КулЛиб электронная библиотека 

Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. [Роберт Ладлэм] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:












ЗОЛОТОЙ ФОНД ДЕТЕКТИВА В ДВАДЦАТИ ТОМАХ Том 10 Джон Годи ТЬМА В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ. Роберт Ладлэм ОБМЕН ФAPHEMAHHA. Джон Юджин Хейсти ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА.



Джон Годи ТЬМА В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ[1] 

1

Стивер


Стивер стоял на южной стороне платформы «59-я улица» линии «Лэксингтон-авеню» нью-йоркского метро. Он был одет в застегнутый до подбородка темно-синий плащ и темно-серую шляпу. Выбивавшиеся из-под шляпы седые волосы, неожиданные для человека, на вид только-только разменявшего четвертый десяток, резко контрастировали с загорелым лицом.

Стоявшая у его ног цветочная коробка поражала своими габаритами. Казалось, цветы распирали ее на части. Но будь кто-то из ожидавших на платформе и расположен улыбнуться при виде размеров коробки, угрюмый взгляд ее владельца быстро охладил бы его.

До перрона донеслась вибрация приближавшегося поезда. «Четырехглазый» (желтый и белый сигнальные огни над двумя белыми фарами кабины машиниста) «Пелем 1-23» с грохотом вполз на станцию. Заныли тормоза, поезд остановился, задребезжали открывающиеся двери. Стивер встал так, что центральная дверь пятого вагона открылась точно напротив него. Он вошел в вагон, повернул налево и направился к отдельной двухместной скамье сразу за кабиной помощника машиниста. Она была свободна. Он сел, поставил цветочную коробку между ног и. бросил безразличный взгляд в окно. Двери закрылись, поезд тронулся.


Райдер


Райдер задержал жетон на долю секунды — мгновение, едва заметное для глаза, но зафиксированное сознанием, — опустил его в щель и прошел через турникет. По пути к платформе он анализировал свою заминку с жетоном. Нервы? Ерунда. Просто пауза перед боем. Все решено!..

Держа в левой руке коричневый саквояж, он двинулся по перрону станции «28-я улица» и остановился на месте, где черной десяткой на белом фоне была обозначена остановка последнего вагона. Как всегда, здесь толпились несколько «передне-задних» (так он называл любителей головных и хвостовых вагонов), только и ждавших минуты, когда можно ринуться в вагон. «Передне-задние», по его устоявшемуся убеждению, отражали основную черту человеческого состояния: бездумную необходимость всегда быть первыми.



Райдер опустил саквояж на пол. Любое прикосновение к стене оставляло на темно-синем плаще следы сажи, песка, пыли и даже надписей, нанесенных в спешке губной помадой. Вжав плечи, он надвинул поля темно-серой шляпы на глубоко посаженные глаза, которые более подошли бы аскетическому лицу, а не его круглой толстощекой физиономии.

Гул перерос в грохот; пронесшийся мимо экспресс скользнул огнем фар по колоннам станции. Стоявший у края мужчина проводил свирепым взглядом поезд и повернулся к Райдеру, взывая к пониманию или сочувствию. Райдер взглянул на него с абсолютным безразличием, свойственным ньюйоркцу, ибо ньюйоркцы по духу, вне зависимости от места рождения, свое настоящее лицо показывают только добившись определенного положения. Мужчина, не получив поддержки, зашагал по платформе, возмущенно бормоча под нос. Позади него за четырьмя колеями рельсов, как мрачное отражение южной, виднелась северная платформа: кафельный прямоугольник надписи «28-я улица», грязные стены, серый пол, бледные лица пассажиров.

Расхаживавший господин внезапно заступил за ограничительную желтую линию и стал вглядываться в глубь тоннеля. Он был не одинок: еще трое глядели в ту же сторону, как бы вызывая дух поезда из темного чрева подземки. Наконец поезд вкатился на станцию, головной вагон остановился у нужного указателя. Райдер взглянул на часы. Осталось пропустить еще два. Десять минут. Он отошел от стены, повернулся и уставился на ближайшую рекламу.

Она изображала негритенка, с удовольствием уминавшего ломоть хлеба; надпись под ней гласила:

«Не обязательно быть евреем, чтобы любить хлеб Леви».

Торопливая приписка красной шариковой ручкой утверждала:

«Надо быть негром и жить на пособие».

Под ней печатными буквами, как бы нейтрализуя яд спора, выступало:

«Спаси, господи!»

Вот уж воистину, подумал Райдер, глас народа, исторгающий свои тревоги на всеобщее обозрение. Он отвернулся от рекламы и увидел, что к нему направляется некто в синем. Райдер разглядел его лычки — транспортная полиция. Не дойдя до Райдера, полицейский остановился и снял фуражку.

На другой путь пришел местный поезд. Полицейский повернул голову и увидел, что Райдер наблюдает за ним.

С годами у Райдера оформились две теории страха. По первой со страхом следовало обходиться так, как хороший бейсболист разыгрывает низом летящий мяч: он не ждет его, он сам бежит навстречу. Вот и сейчас он в упор уставился на полицейского. Коп, почувствовав испытующий взгляд, быстро отвел глаза и слегка порозовел. Надел фуражку и выпятил живот, что придало его фигуре значительность.

По второй теории Райдера люди в стрессовых ситуациях демонстративно выказывают страх, подобно шавке, вертящейся перед более сильным псом. Им надо убедить и противника, и себя самого в том, что они не виноваты и не заслуживают кары. Это успокаивает.

Теории Райдера родились из простой философии, на которой строилась его жизнь. Он редко о ней говорил. Даже под дружеским нажимом. Особенно под нажимом. Ему запомнился разговор с врачом в Конго. Он приплелся в полевой лазарет с пулей в бедре. Доктор, улыбчивый индиец, ловко орудуя пинцетом, вытащил из раны кусочек свинца. Судя по облику, это был интеллигентный человек. Что заставило его пойти в наемники и рисковать жизнью в этой бредовой африканской войне? Деньги?

Доктор показал Райдеру окровавленный металлический катышек, швырнул его в миску и спросил:

— Вы — тот самый офицер, которого зовут Железный Капитан?

На самом докторе были майорские звездочки, но в этой шутовской армии они означали только различие в жаловании. Доктор получал на сотню-другую больше, чем он.

— Как видите, нет, — ответил Райдер. — Я из мяса.

— Не надо раздражаться, — заметил доктор. Он приложил к ране салфетку. — Просто любопытно. У вас здесь создалась репутация…

— Кого?

— Человека бесстрашного, — он ловко прилаживал салфетку гибкими смуглыми пальцами. — Или безрассудного. Мнения разделились.

Райдер пожал плечами. В углу палатки на носилках лежал скрюченный полуголый африканец в обрывках солдатского обмундирования и тихо, безостановочно стонал. Доктор смерил его пристальным взглядом, и солдат примолк.

— Интересно бы узнать ваше собственное мнение, — сказал доктор.

Райдер молча наблюдал, как коричневые пальцы обрабатывают рану. Пока все было терпимо.

— Вам виднее, майор. Я полагаюсь на ваше мнение, — наконец проговорил он.

Доктор доверительно произнес:

— Бесстрашия не бывает. Безрассудство — да! Неосторожность — да! Некоторые просто хотят умереть.

— Вы имеете в виду меня?

— Не берусь утверждать, не зная вас. Я основываюсь лишь на слухах. Можете надеть брюки.

— Жаль, — сказал Райдер, глядя на залитые кровью брюки. — Я рассчитывал, что вы поставите диагноз.

— Я не психиатр, — улыбнулся доктор. — Просто любопытно.

— Мне нет, — Райдер поднял стальную каску из запасов вермахта, которую не успели прострелить в прошлую мировую войну, и натянул ее на голову.

Доктор оценивающе глядел на него.

— Пожалуй, они не зря прозвали вас Железным Капитаном. Поберегите себя…



Поглядывая на фигуру полицейского, Райдер подумал: «Я, конечно, мог бы ответить доктору, но он бы, наверно, решил, что я — типичный продукт западного воспитания. Ты должен убедить других в собственной незаменимости, иначе потеряешь место. Война — это работа, на которой ты получаешь больше и продвигаешься быстрее. Это сводит на нет большинство сложностей бытия. Никаких мучительных вопросов».

Поезд въехал на станцию. Около полицейского, прямо под табличкой «8», один из ожидавших свесился над краем платформы так, что, казалось, собирался броситься на рельсы. Райдер напрягся. Нет, только не сейчас, только не сегодня. Он уже хотел сделать движение, чтобы вытянуть мужчину из опасной зоны, как тот в последний момент отпрянул. Поезд остановился, двери открылись.

Коп вошел в вагон.

Райдер взглянул на машиниста. Тот сидел на металлическом стульчике, высунув локоть в полуоткрытое окно.

Поезд тронулся. Это был «Пелем 1-18». Названия основывались на простой системе: название станции и время отправления. Так, покинув «Пелем Бей-Парк» в 1 час 18 минут дня, поезд приобретал название «Пелем 1-18». На обратном пути из конечного пункта — станции «Бруклинский Мост» — его новым названием становилось «Бруклинский Мост 2-14». И так далее. Если в установленном распорядке не происходили сбои…


Уэлком


Джо Уэлком уже битых пятнадцать минут торчал на платформе, беспокойно сверяя по своим часам время прибытия и отправления местных поездов. В перерывах он поочередно рассматривал в зеркалах автоматов то проходивших женщин, то себя. Дамочки были как на подбор — одна страшней другой, просто бич божий! Зато сам себе он нравился: красивое отважное лицо, оливковая кожа, горящие загадочным огнем глаза. Теперь, когда он отпустил усы и баки, вид стал просто восхитительным.

Заслышав звук прибывающего «Пелем 1-23», Джо Уэлком двинулся к последнему вагону. На нем был темно-синий дождевик, слегка зауженный в талии, на голове — темно-серая шляпа с узкими загнутыми полями. Шик! Едва поезд остановился, он ринулся в последнюю дверь, расталкивая выходивших. Его полосатый саквояж стукнулся о ногу юной пуэрториканки. Она смерила его возмущенным взглядом и что-то буркнула.

— Это ты меня, касатка?

— Надо глядеть, куда идете!

— К тебе в объятия, птичка.

Она собралась было что-то ответить, но, оценив его ухмылку, лишь передернула плечами. Уэлком двинулся вперед, разглядывая пассажиров, перешел в следующий вагон и едва сделал шаг, как поезд дернулся, Уэлком чуть не полетел кубарем.

— Сволочь! — рявкнул он машинисту, будто тот сквозь восемь вагонов мог его услышать. — Где тебя учили водить?

Ругаясь, он пошел дальше, оценивая пассажиров. Людишки. Быдло. Ни одного копа, ни одного бывалого парня. Он шел уверенно, громкий стук его башмаков приковывал внимание. Уэлкому льстило, что столько глаз устремлялось на него, но еще больше нравилось, когда люди отворачивались под его пристальным взглядом, ну точь-в-точь как падают железные уточки в тире, подбитые меткими выстрелами. Он никогда не промахивался. Бах, бах — и готово.

В пятом вагоне, в дальнем конце он заметил Стивера. Тот сидел с безразличным выражением лица. Переходя в следующий вагон, Уэлком покосился на помощника машиниста — юного жеребчика, одетого в отутюженную синюю форму с золотой кокардой. Уэлком прибавил скорости и добрался до первого вагона еще до того, как поезд затормозил.

— «Тридцать Третья улица», остановка «Тридцать Третья улица».

Голос помощника, пройдя сквозь недра усилителя, превращался в глас гиганта, а на самом-то деле, подумал Уэлком, это бледный рыжий недомерок, двинь ему хорошенько справа, челюсть и лопнет, как фарфоровая. Мелькнувшее перед Уэлкомом видение — разлетающаяся, как бульонная чашка, челюсть — на миг вызвало у него улыбку, но он тут же вспомнил сидевшего колодой Стивера с дурацкой цветочной коробкой и нахмурился. Бессловесный гиббон, куча мускулов — и только.

Двери уже начали закрываться, когда, прижав их плечиком, в вагон влетела «птичка». Уэлком с интересом взглянул на нее. Предельно короткая мини-юбка открывала длинные ноги в белых сапогах. Посмотрим, что с фасадом… О-ля-ля! Черноволосая, глазастая, ресницы подрагивают, губы как георгины. Вот это да!

«Фата Моргана» проплыла по вагону и уселась впереди.

— «Двадцать Восьмая улица», — гласом архангела протрубил помощник машиниста. — Следующая станция «Двадцать Восьмая улица».

Уэлком прижал бедром латунную ручку двери. 28-я улица. Отлично. Он наскоро прикинул, сколько пассажиров в вагоне. Так, человек тридцать сидящих плюс группа юнцов у передней двери. Ну, половину из них придется вышвырнуть. Господи, а эта красотка чего встала? Идиотка, нашла время глазки строить! Нет, это он сам идиот…


Лонгмен


Лонгмен сидел в первом вагоне напротив стальной двери кабины машиниста. Его сверток, завернутый в грубую оберточную бумагу и перевязанный суровым шпагатом, лежал на коленях.

Он сел на «Пелем 1-23» на «86-й улице», чтобы наверняка успеть к «28-й» занять место перед кабиной. В сущности, место не имело значения, просто его «заклинило». На этом настаивал только он, остальным было все равно. Сейчас он понимал, что уперся именно потому, что был уверен: никакого сопротивления не последует. В противном случае Райдер распорядился бы по-иному.

Он наблюдал за двумя мальчишками лет восьми-десяти. Стоя у дверного окна, они по уши погрузились в игру — понарошку управляли поездом. Как ему хотелось, чтобы их тут не было, но увы… В любом поезде всегда найдется пара — иногда взрослых людей, — увлеченно играющих в машинистов. В этом есть что-то романтическое.

Когда поезд добрался до «33-й улицы», Лонгмена прошиб пот. Как будто тепловая волна ударила по вагону, лицо и тело сделались жирно-липкими, пот заструился на глаза. На мгновение, когда поезд вошел в тоннель, ему полегчало. Это был «девятый вал» надежды, от которого аж замерло сердце. В голове моментально возникла картина: что-то с мотором, машинист бьет по тормозам, поезд останавливается, пассажиров выводят через аварийные выходы. Все отменяется…

Но тормоза безмолвствовали. Лонгмен отчаянно стал перебирать другие возможности. Предположим, кто-то из группы внезапно заболел или попал в аварию? Но Стивер был просто не в состоянии сообразить, что он болен, а Райдер… Райдер, если понадобится, встанет со смертного одра. Может, Уэлком, помешанный на самом себе, ввяжется в драку?

Он оглянулся и увидел Уэлкома.

«Сегодня я умру».

Эта мысль накатила с волной жара, охватившего все нутро. Он взялся было за пуговицу воротника. Райдер велел не расстегивать плащи. Пальцы вдавили пуговицу.

Пялились на него или нет? Не хватало духу поглядеть. Как у страуса. Он уставился на руки, до боли впившиеся в узлы шпагата. Потом, очнувшись, стал дуть на покрасневшие пальцы. В окне напротив серая каменная стена тоннеля, отскочив, превратилась в кафель станционной стены.

— «Двадцать Восьмая улица». Остановка «Двадцать Восьмая улица».

Он поднялся. Ноги еще тряслись, но двигался он вполне сносно. Платформа снаружи, замедляя бег, начала приобретать очертания. Мальчишки у двери зашипели, нажимая на воображаемые тормоза. Он взглянул в конец вагона. Уэлком не пошевелился. Платформа за дверью остановилась. Люди придвинулись поближе, ожидая открытия дверей. Он увидел Райдера.

Райдер стоял, привалившись к стене.


2

Бад Кармоди


Бад Кармоди считал свою привязанность к подземке наследственной. Его дядька был машинистом, недавно ушедшим на пенсию после тридцати лет работы на дороге, и мальчишкой Бад безумно им восхищался. Несколько раз по воскресеньям дядя тайком проводил его в кабину и даже позволял потрогать рычаги управления. Так с детства в Бада запала мечта стать машинистом. По окончании школы он сдал экзамен в управлении городского транспорта, после чего мог выбирать между местом водителя автобуса и помощника машиниста. Несмотря на то, что водитель автобуса зарабатывал больше, он не поддался на соблазн: его тянуло на железную дорогу. Теперь, когда он почти отбыл шестимесячную повинность помощника (осталось всего сорок дней), он мог попытать счастья в экзамене на машиниста.

Между прочим, это время не прошло зря. Он приобрел рабочие навыки, особенно за неделю, что ездил под присмотром опытного наставника. Мэтсон, дрессировавший его на курсах, был старожилом подземки — всего лишь год до пенсии. Наставник был ходячей энциклопедией холодящих кровь историй. Послушать его, так работа на подземке была лишь чуть-чуть менее опасной, нежели пребывание на передовой во Вьетнаме. По Мэтсону, помощник машиниста ежечасно рискует получить увечье или даже погибнуть, и потому может благословлять небеса, ежели этот день не стал для вас последним.

Сам Бад, кроме мерзких взглядов и словесных неприятностей, никогда не сталкивался с тем, о чем со смаком распространялись ветераны: плевки в физиономию, избиения, грабежи, поножовщина, шайки подростков, удары в лицо с платформы, когда вы высовываетесь в окно при отправлении поезда со станции. Кошмарных вариаций последнего был миллион: тут и выбитый пальцем глаз, и помощник машиниста, чуть ли не целиком вытянутый за волосы…

— «Пятьдесят Первая улица», станция «Пятьдесят Первая улица».

Сделав объявление в микрофон, Бад высунулся из окна, чтобы проверить, все ли пассажиры вышли и вошли, затем закрыл двери, сначала хвостовых вагонов, потом головных; бросил взгляд на индикаторную панель — огни показывали, что все двери закрылись.

— «Большой Центр» следующая станция. Следующая станция — «Большой Центр».

Он вышел из кабины и, заняв позицию у запасного выхода, принялся изучать пассажиров. Это было его любимым развлечением. Бад пытался определить по наружности пассажиров их образ жизни: чем они занимались, как у них с деньгами, где и как они живут, даже до какой станции они едут. Иногда это было нетрудно — мальчишки-рассыльные, женщины-домохозяйки, секретарши, старики-пенсионеры. Но над другими, особенно рангом повыше, приходилось и попотеть. Вот этот хорошо одетый мужчина, кто он: учитель, адвокат или бизнесмен? Как правило, представители более высоких сословий были редкими гостями на линиях «Индепендент» и «Бруклин — Манхэттен».

Сейчас он обратил внимание на мужчину, сидевшего прямо перед кабиной. Мужчина был хорошо одет: темно-синий плащ, новая темно-серая шляпа, сияющие башмаки — курьером он никак не мог быть, несмотря на огромную цветочную коробку у ног. Отсюда следовало, что он купил цветы и собирается лично вручить их. Между тем, глядя на его грубое лицо, мысль о том, что он мог везти цветы в подарок, представлялась нелепостью. Но нельзя судить о книге по переплету. Этот мужчина мог быть кем угодно — профессором колледжа, поэтом…

Под ногами Бада заскрипели тормоза замедлявшего свой бег поезда. Отложив занятную головоломку, он вошел в кабину.


Дэнни Дойл


На ходу Дэнни Дойл заметил на платформе смуглое ирландское лицо, напомнившее ему кого-то. Это мучило весь путь, и только на «33-й улице» его озарило как молнией. Ну, конечно, тот самый корреспондент «Дейли Ньюс», который год назад рыскал по округе, собирая материал о подземке! Отдел по связям с общественностью Управления городского транспорта подсунул ему Дэнни как типичного ветерана-машиниста, и корреспондент, бойкий молодой осел, завалил его кучей вопросов; некоторые из них оказывались с подвохом.

— О чем вы думаете, когда ведете поезд?

Ну, не на того напали! Дэнни бесстрастно ответил:

— У машиниста нет времени ни о чем думать, кроме своей работы, которой, кстати, уйма.

— Изо дня в день вы смотрите на одни и те же рельсы, — сказал газетчик. — Как у вас может быть уйма работы?

Дэнни про себя чертыхнулся.

— Это одна из напряженнейших дорог в мире. Знаете ли вы, сколько у нас ежедневно проходит поездов, сколько миль рельсов?..

— В управлении просветили, — ответил репортер. — Более четырехсот миль рельсов, семь тысяч вагонов, восемьсот-девятьсот поездов ежечасно в часы «пик». Я восхищен. Но все-таки, что у вас в голове?

— О чем я думаю, когда веду поезд? — тоном праведника сказал Дэнни. — О соблюдении расписания и правил безопасности. Я контролирую сигналы, стрелки, двери. Стараюсь вести поезд без толчков, слежу за рельсами. У нас есть поговорка: «Держи свой рельс».

Репортер улыбнулся, и несколькими днями позже «Ньюс» напечатала этот разговор. С неделю Дэнни был знаменитостью, хотя у Пэгги это вызвало раздражение: «Чего ты темнил? Не мог сказать, о чем думаешь?»

— Я думаю о боге, Пэг, — кратко ответил он и тут же пожалел, поскольку Пэгги посоветовала приберечь эту брехню для своего духовника, отца Моррисси. А что было делать? Сказать, что он подсчитывает вес? После почти двадцати лет вождение становится практически автоматическим. За все это время он не сделал ни одной серьезной ошибки. И сейчас, подъезжая к «28-й улице», он все делал автоматически: перевел контроллер в крайнее правое положение; следил — глазами или инстинктом, назовите как угодно, — за сигналами, пропуская зеленые, обращая внимание на желтые и выбирая такую скорость, чтобы не тормозить перед красным, а если и тормозить, то так, чтобы пассажиров не швыряло по вагону. Обо всем этом не надо думать, это надо делать.

А коль скоро не надо думать, как вести поезд, вы можете себе позволить загрузить мозги чем-то еще. Он готов был держать пари, что большинство других машинистов играет. Винсент Скарпелли, например, как-то обронил, что ведет учет баб, бывших у него за всю жизнь. Трепач!

Сам Дэнни прикидывал вес. На «33-й» он выпустил двадцать пассажиров и впустил около дюжины. Итого минус восемь. По семьдесят кило на пассажира — получается чистого веса пять тонн на вагон. Особенно веселой эта игра становится в часы «пик», когда платформа загружена народом. По данным управления, максимально в вагон может втиснуться сто восемьдесят пассажиров, но во время «пробок» набивается еще человек двадцать. Невольно поверишь в байку о пассажире, умершем от инфаркта на «Юнион-Сквер» и довезенном в стоячем состоянии до Бруклина.

Дэнни Дойл улыбнулся. Он сам рассказывал эту байку, клятвенно заверяя, что все случилось у него в поезде.


Том Берри


Закрыв глаза, Том Берри погрузился в ритм поезда, его убаюкивающую разноголосицу. В неясной дымке проносились станции, и он даже не давал себе труда различать их названия. Том знал, что на «Астор-Плейс» встанет, поднятый тем шестым чувством, которое именуется «инстинктом выживания», вырабатывающимся в ньюйоркцах от постоянной борьбы с городом. Подобно животным в джунглях или растениям, они развивают в себе приспособляемость и защитные реакции на опасность. Выпотроши ньюйоркца — ив его мозгу откроются такие извилины, которых не сыщешь ни в одном другом горожанине.

Он усмехнулся, устроился поудобней и стал думать о предстоящем разговоре с Диди.

Это могло быть любовью. По крайней мере, это было единственной биркой, которую можно было нацепить на связывавшую их мешанину идиотских противоречивых чувств. И это было любовью? Если да, то не такой, которую воспевают поэты.

Улыбка сползла с его губ, брови насупились — он вспомнил вчерашний вечер. Перескакивая через три ступеньки, он вылетел из подземки и почти бегом ринулся в ее логово. Сердце так и норовило выскочить наружу в ожидании встречи. Она открыла дверь на его стук (звонок уж года три как не работал) и тут же, повернувшись, ушла, ну точь-в-точь как солдат на строевой подготовке.

Он застрял в дверях с подобием улыбки. Диди действовала на него нокаутирующе, достаточно было первого взгляда: заношенный до дыр немыслимый комбинезон, очки в круглой стальной оправе, рыжие волосы стянуты по бокам тесемочками.

Том набрал воздуха и начал:

— Надутые губки уже были. Ты их репетировала в детстве. Это задержка развития.

— Сказывается школьное образование, — отпарировала она.

— Точнее, вечерне-школьное. Зевающие ученики и бездарь учитель в жеваном пиджаке.

Он шагнул в комнату, стараясь не зацепиться за подобие ковра, прикрывавшее торчавшие половицы — они словно пережили землетрясение и так и не вернулись в исходное положение. Вкривь и вкось громоздились книжные полки, множество книг, стандартный подбор для ее круга: Маркузе, Фанон, Кон-Бендит…

— Тебе следовало бы сменить имя. Диди — слишком фривольно для радикалки, — заметил он. — Кстати, я даже не знаю, как тебя зовут по-настоящему.

— А какая разница? — бросила она. Затем, пожав плечами, добавила: — Ну, Дорис. Я ненавижу его.

Помимо имени она ненавидела: главенство мужчин, войны, бедность, полицию и особенно своего отца, весьма и весьма преуспевающего финансиста, обожавшего дочь, отдавшего ее учиться в аристократический колледж Плющевой лиги и почти — но не до конца — разделявшего ее нынешние идеалы. Черт возьми, ненавидишь отца — так не бери у него деньги, ненавидишь «копов» — так не спи с одним из них!

Поезд, шипя, остановился. Так, «Двадцать Восьмая». До берлоги Диди еще три остановки, потом пешком четыре квартала, пять лестничных маршей. Целая вечность…


Райдер


Райдер рассеянно наблюдал за «передне-задними». Черный юноша с причудливыми косицами и обреченными глазами. Худой низкорослый пуэрториканец в грязной солдатской куртке. Адвокат — во всяком случае, выглядевший, как адвокат, — при аккуратном «атташе». Мальчишка лет семнадцати с учебниками, голова понуро опущена, лицо пылает от бурно вылезающих прыщей. Четверо. Четыре единицы. Может, то, что должно произойти, отвадит их от привычек «передне-задних».

«Пелем 1-23» влетел на станцию. Райдер взглянул на «передне-задних». Черный парень уже впрыгнул в передние двери, остальные — в задние.

Машинист, высунувшись из окна кабины, оглядывал платформу. Он был средних лет, румяный, с седовато-стальной шевелюрой.

— Открой дверь, — сказал Райдер ровным невыразительным тоном.

Глаза машиниста округлились от ужаса.

— Открой дверь, — повторил Райдер, — или я из тебя вышибу мозги.

Машинист не шевелился. Казалось, его разбил паралич от прикосновения пистолетного дула к щеке. Лицо стало серым.

Райдер заговорил еще медленнее:

— Открой дверь. Больше ничего не делай. Просто открой дверь. Ну!

Левая рука машиниста шевельнулась, дотянулась до стальной двери и стала шарить по ней, покуда не наткнулась на щеколду. Райдер услыхал легкий щелчок. Дверь открылась,, и поджидавший в вагоне Лонгмен ввалился в кабину. Райдер отвел пистолет и, сунув его в карман, шагнул в поезд.


3

Бад Кармоди


Голос произнес: «Не поворачивайся и не ори».

Двери поезда были открыты. Бад Кармоди обозревал платформу «28-й улицы». Что-то твердое уперлось ему в поясницу.

Голос продолжал: «Это — пушка. Зайди в вагон».

— В чем дело? — едва слышно спросил Бад.

— Делай то, что я скажу, — проговорил мужчина. — Не создавай осложнений.

— Да, — прохрипел Бад, — но у меня нет ни цента! Не калечьте.

— Проверь задние вагоны, — сказал человек, — если платформа пустая, закрой двери. Только в задних. Передние оставь открытыми. Понял?

Бад кивнул. Он медленно повернул голову. Шея одеревенела.

— Чисто? — спросил мужчина. — Тогда закрывай.

Бад нажал кнопку, и двери задних вагонов, клацнув замками, закрылись.

— Стой, где стоишь, — сказал человек и выглянул из окна. Бад ощущал его дыхание на щеке. Около первого вагона кто-то разговаривал с машинистом. Это выглядело вполне естественным, но Бад понял: между происходившим там и человеком в его кабине существует связь. Он увидел, как, человек у кабины машиниста выпрямился.

— Как только он войдет в поезд, закрывай остальные двери, — сказал человек за спиной.

Пальцы Бада, уже лежавшие наготове на панели, пришли в движение.

Мужчина подтолкнул Бада пистолетом:

— Объявляй следующую станцию.

Бад нажал кнопку микрофона и хрипло произнес:

— «Двадцать Третья улица», «Двадцать…»

Горло сжалось, кончить фразу он уже не мог.

— Давай по-новой, — сказал человек.

Бад прочистил глотку и облизнул пересохшие губы.

— Следующая — «Двадцать Третья улица».

— О’кей, — сказал мужчина. — Теперь мы пойдем через поезд к первому вагону. Ясно? Вздумаешь выкинуть какой-нибудь фортель — влеплю пулю в спину.

Бада передернуло. Стальная пуля вгрызется в позвоночник, разнесет его на кусочки, лишит тело опоры и…

— Двинулись, — сказал человек.

Протискиваясь в дверь, Бад задел цветочную коробку, та оказалась на удивление тяжелой. Мужчина последовал за ним. Запнувшись на пороге, Бад открыл вторую дверь и шагнул в соседний вагон.

Поезд тронулся.


Лонгмен


Лонгмен дошел до головокружения, форменного головокружения, ожидая, пока дверь кабины машиниста откроется. Если она вообще откроется! В отчаянии он хватался за этот шанс. А вдруг у Райдера откажет сердце или случится что-то непредвиденное?!

Двое мальчишек смотрели на Лонгмена, робко улыбаясь, как бы испрашивая его одобрения на игру, и он почувствовал, что улыбается в ответ, хотя мгновением раньше не мог даже представить, что способен на такое.

Раздался щелчок открываемого замка. Нет! Нет, бросить все к чертовой матери и смыться! Лонгмен поднял свой сверток и вошел в кабину. Первое, что он увидел, была рука Райдера с пистолетом в окне. Лонгмен неуклюже вытащил свой пистолет и уткнул его в бок машиниста.

— Скатывайся с кресла, — нарочито грубо сказал он. Вслед за Лонгменом в кабину втиснулся Райдер. Теперь пошевелиться в ней было почти невозможно.

— Поехали, — сказал Райдер.

— Вы же не знаете, как вести поезд, — испуганно произнес машинист.

— Не беспокойся, — отозвался Лонгмен. — До аварии дело не дойдет.

Решительно нажав кнопку отключения автоматического тормоза, он сдвинул контроллер влево, и поезд тронулся со станции. На черепашьей скорости он вполз в тоннель. Мимо поплыли сигналы. Зеленый. Зеленый. Зеленый. Желтый. Красный. Поезд вздрогнул и остановился.

— Плавная остановочка, а? — спросил Лонгмен. Он перестал потеть, ему полегчало. — Ни толчка, ни треска, ни заноса.

Голос Райдера вернул его к реальности: «Скажи ему, что тебе надо».

— Я забираю тормозную ручку и все остальное. Сейчас я уйду из кабины. — Лонгмен сам поразился мягкости своего голоса. — Не вздумай что-нибудь сделать.

— Не буду, — торопливо кивнул машинист. — Честно, не буду.

— Лучше не надо, — подтвердил Лонгмен, внезапно ощутив превосходство над перетрусившим ирландцем.

Лонгмен рассовал громоздкие ключи по карманам плаща. Протиснувшись между Райдером и поклажей, он вышел из кабины. Двое мальчуганов с благоговением смотрели на него. Он подмигнул им и пошел по вагону. Один-два пассажира без интереса окинули его взглядом.


Райдер


— Повернись спиной, — сказал Райдер.

Машинист смотрел на него, полный страшного предчувствия.

— Не надо…

— Делай, что говорят.

Машинист медленно повернулся лицом к окну. Райдер снял правую перчатку, засунул в рот палец и стал выковыривать из-за щек марлевые подушечки, затем смял промокшую марлю в комок и засунул в левый карман плаща. Из правого кармана извлек кусок нейлонового чулка, снял шляпу, напялил чулок на голову и, тщательно подогнав прорези для глаз, снова надел шляпу.

Маскировка была уступкой Лонгмену. Сам Райдер уверял, что, за исключением машиниста и его помощника, ни одна душа в поезде не обратит на них внимания, пока они не напялят маски. Тем не менее он не стал спорить, только решительно отверг чрезмерные сложности: грим Лонгмена, белый парик Стивера, накладные усы и баки Уэлкома. Ему вполне хватит марли.

Он слегка тронул машиниста за плечо:

— Можешь повернуться.

Машинист взглянул на маску и тут же отвел глаза.

— Скоро тебя вызовет по рации Центр управления, — продолжал Райдер. — Не отвечай. Понял?

— Да, сэр, — старательно подтвердил машинист. — Я уже обещал другому джентльмену не трогать микрофон. — И после паузы: — Я хочу остаться живым.

Должна была пройти минута-другая, прежде чем встревоженная Башня свяжется с Центром управления: «Все сигналы в зоне проходят ясно, но поезд не отзывается». Для Райдера это был антракт, ничего не надо было делать, только наблюдать за поведением машиниста. Уэлком охранял аварийную дверь, Лонгмен был на пути к кабине второго вагона, Стивер с помощником машиниста двигались к голове поезда. Он доверял Стиверу, хоть извилин у того в голове было меньше, чем у остальных. Лонгмен был умен, но труслив, а Уэлком несобран. Все они годились, пока все шло гладко. А ежели нет…

— Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три». Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три». Ответьте, пожалуйста.

Нога машиниста непроизвольно дернулась к педали микрофона в полу. Райдер лягнул его.

— Простите, это автоматически… — голос у машиниста сел.

— «Пелем один — двадцать три», вы меня слышите? — радиоголос прервался. — «Пелем один — двадцать три», ответьте.

Лонгмен должен уже быть в кабине второго вагона.

— Диспетчер вызывает «Пелем один — двадцать три». Вы меня слышите? Доложите, «Пелем один — двадцать три»…

Машинист смотрел на Райдера с нескрываемой мольбой. На мгновение чувство долга и, вероятно, дисциплины пересилили страх. Райдер покачал головой.

— «Пелем один — двадцать три», «Пелем один — двадцать три», куда вы запропастились, черт возьми!


Лонгмен


С появлением Лонгмена с лица Уэлкома сошла улыбка. На мгновение Лонгмену даже показалось, что Уэлком не пропустит его, и волна паники стала подниматься в нем, как столбик ртути в опущенном в горячую воду термометре. Но тот посторонился и с притворной улыбочкой отворил дверь. Лонгмен набрал в грудь воздуха и прошел мимо.

Между вагонами он остановился, рассматривая проходившие под стальными листами порога толстые электрокабели и аккуратную гроздь соединений. Дверь второго вагона отворилась, и он увидел Стивера. Возле него стоял молодой испуганный помощник машиниста. Стивер передал ему дверной ключ, взятый у помощника. Лонгмен открыл кабину и вошел внутрь. Закрыв дверь, он ощупал рукой панель, вставил тормозную ручку, затем повернул ключ, и сцепка между первым и вторым вагонами разъединилась. Отключив автоматический тормоз, он продвинул контроллер. Открытая сцепка мягко разошлась, и девять вагонов поезда поползли вспять. Доведя дистанцию между ними до полусотни метров, он плавно нажал на тормоз. Поезд остановился.

Пассажиры стали беспокойно оглядываться. Лонгмен представил себе, что должно начаться в Башне.


Каз Доловиц


Выпятив живот, раздиравший пиджак, Каз Доловиц протискивался сквозь толпу на станции «Большой Центр». Каждый шаг он сопровождал чертыханьем. По обыкновению, он переел за ленчем и, по обыкновению же, сделал себе строгое внушение по поводу обжорства, которое в один прекрасный день сведет его в могилу. Смерть как таковая его не пугала, но было бы ужасно обидно не попользоваться пенсией.

Войдя в неприметные ворота с табличкой «Канцелярия дирекции», он миновал пандус с вонючими мусорными баками, за которыми должен был прийти мусорный поезд. Странно, что незапертые ворота не вызывали любопытства прохожих, только алкашей заносило сюда в поисках выпивки. В темноте мерцали глаза — нет, не крыс, а кошек, никогда не видавших дневного света и охотившихся на крыс, наводнявших галерею. Ходила знаменитая история о том, как один субъект, пытаясь ускользнуть от копов, ринулся в отопительную систему, заблудился в лабиринте и в конце концов был целиком, до шнурков сожран крысами.

Прямо перед ним, слепя фарами, стоял Северный экспресс. Двадцать лет назад, в первый день работы никто не удосужился предупредить его, и когда поезд вдруг загрохотал перед носом, у Доловица душа ушла в пятки. С тех пор одной из маленьких радостей Каза стала прогулка с новичком по тоннелю. Неделю назад он сопровождал коллег с токийской подземки, и ему представилась возможность проверить так называемую «восточную бесстрастность». Когда Северный взревел, они завопили и бросились назад. Правда, визитеры быстро оправились и стали жаловаться на вонь, на что Каз не без удовольствия заметил, что это метро, а не ботанический сад. Башня тоже показалась им серой и мрачной. Доловиц обиделся. Служебное помещение — не будуар, все должно быть функционально. Сам он считал линейный таблопульт прекрасным. Разноцветными линиями на нем были отмечены маршруты и местонахождение каждого поезда, проходившего зону.

Он поднялся по ступенькам в контрольный центр, где проводил восемь часов в сутки. Все называли центр попросту Башней — по образцу старых башен, что устанавливались на сортировочных узлах железных дорог.

Доловиц оглядел место действия. Диспетчеры, не отрывая глаз от таблопульта, переговаривались с машинистами и «башенниками» примыкающих зон. Его взгляд скользнул по Дженкинс. К женщине «башеннику», к тому же чернокожей, он не мог привыкнуть даже за месяц. Интересно, кто на очереди — машинисты? Вернее, машинистки? Нет, у него не было никаких претензий к миссис Дженкинс. Она была спокойной, знающей, не орала, но все же…

Из левого угла комнаты его поманил Марино. Доловиц подошел к креслу Марино и встал за ним. На таблопульте Южный местный поезд застрял между «28-й» и «23-й».

— Как труп, — сказал Марино.

— Вижу, — ответил Доловиц. — И давно?

— Две-три минуты.

— Давай сигнал Центру управления, пусть свяжутся с машинистом.

— Не отзывается, — удрученно произнес Марино.

Было много причин, по которым машинист мог не откликнуться на радиозапрос: вылез включить случайно работавший аварийный выключатель или пошел поправить заевшую дверь. Случись что-то посерьезнее, он бы обязательно дал знать по радио линейному диспетчеру. Но при любых обстоятельствах доложить Центру управления машинист был обязан.

Глядя на таблопульт, Доловиц сказал Марино:

— Бьюсь об заклад, у него испортилась рация. А дойти до телефона этому чертову лентяю уже не по силам. Раньше, небось, исправно бегали.

Когда он начал работать на подземке, такой роскоши, как двухсторонняя поездная связь, и в помине не было. Машинист должен был спуститься из кабины, дойти до телефона — они расположены в тоннеле через каждые сто пятьдесят метров — и передать сообщение.

Подавляя отрыжку, Доловиц просипел:

— Какой поезд?

— «Пелем один — двадцать три», — ответил Марино. — Смотри, зашевелился. — Голос Марино зазвенел от удивления. — Господи, да он попер назад!


Райдер


Лонгмен постучал костяшками по металлической двери кабины. Райдер открыл не сразу: он вытаскивал из коричневого саквояжа автомат. Только после этого он впустил Лонгмена.

— Надень маску, — сказал Райдер, ткнув ногой сверток Лонгмена, — и достань оружие.

Он вышел из кабины, держа автомат стволом вниз. В середине вагона Стивер извлекал автомат из своего цветочного ящика. В конце вагона маячил Уэлком. Он ухмылялся, а его автомат издали казался игрушечным.

— Внимание, — громко произнес Райдер и увидел, как пассажиры вразнобой повернулись к нему. — Всем сидеть! Не шевелиться! Кто двинется, пристрелим на месте. Второго предупреждения не будет.

Вагон медленно пошел вперед.


4

Каз Доловиц


Красные полосы на таблопульте Башни начали мигать.

— Движется, — сказал Марино. — Вперед.

— Вижу, — пробурчал Доловиц.

— Опять встал, — тихо продолжал Марино.

— Психоз в чистом виде, — прошипел Доловиц. — Ну, доберусь я до этого машиниста! Что бы он мне там ни пел, без зада останется!

Он вспомнил о миссис Дженкинс. Ее лицо было непроницаемо, Господи, подумал Доловиц, так нельзя: либо следи за языком, либо держи его за зубами. Но попробуй здесь управиться с лексиконом барышни!

— Долго этот проклятый поезд будет торчать? А вы, черт подери, куда глядите? — послышался разъяренный голос из динамика.

Это громыхал главный диспетчер Центра управления. Доловиц ухмыльнулся в одеревеневшую спину миссис Дженкинс.

— Передайте его милости, старший линейный диспетчер уже вышел, — бросил он Марино.


Райдер


Автоматы явились существенной статьей расходов, обрезы обошлись бы куда дешевле. Райдер не любил автоматы: на близком расстоянии они были сокрушительны, но не так точны, их все время уводило вверх и вправо, а на дистанции сто метров они становились малоэффективными. Но он признавал оказываемый ими психологический эффект. Джо Уэлком называл автоматы «оружием респектабельных людей». Оно должно произвести впечатление на пассажиров, которых гангстерские фильмы убедили, что автомат косит людей рядами.

Вагон затих. Райдер прикинул число пассажиров в передней части вагона. Шестьдесят.

Двое мальчишек смотрели как зачарованные на ожившую сцену из телефильма. Их опешившая мамаша так и не решила, что лучше — грохнуться в обморок или защищать своих детенышей. Блондинистый хиппарь с волосами до плеч, в шерстяном пончо, сандалиях на кожаных ремнях и повязкой на голове. Заторможенный. Или накололся, или с пересыпу. Броская черноволосая девица в брезентовой шапочке солдатского покроя. Пятеро негров: двое с какими-то свертками — вытянутые худые физиономии с громадными глазищами; мужчина средних лет, гладкий, прекрасно одетый, с «атташе» на коленях; дородная женщина, наверно, домохозяйка в пальто с плеча какой-то благотворительной особы. Белый старик, щупленький, шустрый, розовощекий, вырядившийся в шляпу жемчужного цвета. Отбросы женского пола и прочие элементы «городского пейзажа». Кроме, может, воинственного черного, с нескрываемым вызовом уставившегося на него, остальные пассажиры сочли за благо стушеваться. «Груз, — подумал Райдер, — не люди, груз. Груз с фиксированной ценой».

Вагон дернулся у него под ногами и остановился. Стивер вопросительно взглянул и после кивка Райдера заговорил монотонным глухим голосом неразговорчивого человека:

— Все в задней половине вагона — встать! Все! И быстро! Райдер, предчувствуя суету в своей половине, цыкнул: — Не вы! Сесть и не шевелиться! Кто двинется, пристрелю на месте!

Чернокожий бунтарь вдвинулся в свое сиденье. Нарочито, с демонстративным неповиновением. Райдер перевел ствол автомата на его грудь. Тот успокоился.

— Живо! Вы по-английски понимаете?! Что, копыта примерзли?

Вот это уже зря. Пассажиры были вполне послушны, Уэлком же начал импровизировать…

Двери кабины отворились, и из нее показались Лонгмен с машинистом. Лонгмен что-то тихо сказал своему подконвойному, тот кивнул и стал выискивать место. Нерешительно постояв рядом с хиппарем, он двинулся дальше и тяжело опустился около чернокожей толстухи.

Райдер проверил своих пассажиров, переводя ствол автомата с одного на другого. Девица в брезентовой шапочке барабанила ногой по шахматным клеточкам пола. Хиппи клевал носом, улыбаясь и не открывая глаз. Чернокожий воитель, скрестив руки на груди, испепелял взглядом «дядю Тома» — хорошо одетого негра с «атташе», сидевшего через проход. Пассажиры в конце вагона, выстроенные по трое, стояли лицом к двери, а беспокойный Уэлком вел себя, точно конвойная собака.

Лонгмен открыл ключом дверь и спрыгнул вниз.

Пауза тянулась томительно долго. Внезапно свет в вагоне мигнул и погас, в темноте замерцали лишь аварийные лампочки. Пассажиры заерзали.

— Спокойно! — гавкнул Уэлком.

Весь участок между 14-й и 33-й улицами был обесточен.

— Эй, парень, подойди-ка, — сказал Райдер. Бледный, как Пьеро, помощник машиниста встал посреди вагона. — Возьмешь этих пассажиров и выведешь их из вагона в тоннель. Потом соберешь людей из остальных девяти вагонов и приведешь их на станцию. Скажи им, что поезд никуда не пойдет.

— Пожалуйста, можно мне уйти? — Это девица в брезентовой шапочке. Она закинула ногу на ногу, чтобы усилить эффект. — У меня ужасно важное свидание.

— Нет, — сказал Райдер. — Из этой половины вагона не выйдет никто.

— Я играю в театре…

— Сэр? — вступила молодая мамаша, прижимая к себе головы ребят. — Пожалуйста, сэр. Мальчики такие впечатлительные…

— Я сказал — никто!

Старик в кашемировом пальто:

— Я не прошу разрешения уйти, но… Можем мы получить информацию, что происходит?

— Да, — ответил Райдер. — Происходит вот что: вы захвачены вооруженными людьми.

— А сколько нас будут держать? — вмешалась «брезентовая» девица. — Мне нельзя пропустить эту встречу.

— Хватит, — сказал Райдер. — Больше никаких вопросов.

В дверях вагона снова появился Лонгмен. Зажав автомат под мышкой, он оттирал с ладоней пыль и сажу. Аварийная энергетическая установка не использовалась уже месяцы, если не годы. Помощник машиниста убеждал пассажиров, что в «третьем рельсе» нет ничего страшного:

— Электричество отключено, мэм. Один из этих джентльменов любезно снял с линии напряжение.

Уэлком загоготал, от робких смешков не удержались даже пассажиры. Помощник залился краской, подошел к двери и спрыгнул на путевое полотно. Его примеру последовали пассажиры. Колебавшихся или боявшихся высоты Уэлком ободрял автоматом.

Стивер повернулся к Райдеру и прошептал:

— У нас пятеро черномазых. Кто станет платить за них?

— Пойдут по той же цене, что и остальные. А может, и подороже.

Стивер пожал плечами.

Когда все пассажиры вышли через заднюю дверь, Райдер вернулся в кабину. В ней воняло потом. Тоннельные лампы постоянного тока не горели, но сигналы и аварийные огни, питавшиеся переменным током, светились. Райдер снял с крючка микрофон и нажал педаль. Не успел он ее отпустить, как кабину наполнил вопль:

— «Пелем один — двадцать три»! Что происходит? Вы что, вырубили ток? И даже не подумали связаться с Центром управления? Вы меня слышите? Говорит линейный диспетчер!

Райдер нажал кнопку:

— «Пелем один — двадцать три» — Центру управления. Вы меня слышите?

— Где тебя носило? Что случилось? Почему не отвечал на радиовызов?

— «Пелем один — двадцать три» — Центру управления, — произнес Райдер. — Ваш поезд захвачен. Вы слышите меня? Ваш поезд захвачен. Отвечайте.


5

Том Берри


Том Берри сказал себе — вернее, говорил себе, — что еще не было ни одного дела, где бы он мог по-настоящему проявить себя. Не размечтайся он о своей Диди, он мог бы почувствовать, что происходит что-то подозрительное. Но когда он открыл глаза, ему оставалось лишь сосчитать четыре автоматных ствола.

От полицейских во время совершения преступления не ожидают дремы или скрупулезного подсчета шансов противной стороны, и мало кого волнует, в форме ты или в штатском, при исполнении обязанностей или выходной. Ты обязан действовать, а если тебя убьют, то это и есть воплощение лучших традиций полицейской работы.

Потянись он к своему пистолету, вознаграждением были бы похороны в присутствии комиссара полиции и других чинов в отутюженных мундирах и упоминание в вечернем выпуске новостей по телевизору. Кто бы оплакивал его — Диди?

Он чуточку скосил глаза и заметил, что ситуация переменилась. Один, вылезавший из вагона обесточить линию, вернулся, а высокий главарь вошел в кабину машиниста. Толстяк стоял в середине вагона лицом к Тому, а четвертый наблюдал за отгонкой гурта пассажиров из «хвоста» вагона.

Так, прикинул Берри, шансы не более четырех к одному, в идеале — два к одному.

Он вяло усмехнулся и опустил веки. Извините, господин мэр, а вы, господин комиссар, не расстраивайтесь, до конца месяца кому-нибудь из копов еще вышибут мозги, так что вы не лишите себя торжественной церемонии.


Каз Доловиц


Стоило Доловицу устремиться вниз по заброшенному тоннелю, как его желудочные страдания, притупленные было злостью на неописуемое поведение «Пелема 1-23», вновь дали себя знать. Он проскочил мимо киоска с апельсиновым соком и, пыхтя, стал взбираться по станционной лестнице. Пройдя главный вестибюль, он вышел на улицу и поймал такси.

— Угол Парк-авеню и 28-й.

— Вы приезжий? — спросил шофер. — А откуда?

— Из Южного Бронкса.

Как бы испытывая на прочность ремень колышущимся брюхом, он сбежал по ступенькам «28-й улицы» и сунул под нос контролеру удостоверение. У перрона, зияя открытыми дверями, стоял поезд. Из окна кабины выглядывал машинист.

— Когда пропал ток?

Машинист, небритый старожил подземки, спросил:

— А вы кто такой?

— Каз Доловиц. Я старший диспетчер Башни.

— О, — машинист одобрительно покачал головой. — Пару минут назад. Диспетчер велел сидеть здесь и ждать. Что там стряслось? Задавило кого-нибудь?

— Я вот и хочу узнать, что там стряслось, — сказал Доловиц.

Он подошел к краю платформы и спрыгнул на путь. Подгоняемый злостью и беспокойством, он резво взял с места, но болевший живот вскоре притормозил его. Ухо Доловица уловило голоса. Он остановился и вытаращил глаза.


Лонгмен


Лонгмен прислушивался к происходившему за дверью кабины, но ничего не слышал. Как далеко зашла операция — и ни одной помехи! Но все еще может пойти насмарку, если те откажутся платить. Райдер уверял его, что разумной альтернативы нет. Но предусмотреть поведение людей в данной ситуации мудрено. А что если копы нашли выход и их сейчас водят за нос? Ладони у него стали мокрыми.

Кредо Райдера «жить или умереть» претило Лонгмену, чье собственное кредо, сформулируй он его когда-нибудь, звучало бы примерно так: выжить любой ценой. Да, он подписался под условиями Райдера по доброй воле. По доброй воле? Нет. Он был втянут в это в полулетаргическом состоянии, но это ничего не объясняло.

Он уже давным-давно перестал считать их первую встречу случайной. Более точным, внушавшим благоговейный ужас определением было бы — фатальность. Время от времени он апеллировал к идее судьбы, но Райдер был к ней безразличен. Он не углублялся ни в причины, ни в обстоятельства. Случалось то-то, за ним следовало то-то, вот и все.

Они встретились на бирже труда на углу 6-й и 23-й улицы в одной из терпеливых очередей безработных, тянущихся туда, где служащий делал мистическую запись в синей книге и выдавал еженедельное пособие. Он первым заметил Райдера в соседней очереди — высокого, стройного брюнета с броским лицом. Его нельзя было не отметить в толпе цветных, длинногривых юнцов и серых людей среднего возраста, к числу которых Лонгмен с неохотой был вынужден причислить и себя.

Зачастую люди в очередях завязывают разговоры, чтобы скоротать время. Другие приносят с собой чтиво. Лонгмен, как правило, по дороге на биржу покупал «Пост» и в беседы не ввязывался. Но несколько недель спустя, увидев Райдера прямо перед собой в очереди, он завел с ним разговор. Райдер явно был из тех, кто о своих делах помалкивает, а лезущих в душу отшивает. Но он обратил внимание на заголовок «Пост»:

«Угон еще одного «Боинга».

— Это заразительно, просто чума, — сказал Лонгмен.

Райдер кивнул.

— Не возьму в толк, что они с этого имеют, — добавил Лонгмен.

— Затрудняюсь ответить, — голос Райдера оказался неожиданно низким и властным. Голос начальника, подумал Лонгмен.

При таком ответе Лонгмен обычно отступал, он не любил навязываться. Но Райдер возбуждал его любопытство, поэтому он пошел несколько дальше и произнес то, чему в конце концов суждено было оказаться пророчеством:

— Если б они с этого что-то имели — кучу денег, скажем, — я бы еще понял…

Райдер улыбнулся:

— Все — риск. Каждый вдох и то рискован: можно вдохнуть яд.

— Ну, это не в наших силах, — сказал Лонгмен, — я где-то читал, что остановить дыхание невозможно, даже если вы захотите.

Райдер снова улыбнулся:

— Думаю, и этим можно научиться управлять, если найти верный путь.

Добавить, казалось, было нечего, и разговор увял. Лонгмен вернулся к газете. Расписавшись в ведомости, Райдер вежливо раскланялся с Лонгменом.

Неделю спустя Лонгмен с удивлением заметил, как Райдер специально перешел к нему в очередь. Теперь он чувствовал себя менее скованно.

— На этой неделе еще один самолет угнали. Читали?

Райдер мотнул головой:

— Я не читаю газет.

— Парню не повезло. Когда они сели для заправки, снайпер пристрелил его.

— Закономерно. Не умеешь— не берись. Это верно для любого бизнеса.

— А вы занимались бизнесом?

— Некоторым образом.

Больше он ничего не объяснил. Лонгмен (почему — непонятно) стал рассказывать о себе:

— Я работал проектировщиком на строительстве. Знаете, коттеджики на Айленде? Ну, фирма разорилась, и я вылетел.

Райдер кивнул.

— По профессии-то я не строитель, — продолжал Лонгмен, — я был машинистом подземки.

— На пенсии?

— Мне только сорок один.

Райдер деликатно заметил:

— Я знаю, что машинисты очень рано выходят на пенсию.

Реверанс был грациозен, но Лонгмена на мякине не проведешь. Седой, он выглядел изрядно потасканным, и обычно возраст ему накидывали.

— Я был машинистом лет восемь, но несколько лет назад ушел оттуда.

Райдер снова кивнул. Девяносто девять человек из ста должны были бы поинтересоваться, с чего это он надумал бросить работу на подземке. Раздосадованный Лонгмен задал контрвопрос, которого раньше старательно избегал:

— А что было вашей специальностью? Я имею в виду — постоянной?

— Я был военным.

— Ив каком чине?

— Полковник.

Лонгмен был разочарован. По опыту армейской службы он знал, что в тридцать лет — а именно столько он на глазок дал Райдеру — невозможно стать полковником. Значит, парень — врун.

Райдер добавил:

— Не американской армии.

Объяснение отнюдь не развеяло сомнений Лонгмена. В какой армии служил Райдер? Речь его звучала абсолютно по-американски, ни тени акцента. В канадской армии? Но и там к тридцати до полковника не дослужишься.

Он подошел к стойке за своей уже оформленной книжкой, затем подождал Райдера. Выйдя, они двинулись в сторону 6-й авеню.

— Вам куда? — спросил Лонгмен.

— Все равно, хочу прогуляться.

— Не возражаете — вперед? Мне тоже делать нечего.

Они шли к 30-м улицам, обмениваясь замечаниями, но загадка изводила Лонгмена, и наконец, стоя на краю тротуара у перекрестка, он выпалил:

— А в какой армии вы служили?

Райдер выдержал столь долгую паузу, что Лонгмен уже собрался извиниться за бестактный вопрос, когда последовал ответ:

— В последней? Биафра…

— М-м-м, — промычал Лонгмен;— Понимаю.

— А перед ней — Конго. Да, еще Боливия.

— Вы — «солдат удачи»? — Лонгмен поглотил такое количество приключенческого чтива, что подобные сюжеты были для него привычными.

— Маскарадная кличка. Наемник — вот это ближе к истине.

— Но это означает, что человек воюет ради денег.

— Да.

— Ну, — отозвался Лонгмен, никогда особенно не углублявшийся в терминологию и потому обрадовавшийся озарившей его идее, — я уверен, что на первом месте стоит жажда приключений, а не деньги.

— В Биафре мне платили две с половиной тысячи в месяц за командование батальоном, и сбавь они хоть цент, я бы к этому делу и пальцем не притронулся.

— Биафра, Конго, Боливия, — изумленно повторил Лонгмен. — Боливия… Это не там, где Че Гевара? Вы с…

— Нет, я был с другими. С теми, кто ухлопал его.

— Помилуйте, у меня и в мыслях не было, — заторопился Лонгмен.

— Я — с теми, кто мне платит.

— Но зато какая волнующая, романтическая жизнь! — воскликнул Лонгмен. — А что заставило вас уволиться?

— Рынок истощился. Нет вакансий. Да и пособий по безработице там не платят.

— А как попадают на такую работу?

— А как вы попали машинистом на подземку?

— Ну, это другое. Надо же на хлеб зарабатывать.

— И я пошел в солдаты из-за того же. Пива хотите?

Прогулка и пиво стали еженедельной традицией. Как и Лонгмен, как и большинство людей в этом городе, Райдер был одинок. Люди притягивали и отпугивали их одновременно. Поболтав час-другой, они разбегались на неделю. Или навсегда.

Все началось вполне безобидно, с заголовка в газете, лежавшей на стойке бара, куда они зашли выпить пива:

«Двое убиты в перестрелке».

Двое подростков попытались обчистить разменную кассу на станции подземки в Бронксе. Полицейский вытащил пистолет и застрелил обоих. На фото — два покойника на станционном полу и кассир, высунувшийся из окошечка кассы.

— Наколотые, — тоном знатока сказал Лонгмен. — Больше дураков лезть за деньгами в разменную кассу нет. Овчинка не стоит выделки, а риск велик.

Райдер без всякого интереса кивнул. На этом все бы и кончилось — как часто потом вспоминал Лонгмен, — если бы его не повело дальше и он бы не дал волю фантазии.

— Дело надо делать по-крупному, а не мелочиться у разменной кассы.

— Например?

— Пожалуйста — захват поезда, — брякнул Лонгмен.

— А что с ним можно сделать?

— Потребовать выкуп.

— Будь это мой поезд, я бы потребовал деньги с вас за то, что возьму его обратно. Разве вы не знаете, что метро — убыточное предприятие? — усмехнулся Райдер.

— Я не собираюсь торговать поездом, — возразил Лонгмен. — Пассажирами. Ясно?

— Не представляю, как это сделать практически, — покачал головой Райдер.

— Ну, это дело техники. Я время от времени подумываю над этим. Так просто, смеха ради.

Он не стал уточнять, что смех был невеселым. Это было его местью Системе, игрой, в которую он играл, когда обида подкатывала к горлу.

Райдер поставил стакан с пивом и ровным голосом, голосом командира, как теперь понимал Лонгмен, спросил:

— Почему вы уволились с подземки?

Лонгмен не ожидал вопроса и поэтому был пойман врасплох.

— Я не уволился. Меня выкинули. Собственно, нарушений не было. Одни наговоры, но и их хватило. «Носатым» нужна была жертва…

— «Носатым»?

— Тайным агентам. Они шныряют вокруг и проверяют служащих. Вынюхивают.

— В чем вас обвинили?

— Какая-то шайка провозила наркотики, — небрежно сказал Лонгмен. — Из центра в жилые районы. Один дает машинисту пакет, другой забирает его в Гарлеме. Шито-крыто. «Носатые» решили навести это на меня. Но свидетелей у них не было, с поличным меня не взяли. Да я и не стал бы заниматься такими делами. Вы же меня знаете.

— Да, — сказал Райдер. — Я вас знаю.


Комо Мобуту


Если бы не эти двое парней, Комо Мобуту плюнул бы и растер. Пусть хоть взрывают подземку, он и глазом не моргнет. Но белым подонкам надо было показать, что дух черного населения не сломлен.

Белые гангстеры захватили вагон, но Комо был готов поклясться, что пресса всю вину свалит, как обычно, на негров. Ну а если дойдет до перестрелки, черные лица окажутся первой мишенью. Полиция не разбирает, где кто. Черный — значит, враг. Двое парнишек, сидевших напротив, знали это с малолетства. Отличные африканские типы лет семнадцати-восемнадцати, типичные рассыльные при хозяине. Тот, что в дорогом пальто, с «атташе» на коленях, — классический «дядя Том», покорный негр. Будь возможность, он бы давно перекрасился, чтобы окончательно порвать со своим народом. Этот не стоит беспокойства. Но двум парнишкам надо было подать пример.

Повернувшись к мужчине с автоматом, но обращаясь к тем парням, он громко сказал:

— Думаете, мы вас боимся? Плевать мы хотели на всех белых ублюдков!

Человек сделал жест автоматом:

— Подойди-ка сюда, крикун!

— Думаешь, испугал? — Комо встал. Ноги у него дрожали от злости.

Он вышел на середину вагона и остановился перед человеком с автоматом, спина прямая, сжатые кулаки по швам.

— Ну, давай! — выкрикнул он. — Стреляй. Но я тебя предупреждаю, что нас много, тысячи и тысячи!

Мужчина невозмутимо навел автомат на Мобуту и резким движением ударил его в левый висок. Комо почувствовал ошеломляющую боль, красные круги закрутились перед глазами, он пошатнулся и тяжело рухнул на пол.


6

Фрэнк Корелл


Управление городского транспорта размещалось в большом, отделанном гранитом здании на Джэй-стрит в так называемом Нижнем Бруклине. В первых этажах служащие сидели в тесных помещениях, где столы стояли впритык. Начальство управления находилось на тринадцатом этаже, куда попадали только по особому вызову.

«Экспресс-линия» обходилась четырьмя диспетчерами. Каждое отделение разделялось на участки по географическому принципу. Вызов записывался в вахтенный журнал: номер поезда, характер вызова, предпринятые действия.

Главный диспетчер со своей панели может связаться с машинистами на всех участках. Он отвечает за движение поездов. Свое жалованье он отрабатывает каждый день, но особенно достается в аварийных ситуациях.

Хотя главный диспетчер не должен проверять каждый поступивший вызов, он должен обладать чем-то вроде телепатического чувства, помогающего унюхать серьезные затруднения прежде чем диспетчер поставит его в известность. Сейчас шестое чувство подсказывало Фрэнку Кореллу, что с «Пелем 1-23» дела плохи. После разговора с Башней он взял на себя функции диспетчера. Когда Фрэнк заговорил, все головы как по команде повернулись к нему.

— Что значит «поезд захвачен»? Объясните. Нет, подождите секунду. Вы вырубили ток. Почему вы это сделали?.. Кто говорит — машинист? Кто вам позволил залезть в кабину?

Фрэнк включил динамик переговорного устройства.

— Слушайте внимательно, — раздался глухой голос. — Слушайте и записывайте. Ваш поезд захвачен. Ток, как вы знаете, вырублен. Мы — в первом вагоне поезда. Мы взяли заложниками шестнадцать пассажиров и машиниста. Без особой нужды убивать их нам не хочется. Но мы — отчаянные люди, запомните, и хорошо вооружены. У нас автоматы. Пока.

Корелл нажал на пульте кнопку связи с транспортной полицией. У него тряслись руки.


Райдер


Это была далеко не идеальная армия. Лонгмен труслив, Уэлком недисциплинирован, Стивер туповат. Все они, конечно, оставляли желать лучшего, но его прежние «команды» были такими же. Дело решала воля командира.

— «Пелем один — двадцать три». Ответьте.

Райдер нажал педаль передатчика:

— Ну что, главный диспетчер, вы приготовили карандаш? Я перечислю семь пунктов. Первые три в качестве информации, остальные — конкретные распоряжения. Записывайте. Пункт первый. «Пелем один — двадцать три» в наших руках. Записали?

— Слушайте, вы кто — негры? «Пантеры»?

— Пункт второй. Мы все вооружены автоматами. Записали?

— Вам лучше сдаться, ребята.

— Это к делу не относится. Пункт третий. Мы пойдем до конца, так что отнеситесь к нашим словам со всей серьезностью. Пункт четвертый. Вы не будете включать ток до нашего распоряжения. Если вы врубите ток, мы будем убивать по одному пассажиру каждую минуту, пока вы снова не обесточите линию.

— Учтите, мы вызвали полицию.

— Пункт пятый, — продолжал Райдер. — Если кто-нибудь попробует вмешаться, мы перестреляем пассажиров. Понятно?

— Что еще?

— Пункт шестой. Вы должны немедленно связаться с мэром. Сообщите ему, что мы требуем миллион долларов за поезд и пассажиров. Записали? Пункт седьмой. Сейчас два тринадцать. Деньги должны быть у нас в течение часа. Часы запущены. Не позже, чем в три тринадцать деньги должны быть у нас. Если это не произойдет, каждую минуту после указанного срока мы будем убивать по одному пассажиру. Усвоили?

— Я все усвоил, гангстер. Но если ты думаешь, что я что-либо сделаю, то ты еще глупее, чем я предполагал!

«Ну вот, — подумал Райдер, — вся стратегия может рухнуть из-за случайного идиота».

— Свяжите меня с транспортной полицией. Повторяю: свяжите меня с полицией.

— Не беспокойся. Скоро ты будешь иметь дело с полицией. Желаю хорошо провести время!

Райдер подождал. В динамике возник другой, слегка запыхавшийся голос:

— Что все это значит?

— Назовите себя, — сказал Райдер.

— Лейтенант Прескотт из транспортной полиции. Назовите себя.

— Я — человек, который украл поезд. Прочтите запись у главного диспетчера. И не мешкайте.

Райдер слышал дыхание лейтенанта.

— Я прочел. Вы что — спятили?

— Отлично, я спятил. Вам от этого легче?

— Послушайте, — сказал Прескотт. — Я воспринимаю вас всерьез. Но у вас нет выхода. Вы под землей, в тоннеле. Вам не выбраться.

— Лейтенант, взгляните еще раз на седьмой пункт. Точно в три тринадцать мы начнем убивать пассажиров, по одному каждую минуту. Вам надо немедленно связаться с мэром.

— Я — лейтенант транспортной полиции. Неужели я могу запросто зайти к мэру?

— Это — ваша проблема.

— О’кей, я попробую. Не вздумайте что-нибудь учинить с людьми!

— Как только свяжетесь с мэром, немедленно сообщите мне, тогда получите дальнейшие инструкции. Связь кончаю.


7

Центр-стрит, 240


Хотя у транспортной полиции была прямая связь со штаб-квартирой нью-йоркской полиции, размещавшейся в старом обшарпанном доме № 240 по Центр-стрит, сообщение о захвате «Пелем 1-23» было передано по аварийной линии 911. Дежурный по городу воспринял его спокойно. Когда всю жизнь имеешь дело с беспорядками, убийствами и катастрофами, сомнительная кража поезда подземки, несмотря на эксцентрическое обличье, становится заурядным происшествием. Он тут же связался по радио с патрульными машинами на 13-м и 14-м участках, приказав выяснить суть инцидента и немедленно доложить.

Другой доклад в это время уже поступал на более высокий уровень. Лейтенант Прескотт связался с шефом транспортной полиции Костелло, который, в свою очередь, созвонился с лично знакомым ему главным инспектором нью-йоркского департамента полиции. Главного инспектора поймали в дверях офиса: он торопился на аэродром, чтобы вылететь в Вашингтон на совещание в министерстве юстиции. На бегу он распорядился мобилизовать все крупные силы Бруклина и Бронкса.

Патрульные машины 13-го и 14-го участков, взяв под контроль уличное движение, очистили оперативные маршруты. Такие маршруты обеспечивают быструю доставку людей и техники в любую точку города.

Снаряжение отдела специальных операций включало пулеметы, автоматы, дробовики, слезоточивый газ, снайперские винтовки с оптическими прицелами, пуленепробиваемые жилеты, прожекторы, сирены. Большая часть вооружения была двадцать второго калибра, сводившего к минимуму опасность рикошета.

За исключением десятка детективов в штатском, которым предстояло незаметно появиться на месте происшествия, все остальные были в форме. В больших и неизбежно запутанных операциях детективы использовались редко и оставались в тени, ибо в пылу баталии их можно было принять за преступников.

В воздухе завис полицейский вертолет.

Руководил операцией начальник полиции округа Южный Манхэттен. Его управление располагалось в здании Полицейской академии на 21-й улице в десяти минутах резвой ходьбы от места происшествия. Тем не менее он прибыл на солидной машине без номера.

Всего в разгар инцидента в дело было включено более семисот полицейских.


Уэлком


Придерживая болтавшийся у правой ноги «томпсон», Джо Уэлком глядел сквозь стекло задней двери. Тоннель был темен, мрачен и пуст. Джо караулил пустое место — от этого можно было взвыть. Когда они обдумывали весь фокус и Райдер распределял задания, ему выпало «обеспечивать безопасность тыла». Тоже мне, генерал.

Он не был без ума от Райдера, но отдавал должное его организаторским качествам и железной выдержке. Даже в Организации, где были свои понятия о дисциплине, не говоря уже о провинциальном уважении, хладнокровием люди не отличались. Сицилиец и в Нью-Йорке остается «макаронником» — крикуном и паникером. А Райдер никогда голоса не повысил.

Джо не любил вспоминать, что его новое имя — прямой перевод «Джузеппе Бенвенутто». В Организации его называли только так. Они делали вид, что по-прежнему живут в деревне, где все на виду и каждый знает свое место. Америка — свободная страна? Поди скажи это мумиям из Организации.

Они приказали ему припугнуть двух парней, а он вместо этого пришил их. Какая разница? Он просто хотел побыстрее отработать свои деньги, и все. Но крестный отец был недоволен. Дело не в парнях, которых Джо пристрелил, — он не повиновался приказу. Дисциплина. А он, вместо того чтобы признать свою неправоту и обещать быть пай-мальчиком, возьми да наговори им кучу всякого вздора.

Очнулся уже в подворотне, избитый до полусмерти. Потом ему передали: если б не его дядька Зио Джимми, который был там большим человеком, Организация ему никогда бы не простила. Ну и черт с ними, без них обойдемся. Работа в этом городе есть, надо только уметь предложить себя.

Что это? Впереди — ему пришлось прищуриться, чтобы получше рассмотреть, — впереди кто-то шел по рельсам прямо к вагону.


Лонгмен


Еще не поздно. Ему нужно было только сказать «нет». Конечно, он утратил бы уважение Райдера, но все обошлось бы без последствий. Продолжалась бы жизнь — безотрадная, убогая, ползанье на четвереньках, ни одного настоящего друга — ни мужчины, ни женщины. Что, вероятно, убедило его сделать наконец последний безрассудный шаг — это мучительная память о том времени, когда он был швейцаром в жилом доме. Держать дверь перед людьми, которые не осознавали твоего существования, даже те, что снисходили до кивка: выскакивать под дождь, чтобы кликнуть такси; таскать за надушенными матронами их свертки; выгуливать их собак; ругаться с мальчишками-рассыльными; выпроваживать пьянчуг, мечтавших отогреться внутри, и подхалимски поддерживать под локоток надравшихся гостей. Лакей, слуга в темно-бордовой обезьяньей ливрее!

Неужто он пошел за Райдером против своей воли? Стоя сейчас в голове вагона с тяжелым автоматом в оцепеневших руках, непрерывно покрываясь под маской испариной, он убеждал себя, что не был пассивен. Напротив, его участие было самым энергичным. Поначалу он прикидывался, будто все это игра, так, дежурная шутка за еженедельной кружкой пива после биржи труда. Конечно, Райдер взбудоражил его своим боевым прошлым. Ему захотелось заслужить уважение Райдера, предстать в его глазах знающим, умным и храбрым. В конце концов Райдер был прирожденным лидером, а сам он был по натуре ведомым.

Однажды — должно быть, в шестое или седьмое их свидание — Райдер сказал:

— Решительные люди, вероятно, могут захватить поезд, но я не вижу финала — как они смоются?

— У меня все обдумано, — небрежно сказал Лонгмен. — Выход есть. — И с видом триумфатора взглянул на Райдера…

…Голос Джо Уэлкома разорвал тишину. Лонгмен побледнел под маской. Уэлком, квадратом выступая на фоне двери, вопил в тоннель. Лонгмен знал, что Уэлком будет стрелять и тот, снаружи, кем бы он ни был, умрет.


Каз Доловиц


— Вы не имели права покидать свой поезд! — кричал Доловиц.

— Они заставили меня…

Доловиц слушал помощника машиниста, а в груди стремительно нарастала тяжесть, боль обручем охватила голову.

— Они сказали, что убьют меня… — голос помощника был едва слышен, он повернулся к пассажирам, как бы ища поддержки. — У них автоматы!

Несколько пассажиров закивали головами, вырвался чей-то крик:

— Надо сматываться из этой ловушки!

— О’кей, — сказал Доловиц помощнику машиниста, — ведите этих людей на платформу. На станции поезд. По рации расскажите все Центру управления. Скажите им, я разберусь, в чем дело.

— Вы собираетесь идти туда?

Доловиц, слегка задев помощника машиниста, двинулся вдоль путей. Вереница пассажиров растянулась дальше, чем можно было предположить: набиралось человек двести, не меньше. Он шел мимо, а они возмущались, грозили подать в суд на муниципалитет, требовали вернуть деньги за проезд. Некоторые предупреждали его об опасности.

— Никакой опасности, — пыхтел Доловиц. — Помощник машиниста приведет вас на станцию, тут недалеко. Идите и не беспокойтесь.

Отделавшись от последних пассажиров, Доловиц зашагал быстрее. Наконец метрах в ста впереди забрезжил слабый свет в первом вагоне. Хулиганье! Обнаглели до того, что останавливают его линию!

Из зева вагона по туннелю разнесся голос:

— Стой на месте, парень!

Голос был громкий, искаженный акустикой. Доловиц остановился.

— Ты кто такой, чтобы командовать?

— Я сказал — стоять!

— Я — старший диспетчер! — завопил Доловиц и двинулся вперед.

— Я тебя предупредил — стой на месте!

Доловиц помахал рукой в знак несогласия и тут же увидел вспышку, яркую, как солнце…


8

Артис Джеймс


Для патрульного транспортной полиции Артиса Джеймса подземка была родной стихией, как поднебесье— для летчика, а море — для моряка. Не раз ему приходилось спускаться в тоннель. Недавно им с напарником пришлось гоняться за тремя подростками, которые, стащив кошелек, пустились наутек по путям. Погоня была недолгой. Они поймали ребят, когда те пытались открыть аварийный выход, и привели их, трясущихся, на станцию.

Но тут было все иначе. Мрачный тоннель был наводнен тенями, и он направлялся к банде вооруженных преступников. Сержант передал по рации, чтобы он срочно задержал старшего диспетчера, ринувшегося очертя голову к захваченному поезду. Джеймс прибавил шагу.

Впереди слабо засветились огни головного вагона «Пелем 1-23». Мгновение спустя он различил впереди на путях какой-то колеблющийся призрак. Должно быть, диспетчер. Внезапно тишину пронзили голоса, усиленные эхом. Джеймс стал красться вдоль стены.

Он был уже метрах в двадцати от головного вагона, когда раздалось стаккато автоматной очереди. Потребовалась минута, не меньше, прежде чем он рискнул выглянуть из-за колонны. Перед вагоном висела легкая дымка. Из двери выглядывало несколько фигур. Старший диспетчер лежал на рельсах. Джеймс снял с плеча рацию и зашептал в микрофон.

— Громче, ничего не слышно! — завопил сержант.

Джеймс зажал микрофон рукой и снова зашептал.

— Вы уверены, что он мертв? — переспросил сержант.

— Они выпустили в него очередь.

— Ладно. Возвращайтесь на станцию и ждите указаний.

— Легко сказать, — прошептал Артис. — Если я двинусь, они увидят меня.

— Тогда стойте, где стоите. Но ничего не предпринимайте, ничего, без особых указаний. Поняли?

— Понял! Стоять на месте, ничего не предпринимать.


Райдер


Противнику нанесен урон, подумал Райдер. Тело походило на толстую куклу, глаза закрыты, руки прижаты к животу, щека отдает зеленым в свете сигнальной лампы.

Почти про себя Райдер сказал: «Мертв».

— Еще бы, — ухмыльнулся Уэлком. Сквозь прорези в маске возбужденно сверкали глаза. — Я его уложил. Пять — шесть пуль, и точно в яблочко.

Райдер всмотрелся в глубь тоннеля: путевое полотно, отполированные рельсы, прокопченные стены, колонны.

— Игра началась, — сказал Уэлком. Нейлон то надувался, то опадал вокруг рта. — По очкам мы впереди.

«Мясник, — подумал Райдер, — у него убийство в крови. Опасен».

— Скажи Стиверу, чтобы пришел сюда. Я хочу тебя с ним поменять местами.

— Что стряслось? — спросил Уэлком. — Ты меняешь план?

— Пассажиры знают, что ты кого-то пристрелил, и будут посговорчивее.

Нейлон Уэлкома расплылся в улыбке:

— Тебе виднее.

— Не перегни палку, — бросил Райдер в спину Уэлкому.

Подошедшему Стиверу он сказал:

— Буду держать Уэлкома возле себя, за ним нужен глаз.

Стивер кивнул. Хороший солдат, подумал Райдер. Выполнит любое дело и даже гарантии не попросит. Не потому, что он игрок, а потому, что его бесхитростные мозги отлично усвоили условия найма. Жить — или умереть.

Райдер вернулся в вагон. В центре разместился Уэлком, пассажиры старательно смотрели в другую сторону. Лонгмен возле кабины казался усохшим. Просто поразительно, сколь выразительным может быть лицо даже сквозь нейлоновую маску!

Райдер без предисловий приступил к делу.

— Меня просили об информации. Сообщаю главное: вы — заложники.

Один-два стона, сдавленный крик мамаши двух мальчишек. Только черный активист и хиппи казались безучастными.

— Заложник, — сказал Райдер, — это форма временного залога. Если мы получим то, чего требуем, вас отпустят невредимыми. А пока будете делать то, что вам говорят.

Элегантно одетый старик мягким тоном спросил:

— А если вы не получите того, что хотите?

Остальные пассажиры избегали смотреть на старика, как бы снимая с себя ответственность за соучастие. Райдер ответил:

— Мы рассчитываем получить требуемое.

— А что вы требуете? — продолжил старик. — Деньги?

— Хватит, дед. Заткнись, — вступил Уэлком.

— Естественно, денег, — ответил Райдер, одарив старика под маской подобием улыбки.

— Так. Деньги. — Старик кивнул, как бы подтверждая справедливость требования. — А если вы их не получите?

Уэлком снова ввязался:

— Я тебя, старикан, остановлю. Сейчас влеплю пулю!

— Друг мой, — мягко заметил старик, — я задаю разумные вопросы. Мы все разумные люди, не так ли? — И, повернувшись к Райдеру:— А если вы денег не получите, вы нас убьете?

— Мы получим деньги, — ответил Райдер. — Но вам следует учесть, что мы без колебаний пристрелим каждого, кто будет плохо себя вести.

— О’кей, — сказал старик. — Нельзя ли осведомиться, сколько вы запросили? Приятно знать себе цену. — Старик оглядел пассажиров, но, не найдя поддержки, рассмеялся в одиночку.

Райдер подошел к голове вагона. Лонгмен подался к нему и прошептал:

— По-моему, там сидит коп.

— С чего ты взял? Который?

— Вон тот. Здоровый.

Райдер поглядел на человека. Он сидел возле хиппи, огромный, неуклюжий, с тяжелой физиономией. На нем был твидовый пиджак, из-под которого виднелась мятая рубашка, землистого цвета галстук, а на ногах — мягкие туфли.

— Надо обыскать его, — шептал Лонгмен, — если это коп , да еще с «пушкой»…

Раньше, когда возник вопрос об обыске пассажиров, они отклонили эту идею. Шансы на то, что у кого-то окажется оружие, были малы, к тому же только безумец решится применить его в одиночку при таком перевесе сил. Что до ножей, то они угрозы не составляли. Обыск же мог создать осложнения.

На вид мужчина, несомненно, был ветераном сыска.

— О’кей, — шепнул Райдер Лонгмену. — Прикрой меня.

Пассажиры усердно подтягивали ноги, уступая ему дорогу. Он остановился перед мужчиной.

— Встать! — Медленно, не отрывая пристального взгляда от Райдера, мужчина встал. Хиппи рядом с ним усердно чесался под пончо.


Том Берри


Том Берри уловил сказанное шепотом «обыск», профессиональное словечко, которое посторонний пропустил бы мимо ушей. Главарь, казалось, изучал его, взвешивая предложение шептуна. Тома окатила волна жара. Выходит, они его достали. Тяжелый «смит-и-вессон» 38-го калибра уютно примостился у ремня. Выражаясь языком присяги, личное оружие — это священный предмет, и вы должны защищать его, как свою жизнь; сейчас оно и было его жизнью.

Когда главарь налетчиков направился к нему, он почувствовал, как мышцы, тренированные, подготовленные, обученные — назовите как хотите, — сами заставили его снова стать копом Он сунул руку под пончо и стал чесаться, настойчиво пробираясь рукой по животу к тому месту, где пальцы нащупали тяжелую деревянную рукоять.

Главарь навис над ним, его голос был одновременно бесстрастен и угрожающ:

— Встать!

Пальцы Берри уже сомкнулись на рукоятке «смит-и-вес-сона», когда мужчина рядом встал. Вожак, уперев в него дуло «томпсона», обыскивал одной рукой. Убедившись, что оружия нет, взял бумажник мужчины и, приказав тому сидеть, быстро просмотрел его и кинул мужчине на колени.

— Газетчик, — сказал он. — Тебе никогда не говорили, что ты похож на полицейского?

Лицо мужчины было багровым, потным, но голос оказался твердым:

— Постоянно.

— Ты репортер?

Мужчина потряс головой и добавил обиженным голосом:

— Когда я иду по трущобам, камнями кидаются. Нет, я — театральный критик.

Вожак, казалось, оторопел:

— Ну, надеюсь, наше шоу тебе понравится.

Берри подавил улыбку. Вожак скрылся в кабине машиниста. Берри снова стал чесаться; пальцы его удалялись от пистолета, ползущими движениями перебирались по коже и наконец выбрались из-под пончо. Скрестив руки на груди, он опустил подбородок и бесцельно уставился на башмаки.


9

Клайв Прескотт


Прескотт сел в кресло Корелла и подтянул к себе микрофон:

— Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три». Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три»…

Корелл хлопнул себя по лбу: «Вот уж не думал, что доживу до того, что переговоры с убийцами станут важнее, чем управление дорогой, от которой зависит жизнь всего города!»

— Отвечайте, «Пелем один — двадцать три», отвечайте… — Прескотт отключил микрофон. — Мы заняты спасением жизни шестнадцати пассажиров. Это для нас сейчас важнее всего, Фрэнк.

За спиной Корелла ему были видны диспетчеры Отделения «А». Сидя за пультами, они изо всех сил пытались совладать с валом звонков ошарашенных машинистов. Звонков было столько, что диспетчеры оставили всякие попытки фиксировать их.

— Будь я на вашем месте, — бросил Корелл, — я бы взял людей, автоматы, слезоточивый газ и штурмовал этот проклятый вагон.

— Слава богу, что вы не на нашем месте, — отпарировал Прескотт. — Почему бы вам не заняться своим делом, а полицейскую работу предоставить полицейским?

— Я жду сигнала сверху. Начальство консультируется. Хотя чего тут консультироваться? Надо разогнать поезда к северу и югу от «мертвой зоны». А у меня на все про все прогалина в милю, все четыре колеи обесточены, и прямо в центре города. Дали б вы мне ток на два пути, даже на один…

— Ток мы вам дать не можем.

— Вы имеете в виду, что эти убийцы не позволяют вам дать ток. А вас не тошнит от того, что вами командуют ублюдки?

— Расслабьтесь, — сказал Прескотт. — Через час дорога будет в полном вашем распоряжении. Подумайте сами: плюс-минус несколько минут — или людские жизни!

— Час?! — завопил Корелл. — Вы представляете себе, что такое «часы пик»? При целиком выключенной линии? Ад кромешный!

— «Пелем один — двадцать три», — произнес Прескотт в микрофон. — Вызываю «Пелем один — двадцать три».

— Они говорят, что убьют пассажиров. А может, они вас просто берут на пушку?

— С Доловицем они нас тоже на пушку взяли?

— О боже! — глаза Корелла заполнились слезами. — Толстяк Каз! Какой человек… Таких путейцев уже больше земля не родит…

— Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три»…

— «Пелем один — двадцать три» вызывает Центр управления.

Прескотт надавил на кнопку микрофона:

— Говорит Прескотт.

— Я гляжу на часы, лейтенант. На них два тридцать семь. У вас осталось тридцать шесть минут.

— Недоноски, — проговорил Корелл. — Их убить мало.

— Заткнись, — прошипел Прескотт, затем — в микрофон: — Будьте благоразумны. Мы действуем. Но вы нам дали слишком мало времени.

— Тридцать шесть минут. Можете проверить.

— Проверил, но времени слишком мало. Знаете, у нас миллион просто так не валяется.

— Вы еще не решили — платить или нет. Деньги добыть нетрудно.

— Я — простой коп, в этих делах смыслю немного.

— Тогда разыщите того, кто смыслит побольше. Часы тикают…

— Я доложил сразу же после нашего разговора, — сказал Прескотт. — Потерпите. Больше никого не трогайте.

— Больше? Что вы имеете в виду?

«Вот и промах, — подумал Прескотт, — они не знали, что кто-то был свидетелем смерти Доловица».

— Пассажиры слышали выстрелы. Мы подумали, что вы пристрелили кого-то из заложников.

— Нет. Этот человек был на путях. Мы убьем всякого, кто появится на путях. Учтите это. За каждое нарушение мы будем убивать по одному заложнику.

— Пассажиры ни в чем не виноваты, — заторопился Прескотт. — Не трогайте их.

— Осталось тридцать пять минут. Свяжитесь со мной, когда выясните насчет денег.

— Ясно. Снова прошу вас — не трогайте людей.

— Не тронов если вы нас не вынудите.

— До скорого, — сказал Прескотт. — Связь кончаю. — Он тяжело опустился в кресло.

— Боже! — не выдержал Корелл. — Как вы сюсюкаете с этими подлецами!


Его честь мэр


Его честь мэр города лежал в постели в своих апартаментах на втором этаже особняка Грейси с насморком, отупляющей головной болью, ломотой в костях и температурой. Пол вокруг кровати был усыпан служебными бумагами, которые он имел все основания не читать. Работа муниципального механизма шла своим чередом и без него. В двух больших комнатах на первом этаже группа помощников занималась текущими делами. Телефон у кровати мэра был включен, но он распорядился, чтобы его беспокоили только в случае гигантской катастрофы, к примеру, погружения Манхэттена в залив.

Впервые с тех пор, как он пришел к власти — за исключением нерегулярных отпусков и случаев, когда городские волнения или гигантские стачки задерживали его на службе всю ночь, — он не покинул особняка точно в семь утра. За окном раздался низкий гудок речного буксира. Этот сигнал будил всех его предшественников. Интеллигентный образованный человек (политические противники отрицали первое и хулили второе), он не питал пристрастия к романтике истории и мало интересовался судьбой дома, в котором поселился волею избирателей. Специалистом по особняку и его содержимому была жена мэра, когда-то изучавшая то ли литературу, то ли архитектуру (он, право, забыл, что именно).

Звонок вырвал его из дремотного состояния, и он со стоном взял трубку.

— Простите, Сэм, но дело неотложное.

Говорил Марри Лассаль, один из заместителей мэра, «первый среди равных», человек, которого пресса окрестила «свечой зажигания администрации».

— У вас нет сердца, Марри. Я подыхаю.

— Отложите эту затею. Нам на голову свалилась катастрофа.

Мэр прикрыл глаза рукой.

— Не томите.

— О’кей. Банда захватила поезд подземки. — Он повысил голос, чтобы заглушить чертыхание мэра. — Заложниками взяли шестнадцать пассажиров и машиниста, требуют от города выкупа в размере одного миллиона долларов.

На мгновение мэру пригрезилось, что он все еще спит и голос Лассаля звучит в привычной атмосфере ночного кошмара. Он поморгал, надеясь, что кошмар улетучится. Но голос Марри Лассаля был до омерзения реален.

— Вы меня слышите? Я сказал, что банда гангстеров захватила поезд подземки и потребовала…

— Дерьмо, проклятое дерьмо, — проговорил мэр. Его детство прошло под наблюдением гувернера, поэтому он так и не научился убедительно ругаться. Брани, как и иностранным языкам, лучше всего учиться в детстве. — Полиция что-нибудь делает?

— Да. Вы готовы обсуждать ситуацию разумно?

— А нельзя им оставить этот проклятый поезд? — он закашлялся и несколько раз чихнул. — Городу неоткуда взять миллион долларов.

— Придется найти. Где угодно. Я сейчас поднимусь.

— Дерьмо, — сказал мэр. — Дерьмо и проклятье.

— Хотелось бы, чтобы у вас прояснилось в голове.

— Миллион долларов! Может, есть другой выход?

— Нет выхода.

— Вы знаете, сколько снега зимой можно убрать за миллион? Мне нужна полная картина ситуации и мнения других — комиссара полиции, этого недоноска из транспортного управления и…

— Вы что, думаете, я тут сижу как дурак? Они уже едут. Но это — напрасная трата времени. Решать придется вам. И быстро.

Хлопок телефона угодил прямо в ухо мэра. Чертов Марри.


Комиссар полиции


Пока лимузин мчался по авеню Рузвельта, комиссар полиции разговаривал с окружным начальником, находившимся на месте преступления.

— Что у вас?

— Собралось уже тысяч двадцать народа, прибывают все новые. Я молю бога о буре с градом.

Комиссар мельком взглянул на ясное голубое небо над Ист-Ривер.

— Заграждения поставили? — спросил он.

— Естественно. Мы пытаемся оттеснить хотя бы часть на соседние улицы. Без особых церемоний. Завоевывать новых друзей в нашу задачу не входит.

— Что с движением?

— Я разместил патрульных на каждом перекрестке от 34-й до 14-й улицы. Думаю, наплыв везде вызовет проблемы, но непосредственная зона под контролем.

— Кто у вас заместителем?

— Дэниелс из отдела специальных операций. Рвется в тоннель выбить оттуда этих ублюдков. Да и я не прочь.

— Прекратите молоть вздор! — резко произнес комиссар. — Оставайтесь на месте, займите тактические позиции и ждите указаний. Все.

— Есть, сэр. Я просто хотел сказать, что это мне не по нутру.

— Меня ваше нутро не интересует. Вы блокировали все аварийные выходы?

— Вплоть до Юнион-сквер. Я спустил в тоннель около пятидесяти человек севернее и южнее поезда. Они хорошо укрыты. Все в пуленепробиваемых жилетах, вооружены автоматами, дробовиками, слезоточивым газом, в общем, обычный арсенал. И полдюжины снайперов с прицелами ночного видения.

— Надеюсь, не надо объяснять, что без приказа никто не должен действовать. Они не остановятся перед убийством всех пассажиров.

— Я так и приказал, сэр. — Окружной начальник помолчал. — Снайперы докладывают, что по поезду свободно расхаживают какие-то люди. Южная группа видит бандита в кабине машиниста как на ладони, его легко снять.

— Повторяю, все их угрозы следует воспринимать серьезно.

— Слушаюсь, сэр.

Лимузин, не переставая визжать сиреной, как внезапно захромавший скакун, рывками продирался сквозь поток машин.

— Вы допросили освобожденных пассажиров?

— Да, сэр, всех, что выловили. Показания противоречивы. Но помощник машиниста оказался толковым малым. Мы теперь знаем, сколько человек захватили поезд и как это произошло. Их четверо. Все в масках из чулок. Вооружены, судя по описанию, автоматами «томпсон», одеты в темно-синие плащи и шляпы. Хорошо организованы и знакомы с функционированием подземки.

— Ясно. Переоденьте кого-нибудь в железнодорожную форму. Может пригодиться.

— Слушаюсь. Есть затруднения со связью. В непосредственном контакте с захваченным вагоном находится только

Центр управления. Дэниелс в кабине поезда, стоящего на станции «28-я улица», он может связаться по радио с Центром управления, но не с захваченным вагоном.

— Кто поддерживает с ними контакт?

— Лейтенант транспортной полиции. По отзывам Дэниелса, парень сообразительный.

— Я сейчас отключусь, Чарли. Не горячитесь. Как только мы примем решение, я тут же свяжусь с вами.

Лимузин проплыл мимо двух дежурных, вытянувшихся по стойке «смирно», и въехал на круговую дорожку около особняка.

Выпрыгнув из машины, комиссар заспешил к подъезду.


10

Город: средства массовой информации


Газетчики и фоторепортеры примчались на Парк-авеню и 28-ю улицу через несколько минут после полиции. Их попытку прорваться на перроны удалось отразить, посему они стали хватать за фалды всех полицейских, которые попадались им на глаза.

— Какова ситуация на данный момент, инспектор?

— Я — не инспектор, а капитан. Мне ничего не известно.

— Будет ли город платить выкуп?

— Тело старшего диспетчера все еще лежит на рельсах?

— Кто руководит операцией?

— У меня приказ ничего не говорить.

— Кто вам приказал?

— С прессой так не обращаются. Как ваша фамилия?

— Кто отдал такой приказ?

— Я отдал. А теперь проваливайте.

— Эй, капитан, тут вам не Германия, вы не в рейхе!

— Ваша фамилия?

— Капитан Миднайт.

— Джо, ну-ка увековечь капитана!

Радиорепортеры, подняв шесты с микрофонами над толпой, сконцентрировали огонь на рядовом составе.

— Сколько, по-вашему, тут народу?

— Очень много.

— Как вас зовут, сэр?

— Мэлтон.

— Мы только что беседовали с рядовым Мэлтоном из ТПС, тактических полицейских сил, непосредственно тут, на 50 .

месте захвата поезда подземки на перекрестке 28-й улицы и Парк-авеню. А вот другой джентльмен, стоящий около меня, я полагаю, детектив в штатском, помогающий контролировать поведение толпы. Сэр, я правильно предположил, что вы — переодетый детектив?

— Я? Нет.

— Тем не менее вы помогаете полиции осаживать огромную толпу.

— Я никого не осаживаю. Моя мечта — вырваться отсюда и добраться до дома.

— О, понимаю, сэр. Я ошибся. Очень вам благодарен. Кто вы по профессии?

— Безработный.



Все телестанции передавали информацию о захвате поезда каждые десять минут. Крупнейшая сеть, «Юниверсэл Бродкастинг Систем», отрядила на место свою суперзвезду новостей Стаффорда Бэдрика. Знаменитый репортер буквально воткнул свой микрофон в лицо человеку с тройным подбородком, сигарой в углу рта и стопкой билетов ипподромного тотализатора в правой руке.

— Что вы можете сказать о драме, развернувшейся под этим тротуаром?

Мужчина погладил подбородки и уставился в камеру.

— По какому конкретно вопросу вы хотели бы услышать мое мнение?

— Некоторые видят в нашей подземке джунгли. Ваш комментарий?

— Джунгли? — переспросил человек с сигарой. — По-моему, они и есть джунгли.

— В каком смысле?

— Там полно диких зверей.

— Вы регулярно пользуетесь подземкой?

— Каждый божий день. А что мне делать остается — из Бруклина пешком топать?

— Опасаетесь ли вы этих ежедневных поездок?

— Еще бы!

— Ощущали бы вы себя в большей безопасности, если бы транспортная полиция патрулировала не восемь часов в сутки, а круглосуточно?

— Это просто необходимо!

— Спасибо, сэр. А вы, девушка?

— Я вас уже видела раньше. На большом пожаре в Кроун-Хэйтс в прошлом году, верно? — «Девушка» была женщиной средних лет с гигантским «пчелиным ульем» на голове. — Я считаю, что это скандал.

— Что вы имеете в виду?

— Все.

— Нельзя ли конкретнее?

— А что может быть конкретнее, чем «все»?

— О’кей, благодарю вас… Сэр, бандиты требуют миллион за освобождение заложников. Какую позицию, по вашему мнению, займут городские власти?

— Я не мэр. Но будь я мэром — избави меня бог от этого! — я бы управлял городом получше. Я дал бы людям работу, сделал улицы безопасными, уменьшил плату за проезд. Затем…



Не прошло и пяти минут с момента объявления о захвате по радио и телевидению, как в отдел новостей «Нью-Йорк Таймс» позвонил некто, назвавшийся «братом Уиллиамусом» — «министром саботажа» «Движения революционеров Америки»:

— Хочу поставить вас в известность, что захват подземного экспресса является акцией революционного саботажа. Понятно?

Ведший разговор заместитель редактора попросил брата Уиллиамуса дать какие-нибудь детали, не известные до сих пор публике, дабы убедиться, что его организация действительно ответственна за захват поезда.

— Сейчас я тебе добавлю такую деталь, что ты живо поймешь, что к чему! — пробасил голос.

— Без таких фактов, — заметил журналист, — любой может взять на себя ответственность за преступление.

— Кончай молоть, это акция чисто революционной экспроприации!

Всего «Таймс» получил около дюжины подобных звонков, «Ньюс» примерно столько же, а «Пост» — чуть меньше. Одни площадными словами бранили налетчиков, сообщали невероятные подробности и излагали идеи относительно способов их захвата; другие требовали информацию о родных и близких, оказавшихся, быть может, в захваченном поезде; третьи высказывали свое мнение по вопросу — платить выкуп или не платить, давая при этом философские, психологические и социологические обоснования поведения налетчиков, а по ходу дела — и всех прегрешений мэра.

— Если город заплатит этим бандитам, значит, давай каждый проходимец захватывай что-нибудь? Я — домовладелец, я плачу налоги и не желаю, чтобы мои деньги шли на ублажение всякой уголовщины. Ни пенни! Пусть только мэр попробует подчиниться, он тут же лишится моего голоса и голосов моей родни, причем — навеки!

— Я понимаю, что мэр взвешивает все «за» и «против». Что перетянет: человеческие жизни или горсть презренных монет? Если хоть один из пассажиров погибнет или получит увечье, передайте вашему хваленому мэру, что я не только не стану голосовать за него, но и жизнь свою положу на то, чтобы всем показать, какое он чудовище!

— Вызовите национальную гвардию! Пусть она штыками прикончит этих подонков! Я предлагаю свои услуги, хоть через месяц мне стукнет восемьдесят четыре. В мое время до такого не допускали.

— Я не говорю, что бандюги — цветные, но коль скоро девяносто пять процентов преступлений в этом городе — дело их рук…

— Передайте полиции следующее: надо затопить тоннель…


11

Его честь мэр


Возле кровати мэра сидели полицейский комиссар, директор казначейства, начальник Управления городского транспорта, президент городского совета, Марри Лассаль, жена мэра и доктор. Хозяин города слабым голосом предоставил право председательствовать на совещании Марри Лассалю.

— У нас нет времени на пустопорожние разговоры, — начал тот. — Так вот, предметом дискуссии является вопрос: платить выкуп или не платить? Все остальное — есть у нас деньги или нет, можем ли мы по закону отдать их, откуда собираемся взять наличные, сумеем ли схватить налетчиков и вернуть деньги — все это остается на втором плане. Мы не можем углубляться в дискуссию, ибо в противном случае у нас на руках будет на семнадцать покойников больше. Времени — максимум пять минут. Надо решать. Готовы?

Мэр слушал дебаты вполуха. Он знал, что Лассаль уже принял решение, и собирался поддержать его. Политический расклад был ему ясен заранее. «Таймс» авторитетно поддержит его по гуманным соображениям, «Ньюс» сдержанно одобрит, хотя и обвинит в допущении инцидента как такового. В традиционных границах Манхэттен будет за него, Куинс — против. Соотношение сил сложилось давно, и даже атомная бомба не сумеет поколебать его. Высморкавшись, он швырнут на пол бумажный платок. Доктор окинул его профессиональным взглядом, жена — с отвращением.

— Будем кратки, — сказал Лассаль. — По минуте на человека.

— Нельзя так ограничивать дискуссию в столь критической ситуации, — отозвался казначей.

— Пока мы тут топчемся, — напомнил Лассаль, — убийцы в серой грязней дыре отсчитывают минуты, чтобы начать убивать заложников.

— Серая грязная дыра? Ну и ну! — взвился начальник Управления городского транспорта. — Вы, между прочим, говорите о самой протяженной, самой загруженной и самой безопасной системе подземных дорог в мире!

— Приступим, — поморщился Лассаль и кивнут комиссару полиции.

— Мои люди в полной боевой готовности и по приказу выкурят их оттуда. Но безопасности заложников я гарантировать не могу, — сказал комиссар.

— Иными словами, — вмешался Лассаль, — вы за уплату выкупа?

— Я этого не сказал. Полиция не должна капитулировать перед преступниками. Но у них автоматы, и в перестрелке возможны жертвы среди заложников.

— Голосуйте, — предложил Лассаль.

— Я воздерживаюсь.

— Так, — Лассаль повернулся к начальнику Управления городского транспорта. — Вы?

— Я забочусь прежде всего о безопасности пассажиров. Отказ от уплаты будет стоить нам доверия людей. Следовательно, так или иначе часть дохода мы потеряем. Мы должны уплатить выкуп.

— А чем платить? — спросил казначей. — Откуда взять, из вашего бюджета?

Начальник горько усмехнулся:

— У меня нет ни пенни.

— И у меня тоже, — заметил казначей. — Я советовал бы мэру не брать на себя никаких обязательств, пока мы не знаем, есть ли у нас деньги.

— Отсюда следует, что вы голосуете против? — бросил Лассаль.

— Я еще не выразил свое понимание этого вопроса.

— Нет у нас времени на философию, — отрезал Лассаль. — Ваш черед. — Он кивнул президенту городского совета.

— Я против по следующим причинам…

— О’кей, — прервал его Лассаль. — Один воздержавшийся, один — «да» и два — «нет». Я голосую «да», таким образом счет два-два. Сэм?

— Подождите минуту, — вступил президент совета. — Я хочу объяснить свое решение.

— На кону — жизнь людей.

— И все же я намерен изложить свои соображения, — продолжал президент совета. — Первое и основное. Я за закон и порядок. С преступниками надо вести войну, а не потакать им.

— Спасибо, мистер президент, — произнес Лассаль.

— Еще одно.

— Черт побери! — взорвался Лассаль. — Вы что, не знаете, у нас истекают минуты!

— Второе, что я бы хотел сказать, — невозмутимо продолжал президент, — заключается в следующем. Если мы уплатим этим уголовникам, то попадем в порочный круг. Это как с самолетами. Стоит подчиниться одним гангстерам — и всякий, кому не лень, начнет захватывать поезда подземки.

— Все по-прежнему, — сказал Лассаль, — два «за», два «против» и один воздержавшийся. Решающий голос остается за мэром.

В ответ мэр бурно расчихался.

— Может, вы попытаетесь поговорить с этими мерзавцами, Марри? Пусть они войдут в наше положение…

— Сейчас не до шуток, — глаза Лассаля сузились. — Сэм, вы что, не видите — у нас нет иного выхода. Мы должны вытащить этих заложников целыми и невредимыми. Иначе…

— Помню, помню я про выборы, — отмахнулся мэр. — Оппозиция и так будет тыкать нам этим поездом в нос до следующей катастрофы. — Мэр повернулся к жене. — Дорогая?

— Нам не простят, Сэм. Людские жизни не имеют цены.

— Действуй, Марри, — вздохнул мэр.

Лассаль повернулся к комиссару полиции:

— Передайте этим мерзавцам: мы платим. — Потом — казначею: — С каким банком мы больше всего имеем дело?

— С «Госэм Нэшнл Траст». Меня воротит от этого, но я позвоню…

— Я сам позвоню. Все вниз. За дело.


Райдер


Райдер знал, что даже при аварийном освещении он представлял собой легкую мишень. Полиция, конечно, была в тоннеле, и снайперы держали его на мушке. Ситуация — вот что было его укрытием. Как на войне.

Героика войны, фразы типа «держаться до последнего», «пренебрегая опасностью», «против превосходящих сил противника» резали ему слух. То были патетические вопли побежденных. Классические примеры этого давали войны древности, большинство которых стало нетленными монументами неумелой организации и идиотской расплаты за просчеты. Достаточно вспомнить Фермопилы — типичная военная ошибка! «Сражаться до последнего» означало, что вас стерли с лица земли; «пренебрегая опасностью», вы бессмысленно умножали потери; появление «превосходящих сил противника» подразумевало, что вы прозевали искусный маневр врага. В данном случае операция была разовой, сохранение сил в задачу не входило, но каждый член команды был нужен для выполнения тактической задачи, поэтому риск следовало строго рассчитывать.

«Команда» — это, конечно, громко сказано. Скорее группка неудачников, случайно сбившихся вместе. За исключением Лонгмена, он плохо знал их; они были просто телами, заполнявшими пустые места в шеренге. Райдер сознавал, что Уэлкома и Стивера он завербовал, дабы уравновесить Лонгмена, страдавшего избытком воображения, а значит, и страха. Он вышел на них через своего давнего знакомого торговца оружием. Для отвода глаз тот представлялся комиссионером кожевенной фирмы. Достать автоматы для него проблемы не составляло. При надобности от мог снабдить вас танками, броневиками, гаубицами, минами и даже списанной подводной лодкой.

После того, как стороны пришли к соглашению о покупке четырех автоматов «томпсон», торговец выудил из сейфа бутылку виски, и они предались воспоминаниям о былых баталиях, в том числе и о тех, где сражались друг против друга. Разговор прервал телефонный звонок. Торговец выслушал сообщение, хмыкнул и, швырнув трубку на рычаг, раздраженно бросил:

— Один из моих парней. Прыти много, а ума ни на грош!

Райдер не обратил внимания на реплику, но торговец продолжил:

— Хорошо бы сплавить его куда-нибудь… Погоди, а тебе он не нужен? Ты покупаешь четыре «томми». А команду уже подобрал?

Райдер отрицательно мотнул головой. Это было в его стиле — сначала думать об оружии, а потом о людях.

— Ну, так как?

— Уж не хочешь ли ты мне всучить гнилой товар?

— Я — человек прямой. Для бизнеса парень не годится — псих. Неуправляемый, скажем. Но жаден, упрям… — он остановился, как бы подыскивая слова, а найдя его, удивился сам, — …и честен. Меня не касается, что ты собираешься делать с «томми». Но если ты обзаводишься ими для стрельбы, этот малый будет в самый раз. Он не обманет и не продаст. А такое в наше время редко встречается.

— Надо подумать. Надеюсь, он не слишком честен?

— Слишком честных не бывает, — угрюмо сказал торговец.

Райдер встретился с парнем на следующей неделе. Как он и думал, парень был нахальным, упрямым и эксцентричным. Серьезным недостатком Райдер эти свойства не считал. Основной вопрос заключался в том, насколько точно он может выполнять приказы.

— Ты откололся от Организации, чтобы заняться собственным делом. Что тебя не устраивало?

— Сплошное старичье, — презрительно произнес парень. — Сидят в своих норах и стригут купоны. Всех стреножили — того не делай, сюда не суйся. У них сгинешь от скуки. Хочу наконец сорвать крупный куш.

— Это опасно, — сказал Райдер, глядя ему в глаза.

Уэлком пожал плечами:

— Я понимаю, что вы не предложите сотню «кусков» за воскресную прогулку. Но я не из пугливых. Меня даже мафиози не смогли достать.

— Верю, — кивнул Райдер. — А приказы выполнять можешь?

— Смотря кто их отдает.

Райдер постучал пальцем по груди.

— Буду честен с вами, — сказал Уэлком. — Так сразу обещать не могу. Я ведь вас не знаю.

На следующей неделе после второго разговора Райдер не без опасений нанял Уэлкома. Одновременно он встретился со Стивером. Того также рекомендовал торговец оружием:

— Парень старательный, а дела идут вяло. Поговори с ним.

В кастовой системе «дна» Стивер слыл «тугодумом» в противоположность «башковитым» вроде Лонгмена. Райдер прощупывал Стивера тщательно. Родом со Среднего Запада, тот постепенно шел от мелких краж к вооруженным грабежам, один раз сидел — когда, отколовшись от своей компании, пошел на самостоятельное дело. Райдер не сомневался, что Стивер будет выполнять приказы беспрекословно.

— Если дело выгорит, ты получишь сто тысяч, — сказал Райдер.

— Хорошие деньги.

— Но их надо заработать. Дело очень рискованное.


Марри Лассаль


Марри Лассаль предупредил секретаршу, что будет сам разговаривать с банком, на соблюдение протокола не было времени.

— Президент, — проворковала секретарша правления банка, — будет счастлив поговорить с вами, как только…

— Меня не волнует, будет он счастлив или нет. Я хочу говорить с ним немедленно!

Секретарша терпеливо снесла его грубость:

— Он разговаривает с заграницей, сэр…

— Слушайте, если вы немедленно не соедините меня с ним, я вас привлеку по закону о преступном неподчинении властям!

Минуту спустя в трубке зазвучал сочный голос:

— Марри! Как дела, старина? Это Рич Томпкинс. Что стряслось?

Рич Томпкинс был вице-президентом «Госэм Нэшнл Траст» по связям с общественностью.

— Какого черта мне подсунули вас?!

Тремя фразами Лассаль передал Томпкинсу суть дела.

— А теперь, если вы лично не можете санкционировать передачу миллиона долларов, идите и вмешайтесь в разговор этого старого пустомели. Ясно?

— Марри… — голос Томпкинса перешел почти в вой, — я не могу. Он говорит с Мурунди.

— Что еще за Мурунди?

— Это страна такая. Кажется, в Африке.

— Оторвите его от того аппарата и притащите к этому.

— Марри, вы недопонимаете. Мурунди. Мы финансируем их.

— Кого это «их»?

— Я же вам сказал: Мурунди. Целую страну.

— Рич, если через тридцать секунд я не буду говорить со стариком, я вас ославлю на весь мир.

— Марри!

— Часы тикают.

— Бог мой, Марри, мы добивались связи с ними четыре дня!

— Еще пятнадцать секунд, и я передаю в газеты и на телевидение горячую новость: Вера Ралстон. Маленькие пожертвования для бедствующей актрисы от покровителя из банка…

— Я добуду его, потерпите!

Ожидание было столь кратким, что Лассаль явственно представил себе Томпкинса, одним прыжком перемахнувшего через приемную и на полуслове прервавшего разговор с Мурунди.

— Добрый день, мистер Лассаль, — голос президента банка был невозмутим и размерен, — я понял, что город в критическом положении?

— Захвачен поезд подземки. Заложниками оказались семнадцать человек: шестнадцать пассажиров и машинист. Если мы не передадим менее чем через полчаса миллион долларов, все семнадцать будут убиты.

— Поезд подземки? — протянул президент. — Это что-то новенькое.

— Да, сэр. Теперь вы понимаете, почему мы так спешим? Как можно получить миллион наличными?

— Только через Федеральный резервный банк.

— Отлично. Вы можете немедленно организовать для нас выдачу денег?

— Выдачу? Как я могу организовать выдачу, мистер Лассаль?

— Взаймы, — повысил голос Лассаль. — Мы хотим одолжить миллион. Суверенный город Нью-Йорк.

— Одолжить?! Но, мистер Лассаль, на это требуется согласие правления, условия займа, сроки…

— При всем уважении, мистер президент, у нас на все это нет времени.

— Но это, как вы изволили выразиться, важно. Знаете, у меня тоже есть избиратели — пайщики, акционеры.

— Слушайте, вы, тупой паразит… — заскрипел зубами Марри и тут же осекся. Но отступать или извиняться было уже поздно. — Вам хочется сохранить свое дело? Я-то выйду из положения — просто обращусь в другой банк. Но вам это отрыгнется!

— Никто, — в тихом изумлении произнес президент, — никто до сих пор не награждал меня таким эпитетом.

— Если вы немедленно не займетесь получением денег, об этом будут говорить все.


Прескотт


Принятое в особняке решение было передано комиссаром полиции начальнику округа, тот немедленно позвонил в Центр управления Прескотту. Вызвав «Пелем 1-23», Прескотт сообщил:

— Мы согласны платить. Повторяю, мы заплатим выкуп. Как поняли?

— Вас понял. Сейчас я передам дальнейшие инструкции. Вы должны выполнить их в точности. Подтвердите.

— О’кей, — сказал Прескотт.

— Три пункта. Первое: деньги должны быть собраны пятидесяти— и стодолларовыми бумажками в такой пропорции: пятьсот тысяч сотнями и пятьсот тысяч полсотнями. Повторите.

Прескотт медленно повторил сказанное для Дэниелса, чтобы тот передал это дальше по линии.

— Соответственно должно быть пять тысяч стодолларовых бумажек и десять тысяч пятидесятидолларовых. Пункт второй: эти бумажки следует разложить на кучки по двести бумажек в каждой и перетянуть каждую пачку толстой резинкой по длине и ширине. Как поняли?

— Пять тысяч сотенных, десять тысяч пятидесятидолларовых в пачках по двести бумажек, перетянутых вдоль и поперек резинкой.

— Пункт третий: все бумажки должны быть не новыми, а номера серий выбраны наугад. Повторите.

— Все старые бумажки, — проговорил Прескотт, — и без подбора серийных номеров.

— Все. Когда деньги доставят, свяжитесь со мной для дополнительных инструкций. Связь кончаю.

— Я все понял, — вступил Дэниелс. — Когда снова выйдете на связь, постарайтесь оттянуть время.

Прескотт вызвал «Пелем 1-23».

— Я передал ваши инструкции, но нам надо больше времени.

— Сейчас два сорок девять, — ответил главарь. — У вас еще двадцать четыре минуты.

— Будьте реалистами, — возразил Прескотт. — Деньги надо подсчитать, сложить в пачки, привезти… Это просто физически невозможно.

— Нет.

Ровный непреклонный голос заставил Прескотта сжать кулаки.

— Слушайте, — превозмогая дрожь, сказал он, — дайте нам еще пятнадцать минут. Ну какой смысл убивать невинных людей?

— Невинных не бывает.

«О боже, — подумал Прескотт, — это фанатик!»

— Пятнадцать минут, — повторил он. — Неужто из-за каких-то пятнадцати минут вы перебьете всех людей?

— Всех? — в голосе просквозило удивление. — Мы не собираемся убивать всех, иначе нам некем будет торговать. Но если мы убьем парочку или даже пятерых, оставшихся хватит для выкупа. Вы будете терять по одному пассажиру каждую минуту после предельного срока. У меня нет желания дальше дискутировать с вами.

Прескотт, стараясь совладать с голосом, переменил тему:

— Вы позволите нам подобрать старшего диспетчера?

— А кто это?

— Человек, которого вы застрелили. Мы хотели бы вынести его.

— Нет.

— Вдруг он еще жив и его можно спасти?

— Он мертв.

— Откуда вы знаете?

— Он мертв. Но если настаиваете, мы можем всадить в него еще полдюжины пуль, чтобы не мучился. Связь кончаю.

Прескотт сложил руки на панели и медленно опустил на них голову. Мгновение спустя он вздрогнул и вымуштрованным голосом произнес:

— Никакой отсрочки. Полный отказ. Они будут убивать по пассажиру каждую минуту, если мы опоздаем.

— Успеть нельзя просто физически, — тем же сухим тоном отозвался Дэниелс.


Фрэнк Корелл


Перескакивая от панели к панели, Фрэнк Корелл пытался спасти линию от паралича. Поезда, отправляющиеся от Дайр-авеню, были направлены на Вестсайд. Поезда, уже прошедшие на юг, были пущены в Бруклин, другие — по кольцу. Пока все это было беспорядочной импровизацией, но Фрэнк пытался внести в нее какой-то порядок.

— «Железка» должна функционировать без остановок! — орал он.


Марри Лассаль


Марри Лассаль взлетел по парадной лестнице в покои мэра. Его честь лежал лицом в подушки, напряженно ожидая момента, когда нависший над ним доктор нанесет шприцем неотвратимый удар.

— Сэм, вставайте, одевайтесь. Мы едем, — произнес помощник.

— Да вы рехнулись! — простонал мэр.

— Совершенно исключено, — вмешался врач. — Это нелепость.

— Вас никто не спрашивает, — отрезал Лассаль. — Политические решения тут принимаю я.

— Его честь — мой пациент, и я не позволю ему вылезать из постели.

— Ну, так я найду врача, который позволит ему сделать это!

— Марри, я препогано себя чувствую, — остановил его мэр. — В чем дело?

— В чем дело? Семнадцать граждан рискуют своей жизнью, а мэр не хочет туда заглянуть?

— Что изменится, если я приеду? Меня освистают…

— Слушайте, Сэм, все, что от вас требуется, это приехать туда, сказать налетчикам несколько слов в мегафон, и все. Можете возвращаться в постель.

— Неужели меня послушаются?

— Сомневаюсь, но сделать это надо. Пусть избиратели видят, что вы защищаете жизненные интересы граждан.

— Они-то не больны, — прокашлял мэр.

— Вспомните Аттику, — сказал Лассаль. — Вы уподобитесь тамошнему губернатору.

Мэр резко сел в кровати, свесил ноги, и его повело вперед.

— Это безумие, Марри. Я даже встать не могу. Если я поеду, мне станет еще хуже, — его глаза округлились. — Я могу даже умереть.

— С политиками случаются вещи похуже смерти, — успокоил Лассаль. — Я помогу вам натянуть брюки.


12

Райдер


Райдер открыл дверь кабины, и Лонгмен встретил его вопрошающим взором. Стивер сидел у задней двери с направленным в тоннель автоматом. В центре, расставив ноги, по-хозяйски стоял Уэлком, зажав автомат под мышкой и презрительно глядя на пассажиров.

— Прошу внимания, — произнес Райдер.

Он оглядел повернувшиеся к нему лица. Только двое из пассажиров встретились с ним взглядами: старик — мрачно, но с живым интересом, и черный активист — вызывающе из-под обагренного кровью носового платка. Бледный машинист беззвучно шевелил губами. Хиппи сонно-отсутствующе улыбался. Мамаша с усилием гладила своих мальчишек. Девица в брезентовой шапочке сидела, закинув ногу и выставив напоказ колени.

— У меня новая информация, — сказал Райдер. — Город согласился выкупить вас.

Мамаша притянула к себе ребят и крепко их поцеловала. На челе черного активиста не дрогнуло ни жилки. Старик захлопал ручками, без всякой иронии имитируя овацию.

— Если все пойдет по плану, вы целыми и невредимыми разойдетесь по своим делам.

— Что вы имеете в виду, говоря «по плану»? — поинтересовался старик.

— Если город сдержит свое слово.

— О’кей, — сказал старик. — Мне все-таки очень интересно, просто из любопытства, а сколько денег?

— Миллион долларов.

— За каждого?

Райдер покачал головой.

— То есть примерно по шестьдесят тысяч на нос. Это все, чего мы стоим?

— Заткнись, старый.

Голос Уэлкома, автоматический, скучный. Райдер видел почему: тот заигрывал с девицей, чья шикарная поза была адресована явно Уэлкому.

— Сэр, —мамаша подалась к нему, сминая мальчишек. — Сэр, как только вы получите деньги, вы нас отпустите?

— Нет, но очень скоро.

— А почему не сразу?

— Хватит вопросов! — отрезал Райдер. Он сделал шаг назад к Уэлкому и прошептал: — Кончай окручивать девку. Нашел время!

Едва понизив голос, Уэлком ответил:

— Не беспокойся. Я могу пасти эту компанию и порезвиться с пташкой. Нигде не промажу.

Райдер нахмурился, но смолчал. Он вернулся в кабину, не реагируя на тревожный взор Лонгмена. Ничего не оставалось, кроме как ждать. Он не пытался гадать, принесут деньги к сроку или нет. Он даже не давал себе труда взглянуть на часы.


Том Берри


Через день должно было исполниться три месяца, как его послали в переодетый патруль на Ист-Вилледж. В патруль набирали добровольцев, и одному богу известно, зачем он высунулся. Наверно, ему просто надоело мотаться на машине по району со своим напарником, толстошеим убежденным нацистом, ненавидевшим евреев, негров, поляков, итальянцев, пуэрториканцев и практически всех остальных; единственное, что ему нравилось, это война, не только вьетнамская, а война вообще. Его разговоры вызывали у Тома тошноту.

Отрастив волосы до плеч, отпустив бороду, напялив на себя пончо, ленту на голову и бусы на шею, он отправился слоняться среди мотоциклетных групп, бродяг, наркоманов, студентов, радикалов, сбежавших из дому подростков и вырождавшихся хиппи Ист-Вилледжа.

Опыт оказался несколько с сумасшедшинкой, но уж никак не скучным. Ему довелось познакомиться и даже сдружиться с несколькими хиппи, переодетыми под хиппи карманниками (а чем они хуже его?!), чернокожими ребятами, собиравшими запоздалый долг с потомков рабовладельцев, и, наконец, через Диди — с горевшими революционным огнем детьми богатых родителей, сменившими домашний комфорт и элитарные студенческие кампусы на прокуренные берлоги. Их богом был Мао, но даже он не пришел бы в восторг от такого пополнения.

Диди он повстречал в первую неделю хождения. В это время его основной задачей являлись акклиматизация и знакомство с подопечными. Он изучал заглавия книг, выставленных на витрине книжного магазина на площади св. Марка — пестрый набор от Мао до Маркузе, когда она вышла из дверей и задержалась у объявления. Одетая в джинсовый костюм и тенниску, она выглядела стандартной нонконформисткой, но длинные, падающие на плечи волосы были вымыты, джинсовка и тенниска выстираны (подобные обстоятельства им всегда учитывались), фигурка стройная, приятные черты лица.

От его внимательного взгляда ей стало не по себе.

— Книги в витрине, бэби.

Голос у нее был не уличный, мягкий. Он улыбнулся:

— Мне эти книжки нравились, пока вы не вышли. Вы лучше.

Она насупилась:

— На сколько долларов?

В ее словах он услышал трубный отзвук феминистской полемики.

Когда они встретились на другой день, Диди начала его идеологическое образование. А на следующей неделе она пустила его не только в свое обиталище, но и в постель. Тут ему пришлось проявить некоторую ловкость рук, чтобы она не заметила пистолет. Но несколькими днями позже он снебрежничал, и она разглядела кобуру под мышкой. Пришлось показать.

С округлившимися глазами она ткнула пальцем в дуло «тридцативосьмерки» и проговорила:

— Зачем тебе эта свинячья пушка?

Быть может, ему следовало и дальше морочить ей голову, но у него не хватило духу ей врать.

— Я… Видишь ли, Диди, так получилось, что я и есть «свинья»…

Она поразила его тем, что энергично дала ему в зубы, так, что он зашатался, а потом бросилась на пол и, уткнув голову в руки, горько заплакала, как самый обыкновенный буржуазный птенчик. Потом, после взаимных упреков, поношений, обвинений, признаний и клятв любви, они решили не разрывать отношений, а Диди дала тайный обет — хотя долго хранить тайну она и не могла — посвятить себя освобождению «свиньи».


Лонгмен


Лонгмен с самого начала возражал против убийства пассажиров за просрочку времени.

— Мы должны угрожать, — сказал Райдер, — и это должно быть убедительным. В тот момент, когда они перестанут верить, что мы приведем угрозу в исполнение, нам крышка.

Доводы Райдера были логичными, но от этого не становились менее ужасными. Временами он казался Лонгмену машиной без страстей и даже эмоций. К примеру, в вопросе о деньгах он был сдержаннее самого Лонгмена, настаивавшего на том, что требовать надо пять миллионов.

— Слишком много, — сказал Райдер. — Они могут не согласиться. Миллион — это та сумма, которую человек может себе представить, понять, допустить. Она обычна.

— Это гаданье на кофейной гуще. Вы же не знаете, захотят они платить или нет. А вдруг вы ошибетесь? Тогда мы упустим жирный кусок.

Наградой Лонгмену была редкая улыбка Райдера. Но он остался непреклонен: «Не надо рисковать. Вы выйдете из тоннеля с четырьмя сотнями тысяч, причем не облагаемых налогом. Неплохой доход для безработного».

Решение было принято, но у Лонгмена остался от разговора осадок. Что значили для Райдера деньги? Важнее, пожалуй, было само предприятие, возбуждение, лидерство. То же можно было отнести и к прошлому Райдера, к его наемничеству. Человек не станет подставлять себя под пули, если им руководит желание только заработать. Наверно, есть и другие, не менее сильные мотивы.

Закупая «материальную часть», Райдер не скупился. Он платил за все сам, даже не спрашивая Лонгмена о том, как они поделят расходы после получения денег. Лонгмен знал, что четыре автомата стоят дорого, так же как и амуниция, специально сшитая одежда и прочее…

Лонгмена начали беспокоить Уэлком и девица в солдатской шапочке. Несмотря на замечание Райдера, ничто не изменилось.

Он не был ханжой, нет. И у него были бабы, и разные, но чтобы вот так, на людях?!


Анита Лемойн


Анита сделала вид, что поправляет юбку, и украдкой посмотрела на золотые часики. Даже если ей удастся выбраться из этого поганого поезда сейчас, она уже опоздала. А это значит, что поганец помощник режиссера возьмет кого-нибудь другого, хотя ей пришлось переспать с ним для того, чтобы он выпустил ее в крохотной роли в рекламном ролике.

Проклятая жизнь в этом проклятом городе. У нее не осталось пятнадцати долларов на такси, пришлось сесть в поезд и вот — на тебе. Роль, конечно, не стоила и ломаного гроша, но была надежда после стольких мытарств, унижений и просьб зацепиться за телевидение. В маленьком городке на юге, где она выросла, ей восхищенно свистели вслед все парни. Выйти замуж не составляло проблемы. Но остаться гнить в глуши, когда она знала цену себе и своей внешности? Нет уж, увольте.

Нью-Йорк отказался покупать ее. Разумеется, охотников заплатить наличными за вечер в ее постели было сколько угодно, но это не окупало расходов. Квартира в приличном районе, театральные курсы, одежда — все это было рабочей необходимостью. Без этого пришлось бы расстаться с мечтой об экране, могучей силой, тянувшей ее в этот проклятый город.

Роль, крохотная роль, заветная роль — все это сейчас уплывало из-за четырех кретинов, надумавших играть в солдатики. Ситуация становилась опасной. Даже если они нарочно не станут стрелять в нее, столько оружия вокруг представляло угрозу. Что напишут потом в рубрике происшествий? «Анита Лемойн, молодая…» Кто? Просто девушка, не получившая еще ни одной работы. Сколько снимков она видела за это время в «Ньюс» — тело, заботливо укрытое полицейским… «Я не хочу быть случайной жертвой нелепого происшествия. Мне нужно выбраться отсюда! Любой ценой!! Если понадобится, я пойду сейчас с этим диким итальяшкой в кабину или просто лягу на скамейке на глазах у всех…»

Анита в панике взглянула на ухмылявшегося парня с автоматом, нагло взиравшего на нее.


Комо Мобуту


Рана на виске Комо все кровоточила. «Я получил ее, — со злостью думал он, — из-за парочки трусливых негров, которые от страха даже не подняли головы». Он отнял платок от виска и взглянул на них. «Боже, я готов отдать всю кровь по капле ради того, чтобы мой народ вздохнул свободно. Но посмотрите — этим двум крысам нет никакого дела!»

Кто-то тронул его за рукав. Вертлявый старик рядом протягивал ему большой свернутый платок.

Мобуту мотнул головой:

— Я у вас ничего не просил.

— Возьмите. Мы все в одной лодке.

— Нет уж, вы сидите в своей лодке, а я останусь в своей. Нечего мне мозги пудрить.

— Хорошо, не надо лодки. Но платок возьмите, а то ваш промок.

— Я не беру подаяний.

— Хорошо, заплатите мне пять центов. Я купил платок два месяца назад и с учетом амортизации он больше не стоит.

— Я ничего не беру у белых свиней.

— Белый — согласен. А насчет свиньи вы ошиблись: у меня другая религия, — улыбнулся старик. — Берите и не ершитесь.

— Ошиблись адресом, старина. Мы — враги, и нечего сюсюкать. Настанет день, и я вас отделаю так же, как они — меня. Вы все заодно.

— О’кей, — ответил старик. — В тот день я возьму ваш платок.

Комо посмотрел на толстый платок в руке старика. В конечном счете он наверняка куплен на доходы, высосанные из его черных братьев и сестер. По справедливости, платок принадлежал им, ему; это была мизерная репарация за вековое рабство. Он взял платок и с вызовом взглянул на старика. Морщинистое лицо того расплылось в улыбке.


13

Город: под землей


Прибыв на станцию «28-я улица», окружной начальник отправил отряд патрульных вниз очистить платформу. Десять минут спустя они вернулись потные, злые, один сильно хромал, у другого было расцарапано лицо, третий поддерживал разбитую руку. Пассажиры отказались разойтись, при виде полиции толпа разразилась бранью, особо ретивые стали швырять мусорные баки. Наряд арестовал шестерых буянов, четверо из которых были отбиты толпой по пути наверх. В руках полиции осталась ревущая чернокожая женщина и молодой человек с чахлой бороденкой, по неустановленным причинам получивший удар прикладом, вследствие чего был в полуобморочном состоянии.

Толпа, продолжал докладывать сержант, была неуправляемой. В стоявшем у платформы поезде было разбито несколько окон, объявления и афиши на станции сорваны, скамейки перевернуты, по всему перрону валялась выброшенная из туалетов использованная бумага. Дэниелс с трудом улавливал донесения участников операции. Он предупредил, что работать в таком бедламе немыслимо.

Окружной начальник вызвал подкрепление. Пятьдесят полицейских в форме и десять детективов с дубинками врезались в массу пассажиров на платформе. При этом возникали новые помехи: многие пассажиры требовали возврата платы за проезд. В последовавшей свалке неустановленное количество пассажиров и минимум шесть полицейских получили телесные повреждения. Руководивший акцией капитан прорвался к разменной кассе и приказал служащему выдать деньги каждому пассажиру. Клерк отказался делать это без распоряжения свыше. Капитан выдернул пистолет, сунул его в окошко кассы и отчетливо проговорил: «Вот тебе распоряжение. Если ты сейчас же не начнешь выдавать деньги, я разнесу твою поганую рожу!»

Множество пассажиров и полицейских пострадали в давке у кассы при возврате денег (тринадцать человек настолько серьезно, что нуждались в медицинской помощи, а четверо — в госпитализации), но через пятнадцать минут после того как полиция ворвалась на станцию последний пассажир вышел на поверхность.


Центр управления


Центр управления продолжал крутить по трансляционной сети кассеты с информацией, задачей которой было очистить станции в зоне инцидента. Мужской голос непрерывно призывал пассажиров покинуть станции и перейти «кратчайшим путем на линии «Бруклин — Манхэттен», «Индепендент» или «Вестсайд». Кое-кто последовал увещеваниям и вышел на поверхность, но большинство отказалось трогаться с места («Вот такие они, — сказал шеф транспортной полиции окружному начальнику. — Не проси меня объяснять почему»). Дабы избежать повторения «Битвы при 28-й улице», полиция уже не пыталась применять силу. Наряды разместились около входов в подземку. Мера оказалась эффективной повсюду, кроме станции «Астор-плейс», где группа пассажиров, явно подстрекаемая кем-то, снесла двери, смяла полицейские кордоны и прорвалась вниз на платформу.


Город: «Ошеаник Вуленс Билдинг»


В вестибюле «Ошеаник Вуленс Билдинг» (компания, носившая это название, уже давно в погоне за дешевой рабочей силой перебралась на юг, но ее название, красовавшееся над величественным фронтоном, укоренилось за самим зданием) Эйб Розен переживал самую фантастическую удачу в своей жизни. Рядом со зданием находился вход в метро, и люди, натолкнувшись на полицейский кордон, в волнении кидались к его киоску. За полчаса он распродал весь запас сигарет, даже неходовые сорта. Потом разобрали сигары, и наконец, когда покупать уже было нечего, дошла очередь до журналов и газет. Многие обменивались мнениями, стоя в вестибюле. Таким образом, Эйб Розен был все время в курсе событий.

— Только что укатила «скорая помощь». Машин двадцать. Они там по ошибке врубили контактный рельс. Представляете, если в вас влепят миллион вольт…

— Это все кубинских рук дело. Копы погнались за ними в тоннель…

— Полиция думает выкачать из тоннеля воздух, те начнут задыхаться и выползут…

— Они заломили по миллиону за каждого пассажира, так что вынь да положь двадцать миллионов! Город пытается сторговаться по полмиллиона за каждого.

— Мэр? Да что вы? Он ездит только в богатые кварталы. Если бы это случилось в Ленокс-авеню…

— Собаки. Им нужно спустить в тоннель свору доберманов, и те перервут им глотки. Потери? Но это же будут не люди, а собаки!

— Как только они спустят в тоннель танк…

Эйб Розен только поддакивал. Он давно уже разучился чему-либо удивляться в этом сумасшедшем городе.

— Что стряслось? — спросил его вошедший новичок.

Эйб грустно покачал головой. В двух шагах развивалось преступление века, но какое это имело значение?

— Ничего особенного, — ответил он. — Парад или еще что-нибудь.


Клайв Прескотт


В студенчестве Прескотт был лучшим баскетболистом своего маленького колледжа в Южном Иллинойсе, но до профессионала не дотянул. Его слишком поздно заметили, и хотя он изо всех сил выкладывался на тренировках, его отсеяли еще до начала сезона. Став лейтенантом, он довольно скоро начал ощущать «потолок» карьеры в Главном управлении полиции. Конечно, работа была привилегированная, особенно для негра, но дотянет ли он до капитана? Это еще вопрос. Последнее время он подумывал об уходе. Пусть даже с меньшим жалованьем, но не в полиции. С другой стороны — жена, двое малышей, да и о пенсии следует думать…

Прескотт сидел у пульта главного диспетчера, неотрывно глядя на созвездие мерцающих лампочек. Он мог бы убедить главаря банды отсрочить назначенный предел, но сейчас, когда осталось двадцать минут, а деньгами еще не пахло, на это не было шансов.

В другом углу Корелл — само воплощение ответственности — маневрировал поездами, взывал к машинистам и «башенникам», истерично вопил. Этот, мрачно подумал Прескотт, просто расцветает от запарки. Вулканический темперамент. Очнувшись, лейтенант вызвал «Пелем 1-23».

— Да? — рявкнул Дэниелс.

— Сэр, я хотел выяснить, везут ли деньги.

— Еще нет, я сообщу вам.

— Понял. — сказал Прескотт. — Значит, везут. Я так и передам на «Пелем 1-23».

— Я же сказал — еще нет!

— Да, сэр, — сказал Прескотт. — Вопрос в том, сколько времени понадобится на их доставку.

— Слушайте, я же вам говорю… — Дэниелс внезапно замолк, и Прескотт подумал: наконец-то до него дошло. — О’кей, я понял. Давайте!

Прескотт вызвал «Пелем 1-23».

— Это лейтенант Прескотт. Деньги уже в пути.

— Понял.

Голос главаря был ровным.

— Мы действуем, — сказал Прескотт. — Вы видите. Но их физически невозможно довезти при таком движении за одиннадцать минут. Вы меня слышите?

— Десять. Десять минут.

— Это невозможно. Дайте нам десятиминутную отсрочку.

— Нет.

— Мы носимся как угорелые, — продолжал Прескотт. — Дайте нам шанс.

— Нет. Крайний срок — три тринадцать.

Голос был все так же ровен.

— Хорошо. Для нас ясно, что деньги должны быть доставлены в три тринадцать. Мы постараемся. Но ведь от станции надо еще пройти по тоннелю. Дайте нам какое-то время. Отвечайте. Вы меня слышите?

Последовала пауза.

— Хорошо. Я согласен. Но больше никаких уступок. Поняли? Когда привезут деньги, свяжитесь со мной для дальнейших инструкций. Связь кончаю.

«Вот так, — подумал Прескотт, — несколько минут я выиграл. Но это ничего не даст, деньги к трем тринадцати на станцию привезти все равно не успеют».


Артис Джеймс


Патрульный Артис Джеймс стоял за колонной в двадцати метрах от хвоста захваченного вагона. Он был в безопасности, но двигаться было нельзя, и мышцы начали затекать. Ветерок доносил из тоннеля приглушенные шорохи.

Ясно, что в тоннеле позади него уже есть полиция — человек двадцать-тридцать, может, пятьдесят, со снайперскими винтовками, автоматами, гранатами со слезоточивым газом. Знают ли они о его присутствии? Такую мелочь начальство вполне могло упустить при рассмотрении ситуации. Поганое дело — впереди налетчики, позади — свои. Он оказался буквально между двух огней. Того и гляди, подкрадется сзади какой-нибудь чертов командос и прирежет — пикнуть не успеешь. Прямо как в кино!

Прижатым к стенке боком Артис явственно ощущал пачку сигарет, купленных у Эйба Розена, непреодолимое желание курить буквально пронзало его. Ему пришло на ум, что если дело кончится плохо, курить ему уже не придется — именно так для него материализовался образ смерти: не жратва, не бабы, не деньги… Неужто никто ему не поможет в этом зверинце?


Его честь мэр


Машина комиссара рванула от особняка так резво, что один из караульных рухнул на грядку рододендронов, боясь попасть под колеса. Рядом с шофером сидел комиссар, сзади — Марри Лассаль и укрытый шерстяным пледом мэр. Когда машина вырвалась на Истэнд-авеню, мэр чихнул с такой силой, что внутри машины на солнце заплясали мириады пылинок.

— Это глупость, Марри, — мэр вытер нос о плед.

— Я глупостей не делаю, — холодно ответил Лассаль. — На все, что я делаю, у меня есть веские причины.

— Лезть в грязный ветреный тоннель..

— Зато вылезать будем в теплынь и уют, — отпарировал Лассаль. — Слушайте, все, что от вас требуется, это взять громкоговоритель и произнести возвышенное ходатайство о помиловании.

— Они не могут в меня выстрелить?

— Встанете за столбом. Явных поводов стрелять в вас у них не должно быть.

Мэр так скверно себя чувствовал, что не поддержал шутку.

— Вы думаете, они из горожан?

— Расслабьтесь, — сказал Лассаль. — Смотрите на это как на благотворительное мероприятие.

— Знай я, что это на самом деле может помочь…

— Может.

— Заложникам?

— Нет, — ответил Лассаль. — Вам.


Окружной начальник


Толпа, собравшаяся на автостоянке близ юго-западного выхода станции «28-я улица», напоминала гигантскую молекулу, электроны которой то и дело перескакивали с одной орбиты на другую. Окружной начальник смотрел на часы, где пульсировали секунды.

— Три минуты четвертого, — сказал он. — Еще десять минут.

— Если они кого-нибудь убьют, — отозвался начальник транспортной полиции, — я за то, чтобы спуститься вниз и вышибить их оттуда.

— А я за то, чтобы выполнять указания, — ответил окружной начальник. — Если они убьют одного, останется еще шестнадцать. А если мы начнем стрелять, они перебьют всех. Вы возьмете на себя ответственность за такое решение?

— Пока еще, — заметил начальник транспортной полиции, — меня никто не просил принимать решения.

К машине подошел полицейский капитан, назвавшийся газетному репортеру капитаном Миднайтом. Его щеки пылали.

— Сэр, — выпалил он, — что мы делаем?

— Стоим и ждем. Вас осенили какие-нибудь идеи?

— Сэр, неужели мы должны подчиняться бандитам на глазах у…

— Капитан, сделайте одолжение, подите вон, — утомленно произнес окружной начальник.

Краска начала растекаться по лицу капитана. Он резко повернулся и зашагал прочь.

— Я его не виню, — сказал окружной начальник. — Он — мужчина. А нынче не время мужчин, нынче время торговцев.

— Сэр, — сидевший боком в дверях машины сержант протянул ему трубку радиотелефона. — Это комиссар, сэр.

В трубке раздался голос комиссара: «Докладывайте».

— Мы ждем денег. Они еще не выехали, и я не представляю, как их можно привезти вовремя. Следующий ход их. — Сделав паузу, он добавил: — Если только приказ не изменен.

— Нет, — вяло проговорил комиссар. — Я говорю с пути. Мы едем к вам. Со мной мэр.

— Прекрасно, — сказал окружной начальник, — я придержу для него толпу.


Федеральный резервный банк


Федеральный резервный банк (ФРБ) называют «банком для банков». Он выполняет функции неправительственного органа по контролю денежного обращения: накапливает денежные запасы во время спада и безработицы и спускает их в периоды процветания и инфляции.

ФРБ трудно вывести из себя, это — хладнокровный организм. Однако звонок президента «Госэм Нэшнл Траст» вызвал легкую панику. Все операции с поступающими и выдаваемыми банкнотами проводятся на третьем этаже здания банка на Либерти-стрит, 33. Оно выглядит неприступной крепостью, сложенной из монолитных камней, с зарешеченными на нижних этажах окнами. Посетитель третьего этажа (а таких немного) проходит через массивные двери с вооруженной охраной и попадает под непрерывный контроль телекамер. С левой стороны коридора помещаются лифты повышенной безопасности для спуска денег к погрузочным платформам. Дальше за зарешеченными окнами — отдел выплат и приема денег, а за стеклянными окнами виден отдел сортировки и подсчета. Там обрабатывают деньги, пересылаемые в Федеральный резервный банк ассоциированными банками. Запертые в отдельных клетушках счетчики, в большинстве своем мужчины, взламывают печати на холщовых мешках с деньгами и пересчитывают количество пачек в них.

Сортировщицы (эту работу выполняют женщины) работают в большом помещении, смахивающем на коровник. Они распределяют бумажки в соответствии с номиналами по пазам машины, которая автоматически подсчитывает их по мере поступления. Несмотря на головокружительную скорость, сортировщицы умудряются не только выуживать истертые и поврежденные ассигнации, но и высматривают фальшивые банкноты, которые должны перехватывать кассиры банков, но, увы, часто пропускают.

Экстренный чек на миллион долларов, подписанный президентом «Госэм Нэшнл Траст», был обработан служащим отдела выплат в несколько минут. Подавляя в себе раздражение от нарушения процедуры, он отобрал десять связок пятидесятидолларовых банкнот и пять связок сотенных, затем сорвал на связках бечевки и обтянул их крест-накрест резинками.

Окончив работу, служащий сложил деньги в холщовый мешок и просунул его через зарешеченное окошко двум охранникам, дожидавшимся в соседней комнате. Схватив весивший одиннадцать килограммов мешок, охранники кинулись направо по коридору. Один из них рванул дверь лифта, и они провалились вниз, к погрузочной платформе.


Патрульный Уэнтуорс


Люди из подразделений спецопераций были привычны к импровизации, тем не менее патрульный Уэнтуорс, сидевший за рулем грузовичка, припаркованного к тротуару перед погрузочной платформой Федерального резервного банка, был ошарашен произошедшим, а его напарник, патрульный Альберт Риччи, онемел от всего случившегося (что Уэнтуорс не мог не рассматривать как дар божий). Риччи был из неумолкающих трепачей, причем сюжет не менялся никогда: его необъятное сицилийское семейство. Грузовик окружали восемь мотоциклистов, все — в защитных очках, сапогах, затянутые в кожу. Они беспрерывно поджимали акселераторы, будоража Мейнд-авеню рыком моторов.

Голос по радио требовательно спросил — заметьте, пятый раз за последние пять минут, — получили ли они наконец деньги. «Нет, сэр. Еще нет, сэр, — ответил Риччи, — ждем». Голос исчез, и Риччи, покачав головой, бросил Уэнтуорсу: «Ну и ну! Приспичило, значит».

Народ, проходя по узкой старой улице, оглядывал грузовик и особенно эскорт мотоциклистов. Большинство не задерживалось, но все же помаленьку скопилась группка зевак. К их запястьям цепочками были прикреплены «кейсы», и Уэнтуорс сообразил, что это — инкассаторы. У них наличными сотни тысяч, может, миллионы!

— Ну как, ты польщен таким конвоем? — спросил Уэнтуорс у Риччи.

— Ну и ну! Приспичило, значит, — пропел тот.

— Еще добавь, — заметил Уэнтуорс, — по «копу» на каждом перекрестке на всем пути. Только не говори, пожалуйста, «ну и ну»!

— Думаешь, успеем? — спросил Риччи, глядя на часы. — Чего они там копаются?

— Считают, — ответил Уэнтуорс. — Представляешь, сколько раз надо обслюнявить палец, чтобы сосчитать миллион?

Риччи недоверчиво глянул на него.

— Не полощи мозги. У них есть какая-нибудь машина.

— Точно. Машинка, которая им пальцы слюнявит.

Риччи заметил:

— Нет, не успеем. Это просто невозможно. Даже если они выскочат с деньгами сейчас…

По платформе затопали двое охранников. Одной рукой они вцепились в холщовый мешок, другой держали автоматы. Они подбежали к окну Уэнтуорса.

— С другой стороны, — кивнул Уэнтуорс, заводя мотор. Риччи открыл дверь. Охранники швырнули мешок ему на колени и захлопнули дверь, Мотоциклисты, включив сирены, двинулись вперед.

— Ну, и мы с богом, — проговорил Уэнтуорс. Риччи рядом докладывал по рации.

Полицейский на углу махнул им рукой, они свернули на Нассау-стрит — одну из самых узких, но оживленнейших магистралей города. Весь транспорт был остановлен и прижат к тротуарам, они величественно проплыли по ней и по встречной полосе Парк-роу двинулись к видневшемуся слева зданию мэрии.

— Не рассыпь денежки! — хохотнул Уэнтуорс.

У здания мэрии он вырулил на правую сторону улицы. Поток машин с Бруклинского моста поднимался на виадук. За Чамберз-стрит эскорт мотоциклистов ворвался на Сэнтр-стрит и пронесся мимо белоколонного здания федерального суда. Сделав зигзаг, они вылетели на Лафайетт.

Количество копов, задействованных в операции, ошеломляло. Во всем остальном городе полицейских, по-видимому, днем с огнем не сыщешь. Вот раздолье уголовщине! Засверкали тормозные сигналы мотоциклов, Уэнтуорс увидел, что ближайший перекресток заблокировала машина. Он нажал на тормоз, но мотоциклисты тут же стали отрываться от него, и он понял, что они не собирались останавливаться, а просто инстинктивно коснулись тормозов. Как раз в момент, когда мотоциклисты должны были врезаться в нее, проклятая колымага с ревом освободила перекресток. В окружении стаи мотоциклистов Уэнтуорс срезал угол.

— Нам не успеть! — прокричал Риччи.

— А я и стараться не буду. На следующем углу сверну влево и врублю газ, после чего у нас с тобой будет миллион.

Риччи метнул на него взгляд, в котором смешались недоверие, страх и — Уэнтуорс был в этом убежден — тоска.

— Твоя доля — полмиллиона, — добавил Уэнтуорс. — Представляешь, сколько тонн макарон можно на эти денежки купить?

— Слушай, — сказал Риччи, — у меня чувство юмора не хуже твоего, но националистских выпадов я не люблю.

Уэнтуорс проскочил еще один поворот, и еще один полицейский растаял в гаревой дымке. Перед ним открылась широкая Хьюстон-стрит.


Окружной начальник


В 15.09 из грузовичка, везшего деньги, сообщили об аварии на Хьюстон-стрит. Избегая столкновения с пешеходом, демонстративно перебегавшим улицу прямо у них перед носом — возможно, потому, что он рассматривал воющие сирены как нарушение его конституционных прав, — два несшихся впереди мотоциклиста резко свернули и врезались друг в друга. Обоих вышибло из седел. Они еще крутились на мостовой, а Риччи уже был на связи. Центр в свою очередь связался с окружным начальником. Какие будут инструкции? Окружной начальник приказал двум мотоциклистам из конвоя оказать помощь раненым, а остальным мчаться дальше. Время на исходе, осталось девяносто секунд.

Группа, окружавшая командный пункт у автостоянки, понурила головы. Капитан Миднайт бил по крылу машины кулаком.

Внимание окружного начальника привлек шум толпы в полуквартале от него. Каски полицейских из тактических частей неистово затряслись: они пытались сдержать натиск толпы. Приподнявшись на цыпочки, он заметил мэра, без шляпы, но укутанного в плед. Тот улыбался, кивая головой, в ответ раздалось улюлюканье. Рядом шел комиссар. Десяток копов прокладывали им путь.

Окружной начальник взглянул на часы: 15.10. Почти тут же он снова поглядел на них. Все еще 15.10, но секундная стрелка стремительно неслась по кругу.

— Не успеют, — пробормотал он.

Чья-то рука хлопнула его по плечу. Это был Марри Лассаль, а около него — улыбавшийся, но бледный, со слезящимися полуприкрытыми глазами — мэр. Он в изнеможении прислонился к комиссару.

Лассаль сказал:

— Мэр спустится в тоннель и лично обратится к налетчикам.

— Ни в коем случае, — покачал головой окружной начальник.

— Я не спрашиваю вашего разрешения. Вам надлежит все подготовить, —обрезал его Лассаль.

Окружной начальник поглядел на комиссара, тот был абсолютно невозмутим. Уяснив позицию комиссара как невмешательство, окружной начальник обратился к мэру:

— Сэр, я высоко ценю вашу тревогу по поводу этого инцидента, — и после паузы, во время которой он пришел в восторг от собственной дипломатической изысканности, — но об этом не может быть и речи. Не только из соображений вашей собственной безопасности — ради безопасности заложников.

Он увидел, как комиссар еле заметно кивнул. Мэр тоже кивнул, но что было тому причиной — согласие или физическая слабость — понять было трудно.

Лассаль пронзительно взглянул на него, затем круто повернулся к комиссару:

— Господин комиссар, прикажите этому человеку подчиняться.

— Нет, — сказал мэр окрепшим голосом, — офицер прав. Это — полная ахинея. Я еду домой, Марри.

Он пошел к машине, за ним неотступно плелся Лассаль.

— Сэм, ради всего святого, вы ставите под угрозу политическое будущее…

Комиссар бросил:

— Продолжайте, Чарли. Я их провожу и вернусь. Ваше шоу еще впереди.

Улицу прорезал вой сирены. Окружной комиссар резко повернулся, но звук внезапно оборвался.

— Охрана на припаркованной машине сработала, — сказал кто-то.

Окружной начальник посмотрел на часы: 15.12. «У того лейтенанта из транспортной полиции была недурная идея». Он повернулся к полицейскому на связи:

— Вызывай Дэниелса. Пусть связываются с налетчиками и передают, что деньги привезли.


14

Райдер


Райдер включил в кабине лампочку и взглянул на часы: 15.12. Через шестьдесят секунд придется убить заложника.


Том Берри


Том Берри не верил в телепатию. Но сейчас, глядя исподлобья на ствол автомата, покачивавшийся в метре от него, он напряжением мысли подавал сигналы соседям по вагону. И, кажется, чудо свершилось. Один за другим они подтверждали получение импульса. Готовы?

Сначала — отвлекающая группа: старик просимулировал сердечный припадок и свалился в проход. Мамаша с парнишками бросились поднимать его, заблокировав линию огня. В этот момент и дело вступил возглавляемый чернокожим активистом штурмовой отряд. Трое завалили налетчика в центре вагона, а театральный критик рухнул на него сверху, накрепко придавив к полу. Основная группа ринулась по проходу к верзиле у заднего выходу. Его палец метнулся к спусковому крючку, но прежде чем он успел вскинуть автомат, его вытолкнула из вагона груда разгоряченных тел.

Сам Берри ждал своего часа: он хотел схлестнуться с главарем. Едва тот вышел из кабины, Том ловко подставил ему ногу, и главарь, шлепнувшись на пол, выронил автомат. В следующую секунду Том уже сидел на нем, прижав к затылку пистолет.

— Не стреляйте, — прохрипел тот, — сдаюсь…


Клайв Прескотт


— «Пелем один — двадцать три», отвечайте! «Пелем один — двадцать три!»— голос Прескотта дрожал от волнения.

— Слушаю вас, — голос главаря, как всегда, был ровен и невозмутим.

— Деньги прибыли, — сказал Прескотт. — Повторяю: деньги прибыли.

— Да. Хорошо. — Пауза. — Вы уложились тютелька в тютельку. — Простая констатация факта. Никаких эмоций. — Сейчас я дам вам инструкции по передаче денег. Вы должны неукоснительно следовать им. Как поняли?

— Продолжайте.

— Двое полицейских должны спуститься на пути. Один понесет мешок с деньгами, другой — зажженный карманный фонарь. Как поняли?

— Вас понял. Продолжайте.

— Фонарем пусть водят по кругу. Дверь вагона будет открыта. Мешок с деньгами следует положить на пол, затем оба полицейских должны повернуться и идти на станцию. Как поняли?

— Ясно.

— И зарубите себе на носу: все условия остаются в силе. Малейший шаг со стороны полиции — и мы убьем заложника.

— Да, — сказал Прескотт. — В этом я не сомневаюсь.

— На доставку денег вам дается десять минут. Если к этому времени их не будет, то…

— Ясно, — сказал Прескотт, — вы убьете заложника. Это становится однообразным. Нам надо больше времени. Они не успеют дойти.

— Десять минут.

— Дайте нам пятнадцать,/- сказал Прескотт. — По путевому полотну трудно идти, да еще с тяжелым мешком. Дайте пятнадцать. /

— Десять. Это последний сказ. Когда деньги будут у нас, я свяжусь с вами для заключительных инструкций.

— О чем? Ах да, как смыться. Ну, это вам не удастся.

— Сверим часы, лейтенант. На моих 15.14. До 15.24 деньги должны быть у нас. Связь кончаю.

— Связь кончаю, — проговорил Прескотт. — Подохни.


Патрульный Уэнтуорс


В 15 часов 15 минут 30 секунд патрульный Уэнтуорс, пригвоздив педаль газа к полу, влетел на Юнион-сквер, проскочил узкое место и на той же скорости пронесся по автостраде — 28-й улице. Не спуская пальца с кнопки сирены, он резко срезал угол, стукнулся левым колесом о край тротуара и, обдав стоявших облачком смрада, замер у автостоянки. Мотоэскорт пронесся дальше.

Уэнтуорс узнал окружного начальника, тяжеловесной рысью кинувшегося к грузовичку. Почти не разжимая губ, Уэнтуорс проговорил:

— Ого, как шустрит! Чует мое сердце, нас ждет внеочередная лычка.

Окружной начальник, еле дыша, рванул дверь и заорал: — Где он?

Риччи сбросил мешок ему на руки. Окружной начальник шатнулся, но устоял. Выпрямившись, он передал мешок двум копам — патрульному тактических сил в синем шлеме и сержанту транспортной полиции.

— Шевелитесь! — рявкнул окружной начальник. — У вас восемь минут. Марш!

Коп с мешком на плече и сержант транспортной полиции ринулись к входу на станцию. Окружной начальник проводил их взглядом и резко повернулся к Уэнтуорсу и Риччи.

— Катитесь. Тут и без вас народу хватает. Доложитесь диспетчеру и мотайте на работу.

Уэнтуорс завел мотор и двинулся прочь от командного пункта.

— Ну как, стоило свернуть со всеми денежками налево?

— Стоило, — мрачно ответил Риччи и потянулся к микрофону. Уэнтуорс смолк. Риччи доложил диспетчеру о выполнении задания.

— Жаль, не перехватили несколько пачек, — продолжил Уэнтуорс, когда Риччи выключил микрофон. — Честное слово, иногда хочется стать преступником. По крайней мере, тогда тебя станут уважать.



Сержант Мисковски


За все одиннадцать лет службы сержанту транспортной полиции Мисковски только раз довелось побывать на полотне подземки, когда он погнался за парой алкашей, которым вздумалось прогуляться по тоннелю. Он до сих пор помнил ощущение ужаса перед возможностью споткнуться и упасть на контактный рельс, которое ни на мгновение не отпускало его, пока он бежал за вопившими забулдыгами. В конце концов они добрались до следующей платформы, где тут же попали в объятия другого патрульного.

Сейчас все было иначе, вернее, новые ощущения напрочь вытеснили прежние. Тьму тоннеля прорезали изумрудные цепочки сигнальных ламп. Когда они миновали девять пустых вагонов, сержант уже знал, что тоннель набит копами. Возле колонн шевелились неясные тени, несколько раз совсем рядом возникло чье-то дыхание.

Фонарь, медленно качавшийся из стороны в сторону, выхватывал из липкого мрака то рельсы, то испещренные прожилками стены. Они шли в хорошем темпе, Мисковски уже начал сопеть, а этому копу-оперативнику хоть бы хны: железный парень, даже с мешком дышит как младенец.

— Вот они, — сказал коп.

Мисковски увидел в глубине тоннеля слабый свет и покрылся испариной.

— Прямехонько прем на четыре автомата.

— Догадываюсь, — проговорил коп и поправил плечом мешок. — А знаешь, в нем кило десять-двенадцать, не так много для миллиона.

— Я тоже подумал об этих чертовых бумажках, — хмыкнул Мисковски. — Представь, что на них можно купить. Целую жизнь и тридцать два удовольствия… Запомни этот день, вряд ли когда еще доведется держать в руках миллион. Предприимчивые ребята — деньги с доставкой…

— Кто-то стоит в дверях вагона, — прервал его коп. — Видишь?

— Езус-Мария! — сказал Мисковски. — Надеюсь, он знает, кто мы такие, и не начнет стрелять.


Артис Джеймс


Артис Джеймс окоченел. Ему казалось, он провел в тоннеле всю жизнь и останется в нем навек. Подобно тому, как стихией рыбы является вода, его стихией стал тоннель — подземный океан, темный, сырой, наполненный шорохами.

Даже нутро вагона было более успокаивающим, ибо в нем были люди. Он чуть-чуть высунул голову из-за колонны. В прямоугольнике задней двери возникла часть фигуры — пол головы, правое плечо. Секунд десять это видение существовало, затем исчезло. Через минуту-другую оно вновь появилось, и Артис понял, что это наблюдатель, ствол его автомата, словно поисковая антенна, устремился в глубь тоннеля. Когда фигура возникла вновь, Артиса осенило, что она представляет собой идеальную мишень.

Он попытался вспомнить, какие распоряжения дал ему сержант. Замереть на месте? Что-то вроде этого: стоять и ничего не предпринимать. Однако предъяви он мертвого преступника, кто рискнет обвинить его в невыполнении приказа? Когда маячившая фигура вновь появилась в дверном проеме, Артис навел пистолет и нажал на курок.

Выстрел прогремел в тоннеле, словно взрыв бомбы. Он услышал звон разбитого стекла. Вслед за тем фигура надломилась и рухнула. Попал! Тоннель превратился в форменный ад. Ослепительно засверкали вспышки автоматных очередей, стены зазвенели от пуль. Артис буквально втерся в свою хранительницу-колонну. Боже! Если налетчикам не удастся его пристрелить, ответный огонь копов из тоннеля уж обязательно его достанет.


15

Сержант Мисковски


Когда раздался выстрел, сержант Мисковски с воплем: «Они бьют в нас!» — бросился на путевое полотно и потянул за собой копа. Над ними пронесся шквал автоматного огня. Мисковски вдавил голову в руки, и тут же над ним пронеслась вторая волна смерча.

Коп бросил мешок перед собой.

— Нет, миллионом не прикроешься, — прошептал он.

Огонь прекратился, но Мисковски выждал не меньше минуты, прежде чем поднять голову. Коп осторожно поглядывал из-за мешка в сторону вагона.

— Что будем делать? — спросил Мисковски. — У тебя есть желание лезть в огонь?

— Нет уж, к черту, — ответил коп. — Надо выяснить, что происходит. Проклятье, от этого дерьма вовеки форму не отчистишь.

Когда огонь прекратился, тоннель показался вдвое темнее, чем раньше, а тишина давила на уши. Мисковски пощупал мешок. Интересно, во что было бы выгоднее всего вложить миллион долларов?


Райдер


Когда Райдер шел по проходу, пассажиры следили за ним остекленевшими глазами. Казалось, они не дышали. Уэлком стоял лицом к двери, наполовину высунувшись в тоннель. Под ногами хрустели осколки. Просунутый в пустой оконный проем ствол автомата шевелился.

Райдер встал перед Стивером и вопросительно взглянул на него.

— Ничего, — сказал Стивер. — Думаю, что прошло навылет.

На его правом рукаве, чуть ниже плеча, растекалось темное пятно.

— Сколько пуль?

— Одна. Я мог бы садануть в ответ, — он постучал по лежавшему на коленях автомату, — но там ни черта не видать. Это он дал очередь, — Стивер кивнул на Уэлкома.

Райдер кивнул и пробрался к Уэлкому. Тоннель сквозь разбитое окно выглядел безжизненным, а сумрачные колонны превращали его в колдовской подземный лес.

Он отодвинулся от окна. Уэлком возбужденно дышал.

— Ты без разрешения покинул пост, — сказал Райдер. — Встань на место.

— Иди ты в… — огрызнулся Уэлком.

— Вернись на свое место.

Уэлком резко повернулся, ствол его автомата коснулся груди Райдера, и тот через плащ ощутил пустоту автоматного дула. Райдер уставился сквозь прорези маски прямо в глаза Уэлкому.

— Возвращайся на место, — повторил он.

— Пошел ты со своими приказами! — буркнул Уэлком, но уже по интонации Райдер понял, что тот уйдет.

Райдер подошел к Стиверу.

— Ты уверен, что это был одиночный выстрел?

Стивер кивнул.

— А в ответ на очередь Уэлкома?

— Нет, один выстрел, и все.

— У кого-то сдали нервы. Или мозги, — сказал Райдер. — Думаю, больше с этим хлопот не будет. Ты можешь управиться с автоматом?

— Конечно. Болит немного, вот и все.

Райдер наклонился к ране. Кровь медленно сочилась сквозь дырку в плаще.

— Потерпи минуту, сейчас я займусь твоим плечом.

Райдер пошел к центру вагона. Кто? Старик и алкоголичка, вероятно, были бы наименьшей потерей для человечества… Нет. Морализировать в его задачу не входило.

— Вы. — Он ткнул пальцем наугад. — Встаньте.

— Я?

— Да, — сказал Райдер, — вы.


Дэнни Дойл


Дэнни Дойлу грезилось, что он ведет поезд подземки по очень странной линии. Подземка была как надо, все честь по чести, но с ландшафтом — деревья, озера, холмы, все залито солнечным светом. Были здесь станции и народ на них, но остановок никто не требовал. Замечательная была поездка: контроллер до упора, все сигналы зеленые, душа поет.

Видение рассеялось после выстрела с путей, а когда забил автомат, Дэнни вдавил голову в плечи. Потом он увидел мокрое пятно на синем плаще здоровяка, и ему стало почти дурно. Он не выносил вида крови, вообще зрелища любого насилия, ну, кроме американского футбола по телевизору, когда не слышны удары по телу. Говоря по правде, он был трусом, что для ирландца считалось почти противоестественным пороком.

Когда вожак налетчиков ткнул пальцем, он решил было не вставать, но побоялся ослушаться. Возможно, палец указал и не на него, да теперь, после того как он переспросил, сомнений не оставалось. Ноги были настолько ватными, что в голове мелькнула мысль: упасть. Главарь увидит его беспомощность и велит сесть на место. Но он боялся, что вожак раскусит эту хитрость и озлится еще больше. Поэтому, хватаясь за поручни, он двинулся к центру вагона. Когда поручни кончились, он вцепился в одну из центральных стоек.

Во рту Дэнни собралось такое количество слюны, что ему пришлось дважды сплюнуть, прежде чем он смог говорить.

— Пожалуйста, не делайте со мной ничего.

— Пошли за мной, — сказал главарь.

Дэнни влип в стойку.

— Не за себя прошу: жена, пятеро детей. Жена больная, то в больницу, то обратно…

— Кончай выть, — вожак оторвал Дэнни от стойки. — Твое начальство хочет, чтобы ты подкатил обратно те девять вагонов, когда дадут ток.

Он схватил Дэнни за руку и потащил к выходу из вагона. Здоровяк поджидал их у двери. Дэнни отвел глаза от окровавленного рукава.

— Пойдешь в кабину первого вагона, — сказал главарь, — и будешь ждать указаний из Центра управления.

Дэнни вгляделся в глаза вожака, видневшиеся в прорезях маски. Они ничего не выражали.

Дэнни схватился за дверь.

— А как я поведу поезд без ключей и тормозной ручки?

— Они пришлют тебе полный комплект.

— Терпеть не могу пользоваться чужой тормозной ручкой. Знаете, у каждого машиниста личная…

— Делай, что говорят! — В голосе вожака впервые появились нотки нетерпения.

Дэнни выглянул в тоннель.

— Я не могу. Там лежит кто-то. Мне придется переступить через тело. Я не могу смотреть…

— Тогда закрой глаза, — сказал вожак, толкая Дэнни в спину.

Неизвестно почему Дэнни вспомнил шалость, которую отмочил на первой мессе. Неужто за это его карает бог? Господи милостивый, я не хотел. Вытащи меня отсюда, и я буду самым благочестивым и преданным твоим слугой. Ни прегрешения, ни лжи, ни нечестивого помысла…

— Прыгай, — сказал главарь.


Анита Лемойн


За долю секунды до того, как указующий перст вожака ткнул в нее, Анита Лемойн ощутила страх.

На жест вожака откликнулся машинист — бедный ублюдок! В испуге она стала искать взглядом своего брюнета. Тот с интересом следил за тем, как машинист вис на поручнях. Да черт с ним, посмотри на меня, посмотри на меня. Точно услышав, он повернулся к ней. Она изобразила чарующую улыбку и провела язычком по губам. Стопроцентное попадание можно было зафиксировать невооруженным глазом. Слава богу, подумала Анита, авось пронесет.


Сержант Мисковски


— Что будем делать? — спросил Мисковски.

— Черт возьми, откуда мне знать! — ответил коп. — Я простой патрульный, а ты — сержант. Тебе решать.

— При чем тут сержант, когда вокруг полно начальства! Мне нужен приказ.

Коп приподнялся и выглянул.

— В дверях кто-то есть. Видишь? Две головы. Нет, три… Разговаривают… Смотри, один спрыгнул на рельсы!

Мисковски стал следить за фигурой, смутно маячившей впереди. Она выпрямилась, обернулась к вагону, затем очень медленно, шаркая, двинулась вперед. Почти сразу же раздался выстрел…


Окружной начальник


Снайпер, находящийся в тоннеле, доложил наверх о перестрелке. Первой реакцией окружного начальника было замешательство.

— Не понимаю, — сказал он комиссару. — Мы еще не просрочили время.

Комиссар побелел.

— Они паясничали! А я-то рассчитывал, что они будут соблюдать свои собственные условия!

Окружной начальник вспомнил концовку доклада снайпера.

— Кто-то в них выстрелил. Эти чудовища выполняли свои условия, причем точно.

— Кто выстрелил?

— Пока неясно. Снайпер сказал, что звук напоминал пистолетный выстрел.

— Безжалостная публика, — покачал головой комиссар.

— Этого следовало ожидать.

— Где двое с деньгами?

— Снайпер сказал, что они уже недалеко от поезда. Они были почти у цели, когда забил автомат.

— Каков ваш следующий ход?

— Осталось шестнадцать заложников — вот что надо учитывать в первую очередь.

— Да, — подтвердил комиссар.

Окружной начальник взял микрофон, связался с Дэниелсом на «Пелем 1-28» и велел ему, соединившись через Центр управления с налетчиками, передать следующее: деньги в пути, задержка вызвана случайным инцидентом.

— Вы довольны? — спросил окружной начальник. — Офицер полиции расшаркивается перед убийцами.

— Спокойно, — сказал комиссар.

— Спокойно? Они заводят музыку, а мы под нее танцуем. У нас целая армия с автоматами, гранатометами и компьютерами — и мы им лижем задницу. Они убивают…

— Успокойтесь!

Окружной начальник прочел на лице комиссара зеркальное отражение своей собственной злобы и страдания.

— Извините, сэр.

Артис Джеймс


Машиниста убил тот самый человек, которого он подстрелил — или думал, что подстрелил. Сам Артис Джеймс не связывал эти события, во всяком случае, пока что. Он не отлеплялся от колонны с момента, когда в ответ на его выстрел низверглась лавина автоматного огня, и по случайному совпадению выглянул как раз, когда машинист — он смог различить спецодежду в полоску — спускался на пути. Несколько секунд спустя человек в дверном проеме открыл огонь, и Артис снова откинулся к стене.

Выждав паузу, он включил радиопередатчик и, приложив микрофон к губам, вызвал штаб. Ему пришлось трижды давать сигнал, прежде чем ему ответили.

— Я вас плохо слышу. Громче.

— Громче не могу. Они слишком близко, могут услышать, — прошептал Артис.

— Говорите громче!

— Это патрульный Артис Джеймс. Я в тоннеле. Около захваченного вагона*

— Хорошо, так немного лучше. Продолжайте.

— Только что они застрелили машиниста. Они вывели его на пути и застрелили.

— Боже! Когда это случилось?

— Минуты две спустя после первого выстрела.

— Какого первого? Кто стрелял?

Артиса как обухом стукнуло. Боже, это стрелял не я! Боже, надо как-то выкручиваться…

— Как слышите, Джеймс? — вопрошал радиоголос. — Где начали стрелять? В поезде или в тоннеле?

— Я и говорю, — зашептал Артис. Кажется, проскочило, парень, о боже, кажется, пронесло… — Кто-то выстрелил по вагону.

— Кто?

— Не знаю. Откуда-то сзади меня. Может, и попали. Точно не скажу.

— О, господи! Машинист мертв?

— Не двигается. Что мне делать?

— Ничего. Ради всего святого, не делайте ничего.

— Вас понял. Продолжаю ничего не делать.


Райдер


К тому времени, когда Райдер вытащил из своего саквояжа в кабине машиниста перевязочный пакет, Стивер уже успел раздеться. Плащ и пиджак были аккуратно сложены на сиденье. Райдер обследовал рану. Из входного отверстия сочилась кровь; там, где пуля вышла, крови было гораздо больше.

— Вроде чистая, — сказал Райдер. — Болит?

Стивер помотал головой.

Райдер порылся в металлической коробке с лекарствами и извлек пузырек с антисептическим раствором.

— Сейчас забинтую. Это все, что можно здесь сделать.

— Валяй.

Смочив две салфетки, Райдер с обеих сторон прикрыл рану и тщательно забинтовал руку. Стивер стал одеваться.

— Не перетянул? А то потом занемеет.

— Ерунда, — ответил Стивер. — Почти не чувствую.

Райдер спрятал индивидуальный пакет и двинулся к кабине. Голос в динамике неистовствовал. Нажав на педаль в полу, Райдер включил микрофон.

— «Пелем один — двадцать три» вызывает Центр управления. Отвечайте.

— Ах ты, ублюдок! За что вы убили машиниста?

— Вы стреляли в моих людей. Я предупреждал, что за этим последует.

— Кто-то нарушил приказ и выстрелил. Это ошибка! Свяжись вы сразу со мной, вам не пришлось бы его убивать.

— Где деньги?

— Рядом с поездом.

— Даю вам три минуты на доставку. Так, как договорились раньше. Прием.

— Ублюдок, гнида! Ах, как хочется с тобой повстречаться! Честное слово, хочется!

— Связь кончаю, — сказал Райдер.


Сержант Мисковски


— Эй, ребята!

Приглушенный голос донесся откуда-то из мрака.

Мисковски сжал автомат:

— Кто тут?

— Свой! Я за колонной. Неохота показываться. Вам приказ от окружного начальника: проводить доставку денег по плану.

— А те знают, что мы идем? Не начнут снова палить?

— Да они вам ковер расстелили. За миллион наличными!

Коп встал и закинул мешок на плечо.

— Ну, мы пошли.

Невидимый голос добавил:

— Приказано шевелиться, в темпе.

Мисковски поднялся и включил фонарь.

— Марш смерти, — заметил коп.

— Не трепись, — оборвал Мисковски.


Город


Словно подчиняясь какому-то таинственному закону поглощения и пополнения, толпа не уменьшалась и не увеличивалась. Одни уходили, другие занимали их места, и облик гигантского зверя почти не менялся. Солнце скрылось за окрестными домами, стало зябко. Лица розовели, люди пританцовывали на месте, но не расходились.

Столь же непостижимым образом толпа узнала об убийстве машиниста раньше полицейских, стоявших в оцеплении. Это стало сигналом к массовому осуждению полиции, мэра, транспортной системы, губернатора, национальных меньшинств, а главное, города — этого необъятного монолита, который они ненавидели и с которым мечтали расстаться, но вне которого уже не могли существовать.

Полицейские, узнав о смерти машиниста, срывали свою ярость на собравшихся. Добродушие как рукой смахнуло. Выравнивая толпу, они огрызались и охотно давали волю рукам. Толпа оптом и в розницу ввязывалась в перебранку, припоминая бесчисленные факты полицейской коррупции, обращая внимание копов на то, из чьих налогов им капает зарплата, на которую они обосновались в лучших районах города, а кое-кто, чувствуя, что успеет ретироваться, кричал им: «Свиньи!»

В итоге ничего не изменилось.


16

Том Берри


Вожак примостился на сиденье рядом с раненым верзилой. Оба навели автоматы на открытую дверь. Затем Том увидел на путях блики света и понял, что это означает. Город платил. Миллион долларов наличными, извольте получить. Любопытно, почему налетчики потребовали именно миллион. Что — их порог воображения останавливался на этой сакраментальной цифре? Или же — он вспомнил слова старика — они подсчитали, что жизнь каждого заложника стоит около шестидесяти тысяч?

В полумраке тоннеля он различил две фигуры. Должно быть, копы, во всяком случае уж не кассиры из банка. Его обдала волна сочувствия, и без всякой причины в голове всплыл облик дядьки. Что мог дядя Эл сказать о двух копах, безропотно несущих миллион долларов банде гангстеров (или «проходимцев», как он их именовал; в незамысловатом словаре дяди Эла все нарушители закона были «проходимцами»)? Начнем с того, что дядя Эл в это бы с трудом поверил. Дядя Эл в такой ситуации — а он и его начальники в свое время попадали в передряги — был скор на стрельбу. По словам дяди Эла — и так было в его время — частные лица могли платить выкуп за похищение, копы — нет. Копы ловили проходимцев, а не платили им.

Во времена дяди Эла все было по-другому. Народ не кидался на копов, а относился к ним с благоговейным страхом. Попробуй обзови человека в форме «свиньей» — тут же угодишь в подвал полицейского участка, где тебя так отмолотят, что только держись! Полицейская служба во времена папаши дядюшки Эла была еще проще: большинство проблем разрешалось раздувшимся от пива полицейским-ирландцем, творившим суд и расправу одним-единственным методом — коленом под зад. Да, участь полицейского за три поколения одной семьи копов полностью изменилась.

Он явственно представлял себе, как покоробило бы Диди от дяди Эла, не говоря уже о его толстопузом продажном папаше. С другой стороны, она, вероятно, получила бы удовлетворение от мысли, что копы служат явным преступникам на глазах у всех: наконец-то они выступали в своей истинной роли!

В дверном проеме появились две физиономии. Одна — полицейского из тактических отрядов в голубом шлеме, другая — транспортного полицейского с золотой кокардой, тускло поблескивавшей на форменной фуражке. Транспортный полицейский направил луч внутрь вагона, а коп сбросил с плеча мешок на пол. Раздался глухой шлепок. Гм, у туалетной бумаги звук вышел бы точно таким жъ Полицейские с бесстрастными лицами повернулись и пошли обратно.


Лонгмен


Лонгмен следил, как мешок плюхнулся на пол, и Райдер вывалил его содержимое — десятки зеленых пачек, перетянутых крест-накрест резинками. Миллион долларов, мечта каждого американца, валялся на грязном полу вагона. Стивер сбросил плащ и пиджак на сиденье, и Райдер проверил застежки жилета. Четыре жилета были сшиты по заказу и обошлись Райдеру недешево. Они надевались через голову и застегивались по бокам. В каждом было по несколько карманов, все пачки раскладывались в них.

Стивер стоял, раскинув руки, точно манекен, а Райдер рассовывал пачки по кармашкам. Потом Стивер оделся и пошел в центр вагона, где занял место Уэлкома. Пока Райдер набивал его жилет, Уэлком, не переставая, бахвалился. Райдер молча продолжал свое дело. Когда он через весь вагон подал ему знак, сердце Лонгмена бешено запрыгало. Он почти стремглав кинулся к двери. Но Райдер начал раздеваться сам, и Лонгмена скрючило от мучительной обиды. Ну почему он всегда должен быть последним? В конце концов, кто подал идею?! Но вид денег быстро развеял чувство досады.

— Деньги сполна, — прошептал он. — Глазам не верю…

Райдер молча поворачивался так, чтобы Лонгмену было сподручнее рассовывать пачки по кармашкам.

— Я молю бога, чтобы все уже окончилось, — продолжал Лонгмен.

Райдер поднял правую руку и бросил ледяным тоном:

— Еще ждет веселье.

— Веселье! — дернулся Лонгмен. — Это же риск! Получись что-нибудь не так…

— Скидывай свое барахло, — перебил его Райдер.

Он нафаршировал жилет Лонгмена пачками и они разошлись по своим местам.

Лонгмен ощущал приятную тяжесть. Его забавляла зависть в глазах кое-кого из пассажиров: им явно хотелось бы самим обладать такой наглостью, чтобы провернуть штуку вроде этой. Ничто не может так изменить мнение о людях, как деньги…


Райдер


— «Пелем один — двадцать три» вызывает Прескотта в Центре управления, — произнес Райдер в микрофон.

— Прескотт слушает. Как денежки, шеф? Все в порядке? Счет сошелся? А цвет?

— Прежде чем я продиктую вам инструкции, хочу напомнить, что они должны быть выполнены в точности. Жизнь заложников зависит от вашего поведения. Как поняли?

— Мерзавец…

— Если вы поняли, достаточно сказать «да».

— Да, недоносок.

— Я продиктую вам пять пунктов. Записывайте их по очереди и после каждого подтвердите, как поняли, без комментариев. Пункт первый: по завершении этого разговора вы должны включить ток во всем. секторе. Как поняли?

— Понял.

— Пункт второй: после включения напряжения вам следует освободить местную линию до станции «Саут-ферри». Подчеркиваю — «зеленую улицу». Мы не должны останавливаться или спотыкаться на красном свете. Повторите, пожалуйста.

— Очистить путь до «Саут-ферри». Дать «зеленую улицу».

— Если мы нарвемся на красный свет, то убьем заложника. При любом нарушении будет то же самое. Пункт третий: все поезда должны стоять на месте. За нами никто не должен двигаться. Как поняли?

— Ладно, сделаем.

— Пункт четвертый: вы свяжетесь со мной, как только очистите линию до «Саут-ферри» и включите «зеленую улицу». Как поняли?

— Выйти на связь, когда линия будет свободна, а сигналы зеленые.

— Пункт пятый: все полицейские, находящиеся в тоннеле, должны быть убраны. Если это не будет сделано, мы убьем заложника.

— Понял. Можно вопрос?

— По поводу инструкций?

— По поводу вас. Вы понимаете, что вы — ненормальный?

Райдер взглянул на пустынные пути.

— Это к делу не относится. Я буду отвечать только на вопросы, касающиеся инструкций. Такие есть?

— Нет.

— Для выполнения вам дается с этого момента десять минут. Как поняли?

— Дайте нам побольше времени.

— Нет, — отрезал Райдер. — Связь кончаю.


Окружной начальник


Отдавая приказы в соответствии с новыми инструкциями похитителей, окружной начальник велел дюжине переодетых детективов смешаться с толпой на платформе станции «Саут-ферри», а полиции сконцентрироваться в прилегающем районе. Затем, дабы развеять собственное недоумение, он обратился за советом к шефу транспортной полиции Костелло.

— Что у них на уме, шеф?

— Хотят использовать всех заложников как прикрытие? — он потряс головой. — Странная тактика. Я бы лично в поисках отступления в тоннель не лез.

— Но они полезли, — сказал окружной начальник, — из чего следует предположить, что у них есть хорошо продуманный план бегства. Они требуют подать напряжение на линию и освободить пути. Вам это что-нибудь говорит?

— Ясно, что они намереваются ехать в своем вагоне.

— Почему они выбрали станцию «Саут-ферри»?

— Разрази меня господь, если я знаю. Им придется проходить через Бруклинский мост. У них что, в гавани лодка стоит? Гидроплан? Просто не могу представить.

— А что идет после «Саут-ферри»?

— Пути делают петлю и возвращаются обратно на «Боулинг-Грин».

Окружной начальник поблагодарил его и взглянул на комиссара. Тот молчал. «Дает возможность мне самому покрутить мозгами, — подумал окружной начальник. — Демонстрирует присущее ему доверие к подчиненным. А почему бы и нет? Если все хорошо кончится, почему бы и нам не получить свой лучик славы?»

— Мы можем пасти их в другом поезде, — заметил шеф транспортной полиции. — Я знаю, что мы обещали не…

— А разве после прохода их поезда зеленый свет не сменится на красный и нас не остановит блокировка?

— На местной линии — да, а на экспрессной — нет, — сказал шеф. — Может, они об этом не подумают?

— Они об этом подумают, — ответил окружной начальник. — Слишком много они знают о подземке, чтобы не подумать. Ну, хорошо, сядем мы им на хвост на экспрессной

линии. Но ведь если они нас заметят, одним пассажиром станет меньше.

— Мы можем следить за их продвижением по табло в башне «Большой Центр», по крайней мере, до станции «Бруклинский мост». А потом башня «Невинс-стрит» поведет их на юг.

— Это нам точно покажет, когда они двинутся?

— Да. А также — где они находятся в тот или иной момент. Естественно, все платформы мы набьем транспортной полицией.

— О’кей, — бодро произнес окружной начальник. — Так и сделаем. Ваша башня следит за их перемещениями. Экспресс сидит у них на пятках. А можно вырубить в нем все огни и снаружи, и внутри?

— Да.

— О’кей, — окружной начальник тряхнул головой. — Адское занятие: преследовать поезд подземки! Начальником экспресса я поставлю Дэниелса. Патрульные автомобили будут следовать за ним по поверхности. Вторая проблема — связь. От башни — сюда, в Центр и на патрульные машины? Это плохо. Лучше посадим в башни двоих на разных аппаратах: один на связи со мной, другой — с Центром, а диспетчер оттуда напрямую связывается с патрульными машинами. Я задействую в этой операции все машины. Всех копов городской и транспортной полиции. Перекроем все станции, все выходы, все аварийные выходы. Сколько у вас аварийных выходов, шеф?

— Примерно по два на станцию.

— Одно замечание, — нарушил молчание комиссар. — Должны быть приняты все меры предосторожности. Я — о заложниках. Они нам нужны живыми.


Том Берри


Внезапно вспыхнувшие светильники заставили пассажиров зажмуриться. Ослепительный неон подчеркнул симптомы стресса, которые сглаживало аварийное освещение: сжатые подрагивающие губы, углубившиеся морщины, полные страха глаза. Том Берри обнаружил, что девице в брезентовой шапочке полутьма была на руку — яркий свет тут же выявил потеки косметики на вспотевшем лице. Младший мальчишка капризничал, словно разбуженный после дневного сна. Голова, щека и шея активиста были в крови. Только на старой пропойце изменение обстановки не отразилось: она продолжала спать, время от времени пуская пузыри. Налетчики показались солиднее и грознее» Что ж, подумал Берри, они действительно стали массивнее — каждый на четверть миллиона.

Дверь кабины открылась, и оттуда вышел вожак. Старик, который, похоже, произвел себя в делегаты общественности, бодро произнес:

— О, вот и наш друг! Сейчас мы узнаем, что будет дальше.

— Прошу внимания, — вожак ждал, хладнокровно, спокойно, и Берри подумал: в нем есть что-то профессиональное, он привык командовать. — Все в порядке. Через пять минут мы поедем. Всем надлежит спокойно сидеть на местах.

В память Тома Берри врезалось это неповторимое «надлежит». Где он его слышал? Армия? Конечно! «Вам надлежит чистить форму и обувь до блеска… Вам надлежит контролировать район…» Точно, никаких сомнений, вожак из армейских, к тому же из командовавших. Ну и что?

— Мы рассчитываем в скором будущем отпустить вас. Но до того момента вы — заложники. Ведите себя соответственно вашему положению.

— Коль скоро мы едем, не могли бы вы меня подбросить до «Фултон-стрит»? — спросил старик невинным тоном.

Вожак даже бровью не повел и вернулся в кабину. Большинство пассажиров взглядами показали старику, что его легкомыслие им не по душе. Тот лишь посмеивался.

Итак, подумал Берри, испытание, кажется, позади. Скоро все пассажиры смогут глотнуть свежего воздуха и стать объектами детального полицейского допроса. Все, кроме патрульного Тома Берри, которому придется назвать себя. После этого знакомые сослуживцы перестанут подавать ему руку. А потом, после дознания, еще и Диди. Чем он сможет заняться, когда его выгонят со службы?

Младший мальчонка начал хныкать: «Я хочу уйти отсюда, я устал».

— Тихо! — в голосе мамаши появилась свирепость. — Ты слышал, что сказал этот дядя? Он сказал — тихо!


Башня «Большой Центр»


Когда находившиеся южнее «Пелема 1-23» поезда пришли в движение и на таблопульте башни «Большой Центр» замерцали красные сигналы, диспетчеров охватило оживление. Марино окинул их неодобрительным взглядом: Каз Доловиц любил в рабочем зале тишину. Конечно, Каза здесь нет.

Каз мертв. А это обстоятельство делало старшим Марино. Так вот, он тоже любит тишину!

— Эй, потише! — сказал он и тут же понял, что произнес любимую фразу Каза. — Потише в рабочем зале.

Марино плотно прижал к уху телефонную трубку, связывающую его с диспетчером в штаб-квартире полиции на Сэнтр-стрит. Бок о бок с ним невозмутимая чернокожая миссис Дженкинс была на связи с Центром управления и штаб-квартирой транспортной полиции.

— Пока ничего, — сказал Марино в трубку, — начали очищать путь к югу от «Саут-ферри».

— О’кей, — повторил голос полицейского диспетчера, — пока ничего.

Марино махнул миссис Дженкинс: «Скажи им, пока ничего. «Пелем 1-23» все еще на месте. Всем остальным — тихо. Считайте, что Каз тут».


Дэниелс


Дэниелс вел отборную группу из тридцати человек по путям к экспрессу «Вудлаун 1-41», застывшему на линии примерно в двухстах метрах севернее станции «28-я улица». В его группу входили двадцать профессионалов из Отдела специальных операций и десять полицейских в синих шлемах. Заметив их приближение, машинист высунулся из окна.

— Откройте дверь, — сказал Дэниелс, — мы войдем.

— Мне велели никого не пускать в поезд, — проговорил машинист, шоколадного цвета мужчина с курчавыми усами и баками.

— Я тебе велю! — рявкнул Дэниелс. — Дай руку.

Ворча, он влез в вагон. Половина сидевших пассажиров кинулась к нему. Он поднял руку.

— Э, люди, назад! Собирайтесь, сейчас вы пойдете в другие вагоны, — он ткнул пальцем в трех копов. — Отведите их.

Из общего гула недовольства вырвался один разъяренный голос: «А вы знаете, сколько я уже торчу в этом чертовом поезде? Несколько часов! Я предъявлю городу иск на сто тысяч долларов. Я не шучу!»

Полицейские, опытные в общении с толпой, двинулись вперед. Пассажиры нехотя попятились. Дэниелс схватил машиниста за руку.

— Мы собираемся в погоню, — сказал он.

— Отцепите вагон от поезда и выключите все огни.

— Приятель, мне никто не разрешал делать такие штуки!

Дэниелс сжал руку машиниста покрепче.

— Выруби все огни. Этот вагон должен быть темным снаружи и внутри. После этого отдели его от поезда. Три минуты.

Машинист собрался было выставить дополнительные аргументы против требований Дэниелса, но «рукопожатие» остановило его.

Дэниелс приказал одному из своих людей проводить машиниста, а остальным расположиться на сиденьях. Сжимая винтовки, автоматы и газометы, полицейские заняли места. Дэниелс вошел в кабину.


Райдер


По знаку Райдера Лонгмен подошел к нему. Райдер уступил ему место у пульта управления.

— Вперед, — сказал он.

Лонгмен сдвинул контроллер. Вагон тронулся.

— Жутковато, — нервно бросил он, неотрывно глядя на цепочку зеленых сигналов, — тут везде попрятались копы.

— Ни о чем не беспокойся, — сказал Райдер. — Они не сунутся.

Почему он был так уверен, что противная сторона будет выполнять условия странной войны, правила, которые он сам установил? Как бы то ни было, Лонгмен взбодрился. Руки твердо лежали на рычагах. Вот это его дело, подумал Райдер, а в остальном он никуда не годится.

— Ты точно знаешь, где остановиться?

— С закрытыми глазами, — сказал Лонгмен.


Башня «Большой Центр»


Когда красные сигналы, обозначавшие на таблопульте «Пелем 1-23», начали мигать, Марино хрипло завопил в телефон.

— Что случилось? — спросил полицейский.

— Эти сволочи поехали! — Марино возбужденно толкнул миссис Дженкинс, но та уже передавала новость по своему аппарату диспетчеру штаб-квартиры транспортной полиции. Ее голос был четок и выдержан: «Пелем один — двадцать три» начал движение».

— О’кей, — ответил полицейский диспетчер, — докладывайте, но чуть потише.

— Продолжает двигаться, — проговорил Марино, — на малой скорости, но не останавливается.


Сэнтр-стрит, 240


В зале связи штаб-квартиры нью-йоркского управления полиции лейтенант связался с окружным начальником:

— Сэр, поезд двинулся. Патрульные машины движутся по плану.

— Рано, — сказал окружной начальник. — Пусть подождут, пока он дойдет до «Саут-ферри».


Штаб-квартира транспортной полиции


В штаб-квартире транспортной полиции лейтенант Гарбер, прижав к уху трубку, вслушивался в слова миссис Дженкинс.

— О’кей, подождите минутку, — он повернулся к диспетчеру. — Они движутся. Всех поднять по тревоге. Патрульные машины тоже. Городская полиция следит за ними, но и нам не мешает. Проверьте, чтобы патрульные на станции «23-я улица» быстро получили инструкции. — Он взглянул на часы. — Мы их достанем, черт побери!

В штаб-квартире царила суета, вид которой вызывал у лейтенанта Гарбера мрачное удовлетворение. «Боже, — думал он, — как было бы Хорошо, если б мы их взяли! Именно мы, а не городская полиция».


17

Райдер


— Может, прибавить? — спросил Лонгмен.

— Не надо, — ответил Райдер, — держи так.

— Мы что — уже проскочили засады копов?

— Вероятно, — ответил Райдер, глядя, как левая рука Лонгмена поглаживает рукоять контроллера. — Держи так.

— Прескотт вызывает «Пелем один — двадцать три». «Пелем один — двадцать три», ответьте.

Прямо перед собой Райдер увидел удлиненное яркое пятно, это была станция «23-я улица». Он нажал педаль микрофона:

— Говорите, Прескотт.

— Почему вы двинулись? Путь с юга до «Саут-ферри» не очищен, у нас еще пять минут. Почему вы двинулись?

— Небольшое изменение плана. Мы решили оторваться от копов, которыми вы нас облепили в тоннеле.

— Чепуха, — отпарировал Прескотт, — там не было полиции. Смотрите в оба — скоро появятся красные сигналы.

— Знаю. Мы скоро остановимся и дадим вам возможность освободить путь. У нас еще пять минут.

— Что с пассажирами?

— Пока все в порядке. Но не вздумайте откалывать фокусы.

— Вы мешаете нам своим движением.

— Примите мои извинения. Инструкции остаются в силе. Выйдите на связь, когда освободите путь. Связь кончаю.

— Слушай, — с беспокойством начал Лонгмен, — а они не могут решить, что мы…

— Там слишком много начальства, — ответил Райдер. — Они не смогут сделать правильные выводы. Будут метаться.

— Боже! — охнул Лонгмен. — Смотри, сколько народа! И все на краю платформы. Когда я был машинистом, мне по ночам снились кошмары: пассажиры сваливаются прямо под колеса.

Когда вагон въехал на станцию «23-я улица», с платформы до них донеслись крики. Кто-то грозил кулаком, некоторые плевали в их сторону. Райдер взглядом выхватил несколько копов в синей форме, пытавшихся сладить с толпой. Один замахнулся дубинкой в сторону вагона.


Окружной начальник


Лимузин комиссара полиции подскочил, наехав одним колесом на тротуар, и ринулся по Парк-авеню. Комиссар и окружной начальник расположились рядом на заднем сиденье. Около 24-й улицы патрульные отчаянно пытались проложить им дорогу в сутолоке машин на перекрестке.

— Быстрее добрались бы на метро, — заметил комиссар.

Окружной начальник с удивлением покосился на него. За все годы работы он еще не слышал от комиссара шуток.

Шофер включил сирену и прорвался через перекресток. Коп на углу отдал честь.

— Все еще движутся?

— Да, сэр. Движутся медленно, на первой скорости.

— Где они сейчас?

— На «Двадцать Третьей улице».

— Спасибо.

Комиссар всмотрелся в заднее стекло.

— Нам сели на «хвост». Телевизионный фургон. А за ним, кажется, еще один.

— Стервятники, — процедил окружной начальник. — Я же велел их задержать. Ну, я им задам перцу!

— Свобода печати, — вздохнул комиссар, — чтоб ей пусто было. Лезут под руку. Когда все кончится, тогда — пожалуйста, можно будет поговорить с этой братией.

Радиопередатчик крякнул: «Они прошли «Двадцать Третью улицу», сэр, идут примерно миль пять в час».

— Как мы, — заметил комиссар.

— Ну-ка, — сказал окружной начальник шоферу, — включай сирену на полную катушку!


Дэниелс


В затемненной кабине «Вудлаун 1-41» машинист раскладывал инструменты на панели.

— Вы поняли, что от вас требуется? — нетерпеливо спросил Дэниелс.

— Гнаться за тем поездом. Верно?

Дэниелс, подозревая издевку, вскинул голову.

— Двигайся, — грозно бросил он, — но не подходи к ним слишком близко.

Машинист сдвинул контроллер, и вагон резко дернулся.

— Чуть быстрее, — сказал Дэниелс, — но не очень. Они не должны нас видеть и слышать.

Машинист слегка подтолкнул контроллер. Они миновали станцию «28-я улица», на которой не было ни души, если не считать кучки патрульных. Когда вдали показались огни «23-й улицы», Дэниелс сказал:

— Сейчас еще медленнее. Ползком. Не своди глаз с их огней. Ползи. И не греми так.

— Это поезд, начальник. Без шума не обойдется.

Высунувшись в окно, Дэниелс почувствовал, что глаза сразу начинают слезиться.

— Красный свет на местной линии, — указал машинист. — Это значит, что они прошли здесь недавно.

— Медленнее, — сказал Дэниелс, — еще медленнее. Ползком. И тихо. Без звука.

— Поставьте мне шины вместо железных колес! — огрызнулся машинист.


Город: уличная сцена


«Радар» толпы воспринял отбытие лимузина комиссара как прелюдию к снятию лагеря. Согласованный разъезд полицейских машин подтвердил это мнение. В несколько минут толпа перестала быть единым организмом и распалась на атомы, ибо время — деньги, которые она не могла тратить на бессмысленное торчание на месте. Несколько сот человек все же осталось. Это была сердцевина из лентяев и романтиков, всегда лелеющих мечту занять передние места. Философы и теоретики тут же организовали летучие семинары, а индивидуалисты бойко проповедовали свои взгляды отбившимся от стада.

— Ну, что скажете о мэре? Он им был нужен внизу, как вторая дырка в…

— Э-э-э, надо было прорываться с боем. Стоит начать миндальничать с негодяями, как они берут свое. Настоящий бандит — всегда психолог.

— Суть в том, что они мелкотравчатые. Будь я на их , месте, я бы потребовал десять миллионов. И получил бы их.

— Черные? Никогда! Черные сшибут десятку, это да. Но это — дело рук белых, масштаб чувствуется, есть за что уважать!

— Комиссар полиции? Он даже не похож на копа. Интеллигентишка. Коп должен внушать страх.

— Чего ждать от мэра? Будет большой жулик ловить маленького, как же! Два сапога — пара!

— Найдите отличие между налетчиками и бизнесменами! Я знаю только одно: бизнесменов защищает закон. А маленький человек беззащитен перед обоими.

— Знаете, как они собираются смыться? Я вычислил! Они умчатся на этом поезде на Кубу!


18

Райдер


Севернее станции «14-я улица» располагался аварийный выход.

Проем в тоннельной стене вел к лестнице, а та, в свою очередь, к решетке тротуара на восточной стороне Юнион-сквера у 16-й улицы. Райдер наблюдал, как Лонгмен, орудуя тормозной ручкой, подвел поезд к месту стоянки метрах в тридцати от белой сигнальной лампы над аварийным выходом.

— Нормально? — спросил Лонгмен.

— Блестяще! — ответил Райдер.

Лонгмен вспотел, и Райдер подумал: когда это было, чтобы поле битвы пахло маргаритками? Он осторожно выудил из коричневого саквояжа пару гранат и, проверив взрыватели, опустил их в глубокий карман своего плаща. Достав затем из аптечки ленту лейкопластыря, он протянул ее Лонгмену: «Держи».

Оторвав от ленты пару полос, Райдер тщательно обклеил ими гранаты.

— Эти штуки меня нервируют, — бросил Лонгмен.

— Тебя все нервирует, — констатировал Райдер. — До тех пор, пока не отведен рычаг, они не опаснее теннисных мячиков.

— Слушай, ты уверен? — спросил Лонгмен. — Вдруг они не едут за нами?

— В таком случае мы проявим излишнюю осторожность.

— Но если они не едут за нами, там может оказаться ни в чем не повинный экспресс…

— Не спорь, — оборвал его Райдер. — Начнешь, как только я уйду. К моему возвращению все должно быть готово.

— Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три». Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три».

Райдер нажал педаль передатчика.

— «Пелем один — двадцать три» слушает. Путь свободен?

— Еще не полностью. Черед две-три минуты.

— Поторопитесь. И чтобы никакой полиции на путях, нигде, иначе мы начнем действовать. Вы поняли, лейтенант Прескотт?

— Да. Еще раз призываем вас воздержаться от насилия. Как поняли, отвечайте!

Райдер повесил микрофон на крючок.

— Нечего отвечать, — сказал он Лонгмену. — Поорет — успокоится. Все в порядке. Начали.

Он щелкнул замком и вышел из кабины. Уэлком, лениво облокотись на стойку в центре вагона, придерживал правой рукой автомат. Теперь он стоял перед девицей. Подавив вспышку ярости, Райдер прошел к задней двери.

— Прикрой меня, — сказал он Стиверу.

Тот кивнул.

Райдер присел и легко спрыгнул на путевое полотно.


Том Берри


Когда вожак выходил из кабины, Том Берри мельком заметил, что щуплый налетчик с усилием вытаскивал из саквояжа какой-то металлический предмет. Дверь захлопнулась, и вожак прошел по вагону. Он что-то кратко сказал здоровяку у задней двери и спрыгнул на пути. Ну что, Диди, воспользоваться его отсутствием и пойти на штурм? Нет, дорогая, какого черта я должен чувствовать вину за то, что отверг самоубийство! Впрочем, все еще может произойти. Смыться из тоннеля не так-то просто, если вообще возможно. Копы, несомненно, уже запечатали все выходы. Ну, это их проблема. Не моя. Том Берри в этом раунде «пас».


Дэниелс


— Ш-ш-ш-ш, — проговорил Дэниелс, — тихо!

— Невозможно, — возразил машинист, — поезд не может двигаться бесшумно.

— Ш-ш-ш-ш, — Дэниелс всматривался в окно, почти распластав по стеклу физиономию. Машинист внезапно повернул ручку, и нос капитана врезался в стекло.

— Ч-черт!

— Вон они, — сказал машинист, — во-он, смотрите, впереди.

— Это что, тот слабый огонек?

— Да, они стоят.

Радио крякнуло, и Дэниелс услышал концовку переговоров Центра управления с «Пелем 1-23».

— Да, вы правы, это они.

Капитан следил за попытками Центра управления продолжить разговор с «Пелем 1-23»

— Не отвечают. Вот гады!

— Что будем делать? — спросил машинист. — Стоять?

— Ближе подобраться мы не можем, они нас заметят. Боже, никогда в жизни не был таким беспомощным!

— Вы там ничего на полотне не видите? — поинтересовался машинист.

— Где? — Дэниелс уставился сквозь стекло на пути. — Ничего не вижу.

— Похоже на человека, — сказал машинист. — А теперь опять ничего. Может, ошибся?

— Сейчас вы что-нибудь видите?

— Поезд.

— Это и я вижу. Смотрите внимательнее. Как только увидите какое-нибудь шевеление, скажите мне.

— Поезд стоит и не думает шевелиться, — машинист отвел глаза от путей и посмотрел на часы. — Если бы не эта история, я был бы уже дома. Работаю сверхурочно, вот так-то. Хоть и платят в полтора раза больше, но я бы предпочел быть дома.

— Не отвлекайтесь.

— Полуторная плата — не так уж много. Одни налоги чего стоят!

— Говорят вам, не отвлекайтесь!


Лонгмен


Детали «Уловки» были тщательно продуманы и аккуратно разложены в саквояже — Лонгмен сам их укладывал, что было вполне естественно. В конце концов, это он ее придумал, а без нее вся операция была обречена на провал.

— Вся штука в том, — объяснил он Райдеру еще на ранней стадии рождения плана, — что поезд не пойдет, если не отжать кнопку безопасности. Это специально сделано, чтобы избежать случайного включения двигателя.

— Думайте, — сказал тогда Райдер. — Время есть. Нам надо пустить поезд.

— Легко сказать! — пожаловался Лонгмен. — Инженеры тоже не дураки.

Сейчас, когда они нашли выход из положения, былое отчаяние казалось смешным. Основой «Уловки» стала тяжелая железная отливка, которая своим весом удерживала контроллер в рабочем положении, а кнопку безопасности — в выключенном состоянии. Остальное было предельно просто. Три соединенных куска трубы: первый, длиной пятнадцать сантиметров, вставляется в гнездо железной отливки; второй, около метра, шел под углом к рельсам; третий, тоже метровой длины, был направлен в сторону тоннельной стены.

Первый отрезок жестко крепился в гнезде «Уловки», второй свободно входил в первый, а другим концом надежно соединялся с третьим.


Райдер


Отбежав от вагона метров на сто, Райдер опустился на колени около рельса экспресс-линии. Достав из кармана одну гранату, он отлепил ленту и, застыв на мгновение, внимательно всмотрелся в глубь тоннеля. Вдалеке маячила массивная тень поезда. Он так и предполагал.

Придерживая гранату левой рукой, Райдер примотал ее лейкопластырем к рельсу и отвел ручки взрывателя. Затем он передвинулся ко второму рельсу и проделал то же. Встав, Райдер без оглядки заспешил к «Пелем 1-23». Гранаты были наготове. Когда колесо поезда придавит их, они сработают через пять секунд.

Стивер стоял у хвостовой двери. Кивнув ему, Райдер прошел вдоль красной грязной стены вагона. Сквозь пустую глазницу окна на него глядел Лонгмен. Сбоку свисал конец средней трубы. Райдер протянул руку, и Лонгмен подал ему третий отрезок. Насадив его на средний, он развернул свободный конец к стене тоннеля. Этим «трубопроводом» он собирался удерживать контроллер в рабочей позиции. Отливка, отжав кнопку безопасности, не позволила бы поезду двигаться быстрее, чем требовалось. После включения два длинных отрезка трубы должны были остаться в руке стоявшего внизу человека. А отливку с коротким куском вряд ли можно будет разглядеть при движении.

Полицейские знали, что без машиниста поезд ехать не может (и чем лучше они были осведомлены, тем больше верили в это), поэтому они не могли исключить наличие машиниста в затемненной кабине. Конечно, какой-нибудь наблюдатель, преодолев психологический барьер, мог оценить ситуацию реально, но он столкнется с официальной версией, которую начальники среднего звена будут отстаивать перед высшим руководством. Главное было — выиграть время.

Райдер, подтянувшись, влез в вагон и вошел в кабину. Отодвинув плечом Лонгмена, он оглядел расположение груза на контроллере.

— Все в порядке, — возбужденно сказал Лонгмен, — скорей бы уж двигаться.

— Мы тронемся, когда Центр управления сообщит нам, что путь свободен.

— Знаю, — ответил Лонгмен, — у меня просто зуд.

Райдер промолчал. Он прикинул, что Лонгмену хватит мужества минут на десять. Ну, через десять минут они должны быть уже на свободе.


Уэлком


Когда зажглись лампы, Уэлком обнаружил, что «цыпочка» весьма потрепанная. При ярком свете с нее что-то слетело. Нет, конечно, она еще ничего, но амортизация очевидна, да и ухватки отдают профессионализмом. Он не любил идти по дороге, зная, что до него здесь пропылила дивизия.

Она все еще строила ему глазки, но он остыл. Теперь его больше занимала операция. Дело затягивалось. Эх, лучшее осталось в самом начале, когда он припечатал толстое чучело к рельсам. Вот это ему было по душе — быстро и никаких церемоний. Райдер не дурак, но чересчур усложнял все. Сам бы он все сделал самым простым способом. Нужно откуда-то выбраться? Вперед, и все тут! Конечно, вокруг уйма копов, но при их четырех скорострелах… Любит он погенералить, этот Райдер.

Девица обдала его жгучим взглядом, и он начал было сызнова будоражиться, но тут появился Райдер. Увы, подружка, нам пора. До следующего раза, ха-ха!


Анита Лемойн


Судя по всему, курчавый бандит поостыл. Но и ситуация уже не была такой острой. Деньги они получили — и какие деньги! — так что убивать людей нужды не было. Похоже, она выберется из этой передряги, так что надо подумать о более важном — к примеру, как вести себя с той гнидой с телевидения, если предположить, что он не бросит трубку, как только услышит ее голос. Роль, эту несчастную крохотную ролишку она уже потеряла. Или все же надежда есть, хотя бы мизерная? Она, по сути, легко могла представить будущий разговор.

— Я, конечно, верю, что ты влипла в эту историю с захватом поезда, но это не имеет никакого отношения к главному — ты просто хотела в это влипнуть.

— О, конечно, в то утро я проснулась и сказала себе: «Анита, детка, ну-ка бегом в тоннель, есть шанс подставиться под пулю».

— Именно. Хотя это произошло и неосознанно. Ты-когда-нибудь слышала, что есть люди, притягивающие к себе опасности, неосознанно навлекающие на себя несчастья?.. Скажи на милость, когда ты последний раз лезла в подземку?

— Так случилось, что я сегодня на мели. Неужто в этом есть что-то криминальное?

— Милочка, я дал тебе шанс. Ты им не воспользовалась. Надо дать шанс и другим, верно? У нас демократическая страна.

Да, так оно и будет, думала Анита. Придется снова цепляться за любого, кто поманит пальцем к камере, даже если заранее знаешь, что она не заряжена. Когда у них следующий набор в массовку? Вот бы кто-нибудь снял фильм об этом захвате поезда!..


Окружной начальник


— Они сидят тут, — сказал окружной начальник, тыча пальцем в ковровую дорожку на полу лимузина. — Если б улица сейчас разверзлась, мы бы грохнулись прямо им на крышу.

Комиссар кивнул. Справа от них лежал обманчиво притягательный в лучах заката Юнион-сквер. Чуть южнее с левой стороны виднелся обветшавший универмаг «С. Клейн», уже давным-давно заложенный и перезаложенный. Снующий по тротуарам народ начал скапливаться, привлеченный массой полицейских машин, заполнивших округу. Полицейские на перекрестках судорожно пытались рассосать «пробки», разгоняя машины по близлежащим улицам.

Шофер обернулся.

— Сэр, нам дали дорогу. Ехать?

— Задержись здесь, — сказал окружной начальник, — ближе к этим ублюдкам я еще не был с самого начала катавасии.

Смотревший в окно комиссар заметил сбитого с ног внезапным натиском толпы полицейского. Поднявшись, тот коротким резким движением ударил в грудь какую-то женщину.

— Если бы улица разверзлась… — проговорил комиссар. — Не такая плохая идея. Весь город проваливается и исчезает. Нет, определенно недурная идея.

Пессимизм комиссара был еще одним откровением для окружного начальника, но он ничего не ответил. Вид парка за окном вызвал у него в памяти обрывки романтических воспоминаний.

— Народ, — продолжал комиссар, — всюду толпы народа. Не будь толпы, любого прохвоста схватили бы через пять минут.

Окружной начальник отвернулся от парка, каменные бордюры которого заслоняла толпа.

— Знаете, что я сделал бы, господин комиссар? Снял бы одну из аварийных решеток и вышиб оттуда этих мерзавцев.

— Уже было, — скучающим голосом произнес комиссар.

— Знаю. Но мое мнение не изменилось.

Окружной начальник взглянул на голые чахлые верхушки деревьев в парке, всколыхнувшие давние воспоминания.

— Когда я поступил в полицию, меня назначили сюда. Было это в тридцать третьем. Или тридцать четвертом? Неважно. Получил назначение в конную полицию — мы обеспечивали порядок на парадах. Помните, тогда эти парады проводились с большой помпой!

— Я не знал, что вы были конным копом, — сказал комиссар.

— Ну что вы, вылитый казак! Мою лошадь звали Дейзи. Красавица, белогривая. Да, казак. Нас тогда так и звали.

— Сейчас это звучит комплиментом, не так ли?

— Столкновения бывали ежечасно, смотреть приходилось в оба, Дейзи оттоптала немало ног. Но то были иные времена. Стреляли лишь по особому приказу. Убийство было ЧП, каждый случай разбирался с пристрастием. Во всяком случае, радикалы тогда швыряли камни, а не гранаты.

— Но голов разбивали не меньше.

— Их голов? — переспросил окружной начальник. — Хэ, тогда мы орудовали дубинками гораздо свободнее. Полицейская жестокость?.. Наверно, так. Но, может, в этом что-то было?

— Может быть, — голос комиссара не выражал никаких чувств.

— Дейзи, — продолжал окружной начальник, — какая ж это была умница! Левые ненавидели лошадей не меньше, чем копов. На митингах они скандировали: «Бей полицейских лошадей!» Да-да, даже обсуждали, как подлезть под лошадь и перерезать ей ножом сухожилия. Правда, я ни разу не слышал, чтобы они это сделали.

— Что за чертовщина! — поежился комиссар. — Они сидят внизу, мы — наверху. Какое-то рождественское перемирие!

— Вот тут, — сказал окружной начальник, — около 17-й улицы, с того балкона произносили речи. А сами парады проходили на площади или в парке. Сорок лет прошло. Как, по-вашему, сколько левых с той поры остались левыми? Все остепенились, стали профессорами, бизнесменами, эксплуатируют народные массы, живут в пригородах и не думают калечить лошадей.

— Зато их дети стали сегодняшними радикалами, — отозвался комиссар.

— Причем куда более опасными. Эти запросто могут искалечить лошадь. Или привязать к хвосту бомбу.

Ожил передатчик.

— Центр вызывает комиссара полиции. Ответьте, сэр.

— Слушаю, — ответил окружной начальник.

— Сэр, налетчикам сообщили, что путь свободен.

— О’кей. Сообщите, когда они двинутся. — Окружной начальник взглянул на комиссара. — Ждем или поехали?.

— Поехали, — сказал комиссар. — Будем держаться на шаг впереди них.


19

Райдер


Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три».

Райдер нажал педаль передатчика:

— «Пелем один — двадцать три» слушает.

— Путь свободен. Повторяю — путь свободен.

Лонгмен навалился на него, маска глубоко запала в рот, было видно, как тяжело ему дышится. Райдер взглянул на своего напарника и подумал: он плохо кончит; что случится, когда — не знаю, но Лонгмена надолго не хватит.

— Путь свободен до «Саут-ферри»? Подтвердите, — проговорил он в микрофон.

— Да.

— Вы знаете, что вас ждет за обман?

— Я вам хочу кое-что сказать. От себя. Не рассчитывайте пожить всласть на эти денежки. Не получится. Поняли меня?

— Поезд трогается, — сказал Райдер. — Связь кончаю.

— Запомни мои слова…

Райдер выключил передатчик.

— Поехали, — бросил он Лонгмену. — Через тридцать секунд поезд должен двинуться.

Он щелкнул замком и толкнул локтем Лонгмена, застрявшего в двери. Райдер бросил прощальный взгляд на кабину, на «Уловку».

Дверь захлопнулась.


Том Берри


Шнурок аварийного тормоза, похожий на детскую скакалку с красной деревянной ручкой, свисал из отверстия в потолке вагона перед кабиной машиниста. Низенький налетчик просунул тонкие ножницы в отверстие и отрезал шнурок. Деревянная ручка стукнулась об пол. Уголком глаза Берри заметил, что верзила в конце вагона проделал ту же операцию со вторым шнурком, но поймал его и сунул в карман.

Низенький дал знак рукой, верзила кивнул в ответ, открыл хвостовую дверь и спрыгнул на пути. Низенький торопливо прошел к передней двери, открыл ее и присел, готовясь к прыжку. Вожак взял «томми» наизготовку и кивнул человеку в центре вагона. Тот было пошел в хвост вагона, но по дороге замер и послал воздушный поцелуй девице в шапочке. После этого он спрыгнул на рельсы.

Вожак обвел стволом пассажиров. Наверно, собирается произнести прощальную речь, подумал Берри. Сейчас скажет, что такой компании заложников он еще не видывал…

— Все остаются на своих местах, — сказал главарь. — Не пытайтесь встать. Сидите.

Пошарив рукой за спиной, от открыл дверь и повернулся. Вот сейчас, мелькнуло у Берри, самый момент вытащить пистолет и шлепнуть его в спину… Вожак скрылся из виду. Дверь уже захлопывалась, но Берри сумел углядеть, что низенький, стоя на рельсах, держал отрезок трубы. Вот оно что, подумал Берри в каком-то приступе озарения, вот как налетчики собирались наколоть погоню и совершить свой «блестящий по наглости» побег, как потом будут писать газетчики.

Он все еще сидел на скамье, а не бежал, пригнувшись, с пистолетом в руке. Резкий толчок, поезд тронулся, его отшатнуло от центральной стойки в конце вагона. Рука стукнулась о желтую дверную ручку. Сжав ее, Том потянул на себя дверь. Глядя на убегающие вдаль рельсы, он подумал: ты же был парашютистом, знаешь, слава богу, как надо приземляться. И тут же: еще есть время вернуться и сесть на место…


Башня «Большой Центр»


Красные сигналы на таблопульте «Большого Центра» указали, что «Пелем 1-23» двинулся.

— Они поехали, — сказал в микрофон Марино.

За секунды сообщение было передано всем полицейским автомашинам.

Вслед за Марино миссис Дженкинс в свойственной ей невозмутимой манере сообщила лейтенанту Гарберу: «Пелем один — двадцать три» начал движение и сейчас находится примерно в пятидесяти метрах южнее исходной позиции.

Все пешие и моторизованные патрульные были приведены в готовность в соответствии с новыми обстоятельствами.

Все преследователи — и наверху, и внизу — хлынули на юг, словно привязанные невидимыми нитями к «Пелем 1-23».


Райдер


Лонгмен был настолько взволнован, что едва устоял на ногах, когда поезд тронулся, но трубу из рук не выпустил: вторая и третья секции послушно отломились. Райдер оттолкнул его в безопасное место у тоннельной стены и обхватил рукой за плечи. Мимо с нарастающим грохотом проносился вагон.

Взяв из обмякшей руки Лонгмена трубу, Райдер швырнул ее на рельсы северной линии. Она громко звякнула. Стивер и Уэлком выглянули из-за колонны.

— Пошли, — сказал Райдер и, не дожидаясь, побежал к белой лампе над аварийным выходом. Остальные вразнобой кинулись за ним.

— По-моему, из хвоста что-то вывалилось, — сказал на бегу Стивер. — Дверь открылась, я видел.

Райдер поглядел на огни уходившего вагона.

— Как это выглядело?

Стивер пожал плечами.

— Большая тень. Может, человек. Но поручиться не могу.

— Пойти взглянуть? — спросил Уэлком, вскидывая автомат.

Райдер всматривался в тоннельное чрево. Никого. Он перевел взгляд на Стивера. Нервы? На своем веку он не раз наблюдал, как нервное напряжение порождало галлюцинации даже у таких выдержанных и невозмутимых натур, как Стивер. В ночном патруле они поднимали тревогу на ровном месте, открывали шальной огонь по теням. Да, такое могло случиться даже со Стивером, особенно после ранения — потеря крови, головокружение…

— Забудь об этом, — сказал он.

— Только одного за весь день и прикокнул, — сплюнул Уэлком. — Я не прочь увеличить счет.

— Нет, — отрезал Райдер.

— Не-ет, — передразнил его Уэлком. — А если мне хочется?

— Мы теряем время, — сказал Райдер. — Пошли.

— По ранжиру? — съехидничал Уэлком.

— Ты уверен, что здесь все чисто? — спросил Лонгмен, часто дыша. — Копы смотались?

— Да, — ответил Райдер. — Они погонятся за поездом. Обязательно. — Почувствовав в своем голосе раздражение, он сделал паузу и добавил: — Готовы? Я дам команду.

— Команду! — дернулся Уэлком. — Полковничек из болота.

Райдер пропустил вклад мимо ушей. Главное было — действовать по плану, не позволять себе отвлекаться.

— Автоматы, — тихо скомандовал он и положил свой «томми» на путевое полотно. Стивер и Лонгмен сделали то же самое, только Уэлком все еще держал оружие, по-хозяйски поглаживая ствол.

— Давай, Джо, тебе понадобятся обе руки, — сказал Стивер.

— Тоже хочется покомандовать? — огрызнулся Уэлком, с неохотой кладя автомат.

— Маски, — сказал Райдер.

Возрождение лиц произвело впечатление даже на него, но больше всего его поразило, что сформулировал это не кто иной, как Уэлком:

— Ну и рожи у нас! Как с того света.

— Маскировка;— продолжил Райдер.

Он вытащил из-за щек комки ваты, Лонгмен снял нашлепку с носа, Стивер стащил седой парик, а Уэлком отлепил усы и тщательно завитые бачки.

— Плащи, — сказал Райдер.

Темно-синие плащи были сделаны двусторонними. У Уэлкома внизу скрывался бежевый поплин, у Стивера оборотная сторона была цвета маренго, у Лонгмена и у него самого изнанка была твидовой, у Лонгмена в «елочку», а у него — в крапинку. Не отрываясь, он следил, как трое сообщников вывернули плащи и вновь натянули их на набитые деньгами жилеты.

— Шляпы, — сказал Райдер.

Уэлком достал из кармана зеленоватую кепочку для гольфа, с красной полосой, Стивер — серую шляпу с прямыми полями, Лонгмен — круглую войлочную шляпку, а он сам — коричневую «тирольку» с загнутыми полями.

— Перчатки, — сказал Райдер.

Стянув перчатки, они бросили их под ноги.

— Пистолеты в плащах? Проверьте. — И подождав: — О’кей. Бумажники. Покажите удостоверения и значки полицейских.

Он надеялся, что это им не понадобится, но все же был риск нарваться на кого-нибудь из копов, задержавшихся на месте событий. Случись такое, они бы выдали себя за размещенных в тоннеле полицейских, в доказательство чего предъявили бы удостоверения и значки. Фальшивки были сделаны на совесть.

— Долго копаемся, — озабоченно пробормотал Лонгмен.

— Этот герой боится собственных шагов, — заметил Уэлком.

— Почти все, — сказал Райдер. — Поднимите автоматы, выньте магазины и суньте их в карманы. .Автоматы положите на место.

Порядок есть порядок, он не хотел оставлять за собой заряженное оружие.

Все четверо подняли автоматы, но магазины извлекли только трое.

— Я погожу, — с улыбкой сказал Уэлком. — Пусть мой скорострел побудет со мной.


Башня «Большой Центр»


— «Пелем один — двадцать три» прошел станцию «Четырнадцатая улица» и движется к станции «Астор-плейс», — отчеканил в микрофон Марино.

— С какой скоростью? — раздалось в динамике.

— Скорость в пределах нормы.

— Что это значит?

— Около пятидесяти километров в час. Полицейские машины успевают следовать за ним?

— Нам нет нужды это делать. Мы распределили машины вдоль пути. Как только поезд входит в их зону, они берут его под контроль.

— Сейчас «Пелем» где-то на полпути между «Четырнадцатой» и «Астор-плейс».

— О’кей. Держите меня в курсе.


Клайв Прескотт


Клайв Прескотт, сидя за пультом главного диспетчера в Центре управления, пытался связаться с «Пелем 1-23». Он вслушивался в доносившийся из динамика голос миссис Дженкинс и строил предположения относительно его обладательницы. Лет тридцать пять, «кофе с молоком», в разводе, невозмутимая, любвеобильная. Надо бы познакомиться, когда кончится заваруха.

— …продолжает двигаться со средней скоростью, — сообщила миссис Дженкинс.

Полная бессмыслица, подумал Прескотт. Их пасут, не отрываясь, как же они собираются смыться? Форменная глупость. Да, но кто сказал, что преступники должны быть толковыми? С другой стороны, они до сих пор не сделали ни единого промаха.

Он повернулся к пульту.

— «Пелем один — двадцать три». Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три».


Анита Лемойн


Еще минута, подумала Анита Лемойн, и у меня начнется истерика. Почему никто ничего не предпринимает?! Все галдели о соскочившем хиппи, даже старый пижон, который ей показался самым хитрым из пассажиров.

— Все, все! — сказал старик. — Он уже не жилец.

— Чего ему вздумалось прыгать? — спросил кто-то и тут же ответил сам себе: — Наркотики. Накачаются до чертиков, лезут на рожон и гибнут, как мухи.

— Куда они нас везут? — спросила мать мальчишек. — Как вы думаете, они нас скоро отпустят? Нам же обещали.

— До сих пор, — ответил старик, — они выполняли обещания.

— Дурачье! Тупицы! — вскочила с воплем Анита. — Неужели вам еще не ясно? Они смылись. Этот поганый поезд никто не ведет!

Старик на секунду встревожился, затем затряс головой и улыбнулся:

— Милочка, если б они все выскочили, мы бы стояли. Кто-то ведь должен вести поезд.


20

Том Берри


Отец устроил скандал из-за какого-то проступка, которого маленький Том не совершал, причем выговаривал ему таким ледяным голосом, что кровь в жилах стыла. Мать заступилась за него, но странный у нее был голос, вроде мужского. Он открыл глаза, и боль разогнала забытье. Но голоса остались.

Он лежал у колонны возле путевого полотна. Болело все — голова, плечи, грудь… Он поднес руку ко рту и почувствовал липкую влагу, нос тоже был разбит. Пощупав голову, обнаружил огромную шишку. Но голоса? Откуда вдруг голоса? Приподнявшись на несколько сантиметров, он понял, что это не наваждение.

Расстояние в темноте определить было трудно, но видел он их вполне отчетливо, всех четверых. Они стояли у стены и переодевались. Их лица, уже не скрытые нейлоновыми масками, белели под лампочкой аварийного выхода. Говорил в основном вожак. Берри увидел, как на них оказались разные плащи и шляпы. Неглупо. Пока полиция бешено гонится за поездом, они рассчитывают выйти по аварийной лестнице и смешаться с толпой.

Где пистолет? Когда он прыгал, оружие было в руке. Том пошарил вокруг. Пусто, одна грязь. Он приподнялся было на колени, то тут же рухнул за колонну. Они же могли его увидеть! Как он оказался здесь? Что его понесло прыгать из огня да в полымя?

Налетчики спорили. Нет, только двое из них. Сердитый голос он приписал «жеребчику». Вожак говорил холодным ровным тоном. Двое остальных помалкивали. Ссора, похоже, разгоралась. А не придет им в голову порешить друг друга из автоматов? Тут уж он точно захватит их.

«Все вы, живые и мертвые, арестованы. Каждый из вас имеет право на один телефонный звонок…»

Куда же девался пистолет? Он начал шарить рукой по грязному бетону.


Дэниелс


Слабый прямоугольник света, исходящий от «Пелем 1-23», вдруг заколыхался. Дэниелс протер глаза.

— Они двинулись, — сказал машинист.

— А вы чего ждете? — рявкнул Дэниелс.

— Вашего сигнала. Вы мне руку скрутили, кэп. Так я поезд вести не могу.

Дэниелс разжал руку.

— Вперед! Не слишком быстро.

— Эти времени даром не теряют, — заметил машинист. Он тронул контроллер, и поезд пополз вперед. — Летят пулей — вон как сигналы переключаются. Вы уверены, что не надо прибавить? Так мы их не догоним.

— Я не хочу, чтобы они нас увидели.

— На такой скорости? Вряд ли. Да и мы их тоже.

— Черт возьми, тогда езжайте быстрее!

— А я о чем толкую!

Он перевел контроллер дальше, и поезд сделал рывок. Передние колеса глухо стукнулись обо что-то, и пять секунд спустя весь тоннель будто взлетел на воздух. Хвост вагона подбросило вверх и тяжело швырнуло обратно. Вагон зашатался, и пока машинист жал на тормоза, он успел задеть за десяток колонн, прежде чем замереть в облаке пыли и дыма.

— Сволочи, — выругался машинист. Сидевший возле него Дэниелс прижимал к голове руку. Сквозь пальцы сочилась струйка крови.

— Вы живы, кэп? — спросил машинист.

Дэниелс с трудом, опираясь на машиниста, встал, открыл дверь кабины и, привалившись к перегородке, оглядел вагон. Побоище… Взрыв разметал полицейских. Человек десять лежали на полу вперемешку с оружием. Вагон заполнил едкий запах.

Дэниелс смотрел на все отстраненным взором, словно в кино. Гул в голове не прекращался. Один из копов мучительно стонал, подогнув под себя колени.

— Помогите ему, — прохрипел Дэниелс. Он хотел что-то добавить, но потерял нить. Ощупал рану на голове. Кожа рассечена, не более.

— Вы ранены, сэр? — Это здоровяк-сержант с мягким голосом. — Что случилось, сэр?

— Мина с сюрпризом, — ответил Дэниелс. — Велите своим людям сесть, сержант. Эти ублюдки подорвали под нами путь.

Сержант был скорее заинтригован, чем напуган. Мальчишка, он еще не нюхал войны, не был во Вьетнаме, не видел «мин-ловушек», не отличал вони гранаты.

— Я имею и виду, сэр, — сказал сержант, — что нам делать? Какие приказания?

— Вагон сошел с рельсов, — проговорил Дэниелс. Перед глазами все поплыло. — Я схожу на разведку. Всем пока оставаться тут.

Он вернулся в кабину. Машинист аккуратно сметал с панели осколки.

— Доложите о происшествии, сержант, — сказал Дэниелс, — и выясните, как скоро нас сумеют поставить на рельсы или обеспечить иным транспортом.

— Аварийная бригада поставит нас на место часа за два, может, чуть больше, — сказал машинист. — А почему вы говорите мне «сержант»? Вас слегка трахнуло, кэп?

— Не спорить, сержант! Соединитесь по рации и доложите о происшедшем.

Он вернулся в вагон, открыл переднюю дверь и уже присел, чтобы спрыгнуть на путь, когда сержант спросил:

— Чем-нибудь помочь вам, сэр?

Дэниелс улыбнулся и покачал головой. Смешное новое поколение копов^взращенных на автомобилях и компьютерах. Они знают теорию игр, изучали право, освоили каратэ, а брать их с собой нет смысла. Эх, был бы кто-нибудь из ветеранов, тогда другое дело. Он спрыгнул на пути, пошатнулся, но быстро пришел в себя и мягким шагом двинулся вперед.


Райдер


В наступившей паузе Райдер впервые после того, как они выскочили из вагона, услышал таинственные звуки тоннеля — шорохи, скрипы, эхо, легкий свист воздуха. Стивер и Лонгмен вопросительно смотрели на него.

— Как договаривались, — сказал он, — вынуть магазины.

Почти одновременно с Лонгменом и Стивером он извлек магазин и сунул его в левый карман плаща. Уэлком, улыбаясь, покачал головой.

Райдер мягко сказал:

— Разряди автомат, Джо, тогда мы сможем отсюда выбраться.

— Я готов идти хоть сейчас, — ответил Уэлком.

— Тебе нельзя брать с собой автомат, — все еще мягко сказал Райдер.

— Я друзей не бросаю. Сам знаешь, эта штука пригодится, если что…

— Весь смысл плана заключается в том, чтобы уйти незамеченными. Если ты потащишь автомат, это сделать будет уже невозможно.

Этот довод буквально в тех же выражениях он не раз повторял в течение последних недель, и в конце концов Уэлком уступил — или это только казалось?

— Я не потащу его. — Уэлком поглядел на Стивера и Лонгмена, акцентируя их внимание на важном обстоятельстве. — Я засуну его под плащ.

— Автомат нельзя спрятать под плащом.

— Бред какой-то. Нам надо идти, — резко сказал Лонгмен.

Лицо Стивера было непроницаемо и не выражало ни осуждения, ни сочувствия. Лонгмен снова взмок. Уэлком с ухмылкой тяжело сузившимся взглядом наблюдал за Райдером.

— Ты оставишь автомат? — подчеркнуто безразлично спросил тот.

— Отцепись от меня, генерал недоделанный!

Уэлком еще продолжал ухмыляться, когда Райдер выстрелил сквозь карман. Пуля вошла ему в горло. Словно вторя выстрелу, по тоннелю раскатился взрыв. Лонгмен отпрянул к стене. Уэлком ничком рухнул возле него, ноги задергались, левая рука обхватила горло, кепочка откатилась в сторону, длинные черные волосы рассыпались по земле. Правой рукой он все еще сжимал автомат. Райдер пинком вышиб его, нагнулся, отсоединил магазин и сунул себе в карман. Лонгмен зашелся в приступе рвоты.

Райдер ногой перевернул Уэлкома и присел возле него. Глаза у итальянца были закрыты, кожа стала цвета пергамента, на губах пузырилась кровавая пена. Райдер вытащил пистолет и, приставив ствол к голове Уэлкома, поднял глаза на Стивера.

— Его не переспорить, — с этими словами Райдер спустил курок. Голова Уэлкома дернулась от удара. Райдер опять взглянул на бесстрастное лицо Стивера. — Приведи в порядок Лонгмена.

Расстегнув плащ Уэлкома, он отцепил жилет с деньгами. Концы одной из пачек были в крови: освобождая жилет, Райдер задел Уэлкома по лицу. С севера по тоннелю ползло удушливое облако дыма и пыли.

Стивер, одной рукой поддерживая Лонгмена за талию, другой пытался очистить его плащ. Лонгмен выглядел больным: лицо посерело, глаза набрякли.

— Расстегни его плащ, — приказал Райдер.

Обмякший, беспомощный Лонгмен не реагировал, Стивер с усилием расстегивал на нем пуговицы. Когда Райдер шагнул к нему с жилетом, Лонгмен отшатнулся.

— Мне? — спросил он. — Почему мне?

Он мелко затряс головой и выставил руки.

— Ты самый толстый из нас, — твердо сказал Райдер. — Под твоим плащом два жилета никто не заметит. Убери руки!

На него пахнуло рвотой и ужасом, но он продолжал натягивать жилет, чувствуя, как трясется жирное тело Лонгмена. Когда жилет был надежно укреплен, он застегнул на Лонгмене плащ.

— Поезд хорошо тряхнуло, — с дурацким смешком заметил Стивер.

— Да, — ответил Райдер и, оглядев Лонгмена, заключил: — Ну, все в порядке. Можно выходить.


Окружной начальник


— Почему они рванулись к «Юнион-скверу»? — сказал окружной начальник. — Этого в сценарии не было. Я начинаю беспокоиться.

Они мчались под неумолчный вой сирены. Попутные машины испуганно отскакивали в сторону.

Комиссар углубился в рассуждения:

— Они знают, что мы контролируем движение поезда и перекроем на поверхности каждую пядь земли. Но создается впечатление, что это их не беспокоит. Тупыми их не назовешь, значит, за этим должно что-то стоять.

— Да, — сказал окружной начальник, — именно это я и имел в виду. Рывок к «Юнион-скверу». Они сказали, что хотят оторваться от засевшей в тоннеле полиции. Почему?

— Не любят полицейских.

— Они и раньше знали, что мы в тоннеле, но это их не трогало. Что же стряслось теперь?

Окружной начальник сделал паузу.

— Ну, так что же стряслось? — нетерпеливо спросил комиссар.

— Они не хотели, чтобы мы видели, что они делают.

— А что они делали?

— Смотрите. Они не беспокоятся, что мы за ними гонимся, верно? Более того, можно сказать, они хотят, чтобы мы за ними гнались в самый конец города, так?

— Кончайте тянуть! — сказал комиссар. — Если у вас есть объяснение, выкладывайте.

— Объяснение мое, — сказал окружной начальник, — заключается в том, что их в поезде нет.

— Я так и думал. Но тогда объясните, как поезд может двигаться, если их в нем нет?

— В этом-то и состоит подвох. Идея такая: вся погоня понесется дальше, а они останутся около «Юнион-сквер» и выскочат через аварийный выход. Можно предположить вариант — трое выскочат, а один остается вести поезд.

— Самоотверженный преступник, жертвующий собой ради других? Вы такого когда-нибудь встречали, Чарли?

— Нет, — ответил окружной начальник. — Более логично было бы предположить, что они нашли способ вести поезд при пустой кабине.

— Если они его нашли, — сказал комиссар, — то они — покойники. Дэниелс идет за ними по пятам и засечет их.

— Или нет. Они могут спрятаться, и он проскочит мимо. — Окружной начальник покачал головой. — Мне не дает покоя их передвижка к «Юнион-скверу».

— Короче, — сказал комиссар, — вы хотите разыграть свой вариант?

— Да, сэр, — ответил окружной начальник, — с вашего позволения.

Комиссар кивнул.

Окружной начальник склонился к шоферу:

— На следующем углу разворачивайся и гони обратно к «Юнион-скверу».

Ожил радиопередатчик.

— Сэр, машинист поезда Дэниелса доложил, что они сошли с рельсов. Причина — взрыв на полотне. Один полицейский легко ранен.

— Вот вам разгадка короткой передвижки, — сказал комиссар окружному начальнику. — Им нужно было незаметно заминировать путь.

— Все равно возвращаемся, — бросил окружной начальник шоферу. — Крути назад.


Старик


Старик поднял руку — знаменитую руку, когда-то обладавшую верховной властью дома и в магазине — и произнес:

— Успокойтесь! Успокойтесь все на минуту и сядьте!

Он остановился, наслаждаясь трепетом лиц, повернувшихся к нему и внемлющих голосу Власти. Но не успел он начать речь, как внимание пассажиров переключилось. Грузный мужчина — театральный критик — неуклюже прошел вперед, попытался повернуть утопленную ручку двери кабины и, не «добившись успеха, начал стучать в дверь кулаком. Дверь звенела, но не открывалась. Здоровяк остановился, резко повернулся и пошел на место. Они въехали на станцию. «Бликер-стрит»? А может, уже «Спринг-стрит»? Название было трудно прочитать. Кто-то из пассажиров, приспустив окно, взывал к толпе на платформе. Толпа зло огрызалась. Один из стоявших скомкал газету и швырнул ее в окно — та, отскочив от стекла, развернулась и дождем листов разлетелась по платформе.

— Друзья мои! — старик встал, уцепившись за металлический поручень. — Друзья мои, наше положение не столь ужасно, как кажется…

Чернокожий мужчина фыркнул в окровавленный носовой платок («Мой платок», — подумал старик), но остальные начали внимательно вслушиваться.

— Во-первых, преступники нам больше не угрожают. — Три-четыре лица в страхе оглянулись на дверь кабины. Старик победно улыбнулся. — Как верно отметила эта юная леди, они выскочили из поезда. Как говорится, скатертью дорога!

— Кто же нас везет?

— Никто. Они каким-то образом запустили поезд.

— Мы все погибнем! — отчаянно закричала мамаша.

— Не думаю, — сказал старик. — Мы действительно катимся сейчас в неуправляемом поезде, но это временно. Исключительно временно.

Вагон влетел в поворот и резко накренился, кромки колес заскрежетали, словно пытаясь рассказать, как они сопротивляются изгибу пути. Пассажиры зашатались и попадали друг на друга. Отчаянно цеплявшегося за поручень старика оторвало от пола. Негр в берете, протянув окровавленную руку, поддержал его. Поезд выровнялся.

— Благодарю, — сказал старик.

Чернокожий будто и не слышал. Перегнувшись через проход, он ткнул пальцем в двух негров-рассыльных. Лица у них были пепельными.

— Братья, у вас есть последний шанс стать мужчинами.

Парнишки в замешательстве переглянулись, один из них проговорил:

— Приятель, ты это о чем?

— Стать черными мужчинами, братишки. Показать этим янки, что вы — люди. Худшее, что может произойти, это смерть.

Тихо, едва перекрывая шум поезда, парнишка сказал:

— Хуже быть не может.

Девица в брезентовой шапочке приподнялась с места.

— Хватит языками молоть, уши вянут! Лучше выбейте эту дверь. Неужели никого не найдется?..

— Леди и джентльмены, — поднял руку старик, — послушайте меня. Я кое-что смыслю в подземке и уверяю вас — все не так страшно.

Он ободряюще улыбнулся снова повернувшимся к нему пассажирам — примерно так глядели на него сыновья, когда выпрашивали новые бейсбольные перчатки, или его служащие, боявшиеся увольнения.

— Автоматические тормоза, — сказал он. — Вы слышали о них? У нас самое безопасное метро в мире. Эти штуки установлены прямо на рельсах. Если поезд прошел на красный свет, тормоза автоматически поднимаются и останавливают поезд! — Он огляделся с видом триумфатора. — Вот так-то! Скоро мы проедем на красный свет, автотормоза поднимутся, и — оп-ля! — поезд остановится.


Башня «Большой Центр»


— «Пелем один — двадцать три» проходит станцию «Кэнел-стрит». Скорость та же.

В гулкой тишине башенного зала, нарушаемой лишь голосом миссис Дженкинс, Марино наслаждался профессиональной ровностью своего тона.

— Вас понял, — сказал диспетчер городской полиции, — продолжайте информировать нас.

— Отбой, — решительно сказал Марино, — еще четыре станции, и они будут на «Саут-ферри».


21

Том Берри


Когда грохнул взрыв, Том Берри свернулся клубком, поджав ноги. При этом он стукнулся коленом обо что-то железное, и нога онемела. Растирая ее, Том осторожно поднял голову и увидел, что один из налетчиков лежит. Это был тот любвеобильный малый. Берри решил, что его уложил взрыв, но увидев, как вожак отряхивает свой плащ, понял: взрыв тут ни при чем.

Неожиданно сознание пронзил лучик надежды: Берри сообразил, обо что он ударился коленом. Судорожно обшарив грязь подле себя, он наткнулся на пистолет.

Перевернувшись на живот, он высунулся из-за колонны, подпер левым запястьем ствол «тридцатьвосьмерки», поймал было вожака на мушку, но тот внезапно склонился над телом «любовника». Берри услыхал выстрел. Вожак расстегнул плащ и что-то снял с трупа. Похоже, жилет. Берри смотрел, как он надел его на приземистого толстяка.

У Берри стали слезиться глаза. На мгновение он зажмурился, чтобы разогнать туманившую взор пелену, а когда открыл глаза, низенький уже скрывался в проходе, за ним следовал здоровяк. Он поймал в прицел широкую спину и спустил курок. Здоровяк вздрогнул и тяжело рухнул на спину. Берри начал лихорадочно искать вожака, но тот уже скрылся.


Анита Лемойн


Старик все еще распинался, но Анита Лемойн уже не слушала. Тоже мне, пророк-самоучка. Сопротивляясь качке вагона, Анита выглянула в окно. Пути, тоннельные стены, сигналы мелькали, словно в барабане химчистки. Возникла станция, оазис света, толпы людей…

— Никогда не подозревал, что эти штуки такие быстрые.

За ней стоял театральный критик, помятый, сопящий, будто ему было тяжело нести свой собственный вес. Лицо его отливало алкогольным румянцем, в голубых глазах светилась наигранная простота.

— Боитесь? — спросил он.

— Вы слышали этого старого весельчака? Он знает подземку. Нам не грозит ничего страшнее смерти.

— Я все хотел узнать, — его взгляд стал совсем невинным, — вы давно работаете в театре?

Избитый прием. Ладно, хоть время скоротаем.

— Два года.

— Я точно так и подумал. — Сопенье прекратилось. — У меня хорошая память. Уверен, что встречал вас в театре. Только вот в каком?

— Вы когда-нибудь бывали в Кливленде, Огайо?

— Еще бы. Вы там работали?

— В «Маленькой жемчужине». Продавала в антрактах воздушную кукурузу.

— Шутите…

Он рассмеялся и, воспользовавшись очередным толчком вагона, полуобнял ее за плечи. Анита автоматически улыбнулась.

— Кто станет шутить в такой момент? Может, через пять минут мы все будем покойниками.

— Вы не верите старику? Насчет красного сигнала, который нас остановит?

— Конечно, верю. — Она ткнула пальцем в окно. — Я все жду красные сигналы. Но попадаются одни зеленые.

Он снова прижался к ней. А почему бы и нет? Может, последний раз в жизни? Но даже эта мысль не могла отвлечь се от наблюдения. Пролетев «Фултон-стрит», вагон вновь мчался по тоннелю. Впереди, насколько хватало глаз, приветливо мигали зеленые сигналы.


Патрульный транспортной полиции Рот


Как только поезд пролетел станцию «Фултон-стрит», патрульный Гарри Рот связался со штаб-квартирой.

— Только что промчался.

— О’кей.

— Хотите, я вас повеселю?

— Как-нибудь в другой раз.

— Нет, погодите. Я не заметил в поезде машиниста.

— Что ты городишь!

— Я не увидел в кабине никого. Переднее стекло выбито, в кабине пусто. Я стоял на краю платформы и смотрел в оба. Чтоб мне не сойти с этого места!

— Ты что, не знаешь, что поезд без машиниста идти не может? Там для этого специальная кнопка сделана.

— О’кей, извините.

— Вы действительно уверены, что в кабине никого не было? — вмешался начальственный голос.

— Ну, может, он нагнулся.

— А, нагнулся. Связь кончаю.

— Не веришь — не надо, — сказал сам себе патрульный Рот. — Катись к чертовой бабушке. Извините.


Райдер


Колонна была надежной оборонительной позицией, ничего не скажешь, но Райдер не относился к числу сторонников обороны. Стрелявшего нужно убить, причем быстро, иначе он блокирует аварийный выход.

Когда раздался выстрел, его действия стали совершенно инстинктивными. Ясно, что проскочить мимо тела Стивера в аварийный выход ему не удастся, поэтому он, пригнувшись, метнулся за колонну. Стреляли сзади, но на путях никого не было видно. Враг, очевидно, тоже скрывался за колонной. Кто он такой — коп или пассажир — значения не имело.

Он взглянул на выход. Из просвета на него уставился Лонгмен. Райдер жестами показал ему — лезь наверх. Лонгмен застыл, как соляной столб. Райдер решительно повторил приказ и топнул ногой. Лонгмен на минуту заколебался, затем повернулся к лестнице.

Стивер лежал там, где рухнул навзничь. На неподвижном лице выделялись лишь открытые живые глаза. Пуля перебила хребет, и Стивера парализовало. Он выбросил обоих компаньонов из головы.

Ситуация складывалась следующим образом: враг точно знал, где он находится, в то время как Райдер лишь угадывал его местоположение. Обнаружить вражескую позицию можно было, только вызвав огонь на себя. Шаг рискованный, но ничего иного не оставалось. Он проверил пистолет и выдвинулся боком из-за колонны. Моментально прозвучал выстрел, и Райдер дважды ответил на вспышку, после чего вновь укрылся за колонной. Он напряженно вслушивался, но с той стороны не доносилось ни малейшего шороха.

Попал он или нет? Стоя в убежище, проверить было нельзя, а поэтому приходилось снова рисковать. Противник вряд ли клюнет на ту же удочку еще раз, но времени для маневра не было. Он выскочил из-за колонны и кинулся к следующей. Выстрела не последовало. Одно из двух: либо он попал во врага, либо тот затаился, чтобы ударить наверняка. Райдер метнулся к следующей колонне. Не стреляет. Он сделал еще один бросок и тут же увидел его: человек лежал на путях, только ноги скрывались в тени колонны. Райдер понял, что попал. Он не знал, насколько серьезной была рана, и поэтому дело следовало довести до конца.

Он вышел из-за колонны и прямо по междупутью пошел к врагу. Тот вытянул правую руку, и Райдер заметил на полотне в нескольких сантиметрах от растопыренных пальцев пистолет. Противник, увидев или услышав его, попытался подползти к пистолету — и не смог.

Теперь его можно было спокойно прикончить.


Старик


Когда «Пелем 1-23» пронесся мимо станции «Уолл-стрит», возбужденные пассажиры вновь окружили старика.

— Где же красный свет?

— Мы не остановимся! Мы все убьемся!

Мамаша завопила в голос, как плакальщица на похоронах, и у старика сжалось сердце. Именно такой вопль вырвался лет шестьдесят назад у его матери, когда она узнала, что его брат, ее старший мальчик, попал под трамвай.

— Будет красный свет! — заорал он. — Должен быть.

Он повернулся к девице, стоявшей в передней части вагона. Та покачала головой.

— Поезд остановится, — запинаясь, проговорил старик.


Том Берри


Первая пуля вонзилась в правую руку Тома Берри, и пистолет отлетел в сторону. Вторая чиркнула о колонну и вонзилась в тело пониже груди. Удар свалил его влево, на путевое полотно.

Он смотрел, как вожак идет к нему — спокойно, неторопливо, опустив пистолет книзу. С какой скоростью он идет? Ровно столько ему осталось жить. Главарь мог остановиться, прицелиться и прикончить его (он был уже в трех шагах), но, подумал Берри, это педант: он пристреливает жертву традиционным образом — приставив ствол к виску. Именно так он обошелся со своим подручным-«любовником», тщательно, без суеты. Мгновенная красная вспышка, и потом — спокойствие. А собственно, что хорошего в спокойствии? Что могло быть хорошего в этом треклятом спокойствии?

Когда вожак навис над ним и Том увидел перед глазами черные башмаки, он всхлипнул. Вожак начал склоняться. Берри закрыл глаза. Будет ОНА по мне плакать?

В тоннеле грянул выстрел.


Патрульный Северино


На станции «Боулинг-грин» транспортный патрульный Северино стоял так близко к краю платформы, что «Пелем 1-23» обдал его пылью и сажей. Он вглядывался в кабину. Его доклад диспетчеру полицейской штаб-квартиры был настолько краток и сух, что не оставлял сомнений в правдоподобии.

— В кабине никого нет. Повторяю: в кабине никого нет. Окно выбито, и в кабине никого нет.


Дэниелс


В голове Дэниелса прокручивались кадры эпизодов, никак не связанные друг с другом. То он высаживался на Сайпане с ребятами из славной 77-й дивизии, а японские орудия били

по ним прямой наводкой, и столбы воды вырастали со всех сторон, и криков раненых не было слышно за адским грохотом. В следующее мгновение он оказался в тоннеле подземки, чувствуя обдувавший лицо ветерок. А потом без перехода — в патрульном обходе своего участка на 3-й авеню. По левую руку — лавки ирландцев, по правую — армян. Перед глазами проносились люди (кого-то он помнил, кого-то уже нет), выстрелы, падавшие тела, кресты на кладбище Сайпана, улыбающиеся лица.

Навстречу ему шел человек. Дэниелс нахмурился и ускорил шаг. Он снова был в тоннеле, и впереди него по междупутью медленно шел человек. И у него что-то в руках. Пистолет? Никому не дозволено ходить с оружием в его зоне. Он вытащил из кобуры свой пистолет. Человек остановился. Наклонился…

— Эй! Стой на месте! Брось оружие!

Человек вскинул голову, присел, и Дэниелс увидел вспышку. Он пальнул в ответ, и грохот выстрела прояснил ему голову. Вот так же он подстрелил того громилу, который ввалился в салун Поли Райяна…


Райдер


Последней мысли у Райдера не было. Он умер мгновенно, едва ощутив привкус металла на языке: свинцовая болванка тридцать восьмого калибра вошла прямо под подбородок и, сокрушив зубы и небо, ввинтилась в мозг.


Дэниелс


Хорош выстрел, подумал Дэниелс, вот так же тридцать пять лет назад он пристрелил вооруженного громилу, пытавшегося разнести салун Поли Райяна. За это он заработал первую в своей жизни благодарность, не говоря уже о Поли — тот добрых пятнадцать лет посылал Дэниелсу к каждому рождеству ящик виски, покуда его образованный сынок не принял заведение. Он уже не считал себя обязанным, и отцовские заветы были ему не указ.

Старый конь борозды не портит, с удовлетворением подумал он, рука все так же тверда. Что, собственно говоря, понадобилось этому малому в подземке?

Он подошел к поверженному преступнику. Тот лежал лицом вверх, уставившись в свод тоннеля недвижными глазами. Дэниелс нагнулся. Рассматривать особенно было нечего — аккуратно одетый человек средних лет с изуродованным окровавленным лицом. Одним преступником меньше. На статистике это не отразится, такой уж город. Но в перестрелку с полицейским офицером он больше не ввяжется.

Дэниелс повернулся к жертве. Бедняга! Светлые волосы вымазаны в крови, босые ноги почернели от сажи, сандалии свалились, пончо порвалось. Он встал на колени и произнес утешающим тоном:

— Здесь далековато до больницы, мисс, но мы вам поможем.

Лицо жертвы сморщилось, глаза сузились, губы приоткрылись. Дэниелс склонился ниже, чтобы разобрать шепот, но вместо него раздался басовитый смех, удивительно гулкий для молоденькой девушки.


Клайв Прескотт


Прескотт не понимал, как поезд мог двигаться без машиниста — ведь именно для этого существовала кнопка безопасности. Но настойчивость дежурного лейтенанта переборола сомнения. Повесив трубку, он повернулся к Кореллу.

— Поезд никто не ведет. Остановите его!

— Поезд сам по себе ехать не может, — отмахнулся Корелл.

— А этот едет! Они как-то обхитрили контроллер и запустили вагон. Не спорьте. Он уже около «Саут-ферри», там развернется на углу и влетит в хвост поезда на «Боулинг-Грин». Что, вы не можете включить красный сигнал и тормознуть его? Скорее, ради бога!

— Выродки! — рявкнул Корелл, и Прескотт почувствовал в его голосе тревогу. — Надо успеть перехватить его…

— «Пелем один — двадцать три» прошел станцию «Саут-ферри». Скорость — тридцать. Движется в сторону разворотного круга, — сообщила башня «Нэвинс-стрит».

Прескотт застонал, но Корелл вдруг мефистофельски усмехнулся.

— Не волнуйтесь. Я этого сукина сына остановлю.

Его ухмылка становилась все шире, он засучил рукава, сделал несколько пассов и произнес:

— «Пелем один — двадцать три», главный диспетчер приказывает тебе остановиться! Оп-ля!

Прескотт кинулся на Корелла и начал молча душить его.

Потребовались усилия четырех диспетчеров, чтобы разомкнуть мертвую хватку Прескотта. Свалив его на пол, они навалились втроем, а четвертый держал руки полицейского.

— Таймер! — засипел Корелл. — Вы когда-нибудь слышали о таймере?!

— На разворотном круге есть таймер, — стал успокаивать Прескотта светлокожий диспетчер с потухшей сигарой во рту. — Если поезд слишком быстро влетает на поворот, то включаются красные сигналы, поднимаются автотормоза и поезд останавливается.

— Воротник как жеваный, — жалобно сказал Корелл.

— Не сердитесь, — продолжал светловолосый. — Он маленько пошутил.

— Слезайте, — устало отозвался Прескотт. — Я вас не повезу.


Окружной начальник


— Значит, поезд идет, а в кабине никого нет? — повторил окружной начальник, брызгая слюной в микрофон.

— Да, сэр. Так точно.

Окружной начальник наклонился к шоферу.

Машина дернулась, как ужаленная.

— Надо доверять интуиции. Они там, — сказал он комиссару.

— Были там. Они нас купили, Чарли.

— Жми!

— Туда уже летят все машины, — заметил комиссар, — но они тоже опоздают.

Окружной начальник сжал кулаки и с силой стукнул по сиденью.


Анита Лемойн


Кто-то проклинал старика, кто-то выл, а один, как показалось Аните, зашелся в приступе безудержного хохота. Минимум дюжина пассажиров кинулась в хвост вагона. Театральный критик, еще недавно сопевший рядом, тоже отошел. Удивительное дело, им казалось, что в хвосте безопасней.

Старик сидел, опустив голову, губы его дрожали. Чего ему вздумалось орать о красных сигналах? Что он, жизни не знает? Теперь все шишки будут валиться на него: подал надежду — изволь обеспечить ее. Сидевший рядом с ним негр в берете был подтянут, подбородок вперед, нога за ногу. Кровь на щеке почти не заметна. О’кей. Он-то, по крайней мере, не трус. С ним мы составим яркую пару. Ах да, еще старая пропойца — эта знай себе спит. Наверно, видит во сне большую бутылку. Ничего себе трио!

Вагон с грохотом влетел на станцию «Саут-ферри». Здесь та же картина: платформа, загруженная бушующей толпой. Они стремительно погрузились в тьму тоннеля. Что теперь? Впереди она увидела изгиб тоннельной стены. Теперь она знала, что будет. Они идут слишком быстро, чтобы вписаться в поворот. Колеса оторвутся от рельсов, вагон ударится в стену, зазвенят колонны… Она напрягла ноги, упираясь в пол… и увидела впереди красный сигнал. Ай да старик, прав-таки оказался в конце концов! Увы, слишком поздно, они не впишутся в поворот…

Под ногами раздался страшный треск, ее отбросило от окна. Под хвостом вагона что-то заскрежетало. Толчок. Еще толчок. Конец? Нет, колонны замедлили бег… Вагон, пошатываясь, останавливался.

Испуганная тишина в хвосте вагона сменилась истерическим воплем радости. Живы, черт побери, подумала Анита. Она привалилась к двери. Старик смотрел на нее, силясь улыбнуться.

— Ну, милочка, я же говорил — мы остановимся!

Алкоголичка, проснувшись, приоткрыла глаза и невнятно поинтересовалась:

— Это что — «Сорок втора…»?

Гвоздь программы, подумала Анита. Такое не придумаешь.


Лонгмен


Сквозь решетку аварийного выхода до Лонгмена доносились звуки города. Он начал было толкать ее вверх, но чья-то нога чуть не опустилась ему на пальцы, и он отдернул руки. Потом снова уперся в перекладину лестницы и изо всех сил надавил на решетку. Ржавые петли взвизгнули, на лицо Лонгмена посыпались куски грязи. Еще рывок — и он откинул решетку. Лонгмен осторожно высунул голову, глаза оказались на уровне тротуара. В этот момент снизу донеслись выстрелы. Замерев на мгновение, Лонгмен стал подниматься по лестнице — и вот он уже на земле.

Первым делом медленно опустил решетку. Та с лязгом улеглась на место, подняв тучу пыли. Несколько прохожих взглянули на него, но ни один не остановился. «Знаменитое нью-йоркское безразличие!» — торжествующе подумал он, переходя через улицу и вливаясь в поток пешеходов. Впереди, на углу 17-й улицы, он заметил полицейский автомобиль. Машина стояла во втором ряду, и водитель, высунувшись из окна, что-то втолковывал пешему копу. Не глядя в их сторону, Лонгмен ускорил шаг и свернул на 16-ю улицу. Пройдя метров двадцать, он усилием воли заставил себя шагать медленнее. Слева тянулась решетка, за которой виднелся массивный куб средней школы имени Вашингтона Ирвинга. Из дверей вылетела группка подростков — китаянка с ярко накрашенными губами в мини-юбке, чернокожая девушка и двое ребят в кожаных пиджаках.

Когда он проходил мимо, один из парней рухнул перед ним на колени.

— Дяденька! Отстегни пару кусков заслуженному двоечнику!

Лонгмен обогнул протянутую ладонь.

— У тебя полно денег! Я же вижу! — дурашливо крикнул малый.

«Только этого не хватало», — в панике подумал Лонгмен. Нет, отстали. Впереди показались обнаженные деревья Гремерси-парка… Что это были за выстрелы, догнавшие его на лестнице? Райдер? Нет, с Райдером все будет в порядке, не такой он человек, чтобы подставлять лоб под пулю. Хватит смертей, и так уже все случившееся ужасно.

Вот и поворот на 18-ю улицу. Лонгмен пересек 3-ю авеню, затем 2-ю. Теперь он уже видел свое жилье — грязно-коричневый дом с облупленным фасадом и темным входом, из окон торчали одинаково тоскливые физиономии собак и жильцов. Он поднялся на второй этаж, открыл ключами три замка, вошел в квартиру и тщательно запер дверь.

Пройдя на кухню, он отвернул кран и подождал, чтобы вода стала похолоднее. Над мойкой висело зеркало в паутине трещин. Взглянув на свое лицо, Лонгмен внезапно издал вопль — так его распирал восторг.


Анита Лемойн


Спустя пять минут после того, как вагон остановился, через переднюю дверь в него вскарабкались двое. Первый, в форме машиниста, открыл ключом кабину и вошел внутрь. Второй был полицейским.

Атакованный галдящими пассажирами, коп поднял руки: — Я ничего не знаю. Сейчас мы выведем вас из поезда.

Я ничего не знаю…

Поезд тронулся, и через две минуты подъехал к залитой светом станции «Боулинг-Грин». Анита выглянула в окно.

На краю платформы стояла цепь копов. Взявшись за руки, они сдерживали нажимавшую толпу. Человек в форме помощника машиниста приблизился к вагону с каким-то ключом в руке. Двери открылись. Неукротимая масса пассажиров, стремившихся занять долгожданные места, попросту смела копов с пути. «Все как раньше, — подумала Анита. — Господи…»


22

Клайв Прескотт


Прескотт освободился в половине седьмого. На улице было темно и промозгло, как обычно бывает в холодную погоду. Он взглянул на окружавшие его громадные величественные здания, доставшиеся городу от прошлого. Сейчас они были пусты, в окнах неярко горели дежурные лампочки. Законоведы и законодатели, судьи и адвокаты, все уже разбежались. По улицам сновали немногочисленные прохожие, но скоро и они разойдутся, освободив место алкоголикам, грабителям, бездомным. Жертвам и охотникам.

Магазины на Фултон-стрит уже закрылись или закрывались, торговый район затихал. За прилавками виднелись в основном темные лица — негры и пуэрториканцы, унаследовавшие бизнес от тех, кто успел разбогатеть на них и уехал в богатые пригороды. Дежурные баррикадировали витрины универмагов, сторожа в форме с тяжелыми пистолетами на поясе включали сигнализацию. Город готовился держать ночную оборону против своих обитателей. Пожилая растрепанная киоскерша навешивала пудовый замок на свое заведение. «Завтра утренние газеты пойдут нарасхват», — устало подумал Прескотт.

Высокий чернокожий парень в ковбойской шляпе и замшевой курточке сунул ему что-то под нос:

— Орган «пантер», брат.

Прескотт покачал головой и пошел дальше. Парень двинулся за ним. Днем здесь было полно активистов, предлагавших газету «черных пантер». Прескотт ни разу не видел, чтобы кто-нибудь купил ее. Может, они продают ее друг другу? Довольно, оборвал он сам себя, эти парни хоть во что-то верят, а ты? Сам ты веришь во что-нибудь?

— Купи газету, брат, — сказал голос за спиной. — Узнаешь, что делается вокруг. Не все же прислуживать мистеру Чарли.

Прескотт остановился. Парень смотрел на него долгим взглядом.

— Я возьму газету.

— Правильно, брат.

Он сунул газету под мышку. На другой стороне улицы в магазине грампластинок из стереорепродукторов доносились тяжелые удары рока. Наверно, хозяин забыл выключить. Неужели музыка будет барабанить всю ночь? Впрочем, здесь почти никто не живет, а так хоть будет иллюзия жизни.

Меня тошнит, думал Прескотт, тошнит от копов и уголовников, от жертв и свидетелей. Тошнит от злобы и крови, от происшедшего сегодня и того, что произойдет завтра. Тошнит от работы, от друзей, от семьи. От любви и от ненависти. В конце концов, меня тошнит от самого себя: от того, что меня тошнит при виде мерзостей жизни, которые никто не хочет исправить, даже если знает, как это сделать.

Эх, будь он на пять-шесть сантиметров повыше, да еще бы хороший дальний бросок, да был бы он белым…

Единственное, что у него никто никогда не мог отнять, это умение вести мяч. Он бесстрашно шел с мячом с центра площадки навстречу высокомерным гигантам, только и ждавшим момента, чтобы сбить его в воздухе, когда он в прыжке нацеливался на корзину. Но он все равно шел длинными шагами навстречу стенке здоровенных парней.

Он скомкал газету в подобие мяча, сделал финт и крюком залепил ею в фирменный знак над входом в магазин. Два очка! Алкаш у витрины захлопал в ладоши, потом протянул ему ладонь. Черт, в этом городе все побираются. А если им не дают, норовят отнять деньги силой.

Ничего, завтра он будет чувствовать себя лучше. А послезавтра и на следующий день? Ерунда. Завтра он будет в лучшем виде хотя бы потому, что хуже сегодняшнего дня не придумаешь. Это уже неплохо.


Детектив Хаскинс


Детектив второго разряда Берт Хаскинс, который, за вычетом своей английской фамилии, был стопроцентным ирландцем, когда-то счел профессию детектива наиболее достойной для мужчины. Веровал он в это ровно одну неделю. Расставшись с навеянными литературой иллюзиями, он не раз смеялся впоследствии над тем, какой ему рисовалась будущая деятельность: блестящие дедуктивные умозаключения, столкновения с закоренелыми преступниками, распутывание хитроумных ходов. В действительности при расследовании преступлений требовались две вещи:, верблюжья выносливость и терпение. Розыскная работа была работой на ногах, надо было обойти сотню тупиков в надежде обнаружить торный путь, бегая вверх и вниз по лестницам, названивать в двери, общаться с испуганными, агрессивными, неразговорчивыми или дубоголовыми гражданами. Работа детектива основывалась на законе средних чисел. Правда, время от времени вам удается сделать из дерьма конфетку, но большей частью вы корпите, корпите и корпите, просеивая пустую породу.

Архив Управления городского транспорта дал больше сотни имен служащих, уволенных за различные нарушения, и обработка грозила затянуться до ночи. Чаще всего нарушение даже отдаленно не имело ничего общего с уголовным проступком. Тем не менее следовало предположить, что каждый уволенный служащий должен испытывать недовольство. Настолько, чтобы захватить поезд подземки? Это другое дело. Но как вы это выясните, не просмотрев все дела?

Трое налетчиков были пристрелены. У двоих на теле оказались жилеты с деньгами, в общей сложности пятьсот тысяч долларов. Значит, остается один налетчик с полумиллионом. Убитые еще не были идентифицированы, так что один из них вполне мог оказаться бывшим служащим Управления городского транспорта. Однако следовало учитывать, что им мог оказаться и недостающий четвертый.

Хаскинс, его напарник и еще восемь групп детективов были брошены на обработку этой версии, и если кому-нибудь не повезет, у них были все шансы провести добрую неделю, проверяя списки. Они выделили из списков наиболее подозрительных лиц и после бурной «накачки» шефа углубились в работу. Выявленные люди были опасными убийцами, грозой горожан, двух невинных застрелили… В общем, короче: начальство погоняет меня, а я буду погонять вас. Результат? Не только всю обувь стерли, но и ноги в кровавые мозоли сбили, а толку? Ноль.

Куда они только не забирались, сколько ступеней пересчитали! В полиции уже давно стало аксиомой, что девять из десяти, преступников живут в трущобах. Бедняки совершают больше преступлений, чем богатеи. Вернее — больше нарушений уголовного кодекса. За бедняками приходится бегать. Богатые сами приезжают с кучей адвокатов, поручителей, свидетелей кого угодно. Хоть папу римского приведут.

Хаскинс, да ты — коммунист! Нет, просто наблюдаю жизнь.

Полчаса назад он отослал домой своего напарника Слот-та — тот был язвенник и не мог столько времени гонять без обеда. В их списке оставалось всего трое, и он рассчитывал управиться с ними до ночи. Распрощавшись со Слоттом, Хаскинс двинулся в маленькую химчистку, хозяин (он же единственный работник) которой в свое время служил в метро и был выставлен оттуда шесть лет назад за плевки. Плевал в пассажиров. Он работал дежурным на станции «Таймс-сквер» и, запихивая в вагон пассажиров в часы «пик», плевал им напоследок в спину. Служба, конечно, собачья, от наплыва толпищ можно озвереть, так что пущенный в сердцах плевок-другой ему бы простили. Но малого застукала за этим занятием инспекторская бригада, его вызвали в Управление, где он повел себя заносчиво. Короче, выгнали. Правда, он в долгу не остался: когда начальник зачитывал решение дисциплинарной комиссии, он плюнул ему на лацкан дорогого пиджака.

В ответ на вопросы Хаскинса владелец химчистки заявил, что, во-первых, не держит зла на Управление городского транспорта, во-вторых, надеется, что в один прекрасный день вся вонючая система подземки провалится в тартарары, а, в-третьих, интересовавшие детектива полдня он провел в кресле дантиста, где ему в клочья разодрали десны и вырвали пару корней. Фамилия этого коновала — доктор Шварц, а его номер телефона…

Детектив Хаскинс сделал в блокноте пометку позвонить доктору Шварцу, зевнул, взглянул на часы — четверть девятого — и вытащил смятый список. Ему было все равно к кому идти: к Полю Фитцхерберту, жившему на 16-й улице около 5-й авеню, или к Уолтеру Лонгмену, обитавшему на углу 2-й авеню и 18-й улицы. К кому же первому? Все равно, кого бы он ни навестил первым, ко второму идти было бы далеко. Так к кому же? Вот она, трудность принятия решения детективом! Особенно трудно работать без кофе, правда, слава богу, на углу есть какая-то забегаловка. Надо зайти туда, выпить кофе, съесть кусок яблочного пирога, а уж тогда, подкрепив свое бренное «я» и навострив ум, взяться за принятие серьезнейшего для детектива второго разряда решения.


Лонгмен


Лонгмен не мог заставить себя включить радио. Сколько раз преступники в кино выдавали себя покупкой свежих газет и вырезанием статей с описанием содеянного! Конечно, это глупость, никто не услышит его радио, особенно если приглушить звук. Тем не менее, как бы алогично это ни выглядело, он пересилить себя не мог. Поэтому Лонгмен бесцельно кружил по квартире, не снимая плаща и отводя глаза от стоявшего в изголовье кровати приемника. Если Райдера убили, ему не сообщат ничего нового.

Но в шесть часов он совершенно автоматически включил телевизор. Главной темой вечернего выпуска новостей был, конечно, захват поезда подземки. Репортеры лезли из кожи вон, они даже затащили камеры под землю, чтобы показать сошедший с рельсов экспресс, поврежденный тоннель и развороченные пути. Затем они дали крупный план «участка тоннеля, где происходила перестрелка». Когда камера развернулась к тому месту, где упал Стивер, он вздрогнул, ожидая увидеть тела или, по крайней мере, следы крови. Там было слишком темно, чтобы разглядеть кровь, но тел не было. Потом, правда, камеры показали, как копы вытаскивали на носилках три накрытых брезентом тела. Его это не тронуло, даже тот факт, что среди них был и Райдер.

Потом последовали интервью с полицейскими «шишками», в том числе с самим комиссаром. Никто из них не отличался словоохотливостью, кроме того, что каждый счел своим долгом окрестить произошедшее «мерзким преступлением». Отвечая на вопрос репортеров о сбежавшем налетчике — и тут Лонгмен почувствовал, как по всему телу прокатилась горячая липкая волна, —комиссар сказал, что пока им только известно, что он сбежал через аварийный выход. Когда, он это говорил, камеры показывали выход снаружи — со стороны улицы — и изнутри, со ступеней лестницы. Комиссар добавил, что управление еще не идентифицировало личности трех убитых налетчиков, двое из которых были убиты наповал, а третий, получивший выстрел в спину, умер через несколько минут после того, как полиция обнаружила его. Его пытались допросить, но отвечать он не мог, поскольку у него, помимо прочего, был парализован речевой центр.

Какими зацепками, ведущими к сбежавшему налетчику, располагала полиция? Шеф городской полиции кратко ответил, что в розыске задействовано большое число детективов и для поимки преступника потребуется масса усилий. Репортер телевидения не отставал: преступники были прекрасно знакомы с функционированием подземки, не может ли это стать серьезной зацепкой? Шеф резко ответил, что управление действует по хорошо отработанной методике полицейского дознания и он надеется в ближайшем будущем сообщить о достигнутом. Лонгмена снова обдала волна горячего пота, однако он заметил сардонически приподнятые брови репортера, и ему немного полегчало.

Несомненно, они проработают дела всех бывших сотрудников Управления городского транспорта. Райдер предупреждал об этом. Тогда он впервые сильно испугался.

— Им меня не найти, — торопливо сказал он. — Я отсижусь у тебя.

— Наоборот, ты должен быть дома, — ответил Райдер. — Любое отклонение от обычного распорядка дня вызовет у них подозрение.

— Я отработаю алиби.

Райдер покачал головой.

— Тех, у кого есть алиби, они будут трясти гораздо тщательнее, чем тех, у которых алиби нет вообще. У большинства людей, которых они будут опрашивать, никакого алиби не будет, и ты затеряешься в массе. Просто скажешь, что часть дня гулял, потом читал или вздремнул, а главное, не указывай времени, когда ты занимался тем или иным.

— Я еще поприкину, что им сказать.

— Не надо. Я не хочу, чтобы ты репетировал, даже думал об этом.

— Но я ведь могу сказать, что услышал об этом по радио и был потрясен…

— Нет. Не следует показывать свою добродетельность. Им твое мнение вообще не интересно. Они будут проверять сотни людей — на всякий случай. Помни, что ты всего-навсего один из длинного списка имен.

— Тебя послушать, так это пара пустяков.

— Это действительно так, — сказал Райдер, — вот увидишь.

— Все же я поразмышляю над этим.

— Не надо, — твердо повторил Райдер. — Ни сейчас, ни потом.

Он последовал совету Райдера и, действительно, за последние недели впервые задумался над этим. Для копов проверка была совершенно рутинным делом, для них он был просто одним из сотен бывших служащих Управления городского транспорта. Незачем бить тревогу.

Он слушал, как начальник полиции, атакованный вопросами, признал, что описания внешности сбежавшего отрывочны, слишком много взаимоисключающих версий, чтобы построить словесный портрет или фоторобот, хотя допрошено было множество пассажиров. Им предъявили снимки из картотеки преступников. Лонгмен почти улыбнулся: его портрета в полиции быть не могло.

Репортеры взяли интервью у нескольких пассажиров: девица в брезентовой шапочке на экране выглядела старше, чем он ожидал; здоровенный малый, театральный критик, высокопарно нес всякую чушь; пара чернокожих подростков смущенно переглядывалась; негр-активист сказал, что будет говорить только о расовой проблеме и поднял сжатый кулак, после чего режиссер отключил звук. Внезапно Лонгмен почувствовал, что начинает ежиться от пристальных взглядов пассажиров. Он выключил телевизор.

Зайдя на кухню, он поставил чайник. Так и не снимая плаща, сел за покрытый клеенкой стол и выпил чаю, обмакивая в него крекеры. После этого закурил, удивившись, что до сих пор его не тянуло к куреву, хотя курильщиком он был заядлым. Вернулся в спальню. Включил было приемник, но тут же выключил его. Лег на кровать и почувствовал тупую боль в груди. Не сразу сообразил, что это не сердечный приступ, а тяжесть от жилетов с деньгами. Встав с кровати, подошел к входной двери, проверил все три замка и вернулся в комнату. Тщательно зашторив окно темно-зелеными гардинами, он снял плащ, пиджак и, наконец, жилеты, ровненько разложив их на кровати.

Уолтер Лонгмен, сказал он себе, у тебя полмиллиона долларов. Он повторил это еле слышным шепотом, но звук стал бесконтрольно вырываться из глотки. Он зажал обеими руками рот.


Анита Лемойн


В жизни Аниты Лемойн бывали неудачные дни, но такого нарочно не придумаешь. Мало того, что она пропустила съемку из-за этого чертова захвата поезда, ее еще показали по телевизору в таком неприглядном виде в компании идиотских физиономий. Она попыталась было завладеть вниманием операторов, но те отмели ее без всякого снисхождения. Запомнила она лицо сбежавшего преступника? Нет? Катись к черту, ты никому не интересна.

Уже было прилично за восемь, когда копы наконец разрешили им разойтись. Вразнобой они вышли из старого здания Управления полиции и в нерешительности замерли на тротуаре. Парой кварталов южнее, по Кэнел-стрит, еще наблюдалось какое-то движение, но Сентр-стрит была холодна, уныла и пустынна. Они молча постояли вместе. Затем старая пропойца запахнула свои лохмотья и нетвердым шагом исчезла в темноте. Мгновением позже негр-активист, надвинув поглубже берет, быстро и уверенно откололся от группы. Да, подумала Анита, на этих двоих все случившееся особого впечатления не произвело: это вполне вписывалось в их представления о жизни в городе.

А как насчет ее представлений? Ну, тут все понятно: Анита, сматывайся-ка побыстрее с этого поганого места, хватай такси и дуй домой. Горячая ванна с ароматической солью из Парижа утешит тебя на сегодня. Еще надо будет проверить записи на автоматическом секретаре — вдруг кто-то звонил по поводу работы. Не всякий день тебя показывают по телевизору.

— Я даже не знаю, где мы, — раздался слезливый голос мамаши двух мальчуганов. Те уже зевали во всю глотку. — Пожалуйста, объясните мне, как отсюда добраться до Бруклина?

— Очень просто, — сказал старик. — Садитесь в подземку. Это быстрее и безопаснее всего.

Он заржал, но ответом на его остроумие были лишь несколько улыбок. Внезапно двое чернокожих подростков, все еще держащих свертки, которые им надлежало вручить полдня назад, что-то пробормотав, заспешили прочь.

Старик им крикнул вслед: «Пока, ребята, счастливо!»

Парнишки махнули рукой на прощанье.

— По меньшей мере, экстраординарное приключение.

Театральный критик. Она даже не взглянула на него. Сейчас, наверно, предложит довезти ее на такси, а затем захочет подняться выпить чего-нибудь. Без шансов. Она отвернулась от него, но ледяной порыв буквально пронзил ее насквозь. Ладно, пусть везет, простужаться мне нельзя, больничный лист оплачивать некому.

— У меня есть идея, — это опять старик. Потертая физиономия уже не розовеет, шляпа продавлена. — После всего пережитого вместе было бы просто стыдно вот так сказать друг другу «привет» и…

Одинокий старик, подумала Анита, боится помереть без утешителей у одра. Она взглянула на лица вокруг и подумала: «А ведь завтра утром я уже не смогу вспомнить ни одной из этих физиономий».

— …встречаться, скажем, раз в год, даже раз в полгода…

Она двинулась в сторону Кэнел-стрит. На углу ее нагнал театральный критик. Он просто излучал приветливость.

— Поезд ушел, — сказала Анита. Раскалывая каблуками безмолвие улицы, она пошла к набережной.


Том Берри


Главный врач хирургического отделения сопровождал каталку, на которой везли Тома Берри, вплоть до палаты и остался возле кровати, куда сестра и санитар уложили раненого.

— Где я? — спросил Берри.

— В больнице. Я вытащил из вас две пули.

Том хотел спросить не то, но язык поворачивался с трудом.

— Как у меня дела?

— Все хорошо, — сказал доктор, — мы выпустили бюллетень, в котором ваше состояние характеризуется как удовлетворительное.

— Бюллетень? Значит, помираю?

— Ничего подобного. Средства информации хотят знать о вашем состоянии. Вы в хорошей форме. — Хирург выглянул в окно. — Прекрасный вид. Окна выходят в парк Стивезанта.

Берри оглядел себя. Рука была забинтована от плеча до локтя, грудь плотно завязана.

— А почему не болит? — спросил он.

— Обезболивание. Потом почувствуете, не беспокойтесь. — Доктор завистливо добавил: — Мой кабинет в четверть этой палаты, и окна — на кирпичную стену. Причем ободранную.

Берри осторожно ощупал повязки.

— Мне что, попали в живот?

— Считайте, что вам никуда не попали. Пуля прошла в миллиметре от всех важнейших органов. Героям везет. Я к вам еще зайду. Дивный вид, сам бы лежал.

Доктор ушел. Интересно, соврал хирург или нет? Они никогда вам не скажут, зачем вам знать, что вас ждет. Вас не касается — жить вам или умереть. Он попытался раздуть в себе праведный огонь негодования, но почувствовал, что еще слишком слаб для этого. Прикрыв глаза, Том задремал.

Разбудили его голоса. На него смотрели трое. Один был хирург. Двух других он узнал по фотографиям — его честь мэр и комиссар полиции. Он догадался о причине их появления, но сдержался, демонстрируя удивление и скромность. По словам хирурга, он ведь герой.

— Думаю, он проснулся, — сказал хирург.

Мэр улыбнулся. Он был облачен в толстое пальто, мохеровое кашне и каракулевую ушанку. Нос у него горел, а губы обветрились. Комиссар тоже улыбнулся, но не очень уверенно. Он просто был неулыбчивым человеком.

— Поздравляю, патрульный… э-э-э… — мэр запнулся.

— Барри, — подсказал комиссар.

— Поздравляю вас, патрульный Барри, — повторил мэр. — Вы совершили героический поступок. От имени жителей нашего города выражаю вам искреннюю благодарность.

Он протянул руку, и Берри не без труда пожал ее. Рука была как лед. Затем он пожал руку комиссара.

— Блестящая работа, Барри, — сказал комиссар. — Управление гордится вами.

Оба выжидающе уставились на него. Ясно. Скромность — украшение героя.

— Спасибо. Мне повезло. На моем месте любой сотрудник сделал бы то же самое.

— Поскорее выздоравливайте, патрульный Барри, — сказал мэр.

Комиссар попытался подмигнуть ему и испортил всю картину. У него это плохо получается, как и улыбка. Но Берри уже чувствовал, что грядет.

— Мы с удовольствием ждем вашего скорейшего возвращения на службу, детектив Барри.

Удивление и скромность, напомнил себе Берри и, потупив глаза, произнес:

— Благодарю вас, сэр, большое спасибо. Я лишь исполнял свой долг…

Но мэр и комиссар уже удалялись. В дверях мэр сказал:

— Он выглядит лучше меня. Держу пари, он и чувствует себя лучше, чем я.

Берри закрыл глаз и вновь задремал. Проснулся он оттого, что хирург поскреб его по носу.

— К вам какая-то девушка, — сказал он. В дверном проеме стояла Диди. Берри кивнул. — Только десять минут, — добавил доктор, выходя.

Диди вошла в палату. Лицо у нее было очень серьезное.

— Доктор сказал, что раны неопасные. Скажи мне правду.

— Кости целы. Требуха тоже.

На глаза у нее навернулись слезы. Сняв очки, она поцеловала его в губы.

— Я в порядке, — сказал Берри. — Очень рад, что ты пришла.

— Как же я могла не прийти! — нахмурилась Диди.

— А как ты узнала, где я?

— Об этом знают все. По радио и телевизору только о тебе и говорят. Очень больно, Том?

— Герои никогда не чувствуют боль.

Она снова поцеловала Тома, слезы упали на его лицо.

— Я так переживаю оттого, что тебе больно.

— Я ничего не чувствую. Они отлично меня обработали. Посмотри в окно. Какой вид!

Она взяла его руку и прижалась к ней щекой.

— Потрясающий вид, — добавил Берри.

Диди на мгновение замялась.

— Я должна это сказать. Ты рисковал жизнью не по делу.

«Нет, это выше моих сил», — подумал он и попытался перевести разговор.

— Незадолго до тебя приходили мэр и комиссар полиции. Меня повысили. Теперь я детектив. Третьего разряда, наверно.

— Тебя могли убить!

— Это моя работа. Я — коп.

— Погибнуть за миллион долларов из казны этого проклятого города!

— Там были люди, не забывай, Диди, — мягко возразил он.

— Не хочу сейчас спорить. Мы не на равных, ты ранен…

— Но?..

— Но когда тебе полегчает, я хочу, чтобы ты бросил эту свинскую работу.

— Когда мне полегчает, я хочу, чтобы ты бросила своих пустобрехов.

— Если ты не видишь разницы между своей поддержкой угнетателей и борьбой за свободу и равноправие людей…

— Диди, давай не будем. Я знаю, что у тебя есть убеждения, но и у меня они тоже есть.

— Охранять их порядки! Вот твоя вера? Ты же говорил, что у тебя миллион сомнений.

— Ну, не миллион, но, безусловно, я не во всем уверен. Этого, однако, недостаточно, чтобы расхолодить меня, — он потянулся к ее руке. Она отдернула было ее, потом взяла его за руку. — Я люблю свою работу. Не всю, конечно. В ней немало дерьма. Но ведь кто-то должен…

— Они обманули тебя, — глаза ее потемнели, но рука осталась на месте.

Он покачал головой.

— Я останусь там, покуда не разберусь окончательно.

В дверях появился хирург.

— Извините, время истекло.

— Я считаю, нам лучше не видеться, — сказала Диди. Она быстро пошла к двери, затем остановилась и оглянулась.

Он подумал, что бы сказать ей такое примирительное, даже обезоруживающее, но промолчал. Игра сыграна — раздражающая, забавная, и все же детская игра, затянувшаяся на много месяцев. Финал налицо. Надо смотреть правде в глаза.

— Тебе решать, Диди, — сказал он, — только сначала подумай.

Он не видел, как она уходила, хирург закрывал ему обзор.

— Минут через десять-пятнадцать может появиться боль, — сказал доктор.

Берри подозрительно взглянул на него, потом понял. Доктор имел в виду физическую боль.


Лонгмен


В девять часов Лонгмен не выдержал и включил радио. Новости были те же, только под новым соусом. Никакой дополнительной информации, о скрывшемся налетчике сообщили только раз: полиция принимает все меры к его обнаружению. Он выключил транзистор и пошел на кухню, просто так, без всяких причин. Беспокойство гоняло ею бесцельно по квартире. Он снова надел на себя денежные жилеты — кровать нельзя было считать самым подходящим местом для полумиллиона долларов, — а поверх них плащ. В квартире было прохладно: как обычно, на отоплении экономили.

Взглянув на кухонный стол, он впервые оценил, насколько тот уродлив и изношен, обезображен шрамами и подтеками. Ну, ничего, сейчас он сможет позволить себе застелить его новой клеенкой. Он даже сможет позволить себе жить в другом месте — в любом уголке страны, в любой части света, где заблагорассудится. Возможно, как он планировал когда-то, это будет Флорида. Солнце круглый год, летняя одежда, рыбалка, какая-нибудь вдовушка подвернется…

Полмиллиона. Многовато для него. Четверть миллиона — вот его норма. Он улыбнулся, впервые за последнюю неделю. Но улыбка моментально слетела, лишь только он вспомнил, как из тоннеля выносили три трупа, накрытые брезентом. Три покойника и один уцелевший — Лонгмен.

Сейчас они лежали на столах в морге, но, кроме Райдера, у него не было ни к кому жалости. Уэлком — просто животное, Стивер… и тот был животным, дрессированной собакой — доберман-пинчер, натасканный выполнять команды. О Райдере он тоже много не думал. Да, с его смертью он потерял, но кого? Не друга, они с Райдером никогда не были настоящими друзьями. Коллеги, так будет правильнее. Главное, Райдер был к нему внимателен, а таких в жизни Лонгмена было немного.

Что сделал бы Райдер, останься он один в живых? Наверняка сидел бы и читал у себя дома, в большой безликой комнате, обставленной скудно, словно казарма. Он бы не бегал по квартире в напряженном ожидании прихода полиции. Что у них есть — ни отпечатков пальцев, ни упоминаний в архиве, даже нет точного словесного портрета. С гибелью сообщников исчезла вероятность! случайной выдачи.

Да, подумал Лонгмен, Райдер был бы невозмутим и расслаблен. Но он тоже, хотя его и трясет, держится неплохо.

Вывод доставил ему удовольствие. Энергия настолько распирала ею, что, вскочив, он начал убирать со стола чашку, ложку, пакет с крекерами.

Лонгмен все еще крутился на кухне, когда кто-то постучал в дверь. Он замер в ужасе. Липкий пот мгновенно покрыл его с головы до пят.

Стук повторился, и чей-то голос произнес:

— Хэлло, мистер Лонгмен? Я из полиции. Мне надо с вами поговорить.

Лонгмен взглянул на дверь — поцарапанную, небрежно окрашенную, наполовину прикрытую большим календарем с обворожительной красоткой, самозабвенно оценивающей сквозь полуприкрытые веки собственные прелести. Три стука. Три громких удара, властно призывающие простого смертного открыть. Как бы поступил Райдер? Райдер бы поступил так, как он велел поступать ему: открыть дверь и ответить на вопросы копа. Но Райдер не учитывал факт собственной смерти и то обстоятельство, что деньги были здесь, а не спрятаны в комнате Райдера, как предполагалось по плану. Почему он раньше не подумал об этих чертовых деньгах? Они были на нем, слава богу. Ну, плащ было объяснить легко — в квартире холодно. Но как объяснить отсутствие реакции на первые два стука? Если он сейчас откроет, коп, естественно, заподозрит, что он куда-то прятал деньги. Выхода не было. Он проиграл.

— Пустяковое дело, мистер Лонгмен. Откройте, пожалуйста.

Он стоял возле окна. Три стука. Окно. Не сдвигаясь с места, он потянулся к столу, взял шляпу и надел ее. По ту сторону двери было тихо, но он был уверен, что коп все еще стоит там, а раз так, то он может постучать еще раз. Лонгмен открыл окно, оперся о подоконник и медленно влез на него. В лицо пахнуло свежим ночным воздухом. Он шагнул на пожарную лестницу.



Детектив Хаскинс


Постучав в закрытую дверь, вы должны сразу же шагнуть в сторону, — тогда, если человеку придет в голову выстрелить сквозь нее, он в вас не попадет. Но тягостная тишина внутри была слишком заманчивой. Поэтому детектив Хаскинс приложил ухо к косяку и услыхал отчетливый скрип. Немножко мыла, подумал он, спускаясь по лестнице, потереть немножко мыла о петли, и он бы легко провернул все дело. С другой стороны, не утащи Слотта его язва домой, они бы отрезали сейчас этому малому пути к отступлению.

Он беззвучно спускался по ступенькам. Тебе так и не удалось научиться пользоваться лупой при обнаружении следов, но несколькими полезными вещами ты вполне овладел — хождение в обуви на резиновой подошве, к примеру. Ты также хорошо изучил конструкцию домов и знаешь, что под лестницей есть маленькая дверь, ведущая во двор.

Замок в двери был пружинным. Хаскинс повернул щеколду, приоткрыл дверь, проскользнул в нее и тихонько прикрыл за собой. Он очутился в маленьком внутреннем дворике. Его освещал лишь слабый свет из квартир. Он заметил на асфальте банановую кожуру и апельсиновые корки, старый журнал, несколько газетных страниц, сломанную игрушку. Не так уж плохо. Хоть раз в неделю здесь убирают. Шагнув в тень, он поднял голову.

Человек — Уолтер Лонгмен — стоял почти прямо над ним на кронштейне, державшем пожарную лестницу. Да брось ты, Лонгмен, сказал про себя Хаскинс, эти штуки всегда проржавевшие, слезай лучше вниз поскорее, а то шею сломаешь.

Лонгмен осторожно перенес ногу через железный поручень и пощупал ступеньку. Очень хорошо, подумал Хаскинс, теперь вторую ногу… Замечательно! Да, акробатом Лонгмена не назовешь, передвигался он под стать своему возрасту. Пожалуй, ему еще не приходилось надевать наручники на пятидесятивосьмилетнего вооруженного грабителя.

Лонгмена качало из стороны в сторону, руки судорожно цеплялись за металл лестницы, тело подрагивало. Казалось, он спускался через силу. Стыдно, подумал Хаскинс, такой матерый налетчик, а лестницы боится! Ноги Лонгмена тряслись, кулаки побелели. Он болтался на лестнице, словно куль.

Хаскинс следил за сжатой правой рукой. Как только пальцы расслабились, он вышел из тени. Позиция была выбрана правильно. Лонгмен сполз с последней ступеньки, и Хаскинс очутился точно нос к носу с ним. Лицо Лонгмена побледнело, глаза выпучились.

— Какой сюрприз! — сказал Хаскинс.



Роберт Ладлэм ОБМЕН РАЙНЕМАННА[2]

Пролог

Двадцатое марта 1944 г. Вашингтон


— Дэвид?..

Молодая женщина вошла в комнату, посмотрела на высокого офицера, стоявшего у окна. Был зябкий мартовский день, моросил весенний дождик, вашингтонский горизонт затягивали клочья тумана.

Дэвид Сполдинг повернулся к женщине. Он почувствовал, что она вошла, но слов не расслышал: «Прости, я задумался. Ты что-то сказала?» Он увидел у нее в руках свою шинель. Заметил и тревогу в ее глазах. И страх, который она пыталась скрыть.

— Все кончено, — едва слышно произнесла она.

— Все кончено, — подтвердил он, — или кончится через час.

— Они придут? — спросила она и подошла к нему, держа перед собой шинель, словно щит.

— Придут. Выбора у них нет… И у меня тоже. — Китель Сполдинга был накинут на забинтованное левое плечо, левую руку поддерживала широкая черная перевязь. — Помоги мне одеться, пожалуйста, — попросил он и вздохнул. — Дождик никак не кончится.

Джин Камерон неохотно развернула шинель. И вдруг замерла, не отрывая взгляда от воротничка форменной рубашки Сполдинга. Потом посмотрела на лацканы его кителя. Но и там не увидела никаких знаков отличия. Только темные пятна на месте погон и петлиц.

Ни звания, ни обозначения рода войск. Ни даже золотых инициалов страны, которой служил Дэвид. Когда-то.

Он заметил ее взгляд и сказал тихо:

— Вот так я и начинал. Без имени; без чина, без родословной. Имел лишь номер и букву. И мне бы хотелось напомнить им об этом.

Женщина стояла как вкопанная, вцепилась в шинель. Наконец пролепетала:

— Они же убьют тебя, Дэвид.

— Вот до этого как раз и не дойдет, — возразил он спокойно. — Не будет ни наемных убийц, ни автомобильных катастроф, ни приказов срочно вылететь в Бирму или Дар-эс-Салам. Я обезопасил нас. И они это понимают.

Дэвид нежно улыбнулся и тронул пальцами лицо Джин. Лицо любимой. Она глубоко вздохнула, пытаясь обрести самообладание. Осторожно накинула шинель Дэвиду на левое плечо, и он потянулся к правому рукаву. Она прижалась лицом к спине Дэвида и сказала: «Я не буду бояться. Обещаю тебе». Он почувствовал в ее голосе дрожь.

Сполдинг спустился в вестибюль гостиницы «Шогам» и, уловив вопросительный взгляд швейцара, отрицательно покачал головой. На такси не хотелось, он решил пройтись пешком. Пусть ярость, тлевшая в его душе, превратится в пепел.

В последний раз он надел военную форму. Форму без погон и петлиц.

Он войдет в проходную Министерства обороны и скажет дежурному: «Меня зовут Дэвид Сполдинг». Всего-навсего. Этого вполне хватит, никто не остановит его, не посмеет вмешаться. Безымянные начальники уже отдали приказ, который позволит ему пройти по серым коридорам в кабинет без таблички на двери.

В тот кабинет придут люди с именами, которые Сполдинг узнал всего два месяца назад. Имена эти стали символами чудовищного обмана, Сполдингу настолько омерзительного, что иногда ему казалось — еще немного и он рехнется.

Говард Оливер, Джонатан Крафт, Уолтер Кендалл… Сами по себе имена звучали невинно. Они могли принадлежать кому угодно. Было в них что-то такое… чисто американское. И все же эти имена, эти люди едва не свели его с ума. Именно они придут в кабинет без таблички на двери, и Сполдинг напомнит им о тех, кого там не будет. Об Эрихе Райнеманне из Буэнос-Айреса. О Франце Альтмюллере из Берлина. О бездне обмана, в которую его толкнули… Неужели это правда? Неужели это произошло на самом деле?

Да, произошло. И он записал все, что знал. И положил записки в сейф банка в Колорадо. До них не добраться никому. Там они могут пролежать вечно…

Если только не обнародовать их. Но тогда в своем рассудке усомнятся миллионы людей. Отвращение будет столь сильно, что ни красивые слова, ни высокие цели никого не оправдают. Вожди превратились в отверженных. Каким сделали и его, Сполдинга.

Дэвид подошел к зданию Министерства обороны. Светло-коричневые колонны больше не олицетворяли для него мощь США. Одну лишь видимость ее. Ничем не подкрепленную.

Он остановился возле стола, за которым сидели дежурный полковник и два сержанта.

— Сполдинг, Дэвид, — тихо произнес он.

— Ваш пропуск… — начал было полковник и осекся. — Сполдинг?..

— Меня зовут Дэвид Сполдинг. Я из Ферфакса, — спокойно повторил Дэвид. — Проверь свои бумаги, солдатик, — бросил сержанту. Сержант по левую руку от полковника молча сунул тому лист бумаги. Полковник пробежал его взглядом, поднял глаза на Сполдинга, тут же отвел их и жестом разрешил пройти.

Сполдинг двинулся по серому коридору. Он ловил на себе взгляды, искавшие погоны. Кое-кто нерешительно отдавал ему честь. Сполдинг не отвечал.


Восьмое сентября 1939 г. Нью-Йорк


Два офицера в безукоризненно выглаженных мундирах через застекленный проем разглядывали горстку мужчин и женщин перед микрофоном в ярко освещенной студии. В помещении, где сидели офицеры, было темно.

Вспыхнула красная лампочка, из динамиков по углам темной комнаты с застекленным проемом раздались звуки органа. И голос — глубокий, зловещий: «Там, где царит безумие, где взывают о помощи, рано или поздно появляется высокий, стройный Джонатан Тайн — всегда готовый вступить в схватку с силами зла. Тайными и явными…»

Орган заиграл громче. Полковник Эдмунд Пейс бросил взгляд на своего товарища, старшего лейтенанта:

— Ну как, занимательно?

— Что?.. Да, да, сэр, очень. Где он?

— Вон тот высокий парень в углу. Который газету читает.

— Он играет Тайна?

— Нет, лейтенант. По-моему, роль у него эпизодическая. Он играет испанца.

— Эпизодическая?.. Испанца?.. — Изумленный лейтенант нерешительно повторил слова полковника. — Простите, сэр, но я не знаю, что и думать. Не пойму, для чего мы сюда пришли и чем тут занимается он. Я считал, что он инженер-строитель.

— Так и есть.

Толстая пробковая дверь темной комнаты распахнулась, на пороге показался статный лысеющий мужчина в строгом деловом костюме. В левой руке он держал конверт, а правую руку протянул полковнику:

— Здравствуй, Эд. Рад тебя видеть. Стоит ли говорить, сколь неожидан твой визит.

— Не стоит. Как дела, Джэк?.. Лейтенант, познакомьтесь с мистером Джоном Райаном, бывшим майором английской разведки.

Лейтенант встал.

— Сидите, сидите, — сказал Райан, пожав ему руку.

Райан протиснулся между черными кожаными креслами и уселся у застекленного проема рядом с полковником.

— Как Джейн? — спросил он. — Как дети?

— Она невзлюбила Вашингтон, сын тоже. Они бы предпочли вернуться в Оаху. А Синтии нравится. Ведь ей всего восемнадцать.

— А как ты сам? — продолжил Райан.

— Я в разведслужбе.

— Ах вот оно что!

— Ияяяя! — прокричала тем временем обрюзгшая актриса. И отошла, фамильярно подтолкнув к микрофону хрупкого женоподобного парня.

— Сплошные вопли, правда? — Полковник не ждал ответа на свой вопрос.

— И еще вой собак, бестолковая органная музыка, до чертиков стенаний и вздохов. Однако «Тайн» — наша самая известная программа.

— Признаюсь, ее слушаю и я. Со всей семьей с тех пор, как мы вернулись в столицу.

— А знаешь, кто пишет для нее большинство сценариев? Поэт, лауреат Пулитцеровской премии.

— Быть не может!

— Отчего же? Мы хорошо платим, а с публикаций стихов не проживешь.

— Но как он оказался здесь? — Полковник кивнул на высокого темноволосого мужчину, который теперь отложил газету и стоял, прислонясь к белой, обитой пробкой стене.

— Понятия не имею. Пока ты не позвонил, я не интересовался, чем он занимался раньше. — Райан протянул полковнику конверт. — Здесь список передач, в которых он участвовал. Я навел справки, сказав, что мы якобы хотим дать ему главную роль. Парень он надежный, не подводит. Но играет, по-видимому, лишь иностранцев.

— Он владеет немецким и испанским, — подсказал полковник. — А знаете, кто его родители, — это был уже не вопрос, — Ричард и Марго Сполдинг. Пианисты, знаменитые в свое время в Европе. Сейчас концертов почти не дают, доживают свои дни в Португалии.

— Но все же сохраняют американское гражданство, не так ли?

— Да. И позаботились, чтобы их сын родился в США. Он и учился здесь.

— Тогда почему он владеет испанским и, насколько я знаю, португальским?

— Кто знает… Успех к его родителям пришел в Европе, и они решили остаться там. За что мы, видимо, должны быть им благодарны. Они ездили в Штаты только на гастроли, а такое случалось не часто… Вам известно, что по профессии юн — инженер-строитель?

— Нет, — ответил Райан. — Но это забавно. Жаль, в последнее время мы -совсем мало строим. Спроса на инженеров почти нет… разве что в Министерстве обороны. — Он поднял руку и взмахнул ею так, словно хотел охватить всех актеров и актрис в студии. — Знаете, кто среди них? Адвокат, чьи клиенты — если таковые находятся — не могут ему заплатить; служащий фирмы «Роллс-Ройс», уволенный еще в тридцать восьмом; бывший сенатор, чья избирательная кампания несколько лет назад не только испортила ему репутацию, но и отпугнула потенциальных покровителей — его записали в «красные». Не обольщайтесь, Эд. Сейчас тяжелые времена. Так что им повезло. Они нашли развлечение, которое превратили в профессию… Хотя бы на время.

— Если он мне подойдет, то здесь задержится не больше, чем на месяц.

— Я так и понял, ведь надвигается буря. Скоро она настигнет и нас. И я вернусь к старому ремеслу… Куда вы хотите его направить?

— В Лисабон.

Дэвид Сполдинг взял сценарий и направился к микрофону.

Вскоре в динамиках раздался его голос. Пейс ничего не смыслил в актерском искусстве, но чувствовал, когда играют убедительно. А Сполдинг убеждать умел.

Без этого в Лисабоне не обойтись.

Сполдинг сыграл свой кусок за несколько минут. Потом отошел в угол и осторожно, чтобы не зашуршать страницами, взял с кресла газету.

Пейс не отрывал от Сполдинга глаз. Он присматривался к человеку, с которым придется иметь дело. При этом разглядывал мелочи: как тот ходит, держит голову, бегают его глаза или смотрят прямо. Пейса интересовали костюм, часы, манжеты, ботинки — начищены ли они, не стоптаны ли каблуки; он пытался дознаться, есть в осанке будущего подопечного достоинство или нет. Полковник сравнивал человека у стены с его досье в Вашингтоне.

Имя Сполдинга выплыло из картотеки армейского Инженерного корпуса. Дэвид интересовался, нельзя ли ему устроиться туда на работу: какие там перспективы, не предвидится ли интересных строительных проектов, нельзя ли заключить контракт. Подобные вопросы задавали тысячи специалистов, зная, что через несколько недель вступит в силу закон о всеобщей воинской повинности. Если можно заключить временный контракт и заниматься в армии тем же, что делал на гражданке, это гораздо лучше, чем загреметь новобранцем.

Сполдинг заполнил необходимые бумаги и получил заверение, что с ним свяжутся. Прошло уже шесть недель, но никто ему так и не позвонил. Но не потому, что он не заинтересовал инженерные войска. Скорее наоборот. Люди Рузвельта намекали, что закон о призыве выйдет со дня на день, армия станет столь мощной, столь крупной, что инженеры, особенно инженеры-строители с квалификацией Сполдинга, понадобятся как воздух.

Между тем- руководство Инженерного корпуса знало о розысках, проводимых Разведывательным управлением Генерального штаба (Джи-2). Проводимых медленно, тщательно. Так, чтобы не ошибиться. Поэтому Инженерный корпус передал бумаги на Сполдинга в Джи-2 и вскоре получил приказ оставить того в покое.

Человек, которого искало Джи-2, должен был отвечать трем основным требованиям. Найдя такого, его исследовали, как говорится, под микроскопом, смотрели, обладает ли он другими желаемыми достоинствами. Но и трем основным было довольно трудно удовлетворить: нужный человек должен был владеть, во-первых, португальским языком, во-вторых, немецким, и в-третьих, иметь достаточный опыт инженерной работы в строительстве, быстро и уверенно разбираться в чертежах, фотографиях и даже словесных описаниях разнообразных построек. От мостов и заводов до складов и вокзалов. Все это понадобится ему в Лисабоне. Во время будущей войны; войны, в которую Соединенные Штаты рано или поздно вступят.

Человеку в Лисабоне будет поручено организовать диверсионную сеть, предназначенную прежде всего для уничтожения вражеских военных объектов. Определенные люди станут действовать на оккупированной территории, имея базу для своих операций в нейтральной стране. Именно ими и воспользуется человек в Лисабоне. Ими и еще теми, кого обучит сам. Это будут группы агентов, владеющих двумя или тремя языками, забрасываемые через Францию в Германию. Сначала для наблюдений, а потом и для диверсий.

Даже англичане, располагавшие в Европе самой мощной разведсетью, пришли к выводу, что в Лисабон нужно послать американца. Британская разведка признала свою слабость в Португалии: ее люди находились там слишком долго, работали чересчур открыто. Кроме того, в самом Лондоне в последнее время поймали нескольких немецких шпионов. Пятому отделу британской разведки (Эм-Ай-5) доверять стало нельзя. Поэтому вскоре Лисабон перейдет в ведение американцев. Если они найдут подходящего человека.

Нужными качествами Дэвид Сполдинг, на первый взгляд, обладал. На трех языках он говорил с детства. Его знаменитые родители держали небольшую, со вкусом обставленную квартиру в фешенебельном районе Лондона у Белгрейв-сквер, зимнюю дачу в Баден-Бадене и роскошный особняк в городке артистов Коста-дель-Сантьяго. Там и вырос Дэвид. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец, несмотря на возражения матери, отправил его в США заканчивать среднее образование и получать высшее. Сполдинг-младший учился в Андовере, Дартмуте и наконец поступил в институт Карнеги в Пенсильвании.

Конечно, разведотделу не удалось бы раскопать все это лишь по бумагам, что заполнил Сполдинг. О многом рассказал человек по имени Аарон Мандель.

Не отрывая глаз от высокого Худощавого мужчины у стены, Пейс перебирал в памяти подробности единственной встречи с Манделем, сравнивал его описание с тем, на кого смотрел.

Мандель значился в бумагах как менеджер родителей Сполдинга. Был известным в артистических кругах посредником, евреем, эмигрировавшим из России еще до революции семнадцатого года.

— Дэвид мне как сын, — признался он Пейсу, — впрочем, вам это должно быть известно.

— Отнюдь. Я читал лишь его автобиографию и еще кое-что по мелочам: отзывы учителей, рекомендательные письма.

— Скажем так: я ждал вас. Или кого-то вроде вас.

— Извините, не понял.

— Все просто. Дэвид много лет провел в Германии. Он, можно сказать, там вырос. Жил также и в Португалии. Помимо португальского и немецкого знает язык и диалекты соседней Испании… — сказал Мандель и улыбнулся, собрав морщинки возле глаз.

— Такого я от вас не ожидал, — честно признался Пейс. — Большинство людей не столь прозорливы.

— Большинство людей не жили, как евреи в царском Киеве… Так чего вы от меня хотите?

— Во-первых, узнать, делились ли вы своими предчувствиями со Сполдингом. Или с кем-нибудь еще…

— Нет, конечно, — мягко прервал его Мандель. — Говорю, он мне как сын. Зачем внушать ему подобные мысли?

— Слава богу. Ведь ничего может и не получиться.

— Однако вы надеетесь, что получится.

— Честно говоря, да. Но сперва я хочу кое в чем разобраться. Прошлое Дэвида кажется мне довольно необычным и противоречивым. Начнем с того, почему сын известных музыкантов пошел в инженеры. А потом, — я уверен, вы меня поймете, — если согласиться с тем, что сын стал инженером, кажется совершенно нелогичным, что его основной заработок составляет… игра в радиоспектаклях. Все указывает на противоречия в характере. И даже на его неустойчивость.

— Вы, американцы, страдаете манией последовательности. Не скажу, что это плохо. И впрямь: я вряд ли стану хорошим нейрохирургом, а вы, сможет, и научитесь тренькать на рояле, но в Конвент-Гардене не выступите никогда… На ваши вопросы ответить легко. И, возможно, тогда обнаружится та самая логика, отсутствие которой вас тревожит. Вы представляете себе мир сцены? Это сущий ад. А Дэвид жил в нем почти двадцать лет. И я подозреваю… нет, уверен… этот мир ему опротивел. А люди так часто не замечают свойств характера, без которых хорошим музыкантом не станешь. Наследственные свойства. Великие музыканты зачастую были одаренными математиками. Возьмем, к примеру, Баха…

По словам Аарона Манделя, Сполдинг нашел свое призвание на втором курсе колледжа. Прочность, незыблемость построек вкупе с точными инженерными расчетами стали противоядиями от переменчивого мира искусств. Но потом в Сполдинге взыграло и нечто другое, тоже унаследованное от родителей. Самолюбие, стремление к независимости. Ему захотелось добиться успеха, прославиться. А в тридцатые годы младшему инженеру огромной нью-йоркской фирмы, только что окончившему колледж, сделать это было нелегко. Дэвид не имел ни капитала, ни стоящих заказов.

— Он ушел из фирмы, — продолжил Мандель, — стал работать самостоятельно, считая, что так можно сделать больше денег, оставаясь хозяином самому себе. Семьи у него не было, разъезды не тяготили. Несколько заказов пришло с Ближнего Востока, из Центральной Америки. В Нью-Йорк он вернулся полтора года назад. Как я и предупреждал, денег он не заработал. Заказы оказались незначительные — так, провинциального размаха.

— И это привело его на радиостанцию?

Мандель усмехнулся и откинулся на спинку кресла:

— Как вам, видимо, известно, полковник Пейс, я занимаюсь разными делами. Концерты и война в Европе, которая, как все мы сознаем, скоро докатится и до наших берегов, не очень хорошо сочетаются. В последнее время многие мои клиенты перешли в другие области искусства, в том числе и на радио, где хорошо платят. Дэвид быстро в этом сориентировался, и я согласился ему помочь. Дела у него, как видите, идут прекрасно.

— Несмотря на то, что он не учился актерскому мастерству.

— Видите ли, в нем есть нечто… свойственное большинству детей известных артистов, видных политиков или богачей, детей, которые были на виду, едва научившись ходить и говорить. Если хотите, назовем это умением уверенно держаться на людях, несмотря на любые душевные травмы. Во всяком случае, Дэвид этим искусством владеет. Так же, как и хорошим музыкальным слухом — это уж от родителей. У него прекрасная память на звуки и лингвистический ритм…

Дэвид ушел работать на радио только, из-за денег: он привык жить широко. Во времена, когда и руководитель инженерной фирмы не может заработать больше ста долларов в неделю, Сполдинг получает триста-четыреста.

— Нетрудно догадаться, — продолжал Мандель, — что Дэвид решил накопить побольше и открыть собственное дело. Если, конечно, не помешает обстановка в стране и в мире. Он не слепой: каждый, кто читает газеты, понимает — война затягивает и нас.

— Судя по вашему описанию, он человек находчивый.

— Я рассказал только о том, что вы можете узнать и от других. А вы поделились со мной заключением, сделанным на основе поверхностных сведений… — После этого, вспомнил Пейс, Мандель, встал и пряча глаза, прошелся по кабинету. Он явно искал слова, способные отвратить представителя государственных интересов от человека, которого он любил как сына. — Вас, конечно, обеспокоило в моем рассказе стремление Дэвида к личному благополучию, эгоизм, если хотите. В деловом мире такое можно только приветствовать, поэтому я и поспешил рассеять ваши сомнения в целеустремленности

Сполдинга. Однако не буду до конца откровенным, если не скажу, что он чрезвычайно упрям. И, по-моему, не способен подчиняться. Словом, Дэвид себялюбив, не привык к дисциплине. Мне больно это говорить, ведь я в нем души не чаю…

Чем больше Мандель рассказывал, тем яснее виделась Пейсу печать «годен» на досье Сполдинга. И не потому, что он не верил в крайности, приписываемые Манделем Сполдингу. Нет, если Аарон не преувеличивал хотя бы наполовину, они Дэвиду не помешают. Наоборот, помогут. Именно в этом заключалось последнее требование к человеку в Лисабоне.

Если есть в американской армии кто-нибудь, способный действовать самостоятельно, не опираясь на приказы начальников, зная, что в трудную минуту никто не придет ему на помощь, он и должен возглавить диверсионную сеть в Португалии. Стать человеком в Лисабоне.


Восьмое октября 1939 г. Ферфакс, штат Вирджиния


У них не было имен. Лишь номера и буквы. Номера с буквами. 26-Б, 35-У, 51-С, к примеру.

У них не было ни родословных, ни прошлого… ни воспоминаний о женах, детях, родителях… о родной стране, городе, школе, университете. Им оставили только тела и разум — каждому свой, особенный.

Учебная часть находилась в охотничьих угодьях Вирджинии — занимала двести двадцать акров полей, лесов, холмов и низин. Лесные чащобы граничили там с лугами. Болота (с трясинами, ядовитыми змеями и насекомыми) внезапно уступали место каменистым пустыням.

Участок выбирали долго, тщательно. А потом обнесли его пятиметровым бетонным забором, поверх протянули провода и пустили по ним парализующий — но не смертельный — ток, а через каждые четыре метра повесили табличку, предупреждавшую, что эти луг, лес или поле — собственность правительства США и перелезать через забор не только запрещено, но и чрезвычайно опасно.

Более разнообразный ландшафт, чем этот, сыскать было трудно. Определенные участки напоминали те земли, где придется действовать выпускникам этой гигантской части. Тем, чьи имена состояли из чисел и букв.

Посреди северной стороны забора стояли ворота, к ним подходила проселочная дорога. Над воротами, между сторожевыми будками, висела металлическая доска. На ней печатными буквами было выбито: «Ферфакс. Штаб полевого дивизиона». И все — ни рода войск, ни ссылки на Министерство обороны. На сторожевых будках висели такие же предупредительные таблички. Не заметить их было невозможно.

Дэвид Сполдинг обрел здесь новое имя: 25-Л. Оно означало, что его обучение закончится пятого числа второго месяца. А потом его направят в Лисабон.

Происходящее казалось Дэвиду невероятным. За четыре месяца ему предстояло так круто изменить уклад жизни, что голова шла кругом.

— У вас, наверное, ничего не выйдет, — бросил ему как-то полковник Эдмунд Пейс.

— По-моему, я и сам этого не хочу, — услышал он в ответ.

Между тем в Ферфаксе хотели воспитать у курсантов веру в правоту своего дела. Глубокую, твердую, непоколебимую… но не фанатичную.

Перед курсантом 25-Л американское правительство не размахивало флагом и не обливало его потоками патриотических речей. Это было бы просто бессмысленно: он провел юность за границей, в разнообразном, так сказать, международном окружении. Он владел языком своих будущих противников, знал их как простых людей — таксистов, продавцов, банкиров, адвокатов, — а они в большинстве своем были совсем не похожи на немцев, какими их изображала пропагандистская машина. Вместо этого Ферфакс навесил на них ярлык простаков, ведомых преступниками-безумцами. Их главари и впрямь были фанатиками, чьи злодеяния в доказательствах уже не нуждались: преднамеренные массовые убийства, истязания и геноцид не скроешь. К тому же они с особой охотой уничтожали евреев. Тысячами, а вскоре, если правильно понять «окончательные решения» Гитлера, намеревались убивать их миллионами. Но ведь Аарон Мандель — еврей. Второй отец 25-Л — еврей, «отец», который любил Дэвида сильнее родителей. А простаки в Германии произносили слово «юден» как ругательство!

И Дэвид Сполдинг нашел в себе силы возненавидеть этих простаков-идиотов. Таксистов, продавцов, банкиров, адвокатов.

Всматриваясь в психологический портрет Дэвида Сполдинга, — а его досье росло день ото дня, — руководители учебного комплекса обнаруживали в кандидате для Лисабона одну слабость, которая, конечно, исчезнет на поле боя, но чем больше сделать для этого на полигоне, тем лучше. Особенно для самого подопечного.

Сполдинг действовал уверенно, был независим, необычайно изобретателен — все прекрасно, если бы не один недостаток. 25-Л неохотно пользовался своими преимуществами, не стремился уничтожить противника, даже если мог это сделать без труда. И в споре, и в бою. Полковник Пейс заметил это уже на третьей неделе тренировок. И понял: абстрактному гуманизму в Лисабоне места нет. Но полковник Пейс знал, как с этим бороться. Он изменит Сполдингу душу, тренируя его тело.



«Захват, удержание и уничтожение» — так бесстрастно назывался курс. За этим скрывались самые изнурительные в Ферфаксе тренировки — обучение приемам рукопашного боя. Здесь учили убивать ножом, цепью, проволокой, иглами, веревкой; просто ладонями, коленями и локтями — словом, всем, чем угодно. Развивали реакцию.

Полковник Пейс «позаимствовал» в Эм-Ай-5 лучших «командос». И в Ферфакс на бомбардировщике спешно доставили трех сбитых с толку специалистов, которым приказали выбить дурь из 25-Л. Чем они и занялись. Всерьез.

Дэвид унижений не потерпел — он потянулся за специалистами.

Будущий человек в Лисабоне входил в норму. И полковнику Пейсу сообщили, что 25-Л «идет по графику».

Недели тренировок превратились в месяцы. Всякое известное ручное оружие для защиты и нападения, диверсионные устройства, все мыслимые способы проникать в закрытые помещения и выбираться из них — явные и скрытые — курсанты Ферфакса изучили назубок. Коды и шифры стали для них вторым языком; притворство — второй натурой. 25-Л продолжал набирать силу. Если появлялась слабина, специалисты по «захвату, удержанию и уничтожению» получали приказ поднажать. Ключом к воспитанию Сполдинга оказалось его физическое унижение на глазах у всех. Но однажды оно перестало действовать. Сполдинг превзошел «командос». Все шло своим чередом.



— Возможно, у вас еще и получится, — сказал полковник.

— Пока я и сам не пойму, чего достиг, — ответил Дэвид, одетый в лейтенантский мундир, сидя за коктейлем на балконе отеля «Мейфлауэр». А потом тихо рассмеялся: — Если бы давали премию выдающимся потенциальным преступникам, ее, наверно, получил бы я.

Обучение 25-Л должно было завершиться через десять дней. Из Ферфакса обычно никого не выпускали, но Пейс выхлопотал Дэвиду увольнительную на сутки. Он хотел с ним побеседовать.

— И вас это тревожит? — спросил Пейс, имея в виду «премию».

— Тревожило бы, конечно, если бы у меня хватило времени над этим задуматься. А вас самого такой оборот дела не беспокоит?

— Нет… Ведь я понимаю: другого выхода не дано.

— Ладно. Значит, и я это понимаю.

— В бою все станет еще яснее.

— Да уж конечно, — съязвил Дэвид.

Пейс пристально поглядел на Сполдинга. Молодой человек, как и было задумано, переменился. Из жестов и слов его исчезла мягкость, присущая баловням жизни. Ее заменила твердая уверенность в речах и поступках. Превращение еще не было закончено, но зашло уже далеко. Профессионализм овладел всем существом Сполдинга. А Лисабон закалит окончательно.

— Что вы думаете о себе? — спросил полковник.

На миг-другой Дэвид обрел прежнее изящество, мягкость и даже мрачноватое остроумие:

— Не знаю… Чувствую себя так, словно меня очень быстро собрали на конвейере. Или, если хотите, пропустили через мясорубку.

— Вы, в общем, довольно точно все описали. Однако забыли, что сослужили хорошую службу и самой мясорубке.

Сполдинг повертел стакан с коктейлем. Взглянул на кубики льда в нем, а потом поднял глаза на Пейса.

— Увы, я не могу принять это как похвалу, — тихо сказал он. — Знаете, с кем я жил бок о бок? С настоящими мерзавцами.

— На то есть причины.

— Европейцы в Ферфаксе — такие же безумцы, как и те, с кем они собираются воевать. Но это оправданно, я понимаю.

— Видите ли, — прервал его Пейс, — у нас пока не так много американцев.

— Но по тем, кто есть, психушка плачет…

— И европейцы к армии отношения не имеют.

— Я этого не знал, — сказал Сполдинг и добавил очевидное: — И знать не мог.

Пейс разозлился на самого себя за то, что раскрыл один из секретов Ферфакса, пусть даже мелочный: дал Сполдингу понять, что там обучают и наемников. Он поспешил перевести разговор в новое русло:

— Через десять дней вы из Ферфакса уйдете. И расстанетесь с мундиром надолго.

— А мне казалось, меня назначат военным атташе.

— Формально, да. В посольстве даже заведут на вас досье. Но все это будет лишь легендой. Вам станет не до мундира. — Пейс отхлебнул из стакана виски и посмотрел на Сполдинга. — По легенде вы, благодаря связям родителей, нашли себе теплое местечко в Штатах. Но едва узнав, что можете загреметь в армию, сбежали в Лисабон.

Сполдинг призадумался, потом сказал:

— Звучит логично. Так что же вас тревожит?

— Правду в посольстве будет знать лишь один человек. Он найдет вас сам. Остальные начнут что-то подозревать… рано или поздно. Но только подозревать. В неведении останутся даже посол и его окружение. Я говорю это, чтобы вы поняли: вас мало кто будет уважать.

— Но я, наверно, успею смениться до того, как меня заклюют?

Пейс ответил быстро, негромко, сухо:

— Смениться суждено всем, кроме вас.

— Не понял. — Сполдинг заглянул полковнику в глаза.

— Вряд ли можно выразиться яснее. Работать вы начнете не спеша, предельно осторожно. Британская Эм-Ай-5 предоставила нам несколько связных — не много, но задел есть. Однако вам предстоит создать собственную сеть. Завербовать людей, которые станут держать связь только с вами. Вам придется много ездить. Чаще всего на север Испании, в страну басков… там сильны антифалангистские настроения. Маршруты для передачи разведданных и укрытия вы проложите, по-видимому, в областях южнее Пиренейского полуострова… Мы не обольщаемся: линия Мажино немцев не удержит. Франция падет.

— Боже мой, — тихо перебил его Дэвид. — Как далеко вы заглядываете.

— Такова наша работа.

Сполдинг откинулся на спинку кресла, снова повертел стакан:

— О разведсети я догадывался и раньше. В Ферфаксе нас по большей части учат именно тому, как ее создать. А вот о басках не подумал. Я ведь бывал у них в стране.

— Мы тоже можем ошибаться. Все это умозрительно. Можно переправлять информацию и морем — через Малагу и Бискайский залив. Но окончательно решать — вам.

— Хорошо. Я понял… А все-таки как насчет замены?

Пейс усмехнулся:

— Вы еще на место не прибыли, а уже об отпуске заговариваете.

— Этот вопрос первым подняли вы. И довольно неожиданно.

— Верно, я. — Полковник поерзал в кресле, подумал: «Сполдинг резво соображает, цепляется к словам и моментально их оценивает. Он хорошо поведет допросы. Быстро, решительно. Прямо на поле боя». — Мы решили оставить вас в Португалии до конца. Так называемый «отпуск» вы будете проводить на юге страны. Там на побережье есть прелестные городки…

— А среди них — Коста-дель-Сантьяго, — еле слышно проговорил Сполдинг. —Прибежище богачей со всего света.

— Точно. Придумайте себе какую-нибудь легенду. Пусть вас видят вместе с родителями. Бывайте там почаще. — Пейс нерешительно улыбнулся. — Это далеко не самое худшее, что вас ждет.

— Не знаете вы этих городов… Ладно, если я вас вычислил, — так говорят у нас в Ферфаксе, — курсанту 25-Л надо хорошенько запомнить улицы Вашингтона и Нью-Йорка, ведь он расстается с ними надолго.

— Отрывать вас от созданной вами же сети слишком рискованно. Если вы зачем-то вылетите из Лисабона в страну антигитлеровской коалиции, фашисты положат под микроскоп каждый сделанный вами в Португалии шаг. Вы поставите под удар все. Безопаснее — и вам, и делу, — если вы останетесь на своем месте. Этому нас учили англичане. Кое-кто из их агентов работал за границей долгие годы.

— Не очень утешительно.

— Вы не в Эм-Ай-5. Когда-нибудь вернетесь. Война рано или поздно кончится.

— Разве мы в нее уже вступили?

— Вы — да, — ответил Пейс.


Часть I

Десятое сентября 1943 г. Берлин


Рейхсминистр вооружений Альберт Шпеер взбежал по ступенькам Министерства военно-вооруженных сил на Тиргартен. Он не чувствовал безжалостных косых струй дождя, который лил с серого неба, не замечал, что его 162

расстегнутый плащ распахнулся. Ярость заставила забыть обо всем, кроме назревающей катастрофы.

Безумие! Безумие необъяснимое и непростительное!

Промышленные и людские ресурсы Германии истощены, но с этой серьезнейшей проблемой справиться все-таки можно. За счет оккупированных территорий — обобрав их до нитки, возобновив ранее не оправдавший себя ввоз рабов.

Пришло время затянуть пояса. Гитлер больше не может дать все всем. Ему не до роскошных «Дюзенбергов», театров и ресторанов. Он должен заниматься танками, кораблями, самолетами, боеприпасами! Главное теперь — это!

Но фюрер не в силах вычеркнуть из памяти события 1918 года. Какое малодушие! Человек, чьей волей делается история, почти превративший в явь фантастическую мечту о тысячелетнем рейхе, цепенеет от страха, вспоминая разъяренные толпы голодающих.

«Интересно, — думал Шпеер, — отметят ли это будущие историки? Поймут ли они, как сильно боялся Гитлер собственного народа? Как он трясся, когда производство потребительских товаров падало ниже плана?»

Но все же он, рейхсминистр вооружений, сможет управлять этим чудовищным малодушием, пока будет убежден, что ждать остается недолго. Несколько месяцев, от силы полгода.

Ведь есть Пенемюнде. Есть Вернер фон Браун. Есть ракета «Фау-2». Все теперь решает Пенемюнде. Без него не обойтись. «Фау-2» поставит Вашингтон и Лондон на колени. Заставит понять, что продолжать массовую бойню бесполезно.

Разумные люди сядут за стол и подпишут разумные соглашения. Пусть даже ценой смерти неразумных. Таких, как Гитлер.

Шпеер знал, что так думает не он один. Еще бы, ведь фюрер уже открыто проявляет признаки усталости. Он окружает себя посредственностями с плохо скрываемой жаждой оставаться в уютной компании равных ему по интеллекту. Дело заходит слишком далеко: затрагиваются интересы рейха. Министром иностранных дел назначен бывший торговец вином! Заштатный пропагандист стал советником по восточным делам! А военный летчик — ответственным за всю экономику! Даже сам Шпеер, в прошлом тихий, скромный архитектор, — теперь министр вооружения.

Положение изменит ракета «Фау-2». А посему ученые, работающие в Пенемюнде, должны добиться успеха во что бы то ни стало.

И вот теперь Шпееру заявляют, что работы могут сорваться. Допущен просчет, способный привести к краху Германии…

Дверь в кабинет открыл дебильного вида унтер. Шпеер переступил порог и увидел, что за длинным столом для заседаний никого еще нет. Люди сбились в кучки поодаль одна от другой, словно каждая группка в чем-то подозревала соседей. Так оно, по сути, и было. Настали времена, обнажившие соперничество в рейхе.

Шпеер прошел к почетному месту. По правую руку от него обычно сидел единственный в этой компании, кому он доверял — Франц Альтмюллер. Альтмюллер был сорокадвухлетний циник. Высокий блондин с аристократической внешностью, образцовый ариец, он ни в грош не ставил расистскую ерунду, проповедуемую Третьим рейхом. Однако готов был согласиться с чем угодно, лишь бы это пошло ему на пользу. Так он вел себя на людях. А в кулуарах, среди своих, говорил правду. Тогда, когда было выгодно.

Альтмюллер пошел по стопам отца. Он оказался необычайно способным бизнесменом, обнаружил склонность к управлению производством.

— Доброе утро, — произнес Альтмюллер, снимая с лацкана серого пиджака воображаемую пылинку. Он носил партийную форму чаще, чем требовалось.

— Не похоже, — ответил Шпеер и быстро сел. Его примеру последовали остальные. В каждой группировке продолжался свой разговор. Но теперь всякий, стрельнув взглядом в сторону Шпеера, быстро прятал глаза. Каждый был готов замолчать, но никому не хотелось показаться виноватым, ожидающим возмездия. Тишина воцарится тогда, когда Альтмюллер или сам Шпеер поднимется со стула и обратится к собравшимся. Не раньше. Замолчать до этого мгновения означало выказать испуг. А испуг был равнозначен признанию вины. Позволить себе такое никто не мог.

Альтмюллер положил перед Шпеером список собравшихся. Они довольно четко разделялись на три группировки, каждая имела своего предводителя. Шпеер прочел список и потихоньку — так ему, во всяком случае, казалось — удостоверился, что все на месте.

На противоположном конце стола в роскошном генеральском мундире, увешанном наградами времен первой мировой войны, сидел Эрнст Лееб. Он был невысок, но необычайно крепок и мускулист, несмотря на свои шестьдесят лет. Лееб курил сигарету через мундштук из слоновой кости, взмахом которого любил обрывать подчиненных на полуслове. Подчас он казался карикатурой на немецкого офицера, но властью тем не менее обладал не шуточной. Гитлер любил его как за безукоризненную военную выправку, так и за способности.

В середине ряда, слева, сидел Альберт Фоглер, министр промышленности, человек резкий и агрессивный. Фоглер был коренаст — вылитый бургомистр. На его обрюзгшем лице то и дело появлялась вопросительная ухмылка. Он смеялся часто, но без веселья — притворно, не от души. К должности своей подходил как нельзя лучше: ничего Фоглер не любил больше, чем проводить переговоры между конкурирующими фирмами. Он был прекрасным посредником — его боялись все.

Напротив Фоглера сидел Вильгельм Цанген, государственный советник по делам промышленности. Цанген был тонкогубым, болезненно худым, мрачным. Высохший скелет, счастливый лишь за чертежами и графиками. Педант, он часто раздражался, отчего на проплешине, на носу и подбородке у него выступал пот. Вот и теперь Цанген поминутно вытаскивал платок, промокал унижавшую его влагу. Несколько противоречила его внешности способность убеждать собеседника в своей правоте — он никогда не спорил, не заручившись вескими доводами.

«Все они умеют убеждать», — подумал Шпеер. Эти люди, возможно, задурили бы мозги и ему, не будь он так разъярен. Альберт Шпеер трезво оценивал свое положение, понимал, что не имеет среди них достаточного авторитета. Ему было бы совсем не просто обратиться к этим людям, в общем враждебно настроенным к нему представителям. Но теперь они оказались в положении обороняющихся. Между тем он не мог допустить, чтобы его ярость вызвала у них страх, желание обратиться в бегство.

Они жаждали чуда. Как и вся Германия.

Подземные заводы в Пенемюнде нужно было спасать.

— Как, по-вашему, с чего начать? — спросил Шпеер Альтмюллера, приглушив голос.

— С чего угодно. До сути мы доберемся не раньше, чем через час пустейших, скучнейших объяснений.

— Меня не интересуют объяснения.

— Тогда оправданий.

— Оправдания тем более. Мне нужно решение.

— Если его суждено найти за этим столом, — в чем я, сказать по правде, сомневаюсь, — придется выслушать немало пустой болтовни. Может, что-нибудь и вылупится. Но вряд ли.

— Потрудитесь объяснить. — Шпеер заглянул Альтмюллеру в глаза.

— Видите ли, я не уверен, что выход вообще существует. Но если он есть, то не здесь. Возможно, я ошибаюсь. Давайте сперва выслушаем всех.

— Хорошо. Начнем с вашего доклада. Я боюсь, не удержу себя в руках.

Альтмюллер отодвинул стул и встал. Люди умолкли.

— Господа, это чрезвычайное собрание созвано по причине, которую, как мы полагаем, вы знаете. Производство ракеты «Фау-2» на грани срыва. Несмотря на миллионы, вложенные в эту важнейшую военную разработку, и постоянные обнадеживающие заверения ответственных лиц, мы вдруг узнали, что работы могут застопориться. А до обещанного выпуска первых боевых ракет остались считанные месяцы. Срок обсуждению не подлежит. Это ключ ко всей нашей военной стратегии, согласно которой маневрируют целые армии. Работы в Пенемюнде под угрозой. Под угрозой благополучие всей Германии. Если выводы, сделанные инспекцией рейхсминистра, правильны, исследовательский комплекс с Пенемюнде израсходует весь запас алмазных инструментов менее чем за девяносто дней. А без них изготовить литьевые формы для боеголовок ракет невозможно.

Едва Альтмюллер сел, со всех сторон послышались голоса — возбужденные, гортанные, алчущие внимания к себе. Генерал Лееб размахивал мундштуком, словно саблей. Альберт Фоглер сначала просто ухмылялся и жмурил заплывшие жиром глазки, а потом положил пухлые руки на стол и заговорил — громко, монотонно, хрипло; Вильгельм Цанген вытирал платком лицо и шею, его пронзительный голос выделялся на фоне остальных.

Франц Альтмюллер склонился к Шпееру:

— Вам доводилось видеть в зоопарке разъяренных оцелотов? Помните, смотритель не позволяет им бросаться на прутья клеток? Пожалуй, самая пора вам «выйти из себя».

— Это не метод…

— Пусть не думают, что вы испугались.

— Это и доказывать не нужно, — прервал друга Шпеер с едва заметной натянутой улыбкой и встал.

Голоса смолкли.

— Герр Альтмюллер говорил резко; видимо, потому, что так разговаривал с ним и я. Сегодня утром, рано утром. Но сейчас не время обвинять друга друга, хотя положение в самом деле очень серьезное. Увы, гневом ничего не решить. А решить нужно… Поэтому я прошу помощи у вас — лучших военных и промышленных умов Германии. Начнем с герра Фоглера. Пусть оценит происходящее как министр промышленности.

Фоглер стушевался; выступать первым ему явно не хотелось.

— Не уверен, что помогу вам, герр рейхсминистр. Я тоже черпаю сведения из вторых рук. И до последней недели мне все освещали в розовом свете.

— То есть как?

— Докладывали, что промышленных алмазов в Пенемюнде достаточно. И еще упирали на эксперименты с литием, углеродом и парафинами. Наша разведка донесла, что англичанин Стори подтвердил теории Ганнея-Муассона. Так можно получить промышленные алмазы.

— А кто подтвердил слова самого англичанина? — спросил Франц Альтмюллер. — Вам не приходило в голову, что эти сведения могут оказаться дезинформацией?

— Пусть этим занимается разведка. Я не связан с ней, герр Альтмюллер. Поэтому…

— Продолжайте свою мысль, — перебил Фоглера Шпеер.

— Под руководством группы Бриджмана проводится англо-американский эксперимент. Графит подвергают чудовищному давлению. Сообщений об успехе пока нет.

— А о неудаче? — вежливо спросил Альтмюллер.

— Напомню еще раз — я с разведкой не связан. И подобных сведений не имею.

— Словом, вы полагали, — заговорил Шпеер, — что промышленных алмазов в Пенемюнде хватает?

— Да, Или, по меньшей мере, что их можно достать.

— Что значит достать?

— По-моему, на этот вопрос лучше ответит генерал Лееб.

Лееб чуть мундштук не выронил. Альтмюллер заметил изумление генерала и быстро вмешался:

— Простите за любопытство, но откуда у человека, ведающего снабжением армии, возьмутся такие сведения, герр Фоглер?

— Насколько я знаю, служба снабжения получает информацию о промышленных, сельскохозяйственных и природных ресурсах оккупированных стран. И стран, которые нашим войскам еще предстоит занять.

Видимо, Лееба застали врасплох происки Фоглера, а не сам вопрос.

— Несмотря на занятость, — начал он, пытаясь противопоставить военную выправку по-бюргерски неухоженному Фоглеру, — мы, получив от подчиненных господина Фоглера сигнал о надвигающемся кризисе, немедленно начали делать все, что было в наших силах.

Франц Альтмюллер прикрыл ладонью невольную улыбку и поглядел на Фоглера. Тому было не до смеха.

— Рад слышать, что служба снабжения так уверена в своих силах, — сказал Шпеер. На самом деле рейхсминистр вооружений не скрывал недоверия к этим вопросам. — Итак, к чему вы пришли?

— Я же сказал, герр Шпеер, мы делаем все возможное. Но на решение вопроса требуется время.

— Понятно. Каковы ваши предложения?

— Найдя подходящий исторический прецедент, я позволил себе сделать предварительный запрос в Генеральный штаб. Понадобится экспедиционный корпус из четырех батальонов. Мы захватим алмазные копи в Танзании.

— Что?! — Альтмюллер даже привстал. Он просто ушам своим не поверил. — Вы шутите!

— Одну минуту. — Шпеер не мог позволить Францу перебить генерала. Если Лееб замыслил такую авантюру, значит рациональное зерно в ней есть. Ни один военный, зная о потерях Германии на Восточном фронте, об убийственных вылазках союзников в Италии, не предложил бы такой сумасбродный план, не будучи уверен в его успехе. — Продолжайте, генерал.

— Я говорю о копях Уильямсона в Мвадуи. На севере страны у озера Виктория. Там ежегодно добывается более миллиона карат алмазов типа «карбонадо». Сведения, которые по моему настоянию предоставила разведка, говорят о готовых к отправке запасах в размере полугодовой добычи. Наши агенты в Дар-эс-Саламе утверждают, что их можно заполучить.

Франц Альтмюллер передал Шпееру листок бумаги: «Он сошел с ума!»

— О каком историческом прецеденте вы толкуете? — спросил Шпеер, прикрыв ладонью надпись на листке.

— Я говорю о землях в Африке, по праву принадлежащих Третьему рейху. Их отобрали у нас после первой мировой войны. Четыре года назад на это указал сам фюрер.

За столом воцарилась неловкая тишина. Даже адьютант Лееба избегал взгляда генерала. Наконец негромко заговорил Шпеер:

— Это не прецедент, а оправдание. Миру на него наплевать. Но, хотя я не уверен, что разумно посылать войска на другой конец света, вопрос вы подняли толковый. Нельзя ли найти алмазы где-нибудь поближе…

Лееб взглянул на адъютанта. Вильгельм Цанген поднес к носу платок, кивнул в сторону генерала и занудливо прогнусавил:

— Я отвечу вам, герр рейхсминистр. И вы, надеюсь, поймете, сколь бесполезны эти разговоры… Шестьдесят процентов мировых промышленных алмазов типа «баллас» добывается в Бельгийском Конго. Основные месторождения — Касаи и Бакванга в районе рек Канши и Мбужи-Майи. Губернатор этого района — Пьер Рикманс. Он предан бельгийскому правительству, которое эмигрировало в Лондон. Могу заверить Лееба, что симпатии в Конго на стороне Бельгии, а не Германии.

Лееб раздраженно закурил. Шпеер откинулся на спинку кресла и обратился к Цангену:

— Хорошо. Это шестьдесят процентов алмазов типа «баллас». А как насчет остальных сорока? И алмазов «карбонадо»?

— Их месторождения расположены во французской Экваториальной Гвинее — ярой приверженице де Голля; Гане и Сьерра-Леоне, находящихся под жесточайшим контролем Великобритании; Анголе, свято соблюдающей нейтралитет под португальским флагом, и во французской Западной Африке, которая не только симпатизирует де Голлю, но и открыто сотрудничает с союзниками. А когда полтора года назад Вичи оставил Берег Слоновой Кости, мы потеряли к Африке всякий доступ.

— Понятно, — Шпеер забарабанил пальцами по бумажке, полученной от Альтмюллера. — Значит, вы предлагаете решить этот вопрос мирным путем?

— Другого выхода у нас нет.

Шпеер повернулся к Францу Альтмюллеру. Тот в свою очередь оглядел остальных. Их лица не выражали ничего, кроме растерянности.


Одиннадцатое сентября 1943 г. Вашингтон


Бригадный генерал Алан Свонсон вышел из такси и оглядел массивную дубовую дверь резиденции в Джорджтауне. Езда по булыжной мостовой напомнила ему о барабанной дроби. Перед казнью.

За ступеньками, за дверью, где-то в глубине пятиэтажного аристократического здания из дикого камня и кирпича, был зал. И в этом зале выносились тысячи приговоров. К смертной казни.

«Только бы выдержать сроки, — думал генерал. — Пытаться изменить их — немыслимо». Изменить их означало потерять, заочно приговорить к смерти тысячи людей.

Подчиняясь давнишнему приказу, Свонсон оглядел улицу, убедился, что слежки нет. Глупости! Контрразведка держала всех под постоянным наблюдением. Кто из прохожих или сидевших в неспешно ехавших автомобилях не сводил с нею глаз? Какая разница…

Свонсон не обращал внимания на дождь, что лил как из ведра, прямыми потоками. На осеннюю грозу в Вашингтоне. Плащ генерала расстегнулся, китель промок и помялся, но Свонсону было на это наплевать. Он думал только о том, что находилось в металлическом футляре не более семи дюймов шириной, пяти высотой и, возможно, фута длиной. О сложном электронном устройстве, принцип работы которого основывался на фундаментальных характеристиках Земли.

Но оно не работало. Сбоило, и все. Испытания проваливались одно за другим. Между тем к концу года десять тысяч бомбардировщиков Б-17 должны были сойти с конвейеров разбросанных по всей стране заводов, а без высотных навигационных гироскопов им лучше было оставаться в ангарах. Без этих же самолетов операция «Оверлорд» — открытие Второго фронта — окажется на грани провала. Вторжение в Европу обойдется союзникам так дорого, что говорить о нем станет тошно. Между тем посылать на массированные круглосуточные бомбежки самолеты, не способные укрыться на больших высотах, означало сделать их легкой добычей перехватчиков. А гироскопы отказывали, едва неуклюжие бомбардировщики забирались слишком высоко. Всего сутки назад эскадрилья Б-17 нарвалась на немцев во время налета на Бремерхафен. Уходя от преследования, самолеты перестроились и поднялись до своего потолка… Вот тут-то и отказали все навигационные приборы. Когда они заработали вновь, эскадрилья оказалась у Данбара, вблизи шотландской границы. Аэродромов там пет. Все самолеты, кроме одного, упали в море. Береговой патруль выловил только троих летчиков. Только троих. А сколько их ушло из Бремерхафена, одному богу известно. Последний самолет попытался сесть на землю и взорвался. Весь экипаж погиб.

Германия сползала к поражению неотвратимо. Но сдаваться не собиралась. Она еще была способна нанести ответный удар. Русский урок пошел ей на пользу. Гитлеровские генералы сменили стратегию. Они понимали, что добиться небезоговорочной капитуляции можно, лишь сделав победу союзников настолько дорогой, что цена ее потрясет воображение и омрачит совесть человечества.

И тогда придется идти на компромисс. А это для союзников неприемлемо. Ставка на безоговорочную капитуляцию стала политикой всех трех держав — это понятие вошло в их плоть и кровь настолько, что противоречить не решится никто. Союзники предвкушали полную победу. И теперь, опьяненные успехами, их вожди, закрыв глаза на очевидное, могли заявить, что пойдут на любые жертвы.

Свонсон поднялся по ступенькам. Дверь, словно по мановению волшебной палочки, отворилась, стоявший за ней майор отдал честь, и генерал быстро переступил порог. В холле по стойке «вольно» стояли четверо офицеров парашютно-десантных войск. Свонсон узнал петлицы батальона рейнджеров. Да, Министерство обороны обставляло такие сцены с блеском.

Майор провел генерала к небольшому, сверкавшему бронзой лифту. Поднявшись на два этажа, кабина остановилась. Свонсон вышел в коридор. Неподалеку, у закрытой двери, стоял полковник. Генерал узнал его лицо, но имени вспомнить не смог. Этот человек работал в отделе секретных операций и редко появлялся на людях.

Полковник сделал шаг навстречу и отдал четь. В ответ Свонсон кивнул и протянул руку.

— Я только что вспомнил, как вас зовут. Эд Пейс, не так ли?

— Совершенно верно.

— Значит, они и вас вытащили на свет божий. Не думал, что ваши владения простираются так далеко.

— Нет, нет, сэр. Я просто охраняю тех, с кем встречаетесь вы.

— Тогда назовите их имена.

— Говард Оливер, представитель авиастроительной фирмы «Меридиан Эркрафт», Джонатан Крафт от «Паккарда» и ученый консультант Джан Спинелли.

— Мне одному с ними не совладать. Кто возглавляет эту шайку? Черт возьми, должен же кто-то быть и на моей стороне!

— Вэндамм.

Свонсон присвистнул. Полковник согласно кивнул, Фредерик Вэндамм был помощником государственного секретаря и, по слухам, самым близким его сподвижником. Если нужно встретиться с Рузвельтом, связывались с госсекретарем Корбелем Халлом. Если он оказывался недосягаем, шли к Вэндамму.

— Внушительная поддержка, — произнес Свонсон.

— Увидев его, Крафт и Оливер испугались до полусмерти. Спинелли тоже чуть рассудка не лишился.

— Спинелли известен мне только понаслышке. Он, по-моему, один из лучших специалистов по гироскопам. А Крафта и Оливера я знаю хорошо… — Свонсон снял плащ. — Если услышите пальбу, значит я разозлился. И все же не вмешивайтесь, лучше отойдите в сторону.

— Расцениваю ваши слова как приказ, генерал. Я глух, — усмехнулся Пейс и распахнул дверь старшему по званию. Свонсон решительно переступил порог. За ним оказалась библиотека: вдоль стен тянулись книжные шкафы, а посреди стоял стол для совещаний. На главном месте сидел седовласый аристократ Фредерик Вэндамм, слева от него за стопкой бумаг — обрюзгший лысеющий Говард Оливер. Далее располагались Крафт и низенький чернявый человек в очках. «Спинелли», — решил Свонсон.

Пустое кресло у стола напротив Вэндамма предназначалось, очевидно, для генерала. Чтобы помощник госсекретаря мог его видеть.

— Простите за опоздание, господин помощник. Без штабной машины приходится тяжело. Такси в Нью-Йорке поймать непросто… Здравствуйте, господа.

— Это я должен просить прощения, генерал Свонсон, — сказал Вэндамм на безукоризненном английском языке, выдававшем знатное происхождение. — По вполне понятным причинам мы не хотели проводить это совещание в правительственном учреждении, дабы не привлекать к нему излишнего внимания. Стоит ли говорить, что об этих джентльменах потом начало бы шептаться все Министерство обороны. Поэтому решено было провести встречу без лишнего шума. А штабные машины, что мчатся по улицам Вашингтона, — не знаю почему, но они никогда не ездят спокойно, а непременно мчатся, — имеют свойство привлекать к себе внимание. Я понятно выражаюсь?

Свонсон взглянул в затуманенные глаза аристократа. «Хитер», — подумал он. Сославшись на такси, генерал брал «на пушку», но Вэндамм тут же его раскусил. Принял вызов и прекрасно обыграл блеф Свонсона.

Три представителя от корпораций были начеку. На этом совещании все против них.

— Я постарался уехать незаметно, господин помощник, — продолжил Свонсон.

— Уверен в этом. Итак, перейдем к делу. Мистер Оливер просил разрешения выступить первым. Он выскажет точку зрения фирмы «Меридиан Эркрафт».

Свонсон поглядел на тяжелый подбородок Оливера, на то, как он копался в бумагах на столе. Оливер ему не нравился из-за ненасытной страсти к наживе. Он был комбинатором, каких в те дни развелось немало — охотников хорошо и скоро заработать на войне.

— Благодарю вас, — резким голосом сказал Оливер. — Мы в «Меридиане» считаем, что… так называемый кризис заслонил собой реальные успехи, каких добилась фирма. Испытания самолета, о котором идет речь, доказали его бесспорные преимущества. Новая «летающая крепость» готова к бою; не решен лишь вопрос требуемых высот.

Оливер неожиданно смолк и накрыл пухлыми ладонями бумаги. На сем, видимо, его выступление и кончилось; Крафт согласно кивнул. Оба выжидающе уставились на Вэндамма, а Спинелли не сводил глаз, увеличенных толстенными стеклами очков, с Оливера.

Алан Свонсон обалдел. Не от того, как быстро закончил Оливер, а от того, как виртуозно он солгал.

— С такой точкой зрения я совершенно не могу согласиться, — сказал генерал, овладев собою. — До тех пор, пока самолет не докажет свою работоспособность на высотах, оговоренных в контракте, Министерство обороны его не примет.

— Он же летает, — взмолился Оливер.

— Летает. Но этого мало. Нужно, чтобы он смог долететь из точки А в точку Б на высоте, указанной в техническом задании.

— Названной в нем «желаемой», генерал, — парировал Оливер.

— Что это значит, черт возьми? — Свонсон поглядел на Вэндамма.

— Мистера Оливера занимает толкование контракта.

— А меня — нет.

— Еще бы! — усмехнулся Оливер. — Ведь Министерство обороны отказывается платить по контракту.

— Засуньте свой контракт знаете куда?!

— Руганью ничего не решить, — сухо заметил Вэндамм.

— Извините, господин помощник, но я приехал сюда не контракт толковать.

— Боюсь, вам придется этим заняться, генерал Свонсон. Расчетный отдел не платит единственно из-за вашей отрицательной резолюции.

— А что мне оставалось делать? Ведь самолет не соответствует техническому заданию.

— Условиям контракта он удовлетворяет, — буркнул Оливер, повернув круглое лицо от Вэндамма к бригадному генералу. — Позвольте заверить, что все наши силы брошены на создание «желаемой» навигационной системы. Рано или поздно мы ее разработаем. Но пока хотим, чтобы контракт соблюдался, и со своей стороны сделаем для этого все.

— То есть вы настаиваете, чтобы мы приняли самолет таким, каков он сейчас?

— Это же лучший в мире бомбардировщик, — встрял Джонатан Крафт.

Свонсон пропустил его реплику мимо ушей и, посмотрев на маленькое лицо и огромные глаза представителя Отдела управления воздушным движением (ОУВД) Джана Спинелли, спросил:

— Но что же с гироскопами? Вы можете ответить, мистер Спинелли?

Говард Оливер пошел напролом:

— Возьмите существующие системы и ставьте самолет на вооружение.

— Ни за что! Мы собираемся бомбить Германию круглосуточно. Бомбардировщикам придется взлетать с аэродромов Англии, Италии, Греции… и даже с тайных баз в Турции и Югославии. В воздухе начнут тесниться тысячи и тысячи самолетов. Без полетов на больших высотах не обойтись. А значит, не обойтись без новых навигационных систем! Другого выхода нет!.. Простите, мистер Вэндамм, но я разгневан неспроста.

— Понимаю вас, — произнес седовласый помощник госсекретаря. — Для того мы здесь и собрались, чтобы найти выход и средства для его воплощения. — Аристократ обратил взгляд на Крафта: — Вы можете что-нибудь добавить к словам мистера Оливера с позиций компании «Паккард»?

Крафт расцепил руки с тонкими пальцами, вздохнул.

— Конечно, господин помощник. Как основные партнеры «Меридиана», мы обеспокоены отсутствием навигационных систем не менее господина генерала. И делали все, чтобы выправить положение. Об этом говорит хотя бы то, что здесь находится господин Спинелли, — В голосе Крафта слышались и отчаяние, и печаль. — ОУВД — самая престижная исследовательская фирма. Мы средств не жалеем.

— Вы связались с ОУВД, — устало заметил Свонсон, — лишь потому, что ваши собственные конструкторы с работой не справились. Запрос на дополнительные фонды вы направили «Меридиану», а они — нам. Так-то вы «средств не жалеете»!

— Боже мой, генерал! — деланно воскликнул Крафт. — Время — деньги. Я бы объяснил вам…

— Генерал задал мне вопрос. И я бы хотел на него ответить, — произнес Спинелли. Он, очевидно, или просто не слышал Крафта, или не придал значения его болтовне. Скорее всего, и то, и другое.

— С удовольствием выслушаю вас, мистер Спинелли.

— Мы двигались вперед уверенно; устойчиво, если хотите. Но медленно. Ведь трудности огромны. По-видимому, прохождение радиоволн на определенных высотах начинает зависеть от температуры окружающей среды и кривизны земной поверхности. Для ликвидации этого влияния нужны компенсационные поправки. Наши эксперименты постоянно снижают их число… Мы бы шли к цели гораздо быстрее, если бы нам не препятствовали.

Спинелли умолк и обратил взгляд на Говарда Оливера, бычью шею и тяжеловесное лицо которого залила краска гнева.

— Мы вам не мешали!

— И «Паккард» тоже, — подпел ему Крафт. — Мы звонили вам ежедневно. Ваши неудачи постоянно нас тревожили.

Спинелли повернулся к Крафту:

— Вас… да и «Меридиан» тоже… заботит, насколько я вижу, лишь финансовая сторона дела.

— Это уж слишком! Мы интересовались денежными вопросами… только по требованию заказчика.

Разгорелся жаркий спор. Свонсон взглянул на Вэндамма. Тот глазами дал понять, что разделяет его точку зрения.

Первым опомнился Оливер: он поднял руку… «Словно скомандовал», — подумал Свонсон. Спор стих.

— Господин помощник, — заговорил Оливер. — Пусть наша ссора не вводит вас в заблуждение. Мы свои обещания выполняем.

— Все, кроме одного, — заявил Свонсон. — Я прекрасно помню, что вы написали в заявке на контракт. Там было все, что я требую от вас сегодня.

— Мы полагались на оценки подчиненных, — медленно произнес Оливер. — Военным, по-моему, тоже свойственно ошибаться.

— У нас подчиненные стратегий не разрабатывают.

— Мистер Оливер, — вмешался Вэндамм. — Представьте, будто вы убедили генерала, что задерживать выплату денег бессмысленно. Сколько времени вам понадобится?

Оливер посмотрел на Спинелли и холодно спросил:

— Ваше мнение?

Спинелли уставился огромными глазами в потолок:

— Если честно, я не знаю. Возможно, неделя. А может, и год.

Свонсон вытащил из кармана кителя сложенный лист бумаги, развернул и быстро проговорил:

— Судя по этой служебной записке, полученной недавно из ОУВД, когда навигационную систему отладят, ее в течение шести недель нужно будет испытывать на полигоне в Монтане.

— Верно, генерал. Я сам подготовил эту бумагу.

— А после испытаний — если они пройдут успешно — еще месяц займет наладка производства?

— Да.

Свонсон взглянул на Вэндамма:

— В таком случае, господин помощник, нам остается только скостить требования. Их все равно к сроку не выполнить.

— Исключено, генерал. В срок нужно уложиться.

— Его придется перенести.

— Невозможно. Это приказ, генерал.

Свонсон посмотрел на сидевшую за столом троицу.

— Мы еще увидимся, господа, — сказал он и вышел.


Двенадцатое сентября 1943 г. Страна Басков


Дэвид ждал в тени толстого корявого дерева на каменистом склоне. Здесь, на севере Испании, воздух был сырой и холодный. Заходящее солнце омывало лучами холмы; Сполдинг стоял к нему спиной. Когда-то — казалось, давным-давно, хотя на самом деле недавно — он понял, какое это преимущество — заметить, как блеснет солнце на клинке или пистолете врага. Собственный карабин он, натерев песком, сделал матовым.

Четыре.

Он всматривался вдаль, а это число не выходило из головы. Все началось ровно четыре года и четыре дня назад. И сегодняшняя вечерняя встреча назначена на четыре часа пополудни.

Четыре года и четыре дня назад он увидел в застекленном проеме нью-йоркской радиостудии двух офицеров в безукоризненно выглаженных мундирах. Четыре года и четыре дня назад он подошел к проему за висевшим на спинке стула плащом и заметил обращенный на него взгляд полковника. Взгляд пронзительный. Холодный. Мужчина помоложе, лейтенант, старался не смотреть на Дэвида, словно, в отличие от своего начальника, боялся показаться бестактным Полковник же разглядывал Сполдинга бесцеремонно. С этого все и началось.

А теперь Сполдинг размышлял, — всматриваясь, не покажется ли кто-нибудь в долине, — когда все это кончится. Доживет ли он до конца. Дэвид рассчитывал дожить.

Когда-то он назвал происходящее мясорубкой. То было за коктейлем в вашингтонском ресторане «Мейфлауэр». Да, учеба в Ферфаксе напоминала бойню; но Сполдинг и представить себе не мог, сколь точным окажется то оброненное невзначай, слово, как похожа будет его работа на жизнь в мясорубке, которую не остановишь.

Впрочем, иногда она сбавляла ход. Нечеловеческие нагрузки время от времени требовали разрядки. Сполдинг научился понимать, когда. Он вдруг сознавал, что становится слишком беспечным… или самоуверенным, чересчур легко решает вопросы о жизни и смерти друзей и самого себя. И это пугало Сполдинга.

В такое время он уходил от дел. Уезжал к родителям на южное побережье Португалии. Или возвращался в посольство и с головой окунался в бессмысленные будни нейтральной дипломатии. Становился заурядным военным атташе, который не носит мундира даже на территории посольства, вопреки этикету. В посольстве его недолюбливали. Он был для остальных лишь праздным завсегдатаем на приемах с многочисленными друзьями еще по довоенным временам. На него смотрели или равнодушно, или с презрением.

А он в это время отдыхал. Набирался сил.

Четыре года и четыре дня назад он и представить себе не мог, что его будут мучить безысходные мысли. Но в последнее время они буквально захлестывали его…

Дэвид взглянул на часы; его проводники с беженцами из Сан-Себастьяна запаздывали.

Беженцы из Сан-Себастьяна несли фотографии и схемы немецких аэродромов к северу от Мон-де-Марсана. Лондонские стратеги уже много месяцев требовали раздобыть их. Эти снимки стоили жизни четверым… опять это ужасное число… четверым подпольщикам.

Если Сполдингу удастся разобраться в чертежах и снимках, он запросит Королевские ВВС, которые разбомбят весь этот комплекс «Люфтваффе».


Двадцатое сентября 1943 г. Маннгейм


Вильгельм Цанген промокнул платком подбородок и верхнюю губу. В последнее время он сильно потел: нежная кожа даже начала саднить от пота, ежедневного бритья и постоянного напряжения.

Все лицо жгло, а слова Франца Альтмюллера: «Вильгельм, вам надо показаться врачу. Это просто отвратительно», — унизили его вконец.

Выказав свою озабоченность здоровьем Цангена, Альтмюллер встал из-за стола и вышел. Вышел нарочито медленно, держа папку с заметками Цангена подальше от себя, словно и она была ему отвратительна.

Они разговаривали наедине. Альтмюллер отпустил ученых, не сказав им ни одного доброго слова. Даже Цангену он не позволил поблагодарить их за усердие. То, что перед ним сидели светлейшие умы Германии, Альтмюллер понимал, но как обходиться с ними, понятия не имел. Не подозревал, что они тщеславны, по-своему капризны, вечно жаждут похвал. К тому же кое-чего они все-таки добились. А у Альтмюллера не хватило терпения быть вежливым.

В лабораториях Круппа были убеждены, что алмазы можно получить из графита. Люди работали на износ, многие неделями не спали. Они даже получили кристаллические частицы в запаянных стальных трубках и уверяли, что эти частицы обладают всеми свойствами промышленных алмазов. Требовалось лишь время — время, чтобы создать кристаллы, достаточные по размерам для инструментов.

Между тем Франц Альтмюллер выслушал крупповцев без малейшего воодушевления, хотя их доклад безусловно того заслуживал. Вместо похвалы Альтмюллер задал лишь один вопрос. И с какой кислой миной на лице!

— Эти частицы испытывались в режиме прецизионной обработки?

— Разумеется, нет! С какой стати? Их испытывали только в условиях лаборатории, другое пока просто невозможно.

Такой ответ Альтмюллер не принял и выставил лучших ученых рейха за дверь, не сказав им ни слова благодарности.

Альтмюллер был просто несносен! Когда ученые ушли, он заговорил еще язвительней.

— Вильгельм, — произнес он. — Неужели в этом и заключается ваш «мирный путь», о котором вы заявили министру вооружений?

Почему он не назвал Шпеера по имени? Нужно ли запугивать Цангена чинами?

— Конечно, Все лучше, чем безумный поход в Конго. Захватить копи на реке Мбужи-Майи! Глупости!

— Не играйте словами. Я вижу, что переоценил вас, вы не оправдали моих надежд. Надеюсь, вы понимаете, что потерпели крах?

— Не могу согласиться. Эксперименты еще не закончены. И делать выводы рано.

— Черта с два! — Альтмюллер хлопнул ладонью по столешнице; раздался оскорбительный, похожий на пощечину звук. — У нас нет времени! Нельзя неделями ждать, когда ваши олухи создадут кристаллы, которые не развалятся, едва коснувшись стали. Нам нужен продукт!

— И вы его получите! Лучшие умы Германии…

— …экспериментируют, — скорбным голосом закончил за него Альтмюллер. — Дайте продукт. Я приказываю. Наши крупные компании имеют давнюю историю. Каждая может связаться с довоенными партнерами.

— Мы уже занимались этим. Все напрасно.

— Займитесь снова!


Двадцать четвертое сентября 1943 г. Нью-Йорк


Джонатан Крафт остановился посреди Парк-авеню под фонарем и посмотрел на часы. Его длинные тонкие пальцы дрожали — сказывались бесчисленные «мартини», выпитые в ресторане «Энн Арбор». Он пил целых три дня, даже на работе не появлялся. Кабинет напоминал ему о генерале Алане Свонсоне, что было выше его сил. Но сейчас Крафту придется себя преодолеть.

Без четверти девять. Через пятнадцать минут он войдет в дом № 800 по Парк-авеню, улыбнется швейцару на лифте. Ему не хотелось приходить рано, а опаздывать он не смел. Семь раз был Крафт в этом здании и всегда визиты кончались плачевно. По одной простой причине: он приносил с собой плохие вести.

Но он нужен в этом доме. Он человек незапятнанный. Из древнего богатого рода; учился в лучших школах, имеет доступ в круги, правительственные и общественные, куда плебеев не пускают. И ничего, если он три дня проторчал в «Энн Арбор»; это временный, вызванный войной срыв, вынужденная жертва. Он вернется на нью-йоркскую биржу, как только уладит дело с гироскопами. Сегодня вечером об этом забывать нельзя: ведь вскоре Крафту придется повторить то, что прокричал Свонсон: «Ваши действия — на грани измены. А страна сейчас на военном положении!» Крафт составил об этом невероятном разговоре секретное донесение и послал его Говарду Оливеру в «Меридиан».

«Интересно, — подумал Крафт, — сколько их там собралось? Лучше бы побольше. Скажем, десяток. Тогда они начнут спорить между собой, а обо мне забудут».

Он кружил по кварталу, глубоко дышал, старался успокоиться.

Слова Свонсона звучали у него в ушах.

Наконец часы показали без пяти девять. Крафт вошел в дом, улыбнулся швейцару, назвал этаж лифтеру и, когда открылась бронзовая решетчатая дверь кабины, оказался в фойе пентхауза.

Привратник взял у него плащ и провел по коридору в просторную гостиную.

Там Крафта ждали всего двое, и он ощутил резкую боль в желудке — инстинктивная реакция, во-первых, на то, что в таком важном совещании участвуют, кроме него, всего два человека, и, во-вторых, на то, что один из них — Уолтер Кендалл, стряпчий, человек, который составлял контракт для Министерства обороны.

Кендалл всегда оставался в тени, втихаря манипулировал цифрами. Это был пятидесятилетний мужчина среднего роста с редеющими волосами, скрипучим голосом и невзрачной, потертой внешностью. Глазки его все время бегали, никогда не смотрели прямо на собеседника. Поговаривали, что он думает только о махинациях и контрмахинациях; цель его жизни — перехитрить других, все равно, друзей или врагов, ведь он не делил людей на таковых. Считал противником каждого.

Но в делах Кендалл был стратегом непревзойденным. Оставаясь в стороне, он приносил пользу клиентам своими замыслами. Кендалл не любил бывать на людях, поэтому его присутствие всегда означало, что дела очень плохи.

Джонатан Крафт презирал Уолтера Кендалла, потому что боялся его.

Вторым человеком, как и следовало ожидать, был толстяк Говард Оливер из «Меридиан Эркрафт», который ругался с Министерством обороны из-за контракта.

— Вы вовремя, — бросил Крафту Кендалл, сел в кресло и потянулся к бумагам в неопрятном портфеле, стоявшем подле его ног.

— Привет, Джон. — Оливер подошел к Крафту и равнодушно пожал ему руку.

— Где остальные? — спросил Джонатан.

— Сюда больше никто идти не захотел, — ответил Кендалл, стрельнув глазами в сторону Оливера. — У Говарда не было другого выхода, а мне просто заплатили. Ну и поругались же вы со Свонсоном!

— Вы что, читали мое донесение?

— Да, он читал, — ответил Оливер и подошел к бару на колесиках, уставленному рюмками и бутылками, — и хотел бы кое о чем спросить.

— Я все ясно написал…

— Вопрос не в этом, — прервал Кендалл и потянулся за сигаретами.

Крафт подошел к большому бархатному креслу напротив стряпчего и сел. Оливер налил себе виски и остался стоять.

— Если хотите выпить, Джон, не стесняйтесь, — предложил Оливер.

— Нет, спасибо, — отозвался Крафт. — Мне бы хотелось как можно скорее покончить с делом.

— Как хотите. — И Оливер обратился к стряпчему: — Спрашивайте.

Кендалл, затянувшись, заговорил. Дымок струился у него из ноздрей:

— Этот Спинелли из ОУВД… Вы виделись с ним после встречи со Свонсоном?

— Нет. Мне не о чем было с ним говорить… я ничего не смог бы сказать… без предварительных инструкций. Как вы знаете, я звонил Говарду. Он посоветовал подождать — написать донесение и ничего не предпринимать.

— Спинелли делает погоду в ОУВД, — сказал Оливер. — Не нужно пугать его, заставлять сглаживать острые углы. Иначе получится, будто мы что-то скрываем.

— Так оно и есть. — Кендалл вынул изо рта сигарету, уронил пепел на брюки и продолжил, не спеша перебирая бумаги на коленях: — Давайте обсудим жалобы Спинелли, раз уж Свонсон о них узнал.

Кендалл кратко, четко спрашивал обо всем, что заявил Спинелли. Коснулся задержек с поставками, кадровых перетасовок, нарушений сроков изготовления синек и чертежей. Крафт столь же кратко отвечал, если мог, или честно сознавался, что не может, потому что не знает. Но ничего не скрывал — смысла не было.

В этом деле он подчинялся, а не командовал.

— Может ли Спинелли подтвердить свои обвинения? Давайте назовем вещи своими именами — это обвинения, а не жалобы.

— Какие еще обвинения?! — воскликнул Оливер. — Этот недотепа все облажал сам! Кто он такой, чтобы обвинять?!

— Будет, — произнес Кендалл скрипучим голосом. — Оставьте словоблудие для комиссии Конгресса. На всякий случай, если ничего не придумаю я.

— Дело заходит слишком далеко… — пробормотал Крафт.

Кендалл взглянул на него:

— Вы, верно, не поняли Свонсона. Я еще не все сказал. Вы получили контракт на Б-17 потому, что утверждали, будто сможете его выполнить.

— Минуточку! — вскричал Оливер. — Мы…

— Идите к черту со своими фразами! — взвился Кендалл. — «Моя фирма!.. Мы!..» Я сам оформлял контракт и знаю, чего вы добивались. Вам во что бы то ни стало хотелось переплюнуть другие компании. А они не отважились заявить то, чем похвалялись вы. Ни «Дуглас», ни «Боинг», ни «Локхид». Вы жаждали денег, получили их, а теперь не можете отработать… Так чему же вы удивляетесь? Давайте лучше перейдем к делу. Может ли Спинелли подтвердить свои обвинения?

— Черт возьми! — буркнул Оливер и направился к бару.

— То есть как… подтвердить? — спросил Джонатан Крафт.

— Не всплывут ли служебные записки, где все это, — Кендалл поднял с колен охапку бумаг, — зафиксировано?

— Ну… — заколебался Крафт. — Когда случались перестановки специалистов, сведения направлялись в отдел кадров.

— Одним словом, всплывут, — с отвращением прервал его Оливер, наливая себе виски.

— А финансовая сторона?

Снова ответил Оливер:

— Мы пытались сохранить ее в тайне. Требования Спинелли якобы затерялись.

— И он не запротестовал? Не стал писать докладные?

— Это по ведомству Крафта, — сказал Оливер и одним глотком выпил виски. — Спинелли напрямую подчиняется ему.

— Итак? — Кендалл взглянул на Крафта.

— Итак… он написал массу бумаг, — сказал Крафт. И тихо добавил: — Я изъял их из архива.

— Да плевать мне на то, что вы изъяли! — опять взорвался Кендалл. — Ведь копии у него остались.

— Ну, не знаю…

— Ведь нс сам же он их печатал! Вы что, секретарш тоже изъяли?!

— Зачем кричать…

— Кричать?! Смешной вы, право. По вас психушка плачет. — Стряпчий хмыкнул: — Если Свонсон захочет, он пересадит вас с этого стула на другой — электрический. Не нужно быть юристом, чтобы это понять. Вы не сдержали слова. Вы предложили воспользоваться существующей навигационной системой.

— Только потому, что новые гироскопы не получаются! — запротестовал Оливер. — Потому что этот недотепа Спинелли так отстал, что в график уже не уложится.

— И еще потому, что на этом вы сэкономили пару сотен миллионов… Вам нужно было, как говорится, не отключать кислород, а самому встать к насосам. Вы колосс на глиняных ногах — ничего не стоит вас повалить.

Оливер поставил стакан на стол и не спеша произнес:

— Мы платим вам не за разглагольствования, Уолтер. Займитесь делом.

Кендалл затушил истерзанную сигарету, обсыпав руки пеплом.

— Сейчас займусь, — сказал он. — Вам одному не справиться. Придется заключать сделки со всеми, кто может помочь. С «Дженерал Моторс», «Дугласом», если понадобится — даже с «Роллс-Ройсом». Назовите это ускоренными исследованиями во славу родины, поделитесь с другими всем, чем можно, расскажите все, что знаете.

— Они же разденут нас догола! — закричал Оливер. — Это обойдется в миллионы!

— Это обойдется еще дороже, если вы моим советом не воспользуетесь. А дело с ОУВД я улажу. Запутаю бумаги так, что в них за десять лет не разберешься.

— Это глупо. Мы, видимо, истратили целое состояние на то, что нельзя купить, потому что его просто-напросто еще нет.

— Но вы сами сказали, что оно есть. Вы же заявили об этом Свонсону и очень уверенно. Вы продали свое «ноу-хау», а когда оно отказалось работать, поджали хвост. Свонсон прав. Вы — могильщик всей нашей военной программы. Возможно, вас и впрямь надо вздернуть.

Джонатан Крафт испепеляюще посмотрел на занюханного усмехавшегося стряпчего. Но положиться можно было только на него.


Двадцать пятое сентября 1943 г. Штутгарт


Вильгельм Цанген стоял у окна, выходившего на Райхзигпляц, держал платок у воспаленного, влажного подбородка. Близлежащие кварталы не бомбили — в них не было предприятий. Вдали виднелась река Неккар, она спокойно катила свои воды, не подозревая о разрушениях на одном из ее берегов.

Цанген понимал: от него ждут слов, ответа фон Шницлеру, который выступил от имени всего концерна «И. Г. Фарбен». Медлить не стоило. Нужно было выполнять приказ Альтмюллера.

— У Круппа ничего не получается, и времени на опыты уже нет. Так считает Министерство вооружений, Альтмюллер непоколебим. А Шпеер пляшет под его дудку.

— Как же так? — спросил фон Шницлер. Когда он сердился, то начинал шепелявить. — Как можно отвечать за то, чего не знаешь?

— Хотите, я передам ваше мнение в Министерство?

— Благодарю, я сделаю это сам, — ответил фон Шницлер. — Но «И. Г. Фарбен» ни в чем не виноват.

— Мы все виноваты, — тихо проговорил Цанген.

— При чем же здесь компания? — спросил Генрих Креппс, директор крупнейшего в Германии типографского концерна «Шрайбваген». — Мы для Пенемюнде почти ничего не должны были делать, а суть того малого, что делали, держалась от нас в тайне, строгой до глупости. Секретность — это одно, ложь самим себе — совершенно другое. Оставьте нас в покое, герр Цанген.

— Не могу.

— Я протестую. Я внимательно изучил нашу связь с Пенемюнде.

— Возможно, вам не все показали.

— А ко мне ваши условия не относятся вообще, господин государственный представитель, — сказал Иоганн Дитрихт, женоподобный мужчина средних лет, глава концерна «Дитрихт Хемикалиен». Семья Дитрихтов пожертвовала немало денег в кофры национал-социалистской партии. Когда отец и дядя Иоганна умерли, ему позволили возглавить концерн, воздав должное скорее его имени, чем способностям. — Мне известно все, что происходит на моих заводах. Мы к Пенемюнде непричастны.

Иоганн Дитрихт улыбнулся, выпятил толстые губы, заморгал заплывшими от перепоя глазками, поднял выщипанные брови, выдававшие в нем извращенца — еще одно излишество. Цанген терпеть не мог Дитрихта; этот мужчина — хотя вовсе и не мужчина — позорил германскую промышленность. Но все равно, чувствовал Цанген, медлить бессмысленно.

— «Дитрихт Хемикалиен» ведет немало работ, о которых вы и не подозреваете. Ваши лаборатории постоянно сотрудничали с Пенемюнде в области взрывчатых веществ.

Дитрихт побелел. Вмешался Креппс:

— Чего вы добиваетесь, герр представитель? Неужели вы собрали нас лишь затем, чтобы объявить нам, директорам, что мы не хозяева собственных компаний? Что истинный смысл некоторых работ наши люди от нас же и скрывали?

— Да.

— Тогда как мы можем за них отвечать? Ваши обвинения абсурдны.

— Я высказал их не ради красного словца.

— Вы ходите кругами! — вскричал Дитрихт.

— Успокойтесь, господа. Обрисовать вам положение? Пожалуйста. «Фарбен» поставляет для ракет восемьдесят три процента топлива. «Шрайбваген» изготовляет для Пенемюнде синьки и кальки, «Дитрихт» — основные компоненты взрывчатки для боеголовок. Мы на грани катастрофы. И если не сумеем выкрутиться, никакие заявления о неведении вас не спасут. Напротив, могу заверить, что в Министерстве вооружений найдутся люди, которые при случае станут утверждать, что рассказали вам все. А вы просто умыли руки. К тому же я и сам не знаю, верить вам или нет.

— Но что же делать? — испуганно воскликнул Дитрихт.

— Ваши компании имеют давнюю историю. И связи, простирающиеся от Балтийского до Средиземного морей, от Нью-Йорка до Рио-де-Жанейро, от Саудовской Аравии до Йоханнесбурга… — процитировал Цанген Альтмюллера.

— И вы считаете, что выйти из кризиса в Пенемюнде можно, если воспользоваться ими? — Фон Шницлер не поднимал глаз от стола.

— Нам грозит гибель. Будьте готовы пойти на все. Переговоры можно ускорить.

— Без сомнения. Как, по-вашему, на что легче всего обменять алмазы?

— На большие деньги.

— Трудненько их будет истратить, если получателя поставят к стенке. — Фон Шницлер поерзал на стуле и грустно взглянул в окно. — Объяснитесь, пожалуйста.

— В мире около двадцати пяти приемлемых мест, где добывают алмазы типа «баллас» и «карбонадо», — приемлемых в том смысле, что за один раз там можно закупить достаточное для Пенемюнде количество. В основном они расположены в Африке, Южной и Центральной Америке. Шахтами владеют компании, в которых охрана строжайшая — бельгийские, американские, английские… Отправка контролируется, место назначения тщательно проверяется. Но можно изменить один из маршрутов, направить алмазы в нейтральную страну. Якобы по ошибке, без злого умысла.

— По ошибке, для кого-то чрезвычайно прибыльной, — заключил фон Шницлер.

— Верно, — согласился Вильгельм Цанген.

— Но где найти людей, согласных так ошибиться? — спросил Иоганн Дитрихт своим пронзительным голосом.

— Где угодно, — ответил за Цангена Креппс.


Двадцать девятое ноября 1943 г. Страна Басков


Сполдинг обежал вокруг подножия холма и остановился у двух переплетенных ветвями деревьев. Они служили ориентиром. Дэвид начал подниматься по склону, крепко сжимая рукоять пистолета. Он искал одиноко лежащий камень — таких в баскских холмах полно — камень с зазубренным боком.

Дэвид нашел его и двинулся по склону, к куче хвороста. Под ней была неглубокая пещера, а в пещере — если все в порядке — ждали трое мужчин. Один из них — проводник. Остальные — «виссеншафтлеры», немецкие ученые, связанные с лабораториями Кингдорфа в долине Рура. Их переброска, побег — это результат тщательно продуманной операции.

Подпольщикам всегда мешало только одно. Гестапо.

Гестаповцы «раскололи» одного из связных с «виссеншафтлерами». Но в отборных частях СС было принято скрывать добытые сведения в надежде заполучить больше, чем просто двух разочаровавшихся в фашизме ученых. Агенты гестапо предоставили им полную возможность бежать: сняли наблюдение, почти перестали охранять лабораторию, отказались от периодических допросов. И это подпольщиков насторожило.

Гестаповцы никогда не были простаками. Значит, они готовили ловушку.

Сполдинг отдал подпольщикам ясное и четкое распоряжение: пусть ловушка сработает. Но попадут в нее сами охотники.

Подпольщики распространили слух, что ученые, которым предоставили двухнедельный отпуск в Штутгарт, на самом деле движутся с помощью антифашистов на север в Бремерхафен. Перешедший на сторону подполья капитан небольшого германского судна уже согласился переправить их к союзникам. Ни для кого не было секретом, что флот кишел заговорщиками.

Слух этот, как считал Сполдинг, заставит кое-кого призадуматься. Гестапо начнет следить якобы за перебежчиками из Кингдорфа, а на самом деле — за двумя пожилыми агентами армейской службы безопасности, пущенными по ложному следу. И лжецы сами окажутся обманутыми.

Сколь новы, сколь непривычны были эти игры для человека в Лисабоне. И на сегодняшнюю встречу он согласился пойти лишь по требованию немецких подпольщиков. По их мнению, он чересчур усложнил операцию, оставил в ней слишком много места для ошибок и предательства. Дэвид считал, что это не так, но если его «сольный проход» успокоит подпольщиков, он на него согласен.

Прикрывавших его людей Дэвид оставил в полумиле, за холмами. Стоит ему дважды выстрелить, и они примчатся на подмогу на быстрых как ветер кастильских лошадях.

Пора. Надо спуститься к пещере и встретиться с учеными. Он зачерпнул горсть земли и бросил ее на ветки.

Ему ответили условным сигналом — провели палочкой по хворосту.

— Все в порядке, — сказал он по-немецки. — У нас мало времени.

— Хальт! — вдруг раздалось из пещеры.

Дэвид тотчас выхватил пистолет. В пещере заговорили снова. На этот раз по-английски:

— Вы из… Лисабона?

— Да, черт побери! И больше так не делайте. Иначе когда-нибудь вас застрелят. — «Боже мой, — подумал Сполдинг, — они взяли в проводники или безумца, или ребенка». — Выходите!

— Выходим и просим прощения, лисабонец. Нам пришлось несладко. — Ветви раздвинулись, и показался проводник. Дэвид представлял его совершенно другим. Проводник был невысоким, очень крепким, лет двадцати пяти, не больше; в глазах его читался страх.

— Заруби себе на носу, — сказал Сполдинг. — Нельзя проверять того, кто сказал пароль. Если ты не собираешься его уничтожить, конечно. В общем, больше так не делай. Где остальные?

— В пещере. С ними все в порядке, но они очень устали и издергались. — Проводник повернулся и откинул оставшиеся ветви. — Выходите. Это человек из Лисабона.

Из пещеры, щурясь от яркого света, осторожно вылезли двое пожилых мужчин. Они благодарно взглянули на Дэвида, и тот, что был повыше, заговорил на ломаном английском:

— Это минута… которой мы ждали. Очень вас благодарим.

Сполдинг улыбнулся:

— Мы еще не вышли из лесов, так что благодарить меня рано. Вы — смельчаки. Мы сделаем для вас все.

— Нам ничего… не остается, как бежать, — заговорил второй. — Социалистический политик моего друга был… непопулярный. А моя покойная жена была… еврейка.

— Детей нет?

— Найн, готт зель данк. И слава богу.

— А мой один сын, — холодно сказал ученый повыше, — в гестапо.

«Дальше расспрашивать не стоит», — подумал Сполдинг и повернулся к проводнику:

— Теперь их поведу я. Скорее возвращайся на четвертую явку. Из Кобленца через несколько дней выйдет большой отряд перебежчиков. Понадобятся проводники. А тебе нужно успеть отдохнуть.

Проводник заколебался.

— Я не имею права. Я должен оставаться с вами…

— Почему?

— Мне приказали…

— Кто?

— В Сан-Себастьяне. Герр Бержерон и его люди. Разве вам не сообщили?

Дэвид заглянул проводнику в глаза. «От страха он врет неубедительно, — подумал Сполдинг. — Или тут скрывается что-то еще?»

Дэвид попытался объяснить поведение проводника тем, что нервы у парня были на пределе. Объяснить, но не оправдать. Истина выяснится позже.

— Нет, не сообщили, — ответил он. — Пойдемте. Двигаться будем к лагерю «Бета». Там и заночуем.

— Так далеко на юг я еще не заходил, — заметил проводник, шагая вслед за Дэвидом. — А по ночам вы разве не передвигаетесь?

— Иногда, — ответил Дэвид и взглянул на ученых, которые шли бок о бок. — Если нет другого выхода. Ведь по ночам баски стреляют в кого попало и спускают собак.

— Понятно.

— Лучше идти гуськом. Передайте это нашим гостям.

Так они прошли несколько миль на восток. Сполдинг шагал довольно быстро; пожилые ученые не жаловались, но чувствовалось, что им трудно. Несколько раз Дэвид останавливал людей, ненадолго заходил в лес. Ученые тем временем отдыхали. Они принимали остановки с радостью. В отличие от проводника. Тот, казалось, всякий раз опасался, что американец не вернется. Сполдинг ничего не объяснял, и однажды молодой немец не выдержал:

— Что вы там делаете?

Дэвид взглянул на него и улыбнулся:

— Собираю донесения.

— Донесения?

— По всему нашему маршруту разбросаны тайники. Через них мы пересылаем информацию, которую нельзя передать по радио.

Они шли по узкой лесной тропинке. Наконец лес кончился, в долине, окруженной холмами, показался луг. Ученые вспотели, задыхались. Они уже едва передвигали ноги.

— Отдохнем немного, — сказал Сполдинг к видимому облегчению немцев. — Все равно мне здесь надо встретиться со связным.

— Что такое? — спросил парень. — Со связным?

— Уточнить маршрут, — объяснил Дэвид и вынул из кармана металлическое зеркальце. — Отдыхать можно лишь тогда, когда знаешь, где находишься…

Дэвид направил солнечный зайчик на один из холмов, ритмично поводил рукой с зеркальцем.

В ответ в зеленой чаще несколько раз вспыхнула ослепительная точка. Дэвид обернулся и сказал всем:

— В «Бету» не пойдем. Там фалангисты. Остаемся здесь до новых указаний. Отдыхайте.



Коренастый баск опустил зеркальце. Его спутник навел бинокль на американца и трех его подопечных.

— Он передает, что за ним следят. Надо перегруппироваться и не показываться, — сказал человек с зеркальцем.

— Что он намерен делать?

— Не знаю. Просит передать в Лисабон, что остается в горах.

— Смело, — заметил баск с биноклем.


Второе декабря 1943 г. Вашингтон


Алан Свонсон откинулся на сиденье казенной машины и попытался взять себя в руки. Посмотрел в окно: автомобилей в этот ранний час на улицах было мало. Огромная армия работавших в Вашингтоне людей уже сидела на местах: гудели ротаторы, звонили телефоны, кто-то кричал или шептал, а некоторые — таких тоже было немало — наливали себе первую рюмку. Возбуждение, характерное для начала рабочего дня, к полудню поутихнет. К половине двенадцатого многие станут считать войну скучной, их заест рутина, бесконечное «в двух, трех и четырех экземплярах».

Они не понимали, как все это необходимо, как важно, чтобы приказы дошли до подчиненных вовремя. А не понимали потому, что знали не общее положение дел, а лишь разрозненные факты, бессмысленные цифры.

Они просто устали. И сам Свонсон еще четырнадцать часов назад в Пасадене чувствовал себя совершенно разбитым. Тогда ему казалось, что все пропало.

Фирма «Меридиан» начала, вернее, была вынуждена начать программу ускоренных исследований, но и лучшим умам страны не удалось найти неисправность в маленькой черной коробочке, называемой «навигационная система». Крошечные сфероидальные диски отказывались стабильно вращаться на большой высоте. А малейшее их биение могло привести к столкновению самолетов.

Но сегодня утром все переменилось. Или может перемениться, если верить тому, что сообщили Свонсону. В самолете от волнения он не смог не только поспать, но и поесть. Прямо с аэродрома генерал поехал к себе, побрился, вымылся и позвонил жене в Скарсдейл, где она гостила у сестры. Он даже не помнил, что сказал ей. У него просто не было на нее времени.

Автомобиль выскочил на шоссе в Вирджинию и увеличил скорость. Свонсона везли в Ферфакс.

Через полчаса генерал выяснит, возможно ли невозможное. Весть повлияла на него так, как действует на обреченного отмена смертного приговора. Он даже не заметил, когда машина свернула с шоссе на гравийку.

В Ферфаксе была огороженная забором зона, где рядом с огромными локаторами и похожими на гигантские стальные иглы антеннами стояли бараки из гофрированных железных листов. В них располагался Штаб Полевого дивизиона тайных операций. Это была территория, отданная разведке союзников.

И вчера поздно вечером сюда пришел ответ на запрос, о котором все давно забыли. Получили его из Йоханнесбурга. Подтверждение еще не поступило, но были все основания верить, что факты достоверны.

Навигационные гироскопы, рассчитанные на большие высоты, существуют. И купить их чертежи можно.


Второе декабря 1943 г. Берлин


Альтмюллер выехал из Берлина в Фалькензе по шоссе на Шпандау в открытом «Дюзенберге». Светало, воздух был холодный, бодрящий.

Франц испытывал такое возбуждение, что его уже не раздражала театральная секретность «Нахрихтендинста» — разведывательной службы, известной лишь самым высокопоставленным лицам. Даже в Генштабе о ней знали не все. Таков был стиль работы Гелена.

Люди «Нахрихтендинста» никогда не проводили совещаний в самом Берлине. Только за городом. В укромных уголках — иногда в частных домах, всегда в стороне от любопытных глаз. Сегодняшняя встреча пройдет в Фалькензе, поместье, лежащем в тридцати километрах к северо-западу от Берлина, в загородном доме Грегора Штрассера. Впрочем, ради такого дела Альтмюллер поехал бы даже в Сталинград.

«Нахрихтендинст» нашел выход из кризиса в Пенемюнде! И выход, по сути своей, надежный.

Группы, посланные по всему миру возобновлять довоенные связи немецких концернов с компаниями в Кейптауне, Дар-эс-Саламе, Йоханнесбурге и Буэнос-Айресе, вернулись ни с чем. Ни одна фирма, ни одно частное лицо к ним и близко не подошли. По мнению швейцарских банков, дни Германии были сочтены. А международный бизнес принимал это мнение безоговорочно.

Но «Нахрихтендинст» нашел иной выход. Так, по крайней мере, сообщили Альтмюллеру.

Мощный двигатель «Дюзенберга» гудел под капотом. Автомобиль мчался стремглав. Вскоре слева показались ворота поместья Штрассера с бронзовыми орлами вермахта по сторонам. Навстречу вышли два охранника с овчарками. Альтмюллер протянул одному из них документы. Тот внимательно изучил их.

— Доброе утро, герр унтерштаатссекретарь.

— Остальные уже прибыли?

— Они ждут. В коттедже.

«Дюзенберг» мягко проехал к летнему коттеджу, похожему на охотничий домик. Сложенный из темно-коричневых бревен, он казался частью леса.

На посыпанной гравием площадке стояло четыре лимузина. Альтмюллер поставил свою машину рядом.

На встречах с представителями «Нахрихтендинста» именами не пользовались. Если люди знали друга друга, они нс подавали виду.

В небольшой зале с высоким дощатым потолком пили кофе и беседовали шесть человек в штатском. Альтмюллера назвали «герр унтерштаатссекретарь» и сообщили, что заседание будет кратким. А начнется с прибытием последнего ожидаемого участника.

Альтмюллер взял чашку кофе и попытался вести себя так же спокойно, как остальные. Ему это не удалось. Хотелось немедленного и серьезного разговора.

Но в «Нахрихтендинсте» было не принято торопить события.

Наконец — Альтмюллеру показалось, что прошла вечность — за окном послышался шум автомобиля. Вскоре дверь отворилась. Альтмюллер чуть не выпустил чашку из рук. Вошедший в залу был известен ему по Немногочисленным визитам в Берхтесгартен, резиденцию Гитлера. Это был адъютант фюрера, но привычное услужливое выражение исчезло с его лица.

Люди тотчас смолкли. Одни уселись в кресла, другие прислонились к стенам, третьи остались у кофейного столика. Старик в мешковатом твидовом костюме обратился к Альтмюллеру:

— Времени мало, перейдем к делу. По-моему, у нас есть интересующие вас сведения. Я говорю «по-моему» оттого, что мы собираем информацию, но не действуем согласно ей. Оставляем это на ваше усмотрение.

Альтмюллер кивнул.

— Превосходно, — был ответ. — Тогда позвольте задать несколько вопросов, дабы между нами не было недомолвок. — Старик раскурил толстую глиняную трубку. — Обычные разведывательные каналы вам не помогли, так? Ни в Цюрихе, ни в Лисабоне?

— Совершенно верно. Также и в других многочисленных местах — занятых врагами, нами или нейтральных. В первую очередь я имею в виду связных в Швейцарии и Норвегии. Герр Цанген не думал…

— Без имени, пожалуйста. Называйте организации, но не людей.

— Министерство промышленности, а оно постоянно имеет дело со Скандинавией, убеждено, что там искать бесполезно. Причины, видимо, географические. Там просто нет месторождений алмазов.

— А может быть, и политические, — невозмутимо заметил человек средних лет, сидевший рядом с Альтмюллером на кожаном диване. — Если хотите, чтобы Вашингтон или Лондон узнали о ваших намерениях еще до того, как начнете действовать, поделитесь ими со скандинавами.

— Точно, — подтвердил другой агент «Нахрихтендинста», стоявший у кофейного столика с чашкой в руке. — На прошлой неделе я вернулся из Стокгольма. В Швеции нельзя доверять даже тем, кто клянется в преданности нам.

— Да, им меньше всего, — с улыбкой согласился старик у камина и обратился к Францу: — Насколько нам известно, суммы в обмен на алмазы вы предлагали значительные. В конвертируемой валюте, конечно.

— Значительные — слишком скромно сказано о цифрах, которые мы называли, — ответил Альтмюллер. — Признаюсь, переговоры с нами не желает вести никто. Даже те, кто в принципе не против, разделяют мнение Цюриха, что мы обречены, и боятся возмездия. В воздухе витают слухи, будто после войны на наши вклады в банках наложат арест.

— Если они дойдут до руководителей Генштаба, начнется паника, — заявил адъютант Гитлера.

— Значит, — продолжал старик у камина, — нужно делать ставку не на деньги. Ведь даже огромные суммы нас не спасут.

Альтмюллер едва сдерживал раздражение. Почему они не переходят к делу?

— И разделяющих наши убеждения перебежчиков тоже не видно. Из тех, кто имеет доступ к алмазам. Очевидно, тут придется искать другой выход.

— Не возьму в толк, о чем вы. Мне передали…

— Видите ли, — прервал его старик, выбивая трубку о каминную полку, — нам стало известно о кризисе, не менее серьезном, чем наш. О кризисе в стане врагов. Мы обнаружили самый мощный, самый логичный мотив. У каждой стороны есть решение проблемы противника.

Францу Альтмюллеру вдруг стало страшно. Он не мог сообразить, к чему клонит этот человек.

— Что вы имеете в виду?

— В Пенемюнде разработаны навигационные системы для полетов на больших высотах, не так ли?

— Конечно. Без них ракеты Фау-2 не стоят ни гроша.

— Но ракет не будет вовсе или будет до обидного мало без алмазного инструмента?

— Совершенно верно.

— А в Соединенных Штатах есть компании, оказавшиеся лицом к лицу, — старик секунду помолчал и продолжил, — с серьезнейшими проблемами, решить которые можно лишь при помощи навигационных гироскопов, рассчитанных на большие высоты.

— И вы предлагаете…

— «Нахрихтендинст» никогда ничего не предлагает, герр унтерштаатссекретарь. Мы сообщаем лишь факты. — Старик взмахнул трубкой. — Когда того требуют обстоятельства, мы передаем различным людям определенную информацию. Так мы поступили и в Йоханнесбурге. Когда переговоры представителя концерна «И. Г. Фарбен» о покупке алмазов, добываемых компанией «Кениг Майнз», провалились, вмешались мы и подбросили ответ на давно разосланный по всему миру запрос американской разведки. Наши агенты в Калифорнии дали нам знать о неурядицах в авиационной промышленности США, поэтому время для этого было самое подходящее.

— И все-таки я вас не понимаю.

— Если мы не ошибаемся, американцы вскоре попытаются возобновить контакт с концерном «И. Г. Фарбен». Кое-что они для этого уже сделали.

— Конечно же! — осенило Альтмюллера. — Женева! Они свяжутся с нашими людьми в Женеве.

— Значит, вы все поняли. Тогда вам здесь делать больше нечего. Желаю доброго пути в Берлин.


Второе декабря 1943 г. Ферфакс, штат Вирджиния


Внешний вид собранного из гофрированного листа здания был обманчив. Под слоем стали проходила звукопоглощающая прокладка, окружавшая рабочие помещения со всех сторон. Само же здание было похоже не на ангар для самолетов, как чаще всего бывает, а на огромный, без окон барак.

Громадный зал внутри заполняла ультракоротковолновая радиоаппаратура, напротив каждой радиостанции висел стенд с десятками заключенных в плексиглас мелкомасштабных карт. Работали здесь только военные чинами не ниже лейтенантов.

Помещение разделяла на две неравные части стена без окон, но с массивной стальной дверью посередине. Свонсон подошел к ней. Сопровождавший его лейтенант нажал кнопку; над заделанным в стене переговорным устройством зажглась маленькая красная лампочка, и лейтенант сказал: «Генерал Свонсон, полковник».

— Пусть войдет, — раздался голос из забранного решеткой круга под лампочкой.

Кабинет полковника Пейса ничем не отличался от обычного помещения, скажем, в разведотделе фронта. Огромные, хорошо освещенные карты от пола до потолка с мерцавшими на них 194

лампочками. У телетайпов — таблички с названиями театров военных действий. Все как обычно, кроме мебели. Она была по-спартански проста. Лишь скромные стулья с прямыми спинками, письменный стол, деревянный пол без ковров. Одним словом, комната предназначалась исключительно для работы.

Эдмунд Пейс, начальник разведывательной службы в Ферфаксе, встал со стула, обошел стол и отдал честь Алану Свонсону. Кроме них в кабинете был еще один человек — в штатском. Фредерик Вэндамм, помощник Государственного секретаря США.

— Генерал, рад видеть вас вновь, — сказал Пейс. — Последний раз мы встречались, если мне не изменяет память, в Джорджтауне.

— Да. Как поживаете здесь?

— Иногда чувствую себя отрезанным от мира.

— Еще бы, — Свонсон повернулся к Вэндамму: — Господин помощник, раньше я приехать не мог. Наверное, не стоит говорить, как я взволнован.

— Понимаю, — ответил аристократ Вэндамм и с осторожной улыбкой церемонно пожал протянутую Свонсоном руку. — Давайте не будем терять время. Пейс, введите генерала в курс дела.

— Слушаюсь, сэр. А потом позвольте мне вас покинуть. — Пейс сказал эти слова так, будто просил Свонсона быть с Вэндаммом поосторожнее. Потом подошел к плану на стене одного из районов Йоханнесбурга.

— Кто, когда и где ответит на разведывательный запрос — неизвестно. — Полковник взял со стола указку и выделил ею голубую стрелку на карте. — Неделю назад с бывшим директором фирмы «Кениг Майнз» связались два человека, назвавшиеся сотрудниками одного из банков в Цюрихе. Они хотели сделать его посредником в их переговорах с фирмой «Кениг Майнз» о покупке промышленных алмазов за швейцарские франки. Они хотели заполучить крупную партию алмазов, так как, по их мнению, курсы драгоценных камней после войны будут стабильнее курса золота. — Пейс повернулся к Свонсону: — Пока ничего необычного. Ленд-лиз может поколебать денежные системы многих стран. Золото упадет в цене, а на алмазном рынке мало что изменится. Сразу после войны, по крайней мере. Одним словом, бывший директор согласился. Можете представить его изумление, когда он прибыл на встречу и узнал в одном из «швейцарцев» своего старого приятеля — немца-одноклассника. Дело в том, что мать этого африканера была австрийкой, а отец — буром. Приятели переписывались до тридцать девятого года. Немец работал в концерне «И. Г. Фарбен».

— Так ради чего затевалась эта встреча?

— Я доберусь и до этого. Важно описать обстановку.

— Хорошо, продолжайте.

— Никаких спекуляций на алмазной бирже не замышлялось. И швейцарский банк был здесь ни при чем. Просто концерн «И. Г. Фарбен» хотел приобрести крупную партию алмазов.

— Промышленных? — уточнил Свонсон. Пейс кивнул.

— Немец предложил своему приятелю за помощь в заключении сделки целое состояние. Африканер отказался, однако о происшедшем никому не сообщил. — Пейс положил указку и вернулся к столу. Свонсон понял, что у полковника есть дополнительные сведения, изложенные письменно. Именно к ним Пейс хотел обратиться. Генерал сел рядом с Вэндаммом.

— А три дня назад с африканером связались снова, — продолжил Пейс. — На этот раз немцы свою национальность не скрывали. Позвонивший африканеру человек прямо назвался арийцем и заявил, что имеет ценную для союзников информацию. Ту, что мы давным-давно хотим заполучить.

— Ответ на запрос о гироскопах? — спросил Свонсон, голосом выдав свое нетерпение.

— Не совсем такой, на который мы рассчитываем. Немец согласился встретиться с африканером, но предупредил, что себя обезопасит. Он заявил бывшему директору, что если его попытаются задержать, приятеля африканера, который работает в «И. Г. Фарбен», казнят в гестапо. — Пейс взял со стола лист бумаги и протянул его Свонсону со словами: — Вот что нам передали из Йоханнесбурга.

Свонсон прочел напечатанное на бланке Военной разведки. Под большим штампом со словами «Совершенно секретно» было следующее:

«28 ноября 1943 г. Подтверждено «Нахрихтендинст». В Германии разработаны субстратосферные навигационные гироксопы. Выдержали все испытания. Изготовляются в Пенемюнде. Первый контакт — Йоханнесбург. Второй — Женева».

Свонсон перечитал донесение несколько раз, дал себе время усвоить текст. Потом спросил Пейса:

— При чем здесь Женева?

— Это способ связаться с нами. На неофициальном уровне, конечно. Нейтральный канал.

— А что такое, — Свонсон заглянул в бумагу, — «Нахрихтендинст»?

— Разведслужба. Небольшая, специализированная. Засекречена так, что даже не все высшие немецкие военачальники знают о ней. Подчас она изумляет нас. Кажется, будто ее люди больше наблюдают, чем действуют. Ее сильнее интересует не происходящее сейчас, а то, что будет после войны. По-видимому, руководит ею Гелен. Сведения, подтвержденные ею, всегда стопроцентно верны.

— Понятно. — Свонсон протянул бумагу Пейсу. Полковник не взял ее. Вместо этого он обошел стол, сказал: «Здесь я оставляю вас, джентльмены. Когда закончите беседу, нажмите белую кнопку на столе», и вышел из кабинета. Тяжелая металлическая створка захлопнулась за ним. Щелкнул замок.

Фредерик Вэндамм посмотрел на Свонсона и сказал:

— Вот ваше спасение, генерал. Ваши гироскопы. Их секрет хотят продать. Нужно лишь послать человека в Женеву.


Четвертое декабря 1943 г. Берлин


Альтмюллер не отрывал взгляда от документа в руках. Было уже за полночь, Берлин давно погрузился во тьму. Столица только что перенесла очередную безжалостную бомбежку и до утра налетов наверняка не будет. Но плотные черные занавески все же закрывали окна в кабинете Альтмюллера. Как и во всем министерстве.

Теперь все решала быстрота. Однако в спешке нельзя было забывать об осторожности. Встрече с американцами в Женеве суждено стать лишь первым шагом, прелюдией, но и ее нужно сыграть с умом. Неважно, что сказать, важно, кто это скажет. Суть может передать любой с достаточным опытом и авторитетом, но на случай падения Германии этот «любой» не должен олицетворять Третий рейх. Здесь Шпеер был непреклонен.

И Альтмюллер понял: если Германия проиграет войну, клеймо предателей не должно пасть на рейхсминистров. Или на тех, кто возглавит страну после поражения. Ведь в 1918 году после подписания Версальского договора Германию захлестнула волна братоубийственных обвинений. Межа раздора пролегла глубоко, народ просто сходил с ума от того, что его предали, и это подтолкнуло немцев к фанатизму двадцатых. У них не хватило сил признать крах своих устремлений, смириться с лицемерием правительства, растоптавшего национальные идеалы. Теперь все в прошлом. Но избежать его повторения нужно во что бы то ни стало. Шпеер был непреклонен и здесь.

Представитель на переговорах в Женеве не должен быть связан с немецкими военачальниками. Пусть он будет выходцем из промышленников, не имеющих ничего общего с вождями Третьего рейха. Человеком, от которого можно потом избавиться.

Альтмюллер поначалу пытался доказать Шпееру, что его рассуждения противоречивы. Вряд ли немецкие промышленники доверят чертежи гироскопов человеку с репутацией грошовой посредственности. Но Шпеер и слушать не стал, и в конце концов Альтмюллер понял тайный ход мыслей рейхсминистра. Тот хотел, чтобы ракету Фау-2 спасли те, кто ложью и ханжеством привели работы в Пенемюнде на грань катастрофы. Словом, хотя Шпеер и сам бессовестно закрывал глаза на преступления Третьего рейха, свой мундир он марать не хотел.

«На сей раз, — рассуждал Альтмюллер, — Шпеер прав». Если позора не избежать, пусть он ляжет на плечи промышленников, пусть отвечает немецкий бизнесмен.

Встреча в Женеве послужит лишь знакомству сторон. Там будут сказаны осторожные слова, которые приведут — а может быть, и нет — ко второй ступени невероятных переговоров. И здесь вставала новая проблема. Где провести обмен, если стороны о нем договорятся.

Этот вопрос не выходил у Альтмюллера из головы всю прошлую неделю. Франц размышлял о нем и со своей точки зрения, и с позиции американцев. Его рабочий стол был завален картами и отчетами о политической обстановке в нейтральных странах — обмен мог состояться только там. И, что, наверное, самое главное, это место должно находиться за тысячи километров от сфер влияния договаривающихся государств. Вдали и от США, и от Германии. В укромном уголке, но таком, откуда можно связаться со своим правительством.

В Южной Америке! В Буэнос-Айресе!

«Прекрасный выбор», — подумал Альтмюллер. Американцы увидят в нем кое-какие преимущества для себя, и вряд ли его отвергнут. В Буэнос-Айресе немало того, что каждая сторона считает своим. Обе пользуются там огромным авторитетом, и в то же время ни одна там не заправляет.

Третий вопрос, по мнению Альтмюллера, состоял в выборе человека, роль которого можно охарактеризовать словом «посредник». Человека, способного взять на себя ответственность за обмен, достаточно влиятельного, чтобы организовать все необходимое. Человека, пользующегося репутацией беспристрастного и, самое главное, приемлемого для американцев.

В Буэнос-Айресе такой есть. Его имя Эрих Райнеманн. Он еврей, который, будучи опозорен безумной пропагандистской машиной Геббельса, вынужден был бежать из Германии, а его предприятия и капиталы Третий рейх экспроприировал. Но только те, что Райнеманн не успел продать или перевести в швейцарские банки. То есть ничтожный процент его владений достаточный, чтобы заткнуть глотки антисемитам в рейхспрессе, но ничуть не поколебавший финансового благополучия Эриха. Сейчас он живет на роскошной вилле в Буэнос-Айресе, его связи пронзают всю Южную Америку. И мало кто знает, что Эрих Райнеманн — фашист более отъявленный, чем приближенные Гитлера. Он стремится к господству во всем, будь то финансы или политика, создает собственную империю, но распространяться об этом! не спешит. Он хочет вернуться в Германию со щитом, независимо от исхода войны, и уверен, что его мечта сбудется.

Если Третий рейх победит, о сумасбродстве Гитлера по отношению к Райнеманну забудут, а может быть, и самой власти фюрера придет конец. Если же Германия падет, как предсказывают в Цюрихе, опыт и деньги Райнеманна понадобятся, чтобы возродить нацию.

Но все это в будущем. А сейчас речь шла о настоящем. И пока Райнеманн — лишь еврей, выдворенный из страны собственным народом — врагом Америки. Американцы согласятся с этой кандидатурой. И в Буэнос-Айресе на страже интересов рейха встанет Эрих Райнеманн.

Итак, второй и третий вопросы, по мнению Альтмюллера, были уже решены. Но без договоренности в Женеве они не стоят ни гроша. Поэтому прелюдию нужно сыграть мастерски. А для этого не хватает только одного — человека, не связанного с руководителями рейха и вместе с тем известного в международных деловых кругах.

Альтмюллер не сводил взгляда с рассыпанных по столу страниц. Его глаза устали, он уже измучился, но знал, что не уйдет из кабинета, пока не найдет подходящую кандидатуру. Какую Шпеер одобрит мгновенно, не колеблясь.

Франц так и не понял, что — донесения из Йоханнесбурга или интуиция — заставило его остановиться на одном имени и отчеркнуть карандашом. Вдохновение вновь не подвело. Выбор пал на Иоганна Дитрихта, владельца компании «Дитрихт Фабрикен», человека со склонностями к пьянству и гомосексуализму, со слабой волей. Германского промышленника, цена которому — грош. Даже самые циничные не свяжут его с Верховным командованием рейха.

Вот она, посредственность, от которой можно избавиться без сожалений. Вот он, курьер.


Пятое декабря 1943 г. Вашингтон


Почти всю ночь он не отходил от окон, вглядывался в вашингтонские горизонты. В последние трое суток он спал мало, беспокойно, часто просыпался, терзаемый кошмарами, простыня к утру становилась мокрой от пота.

«О боже! Это просто невероятно», — не выходила из головы мысль.

Никто не решался заговорить о деле прямо. Каждый, казалось, даже думать о нем не хотел. Да, да, так оно и было! Те немногие, очень немногие, кто знал об этом, закрыли глаза и умыли руки. Оборвали разговор на полуслове, отказались вслух признать необходимость очевидного. Пусть другие марают мундиры, лишь бы им остаться чистенькими. Таков, к примеру, аристократ Вэндамм. «Вот ваше спасение, генерал, — заявил он. — Ваши гироскопы. Их хотят продать». И все. Купите их.

О цене и слушать никто не хотел. Она значения не имела. Пусть мелочами занимаются другие. Никогда, ни за что мелочи нельзя выносить на обсуждение. Их просто нужно как можно скорее утрясти. А это означает: действуй по обстоятельствам. Цель оправдывает средства. Будь прокляты мелочи — они мешают выполнить приказ. А по священному писанию военных у власть предержащих времени нет никогда. «Черт возьми, — восклицали они, — ведь идет война! И нужно блюсти высшие военные интересы государства!»

Пусть грязь разгребают маленькие людишки. И не беда, если руки их дурно запахнут. Уж таков приказ.

Купить, и точка!

По странному стечению обстоятельств навигационные системы разработали именно в Пенемюнде. И заполучить их можно. За хорошую плату. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какова она. Это промышленные алмазы.

Ужас!

По необъяснимой причине Германии до зарезу нужны эти алмазы. А по причине совершенно объяснимой союзникам нужны навигационные системы, работающие на больших высотах.

Между врагами в самой кровопролитной за всю историю человечества войне назревал обмен. Ужас! Просто немыслимо! И организовать этот обмен должен не кто иной, как он, генерал Алан Свонсон. В его мысли вторгся одинокий удар часов — они пробили четверть седьмого утра. Один за другим в окнах каменного лабиринта начали вспыхивать огоньки. Ночной мрак сменяли серовато-лиловые предрассветные сумерки. На небе показались обрывки облаков.

Они плыли там, на больших высотах, куда не могли пока забраться американские бомбардировщики.

Свонсон сел на диван лицом к камину. Полсуток назад он сделал первый шаг к этому немыслимому, переложил ответственность на плечи тех, кто был во всем виноват. На плечи людей, которые и создали этот кризис, чьи ложь и ханжество привели операцию «Оверлорд» на грань срыва.

Вчера Свонсон приказал Говарду Оливеру и Джонатану Крафту прибыть к нему в шесть часов вечера. Позвонил им и сказал, что никаких отговорок не потерпит. Если понадобится, он предоставит им самолет.

Они явились, когда часы на каминной полке отбивали шесть. И Свонсон понял, что действует по праву сильного. Такие люди, как Оливер и Крафт — особенно Оливер, — придерживаются законов пунктуальности лишь тогда, когда напуганы.

Инструктаж был предельно прост. Алан дал им номер телефона в Женеве. Человек, который снимет трубку, организует, услышав пароль, встречу договаривающихся сторон и, если нужно, станет на ней переводчиком. Вторая сторона (так теперь называли немцев) имела доступ к модернизированной навигационной системе. Первая, в свою очередь, обладала сведениями и, возможно, доступом к промышленным алмазам. Начать следовало с фирмы «Кениг Майнз» в Йоханнесбурге. Больше Свонсон не сказал ничего. Лишь порекомендовал Крафту и Оливеру действовать немедленно. В противном случае пригрозил их фирмам неприятностями, связанными с невыполнением оборонных заказов.

Крафт и Оливер долго молчали. Наконец они уяснили смысл речи Свонсона и возможные ее последствия. Потом Свонсон оправдал их наихудшие предчувствия, сказав, что выбранный для поездки в Женеву делегат не должен быть с ним знаком. И не только с ним, но и со многими из Министерства обороны. Это было неотъемлемое условие.

Встреча в Женеве — предварительная. Тот, кто поедет туда, должен быть человеком сведущим и в принципе способным уличить другую сторону в обмане. И быть способным на обман самому.

Найти такого Крафту и Оливеру будет нетрудно. Такие в их кругах, конечно, есть. Сказать по правде, Джонатан и Говард знали подходящего для такой роли человека. Звали его Уолтер Кендалл.

…Свонсон взглянул на часы. Двадцать минут седьмого. «Отчего время идет так медленно? — мелькнула у него мысль. — С другой стороны, почему бы ему не замереть вовсе? Почему бы не остановиться всему, кроме восходящего солнца? Зачем нужны эти ночи, которые так трудно пережить?»

Через час генерал поедет на работу и вплотную займется переброской Уолтера Кендалла в Женеву. Он спрячет приказ среди множества подобных транспортных директив. Подписи Свонсона на нем не будет — ее заменит круглая печать Полевого дивизиона в Ферфаксе.

«О, боже, — подумал Свонсон. — Если.бы можно было управлять, не вмешиваясь!» Но нет, рано или поздно ему придется ответить за содеянное. Хотя бы перед самим собой.


Шестое декабря 1943 г. Страна Басков


Дэвид не рассчитывал задерживаться на севере Испании, но это оказалось необходимо и даже полезно. То, что началось с переброски двух ученых из долины Рура, разрослось в нечто большое.

Ученые оказались просто приманкой. Проводник, который вывел их из Германии, был нс подпольщиком, а гестаповцем.

Несмотря на то что более искусного провокатора Дэвиду встречать не приходилось, гестаповца подвело отсутствие опыта проводника. Сполдинг решил заморочить ему голову.

Пять суток он шел со своим «подпольщиком» на восток, по холмам и перевалам, завел его к Сьерра-де-Гуара, за добрую сотню миль от партизанских троп. Время от времени Дэвид заходил в захолустные села и «совещался» с людьми, которых знал как фалангистов, но которые не знали об истинном его занятии, а потом говорил гестаповцу, что это партизаны. Идя по едва намеченным тропам вдоль реки Гаядро, он называл их маршрутами для переброски беженцев… Немцы же полагали, и справедливо, что тропы для переброски ведут к Атлантическому океану, а не к Средиземному морю. Сбить с толку гестапо означало облегчить работу пиренейской подпольной сети. Дважды Дэвид посылал немца в город за продуктами — оба раза тайно следовал за ним и видел, как тот заходил в дом с тяжелыми телефонными кабелями на крышах. Гестаповец передавал дезинформацию в Германию. А ради этого стоило потратить пять лишних дней.

Но теперь игра близилась к концу. «И слава богу, — думал Сполдинг, — на побережье Бискайского залива накопилось много дел».

Крошечный костер догорал, ночной воздух был свеж. Час назад Сполдинг приказал «проводнику» стать на вахте поодаль от пристанища, от костра. Во тьме. Предоставил гестаповцу полную свободу, дал ему время выдать себя, но немец этого не сделал, он оставался на посту.

«Ладно, — решил Дэвид, — может, я его переоцениваю, он не такой опытный, как мне кажется. Или сведения о том, что в долину за проводником — и за мной — спускается отделение немецких альпийских стрелков, неверны».

Дэвид подошел к валуну, где сидел немец: «Отдохни. Теперь моя очередь».

— Данке, — ответил тот и поднялся на ноги. — С природой не поспоришь — надо опорожниться. Возьму лопату, пойду в поле.

— Лучше в лес. В поле пасутся козы. Ветер разнесет запах и спугнет их.

— Точно. А вы, оказывается, осторожны.

— Стараюсь, — усмехнулся Дэвид.

Немец вернулся к костру, к своему подсумку. Вынул саперную лопатку и пошел в лес. Сполдинг не сводил с него глаз — теперь он понимал, что первое впечатление его не обмануло. Гестаповец молод, но не глуп. По идее, он затаится сейчас, убедится, что Дэвид не собирается ни с кем встречаться под покровом темноты. И лишь потом вызовет из леса альпийских стрелков. С карабинами наизготовку.

Гестаповец просчитался лишь в одном. Он слишком явно — с радостью ухватился за слова Сполдинга о ветре. Дело в том, что Дэвид хорошенько осмотрел поле еще засветло: простой каменистый склон, редкая жесткая трава. Ни одно животное не стало бы здесь пастись. Даже неприхотливый горный козел. Да и ветра теперь не было. Ночной воздух был холоден, но неподвижен.

Такой замечательной возможности связаться со своими немец упустить не мог. «Если только встреча намечается, — подумал Сполдинг. — Впрочем, поживем — увидим».

Немец скрылся в лесу. Дэвид выждал полминуты, потом пригнулся и скользнул к опушке. Войдя в заросли, бесшумно преодолел метров шестьдесят, отделявших его от немца. Дэвид не видел его, но знал — он где-то рядом.

И вдруг Сполдинг заметил сигнал гестаповца. Тот зажег спичку, прикрыв ее ладонями, и быстро потушил. Затем зажег еще одну. На сей раз она горела несколько секунд.

В ответ в лесной чаще вспыхнули две спички. С разных сторон.

Провокатор остался у опушки. Люди, которым он сигналил, подойдут к нему сами. Сполдинг подкрался ближе, стараясь не разбудить тишину спящего леса. И услышал шепот. Разобрать удалось только отдельные слова. Но и их вполне хватило. Дэвид повернул назад к своему посту, к валуну. Вынув из кармана фонарик, он полуприкрыл стекло пальцами, направил его на юго-запад и нажал кнопку пять раз подряд. И стал ждать.

Ждать пришлось недолго.

Первым вышел из леса проводник с лопаткой в руке, с сигаретой во рту. Ночь была темная, луна то и дело скрывалась за тучами и тогда в двух шагах ничего не было видно. Дэвид поднялся с валуна, свистом подозвал немца. Тот подошел и спросил: «В чем дело?»

Сполдинг тихо произнес всего два слова: «Хайль Гитлер» — и вонзил в живот фашисту нож. Проводник свалился наземь. Послышался лишь вздох; чтобы он не превратился в стон, Дэвид сунул в рот умирающему два пальца и дернул руку вниз, не дав воздуху задействовать голосовые связки.

Оставив труп, Сполдинг помчался к опушке леса, туда, где всего несколько минут назад шептались проводник и двое солдат. Он никого не заметил здесь, не ощутил ничьего присутствия.

Тогда Дэвид вынул из кармана коробок охотничьих спичек. Чиркнул одной и, едва она вспыхнула, тут же ее затушил. Потом зажег вторую, дал ей погореть несколько секунд.

В ответ в чаще вспыхнула спичка. И тут же зажглась другая — немного в стороне. И все. Но хватит и этого.

Сполдинг прислонился к стволу старого дерева. И услышав шаги немецкого солдата, подумал, что для альпийского стрелка шумит слишком сильно. Немец торопился, ему не терпелось выполнить неожиданный приказ соединиться с «проводником». Дэвид сделал важный вывод: гестаповец, которого он только что убил, был не мелкой сошкой, а это означало, что остальные солдаты не двинутся с места без приказа, ничего самовольно не предпримут.

Но времени размышлять уже не было. Немец приближался к дереву.

И вновь обреченный не вскрикнул, лишь непроизвольно вздохнул. Дэвиду приходилось слышать этот предсмертный вздох так часто, что он перестал ему ужасаться. Как когда-то.

Наступила тишина.

А потом вновь захрустели ветки, послышались громкие шаги человека, идущего незнакомой дорогой. Он торопился точно так же, как тот, чей труп лежал у ног Сполдинга.

— Где… где вы? — возбужденно бормотал немец.

— Здесь, мой солдат, — ответил Сполдинг на родном языке альпийского стрелка.



С холмов спустились партизаны. Их было пятеро — четверо басков и каталонец. Во главе шел баск — коренастый, грубоватый.

— Ну и задал ты нам жизни, лисабонец. Подчас казалось, ты бежишь быстрее паровоза. Матерь божья! Мы сто миль отмахали!

— Уверяю вас, немцы прошли бы и больше. Как дела на севере?

— Там альпийцы. Человек двадцать. Может, посадим их в дерьмо?

— Нет, — ответил Сполдинг задумчиво. — Убейте всех… кроме трех последних. Их оттесните назад. Пусть они подтвердят то, в чем мы хотим уверить гестапо.

— Не понял…

— И не надо. — Дэвид подошел к затухавшему костру и распинал угли. И вдруг понял, что коренастый баск не отходит от него неспроста. Баск переминался с ноги на ногу.

— Ты, видимо, ничего не знаешь, — наконец решился баск, подняв голову. — А нам еще восемь дней назад стало известно, откуда эти свиньи немцы пронюхали о двух ученых. Мы нарочно не сказали тебе. Опасались, как бы ты сгоряча не наделал глупостей.

— О чем ты говоришь? — нахмурился Дэвид, он ничего не понимал.

— Бержерон погиб.

— Быть не может.

— Может. Его взяли в Сан-Себастьяне. Бержерона сломить непросто. Но десять дней пыток, когда к члену подводят ток, когда накачивают наркотиками, сломят кого угодно. Говорят, умирая, он плевал им в глаза.

Дэвид взглянул на баска и вдруг ощутил, что воспринимает его слова равнодушно. Равнодушно! И это его насторожило. Ведь это он, Сполдинг, научил Бержерона всему, жил с ним в горах, часами беседовал с ним с откровенностью, на которую вызывает одиночество. Бержерон воевал бок о бок со Сполдингом, пожертвовал ради него жизнью. В северных краях он был самым близким другом.

Два года назад весть о его смерти привела бы Сполдинга в ярость. Он бился бы лбом о землю, требовал бы устроить карательную операцию — словом, жаждал бы мести.

Год назад он, узнав о таком, захотел бы несколько минут побыть один. Немного помолчать… отдать должное погибшему, почтить его память.

А сейчас ничто не всколыхнулось в нем. Ничто. И сознавать это было ужасно.

— Больше так не делайте, — сказал он баску. — Обо всем сообщайте мне сразу же. Я голову не теряю никогда.


Тринадцатое декабря 1943 г. Берлин


Иоганн Дитрихт елозил толстым задом по кожаному сиденью кресла у стола Альтмюллера. Было половина одиннадцатого вечера, но он еще не ужинал — перелет из Женевы в Берлин выбьет из колеи кого угодно, Дитрихт здорово измотался. И пожаловался на усталость Альтмюллеру. — Я понимаю, что вы пережили, герр Дитрихт, — ответил тот. — И ценю сделанное вами для родины. Потерпите еще несколько минут. Потом я отвезу вас куда пожелаете.

— Лучше всего в хороший ресторан, если хоть один еще открыт, — капризным тоном ответил Дитрихт.

— Да, да, сытный ужин со шнапсом в уютной обстановке вам не повредит… Неподалеку от города есть отличный кабачок. Там бывают молодые лейтенанты, выпускники летных школ. А готовят просто превосходно.

Дитрихт не ответил на улыбку Альтмюллера: «молодых лейтенантов» он счел чем-то самим собой разумеющимся. Он давно привык считать, что все обязаны угождать ему. Даже Альтмюллер.

— Принимаю ваше приглашение. Так что . давайте покончим с делами поскорее.

— Прекрасно. Как отнесся американец к предложению о Буэнос-Айресе? Не артачился?

— Наоборот, тут же за него ухватился. Отвратительный человек — хитрец, в глаза не смотрит. Но за свои слова отвечает.

— Так, так. Вы все правильно поняли?

— Я прекрасно говорю по-английски. Улавливаю даже оттенки речи. Он очень обрадовался, уверяю вас. Буэнос-Айрес находится все же в зоне американского влияния.

— На это мы и рассчитывали. Как, по-вашему, этот американец имеет у себя в стране достаточный вес?

— Думаю, имеет. Несмотря на неопрятную внешность, он, вероятно, занимает важный пост и вправе решать. С одной стороны, он очень хитер, но с другой, ему не терпится совершить обмен.

— В разговорах вы, хотя бы отчасти, касались мотивов сделки?

— Конечно. Без этого было просто не обойтись! Американец заявил прямо — все дело в деньгах. Обмен для него — чисто финансовая сделка, не более.

— А как он отнесся к кандидатуре Райнеманна?

— Равнодушно. Я подчеркнул, что мы задействуем его, дабы отвести подозрения — ведь он изгнан из Германии. Но на американца произвело впечатление лишь богатство Райнеманна.

— А вопросы времени? Здесь надо быть предельно точным. Не дай бог ошибиться. Насколько я понял, американец согласился с размерами партии промышленных алмазов.

— Да, да, — прервал его Дитрихт так, словно собирался объяснить ребенку нечто очевидное. — Он же не знает, зачем они нам. Американцы решили просто изменить маршрут следования какого-нибудь судна, уже нагруженного алмазами. Добывать их специально для нас рискованно.

— А чтобы изменить маршрут судна, заполучить груз, нужно от четырех до шести недель и не меньше?

— Не меньше. Но ведь и американцу приходится непросто. Он привел одно убедительное сравнение. Сказал, что достать алмазы не легче, чем проникнуть в Форт Нокс, хранилище золотого запаса США, и вынести оттуда слитки.

— Пожалуй. Нашему связному в Женеве назовут имя человека американцев в Буэнос-Айресе? Человека, с которым мы свяжемся?

— Да. Через три-четыре дня. По мнению американца, им будет некий Спинелли. Специалист по гироскопам.

— Этого и следовало ожидать. Ведь чертежи, конечно, американцы захотят проверить. Словом, теперь обе стороны начнут проверять и перепроверять друг друга. Пустятся в ритуальный танец.

— Это я предоставляю вам. Меня увольте. Я свое дело, и дело важное, по-моему, уже сделал.

— Без сомнения. Надеюсь, вы никому не говорили о поездке в Женеву?

— Никому.

— Тогда на сегодня все.

— Слава богу. Я валюсь от усталости с ног. Закажите столик, а я тем временем вызову машину.

— Как хотите, но вас может отвезти и мой шофер. Я уже говорил, туда пускают не каждого, а он знает все ходы и выходы. — Альтмюллер многозначительно посмотрел на Дитрихта. — Фюрер был бы очень недоволен, узнай он, что я доставил вам неудобства.

— Пожалуй, так и впрямь проще. Не стоит огорчать нашего фюрера. — Дитрихт с трудом поднялся с кресла. Альтмюллер тоже встал и вышел из-за стола.

— Спасибо, герр Дитрихт. — Он протянул ему руку. — Придет время, и нация узнает о ваших заслугах. Вы герой рейха, майн герр. Я польщен знакомством с вами. Мой адъютант проводит вас к машине. Шофер уже ждет.

— Слава богу. До свидания. — Иоганн Дитрихт заковылял к двери. Франц Альтмюллер нажал кнопку на столе.

Утром Дитрихта найдут убитым при таких щекотливых обстоятельствах, что говорить о них станут только шепотом.

Дитрихт, это ничтожество, исчезнет. А с ним и всякая связь между переговорами в Женеве и вождями рейха. Переговоры в Буэнос-Айресе перейдут в руки Эриха Райнеманна и его бывших собратьев — немецких промышленников.

А он, Франц Альтмюллер, окажется в тени. Он, истинный махинатор.


Пятнадцатое декабря 1943 г. Вашингтон


Свонсону были отвратительны методы, которыми его заставили пользоваться. Он чувствовал — начинается бесконечная нить лжи. А генерал был, в сущности, честным человеком. Какая гадость — следить за людьми, которые ничего не подозревают и говорят то, чего не сказали бы никогда, зная, что их окружают чужие глаза, уши и магнитофоны. Все это принадлежало другому миру, миру Эдмунда Пейса.

Организовать наблюдение было легко. Армейская разведка имела свои помещения по всему Вашингтону и в самых неожиданных местах. Пейс показал генералу их список; Свонсон выбрал номер в отеле «Шератон», состоявший из трех комнат, одна из которых была скрыта, предназначалась для подслушивания и имела сделанные из поляризованных стекол и замаскированные под картины окна в гостиную и ванную. Под окнами на полках стояли готовые к записи магнитофоны. Разговоры в номере прослушивались с минимальными искажениями. Сквозь легкие пастельные тона картин все было прекрасно видно.

Заманить нужных людей туда тоже оказалось несложно. Свонсон позвонил Крафту и сообщил, что Кендалл прилетит из Женевы под вечер. Не терпящим возражений голосом добавил, что военные, возможно, захотят связаться с ним, Крафтом, по телефону, и посоветовал снять для Уолтера номер в многолюдном отеле в центре города. Лучше всего в «Шератоне». Туда легко позвонить.

Крафт и не думал спорить — его жизнь висела на волоске. Если Министерство обороны предлагает «Шератон», так тому и быть. Он заказал номер, даже не посоветовавшись с Говардом Оливером.

Об остальном позаботился администратор.

Уолтер Кендалл прибыл час назад. Его неопрятный вид поразил генерала, потому что вызван был не поездкой, а самой сутью этого человека. И жесты Кендалла, и даже постоянно бегающие глаза казались неряшливыми. Представлялось невероятным, что такие люди, как Оливер и Крафт, могли с ним сотрудничать. Впрочем, подумал генерал, это лишь подчеркивает его способности. В Нью-Йорке Кендаллу принадлежала бухгалтерская контора. Его, как специалиста по финансам, нанимали различные фирмы, когда им нужно было оценить денежное положение конкурентов.

Стряпчий никому рук не пожал. Прошел прямо к креслу напротив дивана, уселся и открыл портфель. Доклад он начал без обиняков возгласом: «Этот немец — гомик!»

Время шло, Кендалл подробно описывал все, о чем говорили в Женеве. Количество и качество промышленных алмазов, место предстоящего обмена, навигационные устройства, их свойства и характеристики, посредника Эриха Райнеманна — бежавшего из Германии еврея. Оказалось, Кендалл изворотливый хищник, его ничуть не смущали сточные канавы, где он вел переговоры. Наоборот, там он чувствовал себя как рыба в воде.

— Вы уверены, что немцы нас не обманут? — спросил Крафт, когда Кендалл закончил. — Привезут в Буэнос-Айрес настоящие чертежи, а не дешевые подделки?

— Вопрос законный, — нахмурился Оливер.

— Но и мы можем подсунуть им вместо алмазов стекло. Думаете, немцам это в голову не приходило? Однако ни они, ни мы подобного не сделаем. По одной и той же причине, черт возьми. Наши головы едва держатся на плечах. И у нас, и у них есть общие враги. — Оливер, сидевший напротив Кендалла, уставился на него. — Это военачальники.

— Совершенно верно. Немцы выручают нас, а мы — их. За бога, отечество и пригоршню долларов. Обе стороны в безвыходном положении. И должны постоять за себя.

Крафт раздраженно вскочил с дивана, чем выдал свои сомнения и страхи. Заговорил медленно, неуверенно:

— Дело уже не в том, чтобы постоять за себя. Речь идет о сделке с врагом.

— С каким еще врагом? — Кендалл ворошил бумаги на коленях. На Крафта он даже глаз не поднял. — Впрочем, вы правы. Сделка необычная. Но мы договорились, что при любом исходе войны станем защищать друг друга.

Наступила тишина. Оливер потянулся к Кендаллу, не спуская с него глаз.

— Вот это другое дело, Уолтер. В ваших последних словах есть немалая толика здравого смысла.

— Да, есть, — согласился стряпчий, бросив на него короткий взгляд. — Сейчас мы мешаем их города с дерьмом, стираем с лица земли заводы и станции. Будет еще хуже. Поэтому после войны на восстановление понадобятся немалые деньги.

— А если Германия победит? — спросил Крафт, встав у окна.

— Черта с два, — ответил Кендалл. — Но сейчас вопрос в том, какой урон понесут обе воюющие стороны. Ведь чем больше потери, тем дороже восстановление. Если вы, ребята, достаточно хитры, держите нос по ветру. После войны сориентируетесь.

— Алмазы… — Крафт отвернулся от окна. — Зачем они немцам?

— Какая разница? — Кендалл разыскал нужную страницу и что-то на ней написал. — Наверно, им не хватает их для чего-нибудь вроде нашей навигационной системы. Кстати, Говард, вы провели пробные переговоры с добывающими алмазы компаниями?

Оливер постоял в глубокой задумчивости, потом сморгнул и поднял голову:

— Да, с фирмой «Кениг Майнз». Ее нью-йоркским отделом.

— Под каким соусом вы это подали?

— Сказал, что алмазы нужны для секретной операции, одобренной Министерством обороны. Официальные бумаги якобы готовит Свонсон, но и он не знает всего.

— Они купились на это? — Стряпчий не отрывался от писанины.

— Я затравил их, пообещав заплатить вперед. Сказал, дело пахнет миллионами.

— Значит, все в порядке. — Это был не вопрос, а утверждение. — Уолтер, — продолжил Оливер, — вы назвали немцу имя Спинелли. Это неподходящая кандидатура.

Кендалл перестал писать и взглянул на представителя фирмы «Меридиан»:

— Я не собираюсь говорить Джану ничего лишнего. Он просто проверит чертежи до того, как мы заплатим за них.

— Не получится. Спинелли нельзя отстранить от работ в фирме. Во всяком случае, не теперь, иначе возникнет слишком много вопросов. Найдите кого-нибудь другого.

— Понятно. — Кендалл положил карандаш и залез пальцем в нос. Этот жест, очевидно, означал, что Уолтер глубоко задумался. — Подождите-ка… Есть один человек. Прямо в Пасадене. Странная птица, но нам подходит как нельзя лучше. — Кендалл засопел и рассмеялся. — Он даже не разговаривает. Просто не может.

— А дело знает? — спросил Оливер.

— Есть у него недостатки, но он, по-моему, толковее самого Спинелли, — ответил Кендалл, нацарапав что-то на отдельном листке бумаги. — Его я беру на себя. Но это вам дорого обойдется.

Оливер пожал плечами:

— Все издержки — за наш счет. Что еще?

— Нужен связной в Буэнос-Айресе. Тот, кто свяжется с Райнеманном. Разработает план доставки чертежей в США. В Буэнос-Айресе полно военных. Боюсь, не помешали ли бы они нам.

— Можете не беспокоиться, — заверил Оливер. — Свонсон сделает все, чтобы они не вмешались.

— Зачем впутывать его? — воскликнул Крафт. — К чему в его лице навлекать на себя гнев всего Министерства обороны?

— Переживет ваш Свонсон. Ему лишь бы мундир не запятнать… Вот что я вам посоветую: не давите на него сразу. Дайте ему время освоиться. Пока и без него дел хватает. Вполне возможно, мне удастся сохранить его мундир в чистоте.



Ему лишь бы мундир не запятнать.

«Дай-то бог, мистер Кендалл», — подумал Свонсон, выходя из потайной комнаты.

Но теперь это уже невозможно. Мундир придется обагрить даже кровью. Из-за человека по имени Эрих Райнеманн.

Депортация Райнеманна — один из провалов политики Гитлера. Это понимали в Берлине. Так же, как в Лондоне и Вашингтоне. Райнеманн помешан на власти. По его мнению, править Германией может только один человек — он сам.

Когда война кончится, Эриха Райнеманна позовут назад. Он понадобится, чтобы возродить немецкую промышленность. И Райнеманн выйдет на международную арену, обладая большей, чем теперь, силой. Даже без участия в аргентинском обмене. А с участием в нем его мощь утроится. Обмен даст ему оружие ни с чем не сравнимой силы — оружие против всех сторон, всех правительств. Особенно против Вашингтона. Поэтому Эриха Райнеманна придется убрать. После обмена.

И для этого в Буэнос-Айрес нужно послать еще одного человека.


Шестнадцатое декабря 1943 г. Вашингтон


Штатных офицеров разведслужбы в Ферфаксе из расположения части обычно не отпускали, но на Эдмунда Пейса вышел специальный приказ.

Теперь полковник стоял у стола генерала Свонсона и начинал понимать, почему. Распоряжения Свонсона были кратки, но оставляли большой простор мыслям. Чтобы выполнить их, Пейсу придется вынуть з из сейфов и просмотреть десятки досье.

Нужный генералу человек должен владеть немецким и испанским. Хорошо разбираться — пусть не на уровне узкого специалиста, но лучше, чем дилетант — в конструкциях самолетов, аэродинамике и навигационных системах. Уметь обеспечить себе прикрытие — если понадобится, на уровне посольства, а значит, иметь опыт общения с финансистами и дипломатами. И последнее его качество — генерал вынужден был признать, что оно противоречит остальным — он обязан владеть методами «быстрого суда».

То есть уметь убивать. Но не на поле сражения, когда ясно, кто враг. Не в горячке боя. Нет, этот человек должен быть способен убивать хладнокровно, глядя жертве в глаза. И без подручных.

Полковник разведслужбы в Ферфаксе в ответ на такой приказ и бровью не повел. Лишь спросил, как называть эти поиски в донесениях.

Свонсон привстал с кресла и склонился над картой, что лежала у него на столе.

— Назовите их «Тортугас», — сказал он наконец.


Восемнадцатое декабря 1943 г. Берлин


Оглядев сургучную печать под лупой, Франц Альтмюллер остался доволен. Конверт не пытались вскрывать.

Дипкурьер, прибывший из Буэнос-Айреса через Сенегал и Лисабон, передал его Альтмюллеру лично, как и было условлено.

Альтмюллер вскрыл конверт. Письмо было написано неразборчивым почерком Райнеманна.


«Дорогой Альтмюллер!

Служить рейху — честь, которую я принимаю с радостью. Мне, разумеется, было лестно получить от Вас заверения в том, что о моих усилиях узнают наши старые друзья.

Сообщаю, что в прибрежных водах Пунта Дельгада, на севере Карибского моря, под флагом нейтрального Парагвая стоят принадлежащие мне суда. Кроме того, у меня есть несколько небольших шхун с мощными двигателями, что позволяет им проходить большие расстояния в кратчайшие сроки. Конечно, с самолетами по скорости их не сравнить, зато они могут перевозить грузы в полной секретности, вдали от любопытных глаз, окружающих в наше время любой аэродром.

Вышеизложенное, по-моему, должно ответить на исподволь заданные Вами вопросы. Впредь попрошу Вас выражаться яснее. Тем не, менее примите мои искренние заверения в преданности рейху.

Кстати, мои бернские коллеги сообщают, что фюрер все явственнее выказывает признаки усталости. Это закономерно, не так ли?

Помните, мой дорогой Франц: дело важнее человека. Оно переживет его.

С нетерпением жду от Вас вестей. Эрих Райнеманн.»


«Как тонко, но недвусмысленно он выражается, — думал Альтмюллер, — «преданность рейху»… «бернские коллеги»… «усталость»… «закономерно»… «дело важнее человека»…»

Райнеманн открыто заявлял о своих возможностях, влиянии и безраздельной преданности рейху. Упомянув об этом, он поставил себя выше фюрера. А значит, осудил Гитлера, принес его в жертву на алтарь рейха. Райнеманн, без сомнения, оставил у себя копию этого письма, на операции в Буэнос-Айресе он обязательно заведет досье. И рано или поздно воспользуется им, чтобы поставить себя во главе послевоенной Германии. А возможно, и всей Европы. Это досье станет гарантией его успеха. Независимо от того, победит Германия или падет. Райнеманн сделает ставку или на беззаветную преданность, или на шантаж такого размаха, перед которым дрогнут союзники.

«Бог с ним, — подумал Альтмюллер. — Другого выхода у нас нет». Взгляд его остановился на той строке письма, где было написано:

«Впредь попрошу Вас выражаться яснее».

Франц улыбнулся: он юлил, и Райнеманн был прав. Но юлил с полным на то основанием. Он не знал точно, чего хотел от Райнеманна. Понимал одно: алмазы нужно будет тщательно проверить. Согласно сведениям из Пенемюнде, американцы могут подсунуть низкопробный «баллас», что неспециалист не распознает, и эти камешки разрушатся от первого же прикосновения к стали.

Если бы речь шла о сделке с англичанами, такой финт следовало бы ожидать. Впрочем, на подобное способна и американская разведка. Но занимается ли она этим обменом? Альтмюллер сомневался. Американское правительство лицемерно. Оно отдает приказы промышленникам и требует беспрекословного выполнения их. Неважно, как — на это оно закрывает глаза: благородство в Вашингтоне не в почете.

Настоящие дети, эти американцы. Однако и дети, если их разозлить, раздразнить, могут стать опасными. Так что алмазы нужно тщательно проверить. В Буэнос-Айресе.

А после переправить груз так, чтобы нельзя было уничтожить его ни в небе, ни в море. Здесь лучше всего подойдет подводная лодка.

Альтмюллер встал из-за стола и потянулся. Рассеянно прошелся по кабинету, пытаясь размять затекшие от долгого сидения ноги. Остановился у кресла, где несколько дней назад сидел Иоганн Дитрихт.

Теперь Дитрихт мертв. Его, никудышного, грошового мальчишку на побегушках, нашли в окровавленной постели при обстоятельствах столь омерзительных, что и их, и труп поспешили поскорее похоронить.

«Интересно, — подумал Альтмюллер, — хватило бы духу принять подобное решение американцам?» И решил: «Вряд ли».


Девятнадцатое декабря 1943 г. Ферфакс


Глава разведывательной службы в Ферфаксе был один, как и приказал ему генерал.

— Доброе утро, — поднялся Пейс навстречу.

— Здравствуйте. Вы работаете быстро. Хвалю.

— Возможно, здесь не совсем то, о чем вы просили. — Пейс кивнул на папку, лежавшую перед ним на столе, — но лучшего у нас нет… Садитесь, сэр. Я опишу кандидата. Если он подойдет, папка станет вашей.

Свонсон подошел к одному из стульев у стола полковника и сел.

— Человек, о котором идет речь, — начал Пейс, — опытный диверсант. Последние четыре года он действует самостоятельно, практически без связи с нами. Помимо английского в совершенстве владеет испанским, португальским и немецким. Прекрасно чувствует себя в любой обстановке — от приемов в посольстве до крестьянских пивных — он легко перевоплощается, отменный актер.

— Пока это тот человек, который нам нужен.

— Посмотрим, что вы скажете, когда дослушаете до конца. Он не военнослужащий в полном смысле слова. Вернее, не армейский человек. Имеет чин подполковника, но по уставу никогда не жил. Никогда не подчинялся приказам, потому что отдавал их сам.

— Что в этом плохого?

— Невозможно предугадать, как он отнесется к дисциплине. Станет ли выполнять чужие распоряжения?

— У меня не забалуешь, — отрезал генерал. — Важнее другое. Человек, посылаемый в Буэнос-Айрес, должен разбираться в технике.

— Он — инженер-строитель по образованию. Знаком с механикой, электроникой и металлургией. Прекрасно читает чертежи.

— Понятно. Продолжайте.

— Самое сложное было найти сведущего в технике человека, который имел бы опыт диверсионной работы.

Свонсон понял: настало время выказать сочувствие. Пейс выглядел усталым, поиск изнурил его.

— Я задал вам трудную задачу, — согласился он. — А этот ваш цивильный, подвижный инженер обладает — скажем так — главным для нас талантом?

Пейс догадался, что речь идет о способности к убийству.

— Да, — ответил он. — Там, где он работает, без этого не обойтись. Не считая агентов в Бирме и Индии, он чаще других прибегал к крайним мерам. И насколько нам известно, без лишних колебаний.

Свонсон помедлил, нахмурился и спросил:

— Скажите, не возникает у вас… сомнений в таких людях?

— Их к этому готовят. Это их работа. Они не убийцы по натуре.

— Знаете, Эд, я никогда не понимал вашей профессии. Странно, не правда ли?

— Отнюдь. Я тоже не смог бы работать на вашей половине — в Министерстве обороны. Карты, планы и лицемеры-политиканы сводят меня с ума… Тоже странно не правда ли?

— Другие кандидаты у вас есть? — Свонсон вернул разговор в прежнее русло.

— Несколько. И у всех один недостаток. Те, что знают языки и технику, не имеют диверсионного опыта.

— Скажите, вы его лично знаете?

— Я вербовал его, следил за подготовкой. Видел в деле. Он — профи.

— Такой мне и нужен.

— Тогда он ваш. Но сначала позвольте задать один вопрос. Я просто вынужден это сделать. Меня самого об этом спросят… Этот человек незаменим там, где сейчас находится. Убрав его, мы поставим под угрозу очень щекотливую операцию. Так стоит ли это задание такого ценного агента?

— Вот что я вам отвечу, полковник, — сказал Свонсон. — По важности с этим делом не сравнится ничто, кроме, пожалуй, проекта «Манхеттен». Надеюсь, вы слышали о нем.

— Да. — Пейс отошел от стола. — И Министерство обороны — через вашу службу — официально подтвердит это?

— Конечно.

— Тогда делать нечего — он ваш. — Пейс протянул Свонсону папку. — Это подполковник Дэвид Сполдинг. Наш человек в Лисабоне.


Двадцать шестое декабря 1943 г. Рибадавия, Испания


Дэвид мчался по проселочной дороге вдоль реки Миньо — самому короткому пути к испанской границе. После ее пересечения Дэвид повернет на запад к аэродрому неподалеку от Валенсы. Оттуда до Лисабона два часа лету. Но в Валенсе Дэвида ждали только через два дня, и поэтому сегодня самолета могло не оказаться.

Дэвид был столь обеспокоен, что не обращал внимания на то, как мотоцикл болтает и заносит. Все казалось ему просто бессмысленным. Его решили вывести из Лисабона! Неужели его донесения, вся его работа пришлись не по вкусу какой-нибудь штабной крысе?

Он пересек границу у Мендосо, где его считали богатым взбалмошным бездельником. Приняв обычную мзду, пограничники пропустили его без разговоров.

На аэродроме близ Лисабона Сполдинга ждала посольская машина; за рулем сидел шифровальщик по имени Маршалл, единственный человек в посольстве, знавший об истинных занятиях Дэвида.

— Паршивая погода, — сказал он, когда Дэвид забросил чемодан на заднее сиденье. — Не завидую я тебе. Лететь в этом корыте под проливным дождем…

— Меня больше заботило, как бы мы не задели крылом за деревья. Эти пилоты-самоучки водят самолет так низко, что всегда можно выпрыгнуть.

— Еще бы. — Маршалл завел мотор. — Думал, ты польстишь мне, спросишь, отчего такой ценный специалист, как я, переквалифицировался в шоферишку.

Сполдинг улыбнулся:

— Черт возьми, Марш, а я подумал, ты хочешь подлизаться ко мне. Ведь меня произвели в генералы?

— Произвели, но не в генералы, Дэвид. — Маршалл заговорил серьезно. — Я сам расшифровывал телеграмму из Вашингтона. Она шла кодом высшей сложности.

— Я польщен, — тихо сказал Дэвид, радуясь, что может открыто поговорить о своем неожиданном перемещении. — Но к чему все это?

— Понятия не имею. Могу сказать лишь одно: тебя срочно переводят.

— Переводят? — недоуменно пробормотал Дэвид. Под этим словом зачастую подразумевалось не только перемещение связного, но и ликвидация предателя. Оно означало, что возврата к старому не будет. — Идиоты! Это же моя сеть!

— Больше не твоя. Сегодня утром из Лондона прилетел твой преемник. По-моему, он кубинец. Сейчас он сидит в посольстве и изучает твое досье… Вот так, Дэвид.

— Кто подписал приказ?

— В том-то и штука, что никто. Кодом высшей сложности могут пользоваться лишь главные военачальники. Это однозначно. Но телеграмма шла без подписи.

— Что мне надлежит делать?

— Завтра полетишь в Штаты. В пути самолет сделает всего одну остановку — на острове Терсейра, одном из Азорских. Там тебя проинструктируют.


Двадцать шестое декабря 1943 г. Вашингтон


Свонсон щелкнул рычажком интеркома и сказал: «Пригласите ко мне мистера Кендалла». И когда тот вошел, Свонсон заметил, что платье стряпчего за последние дни ничуть не изменилось: все тот же костюм, та же заношенная рубашка. Кендалл немного выпячивал нижнюю губу, но не от презрения или злобы. Просто он так дышал — через рот и нос одновременно. Словно зверь.

— Проходите, мистер Кендалл. Садитесь.

Кендалл принял приглашение безмолвно. На миг он заглянул в глаза Свонсону, но лишь на миг.

— В моем календаре записано, что сегодня мы должны встретиться и обсудить причины невыполнения компанией «Меридиан Эркрафт» заключенного с Министерством обороны контракта, — заявил генерал и сел.

— Но на самом деле я здесь совсем не потому, так? — Кендалл вытащил из кармана помятую пачку сигарет и закурил.

— Да, не поэтому, — сухо подтвердил Свонсон. — Я хочу поговорить с вами о кое-каких правилах, чтобы между нами все стало ясно. Вам, в первую очередь.

— Правил без игры не бывает. Во что же мы играем, генерал?

— Возможно, к ней подойдет название «Чистые мундиры». Или, может быть, «Переговоры в Буэнос-Айресе». Вам оно покажется более точным.

Кендалл, не сводивший глаз с сигареты, вдруг взглянул на генерала:

— Значит, Оливер и Крафт ждать не пожелали. Они выболтали вам все. Не думал, что вы станете на их сторону.

— Ни тот, ни другой не виделись со мной больше недели.

Кендалл ответил не сразу:

— Значит, свой мундир вы уже запятнали… Так вот почему встречу назначили в «Шератоне»… Вы подслушивали. Устроили этим мерзавцам ловушку. — В голосе Кендалла не было ни злости, ни обиды, он лишь немного охрип. — Но не забывайте, кто помог переправить меня в Женеву. Это тоже должно быть у вас на пленке.

— У меня есть… отредактированная запись, способная послать вас на электрический стул. Оливера тоже… Крафту, возможно, удастся отделаться пожизненным заключением. Вы осмеяли его за сомнения, слова не дали ему сказать… Однако, что сделано, то сделано.

Кендалл затушил сигарету в пепельнице на столе у Свонсона. Неожиданный страх заставил его вопросительно взглянуть на генерала:

— Но вас интересует Буэнос-Айрес, а не электрический стул. Верно?

— К сожалению, да. Как бы отвратительно это для меня ни было. Какую бы гадость…

— Бросьте! — резко прервал его Кендалл; на подобных спорах он уже собаку съел, знал, когда призвать на помощь свои способности. — Как вы сказали, что сделано, то сделано. Думаю, вы попали в один хлев с нами, свиньями… Так что не стройте из себя Иисуса Христа. Ваш ореол смердит.

— Пожалуй, вы правы. Но знайте: у меня таких свинарников десяток. Министерство обороны перебросит меня в Бирму или Сицилию за сорок восемь часов. А вас — нет. Вы останетесь… в хлеву. На виду у всех. И мои записи сделают из вас главного преступника.

Свонсон почувствовал, что сознательно избегает взгляда Кендалла. Посмотреть на него означало признать союз с ним. И вдруг генерал понял, что может сделать этот союз приемлемым для себя. Он даже удивился, почему эта мысль не пришла к нему раньше.

Уолтера Кендалла нужно будет убрать.

Так же, как и Эриха Райнеманна.

Когда переговоры в Буэнос-Айресе приблизятся к концу, Кендалл погибнет. И последняя нить, связывающая сделку с правительством Соединенных Штатов, оборвется. «Интересно, — подумал он, — достаточно ли дальновидны немцы, чтобы действовать такими же методами?» И решил: «Вряд ли».

Однако способность Кендалла оценивать действия противника и свои ответные поражала. Он вел себя, как крыса с помойки: двигался вперед по наитию, пробовал окружающее на вкус и на ощупь, черпал силы в собственной осмотрительности. Он и впрямь был, как зверь, изворотливый хищник.

Немцев в основном волновало три вопроса: качество промышленных алмазов, их количество в партии и безопасный метод переброски в Германию. Пока они не решатся, чертежей гироскопов американцы не увидят.

Кендалл предполагал, что алмазы будет осматривать целая группа специалистов, а не один или двое. На проверку понадобится около недели. Все это Уолтеру сообщили в нью-йоркском отеле фирмы «Кениг Майнз».

Во время проверки алмазов по соответствующей договоренности американские аэрофизики смогут осмотреть чертежи гироскопов. Если нацисты окажутся настолько осторожными, насколько предполагал Кендалл, они будут представлять чертежи партиями в соответствии с количеством уже проверенных алмазов.

Когда обе стороны будут удовлетворены, нужно, по соображениям Кендалла, воспользоваться тем главным козырем, который позволит и алмазам, и чертежам дойти до места в целости и сохранности. Козырем этим, видимо, станет для всех одно — угроза разоблачения. Обвинение в предательстве родины, наказуемое смертью. То самое «оружие», под дулом которого генерал держит самого Уолтера Кендалла. Ничто не ново под луной…

Считает ли Кендалл, что можно заполучить чертежи, а потом уничтожить или вернуть алмазы в США?

Нет, не считает. Угроза разоблачения слишком сильна — доказательств предательства слишком много. Ни кризис в Пенемюнде, ни провал с бомбардировщиком Б-17 скрыть нельзя.

Где будут проверяться алмазы? И вообще, где лучше всего провести обмен?

Ответ Кендалла был краток: всякое место, кажущееся более приемлемым для одной стороны, другая отвергнет. Это предвидели немцы, потому и предложили Буэнос-Айрес.

Нет сомнения, что влиятельные люди в Аргентине, пусть тайно, но все же придерживаются профашистских взглядов, однако, правительство полностью зависит от экономики союзных стран, что поважнее. Значит, у каждой стороны в Буэнос-Айресе найдутся свои покровители.

Кендалл отдавал дань уважения тем в Берлине, кто выбрал Буэнос-Айрес. Они сообразили, что нужно уравновесить психологические факторы, даже поступиться кое-чем, но инициативу из рук не выпускать. И преуспели в этом.

Свонсон знал, как вывезти чертежи: на транспортных самолетах, пользующихся дипломатической неприкосновенностью. Придет время, и он о них позаботится.

— На чем немцы повезут алмазы? — спросил генерал.

— У них задача сложнее, чем у нас. Они понимают это и, конечно же, сделают все, чтоб мы не уничтожили груз по дороге. Они могли бы взять кого-нибудь в заложники, но до такого, думаю, не дойдет.

— Почему?

— Разве среди нас, участников переговоров, есть незаменимые? Допустим, они возьмут в заложники меня. Так вы же первый закричите: «И черт с ним, с этим сукиным сыном!» — Кендалл вновь встретился взглядом со Свонсоном. — Вы, конечно, не узнаете, какие меры предосторожности я предприму перед поездкой в Буэнос-Айрес. Поэтому предупреждаю, если вы предадите меня, вам несдобровать.

Свонсон принял угрозу Кендалла всерьез. Однако понимал, что сумеет с ней совладать. Видимо, Кендалла придется убрать не сразу, сначала отлучить его от мира, состряпать компрометирующий материал…

— Стоить ли кидаться друг на друга сейчас? Давайте лучше подумаем, кого послать в Буэнос-Айрес для проверки чертежей, — предложил Свонсон. — Спинелли?

— Нет. Его мы решили не впутывать. Так будет лучше для нас всех.

— Тогда кого?

— Человека по имени Лайонз. Юджин Лайонз. Я принесу вам его досье. Прочитав его, вы обалдеете, но если есть кто-нибудь толковее Спинелли, это Лайонз.

— Как, по-вашему, немцы повезут алмазы?

— Скорее всего, на нейтральном самолете их переправят на север в Бразилию, потом в Гвинею, а оттуда через Лисабон в Германию. Впрочем, немцы могут и не довериться своим воздушным коридорам.

— Вы рассуждаете как истинный стратег.

— Я все всегда делаю тщательно.

— Хорошо. Что еще?

— По-моему, немцы воспользуются подводной лодкой. Или двумя, одна послужит для отвлечения. Так медленнее, но безопаснее.

— Подводные лодки не заходят в аргентинские порты. Опасаются, что их подорвут наши патрульные катера. И менять эти правила никто не станет, даже сейчас.

— А что если…

— Исключено. Должен быть другой способ.

— Значит, искать его придется вам. Не забывайте об игре в «незапятнанные мундиры».

Свонсон отвел глаза и спросил:

— Как Райнеманн?

— А что Райнеманн? Собирается возвращаться в Германию. С таким влиятельным человеком даже Гитлеру не совладать.

— Не доверяю я ему.

— Правильно делаете. Но ничего страшнее шантажа обеих сторон Райнеманн не выдумает. И что с того? Обмен-то он организует.

— Безусловно. Ни в чем другом я, пожалуй, так прочно не уверен… Поэтому самое время поговорить о том, ради чего я вас и вызвал. Мне нужно внедрить человека в Буэнос-Айресе. Пристроить в посольстве.

Прежде чем ответить, Кендалл взял со стола у генерала пепельницу и поставил ее на подлокотник своего кресла:

— Вашего человека или нашего?

— Его выберу я сам.

— Предупреждаю, это рискованно.

— Риск появится только, если он узнает об алмазах. Вы должны сделать все, чтобы этого не случилось. Все, мистер Кендалл. От этого зависит ваша жизнь.

Стряпчий заглянул Свонсону в глаза и спросил:

— Так зачем же он вам нужен?

— Между Буэнос-Айресом и заводами фирмы «Меридиан» шесть тысяч миль. Я хочу, чтобы чертежи доставил профессионал.

— Вы не рискуете запятнать свой мундир, генерал?

— Нет. Этому человеку скажут, что Райнеманн требует за чертежи просто денег. Что продать их ему предложили, к примеру, немецкие подпольщики.

— Не выдерживает все это критики! С каких пор подпольщики стали работать за деньги? И зачем обращаться именно к Райнеманну?

— Потому что он нужен им, а они — ему. Многие немецкие промышленники до сих пор ему преданы. Кроме того, его фирмы имеют отделения в Берне. Немцам стали известны наши неудачи с гироскопами, а деньги им нужны для переброски антифашистов из Германии. Причем деньги эти должны лежать в нейтральном банке, что Райнеманн запросто может организовать.

— Но подпольщиков-то зачем приплетать?

— Причины есть. — Свонсон заговорил резко, отрывисто. Промелькнула мысль, что он слишком измучился. Когда генерал уставал, уверенность покидала его. А убедить Кендалла нужно было непременно.

Генерал разглядывал сидевшего напротив грязнулю. Его мутило от мысли, что без этой твари пока не обойтись. Но так ли уж далеко ушел от Кендалла он сам, если решил сначала воспользоваться им, а потом казнить?..

— Хорошо, мистер Кендалл, я вам все объясню… Для Буэнос-Айреса я уже подобрал одного из лучших агентов американской разведки. Он привезет чертежи. Но об алмазах не должен догадаться ни в коем случае. Мысль о том, что Райнеманн действует в одиночку, может разбудить в нем подозрения. Если же связать Эриха с подпольщиками, никаких подозрений не возникнет.

Свонсон хорошо изучил обстановку: в те дни только и говорили, что о французских и балканских партизанах, но немецкие антифашисты работали умнее и с большим самопожертвованием, чем все остальные, вместе взятые. Человек, возглавлявший диверсионную сеть в Лисабоне, не мог этого не знать, посему прием с подпольщиками придаст его заданию в Буэнос-Айресе вес и правдоподобие.

— Подождите-ка… Черт возьми! — недоумение вдруг исчезло с лица Кендалла. Он как будто — хотя и неохотно — обнаружил в рассуждениях Свонсона рациональное зерно. — А ведь уловка-то неплохая.

— При чем тут уловка?

— А вот при чем. Вы сочинили свою историю только для агента. Но давайте пойдем дальше. Я только что понял — здесь наши гарантии.

— Какие еще гарантии?

— Что алмазы удастся беспрепятственно вывезти из Буэнос-Айреса. Вот оно, недостающее звено. Позвольте задать пару вопросов. Только ответьте честно.

— Задавайте.

— Подпольщикам удалось переправить из Германии многих, и даже очень известных людей, так?

— Да, это известно каждому.

— У них есть связи с германским военно-морским флотом?

— Наверно. Разведка знает точнее…

— Тогда вот ваша легенда, генерал. Без сучка и задоринки, не придерешься… Так случится, что пока мы будем покупать чертежи, к аргентинскому берегу приблизится немецкая лодка, готовая всплыть и высадить очень важных беженцев. Прекрасный повод для всплытия во вражеских водах. Посему от патрульных катеров ее надо защитить… Только никого из этой лодки не высадят. Наоборот — ее загрузят. Нашими алмазами.

Бригадный генерал Алан Свонсон понял, что столкнулся с более способным, чем сам, стратегом.

Кендалл встал с кресла и негромко произнес:

— Остальное — мелочи. Ими займусь я сам… Но вам все это дорого обойдется. Ох, как дорого.


Двадцать седьмое декабря 1943 г. Азорские острова


На острове Терсейра, лежащем в восьмистах тридцати семи милях от Лисабона, обычно садились для дозаправки самолеты, летевшие из Европы в США. Аэропорт был уютный, заправщики работали быстро. Получить назначение на аэродром Лахес почиталось за счастье, и каждый работник старался выложиться.

Самолет приземлился ровно в час дня. Дэвид пытался угадать, кто встретит его.

— Меня зовут Баллантайн, — представился сидевший за рулем «джипа» пожилой мужчина в штатском и протянул Дэвиду руку. — Работаю в азорско-американском гарнизоне. Залезайте, пожалуйста, мы быстренько домчим до места.

И верно: не успел Дэвид закурить, как автомобиль свернул к одноэтажной испанской хасиенде.

— Вот и приехали. — Баллантайн вылез из машины и указал на застекленную дверь. — Нас ждет мой коллега Пол Холландер.

Холландер тоже оказался пожилым человеком в штатском. Он был почти лыс, очки в металлической оправе старили его. В облике Холландера, как и Баллантайна, было нечто интеллигентное.

— Рад познакомиться с вами, Сполдинг, — искренне улыбнулся Холландер. — Я, как и многие, восхищен работой человека из Лисабона.

— Благодарю, — ответил Сполдинг. — И хотел бы узнать, отчего я таковым больше не являюсь.

— Не могу ответить. И Баллантайн, боюсь, тоже.

— Возможно, в Штатах посчитали, что вам нужно отдохнуть, — предположил Баллантайн. — Сколько вы там, в Лисабоне, пробыли? Три года безвылазно?

— Почти четыре. Но «вылазок» было немало. Впрочем, не стоит об этом. Мне сказали, вы должны меня проинструктировать.

— У нас есть для вас не только инструкции, но и приятный сюрприз, — улыбнулся Холландер. — Вы теперь полковник.

— Я перепрыгнул сразу через две ступеньки?

— Нет. Майора вы получили еще в позапрошлом году, а подполковника — семь месяцев назад. Но в Лисабоне звания, видно, не в почете. Хотя когда настанет время парадов и откровений, вы попадете в первые ряды героев. — С этими словами Холландер жестом пригласил Сполдинга сесть.

— Спасибо за похвалу, — пробормотал Сполдинг, присаживаясь. — Но все же, почему меня отстранили?

— Повторяю, ответов у нас нет, только полученные из вторых рук инструкции. В Лисабоне вы кому-нибудь, кроме работников посольства, дали понять, что уезжаете? Хотя бы косвенно? Скажем, закрыли счет в банке, расписались за кредит в магазине? В аэропорту или на пути к нему вам никто не встретился?

— Нет. Мой багаж ушел с дипломатической почтой.

— А теперь скажите, как вам Нью-Йорк?

— Как всегда. Хорош в малых дозах.

— Туда вам и придется ехать. А вот надолго ли, не представляю.

— В Нью-Йорке у меня полно знакомых. Как мне вести себя с ними?

— Ваша новая легенда очень проста. Вас комиссовали после героической службы в Италии. — Холландер вынул из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул его Сполдингу. — Здесь все… документы, деньги — словом, все.

— Хорошо. — Дэвид взял конверт. — Значит, в Нью-Йорке я залечиваю раны. Пока все ясно. А что дальше?

— Кто-то очень печется о вас. Нашел вам теплое местечко с хорошим жалованьем. В компании «Меридиан Эркрафт».

— Моя работа связана с чертежами самолетов?

— По-видимому.

— И с контрразведкой?

— Не знаю, — ответил Баллантайн. — Нам назвали только имена двух человек, к которым вам надлежит обратиться.

— Они в конверте?

— Нет, — вмешался Холландер. — Вам их придется запомнить. И пока не приступите к делу, ничего не записывайте.

— Боже, как это похоже на методы Эда Пейса. Он обожает подобную чепуху.

— Простите, но приказ о вашем перемещении исходит от людей повыше Пейса.

— Неужели такие есть?.. Я думал, он подчиняется только господу богу. Итак, с кем мне придется работать?

— Во-первых, с Лайонзом. Юджином Лайонзом. Он аэрофизик. Нам поручено передать, что он со странностями, но специалист первоклассный.

— Иными словами, плюньте на человека, работайте со специалистом?

— Да, что-то в этом роде. Думаю, вы к такому уже привыкли.

— Привык, — подтвердил Дэвид. — А второй?

— Его зовут Кендалл. Больше мы о нем ничего не знаем.



Дэвид сел на приставную скамеечку и пристегнулся ремнем. Моторы самолета ревели на высоких оборотах, отчего весь фюзеляж дрожал.

Что поразило Дэвида, так это меры предосторожности. Они были просто неразумны, как говорится, ни в какие ворота не лезли. Ведь гораздо проще было переправить его в Вашингтон и там подробно проинструктировать.

И неужели придется подчиняться двум мужчинам, которых он знать не знает? Почему Министерство обороны не хочет ни представить их ему, ни подтвердить их полномочия? Куда, черт возьми, смотрит Пейс?

«Простите, но приказ о вашем перемещении исходит от людей повыше Пейса», — заявил Холландер. Странно…

Самолет тем временем побежал по взлетной полосе, шасси ударялось о землю все яростнее.

И вдруг… Взрыв был так силен, что скамейку вырвало из шарниров и отбросило к противоположной стене вместе с Дэвидом.

Кабину заволокло дымом. Самолет завалился на одно крыло и завертелся. Скрежет металла отдавался в ушах нескончаемым криком; железные перемычки корежились, ломались.

Второй взрыв случился в отсеке пилотов; брызнула кровь, лоскутья плоти повисли на стенах, которые тут же рушились. Дэвид увидел, что от самолета осталась только задняя половина: на месте отсека пилотов зияла огромная дыра, сквозь дым просвечивало солнце.

Дэвид успел сообразить, что есть лишь одна возможность спастись, а времени — мгновения. Баки полны — самолет готовили перелететь Атлантику, — они вот-вот взорвутся. Дэвид рванул застежку на поясе и бросился назад, к распахнутому взрывом грузовому люку. Упав на землю, он покатился прочь от искореженного фюзеляжа. Потом пополз, вонзая в иссушенную почву окровавленные пальцы, пока не обессилел.



Между аэродромом Лахес и Полевым дивизионом в Ферфаксе летали радиограммы — «молнии».

Сполдинга приказали вывезти из Терсейры на Ньюфаундленд. Там его пересадят на один из истребителей местной базы ВВС и доставят на военный аэродром Митчелл в Нью-Йорке. Так как Сполдинг серьезно не пострадал, отданные ему приказы оставались в силе.

Во взрыве самолета и гибели экипажа виноваты были, несомненно, диверсанты. В самолет заложили бомбу замедленного действия или еще в Лисабоне, или во время дозаправки на Терсейре. Тщательное расследование должно было начаться немедленно.

Холландер и Баллантайн не отходили от Дэвида даже тогда, когда его осматривал врач. Он зашил ему рану на плече, промыл порезанные руки и лоб и засвидетельствовал, что Сполдинг «ранен, но боеспособен». Потом сделал укол успокоительного, чтобы Сполдинг хорошенько выспался в самолете, и ушел.

— Недельный отпуск придется вам как нельзя кстати, — сказал Холландер. — Как здорово, что вы целы!

— Неужели я меченый? И все затевалось ради меня?

— В Ферфаксе так не считают, — ответил Холландер. — Там решили, что это просто диверсия.


Двадцать седьмое декабря 1943 г. Вашингтон


Услышав из интеркома встревоженный голос секретарши, генерал Свонсон понял: что-то случилось. «На проводе Ферфакс, сэр, — сообщила она. — Полковник Пейс. Он просил прервать вас».

Передав досье на Дэвида Сполдинга, полковник перестал звонить. Обиды он не высказал, просто начал общаться со Свонсоном через своих подчиненных. А раз общение касалось лишь одного вопроса, — как переправить Сполдинга в США, — генералу стало ясно: Пейс самоустранился. Он, видимо, не удовольствовался надуманными объяснениями о том, что переброска Сполдинга из Лисабона продиктована «высшими государственными интересами». Что же заставило его изменить свое решение?

— Генерал, только что пришла «молния» с аэродрома Лахес на Терсейре, — начал Пейс с тревогой.

— Что за чертовщина? Где это?

— На Азорских островах. Самолет со Сполдингом взорвался при взлете.

— Боже мой! Сполдинг погиб?

— По предварительным сообщениям, он жив, хотя поручиться не могу. Ничего пока не ясно. Я вообще не стал бы так срочно связываться с вами, если бы не одно обстоятельство. Но это не телефонный разговор. Прошу вас приехать к нам, сэр.

— Хорошо. А вы пока узнайте, что со Сполдингом.

Свонсон собрал со стола бумаги — заметки Кендалла. Их придется запереть в сейф с двумя кодовыми замками и одним ключевым.

Отдав честь охраннику у входа, генерал спустился по ступенькам к машине. Водитель уже ждал его. Машину вызвала секретарша. Она изо всех сил старалась сблизиться со Свонсоном. Однажды, когда работа доконает его совсем, он пригласит ее в кабинет, запрет дверь и…

«Что за дурацкие мысли?» — спросил он себя, садясь в машину. И понял: они помогали отвлечься от осложнений, которые, возможно, возникнут со взрывом на Азорских островах.

О боже! Предчувствие, что придется переделывать всю операцию, было генералу ненавистно. Начать с нуля, перекраивать сценарий, подстраиваться под нового человека — нет, это невыносимо. Ведь даже перечислить подробности будущей операции нелегко.

Подробности, продуманные помойной крысой. Кендаллом.

Операция пройдет в три этапа: сперва немцы осмотрят алмазы, несколько позже американцы ознакомятся с чертежами, потом алмазы переправят на подводную лодку. Но сначала ящики с алмазами привезут на склад в район Дарсена Норте, нового порта Буэнос-Айреса.

Немцы, приставленные к складу, будут подчиняться только Эриху Райнеманну.

Аэрофизика Юджина Лайонза поселят в охраняемую квартиру в квартале Сан-Телмо — фешенебельном и уединенном. Лайонз займется проверкой чертежей, а о результатах станет докладывать Сполдингу.

Сполдинг приедет в Буэнос-Айрес раньше Лайонза. Под каким-нибудь предлогом Свонсон устроит его в посольство. Задача Сполдинга — в его понимании — организовать покупку чертежей гироскопов, их проверку, а потом, если они окажутся подлинными, и оплату. Для этого он должен послать в Вашингтон шифровку, которая якобы разрешит перевод денег на счет Райнеманна в швейцарском банке.

Потом Сполдинг станет готовиться к вылету из Аргентины. Выпустят его лишь тогда, когда Райнеманн получит подтверждение, что деньги якобы переведены.

На самом же деле по шифровке Сполдинга в заранее оговоренном месте всплывет немецкая подводная лодка. Там ее встретит шхуна с алмазами. Воздушные и морские патрули в это время перейдут в режим радиотишины; если кто-то полюбопытствует, зачем, — а это маловероятно, — придется воспользоваться версией о немецких подпольщиках.

Когда алмазы перекочуют со шхуны на субмарину, она пошлет по радио подтверждение для Райнеманна. Вот тогда Сполдингу и разрешат вылететь с чертежами в Соединенные Штаты.

Ничего лучшего придумать было нельзя. Кендалл не сомневался, что с таким сценарием Райнеманн согласится. Уолтера с Эрихом роднило редкое достоинство — умение трезво оценивать обстановку. Свонсон этого родства не отрицал — оно лишний раз подтверждало, что Кендалла надо убрать.

Стряпчий вылетит в Буэнос-Айрес через неделю и договорится обо всем с изгнанником из Германии. Убедит Райнеманна, что Сполдинг — лишь опытный курьер, приставленный к Юджину Лайонзу, человеку со странностями. Кендалл считал, что Сполдингу лучше ничего не знать ни об алмазах, ни о подводной лодке. Пусть не ведает, что у него в руках исход мировой войны.

Свонсон снова и снова перечитывал соображения Кендалла, но слабин в них не находил. Все было продумано до мелочей. Похожий на хорька стряпчий разработал просто гениальную аферу: каждый ход противника можно было легко проверить, на каждый удар существовал контрудар.

А последний штрих — убийство Райнеманна — добавит сам Свонсон. Он отдаст Сполдингу приказ от имени союзного разведцентра. И бывший «человек в Лисабоне» выполнит его во что бы то ни стало. Наймет убийц или сделает это сам — одним словом, обстоятельства подскажут. Лишь бы дело было сделано.

Сполдинг все поймет. Недаром последние несколько лет он жил в мрачном мире шпионов и предателей. Дэвид Сполдинг — судя по его досье — такого поворота не устрашится.

Если только он не погиб.

Боже мой! Что стряслось?! И где? В каком-то Лапесе или Лахесе. Захудалом аэродроме на Азорских островах. Диверсия! Взрыв при взлете! Что все это значит?

Машина повернула с шоссе на проселочную дорогу. До комплекса в Ферфаксе осталось пятнадцать минут езды.



— Согласно последним сведениям, — начал полковник Пейс, — со Сполдингом все в порядке. Встряску он получил, конечно, приличную. Но отделался синяками, несколькими порезами. А пилот и штурман погибли. Спаслись только Сполдинг и кормовой стрелок, который, наверно, не выживет. Я приказал посадить Сполдинга на транспортный самолет в Ньюфаундленд, откуда его доставят на аэродром Митчелл.

— Когда он прилетит?

— Если позволит погода, сегодня вечером. Если нет, завтра рано утром. Привезти его сюда?

— Н-нет, — поколебавшись, ответил Свонсон. — Пусть на аэродроме Сполдинга хорошенько осмотрит тамошний врач. Если Сполдинг захочет несколько дней отдохнуть, устройте его в отель. Остальное остается в силе.

— Ну что ж,— Пейса, казалось, слегка раздражал старший по званию. — И все же кто-то из наших должен с ним встретиться.

— Зачем?,

— Из-за документов. Все, что у него было, погибло вместе с самолетом.

— Ах да, конечно. Я об этом не подумал. — Свонсон отошел от Пейса и сел. Полковника явно беспокоило то, что Свонсон не может собраться с мыслями.

— Мы подготовим новые документы без труда, это не проблема, — заверил он Свонсона. И добавил: — Если вы помните, я просил вас приехать из-за неожиданного осложнения…

— Говорите, что вам нужно, и без обиняков.

— Я пытался выручить вас, — ответил Пейс вежливо, но сухо. — Это было непросто, сэр. Мне удалось лишь выкроить для вас двенадцать часов на размышление.

— О чем?!

— Инспекционная группа на Терсейре начала с того, что внимательно осмотрела обломки самолета, пытаясь разобраться, был он заминирован или нет. Вот что было приварено к фюзеляжу. — Пейс взял со стола небольшой лист плотной бумаги и передал его Свонсону со словами: — Пришло по фототелеграфу.

Генерал с изумлением взглянул на снимки небольшого медальона в виде шестиконечной звезды. Звезды Давида. Посреди нее шла надпись на иврите. На обратной стороне были отчеканены перекрещенные меч и молния.

— На звезде выбито имя пророка Хаггая. Он — символ организации фанатиков-евреев, действующих вне Палестины. Они называют себя «Хаганой». А задачей своей провозгласили месть за злодеяния, якобы совершенные почти 2000 лет назад. Оставив на месте взрыва этот медальон, они взяли на себя полную ответственность за катастрофу.

— Боже мой! Что вы сказали Холландеру?

— Я выпросил день, генерал. Приказал ему держать язык за зубами, в первую очередь, со Сполдингом. В крайнем случае, называть происшедшее случайностью. Люди «Хаганы» — террористы-одиночки. Большинство сионистов и близко к ним не подходят. Называют их бандой головорезов.

— Но причем здесь двенадцать часов?

— Вам, без сомнения, известно, что Азорские острова контролирует Великобритания. Давнишний договор с Португалией дал ей право размещать там военные базы. Так вот, Холландер, обнаруживший медальон, работает на английскую разведслужбу. Через полсуток он будет вынужден сообщить ей о случившемся.

— Тогда почему вам все это известно уже сейчас?

— Холландер неплохой парень. Он оказывает нам услуги, а взамен получает кое-что и от нас.

Свонсон встал со стула и бесцельно обошел его: «Что вы думаете о случившемся, Эд? Хотели убрать именно Сполдинга?» — он взглянул на полковника.

По выражению лица Пейса Свонсон догадался, что тот начинает разделять его беспокойство. Не о будущей операции — Пейс согласился, что она вне его компетенции. Его огорчало, что сослуживец — Свонсон — вынужден заниматься не свойственным ему делом, в чуждой ему обстановке. Такое у всякого честного армейца вызывает сочувствие.

— Могу поделиться с вами лишь догадками, предположениями… Может быть, все и впрямь устраивалось ради Сполдинга. И все же ваша операция может оказаться здесь ни при чем.

— Как так?

— Я точно не знаю, чем занимался Сполдинг в Португалии. А «Хаганой» заправляют психопаты-убийцы. Они не последовательней банд Юлиуса Штрайхера. Сполдинг мог убить какого-нибудь португальского или испанского еврея. Или воспользовался им для ловушки. Этого «Хагане» вполне достаточно, чтобы вынести ему смертный приговор… То же самое может относиться и к членам экипажа самолета. Надо проверить, не было ли у них родственников-антисемитов.

Свонсон молчал. Потом произнес с благодарностью:

— Спасибо… Но скорее всего дело не в этом. Не в испанских евреях и не в дядюшке летчика… Дело в самом Сполдинге…

— Чего не знаю, того не знаю. Предполагать, конечно, можно, но утверждать…

— Но как, откуда? — Свонсон вновь сел и пробормотал: — Ведь все держалось в тайне…

— Могу я высказать свои соображения? — Пейс подошел к генералу. Беседовать стоя с ошеломленным начальником было неловко.

— Ради бога, — ответил Свонсон. В его глазах светилась признательность этому уверенному в себе, непоколебимому работнику разведслужбы.

— Начнем с того, что допуска к вашей операции у меня нет, да я и не хочу с ней связываться. Но если вы не видите прямой связи между взрывом и вашей операцией…

— А ее и быть не может.

— Но не имеет ли ваш план отношения к концлагерям? К Аушвицу? Бельзену?

— Ни малейшего.

Пейс склонился к Свонсону, положил локти на стол.

— Тогда причина в измышлениях «Хаганы». В испанских евреях. Давайте предупредим Сполдинга, не боясь показаться ему смешными. Позвольте моему человеку передать Дэвиду, что подобное не повторится, но пусть держит ухо востро… А сами тем временем подумаем, кем его заменить.

— Заменить?

— Да. Если кто-то хочет убрать именно Дэвида, рано или поздно ему это удастся.

— В каком же мире вы живете? — тихо спросил Свонсон. — В сложном, — ответил Пейс.


Двадцать девятое декабря 1943 г. Нью-Йорк


Сполдинг стоял у окна отеля, смотрел на Пятую авеню и Сентрал-парк, на сновавшие автомашины. «Монтгомери» была из тех небольших элегантных гостиниц, где, гастролируя в Нью-Йорке, жили его родители, поэтому Дэвида охватили приятные воспоминания. Старенький администратор, регистрируя его, даже всплакнул тайком. И Сполдинг, едва успели высохнуть чернила подписи, вспомнил, что давным-давно старик водил его на прогулки. С тех пор прошло больше четверти века!

Прогулки в парке… Воспитательницы. Шоферы в прихожих, готовые отвезти родителей на поезд, концерт или репетицию. Служащие фирм грамзаписи. Бесконечные званые обеды, на которых у Дэвида был «свой номер» — отец обычно заставлял его рассказывать гостям, во сколько лет Моцарт написал «Турецкий марш»; Дэвида заставляли зубрить имена и даты, на которые ему было наплевать. Ссоры. Истерики из-за бестолковых импресарио, плохих залов и недоброжелательных статей.

А извечный Аарон Мандель — успокаивает, примиряет, обращается к Сполдингу-старшему по-отечески, а мать Дэвида стоит в стороне, во второстепенной роли, что так не вяжется с ее сильным характером.

И времена затишья. В дни, когда не было концертов, родители вдруг вспоминали о Дэвиде и в одночасье хотели восполнить копившийся месяцами недостаток внимания, которое, как им казалось, они разбазаривали на шоферов, гувернанток и метрдотелей. Тогда, в часы спокойствия, Дэвид чувствовал искреннее и все же притворное желание отца сблизиться с ним; хотел сказать ему, что все нормально, он не ощущает себя обделенным. Не стоило проводить осенние дни, бродя по нью-йоркским зоопаркам и музеям хотя бы потому, что в Европе они лучше. Не стоило ездить летом на Кони-айленд или на пляжи в Нью-Джерси — разве сравнить их с Лидо или Коста-дель-Сантьяго?

Грустно, смешно и, в сущности, бессмысленно.

Повзрослев, Дэвид из каких-то сокровенных соображений ни разу не возвращался в эту гостиницу. Конечно, такая возможность представлялась нечасто, но он не пользовался ею никогда, хотя служащие искренне любили семью Сполдингов. Теперь же возвратиться сюда казалось вполне естественно. После стольких лет скитаний Дэвид хотел найти в США что-то родное.

Сполдинг отошел от окна к постели, куда коридорный положил его новенький чемодан с только что купленной в дорогом магазине «Роджерс Пит» гражданской одеждой. Пейс догадался через майора, который привез ему на аэродром документы вместо сгоревших на Терсейре, послать и деньги.

Майор, встретивший Дэвида на аэродроме — прямо на взлетном поле, — привез его в санчасть, где скучающий военврач объявил Сполдинга «годным, но нуждающимся в отдыхе», поругал швы, наложенные английским доктором на Азорских островах, но менять их не стал, зато прописал общеукрепляющее. Майор сказал, что Полевой дивизион в Ферфаксе расследует диверсию на Терсейре: убить, возможно, хотели именно Сполдинга — в отместку за какую-нибудь операцию в Лисабоне. Поэтому Дэвид должен быть осторожнее и обо всем необычном докладывать полковнику Пейсу.

Далее: отныне Сполдинг подчинялся генералу Свонсону из Министерства обороны, который свяжется с ним через несколько дней.

Зачем тогда докладывать о «необычном» Пейсу? Почему не связаться напрямую со Свонсоном, раз он теперь его шеф? Так проще, ответил майор. «От меня что-то скрывают», — подумал Дэвид, вспомнив затуманенные глаза Пола Холландера.

Разыгрывалась какая-то чертовщина. Сполдинга перевели из одной службы в другую странным донельзя способом: сначала направили в Лисабон шифровку без подписи, потом вручили документы посреди океана через двух агентов британской разведки.

Одно из двух: над операцией работают или высочайшие профессионалы, или откровенные любители, а скорее всего, и те, и другие. Интересно будет встретиться с этим генералом Свонсоном. Дэвид о нем раньше не слышал.

Сполдинг лег на кровать. Решил часок отдохнуть, принять душ, побриться и выйти взглянуть на вечерний Нью-Йорк, полюбопытствовать, насколько изменила его война. Неплохо было бы обзавестись женщиной на ночь. Но произойти это должно само собой, без насилия и спешки. Лучше всего подошла бы «случайная» встреча со старой знакомой. Однако ему не хотелось перелистывать в ее поисках телефонную книгу. Последний раз он звонил в Нью-Йорк около четырех лет назад. За это время он научился остерегаться перемен, происходящих с людьми даже за несколько дней…

Его мысли прервал телефонный звонок. О том, где Сполдинг, могли знать лишь люди в Ферфаксе и этот генерал, Свонсон. Дэвид с раздражением снял трубку.

— Дэвид? — Голос был женский, грудной, хорошо поставленный. — Дэвид Сполдинг?

— Кто это? — На миг ему показалось, что с ним шутит его собственное разыгравшееся воображение.

— Это Лесли, милый! Лесли Дженнер! Боже мой, мы не виделись целую вечность!

Сполдинг лихорадочно соображал. Лесли была его приятельницей, причем не самой близкой. Так… встречи под часами, ночные рестораны, званые ужины, на которые его приглашали только потому, что он был сыном известных музыкантов.

Вот только фамилию она сменила. Вышла замуж за парня из Йельского университета. Как его звали, Сполдинг вспомнить не мог.

— Лесли, вот так сюрприз! Как ты узнала, что я здесь?

— Я знаю обо всем, что творится в Нью-Йорке. У меня везде глаза и уши. Настоящая шпионская сеть.

У Дэвида кровь отлила от лица. Шутка пришлась ему не по вкусу:

— Я серьезно, Лесли… Я же никому не звонил. Даже Аарону. Откуда ты узнала?

— Ладно, расскажу, если хочешь. Синди Боннер — она была Синди Тотл, потом вышла замуж за Пола Боннера — так вот Синди покупала подарки для Пола и клянется, что видела, как ты примерял костюм. Ну ты же знаешь Синди!

Дэвид Синди забыл. Он не только ее имени, но и лица не помнил. Тем временем Лесли Дженнер продолжала: — …и она побежала к ближайшему телефону и позвонила мне. В конце концов мы с тобой столько времени провели вместе!

— Только мужу своему об этом не рассказывай…

— Эх ты! Меня вновь зовут Дженнер, а не Хоквуд. Я даже фамилию его не сохранила.

Вот оно что, подумал Дэвид. Лесли вышла замуж за Хоквуда. Ральфа или Роджера, как-то так его звали. Он в футбол играл или в теннис?

— Извини. Я не знал.

— Мы с Ричардом развелись сто лет назад. Это была не жизнь, а кошмар. Он, сукин сын, даже под моих лучших подруг клинья подбивал! А теперь в Лондоне, в ВВС, связан с чем-то секретным, по-моему. Надеюсь, девочек у него там навалом. Именно навалом! Уж я-то знаю!

Сполдинг почувствовал легкое возбуждение. Лесли Дженнер явно закидывала удочку.

— Так ведь англичанки — наши союзницы, — усмехнулся Дэвид. — Но ты до сих пор не рассказала, как нашла меня.

— На это ушло всего четыре звонка, голубчик. Начала я с очевидного — отелей «Уолдорф», «Коммодор» и «Билтмор», а потом вспомнила, что твои родители всегда останавливались в «Монтгомери». И подумала: теперь, когда с номерами чертовски трудно, ты мог попробовать этот вариант.

— Из тебя, Лесли, выйдет хороший сыщик.

— Если будет кого искать, голубчик. Вспомни, как нам было весело.

— Помню, — согласился Дэвид, размышляя совершенно о другом. — Поужинаем вместе?

— Если бы ты не предложил, я бы расплакалась.

— Я заеду за тобой. Давай адрес.

Лесли замялась:

— Лучше встретимся в ресторане. Боюсь, из моей квартиры мы уже никуда не поедем.

Ничего себе намек!

Дэвид назвал маленькое кафе на 51-й улице, которое помнил еще с довоенных времен и спросил: «В семь тридцать? В восемь?»

— В половине восьмого, но не там, дорогой. То кафе давным-давно закрыто. Почему бы не поужинать в «Галерее» на сорок шестой улице? Я закажу столик: там меня все знают.

Сполдинг положил трубку. Он был ошеломлен — по нескольким причинам. Во-первых, женщина назначает свидание бывшему любовнику, даже не спросив, — и это во время войны, — где он был, что с ним; по крайней мере, надолго ли он прикатил в Нью-Йорк.

Вторая причина беспокоила его еще сильнее.

Последний раз родители Дэвида останавливались в отеле «Монтгомери» в 1934 году. С тех пор Сполдинг сюда не возвращался. С Лесли он познакомился в тридцать шестом, в Нью-Хейвене. Он отлично это помнил.

Лесли Дженнер не могла знать о связи отеля «Монтгомери» с родителями Дэвида.

Она говорила неправду.

…Когда Сполдинг вошел в ресторан, Лесли уже ждала его. Она встретила у гардероба, бросилась к нему, крепко обняла и не отпускала несколько минут — во всяком случае, так показалось Сполдингу. Словом, слишком долго. Когда она все же оторвалась, он увидел на ее щеках дорожки слез. Слезы были настоящие, но что-то — напряженные складки в уголках губ, а может быть, глаза? — казалось в ней нарочитым, притворным. Или все дело в самом Дэвиде? В годах, проведенных вдали от таких ресторанов, как «Галерея», и таких женщин, как Лесли Дженнер?

В остальном Лесли ничуть не изменилась. Возможно, немного постарела, стала более чувственной — словом, набралась жизненного опыта. Ее прежде темно-русые волосы немного порыжели, а большие карие глаза теперь придавали ее соблазнительности некую таинственность, морщинок на лице прибавилось, но все же оно оставалось аристократическим, изысканным. Когда Лесли прижалась к Дэвиду, давние впечатления вспыхнули с новой силой. Тело у нее было гибкое, сильное, полногрудое, нацеленное на секс. Вылепленное им и для него.

— Боже мой! Боже мой! О, Дэвид! — Она прильнула губами к его уху.

Они уселись за столик. Лесли сжала его руку в своей, отпустила, закуривая, но тут же взяла ее вновь. Они заговорили, перебивая друг друга. Ему казалось, она не слушала, хотя беспрестанно кивала, не сводя с него глаз. Он рассказал приготовленную как раз на такой случай историю: воевал в Италии, был ранен и его решили вернуть к прежней специальности, где он принесет больше пользы, чем орудуя винтовкой. Сколько ему доведется пробыть в Нью-Йорке, неизвестно («И тут я не хитрю, — сказал он себе. — Я и в самом деле не знаю, надолго ли в эти края. А жаль». Он с радостью бы встретился с Лесли еще раз).

Ужин был лишь прелюдией. Оба это понимали и не пытались скрыть волнение, с каким предвкушали еще раз пережить самое приятное — юношескую любовь в укромных уголках, вдали от глаз взрослых. Ведь запретный плод так сладок.

— У тебя? — спросил он.

— Нет, голубчик. Я живу с тетей, младшей сестрой матери.

— Значит, у меня, — сказал он твердо.

— Дэвид, — Лесли сжала его руку и помолчала. — Эти старые хрычи, хозяева «Монтгомери», они слишком хорошо знают нашу компанию… У меня есть ключи от квартиры Пегги Уэбстер. Помнишь ее? Ты был на ее помолвке с Джеком Уэбстером. Джека ты знаешь. Он теперь в ВМФ, и Пегги уехала к нему в Сан-Диего. Поедем к Пегги.

Сполдинг внимательно оглядел Лесли. Он не забыл странный разговор по телефону, ее ложь об отеле и его родителях. Но что, если у Дэвида слишком разыгралось воображение — годы, проведенные в Лисабоне, сделали его чересчур подозрительным? Вдруг все объяснимо, вдруг он сам кое-что запамятовал? Дэвид был столь же возбужден, сколь заинтригован.

…Он отвез ее из квартиры Уэбстеров домой без пятнадцати два ночи. Если Лесли и преследовала какую-то цель, кроме любовной, Сполдинг этого не заметил. У Пегги они дважды сыграли в любовь, выпили немного хорошего виски под разговоры о «былых днях». Лесли не обольщалась насчет своего неудачного замужества. Ричард Хоквуд, ее бывший муж, был просто не из тех, кто может долго жить с одной женщиной. Именно для таких, по мнению Лесли, и придуманы войны. Такие в битвах преуспевают, что и случилось с Ричардом. Ему лучше «пасть смертью храбрых», чем постоянно выказывать неприспособленность к гражданской жизни. Сполдинг считал, что так говорить жестоко; Лесли называла это здравым смыслом.

Весь вечер Дэвид держал ухо востро, ждал, что Лесли проговорится, выдаст себя, спросит о чем-нибудь необычном. Чтобы ее ложь о том, как она нашла Дэвида, более или менее объяснилась. Но ничего подобного не произошло.

Он снова и снова спрашивал, откуда Лесли знает о его родителях и «Монтгомери». Она в ответ ссылалась на непогрешимую память и добавляла, что «искать помогла любовь». И вновь лгала — любви между ними никогда не было.

Лесли не разрешила Дэвиду проводить ее, сказав, что тетя уже спит и вообще так будет лучше.

Они договорились встретиться тридцать первого. У Уэбстеров. В десять вечера. Лесли уже пригласили на один обед, но она сбежит оттуда пораньше и они встретят Новый год вместе.

Когда консьерж закрыл за Лесли дверь подъезда и такси двинулось к Пятой авеню, Сполдинг вдруг осознал, что его работа с компанией «Меридиан Эркрафт», с Уолтером Кендаллом и Юджином Лайонзом должна начаться как раз послезавтра. В канун Нового года. Так приказал Свонсон через майора, передавшего Сполдингу документы и деньги.

Рождество. О нем Дэвид даже не вспомнил. Раньше, до Лисабона, он посылал родителям подарки, а теперь… Теперь рождество потеряло всякий смысл. Ни Санта-Клаусы, звеневшие колокольчиками на улицах Нью-Йорка, ни празднично украшенные витрины магазинов не трогали его сердце. И Дэвиду было грустно. Ведь прежде он любил Новый год.

Расплатившись с таксистом, Дэвид поздоровался с ночным портье и поднялся на лифте к себе на этаж. Подошел к двери номера. Машинально провел пальцем под табличкой «Не беспокоить», под замком. Потом тщательно разглядел нужное место, даже зажигалкой чиркнул, чтобы было светлее.

Ниточка исчезла.

Привычки разведчика и приказ держаться настороже заставили его «зашить» свой номер в отеле. То есть оставить кое-где тончайшие черные или коричневые шелковые нити. Если они порвутся или исчезнут, значит, в номере кто-то был.

Дэвид открыл дверь, щелкнул выключателем и мгновенно осмотрелся. Двери ванной и гардероба были распахнуты. Так он их и оставил перед уходом.

Дэвид начал проверять, на месте ли остальные ниточки. В платяном шкафу он оставлял одну: на нагрудном кармане пиджака. Теперь она исчезла.

В комоде — две: на стенках первого и третьего ящиков. Сейчас обе лежали не на местах.

Дэвид подошел к чемодану на полке под окном. Присел, осмотрел правый замок, вернее, ниточку, которую укрепил под язычком. Если чемодан открывали, она должна была порваться. Так и случилось: от нее осталась только половинка.

Дэвид выпрямился, взял с ночного столика телефонный справочник. Откладывать до утра не имело смысла — неожиданность была его единственным козырем. Комнату обыскали профессионалы — они постарались сделать это как можно незаметней.

Дэвид решил разыскать номер Лесли Дженнер, подъехать к ее дому и позвонить из ближайшего автомата — хорошо бы даже видеть из будки ее подъезд. Он расскажет ей что-нибудь невероятное и потребует встречи, но ни об обыске, ни о новых подозрениях не упомянет. Просто собьет Лесли с толку и понаблюдает за ее реакцией. Если Лесли согласится на встречу, все в порядке. Если нет, он станет следить за ее квартирой. Всю ночь, если понадобится.

Лесли Дженнер есть что рассказать. И Дэвид выведет ее на чистую воду. Не зря же он провел на севере Испании столько лет.

По тому адресу, куда Дэвид отвез Лесли, Дженнеров не значилось. Всего на Манхеттене людей с такой фамилией оказалось шестеро. Один за другим он давал оператору их номера и получал один и тот же ответ. Никакой Лесли Дженнер здесь нет. И никогда не было.

Сполдинг встал с кровати, прошелся по комнате. Придется ехать к тому дому и расспрашивать консьержа. Возможно, квартира снята на имя тетки, но это ‘маловероятно. Лесли Дженнер обязательно поместила бы свой телефон в дополнении, на желтых страницах справочника, ведь для нее он был не просто удобством, а жизненной необходимостью. Кроме того, поехать в тот дом и начать расспросы означало проявить излишнюю озабоченность. Что пока рано.

О какой женщине в «Роджерс Пит» упоминала Лесли? Кто покупал подарки мужу? Синтия? Синди?.. Синди Таттл… Тотл. Нет, не Тотл… Боннер. Замужем за Полом Боннером.

Он вернулся к кровати и вновь раскрыл справочник.

Пол Боннер значился по адресу Парк-авеню, 480. Дэвид набрал его номер.

Ответил заспанный женский голос.

— Миссис Боннер?

— Да. В чем дело?

— Меня зовут Дэвид Сполдинг. Вы видели меня вчера в универмаге «Роджерс Пит»; вы покупали подарки для мужа, а я примерял костюм… Извините за беспокойство, но дело важное. Я ужинал с Лесли… Лесли Дженнер. Вы позвонили ей обо мне. Мы договорились встретиться послезавтра, но оказалось, я не смогу. Глупо, но я забыл спросить ее телефон, а в справочнике его нет. Вот я и решил…

— Мистер Сполдинг, — прервала его женщина уже не заспанным, а оскорбленным голосом, — если вы шутите, то это означает лишь одно — вы дурно воспитаны. Я припоминаю ваше имя. Но вчера я вас не видела и не покупала… словом, не была в «Роджерс Пит». Мой муж четыре месяца назад погиб. На Сицилии. Я не встречалась с Лесли Дженнер — теперь ее, кажется, зовут Хоквуд — больше года. Она переехала в Калифорнию. По-моему, в Пасадену. Мы не переписываемся. Что вполне объяснимо: она пыталась забраться в постель к моему мужу.

Дэвид услышал в трубке короткие гудки.


Тридцать первое декабря 1943 г. Нью-Йорк


Последний день года. Первый день «службы» Дэвида Сполдинга в конструкторском отделе компании «Меридиан Эркрафт».

Почти все тридцатое декабря Дэвид провел в отеле, выходил из номера только поесть и за газетами. По двум причинам. Во-первых, диагноз врача на аэродроме подтвердился — Дэвида одолевала усталость. Вторая причина была не менее важной. Разведслужба в Ферфаксе наводила справки о Лесли Дженнер-Хоквуд, Синди Тоттл-Боннер и офицере ВМФ по имени Джек или Джон Уэбстер, чья жена уехала к нему в Калифорнию. Дэвиду хотелось получить сведения о них как можно скорее, и Эд Пейс обещал провести настолько тщательное расследование, насколько позволяли сорок восемь часов. Он уже дважды звонил Сполдингу, но пока ничего существенного не сообщил. Оказалось, официально Лесли с мужем не развелась, просто полтора года назад переехала к тетке в Пасадену. Тетка очень богата, она замужем за банкиром по фамилии Гольдсмит. Уэбстеры в самом деле жили в том доме, куда Лесли привозила Дэвида. Джек — артиллерист на крейсере «Саратога», который ремонтируется в доках Сан-Диего и должен выйти в море через две недели, так что Маргарет (таково полное имя Пегги) выехала к мужу и встретилась с ним два дня назад. Судя по тону, каким это рассказал Пейс, он не придавал большого значения ни Лесли Дженнер, ни обыску в квартире Сполдинга. По его мнению, Лесли могла быть наводчицей, а в вещах Дэвида рылись, вероятно, воры. Сполдинг поверил бы ему, не будь обыск проведен так искусно.

Поразмыслив о происшедшем и не получив вразумительного ответа ни на один вопрос, Дэвид взглянул на часы. Восемь утра. Пора было нанести визит господам Уолтеру Кендаллу и Юджину Лайонзу во временно организованном отделе фирмы «Меридиан Эркрафт» на 38-й улице.

Зачем одной из крупнейших авиастроительных фирм США понадобилось открыть в Нью-Йорке «временный» отдел?

Всего через час Сполдинг сидел перед стряпчим и слушал его соображения по операции в Буэнос-Айресе. Такого грязнулю, как Уолтер Кендалл, ему встречать еще не доводилось. Холландер назвал Лайонза «странным». Значит, по его мнению, Кендалл «нормальный»?

Операция в Буэнос-Айресе оказалась на словах совсем несложной, гораздо проще тех, какими приходилось заниматься Дэвиду в Лисабоне. В общем, столь простой, что он даже рассердился: зачем из-за такой ерунды ставить под удар целую разведсеть, лишая ее руководителя? Если бы Дэвида потрудились ввести в курс дела заранее, он значительно облегчил бы Вашингтону задачу, а возможно, и деньги Министерству обороны сэкономил бы. Он работал с немецкими подпольщиками с тех самых пор, когда они из разрозненных группировок объединились в реальную силу, и мог бы через них переправить чертежи в США прямо из Германии. В общем, примечательным в этой операции было только то, что Райнеманну удалось достать чертежи. Ведь Пенемюнде — железобетонный склеп с самой надежной из известных Сполдингу систем охраны. Легче выкрасть оттуда человека, чем клок бумаги.

Кроме того, лаборатории в Пенемюнде работали порознь, а управлялись горсткой отборных ученых, с которых гестапо не спускало глаз. По-видимому, Эрих Райнеманн сумел или связаться и подкупить руководителей научных групп, или обойти, подкупить гестапо (что невозможно), или сговориться с теми избранными, которые были вхожи в различные лаборатории.

Слушая Кендалла, Дэвид решил держать свои выводы при себе.

— Почему чертежи будут поступать в Буэнос-Айрес партиями? — спросил он.

— Дело в том, что из Германии их тоже вывозят постепенно. Райнеманн утверждает, что так безопаснее.

— А этот парень, Лайонз — он сумеет в них разобраться?

— В этом деле он лучше всех. И в Аргентине вам придется отвечать за него головой.

— Звучит зловеще.

— Ничего, справитесь. Вам помогут… Главное в другом: вы пошлете в Вашингтон шифровку и Райнеманну заплатят, как только Лайонз одобрит чертежи. Не раньше.

— Не понимаю, почему все так сложно. Если чертежи выдержат проверку, почему не расплатиться за них прямо в Буэнос-Айресе?

— Райнеманн не хочет класть эти деньги в аргентинский банк.

— Насколько я знаю, Райнеманн никогда не был связан с немецкими антифашистами.

— Но он же еврей!

— Скажите это тем, кто прошел Аушвиц. Они вам просто не поверят.

— За нас решает война. Мы, американцы, сотрудничаем с русскими. Здесь то же самое — общая цель, заставляющая забыть о разногласиях.

— Допустим… Позвольте задать вопрос, который напрашивается сам по себе. Зачем понадобилось задерживать меня в Нью-Йорке? Не проще ли было направить меня из Лисабона прямо в Аргентину?

— Боюсь, это решилось в последний момент. Неуклюже сработано, да?

— Не очень гладко. Мое имя есть в списке Государственного департамента? Или военных атташе?

— Понятия не имею. А что?

— Хочу узнать, многим ли известно, что я уехал из Лисабона. И кто может об этом знать. Ведь, по-видимому, эти сведения засекречены.

— Наверное. А зачем они вам?

— Просто хочу понять, как себя вести.

— Мы решили дать вам несколько дней войти в курс дела. Познакомиться с Лайонзом, со мной, обсудить операцию, уяснить, что от вас требуется, и прочее.

— Очень предусмотрительно, — произнес Дэвид и поймал на себе вопросительный взгляд Кендалла. — Нет, я не иронизирую. Слишком часто нас бросают в сечу, как слепых котят. Даже я поступал так со своими людьми…

Кендалл понимающе кивнул.

— А теперь о Лайонзе. Он пьяница. Четыре года просидел в колонии. Говорить почти не может — сжег горло спиртом. Но лучше его в аэрофизике не разбирается никто.

Сполдинг уставился на Кендалла и несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Наконец заговорил, не скрывая изумления:

— И вас это не настораживает?

— Говорю, лучше его никого нет.

— В любой психушке каждый второй мнит себя гением. А работать этот Лайонз может? Раз уж я, как вы сказали, отвечаю за него головой, то вправе узнать, кого вы мне подсовываете. И почему.

— Он лучше всех.

— Это не ответ.

— Вы солдат. И должны подчиняться приказам.

— Я с таким же успехом могу их и отдавать. Словом, не стоит разговаривать со мной подобным тоном.

— Ладно. Попробую объяснить. Юджин Лайонз был самым молодым профессором Массачусетсского технологического института. Наверно, слишком молодым — он быстро покатился вниз. Опрометчиво женился, наделал долгов. Они, видимо, его и доконали. Долги и слишком умная голова, которую вовремя никто не смог оценить по достоинству.

— А дальше?

— Однажды он ударился в запой. Пил целую неделю. А когда очнулся, — в заштатном бостонском отеле, — оказалось, что женщина, с которой он спал, убита. Она была проституткой, ее смерть никого особо не огорчила, но на Лайонзе осталось клеймо убийцы. Институт нанял ему хорошего адвоката, и Юджин отделался четырьмя годами колонии. Отсидев свое, он оказался на свободе, но без работы. Никто и слышать о нем как о физике не хотел. Это было в тридцать шестом. — Кендалл умолк и осклабился.

— Какая жалость, — выдавил из себя Сполдинг.

— Наконец он прошел курс принудительного лечения от пьянства, его подлатали и взяли на одно из оборонных предприятий. Ничего не поделаешь, надвигалась война.

— Значит, теперь с ним все в порядке, — проговорил Дэвид утвердительно. Опять он ничего лучшего сказать не придумал.

— Такого человека в одночасье не возродишь. Бывают у него срывы, время от времени он тянется к бутылке. Его работа секретная, поэтому под видом санитаров к нему приставлены двое телохранителей. В Нью-Йорке ему выделили палату в госпитале Святого Луки. Словом, Лайонза чуть ли не под руки водят… Хотя по большей части он ведет себя смирно.

— Лайонз, видимо, и впрямь талантлив. Столько возни…

— Говорю вам, — прервал Дэвида Кендалл, — он самый толковый. Только за ним нужен глаз да глаз.

— А что будет, если оставить его без присмотра? Я знавал пьяниц, они пускаются во все тяжкие, лишь бы хлебнуть вина.

— Не волнуйтесь. Если Лайонз захочет, он утолит жажду. Но пьет он теперь очень редко. Неделями может не выходить из лаборатории.

— Как же он общается? С сослуживцами? На совещаниях?

— Шепотом, жестами. Чаще всего пишет записки. И в основном формулы и уравнения. Таков его язык.



Дэвид прождал Лесли почти до полуночи, но тщетно. Наконец его терпение иссякло и он побрел к отелю, размышляя, сопоставляя факты в поисках связи между ними. Но ничего не получалось. Ведь Лесли Хоквуд должна была понять: рано или поздно Дэвид доберется до Синди Боннер. На что же она рассчитывала?

Полночь наступила, когда Дэвид переходил 54-ю улицу. Загудели клаксоны. Послышался приглушенный звон колоколов. Из баров донеслись визги любительниц пошуметь. Трое матросов в грязных бушлатах запели что-то бессвязное на потеху прохожим.

— С Новым годом, полковник Сполдинг, — вдруг раздался из подворотни резкий голос.

— Что? — Дэвид остановился и всмотрелся во тьму. Он увидел стоявшего неподвижно высокого мужчину в светло-сером плаще. Его лицо скрывали поля шляпы. — Что вы сказали?

— Поздравил вас с Новым годом, — ответил мужчина. — Излишне объяснять, что я шел за вами следом. А несколько минут назад обогнал.

Человек говорил с акцентом, Дэвиду не известным — по-видимому, среднеевропейским.

— Ваши слова меня удивляют и, сказать по правде, настораживают. — Сполдинг не терял самообладания, хотя оружия у него не было. — Что вам угодно?

— Хочу поздравить вас и с возвращением на родину. Ведь вы давно не были в Америке.

— Спасибо. А теперь, если не возражаете…

— Возражаю! Ни с места, полковник. Ведите себя так, будто беседуете со старым приятелем!

Из подъезда выскользнула парочка. Юноша и девушка торопливо прошли между Сполдингом и мужчиной. Дэвида так и подмывало воспользоваться ими как прикрытием, но два соображения остановили его: во-первых, не стоило подвергать опасности невинных людей, а во-вторых, мужчину надо было выслушать. Если бы он хотел просто убить Сполдинга, он бы уже это сделал.

— Хорошо, я стою… Так в чем же дело?

— Сделайте два шага вперед. Всего два. Не больше.

Дэвид послушался. Теперь лицо мужчины виделось яснее — узкое, изможденное, изрезанное морщинами. Глубоко посаженные глаза сверкали, отчего круги под ними казались совсем темными. Но лучше всего Дэвид различил матовый блеск пистолетного дула и еще то, что человек постоянно бросал взгляды влево, Дэвиду через плечо. Он искал кого-то, ждал.

— Хорошо. Вот ваши два шага. Теперь между нами никому не пройти… Вы кого-то ждете?

— Я слышал, резидент в Лисабоне — человек очень уравновешенный. Теперь вижу, это правда. Да, я жду: вскоре за мной приедут.

— И я поеду с вами?

— Зачем? Я просто должен вам кое-что сообщить… о катастрофе на Терсейре. Сожалею о ней, там поработали фанатики. Тем не менее считайте, что вас предупредили. Ненависть не всегда удается обуздать — это вам должно быть известно. И агентам в Ферфаксе тоже. Вот моя машина. Отойдите вправо.

Дэвид исполнил приказ, а мужчина спрятал пистолет в карман, вышел на тротуар и добавил:

— Помните о нас, полковник. Переговоров с Францем Альтмюллером быть не должно. Ни в коем случае.

— Подождите! Я не понимаю, о чем вы говорите. Никакого Альтмюллера я не знаю.

— Повторяю, ни в коем случае! Помните об уроке Ферфаксу!

Из-за угла вынырнул темно-коричневый «седан» без номеров, с зажженными фарами. Он притормозил, задняя дверь распахнулась, высокий мужчина стремительно пересек тротуар и запрыгнул в машину.



На сей раз Сполдинг не потрудился проверить, цела ли под замком ниточка. Если его номер и впрямь обыскивали профессионалы, они не возвратятся, не дадут Дэвиду ни одного лишнего шанса узнать, кто они такие.

Сбросив пальто, он подошел к шкафчику, где хранилось виски. Рядом с бутылкой на серебряном подносе стояло два чистых стакана. Несколько секунд Ферфакс подождет.

— С Новым годом, — громко поздравил Сполдинг самого себя и поднес виски к губам. Потом подошел к телефону и дал оператору номер Полевого дивизиона в Вирджинии. Линии в тот час были перегружены, так что Сполдинга попросили подождать.

«Что имел в виду этот мужчина? — размышлял Сполдинг. — «Помните об уроке Ферфаксу». Что все это значит? Кто такой Альтмюллер? Как его имя?.. Ах, да, Франц. Франц Альтмюллер. Кто он?»

Значит, «катастрофа» на Азорских островах предназначалась именно для него, Сполдинга.

Боже мой, почему?

— Штаб Полевого дивизиона, — раздался в трубке бесстрастный голос.

— Полковника Эдмунда Пейса, пожалуйста.

Голос на другом конце молчал. Вместо него Дэвид уловил едва слышный шелест, который был ему хорошо знаком.

Включилось подслушивающее устройство, обычно соединенное с магнитофоном.

— Кто его спрашивает?

Теперь настала очередь Дэвида заколебаться. Мелькнула мысль: «Раньше они не подслушивали. Или я просто не замечал. Вполне возможно. Ферфакс, в конце концов, есть Ферфакс».

— Сполдинг. Полковник Дэвид Сполдинг.

— Извините, сэр, — связист стал осторожнее. — Оставьте номер вашего телефона…

— Послушайте, рядовой, необученный! Меня зовут Дэвид Сполдинг. Мой допуск 4-0. Это высший приоритет. Если не верите, спросите того, кто нас подслушивает. Дело неотложное. Соедините меня с полковником Пейсом.

В трубке дважды щелкнуло и раздался глубокий властный голос:

— С вами говорит полковник Барден. У меня тоже допуск 4-0, так что давайте без обиняков. Что вам нужно?

— Спасибо за прямоту, полковник. — Дэвид невольно улыбнулся. — Соедините меня с Эдом. Дело и впрямь очень важное. К тому же касается Ферфакса.

— Я не могу вас соединить с ним. Нет у нас такой связи. Эд Пейс погиб. Час назад его застрелил какой-то сукин сын. Прямо здесь, в Ферфаксе.


Первое января 1944 г. Ферфакс


Армейский «джип» со Сполдингом подъехал к воротам комплекса в Вирджинии в половине пятого утра. Охрану предупредили заранее, но все равно у Сполдинга потребовали документы, сличили его лйцо с фотографией из досье.

Проехав полмили по гравийке вдоль рядов зданий из гофрированного железа, машина остановилась у Штаба Полевого дивизиона.

Здесь Дэвида провели на второй этаж. В кабинете сидели двое: полковник Айра Барден и врач по имени Маклеод, сутулый тощий человек в очках — вылитый «книжный червь».

Барден времени на церемонии тратить не стал. Перешел к делу, едва познакомив Дэвида с Маклеодом.

— Мы удвоили охрану, по всему забору расставили солдат с автоматами. Убийца не уйдет. Вопрос в другом — как ему удалось сюда пробраться.

— Расскажите, как погиб Эд.

— Он пригласил гостей. Двенадцать человек. Четверых сослуживцев, пятерых из архива, остальных из штаба. Компания тихая… черт возьми, в Ферфаксе по-другому просто нельзя. Насколько мне известно, Пейс вышел на улицу примерно без двадцати минут до полуночи. Наверное, просто подышать. И не вернулся… Потом к гостям вошел караульный и сказал, что где-то стреляли. Никто из гостей ничего не слышал.

— Странно. У здешних домов такие тонкие стены.

— Кто-то завел патефон.

— Вы же говорили, компания была тихая.

Барден пристально посмотрел на Сполдинга.

— Патефон играл не больше полуминуты. А стреляли — по результатам баллистического анализа — из спортивной винтовки двадцать второго калибра.

— От нее шума не больше, чем от сломанной ветки.

— Точно. А патефон — сигнал убийце.

— Значит, наводчик сидел среди гостей, — подытожил Сполдинг.

— Да. Маклеод — наш психиатр. Мы проверяем всех, кто был на вечеринке.

— Психиатр? недоуменно переспросил Сполдинг. — Разве убийство Пейса — вопрос психиатрии, а не политики?

— Вы не хуже меня знаете, каким невыносимым подчас бывал Эд. Он же обучал вас… Кстати, вы тоже под подозрением по одной из версий. И мы хотим проверить все.

— Послушайте, — вмешался доктор. — Вам надо поговорить, а мне — порыться в досье. Я потом позвоню, Айра. Рад был познакомиться с вами, Сполдинг. Жаль только, что поводом послужила такая печальная история.

Психиатр собрал со стола все двенадцать папок и ушел.

Барден указал Сполдингу на стул. Дэвид сел, помассировал пальцами веки.

— Ничего себе, Новый год, — проворчал Барден.

— Да, бывало лучше, — согласился Сполдинг.

— Поговорим о том, что произошло с вами…

— Меня остановили на улице. Я уже говорил вам, что мне сообщили. Очевидно, Эд Пейс и был «уроком Ферфаксу». Нити, видимо, тянутся к Министерству обороны и бригадному генералу Алану Свонсону.

— Боюсь, вы ошибаетесь. Пейс с операцией Министерства обороны не был связан. Он лишь предложил Свонсону вас. И организовал ваш перевод.

— Значит, Эда убили и на меня покушались по одной и той ^е причине. А искать ее надо на аэродроме Лахес.

— Почему?

— Так сказал мне тот сукин сын на 52-й улице. Пять часов назад. Кстати, убийство Пейса развязывает нам руки. Дайте мне просмотреть секретные досье Эда. Все, что связано с моим переводом.

— Я уже сделал это сам. После вашего звонка дожидаться комиссии по расследованию стало бессмысленно. Эд был моим ближайшим другом…

— И?

— Досье нет. Я не нашел ничего.

— А копия запроса в Лисабон на меня?

— Она есть. Это простой перевод в Министерство обороны. Имен никаких. Лишь слово. Одно слово — «Тортугас».

— А где же приготовленные вашей службой бумаги? О том, что я воевал в Италии в сто двенадцатом мотопехотном батальоне… Эти документы нельзя сфабриковать без ведома Ферфакса.

— Впервые слышу о них. Ничего подобного в сейфах Эда нет.

— Некий майор — зовут его, по-моему, Уинстон — встретил меня на аэродроме Митчелл, куда я прилетел из Ньюфаундленда. Он и вручил мне бумаги.

— Он передал вам запечатанный конверт и устные инструкции. Больше ему ничего не было известно. И сейчас нам важно узнать, кто погубил Эда Пейса.

Дэвид вскинул глаза на Бардена. Слово «погубил» не приходило ему в голову. На войне людей не губили, их убивали. Да, убивали. Но погубить?


Первое января 1944 г. Вашингтон


Ошеломляющая весть об убийстве Пейса дошла до Алана Свонсона обиняком.

Новый год он встречал в Арлингтоне у генерала из отдела снабжения. В разгар вечеринки кто-то позвонил. К телефону попросили генерал-лейтенанта, работника Генштаба. Когда тот вернулся, Свонсон, стоявший у двери библиотеки, заметил, что штабист побелел как полотно.

— Боже мой, — произнес от растерянно, ни к кому не обращаясь. — Пейса застрелили.

В Арлингтоне в тот день собрались высокопоставленные военные чины, поэтому от них известие можно было и не скрывать — рано или поздно они о нем узнали бы.

Первой в голове Свонсона лихорадочно мелькнула мысль о Буэнос-Айресе. Связано ли с ним убийство Пейса?

Он слушал сдержанные рассуждения взволнованных генералов. Летали слова «предатель», «наемный убийца», «двойной агент». Свонсона потрясла фантастическая, но реалистически обыгранная версия о том, что за убийством Пейса стоит один из его же агентов. В Ферфакс сумел пробраться предатель, — очевидно, там есть слабое звено, которое удалось купить.

Пейс был одним из лучших специалистов в разведке союзников. Настолько ценным, что дважды просил занести свое повышение в чин бригадного генерала в послужной список, а официально остаться полковником, дабы не привлекать к себе излишнего внимания.

Но это ему не помогло. Видимо, за голову такого человека, как Пейс, назначили необычайно высокую цену. Его смерти жаждали везде — от Шанхая до Берна. Убийство готовили не один месяц, иначе строжайшую охрану в Ферфаксе не удалось бы провести. Все тщательно продумали, внедрили в комплекс убийцу. Только так это можно было сделать.

Впрочем… в Ферфаксе постоянно находится около пятисот человек, включая курсантов со всех концов света, которые постоянно меняются. В такой обстановке обеспечить стопроцентную безопасность невозможно.

«Готовилось не один месяц…» «Предатель, сумевший пробраться в Ферфакс…» «Двойной агент…» «От Берна до Шанхая…»

«Все было тщательно продумано!»

Вот слова, понятия и суждения, что мерещились Свонсону повсюду — он хотел услышать именно их. Они разрывали связь между Пейсом и Буэнос-Айресом. Эдмунда не могли убить из-за обмена — времени не хватало все организовать. Сделку с Райнеманном задумали всего три недели назад — за этот срок немыслимо докопаться до участия в ней Пейса. Такое могло случиться только если бы проболтался сам Свонсон. Он один знал, что Пейс связан с Буэнос-Айресом. Даже сам Эдмунд не подозревал об этом. Ему были известны лишь обрывки сведений.

А все бумаги, касающиеся человека из Лисабона, уничтожены. Оставлен лишь запрос Министерства обороны.

Потом Свонсону пришла на ум мысль, заставившая его подивиться собственной изворотливости. Теперь, после смерти Пейса, уже никто в Ферфаксе не сможет докопаться до сделки в Буэнос-Айресе. Правительство США отошло от нее еще на шаг.

Но когда Свонсон вернулся к себе в вашингтонскую квартиру, сомнения вновь овладели им. Сомнения и открывшиеся возможности. Конечно, убийство Пейса наделает много шума.

Начнется серьезное расследование, перетрясут всех. С другой стороны, упирать станут на Ферфакс. Это, хотя бы на время, отвлечет контрразведку от других дел. А под шумок Уолтера Кендалла будет легче переправить в Буэнос-Айрес на сделку с Райнеманном.

Заполучить навигационные системы из Пенемюнде — вот что главное.

Свонсон снял телефонную трубку. Руки тряслись.

Совесть мучила его неимоверно.


Первое января 1944 г. Ферфакс


На столе Бардена зазвонил телефон. Полковник посмотрел на него и быстро вернул взгляд к Сполдингу.

— Возьмите трубку, — посоветовал Дэвид. — Возможно, звонят родственники Пейса.

— Не надо усложнять мне жизнь, — огрызнулся Барден. — У Эда была увольнительная до пятницы. Раньше его не хватятся. Я позвоню его жене днем… Да? — Трубку полковник все-таки снял. — Да? — Он несколько секунд послушал, потом обратился к Сполдингу: — Звонит наш нью-йоркский телефонист. Он следит за вашим телефоном в отеле. На проводе генерал Свонсон. Ответите?

Дэвид вспомнил, как Пейс отзывался о беспокойном генерале.

— Вы сообщили ему, где я?

— Нет, конечно.

— Тогда отвечу.

Сполдинг взял трубку. Барден уступил ему место у телефона. Весь разговор Дэвида состоял из нескольких «Есть, сэр». Закончив, Сполдинг сказал: «Свонсон вызывает меня к себе».

— Узнайте у него, какого черта вас вырвали из Лисабона.

Дэвид опустился в кресло. Ответил не сразу. А заговорив, старался избегать казенных фраз.

— Не думаю, что я… на верном пути. Мне бы не хотелось, как говорится, зарывать голову в песок, вместе с тем я обязан хранить тайну. Нужно бы проверить кое-какие соображения. Интуитивные, если хотите… Есть некто по имени Альтмюллер. Франц Альтмюллер. Где он, кто он — понятия не имею… Узнайте о нем все, что можно, и позвоните мне в Нью-Йорк. Я останусь там по крайней мере до конца недели.

— Попробую, если сумею раздобыть допуск к секретным документам… но ради бога, скажите мне, что происходит.

— Не думаю, что мои слова придутся вам по душе. Знайте: если я прав, кто-то в Ферфаксе работает на Берлин.


Первое января 1944 г. Нью-Йорк


Авиалайнер начал снижаться, готовясь сесть в аэропорту «Ла Гардия». Дэвид взглянул на часы. Около полудня. Как много событий за последние полсуток! Встреча с человеком на 52-й улице, беседа с Барденом, убийство Пейса и, наконец, неловкий разговор с новичком в шпионских делах бригадным генералом Аланом Свонсоном.

И все за двенадцать часов.

Пока прояснилось одно — Эриха Райнеманна придется отправить к праотцам. Еще бы — ведь он слишком много знает о немецких антифашистах, а симпатии его на стороне Гитлера. Вот только почему генерал высказал это так сумбурно? Не нужно было ни мудрствовать, ни оправдываться. Именно ради Райнеманна Сполдинга и перевели из Лисабона. Дэвид недоумевал, зачем это сделали. Он же не специалист по гироскопам. Теперь все стало на свои места. Для такого дела, как убийство Райнеманна, Дэвид подходит как нельзя лучше. С профессиональной точки зрения Пейс не ошибся.

Здесь картина ясная. Она Дэвида не беспокоит. Заботит его другая картина, туманная. Иные имена не выходят из головы.

Лесли Дженнер-Хоквуд. Бывшая его любовница, которая изобретательно лгала, чтобы увести подальше от гостиницы и по глупости воспользовалась для прикрытия Синди Боннер и ее мужем, самой Лесли у жены и украденным.

И Пейс. Бедняга Пейс, который погиб внутри комплекса, кичащегося своей системой охраны. Ставший «уроком Ферфаксу», что предсказал высокий изможденный человек на 52-й улице.

Вот они… силуэты на туманной картине.

Дэвид разговаривал с генералом резко. Он потребовал, — ради дела, конечно, — сказать, когда было решено убрать Эриха Райнеманна. Кто пришел к такому выводу? Кому об этом известно? Знает ли генерал некоего Франца Альтмюллера?

Ответы Сполдингу не помогли. Между тем он был уверен, что генерал не лгал.

Свонсон не знал Альтмюллера. Решение убрать Райнеманна было принято всего несколько часов назад. Пейс никак не мог о нем знать — с Ферфаксом по этому вопросу не советовались. Решение исходило из разведывательных подвалов Белого дома. Для Дэвида такой поворот событий был очень важен. Он означал, что «туманная картина» ничего общего с Эрихом Райнеманном не имела. А значит, и с Буэнос-Айресом.

Самолет сел. Пройдя на стоянку такси, Дэвид услышал, как носильщики выкрикивают водителям адреса. Странно, но именно необходимость брать попутчиков напоминала о том, что американцы все-таки понимают: где-то идет война.

В такси садили солдата без ног. И носильщики, и пассажиры старались ему помочь. Они были потрясены.

А солдат был пьян. Что ему оставалось в этой жизни?

В машину кроме Сполдинга сели еще трое мужчин. Они обсуждали последние сводки из Италии. Дэвид решил, если возникнут неминуемые вопросы, легенды не придерживаться. Не хватало ему еще врать о боях в Салерно. Но вопросы не возникли. И Дэвид вдруг понял, почему.

Сидевший рядом был слеп. А когда он немного подвинулся, на значке в его петлице сверкнуло солнце. Маленькой, сделанной из металла ленточке, означавшей, что он воевал на Тихом океане.

Сполдинг вновь убедился, что ужасно устал. Утратил наблюдательность.

Он вышел из такси на Пятой авеню, в трех кварталах от «Монтгомери». Дэвид заплатил лишнее, надеясь, что остальные догадаются внести свои деньги за ветерана, чей костюм явно был куплен не в «Роджерс Пит».

«Роджерс Пит». Лесли Дженнер… Туманная картина.

Надо выбросить все из головы. Выспаться, дать мыслям устояться. Завтра утром Дэвид встретится с Юджином Лайонзом и начнет… все сначала. Надо подготовиться к знакомству с человеком, который сжег горло спиртом и не разговаривает уже десять лет.

Лифт остановился на шестом этаже, хотя Дэвид ехал на седьмой. Он уже собирался напомнить об этом лифтеру, но заметил, что двери не открываются. Вместо этого сам лифтер повернулся к Сполдингу лицом. В руке он сжимал курносый револьвер «Смит и Вессон». Он потянул рычаг, кабина дернулась вверх и застряла между этажами.

— Чтобы лифт нельзя было вызвать, — объявил лифтер.

— Слава богу! Наконец-то, — усмехнулся Дэвид.

— Вы ждали этого? — изумился лифтер.

— Конечно.

— Как съездили в Ферфакс?

— У вас прекрасные осведомители. — Дэвид говорил правду. Они с Барденом приняли все меры предосторожности. Даже если портье в «Монтгомери» доносил о каждом его шаге, он все равно не мог знать, что Дэвид летал в Вирджинию. Билет был заказан из телефонной будки на вымышленное имя. Номер телефона, который на время отъезда Дэвид дал администратору, завел бы в тупик любую слежку. Даже в самом Ферфаксе имя Сполдинга знала лишь охрана, а видели четыре-пять человек, не больше.

— Да, у нас надежные источники информации… Ну как, поняли, в чем заключался урок Ферфаксу?

— Я понял одно: погубили замечательного человека. Наверно, жена и дети сейчас оплакивают его.

— На войне никого не губят. Там гибнут сами. И не говорите с нами…

— С кем это, «с нами»? — спросил Дэвид.

— Если согласитесь сотрудничать, узнаете. Если нет, вас уничтожат… Мы слов на ветер не бросаем.

— Что значит сотрудничать? Как?

— Нам нужно узнать, где расположен «Тортугас».

Сполдинг мысленно вернулся к происшедшему в пять утра. Айра Барден сказал, что это слово было в переводном листе. Лишь его удалось обнаружить в «бункерах» Пейса. В камерах за стальными дверями, доступных одним высшим чиновникам разведслужбы.

— Тортугас — группа островов неподалеку от Флориды. Обычно ее называют Драй Тортугас. Она есть на любой карте.

— Не говорите глупостей, полковник.

— Я и не думаю вас дурачить. Я просто не понимаю, о чем вы говорите.

Раздался требовательный звонок вызова, вверху и внизу послышались голоса.

— Я предпочел бы не убивать вас, но, видимо, придется…

Неожиданно какой-то мужчина прокричал с шестого этажа:

— Он здесь! Застрял! Эй, в кабине, вы живы?

Этот вопль сбил лифтера с толку. Дэвид выбросил правую руку вперед, схватил его за запястье и ударил им о дверь кабины. Одновременно заехал коленом в пах. Лифтер закричал от боли; Сполдинг вцепился ему в горло, нащупал сонную артерию. Наконец тело его обмякло, револьвер вывалился из руки.

Сполдинг отпихнул пистолет ногой, обеими руками схватил лифтера за плечи, стал трясти его, приводить в чувство.

— А теперь рассказывай ты, сукин сын! Что такое «Тортугас»?

Гам на лестнице разрастался. Вопли побитого лифтера взвинтили нервы всем. Кто-то звал на помощь гостиничное начальство. И полицию.

Лифтер поднял голову. Из глаз его от боли струились слезы:

— Лучше убей меня, свинья, — прохрипел он, задыхаясь.

— Что такое «Тортугас?!

— Спроси Альтмюллера, свинья. — Лифтер потерял сознание.

Снова это имя. Альтмюллер.

Сполдинг отшатнулся от лифтера и взялся за рычаг. Двинул его влево до отказа, вывел кабину на максимальную скорость. В «Монтгомери» было десять этажей. Лампочки на табло показывали, что лифт вызывали с первого, третьего и шестого. Если Сполдинг сумеет доехать до десятого быстрее бежавших следом истеричных постояльцев, ему, возможно, удастся выбраться из кабины незамеченным, а затем примкнуть к толпе, которая, несомненно, соберется у открытых дверей лифта.

…Лифтера унесли на носилках. Полицейский задал Сполдингу несколько вопросов.

— Нет, я не знаю пострадавшего, — отвечал Дэвид. — Минут десять назад он довез меня до моего этажа. Я был у себя в номере, но, услышав крики, выбежал в коридор.

Примерно то же самое твердили остальные. И добавляли: «До чего докатился Нью-Йорк!»

Дэвид спустился к себе, закрыл дверь и взглянул на постель. Как он устал! Но отложить можно все, кроме нескольких вопросов. Решить их нужно сейчас же. Ведь каждую минуту может зазвонить телефон, в номер могут войти. Надо все продумать заранее.

Во-первых, на Ферфакс полагаться больше нельзя. Там полно шпиков.

Во-вторых, нужно узнать, кто такой Франц Альтмюллер.

Дэвид лег на кровать, не раздеваясь. У него не было сил снять костюм и даже ботинки. Он поднял руку, заслонил глаза от лучей предзакатного солнца. Предзакатного солнца первого дня нового года.

Есть и третий вопрос. Неразрывно связанный с человеком по имени Альтмюллер.

Что же это за «Тортугас», черт возьми?

Господи! Мясорубка не останавливалась ни на минуту.

Разгадка жестокой драмы, разыгравшейся в последнюю неделю, видимо, лежит в Буэнос-Айресе.

Отныне придется действовать в одиночку.


Второе января 1944 г. Нью-Йорк


Юджин Лайонз сидел за кульманом в кабинете с голыми стенами. Пиджака на нем не было. По сторонам были раскиданы чертежи. Яркое утреннее солнце скакало по хирургически белым стенам, которые делали кабинет похожим на огромную больничную палату. Да и сам Юджин Лайонз напоминал пациента.

Ученый повернулся лицом к вошедшим. Редко Дэвиду случалось встречать такого тощего человека. Голубые вены просвечивали на руках, висках и шее. Кожа была не морщинистая, но какая-то изношенная. Между тем глубоко посаженные глаза смотрели внимательно и даже проницательно. Прямые волосы преждевременно поредели, поэтому возраст Лайонза определить было трудно. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесят.

Но, казалось, главное в этом человеке — равнодушие. Он обратил внимание на вошедших (явно знал, кто такой Дэвид), однако занятий своих не прервал.

Молчание нарушил Кендалл: «Юджин, это Сполдинг. Введите его в курс дела». С этими словами Кендалл повернулся и вышел из кабинета.

Дэвид постоял немного посреди комнаты, потом шагнул к Лайонзу, протянул ему руку и сказал заранее заготовленную речь: «Польщен знакомством с вами, доктор Лайонз. Я не специалист, но много слышал о вашей работе в Массачусетском Технологическом Институте. Буду рад, если вы поделитесь со мной своими знаниями».

На миг в глазах Лайонза вспыхнул интерес. Дэвид рассчитывал своей краткой речью дать понять ученому, что знает о трагедии в Бостоне — то есть о всей судьбе Лайонза — и не осуждает его.

— Я понимаю, у вас мало времени, а я ничего не смыслю в гироскопах, — сказал Сполдинг, отступив от кульмана. — Но мне говорили, что я должен разбираться лишь в общих чертах, дабы уметь высказать по-немецки вещи, которые вы станете мне писать.

Дэвид сделал едва заметное ударение на словах «высказать» и «вы станете мне писать». При этом он внимательно наблюдал за Лайонзом, ждал, как ученый отнесется к тому, что Сполдинг без обиняков заговорил о его немоте. И уловил в глазах ученого искру облегчения.

Лайонз слегка раздвинул тонкие губы и кивнул. Глубоко запавшие глаза поблагодарили Дэвида. Потом Юджин встал со стула, подошел к столу, где вперемешку с чертежами лежали его книги. Взял одну из них и подал Сполдингу. На обложке было написано:

«Диаграмматика: инерция и прецессия».

И Дэвид понял — дело пойдет на лад.

Он прошел кварталов сорок — в стране басков это были бы две мили, — но идти по Нью-Йорку было гораздо неприятнее. Он принял несколько решений. Теперь нужно выполнить их.

Оставаться в Нью-Йорке нельзя. Слишком рискованно. Нужно немедленно, пока не опомнились охотящиеся за ним, уезжать в Буэнос-Айрес. А в том, что охотились, сомнений не оставалось.

Возвращаться в «Монтгомери» равносильно самоубийству. Придется позвонить в отель, сказать, что его срочно переводят в Пенсильванию и попросить дежурного взять вещи на хранение. По счету он заплатит позже…

Тут Сполдинг вспомнил о Юджине Лайонзе. И опечалился, что ему не удастся укрепить свои отношения с ним. Исчезновение Сполдинга Лайонз может истолковать как то, что от него в очередной раз отвернулись.

И тут Дэвид понял, на что наводят его размышления. В ближайшие несколько часов самым безопасным для него убежищем могут стать филиал «Меридиана» или госпиталь, где держат Лайонза. Побывав в обоих местах, он поедет на аэродром Митчелл и позвонит генералу Свонсону.

Разгадка жестокой драмы, разыгравшейся в последнюю неделю, — от катастрофы на Азорских островах до недавнего столкновения на лестнице, — лежит в Буэнос-Айресе.

Свонсону об этом говорить нельзя, поэтому он ничем помочь не сможет; Ферфаксу же просто нельзя доверять. Отныне придется действовать в одиночку.


Часть II Буэнос-Айрес, 1944 г.

1


Авиалайнер компании «Пан Америкэн» вылетел в Буэнос-Айрес из нью-йоркского аэропорта «Тампа» в восемь утра. В списке пассажиров Дэвид значился как Доналд Скэнлан из Цинциннати, штат Огайо, специалист-буровик. Это была его легенда на время полета. Как только самолет приземлится в «Аэропарке» Буэнос-Айреса, Доналд Скэнлан исчезнет. Дэвид нарочно сохранил свои инициалы — им соответствовала монограмма на портсигаре. Ведь вымышленное имя так легко забыть в спешке… или от страха.

Когда Дэвид позвонил Свонсону из аэропорта Митчелл, генерала чуть удар не хватил. Как руководитель операции Свонсон все-таки никуда не годился. Малейшее отклонение от планов Кендалла приводило его в панику. А Кендалл собирался вылететь в Буэнос-Айрес только на другой день.

Дэвид не стал ничего объяснять. Сказал лишь, что на его жизнь опять покушались и если генерал хочет, чтобы он «сослужил свою службу», надо ехать незамедлительно, пока он еще цел и невредим.

Связаны ли эти покушения, точнее нападения, с Буэнос-Айресом? Свонсон задал вопрос так, словно боялся услышать утвердительный ответ. Дэвид честно признался, что не знает. Допускать, что такая связь есть, можно, однако полагаться нельзя.

— Пейс рассказывал, что в Португалии вы не раз попадали в переделки.

— Верно. Хотя сомневаюсь, что Пейс знал подробности. Прав он был в одном: в Португалии и Испании моей смерти жаждут многие. По крайней мере считают, что именно моей. Уверенности у них быть не может. Так уж мы работаем, генерал.

Свонсон надолго замолчал. Наконец собрался с духом и выговорил самые страшные для него слова:

— Вы понимаете, Сполдинг, что вас, вероятно, придется заменить?

— Конечно. Меняйте хоть сейчас. — Дэвид не кривил душой. Ему хотелось вернуться в Лисабон.

— Нет… нет, слишком поздно, — поспешил ретироваться Свонсон. — Чертежи превыше всего. Остальное значения не имеет.

Потом речь пошла о поездке в Буэнос-Айрес, американской и аргентинской валютах, новой одежде и багаже. Свонсон перескакивал с пятого на десятое, поэтому утрясать детали пришлось самому Сполдингу. И последний приказ Дэвид не получил, а отдал:

— Никто, кроме работников посольства в Буэнос-Айресе, не должен знать, где я. В первую очередь, люди Ферфакса. Нужно во что бы то ни стало скрыть это от них.

— Почему? — спросил Свонсон. Неужели Сполдинг считает…

— В Ферфаксе шпион. Можете доложить хоть в Белый дом.

— Исключено!

— Скажите это вдове Пейса!

В Аргентине Дэвид начнет действовать не торопясь, так же как в Португалии. Сначала освоится с обстановкой, с новыми знакомыми. Легенда у него, в общем, такая же, как была в Лисабоне: он богатый, владеющий тремя языками атташе, чье происхождение и воспитание делают его незаменимым на званых обедах у посла. Он как нельзя лучше впишется в мир нейтральной столицы и если кто-нибудь подумает, что это теплое местечко он получил благодаря деньгам и связям, пусть так и будет. Дэвид никого не станет разубеждать.

Послу он, если понадобится, расскажет другую историю. По ней Сполдинг — посредник между банкирами Нью-Йорка и Лондона с одной стороны и экспатриантом Эрихом Райнеманном — с другой. В Вашингтоне его действия, конечно, одобряют — после войны восстановление и реконструкция предприятий Германии станут важнейшими международными проблемами. И Райнеманн сыграет здесь не последнюю роль. Так, по крайней мере, считают финансисты Берна и Женевы.



Посол Хендерсон Гранвилл уделил новому атташе полчаса. В другой день он бы побыл с ним побольше, но в воскресенье было не до этого. Весь Буэнос-Айрес отдыхал, дипломаты же работали. Послу нужно было принять делегации из Германии и Японии, а потом присутствовать на приеме в бразильском посольстве.

— Не стану обременять вас скучными подробностями здешней жизни, расскажу лишь то, что поможет вам скорее освоиться. О многом вы, разумеется, читали.

— Признаться, у меня не было времени. Я всего неделю как из Лисабона. Знаю лишь, что правительство Кастильо свергнуто.

— Да. В июне прошлого года. Это было неизбежно… Рамон Кастильо был бестолков, как и всякий президент Аргентины. Да и окружали его фигляры. Они довели страну до разрухи. К несчастью, те, кто стал у власти, вернее, промаршировал к президентскому дворцу, — жизнь не облегчат.

— Сейчас правит военный совет? Хунта?

Гранвилл развел ухоженными руками, на его стареющем аристократическом лице появилась сардоническая усмешка:

— «Групо де Офисиалес Унидос», — вот как они себя называют! Отвратительное сборище подлецов и трусов… Вы, конечно, знаете, что аргентинскую армию обучают советники из вермахта. Добавьте сюда горячую испанскую кровь, экономический хаос, навязанный нейтралитет, в который никто не верит, и что получится? Полицейское государство, прогнившее сверху донизу.

— Почему Аргентина остается нейтральной?

— В основном из-за внутренних распрей. В ГОУ — так мы называем хунту — больше фракций, чем было в двадцать девятом году в рейхстаге. И каждая рвется к власти. Кроме того, все боятся увидеть на улицах американских солдат…

— Есть еще один аспект, — продолжал Гранвилл. — В Буэнос-Айресе находится небольшая, но необычайно богатая еврейская община. Возьмите, к примеру, того же Райнеманна. Хунта не в состоянии открыто взять на вооружение расистские теории Юлиуса Штрайхера, ибо не раз пользовалась деньгами евреев для уплаты долгов, оставленных Кастильо… Ясна вам ситуация?

— Она довольно запутанная.

— Пожалуй… Но мы придерживаемся девиза: «Сегодняшние друзья завтра могут уйти в услужение фашистам, а вчерашние враги — сегодня переметнуться на нашу сторону. Держи двери открытыми, а мысли взаперти. На людях будь более гибок, чем позволяет начальство». Это нам прощают.

— Возможно, этого от нас даже ждут.

— И то, и другое.

Дэвид закурил. Ему хотелось перевести разговор на другую тему. Старик Гранвилл был одним из тех послов, которые способны часами обсуждать перипетии своей службы. Такие чаще всего оказываются прекрасными дипломатами; но не самыми желанными союзниками, когда от слов требуется перейти к делу. И все же Хендерсон Гранвилл — чудесный человек: хотя в глазах его стоит озабоченность, это озабоченность за дело, а не за свое кресло.

— По-видимому, Вашингтон сообщил, чем я буду здесь заниматься.

— Да. Извините, но я этого не одобряю. Хотя к вам лично у меня неприязни нет, вы человек подневольный. Ведь я понимаю: Гитлер вскоре испустит дух, а международный бизнес будет жить вечно… Денежные дела вызывают у меня отвращение.

— Особенно те, какими займусь я, верно? *

— Увы, да. Эрих Райнеманн готов служить самому дьяволу. Он человек, без сомнений, могущественный, но совершенно бессовестный. Более аморального типа я не встречал. Мне кажется просто безнравственным, что богатство открыло ему доступ к Лондону и Нью-Йорку.

— Возможно, того требуют и военные интересы союзников.

— Конечно. Простите старика за отжившую свой век мораль. Не будем ссориться. Вам надо выполнить задание, и я готов помочь, чем могу. Хотя и не знаю, как.

— Да, сэр, вы для меня не сможете почти ничего сделать. Включите меня в список работников посольства. Дайте мне отдельный кабинет с телефоном. И познакомьте с криптографом. Мне придется посылать в Вашингтон шифровки.

— Звучит зловеще, — невесело улыбнулся Гранвилл.

— Ничего страшного, сэр. Это будут простые «да» и «нет».

— Ладно. Нашего главного шифровальщика зовут Боллард. Хороший парень, знает семь или восемь языков, блестяще играет во все салонные игры. Что еще?

— Мне нужна квартира…

— Это мы знаем, — мягко прервал Гранвилл и бросил краткий взгляд на часы на стене. — Мисс Камерон вам ее уже подобрала… Вашингтон, конечно, не сообщил, сколько вы намереваетесь здесь пробыть, так что квартиру мы сняли на три месяца.

— Благодарю . вас, сэр. — Сполдинг встал и протянул Гранвиллу руку.

— Знаете ли, — сказал тот, пожав руку Дэвиду. — Мне бы хотелось задать вам один вопрос… Почему люди с Уоллстрита и Стрэнда послали именно вас? Неужели для такого дела не нашлось просто опытного банкира?

— Наверно, не нашлось. С другой стороны, я лишь посредник, передаю секретные сведения. А в подобных делах у меня есть известный опыт.

Гранвилл улыбнулся, и вновь невесело.


2


Боллард был полиглотом с математическим складом ума, копной рыжих волос и крепким мускулистым телом. Бобби Боллард был человеком, с каким приятно иметь дело.

— Вот здесь мы и живем, — рассказывал он Дэвиду. — Служебные помещения вы уже видели: сейчас в разгар аргентинского лета, у нас ужасно жарко. Надеюсь, у вас хватит здравого смысла обзавестись собственной квартирой?

— А вы? Почему же вы живете при посольстве?

— Мои шифровальные машины бестолковы, они жужжат круглые сутки. Так стоит ли поминутно бегать сюда из Чакариты или Сан-Телмо? Да и не тесно здесь, мы друг другу не мешаем.

— Мы? Значит, вы не один так живете?

— Нас немного: сам Гранвилл, Джин Камерон и я. Вы встретитесь с нею завтра, если не столкнетесь сегодня, когда она пойдет со стариком на диплоскуку.

— Дипло… что?

— Диплоскука. Это слово, вернее, понятие изобрел старик Гранвилл. Он им гордится. Диплоскука — это рутинные обязанности посла.

Боллард и Сполдинг стояли в огромном пустом зале. Шифровальщик открыл стеклянные двери на небольшой балкон. Вдалеке различались залив Ла-Плата и главный порт Буэнос-Айреса — Пуэрто Нуэво.

— Прекрасный вид, правда?

— Конечно. — Дэвид вслед за Боллардом вышел на балкон. — Эта Джин Камерон и посол… Они…

— Джин со стариком?! — Боллард от души расхохотался. — Боже мой, нет, конечно!.. Даже не знаю, почему ваши слова меня так рассмешили. Ведь многие, наверно, думают то же самое. Это как раз и смешно.

— Отчего же?

— Скорее, и грустно, и смешно, — продолжил Боллард. — И старик, и Джин Камерон выходцы из мерилендских богачей, потомственных дипломатов. Она вышла замуж за Камерона, с которым еще в детстве в прятки играла. Знаете, как бывает у богачей, когда мальчика и девочку с пеленок нарекают женихом и невестой? Словом, они поженились. Началась война. Он сменил костюм адвоката на форму военного летчика. А в прошлом году погиб. После этого Джин немного не в себе. А может, и более, чем немного.

— Поэтому Гранвилл привез ее сюда?

— Верно.

— Прекрасное лечение, — усмехнулся Дэвид.

— Джин с вами, пожалуй, согласилась бы. — Боллард вернулся в зал. Сполдинг последовал за ним. — Она трудится не покладая рук и в самые неподходящие часы.

— А где миссис Гранвилл?

— Понятия не имею. Они развелись со стариком лет десять-пятнадцать назад.

— И все же положению Джин можно позавидовать, — сказал Дэвид, подумав о сотнях тысяч женщин, чьи мужья погибли.

— Пойдемте, я покажу кабинет, что выделил вам старик. Его, по-моему, уже привели в порядок. — Боллард улыбнулся. — Дело в том, что вы просили уединенную комнату. У нас есть такая, но она настолько уединена, что мы храним в ней всякий хлам.

— Видно, я произвел на Гранвилла впечатление.

— Это точно. Он боится вас как огня.

— А вы?

— Мне на все наплевать. — Боллард повернул в другой коридор и объяснил: — Это южное крыло. Служебные помещения на первом и третьем этажах. А на крыше можно загорать, если вам по душе такое времяпрепровождение.

— Смотря с кем загорать.

Они подошли к широкой лестнице и уже собирались обойти ее, как со второго этажа послышался женский голос:

— Бобби?

— Это Джин, — сказал Боллард. — Да! — воскликнул он. — Я здесь со Сполдингом. Спускайся, познакомься; с новым сотрудником, столь влиятельным, что ему сразу квартиру сняли.

— Посмотрим, что он скажет, когда увидит ее!

На лестничной площадке показалась Джин Камерон. Довольно высокая, стройная, она была в длинном вечернем платье яркой расцветки, но простого покроя. Ее густые каштановые волосы достигали плеч. Черты ее лица, броские сами по себе, вместе создавали нежное впечатление: большие живые голубые глаза, узкий, резко очерченный нос, полноватые губы с чуть заметной улыбкой, прекрасная кожа, бронзовая от аргентинского солнца.

Дэвид сообразил, что Боллард следит за ним, ждет, как новобранец воспримет красоту женщины. Смотрел он насмешливо-иронически, и Сполдинг понял: Бобби уже пытался напиться из этого источника, но ничего, кроме нескольких капель холодной воды, не получил. Теперь он друг этой женщины и на большее не рассчитывает.

Джин Камерон, кажется, смутило поспешное знакомство на лестнице. Она спустилась, и ее губы тронула такая искренняя улыбка, какой Дэвид не видел уже много лет. Искренняя и совершенно лишенная кокетства.

— Добро пожаловать, — сказала Джин и протянула Сполдингу руку. — Слава богу, у меня есть возможность извиниться за то, что я выбрала квартиру без вашего ведома. Если она вам не понравится, можете поселиться прямо здесь.

— Неужели квартира так плоха?

Джин было уже за тридцать, но годы не испортили ее красоты. И Джин понимала, что ее оценивают, но результат, казалось, ее ничуть не волновал.

— Нет, для временного пристанища она подойдет вполне. Лучшего здесь на три месяца вообще не сдают. Квартира маленькая, но уютная.

— Мы бы вам ничего лучше номера в отеле не предложили, — добавил Боллард и тронул молодую женщину за плечо. «Хочет уберечь ее от меня», — подумал Дэвид. — Портеньо матушке Камерон доверяют. А нам — нет.

— Портеньо, — пояснила Джин в ответ на вопросительный взгляд Сполдинга, — это жители БА.

— А БА означает Монтевидео, — заключил Сполдинг и улыбнулся.

— Смотри-ка, нам остряка прислали, — вставил Боллард.

— Вы к этому сокращению привыкнете, — продолжила Джин. — Все в американском и английском посольствах так называют Буэнос-Айрес. Мы столь часто видим это буквосочетание в телеграммах, что ввели его и в речь. Да, но мне надо бежать к послу, — спохватилась Джин. — Если я опоздаю, он начнет ворчать… Еще раз добро пожаловать, мистер Сполдинг.

— Называйте меня Дэвид, пожалуйста.

— Хорошо. Бобби, ведь ключ у тебя? От квартиры Дэвида?

— Можешь напиться на приеме до бесчувствия — я позабочусь обо всем сам.



…Дэвид поблагодарил Болларда и выпроводил его, сославшись на трудный перелет, которому предшествовали слишком бурно проведенные в Нью-Йорке дни (здесь Сполдинг душой не кривил).

Оставшись один, Дэвид осмотрел квартиру. Она оказалась более чем сносной, хотя и небольшой: спальня, гостиная-кухня и ванная. Но обладала преимуществом, о котором Джин Камерон не упомянула. Квартира располагалась на первом этаже, стеклянная дверь выходила в маленький выложенный кирпичом внутренний дворик, окруженный бетонной стеной, увитой плющом, что рос из огромных горшков на закраине. Посреди дворика стояло какое-то плодовое дерево с корявым стволом, а вокруг него — три плетеных кресла. Они видели лучшие дни, но все равно казались необычайно уютными. Словом, укромный дворик и решил дело — Дэвид останется жить здесь.

Он снял трубку с телефона — гудок послышался, хотя и не сразу. Сполдинг положил ее, подошел к холодильнику, открыл дверцу и улыбнулся. Джин Камерон припасла сама — или попросила кого-то — все необходимое: молоко, масло, ветчину, яйца. А еще Дэвид с радостью обнаружил две бутылки вина — красного из Орфилы и белого из Колона. Закрыв холодильник, он вернулся в спальню. Распахнул чемодан, вынул бутылку виски и вспомнил, что нужно будет пополнить гардероб.

Дэвид выложил на стол полученные от Юджина Лайонза книги. Две он уже прочитал и теперь начинал понемногу разбираться в терминологии аэрофизика. Но для полной уверенности надо изучить подобные материалы на немецком. Завтра он пройдет по книжным лавкам в германском квартале, найдет что-нибудь подходящее. Но все это, как прекрасно понимал Дэвид, мелочи.

Он вернулся в кухню-гостиную с бутылкой виски в руках и достал из холодильника ванночку со льдом. Налив выпить, устремил взгляд на двойную дверь во внутренний дворик. И решил провести несколько предзакатных минут под январским ветерком Буэнос-Айреса.

Дэвид уселся в плетеное кресло, вытянул ноги, откинулся на спинку. И понял: если хоть на миг закроет глаза, он не разлепит их до утра. А спать еще рано: испанский опыт приучил Дэвида перед сном есть.

Трапеза давно потеряла для него свою прелесть — стала простой необходимостью. «Смогу ли я когда-нибудь вновь оценить вкус пищи? — подумалось Дэвиду. — Вернется ли ко мне полузабытая способность наслаждаться жизнью?» Из всех европейских городов в Лисабоне были, наверное, лучшие рестораны, виллы, была пропасть всяческих соблазнов, но он не замечал их. Теперь судьба забросила его в один из самых роскошных городов Южной Америки, и вновь улицы для него станут лишь полем боя, как баскские холмы в Испании.

Как чуждо все это характеру человеческому…

В листве дерева щебетала маленькая птичка, очевидно, недовольная появлением Дэвида. Она напоминала ему о северных краях. Там щебет птиц предупреждал о появлении людей.

Неожиданно Сполдинг сообразил, что говорливая птичка озабочена совсем не им. Она поскакала вверх по веткам, не переставая пронзительно щебетать, то теперь быстрей, назойливей, чем раньше. Значит неподалеку был кто-то еще.

Дом, где поселился Сполдинг, был четырехэтажным,. с пологой крышей, крытой черепицей. Почти все окна были распахнуты навстречу бризу с залива Ла-Плата. Слышались обрывки приглушенных разговоров, но ничего угрожающего в них не было. Жители дома ничем не смогли напугать беспокойную птичку. Между тем она продолжала, как говорится, бить тревогу.

Наконец Дэвид увидел, почему.

На крыше, полускрытые листвой плодового дерева, сидели двое мужчин. Они притаились, смотрели вниз. Наблюдали — Сполдинг был уверен в этом — за ним.

Оранжевое солнце играло на стволе карабина — в руках человека справа. Он не пытался поднять его, прицелиться.

Сполдинг подумал, что так он кажется еще более зловещим. Словно тюремщик, уверенный, что узнику не ускользнуть…

Дэвид решил продолжить игру. Он приподнял лениво руку и выпустил стакан с недопитым виски. Звон осколков «разбудил» его. Дэвид замотал головой, отогнал притворный сон, протер глаза, как бы невзначай поднял взгляд. Двое на крыше отступили на несколько шагов.

Дэвид собрал осколки и прошел в дом походкой усталого человека, удрученного собственной беспечностью.

Войдя в квартиру, он бросил осколки в мусорное ведро, достал из комода из-под носовых платков пистолет. Засунул его за пояс, надел пиджак и убедился, что пистолета не видно. Потом подошел к двери в подъезд и бесшумно ее приоткрыл.

Дэвиду нужно было преодолеть три этажа. Два значения не имели. Он побежал, перепрыгивая через ступеньки, и заметил, что если держаться стены, они скрипят слабее. Последний пролет он прошел крадучись.

Дэвид вновь достал пистолет и распахнул дверь, ведущую на крышу.

Ошеломленные пришельцы разом повернулись к нему. Тот, у которого был карабин, поколебавшись немного, взял его наизготовку. Сполдинг тут же навел пистолет ему на грудь, но понял, что никто стрелять в него не собирается.

Второй закричал: «Не надо, сеньор!» Дэвид определил, что акцент у него не аргентинский, а североиспанский.

— Опусти «пушку». Живо! — Сполдинг заговорил по-английски, чтобы узнать, понимают пришельцы этот язык или нет.

— Это недоразумение, — опустив карабин, сказал первый на ломаном английском. — В округе шкодят… как это сказать?.. ладронес, воры.

Дэвид отошел от двери, держа мужчин под прицелом.

— Я вам не верю. Вы не из Буэнос-Айреса.

— В округе немало подобных нам. Приезжих, сеньор.

— Это квартал эмигрантов, — добавил второй.

— Вы хотите сказать, что забрались на крышу не ради меня?

— Уверяю, это совпадение, — сказал человек с карабином.

— Видите ли, — вмешался другой. — На прошлой неделе ограбили двух жильцов. Полиция за нас не вступается, мы для нее экстраньерос — иностранцы. Нам самим приходится стоять за себя.

Сполдинг внимательно наблюдал за мужчинами. Они говорили не колеблясь, их глаза не выдавали страха.

— Я работник американского посольства, — сухо произнес Дэвид. Экстраньерос и глазом не моргнули. — Покажите ваши документы.

— Что? — переспросил человек с карабином.

— Бумаги… Сертификадос.

— Конечно. Сейчас, — второй полез в карман брюк. — Вот, прошу вас. В портмоне.

Дэвид взял потертый кошелек. Вгляделся в целлофановое окошко — от времени оно потрескалось.

Вдруг приклад ударил его по руке, в которой был пистолет. Сполдинга пронзила невыносимая боль. Потом ему умело заломили эту руку — вниз и назад. Ничего не оставалось, кроме как выпустить пистолет и ногой попытаться спихнуть его с крыши.

Но поздно. Удара по виску он уже не ощутил. Настала тьма. Пустота.



— Они правильно описали положение дел, но только совсем в другой части города, — сказал Боллард, сидевший в противоположном углу комнаты. Дэвид держал у виска грелку со льдом. — Экстраньерос живут в основном в западной части Боки. Уровень преступности там чертовски высок, полиция предпочитает патрулировать центр, а не иге улицы. Да и ГОУ экстраньерос недолюбливает.

— Ну и что? — пожал плечами Дэвид.

— Скажите спасибо, что они решили не убивать вас. А то сбросили бы с крыши или оставили на краю. Ставлю пять к одному, вы скатились бы наземь.

— Я знал, что они пришли не по мою душу.

— Откуда?

— Убить меня можно было и раньше. По-моему, они ждали, когда я уйду.

— Зачем?

— Чтоб порыться в моих вещах. Один раз такое уже было. Скажите, Бобби, кто знал, что я прилетаю? И вообще, как решался вопрос со мной?

— Знали трое. Я, конечно: через меня идут все шифровки. Естественно Гранвилл. И Джин Камерон — старик попросил ее подыскать вам квартиру… впрочем, вы в курсе. Когда я принес яичницу, Джин играла с Гранвиллом в шахматы.

— Что принесли? — прервал Дэвид.

— Яичницу, яйца всмятку, — у нас так шифровки называют. Вашингтон передал приказ особым кодом, расшифровывать который имею право только я или мой заместитель.

— Понятно. Что дальше?

— Ничего. То есть остальное вам известно.

— Значит, у них в городе целая сеть. И они держат на заметке все свободное жилье: квартиры, дома и, что легче всего, номера в отелях.

— Не совсем вас понимаю, — заметил Боллард.

— Как ни хитри, основного не изменишь: человеку нужно где-то спать и умываться.

— Это ясно, хотя к сегодняшнему происшествию неприемлемо. Рассекретят вас только завтра. Да и то, если вы того пожелаете. Вашингтон сообщил, что вы направились сюда сами по себе, даже мы точно не знали, когда и как вы доберетесь до Буэнос-Айреса… Джин снимала квартиру не лично для вас. Не на ваше имя.

— Ну и ну! — устало пробормотал Сполдинг, отнял от головы лед и ощупал висок. Потом оглядел пальцы. На них остались следы крови.

— Думаю, с такой раной вы геройствовать не станете, а сходите к врачу.

— Да, я не герой. — Сполдинг улыбнулся. — К тому же мне швы с плеча надо снять. Я готов хоть сегодня, если вы это устроите.

— Устрою. А где вы заработали швы?

— Попал в авиационную катастрофу на Азорских островах.

— Ого! Да вы немало путешествуете!

— И все же меня кто-то постоянно опережает.


3


— Миссис Камерон пришла сюда по моей просьбе, Сполдинг. Заходите. С Боллардом и врачом я уже поговорил. Вам сняли одни швы и наложили другие. Вы, наверно, чувствуете себя, как подушечка для иголок.

Гранвилл сидел за своим вычурным столом, развалясь в кресле с высокой спинкой. Джин Камерон расположилась на диване. Один из стульев у стола явно предназначался для Дэвида.

— Ничего серьезного, сэр. Иначе я сам сказал бы об этом. — Сполдинг кивнул Джин и увидел в ее глазах тревогу. По крайней мере, так ему показалось.

— Насколько я понял, те двое, что вчера напали на вас, были провинсиадос. Не портеньос.

Сполдинг улыбнулся улыбкой побежденного и обратился к Джин:

— Кто такие портеньос, я знаю. Видимо, слово «провинсиадос» должно говорить само за себя. Это крестьяне? Деревенские жители?

— Да, — негромко ответила молодая женщина. — Так называют всех, кто не живет в самом Буэнос-Айресе.

— Это два разных народа, — продолжил Гранвилл. — Провинсиадос относятся ко всем враждебно и с большой опаской. Ведь их нещадно эксплуатируют.

— Но провинсиадос — это коренные аргентинцы, так?

— И с их точки зрения гораздо более коренные, чем портеньос. В них меньше итальянской и немецкой кровей, не говоря о португальской, балканской и еврейской. Видите ли, Буэнос-Айрес пережил несколько волн иммиграций…

— Вряд ли это были провинсиадос, — тихо возразил Дэвид. — Они называли себя «экстраньерос». Неприкаянные.

— Экстраньерос — довольно саркастическое прозвище. И ностальгическое. Так можно назвать живущего в резервации индейца. Оно означает «иностранец на собственной родине». Вы понимаете?

— Это были не аргентинцы. Они говорили совсем не по-местному.

— Да? А вы разбираетесь в лингвистике?

— Разбираюсь.

— Понятно. — Гранвилл оторвался от спинки кресла. — Как по-вашему, нападение связано с делами посольства? С интересами союзников?

— Не знаю. Мне кажется, напасть хотели именно на меня. И хотелось бы понять, как они узнали, где я поселился. Я еще не видел владельца дома…

— Я его тоже не видела, — заметила Джин. — Большинство домов принадлежат богачам, живущим в кварталах Телмо и Палермо. Все делается через бюро по найму.

Дэвид повернулся к Гранвиллу:

— Мне кто-нибудь звонил?

— Нет. А с вами кто-то должен связаться?

— Некий Уолтер Кендалл.

— Кендалл… Припоминаю… Кендалл. Да, Кендалл. — Гранвилл порылся в бумагах на столе. — Вот. Уолтер Кендалл прибыл в Буэнос-Айрес вчера поздно вечером. Остановился в «Альвире», что у парка Палермо. Старый добрый отель. — Гранвилл неожиданно бросил взгляд на Сполдинга. — Кендалл зарегистрировался как специалист по экономике промышленности.

— Он подготовит почву для переговоров, поможет мне выполнить приказ. — Дэвид не скрывал, что ему неохота углубляться в разговор об Уолтере Кендалле. С другой стороны, он не желал кривить душой перед Джин Камерон. К ней он и обратился: — Моя первейшая обязанность здесь — посредничать между финансистами Лондона и Нью-Йорка и банкирами Буэнос-Айреса. Между тем я дебет от кредита не отличаю. Но Вашингтон избрал именно меня. А господина посла моя неопытность тревожит. — Сполдинг быстро перевел взгляд на Гранвилла, напомнил, что дальше слова «банкиры» в разговорах идти нельзя. Имя Эрих Райнеманн нужно держать в тайне.

— Признаюсь, вы правы, — сказал Гранвилл. — Но теперь речь не об этом. Что вы собираетесь предпринять на счет событий прошлого вечера? Думаю, надо подать в полицию официальную жалобу. Хотя пользы от нее не будет никакой.

Дэвид помолчал немного, обдумал «за» и «против» предложения Гранвилла, спросил: «Газеты о ней напишут?»

— Пару строк, не больше, — ответила Джин.

— Атташе обычно бывают при деньгах, — сказал Гран-вилл. — Посему воры не обходят их стороной. Пресса назовет происшествие попыткой ограбления. Так оно, возможно, и было.

— Но хунте такая новость придется не по вкусу. Она противоречит точке зрения полковников, а газетами заправляют именно они. — Джин рассуждала вслух, глядя на Дэвида. — Они попытаются замять эту историю.

— Значит, если мы не подадим жалобу, — давайте считать, что меня и впрямь хотели ограбить, — то признаем, будто расцениваем инцидент как нечто более важное. А к этому я не готов, — сказал Сполдинг.

— Тогда я оформлю официальный протест сегодня же, — заключил Гранвилл.



Дэвид считал, что все началось с их первого обеда. Потом Джин призналась, что это случилось гораздо раньше, но он ей не поверил. Она якобы влюбилась в него, когда он сказал, что БА означает Монтевидео. Смешные глупости!

Однако совсем не глупа та легкость, с какой они общались друг с другом. Они об этом не говорили, лишь чувствовали. Им было просто и хорошо, и молчание никогда не становилось тягостным, смех был естественным, не вымученным.

Удивительно! Тем более, что ничего подобного они не ожидали, не искали. У них обоих было достаточно веских причин не пойти дальше поверхностного знакомства или ни к чему не обязывающей дружбы. Сполдинг — человек ветреный, рассчитывает лишь выжить и начать новую жизнь с чистой совестью, забыв о прошлом. Вот что для него важнее всего. К тому же он знает, что Джин скорбит о муже так глубоко, что не сможет отказаться от него, не почувствовав себя предательницей.

Она сама дала понять об этом. Ее муж не был бравым военным летчиком, образы которых рисовали радио и газеты. Он ужасно боялся — нет, не за себя. Он страшился убивать. И никогда не пошел бы на войну, если бы это не навлекло на жену и родителей град насмешек.

Почему он стал именно пилотом?

Камерон сел за штурвал самолета еще подростком. К тому же он считал, что юридическое образование или сделает его тыловиком, или приведет в окопы. Словом, адвокатов в армии хватало, а летчиков — нет.

Дэвид, казалось, понимал, почему Джин так много рассказывает о погибшем муже. На то существовали две причины. Во-первых, говоря о нем открыто, она приспосабливалась к происходившему между ней и Дэвидом. Вторая причина была не столь ясной, но не менее важной. Джин Камерон ненавидела войну; ненавидела за то, что она у нее отняла. Она хотела, чтобы Дэвид это понял. Интуиция подсказывала ей, что жизнь Дэвида в большой опасности. А потерять любимого еще раз… у нее не хватило бы сил.

Они пошли обедать в ресторан на берегу залива Рьячуэло. И ресторан, и блюда выбрала Джин. Видя, что Дэвид не может оправиться от нападения, она убедила его хорошо, спокойно пообедать, а потом вернуться домой, лечь в постель и денек отдохнуть. Но идти к нему она не собиралась. А он на это и не рассчитывал.

— Хороший парень этот Боллард, — сказал Дэвид, разливая белое вино. — Вы ему очень нравитесь.

— Бобби пытался ухаживать как истинный профессионал — с удивительным юмором и обаянием. Другая на моем месте поддалась бы. В общем, у него есть полное право сердиться на меня… Я принимала его ухаживания, не отвечая взаимностью.

— Он согласен даже на это, — заметил Дэвид.

— Говорю вам, Бобби — душка.

— В посольстве есть еще десяток мужчин…

— Не забывайте об охранниках из морских пехотинцев, — перебила Джин, мило, совеем не по-военному взяв рукой «под козырек».

— Тогда сто десять мужчин.

— Ну уж нет. Десантники все время меняются — их привозят сюда с базы морской пехоты к югу от Боки как на вахту. А холостые атташе заражены посольской болезнью.

— Чем, чем?

— Поддакиванием… трясучкой. В вас этого, как ни странно, нет.

— Чего не знаю, того не знаю. Я с такими людьми не сталкивался.

— Из чего можно сделать важный вывод, не так ли?

— Какой?

— Вы не карьерист из госдепартамента. Болезнь «поддакивания» состоит в том, чтобы ступать бесшумно и убедить всех вышестоящих чиновников — особенно посла — в собственной «стопроцентной исполнительности». — Джин нахмурилась, выдвинула вперед подбородок — такая мордашка у щенка боксера. Сполдинг расхохотался: Джин точь-в-точь передала взгляд и голос типичного дипломата-карьериста. — Но вы не заражены ею. — Джин перестала гримасничать и заглянула Дэвиду в глаза. — Я внимательно следила за вашим разговором с Гранвиллом. Вы ничуть не прислуживались, были просто вежливы. Вас не интересует его мнение о себе, так?

Он не опустил глаз:

— Верно… Теперь я отвечу на вопрос, который не дает покоя вашей очаровательной головке. Нет, я не штатный офицер разведслужбы. Мое задание вызвано лишь войной. Но я часто работаю под дипломатическим прикрытием. По двум взаимосвязанным причинам. Я говорю на четырех языках, а знаменитые родители делают меня вхожим в правительственные, коммерческие и промышленные круги. Я не круглый дурак, чтобы не пользоваться этим, посему сообщаю конфиденциальные сведения представителям компаний в разных странах. Международный рынок не закрыла даже война… Таков мой вклад в победу. Я не очень горжусь им, но другой судьбы не ищу.

Джин улыбнулась как всегда искренне и взяла Дэвида за руку.

— По-моему, вы делаете свое дело расторопно и с умом. Таким могут похвастаться немногие. И, бог свидетель, выбора у вас не было.

— «Чем ты занимался на войне, папа?»… «Видишь ли, сынок, — Дэвид попытался спародировать самого себя, — я ездил по свету и сообщал нашим друзьям из Чейз-бэнк, что можно подешевле купить и подороже продать».

— При этом вас атаковали на крыше аргентинского дома и… что это за швы на плече?

— Мой самолет неудачно приземлился на Азорских островах. По-моему, летчик и весь экипаж были пьяны.

— Вот видите. Вам приходится не легче, чем солдату на передовой… Если я встречусь с вашим сыном, обязательно расскажу ему об этом.

Они поглядели друг другу в глаза. Джин смутилась, отняла руку. Сполдинг добился главного — она ему поверила. Приняла его легенду безоговорочно. Тут он понял, что ему и легко, и стыдно. Сумев обмануть эту женщину, он не ощутил никакой профессиональной гордости.

— Теперь вы знаете, что я избежал посольской болезни. И все же не пойму, при чем тут вы… Когда кругом сто с лишним мужчин…

— Я не вожу вас за нос. Просто хотела узнать, рассказал вам Боллард об одной вещи или нет. Оказывается, он и в самом деле добр. Предоставил мне самой сделать это.

— Что?

— Мой муж был пасынком Хендерсона Гранвилла. Они были очень близки.



Они покинули ресторан в начале пятого, прошлись у доков Дарсены, вдыхая соленый воздух. Дэвиду показалось, что Джин так хорошо, как давно уже не было. И дело не только в том, что ей легко с ним, здесь нечто большее. У Джин словно камень с души свалился.

Сейчас она была прекрасна, но не так, как в краткие минуты на лестнице. Дэвид воссоздал в памяти сцену поспешного знакомства и понял, в чем разница. Джин Камерон тогда вела себя тоже открыто и дружелюбно… как само очарование. Но была в ней и порожденная самообладанием отрешенность. Она полностью держала себя в руках. На ней лежала печать уверенности, ничего общего не имевшей с ее положением в посольстве или преимуществами, какие она приобрела, выйдя замуж за пасынка посла. Уверенность эту придавали Джин ее собственные решения и взгляды на жизнь. Даже с Боллардом она вела себя твердо, независимо. Боллард мог в шутку посоветовать ей «напиться до бесчувствия», потому что при всем своем воображении не допускал, что она позволит себе такое.

Джин держала себя в узде. И теперь узда ослабевала.

Вчера Дэвид разговаривал с Джин, считал ее морщинки, а она оставалась к этому совершенно равнодушной. Сегодня, идя с ним под руку вдоль причала, она с удовольствием ловила на себе взгляды моряков. Дэвид понимал: она втайне надеялась, что их замечает и он.

Они шли по узеньким улочкам Боки, заставленным лотками с рыбой, вокруг которых суетились торговцы в окровавленных фартуках и шумели покупатели. Шхуны с вечерним уловом пришли в порт, трудовой день у рыбаков кончился.

Они или еще сдавали рыбу перекупщикам, или уже сидели в пивных.

Дэвид и Джин дошли до крошечной площади, которая без всякой видимой причины называлась Пласа Очо Калье (Площадь восьмой улицы). Не было здесь ни улицы номер восемь, ни, по сути дела, площади. На углу как-то неуверенно остановилось такси, пассажир вышел, и Дэвид вопросительно взглянул на Джин. Она улыбнулась и кивнула. Дэвид окликнул водителя.

Таксисту он дал свой адрес. Ничего другого ему и в голову не пришло. Несколько минут Дэвид и Джин ехали молча. Их плечи соприкасались, его ладонь лежала на ее руке.

— О чем вы думаете? — тихо спросил Дэвид, заметив на лице Джин мечтательное выражение.

— О том, каким вы представлялись мне, когда Хендерсон читал шифровку из Вашингтона… — так же тихо ответила Джин: шоферу необязательно было слышать их. — Во-первых, я считала, что вы ужасно низенький. Атташе по имени Дэвид Сполдинг, который проводит с полковниками совещания по денежным вопросам, должен быть маленького роста, не моложе пятидесяти лет и лысый. Во-вторых, он носит пенсне — не очки — и у него длинный нос. Возможно, у него сенная лихорадка — он вечно чихает и сморкается. Говорит кратко, отрывисто — он очень педантичен и совершенно невыносим.

— И к тому же липнет к секретаршам.

— Нет, за секретаршами он не бегает. Он читает грязные книжонки.

У Дэвида сердце екнуло. Если одеть этого человека в неглаженый костюм, дать ему грязный носовой платок и заменить пенсне очками, получится точный портрет Кендалла.

— Ваш Сполдинг не очень приятный тип.

— Но ведь он же не настоящий, — сказала Джин и крепко сжала его руку.

Такси остановилось у дома Сполдинга. Джин нерешительно взглянула на дверь подъезда. Дэвид мягко, без нажима спросил: «Отвезти вас в посольство?» Она повернулась к нему: «Нет». Они расплатились с водителем и вошли в дом.

Оставленная утром тончайшая нить по-прежнему торчала из замочной скважины. И все же Дэвид, открывая дверь, как бы невзначай оттеснил Джин в сторону. В квартире все было так, как утром. Джин огляделась.

— А здесь и впрямь не так уж плохо, правда?

— Скромно, но уютно. — Он улыбнулся и жестом попросил Джин остаться у порога. Заглянул в спальню, потом распахнул стеклянные двери и вышел во внутренний дворик, зорко оглядел окна и крышу. Встал под кроной плодового дерева и вновь улыбнулся Джин. Она все поняла и подошла к Дэвиду.

— Вы вели себя как истинный профессионал, мистер Сполдинг.

— В лучших традициях отъявленных трусов, миссис Камерон, — ответил Дэвид и тут же мысленно обругал себя за оплошность. Не время было напоминать, что Джин — вдова. Хотя она, по-видимому, была даже благодарна ему за это. Джин сделала еще шаг и стала рядом.

— Миссис Камерон благодарит вас.

Он обнял ее за талию. Ее руки медленно, неуверенно легли ему на плечи. Она обхватила его лицо ладонями и заглянула ему в глаза.

Он замер. Первый шаг должна сделать Джин.

Она тронула его губы своими. Одарила мягким, нежным, ангельским прикосновением. И вдруг затрепетала от едва сдерживаемой страсти, прижалась к Дэвиду с неожиданной силой, обхватила его за шею. Потом отняла губы от Дэвида, спрятала лицо у него на груди.

— Не говори ничего, — прошептала Джин. — Совсем ничего… Просто возьми меня.

Он молча подхватил ее и понес в спальню. Она не отрывала лица от его груди, словно боялась увидеть свет и даже самого Дэвида.


4


— Надеюсь, я не разбудил вас? Я бы не стал вас беспокоить, но подумал, что вам это знать нужно…

Дэвид взглянул на часы. Было три минуты одиннадцатого.

— Нет, сэр, я уже встал.

На столике у телефона лежала записка от Джин.

— С нами связался ваш друг, — продолжал Гранвилл.

— Друг? — Дэвид развернул записку:

«Дорогой мой! Ты так чудесно спал, что мое сердце разбилось бы, разбуди я тебя».

Дэвид улыбнулся, вспомнив улыбку Джин.

— …подробности, по-видимому, еще не оговорены, — Сполдинг, очевидно, пропустил мимо ушей предыдущие слова Гранвилла.

— Простите, господин посол. Связь плохая, ваш голос время от времени пропадает. Телефоны в Америке, Южной ли, Северной ли, с норовом.

— Боюсь, здесь другое виновато, — раздраженно заметил Гранвилл, явно имея в виду подслушивание. — Как приедете в посольство, зайдите ко мне.

— Хорошо, сэр. Выезжаю.

Он перечитал записку от Джин.

Прошлой ночью Джин сказала, что все произошло слишком быстро. И добавила, что ничего обещать ему не может.

Какие еще обещания? Он не хотел рассуждать об этом. Не хотел признаться самому себе, что относится к Джин всерьез. Нет у него на нее времени… Ведь с посольством связался его «друг».

Уолтер Кендалл.

Вот другая сторона действительности. Она ждать не может.

Дэвид в сердцах затушил сигарету, посмотрел, как пальцы вминают окурок в пепельницу. Почему он разозлился?

И об этом Сполдинг рассуждать не хотел. Работа есть работа. Она превыше всего.



— Джин сказала, что вы едва досидели до конца обеда. Сон пошел вам на пользу. Вы сегодня выглядите лучше. — Посол вышел из-за стола и подал руку. Дэвид недоумевал, отчего дипломат, который позавчера отнесся к нему, мягко говоря, равнодушно, сегодня проявляет чуть ли не отеческую заботу. Может быть, оттого, что Джин назвала при нем Дэвида по имени?

— Она вела себя очень любезно. Без нее я бы даже ресторана приличного не нашел.

— Еще бы… Однако не стану вас задерживать, вам же нужно повидаться с Кендаллом. Он у себя в отеле и, по словам нашего телефониста, очень взволнован. Позвонил в половине третьего ночи и потребовал сообщить ему, где вы. Мы, естественно, предпочли промолчать.

— Правильно сделали. В противном случае Кендалл вытащил бы меня из постели. У вас есть его телефон? Или мне порыться в справочнике?

— Есть. — Гранвилл протянул листок бумаги.

— Спасибо, сэр. Я свяжусь с ним. — Сполдинг пошел к двери. Гранвилл остановил его:

— Сполдинг…

— Да, сэр.

— По-моему, миссис Камерон хочет с вами повидаться. Взглянуть, как вы поправляетесь. Ее кабинет в южном крыле.

— Найду, сэр.

— Конечно, конечно. Увидимся позже.

Дэвид вышел, затворил за собой тяжелую резную дверь. Показалось ему или Гранвилл на самом деле одобрил — пусть неохотно — его неожиданный… союз с Джин? Он говорил ободряющие слова, но с опаской.

Дэвид прошел по коридору в южное крыло и остановился у приемной Джин. Ее имя было выбито на бронзовой табличке. Вчера он ее не заметил.

Миссис Эндрю Камерон.

Значит, его звали Эндрю. Сполдинг не спросил имя ее бывшего мужа, а сама она не сказала.

Он снова взглянул на табличку, и им овладело странное чувство. Обида за Эндрю Камерона, за его жизнь и смерть.

Секретарша Джин была явно из местных: собранные в пучок черные волосы, латинские черты лица.

— Як миссис Камерон. Меня зовут Дэвид Сполдинг.

— Заходите. Она ждет вас.

Дэвид подошел к двери кабинета и повернул ручку. По-видимому, он застал Джин врасплох. Она стояла у окна, держала в руке лист бумаги, смотрела на лужайку. Очки были подняты на лоб к самым волосам. Заметив Дэвида, она поспешно сняла очки и замерла. Потом неуверенно улыбнулась, словно не сразу его узнала.

На миг он ощутил страх. Но Джин заговорила, и смятение исчезло, Дэвиду вновь стало легко.

— Я проснулась сегодня и потянулась к тебе. Но тебя рядом не было и я чуть не расплакалась.

Он быстро подошел и обнял ее. Они замолчали. Тишина, объятия вернули их к чуду, свершившемуся накануне.

— Гранвилл ведет себя, как сводник, — сказал наконец Дэвид, держа Джин за плечи, глядя в ее голубые с прожилками и такие умные глаза.

— Я же говорила тебе — он чудный. А ты не верил.

— Оказывается, мы обедали вместе. И я едва досидел до конца.

— Я наврала ему, чтобы он отпустил тебя поскорее. А сам подольше поразмышлял.

— Не могу его понять. Да и тебя тоже.

— Хендерсон озабочен… мною. Не знает, что со мной делать. Изо всех сил старается меня защитить, потому что когда-то я сделала вид, будто его защита мне нужна. С другой стороны человек трижды женатый и имевший за последние годы по крайней мере шесть любовниц, не пуританин… Он понимает происходящее между нами и в то же время знает, что в Буэнос-Айресе ты надолго не задержишься. Так что, выражаясь его словами, картина ясная.

— Безусловно, — ответил Дэвид, подражая аристократическим манерам Гранвилла.

— Грешно смеяться над стариком, — улыбнулась Джин. — Он, вероятно, тебя недолюбливает, поэтому мирится с нашими отношениями с большим трудом.

Дэвид отпустил Джин:

— Я прекрасно знаю, что пришелся ему не по душе… Послушай, мне надо позвонить и договориться о встрече.

— С кем?

— С потрясающим красавцем, который представит меня куче других потрясающих красавцев. И потому мне нужно увидеться с ним… Отобедаешь со мной?

— А что мне остается? Ты прорвал мою оборону… я сдалась. Но побежденной себя не чувствую.

— Так и должно быть. — Какое-то шестое чувство подсказало Дэвиду эти слова.



Уолтер Кендалл бегал по номеру отеля, словно по клетке. Сполдинг сидел на диване, наблюдал за ним и думал, какого зверя он ему напоминает.

— Поймите, — восклицал Кендалл, — это не военная операция! Вы должны подчиняться приказам, а не отдавать их. Вы сказали Свонсону, что нарвались в Нью-Йорке на какие-то неприятности. Так знайте: это ваши, а не наши заботы. Мы здесь ни при чем.

— Минуточку! Я сообщил Свонсону, что «неприятности», по моему мнению, могут быть связаны с Буэнос-Айресом. Я не заявлял об этом безапелляционно, только предположил.

— Исключено!

— Откуда такая уверенность, черт побери?

— Оттуда! — «Кендалл не только возбужден, — подумал Дэвид, — он еще и нетерпелив». — Речь идет о деловом предложении. Сделка уже заключена. И незачем нас останавливать.

— Да, но если немецкое командование учует, что происходит, оно весь Буэнос-Айрес взорвет, лишь бы сделка не состоялась.

— Это невозможно.

— Вы уверены?

— Мы — да… И не будем морочить голову этому олуху Свонсону. Речь идет только о денежной операции. Мы провели бы ее и без помощи Вашингтона, но Свонсон настоял, чтобы здесь был его человек. Это вы. Вы можете оказаться полезным: знаете испанский, в состоянии доставить бумаги в Штаты. Но на большее не претендуйте. Не привлекайте к себе внимание. Зачем дразнить гусей?

Дэвиду с неудовольствием пришлось признать, что в действиях Свонсона есть своя подспудная логика. Генерал хотел представить Сполдинга лишь мальчишкой на побегушках. Убийство Райнеманна — совершенное самим Дэвидом или организованное через подставных лиц — должно стать для всех полной неожиданностью. Так что Свонсон отнюдь не «олух», каким его считает Кендалл. И каким его недавно считал сам Дэвид.

Свонсон просто нервничал. Он — новичок. Но