КулЛиб электронная библиотека 

Золотой фонд детектива. Том 5 [Джек Лондон] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Золотой фонд детектива. Том 5

Джек Лондон Бюро убийств

Глава I

Это был красивый мужчина с выразительными черными глазами, открытым оливкового цвета лицом, чистой гладкой кожей превосходного мягкого оттенка и копной вьющихся темных волос, которые так и хотелось погладить, — короче говоря, это был тот тип мужчины, который привлекает женские взгляды, и вместе с тем тип мужчины, которому прекрасно известно об этой особенности его внешности.

Он был худощав, мускулист и широкоплеч, и во всей его фигуре и проницательном взгляде, которым он окинул комнату, было столько самоуверенности и важности, что подействовало даже на поведение слуги, сопровождавшего его в доме. Слуга был глухонемым, о чем гость едва бы догадался, если бы уже не знал этого по описанию Лэнигана, посетившего ранее этот дом.

Как только за спиной слуги захлопнулась дверь, гость с трудом сдержал охватившую его дрожь. Сама по себе обстановка ничем не возбуждала тревожного чувства. Это была спокойная, достойная комната, уставленная полками с книгами, на стенах виднелись гравюры и карта. Большая этажерка была битком набита брошюрами расписаний поездов и пароходов. Между окон стоял широкий, как аэродром, письменный стол с телефоном, а рядом на приставном столике — пишущая машинка.

Все было в образцовом порядке, что свидетельствовало о неусыпном оке неизвестного гения.

Внимание посетителя привлекли книги, и он прошел вдоль полок, глазом знатока пробежав одновременно по корешкам всех рядов. Не было ничего настораживающего и в этих солидно переплетенных книгах. Он приметил прозаические драмы Ибсена, сборник пьес и повестей Шоу, роскошные издания Уайльда, Смоллетта, Филдинга, Стерна, а также «Сказки тысячи и одной ночи», «Эволюция собственности» Лафарга, «Маркс для студентов», «Очерки фабианцев», «Экономическое превосходство» Брукса, «Бисмарк и государство социализма» Доусона, «Происхождение семьи» Энгельса, «Соединенные Штаты на Востоке» Конанта и «Организованный труд» Джона Митчела. Отдельно стояли изданные на русском языке произведения Толстого, Горького, Тургенева, Андреева, Гончарова и Достоевского.

Гость так увлекся книгами, что наткнулся на письменный стол, аккуратно заставленный пачками толстых и тонких журналов, на одном его углу лежал с десяток недавно вышедших романов. Посетитель пододвинул ближайший стул, поудобнее вытянул ноги, зажег сигарету и стал осматривать эти книги. Тоненький томик в красном переплете привлек его внимание. С обложки вызывающе смотрела яркая девица. Он взял книжку и прочел заглавие: «Четыре недели: шумная книга». Едва он открыл ее, как раздался не сильный, но резкий взрыв, изнутри вырвалось пламя и клубы дыма. Гость содрогнулся от ужаса, отпрянул назад и упал вместе со стулом на спину, неуклюже вскинув руки и ноги, книга отлетела в сторону, будто змея, которую человек по рассеянности поднял. Посетитель был потрясен. Его красивое оливкового цвета лицо его стало мертвенно-зеленым, а выразительные черные глаза наполнились ужасом.

В этот момент дверь во внутренние покои открылась и в комнату вошел неизвестный гений. Холодная улыбка появилась на его лице, когда он увидел беднягу, охваченного страхом. Нагнувшись, он поднял книгу, раскрыл ее и молча показал механизм, который взорвал бумажную крышку игрушки.

— Нет ничего удивительного, что такие, как вы, вынуждены обращаться ко мне, — сказал он с усмешкой. — Вы, террористы, всегда были для меня загадкой. Понять не могу, почему вас сильнее всего тянет как раз к тому, чего вы больше всего боитесь?

Он теперь подчеркнуто выражал свою насмешку:

— Это же порох. Даже если этот игрушечный стреляющий пакет разрядится у вас во рту, самое большее, что он может вызвать — это временные неудобства при разговоре да за едой. Ну, так кого вы хотите убить?

Внешность хозяина была совершенно в другом стиле, нежели внешность гостя. Он был настолько рус, что его можно было бы назвать обесцвеченным блондином. Глаза с тонкими, самыми нежными, какие только можно представить, совершенно как у альбиноса, ресницами, были бледно-голубыми. Его лысеющая голова была покрыта порослью нежных, шелковистых, до того выбеленных временем волос, что они были как снег. Губы пухлые и крупные, но не грубые; а очень высокий большой лоб красноречиво свидетельствовал о недюжинном уме.

Английская речь его была до приторности правильна; явное, полнейшее отсутствие какого-либо акцента — само по себе почти означало акцент.

Несмотря на грубую простоватую шутку с книгой, которую он только что подготовил, он, пожалуй, не обладал чувством юмора. Он держался со строгим и суровым достоинством, говорившим о его учености, вместе с тем он весь светился от самодовольства, удовлетворения властью и, казалось, владел вершинами философского спокойствия, совсем не совместимого с поддельными книгами и игрушечными стреляющими пакетами.

Так неуловима была его личность — его бесцветный цвет и почти лишенное морщин лицо, что не по чему было определить его возраст. Ему могло быть тридцать и пятьдесят или шестьдесят лет. Чувствовалось, что он старше, чем выглядит.

— Вы Иван Драгомилов? — спросил посетитель.

— Да, меня знают под этим именем. Оно не хуже любого другого, такого, например, как Вилл Хаусман, которым называетесь вы. Ведь такое имя вы приняли? Я вас знаю. Вы — секретарь группы Каролины Уорфилд. Мне приходилось когда-то иметь с ней дело. Насколько я помню, вас представлял Лэниган.

Он помолчал, покрыл черной профессорской шапочкой свою жидковолосую голову и сел.

— Надеюсь, жалоб нет, — добавил он холодно.

— О, нет, совсем нет, — торопливо заверил его Хаусман. — Этим вторым делом мы были полностью удовлетворены. Единственная причина того, что мы не появлялись у вас до сих пор, состоит в том, что мы не могли себе этого позволить. Но теперь нам нужен Мак-Даффи, шеф полиции…

— Да, я его знаю, — прервал собеседник.

— Он зверь, изверг, — торопливо заговорил Хаусман, закипая от негодования. — Он без конца издевается над нашим делом, обезглавливает нашу группу, лишает ее избранных бойцов. Несмотря на сделанные ему предупреждения, он выслал Тони, Сисерола и Глука. Несколько раз он учинял разгром наших собраний. Его офицеры зверски избивают и истязают наших. Это ему мы обязаны тем, что четверо наших несчастных братьев и сестер томятся в тюремных застенках.

Пока он перечислял обиды, Драгомилов серьезно кивал головой, словно ведя учет.

— Вот, например, старик Санжер, чистейшая, благороднейшая душа из всех, которые когда-либо дышали грязными испарениями этой цивилизации, семидесятидвухлетний старец, патриарх с разрушенным здоровьем, он обречен на десять лет постепенного умирания в тюрьме Синг-Синг в этой стране свободы. А за что? — воскликнул он взволнованно. Затем его голос обмяк, потерял уверенность, силу, и он глухо сам ответил на свой вопрос: — Ни за что. Этой своре государственных ищеек нужно снова преподать красный урок. Не можем мы им больше позволять так обращаться с нами и оставаться безнаказанными. Офицеры Мак-Даффи лжесвидетельствовали, изображая очевидцев. Вам это известно. Он жил слишком долго. Теперь время настало. Он был бы давным-давно мертв, если бы нам удалось раньше добыть денег. Когда мы наконец поняли, что убийство обойдется дешевле, чем затраты на адвокатов, мы оставили наших несчастных товарищей в застенке без защиты, поэтому нам удалось быстрее собрать нужную сумму.

— Вам известно наше правило: не оформлять приказа, пока мы не убеждены, что это социально оправдано, — заметил спокойно Драгомилов.

— Разумеется, — недовольно попытался прервать Хаусман.

— Но в данном случае, — спокойно продолжал Драгомилов, — почти нет сомнений, что ваши мотивы справедливы. Смерть Мак-Даффи представляется мне социально целесообразной и правильной. Мне известен как он сам, так и его деяния. Могу заверить вас, что расследование с несомненностью подтвердит такое наше заключение. А теперь о деньгах.

— А если вы не признаете смерть Мак-Даффи социально оправданной?

— Деньги будут вам возвращены за вычетом десяти процентов, которые пойдут на покрытие расходов расследования. Таковы наши правила.

Хаусман вынул из кармана пухлый бумажник, но потом заколебался.

— Обязательно платить все?

— Вам, конечно, известны наши сроки? — в голосе Драгомилова прозвучал упрек.

— Но я думал, я полагал… вы сами знаете, мы, анархисты, — бедные люди.

— Именно поэтому я назначаю такую низкую цену. Десять тысяч долларов — не так уж много за убийство шефа полиции крупного города. Поверьте мне, это едва покроет расходы. С частных лиц мы берем значительно дороже, просто потому, что они частные лица. Будь вы миллионерами, а не бедной группой борцов, я бы запросил с вас за Мак-Даффи самое малое пятьдесят тысяч. Кроме того, сейчас я нездоров, и сам не смогу принять серьезного участия в деле.

— Бог мой! Сколько же вы запросите за короля? — воскликнул собеседник.

— По-разному. Король, ну, скажем, Англии, будет стоить полмиллиона. Небольшой второ- или третьеразрядный король обойдется в семьдесят пять — сто тысяч долларов.

— Понятия не имел, что они стоят так дорого, — проворчал Хаусман.

— Поэтому так мало и убито. Не следует к тому же забывать о больших затратах на такую великолепную организацию, которая мною создана. Одни наши дорожные расходы значительно превосходят то, что вы предполагаете. Моя агентура многочисленна, и совсем не следует думать, что они задаром рискуют жизнью и убивают. И учтите, всю операцию мы проводим, совершенно не подвергая опасности наших клиентов. Если вы считаете, что десять тысяч за жизнь шефа Мак-Даффи — слишком дорогая цена, позвольте вас спросить, разве свою жизнь вы оцениваете дешевле? Кроме того, уж очень вы, анархисты, неумело работаете. Где бы вы ни приложили свою руку, везде вы испортите дело или вообще его провалите. Далее, всегда вам требуются динамит или адская машина, которые крайне опасны.

— Нужно, чтобы казнь вызвала сенсацию и была эффектным зрелищем, — пояснил Хаусман.

Глава Бюро убийств кивнул:

— Да, я понимаю. Но я говорю не об этом. Это же необычайно глупый, грубый способ убийства и, как я сказал, чрезвычайно опасный для наших агентов. Ну, а если ваша группа позволит нам воспользоваться, скажем, ядом, я сброшу десять процентов, если духовой винтовкой, то двадцать пять процентов.

— Исключено! — воскликнул анархист. — Так мы не достигнем цели. Наше убийство должно быть кровавым.

— В таком случае я не могу снизить цену. Вы же американец, не так ли, мистер Хаусман?

— Да, и родился в Америке — в Сан-Хосе, штат Мичиган.

— Так почему же вам самим не убить Мак-Даффи? И не сэкономить деньги группы?

Анархист побледнел:

— Нет, нет. Ваше обслуживание слишком хорошо, мистер Драгомилов. Кроме того, я… э… характер у меня не тот, чтобы уничтожать или проливать кровь. Такая, знаете ли, натура. Это не по мне. Теоретически я признаю, что убийство справедливо, но я не в состоянии заставить себя его совершить. Я… я просто не могу, вот и все. И с этим ничего не поделать. Я даже мухи не мог бы обидеть.

— Тем не менее вы входите в боевую группу.

— Да, это так. К этому понуждает меня мой разум. Философствующие непротивленцы, толстовцы, меня не привлекают. Я не верю в теорию «подставь другую щеку, если ударили по одной», как, например, это считает группа Марты Браун. Если меня ударили, я должен нанести удар в ответ.

— Даже через посредство доверенного лица, — сухо прервал Драгомилов.

Хаусман опустил голову:

— Да, через доверенное лицо. Если плоть слаба, то нет другого выхода. Вот вам деньги.

Пока Драгомилов пересчитывал их, Хаусман решил приложить еще одно, последнее усилие, чтобы сделка стала более выгодной.

— Десять тысяч долларов. Убедитесь, все верно. Забирайте их и помните, что они — свидетельство преданности и самопожертвования со стороны десятков моих товарищей, которым большого труда стоил этот нелегкий взнос. Не могли бы вы… э… не могли бы вы включить дополнительно еще одного мерзавца — инспектора Моргана?

Драгомилов покачал головой:

— Нет, этого нельзя сделать. Ваша группа уже получила самую значительную скидку, которую мы можем допустить.

— Бомбой, понимаете, — настаивал собеседник, — вы же можете убрать обоих сразу одной и той же бомбой…

— Этого-то мы как раз и постараемся не сделать. Мы обязательно проведем расследование по делу шефа Мак-Даффи. Для всех наших дел необходимо моральное обоснование. Если мы найдем, что смерть социально не оправдана…

— Что произойдет с десятью тысячами? — нетерпеливо перебил Хаусман.

— Они будут вам возвращены за вычетом десяти процентов на текущие расходы.

— А если вам не удастся его убить?

— Если в течение года мы потерпим неудачу, деньги вам возвращаются с доплатой пяти процентов неустойки.

Показывая, что беседа окончена, Драгомилов нажал кнопку звонка и встал. Его примеру последовал Хаусман. Пока не пришел слуга, он задал еще один вопрос:

— А если, предположим, вы умрете: несчастный случай, болезнь или что другое? Ведь у меня нет расписки за деньги. Они пропадут.

— В этом отношении все предусмотрено. За дело немедленно возьмется начальник моего чикагского филиала и будет его вести до тех пор, пока не сможет прибыть начальник сан-францисского филиала. Аналогичный случай произошел недавно, в прошлом году. Помните Бургесса?

— Какого Бургесса?

— Железнодорожного короля. Им занимался один из моих людей, он до конца оформил сделку и, как обычно, получил все деньги вперед. Разумеется, моя санкция имелась. А потом произошло два события. Бургесс погиб во время железнодорожной катастрофы, а наш человек умер от воспаления легких. Тем не менее деньги были возвращены. Я лично проследил за этим, хотя по закону их бы, конечно, не вернуть. Наша продолжительная успешная деятельность — свидетельство честных взаимоотношений с клиентами. Поверьте, в нашем положении, работая незаконно, отсутствие щепетильной честности было бы для нас моментом роковым. А теперь о Мак-Даффи…

В этот момент вошел слуга, и Хаусман сделал предостерегающий жест замолчать. Драгомилов улыбнулся.

— Не слышит ни слова, — сказал он.

— Но вы же только что ему звонили. И, клянусь богом, он же открыл двери на мой звонок.

— Вспышка лампы заменяет ему звонок. Вместо звонка включается электрический свет. За всю свою жизнь он не слышал ни звука. Если он не видит губ, он не понимает, что ему говорят. А теперь о Мак-Даффи. Хорошо ли вами обдумано решение его убрать? Запомните, для нас отданный приказ все равно что выполненный. Иначе нельзя было бы держать такую организацию. Как вы знаете, у нас особые правила. Если приказ отдан, его уже нельзя взять назад. Это вас устраивает?

— Полностью. — Хаусман остановился у двери. — Когда мы сможем услышать новости о… деятельности?

Драгомилов на минуту задумался.

— В конце недели. Расследование в данном случае будет чистой формальностью. Операция сама по себе очень несложная. Мои люди на месте. До свидания.

Глава II

Неделю спустя, после полудня, у подъезда импортной конторы «С. Константин и Ко» остановилась автомашина. В три часа из своей конторы появился сам Сергиус Константин, до машины его сопровождал управляющий, которому он продолжал давать какие-то указания. Если бы Хаусман или Лэниган видели того, кто садился в машину, они бы сразу его узнали, но для них это был не Сергиус Константин. Если бы задали вопрос об имени этого человека и они согласились ответить, они назвали бы Ивана Драгомилова.

Ибо тот, кто повел машину к югу и пересек людную Ист-сайд, был Иваном Драгомиловым. Он только один раз остановился купить газеты у мальчишки, отчаянно кричавшего: «Экстренный выпуск!» Он не тронулся в путь, пока не прочел заголовки и короткую заметку, сообщавшую о новом грубом беззаконии анархистов в пригороде и смерти шефа полиции Мак-Даффи. Когда он, положив газету возле себя, тронулся с места, лицо его было спокойно и преисполнено достоинства. Созданная им организация работала, и работала со своей обычной четкостью. Расследование — в данном случае оно явилось простой формальностью — было проведено, приказ отдан, и Мак-Даффи мертв.

Улыбка скользнула по его губам, когда он проезжал мимо жилого дома, недавно построенного на краю одной из самых ужасных трущоб Ист-сайда. Улыбнулся он при мысли о ликовании, которое охватит группу Каролины Уорфилд — тех самых террористов, у которых не хватило мужества самим уничтожить Мак-Даффи.

Лифт поднял Константина на последний этаж, он нажал кнопку, молодая женщина, открывшая дверь, бросилась ему на шею, расцеловала и засыпала его восторженными русскими уменьшительными именами, он в ответ называл ее Груней.

Комнаты, куда она его ввела, были очень удобны, необычайно уютны и обставлены с большим вкусом, не уступающим образцовым жилым домам района Ист-сайда. Целомудренной простотой, культурой и богатством веяло от обстановки и убранства дома. Здесь было много полок с книгами, стол, покрытый журналами, роскошный кабинет занимал всю дальнюю часть комнаты. Груня была крепкой русской блондинкой, не лишенной тех здоровых цветов, которых недоставало в наружности ее гостя.

— Вам бы следовало предупредить меня по телефону, — с упреком заговорила она, и ее английская речь была совершенно без акцента, совсем как у гостя. — Меня могло не быть дома. Вы появляетесь так редко, что я не знаю, когда и ожидать вас.

Он удобно уселся среди подушек на просторной кушетке у окна, положив рядом вечернюю газету.

— Ну, Груня, родная, ты не должна отчитывать меня, — сказал он, глядя на нее с нежной улыбкой. — Я же не принадлежу к числу несчастных питомцев вашего детсада, а потому не собираюсь позволять тебе приказывать, что мне делать, даже если речь идет об умывании и высмаркивании носа. Я приехал в надежде застать тебя, но мне к тому же хотелось и опробовать мою новую машину. Не хочешь немного со мной прокатиться?

Она отрицательно покачала головой:

— Не сегодня. В четыре я ожидаю гостя.

— Учтем, — он посмотрел на свои часы. — Кроме того, я хотел бы знать, вернешься ли ты домой к концу недели. Без нас обоих Эдж-Мур чувствует себя одиноко.

— Меня не было три дня, — поджала она губы. — А вы, как сказала Гроссет, там не были целый месяц.

— Очень занят. Но теперь я собираюсь уйти на покой на целую неделю. Примусь за чтение. Между прочим, почему бы это понадобилось Гроссет сообщать тебе, что меня не было там месяц? Разве потому, что отсутствовала ты?

— Занят, этот мучитель занят, очень похоже на вас. — Она разразилась смехом и, замолчав, погладила его руку.

— Ты приедешь?

— Сегодня понедельник, — размышляла она. — Да, если… — посмотрела она лукаво, — …если мне можно привезти на уик-энд одного моего друга. Я уверена, он вам понравится.

— О! Это он, не так ли? Один, я полагаю, из ваших длинноволосых социалистов?

— Нет, из коротковолосых. А вообще-то вам бы следовало быть осведомленнее, вместо того, чтобы повторять одну и ту же эту вашу шутку. Ни разу в жизни не видела я длинноволосых социалистов. А вы видели?

— Нет, но я видел, как они пьют пиво, — заявил он уверенно.

— А вот за это вас накажут, — она схватила подушку и угрожающе пошла на него. — Сейчас я дурь-то из вас выбью, как говорят мои ребятишки. Вот вам! Вот! Вот!

— Груня! Я протестую! — вскрикивал он, жадно хватая воздух в промежутках между ударами. — Так не годится. Нельзя так неуважительно обращаться с братом твоей матери. Я же уже старый…

— Ох! — развеселившаяся Груня отпустила его. Отбросив подушку, она взяла его руку и посмотрела на его пальцы. — Подумать только, ведь эти пальцы разрывали пополам колоду карт и гнули серебряные монеты.

— Теперь это все ушло. Они… совсем ослабли.

Он расслабил руку, показывая, какими немощными стали пальцы, которые она хвалила, и вызвал снова взрыв ее негодования. Она положила свою руку на его бицепсы.

— А ну-ка, напрягите их, — приказала она.

— Я… я не могу, — промямлил он. — Эх! У-у! Вот самое большее, на что я способен.

Напряжение, которое ему удалось сделать, было и в самом деле очень невелико.

— Ты же видишь, я обрюзг, у меня размягчение тканей от старости.

— Напрягите крепче! — крикнула она, на этот раз топнув ногой.

Константин, сдавшись, подчинился, и по мере того как бицепсы надувались под ее рукой, румянец восхищения заливал ее лицо.

— Как сталь, — прошептала она. — Но только живая сталь. Просто великолепно. Вы дико сильны. Я бы погибла, если бы вы обрушили всю эту силищу на меня.

— Тебе следует об этом помнить, — ответил он, — и ценить то, что в пору, когда ты была крохой, даже если отвратительно вела себя, я никогда тебя не шлепал.

— Ах, дядя, а разве вы поступали так не потому, что ваши нравственные убеждения были против шлепков?

— Верно, а если кто-нибудь и колебал эти убеждения, так это ты, и, между прочим, довольно часто, особенно в возрасте от трех до шести лет. Груня, дорогая, мне не хочется наносить оскорбления твоим чувствам, но любовь к правде принуждает меня сказать, что в ту пору ты была варваром, дикаркой, троглодиткой, зверушкой из джунглей, настоящим дьяволенком, волчонком, не признавала никакой морали и не умела себя вести…

Угрожающе поднятая подушка заставила его замолчать и торопливо прикрыть руками голову.

— Осторожно! — вскрикнул он. — Судя по твоим действиям, теперь я замечаю одно-единственное различие — ты превратилась в зрелую волчицу. Тебе двадцать два, да? И, почувствовав свою силу, ты начинаешь пробовать ее на мне. Но еще не все потеряно. В другой раз, когда ты попытаешься меня бить, я тебя отшлепаю, и не посмотрю, что ты стала взрослой леди, заметно раздобревшей взрослой леди.

— Ах вы чудовище! Да нет же! — она вытянула руку. — Посмотрите. Пощупайте. Это же мускулы. Я вешу сто двадцать восемь фунтов. Вы заберете свои слова обратно?

Вновь поднялась и обрушилась на него подушка. Остановилась Груня в самый разгар оборонительной битвы, смеха и отфыркиваний, уверток и отражения ударов, только тогда, когда вошла девушка с самоваром и ей нужно было накрывать на стол.

— Одна из питомиц твоего детсада? — спросил он, когда служанка вышла из комнаты.

Груня кивнула.

— Она выглядит вполне прилично, — заметил он. — Лицо у нее действительно чистенькое.

— Я запрещаю вам дразнить меня моей работой в колонии, — ответила она, с ласковой улыбкой передавая ему чай. — Я сама разработала план собственного воспитания, вот и все. Вы забыли, чем сами занимались в двадцать лет.

Константин покачал головой.

— Возможно, я был только мечтатель, — прибавил он задумчиво.

— Вы занимались чтением и учением, а для улучшения социальных условий абсолютно ничего не сделали. Вы и пальцем не пошевельнули.

— Да, я не пошевельнул и пальцем, — повторил он печально, и в этот момент его взгляд упал на заголовки газеты с объявлением о смерти Мак-Даффи, он с трудом подавил усмешку, появившуюся на его губах.

— Это в русском духе, — воскликнула Груня. — Изучение, детальные обследования и самоанализ, все, что угодно, кроме дел и действий. А я… — ее молодой голос звучал гордо. — Я принадлежу к новому поколению, первому американскому поколению…

— Ты родилась в России, — вставил он сухо.

— Но воспитана в Америке. Я же была совсем крошкой. Не знаю я другой страны, кроме этой страны действий. А вы, дядя Сергей, если бы вы только оставили свое дело, ой, какой бы силой могли вы стать!

— А все то, что ты там делаешь, — ответил он. — Не забывай, именно благодаря моему делу ты можешь заниматься своим. Видишь, я творю добро через… — Он замялся, вспомнив слабохарактерного террориста Хаусмана. — Я творю добро через доверенного. Вот так. Ты мой доверенный.

— Я это знаю, и мне неудобно об этом говорить! — воскликнула она в порыве великодушия. — Вы балуете меня. Я совершенно ничего не знаю о своем отце, поэтому не будет никакого предательства с моей стороны признаться, как я рада, что именно вы заменили мне отца. Мой отец… да, даже отец… не мог бы быть так… так необычайно добр.

И вместо подушек на белого бесцветного господина со стальными мускулами, сидевшего развалясь на кушетке, на этот раз щедро посыпались поцелуи.

— Что происходит с твоим анархизмом? — спросил он лукаво, главным образом для того, чтобы скрыть некоторую растерянность и радость, вызванные ее словами. — Одно время, несколько лет назад, все выглядело так, словно из тебя вырастет настоящий красный, извергающий смерть и разрушение на всех защитников существующего порядка.

— Я… я в самом деле симпатизировала такому пути, — неохотно согласилась она.

— Симпатизировала! — воскликнул он. — Ты чуть все жилы из меня не вытянула, пытаясь убедить отказаться от бизнеса и посвятить себя делу человечества. И ты всегда писала «дело» заглавными буквами, если помнишь. Потом ты увлеклась этой работой в трущобах, фактически придя к соглашению с врагом, ставя заплаты на прорехи презираемой тобой системы…

Протестуя, она подняла руку.

— Как еще это назовешь? — настаивал он. — Твои клубы мальчиков, твои клубы маленьких матерей. А эти дневные ясли, организованные для работниц, зачем? Чтобы, заботясь о детях во время их работы, дать возможность хозяевам еще основательнее эксплуатировать их матерей, — вот к чему это ведет.

— Но я переросла программу дневных ясель, дядя, вы же это знаете.

Константин кивнул головой:

— И несколько прочих программ. Ты становишься по-настоящему консервативной… э… похожей на социалистов. Не из такого материала сделаны революционеры.

— Дядя, дорогой, я еще не настолько революционерка. Я еще расту. Социальное развитие протекает медленно и мучительно. В нем нет коротких путей. Нужно идти шаг за шагом. О, я все еще являюсь философским анархистом. Каждый умный человек — обязательно социалист. Но с каждым днем я все больше убеждаюсь в том, что идеальная свобода анархического государства может быть достигнута только…

— Как его зовут? — внезапно спросил Константин.

— Кого?.. Что?.. — волна румянца залила девичьи щеки.

Константин спокойно отхлебнул чаю и ждал. Груня оправилась от смущения и серьезно посмотрела на него.

— Я вам скажу, — сказала она, — в субботу вечером в Эдж-Мур. Он… он из коротковолосых.

— Тот гость, которого ты привезешь?

Она кивнула:

— До этого я вам ничего сказать не могу.

— Он уже говорил?

— Да… и нет. Не в его правилах начинать что-либо, не будучи совершенно уверенным. Подождите до встречи с ним. Он вам понравится, дядя Сергей, уверена, понравится. И вы с уважением отнесетесь к его образу мыслей. Это… его я жду в четыре часа. Оставайтесь, и вы познакомитесь с ним. Ну пожалуйста, если хотите.

Но дядя Сергиус Константин, он же Иван Драгомилов, взглянул на часы и быстро встал.

— Нет, Груня, привози его в субботу в Эдж-Мур, и я постараюсь, чтобы он мне понравился. Так мне будет удобнее. Ведь я целую неделю собираюсь бездельничать. Если все это так серьезно, как тебе кажется, попроси его задержаться на неделю.

— Он так занят, — последовал ответ. — Все, что я могла, это уговорить его на уик-энд.

— Дело?

— Что-то в этом роде. Но, конечно, не бизнес. Знаете, он богат. Заботы по улучшению социальных условий — вот, пожалуй, как лучше назвать то, чем он занимается. Но вас восхитят его взгляды, дядя, и вы тоже проникнетесь к ним уважением.

— Я не сомневаюсь, дорогая… все будет так, как ты хочешь, — сказал Константин, когда они, прощаясь, обнялись у порога.

Глава III

Винтера Холла принимала уже другая — сдержанная молодая женщина. Дядя ее ушел несколько минут назад. Груня была подчеркнуто серьезна, пока подавала чай и болтала с ним, если можно назвать болтовней разговор, который касается всего — от последней книги Горького и самых свежих известий о революции в России до Дома Хала[1] и забастовки белошвеек.

Оценивая новый вариант ее планов улучшения условий, Винтер Холл покачал головой.

— Возьмите, например, Дом Халла, — сказал он. — Он был только средством маскировки ужасающих чикагских трущоб. И до сих пор он, собственно, остается ничем иным, как средством маскировки. Ужасающие трущобы начинают разрастаться, проникать в соседние районы. В наши дни порок, нищета и разложение разрослись в Чикаго до невиданных размеров в сравнении с тем, что было, когда основали Дом Халла. Затем Дом Халла провалился, как и все прочие благотворительные проекты. Протекающий корабль не спасти ковшом, который вычерпывает воды меньше, чем ее туда поступает.

— Знаю, знаю, — недовольно проворчала Груня.

— Возьмите историю с внутренними комнатами[2], — продолжал Холл. — По окончании гражданской войны в Нью-Йорке было шестьдесят тысяч внутренних комнат. С тех пор борьба против внутренних комнат велась беспрерывно. Много людей посвятило свои жизни именно этой борьбе. Тысячи, десятки тысяч граждан с развитым чувством общественной ответственности вкладывают свои силы и средства. Целые кварталы были срыты и переделаны в парки и спортивные площадки. Это великая и страшная борьба. А каков результат? Сегодня, в 1911 году, в Нью-Йорке — более трехсот тысяч внутренних комнат.

Он пожал плечами и отхлебнул чаю.

— Вы все более и более убеждаете меня в двух вещах, — призналась Груня. — Во-первых, в том, что свободы, не ограниченной созданными человеком законами, нельзя добиться, минуя фазу созданного человеком социального устройства, которое основано на чрезвычайных законах… Что касается меня, мне бы не хотелось жить в социалистическом государстве.

Это меня бы раздражало.

— Вы предпочитаете дикую, мишурную и жестокую красоту современного коммерческого индивидуализма? — спросил он спокойно.

— Пожалуй, да. Пожалуй, да. Но социалистическое государство должно возникнуть. Это я знаю, потому что ясно понимаю другое — провал проекта улучшения для улучшения, — внезапно закончила она, сверкнув своей ослепительной веселой улыбкой, и добавила: — Шутки в сторону. Начинается жара. Почему бы вам не поехать за город, подышать свежим воздухом?

— А почему бы не поехать вам? — спросил он в ответ.

— Я слишком занята.

— Также и я. — Он замолк, и его лицо сразу стало строгим и суровым, отразив напряженную работу его мысли. — В самом деле, никогда в жизни не был я так занят и никогда не был так близок к завершению большого дела.

— Вы не хотите поехать на неделю, познакомиться с моим дядей? — внезапно спросила она. — Всего несколько минут назад он был здесь. Он хочет собрать дома на неделю небольшую компанию… просто нас троих.

Он опять отрицательно покачал головой:

— Я хочу и конечно поеду, но никак не смогу пробыть целую неделю. У меня очень важное дело. Только сегодня я нашел то, что искал на протяжении месяцев.

А пока он говорил, она разглядывала его лицо, как только любящая женщина может разглядывать лицо мужчины. Лицо Винтера Холла ей было знакомо до мельчайших черточек: от опрокинутой арки сросшихся бровей до четко очерченных уголков губ, от решительного без вмятинки подбородка до мочки уха. Холл, как мужчина, хотя и влюбленный, не знал в таких подробностях ее лица. Он любил ее, но если бы его вдруг попросили описать ее по памяти, он смог бы это сделать только в общих чертах: живая, гибкая, нежный цвет лица, низкий лоб, прическа всегда к лицу, глаза всегда улыбаются и сияют, румянец на щеках, ласковый, очаровательный рот и голос невыразимо прекрасный. Она оставляет впечатление чистоты и здоровья, благородной серьезности и живого, блестящего ума.

А Груня видела перед собой крепкого двадцатидвухлетнего мужчину, у которого было чело мыслителя, но в лице — все признаки активного деятеля. Он был голубоглаз, светловолос и бронзоволиц, такими обычно бывают американцы, много времени проводящие на солнце. Он часто улыбался, а если смеялся, то смеялся от души. И все же нередко, когда он задумывался, какая-то суровость, почти жестокость обозначалась на его лице.

Груню, которая любила силу и ненавидела жестокость, порой пугали эти едва уловимые проблески другой стороны его характера.

Винтера Холла нельзя было отнести к числу рядовых представителей его времени. Хотя он и имел беззаботное обеспеченное детство и приличное состояние, унаследованное от отца и возросшее еще со смертью двух незамужних тетушек, он давно посвятил себя служению человечеству. В колледже он специализировался по экономике и социологии, и менее серьезные сокурсники смотрели на него, как на чудака. После колледжа он поддержал Рииса как деньгами, так и личным участием в нью-йоркском походе. Много времени и труда потратил он на общественные работы, но и это не принесло ему удовлетворения. Он всегда искал движущие пружины явлений, доискивался до настоящих причин. Поэтому стал интересоваться политикой, а затем решил разобраться в закулисных политических махинациях от Нью-Йорка до Олбани и в столице своей страны тоже.

После ряда, казалось бы, безнадежно потерянных лет он несколько месяцев провел в университете, который был в те годы настоящим очагом радикализма, а потом решил начать свои изыскания с самого низу. Год он занимался поденными работами, разъезжая по стране, и еще год колесил вместе с ворами и бродягами. Два года он работал в Чикаго в одном благотворительном учреждении и получал жалованье пятьдесят долларов в месяц. Из всех этих занятий он вышел социалистом, «социалистом-миллионером», как окрестила его пресса.

Он много ездил и всюду присматривался к жизни, стараясь изучить все собственными глазами. Ни одна более или менее важная забастовка не обошлась без его присутствия: он в числе первых оказывался в этом районе. Он присутствовал на всех национальных и международных конференциях организаций трудящихся и провел год в России во время грозного кризиса русской революции 1905 года. Немало его статей появилось в толстых журналах, его перу принадлежало также несколько книг, хорошо написанных, глубоких, продуманных, но, с точки зрения социалистов, консервативных.

Таков был человек, с которым Груня Константин болтала и пила чай, сидя у окна своей нью-йоркской квартиры.

— Но вам совсем незачем сидеть взаперти в этом скверном, душном городе… — сказала она. — Не могу понять, что удерживает вас. На вашем месте…

Но она не докончила фразы, так как в эту минуту заметила, что Холл больше не слушает ее. Его взгляд случайно упал на вечернюю газету, которая лежала на подоконнике. И он, забыв о ее присутствии, взял газету и начал читать.

Груня надула свои хорошенькие губки, но он не замечал ее.

— Как это мило с вашей стороны… должна я сказать, — не выдержала наконец она. — Читаете газету, когда я с вами разговариваю.

Он повернул страницу так, чтобы она могла увидеть заголовок об убийстве Мак-Даффи. Она взглянула на него в недоумении.

— Извините меня, Груня, но когда я вижу такое, я обо всем забываю. — Он постучал указательным пальцем по заголовку. — Вот из-за этого-то я и занят. Из-за этого я и остаюсь в Нью-Йорке. Из-за этого я могу себе позволить провести у вас только два дня, а вы знаете, как бы мне хотелось пробыть с вами целую неделю.

— Не понимаю, — начала она нерешительно. — Из-за того, что где-то в другом городе анархисты бросили бомбу в начальника полиции?.. Я… я… не понимаю.

— Я объясню вам. Еще два года назад у меня возникли подозрения, потом они перешли в уверенность, и вот уже несколько месяцев я занят тем, что неотступно выслеживаю самую страшную организацию убийц из когда-либо процветавших в Соединенных Штатах или где-либо еще. Собственно, я почти уверен, что организация эта — международная.

Помните, Джон Моссман покончил с собой, прыгнув с седьмого этажа Фиделити-билдинг? Он был моим другом, а до этого другом моего отца. У него не было причин убивать себя. В личной жизни он был необычайно счастлив. Здоровье у него было на удивление крепкое. И на душе — ни малейших тяжестей. Тем не менее безмозглая полиция назвала это самоубийством. Говорили, будто у него было воспаление тройничного нерва, невралгия лица — неизлечимая, мучительная, нестерпимая. От такой болезни кончают с собой. Так вот, не было у него ее. Мы обедали вместе в день его смерти. Я-то знаю, что у него не было никакой невралгии, но еще специально проверил — поговорил с его врачом. Это была не больше как выдумка, чистейший вздор. Не убивал он себя, не прыгал он с седьмого этажа Фиделити-билдинг. Кто-то выбросил его с седьмого этажа. Кто? Почему?

Вероятно, это дело было бы мною оставлено и забыто, как одна из неразгаданных тайн, если бы буквально три дня спустя не был убит из пневматической винтовки губернатор Нортхэмптон. Помните? Прямо на улице, из окна, а ведь их выходят на улицу тысячи. Преступление так и не было раскрыто. Мне пришло в голову, что между этими двумя убийствами, быть может, существует связь, и с тех пор я стал с особым вниманием присматриваться ко всем случаям убийства по стране, отмечая каждое необычное обстоятельство.

Нет, я не стану перечислять вам все, скажу только о нескольких. Был такой Борф, мошенник из профсоюзного руководства в Саннингтоне. В течение многих лет он хозяйничал в городе. Никакими мерами по борьбе с продажностью не удалось зацепить его. Когда проверили его состояние, обнаружили, что оно достигает шести миллионов. Это было вскоре после того, как он полностью прибрал к рукам политическую машину штата. И как раз, когда он находился на вершине богатства и коррупции, его убили.

Были и другие: начальник полиции Литл, крупный махинатор Белкхорст, хлопковый король Бланкхарст, инспектор Сэтчерли, труп которого был найден в Ист-Ривер, и так далее и тому подобное. Виновники ни разу не были обнаружены. Были убийства и в светских кругах: Чарли Этуотер, убитый на охоте, миссис Ленгторн-Хейвардс, миссис Хастингс-Рейнольдс, старик Ван-Остон… Список довольно длинный, уверяю вас.

Все это убедило меня, что здесь работает какая-то сильная организация. В том, что это не просто дело Черной руки, я уверен. Убийства не ограничены ни определенной национальностью, ни определенными слоями общества. Первая мысль моя была об анархистах. Извините меня, Груня, — рука его потянулась к ее руке и ласково сжала ее. — О вас ходит много слухов, и о том, что вы тесно связаны с боевыми группами. Мне известно, что вы расходуете много денег, и у меня возникло подозрение. И, во всяком случае, через вас я мог бы ближе познакомиться с анархистами. Меня завело к вам подозрение, а удерживает подле вас любовь. Я нашел в вас самого нежного анархиста, и к тому же не слишком-то убежденного. Вот вы уже занялись общественными работами…

— И вам теперь только остается подорвать мою веру и в них, — засмеялась она, поднимая его руку к своему лицу и прижимая ее к щеке. — Но рассказывайте дальше. Это так интересно.

— Анархистов я действительно узнал близко, и чем больше я изучаю их, тем больше убеждаюсь в их неспособности к действиям. Они так непрактичны. Занимаются мечтаниями, сочиняют теории, негодуют по поводу полицейских преследований — вот и все. Никогда они ничего не добьются. И прежде они никогда ничего не могли сделать, кроме неприятностей для себя самих, — я говорю, конечно, о террористических группах. Что же касается толстовцев и кропоткинцев, то они не более чем мягкотелые философы-теоретики. Они не обидят и мухи, да их братья-террористы тоже.

Понимаете, убийства были всякие. Если бы только политические или только светские, их можно было бы приписать какому-то накрепко засекреченному сообществу. Но здесь были и светские, и связанные с коммерцией. Ну, а раз так, я заключил, что есть какой-то способ, каким люди получают доступ к этой организации. Но какой? Предположим, сказал я себе, имеется человек, которого мне нужно убить. Ну, а что дальше? Ведь у меня нет адреса фирмы, которая выполнила бы мое задание. Была и другая загвоздка: исходное предположение мое никуда не годилось — ведь на самом-то деле я не хотел никого убивать.

Все это до меня дошло только потом, когда Кобурн в Федеральном клубе рассказал нашим о случае, который с ним произошел как раз тем днем. Для него это было просто любопытное происшествие, а для меня — луч света. Когда он переходил 5-ю Авеню в центре, рядом остановился на мотоцикле какой-то мужчина в рабочем комбинезоне, сошел на мостовую и заговорил с ним. В общем этот человек сказал, что если есть кто-нибудь, кого он хочет убрать, это может быть сделано безопасно и безотлагательно. Тут Кобурн пригрозил размозжить парню голову, тот проворно вскочил на свой мотоцикл — и был таков.

А дело вот в чем. Кобурн попал в отчаянно трудное положение. Перед этим его здорово обвел его партнер Мэттисон, обжулил его на сумму потрясающую. Вдобавок Мэттисон бежал в Европу с женой Кобурна. Понимаете? Во-первых, Кобурн действительно имел или мог, по предположению, даже должен был иметь желание отомстить Мэттисону. И, во-вторых, благодаря газетам дело было предано гласности.

— Понимаю! — воскликнула Груня, оживившись. — В этом и был порок ваших рассуждений. Поскольку вы не могли предать гласности ваше предположительное желание убить человека, организация, естественно, не могла начать с вами переговоры.

— Правильно. Но мне от этого было не легче. Теперь мне стало известно, каким путем люди получают доступ к этой организации и ее услугам. С этого времени с учетом известных мне фактов я занялся изучением таинственных, из ряда вон выходящих убийств и обнаружил, что всем случаям светских убийств практически всегда предшествовали сенсационные публичные скандалы. Убийства, связанные с коммерцией… ну, сведения о темных и несчастных делах большого бизнеса всегда в изобилии просачиваются даже тогда, когда они не попадают в печать. Когда Готорна нашли на его яхте убитым при таинственных обстоятельствах, сплетни о его закулисных махинациях в борьбе против «Комбината» на протяжении недель ходили по клубам. Вы этого, может быть, и не помните, но в свое время скандальные процессы Этуотера-Джонса и Лэнгторна-Хейуордса с сенсационным треском были поданы газетами.

Итак, мне стало ясно, что эта организация убийц должна иметь доступ к лицам с высоким положением в политической, деловой и общественной жизни. Было также очевидно, что ее предложения не всегда отвергаются, как в случае с Кобурном. Я стал присматриваться, желая узнать, кто из людей, которых я встречал в клубах или на заседаниях директоров, пользуются услугами этой фирмы убийц. В том, что я знаком с этими людьми, у меня не было сомнений, но кто они? Представляете себе, если бы я стал спрашивать у своих знакомых адрес фирмы, к которой они обращаются, чтобы убрать своих врагов?

Но вот совсем недавно я получил наконец в руки ключ. Я держал под непосредственным наблюдением всех своих друзей, занимающих видное положение в свете. Как только с кем-нибудь случалась большая неприятность, я не отходил от него. Некоторое время все было безрезультатно, хотя был один, который, несомненно, воспользовался услугами организации, потому что через полгода человек, причинивший ему неприятности, был мертв. Самоубийство, сказали в полиции.

Но потом судьба улыбнулась мне. Помните, какой был шум несколько лет назад по случаю свадьбы Глэдис Ван-Мартин и барона Портоса де Муань? Это был один из тех заведомо несчастных международных браков: барон оказался зверем. Он обобрал жену и развелся. Подробности его поведения выявились совсем недавно, а они ужасны, невероятны. Он даже бил ее, причем с такой жестокостью, что одно время врачи опасались за ее жизнь, а потом еще долго — за ее рассудок. И, по французским законам, он получил право на детей — двух мальчиков.

С братом ее Перси Ван-Мартином я учился в одном колледже. Я немедленно воспользовался этим, чтобы ближе сойтись с ним. За последние несколько недель мы виделись довольно часто. И вот позавчера случилось то, чего я ожидал, и он мне об этом рассказал. Организация обратилась к нему. В отличие от Кобурна он не прогнал их человека, а выслушал его. Если Ван-Мартин решится на это дело, он должен опубликовать в разделе светской хроники газеты «Геральд» одно слово: «Месопотамия». Я немедленно убедил его поручить все мне. Как было условлено, я поместил в газете слово «Месопотамия» и, выступив как доверенное лицо Ван-Мартина, встретился и разговаривал с человеком из организации. Это, правда, было только лицо подчиненное. Они очень подозрительны и осторожны. Но сегодня вечером я встречаюсь с главным. Все уже устроено. И тогда…

— Ну? — воскликнула нетерпеливо Груня. — Что же тогда?

— Не знаю. У меня нет плана.

— А опасность?

Холл улыбнулся спокойно:

— Я не думаю, чтобы что-нибудь мне угрожало. Просто я иду для заключения с фирмой сделки, контракта на умерщвление зятя Перси Ван-Мартина. А фирма не практикует убийства своих клиентов.

— А когда они обнаружат, что вы не клиент? — возразила она.

— Меня уже там не будет. И когда они это действительно обнаружат, будет слишком поздно, они не смогут причинить мне вреда.

— Будьте осторожны, прошу вас, — убеждала Груня, когда они прощались у двери полчаса спустя. — Так вы приедете в субботу?

— Конечно.

— Я сама встречу вас на станции.

— И вслед за этим через несколько минут я встречусь с вашим грозным дядей, — сказал он с шутливой дрожью. — Надеюсь, он не людоед?

— Вы полюбите его, — заявила она гордо. — Он благороднее и лучше, чем десять отцов. Он никогда ни в чем мне не отказывает. Даже…

— Во мне, — перебил Холл.

Груня пыталась ответить столь же смело, но покраснела, потупила взор, и в следующую минуту он обнял ее.

Глава IV

— Значит, это вы Иван Драгомилов? — Винтер Холл на миг остановился, с любопытством окинув взглядом ряды книг по стенам, и снова посмотрел на бесцветного блондина в черной профессорской шапочке, который даже не встал, чтобы поздороваться с ним.

— Должен сказать, добраться до вас довольно трудно. Это внушает уверенность, что… э… ваше Бюро работает столь же осторожно, как и умело.

Драгомилов весело улыбнулся гостю.

— Садитесь, — сказал он, указывая на стул напротив себя, стоявший так, что опустившийся на него посетитель оказался лицом к свету.

Холл снова окинул взглядом комнату и опять посмотрел на человека перед собой.

— Я удивлен, — заметил Холл.

— Вы ожидали, я полагаю, увидеть узколобых головорезов и обстановку мрачной мелодрамы? — любезно спросил Драгомилов.

— Нет, не это. Я знал, слишком тонкий ум нужен для руководства операциями вашего… э… учреждения.

— Они неизменно проходили успешно.

— И давно вы занимаетесь этим делом, позвольте спросить?

— Активно — одиннадцать лет, правда, этому предшествовала подготовка и разработка плана.

— Вы не возражаете, что я завел такой разговор? — был следующий вопрос Холла.

— Конечно, нет, — последовал ответ. — Как клиент, вы находитесь со мной в одной лодке. Интересы у нас общие. Поскольку мы никогда не шантажируем наших клиентов, то и после совершения сделки — нет оснований, чтобы наши интересы расходились. Кое-какие сведения не могут причинить вреда, и я не прочь похвастать, что в некотором роде горжусь этой организацией. Она, как вы сказали, и как я сам без лишней скромности отмечаю, руководится умело.

— Отказываюсь понимать, — воскликнул Холл. — Вас бы я назвал последним из всех людей в мире, кого можно представить во главе банды убийц.

— А вас я бы назвал последним из тех людей в мире, которых я мог бы ожидать здесь в поисках услуг такого человека, — холодно парировал собеседник. — Вы мне нравитесь. Вы выглядите сильным, честным, бесстрашным, и в ваших глазах не поддающаяся определению и все же несомненная усталость человека, много знающего. Вы немало прочли и изучили. Вы так же приметно выделяетесь из потока моих обычных клиентов, как и я, разумеется, не похож на предводителя банды убийц, которого вы ожидали встретить, а лучше и правильнее назвать их всех палачами.

— Название не играет роли, — ответил Холл. — Оно не может умалить моего удивления по поводу того, что именно вы руководите этим… э… предприятием.

— Сомневаюсь, чтобы вы имели представление, как им руководят, — Драгомилов сплел и расплел свои сильные тонкие пальцы и подумал прежде, чем ответить. — Можно сказать, что мы ведем дело в более строгих этических правилах, нежели наши клиенты.

— Этических правилах! — Холл расхохотался.

— Да, именно так, хотя я согласен, что относительно Бюро убийств это звучит смешно.

— Это так вы его называете?

— Название не хуже и не лучше любого другого, — глава Бюро невозмутимо продолжал: — Начав пользоваться нашими услугами, вы обнаружите более твердые и жесткие условия делопроизводства, чем в мире бизнеса. Необходимость этого я понял сразу. Это было жизненной необходимостью. При нашем положении, находясь вне закона и в пасти самого закона, успех можно обеспечить, только верша справедливость. Мы вынуждены быть справедливы друг с другом, с нашими постоянными клиентами, со всеми и во всем. Вы даже понятия не имеете об объеме дел, которые мы проворачиваем.

— Что вы говорите! — воскликнул Холл. — А почему?

— Потому что иначе было бы нечестным заключать сделки. Подождите, не смейтесь. Это факт, мы в Бюро чрезвычайно щепетильны, когда дело касается этических норм. Доказательств справедливости мы требуем во всем, что делаем. Нам необходима уверенность в справедливости каждого нашего дела. Без нее мы не смогли бы продержаться длительное время. Поверьте, это так. А теперь к делу. Прежде чем появиться здесь, вы прошли через доверенные каналы. У вас может быть поручение только одного рода. Кого вы хотите уничтожить?

— А разве вам неизвестно? — удивился Холл.

— Разумеется, нет. Это не моя область. Я не занимаюсь вопросами привлечения клиентуры.

— Возможно, что, услышав имя этого человека, вы не дадите санкцию справедливости. Ведь вы, я полагаю, не менее судья, чем палач.

— Не палач. Я никогда не привожу в исполнение казнь. Это не моя область. Я — глава. Я решаю, а руководство на местах — вот кто, и другие члены организации исполняют приказы.

— Но эти другие могут оказаться ненадежными?

Драгомилов, видимо, был рад вопросу.

— О, это было, действительно, камнем преткновения. Я длительное время изучал этот вопрос и увидел, что, как и все остальное, этот момент еще настоятельнее обязывает нас вести операции только на этической основе. У нас свои собственные представления о справедливости и свой собственный закон. В наши ряды принимаются только люди с высшей моралью, сочетающие в себе необходимые физические данные и выдержку. В итоге наши клятвы соблюдаются почти фанатически. Случалось, конечно, попадались и ненадежные, — он замолчал и, казалось, печально что-то обдумывал. — Они поплатились за это. И это было великолепным практическим уроком для остальных.

— Вы имеете в виду?..

— Да, они казнены. Это было необходимо. Но не нами. Мы это делаем чрезвычайно редко.

— Как вы этого избегаете?

— Когда мы находим отчаянного, умного и думающего человека — между прочим, этот выбор делается самими членами организации, которым повсюду приходится сталкиваться с разными людьми и которые имеют лучшие возможности, чем я, встретить и оценить людей с сильным характером. Когда такой человек найден, он проверяется. Его жизнь — залог его верности и преданности. Мне сообщают об этих людях. Но далеко не всегда приходится мне встречаться с ними, если они не выдвинутся в организации; и, естественно, очень немногие из них видели меня.

Вначале мы поручаем кандидату совершить нетрудное и неоплачиваемое убийство, ну, скажем, какого-нибудь жестокого помощника капитана корабля или драчуна-мастера, ростовщика или мелкого взяточника-политикана.

Как вы знаете, для общества только польза от удаления таких личностей. Однако вернемся к теме. Каждый шаг кандидата в первом его убийстве обставлен нами с таким расчетом, чтобы собрать достаточно доказательств для осуждения его любым судом этих мест. И дело ведется таким образом, чтобы свидетельские показания исходили от посторонних и никому из наших не пришлось бы участвовать. В связи с этим для наказания члена организации нам самим не приходилось обращаться к закону.

Когда же это первое задание выполняется, человек становится своим, преданным нам душой и телом. После этого он основательно изучает наши методы…

— В программу входит и этика? — прервал Холл.

— Да, конечно, входит, — услышал он восторженный ответ. — Это самый важный предмет, который изучают члены нашей организации. Нам претит всякая несправедливость.

— Вы не анархист? — задал гость неуместный вопрос.

Шеф Бюро убийств отрицательно покачал головой:

— Нет, я философ.

— А это то же самое.

— С одним различием. А именно: у анархистов хорошие намерения, а у меня хорошие дела. А какая польза от философии, которую нельзя применить? Возьмите отечественных анархистов. Вот они решились на убийство. Они строят планы, день и ночь сговариваются, наконец наносят удар и почти всегда оказываются в руках полиции. А лицо или персона, которую они намечали в жертву, остается невредимым. У нас не так.

— А вы разве никогда не терпели неудач?

— Мы стремимся исключить неудачу. Тот из нас, кто по слабости или из страха терпит неудачу, приговаривается к смерти. — Драгомилов важно умолк, его бледно-голубые глаза светились торжеством. — У нас никогда не было неудач. Разумеется, для выполнения задания человеку дается год. Ну, а когда это важное дело, ему даются помощники. Повторяю, у нас не было ни одной неудачи. Организация настолько совершенна, насколько человеческий ум способен ее сделать таковой. Даже в том случае, если я оставлю ее, скоропостижно скончаюсь, организация будет продолжать действовать точно так же.

— Делаете ли вы какие-либо различия, принимая заказы? — спросил Винтер Холл.

— Нет, от императора и короля до самого скромного крестьянина — мы принимаем заказ ото всех, если… вот в этом «если» и заключается главное — если признано, что их приговор социально оправдан. А в том случае, если плата, которая, как вам известно, вносится авансом, нами принята и данное убийство признано справедливым, это убийство непременно совершается. Таково одно из наших правил.

Фантастическая идея блеснула в сознании Винтера Холла, пока он слушал. Она была так заразительна, что безраздельно завладела им.

— Вы, я бы сказал, чрезвычайно внимательны к этической стороне, — начал он. — Вы, как бы это сказать, энтузиаст этики.

— Фанатик этики, — вежливо поправил Драгомилов. — Да, я приверженец этики.

— И все, что, по вашему убеждению, справедливо, вы непременно делаете?

Драгомилов утвердительно кивнул головой и первым нарушил воцарившееся было молчание:

— Вы задумали кого-то убрать. Кто это?

— Мое любопытство так разыгралось, — был ответ, — и я настолько заинтересован в своем деле, что предпочел бы попытаться… понимаете, вначале оговорить условия сделки. У вас, разумеется, есть прейскурант, определяемый, конечно, положением и влиянием э… жертвы.

Драгомилов кивнул.

— Предположим, я хочу убрать короля? — спросил Холл.

— Король королю рознь. Цены разные. А ваш человек — король?

— Нет, не король. Он могущественный человек, но не из числа знатных семейств.

— Он не президент? — быстро спросил Драгомилов.

— Он не занимает никакого официального поста. Фактически он является значительной фигурой в частном деле. За какую сумму вы обеспечиваете уничтожение человека, занимающегося частным делом?

— Убрать такого человека не так уж сложно и рискованно. Он бы обошелся дешевле.

— Нет, не то, — настаивал Холл. — Я могу себе позволить быть в этом деле щедрым. Мое поручение очень трудное и рискованное. Это человек могучего ума, необыкновенно увертливый и ловкий.

— Миллионер?

— Не знаю.

— Я бы запросил сорок тысяч долларов, — заключил глава Бюро. — Конечно, узнав точно, кто он, я, возможно, буду вынужден повысить цену. Не исключено, что я могу и снизить ее.

Холл извлек из своего бумажника банкноты, каждый из которых был на крупную сумму, пересчитал их и вручил Драгомилову.

— Я понял, что в вашем деле требуются наличные, — сказал он, — поэтому я их захватил с собой. А теперь, насколько мне известно, вы гарантируете, что убьете…

— Я не убиваю, — прервал Драгомилов.

— Но вы гарантируете, что будет убит любой человек, которого я назову…

— Разумеется, но с неизменной оговоркой, что расследование подтвердит справедливость такого приговора.

— Ну что ж. Я прекрасно понял. Любой названный мною человек, даже если это будет мой или ваш отец?

— Да, хотя так получилось, что у меня нет ни отца, ни сына.

— А предположим, я назову себя?

— Все было бы сделано. Приказ вступил бы в силу. Нас не касаются капризы клиентов.

— А если, предположим, завтра или, скажем, на следующей неделе я изменю свое решение?

— Будет слишком поздно, — Драгомилов говорил уверенно. — Отданного приказа нельзя отменить. Это одно из самых важных наших правил.

— Прекрасно. Однако речь идет не обо мне.

— Так о ком же?

— Имя, под которым он известен, — Иван Драгомилов.

Холл выговорил это довольно спокойно и получил столь же спокойный ответ:

— Я хочу получить более точные данные, — потребовал Иван Драгомилов.

— Родился он, я полагаю, в России и, как мне известно, проживает в городе Нью-Йорке. Он блондин, яркий блондин, и как раз примерно вашего роста, комплекции и возраста.

Бледно-голубые глаза Драгомилова пристально и долго изучали посетителя. Наконец он произнес:

— Я родился недалеко от Валенко. А где родился ваш человек?

— Тоже неподалеку от Валенко.

Драгомилов испытывающе в упор посмотрел на собеседника:

— Я готов поверить, что вы имеете в виду меня.

Холл недвусмысленно кивнул.

— Вот так история! — начал Драгомилов. — Вы меня озадачили. Откровенно, я даже не могу понять, зачем вам моя жизнь. Мы с вами никогда не встречались и совершенно не знаем друг друга. Ума не приложу, каковы могут быть мотивы. Во всяком случае, имейте в виду, что для приведения в действие приказа о казни мне необходимы обоснования ее справедливости.

— Я готов их вам дать, — был ответ.

— Но вы должны меня убедить.

— Я к вашим услугам. Мысль обратиться к вам с таким предложением пришла мне в голову именно потому, что я угадал в вас, выражаясь вашими словами, фанатика этики. И я совершенно убежден: докажи я справедливость вашей смерти, вы приведете решение в исполнение. Разве я не прав?

— Правы, — Драгомилов смолк, но вскоре лицо его озарилось улыбкой. — Только тогда это было бы самоубийством, а у нас, как вы знаете, Бюро по убийствам.

— Вы, естественно, отдали бы соответствующий приказ одному из ваших подчиненных. Насколько я вас понял, под угрозой лишиться собственной жизни он вынужден был бы выполнить приказ.

Драгомилов взглянул на Холла, явно польщенный.

— Совершенно верно. Из этого видно, насколько совершенна созданная мною машина. Она сработает в любом, даже непредвиденном случае, даже в этом, самом невероятном, который описан вами. Так давайте. Вы меня заинтриговали. Это оригинально. У вас есть воображение, фантазия. Прошу вас, представьте мне этические обоснования моего устранения из этого мира.

— Не убий, — начал Холл.

— Простите, — прервали его. — Прежде мы должны определить предмет нашего спора, который, боюсь, очень скоро может стать чисто теоретическим. Ваша задача заключается в том, чтобы доказать мне, что я принес столько вреда, что моя смерть является справедливой. А я буду судьей. Что я сделал плохого? Кто из лиц неповинных несправедливо уничтожен по моему приказу? В чем я преступил собственные нормы поведения, если даже я нанес вред бессознательно или по неведению?

— Я понял и в соответствии с этим меняю ход своих рассуждений. Разрешите, во-первых, узнать, вами ли дано указание на уничтожение Джона Моссмана?

Драгомилов кивнул.

— Он был моим другом. Я знал его с детства. Он не причинил никому зла, никого не обидел.

Холл говорил убежденно, но поднятая рука и довольная улыбка собеседника заставили его умолкнуть.

— Приблизительно лет семь назад Джон Моссман построил Дом лояльности. Где он взял деньги? Мелкий консервативный банкир, он именно в этот период неожиданно вовлекается в ряд крупных предприятий. Помните ли вы, какое он оставил состояние? Откуда оно у него?

Холл собрался было заговорить, но Драгомилов дал знак, что еще не кончил.

— Вспомните-ка, незадолго до постройки Дома лояльности трест Комбайна пошел в наступление на Каролинскую стальную компанию и вызвал ее банкротство, а потом за бесценок проглотил остатки. Президент Каролинской стальной компании покончил с собой…

— Чтобы избежать каторжной тюрьмы, — вставил Холл.

— Его шантажом вынудили к этому.

Утвердительно кивнув, Холл сказал:

— Я вспомнил. Это все подстроил агент Комбайна.

— Этим агентом был Джон Моссман.

Холл слушал с недоверием. Драгомилов продолжал:

— Уверяю вас, это можно доказать, и я это сделаю. Но пока, сделайте милость, примите на веру то, что я вам сообщаю. Вам могут быть представлены исчерпывающие доказательства.

— Прекрасно. Это вы убили Столыпина?

— Нет, мы тут не участвовали. Это дело рук русских террористов.

— Даете слово?

— Честное слово.

Холл перебрал в памяти все известные ему убийства и нашел еще один случай.

— Джеймс и Хардман — президент и секретарь Юго-западной Федерации горняков…

— Уничтожены нами, — прервал Драгомилов. — А разве это было несправедливо? Разве это принесло вред?

— Но вы же гуманист. Дело трудящихся, как и всего народа, должно быть близко вашему сердцу. А для организации трудящихся смерть двух лидеров была тяжелой утратой.

— Напротив, — возразил Драгомилов. — Они были убиты в 1904 году. За шесть лет, предшествовавших этому событию, Федерация не только не одержала ни одной победы, но потерпела серьезные поражения в трех изнурительных стачках. А в первые же полгода после того, как эти лидеры были убраны, Федерация выиграла большую забастовку 1905 года и с тех пор по сей день успешно добивается существенных уступок.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил Холл.

— Хочу сказать, что заказ на убийство сделала не Лига владельцев шахт. Хочу сказать, что Джеймс и Хардман тайно и неплохо оплачивались Лигой владельцев шахт. Я хочу сказать, что сами горняки представили нам факты о предательстве своих лидеров и выплатили сумму, которую мы потребовали за услугу. Мы выполнили поручение за двадцать пять тысяч долларов.

Винтер Холл явно растерялся, и прошла минута молчания, прежде чем он заговорил.

— Разумеется, я не могу не верить вам, господин Драгомилов. Завтра или послезавтра я хотел бы познакомиться с доказательствами. Возможно, это будет формальностью, но соблюсти ее необходимо. А между тем мне следует поискать какой-то другой путь вас убедить. Этот список убийств довольно длинен.

— Длиннее, чем вы думаете.

— И я не сомневаюсь, что для всех них у вас имелись аналогичные оправдания. Но учтите, сам я не считаю справедливым ни одно из этих убийств, хотя верю, что, с вашей точки зрения, они были справедливы. Кстати, ваши опасения, что спор может стать теоретическим, были верным предположением. Только таким путем, видимо, я смогу вас одолеть. Если мы отложим спор до завтра… Вы не хотели бы пообедать со мной? И где вы предпочитаете встретиться?

— Думаю, снова здесь, после обеда. — Драгомилов широким жестом указал на уставленные книгами стены. — Авторитетов здесь достаточно, и, кроме того, всегда можно послать в филиал библиотеки Карнеги, он за углом.

Он нажал кнопку звонка, и, когда вошел слуга, оба поднялись.

— Помните, я собираюсь одолеть вас, — заверил Холл, расставаясь.

Драгомилов лукаво улыбнулся.

— Я вам не верю, — сказал он. — Если это вам удастся, это будет невероятно.

Глава V

Долгие дни и ночи не затихал спор между Холлом и Драгомиловым. Этические вопросы были только началом все разгоравшейся дискуссии. Убедившись, что этика опирается на другие науки, спорщики вынуждены были углубиться в поисках истины в эти науки. К заповеди «не убий» Драгомилов требовал от Холла более солидных философских обоснований, чем религия. Чтобы правильно понимать друг друга и четче мыслить, они в то же время сочли необходимым прояснить и тщательно обсудить первоосновы своих убеждений и свои идеалы.

Это была схватка двух знатоков, усвоивших к тому же дело практически; к сожалению, достигнутый результат часто терялся ими в вихре идей и горячке спора. Однако Холл убедился, что его оппонент ищет правды и только правды. И его замечание о том, что Драгомилову придется расплачиваться жизнью, если он не добьется своего, ничуть не встревожило последнего и совершенно не подействовало на ход его рассуждений. Вопрос ставился так — является или нет Бюро убийств справедливой организацией.

Главным тезисом Холла, который он упорно отстаивал и к которому сводил нити всех аргументов, была мысль о том, что в развитии общества настало время, когда оно само по себе должно разработать программу собственного спасения. Прошло время, отметил он с удовлетворением, для «человека на коне» или группок «людей на конях» определять судьбу общества. А Драгомилов, по его убеждению, был именно таким человеком, и его Бюро убийств было конем, на котором он восседал, вынося приговоры и карая, и, в определенной степени, оказывал влияние и давление, понуждая общество идти в том направлении, которое он, «человек на коне», избрал для него.

Не отрицая, что он играет роль такого «человека на коне», решающего за общество и направляющего его, Драгомилов упорно отвергал мысль, что общество само способно управлять собой и, особенно, что это самоуправление при всех серьезных отклонениях и ошибках является предпосылкой его прогресса. В этом-то и была суть спора, для завершения которого они ворошили историю и прослеживали социальную эволюцию человека, привлекая все, от самых незначительных подробностей о первобытных сообществах до последних данных цивилизации.

Эти два знатока были действительно настолько здравомыслящими, свободными от метафизических схем людьми, что в результате приняли социальную целесообразность в качестве решающего фактора и согласились, что она и является высшим мерилом нравственности. И в конце концов, опираясь именно на этот довод, выиграл Винтер Холл, Драгомилов признал свое поражение, и Холл, подчиняясь чувству благодарности и восхищения, невольно протянул ему руку. Драгомилов, к его удивлению, крепко пожал ее.

— Теперь я понял, — сказал он, — что не придавал должного значения социальным факторам. Убийца, со своей собственной точки зрения, не так уж неправ, но он неправ с точки зрения социальной. Я даже готов его поддержать. Ибо, если рассматривать убийцу как индивидуума, то он совершенно прав. Но индивидуумы не являются изолированными от общества. Они — часть сообщества индивидуумов. Вот этого я не учел. И мне ясно, что это было несправедливо. А теперь… — он умолк и посмотрел на свои часы. — Два часа. Мы слишком засиделись. Теперь я готов понести наказание. Конечно, вы дадите мне время завершить мои дела, прежде чем я отдам приказ моим агентам?..

С головой уйдя в спор и совершенно забыв о своих условиях, Холл был ошарашен.

— Я не этого добивался, — воскликнул он. — И, честно говоря, я совсем об этом забыл. Да в этом и нет необходимости! Вы теперь сами убеждены в порочности метода убийств. Положим, вы распустите организацию. Это будет вполне достаточно.

Но Драгомилов отрицательно покачал головой:

— Уговор есть уговор. Комиссионные от вас я принял. Справедливость превыше всего, этого я строго придерживаюсь, и теория о социальной целесообразности здесь неприменима. Индивидууму как таковому оставлены все же некоторые прерогативы, и одна из них — право держать слово, что я должен сделать. Заказ будет выполнен. Видимо, это последнее, с чем придется иметь дело Бюро. Сейчас суббота, утро. Можете ли вы дать мне отсрочку для отдачи приказа до завтрашнего вечера?

— Что за вздор! — воскликнул Холл.

— Это не довод в споре, — последовал мрачный ответ. — Все веские доводы уже исчерпаны. Я отказываюсь дальше слушать. Еще об одном… Чтобы все было по справедливости: учитывая трудности уничтожения этого человека, предлагаю доплатить еще десять тысяч долларов. — Он поднял руку в знак того, что еще не кончил. — Поверьте, я подхожу справедливо. Перед моими агентами я воздвигну такие препятствия, что на них уйдут все пятьдесят тысяч, если не больше…

— Если вы только решите распустить организацию…

Но Драгомилов заставил его замолчать.

— Спор окончен. Намерения мои таковы: организация будет распущена в любом случае, но предупреждаю, в соответствии с нашими правилами о давности я могу избежать наказания. Как вы помните, заключая сделку, я пообещал вам, что если по истечении года соглашение не будет выполнено, ваш взнос возвращается вместе с пятью процентами. Если мне удастся избежать смерти, я возвращу его сам.

Винтер Холл в нетерпении остановил его рукой.

— Послушайте, — сказал он, — на одном я настаиваю. Мы с вами определили основы, на которых зиждется этика. Социальная целесообразность, являющаяся базисом всякой этики…

— Простите, — прервал его собеседник, — имелась в виду исключительно этика общества. Индивидуум в известных пределах остается индивидуумом.

— Но ни вы, ни я, — продолжал Холл, — не признаем древнеиудейской заповеди «око за око». Мы же не верим в неизбежность наказания за преступление. Ведь убийства, совершенные Бюро и оправданные содеянными жертвами преступлениями, не рассматриваются вами как преступления. Ваши жертвы рассматриваются вами как социальная болезнь, искоренение которой оздоровит общество. Вы удаляете их из общественного организма, как хирург удаляет раковую опухоль. Это ваше воззрение я усвоил с самого начала спора.

И помните? Отказавшись принять теорию о наказании, мы с вами рассматривали преступление просто как результат антисоциальных наклонностей и как таковое соответственно условно его и классифицировали. Преступление, следовательно, аномальное явление в обществе, относящееся, по сути дела, к его болезням. Это — болезнь. Преступник, нарушитель — это больной, и с ним соответственно надо обращаться. Но это же вместе с тем означает, что его можно излечить от болезни.

Теперь я перехожу к моему взгляду на ваш случай. Ваше Бюро убийств — антисоциально. Но вы же верили в него. Значит, вы были больны. Ваша вера в убийства как раз и означала, что вы больны. Но теперь-то вы больше не верите в это. Вы излечились. Ваши наклонности более не являются антисоциальными. И, следовательно, теперь нет необходимости в вашей смерти, потому что она была бы не чем иным, как наказанием за болезнь, от которой вы уже излечились. Распустить организацию и устраниться от дела — вот все, что вам следует сделать.

— Вы высказались? Все сказали? — мягко задал вопрос Драгомилов.

— Да.

— Тогда позвольте мне ответить и закончить мою мысль. Бюро задумано было мной во имя справедливости, во имя этой справедливости я им и руководил. Я создал его и сделал той совершенной организацией, какой оно в настоящее время является. Создание его было основано на определенных справедливых принципах. И никакого отступления от них за всю его историю не делалось. Один из этих принципов — всегда входил в контракты, заключаемые с нашими клиентами: в случае уплаты комиссионных мы гарантировали выполнение заказа. Комиссионные от вас я принял. Мною получено от вас сорок тысяч долларов. Был уговор, что я должен отдать приказ о своей казни в том случае, если вы докажете, а я признаю, что уничтожения, произведенные Бюро, были ошибкой. Вы это доказали. Теперь ничего не осталось, как только провести соглашение в жизнь.

Учреждением этим я горжусь. И выставлять под конец в смешном виде его главные принципы, нарушать правила, на которых основана его деятельность, не стану. От этого своего права индивида я не отступлюсь, оно ни в коей мере не противоречит принципу социальной целесообразности. У меня нет желания умирать. Если в течение года я избегу смерти, принятые мной от вас комиссионные, как вам известно, автоматически возвращаются. А я, поверьте, приложу все силы, чтобы избежать смерти. И хватит об этом. Мое решение твердо. Есть у вас предложения, как расформировать Бюро?

— Дайте мне фамилии и данные о всех его членах. А я их официально извещу о роспуске…

— Только после моей смерти или после того, как истечет год, — возразил Драгомилов.

— Хорошо, после вашей смерти или по истечении года я дам официальное извещение, подкрепив его угрозой передать имеющуюся у меня информацию полиции.

— Они могут убить вас, — последовало предостережение.

— Могут, и мне следует учесть вероятность этого.

— Вы можете этого избежать. Когда будете давать официальное извещение, сообщите им, что все сведения помещены в тайники в шести различных городах и в случае, если вы будете убиты, они перейдут в руки полиции.

Когда они закончили обсуждение всех деталей роспуска организации, было уже три часа ночи. Драгомилов первым нарушил воцарившееся молчание.

— Признаюсь, Холл, вы мне понравились. Вы настоящий борец за этику. Пожалуй, вам было бы под силу создание такого же Бюро; лучшего комплимента я не знаю, потому что по-прежнему убежден, что Бюро — это выдающееся достижение. Во всяком случае, вы мне не только нравитесь, но я теперь уверен, что могу довериться вам. Вы сдержите свое слово, как и я свое. Так вот, у меня есть дочь. Мать ее умерла, и в случае моей смерти она останется в этом мире без родных и знакомых. Заботы о ней я хотел бы вверить в ваши руки. Готовы ли вы взять на себя такую ответственность?

Собеседник молча кивнул головой.

— Она уже взрослая, поэтому в документальном оформлении опеки нет необходимости. Но она не замужем, а я оставлю ей много денег, за вкладами которых вам нужно будет следить. Я собираюсь увидеться с ней сегодня. Хотите поехать со мной? Это недалеко, в Эдж-Мур у Гудзона.

— Вот как! У меня на субботу и воскресенье намечен визит как раз в Эдж-Мур, — воскликнул Холл.

— Прекрасно. В какой части Эдж-Мур?

— Не знаю. Я никогда там не был.

— Впрочем, неважно. Это небольшой район. Утром в воскресенье выкройте пару часиков. Я заеду за вами на машине. Позвоните мне, когда и куда приехать. Мой номер — «пригород-245».

Холл быстро записал номер и встал, собираясь уйти. Драгомилов зевнул, когда они пожимали руки.

— Я все же надеюсь, что вы перемените свое решение, — сказал Холл.

Но Драгомилов снова зевнул и отрицательно покачал головой, провожая посетителя до порога.

Глава VI

Груня сама вела машину, они ехали вместе с Винтером Холлом со станции в Эдж-Мур.

— Дядя действительно с нетерпением ждет встречи с вами, — уверяла она его. — Он еще не знает, кто вы такой. Я не сказала ему, а это разожгло его любопытство. Думаю, поэтому он ждет с таким нетерпением, правда-правда: он просто сгорает от любопытства.

— Вы ему сказали? — многозначительно спросил Холл.

Груня казалась поглощенной управлением машиной.

— Что? — переспросила она.

Вместо ответа Холл положил свою руку на ее руку, управляющую рулем. Она заставила себя посмотреть смело и твердо, но как только глаза их встретились, предательский румянец выдал ее, твердый и пристальный взгляд померк, она отвела глаза и вновь напряженно стала следить за дорогой.

— Не поэтому ли он и ждет встречи с нетерпением? — тихо заметил Холл.

— Я… я просто об этом не думала.

— Жаль, что такой прекрасный закат омрачается неправдой.

— Трусишка, — воскликнула она, но в ее устах это слово прозвучало нежно, как знак любви. Она повернулась к нему и рассмеялась, а вслед за ней рассмеялся и он, и оба почувствовали, что закат чист, а мир вновь прекрасен.

Они уже свернули на шоссе, что вело к даче, когда он спросил ее, где здесь живут Драгомиловы.

— Никогда о таких не слышала, — был ее ответ. — Драгомиловы? Нет, мне кажется, такие не живут в Эдж-Мур. А что?

— Может быть, они недавно здесь? — предположил он.

— Возможно. Вот мы и приехали. Гроссет, возьмите чемодан мистера Холла. Где дядя?

— В библиотеке, мисс, пишет. Он просил не беспокоить его до обеда.

— Итак, вы встретитесь с ним за обедом, — сказала она Холлу. — А пока вы свободны. Гроссет, проводите мистера Холла в его комнату.

Четверть часа спустя, не дождавшись Груни, Винтер Холл вошел в соседнюю комнату и лицом к лицу столкнулся с человеком, с которым прощался в три часа прошлой ночью.

— Черт возьми, что вы здесь делаете? — выпалил Холл.

— Жду, полагаю, когда меня представят, — с невозмутимым спокойствием отвечал вчерашний знакомый. — Я Сергиус Константин, — представился он, протягивая руку. — Вот так сюрприз устроила Груня нам обоим!

— Но вы же Иван Драгомилов?

— Да, но не в этом доме.

— Ничего не понимаю. Но вы же говорили о дочери.

— Груня — моя дочь, хотя она считает, что является моей племянницей. Но это длинная история, я сообщу ее вам вкратце после обеда, когда мы останемся одни. Не могу не сказать, однако, положеньице создалось великолепное, просто на удивление великолепное. Тот, кого я избрал, чтобы смотреть за моей Груней, оказался, если не ошибаюсь, ее возлюбленным. Не так ли?

— Я… я не знаю, что сказать, — Холл запнулся, он не мог собраться с мыслями, его ум оцепенел от такой невероятной развязки.

— Ведь это так? — повторил Драгомилов.

— Вы правы, — последовал быстрый ответ. — Я люблю… ее… я по-настоящему люблю Груню. Но она действительно вас знает?

— Только как своего дядю, Сергиуса Константина, главу импортного агентства, существующего под этим именем… Она идет. Так вот, как я уже говорил, я тоже предпочитаю Тургенева Толстому. Конечно, это не умаляет силы воздействия Толстого. Верующих отпугивает именно философия Толстого… А вот и Груня.

— Вы уже познакомились, — недовольно поморщилась она. — А я-то рассчитывала присутствовать на этой важной встрече.

Она с упреком повернулась к Холлу. Ласково обняв ее, Константин пошутил:

— Почему же вы не предупредили меня, что умеете так быстро переодеваться?

Она протянула Холлу руку:

— Пойдемте, пора обедать.

И так вместе: Константин, обняв Груню, а она, ведя под руку Холла, — все трое прошли в столовую.

За столом Холл готов был ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это правда, а не сон. Уж очень все было нелепо, невероятно, чтобы быть реальностью: его любимая Груня то нападала, то безмятежно шутила со своим дядей, а он — ее отец и, чему она ни в жизнь не поверила бы, — главарь страшного Бюро убийств; он же, Холл, возлюбленный Груни, поддерживает ее шутки над человеком, которому заплатил пятьдесят тысяч долларов за приказ о его собственном уничтожении; а сам Драгомилов, невозмутимый, благодушный, казалось, всей душой отдается всеобщему веселью, на лице его и в манерах — искренняя сердечность, нет и тени былой привычной холодности.

Потом Груня играла и пела, пока Драгомилов, сославшись сразу и на ожидаемого им посетителя и желание поговорить с Холлом по чисто мужским вопросам, не заметил ей, что все детишки ее возраста давно легли в кроватки. Она, ответив на шутливый покровительственный тон отца покорным поклоном, весело пожелала мужчинам доброй ночи и оставила одних. Ее серебристый смех донесся к ним через раскрытую дверь. Драгомилов встал, закрыл дверь и возвратился на прежнее место.

— Я весь — внимание, — сказал Холл.

— Во времена русско-турецкой войны отец мой был подрядчиком, — начал Драгомилов. — Его звали… впрочем, это не имеет значения. Он сколотил состояние в шестьдесят миллионов рублей, которое я, его единственный сын, получил в наследство. В университете меня увлекли идеи радикализма, и я примкнул к организации Молодая Россия. Это была кучка утопистов и мечтателей, и, конечно, мы потерпели провал. Несколько раз я попадал в тюрьму. Моя жена умерла от оспы тогда же, когда умер от этой же болезни ее брат Сергиус Константин. Все это произошло в моем имении. Наш последний заговор был раскрыт, и мне грозила Сибирь. Выход был прост. Под моим именем похоронили шурина, известного консерватора, а я стал Сергиусом Константином. Груня была в ту пору совсем ребенком. Из страны мне удалось выбраться довольно легко, к сожалению, все, что я не смог взять с собой, досталось властям.

Здесь, в Нью-Йорке, где шпионов царского правительства больше, чем вы думаете, я оставил себе это имя. Вот откуда оно у меня. Как-то я даже ездил в Россию, конечно, под именем шурина, и продал его владения. Слишком долго мне пришлось быть Сергиусом Константином, дядей Груни, и я решил им остаться навсегда. Вот и все.

— А Бюро убийств? — спросил Холл.

— Я создал его, будучи убежден в его справедливости и уязвленный обвинением, что мы только мечтатели, а не деятели. Работало оно великолепно, безупречно, не говоря уже о его финансовом успехе. Я доказал, что могу действовать не хуже, чем мечтать. Правда, Груня меня все еще считает мечтателем. Но это потому, что ей многое неизвестно. Одну минутку.

Он вышел в соседнюю комнату и возвратился с большим конвертом в руках.

— А теперь займемся другими делами. Ожидаемый мной посетитель — это тот человек, которому я передам приказ об уничтожении. Я думал сделать это завтра, но ваше неожиданное появление сегодня вечером ускорило дело. Вот здесь мои инструкции для вас, — он передал конверт. — Официально все бумаги, дела и тому подобное должна подписывать Груня, но вы ей будете помогать советом. Мое завещание в сейфе. Если я не погибну, до моего возвращения вы будете хранителем моих вкладов. Если я телеграфирую с просьбой о деньгах или чем другом, поступайте в соответствии с инструкциями. Здесь, в конверте, есть шифр, которым я буду пользоваться, он тот же, что применяем мы в нашей организации. Вы же будете и хранителем значительного резервного фонда, который я создал для Бюро. Его хозяева — все члены организации. В случае необходимости они будут из него брать, — Драгомилов с деланным огорчением покачал головой и улыбнулся: — Боюсь, им придется здорово раскошелиться, прежде чем они меня настигнут.

— Бог мой! — воскликнул Холл. — Вы их снабжаете средствами для борьбы с вами же. Наоборот, вам следует воспрепятствовать их доступу к фонду.

— Это было бы нечестно, Холл. Уж так я устроен, что нечестная игра не по мне. И я беру с вас слово, что в этом деле вы тоже будете играть честно и выполнять мои указания. Не так ли?

— Но это же просто чудовищно! Вы просите меня оказать помощь людям, цель которых будет убить вас — отца моей любимой. Это же нелепо. Прекратите все это! Распустите организацию, и со всем будет покончено.

Но Драгомилов был непреклонен.

— Я уже решил, и вы это знаете. Если я убежден, что прав, я доведу дело до конца. Надеюсь, вы выполните мои указания?

— Вы чудовище! Упрямое, неисправимое чудовище, одержимое абсурдным представлением о справедливости. Ваш набитый знаниями ум свихнулся, вы помешались на вашей этике… вы… вы…

Не в силах найти подходящее слово, Винтер Холл стал заикаться и смолк.

Драгомилов сдержанно улыбнулся.

— Вы выполните мои указания, не правда ли?

— Да, да, да! Я их выполню, — рассерженно закричал Холл. — Ваше право идти своим путем. Никто вас не останавливает. Но почему именно сегодня? Разве завтра у вас не будет времени начать эту безумную авантюру?

— Нет, мне не терпится начать ее. Вы попали в точку, это то самое слово: авантюра, точнее — приключение. Именно так это называется. Я грежу приключениями с юности, с того времени, когда молодым бакунинцем я по-мальчишески мечтал о свободе для всех. А чего я добился с тех пор? Я был думающей машиной. Мне удалось создать хорошее дело. Я нажил состояние. Я придумал Бюро убийств и наладил его работу. И все. Разве это жизнь? Я жил без приключений. Я был просто пауком, огромным, думающим и составляющим планы мозгом, центром паутины. Наконец-то я рву паутину и уношусь в мир приключений. А почему бы и нет? Вы знаете, что за всю жизнь я не убил ни одной души, мне даже не приходилось видеть убитого человека. Мне не случалось попасть даже в железнодорожную катастрофу. Я ничего не знаю о насилии. Тот, кто владеет недюжинной силой, чтобы творить насилие, никогда не пользовался этой силой, не считая дружеских целей: бокса, борьбы и тому подобных упражнений. Теперь я начну жить телом и сознанием, начну новую роль. Ее имя — Сила!

Он вынул свою белую сухощавую руку и сердито оглядел ее.

— Груня расскажет вам, как я сгибал вот этими пальцами серебряный доллар. Разве это все, на что они способны? Гнуть доллары? Дайте-ка на минуту вашу руку.

Он охватил пальцами предплечье Холла между локтем и запястьем, только сжал его, и Холл вздрогнул от нестерпимой острой боли, внезапно пронзившей его тело. Было такое ощущение, словно большой палец руки Драгомилова сомкнулся с остальными через плоть и кость предплечья Холла. Мгновение — и Драгомилов освободил его руку, мрачно улыбнувшись.

— Повреждений нет, — сказал он. — Правда, с неделю будут синяки. Теперь вам понятнее, почему я хочу вырваться из своей паутины? Слишком долго я прозябал здесь. Эти пальцы занимались только тем, что ставили подписи да листали книжные страницы. Из своей паутины я посылал людей на дорогу приключений. А теперь я стану играть против этих людей, я тоже вступаю в игру. Это будет королевская игра. Эта совершенная машина сотворена моим умом. Ее создал я. И ни разу не дала она осечки, уничтожая намеченную жертву. Теперь эта жертва — я. Вопрос заключается в том, действительно ли эта машина сильнее меня, ее творца? Уничтожит она своего творца, или творец ее перехитрит?

Он как-то сразу умолк, взглянул на часы и нажал кнопку звонка.

— Приготовьте машину, — сказал он слуге, вошедшему на звонок. — Снесите в нее чемодан, который находится в моей спальне.

Когда слуга вышел, он повернулся к Холлу:

— Итак, начинаются мои скитания. Хаас может появиться здесь в любой момент.

— Кто такой Хаас?

— Всеми признанный, самый способный член нашей организации. Ему всегда поручаются наиболее трудные и опасные задания. Этике он предан до фанатизма, он — данит. Даже ангел смерти не так страшен, как он. Это огонь. Он не человек, нет, он — пламя. Вы сами убедитесь. Вот он идет.

Через мгновение в комнату вошел человек. Холл был потрясен, едва взглянув на его лицо — бледное, худое, с ввалившимися щеками и остро выступающими скулами, на лице этом горела пара глаз, такие могут привидеться разве только в кошмарном сне. В них пылал такой огонь, что все лицо казалось охваченным пожаром. Человек представился, Холла поразило его крепкое, почти нечеловечески сильное рукопожатие. Холл не оставил без внимания его движения, когда тот пододвигал стул и усаживался. В них было что-то кошачье, и Холл был уверен, что мускулы у этого человека, как у тигра, хотя сухое, нездоровое лицо, казалось, говорило об обратном, создавало впечатление, что тело его — сморщенная и вялая скорлупка. Тело было худым, но Холл подметил узлы мускулов на руках и плечах.

— У меня есть для вас задание, мистер Хаас, — начал Драгомилов. — Наверняка самое трудное и опасное из тех, какие вам вообще приходилось выполнять.

Холл мог поклясться, что при этом сообщении глаза человека загорелись еще ярче.

— Дело мною одобрено, — продолжал Драгомилов. — Оно справедливо, здесь нет никакого сомнения. Этот человек должен умереть. За его смерть Бюро получило пятьдесят тысяч долларов. В соответствии с нашими правилами треть этой суммы выделяется вам. Опасаясь, что дело окажется чересчур трудным, я решил увеличить вашу долю до половины суммы. Вот вам пять тысяч долларов на расходы…

— Сумма необычайно велика, — прервал его Хаас. Он поминутно облизывал губы, будто их жег бушующий в нем пламень.

— И человек, которого вам предстоит уничтожить, необычен, — сердито возразил Драгомилов. — Вам следует связаться со Шварцем и Гаррисоном, чтобы они немедленно оказали вам помощь. Если через некоторое время вы втроем не будете в состоянии это сделать…

Хаас недоверчиво фыркнул, а жар, его снедавший, разгорелся на его худом и жадном лице с еще большей силой.

— Если через некоторое время вы втроем будете не в состоянии это сделать, призывайте на помощь всю организацию.

— Кто этот человек? — зло буркнул Хаас.

— Минутку, — Драгомилов обернулся к Холлу. — Что вы сообщите Груне?

Холл некоторое время размышлял.

— Полуправды будет достаточно. Организацию я ей обрисовал еще до того, как познакомился с вами. Ей можно сказать, что вам угрожает опасность. Этого будет вполне достаточно. Каковы последствия — неважно, она никогда не узнает об остальном.

Кивком головы Драгомилов выразил свое одобрение.

— Мистер Холл служит секретарем, — объяснил он Хаасу. — Шифр у него. За деньгами и за всем прочим обращайтесь к нему. Информируйте его время от времени о своих успехах.

— Кто этот человек? — снова рявкнул Хаас.

— Одну минуточку, мистер Хаас. Я хочу, чтобы вы уяснили всю серьезность дела, которое я хочу на вас возложить. Свой зарок вы не забыли? Вы знаете, что обязаны выполнить задание независимо от того, кто этот человек. Во всяком случае, как вам известно, под угрозой находится ваша собственная жизнь. Вы, конечно, знаете, что означает для вас неудача: ваши товарищи поклялись убить вас, если вы потерпите неудачу.

— Это мне известно, — прервал Хаас. — Нет нужды об этом напоминать.

— Я хочу, чтобы у вас не оставалось на этот счет никаких сомнений. Независимо от того, кто это лицо…

— Отец, брат, жена… хоть сам дьявол или бог — я понял. Кто этот человек? Где его можно найти? Вы же знаете, если я на что-то решился, я довожу дело до конца.

Драгомилов, удовлетворенно улыбаясь, повернулся к Холлу:

— Говорил я вам, мною выбран лучший агент.

— Мы теряем время, — нетерпеливо проворчал Хаас.

— Прекрасно, — ответил Драгомилов. — Вы готовы?

— Да.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Это я, Иван Драгомилов, тот человек.

Хааса ошеломил такой ответ.

— Вы? — прошептал он, словно что-то обожгло ему горло, лишило речи.

— Я, — спокойно повторил Драгомилов.

— Тогда другого такого случая не представится, — скороговоркой произнес Хаас, быстро опуская правую руку в боковой карман.

Но Драгомилов еще быстрее метнулся к нему.

Прежде чем Холл успел подняться со стула, все было кончено, опасность была позади. Он увидел, как большие, кривые и жесткие пальцы вонзились в две впадины по обе стороны у основания шеи Хааса. И в тот же миг, как пальцы коснулись шеи, рука Хааса прекратила свое движение к оружию, находящемуся у него в кармане. Обе его руки дернулись и спазматически сжались. Лицо Хааса исказила дикая, предсмертная агония.

Еще с минуту он корчился и извивался, а потом глаза его закрылись, руки повисли, тело обмякло, и Драгомилов опустил его на пол; пламя, пылавшее в Хаасе, угасло вместе с сознанием.

Драгомилов перевернул его вниз лицом и связал носовым платком ему руки за спиной. Он действовал быстро, одновременно разговаривая с Холлом.

— Обратите внимание, Холл, это старейший прием анестезии, применявшийся хирургией. Он делается чисто механически. Большие пальцы зажимают сонные артерии, перекрывая доступ крови к мозгу. Японцы уже сотни лет пользуются им при хирургических операциях. Задержи я пальцы еще на минуту больше, он был бы мертв. А теперь он придет в сознание через несколько секунд. Смотрите! Он уже двигается.

Драгомилов перевернул Хааса на спину, ресницы глаз последнего затрепетали, и он испуганно уставился на Драгомилова.

— Я же вам говорил, мистер Хаас, что это трудный случай, — начал убеждать его Драгомилов. — Ваша первая попытка окончилась провалом. Боюсь, что вам придется пережить еще немало неудач.

— Вы, надеюсь, не лишите меня моей доли, — последовал ответ. — Правда, причины вашего желания быть убитым выше моего понимания.

— А я и не хочу быть убитым.

— А тогда зачем же, разрази меня гром, вы отдали мне этот приказ?

— Это мое дело, мистер Хаас. А ваше дело выполнить его наилучшим образом. Как ваша шея?

Лежащий человек покрутил головой туда-сюда.

— Болит, — объявил он.

— Вам следует обучиться этому приему.

— Теперь я его знаю, — добавил Хаас, — я в точности знаю место, где надавить пальцами. Что вы собираетесь теперь со мной делать?

— Возьму с собой в машину и сброшу вас у обочины дороги. Ночь теплая, вы не простудитесь. Если я оставлю вас здесь, мистер Холл может развязать вас прежде, чем я двинусь в путь. А теперь мне придется вас немного побеспокоить из-за этой пушки в кармане вашего пиджака.

Драгомилов наклонился и извлек из его кармана автоматический пистолет.

— Снаряжен для большого дела, взведен и готов к действию, — сказал он, осмотрев оружие. — Ему осталось только спустить предохранитель и нажать на спуск. Вы пойдете со мной в машину, мистер Хаас?

Хаас отрицательно покачал головой:

— Здесь удобнее, чем у обочины.

Не произнося ни слова, Драгомилов наклонился над ним и легко сжал своими страшными пальцами его горло.

— Пойду, — тяжело выдохнул Хаас.

Хотя его руки были связаны за спиной, он проворно и легко, без видимых усилий встал на ноги, подтверждая догадку Холла о тигриной мускулатуре его тренированного тела.

Драгомилов повернулся к Холлу и сказал:

— Японцам известны семь различных «прикосновений смерти», приемов борьбы джиу-джитсу, из которых я знаю четыре. А этот человек надеется одолеть меня в физической борьбе. Позвольте мне, мистер Хаас, сказать вам одну вещь. Взгляните на ребро моей кисти. Не говоря о «прикосновениях смерти» и прочем, просто ребром вот этой руки, как косарем, я могу переломить ваши кости, разбить суставы и разорвать сухожилия. Недурно, а? Для думающей машины, как меня всегда называли. Ну, так пойдем, начнем. Вот сюда, по дороге приключений. До свидания, Холл.

Дверь парадной захлопнулась за ними, а Винтер Холл изумленно оглядел современно убранную комнату, в которой он остался один. Больше, чем когда-либо прежде, его охватило ощущение нереальности, хотя вот оно стоит роскошное пианино, а там, на журнальном столике, лежат свежие журналы. Он даже прочитал на обложках давно знакомые названия, силясь прийти в себя. Ему было любопытно: может быть, в самом деле через несколько минут он проснется. Он поглядел на названия книг, стоящих на подставке стола, вероятно, принадлежавших Драгомилову. Здесь бок о бок стояли «Проблемы Азии» Махана, «Сила и материя» Бюкнера, «Мистер Полли» Уэллса, «По ту сторону добра и зла» Ницше, «Большая грузоподъемность» Джэкоба, «Теория праздного класса» Беблена, «От Эпикура к Христу» Хайда и последний роман Генри Джеймса — все это было брошено этим странным умом, закрывшим последнюю страницу своей книжной жизни и ринувшимся на тропу невероятных, безумных приключений.

ГЛАВА VII

— Ждать вашего дядю бесполезно, — сказал Холл Груне на следующее утро. — Нам нужно позавтракать и ехать в город.

— Нам? — спросила она с искренним удивлением. — Для чего?

— Чтобы оформить наш брак. Перед отъездом ваш дядя назначил меня вашим неофициальным опекуном, и лучшее, что можно сделать, как мне представляется, это оформить мое положение официально — вот, если с вашей стороны нет серьезных возражений.

— Они у меня несомненно есть, — последовал ответ. — Во-первых, я не люблю, когда решают что бы то ни было за меня, даже вопрос о таком приятном деле, как брак с вами. А затем, я не выношу таинственности. Где дядя? Что произошло? Куда он уехал? Он что, уехал утренним поездом в город? И зачем это ему нужно ехать в город в воскресный день?

Холл смотрел на нее печально.

— Груня, я не стану призывать вас набраться мужества и не буду повторять все эти банальности. Я хорошо вас знаю, и в этом нет необходимости. — Он заметил тревогу на ее лице и торопливо продолжил: — Мне неизвестно, когда возвратится ваш дядя. Я не знаю, вернется ли он вообще и увидите ли вы его снова. Послушайте. Помните, я рассказывал вам о Бюро убийств?

Она кивнула.

— Так вот, оно избрало его ближайшей жертвой. Он бежал, — вот и все, пытаясь от них ускользнуть.

— Ой! Ну это же чудовищно, — крикнула она. — Мой дядя Сергиус! Мы живем в двадцатом веке. Теперь же такие вещи невозможны. Это не что иное, как злая шутка, которую вы вместе с ним сыграли надо мной.

А Холл, вообразив на секунду, что бы она подумала, если бы узнала всю правду о своем дяде, мрачно улыбнулся.

— Клянусь честью, это правда, — заверил он ее. — Ваш дядя избран ближайшей жертвой. Вы помните, вчера вечером он очень много писал. Получив предостережение об угрозе, он приводил в порядок свои дела и готовил для меня инструкции.

— А полиция? Почему он не обратился туда за защитой от банды этих головорезов?

— Ваш дядя — странный человек. Он и слушать не желает о полиции. Более того, он взял с меня обещание не вмешивать в это дело полицию.

— Но с меня-то он не брал, — прервала она, направляясь к двери. — Я вызову ее немедленно.

Холл поймал ее за руку, и она сердито повернулась к нему.

— Послушай, дорогая, — начал он успокаивающе. — Все это безумство, я знаю, чистейший, невероятнейший идиотизм. И все же это так, это правда, все до последней детали. Дядя ваш не хочет вовлекать полицию. Таково его желание, его указание мне. Если вы нарушите его желание, то виноват буду я, потому что допустил ошибку, обо всем рассказав вам. Неужели я ошибся?

Он освободил ее, и она задержалась у порога.

— Не может этого быть! — воскликнула она. — Не могу я в это поверить! Это… это… о! Вы шутите.

— Я сам в это не могу поверить, но вынужден верить. Ваш дядя упаковал вчера вечером чемодан и уехал. Я видел, как он уезжал. Он со мной попрощался. Он поручил мне свои и ваши дела. Вот его указания на этот счет.

Холл вынул свой бумажник и выбрал несколько листочков бумаги, вне всякого сомнения написанных рукой Сергиуса Константина.

— Здесь есть также записка и для вас. Он страшно торопился. Пойдемте завтракать и там все прочитаем.

Трапеза была унылой. Груня выпила только чашку кофе, а Холл вяло поковырял ложкой яйцо.

Окончательно Груню убедила телеграмма, полученная на имя Холла. То обстоятельство, что она состояла из одних цифр и что он знал ключ, рассеяло ее подозрения, но не раскрыло тайну.

«Буду вам сообщать о себе время от времени, — расшифровал Холл. — Шлю свою любовь Груне. Скажите ей, я даю вам согласие на брак. Остальное зависит от нее».

— По этой телеграмме, возможно, мне удастся установить следы его передвижений, — объяснил Холл. — А теперь я предлагаю оформить наш брак.

— В то время как для него, несчастного, нет безопасного места на всей земле? Нет, ни за что! Что-то нужно сделать. Мы что-то должны сделать. Я-то думала, вы хотите уничтожить это гнездо убийц. Ну так уничтожьте и спасите его.

— Ну, хорошо, я объясню вам все, — сказал он мягко. — Это и есть часть программы уничтожения этого гнезда. Мною это не намечалось и получилось помимо моей воли. Я даже скажу вам больше: если ваш дядя продержится в течение года, он останется невредим, ему больше не будет угрожать никакая опасность. А я уверен, он в состоянии в течение всего этого времени обманывать своих преследователей. Я между тем сделаю все, что в моей власти, чтобы помочь ему несмотря на то, что его собственные инструкции стесняют меня и, в частности, его указание ни при каких обстоятельствах не обращаться в полицию.

— Я выйду замуж, когда истечет год, — окончательно решила Груня.

— Отлично. Ну, а сегодня вы намерены отправиться в город или останетесь здесь?

— Я отправлюсь первым же поездом.

— Я с вами.

— Тогда мы едем вместе, — сказала Груня, и слабый намек на улыбку появился на ее лице — первый за все утро.

Для Холла день обещал быть трудным. Расставшись по приезде в город с Груней, он посвятил себя улаживанию дел Драгомилова и выполнению его указаний. Управляющий фирмы «С. Константин и Ко», вопреки врученному ему письму, написанному собственноручно его хозяином, упорно продолжал относиться к Холлу с подозрением. А когда Холл, желая убедить его, позвонил по телефону Груне, управляющий выразил сомнение, что на другом конце провода действительно — племянница Константина. Поэтому Груня вынуждена была прибыть лично и подтвердить слова Холла. После этого они с Груней вместе пообедали, и затем он отправился вступить во владение квартирой Драгомилова. Полагая, что Груне ничего не известно о комнатах, в которых распоряжался глухонемой, Холл на всякий случай осторожно проверил правильность своего предположения и выяснил, что не ошибся.

Общение с глухонемым не представляло серьезных трудностей. Начав говорить, повернувшись к немому лицом так, чтобы тот видел его губы, Холл понял, что вести с ним разговор не сложнее, чем с любым другим человеком. Немому, чтобы ответить, приходилось писать все, что он хотел сообщить Холлу. Получив от Холла письмо Драгомилова, парень немедленно прижал его к своему носу, долго и тщательно его обнюхивал. Убедившись таким путем в его подлинности, он согласился допустить Холла во временное владение квартирой.

Этим вечером Холл принял трех посетителей. Первый — толстый, с усами и бакенбардами, веселый человек, назвавшийся Бардуэллом, — был агентом Бюро. Сверившись с описанием членов, Холл опознал его — правда, не под тем именем, которое тот назвал.

— Вас зовут не Бардуэлл, — сказал Холл.

— Знаю, — последовал ответ. — Может быть, вы мне подскажете мою фамилию…

— Пожалуйста, вас зовут Томпсон… Сильваниус Томпсон.

— Похоже, что так, — последовал веселый ответ. — Вы, видимо, сможете добавить что-нибудь еще?

— Вы работаете в организации пять лет. Родились в Торонто. Вам сорок семь лет. Вы были профессором социологии в Барлингтонском университете и вынуждены были уйти, потому что ваши экономические воззрения оскорбляли основателя университета. Вами выполнено двенадцать поручений. Перечислить их вам?

Сильваниус Томпсон предостерегающе поднял руку.

— О таких данных мы не упоминаем.

— Но в этой комнате это допускается, — возразил Холл. Бывший профессор социологии поспешил признать верность последнего замечания.

— Нет смысла называть их все, — сказал он. — Назовите мне первое и последнее, и мне станет ясно, можно ли с вами говорить о деле.

Холл вновь обратился к описанию.

— Вашим первым был полицейский судья Сиг Лемюэлс. Это было вашим приемным испытанием. Последнее ваше поручение — Бертрам Фестл, — как полагали, утонувший во время плавания на своей яхте у Бар-поинт.

— Прекрасно, — Сильваниус Томпсон умолк, зажигая сигару. — Мне просто хотелось убедиться, вот и все. До сих пор я никого другого здесь не встречал, кроме шефа, поэтому довольно необычно иметь дело с посторонним. А теперь к делу. За последнее время у меня не было поручений, а мои деньги подходят к концу.

Холл вынул отпечатанную на машинке копию инструкции Драгомилова и внимательно прочел нужный параграф.

— В ближайшее время ничего для вас нет, — сказал он. — Но вот вам две тысячи долларов на расходы. Это аванс за будущие услуги. Не теряйте с нами связи, так как вы можете понадобиться в любое время. Бюро начинает большое дело, и помощь всех его членов может потребоваться в любую минуту. Я уполномочен вам сообщить, что на карту вообще поставлено существование самой организации. Подпишите, пожалуйста, квитанцию.

Бывший профессор подписал квитанцию, пыхнул сигарой и выразил намерение уходить.

— Вам нравится убивать людей? — неожиданно спросил Холл.

— О, я не против, — ответил Томпсон, — хотя я бы не сказал, что это мне нравится. Но каждому нужно жить. У меня жена и трое детей.

— Вы уверены, что ваш способ зарабатывать на жизнь правилен? — задал новый вопрос Холл.

— Разумеется, а иначе я не стал бы зарабатывать на жизнь таким путем. Кроме того, я не убийца. Я исполнитель. Ни одного человека Бюро не убирает без оснований, я имею в виду справедливых оснований. Убирают только тех, кто совершил тяжкие преступления против общества. Вам же это известно.

— Могу вам честно сказать, профессор, что мне очень мало об этом известно. Это действительно так, хотя я временно и осуществляю руководство Бюро, действуя строго в пределах инструкций. Скажите, вы не допускаете ошибки со стороны шефа?

— Я не совсем понял.

— Разве не может он ошибиться в своих решениях? Ну, например, не может ли он дать вам указание убить… прошу прощения — уничтожить человека, не совершившего тяжкого преступления против общества, или того, кто, возможно, абсолютно невиновен в тех проступках, которые ему приписывают?

— Нет, молодой человек, это исключено. Для всех поручений, которые мне даются, а, я убежден, это относится и ко всем остальным нашим членам — прежде всего я требую доказательств и тщательно их взвешиваю. Был случай, я вынужден был даже отклонить одно поручение, потому что у меня имелись серьезные сомнения. Это факт. Потом мне доказали, что я неправ, но таков наш закон, понимаете? Бюро, знаете ли, не смогло бы проработать и года, если бы оно не было сверху донизу основано на справедливости. Что касается меня, я бы жене в глаза не смог посмотреть, детишек своих взять на руки, если бы Бюро работало иначе и мне приходилось выполнять не такие поручения.

Вслед за профессором пришел Хаас, мертвенно-бледный и голодный, он сообщил о своих успехах.

— Шеф держит курс на Чикаго, — начал он. — Он гнал свой автомобиль прямо через Олбани и вылез у нью-йоркской центральной. У него билет в спальном «Пульмане» до Чикаго. Я опоздал с преследованием, поэтому дал телеграмму Шварцу сюда, в город. Он сел на следующий поезд. Руководителю чикагского Бюро я тоже телеграфировал. Вы его знаете?

— Да, там Старкингтон.

— Я телеграфировал ему, в чем дело, и чтобы он направил двух агентов вслед за шефом. А после этого я приехал в Нью-Йорк, чтобы забрать Гаррисона. Если за это время от Старкингтона не поступит сообщения, что они его взяли, мы оба уедем в Чикаго утром первым же поездом.

— Но вы вышли за рамки данных вам указаний, — возразил Холл. — Я точно помню, что Драг… шеф сказал, что вам помогать будут Шварц и Гаррисон и что за помощью остальных членов организации следует обратиться только после того, как вы втроем будете терпеть неудачи в течение определенного времени. Но вы же еще не потерпели неудачи, вы даже еще не начали.

— Вы, по-видимому, плохо знаете нашу систему, — ответил Хаас. — По нашим правилам, всегда, когда преследование заводит в другие города, мы обращаемся к любому из членов организации, находящемуся в этом городе.

Холл хотел было еще что-то сказать, но вошел глухонемой с телеграммой на имя Драгомилова. Холл вскрыл ее и увидел, что она от Старкингтона. Расшифровав телеграмму, он прочел ее вслух Хаасу:

«Хаас что, рехнулся? Получил от Хааса сообщение, что вы дали ему указание уничтожить вас, что вы направляетесь в Чикаго и что мне следует выделить двух агентов, чтобы вас схватить. Хаас до сих пор никогда не обманывал. Он, должно быть, сошел с ума. Он может оказаться опасным. Приглядите за ним».

— Вот то же самое сказал мне и Гаррисон в ответ на мое сообщение, — вставил Хаас. — Но я не обманываю и не сошел с ума. Вы должны это подтвердить, мистер Холл.

С помощью Хааса Холл составил ответ.

«Хаас не сошел с ума и не лжет. То, что он говорил, верно. Выполняйте все его просьбы.

Винтер Холл, исполняющий обязанности секретаря».

— Я сам ее отправлю, — сказал Хаас, вставая.

Несколько минут спустя Холл по телефону сообщил Груне, что ее дядя направляется в Чикаго. Потом Холл имел разговор с Гаррисоном, который явился лично, чтобы удостовериться в верности рассказа Хааса; он ушел убежденный.

Оставшись один, Холл вновь обдумал все случившееся. Он осмотрел забитые книгами стены и стол, и снова чувство нереальности охватило его. Да этого просто не может быть, чтобы существовало какое-то Бюро убийств, состоящее из ненормальных, помешанных на этике! И как это могло получиться, что он — тот, кто решил развалить это Бюро убийств, — теперь руководит им из его штаб-квартиры, управляет преследованием, а возможно — убийством человека, создавшего Бюро и бывшего отцом любимой женщины, которого, к тому же, он хочет спасти ради его дочери — как же могло такое случиться? И как бы в доказательство, что все это правда, реальность, пришла вторая телеграмма от главы чикагского отделения.

«Кто вы такой, черт вас возьми!» — спрашивал он.

«Утвержденный шефом временно исполняющий обязанности секретаря», — ответил Холл.

Несколько часов спустя Холл был разбужен третьей телеграммой из Чикаго.

«Все слишком необычно. Отказываюсь от дальнейших связей с вами. Где шеф? Старкингтон».

«Шеф уехал в Чикаго. Установите наблюдение за приходящими поездами, найдите его для подтверждения данных им Хаасу указаний. То, что вы отказываетесь поддерживать со мной связь, меня не беспокоит», — телеграфировал в ответ Холл.

К вечеру следующего дня послания Старкингтона посыпались одно за другим.

«Встретил шефа. Он все подтверждает. Приношу свои извинения. Он сломал мне руку и бежал. Четырем агентам чикагского отделения поручено его схватить».

«Только что прибыл Шварц. Кажется, шеф взял курс на запад. Посылаю телеграммы в Сан-Луис, Денвер и Сан-Франциско, чтобы установить за ним наблюдение. Это может дорого обойтись. Высылайте деньги на непредвиденные расходы».

«У Демпси сломано три ребра и парализована правая рука. Паралич временный. Шеф исчез».

«Шеф все еще в Чикаго, но не можем определить местонахождение».

«Сан-Луис, Денвер и Сан-Франциско ответили. Они говорят, я сошел с ума. Не могли бы вы подтвердить?»

Вслед за последней телеграммой последовали сообщения трех упомянутых городов, во всех выражалось беспокойство за психическое состояние Старкингтона, и Холл ответил всем так же, как отвечал ранее Старкингтону.

И вот, пока творилась эта неразбериха, Холлу в голову пришла идея отправить длинную телеграмму Старкингтону и устроить еще большую путаницу.

«Прекратите преследование шефа. Созовите совещание членов чикагского отделения и обсудите следующее предложение. Решение об уничтожении шефа неправильно. Шеф вынес приговор сам себе. Почему? Он, должно быть, сошел с ума. Несправедливо убивать того, кто не сделал ничего плохого. Что плохого сделал шеф? Где ваши санкции!»

Такой вопрос поставил в тупик чикагское отделение. Об этом свидетельствовал их ответ.

«Все обсуждено. Вы правы. Приговор шефа самому себе недействителен. Шеф не сделал ничего плохого. Оставляем его в покое. У Демпси с рукой лучше. Все согласны, что шеф, по-видимому, помешался».

Холл ликовал. Он подвел этих этических безумцев к логической вершине их безумства. Драгомилов был спасен.

В тот же вечер он повел Груню в театр, а потом ужинать и подбодрил ее своими оптимистическими надеждами на благополучный исход истории с ее дядей. Но по возвращении домой обнаружил ожидавшую его пачку телеграмм.

«Получена телеграмма из Чикаго, отменяющая преследование шефа. Ваша последняя телеграмма этому противоречит. Что нам делать? Сан-Луис».

«Чикаго сейчас отменил приказ о шефе. По нашим правилам приказы никогда не отменяются. В чем дело? Денвер».

«Где шеф? Почему он с нами не свяжется? Чикаго последней телеграммой отказался от прежней позиции. Что они, все посходили с ума? Или это шутка? Сан-Франциско».

«Шеф все еще в Чикаго. Встретил Карти на Стейт-стрит. Старался убедить Карти преследовать его. После чего пошел за Карти и бранил его. Карти сказал, что приказано ничего не предпринимать. Шеф страшно рассержен. Настаивает, чтобы приказ об убийстве был выполнен. Старкингтон».

«Шеф позже снова встретил Карти. Совершил неспровоцированное нападение. Карти невредим. Старкингтон».

«Шеф вызвал меня. Выругал последними словами. Сообщил ему, что ваше послание изменило нашу точку зрения. Шеф вне себя. Он, что, помешанный? Старкингтон».

«Ваше вмешательство все испортило. Какое вы имеете право вмешиваться? Это следует исправить. Что вы собираетесь предпринять? Отвечайте. Драго».

«Стараюсь поступать справедливо. Вы не имеете права нарушать собственные правила. У членов организации нет санкций на приведение в исполнение приказа», — гласил ответ Холла.

«Вздор», — таково было последнее слово от Драгомилова за эту ночь.

ГЛАВА VIII

Только к одиннадцати часам на следующий день Холл получил известие о новом шаге Драгомилова. Оно пришло от самого шефа.

«Направил это послание во все отделения. Передал лично в Чикагское отделение, которое это подтвердит. Я убежден, что наша организация — это ошибка. Я уверен, что вся ее деятельность — это ошибка. Я уверен, что каждый ее член вольно или невольно совершил ошибку. Рассматривайте это как указание и исполняйте свой долг».

Вскоре отклики буквально посыпались на Холла, а он с улыбкой переправлял их Драгомилову. Все до одного единодушно сошлись на том, что оснований для уничтожения шефа нет.

«Уверенность — это не грех», — говорил Нью-Орлеан.

«Не ошибочность веры, а неискренность веры является преступлением», — вносил свой вклад в обсуждение Бостон.

«Честная убежденность шефа не является проступком», — заключил Сан-Луис.

«Несогласие на этической основе абсолютно не дает никакой санкции», — заявил Денвер.

В это же время Сан-Франциско легкомысленно ответил:

«Единственное, что шефу следует сделать, это отстраниться от контроля или забыть о нем».

Драгомилов ответил отправкой другого важного послания. Оно гласило:

«Мои убеждения затрагивают формы действий. Будучи убежден, что организация заблуждается, я разрушу организацию. Я лично уничтожу ее членов и, если возникнет необходимость, прибегну к помощи полиции. Чикаго доведет это до всех отделений. Всем отделениям в ближайшее время мною будут представлены более веские основания для преследования меня».

С огромным интересом ожидал Холл ответов, признавшись в полной неспособности предсказать, какое новое решение примет это сообщество свихнувшихся праведников. Выяснилось, что мнения разделились. Из Сан-Франциско телеграфировали: «Санкции о'кей. Жду инструкций».

Денвер советовал: «Чикагскому отделению рекомендую проверить здоровье шефа, У нас здесь есть хороший санаторий».

Нью-Орлеан сомневался: «Все рехнулись, что ли? У нас же нет достаточных данных. Неужели некому выправить это дело?»

Бостон говорил: «Во время такого кризиса нам не следует терять голову. Может быть, шеф болен. Нужно проверить, прежде чем принимать какое-либо решение».

Только после этого Старкингтон послал телеграмму, предлагая Хаасу, Шварцу и Гаррисону возвратиться в Нью-Йорк. На это Холл согласился, но едва он отправил телеграмму, как пришло известие от Старкингтона, которое совершенно все переменило.

«Только что прикончен Карти. Полиция ищет убийцу, но на след не напала. Мы уверены, что это дело рук шефа. Передайте, пожалуйста, всем отделениям».

Холл, который был центральным узлом связи между отделениями, теперь был засыпан телеграммами. Сутки спустя из Чикаго поступили еще более ошеломляющие новости.

«Сегодня в три часа задушен Шварц. На этот раз нет никакого сомнения — шефом. Полиция его разыскивает. Мы тоже. Он скрылся. Всем отделениям быть наготове. Объявляю тревогу. Действую, не ожидая санкций отделений, но хотел бы их получить».

Санкции посыпались к Холлу немедленно. Драгомилов достиг своей цели. «Этичные» сумасброды наконец очнулись и устремились вслед за ним.

Сам Холл оказался в затруднительном положении и проклинал свою «этичную» натуру, заставляющую его выполнять обещание. Теперь он был убежден, что Драгомилов действительно безумец, который вырвался из оков своей тихой книжно-деловой жизни и превратился в убийцу-маньяка. А он дал этому маньяку обещание. Теперь возникал вопрос, вправе он или нет с этической точки зрения нарушить эти обещания. Здравый смысл подсказывал ему, что вправе донести полиции, вправе произвести аресты всех членов Бюро убийств, вправе предпринять все, что обещает положить конец этой, казалось неумолимо надвигающейся, оргии убийств. Но превыше его здравого смысла была его этика, и по временам он приходил к мысли, что сам он безумен не менее любого из этих сумасшедших, с которыми имел дело.

И в дополнение к его растерянности Груня, разыскавшая его адрес по данному им телефонному номеру, явилась к нему.

— Я пришла попрощаться, — начала она. — Какие у вас удобные комнаты! А какой странный слуга. Он не сказал мне ни слова.

— Попрощаться? — переспросил Холл. — Вы возвращаетесь в Эдж-Мур?

Она отрицательно покачала головой и, просветлев, улыбнулась:

— Нет, в Чикаго. Я хочу разыскать дядю и помочь ему, чем смогу. Какое вы получили от него последнее сообщение? Он все еще в Чикаго?

— По последнему сообщению… — Холл колебался. — Да, по последнему сообщению, он еще не покинул Чикаго. Но вы ничем не можете помочь, и ехать вам туда неблагоразумно.

— А я все же поеду.

— Позвольте мне дать вам совет, дорогая.

— Не ранее, как по окончании года, если это не советы по деловым вопросам. Вообще-то я пришла сюда, чтобы возложить на вас мои небольшие обязанности. Я уезжаю на экспрессе «Двадцатый век» сегодня вечером.

Повод у Груни не выдерживал никакой критики, но Холл был не в состоянии спорить, и, простившись с ней по обыкновению ласково, он остался в штаб-квартире Бюро убийств, чтобы продолжать вести его идиотские дела.

С этого момента и в последующие сутки ничего не произошло. А потом донесения посыпались градом и первым было от Старкингтона.

«Шеф еще здесь. Сегодня свернул шею Гаррисону. Полиция это не связывает с делом Шварца. Обратитесь, пожалуйста, с призывом о помощи ко всем отделениям».

Холл разослал всем этот призыв, и часом позже от Старкингтона пришло следующее послание:

«Проник в больницу и убил Демпси. Определенно покинул город. Хаас преследует. Сан-Луису быть наготове».

«Растенаф и Пилсуорти выезжают немедленно», — сообщил Холлу Бостон.

«Луковиль послан в Чикаго», — говорил Нью-Орлеан.

«Никого не посылаем. Ждем прибытия шефа», — извещал Сан-Луис.

А потом из Чикаго от Груни пришел крик души:

«У вас есть какие-нибудь новости?»

Не успел он ответить на ее телеграмму, как почти вслед получил вторую.

«Пожалуйста, сообщите мне, если есть какие-нибудь известия».

Холл ответил:

«Покинул Чикаго. Вероятно, направляется в Сан-Луис. Разрешите присоединиться к вам».

В ответ ничего не последовало, и он собирался выехать, чтобы стать свидетелем бегства главы убийц, преследуемого своей дочерью и убийцами из четырех городов и направлявшегося в гнездо убийц, ожидающих его в Сан-Луисе.

Прошел еще один день, затем еще. Авангард преследователей вступил в Сан-Луис, но там не было обнаружено никаких признаков Драгомилова. Хаас, как сообщили, пропал. Груня не могла найти следов дяди. Один глава отделения еще оставался в Бостоне. Он сообщил Холлу, что будет следить за происходящим. В Чикаго остался только Старкингтон со сломанной рукой.

Но к концу следующих суток Драгомилов нанес новый удар. Растенаф и Пилсуорти прибыли в Сан-Луис рано утром. Каждый простреленный малокалиберной пулей, их вынесли из спального вагона люди, посланные следователем. Два агента из Сан-Луиса тоже были мертвы. Об этом сообщил руководитель этого отделения, — единственный, оставшийся в живых. Вновь появился Хаас, он не соизволил сообщить, где пропадал в течение четырех дней. Драгомилов вновь исчез из виду. Груня была безутешна и бомбардировала Холла телеграммами. Руководитель бостонского отделения известил, что он выезжает. То же самое сделал Старкингтон, невзирая на травму. Сан-Франциско высказал предположение, что своим следующим пунктом Драгомилов изберет Денвер, и выслал двух человек на подкрепление; Денвер, разделяя это мнение, держал двух своих агентов наготове.

События последних дней нанесли заметный урон резервному фонду Бюро, впрочем — к удовлетворению Холла, который в соответствии с инструкциями высылал телеграфом сумму за суммой различным людям. Если гонка будет продолжаться, решил он, Бюро обанкротится еще до истечения года.

Для Холла наступил период затишья. Поскольку все члены организации уехали на Запад и имели прямой контакт друг с другом, ему нечего было делать. День с небольшим он прождал в неизвестности и праздности, а потом, устроив финансовые дела и условившись с глухонемым о пересылке телеграмм, Холл закрыл штаб Бюро и купил билет в Сан-Луис.

ГЛАВА IX

В Сан-Луисе Холл не нашел никаких перемен. Драгомилов так и не появился, но все были начеку: вот-вот что-то должно было произойти. Холл прибыл на совещание в доме Маргвезера. Маргвезер, глава сан-луисского отделения, жил вместе с семьей за городом в благоустроенном особняке. Когда Холл приехал, все уже были в сборе, среди них был Хаас — огонь, а не человек. Холл сразу узнал его и Старкингтона, последнего он отличил по загипсованной и подвешенной на перевязи руке.

— Кто этот человек? — спросил представитель Нью-Орлеана Луковиль, когда назвали Холла.

— Временно исполняющий обязанности секретаря Бюро, — начал было объяснять Маргвезер.

— Все это настолько против наших правил, что не может меня не беспокоить, — обрезал Луковиль. — Этот человек не принадлежит к нашей организации. Он не убивал, не проходил проверку в организации. Дело не только в том, что его появление среди нас беспрецедентно, но в том, что для людей с такой опасной профессией, как наша, его присутствие является угрозой. В связи с вышесказанным я хочу обратить внимание на два момента. Во-первых, его репутация всем нам известна. Я ничего не имею сказать плохого о его деятельности в этом мире. Его книги я читал с интересом и, смею добавить, с пользой. Его вклад в социологию своеобразен и не подлежит сомнению. С другой стороны, он все-таки социалист. Его называют «миллионер-социалист». Что это значит? Это значит, что он никак не связан с нами, с принципами нашей деятельности. Это значит, что он — слепой пленник закона. Закон — его фетиш. Он погряз в болоте невежества и преклонения перед законом. Для него мы, кто встал выше закона, — архипреступники, нарушители закона. Поэтому его присутствие не обещает нам ничего хорошего. Ради своего фетиша он способен уничтожить нас. Об этом говорит все. Это вытекает как из его философских взглядов, так и из его личных качеств.

И, во-вторых, обращаю ваше внимание на то, что он вторгается в нашу организацию именно в тот момент, когда она переживает кризис. А кто поручился за него? Кто допустил его к нашим секретам? Один-единственный человек — наш шеф, уже убивший шестерых наших агентов и к тому же намеревающийся выдать нас полиции или уничтожить. Неприятная, очень неприятная ситуация для этого человека и для нас. Он — враг, и он в наших рядах. Мое предложение: удалить его отсюда…

— Простите, мой дорогой Луковиль, — вмешался Маргвезер, — здесь не место для подобной дискуссии. Мистер Холл мой гость.

— Мы рискуем жизнью, — не унимался представитель Нью-Орлеана. — А гость или не гость, неважно: сейчас не время для жестов вежливости. Этот человек — шпион. Он намерен уничтожить нас. Я бросаю это обвинение в глаза. Что он на это ответит?

Холл огляделся вокруг. Все смотрели на него подозрительно, но, он заметил, не зло, за исключением Луковиля. А ведь правда, — отметил Холл про себя, — это — философы, свихнувшиеся философы.

Маргвезер сделал было попытку вмешаться, но ему не дали.

— Так что же вы на это ответите, мистер Холл? — задал вопрос Гановер, руководитель бостонского отделения.

— Если мне позволят сесть, я отвечу с удовольствием, — произнес Холл.

Со всех сторон посыпались извинения, и его устроили в большом кресле, которое пододвинули, чтобы замкнуть круг.

— Мой ответ, как и обвинение, будет состоять из двух пунктов, — начал он. — Во-первых, я действительно намерен разрушить вашу организацию.

Это заявление было встречено вежливым молчанием, и Холлу пришла на ум мысль, что сумасшедшие философы, несомненно, умеют держать себя. Лица их не выражали никаких эмоций. С ученым вниманием они ожидали, пока он выскажется до конца. Даже вспышка гнева Луковиля была мимолетна, и теперь он сидел так же спокойно, как и остальные.

— Объяснение, почему я решил разрушить вашу организацию, было бы слишком сложным, чтобы им заниматься в настоящий момент, — продолжал Холл. — Вкратце я могу сказать, что в перемене поведения вашего шефа действительно виновен я. Когда я понял, каким рьяным приверженцем этики он является (да и все вы тоже), я уплатил ему пятьдесят тысяч долларов комиссионных за сделку, направленную против него самого. Представил ему убедительные доказательства, разумеется, этические, и он возложил исполнение его на мистера Хааса. Правду я говорю, мистер Хаас?

— Да.

— Точно так же в вашем присутствии шеф сообщил вам о назначении меня секретарем. Так?

— Да.

— Теперь я перехожу ко второму пункту. Почему шеф доверил мне ведение дел в штаб-квартире Бюро? Ответ прост. Шеф убедился, что я так же, как и вы, или почти так же сильно, предан этике. Он понял, что я не способен нарушить данное слово. Это доказано моими последующими действиями. Я приложил все силы, чтобы успешно исполнять обязанности секретаря. Мною пересылались все телеграммы, все важные сообщения и приказы. Я удовлетворял все денежные запросы. Поскольку я дал согласие, я буду продолжать это дело и в дальнейшем, хотя питаю отвращение к вашей этике и с ужасом взираю на все, за что вы боретесь. Поступая так, я поступаю, со своей точки зрения, правильно. Верно?

Наступившая пауза была очень непродолжительной. Поднялся Луковиль, подошел к Холлу и угрюмо протянул руку. Другие последовали его примеру. После этого Старкингтон внес предложение из фондов Бюро оказать поддержку вдове Демпси, а также жене и детям Гаррисона. Предложение приняли почти без обсуждения, а когда размер пособия был установлен, Холл выписал чеки и передал их для отправки Маргвезеру.

Далее был рассмотрен вопрос о кризисе и о том, как лучше расправиться с изменником шефом. Холл не принимал участия в обсуждении, поэтому, откинувшись на спинку своего кресла, он мог наблюдать за этими безумцами. Их было семеро и, за исключением Хааса и Луковиля, все они выглядели, как ученые мужи средних лет или как представители средней буржуазии. Он просто не в силах был убедить себя, что это хладнокровные убийцы, творящие свое жестокое дело за плату. По внешнему виду невозможно было представить, что вот этим спокойным людям предстоит приложить все силы, чтобы выжить в смертельной войне, которая против них ведется. Собственно, половины их уже нет. Из Бостона в живых остался один Гановер, из Нью-Йорка — Хаас, из Чикаго — Старкингтон, а их радушный бородатый хозяин Маргвезер был единственным представителем Сан-Луиса.

— Мне понравилась ваша последняя книга, — наклонившись, шепнул Холлу хозяин, воспользовавшийся паузой. — Ваш довод за организацию по производственному признаку, а не по специальности — неуязвим. Но ваши соображения о законе сокращающейся прибыли, на мой взгляд, довольно-таки неубедительны. У меня есть что возразить вам по этому вопросу.

И это убийца! Все эти люди — убийцы. В это Холл мог поверить только при одном условии — признав их сумасшедшими. Возвращаясь в город после совещания, он разговорился в трамвае с Хаасом и был поражен, услышав, что тот — бывший профессор греческой и еврейской филологии. Луковиль, оказалось, был экспертом по востоку. Гановер в течение некоторого времени работал директором одной из самых уважаемых академий Новой Англии, а Старкингтон, как выяснилось, в прошлом был известным газетным редактором.

— Но почему же, к примеру, вы стали вести такой образ жизни? — спросил Холл.

Они сидели в открытой части трамвая, приближавшегося к району отелей. Только что закончились представления в театрах, и тротуары были полны народа.

— Потому что я выступаю за справедливость, — ответил Хаас, — потому, что это лучший способ заработать на пропитание, чем греческий и еврейский языки. Если бы мне пришлось начать свою жизнь сначала…

Но Холлу так и не пришлось услышать конец фразы. Трамвай на мгновение остановился у перекрестка, и Хаас, заметив что-то, вскочил, словно от удара током. С загоревшимися глазами, ни слова не сказав, даже не махнув на прощанье, он спрыгнул с трамвая и потерялся в движущейся толпе.

На следующее утро Холл узнал, что случилось. Газета поместила сенсационное сообщение о таинственной попытке убийства. Хаас лежал в госпитале с простреленными легкими. Обследования врачей показали, что он остался в живых только благодаря тому, что сердце у него расположено не на обычном месте, а смещено в сторону. Если бы его сердце помещалось там же, где у других людей, сообщалось в отчете репортера, то пуля прошла бы через него. Но не в этом была тайна. Никто не слышал выстрела. Словно споткнувшись, Хаас неожиданно упал в густой толпе. Женщина, которая была прижата к нему в этой давке, утверждала, что за секунду перед тем, как он упал, ей послышался слабый, но отчетливый металлический щелчок. Человек, шедший впереди, как будто тоже слышал щелчок, но не был в этом твердо уверен. «Полиция озадачена, — писала газета. — Потерпевший, приезжий из другого города, также в недоумении. Он утверждает, что представить не может, кто мог быть заинтересован в его смерти. Он не помнит никакого щелчка. Он почувствовал страшный удар в момент, когда его сразила пуля. Детектив, сержант О'Коннелл, убежден, что выстрел произведен из воздушной винтовки, но это опровергается шефом детективов Рандаллом, который, будучи знаком с воздушными винтовками всех систем, утверждает, что такого рода оружие не может быть незаметно использовано в густой толпе».

— Вне всякого сомнения, это был шеф, — уверял Холла Маргвезер несколько минут спустя. — Он все еще в городе. Информируйте, пожалуйста, Денвер, Сан-Франциско и Нью-Орлеан об этом происшествии. Оружие — изобретение самого шефа. Он несколько раз давал его Гаррисону, который по использовании всегда его возвращал. Камера сжатого воздуха прикрепляется на теле под мышкой или где-нибудь в другом удобном месте. Сам разряжающий механизм — не более игрушечного пистолета, его легко спрятать в руке. Теперь нам нужно соблюдать особую осторожность.

— Я вне опасности, — ответил Холл. — Я ведь только исполняю обязанности секретаря и не являюсь членом организации.

— Рад, что Хаас поправится, — сказал Маргвезер. — Это очень достойный человек и ученый. Я высоко ценю его ум, хотя он временами и склонен проявлять чрезмерную суровость и, боюсь, находит какое-то удовольствие, лишая человека жизни.

— А вы — нет? — быстро спросил Холл.

— Нет, и никто из наших за исключением Хааса. Такая уж у него натура. Поверьте мне, мистер Холл, хотя я и честно выполняю поручения Бюро и имею твердые убеждения о справедливости таких действий, при исполнении казни мною всегда овладевает чувство отвращения. Я знаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать. Да, да. Во время первого дела меня просто стошнило. Мною написана на этот предмет монография, разумеется не для публикации, но это очень интересная тема для исследования. Если вас интересует, я буду рад пригласить вас к себе как-нибудь вечерком и покажу, что я написал.

— Благодарю вас, я зайду.

— Это очень любопытная проблема, — продолжал Маргвезер. — Священность человеческой жизни — ведь это социальное понятие. Нормальный первобытный человек, убивая своего сородича, никогда не испытывал отвращения. Теоретически не должен бы был его испытывать и я. Однако это не так. Вопрос заключается в том, откуда оно возникает. Случилось ли так, что за века эволюции, пока мы дошли до вершин цивилизации, это понятие отложилось в мозговых клетках нации? Или это результат воспитания в детстве и отрочестве, еще до того, как я стал самостоятельно мыслить? А может быть, это результат обеих причин? Весьма любопытно.

— Да, конечно, — сухо ответил Холл. — Но что же вы собираетесь сделать с шефом?

— Уничтожить его. Это все, что мы можем сделать, мы должны отстоять наше право на жизнь. Обстановка, конечно, для нас является новой. До сих пор уничтожаемые нами люди не подозревали о грозящей им опасности. А шеф знает о наших планах, поэтому он уничтожает нас. За нами никогда прежде не охотились. Он, разумеется, находится в более выгодном положении, чем мы. Однако мне нужно идти. Через четверть часа я встречаюсь с Гановером.

— А вы не боитесь? — спросил Холл.

— Чего?

— Того, что шеф вас убьет?

— Нет, для меня это большого значения не имеет. Видите ли, я хорошо застрахован, и мой собственный опыт опровергает одно общепринятое утверждение, а именно, что человек, чем больше лишает он жизни других, тем больше сам боится смерти. Это неправда. Я убедился, что чем больше я уничтожаю других — по моим подсчетам я это делал восемнадцать раз — тем легче кажется мне смерть. А это самое чувство отвращения, о котором я говорил, оно идет от жизни, а не от смерти. У меня записаны отдельные мысли на эту тему. Хотите поглядеть записи?

— Да, конечно, — заверил его Холл.

— Тогда заходите сегодня вечером. Скажем, в одиннадцать. Если я задержусь на этом деле, попросите, чтобы вас провели в мой кабинет. Рукопись и свою монографию я оставлю для вас на письменном столе. Мне бы, конечно, хотелось прочесть их вам самому и поспорить с вами, но в случае, если я не смогу прийти, делайте, пожалуйста, любые критические заметки, какие пожелаете.

ГЛАВА X

— Я знаю, вы многое скрываете от меня, и я не могу понять, зачем. Вы же сами согласились помочь мне спасти дядю Сергиуса.

Но ни жалобный голос, которым Груня произнесла последнюю фразу, ни ее полные теплого, нежного света глаза на этот раз не растопили сердце Холла.

— Насколько я понимаю, нужды спасать дядю Сергиуса нет, — недовольно процедил он.

— Что вы имеете в виду? — встревожилась она, заподозрив что-то неладное.

— Ничего особенного, уверяю вас, единственно, что я хотел сказать, это то, что он убежал достаточно далеко.

— А откуда вам известно, что он действительно убежал? — упорствовала она. — Вы в самом деле уверены, что он жив? С тех пор, как он уехал из Чикаго, от него ничего не было слышно. Откуда вы знаете, что эти звери не убили его?

— Его видели здесь, в Сан-Луисе…

— Здесь! — прервала она взволнованно. — Ну, конечно, вы что-то скрываете от меня! Отвечайте честно, ведь так?

— Да, — признался Холл. — Но я делаю это по воле вашего дяди. Поверьте мне, вы не в состоянии оказать ему никакой помощи. Вам даже не удастся разыскать его. Разумнее всего для вас возвратиться в Нью-Йорк.

На протяжении целого часа она допрашивала его, а он обращался к ней с тщетными призывами. Расстались они оба раздраженные.

Ровно в одиннадцать Холл нажал на кнопку звонка на даче Маргвезера. Маленькая служанка лет четырнадцати-пятнадцати с заспанными глазами, по-видимому только что разбуженная звонком, впустила его и провела в кабинет Маргвезера.

— Он здесь, — сказала она, открыла рукой дверь и ушла.

В дальнем конце комнаты, частично освещенный светом настольной лампы, но больше укрытый в тени, сидел за столом Маргвезер. Скрещенные руки его лежали на столе, а на них покоилась голова. Вероятно, спит, подумал Холл, пересекая комнату и подходя к нему. Он окликнул Маргвезера, потом коснулся его плеча, но тот не проснулся. Холл пощупал руку гостеприимного убийцы, она была холодна. Пятно на полу и отверстие в куртке пижамы пониже плеча рассказали Холлу все. Сердце Маргвезера, как оказалось, было расположено в нужном месте. Открытое окно прямо позади него указывало, каким путем было совершено убийство. Холл вытащил груду исписанных бумаг из-под рук мертвеца. Маргвезер умер в момент, когда пересматривал свои рукописи. «Некоторые отдельные мысли о смерти», — прочитал Холл заголовок, потом нашел монографию: «Попытка объяснения некоторых странных психологических особенностей».

Если эта проклятая улика будет найдена вместе с телом, ничего хорошего это семье Маргвезера не принесет, решил Холл. Он сжег рукописи в камине, выключил лампу и осторожно, никем не замеченный покинул дом.

Рано утром на следующий день новость о гибели коллеги принес Старкингтон. Газеты опубликовали сообщения о событии только к вечеру. Они перепугали Холла. Было помещено интервью с маленькой служанкой, своими заспанными глазами она многое подметила: данное ею описание посетителя, впущенного ею накануне в одиннадцать часов ночи, было безупречным. Подробности были описаны ею почти с фотографической точностью. Холл встал и подошел к зеркалу. Девочка не допустила ни одной ошибки. Увиденное им отражение в точности соответствовало внешности человека, которого разыскивала полиция. Это был он, вплоть до булавки в галстуке.

Холл спешно перерыл весь свой гардероб и оделся так, чтобы по возможности быть менее похожим. А затем, вскочив в такси у черного хода гостиницы, он объехал магазины и приобрел все новое от головного убора до ботинок.

Возвратившись в отель, Холл взял билет на поезд, идущий на Запад. Ему повезло: позвонив Груне, он застал ее дома и смог сообщить ей о своем отъезде. Он решился сказать ей также, что Драгомилов должен появиться в Денвере и посоветовал ей последовать за ним.

Только когда поезд покинул город, он вздохнул несколько спокойнее и смог не торопясь обдумать создавшееся положение. Вот и сам он, думал Холл, тоже оказался на тропе приключений, идиотски запутанной тропе. Начав с попытки проникнуть в Бюро убийств и развалить его, он дошел до того, что влюбился в дочь его организатора, стал временно секретарем Бюро, а теперь его разыскивает полиция по подозрению в убийстве члена организации, уничтоженного шефом Бюро. «Нет, хватит с меня практической социологии, — решил он. — Только бы мне выпутаться из этой истории, я ограничу себя теорией. Отныне буду заниматься только кабинетной социологией».

На вокзале в Денвере Холла встретил печальный Харкинс — руководитель денверского отделения. Причина его печального вида стала известна после того, как они сели в машину и помчались на окраину.

— Почему вы нас не предупредили? — сказал он укоризненно. — Вы дали ему ускользнуть, а мы были уверены, что вы с ним рассчитаетесь в Сан-Луисе, поэтому не приготовились.

— Разве он уже прибыл?

— Прибыл? Бог мой! Прежде чем мы узнали об этом, он успел разделаться с двумя нашими: с Боствиком — он был для меня как брат — и Калкинсом из Сан-Франциско. А теперь пропал Хардинг — второй человек из Сан-Франциско. Это ужасно! — Он умолк, содрогнувшись всем телом. — Я расстался с Боствиком всего за четверть часа до этого страшного происшествия. Он так был бодр и весел. Что-то теперь станется с его милой семьей! Его любящая жена безутешна!

По щекам Харкинса побежали слезы. Они застилали его глаза, и он убавил скорость машины. Холл удивился. Перед ним был новый образец безумца — сентиментальный убийца.

— Почему же это ужасно? — задал он вопрос. — Вам же приходилось иметь дело со смертями других людей. Здесь та же история.

— Но это совсем другое дело. Он был мне другом, товарищем.

— Вероятно, и у тех, кто был убит вами, имелись друзья и товарищи.

— О, если бы вы видели его в кругу семьи! — причитал Харкинс. — Это был образцовый муж и отец. Он был хороший человек, замечательный человек, настолько деликатный, что не обидел бы и комара.

— Но ведь с ним случилось только то, что он сам проделывал с другими, — возразил Холл.

— Да нет же! Ничего похожего, — горячо воскликнул собеседник. — Если бы вы только его знали. Узнать его — значило полюбить его. Все его любили.

— И жертвы тоже?

— Ну, если бы им представился случай, они не могли бы не полюбить его, — убежденно произнес Харкинс. — Если бы вы знали, сколько добрых дел он совершил и еще смог бы совершить. Четвероногие обожали его. Даже цветы любили его. Он был президентом Общества гуманности и являлся активным борцом против вивисекции. Один он работал за целое общество по борьбе с истязанием животных.

— Боствик… Чарльз Н. Боствик, — вспоминал Холл. — Да, я помню. Я встречал его статьи в журналах.

— Да кто же его не знал! — восторженно прервал его Харкинс, пауза затянулась: он высмаркивал свой нос. — Он был словно рожден для добра, для великих добрых дел. Я бы с радостью поменялся с ним местами, хоть сейчас, чтобы возвратить его в этот мир.

Если не считать этой необычной любви к Боствику, Холл нашел в Харкинсе энергичного и умного человека. Харкинс остановил машину у телеграфа.

— Я просил их сегодня оставлять для меня все утренние сообщения, — пояснил он, выходя из машины.

Минуту спустя он возвратился, и совместными усилиями они расшифровали полученную телеграмму. Она пришла из Огдена от Хардинга.

«Взял курс на запад, — гласила она. — Шеф в поезде. Ищу возможности. Надеюсь на успех».

— Его нужно остановить, — предложил Холл. — Ему же не справиться с шефом.

— Хардинг сильный и осторожный человек, — убежденно заявил Харкинс.

— А я вам говорю, что все вы, друзья, недопонимаете, против кого выступаете.

— Но мы понимаем, что жизнь организации поставлена на карту, и мы вынуждены любыми средствами разделаться с шефом-изменником.

— Если бы вы трезво оценили положение, то немедленно бы бросились к первому попавшемуся дереву, вскарабкались на него повыше, и пусть вся эта организация пропадет пропадом.

— Но это было бы неправильно, — настойчиво запротестовал Харкинс.

Холл безнадежно развел руками.

— Для полной уверенности, — продолжал его собеседник, — я немедленно попрошу прибыть товарищей из Сан-Франциско. А пока…

— А пока отвезите меня, пожалуйста, обратно на вокзал, — прервал его Холл, взглянув на часы. — Там должен быть поезд на Запад. Увидимся в Сан-Франциско в гостинице святого Франциска, если вам не удастся до этого встретить шефа. А если вы встретитесь с ним раньше… ну, ладно, пока до свидания, желаю всего доброго.

До отхода поезда у Холла оставалось время написать Груне записку, которую ей должен был вручить Харкинс перед отъездом. В записке сообщалось, что ее дядя продолжает двигаться на Запад, и давался совет, когда она прибудет в Сан-Франциско, остановиться в гостинице Феармаунт.

ГЛАВА XI

На станции Рено штата Невада Холлу вручили депешу от сентиментального денверского убийцы.

«У Виннемуки найден человек, разорванный на части. Должно быть, это шеф. Немедленно возвращайтесь. Все члены организации прибывают в Денвер. Нам необходима реорганизация».

Холл только усмехнулся и продолжал свой путь в западном экспрессе. Его телеграмма гласила:

«Установите точно личность. Передано ли письмо леди?»

Три дня спустя в отеле Святого Франциска Холл снова получил известие от руководителей отделения Бюро в Денвере. Телеграмма пришла из Виннемуки (Невада).

«Я ошибся. Это был Хардинг. Уверен, что шеф направляется к Сан-Франциско. Информируйте местное отделение. Я преследую. Письмо вручено. Леди села в поезд».

Однако в Сан-Франциско Холл не мог обнаружить следов Груни. Не помогли ему и Брин с Олсуорти — члены местного отделения. Холл даже съездил в Окленд, разыскал спальный вагон, в котором она прибыла, и проводника-негра. Она действительно приехала в Сан-Франциско и — бесследно исчезла.

Отовсюду стали съезжаться убийцы: из Бостона прибыл Гановер, приехал изможденный Хаас (тот, у кого сердце оказалось не на месте), Старкингтон из Чикаго, Луковиль из Нью-Орлеана, Джон Грей тоже из Нью-Орлеана и Харкинс из Денвера. Вместе с двумя членами сан-францисского отделения всего собралось восемь человек. Это были все, кто остался в живых в Соединенных Штатах. Всем известный Холл был не в счет. Исполняющий обязанности секретаря их организации, распределяющий фонды и пересылающий телеграммы, он не принадлежал к их числу, и его жизни не угрожала опасность со стороны их безумного руководителя.

Доверие, которым он у них по-прежнему пользовался, и их неизменная доброта по отношению к нему лишь подтверждали, что Холл имеет дело с безумцами. Им было известно, что это он был первопричиной их трудностей; знали они также, что цель его — развалить бюро убийц и что он выделил пятьдесят тысяч долларов за смерть их шефа; и все же они оказывали Холлу доверие, так как высоко ценили справедливость его поступков и подмеченную ими черту этического безумия в его характере, которая побуждает его вести честную игру. Он их не обманывал. Он справедливо распоряжался их фондами и удовлетворительно выполнял все обязанности временного секретаря.

За исключением Хааса, который, при всех своих достижениях в греческой и еврейской филологии, кровожадностью напоминал дикого зверя, Холлу, помимо его воли, нравились эти ученые маньяки, которые сделали из этики фетиш и лишали своих собратьев жизни с таким же хладнокровием и решимостью, с какой они решали математические задачи, расшифровывали иероглифы или проводили химические анализы в колбах своих лабораторий. Больше всех ему нравился Джон Грей. Это был спокойный англичанин, внешностью и осанкой — типичный помещик. Джона Грея увлекали радикальные идеи о значении драматургии. За время томительных недель ожидания вестей о Драгомилове или Груне Грей с Холлом часто бывали вместе в театре, и для Холла эта дружба стала чем-то вроде гуманитарного образования. В эти же дни Луковиль с увлечением занимался плетением корзин, в частности, воспроизведением рисунка рыбы, обычного для корзин индейцев племени укиа. Харкинс рисовал акварелью полотна в духе японской школы: листочки, мох, травку, папоротник. Бактериолог Брин продолжал свою работу по исследованию вредителей хлопчатника и кукурузы, которую начал много лет назад. Увлечением Олсуорти был беспроволочный телефон. Они с Брином устроились в лаборатории на чердаке. Что касается Гановера, то он стал завсегдатаем городских библиотек; обложившись научной литературой, он работал над четырнадцатой главой увесистого тома, озаглавленного «Физические воздействия эстетики цвета». В один из теплых вечеров он буквально усыпил Холла, читая первую и тринадцатую главы этой книги.

Двухмесячного периода бездействия наверное бы не было, убийцы бы, вероятно, разъехались по своим родным городам, если бы их не удерживали еженедельные сообщения Драгомилова. Регулярно по субботам у Олсуорти ночью звонил телефон, и Олсуорти безошибочно узнавал в трубке глухой и бесцветный голос шефа. Шеф неизменно повторял одно и то же предложение, чтобы оставшиеся в живых члены Бюро убийств распустили организацию. Присутствуя на одном из заседаний, Холл поддержал это предложение. Слушали они его только из учтивости, ибо он не принадлежал к их числу, а выраженное им мнение никем не разделялось.

С их точки зрения, не было оснований нарушать данные ими клятвы. Законы Бюро в прошлом никогда не нарушались. Их не нарушал даже Драгомилов. Строго следуя правилам, он принял от Холла сумму в пятьдесят тысяч долларов, признал себя и свои действия социально вредными, вынес себе приговор и назначил для исполнения приговора Хааса. А чем же они хуже, говорили они, чтобы вести себя не так, как вел себя шеф? Распустить организацию, в социальной справедливости которой они уверены, было бы чудовищным нарушением. Или, как выразился Луковиль: «Это значило бы выставить на посмешище все основы морали и низвести себя до уровня зверей. А разве мы звери?»

— Нет! Нет! Нет! — раздались страстные крики со всех сторон.

— Вы сумасшедшие, — бросил Холл. — Такие же сумасшедшие, как и ваш шеф.

— Всех моралистов считали сумасшедшими, — возразил Брин. — Или, если говорить точнее, во все времена их считала сумасшедшими чернь. Ни один уважающий себя моралист никогда не поступился своими убеждениями. Истинные моралисты с готовностью шли на пытки и эшафоты за свои убеждения. И этот путь придавал силу их учению. О вере — вот о чем это говорило! И, как утверждает молва, они творили добро. Они верили в справедливость своих воззрений. Что такое человеческая жизнь в сравнении с живой правдой человеческой мысли? Но не подтвержденные примером заповеди ничего не стоят. Так что же, разве мы принадлежим к числу тех, кто не способен подать пример?

— Нет! Нет! Нет!

— Как люди, верно мыслящие и посвятившие себя правде, мы не осмелимся в своих помыслах, тем более в делах, нарушить изложенные нами высокие цели, — сказал Харкинс.

— И нам нет нужды стесняться своих взглядов, — добавил Гановер.

— Мы не сумасшедшие, — воскликнул Олсуорти. — Мы — трезво мыслящие люди, посвятившие себя высокому служению, правильному образу действий. С таким же успехом мы можем назвать сумасшедшим нашего друга Винтера Холла. Если преданность истине — сумасшествие и мы — ненормальные, то тогда Винтер Холл тоже ненормальный. Он называет нас маньяками этики. А разве, в таком случае, его поведение не свидетельство этической мании? Как же иначе объяснить то, что он не выдал нас полиции? Во имя чего же он, считая наши взгляды нетерпимыми, продолжает выполнять обязанности секретаря. Ведь он даже не связан, как мы, торжественным обязательством. Не потому ли, что, однажды дав слово изменнику-шефу выполнить поручение, он держит его? В этом споре он встал на сторону как одной, так и другой стороны: ему доверяет шеф, да и мы доверяем ему. И он не обманул доверия ни той, ни другой стороны. Мы познакомились с ним ближе, и он нам понравился. Что же касается меня, то я нахожу в нем только две неприятные черты: во-первых, его социологию и, во-вторых, его намерение разрушить нашу организацию. А в отношении этики он от нас отличается так же, как горошины из одного стручка.

— Да, я тоже ненормальный, — недовольно проворчал Холл. — Я это не отрицаю. Вы симпатичные маньяки, а я настолько слаб, или силен, или глуп, а может быть мудр — не знаю, — что не в состоянии нарушить данного слова. Тем не менее я хотел бы обратить вас, друзья, в свою веру, как обратил я в свою веру вашего шефа.

— Вы его обратили? — воскликнул Луковиль. — Почему же тогда шеф не вышел из организации?

— Потому что он принял от меня комиссионные в уплату за его жизнь, — ответил Холл.

— Вот поэтому-то самому мы и приняли решение лишить его жизни, — убедительно подытожил Луковиль. — Чем же наша мораль хуже морали шефа? По нашим правилам, в том случае, если шеф принимает комиссионные, мы обязаны привести в исполнение достигнутую им договоренность. Какого рода эта договоренность, нас не касается. На этот раз оказалось, что речь идет о смерти самого шефа, — он пожал плечами. — Так чего же вы хотите? Шеф должен умереть, а иначе чего же стоят наши убеждения, наша вера в свою правоту.

— Вы снова возвращаетесь к морали, — посетовал Холл.

— Почему бы и нет? — важно заключил Луковиль. — Ведь мир покоится на морали. Без морали он бы погиб. В этом есть своя справедливость. Разрушьте мораль — и вы разрушите силу тяготения. Распадутся все основы. Вся солнечная система превратится в дым, станет невообразимым хаосом.

ГЛАВА XII

Как-то вечером в кафе «Пудель» Холл сидел в ожидании Джона Грея, с которым он договорился вместе пообедать. По обыкновению, на вечер у них был намечен театр. Но Холл прождал напрасно: Джон Грей не пришел, и в половине девятого с пачкой свежих журналов под мышкой Холл возвратился в отель Святого Франциска, собираясь пораньше лечь спать. Ему почудилось что-то знакомое в женщине, прошедшей к лифту. У Холла перехватило дыхание, и он ринулся вслед за ней.

— Груня, — сказал он нежно, когда лифт тронулся.

На мгновение она бросила на него испуганный взгляд иссушенных горем глаз, а в следующий миг она схватила его руку обеими своими руками и жадно в нее вцепилась.

— О! Винтер! — выдохнула она. — Это вы? За этим я пришла в отель Святого Франциска. Я думала найти вас. Вы так мне нужны. Дядя Сергиус сошел с ума, совершенно сошел с ума. Он велел мне собраться для продолжительного путешествия. Мы отплываем завтра. Он заставил меня покинуть дом и поселиться в центральной гостинице, обещая позже прийти ко мне или встретиться на пароходе завтра утром. Комнату для него я сняла. О! Что-то должно случиться. Он задумал какой-то страшный план, я знаю. Он…

— Какой этаж, сэр? — прервал лифтер. В лифте никого не было, и Холл приказал: — Поезжайте снова вниз, — и предостерегающе остановил Груню. — Обождите. Мы пройдем в пальмовую комнату и там поговорим.

— Нет, нет! — воскликнула она. — Давайте выйдем на улицу. Я хочу пройтись. Мне хочется подышать свежим воздухом. Там легче думать. Не кажется ли вам, Винтер, что я сошла с ума? Посмотрите на меня. Я не похожа на помешанную?

— Тише, — приказал он, сжав руку. — Подождите. Мы об этом поговорим позже. Подождите.

Было видно, что она находится в состоянии крайнего волнения, а ее усилия сдерживать себя, пока лифт спускался вниз, были слишком мучительны.

— Почему вы не давали о себе знать? — спросил он, когда они вышли на тротуар и завернули за угол Пауэл-стрит, чтобы перейти на другую сторону Юнионсквер. — Что произошло, когда вы добрались до Сан-Франциско? Вы ведь получили в Денвере мое сообщение. Почему же вы не пришли к Святому Франциску?

— У меня не было времени сообщить вам, — торопливо начала она. — Голова моя раскалывается. И я не знаю, чему верить. Все как во сне. Такие вещи наяву невозможны. Сознание дяди повреждено. Мне по временам кажется, что такой организации, как Бюро убийств, просто не существует, а все это плод воображения дяди Сергиуса. И вы тоже ее выдумали. Сейчас же двадцатый век. Такие ужасы невозможны. Иногда… иногда я задаю себе вопрос, уж не брюшной ли у меня тиф, уж не в бреду ли я сейчас и вокруг меня сиделки и доктора, а все эти кошмары — плод моей фантазии — видение больного мозга?

— Нет, — сказал он серьезно и медленно. — Вы не спите, и вы здоровы, вы в себе. Сейчас вы переходите со мной Пауэл-стрит. Тротуар скользкий. Чувствуете, он скользит под ногой? Посмотрите вон на те гремящие цепи на трамвае. Ваша рука в моей руке. А вот туман потянулся с Тихого океана, это настоящий туман. Вон там настоящие люди сидят на скамейках. Видите, этот нищий просит у меня денег. Он настоящий. Смотрите, я даю ему полдоллара. Скорее всего он потратит их на крепкое виски. Я почувствовал это по запаху. Вы почувствовали? Он был настоящим, уверяю вас: самым настоящим. И мы настоящие. Пожалуйста, поверьте в это. Ну, а теперь, скажите, что вас тревожит?

— Правда, что существует какая-то организация убийц?

— Да, — ответил он.

— Откуда вы знаете? Может быть, это только предположение? Может быть, вы находитесь под воздействием дядиного помешательства?

Холл невесело покачал головой:

— Мне хотелось, чтобы это было так. К несчастью, я знаю о ней не от него.

— Откуда вы знаете? — крикнула она, судорожно прижимая пальцы своей свободной руки к виску.

— Я временно исполняю обязанности секретаря Бюро убийств.

Она отпрянула от него и почти выдернула свою руку из его руки. Он удержал ее только силой.

— Вы принадлежите к банде злодеев, которая пытается убить дядю Сергиуса!

— Нет, я не принадлежу к банде. Я только распоряжаюсь ее фондами. А вам говорил… э… дядя Сергиус что-нибудь о… э… банде?

— Он бредит ею беспрестанно. Он так обезумел, что уверяет, будто создал ее.

— Это правда, — твердо сказал Холл. — Он сумасшедший, это несомненно, и тем не менее — это он создал Бюро убийств и возглавил его.

Она вновь отпрянула и приложила усилия, чтобы вырвать свою руку.

— Теперь вам остается только признаться, что это вы заплатили Бюро аванс в пятьдесят тысяч долларов за его смерть, — заявила она.

— Это так, я признаюсь в этом.

— Как вы могли! — простонала она.

— Послушайте, Груня, дорогая, — взмолился он. — Вы же не выслушали всего. Вы не поняли. В то время, когда я вносил деньги, я не знал, что он ваш отец…

Он прервал свою речь, внезапно поняв ужасный смысл своей оговорки.

— Да, — сказала она, успокаиваясь, — он сказал мне, что является моим отцом. Но я и это считаю бредом. Продолжайте.

— Так вот, я не знал, что он ваш отец, как не знал я и того, что он ненормальный. Впоследствии, узнав это, я умолял его. Но он безумный, как и все они безумны. А сейчас он накануне какого-то нового ужасного шага. Вы предчувствуете что-то страшное. Скажите, что вызвало ваши подозрения? Может быть, нам удастся это предотвратить.

— Послушайте, — она прильнула к нему и снова торопливо заговорила тихим голосом, не повышая его. — Нам нужно многое объяснить друг другу. Но вначале о самом страшном.

Когда я прибыла в Сан-Франциско, то первое, что я сделала, сама не знаю почему, но у меня было какое-то смутное предчувствие, — я вначале направилась в морг, а потом обошла больницы. И я нашла его в немецком госпитале с двумя серьезными ножевыми ранениями. Он сказал мне, что получил их от одного из убийц.

— От человека по имени Хардинг, — прервал Холл и высказал предположение. — Это произошло в пустыне Невады, возле Виннемуки, в поезде.

— Да, да. Он назвал эту станцию. Он так и сказал.

— Видите, как все совпадает, — убеждал Холл. — Во всем этом может быть немало безумства, но само это безумство — реально, а мы с вами во всяком случае в своем уме.

— Да, но не перебивайте меня, не мешайте, — она, казалось, снова приходя в себя, сжала его руку. — Нам так много надо сказать друг другу. Дядя очень хорошо о вас отзывался. Но не это я хочу сказать. Я сняла дом с обстановкой на самой вершине Ринкон-хилл и как только позволили доктора, я перевезла туда дядю Сергиуса. Вот уже несколько недель мы живем там. Дядя совершенно поправился, правильнее — отец. Да, отец. Теперь я поверила в это; теперь, кажется, я должна верить всему. И это будет до тех пор, пока я не пробужусь и не обнаружу, что все это кошмар.

Вот уже несколько дней дя… отец занят хлопотами по дому. Сегодня, упаковав все для отплытия в Гонолулу, он отправил багаж на борт парохода, а меня послал в отель. До сих пор я ничего не знаю о взрывах, если не считать некоторых смутных представлений, почерпнутых из книг, и все-таки я уверена, он заминировал дом. Он что-то зарыл в подвале. Он вскрыл стены большой столовой и снова заделал их. Я видела, он прокладывал провода в простенке, а сегодня он все подготовил, чтобы вывести провода из дома в кустарник на участке возле ворот. Возможно, вы догадаетесь, что он задумал.

В эту минуту Холл вспомнил, что Джон Грей не сдержал своего слова и не пришел в театр.

— Что-то обязательно должно там случиться сегодня вечером, — продолжала Груня. — Дядя собирается присоединиться ко мне позже этой ночью у Святого Франциска или завтра утром на пароходе. А тем временем…

Но Холл, решив действовать немедля, увлек ее за руку из парка назад к перекрестку, где в ожидании стояли в ряд такси.

— …А тем временем, — подхватил он, — нам нужно спешить на Ринкон-хилл. Он собирается уничтожить их. Мы должны это предотвратить.

— Если только он уже не убит, — прошептала она. — Трусы! Трусы!

— Прости меня, дорогая, но они не трусы. Они смелые люди и славные парни, правда несколько необычные для нашего времени. Когда их узнаешь ближе… Уже было слишком много убийств.

— Они хотят убить моего отца…

— А он хочет убить их, — возразил Холл. — Помните и об этом. К тому же, они действуют по его приказу. Он спятил, а они свихнулись ровно во столько раз сильнее, сколько больше их числом. Пошли! Пожалуйста, быстрее! Быстрей! Сейчас они собираются там в минированном доме. Мы еще можем спасти их или его, кто знает.

— На Ринкон-хилл. Время — деньги, вы меня поняли? — сказал он шоферу такси, помогая Груне сесть. — Вперед! Поддай газу! Разнесите мостовую, делайте что угодно, только доставьте нас на место!

Ринкон-хилл, когда-то резиденция сан-францисской аристократии, поднимала свою маститую, правда, уже тронутую разложением голову над грязью и скученностью великого рабочего гетто, протянувшегося на юг от Маркет-стрит. У подножия горы Холл расплатился за такси и стал быстро подниматься с Груней наверх.

Хотя был еще только вечер — половина десятого — на улице почти не было пешеходов. Оглянувшись, Холл узнал в световом кругу, бросаемом уличным фонарем, знакомую фигуру. Холл увлек Груню в сторону, в тень ближайшего дома и переждал там некоторое время. Он был вознагражден за свою предосторожность: мимо прошел Хаас своей неповторимой легкой бесшумной походкой. Держась на полквартала позади него, они продолжали свой путь, и когда он появился на гребне горы в свете другого уличного фонаря, они увидели, как он перемахнул через невысокую старинную решетку. Груня многозначительно подтолкнула Холла вперед.

— Это тот дом, наш дом, — прошептала она. — Следите за ним. Он и не подозревает, что идет на гибель.

— На гибель? Вы слишком торопитесь, — прошептал Холл скептически. — Мистер Хаас, по-моему, крепкий орешек, его не так просто убить.

— Дядя Сергиус очень осторожен. Он бьет наверняка. У него все наготове, и когда ваш мистер Хаас пройдет через парадную дверь…

Она остановилась. Холл сильно сдавил ей руку.

— Он не пойдет через эту парадную дверь, Груня. Смотрите. Он крадется к черному ходу.

— Но там нет черного хода, — услышал он в ответ. — Гора обрывается, и внизу, в сорока футах, задний двор и крыша другой постройки. Он вернется к парадному входу. Сад очень мал.

— Он что-то задумал, — шепнул Холл, когда фигура снова стала видна. — Ага! Мистер Хаас! Ну и хитер же ты! Смотри, Груня, он пробрался в этот кустарник у ворот. Это там проложен провод?

— Да, это единственный куст, где может спрятаться человек. Кто-то идет. Не другой ли это убийца.

Не задерживаясь, Холл и Груня прошли мимо дома к ближайшему перекрестку. Человек, шедший с другой стороны, повернул к дому Драгомилова и поднялся по ступеням к двери. Они услышали, как после небольшой паузы дверь отворилась и закрылась.

Груня настояла на том, чтобы сопровождать Холла. Это ее дом, сказала она, он ей знаком до мелочей. Кроме того, у нее есть ключ, и не надо будет звонить.

Передняя была освещена, поэтому номер дома был ясно виден, и они смело миновали кустарник, укрывший Хааса, отперли парадную дверь и вошли. Холл повесил шляпу на вешалку и снял перчатки. Из-за двери направо слышался шум голосов. Они задержались, прислушиваясь.

— Красота — это принуждение, — услышали они голос, выделяющийся из общего шума.

— Это Гановер — представитель Бостона, — шепнул Холл.

— Красота — абсолютна, — продолжал голос. — Человеческая жизнь, вся жизнь покоряется красоте. Здесь неприменима парадоксальная приспособляемость. Красота не покоряется жизни. Красота уже существовала во Вселенной до человека. Красота останется во Вселенной, когда человек погибнет, но не наоборот. Красота — это… в общем, красота — это все, этим все сказано, и она не зависит от ничтожного человека, барахтающегося в грязи.

— Метафизика, — послышался насмешливый голос Луковиля. — Метафизика чистейшей воды, мой дорогой Гановер. Как только человек начинает осознавать себя как абсолют, временные явления быстротечного развития…

— Вы сами метафизик, — услышали они голос Гановера. — Вы станете утверждать, что ничто не существует вне нашего сознания и что, когда сознание разрушено, разрушена и красота, что разрушена сама вещь, основной принцип, на котором строится развивающаяся жизнь. Хотя нам известно, всем нам и вам должно быть известно, что существует только принцип. Хорошо сказал Спенсер о вечном изменении силы и материи с чередованием революции и исчезновении, «всегда том же в принципе, но всегда различном в конечном результате».

— Новые нормы, новые нормы, — запальчиво произнес Луковиль. — В прогрессивной и регрессивной эволюции возникли новые нормы.

— Именно нормы, — торжествующе вставил Гановер. — Вы это учитываете? Вы же сами только что утверждали, что нормы устойчивы, продолжают существовать. Что же тогда это такое — норма? Это нечто вечное, абсолютное, находящееся вне сознания, отец и мать сознания.

— Минуточку, — возбужденно закричал Луковиль.

— Ба! — продолжал Гановер с апломбом ученого. — Да вы пытаетесь возродить давно разбитый беркленианский идеализм. Метафизики на целое поколение отстали. Современная школа, как вам следует знать, утверждает, что вещи существуют сами по себе. Сознание, видение и восприятие вещей — это случайность. Метафизик-то вы, мой дорогой Луковиль.

Послышались хлопки и шум одобрения.

— Попали в собственную ловушку, — услышали они добродушный голос, произнесший эту фразу безукоризненно по-английски.

— Это Джон Грей, — шепотом объяснил Груне Холл. — Если бы наш театр не держался целиком на коммерческой основе, он бы его преобразовал в корне.

— Спор о словах, — услышали все ответ Луковиля. — Словоблудие, фокусы речи, казуистика слов и идей. Если вы, друзья, дадите мне десять минут, я изложу мою позицию.

— Вот видите! — шептал Холл. — Наши милые убийцы еще и симпатичные философы. Чему же теперь вы больше верите: тому, что они сумасшедшие, или тому, что они бесчувственные и жестокие убийцы?

Груня пожала плечами: «Возможно, они преданы красоте и избранному ими пути, но я не могу забыть об их намерении убить дядю Сергиуса, моего отца».

— Но разве вы не видите? Ими владеют идеи. Саму человеческую жизнь, даже свою собственную, они не принимают в расчет. Они рабы мысли. Они живут в мире идей.

— По пятьдесят тысяч за голову, — отпарировала она.

На этот раз он пожал плечами.

— Пошли, — предложил он, — войдем. Нет, я войду первым.

Он повернул ручку двери и вошел. Груня последовала за ним. Разговор сразу прервался, и семеро мужчин, удобно устроившихся в комнате, поднялись навстречу вошедшим.

— Послушайте, Холл, — с явным раздражением сказал Харкинс, — вам бы лучше держаться подальше от всего этого. Мы вас не приглашали, однако вы явились и, простите, с чужим человеком.

— Ну, если бы это касалось только вас, друзья, я бы держался в стороне, — ответил Холл. — К чему секреты?

— Таков был приказ шефа. Это он нас сюда пригласил. А поскольку, подчиняясь его указанию, мы не приглашали вас, то можно заключить, что это он вас сюда впустил.

— Нет, это не он, — улыбнулся Холл. — И вы можете пригласить нас сесть. Это, джентльмены, мисс Константин. Мисс Константин, — это мистер Грей, мистер Харкинс, мистер Луковиль, мистер Брин, мистер Олсуорти, мистер Старкингтон и мистер Гановер. За исключением Хааса, здесь все оставшиеся в живых члены Бюро убийств.

— Вы нарушили наше доверие! — сердито крикнул Луковиль. — Холл, я от вас этого не ожидал.

— Вам неизвестно, дорогой Луковиль, что это дом мисс Константин. Пока не пришел ее отец, вы ее гости.

— Насколько мы поняли, это дом Драгомилова, — сказал Старкингтон. — Он нам так сказал. Мы приходили поодиночке, но, поскольку все мы пришли именно сюда, можно сделать единственный вывод, что ни в названии улицы, ни в номере дома не было ошибки.

— Это ничего не значит, — спокойно улыбнувшись, возразил Холл. — Мисс Константин — дочь Драгомилова.

В одно мгновение Холл и Груня были окружены всеми, и к ней протянулись руки. Но она спрятала свою руку за спиной, сделав внезапно шаг назад.

— Вы хотите убить моего отца, — сказала она Луковилю. — Я не стану пожимать эти руки.

— Вот стул, садитесь, уважаемая леди, — произнес Луковиль, подавая одновременно со Старкингтоном и Греем ей стул. — Для нас большая честь… дочь нашего шефа… мы даже не знали, что у него есть дочь… добро пожаловать… мы готовы приветствовать всех дочерей нашего шефа…

— Между тем вы хотите его убить, — раздраженно продолжала она. — Вы убийцы.

— Мы друзья, поверьте. Мы представители содружества гораздо более высокого и нерасторжимого, нежели жизнь и смерть. Человеческая жизнь, уважаемая леди, ничто — не более как безделица. Жизнь! Наши жизни просто пешки в игре по имени «социальная эволюция». Мы восхищены вашим отцом, уважаем его, он великий человек. Он является, а точнее — был нашим шефом.

— И все же вы хотите его убить, — настойчиво повторила она.

— Но это же по его приказу. Садитесь, пожалуйста.

И как только она, подчинившись уговорам, опустилась на стул, Луковиль продолжал:

— Мистер Холл — ваш друг. Вы не отрекаетесь, он ваш друг. Вы не называете его убийцей. А ведь это он отдал пятьдесят тысяч долларов за жизнь вашего отца. Как вы можете убедиться, наш шеф, уважаемая леди, уже наполовину разрушил нашу организацию. Однако мы не имеем к нему претензий. Он остается нашим другом. Мы глубоко уважаем его, потому что он настоящий мужчина, честный человек, человек слова, преданный этике, в какой степени преданный — не так важно.

— Разве это не прекрасно, мисс Константин! — не удержавшись, воскликнул Гановер. — Дружба, превращающая смерть в ничто! Закон справедливости! Культ справедливости! Разве это не вселяет надежду? Подумайте, конечно, нет никакого сомнения, что будущее принадлежит нам, что будущее принадлежит правильно мыслящим и соответственно поступающим мужчинам и женщинам, что такие свирепые и низкие побуждения и низменные желания грубой плоти, как себялюбие и родственная привязанность, зов плоти и крови, бесследно исчезнут, как предутренний туман под солнцем высшей справедливости. Разум и, я подчеркиваю, здравый смысл восторжествуют! Когда-нибудь весь род людской станет поступать не по зову плоти и грязных животных инстинктов, а в соответствии с высшей справедливостью!

Груня покачала головой и в полном отчаянии развела руками.

— Вам нечего им возразить, а? — наклонясь к ней, с нескрываемым ликованием сказал Холл.

— Это какой-то винегрет из сверхумных мыслей, — ответила она безнадежно. — Бред каких-то свихнувшихся борцов за этику.

— О чем я вам и говорил, — сказал он. — Все они сошли с ума, вкупе с вашим батюшкой, а с ними и мы, поскольку на нас оказывают воздействие их мысли. Ну, так что же вы теперь думаете о наших любезных убийцах?

— Да, что вы о нас думаете? — сверкнул на нее взглядом своих очков Гановер.

— Все, что я могу сказать, — ответила она, — это то, что вы на них не похожи, на убийц. Что же до вас, мистер Луковиль, я готова пожать вашу руку, я готова пожать всем руки, если вы пообещаете, что оставите мысль об убийстве моего отца.

— Долгий, долгий еще путь предстоит вам проделать к свету, мисс Константин, — с сожалением упрекнул Гановер.

— Убийство! Убийство! — возбужденно воскликнул Луковиль. — Откуда этот страх перед убийством? Смерть — это ничто. Боятся смерти только звери, болотные твари. Уважаемая леди, мы выше смерти. Наш интеллект созрел, чтобы принять как добро, так и зло. Мы так же готовы погибнуть, как и убивать. Убийства! Они же происходят во всем мире на каждой бойне и на всяком консервном предприятии. Все это само собой разумеется и стало даже банальностью.

— А кому не приходилось уничтожать комаров? — вскрикнул Старкингтон. — Одним шлепком руки раздавить прекрасный, тонкий и самый поразительный летающий механизм? Если смерть — это трагедия, вспомните о комаре, раздавленном комаре, необыкновенном воздушном летающем чуде, так разрушенном и расплющенном, как не был разрушен и расплющен ни один авиатор, даже Мак-Дональд, упавший с высоты в пятнадцать тысяч футов. Вы когда-нибудь занимались комарами, мисс Константин? Это очень благодарное занятие. Видите ли, комар — столь же изумительное явление живого мира, как и человек.

— Правда, различие имеется, — вставил Грей.

— Я к этому подхожу. Так каково же различие? Шлепнув комара… — он сделал многозначительную паузу. — Ну что же, вы его уничтожаете, не так ли? С ним покончено. Исчезла и память о нем. Иное дело шлепнуть человека, на протяжении поколений шлепали человека и что-то оставалось? Не аристотелевский организм, не пустой желудок, лысая голова и больные зубы, а царские, королевские мысли. Вот в чем различие. Мысли! Высокие мысли! Верные мысли! Разумная справедливость!

— Хорошо схвачено! — воскликнул Гановер, вскочив со стула и возбужденно жестикулируя. — «Шлепаем», мне нравится ваше слово, Старкингтон, это грубовато, но выразительно. Шлепаем и заметьте, Старкингтон, даже в том случае, когда мы шлепаем тончайшую клеточку прозрачной материи, из которой сотворено нежное крыло комара, то это отдается во всей Вселенной от центральных ее солнц до звезд, находящихся за этими солнцами. Не забывайте, ведь существует космическая справедливость, она есть и в этой нежной клеточке, и в самом последнем атоме из того биллиона атомов, которые составляют эту нежную клеточку, и в каждом из неисчислимых мириадов корпускул, которые составляют один атом этого биллиона атомов.

— Послушайте, господа, — сказала Груня. — А зачем же вы здесь? Я, разумеется, имею в виду не Вселенную, а этот дом. Я согласна со всем, что мистер Гановер так красноречиво говорил здесь о нежной клеточке комариного крыла. Разумеется, это неправильно… шлепать комаров. Но тогда как же, не греша против здравого смысла, согласуете вы свое присутствие здесь, свое намерение совершить кровавое убийство с только что изложенными вами этическими принципами?

Поднялся всеобщий шум: каждый хотел что-то объяснить Груне.

— Эй! Стойте! — проревел Холл и, повернувшись к девушке, резко приказал ей: — Перестаньте, Груня. Вы тоже начинаете терять разум. Через пять минут вы станете не лучше их. Довольно споров, друзья. Перестаньте. Забудем все это. Давайте перейдем к делу. Где шеф, отец мисс Константин? Вы говорите, он велел вам сюда прийти. А зачем вы пришли? Убить его?

Гановер, почувствовав усталость после напряженного спора, вытер свой лоб и кивнул.

— Да, таково наше намерение, — сказал он спокойно. — Конечно, присутствие мисс Константин стесняет нас. Видимо, нам следует попросить ее удалиться.

— Вы чудовище, сэр, — заявила она обходительному ученому. — Я не сойду с этого места. И вы не посмеете убить моего отца. Я повторяю: не посмеете.

— Почему же все-таки до сих пор нет шефа? — спросил Холл.

— Потому что еще не время. Он позвонил нам, говорил с нами сам и обещал встретиться с нами здесь, в этой комнате, в десять часов. Скоро десять.

— Может быть, он не придет, — усомнился Холл.

— Он дал слово, — последовал простой, но убедительный ответ.

Холл посмотрел на свои часы. До десяти оставалось несколько секунд. И как только истекли эти секунды, дверь открылась и вошел бледный Драгомилов, облаченный в серый дорожный костюм. Он окинул собравшихся мягким взглядом своих бледно-голубых глаз.

— Приветствую вас, уважаемые друзья и братья, — сказал он ровным бесстрастным голосом. — Я вижу все здесь, кроме Хааса. А где он?

Убийцы, совершенно неспособные лгать, смотрели друг на друга с откровенным смущением.

— Где Хаас? — повторил Драгомилов.

— Мы… э… мы точно не знаем, да, именно, не знаем, — неуверенно начал Харкинс.

— Так, а я знаю, и точно, — отрезал Драгомилов. — Сверху, из окна, я наблюдал, как вы сходились. Я узнал всех. Хаас тоже пришел. Сейчас он лежит в кустах справа от дорожки и точно в четырех футах и четырех дюймах от нижнего шарнира ворот. Как раз позавчера я измерял это расстояние. Вы, полагаете, что со стороны Хааса этого мне и следовало ожидать?

— Мы не собирались предвосхищать ваши ожидания, уважаемый шеф, — беззлобно подчеркнул Гановер. — Мы тщательно обсудили ваше приглашение и ваши условия и единодушно пришли к выводу, что посылая Хааса на то место возле дома, мы не нарушали ни своего слова, ни вашего доверия. Согласно вашим условиям…

— Прекрасно, — согласился Драгомилов. — Минутку, я сам их вспомню.

Примерно полминуты, пока царило молчание, он обдумывал свои условия, а потом на лице его появилось удовлетворение.

— Вы правы, — объявил он. — Вы ни в чем не нарушили условий. Но теперь, дорогие друзья, все наши планы разрушены вторжением моей дочери и человека, который является вашим временным секретарем, а когда-нибудь в будущем, я надеюсь, станет моим зятем.

— Что же вы задумали? — быстро спросил Старкингтон.

— Уничтожить вас, — засмеялся Драгомилов. — А что задумали вы?

— Уничтожить вас, — признался Старкингтон. — И мы намерены вас уничтожить. Весьма сожалеем, что здесь оказалась мисс Константин, а также и мистер Холл. Они не были приглашены. И лучше бы, пожалуй, им удалиться.

— Я никуда не уйду! — воскликнула Груня. — Презираю вас, хладнокровные, бесчувственные, расчетливые выродки! Это мой отец, и вы можете втоптать меня в грязь, сделать что угодно, но я не уйду, а вы не тронете его.

— Вы должны пойти мне навстречу, — настаивал Драгомилов. — Давайте будем считать, что обе стороны потерпели неудачу. Я предлагаю перемирие.

— Отлично, — уступил Старкингтон. — Перемирие на пять минут, в течение которых не может быть предпринято никаких действий и никто не должен выходить из этой комнаты. Мы бы хотели посовещаться вот там, у пианино. Договорились?

— Да, конечно. Но вначале прошу заметить, где я стою. Моя рука лежит вот на этой книге, на книжной полке. Я не двинусь, пока не узнаю, какой путь вы решили избрать.

В дальнем конце комнаты началось совещание. Террористы переговаривались шепотом.

— Пошли, — шепнула Груня отцу. — Чтобы бежать, вам нужно только шагнуть к двери.

Драгомилов добродушно улыбнулся.

— Ты не поняла, — сказал он ласково.

В отчаянии сцепив руки, она заплакала:

— Вы тоже безумец, как и они.

— Но, Груня, родная, — защищался он, — разве такое безумство не прекрасно, уж если употреблять этот термин? Здесь господствуют мысль и право. Это, на мой взгляд, высший разум и контроль. Человека выделяет из низшего мира животных именно контроль. Обрати внимание на создавшееся положение. Там стоят семь мужчин, собирающихся меня убить. Здесь — я, имеющий намерение убить их. Однако с помощью чуда, творимого словом, мы устраиваем перемирие. Мы верим. Это великолепный пример морали — высшего, тормозящего фактора.

— Да любой отшельник, живущий в уединении, в горной пещере, вместе с змеями, дает вам великолепный пример такого торможения, — нетерпеливо вернулась она вновь к своему предложению. — Торможения, распространенные в сумасшедших домах, тоже нередко весьма замечательны.

Но Драгомилов отказался от побега, он смеялся и шутил до тех пор, пока не вернулись убийцы. Как и прежде, говорил за всех Старкингтон.

— Мы решили, уважаемый шеф, — сказал он, — что наш долг убить вас. Остается еще минута. Когда она истечет, мы приступим к своим обязанностям. А тем временем, мы вновь предлагаем двум не приглашенным гостям удалиться.

Груня отрицательно покачала головой.

— Я вооружена, — предупредила она, вынимая маленький автоматический пистолет и тут же обнаруживая свое неумение с ним обращаться, потому что она и не подозревала, что оружие нужно снять с предохранителя.

— Очень сожалею, — вежливо извинился Старкингтон, — но мы выполним свой долг.

— Если не произойдет ничего вами непредвиденного? — уточнил Драгомилов.

Старкингтон бросил взгляд на товарищей, которые закивали в ответ, затем сказал:

— Разумеется, если ничего непредвиденного…

— А вот оно, непредвиденное, — хладнокровно прервал его Драгомилов. — Видите мои руки, мой дорогой Старкингтон. В них нет оружия. Но минуту терпения. Взгляните на книгу, на которой лежит моя левая рука. Позади этой книги, за полкой имеется кнопка. Стоит толкнуть книгу, и она нажмет на кнопку. Комната набита динамитом. Думаю, не имеет смысла продолжать объяснения. Сдвиньте ковер, на котором вы стоите. Вот так. Теперь осторожно поднимите паркет, он свободно вынимается. Видите бруски, плотно уложенные друг к другу. Все они соединены.

— Чрезвычайно интересно, — буркнул Гановер, разглядывая динамит сквозь свои очки. — Смерть таким простым способом! Бурная химическая реакция. Как-нибудь в свободное время нужно будет заняться изучением взрывов.

Последние слова заставили Холла и Груню поверить, что эти убийцы-философы в самом деле не боятся смерти. Как они утверждали, они не были во власти плоти. Любовь к жизни не оказывала влияния на их мыслительный процесс. Им ведома была только любовь к мысли.

— Об этом мы не догадывались, — заверил Грей Драгомилова, — но мы предчувствовали то, о чем не догадывались. Вот почему оставили мы Хааса возле дома. Вы можете уйти от нас, но не от него.

— Добавлю, друзья, — сказал Драгомилов, — что один провод протянут в то место, где сейчас скрывается Хаас. Будем надеяться, что он не наткнется на кнопку, которую я там спрятал, иначе мы с вами взлетим на воздух вместе с нашими теориями. Может быть, кто-нибудь из вас пойдет и приведет его сюда. А пока давайте снова установим перемирие. В этих обстоятельствах ваши руки связаны.

— Семь жизней за одну, — сказал Харкинс. — Да, с точки зрения математики — это нонсенс.

— Это не оправдано и с точки зрения экономики, — согласился Брин.

— Положим, мы установили перемирие до часу, и все вы пойдете и поужинаете со мной.

— Если согласится Хаас, — сказал Олсуорти. — Я пошел за ним.

Хаас был согласен, и, как компания хороших друзей, они вместе вышли из дома и, сев в трамвай, отправились в город.

Глава XIII

В отдельном кабинете ресторана «Пудель» за столом сидели восемь террористов, Драгомилов, Холл и Груня. Ужин получился веселым, почти праздничным, правда, Харкинс и Гановер были вегетарианцами, а Луковиль избегал всего вареного и, подбирая с большой тарелки салат, тяжело жевал свежую репу и морковь, что до Олсуорти, то он как начал ужин орехами, изюмом и бананами, так ими и кончил. Тем временем Брин, который, если судить по внешнему виду, страдал болезнью желудка, предавался разгулу, разделываясь с толстым поджаренным куском мяса и всякий раз вскакивал, когда подавали вино. Драгомилов и Хаас пили слабый местный кларет, Холл же, Грэй и Груня выбрали бутылку рейнского. Старкингтон, начавший ужин с двух порций мартини, то и дело погружал свое лицо в объемистую кружку пива.

Разговор был откровенным, даже, можно сказать, сердечным:

— Вы бы попались, — заявил Старкингтон Драгомилову, — если бы неожиданно не прибыла ваша дочь.

— Дорогой мой Старкингтон, — усмехнулся Драгомилов. — Она-то как раз вас и спасла. Я бы накрыл вас всех семерых.

— Да нет, вам бы это не удалось, — вмешался Брин. — Насколько я понимаю, провод шел в кустарник, где прятался Хаас.

— Его пребывание там случайность, чистейшая случайность, — бодро ответил Драгомилов, но все же он не смог при этом скрыть некоторой неуверенности.

— С каких это пор случайность перестала быть фактором эволюции? — с ученым видом начал Гановер.

— Нет, вам бы так и не удалось выпалить, шеф, — проговорил Хаас одновременно с Луковилем. Последний обратился к Гановеру.

— А с каких это пор случайность была признана подобным фактором?

— Ваш спор, мне кажется, чисто терминологический, — примирительно сказал Холл. — Гановер, это спаржа консервированная. Вы это знаете?

Забыв о споре, Гановер отпрянул от стола.

— Мне же нельзя ничего консервированного. Вы уверены, Холл?

— Спросите официанта. Он подтвердит.

— Ничего, дорогой Хаас, — проговорил Драгомилов, — уж в следующий раз я выпалю и вам не удастся мне помешать. Вы окажетесь как раз у нужного конца провода.

— Боже, я не могу, не в силах этого понять, — воскликнула Груня. — Мне все это кажется шуткой. Это просто не может быть правдой. Все вы здесь добрые друзья, ужинаете, пьете вместе и в то же время горячо обсуждаете способы, как вернее убить друг друга. — Она повернулась к Холлу. — Да, разбудите меня, Винтер. Что это — сон?

— Я сам хотел бы, чтобы это был сон.

— О, дядя Сергиус, — повторила она, обратившись к Драгомилову, — разбудите меня!

— Это не сон, родная.

— Тогда, если это наяву, — продолжала она убежденно, почти сердито, — то вы все лунатики. Проснитесь! Ну, проснитесь же! Хоть бы затряслась земля или случилось что-нибудь такое, что встряхнуло бы вас. Отец, ведь это в ваших силах. Отмените приказ о своей смерти, который вы отдали.

— Но вы же сами видите, что это невозможно, — убеждал ее Старкингтон с другого конца стола.

Сидевший напротив Драгомилов подтвердил его слова кивком головы.

— Груня, не надо призывать меня нарушить слово.

— А я не побоюсь нарушить! — прервал его Холл. — Я был инициатором приказа и я беру его обратно. Возвратите мои пятьдесят тысяч долларов или потратьте их на благотворительные цели. Мне все равно. Главное, чтобы остался жив Драгомилов.

— Вы забыли, кто вы такой, — напомнил ему Хаас. — Вы только клиент Бюро. И когда вы обратились к услугам Бюро, вы принимали определенные обязательства. Бюро, свою очередь, тоже взяло на себя обязательства. Вы не властны разорвать соглашение. Это дело — в руках Бюро, а Бюро, как известно, не нарушает заключенных соглашений. Оно их ни разу не нарушило и никогда не нарушит. Если не будет полной уверенности в нерушимости данного слова, если данное слово не будет так же абсолютно, как, скажем, закон земного тяготения, то исчезнет последняя надежда в жизни. Вселенная превратится в хаос от самой своей внутренней фальшивости. А мы отвергаем фальшь. Это мы доказываем своей деятельностью, намертво закрепляя данное слово. Разве я не прав, друзья?

Послышался гул всеобщего одобрения. Драгомилов, привстав, потянулся через стол и крепко пожал руку Хааса. На один миг, всего на один миг ровный, спокойный голос Драгомилова дрогнул, когда он произносил с гордостью:

— Надежда всего мира! Высшая раса! Вершина эволюции! Настоящие руководители, гениальные умы! Осуществление всех мечтаний и стремлений, червь поднялся к свету: сбылось пророчество божие!

В порыве восхищения интеллектом шефа Гановер встал со своего места и обнял его. Груня с Холлом смотрели на них в отчаянии.

— Гениальные умы, — буркнул Холл.

— Сумасшедший дом плачет по таким гениальным умам, — зло отозвалась Груня.

— Ну и логика! — усмехнулся он.

— Я обязательно напишу книгу, — добавила она. — Она будет называться: «Логика лунатизма, или почему свихнулись мыслители?»

— Никогда нашу логику не защищали более удачно, — сказал ей Старкингтон, когда чествование гениальных умов несколько поутихло.

— Да это же насилие над логикой! — парировала Груня. — И я вам это докажу…

— С помощью логики, конечно? — быстро вставил Грэй.

И это вызвало взрыв всеобщего смеха, от которого не могла удержаться и Груня.

Холл торжественно поднял руку, призывая к вниманию.

— Мы еще не обсудили вопрос о том, сколько ангелов могут танцевать на острие иглы.

— Не иронизируйте, — вскочил Луковиль, — это старо. Мы ученые, а не схоласты.

— Вы, конечно, и это сможете прояснить, — зло бросила в ответ Груня, — и по обыкновению, без особого труда: и про ангелов, и про острие, про что хотите.

— Нет, коллеги, если мне в конце концов удастся выбраться из этой путаницы, — произнес Холл, — я отрекусь от логики. С меня довольно.

— Признание в интеллектуальной усталости, — заявил Луковиль.

— Ну, он, конечно, не то имел в виду, — вставил Харкинс. — Не сможет он не быть логичным. Это свойство досталось ему в наследство как человеку. Оно отличает человека от низших существ.

— Постойте! — вмешался Гановер. — Вы забываете, что Вселенная стоит на логике. Без логики Вселенной бы не существовало. Логика в мельчайших ее творениях. Логика в молекуле, в атоме, в электроне. У меня в кармане книга, я вам из нее почитаю. Я назвал ее «Электронная логика». Она…

— Вот официант, — мягко прервал Холл. — Он, разумеется, подтвердит, что спаржа консервированная.

Гановер перестал рыться в кармане и разразился тирадой по адресу официанта и дирекции «Пуделя».

— А вот это уже нелогично, — улыбнулся Холл, когда официант вышел.

— Ради Бога — почему? — недовольно спросил Гановер.

— Потому что в это время года свежей спаржи не бывает.

Не успел Гановер прийти в себя после резонного замечания Холла, как к нему обратился Брин.

— Вы недавно говорили, что интересуетесь взрывами. Позвольте продемонстрировать вам квинтэссенцию всеобщей логики — неопровержимую логику элементов, логику химии, логику механики и логику времени — все навечно сплавленные воедино в одном из самых замечательных механизмов, когда-либо созданных умом смертных. Я совершенно согласен с тем, что вы говорили, поэтому готов вам сейчас показать логику неразумной материи во Вселенной.

— Почему неразумной? — спросил Гановер, с отвращением глядя на нетронутую спаржу. — Вы полагаете, что электрон не имеет разума?

— Я не знаю. Мне никогда не приходилось видеть электрон. Но давайте ради спора предположим, что имеет. Во всяком случае, согласитесь, он обладает самой неотразимой логикой, самой совершенной и неуязвимой логикой, какую только можно представить. Взгляните сюда, — Брин подошел к стене, где висело его пальто, и вытащил плоский продолговатый сверток. Глаза его сияли от восторга: — Гановер! — позвал он. — Мне кажется, вы правы. Взгляните на это! Вот вещий голос, глушитель неприятных споров и противоречивых убеждений, последний арбитр. Когда говорит он, умолкают короли и императоры, мошенники и фальсификаторы, лицемеры и фарисеи, все, кто неверно мыслит, — умолкают навсегда.

— Пусть он заговорит, — усмехнулся Хаас. — Быть может, он заставит Гановера замолчать.

Но смех сразу же стих, так как все увидели, что Брин, как бы взвешивая этот предмет на руке, о чем-то задумался. И воцарившееся молчание означало, что они поняли: он на что-то решился.

— Отлично, — сказал он. — Он заговорит.

Он извлек из жилетного кармана обыкновенные бронзовые часы.

— Они с боем, — сообщил он, — на семнадцати камнях, швейцарской работы. Так… Сейчас полночь. Наше перемирие, — он обратился к Драгомилову, — заканчивается в час. Смотрите, я устанавливаю их точно на одну минуту второго. — Он указал на открывшееся, как в фотоаппарате, окошечко. — Видите это отверстие? Оно сделано специально для этих часов, обратите внимание, я сказал «специально сделано». Вставляю часы вот так. Слышите, металлический щелчок. Это устройство срабатывает автоматически. Теперь никакая сила их оттуда не вынет. Даже я не смогу этого сделать. Приказ вступил в силу и не может быть отменен. Все это изобретено мною. Кроме самого голоса. Этот голос принадлежит японцу Накатодака, умершему в прошлом году.

— Записывающий фонограф, — недовольно заметил Гановер — А я-то думал, вы расскажете о взрывах.

— Голос Накатодака — это и есть взрыв, Накатодака был убит в своей лаборатории своим собственным голосом.

— Формоз! Да, теперь я припоминаю, — сказал Хаас, кивая головой.

— Но, насколько я понимаю, секрет погиб вместе с ним, — сказал Старкингтон.

— Так все думали, — возразил Брин. — Формула была найдена японским правительством и выкрадена из Военного министерства, — в его голосе зазвучала гордость. — Это первый формоз, изготовленный на Американском материке. И его сделал я.

— Бог мой! — воскликнула Груня. — Когда он сработает, нас всех разорвет.

Брин самодовольно закивал головой.

— Если остаться, то да, — сказал он. — Люди вокруг примут это за землетрясение или за новую выходку анархистов.

— Остановите его! — Приказала Груня.

— Я бессилен. В этом-то и вся его прелесть. Как я уже говорил Гановеру, такова логика химии, логика механики и логика времени, навечно сплавленные вместе. И во Вселенной нет силы, которая способна была бы разрушить этот сплав. Любая попытка только ускорила бы взрыв.

Груня схватила Холла за руку, во взгляде ее была безнадежность.

А Гановер хлопотал, суетился возле адской машины, с восхищением через очки разглядывал ее, он был в восторге.

— Великолепно! Замечательно! Поздравляю вас, Брин. Это нам поможет разрешить проблемы многих наций и водрузить мир на более высокий и прекрасный фундамент. Мой еврейский язык — все это в прошлом. Вот оно, настоящее дело! Я посвящу себя теперь изучению взрывов… Луковиль, ваш взгляд опровергнут. У элементов есть и мораль, и разум, и своя логика.

— Вы забываете, мой дорогой Гановер, — возразил Луковиль, — что за этой механикой, и химией, и абстракцией времени стоит человеческий ум, конструирующий, контролирующий и применяющий.

Внезапно вскочив со стула, Холл прервал его:

— Вы же безумцы! Засели здесь, как отшельники. Разве вы не понимаете, что эта проклятая машина скоро взорвется?

— Не раньше, чем наступит одна минута второго, — мягко заверил его Гановер. — Кроме того, Брин еще не рассказал нам о своих намерениях.

— За бесчувственной материей стоит человеческий ум; именно он руководит тупыми силами, — торопливо закончил Луковиль.

Старкингтон, наклонившись к Холлу, тихо ему сказал:

— Перенести бы эту сцену на подмостки для зрителей Уолл-стрит. Вот бы началась паника!

Воцарившееся молчание вновь прервал Холл.

— Послушайте, Брин, что вы собираетесь делать? Что касается меня и мисс Константин, то мы немедленно уходим, сейчас же.

— О, у нас масса времени, — ответил хранитель голоса Накатодака. — И вот что я собираюсь делать. Я нахожусь между дверью и нашим уважаемым шефом. Сквозь стену-то он не уйдет. А дверь я охраняю. Остальные уходите. А я останусь с ним. Через минуту после окончания перемирия последнее поручение, принятое Бюро, будет выполнено. Прошу прощения, уважаемый шеф, один момент. Я не могу остановить процесс, но я могу ускорить его. Посмотрите, мой палец лежит на кнопке. Стоит только нажать на нее. Нажимаешь пальцем, и машина сразу взрывается. Как человек опытный, логически мыслящий, вы понимаете, что любая ваша попытка скрыться через эту дверь приведет к гибели всех, в том числе вашей дочери и временного секретаря. Поэтому вам лучше не покидать своего места. Не волнуйтесь, Гановер, формула не погибнет. Я умру вместе с шефом, как только минет одна минута второго. А формулы вы найдете в моей спальне в верхнем ящике секретера.

— Да сделайте же что-нибудь, — взмолилась Груня, обращаясь к Холлу. — Вы должны что-то сделать.

Холл, севший на место, снова встал, отодвинув бокал в сторону, он оперся рукой о стол.

— Джентльмены, — начал он, стараясь говорить спокойно. Своей уверенностью он сразу привлек внимание. — До самого последнего времени, несмотря на свое отвращение к убийствам, я чувствовал себя обязанным с уважением относиться к идеалам, которые руководили вашими действиями. Но теперь я вынужден взять под сомнение ваши мотивы.

Он повернулся к Брину, внимательно за ним наблюдавшему.

— Скажите, вы что же, в самом деле считаете себя заслужившим уничтожение? Ведь если вы отдадите свою жизнь во имя гибели шефа, то нарушите принцип, в соответствии с которым смерть от вашей руки любого человека должна обязательно быть оправдана преступлениями жертвы. Что же за преступление, позвольте спросить, вы совершили, чтобы дать ход приговору, который вы единолично себе вынесли?

Брин усмехнулся такому ловкому аргументу. Остальные выслушали Холла со вниманием.

— Видите ли, — с удовольствием стал объяснять бактериолог, — Бюро допускает возможность гибели его членов при исполнении служебных обязанностей. Это обычный риск нашей профессии.

— Случайная смерть в результате неожиданных обстоятельств — да, — возразил Холл. — В данный же момент речь идет о запланированной смерти невинного человека. Это нарушение ваших собственных принципов.

Минуту все молчали в задумчивости.

— Знаете, Брин, он совершенно прав, — наконец сказал Грэй, слушавший словесную дуэль, наморщив лоб. — Боюсь, что ваше предложение неприемлемо.

— И все же, — вставил Луковиль, — задумайтесь вот над чем: организуя смерть невинного, Брин мог бы оправдать свою собственную смерть тем, что этим нарушает принцип.

— A priori, — нетерпеливо крикнул Хаас. — Это не годится. Вы в логическом круге: пока он не умер, он не виновен, если он не виновен, нет оправданий для его смерти.

— Сумасшедший! — прошептала Груня. — Все сумасшедшие!

Охваченная страхом всматривалась она в оживленные лица мужчин, собравшихся вокруг праздничного стола. В их глазах была неподдельная заинтересованность, как у знатоков, увлеченных обсуждением научной проблемы. Ни одного из них, казалось, ничуть не волновало, что смертельно опасный механизм неумолимо отстукивал секунды. Брин снял палец с маленькой кнопки на боковой стенке бомбы. Он с интересом следил за каждым выступающим, пока обсуждалось его предложение.

— Одно все же решение, по-моему, есть, — медленно отметил Харкинс, подвинувшись вперед и присоединяясь к дискуссии. — Установив бомбу во время действия договора, Брин поступил нечестно и нарушил договор. Я не хочу сказать, что это само по себе заслуживает такого сурового наказания, какое им предлагается, но, вне сомнения, он виновен в действии, нарушающем мораль нашей организации…

— Правильно! — крикнул Брин, его глаза сверкали. — Это верно, вот вам и ответ! Установив взрывной механизм во время перемирия, я совершил проступок. Считаю себя виновным и заслуживающим смерти, — он бросил быстрый взгляд на стенные часы. — Точно через тридцать минут.

В этот момент Брин упустил из-под наблюдения Драгомилова, и эта ошибка стала для него роковой. В одно мгновение, как бросающаяся на врага кобра, сильные руки бывшего шефа Бюро метнулись к шее Брина, прервали связи его жизненных центров. Японская «джиу-джитсу» действовала немедленно. Пока остальные смотрели, оцепенев от неожиданности, руки Брина безвольно повисли, и он безжизненно осел на пол. Почти в тот же миг Драгомилов схватил пальто и бросился к двери.

— Груня, увидимся на судне, — скороговоркой бросил он и исчез, прежде чем кто-нибудь успел двинуться.

— За ним, — крикнул Харкинс, вскакивая на ноги. Но на его пути встал огромный Джон Грэй.

— А уговор! — зло напомнил он ему. — Брин его нарушил и дорого заплатил за свой проступок. Мы все еще связаны на целых двадцать минут своим честным словом.

Бесстрастно до сих пор следивший за спором с конца длинного стола Старкингтон поднял голову и заговорил.

— Бомба, — сказал он спокойно. — Боюсь, что нам придется отложить полемику. Остается точно, — он посмотрел на часы, — восемнадцать минут, когда эта штука сдетонирует.

Холл склонился над Брином и взял из его безжизненных рук зловещую коробочку.

— Нужно что-то с ней сделать…

— Брин уверял нас, что ее остановить нельзя, — сухо ответил Старкингтон. — Я ему верю. Брин никогда не обманывал, когда речь шла о научных проблемах, — он поднялся, — как глава Чикагского отделения я должен принять на себя командование нашими сильно поредевшими силами. Харкинс, вы с Олсуорти снесете бомбу в залив, и как можно скорее. Ее нельзя оставлять здесь: она взорвется.

Он подождал, пока эти двое, забрав свои пальто, вышли из комнаты, унося тикающий контейнер со смертью.

— Наш уважаемый экс-шеф упомянул о судне, — бесстрастно продолжал он. — Я и раньше предполагал, что именно это послужило причиной его поездки в Сан-Франциско. Слова его подтвердили мое предположение. Поскольку мы не можем принудить его очаровательную дочь сообщить название парохода: это было бы не по-джентльменски, нам следует принять другие меры. Хаас?

— Сегодня утром с отливом отплывают только три парохода, — почти автоматически ответил Хаас, и Груню поразило обилие информации, скрытой под этим выпуклым лбом. — Мы сможем легко их все проверить.

— Хорошо, — согласился Старкингтон. — Их названия?

— «Аргоси» — в Окленде, «Истерн клиппер» — на верфи Янсена и «Таку Мару» — в торговом доке.

— Прекрасно. В таком случае, вы, Луковиль, возьмите на себя «Аргоси». Для вас, Хаас, пожалуй, удобнее будет «Таку Мару». Для Грэя — «Истерн клиппер».

Названные трое хотели было уже подняться, но Старкингтон остановил их.

— До отлива еще достаточно времени, джентльмены, — успокоил он. — Кроме того, до конца перемирия еще осталось двенадцать минут. — Он посмотрел на скрюченное тело Брина, лежавшее на полу. — Нам еще нужно позаботиться о нашем дорогом друге. Скажем, что у него был сердечный приступ. Будьте добры, Гановер, позвоните по телефону. Благодарю вас.

Он взял со стола прейскурант на вина.

— И в заключение я бы предложил бренди, слабый бренди. Например, испанский. Прекрасный напиток для завершения трапезы. Мы должны выпить, джентльмены, за одно из самых трудных наших заданий. Поднимем тост, друзья, за человека, который сделал это задание реальностью.

Холл хотел уже отпарировать этот мрачный юмор по своему адресу, но Старкингтон закончил раньше.

— Поднимем тост, джентльмены, — продолжал он спокойно. — За Ивана Драгомилова!

Глава XIV

Содержимое кошелька помогло Винтеру Холлу быстро убедить корабельного кассира, что даже для поздно прибывшего на борту «Истерн клиппер» можно найти местечко. На минутку он забежал в свой отель: забрать чемодан и оставить записку, которую должны были вручить утром при первой же возможности. На сходнях его с нетерпением поджидала Груня. Пока он оформление билета, Груня спустилась вниз сообщить отцу, что Холл тоже здесь, на корабле. Лукавая улыбка осветила лицо Драгомилова.

— Ты, родная, ожидала, что я рассержусь? — спросил он. — Расстроюсь? Или поражусь? Хотя надежда на путешествие наедине с только что обретенной дочерью радостна, но еще радостнее путешествие с ней, когда она счастлива.

— С вами я всегда счастлива, дядя… я хотела сказать — отец, — поправилась она, и глаза ее радостно засверкали.

Драгомилов рассмеялся:

— Приходит, дорогая, время, когда отец не в силах сделать дочь полностью счастливой. А сейчас, если ты не возражаешь, я лягу спать. День был не из легких.

Груня нежно поцеловала его, но, взявшись за ручку двери, вдруг остановилась, что-то вспомнив.

— Отец, — воскликнула она, — а Бюро убийств! Они намерены обследовать все корабли, отплывающие с утренним приливом.

— Ну, разумеется, — сказал он мягко, — это первое, что они сделают.

Он снова поцеловал ее и запер за ней дверь.

Она поднялась на верхнюю палубу и отыскала Холла. Рука об руку они стояли у перил, вглядываясь в огни спящего города. Он крепко сжал ее руку.

— Неужели обязательно нужно ждать, пока истечет год? — грустно спросил он.

— Осталось только три месяца, — засмеялась она. — Наберитесь терпения, — ее смех погас. — Правда, такой совет скорее подходит для меня.

— Груня!

— Это правда, — призналась она. — Винтер, я так хочу стать вашей женой!

— Славная моя! Капитан корабля может повенчать нас хоть завтра!

— Нет. Я ведь тоже свихнувшаяся, как и все вы. Я дала слово и не изменю его. — Она спокойно выдержала его взгляд. — Пока год не пройдет, я не могу выйти за вас. А если за это время что-нибудь случится с отцом…

— Ничего с ним не случится, — заверил Холл.

Она смотрела на него испытующе.

— Но ведь не в вашей воле предотвратить несчастье, которое может произойти.

— Нет, родная, не в моей.

Холл смотрел через перила на темную воду внизу.

— Эти сумасшедшие — вашего отца я тоже должен включить в их число — никому не позволяют вмешиваться в их опасную игру. Для них это, как вам известно, — только игра.

— В которой не может быть победителя, — печально согласилась она, взглянув на свои часики. — Уже очень поздно. Пожалуй, мне пора спать. Надеюсь, мы увидимся завтра?

— Вряд ли вам удастся скрыться от меня на пароходе, — засмеялся он и, склонив голову, страстно поцеловал кончики пальцев ее руки.

Решив, что в каюте жарко, Драгомилов отвинтил и широко распахнул иллюминатор. Напротив был виден дом и бесконечный ряд унылых складов, освещенных несколькими тусклыми электрическими лампами, которые вяло раскачивались от слабых порывов ночного бриза. Открытый иллюминатор почти не приносил прохлады: ночь была душной и тихой. Тяжело дыша, он стоял в темной каюте, облокотившись на латунные края иллюминатора. Его мысли странствовали где-то по событиям девяти месяцев и задержались на подробностях его бегства. Он чувствовал себя утомленным, усталым умственно и физически. «Годы, — подумал он. — Единственная переменная в уравнении человеческой жизни, которую невозможно ни учитывать, ни контролировать». Правда, впереди было по крайней мере десять дней без этого отчаянного напряжения, десять приятных дней морского путешествия, и можно будет восстановить силы. Снизу из темноты до него долетел знакомый голос.

— Вы уверены? Драгомилов. Весьма вероятно, он ваш пассажир.

— Уверен, — ответил вахтенный, — у нас никого нет с такой фамилией. Не беспокойтесь, мы, конечно, сделали бы все, что в нашей власти, чтобы помочь федеральному правительству.

Укрытый мраком своей каюты, Драгомилов усмехнулся. Усталости как не бывало, все чувства начеку, он внимательно вслушался. Грэй был достаточно умен, чтобы показать доверие к сообщению официального лица, но, кроме того, Грэй был достойным сотрудником Бюро.

— Не исключено, что этот человек скрывается у вас под чужим именем, — продолжал Грэй. — Это низенький человек, на первый взгляд больной, но это только кажется; должен выехать со своей дочерью, довольно красивой молодой леди по имени Груня.

— Здесь есть один джентльмен, путешествующий с дочерью…

Улыбка сошла с лица Драгомилова. Во мраке каюты его короткие сильные пальцы сжались и разжались, словно к чему-то готовясь.

На минуту внизу воцарилось молчание, а потом Грэй задумчиво произнес:

— Я хотел бы проверить, если вы не возражаете. Вы не назовете номер его каюты?

— Пожалуйста. Одну секунду, сэр. Вот он: 31, на нижней палубе. — Наступила пауза. — А если это не тот человек?

— Я принесу извинения. — В голосе Грэя зазвучал металл. — Федеральное правительство не намерено причинять беспокойство невинным гражданам. Однако я вынужден выполнить свой долг.

Темные фигуры у начала сходней двинулись вверх, тот, что был выше, легко взбирался по крутым ступеням, оставив позади другого.

— Благодарю вас, я сам найду ее. Вам нет необходимости оставлять ваш пост.

— Разумеется, сэр. Я надеюсь…

Но Грэй уже не слышал его. Легко взойдя на палубу корабля, он стремительно прошел к двери во внутренний коридор. Оказавшись внутри, он немедленно осмотрел номер первой попавшейся каюты. Дверь перед ним имела номер 108; без колебаний он прошел по трапу и спустился вниз. Здесь были двузначные номера. Он улыбнулся про себя и начал красться по тихому коридору, задерживаясь возле каждой двери.

31-я каюта была за поворотом в небольшом тупике. Прильнув к стене тупика, Грэй обдумал свой шаг. Ему ли не знать Драгомилова, учившего его не только находить красоту в логике, этике и морали, но и научившего его одним мгновенным ударом сворачивать человеку шею. Вдруг судно содрогнулось. Грэй весь напрягся, готовый к прыжку, но это огромные машины в недрах корабля начали свое вращение, их пустили, чтобы прогреть перед отплытием.

Обдумывая в тихом, пустынном коридоре план действий, Грэй отверг мысль об использовании револьвере. В узком пространстве звук был бы оглушительным и значительно затруднил бы бегство. Он вытащил из чехла спрятанный в рукаве тонкий длинный нож и быстро опробовал пальцем его острие. Удовлетворенный его остротой, он сжал его в руке острием вверх, а другой рукой, в которой была отмычка, нащупал замок.

Бросив взгляд вокруг, он убедился, что никого больше в коридоре нет; пассажиры спали. Стараясь не шуметь, он вставил отмычку и осторожно повернул ее. Неожиданно дверь резко открылась внутрь. И прежде чем он успел опомниться, он оказался в каюте и чьи-то сильные пальцы сомкнулись на его руке, сжимавшей нож. Но Грэй всегда отличался быстрой реакцией. Вместо того чтобы отступить назад, он бросился вперед, с силой увлекая за собой своего противника, добавляя свой вес к стремительному и сильному толчку другого. Оба рухнули на койку под иллюминатором. Один миг, и Грэй был на ногах, он отскочил в сторону, снова крепко сжимая нож в руке. Драгомилов тоже был на ногах и стоял, вытянув руки, его упругие пальцы готовы были в любой момент вцепиться мертвой хваткой в противника.

С минуту они стояли, тяжело дыша, друг против друга. Слабый свет портовых электрических лампочек отбрасывал в каюту мрачные тени. Внезапно, как молния, Грэй бросился вперед, нож сверкнул над его головой. Но удар пришелся в пустое пространство; Драгомилов упал на пол и, как только рука противника пронеслась над ним, он, приподнявшись, схватил и повернул ее. Со сдавленным стоном Грэй выронил нож и упал на маленького человека, пытаясь ухватить свободной рукой соперника за горло.

Они дрались яростно и молчаливо, эти два хорошо натренированных убийцы, прекрасно представляющих физические способности друг друга и убежденные в необходимости умертвить противника. Каждый прием и контрприем применялся автоматически. Навыки того и другого в японской «джиу-джитсу» были немалыми, но равными. Грохот поршней гигантской машины, медленно набиравшей ход под их ногами, нарастал. Жестокая схватка в каюте продолжалась, одному приему противостоял другой, тяжелое дыхание борцов теперь заглушал тяжелый шум корабельных машин.

Их сплетенные ноги наткнулись на открытую дверь, она с треском захлопнулась. Грэй сделал попытку откатиться в сторону и вдруг почувствовал, что прижал лопаткой валявшийся на полу нож. Рывком прогнувшись, он отполз дальше, одной рукой отбиваясь от Драгомилова, а другой отыскивая на полу оружие. Наконец его пальцы нащупали нож. Судорожно сжав его, он вырвался из объятий Драгомилова, занес нож для решительного удара и с яростью ударил им перед собой. Он ощутил, как лезвие вошло во что-то мягкое, и на секунду почувствовал облегчение. Но в этот момент стальные пальцы Драгомилова нашли на горле место, которое искали. Грэй опрокинулся назад, его пальцы в последнем предсмертном движении вытащили нож из постельного матраса.

Драгомилов, пошатываясь, встал, угрюмо посмотрел на тело своего старого друга, темневшее на полу возле узкой койки, потянулся к закрытому иллюминатору, спеша перевести дух и с огорчением подумав о том, что годы здорово подорвали его выносливость борца. Устало он вытер лицо. Все же он с облегчением подумал, что не уступил Грэю, а тот был не менее напорист, чем другие члены организации.

Неожиданный стук в дверь сразу вернул его к действительности. Он наклонился, торопливо закатил тело убитого под кровать, чтобы его не было видно, и тихо встал возле двери.

— Да!

— Мистер Константин? Можно вас, сэр, на минуту?

— Одну секунду.

Драгомилов зажег в каюте свет, быстрым взглядом окинул комнату и не нашел ничего компрометирующего. Он поднял стул, набросил одеяло на разрезанный матрас и накинул пижаму. Еще раз огляделся вокруг. Удовлетворенный тем, что все в порядке, он открыл дверь, крякнул и широко зевнул прямо в лицо кассира.

— Да? В чем дело?

— А мистер Грэй, сэр? Он не заходил к вам?

— А, этот. Да, заходил. Знаете ли, так нельзя — понапрасну меня беспокоят. Он искал какого-то мистера Драгомовича или кого-то в этом роде. Он извинился и ушел. Так в чем дело?

— Судно отходит, сэр. Вероятно, он сошел на берег как раз, когда я пошел сюда. Как вы считаете?

Драгомилов снова зевнул и холодно поглядел на кассира.

— Понятия не имею. А теперь, если позволите, я все-таки хотел бы немного отдохнуть.

— Разумеется, сэр. Извините. Благодарю вас.

Драгомилов запер дверь и снова выключил свет. Усевшись на низенький стул, он задумчиво смотрел в иллюминатор. Завтра уже будет поздно: придет убирать каюту стюард. Даже утро — это поздно: нельзя быть уверенным, что кто-то не встанет пораньше погулять по палубе. Все нужно сделать сейчас же, несмотря на сопряженную с этим опасность. Он поудобнее устроился на стуле и стал ожидать отплытия судна.

С верхней палубы послышались голоса, отдавали швартовы, судно готовилось покинуть порт. Шум машин нарастал, их дрожь передалась каюте. Над его головой послышался глухой топот сапог, это матрос перебегал туда и обратно, вытягивая лебедкой швартовы и делая необходимые приготовления, чтобы стальное чудовище могло повезти их через океан.

Крики на палубе ослабли. Драгомилов осторожно отвинтил иллюминатор и высунул голову. Водное пространство между пристанью и кораблем медленно увеличивалось, огни, протянувшиеся вдоль складов, тускнели вдали. Он внимательно прислушался, не слышно ли шагов снаружи; все было тихо. Можно было приступать, он вытащил тело из-под кровати, без особых усилий поднял его и положил на койку. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что берег пуст. Подняв тело, он протолкнул его в иллюминатор. Оно упало со слабым всплеском. Драгомилов молча подождал, прислушиваясь к шумам наверху, на палубе. Все было тихо. Печально склонив голову, он прикрыл иллюминатор, задернул занавеску и опять зажег свет.

Нужно было еще кое-что сделать перед сном: Драгомилов был осторожным человеком. Нож был спрятан в портфель, чемодан заперт. Разрезанный матрас перевернут, закрыт простыней и туго заправлен. Коврик водворен на место. И только после того, как каюта приобрела прежний вид, Драгомилов облегченно вздохнул и начал раздеваться.

Это была трудная ночь, но им был сделан еще один жестокий шаг вперед, по его опасному пути.

Глава XV

Луковиль тихо постучал в дверь номера Старкингтона и, когда дверь открылась, вошел и, не говоря ни слова, положил на стол газету. Старкингтон сразу обратил внимание на крупные заголовки и быстро пробежал сенсационный отчет.

«Двое погибли от таинственного взрыва

15 авг. В результате таинственного взрыва сегодня рано утром на Ворт-стрит, возле залива, трагически погибли двое мужчин, личность которых установить не удалось. Полиции не удалось обнаружить причину разрушительной детонации, выбившей окна в домах, расположенных в непосредственной близости, и стоившей жизни двум людям, которые, как полагают, проходили в момент взрыва возле этого места. Установить личности двух жертв оказалось невозможным по причине невероятной силы взрыва. Единственными подозрительными предметами были обнаруженные в районе взрыва осколки маленькой металлической коробки, но, как утверждает полиция, вследствие небольших размеров она не могла играть никакой роли в этом взрыве. Власти признаются, что поставлены в тупик».

— Харкинс и Олсуорти! — хмуро сказал он и сжал зубы. — Нужно немедленно вызвать остальных.

— Я звонил Хаасу и Гановеру, — ответил Луковиль. — Они могут появиться с минуты на минуту.

— А Грэй?

— В его номере никто не ответил. Я крайне удивлен, так как мы договорились, что результаты осмотра кораблей, проведенного ночью, должно быть доложены сегодня утром.

— На «Аргоси» вы ничего не обнаружили?

— Ничего. И Хаас ничего не нашел на «Таку Мару».

Собеседники молча посмотрели друг на друга. Одна и та же мысль возникла у обоих.

— Вы полагаете?.. — начал Старкингтон, но в этот момент в дверь настойчиво постучали, и, прежде чем они успели ответить, дверь распахнулась, пропустив Гановера и Хааса.

Хаас стремительно ворвался в комнату и положил на стол последний выпуск газеты.

— Вы это видели? — крикнул он. — Грэй мертв!

— Найден в воде у верфи Янсена, там, где стоял «Истерн клипер»! Драгомилов уплыл на этом судне.

Пораженные неожиданным известием, все молчали. Старкингтон взад и вперед ходил по комнате, а потом молча сел. Прежде чем заговорить, он оглядел строгие лица своих компаньонов.

— Ну что же, джентльмены, — начал он спокойно, — наши ряды поредели. Все оставшиеся в живых члены Бюро убийств в настоящий момент находятся в этой комнате. За последние двенадцать часов погибло три члена нашей организации. Где же удача, сопутствовавшая все эти годы каждому нашему предприятию? Или фортуна изменила нам?

— Все мы не без греха, — возразил Хаас. — Харкинс и Олсуорти погибли в результате случайности.

— Случайность? Да вы сами в это не верите, Хаас. Случайности не существует. Разве мы не осуществляли контроль за собственными жизнями, если вообще мы способны что-то контролировать?

— Мы по крайней мере в это верим или вообще ни во что не верим, — сухо поправил Луковиль.

— Но могли ведь часы врать, — упорствовал Хаас.

— Разумеется, — признал Старкингтон. — Но разве это случайность — пасть жертвой безграничного доверия к механическому устройству? Изобретения, мой дорогой Хаас, — это работа конструктора, а не мыслителя.

— Смехотворное утверждение, — усмехнулся Хаас.

— Отнюдь нет. К поискам механических решений ведет людей неспособность рационалистически объяснить проблемы. Возьмем, например, эти стенные часы. Разве точное знание часа решает проблемы этого часа? Что мы выигрываем в сфере красоты или морали, зная, что в данный момент восемь минут одиннадцатого часа?

— Вы слишком упрощаете, — возразил Хаас. — Иногда часы могут мстить.

Гановер наклонился вперед.

— Что касается вашей насмешки над конструкторами — созидателями, — подчеркнул он, — то не считаете ли вы тогда нас только мыслителями, а не созидателями?

Старкингтон улыбнулся:

— За последнее время, говоря откровенно, мы не были ни тем и ни другим. Теперь мы должны стать всем.

— Послушайте, — сказал он решительно. — Драгомилов уплыл. Он покинул страну. Вряд ли он вернется. Почему бы нам не отказаться от этого бессмысленного преследования? Мы восстановим Бюро. Драгомилов начал его в одиночку, а нас четверо.

— Отказаться от преследования? — на лице Хааса крайнее удивление. — Бессмысленного? Как же мы сможем восстановить Бюро, если, отказавшись от преследования, мы откажемся и от наших принципов?

Луковиль кивнул головой.

— Конечно, конечно. Я не подумал. Ладно, что же мы тогда предпримем?

Ему ответил Хаас. Худощавый «пламя, а не человек» встал и склонился над столом, на его высоком лбу собрались складки.

— Сегодня вечером в четыре часа отплывает судно «Ориентал стар». Это самый быстроходный корабль на тихоокеанских линиях. Он вполне может прибыть на Гавайи раньше «Истерн клиппер». Предлагаю встретить Драгомилова в Гонолулу но, подготавливая встречу, нам нужно быть осторожнее, чем до сих пор.

— Прекрасная идея, — с энтузиазмом поддержал Гановер. — Он ведь думает, что в безопасности.

— Шеф никогда не чувствует себя в безопасности, — заметил Старкингтон. — Правда, он не позволяет чувству опасности нарушать его равновесие. Итак, джентльмены, предложение Хааса вас устраивает?

С минуту все молчали. Потом Луковиль покачал головой:

— По-моему, нет необходимости выезжать всем. Хаас еще не оправился от ранения. Кроме того, было бы ошибкой помещать все яйца в одну корзину. Я бы предложил Хааса оставить. Может возникнуть необходимость в каких-то действиях на материке.

Это предложение было обдумано остальными. Старкингтон кивнул.

— Я согласен. А как Хаас?

Маленький энергичный человек невесело улыбнулся.

— Я бы, конечно, с удовольствием присутствовал при убийстве… Но я склоняюсь перед логикой аргументов Луковиля. Я тоже согласен.

Гановер кивком выразил одобрение.

— Хватит ли у нас денег?

Подойдя к столу, Старкингтон достал конверт.

— Это я получил сегодня утром. Холл подписал документ, предоставляющий мне право на все наши фонды.

Гановер удивленно поднял брови:

— Значит, он уплыл с Драгомиловым.

— Скорее с дочерью, — улыбнувшись, поправил Хаас. — Бедняжка Холл! Попался в ловушку, заполучил тестя, за убийство которого сам же уплатил деньги.

— У Холла логика подпорчена эмоциями, — заявил Старкингтон. — Судьба эмоционального предопределена, и в общем-то заслуженно. — Он встал: — Ну что ж, я пошел готовить наш отъезд. — Взглянув на Луковиля, явно обеспокоенный, он спросил: — Почему вы нахмурились?

— Пища на судне, — вздохнул Луковиль. — Как вы считаете, у них на все плавание хватит свежих овощей?


Краешек солнца плавно поднимался из-за горизонта. Наслаждавшийся теплым утренним океанским бризом Винтер Холл внезапно почувствовал, что кто-то стоит рядом. Повернувшись, он увидел Драгомилова.

— Доброе утро! — улыбнулся Холл. — Как спали?

Драгомилов с усилием улыбнулся:

— Как и следовало ожидать, — сухо ответил он.

— Когда, мне трудно заснуть, — сказал Холл, — я обычно гуляю по палубе. Такая прогулка помогает нагнать сон.

— В прогулках не было недостатка, — Драгомилов пристально посмотрел на высокого красивого молодого человека, стоявшего рядом. — Ко мне прошлой ночью перед отплытием пожаловал посетитель.

Холл вдруг все вспомнил.

— Грэй! Это ему было поручено обследовать этот корабль!

— Да, Грэй пришел повидаться со мной.

— Он на борту? — Холл оглянулся; приятная улыбка его исчезла.

— Нет, он не отплыл с нами. Он остался.

Холл с недоумением посмотрел на стоящего рядом светловолосого человека и, казалось, начал понимать.

— Вы убили его!

— Да. Я был вынужден.

Холл снова стал наблюдать за восходом солнца. Лицо его было строгим.

— Вы говорите, что были вынуждены. Не означает ли это признание перемен в ваших убеждениях?

— Нет, — Драгомилов покачал головой. — Хотя убеждения могут подвергаться изменениям, если думающий человек достоин звания существа разумного. Я потому сказал — вынужден, что он был моим другом. По крайней мере, можно сказать, моим протеже. И на мою жизнь он покушался, следуя моему учению. Отнимая у него жизнь, я не мог не признать чистоту его мотивов.

Холл устало вздохнул:

— Нет, вы не изменились. Но все-таки скажите, когда же это сумасшествие прекратится?

— Сумасшествие? — Драгомилов пожал плечами. — Объясните это выражение. А что такое здравомыслие? Позволять жить тем, чьи действия ведут к гибели невинных? Иногда тысяч невинных?

— Это, конечно, не относится к Джону Грэю?

— Нет. Я только объясняю основы моего учения, в которое верил Джон Грэй и которое вы назвали сумасшествием.

Холл безнадежно посмотрел на собеседника.

— Но вы уже признали банкротство этой философии. Не может человек судить, он может только быть судим. И не отдельной личностью, а только сообществом людей.

— Верно. Основываясь именно на этом, вы убедили меня, что у Бюро недостойные цели. Или, точнее сказать «преждевременные», ибо Бюро само по себе — это, как вы знаете, группа представителей общества. Остальные ваши аргументы не играли бы роли. Но это неважно. Во всяком случае, вы меня убедили, и я принял заказ уничтожить себя. К сожалению, то обстоятельство, что организация слишком совершенна, сработало против меня.

— Совершенна! — с раздражением воскликнул Холл. — Разве можно употреблять это слово? Ведь шесть или даже восемь попыток уничтожить вас закончились провалом!

— Эти провалы и свидетельствуют о совершенстве, — без тени иронии сказал Драгомилов. — Вижу, вы не поняли. Провалы поддаются исчислению. Бюро имеет свои издержки и удачи. Провалы только доказывают правильность расчетов.

Холл с удивлением посмотрел на маленького человека.

— Трудно поверить! Скажите мне, когда… Ладно, я не стану употреблять слово «сумасшествие», — когда эти приключения все-таки закончатся?

К его удивлению, Драгомилов дружелюбно улыбнулся:

— Люблю это слово — «приключение». Вся жизнь — приключение, да мы этого не понимаем, пока сама жизнь не подвергнется опасности. Когда это закончится? Полагаю, когда мы сами закончим. Когда наш мозг перестанет работать, когда мы присоединимся к червям, тем, кто не мыслит. А в данном случае, — продолжал он, заметив открыто выраженное Холлом нетерпение, — по истечении года со дня моих указаний Хаасу.

— Времени уже пролетело много. До окончания контракта осталось менее трех месяцев. Что тогда?

К его удивлению, улыбка на лице Драгомилова погасла.

— Не знаю. Я не могу поверить, что организация, в создание которой мною вложено столько труда, допустит, чтобы я дожил до конца. Это свидетельствовало бы о ее несовершенстве.

— Однако вы, разумеется, не хотите, чтобы она добилась успеха?

Драгомилов сплел пальцы рук и нервно сжал их. Лицо его было строгим и хмурым.

— Не знаю. Пока идут недели и месяцы, что-то все больше и больше начинает беспокоить меня.

— Вы удивительный человек! В каком смысле это вас беспокоит?

Маленький светловолосый джентльмен посмотрел на своего собеседника.

— Я не уверен, что мне захочется жить по истечении этого периода времени. Настоящий хозяин людей — время. Время, видите ли, одна из совершеннейших машин, ее шестерни приводятся в движение звездами, ее стрелки контролируются бесконечностью. Мною тоже создана совершенная машина — Бюро. И ничто, кроме него самого, не поможет доказать его совершенства. Неумолимая поступь другой, более совершенной машины не оправдывает недостатков Бюро.

— Но вы все же предпринимаете попытку воспользоваться временем для своего собственного спасения, — подчеркнул Холл, по обыкновению увлекаясь ходом мысли оппонента.

— Я только лишь человек, — грустно ответил Драгомилов. — Со временем, возможно, как раз в этом и будет объяснение неизбежной слабости моей философии.

Прервав свою речь, он повернулся и медленно, тяжелым шагом направился к дверям, ведущим в каюту. С минуту Холл смотрел ему вслед, а потом, почувствовав, как кто-то тянет его сзади за руку, резко обернулся и лицом к лицу столкнулся с Груней.

— Что вы такое сказали отцу? — требовательно спросила она. — Он выглядит потрясенным.

— Не я, это он сам сказал себе, — ответил Холл. Он взял ее под руку, и они пошли по палубе. — Существует инстинкт, он заставляет нас бороться за жизнь. Но в нас также укрывается и тяга к смерти, у нее находится немало оправданий. Нам предстоит стать свидетелями, какой из этих инстинктов восторжествует у вашего странного отца: к жизни…

— Или к смерти, — тихо сказала она, тяжело опираясь на руку возлюбленного.

Глава XVI

Приятные дни путешествия на борту «Истерн клиппер» летели быстро. Груня, лежа в шезлонге на палубе, грелась на солнце, она, как и Холл, стала бронзовой от загара. Драгомилов тоже все время проводил на залитой солнцем палубе, но он, казалось, имел иммунитет против жгучих солнечных лучей и оставался таким же бледным, как и прежде.

Холл с Драгомиловым, по-видимому, наложили вето на свои философские споры; их разговоры теперь вращались либо вокруг стай скумбрии и тунца, часто игравших за кормой корабля, либо вокруг прекрасной кухни на борту, а иногда и вокруг теннисных баталий, развернувшихся на палубе.

И вот однажды утром путешествие закончилось, словно его и не было. Проснувшись в этот день и выйдя на палубу, они обнаружили, что ее закрывает тень горы Даймонд на подходе к острову Оаху, а город Гонолулу, белый и сверкающий, распахнулся прямо перед ними. К судну уже стремились маленькие каноэ с туземцами. Внизу, в недрах гигантского лайнера, кочегары уже замерли у своих черных от сажи совков, великаны-машины затихли, судно медленно заканчивало свой путь.

— Великолепно! — шептала Груня. — Разве это не прекрасно, смотрите, Винтер?

— Вы еще более прекрасны, — шутливо ответил Холл и обратился к Драгомилову: — Десять недель, — сказал он с облегчением, — только десять недель, сэр, и наши отношения изменятся. Вы станете моим тестем.

— И перестану быть вашим другом? — засмеялся Драгомилов.

— Нет, вы всегда будете моим другом, — нахмурившись, сказал Холл. — Между прочим, каковы ваши планы? Как вы считаете, члены Бюро последуют сюда за вами?

На лице Драгомилова по-прежнему сияла улыбка.

— Последуют за мной? Они все уже здесь. Или большинство, по крайней мере. Одного-то они, конечно, оставили на материке.

— А как же удалось им прибыть раньше нас?

— На быстроходном судне. Я полагаю, на следующий день пополудни они сели на «Ориентал стар». Тело Грэя обнаружили, и оно указало им на наше судно, а следовательно, и на место его назначения. Они пришли в порт вчера вечером. Будьте уверены, к нашей высадке они будут тут как тут.

— А откуда вы это знаете? — спросила Груня.

— Поставил себя на их место и сообразил, что стал бы я делать в тех же самых обстоятельствах. Нет, дорогая, здесь ошибки быть не может. Они придут меня встретить.

Груня придвинулась к нему и взяла его за руку, в глазах ее был страх.

— Что же теперь делать, отец?

— Не беспокойся, родная. Их жертвой я не стану, ты этого боишься? Вот еще что я хотел вам сказать: за несколько дней до отплытия я отправил почтой письмо с заказом номера для вас в гостинице «Королева Анна». Заказана также и машина в ваше распоряжение. Сам я не смогу присоединиться к вам, но, как только я освобожусь, дам о себе знать.

— Для нас обоих? — удивился Холл. — Но вы даже не знали, что я поеду!

Драгомилов широко улыбнулся:

— Я же говорил, что всегда ставлю себя на место другого. На вашем месте я бы ни за что не позволил такой очаровательной девушке, как Груня, сбежать от меня. Мой дорогой Холл, я был уверен, что вы окажетесь на борту этого судна.

Он встал спиной к перилам. Каноэ с туземцами уже сновали вдоль корабля; мальчишки, одетые только в туземные «моло», ныряли за монетами, которые швыряли пассажиры в прозрачные воды залива. Белые здания вдоль пирса отражали лучи утреннего солнца. Гигантский лайнер встал, юркий катер отделился от берега. Он вез лоцмана и носильщиков-китайцев. Разорвавший тишину пронзительный гудок корабля гордо объявил об их прибытии. Лоцманский катер легко стукнул о борт, и чиновники, одетые в щегольские остроконечные фуражки и белые шорты, вскарабкались на палубу. За ними следовала вереница носильщиков, все в голубых одеждах и с косичками, они стремглав взбежали по трапу (их покатые соломенные шляпы дружно в такт подпрыгивали) и исчезли во внутренних проходах.

Драгомилов обратился к обоим своим собеседникам:

— Если вы позволите, я пойду закончу упаковку багажа, — сказал он с облегчением и, помахав рукой, исчез в проходе.

Лоцман взошел на мостик, и машины «Истерн клиппер» заработали; набирая скорость, судно двинулось к берегу.

— Пожалуй, нам пора идти вниз проверить вещи, — заметил Холл.

— О, Винтер, не будем торопиться. Здесь так чудесно! Погляди только на горы, они словно уносятся от города. А облака, как грибы-дождевики, повисли над вершинами!

Она умолкла, и воодушевление исчезло с ее лица.

— Винтер, а что будет делать отец?

— О твоем отце, дорогая, я не беспокоюсь. Возможно, их здесь и нет. А если даже они и здесь, сомнительно, чтобы они решились на что-то в этой толчее. Пошли.

Пароход подходил к пирсу. Они спустились вниз. На берег были брошены швартовы, и проворные руки закрепили их за кнехты. Заработали судовые лебедки, выбирая якорную цепь и подтягивая лайнер к стенке. Оркестр заиграл знаменитое «алоха». Послышались крики пассажиров и встречающих, которые узнавали друг друга в толпе, многие восторженно махали платками. Спустили сходни, оркестр заиграл громче.

Передав свой багаж носильщику, Холл вернулся на палубу. Он встал у перил и с любопытством наблюдал за оживленными лицами встречающих, выстроившихся за оградой внизу. Внезапно он отшатнулся от перил: его глаза встретились с глазами Старкингтона!

Шеф чикагского отделения Бюро радостно улыбался и махал рукой. Взгляд Холла скользнул по поднятым кверху лицам и задержался еще на одном. Гановер тоже был здесь, ближе к входу. Остальные, как был уверен Холл, занимали другие стратегически важные позиции.

Поставили сходни, сняли барьеры. И по сходням в обе стороны ринулись пассажиры и встречающие, толкая тяжело нагруженных носильщиков. Последние, неуклюже покачиваясь под своим грузом, медленно протискивались вниз. Вверх по сходням прокладывал себе путь Старкингтон. Холл пошел ему навстречу.

— Привет, Холл! — Старкингтон широко улыбнулся. — Рад вас видеть. Как дела?

— Старкингтон! Не вздумайте это сделать!

Старкингтон удивленно поднял брови:

— Чего не делать? Ах, не держать своего честного слова? Не быть верным данному обещанию и поручению?

Он по-прежнему улыбался, но глаза его были совершенно серьезны. Они смотрели мимо Холла, ощупывая лица пассажиров, идущих по сходням.

— На этот раз, Холл, он не убежит. Луковиль прибыл на борт на лоцманском катере, теперь он уже внизу. Гановер караулит в порту. Шеф допустил роковую ошибку, сам себе поставил западню.

Холл скрипнул зубами:

— Я не допущу этого. Я обращусь к властям.

— Ни к кому вы не станете обращаться, — подчеркнуто холодно сказал Старкингтон. Он напоминал профессора, втолковывающего нерадивому студенту общеизвестные истины. — Вы дали свое честное слово. Не только самому шефу, но и всем нам. Вы не сообщили властям до сих пор, не сообщите и теперь…

Он вынужден был прервать свою речь, так как на него, рассыпаясь в извинениях, наткнулся китаец-носильщик, буквально погребенный под горой чемоданов. Рядом появился Луковиль. При виде Холла он радостно заулыбался.

— Холл! Очень приятно. Как прошло путешествие? Вам оно понравилось? Скажите, — продолжал он, понизив голос, — как обстояло дело с овощами на этом судне? На обратном пути мне бы хотелось иметь кухню более по вкусу. Кухня на «Ориентал стар» бедна и овощами и фруктами. Там все мясо да мясо. Они, видимо, думают, что этим доставляют пассажирам удовольствие…

Наконец заметив нетерпение Старкингтона, он, оставил овощи, обратился к нему:

— Драгомилов внизу. Он занял 31-ю каюту под чужим именем. Чтобы он не ушел, я повесил на нее замок. Правда, есть еще иллюминатор… За ним наблюдает Гановер.

Он обратился к рядом стоявшему бледному как смерть Холлу: — Не лучше ли вам сойти на берег? Поверьте, предотвратить это не в ваших силах.

— Я останусь, — воскликнул Холл и круто повернулся, почувствовав, что кто-то нервно сжал его руку. — Груня! Груня, милая!

— Винтер! — крикнула она и посмотрела на Старкингтона ненавидящими глазами. — Что вы здесь делаете? Не трогайте моего отца!

— Этот вопрос нами уже обсуждался, — спокойно возразил Старкингтон. — Вам известно о взятых нами обязательствах и об указаниях вашего отца. Я бы рекомендовал вам, мисс Драгомилова, сойти на берег. Все равно вы ничего не сможете поделать.

— Сойти на берег? — она вдруг гордо подняла голову. — Да, я сойду на берег! И возвращусь с полицией! Мне безразлично, какие указания дал мой отец, вы не убьете его! — Она сверкнула на Холла презрительным взглядом. — А вы! Что ж вы тут стоите? Что вы за человек? Вы хуже этих сумасшедших, потому что они верят в свою правоту, а вы-то знаете, что они ошибаются… И все же ничего не предпринимаете!

Она вырвала свою руку из руки Холла и бросилась к сходням, проталкиваясь сквозь поредевшую толпу. Старкингтон смотрел ей вслед, одобрительно покачивая головой.

— Вы, Холл, сделали очень хороший выбор. Эта девушка — с характером. А теперь нам придется несколько форсировать наш план. Я думал подождать, пока судно опустеет. Однако, по-моему, большая часть пассажиров уже сошла. Вы пойдете с нами?

Последняя фраза была произнесена таким вежливым тоном, что Холл с трудом поверил, что приглашается стать свидетелем исполнения смертного приговора над человеком, который является отцом Груни. Старкингтон, сочувственно улыбаясь, взял его под руку.

Холл последовал за ним, как во сне. Этому нельзя было поверить! Со стороны, вероятно, можно было подумать, что он идет к друзьям сыграть партию в вист. Пока они спускались по широкой, устланной ковром лестнице, шедший рядом Старкингтон вел непринужденную беседу.

— Путешествие на судне очень приятно, не правда ли? Для всех нас это было настоящим наслаждением. Правда, Луковиль всю дорогу жаловался на пищу, но… А вот мы и пришли.

Он прижался ухом к двери и прислушался. Изнутри доносились какие-то неясные звуки. Он снял повешенный Луковилем замок и обратился к остальным:

— Луковиль, встаньте по эту сторону. Вам бы, Холл, я посоветовал уйти из тупика. Шеф, конечно, будет защищаться, и мне не хотелось бы, чтобы вас ранили.

— А вас могут убить! — воскликнул Холл.

— Разумеется. Однако один из нас — Луковиль или я — сможет выполнить задание. А это все, что нам нужно.

Он извлек из кармана револьвер и привел его в боевую готовность. Луковиль в свою очередь сделал то же самое. Холл с ужасом смотрел на этих людей, не выказывающих ни малейшего страха. Вынув из кармана ключ, Старкингтон вставил его в замочную скважину, даже не стараясь делать это тихо.

— Назад, Холл, — скомандовал он и в тот же миг распахнул дверь и проник внутрь. При виде того, что открылось перед ними, Старкингтон от удивления раскрыл рот, а Холл расхохотался.

На койке, извиваясь и дергаясь, лежал китаец-носильщик, раздетый до нижнего белья и крепко привязанный к кровати. Рот его был заткнут, а глаза сверкали от ярости. Как только он повернул голову, в отчаянии умоляя обнаруживших его людей об освобождении, они увидели обрезанные концы его косичек.

— Драгомилов! — выдохнул Луковиль. — Он, должно быть, проскользнул мимо нас под видом носильщика! — Он бросился к двери, но рука Старкингтона преградила ему путь.

— Слишком поздно, — сказал он спокойно. — Наши поиски придется начать сначала.

В коридоре послышался какой-то шум, и на пороге появилась Груня в сопровождении нескольких местных полицейских, вооруженных дубинками. При виде корчившегося от смеха Холла, Груня остановилась в нерешительности. Перед лицом такой веселости ее решимость стала улетучиваться. Старкингтон вежливо дал дорогу полицейским, которые быстро овладели каютой и развязали несчастного китайца, немедленно застрекотавшего о своих злоключениях. Он показывал на обрезанные косички, потом на свое почти голое тело и торопливо демонстрировал руками, как его повалили и связали. Все это он, захлебываясь, сопроводил рассказом на непонятном им языке. Сержант прерывал его несколько раз, чтобы задать вопрос, а затем строго обратился к Старкингтону.

— Где человек, совершивший это насилие? — спросил он по-английски.

— Не знаю, — признался Старкингтон. Но тут его чувство собственника пришло ему на помощь. Он полез в карман и извлек пачку банкнотов. Отсчитав несколько, он сочувственно обратился к расстроенному китайцу.

— Вот. Вы пострадали, как и мы. Это вам частичная компенсация. Что же касается нас, — в его голосе неприкрыто звучало сожаление, — не знаю, как это будет компенсировано.

Глава XVII

Прошло две недели, прежде чем Груня и Холл получили дальнейшие инструкции, — итак, скоро они встретятся с Драгомиловым. Воспользовавшись тем, что у них была машина с шофером, они объездили вдоль и поперек прелестный тропический город и его окрестности. Шофер появился в гостинице «Королева Анна» на другое утро после их приезда и вручил им письмо следующего содержания:

«Дети мои, рекомендую вам Чана, старого и верного служащего фирмы «С. Константин и Ко». Он будет возить вас в любое время и куда угодно, за исключением тех немногих случаев, когда будет выполнять мои поручения. Не задавайте ему никаких вопросов, потому что он все равно не станет на них отвечать. Я жив и здоров и, как только придет время, свяжусь с вами. Целую мою дорогую Груню. Крепко жму руку моему другу Холлу».

Под письмом не было подписи, да она и не была нужна. Убедившись, что Драгомилов вне опасности, они успокоились. Они вели обычный для туристов образ жизни: купались и загорали на пляже Вайкики, смотрели, как любители острых ощущений бесстрашно мчались на досках на гребне пенящихся океанских валов к поросшему пальмами берегу. Они гуляли по красочным улицам Гонолулу и наслаждались необычными картинами, встававшими на каждом шагу. Они с удовольствием бродили по рыбному рынку на Кингстрит, где торговцы расхваливали свой товар на восьми языках, или наблюдали, как причаливают в Кеволо Бэсин японские сампаны, до краев наполненные уловом. Невозмутимый Чан никогда ничего не предлагал и не давал никаких разъяснений; он вел машину туда, куда ему говорили, и только.

Вечера они часто проводили вместе со Старкингтоном, Гановером и Луковилем. Груня помимо своей воли стала испытывать к ним симпатию. Их взгляды и образ мыслей сильно напоминали ей отца. Ей втайне было стыдно за ту сцену, которую она устроила на борту парохода и которая говорила, что она недостаточно верит в отца. Ей почему-то казалось, что теперешняя близость с этой троицей в какой-то степени искупает ее вину. К тому же с каждым днем приближалось окончание срока договора и уменьшались шансы Бюро на успех.

Однажды вечером вопрос о сроках возник в застольной беседе.

— Остается менее двух месяцев, — сказал Холл и рассмеялся. — Поверьте, я ничего не имею против того, чтобы вы так мило развлекались. Мне даже приятно смотреть, как вы растрачиваете средства Бюро. Но мне непонятно, почему вы не ищете Драгомилова!

— Мы его ищем, но по-своему, — мягко поправил его Старкингтон, — и наши розыски увенчаются успехом. Не раскрывая наших планов, я могу сказать следующее: он провел два дня в Нанакули и последующие три дня в Вайанаэ. Луковиль выследил его в первом случае и Гановер — во втором. Но в обоих случаях он успел оттуда уехать.

Холл насмешливо поднял брови:

— А вы не вели розысков?

— Нет. — В голосе Старкингтона не было смущения. — Я наблюдал за вами и за мисс Драгомиловой, хотя я уверен, что вы знаете о его местонахождении не больше нас. — Он поднял рюмку. — Предлагаю тост за окончание дела.

— Я буду рад за это выпить, — спокойно заметил Холл. — Хотя мы имеем в виду разные вещи.

— В этом и состоит сложность словесного общения, — с улыбкой заметил Старкингтон.

— В неточности определений, — возразил Гановер. — Определение составляет самую сущность общения. Это своего рода скелет, на котором зиждутся звуковые формы, составляющие любой язык.

— Вы говорите о каком-то одном языке, — серьезно вставил Луковиль, хотя в глазах его прятались смешинки. — А Старкингтон и Холл говорят о разных языках — или по меньшей мере на разных языках.

— Я полагал, что говорю не о языке, а о тосте, — мягко поправил Старкингтон. Он поднял рюмку. — Если меня больше не будут прерывать…

Но его прервали еще раз.

— По-моему, — лукаво заметила Груня, с интересом слушавшая реплики спорящих, — важно, чтоб каждый оставался верен своему определению.

— Согласен! — воскликнул Луковиль.

— Я тоже, — добавил Гановер.

— А я… — Старкингтон, который поставил было рюмку, снова ее поднял. — А я хочу выпить.

И с этим он опрокинул рюмку. Засмеявшись, другие последовали его примеру.

Они возвращались домой по дороге, обсаженной гигантскими кетмиями, и вдыхали ароматный ночной воздух. Холл взял руку Груни в свою и почувствовал, как напряглись ее пальцы.

— Откуда они узнали, где был отец? — обеспокоенно спросила она. — Ведь эти острова слишком велики и слишком многочисленны, чтобы они могли случайно напасть на его след.

— Они знают свое дело, — задумчиво ответил Холл. — Но и твой отец тоже. Я думаю, тебе не стоит беспокоиться.

Они подошли к главному входу в отель.

В соседнем саду, поросшем бугенвиллеей, была слышна музыка гитар. Увидев их, дежурный гостиницы отошел от двери, откуда он наблюдал за весельем, и вручил Холлу вместе с ключами запечатанное письмо. Холл тут же вскрыл и прочитал его.

«Дорогой Холл, мое убежище наконец готово; убежище и вместе с тем западня. На все это ушло время, но оно потрачено не зря. Ступайте к себе в номер, затем спуститесь по черной лестнице во двор. Чан будет ожидать вас в машине. Багаж можно забрать позже, хотя там, где мы будем, почти не нужны атрибуты так называемой цивилизации».

В конце письма была приписка, подчеркнутая жирной линией: «Перед выходом обязательно проверьте часы». Холл вежливо поблагодарил дежурного и небрежно сунул письмо в карман. Кивком головы он дал понять Груне, что следует воздержаться от расспросов. И лишь когда они оказались на верхнем этаже, вдали от любопытных взглядов, он показал ей письмо.

— Что это значит — убежище и западня? — тревожно спросила Груня. — И зачем проверять часы?

Но Холл знал не больше, чем она. Они быстро упаковали чемоданы и оставили их в номерах. Телефонный звонок в обсерваторию подтвердил точность карманных часов Холла; через несколько секунд, спустившись по задней лестнице, они уже вглядывались в темноту безлунной ночи.

Машина выделялась во мраке более густым пятном. Они быстро скользнули на заднее сиденье, и машина тронулась. С выключенными фарами они пробрались по темной улочке. У перекрестка Чан включил передние фары и свернул на пустынную улицу. Примерно на расстоянии одной мили от берега он, не сбавляя скорости, снова свернул — на этот раз на широкое шоссе.

Хранивший до сих пор молчание Холл наклонился к самому уху шофера и шепотом спросил его:

— Где нам предстоит встретиться с мистером Константином?

Китаец пожал плечами:

— Мне приказано доставить вас до перевала Нууану Пали, — сказал он как всегда лаконично, на совершенно правильном английском языке. — Там нас встретят. Это все, что я могу вам сказать.

Холл откинулся назад; Груня сжала его руку, глаза ее сияли при мысли, что скоро она снова увидится с отцом. Машина неслась по пустынной дороге, разрезая светом фар мглистую тьму ночи. Они поднимались все выше в горы; огни города внизу тускнели и наконец совсем исчезли. Воздух похолодал. Чан резко увеличил скорость, и их прижало к спинкам сидений; ветер резко бил в лицо.

— Что слу…? — начал Холл.

— Сзади машина, — спокойно объяснил Чан. — Она следует за нами всю дорогу. Теперь, пожалуй, пора увеличить разрыв.

Холл оглянулся. По свету фар можно было проследить путь следующей за ними по извилистой дороге машины. Вдруг их машину затрясло — они съехали с шоссе; поднявшаяся сзади пыль закрыла преследователей.

— Они заметят, что мы свернули! — воскликнул Холл.

— Конечно, — спокойно ответил Чан. — Мне велено не дать им потерять нас из виду.

Он искусно вел машину по извилистой грунтовой дороге. Вокруг них поднимались клубы пыли; Холл пожалел, что нет боковых занавесок. Они проехали перевал и начали спускаться вниз. Всякий раз, когда машина резко поворачивала, Холл, оглядываясь, видел два луча света преследовавшей их машины.

Вдруг Чан резко нажал на тормоза; Груню и Холла бросило вперед. Машина остановилась; кто-то распахнул дверцу, и в машину вскочил человек небольшого роста. Машина тут же тронулась снова, набирая скорость в темноте.

— Кто это?

Послышался тихий смех.

— Кто, по-вашему? — спросил Драгомилов. Он наклонился и зажег лампочку в спинке заднего сиденья. Груня ахнула. На Драгомилове были когда-то, видимо, белые, но теперь грязные и рваные фуфайка и брюки, на ногах — замызганные тапочки. Он нежно поцеловал дочь и пожал руку Холла. Затем, выключив свет, откинулся назад, улыбаясь в темноте.

— Как вам нравится мой наряд? — спросил он. — Вдали от городов отпадает необходимость в галстуке и прочих условностях. Когда мы обоснуемся на новом месте, то мы с Холлом, пожалуй перейдем на туземное моло, а ты, Груня, можешь выбирать между муумуу или па-у.

— Отец! — воскликнула Груня. — Если бы ты мог только на себя взглянуть! У тебя вид бродяги! А где мой дорогой солидный дядя Сергей, которого я когда-то щекотала и забрасывала подушками?

— Он умер, дорогая, — ответил Драгомилов, усмехнувшись. — Твой мистер Холл убил его неопровержимой логикой. Это второе по смертоносности оружие, которое я знаю.

— А какое первое? — спросил Холл.

— Увидите. — Драгомилов повернулся к дочери: — Груня, детка, тебе лучше бы поспать. Объяснения подождут. У нас еще есть несколько часов.

Машина продолжала спускаться по извилистой дороге, ведущей к восточному побережью острова. Облака уже рассеялись; небо на востоке начало светлеть. Холл наклонился к Драгомилову.

— Вы знаете, что нас преследуют?

— Конечно. Мы позволим им не терять нас из виду до деревни Хайкулоа. Дальше нет поворотов, и им будет ясно, куда мы едем. После Хайкулоа мы от них избавимся.

— Мне понятно, что вы задумали, — сказал Холл, хмуро вглядываясь в Драгомилова. — Какова ваша роль в этой странной охоте, — зайца или гончей?

— Я и то и другое. Каждый человек всю жизнь бывает и тем и другим. Охота идет непрерывно: то, насколько человек может ею руководить, решает, будет ли он зайцем или гончей.

— И вы считаете, что вы руководите этой охотой.

— Конечно.

— И все же, — сказал Холл, — им известно, что вы были в Нанакули и в Вайанаэ.

— Я и хотел, чтобы это было им известно. Я оставил следы, которые привели их туда. Я отвлек их на запад, в то время как вы с Груней направились на восток.

Он засмеялся, увидев изумление на лице Холла.

— Друг мой, логика бывает разной. Если я держу камень в одной руке и вы угадали в какой, то в следующий раз я могу поменять руки. Или же я могу оставить его в той же руке, рассчитывая, что вы подумаете, что я переложу его в другую. Или же я поменяю руки, исходя из того, что вы рассчитываете, что я буду рассуждать так же, как вы. Или…

— Знаю, — сказал Холл. — Это старая теория об уровнях мышления. Но я не понимаю, каким образом она применима к этому случаю.

— Вот каким. Во-первых, как я заставил Старкингтона поверить, что держу путь на запад. Я просто заказал книги на русском языке в самом крупном книжном магазине Гонолулу с указанием доставить их мне в деревушки, расположенные вдоль западного побережья. Старкингтон и другие знают, что я ни при каких обстоятельствах не откажусь от книг. Если бы я оставил более грубый след, то они, возможно, не попались бы на удочку, но я знал, что они расценят заказ книг как естественное действие с моей стороны.

— Но он утверждал, что вы на самом деле побывали в тех местах!

— Да, я был там. Пустой крючок — незавидная приманка. Но когда он уверился, что я еду на запад, я проложил для него след на восток. Вы с Груней сделали это великолепно; я уверен, что вы весьма эффектно прокрались через черный ход. И я также уверен, что Старкингтон за вами следил.

Холл изумленно глядел на Драгомилова.

— Вы удивительный человек!

— Благодарю вас. — В тоне Драгомилова не было ложной скромности. После этого он замолчал.

Машина проехала Хайкулоа. Теперь Чану нужно было скрыться от преследователей. Машина неслась по узкой грунтовой дороге. Внезапно внизу открылся океан, простиравшийся до горизонта и восходящего солнца. Чан резко повернул в кусты, проехал несколько сотен ярдов и затормозил. Их окружила тишина раннего утра.

— И еще одно… — начал Холл.

— Тише! Сейчас они поедут мимо нас!

Они замерли в молчании. Вскоре до их слуха донесся гул мощного мотора. Машина пронеслась на огромной скорости и исчезла на дороге, ведущей к берегу. Драгомилов вышел из машины с Холлом и направился к краю крутого обрыва, где они остановились. Внизу вдоль берега раскинулась деревушка. Драгомилов показал вдаль.

— Вот там. Видите тот островок? Это и есть наше убежище.

Холл вгляделся. От берега остров отделяла довольно узкая полоска воды. Остров совсем маленький, менее мили в длину и примерно полмили в ширину. Пальмы окаймляли отлогий песчаный берег; на невысоком холме в центре острова стоял большой дом с крышей из пальмовых листьев. Людей не было видно.

— Пролив между нами и островом называется Хугу-кай — Сердитое море, — сказал Драгомилов.

— Я никогда не видел более спокойного моря, — сказал Холл. — Это название, видимо, дано в шутку.

— Не скажите. Дно океана между берегом и островом имеет очень странную конфигурацию. — Драгомилов переменил тему. — Вы не забыли проверить часы?

— Нет, не забыл. Но зачем?..

— Хорошо! Сколько сейчас на ваших?

Холл посмотрел на часы:

— Шесть часов сорок три минуты.

— У нас еще примерно час времени. Можно немного отдохнуть.

Но он, видимо, не мог отдыхать. Он беспокойно походил взад и вперед и наконец остановился рядом с Холлом, разглядывая раскинувшуюся под ними деревушку.

— Им потребуется некоторое время, чтобы спуститься к берегу в машине; дорога извилиста и местами опасна. — А потом без всякой видимой связи с предшествовавшим разговором он негромко проговорил: — Справедливость. Нравственность и справедливость. Это все, что у нас есть, но этого достаточно. Вы знаете девиз этих островов, Холл? Уа мау ке эа о ка айна и ка поно. Это означает: жизнь на земле сохраняется благодаря справедливости.

— Вы бывали здесь раньше?

— О да, много раз. Фирма «С. Константин и Ко» вот уже много лет занимается импортом с Гавайских островов. Я надеялся… — Он не закончил мысли и резко повернулся к Холлу. Казалось, им внезапно овладело какое-то волнение. — Сколько времени?

— Семь часов три минуты.

— Пора двигаться. Груню мы оставим здесь с Чаном: так будет лучше. Пиджак снимите — будет тепло и без него. Идем. Спустимся к берегу.

Холл в последний раз взглянул на спящую девушку, прикорнувшую в углу машины. Чан невозмутимо сидел за рулем, устремив взгляд вперед. Холл со вздохом повернулся и пошел вслед за Драгомиловым узкой тропинкой меж деревьями.

Глава XVIII

Они молча пробирались сквозь высокую траву к пальмам, окаймлявшим белый песок. Вода за песком была гладкой, как шелк; крохотные волны разбивались о берег, образуя мелкую рябь. В прозрачном утреннем воздухе островок резко выделялся своей белизной на зеленом фоне моря. Солнце, поднявшееся уже довольно высоко над горизонтом, висело на востоке, как огромный оранжевый шар.

Холл тяжело дышал — спуск был нелегкий; Драгомилов не выказывал никаких признаков усталости. Он повернулся к своему спутнику: его глаза возбужденно блестели.

— Который час?

Холл удивленно поглядел на него, тяжело дыша:

— Почему вас так интересует время?

— Который час? — В голосе его звучало нетерпение.

Холл пожал плечами:

— Семь тридцать две.

Драгомилов удовлетворенно кивнул и внимательно посмотрел в сторону берега. Перед ними тянулся ряд хижин. На песчаном берегу виднелось несколько лодок, выдолбленных из дерева. Начинался прилив, и вода уже заливала лодки. Из одной хижины вышел туземец, он вытащил лодки подальше на берег и снова скрылся в хижине.

Машина, которая гналась за ними, стояла перед самой большой хижиной; колеса ее почти наполовину утонули в песке. Их преследователей не было видно. Драгомилов с сосредоточенным видом оглядывал местность.

— Сколько времени?

— Семь тридцать четыре.

Драгомилов кивнул.

— Мы выйдем отсюда ровно через три минуты. Когда я побегу к воде, следуйте за мной. Мы возьмем вон ту лодку, которая ближе к нам. Я сяду в нее, а вы ее оттолкнете. Мы поплывем к острову. — Он задумчиво помолчал. — Я надеялся, что они нас увидят, но это не важно. Придется крикнуть…

— Крикнуть? — Холл удивленно посмотрел на Драгомилова. — Вы хотите, чтобы вас поймали?

— Я хочу, чтобы за мной погнались. Подождите — все идет хорошо.

Из большой хижины вышел Старкингтон, за ним Гановер и Луковиль. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, и разговаривали с высоким, великолепно сложенным туземцем, остановившимся на пороге хижины.

— Превосходно! — Глаза Драгомилова были прикованы к тройке. — Который час?

— Точно — семь тридцать семь.

— Пора!

Драгомилов выбежал из укрытия, легко передвигаясь по сверкающему белизной песку. Холл, торопливо выбежавший за ним, чуть не упал, но вовремя выправился. Драгомилов столкнул маленькое каноэ в воду и быстро вскочил в него. Холл оттолкнул его на глубину, а затем перевалился через борт. С его намокших брюк стекала вода. Драгомилов уже взял весло, и лодка быстро понеслась по спокойной глади воды. Холл взял со дна другое весло и тоже стал грести.

С берега послышался громкий крик. Трое преследователей поспешно бросились к воде. Мгновение спустя они уже спустили на воду большое каноэ и принялись бешено гребли. Туземец выбежал вслед за ними, что-то кричал и размахивал руками, показывая на море, но они не обращали на него никакого внимания.

Драгомилов и Холл удвоили усилия: их легкая лодочка рванулась вперед.

— Это безумие! — Холл тяжело дышал, лицо его обливалось потом. — Их трое! Они настигнут нас задолго до того, как мы доберемся до острова! А если и нет, где можно спрятаться на этой голой скале!

Драгомилов не спорил и продолжал размеренно грести. Большая лодка начала их догонять; расстояние между каноэ сокращалось. Внезапно Драгомилов перестал грести и зловеще улыбнулся.

— Сколько времени? — спокойно спросил он. Холл не ответил: он с ожесточением греб, разрезая веслом спокойную гладь моря.

— Сколько времени? — спокойно повторил Драгомилов.

Вполголоса выругавшись, Холл бросил весло.

— Пусть догоняют! — раздраженно закричал он и вынул часы. — С вашим надоевшим «сколько времени»! Семь сорок одна!

И в это мгновение их лодка слегка вздрогнула. Казалось, какая-то гигантская рука ее подтолкнула. Холл удивленно поднял глаза, толчок повторился. Драгомилов напряженно наклонился вперед, положив руки на колени и устремив взгляд в сторону берега. Холл повернулся и с удивлением заметил, что преследовавшая их лодка перестала продвигаться. Несмотря на энергичные усилия гребцов, она оставалась неподвижной, словно нарисованная на холсте океана. Затем она стала медленно описывать широкий круг, оставляя после себя еле заметный след. Три человека в лодке изо всех сил работали веслами, но их усилия были безрезультатными. Холл изумленно вытаращил глаза, Драгомилов с серьезным видом наблюдал необыкновенное явление. Вокруг ограниченного участка, на котором разыгрывалась эта драма, море оставалось совершенно спокойным. Но в центре круга, менее чем в четырех ярдах от того места, где их легко покачивало на волнах, пришли в действие могучие силы природы. Вода с нарастающей скоростью неслась по гигантскому кольцу, отмеченному рябью на поверхности. Лодка преследователей мчалась по самому краю крута. Сокрушительная сила сводила на нет жалкие потуги гребцов.

Движение воды все ускорялось. Холл с ужасом заметил, что ровная поверхность начала медленно прогибаться к центру, постепенно образуя гигантскую плоскую воронку с гладкими сверкающими стенками. Лодка неслась по стенке, слегка наклонившись к центру, но удерживаемая гигантскими центробежными силами. Люди, находившиеся в лодке, перестали грести и, вцепившись в борта, наблюдали за приближением верной смерти. Одно весло выпало из лодки, но оставалось с ней рядом, двигаясь с той же головокружительной скоростью на поверхности воды.

Холл в ярости повернулся к Драгомилову.

— Вы дьявол! — закричал он.

Но тот продолжал невозмутимо наблюдать жуткую картину.

— Прилив, — как бы про себя прошептал он. — Это — прилив. Какая сила может сравниться с силами природы!

Сжав зубы, Холл опять повернулся к ужасному зрелищу. Воронка все углублялась, все быстрее кружилась вода, а вместе с ней и лодка, прикованная к сверкающей водной стене. Глаза Холла на мгновение остановились на крутом обрыве, возвышавшемся над деревней. Лучи солнца, отраженные от какой-то гелиографической точки, освещали часть их машины. «Видит ли все это Груня?» — мимолетно подумал он; после этого он уже не отводил взора от страшного зрелища. Лица трех обреченных были отчетливо видны. На них не было страха, криков тоже не было слышно. Троица, казалось, что-то оживленно обсуждала; вероятно, с удивлением подумал Холл, тайны смерти, с которой им так скоро предстояло встретиться, или же совершенство западни, в которую они попали.

Воронка углублялась. Из ее глубин доносился какой-то рев — рев бешено несущейся воды. Лодка кружилась с невероятной быстротой. Вдруг она скользнула вниз по сверкающему водному склону, словно по своей собственной воле ища забвения в глубинах. Холл вскрикнул. Но лодка продолжала бешено кружиться, лишь спустившись ниже к центру воронки. Скорость ее вращения все нарастала. Холлу казалось, что открывающаяся пропасть засасывает его взгляд; руки, которыми он держался за борт качающегося каноэ, побелели.

Старкингтон храбро поднял руку, посылая им прощальное приветствие, и с улыбкой посмотрел в их сторону. Его тут же выбросило из лодки. Секунду его тело, распростертое на плотной поверхности воды, неслось рядом с лодкой. Затем его затянуло в центр воронки, и оно исчезло в водовороте.

Холл резко повернулся к Драгомилову.

— Дьявол, — прошептал он.

Драгомилов не обратил на его реплику никакого внимания. Его глаза были задумчиво устремлены на водоворот. Холл повернулся назад, не в силах оторвать взор от жуткого зрелища.

Лодка соскользнула по стенке воронки все ближе к пучине водоворота. Рот Луковиля был открыт; казалось, он выкрикивал какое-то торжественное приветствие судьбе, протягивающей к ним свои мокрые смертоносные объятия. Гановер сидел, не шевелясь.

Лодка соскользнула последние несколько футов; ее нос дошел до центра водоворота. Раздался звук ломаемого дерева, каноэ вскинуло в воздух корму и затем исчезло в маслянистой бездне, сокрушенное давившими на него огромными силами. Два человека бесстрашно оставались в нем до последней минуты; затем их словно вихрем подбросило в воздух, и тела их поглотило жадное море.

Рычание бурлящей воды начало утихать, словно океан насытился принесенной ему человеческой жертвой. Огромная воронка медленно разглаживалась; и бурлящий центр равномерно поднимался, по мере того как стенки ее становились все более пологими. От почти успокоившейся поверхности к ним пришла небольшая волна и тихо покачнула лодку, напоминая об их спасении. Холл содрогнулся.

Позади него послышалось движение.

— Пожалуй, пора возвращаться, — спокойным голосом сказал Драгомилов.

Холл с ненавистью посмотрел на своего спутника.

— Вы их убили! Это все равно, как если бы вы их ударили ножом или застрелили из ружья!

— Убил? Да, убил. Но ведь вы же хотели, чтобы их убили, разве нет? Вы хотели, чтобы Бюро убийств было уничтожено.

— Я хотел, чтобы его распустили. Я хотел, чтобы они прекратили свою деятельность!

— Нельзя распустить идеи, убеждения. — Голос Драгомилова звучал холодно. Он обвел взглядом пустынное море, навсегда поглотившее большую лодку. В голосе послышались печальные нотки.

— Это были мои друзья. Друзья! — Драгомилов взял весло и опустил его в воду. — Да. Нам лучше вернуться.

Холл вздохнул и начал медленно грести. Лодка двигалась сначала медленно, потом быстрее. Они плыли над тем местом, где нашли свою смерть Старкингтон и его товарищи. Драгомилов на мгновение перестал грести, словно чтя память погибших членов Бюро.

— Надо послать телеграмму Хаасу, — неторопливо заметил он и снова стал работать веслом.

Глава XIX

В Сан-Франциско Хаас нетерпеливо ждал известий от трех членов Бюро, отплывших в погоню за их бывшим шефом. Время шло быстро, каждый день приближал срок окончания договора. Наконец с пароходом прибыло письмо.

«Дорогой Хаас.

Представляю себе, как вы ходите взад и вперед по комнате, бормоча про себя проклятия на греческом и древнееврейском языках: уж не подпали ли мы под расслабляющие чары этого прекрасного острова? Или стали жертвой Д.? Вы можете успокоиться. Ничего подобного с нами не произошло.

Но задача была не из легких. Д. искусно проложил ложный след в сторону запада; теперь мы убеждены, что на самом деле он намерен бежать на восток. Мы тщательно следим за его дочерью и Холлом. Первый их шаг в этом направлении наведет нас на след.

Мы понимаем, что время подходит к концу, но не беспокойтесь. Бюро никогда не терпело неудачу и не потерпит неудачи и теперь. В ближайшие дни ждите шифрованную телеграмму.

Между прочим, мы случайно узнали, что Д. путешествует также и под фамилией Константин. Мы обнаружили это, когда выследили его на борту парохода «Истерн клиппер». Да, он ускользнул от нас. Когда мы встретимся после окончания дела, мы расскажем вам все подробно.

Старкингтон.

P.S. Луковиль влюбился в пои, омерзительное блюдо, приготовленное из корня таро. Нам предстоят новые мучения с ним и его гастрономическими вкусами, когда мы вернемся».

Хаас, нахмурившись, положил письмо на стол. Пароход, с которым пришла почта, отплыл из Гонолулу девять дней назад; за это время он должен был уже получить телеграмму от Старкингтона. Он с товарищами находился на Гавайских островах уже почти месяц; до истечения срока оставалось менее шести недель. Он снова взял письмо и внимательно его перечитал.

Константин? Где-то он слышал это имя. Да, есть такая фирма по экспорту и импорту. Он знал, что у этой фирмы были отделения в Нью-Йорке; возможно, в Гонолулу тоже. Он сидел в тишине комнаты с письмом в руках, перебирая в уме всевозможные варианты. Затем решительно поднялся. Если еще два дня не будет телеграммы, он сядет на первый пароход, уходящий на острова, а тем временем надо сделать необходимые приготовления, так как по его приезде туда у него будет очень мало времени. Сложив письмо, он положил его в карман и вышел из комнаты.

Первую остановку он сделал в публичной библиотеке. Библиотекарь охотно выдал ему большую карту Гавайских островов. Он развернул ее на столе и склонился над ней, тщательно изучая Оаху. След вел на запад; он провел пальцем линию, которая шла вдоль берега от Гонолулу через Нанакули и Вайанаэ до мыса под названием Каэна Пойнт. Он кивнул головой. То был ложный след; Старкингтон в таких случаях не ошибается.

Дело обстояло сложнее с дорогами на восток. Некоторые шли через перевал Нууану Пали и терялись в джунглях или спускались к безымянным берегам. Одна тонкая линия обозначала дорогу, поднимавшуюся в горы и проходившую неподалеку от Даймонд Хэд, а затем приближавшуюся к побережью у длинной кривой косы, именуемой Мокапу Пойнт. Он отодвинул карту, откинулся назад и задумался.

Он старался поставить себя на место Драгомилова. Зачем оставаться в Оаху? Почему не уехать на Ниихау или Кауаи, или какой-нибудь другой из многочисленных островов, тянущихся на запад? Некоторые из них совсем необитаемые, другие населены столь редко, что разыскать его за тот небольшой срок, который оставался у Бюро, будет фактически невозможно. Зачем оставаться на единственном острове, где у них больше всего шансов его найти?

Объяснение может быть только одно — он хочет, чтобы его нашли. Хаас выпрямился, его мозг напряженно работал. А зачем ему это нужно? Только для того, чтобы устроить ловушку! Его взгляд снова устремился на лежащую перед ним карту, но она не могла ответить на его вопросы. Он слишком плохо знал местность. Он снова откинулся назад и начал усиленно думать.

Поймать наверняка в западню трех человек не так-то легко. Несчастный случай? Слишком велик риск: один из них всегда может уцелеть. Засада? Почти невозможно против таких трех знатоков своего дела, как Старкингтон, Гановер и Луковиль. Будь он Драгомиловым, которому предстоит решить эту задачу, каким образом попытался бы он это сделать?

Не на земле. Здесь всегда можно найти укрытие, никогда нельзя все точно рассчитать. Для одного человека, да; но не для трех. Будь он Драгомиловым, он устроил бы западню на море, где невозможно укрыться и откуда нельзя убежать. Он снова склонился над картой; сердце его билось все чаще.

Восточное побережье было слабо изрезано; кое-где показались небольшие бухточки или лежавшие вдоль берега островки. Может быть, остров? Возможно. Но тут опять же можно найти укрытие, хотя трудно убежать. Нет, он выбрал бы море. Но каким образом заманить в ловушку трех человек на пустынном море? Трех человек, одаренных быстрым умом, каждый из которых обучен искусству убивать и защищаться?

Он вздохнул и сложил карту: придется собирать дополнительные сведения. Он возвратил карту библиотекарю, поблагодарил его и вышел из прохладного помещения. Ему пришел в голову еще один вариант, и он зашагал в направлении Корт Хауза.

Служащий земельного управления любезно кивнул головой.

— Да, — сказал он, — мы располагаем копиями документов о земельных сделках на Гавайских островах. При условии, что они не менее шестимесячной давности. Раньше мы не успеваем их зарегистрировать и завести на них дело. Как фамилия интересующего вас лица?

— Константин, — ответил Хаас. — «С. Константин и Ко».

— Импортеры? Минуточку…

Хаас глядел в запыленное окно, выходящее на залив, который то и дело пересекали малые и большие суда, но он ничего не замечал. В его воображении был отлогий берег и лодка — нет, две лодки, покачивавшиеся на волнах. В одной лодке спокойно сидел Драгомилов, в другой — Старкингтон и его товарищи. Картина стояла у него перед глазами, а он напряженно доискивался, где же западня и как их туда заманил Драгомилов.

Служащий вернулся.

— Пожалуйста, сэр. В 1906 году «С. Константин и Ко» купили здание на Кинг-стрит под свою контору. Пять лет тому назад. Здесь вы найдете подробности, если они вас интересуют.

Хаас покачал головой:

— Нет. Я имею в виду другую земельную купчую. Недавнюю. На восточном побережье… — Он запнулся, затем ему вдруг все стало ясно. Внезапно в нем возникла уверенность. Драгомилов наверняка планировал этот ход с самого первого дня. Он выпрямился и сказал более уверенным тоном. — Земля была приобретена десять или одиннадцать месяцев назад.

Служащий снова вышел. Когда он возвратился, Хаас не смог подавить торжествующую улыбку, так как тот нес еще одно досье.

— Кажется, это то, что вы ищете, сэр. Но покупка сделана не на имя Компании, а на имя Сергиуса Константина. Это небольшой остров у восточного побережья Оаху.

Хаас быстро пробежал документы. Его великолепная память отчетливо воссоздала береговую линию на карте, и он сразу вспомнил, где находится этот островок. Поблагодарив служащего, он вышел; шаги его убыстрились, в уме возникали многочисленные варианты.

Не могло быть никакого сомнения, что это была западня, задуманная за много месяцев вперед. Сейчас близилось осуществление замысла. Первоначально жертвы не были известны; их назначила судьба. Он должен немедленно послать телеграмму и предупредить Старкингтона.

Он возвращался в гостиницу, мысленно составляя текст телеграммы; в его воображении возникла книжка с кодом, лежавшая между сорочками в чемодане. В гостинице вместе с ключом ему передали телеграмму.

Он вскрыл ее, направляясь к лестнице, затем остановился как вкопанный. Телеграмма была краткой и ясной:

«Хаас, с сожалением сообщаю вам, что Старкингтон, Гановер и Луковиль погибли в результате несчастного случая с лодкой. Счел своим долгом известить вас об этом. Холл».

Мгновенье Хаас стоял неподвижно, сжав в руке телеграмму и пытаясь осознать происходящее. Он опоздал! Он не успел их предупредить; он вообще может уже ничего не успеть. Нужно садиться на первый пароход. Первым был «Эмберли», отплывавший вечером. Надо спешить в агентство за билетом. Оно всего в нескольких кварталах от гостиницы.

Он бросился на улицу и стал торопливо проталкиваться сквозь толпу. Бедняга Старкингтон, какой это был замечательный человек! А Гановер — такой мягкий человек и такой эрудит — и как он всегда радовался возможности пойти наперекор законам этого несправедливого мира! А Луковиль: никогда уже он больше не будет ворчать на еду!

Пароходное агентство находилось на другой стороне улицы. Он выскочил на мостовую, не замечая несшегося на него огромного пивного фургона. На тротуаре кто-то закричал; испуганный возница с проклятием изо всех сил натянул вожжи, но напрасно. Лошади, напуганные внезапным появлением под их мордами человеческой фигуры и взбешенные натяжением удил, встали на дыбы и отчаянно забили копытами. Хаас упал, ощущая нестерпимую боль и сожалея, что умирает так далеко от окаймленного пальмами берега, не успев осуществить своей миссии.


Драгомилов, Груня и Холл решили провести на острове последние дни этого рокового года. Они вели простую, неприхотливую жизнь — сами готовили пищу, носили воду, добывали пропитание в море, как веками до них это делали туземцы. Против ожидания, такая жизнь им понравилась, они отдыхали от суеты большой земли. Но каждый знал, что это временное бегство от стоящих перед ними проблем и долго оно не может продолжаться.

К своему удивлению, Холл чувствовал, что его расположение к Драгомилову возвращается с каждым днем, несмотря на ужасные воспоминания о гибели Старкингтона. Они начали бледнеть, отходить на задний план, пока наконец не стали казаться оставшейся в памяти сценой из давно прочитанной книги или картиной, виденной в какой-то галерее.

Драгомилов выполнял хозяйственные дела наравне с молодежью и не пытался использовать свой возраст и положение, чтобы командовать или давать указания. Он всегда был готов принять участие в рыбной ловле или приготовлении пищи; уравновешенность его характера часто заставляла Холла спрашивать себя, были ли вообще те ужасные события с водоворотом. Тем не менее с каждым днем Драгомилов все больше и больше замыкался в себе. За едой он молчал, и мысли его, видимо, были далеко. Он все чаще выбирал себе работу, чтобы уединиться. И с каждым днем он проводил все больше времени на берегу, вглядываясь через пролив в большую землю и как бы ожидая чего-то.

К концу предпоследнего дня, оставшегося до срока, он подошел к Холлу, ловившему на отмели крабов. Его лицо было взволнованно, хотя голос оставался ровным.

— Холл, вы уверены, что послали телеграмму Хаасу?

Холл посмотрел на него с удивлением:

— Конечно. Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Не могу себе представить, почему он не едет.

— Какие-нибудь обстоятельства, видимо, ему помешали. — Холл изумленно смотрел на Драгомилова. — Вы же знаете, что он последний из Бюро убийств.

Драгомилов без всякого выражения встретил взгляд Холла.

— Кроме меня, конечно, — спокойно заметил он и, повернувшись, пошел в сторону дома.

Холл секунду смотрел вслед Драгомилову, потом, пожав в недоумении плечами, снова принялся за ловлю крабов. Когда в небольшой плетеной корзине их набралось достаточно на ужин, он выпрямился, растирая затекшую поясницу. «Мы все извелись, но остается только один день», — с облегчением подумал он, а затем нахмурился. Ему вдруг пришло в голову, что он наверняка будет скучать по острову.

Когда он пришел в дом, солнце опускалось на зеленые холмы большой земли. Он оставил корзину с ползающими друг по другу крабами в маленькой кухне и неслышно прошел в гостиную. Груня о чем-то разговаривала с отцом; как только он вошел, они оба сразу замолчали. Было ясно, что он им помешал. Немного обидевшись, Холл резко повернулся и вышел. Он направился к берегу. «Тайны? — думал он с горечью, шагая по влажному песку. — Тайны сейчас, в последние дни?»

Когда он вернулся, было уже темно. Драгомилов сидел у себя в комнате за письменным столом. На стене четко вырисовывался его профиль. Груня сидела в гостиной подле лампы и плела циновку из пальмовых листьев. Холл опустился в кресло напротив и некоторое время молча наблюдал за движением ее сильных рук. Против обыкновения, она не улыбнулась ему.

— Груня.

Она вопросительно на него посмотрела. Ее лицо словно застыло.

— Да, Винтер?

— Груня, — сказал он вполголоса. — Мы здесь последние дни. Скоро мы вернемся к цивилизации. — Он заколебался, напуганный серьезностью ее лица. — Ты не раздумала выйти за меня замуж?

— Конечно, нет. — Она опять опустила глаза на работу, лежавшую у нее на коленях, ее пальцы возобновили свои уверенные движения. — Я ничего так не хочу, как выйти за тебя замуж.

— А твой отец?

Она подняла на него глаза; на ее лице не дрогнул ни один мускул. Холл уже не в первый раз заметил в тонких четких линиях ее лица большое сходство с отцом.

— Мой отец?

— Чем он теперь займется? Бюро убийств больше не существует. Оно составляло большую часть его жизни.

— Всю жизнь.

Он ничего не мог прочесть в ее глазах. Ее взгляд остановился где-то за спиной Холла. Холл оглянулся. Драгомилов молча стоял позади него. Груня снова перевела взгляд на Холла. Она попыталась улыбнуться:

— Винтер, у нас… у нас нет воды. Не мог бы ты?..

— Конечно!

Он поднялся, взял ведро и направился к небольшому источнику в северной части острова. Большая белая луна освещала тропинку, на которой танцевали тени колыхаемых ветром цветов. У Холла было тяжело на сердце; непонятная строгость — почти холодность Груни расстроила его. Но потом пришла утешительная мысль: «Всем нам было нелегко эти дни, — подумал он, — я ведь тоже был не в себе. Еще несколько дней, и мы будем на борту парохода, и тогда капитан сможет нас обвенчать. Муж и жена!» — Он наполнил ведро водой и, тихо насвистывая, направился обратно.

Бочка для воды находилась на кухне. Он наклонил ведро и начал выливать в нее воду; вода выплеснулась через край, намочив его босые ноги. Бочка была полна. Внезапно, чего-то испугавшись, он бросил ведро и кинулся в гостиную. Груня все еще молча работала, но по щекам ее текли слезы. Перед ней на столе лежали несколько листиков бумаги, прижатые лампой.

— Груня, дорогая! Что?..

Она пыталась продолжать работу, но слезы заливали ее лицо, и, наконец, отбросив циновку, она упала в его объятия.

— О, Винтер!..

— Что такое? Что с тобой, дорогая?

Вдруг его осенило. Он обернулся и бросил взгляд в открытую дверь комнаты Драгомилова. В комнате было темно, но лившийся в окно лунный свет падал на пустую кровать. Он бросился к двери, но Груня удержала его за руку.

— Нет! Не надо! Прочитай вот это!

Он остановился в нерешительности, но она настойчиво его удерживала. Устремленные на него глаза были полны слез, но в них также была решимость. Он подчинился и взял листки бумаги. Пока он читал, Груня рассматривала его широкий лоб, решительную челюсть, изучая лицо человека, который оставался ее единственным защитником.

«Дорогие дети!

Я не могу больше ждать. Хаас не приехал, а время на исходе. Попытайтесь понять меня и — как сказал бы Холл — мое безумие. Я говорю о действии, которое мне предстоит совершить. Как руководитель Бюро убийств я принял на себя известные обязательства, и эти обязательства будут выполнены. Бюро никогда не терпело неудач, и оно не потерпит неудачи и теперь. Отказ от выполнения своего обязательства означал бы отрицание всего того, за что мы боролись. Я уверен, что только смерть могла помешать Хаасу выполнить свою миссию, но в нашей организации в таком случае обязательства переходят к другому. Как последний ее член я должен принять их на себя.

Я это делаю без сожаления. Бюро было моей жизнью, и так как ему пришел конец, должен прийти конец и Ивану Драгомилову. Не чувствую я и стыда; шаг, который я сделаю сегодня вечером, я сделаю с гордостью. Возможно, мы были не правы — вы, Холл, однажды убедили меня в этом. Но даже в нашей неправоте была правота.

Мы не отрицаем того, что убивали, и убивали много раз. Но в убийстве страшно не количество жертв, а качество. Смерть одного Сократа — значительно большее преступление против человечества, чем убийство орд дикарей, которые вел за собой Чингисханом в истребительное завоевание Азии, но кто в это верит? Публика — если бы она о нас узнала — осыпала бы наше Бюро проклятиями, хотя она всегда готова превозносить до небес бессмысленные и ненужные массовые убийства.

Вы мне не верите? Пройдитесь по паркам наших городов, по нашим скверам и площадям. Найдете ли вы памятник Аристотелю или Пейну? Или Спинозе? Нет; вместо них вы увидите полубогов с мечом в руке, что вели нас в кровопролитные походы, как только мы превратились из обезьян в людей. Последняя война с Испанией без сомнения заполнит как в Америке, так и в Испании немногие пустовавшие места героями на конях, поднявшими руку в знак кровавого приветствия и увековечивающими в бронзе победу насилия в битве за умы людей.

Все же я позволил убедить себя, что мы были не правы. Почему? Потому что, по сути дела, мы действительно были неправы. Мир должен научиться сознавать общую ответственность за справедливость; она не должна быть прерогативой горстки избранных — тех, что сами зачислили себя в избранные. Вот и сейчас отголоски грома, доносящиеся из Европы, предвещают самую гигантскую в истории человечества катастрофу; но спасение нужно искать в чувстве общей моральной ответственности — более всеобъемлющем, чем даже то, которое могли предложить мы. Оно должно явиться следствием растущего сознания и нравственной твердости самого мира.

Тут возникает одно сомнение, один вопрос. А что, если эта нравственная твердость не выработается? Тогда в каком-нибудь далеком будущем Бюро убийств может возродиться снова. Ибо о смертях, за которые мы ответственны, можно сказать следующее: не умер ни один человек, который этого не заслужил. Не умер ни один человек, смерть которого не принесла пользы человечеству. Сомневаюсь, чтобы то же самое можно было сказать о тех, чьи статуи будут воздвигнуты на площадях после того, как закончится очередная «последняя» война.

Но время истекает. Прошу вас, Холл, берегите Груню. Она — это жизнь, которую я завещаю этой земле, доказательство того, что ни один человек, хороший или плохой, не может пройти по земле, не оставив следа.

В последний раз целую мою Груню. В последний раз жму руку вам, мой друг.

Д.»

Холл поднял глаза и посмотрел на прекрасное лицо своей любимой.

— И ты не пыталась его удержать?

— Нет. — В ее взгляде была мужественная твердость. — Всю мою жизнь он ни в чем мне не отказывал. Он удовлетворял мое малейшее желание. — Ее глаза заволокли слезы; рот вздрагивал от усилий сдержать слезы. — Я так люблю его! Мне больше нечем отплатить ему за все.

Холл обнял ее, удивляясь ее великой силе. Внезапно ее напряжение прорвалось потоком слез.

— О, Винтер, может быть, я была неправа? — спрашивала она, судорожно к нему прильнув. — Неужели не права? Может быть, мне надо было умолять его сохранить свою жизнь?

Он крепко прижал ее к себе, стараясь успокоить. Через открытую дверь он смотрел на гладкое море, поблескивающее в ярком лунном свете. Он увидел, как вдали промелькнула тень — чья-то легкая фигура неторопливо выгребала лодку на середину течения в ожидании Хугу-кай. Он не мог точно сказать, действительно ли видел это или представлял в воображении, но вдруг ему показалось, что человек в едва различимой лодке поднял руку, посылая им прощальное светлое приветствие.

— Нет, — воскликнул он, сжимая ее еще крепче. — Нет, родная. Ты поступила правильно.

ПЛАН ЗАВЕРШЕНИЯ КНИГИ, НАМЕЧЕННЫЙ ДЖЕКОМ ЛОНДОНОМ

Взрыв должен произойти до истечения срока перемирия. Драгомилов узнает об этом.

Брин встревожен, когда понимает смысл произошедшего.

— Но я не могу предотвратить взрыв, любая попытка приостановить действие механизма вызовет мгновенный взрыв.

Драгомилов:

— Я вам помогу.

Брин признателен. Брину доказывают, что он включил механизм в условиях перемирия.

— Вы правы. Я, пожалуй, был неправ. Но выключить его я не могу. Я говорил вам об этом механизме. Эта машина замечательна тем, что она напоминает приказ Бюро. Если она пущена в ход, ее не сможет остановить никакая сила на свете. Она автоматически запирается. Даже слесарь не мог бы теперь извлечь часовой механизм.

— Снимите его и выбросьте в залив.

— Друзья, безумцы — неужели вы разрешите это сделать?

— Они не могут его остановить, — с усмешкой сказал Гановер. — Неоспоримая логика стихии!

— Вы что, собираетесь остаться здесь и взлететь на воздух? — со злостью спросил Холл.

— Конечно, нет. Но Брин говорит, что у нас еще много времени. За десять минут мы успеем оказаться за пределами района поражения. Тем временем подумайте, как это замечательно придумано.

Холла больше заботит, что станется с окружающими людьми.

Брин:

— Я ошибся в своих рассуждениях. Это доказывает несовершенство человеческого разума. Но, Гановер, стихия не ошибается. Не может ошибаться.

Увлекшись спором, все забыли о том, что время уходит. Драгомилов встает и ласково кладет руку на плечо Луковиля, — ближе к шее. Говорит мягким тоном, — рука делает быстрое — незаметное движение. Японский прием. Хватает шляпу и пальто. Выбегает — Хаас бросается вслед — сталкивается со слугой — посуда летит на пол.

— Дорогой друг, Луковиль, — говорит Гановер, глядя на него сквозь очки. — Ты уже никогда не ответишь.

За шефом-таки осталось последнее слово.

* * *
Газеты на следующий день — «Сан-Франциско Экзаминер» — Таинственный взрыв в Заливе. Оглушена рыба. Виновник неизвестен.

Телеграмма Драгомилова: «Еду в Лос-Анджелес. Буду там некоторое время. Приезжайте меня ловить».

За обедом, когда Драгомилов восхвалял жизнь, полную приключений, — его обвинили в сентиментальности, эпикурействе (насмешки).

* * *
— Господа! — отчаянно воскликнул Холл. — Я обращаюсь к вам как к математикам. Этику можно свести до цифр. Зачем вам отдавать все ваши жизни за одну его? Господа, собратья-безумцы, подумайте. Выразите это положение в виде уравнения. Это ненаучно, нерационально. Более того, это безнравственно. С точки зрения высокой этики это будет бессмысленным актом и т. д.

Они спорят. Они уступают.

Драгомилов: — Умно сделали. А теперь перемирие. Мы, наверно, единственная группа людей в Соединенных Штатах или во всем мире, которая так доверяет друг другу. — Вытаскивает часы. — Сейчас 9 часов 30 минут. Пойдемте ужинать. Перемирие на два часа. После этого, если ничего не будет решено и ничто не изменится, пусть продолжается.

* * *
Холл теряет Груню, которая спасает Драгомилова и убегает вместе с ним. Холл шлет телеграммы, нападает на их след в Мексике, Вест-Индии, Панаме, Эквадоре — переводит телеграфом (пять раз) большую сумму Драгомилову и отправляется следом.

Прибывает; узнает об их отъезде. Встречает Хааса и следует за ним. Отплывает на одном с ним парусном судне в Австралию. Там теряет Хааса.

Шлет телеграммы, узнает, что они направляются на Таити. Встречается с ними на Таити. Женится на Груне. Появление Хааса.

Трое — Драгомилов, Груня и Холл (муж и жена) живут на Таити до тех пор, пока не приезжают убийцы. Тогда Драгомилов ускользает на катере в Таиохаэ.

Драгомилов уверяет других, что он в здравом уме; они даже не сумасшедшие, они глупцы. Они не могут понять переоценки ценностей, которую он осуществил.

На песчаном островке Драгомилов ухитряется взорвать всю группу, кроме Хааса, который слишком умен. Под дом подводится мина.

Драгомилов на острове Нукухива, деревня Таиохаэ, Маркизские острова. На берег выбрасывает потерпевший аварию катер и убийцу (Хааса). Здесь же почти столетием раньше нашел убежище Мелвилл. В то время как Драгомилов обследует на острове долину Тайпи, Холл и Груня пытаются обмануть Хааса и думают, что от него отделались.

Драгомилов умирает победителем: убийца — Хаас — обнаруживает его на Маркизских островах только случайно — сам потерпев кораблекрушение. Чисто случайно. «Фактически я перехитрил организацию». Убийца и жертва обсуждают, как он должен умереть. Драгомилову предлагают медленно и безболезненно действующий яд. Соглашается его принять. Принимает. Умирает через час.

Драгомилов: «Теперь давайте обсудим, почему наша организация должна быть распущена».

Приезжают Груня и Холл. Шхуна останавливается на некотором расстоянии от берега. Они высаживаются на вельботе и успевают застать его в живых.

После гибели всех, кроме Хааса, Холл завершает дело Бюро. Получает 117 тысяч долларов. Книги и мебель Драгомилова. Посылает глухонемого слугу поддерживать порядок в вилле Драгомилова в Эдж-Мур.

НАБРОСОК ОКОНЧАНИЯ РОМАНА, СДЕЛАННЫЙ ЧЕРМЕЙН ЛОНДОН

Плывет небольшая яхта, треугольный парус, в течение многих дней и ночей. Сатурналия убийства — великолепное описание бониты — сотни тысяч. Все на них охотятся. Полоса уничтожения — несколько миль в ширину — десятки тысяч птиц, всевозможные виды. Все охотятся на летающих рыб. Когда летающие рыбы попадают на борт, люди также устремляются на них. Сатурналия убийств их заражает. Птицы разбивают крылья о снасти, падают за борт, их разрывают на куски бониты; сверху нападают другие птицы. Туземные матросы ловят бониту, чтобы есть сырой — когда вытаскивают пойманных рыб, на них набрасываются их товарищи. Матросы вылавливают акулу — вскрывают, вытаскивают внутренности. Ее сердце бьется в руках человека — акулу швыряют за борт, она плавает, щелкает челюстями, когда рядом проплывают бониты. Груня потрясена зрелищем бьющегося сердца.

Наконец безумие тропического солнца заражает и их. Начинает стрелять птиц, рыбу и т. д. из винтовки Холл, и она смотрит и аплодирует. Все убитые или раненые немедленно пожираются своими товарищами.

Ирландский терьер оказывается за бортом, его сразу же разрывают на части бониты. Падает в воду ее красный платок и его тоже разрывают и т. д. Ничто не может избежать уничтожения.

Так наступает трагически предопределенный конец, когда они плывут в шлюпке к берегу, акулы хватаются за весла. Косяк маленьких рыбешек выбрасывается на берег. Они идут вброд по этому серебряному прибою погибшей жизни и находят умирающего Драгомилова.

Шарлотта Армстронг

Такой ненадежный мир

ГЛАВА I

Он стоял, по привычке опершись на стену, непричастный к веселью шумной вечеринки. Черные глаза, горящие на худом утомленном лице, видели буквально все, — вот он и заметил девушку в голубом платье.

Все дамы были либо в красных, либо в черных или же, вот уж несусветица, в белоснежных нарядах, которые что нужно оголяли, а что нужно обтягивали. Дамы позировали, их взгляды, откровенно вызывающие у одних или же замаскированно похотливые у других, преследовали вполне определенные цели. Но эта, в голубом, тихонько сидела на деревянном стуле у стены и с приветливым любопытством взирала на происходящее. Подумать только! В квартире шурина Эммануэля! Молодая леди!

Он отделился от стены и направился прямо к ней.

— Приветствую вас!

— О, привет!

— Хотите выпить?

— Благодарю вас, у меня есть, — ответила она.

Он снова прислонился к стене. Он разглядел, как изящна и элегантна вышивка на голубом платье, и понял (а он многое понимал с первого взгляда), что платье, и в самом деле, очень дорогое.

— Золушка, голубушка, на тот ли бал вы попали? — тихонько поинтересовался он.

— Я всего на минутку, — пояснила она. — Приглядываюсь.

Она согласилась, что здесь ей на самом деле не место, и ее совсем не удивляло то, что он тоже это понял. Ох, и молода же она — чуть ли не вполовину моложе его. Когда улыбается, заметно, что один зуб выступает немного вперед. И есть что-то мальчишеское в этом юном, поднятом вверх личике. Удивительно, как странно вдруг дрогнуло его сердце.

Он рылся в себе, быть может, в поисках какого-то воспоминания, которым можно бы было объяснить это странное мимолетное чувство, и тут она с упреком заметила:

— А вы ведь тоже приглядываетесь, верно? Я обратила внимание.

Он не выказал удивления и вообще редко это делал.

— Кажется, вы правы, сестрица, — согласился он и повторил: — Сестра...

— А вы знаете, кто эти люди? — Она ерзала на стуле, как ребенок в цирке. — Вы ведь знаете, а? Пожалуйста, скажите мне.

Он снова прислонился к стене и смотрел сверху вниз на ее каштановую головку и рассказал, что знал. Назвал имена этих так называемых актрис и манекенщиц, кое-кого из мужчин, рассказал о некоторых источниках их доходов.

— Вон тот человек, который беседует со светловолосым парнем, — наш хозяин. Так называемый «аферист». Вы с ним знакомы, сестра?

— Знакома, — весело кивнула она. — Только что представили. На мой взгляд, все это жутко интересно.

Он вспомнил полуприкрытые глаза хозяина и кривляющиеся физиономии гостей.

— Вас отсюда проводят? — неожиданно спросил он.

— С минуты на минуту, — призналась она. — Пожалуйста, расскажите что-нибудь еще.

— Так значит, вы находите интересным проводить время в обществе воров, мошенников и парочки профессиональных убийц? — спросил он, растягивая слова.

— Да что вы говорите? — Она недоверчиво вскинула на него глаза: уж не шутит ли он? — Они на самом деле этим занимаются?

Он отделился от стены, чтобы загородить ее от чьих-то любопытных глаз, и сам себе удивился, даже смутился.

— А чем занимаетесь вы, сестра? — подтрунивал он.

— Ну, наверное, пока я всего-навсего живу, — отвечала она, глядя на него с такой доверчивостью, что он поморщился. Такой взгляд был непереносим для него. — Разумеется, хожу в школу. — Она поднесла к зубам большой палец, снова напомнив ему мальчишку-сорванца, но тут же его убрала. — Мне просто непонятно, что это с ними произошло? — с серьезным видом рассуждала она. — И куда катится общество?

Он давился от смеха.

— Вы изучаете... Это... ну... социологию?

— Не в этом семестре. Однако собираюсь заняться ею в следующем. — Ее спокойный взгляд прогнал с его лица веселье.

— Небось, считаете, я должна сидеть дома с няней? Так ведь? Но почему?

— Только потому, что так оно и должно быть, — грустно кивнул он.

— Как глупо, — высокомерно заявила она. — Какой от этого вред? От того, что просто сижу и присматриваюсь? Что случится, если я каких-то пятнадцать минут посижу здесь и просто понаблюдаю за ними? Разве от этого изменится что-либо в моей жизни или же в чьей-то еще?

Заученный аргумент. Не впервой она его приводит. Девушка подняла головку, взглянула на него, и снова ему стало не по себе, а по спине даже забегали мурашки.

— В чем Дело? — тут же потребовала она ответа.

— Гм? — он отхлебнул из своего стакана. — Небось, по моей могиле пробежал кот. С вами такое случается? — Он не улыбался. — Ничего не изменится, пока вы не свяжетесь с одним из здешних типов, включая меня.

Она улыбнулась.

— А вы чем занимаетесь? Вы тоже преступник?

В его черных глазах было отчаяние.

— Это нетактично. О таком не спрашивают. — Девушка рассмеялась. — Ясно? Вы ведь сами ни капельки не верите в это. Но исходя из того, что вам обо мне известно, я мог бы оказаться и преступником.

— Но ведь это не так? — торжествующим тоном спрашивала она.

— Нет. Как ни странно. Мне кажется, вам бы следовало угадать, что я писатель. — Он не спускал с нее глаз.

— А я читала что-нибудь ваше? — Она восприняла это всерьез и собралась перейти на почтительный тон.

Он расхохотался и затряс головой.

— Я не пишу романов. Я пишу репортажи.

— О... — Она чуточку порозовела, заволновалась. — Но вы ведь не станете... Вы ведь не напишете колонку, да? Мои родители ужаснутся.

— Очень рад, — сухо буркнул он.

— Нет, нет, понимаете, они во всем обвинят Алэна, а это не так, потому что это я уговорила его взять меня сюда — просто мне не хотелось дожидаться его в ресторане.

— Кто знает, быть может, для вас было бы лучше подождать его в ресторане, — вслух размышлял он. И вдруг отчеканил: — Кого?

— Алэна Дюлейна. О, вы знаете Алэна? Он вон там, разговаривает с нашим хозяином. Ему это понадобилось по долгу службы.

— А какое вы, сестра, имеете отношение к этому юнцу Дюлейну? — В его черных глазах светилось любопытство.

Она улыбнулась.

— Ну, прежде всего, мы с ним помолвлены, — серьезно пояснила она. — Так вы не станете, да? Не станете упоминать моей фамилии? Пожалуйста, не говорите кто я. Я хочу сказать...

— Я и не знаю, кто вы, — осторожно напомнил он ей.

Она вглядывалась в его лицо. Спокойный взгляд серых глаз, от которого снова испуганно вздрогнуло его сердце.

— Я Кэй Солсбери, — назвалась она. — Кэй от Кэтрин.

Он закрыл глаза. Кожа вокруг них была тонкая, как папиросная бумага, с коричневыми, будто от вечной усталости, пятнами.

— А я Сэм Линч, — представился он. — Сэм от Сэмуэла. Сестра, ступайте домой, ясно? Немедленно ступайте домой.

— Кажется, я так и сделаю, — безмятежно сказала она, — потому что сюда идет Алэн. — Она встала. Ему она доставала как раз до подбородка. Изящный поворот, словно она у себя в гостиной. О, эта юная леди!

— Алэн, хочу представить тебе...

У подошедшего к ней светловолосого парня были четко очерченные черты, острый нос, дерзко высеченный подбородок.

— Линч, — опередил он ее.

— Дюлейн, — парировал черноглазый, точно копируя вызывающий тон светловолосого.

— О, выходит, вы уже знакомы? — Девушка переводила взгляд с одного на другого, но мужчинам нечего было сказать друг другу — как будто они секунду назад столкнулись лбами, и она поспешила прервать неловкое молчание. — Спасибо вам за беседу, мистер Линч. Вы были так добры, и с вами было очень интересно. Всего доброго.

Черноглазый даже не притронулся к ее руке. Он привалился к стене.

— Пока, сестра, — протяжно сказал он, чуть-чуть приподняв руку. — Свидимся когда-нибудь.

Кровь прилила к лицу Дюлейна, когда он вел девушку к выходу.

— Кто он, Алэн? — шепотом спрашивала она.

— Он нехороший, Кэй. Идем. Тебе здесь больше нечего делать...

— Что ты хочешь сказать этим «нехороший»? — удивилась она. — Алэн, он был очень мил, и он все знает о каждом...

— Он слишком много знает и слишком мало говорит, — перебил ее Алэн. — Слишком уж он хитер. Скользкий тип. — Он помог девушке одеться и крепко прижал ее руку к своему боку. Они вышли на улицу. — Ну? — спрашивал он.

Девушка наклонила головку.

— Было очень интересно, — рассудительно заметила она.

Он рассмеялся.

— Давай, давай, — подначивал он ее. — Небось, думаешь, Линч — международный похититель бриллиантов? Просто он выдохшийся старый плут.

— Но я хочу сказать, мне было интересно...

— Я ведь предупреждал тебя, что в этом нет ничего романтичного.

— Алэн, — серьезно начала она, — если я когда-нибудь стану твоей женой...

Он рассмеялся и поцеловал ее.

— А теперь, когда ты спустилась с небес на землю, а я завершил свою грязную работу, может, потанцуем, а?

ГЛАВА II

Месяца два спустя, где-то во второй половине апреля, в ресторан на Третьей Авеню вошли двое: верзила и коротышка. Время приближалось к полудню, однако бар-ресторан «Ника» был скорее баром, чем рестораном, поэтому ряд старых деревянных кабин пустовал.

Коротышка был в хорошо сшитом новом костюме темного цвета, который болтался на нем как на вешалке. Он долгое время провел на солнце, причем в темных очках: лицо и шею покрывал ровный загар, а кожа вокруг тусклых карих с красноватым отливом глаз, которыми он вращал из стороны в сторону, была бледной, иссиня-бледной.

Из рукавов потертого коричневого пиджака его приятеля-верзилы висели толстые мясистые пальцы. Его круглую багровую физиономию, казалось, специально поджаривали на солнце. Когда верзила забывал насупить свои широко расставленные брови, он смахивал на рассерженного ребенка, нижняя губа которого вот-вот задрожит в истерике.

Они уселись.

Фред, официант, поспешил за кулисы.

— Эй, Ник, Амбиелли. — Он кивнул головой в сторону зала. — Только вошел.

Физиономия Ника выразила покорность.

— Что ж, обслужи его, Фред. Если он захочет со мной повидаться... — Ник пожал плечами: мол, от судьбы не уйдешь. — В общем, скажи ему: я у себя.

Официант робко приблизился к сидящим. Он хотел было сменить скатерть, но на столе лежали громадные руки верзилы.

— Прошу прощения, — проблеял Фред, — скатерть...

Физиономия верзилы перекосилась в воинственной гримасе.

— Ну и что?

— Ничего, ничего. Позвольте мне только ее переменить. Неторопливо, недоверчиво, словно борец, разжимающий тяжелые объятья, поднял верзила свои ручищи.

— Чего прикажете, мистер Амбиелли? — подобострастным голосом вопрошал Фред. — Выпьете для начала?

— Принеси мне бифштекс, Фред, — притворно приятным голосом приказал коротышка.

— С кровью или прожаренный, мистер Амбиелли?

— Прожаренный.

— Это значит, чтоб он и в самом деле был прожарен, ясно? — пригрозил верзила.

— Ясно, сэр. Разумеется. А вам, мистер Хохенбаум?

Фред, официант, запоминал не только лица, но и фамилии.

— Мне неси салат из цыпленка, — надув губы, потребовал верзила. — И жареной картошки.

— Хорошо, сэр. Какие-нибудь овощи? Зеленый горошек? А может, тушеные бобы?

— Пусть Ник порежет парочку помидорчиков, тоненько. — Амбиелли капризно повел костлявой загорелой рукой, поерзал и откинулся на спинку. Он закрыл глаза, и синевы на его лице стало еще больше.

— Как мило, что вы навестили нас, мистер Амбиелли, — лепетал официант, передвигая соль и перец. — Вы здорово выглядите, — врал он. — Долго болели?

— Нет, не долго, — пропел Амбиелли.

Верзила нахмурился, приподнял туловище, будто собираясь встать.

— Сядь, Малыш, — спокойно велел Амбиелли. Фред поспешно удалился.

— Не переношу любопытных, — проворчал Малыш.

— У тебя есть с собой деньги?

— Парочка пятерок.

— Давай сюда.

Малыш Хохенбаум достал деньги, и Амбиелли плавным, едва заметным движением руки быстро спрятал их себе в карман. В красновато-карих, глазах появилась злость.

— Я передумал, — сказал он. — Никто мне не нужен. Сами управимся.

— Вы это серьезно? — удивился Малыш. — А кто сядет за руль?

— Я.

— А кто достанет машину?

— Я достану.

— А ваше алиби?

— И это устроим. Здешний Ник мне кое-чем обязан.

— Не нравится мне все это, босс.

— Не нравится? — Амбиелли не слишком удивился.

— Нет. Мы всегда делали обстоятельно. А это не внушает...

— Оставим этот разговор.

— Но в былые времена...

— Теперь настали новые времена. — Что-то промелькнуло на нездоровом загорелом лице коротышки.

— Как хотите, босс, — сдался Малыш.

— Тонкие пальцы Амбиелли играли черенком вилки.

— Единственное, о чем стоит призадуматься, это насчет передачи денег.

Малыш нахмурился — это значило, что он размышляет.

— Сделаем по старинке, — предложил он. — Велим упаковать в посылку и сдать под расписку на хранение.

— Ну а дальше? Как достать ключ? Как попасть туда и отпереть замок? И кто будет нас караулить, пока мы там возимся? — Амбиелли говорил плавно, спокойно.

Казалось, Малыша обидели. Его губы задрожали.

— Но ведь они не посмеют обратиться в полицию...

Амбиелли усмехнулся, передернул плечами. Потом извлек из бумажника клочок газеты с фотографией.

— Она, босс?

— А его ты знаешь?

Клочок казался легкой былинкой в толстых, как сосиски, пальцах Малыша.

— Мисс Кэтрин Солсбери, — громко с запинками прочитал он.

Амбиелли издал сквозь зубы звук, похожий на быстрый шепот. Он лезвием ножа прошел между бумажкой и рукой верзилы. Бумажка выпала. Верзилу проняла дрожь.

— Босс, мне показалось, вы хотите, чтобы я прочитал.

— Читай глазами. А рот держи на замке, — Амбиелли быстро прижал бумажку к столу. — Это ее жених.

— Да? Так это ее кавалер? — Малыш разгладил брови и принял смиренный вид.

— Тоже при деньгах, — постукивая хорошо ухоженным ногтем по лицу на фотографии, пояснил Амбиелли.

— Ну да.

— При больших деньгах.

— Можно прочитать, босс?

Амбиелли расхохотался. Когда он смеялся, его загорелая, худющая физиономия, не лишенная некоторой привлекательности, принимала зверское выражение.

— Ты умеешь читать, не шевеля губами? Валяй, пока я здесь. Опусти ниже. — Он презрительно ухмылялся.

Молча вращая глазами, Малыш прочитал запретное имя, потом забормотал себе под нос:

— ...в пасхальном шествии, одетая в легкий шерстяной костюм светло-серого цвета от Мэри Кейн, искусно отороченный... Отороченный?

— Именно.

— ...багровым. Э?

Валяй дальше.

— ...и украшенный у шеи шелковым шарфом, багровым с белым, настоящий йонадабский шелк от самого Йонадаба, Мэдисон А в. Туфли из темно-красной замши...

— Замши, — Амбиелли развеселился.

— ...от Мартина, — продолжал Малыш, — шляпка без полей от Белами. Что?!

— Это модистка. Фасон.

— Сопровождающий ее... — Малыш никак не мог произнести фамилию.

— Алэн Дюлейн, — вполголоса подсказал Амбиелли.

— Одет... Ой, босс, хватит. Они хотят рассказать, в чем он. — Малыш чуть не прыснул со смеху.

Амбиелли снова издал этот острый звук. Быстрый. Повелительный. Малыш сделал руками по швам. Появился Фред с их заказом.

— И принеси мне чашечку кофе, — томным голосом потребовал Коротышка.

— Сию минуту, мистер Амбиелли.

В зал вошел еще один посетитель. Он снял на ходу шляпу, обнажив темные волосы. Судя по всему, он не заметил парочку за столиком, прошел мимо них и устроился в соседней кабине.

— Когда зажарили этих цыплят? — грозно вопрошал Малыш, тыкая вилкой воздух.

— Вчера, только вчера, мистер Хохенбаум, — официант Фред пятился назад. — Я вас слушаю, сэр, мистер Линч, — взмахнув салфеткой, обратился он к новому посетителю.

— Принеси мне пару бараньих отбивных, прожаренных, чашку кофе и... — черноглазый кивнул в сторону булочек в корзинке, — парочку свежих булочек.

— Хорошо, сэр. Выпить, сэр?

— Нет.

Амбиелли потянулся за солью. Малыш взял бутылочку с кетчупом и плеснул себе в салат.

— Знаете, босс, мне вдруг пришло в голову...

— Ну?

Услышав это единственное, произнесенное шепотом слово, Сэм Линч навострил уши. Его черные глаза оживленно заблестели.

— Что... — Малыш проглотил пищу, — хочешь жить — надо есть.

— Верно.

— Ну вот, и это значит, что потребуется всякая бакалея, а? Я хочу сказать, для...

— Для уик-энда? — спокойно докончил фразу Амбиелли. Однако Малыша Хохенбаума снова проняла дрожь — что-то зловещее углядел он то ли во взгляде, то ли в жестах своего босса. Молчание затягивалось. — Валяй дальше, — потребовал Амбиелли. — Что у тебя еще?

— Знаете, оно дешевле, кабы, понимаете... им... во-первых, харч только для нас с вами.

— Так ты все хочешь сам? — с издевкой спросил Амбиелли.

— Вы не так меня поняли. — У Малыша был обиженный вид. — Просто с дамочкой столько возни. Нельзя ли...

— Минутку, — остановил его Амбиелли. Он вышел из кабины. Сделал несколько шагов. — Я так и думал, — приветливо сказал он. — Здорово, Сэм. Как жизнь?

— Потихоньку, — ответил Сэм.

Мужчины обменялись рукопожатием.

— Как твои дела, Сэм? Все так же работаешь в газете?

— Последнее время я свободный художник.

— Читал твою заметку об Эммануэле. — Тонкие губы на загорелом лице скривились в гримасу.

— Правда? Понравилось?

Амбиелли пожал плечами.

— А Эммануэлю понравилось, Сэм?

— Должно быть. Там ведь одно вранье.

Амбиелли осклабился.

— Присядешь к нам, старина?

— С удовольствием. Привет, Малыш. Тоже вернулся, да?

Верзила вскочил со стула, перегнулся через стол, замотал головой, посаженной на жирной шее, на складках которой щетинились короткие волосы.

— А, это ты, — проворчал он.

— Да, всего лишь я. — Сэм хотел было войти в кабину, но Малыш не позволил.

— Обожди. С краю сяду я.

Сэм любезно посторонился и проскользнул в уголок.

— В чем дело, Малыш? Нервы?

— Они у него вечно пошаливают, — пояснил Амбиелли, четко выговаривая каждое слово. — В этом его достоинство. Сюда, Фред.

Официант принес Сэму булочки.

— Что-нибудь еще, мистер Амбиелли?

— Принеси мне бутылку эля.

— И мне тоже, — велел Сэм. — В компании меня, как правило, мучает жажда.

— Куда ты клонишь своей шуточкой? — сердито поинтересовался Малыш.

— Оставь, — устало приказал его босс.

— Интересно, что отмочит этот чувствительный пижон, если кому-то на самом деле вздумается подшутить? — полюбопытствовал Сэм.

— Хочешь попробовать? — огрызнулся Малыш.

— Закройся. Ешь свою жареную картошку. — Амбиелли резал мясо. — И они, Сэм, платят тебе за эти статейки?

— Платят. Ведь материалы для них, как тебе известно, почерпнуты из первоисточника. — Сэм скривился. — Ты сам мог бы стать хорошим материальчиком.

— Вполне возможно, — весело согласился Амбиелли.

— Ты, я вижу, был на Западе.

— На Западе.

— Не помер.

— Нет.

Фред принес Сэму отбивные и кофе.

— Я даже в мыслях такого не допускал, — сказал Сэм, когда официант ушел. — Да и мы бы немедленно узнали.

— Послушай-ка... — распустил было перья Малыш, но Сэм примиряюще похлопал его по рукаву.

— И ты платишь этой чувствительной натуре за то, что он околачивается около тебя? — подтрунивал Сэм.

— У него свои достоинства, — Амбиелли потянулся за сметаной. — Он убьет любого, кто на меня полезет.

— За деньги или просто так?

— Не задумываясь. Это страховка, Сэм.

На физиономии верзилы расплылось какое-то нелепое выражение, точно у ребенка, которого хвалят в глаза. Он заерзал на стуле.

— К чему язвить на этот счет? Я в накладе не останусь. Мне не надо...

Амбиелли шевельнул пальцем, и верзила заткнулся.

— Если я не ошибаюсь, до меня дошли слухи, будто организация, считай, на время распущена, — осторожно сказал Сэм. — За что купил, за то и продаю.

— Босс, — ныл Малыш, — неужели вам нравится этот длинноносый проныра.

— Помолчи.

— Э, да кто не любит поговорить? — примирительным тоном заметил Сэм. — Успокойся, Малыш. Насчет длинноносого проныры ты, может, и прав, но только я не болтун. — Амбиелли стремительно вскинул на него глаза. — Например, — беззаботно разглагольствовал Сэм, — я мог бы черт знает сколько порассказать о некоем Эммануэле, а я вот помалкиваю.

— В этом тебе не откажешь, — не совсем уверенно кивнул Амбиелли.

— Верно, — Сэм ухмыльнулся. — Мне нужно проникнуть в самую суть, иначе мои статьи будут расплывчатыми и поверхностными.

— Понимаю, — сочувственно кивнул Амбиелли.

— И вот мне пришла мысль, — дерзко продолжал Сэм, в котором сидел демон любопытства, — что у такого человека, как ты, должны быть сбережения на черный день.

— Счета от доктора, — горестно вздохнул Амбиелли. — Не такая, Сэм, у нас профессия. Из нее доктора качают деньги. Вот и из меня выкачали, — он повел плечами. — К тому же тьма расходов. На укрепление дисциплины, — он слабо улыбнулся. — Накладных расходов.

— Да, ты всегда был таким поборником дисциплины, — заметил Сэм. Он подсчитывал степень риска. При помощи некоей сверхчувствительной антенны он мог улавливать настроение собеседника. Сейчас ему показалось, что человек напротив него томится от нетерпения поделиться своими соображениями, да только не с кем. Он решил воспользоваться случаем. — Иногда дисциплина может подкачать, верно? И надо же где случиться несчастью с этим стариком!

— С каким стариком, Сэм?

— Со сторожем. Ночным сторожем на складе. Умер в понедельник ночью. Газеты писали.

— А, тот сторож, — Амбиелли улыбнулся одними губами. — Читал, читал.

— Он-то пешка, — решительно заметил Сэм. И по тому, как вращал глазами Амбиелли, во взгляде которого гордость за содеянное сменялась отрицанием своей причастности, а еще по напряжению, сковавшему тушу сидящего подле него Малыша, он понял истину, о которой лишь подозревал. Значит, так оно и есть. Теперь он в этом убедился. Виною смерти старика-сторожа был отнюдь не несчастный случай: что касается Амбиелли, для того пешек не существует. Любого, кто встает на дороге, призывает к порядку.

Однако вряд ли можно считать уликой движение глаз или скованную от напряжения спину. Сам-то все знаешь, но как докажешь? Может, в каком-то полицейском участке тоже об этом знают, и какой-нибудь полисмен проклинает свою беспомощную убежденность.

Сэм откинулся на спинку.

— Никак не могу понять, зачем им понадобился у склада с печеньем сторож? — Он усмехнулся, стараясь сохранить непринужденно равнодушное выражение. — Загадочная ситуация. Старик начинает нервничать, видит в темноте таинственный черный автомобиль. Какое ему дело? Кому нужно его печенье?

— Да, нечего было соваться не в свои дела, — с некоторым сожалением заметил Амбиелли.

Сэму, в самом деле, не терпелось высказаться. Демон в Сэме не давал ему покоя.

— Мне всегда казалось, что именно этот сторож, который взывал к закону в ту прошлогоднюю ночь, испортил твою... у... твои планы.

— Ты думаешь?

Ничего не говорящая реплика.

— Потому что ребята Эммануэля никогда не отличались особой сообразительностью, — спокойно продолжал Сэм. — Должно быть, там что-то стряслось, в противном случае, им бы не представилась такая блестящая возможность.

Малыш Хохенбаум судорожно дернулся.

Но его босс подался вперед на стуле, жестом предупреждая верзилу хранить молчание.

— Ты, Сэм, мог бы написать целую книгу, — сказал он. Слова так и отскакивали от жесткой линии его губ. — Тебе известно, что стало со мной. Ребята Эммануэля воспользовались столь блестящей возможностью и всадили в меня четыре пули. — В красновато-карих глазах блеснуло желтое пламя, и Сэма обдало жаром угрозы, таившейся в этом человеке. — Эммануэль позаботился, чтобы организация, как ты выразился, распалась. Пока я отсиживался на Западе с продырявленной грудью. Я не умер. Я вернулся. Но я сломлен. Болен. Выдохся. Хочешь написать книгу?

— Когда-нибудь напишу, — с уверенностью кивнул Сэм. — Однако подожду конца — еще не знаю, чем все кончится. Конца-то еще нет.

Глаза потеплели. Бледные веки захлопнулись, как ставни. Когда они поднялись, внутрь уже невозможно было заглянуть. Амбиелли снова приступил к еде.

— Знаешь, Сэм, небольшая придорожная закусочная где-нибудь в сельской местности — хорошее местечко для восстановления сил.

— Отличное, — кивнул Сэм. — Но на это тоже нужны деньги.

— Чертовски верно, — заметил Малыш. Он тоже чувствовал себя гораздо лучше в спокойной атмосфере.

— Нужен небольшой капитальчик, — продолжал Сэм. — Босс, у тебя есть покровитель?

— Считай, что есть, — кивнул Амбиелли. Малыш чавкал и шумно заглатывал пищу.

Сэм плевать на него хотел.

— Как ты считаешь, сколько тебе потребуется для начала?

— О, всего-навсего тысчонок пятьдесят.

— Куча денег.

— Есть люди, у которых деньги куры не клюют, — неуклюже улыбаясь, заметил Малыш.

С минуту все трое молча пережевывали пищу. Сэм был доволен. Как охотник, подстреливший первую утку. Но его не покидало любопытство. К тому же, порывшись в памяти, он припомнил кое-что из только что подслушанного. Что-то насчет харчей. И о какой-то дамочке.

— Так, значит, ты, Сэм, собираешься написать книгу, а? — Амбиелли изящно орудовал салфеткой.

— Понимаешь, это будет беллетристика. Большой роман. Тот самый, который я все время себе обещаю. Когда-нибудь я его напишу.

— И ты собираешься использовать в нем реальные факты? — хитро поинтересовался Амбиелли.

— Да, — признался Сэм.

Наступило настороженное молчание.

— Когда-то я начинал писать роман, — сказал с улыбкой Сэм, еще не зная, то ли он попадется, то ли его пронесет. — Приключенческий роман. Это было так здорово, что я не смог его закончить. Не смог придумать, как разрешить одну загадку.

— Говоришь, слишком здорово? — хмыкнул Амбиелли.

— Вот именно.

— А о чем он, Сэм? — поинтересовался Амбиелли.

— Естественно, об убийстве. Один парень выкрал банкира.

— Похищение? — оживился Малыш Хохенбаум, дернувшись всем своим массивным туловищем. Он был явно восхищен и удивлен столь очаровательным совпадением.

Воцарилась странная, довольно-таки натянутая тишина.

— Интересно, куда я засунул эту рукопись? — вслух размышлял Сэм. — Теперь-то я поднабил руку. Нужно бы ее пролистать.

— А ты не смог бы ее теперь закончить? — как бы невзначай спросил Амбиелли.

— Не знаю.

— Вряд ли тебе удастся, — задумчиво изрек Амбиелли. — Фантазии не хватит.

Сэм хмыкнул. Из-под своих насупленных бровей Малыш переводил взгляд с одного на другого.

— Предвижу, ты столкнешься в своем романе с проблемой передачи денег, — спокойно продолжал Амбиелли. — Как ты, Сэм, думаешь разрешить в своем романе проблему передачи денег?

— Очевидно, ты имеешь в виду выкуп, — уточнил Сэм, стараясь показаться задумчивым. — Мне кажется, это не так уж и сложно.

— Пускай деньги выкинут из окна поезда, — предложил Малыш. — Я все еще остаюсь при мнении...

— Это уже было, — перебил его Сэм. — Слишком старомодно, Малыш. Ага, вспомнил. Кажется, я заставил их послать жену банкира по длинному запутанному пути. Ей пришлось направиться в одно место, найти там записку, в которой говорилось, что ей нужно ехать в другое место и так далее. Потом ее попросту задержали. — Он вывернул ладони наружу. — И отобрали у нее деньги.

Амбиелли что-то пробормотал.

— Да, — начал Малыш, — но...

— Тебе что-то не нравится?

— А за ней не следили? — скептически поинтересовался Амбиелли.

— Нет, потому что в моем романе на это не осмелились.

— Вполне правдоподобно.

— Ну, а если и следили, тогда что?

— Скажем, неожиданное нападение, — предложил Амбиелли.

— Да-а-а, — протянул Малыш Хохенбаум. — Но ведь ограбление считается преступлением. Ты бы мог... — он повернул голову назад и, выгнув спину дугой, встал. Его громадная ручища крепко сдавила плечо официанта. — Ты? Чего тебе?

— Оставь его, Малыш. Пусть идет, — слабым, полным отвращения голосом приказал Амбиелли.

— Я хочу кофе, — заказал Сэм.

— Да, да, сэр.

— Слушайте, он подкрался, как кошка...

— Пусти его.

Официант с мышиной проворностью шмыгнул в свою нору. Малыш стоял, опершись ручищей о стол.

— А что, если он подслушал? — заговорщически прошептал он.

Черные глаза встретились с красновато-карими. И тем, и другим было не по себе. Сэм скривил губы и затряс головой.

— Сядь, — устало приказал Амбиелли. — Ну сядь же.

— Тяжелое заболевание нервов, — изрек Сэм, все еще тряся головой. — Опасно?

— Тупость всегда опасна.

На загорелом лице ярко белели веки. Малыш Хохенбаум сидел, затаив дыхание. Он был напуган.

— Почти так же, как и чрезмерная сообразительность, — добавил Амбиелли.

— Предпочитаю что-то среднее, — весело заметил Сэм.

Он обрадовался, когда увидел, что кофе несет сам Ник. После приветствий, после амбиелливского: «Одно слово, Ник, чуть попозже», любезного ответа хозяина: «Ну, разумеется, босс» и его ухода Сэм Линч, который все это время молча ерзал на стуле, медленно поднял с сидения руку и посмотрел, что в ней.

Он разглядывал из-под полуприкрытых век дымок своей сигареты. Рука не дрогнула — уж кто-кто, а Сэм Линч знал, как скрыть потрясение. Он повернул вырезку с фотографией, и она проскользнула у него между пальцами.

— У вас что-то упало? — бесстрастным голосом спросил он.

ГЛАВА III

Он знал не глядя, что Малыш моментально протянул руку, но тут же ее отдернул. Он мог предугадать и вопрос Амбиелли, заданный ленивым безразличным голосом:

— Что там, Сэм?

Как доказать? Никак.

Он положил вырезку на стол и поспешно убрал руку — ведь потрясение можно скрывать лишь до тех пор, пока его импульсы не достигнут запястий и кончиков пальцев.

— Картинка, — пробормотал он. — Вырезка из газеты. Дюлейн. О, этот Алэн Дюлейн, — ему обычно удавалось совладать с внезапным потрясением, притворившись сердитым. — Этот Дюлейн, — со злостью повторил он.

— Ты его знаешь, Сэм?

— Может, ты вообразил себе, будто он мой друг? — фыркнул Сэм. — Нет. Однако мне довелось с ним встречаться. Однажды целый час беседовал. Не могу спокойно видеть его физиономию.

— Что он тебе сделал? — заинтересовался Амбиелли.

— Абсолютно ничего. В том-то и вся соль. Тебе случалось невзлюбить кого-то с первого взгляда? — Сэм пробежал ладонями по волосам. — Я этого парня просто не перевариваю.

— Почему, Сэм?

Амбиелли смотрел на него безучастным взглядом.

— Знаешь, кто он? Богатый сынок. Голубая кровь. Потомственный миллионер. Кровь быстро голубеет, если денег до черта. У него есть религия или ее сиюминутный эквивалент. Он учится, чтобы приносить пользу. О, я ненавижу его со всеми его потрохами.

Амбиелли смеялся почти беззвучно.

— Да, нелепо, — сознался Сэм, сам готовый улыбнуться. — И что кипятиться в моем возрасте из-за ерунды? Он ничтожество. Юнец. Но это выше моих сил. Он поступил к Миллеру и Милфорду.

— Адвокаты?

— Сам он не адвокат. Но ему нужна какая-то там степень. Небось, поднатаскаться хочет. Бегает по поручениям. Взад-вперед. И мнит из себя бог знает что. Преступления — вот что его занимает. Преступный тип. Преступление в обществе. У, он чертовски глуп.

Амбиелли засмеялся громче.

— Как-то я заглянул к нему в контору, — не унимался Сэм. — Он хотел кое-что из меня выкачать. Правда, может, мне так показалось. Клянусь святой Иоанной, мы оба говорили по-английски, но.., — он замотал головой.

— Ну и ты, Сэм, что-нибудь рассказал ему? — как бы между прочим спросил Амбиелли.

— Если бы я даже захотел обнажить перед этим Дюлейном свою душу и сообщить ему все, что знаю, от А до Я, — все равно не смог бы это сделать, — честно признался Сэм. — Мы с ним говорим на разных языках. Будто живем в разных мирах. — Сэм подпер рукой щеку. — И что это я пристаю к вам со своими горестями? — Наконец-то он позволил себе взглянуть на вырезку. — Так, значит, Дюлейн собрался обзавестись семейством, — усмехнулся он. — Что ж, сжалься, господь, над этой девушкой. Вот и все, что я могу сказать. Откуда у вас это?

— Ты знаешь девушку, Сэм?

— Я? Нет, ее я не знаю. Солсбери...

«Не нужно было произносить фамилию». В мозгу тут же пронеслось воспоминание, и он боялся, как бы это не отразилось на его лице. Что-то связанное с каким-то словом, а за словом следует эта фамилия. Неизбежно. Так и вертится в голове. Он постарался отвлечь свое внимание в сторону, но не тут-то было. «Как этот богач, Чарлз Солсбери, сколотил свой капитал?»

«Печенье Солсбери».

На мгновение ему показалось, что он произнес эти два слова вслух. Он вскинул глаза.

Маленький человек, похожий на кучку золы, внутри которой теплился огонек, спокойно восседал за столом, и по его лицу ничего нельзя было сказать.

— Сэм, а что значит багровый? — спросил Малыш. — Оттенок какого-то цвета?

— Красного, — пояснил Сэм и откинулся назад. — Ты знаешь, босс, — не глядя на Амбиелли начал Сэм, — я зарабатываю на жизнь тем, что пишу всякие мелочи. — Он смотрел в никуда.

— Мелочи, Сэм? — Это прозвучало очень тихо.

— Для того, чтоб существовать. Ты должен это понимать. — Амбиелли сидел и слушал, не так сами слова, как между ними. Сэм мог что-то знать. — В этом мире люди чем только не занимаются. Кое-кто, как и я, любит разузнавать новое. Наблюдать. Вникать в суть вещей. Но мы — созерцатели жизни, зрители, а не действующие лица. Понимаешь?

Амбиелли слушал и не говорил, понимает или нет.

— А чем жизнь не спектакль? — усмехнулся Сэм. — По крайней мере, мне она представляется спектаклем. И я, на самом деле, получаю от него удовольствие.

Амбиелли заулыбался.

— Ты, Сэм, назвал меня поборником дисциплины. Хочешь, я открою тебе секрет дисциплины?

Сэм промолчал.

— С в о й   с е к р е т?

Сэм молчал.

— А секрет вот в чем. — До — я спокоен, но п о с л е — мое наказание всегда достигает цели.

Сэм безмолвствовал.

— Вникаешь в мою систему, Сэм? — Это было сказано спокойно, но внушительно. — Я расплачиваюсь п о с л е. После того, как случится.

— Или если... — поправил Сэм.

— Если и после, — повторил Амбиелли. Слова резали, как нож. — А теперь мне нужно перекинуться парочкой слов с Ником, поэтому я с тобой прощаюсь. Рад был повидать тебя, Сэм.

— Прощайте, мистер Амбиелли, — тщательно выговаривая каждую букву, произнес Сэм. И осторожно добавил: — Желаю успеха вашей закусочной.

Коротышка положил руку на плечо верзилы, что означало: «Жди», и удалился.

«Любая собака учуяла бы страх на физиономиях оставшихся», — подумал Сэм. Могущество, кроющееся в глубинах духа этого маленького человечка и посылаемое им в окружающий мир, обжигающее, как огонь, и холодное, как лезвие ножа, повергало в дрожь каждую клетку. Физиономия Малыша покрылась капельками пота, он стал подергиваться. А сам с гордостью поглядывал по сторонам, будто хотел довести до сведения каждого: «Это мой босс».

— Ну и коротышка, — с ехидцей заметил Сэм.

— В нем страшная сила. Страшная, — Малыш вытирал ладони о свой пиджак.

«А я, — с горькой усмешкой думал Сэм, — слишком много знаю». Но времени на размышления уже нет. Его нет и для того, чтобы проверить правильность своих рассуждений. Нужно принять решение. Сэм решил прощупать сидевшего рядом с ним верзилу. Насколько глуп Малыш Хохенбаум?

Он откинулся на спинку, заставил себя расслабиться.

— Совсем коротышка, — бормотал он. — Малыш, ты смыслишь что-либо в писанине?

— Кто? Я?

— Это зараза, — сказал Сэм. — Вроде микроба, сечешь?

— Да что ты говоришь?

— Мне пришла в голову мысль: дай-ка я достану из загашника этот свой приключенческий романчик.

— Да ну, — Малышу было совсем неинтересно.

— Понимаешь, легко одолеть первую часть. Как они выкрали своего банкира. У того особые повадки, — концом ложки Сэм рисовал на скатерти треугольник.

— Какого банкира?

— Да ладно, пустяки. Не обращай внимания, — Сэм стал описывать ложкой круг. — Я думаю о своем. О романе, Малыш.

— Романы, — Малыш Хохенбаум произнес это с таким видом, будто ему хотелось сплюнуть.

— Если я когда-нибудь соберусь писать книгу о твоем боссе, я и тебя туда всуну.

— У?

— Для разнообразия, — пояснил Сэм.

— Послушай, Сэм, — Малыш насупил брови. — Что, этот твой роман про похищение, да?

— Ну да.

— Проныра.

— Точно.

— А что ты сделал с... Ну, кто это был, кого в твоем романе украли?

— Банкир, — терпеливо пояснил Сэм.

— Ну да. Он у тебя остался живой?

Сэм скрипнул зубами. У него задрожали щеки.

— Если я тебя правильно понял, — медленно начал он, — ты спрашиваешь, правда ли, что они его спрятали, а как только получили деньги, велели ему убраться домой? Или нет?

— Да. Или нет? Вот это я и хотел узнать. Или нет?

Сэм молчал. Все свои силы он бросил на то, чтобы сохранить ровное дыхание.

— Мне интересно знать, — Малыш надул губы, — а какой от этого прок? Поверь мне, Сэм, можно здорово облегчить себе жизнь. Не придется возиться с...

— Провизией, — Сэм заерзал на стуле, уставившись на толстый, как сосиска, палец с грязным ногтем, царапавший скатерть. — Я тебя понял, Малыш. Я... оставил его в живых, — едва слышно сказал он.

— Зачем?

— Только ради того, чтобы был счастливый конец, — со свирепым видом пояснил Сэм.

— А, да. В романе.

Сэм следил за пальцем, размазывающим пепел по узору на скатерти.

— К тому же так выгоднее, — добавил он.

— Кому? — удивился Малыш Хохенбаум.

— Ладно! — сердито оборвал его Сэм. — Я же сказал тебе, что не смог его окончить! — он стиснул руку в кулак, потом разжал его. — Никаких забот, если спрятать в безопасном местечке. Спокойном, безопасном местечке. Ты Сам такое местечко знаешь.

Пусть Малыш проболтается, где оно!

— Но ведь придется закрывать лица, не говоря уже о прочих мерах предосторожности. А зачем это? — не унимался Малыш. — Ведь все равно деньги достанутся им.

Сэм ощущал удары своего сердца. Оно колотилось неистово, а кровь пульсировала медленно. «Лучше уйти, уйти отсюда, — думал он. — Больше нет мочи сидеть».

— Поверь мне, Малыш, я много над этим размышлял, — срывающимся голосом начал он. — Основную опасность представляет само похищение. Лучше всего делать это в темноте.

— Нет, — презрительно сказал Малыш. — Ты, Сэм, отстал от жизни.

— Раз так, пиши книгу сам, — он пожал плечами и прислонился к стене.

Малыш оттопырил в улыбке свои жирные губы.

— Ты, Сэм, большое дитя. Послушай, ведь ты сам сказал насчет привычек. Люди что-то делают в одно и то же время, хотя бы раз в неделю. Ну, хотя бы...

Сэм притворился, что до него не доходит.

— Скажем, ходят на уроки музыки, — пояснил Малыш. — Скажем...

— В школу?

— Нет, после школы...

— Скажем, играют в покер, — спокойно подхватил Сэм. — Люди раз в неделю играют в покер.

— Кто?

— Мой банкир. Он всегда...

— А, да-да.

— Конечно, у вас есть машина.

— Конечно.

— Все это ерунда, — горько заметил Сэм. — Ерунда. Но я так и не смог придумать, как закончить этот проклятый роман. Черт возьми, да я его никогда не закончу, — он в задумчивости подпер руками подбородок. — Сам себя вожу за нос. Вот чем я занимаюсь. Но так делает большинство. Тебе это известно, Малыш?

В конце зала, у входа в кухню, послышался вкрадчивый голос.

— Босс никого не водит за нос, — заметил Малыш, беспокойно поглядывая по сторонам. — Будет тебе, Сэм, не принимай все так близко к сердцу. Не падай духом, — он издал губами неприличный звук.

Сэм привалился к стенке кабины, напустил на себя усталый вид.

— До встречи, — протянул он, приподняв руку. — Свидимся когда-нибудь.

— Пока, Сэм, — любезно бросил через плечо Амбиелли.

Малыш двинулся за своим боссом.

Фред пришел убрать со стола. У него был оскорбленный вид.

— За что я должен такое терпеть, мистер Линч? — справедливо негодовал он. — За что?

Фред согнулся над столом.

— Они всегда здесь питались. Я, вы знаете, могу и уйти. Если Нику так хочется повертеть хвостом, я могу и уйти. Мистер Амбиелли тут ни при чем. Он всегда такой обходительный. Всегда. Чем человек важней, тем он умней. Вы, конечно, знаете эту поговорку, — он снисходительно оглядел Сэма. — Подумать только, как мистеру Амбиелли пришлось улепетывать... У него только и осталось, что этот хулиган, этот толстяк Хохенбаум. Мистер Амбиелли был таким опасным человеком. Но в умении себя вести ему не откажешь. Уж кто-кто, а я это знаю. Скверно выглядит, а? Я говорю, он болеет. Как-то непривычно видеть его побитым...

Казалось, Сэм его не слушал. На самом же деле он не только слушал, а еще и делал свои выводы. «Был опасным, — подумал Сэм. — Очень странно. Он и сейчас не знает человека опасней Амбиелли, побитого Амбиелли».

— Очень непривычно, — вслух сказал Сэм. — Я мог бы написать целую книгу. Но называлась бы она не «Время и жизнь Амбиелли». Нет, Фред, «Время и жизнь Сэмуэла Линча». Особенно время. Пятнадцать минут здесь, пятнадцать — там. Очень забавно. Прибыльная вещь. Что скажешь, а?

— Еще что-нибудь, мистер Линч? — покорно спросил Фред. Он привык к желчным, недоступным его пониманию излияниям посетителей. Что ж, его дело слушать.

— Глоток виски, — приказал посетитель.

Сэм закрыл глаза. Он слишком много знал. Да, он знает все. Все до капельки. Вот только наверное не знает когда, когда? — этого он не знает. Вероятно, скоро. Такое ощущение, что из всех зрителей один он читал пьесу. И в этом есть что-то противоестественное. Почему бы ему, как и всем остальным, не следить из партера за ходом событий? С интересом, и в то же время содрогаясь от ужаса.

Нет, теперь он не может просто сидеть сложа руки и следить. Он чувствовал, как по спине градом катился пот и ныло под ложечкой.

Газетная вырезка так и лежала на столе. Сэм прижал кулаки к щекам. На фотографии она обычная разодетая красотка. И ничего более. Зубы не видно — она так и не улыбнулась. Он вздрогнул.

— Кто это? — спросил Фред в самое ухо. — Ваши друзья печатают свои фото в газетах?

— Кто? Эти люди? — Сэм стукнул по бумажке костяшками пальцев. — Нет. Это просто люди. Два представителя человеческой расы. О, разумеется, из высшего света, но все равно муравьи из большого муравейника, песчинки на отмели, снежинки в воздухе, — он залпом осушил виски. — Тебе случалось видеть собаку под колесами? — спросил он.

Фред уставился на этого странного посетителя: черные глаза полуприкрыты, черные волосы взъерошены, подбородок посинел. Исходя из своего опыта он решил, что посетитель собирается надраться.

— Нет, сэр, — ответил Фред. — Никогда не случалось.

— Мне тоже не случалось. Однажды, много лет назад, когда я был еще молод, а я ведь когда-то был молод, — я совершил героический поступок. Я вытащил собаку буквально из-под колес.

— Да что вы говорите? — покорно удивился Фред. — А вы от этого что-то имели?

— Имел. И знаешь что, Фред? Сломанную ключицу. Открытый перелом. Штучки глупого сопляка, а?

Он провел ладонями по волосам.

Фред ждал, когда последует неизбежный в таком случае заказ. Да и к чему уходить? Посетитель потребует еще виски.

— Это была ваша собака? — любезно поинтересовался он.

— Даже не моя, — медленно произнес Сэм. — Но я... видел ее до этого. В общем-то, знакомая псина. Понимаешь? Ну, не совсем чужая.

В черных глазах было отчаяние.

— Еще виски, сэр?

— Минутку, — Сэм облизнул губы. — Да, сэр, тогда мне было восемнадцать лет от роду. С тех пор много воды утекло. Восемнадцать помножить на два будет тридцать шесть. Верно? Тридцать шесть разделить на два получим восемнадцать лет от роду. Вот сколько мне было. И больше уже не будет никогда. Теперь я на столько лет стал старше, — он потер лицо. — Живи и познавай, Фред. Главное в этом мире, Фред, уметь наслаждаться спектаклем. Наслаждаться, ясно? Ты получаешь один-единственный билет на это непрерывное представление. Вот и сиди на своем месте. Так-то. Ведь это всего-навсего спектакль. Никто не хочет принимать участие в этом грандиозном представлении до поры до времени или, что одно и то же, до случая.

Сэм был напуган, и от страха у него развязался язык. Страшно за эту маленькую девочку, эту молодую леди в голубом платье. Он весь взмок от волнения.

«Пьяница», — скептически думал Фред.

Посетитель заслонил глаза ладонями.

— Мать родная, вижу, как приближается эта машина!

Он вздрогнул.

— Похоже, у вас лихорадка, — с некоторым сочувствием заметил Фред. — Вам нездоровится, да? Принесу-ка вам еще глоток, а?

Но посетитель уже вынул бумажник, отсчитал сколько полагалось, плюс чаевые и взялся за шляпу. Он вовсе не собирался напиваться. Фред как будто остался доволен.

— Заходите к нам, — сказал он.

Посетитель прижал шляпу к груди и расхохотался.

— С удовольствием. С огромным удовольствием. Только не знаю, удастся ли, — он похлопал Фреда по плечу. — Прошу прощения, старина. Я немного пьян. Я принимал одно решение. Кажется, начинаю новую жизнь.

Фред ухмыльнулся.

— Тебе, небось, еще не доводилось слышать подобную чушь! — весело воскликнул Сэм. — В моем-то возрасте. Похоже, я появлюсь на сцене.

Он со смехом вышел вон.

ГЛАВА IV

Сэму Линчу стукнуло тридцать шесть. Он жил один. Когда-то Сэм был женат (эти три года были самыми несчастными в его жизни). Теперь он не знал, где проживает его бывшая жена и даже жива ли она.

Подобно сотням молодых людей, Сэм приехал в Нью-Йорк из центральных штатов. И целый год честно посещал Колумбийский университет. Но его влек к себе и цепко держал в объятиях сам город.

Он получил работенку в газете, и в те первые годы жизни в Нью-Йорке Сэму сопутствовал успех. Он стал репортером. Его привлекала проблема насилия, интересовали люди. Главным образом, те, которые оказывают сопротивление насилию. Он пытался разобраться, как это происходит.

В тот период процветания и успеха он взял и женился. Лишь затем, чтобы убедиться в том, что его вовсе не трогают повседневные мелочи семейной жизни. После развода он еще глубже погряз в своей работе. А после войны, после скитаний по забытым богом уголкам планеты (ему так и не пришлось столкнуться с насилием в его чистом виде), он окончательно отдался во власть сидящего внутри демона: Сэм жаждал много знать.

Пробил тот неизбежный час, когда он стал говорить далеко не все из того, что знал, ибо многое понимал и читал в уголках губ, слышал в обычном покашливании. Эти сведения частенько смахивали на подозрения, в то время как попытка заговорить лишила бы его возможности проведать что-то еще. Тем более, его хозяева уже не доверяли ему.

По мере того, как росло недоверие с одной стороны, другая сторона все больше и больше посвящала его в свои тайны. Профессиональные преступники Нью-Йорка не то чтобы доверяли Сэму — нет, просто в их глазах он был чудаком, который любит послушать, но при этом остаться в стороне. Складывалось впечатление, что он заглатывает услышанное и держит его в тайне. К тому же Сэм был одинок и ни с кем не водился.

Для газеты Сэм писал скучные серые заметки. Такие, как пишут все газетчики, но его начальство было им недовольно. Они тоже учуяли, именно учуяли, что Сэм знает очень много, и не могли простить ему его скрытности. Он ни с кем не делился своими знаниями, даже никогда не сплетничал. И у них возникло подозрение, что он попустительствует беззаконию.

Сэм потерял работу. Вскоре еще две или три. Его приняли в сомнительный полусвет, где ему никто полностью не доверял. Зато теперь у него была возможность собирать по мелочам: прислушиваться, догадываться и, благодаря этому, много знать. Сколько? — одному Богу известно. Преступный мир, иной раз доверявший ему кое-какие из своих тайн, никогда толком не знал, как много ему известно. Мир праведный в своей злобе доходил до того, что незаслуженно обзывал Сэма косвенным и даже прямым соучастником преступления, — так сильно их бесила его скрытность.

Сэм писал для самых разных изданий. В своих рассказиках он кратко пересказывал то или иное сенсационное событие, и лишь благодаря как бы невзначай оброненной фразе, на мгновение освещающей все вспышкой, можно было догадаться о богатейшем тайном источнике информации. Так Сэм зарабатывал себе на жизнь и жил один.

Себя Сэм считал зрителем. Он, можно сказать, им и был. Пробьет час, он бросит собирать информацию и заговорит. И превратится в историка минувшего десятилетия. В историка — и более ничего.

Сэм был высокого роста, но осанкой похвастаться не мог. В его походке чувствовалась усталость. В ту апрельскую среду он ссутулясь вышел от Ника и, как обычно, не спеша побрел по городу. Но он уже не смеялся. Он знал: кончается целая эпоха в его жизни. А то и...

Сейчас, когда он знал, что перед ним открывается хорошая возможность покончить со старым, то есть отныне не видеть, не слышать и ничего не знать, мир показался ему светлым, родным. Как будто взгляд стал различать тончайшие оттенки серого камня на тротуарах, радужно переливчатые грани стекла. Каждый кирпич, каждый камень хотелось прижать к сердцу. Старые спичечные коробки в урнах рассказывали ему трогательные человеческие истории.

Да, ему никак не уйти. Это неизбежно. А поэтому прощай уютное кресло в партере. Его влечет к себе сцена. Со страшной силой влечет. А уж он-то знает, как это опасно. Опасен Амбиелли-победитель, но Амбиелли-побежденный становится убийцей.

Следует действовать предельно осторожно.

И все равно он не прибегнет к посредничеству телефона: это какая-то середина, что-то легковесное, не приносящее никакого удовлетворения. Уж если нарушить правило своей жизни и заговорить, то хотя бы обставить это с помпой. Чтобы вкусить всю прелесть столь дерзкого поступка. Он сумеет убедить. Ему поверят. Однако один-единственный, едва заметный жест может оказаться роковым. Да, да. Он дал себе слово не рисковать жизнью впустую.

Он нисколько не сомневался в том, что его жизнь окажется под угрозой. Стоит только Амбиелли догадаться, чьих рук дело...

Он будет осторожен. Не пойдет в полицейский участок. Уж он-то знает, с какой неизбежной быстротой распространяются сведения по каналам этого учреждения, напоминающим метастазы раковой опухоли. И просачиваются за его пределы. Нет, он все расскажет ее родителям, а те из благодарности, быть может, спасут его своим молчанием. Нужно действовать предельно хитро и осторожно, но родителям рассказать придется.

У Сэма была машина — видавший многое автомобильчик, которым он пользовался от случая к случаю. Лучше воспользоваться им, чем брать такси, хотя бы даже пересаживаться из одного в другое, чтобы попасть в верхнюю часть города. Он не хочет оставлять ни следа, ни впечатления, будто старается этот след запутать. Нет, за ним еще не должны следить. И все равно на тротуаре Сэму было не по себе. Но ведь больше не существует никакой организации Амбиелли, если не считать Малыша Хохенбаума, этот последний лист на мертвой лозе. И все-таки лучше воспользоваться своей машиной — ее не смогут допросить ни завтра, ни в необозримом будущем.

Разумеется, ее придется оставить на стоянке, но если даже ее там заметят, вряд ли подумают именно о нем — машина в большом городе безлика и незаметна.

Было бы благоразумно составить план дальнейших действий. Лучше всего, вероятно, исчезнуть из города и добраться до лачуги у озера. И предаваться там воспоминаниям о своей юности, прошедшей в провинции. Сэм завел себе летний домик, ветхий, дешевенький и слишком холодный для апреля. До него часа полтора езды. Пускай его увидят в деревне. Об этой лачуге мало кому известно. Изредка Сэм привозил туда кое-кого из своих знакомых. Изредка. Человека три во всем городе знают о ее существовании и местоположении. Вот и будет у него отличное алиби.

Можно будет отвезти туда плотника. Подумают, что он уже съездил туда и понял, что нужно заниматься ремонтом. Плотнику всегда найдется дело.

Худшее наступит потом, когда по его вине сорвется преступление. Его станут расспрашивать, а он возьмет и заранее смоется на озеро, притворившись невинным, ничего не ведающим. Настоящим младенцем. И у него будет хорошее алиби.

Его спасет его репутация молчуна.

Сэм шагал в сторону гаража, упиваясь весенним ветром. Номер дома Солсбери он узнал еще два месяца назад. Дом стоял в самом фешенебельном районе Ист-Сайда, на углу, неподалеку от реки. Парадное выходило в один из тех старомодных тихих кварталов, куда не докатываются бушующие волны городской жизни. Сэм оставил машину за углом. Очутившись на голом дне каменного каньона, он стал особенно подозрительным.

Сэм завернул за угол. Ощущение было такое, будто идешь по дощечке, узкой, к тому же готовой обломиться. Прислуги в этом многоквартирном доме было несметное количество.

Ссутулившись, в вестибюле он прислушивался к раскатам теперь уже безвозвратного: «Мистер Сэм Линч пришел к мисс Кэтрин Солсбери». Эта фраза так и кричала о подстерегающей его опасности, о дисциплине, которая «никогда не подводит». Ему предстоит убедиться в этом воочию. Шея подставлена.

— Подымитесь наверх, сэр. Она дома.

Удача. Для кого-то, но только не для него.

— Спасибо.

Он шел походкой усталого человека. Наверх поднимался в лифте. Лакей впустил его в огромную прихожую, откуда его провели в гостиную, большую мрачную комнату, где окна больше чем наполовину прикрывали плотные шторы блекло-зеленого цвета.

— Мисс Кэтрин просит вас, сэр, минутку обождать. Она сейчас спустится.

Сэм увидел витую лестницу, раскручивающуюся прямо из гостиной. Настоящие апартаменты.

— Ладно, — кивнул он лакею. Тот достал пачку сигарет и предложил Сэму. — Спасибо, я буду курить свои.

Лакей, не меняя выражения лица, умудрился дать понять ему, что снимает с себя ответственность за такого визитера. Но зажигалку все-таки поднес и тут же удалился.

Сэма поразил такой сервис. Он не сел. Он ходил по толстому серому ковру, и когда глаза привыкли к полумраку, стал разглядывать вытканные на нем узоры. Все в этом доме было предельно просто и при этом очень элегантно. Его визит стал казаться ему опрометчивым.

Он ощутил затылком, что по лестнице кто-то спускается, и, чувствуя холодок внизу живота, ждал подходящего момента обернуться. Женщина, грациозно спускающаяся по ступенькам, оказалась не Кэтрин Солсбери. Ее волосы были белы как лунь, а лицо такое молодое и румяное, что в первую минуту она показалась ему блондинкой. На женщине было изящное платье из набивной ткани зеленого цвета, которое плавно колыхалось в такт движению ее красивых, обутых в легкие босоножки ног.

— Здравствуйте, — произнесла женщина.

— Прошу прощения, — одновременно с нею сказал Сэм.

— О?

«Небось хотела сказать: «Что это еще за черт?» — решил про себя Сэм.

— Моя фамилия Линч. Я пришел к мисс Солсбери.

— К Кэтрин? — спросила женщина, крошечными шажками направляясь в его сторону, подпрыгивая на высоченных каблуках. — Вы друг Кэтрин? — добавила она, но это был не вопрос, а признание факта или, быть может, что-то вроде приветствия.

— Да, мэм.

— Я мать Кэтрин, — она протянула ему руку.

Сэм был слишком удивлен, чтобы ее пожать.

— Не может быть.

— Да, это так. Я Марта Солсбери, — женщина рассмеялась. — Вы превосходно разыграли удивление. Мы с вами поладим.

— Да, мэм.

— Мне нравится это «мэм».

Она взяла со стула пеструю матерчатую сумку.

— Теперь многие молодые люди так говорят. Полагаю, всему виной война. Вы служили, мистер Линч?

— Служил, — кивнул он, не спуская глаз с женщины. — Однако я не так уж и молод, мэм.

— Садитесь же, пожалуйста, — он подождал, пока сядет она. В ее манерах было что-то решительное. Из синей с желтым сумки Марта Солсбери достала ярко-голубую пряжу, надетую на коралловые спицы. — Мне не приходилось о вас слышать, однако, это, разумеется, еще ничего не значит. Вы давно знакомы с Кэй?

Ее прелестный ротик был подведен помадой кораллового цвета. Перед ним настоящая леди, хоть и в миниатюре. Ближе лицо уже не казалось таким молодым, но она, безусловно, красива: изящно изогнутые ноздри, породистый носик.

— Я видел ее разок, мэм, — ответил Сэм. Он не знал, как ему быть.

— И она произвела на вас впечатление, — кивнула Марта Солсбери. — О, Кэтрин это может.

— Она ходит каждый день в школу Старко, — Сэм сказал это без всякого выражения.

Миссис Солсбери склонила головку набок, недоумевая, то ли он спрашивает, то ли констатирует факт.

— Да, мы не стали отдавать ее в интернат, — лепетала она. — Мы по ней скучаем. Вы познакомились с ней в школе, мистер Линч?

— На вечеринке, — пояснил Сэм. Ему не хотелось, чтобы создалось впечатление, будто он не хочет отвечать. «Что же все-таки делать?»

— Да, многие люди знакомятся на вечеринках, — она ободряюще улыбнулась. — Не правда ли, какой чудесный день!

Сэм нервничал.

— Я, миссис Солсбери, старый газетчик, — он старался хоть как-то поддерживать беседу.

Она подняла брови и дразнила его взглядом своих серых глаз. «А я вас и не спрашиваю», — было в них.

— Да, вы меня не спрашиваете, — вяло заметил он, — но я все-таки представлюсь.

— Вы и сюда пришли в этой роли? — недоумевала она.

— Нет, нет, вовсе нет. Понимаете, миссис Солсбери... — он не совсем представлял себе, как это сделать. Уж слишком она воздушна для такого сообщения. И это осложняет его задачу.

— Понимаете, я спрашиваю это вовсе не потому, что принадлежу к числу подозрительных мамаш. — Она улыбнулась. — Я даже не собиралась садиться. Но в вас есть что-то интересное. — Ее пальцы между тем ловко орудовали спицами.

Лицо Сэма посуровело.

— А сюда каждый может вот так просто взять и войти? — он спросил это с дерзкой интонацией.

Она рассмеялась.

— Вы хотите спросить, часто ли я наталкиваюсь в своей гостиной на незнакомых людей? Да, часто. И для меня это, признаться, необычно. У Кэй много друзей, и я, конечно, не всех их знаю. У вас есть пепельница, мистер Линч? — Она наклонилась, чтобы удостовериться. — О да, есть. Так о чем же вы пишете?

— Я специализируюсь на преступлениях, — отрывисто выпалил он, не спуская с нее своих черных глаз. — Исключительно на преступлениях.

— О боже мой! — Она будто в отчаянии прижала к груди вязание. — Да неужели? И вас это не приводит в уныние? На мой взгляд, изнанка жизни должна утомлять. А вам нравится ваша работа?

Он не нашелся что ответить, и ему захотелось крепко вцепиться в свое кресло.

— Жених моей дочери, — продолжала она, краешком глаза заметив, что для Сэма это не ново, — тоже очень интересуется преступностью.

— Правда? — словно в оцепенении спросил Сэм.

— Последнее время мы только об этом и слышим. Как раз сейчас Алэн изучает преступность. Одна из сторон его всестороннего образования. У Алэна на этот счет свои теории.

Сэм уткнулся подбородком в грудь.

— В этом я не сомневаюсь, — буркнул он.

— Алэн утверждает, будто чуть ли не любого подонка можно оправдать. А что думаете на этот счет вы, мистер Линч?

Лицо Сэма потемнело, в глазах что-то блеснуло, и миссис Солсбери в удивлении приоткрыла свои коралловые губки.

— Мне как-то не нравится это слово «подонок», — в смущении пробормотал он. — Даже не знаю почему. К некоторым словам я чувствую неприязнь. — Он окончательно растерялся. — Я его просто ненавижу.

— А ведь верно! — в восхищении воскликнула она. — Знаете, я просто никогда над этим не задумывалась, но я, оказывается, тоже ненавижу некоторые слова. Например «проницательный». От него у меня мороз по коже. А у вас?

— Это слово мне безразлично, мэм. — Сэм постарался улыбнуться, потер пальцами виски.

От этой женщины у него кружилась голова. Будто он долго смотрел на лепесток, подскакивающий на гребне волны, прекрасный лепесток, которому всю жизнь суждено подпрыгивать на гребне волн.

— Вы писатель и, разумеется, должны чувствовать слова. — Она улыбалась, склонившись к своему вязанию. — Прелестно, когда мужчина поглощен своей работой. Алэн — выдающийся юноша. Такой серьезный. Я верю, что все это рано или поздно скажется и он станет крупным социологом или социальным психологом, не знаю, как правильно.

— Служителем добра, — сказал Сэм.

— Разумеется, преступность притягивает его как один из социальных симптомов, понимаете? Однако боюсь, мистер Линч, меня она вовсе не притягивает. На мой взгляд, это беда. И если преступный мир про меня забудет, уж я о нем и подавно не вспомню.

Она подняла головку и залилась веселым смехом.

Сэм положил руки на колени и сплел пальцы.

— Теперь вы решите, что я легкомысленная женщина. — Она вздохнула. — Может, оно так и есть. Или же я просто не принадлежу к числу радетелей за общественное благо. Преступность, как и бедность, все время о себе напоминает. По крайней мере, на моей памяти всегда так было. Я, мистер Линч, всего лишь женщина. Может, у вас, мужчин, и есть возможность что-то изменить, но у меня ее нет. У таких, как вы и Алэн.

— Вы неправильно меня поняли, мэм, — со свирепым видом начал Сэм. Он не хочет, чтобы его сравнивали с этим Алэном Дюлейном. — Я репортер. Не путайте одно с другим. Репортер — это человек, который наблюдает события и попросту их излагает.

— Правда?

— Только и всего, — он вконец запутался. И ему так даже нравилось.

— Понимаю, — нахмурилась она. — Вот, выходит, как вы определяете работу газетчика.

Она задумалась над тем, как составлена его фраза. Он знал, она ее запомнит и повторит. Запомнит порядок слов, но не смысл. Подует ветер с другой стороны, и она переменит свои взгляды.

— Наверное, это так и есть, — едва заметно кивнул Сэм. С ней спорить бесполезно.

— Разумеется, моя крошка Кэтрин тоже очень интересуется преступностью, — с нежностью заметила миссис Солсбери.

Сэм совсем сник.

— Да что вы говорите? — растягивая слова, сказал он. — А каким образом, мэм?

— О, ее, конечно, привлекает романтика. Понимаете, влюбленная женщина — тот-же хамелеон. Двадцать лет назад мне, мистер Линч, казалось, что солнце встает и садится с печеньем Солсбери.

Он даже не улыбнулся.

— Мистер Солсбери занимается... скорее, занимался... одним словом, печенье Солсбери, — кокетливо пояснила она. — Вы, вероятно, знаете?

— Домашнее печенье, верно? — Сэм был мрачен. — Он хорошо на нем заработал, да? Я видел его склад, огромный склад, набитый до отказа печеньем, который сторожат день и ночь.

Она широко раскрыла глаза.

— Но Чарлз, разумеется, от этого дела ушел, — «Р» она выговаривала раскатисто. — Теперь он, можно сказать, никакого отношения к складам не имеет.

— Ему так только кажется, — буркнул Сэм.

— Простите?

Он не стал повторять.

— Так, значит, склад произвел на вас впечатление, мистер Линч?

— Он оказался связующим звеном, — тихо сказал Сэм.

— Вот ведь как интересно бывает! — воскликнула миссис Солсбери. — Вы и рассказы пишете?

По ступенькам легко сбежала ее дочь Кэтрин.

ГЛАВА V

Девушка не шла, а пританцовывала. Она была молода, ее ноги мелькали быстро и грациозно, а короткие блестящие волосы подпрыгивали в такт каждому движению. Фигурку облегала юбка шоколадного цвета и бежевый свитер, на ногах были коричневые туфельки без каблуков, с круглыми носами. Да, она не шла, а танцевала.

— Привет. Извините меня. Я писала письмо и вот... вся в чернилах. Никак не могу оттереть. Как чудесно, что вы меня навестили.

Он поморщился от ее слов, словно от боли. Девушка подала ему руку, и он обратил внимание на пальцы, которые, по-видимому, долго терли щеткой и на которых все равно остались следы чернил. Что-то заныло у него в груди. Он вздрогнул, вытянулся как струна.

— Мама, ты знакома с мистером Сэмом Линчем?

— Конечно же, милая. Он представился, причем очень мило. Мы поболтали, как старые приятели.

Красивые маленькие руки миссис Солсбери уже засовывали вязание в сумку.

— Я хотел... — вдруг начал Сэм. — Я пришел...

— Повидать Кэтрин. Разумеется, — безмятежным голосом подсказала ее мать. Она встала, стройное маленькое тело закачалось на высоченных каблуках. — А так как я пришла за своим вязанием, то я...

— Нет, мэм, прошу вас, останьтесь. Ведь я...

— Что ж, очень любезно с вашей стороны. — Она вскинула головку. — Однако я хорошо воспитана и знаю свое место.

— Глупости.

Девушка наморщила носик.

Мать тронула указательным пальцем короткий прямой носик дочери, копия ее собственного, и та игриво оттолкнула палец.

— Он очень мил, дорогая, твой мистер Линч. Меня он называет «мэм», и это так забавно. — Она улыбнулась Сэму. — Надеюсь, вы у нас не в последний раз.

Сэм был словно в столбняке. Ему следовало сказать «спасибо», возможно, он сказал это «спасибо» — с ней невольно станешь воспитанным. Вцепившись в спинку стоящего рядом стула, он следил взглядом за тем, как миссис Солсбери идет к лестнице, как не спеша поднимается по ступенькам.

Кэй стремительно повернулась в его сторону.

— В чем дело?

— Ваша мама меня обезоружила. Сестра, мне страшно.

— Вам страшно? Это мама вас напугала?

— У-гу, — раздраженно буркнул он. — Она.

— Но ведь она... Да она самый безвредный человек на свете!

— Кто ее научил знать свое место?

— Я что-то не пойму...

— Знаю, что не поймете, — простонал он. — Что поделаешь.

Он плюхнулся в кресло.

— Вы ей понравились. Уж я-то знаю.

— Благодаря одному-единственному слову «мэм». Разумеется, я старался соблюдать хорошие манеры.

В глазах девушки вспыхнули искорки.

— Мама не глупа. Она разбирается в людях.

— Выходит, теперь родители не смотрят за своими детишками? Значит, я отстал от жизни, и мне не понять современного мира?

Девушка расхохоталась. Она залезла в кресло и устроилась там, поджав под себя одну ногу. Сэм увидел, что справа один зуб у нее немного выступает вперед.

— О, господи боже мой!

Ее глаза сделались лучистыми, до краев наполнились весельем. Что может быть очаровательней смеющейся девушки!

— Но я ведь не ребенок! О чем вы говорили с мамой?

— Я сказал ей, что мы познакомились на вечеринке, — мрачно буркнул Сэм.

Девушка насторожилась. Больше она ни о чем не спрашивала.

— Но ведь это так и есть.

— Так и не так.

— Выходит, вы не сказали ей, что это была за вечеринка?

Девушка порозовела.

— Она не спрашивала.

— Ну и ладно. Мама прелесть, но такая болтушка. А папа бы, наверное, расстроился. Он очень старомодный. А вы... вы чудак. И совсем вы не отстали от жизни.

— Папа дома? — отрывисто спросил Сэм.

— Наверное, — равнодушно ответила девушка. Она, по-видимому, отличалась упрямством. — В конце концов, если бы я не пошла на эту вечеринку, мы бы не познакомились. И сейчас вас бы здесь не было.

— Знаю, — кивнул он.

— А что вам там не понравилось?

В его черных, устремленных на нее глазах было отчаяние. Он сделал глубокий вдох и медленно выпустил воздух.

— Когда вы ушли, о вас спрашивал один из гостей. Хотел выяснить, кто вы такая.

— Польщена! — Она просияла.

— Зря.

Огонек в ее глазах погас, будто он ударил ее по щеке.

— Вы, как ваша мама, не знаете, чем все это пахнет, — со злостью выпалил он. — Успех! Да ведь вам ничего не втолкуешь. Вы дитя!

— Вы пришли меня ругать? — жалобно спросила она.

— Я, кажется, пришел поговорить с вашим отцом, — огрызнулся Сэм. — Прямо сейчас. Будьте любезны, проведите меня к нему.

Она помрачнела, опустила ресницы.

— Выходит, вы пришли вовсе не ко мне? — Он сердито хмыкнул.

— У нас с вами был такой интересный разговор. Я думала, мы славно провели время, и надеялась, что вы еще что-нибудь расскажете.

— Сестра, какой толк от наших с вами интересных разговоров? Сами понимаете — никакого. Давайте с этим покончим, а?

— Но я не знаю, я просто не пойму, почему...

— Вспомните, что было, — перебил он. — Вы упросили своего кавалера позволить вам взглянуть, как выражается ваша мама, на изнанку нашего мира. Вам показалось забавным увидеть на какую-то минутку его другую сторону, верно? — Ее губы раскрылись. — И мы с вами поговорили. Но ваш кавалер, наверное, уже рассказал вам, что, дескать, Сэм Линч якшается с подонками. Или даже сказал, что я сам мошенник, а? — Она поморщилась. — Ведь только вы с вашей неискушенностью могли подумать: «Ах, как забавно поболтать с этим человеком, послушать об этих людях». Вы сказали, что я так добр. Вы были уверены, что я вами очарован. И что бы вам ни говорили, вы всегда чувствуете себя всесильной, прямо королевой, не так ли, сестра? Очевидно, вы бы не возражали завести невинный маленький романчик с высоким темноволосым злодеем вроде меня. Стать моей маленькой принцессой, недоступной, незапятнанной, разумеется, ибо вы взываете к врожденной и только дремлющей во мне чести. Что, не так?!

— Да, так.

Она смотрела ему прямо в глаза.

Ощущение было такое, будто кто-то проник в грудную клетку и дотронулся ладонью До его сердца. Нет, только не это!

— Вы представили все в самом неприглядном свете. — Она улыбалась. — Но все равно, пожалуй, так и есть. Так уж вышло.

Он вскочил со стула, всплеснул руками.

— Где ваш отец? Я хочу с ним поговорить. Сию минуту.

Девушка не шевельнулась. Лишь что-то блеснуло в ее глазах, и упрямо выдался вперед подбородок.

— Вам от него что-то нужно?

— Как это ни странно, но он со всеми своими деньгами не сможет сделать для меня ровным счетом ничего, — фыркнул Сэм.

— Тогда, значит, вы хотите наябедничать ему, что я была на этой вечеринке?

— Сестра, послушайте, вовсе нет!

Она улыбнулась, будто ей удалось его провести.

— Выходит, никаких оснований для беспокойства нет?

— Вам они просто могут быть неизвестны. — Он тихонько коснулся рукой ее макушки. — Вы ничего не понимаете в этой жизни. В общем, так оно и должно быть. Послушайте, я не намерен рассказывать вам, зачем я сюда пришел, пока не повидаюсь с вашим отцом. Я только... Нет, лучше не надо.

— Я вас поняла, — кивнула она.

— Дело в том, что вы к себе притягиваете, — выпалил он. — Но не в том смысле, в каком вы подумали... Марш к отцу!

— А вы и не знаете, что я подумала, — чопорно заметила она. — А теперь, коль вы так жаждете, я позову отца.

— Да, именно жажду, — уставившись в одну точку, буркнул он. — Позовите, пожалуйста.

Она как пружина выпрыгнула из кресла, сохраняя при этом серьезное и вместе с тем безмятежное выражение лица. Где-то звякнул колокольчик, но Сэм не обратил на это ни малейшего внимания, ему в грудь хлынули потоки свежего воздуха, он боялся за нее и спешил сообщить все, что знал, а сам не хотел, чтобы она уходила звать отца. Предчувствие уже подсказывало ему, что это краткое видение, этот кадр из фильма (стоит ему преодолеть свою тревогу, и вот они уже сидят рядом, и он осторожно объясняет ей, зачем пришел) больше никогда не повторится.

Он вздрогнул, когда позади раздался мужской голос:

— Кэй? О, прошу прощения.

— А, Алэн! Привет.

Она уже вышла за кадр, и Сэм медленно повернулся.

— Здравствуй, дорогая.

Светловолосый юноша поцеловал протянутое ему навстречу личико девушки, обнял ее за плечи, а она отыскала его руку и вложила в нее свою.

— Вы знакомы с мистером Линчем? Ах, да, припоминаю. Конечно же, знакомы.

Алэн был холоден и непроницаем.

— Как поживаете, Линч?

— Прекрасно, — протянул Сэм. — А вы как?

Девушка стояла в объятиях Дюлейна и кокетливо спрашивала:

— Где это вы успели познакомиться? Ничего, что я такая любопытная?

— Нет, что ты, Кэй.

— В его кабинете, — буркнул Сэм. — Он сначала меня туда затащил, а потом вышвырнул вон.

— Что-то не припомню, чтобы я...

— Выражаясь образно. Так сказать, стирая разницу между желаемым и действительным. — Сэм кусал ноготь. Мужчины явно презирали друг друга. — Послушайте, у меня нет времени...

— Очень жаль, — чопорно сказал Алэн, убирая руку с плеча девушки. — Я не знал, Кэй, что ты занята.

— Я не занята. Нисколечко. — Она развеселилась. — Мистер Линч пришел к папе.

— А, понимаю.

— Ничего вы не понимаете. Но это не имеет никакого значения. Сестра, пожалуйста...

— Может, я могу быть чем-нибудь полезен? — предложил светловолосый юноша, загородив ее как щитом.

У Сэма сдавали нервы.

— Мне нужен Чарлз Солсбери, — огрызнулся он. — Вы что-то имеете против? Где он? — спросил Сэм у девушки.

— Наверное, у себя в библиотеке.

Она собралась было провести Сэма прямо к отцу.

— Лучше сперва спросить, дорогая, — заметил Алэн.

— Ах, да. — Она была слегка возбуждена. — Я скажу ему, что вы здесь.

— Буду очень вам признателен, — мрачно кивнул Сэм и повернулся к Дюлейну спиной.

Алэн зажег сигарету.

— Вас, Линч, никто не вышвыривал из моего кабинета, — натянуто заметил он.

— На моем языке это называется именно так. Не знаю, как называется на вашем.

— Я веду себя предупредительно со всеми.

— Разумеется. Благодарю вас. Пожалуйста. Прошу прощения.

— Пусть будет по-вашему.

Покорность Дюлейна была не менее оскорбительна, чем сарказм Сэма.

Сэм отвернулся.

— Мне вовсе незачем перед вами оправдываться, — заявил Дюлейн.

— Вот именно. Зачем же вы это делаете?

У светловолосого юноши все кипело внутри, но он спокойно продолжал:

— Я объяснил мисс Солсбери, что вы нехороший человек.

— Кэтрин бы не мешало к этому прислушаться, — заметил Сэм.

Однако его собеседник обладал завидной выдержкой.

— Как вам известно, Линч, она молода. Слишком неопытна и уж больно романтична, чтобы понять мои слова в их буквальном смысле. Так что все зависит от вас.

— От меня?

— Ну, разумеется...

— Значит, я нехороший. А она неопытна. А вы можете отличить добро от зла? Раз вы поборник справедливости, то образумьте ее, что же вы?

— Образумлю, — огрызнулся Алэн. — Уж это я вам обещаю.

Они замолчали. Тянулось время, а вместе с ним натягивались нервы Сэма. Он подумал о своей машине, брошенной на стоянке, — она там и вопиет о том, что он здесь. А он безнадежно завяз в болоте, которое называется временем и которое здесь привыкли тянуть. Но время может сработать против него, ведь его шея уже подставлена.

Сэм зажег сигарету. Его взгляд скользнул от светловолосого юноши, теперь спокойно сидевшего в кресле, к двери, в которую вышла девушка. Он смял сигарету и зажег другую.

ГЛАВА VI

У Чарлза Солсбери был опрятный и какой-то припудренный вид. Серые глаза оттенял серый с белесыми, будто вытканными морозом, полосками костюм. Не человек, а морской пейзаж в пасмурный день: серое море, серое небо. Подтянутый мужчина среднего роста с размеренной и решительной походкой, а дочь прыгает подле него, как молоденькая лошадка.

— Приветствую, Алэн.

— Добрый день, сэр.

Дюлейн, этот воспитанный юноша, встал с кресла.

— Папа, это мистер Линч, — теребила Кэй отца. — Он хочет с тобой о чем-то поговорить.

В холодных серых глазах был вопрос.

— Наедине, — дерзко вставил Сэм. Он слышал, как кашлянул Дюлейн. — Да, он предупреждает, чтобы вы были настороже, — поспешно пояснил Сэм. — Итак, все на своих местах, пора приступить к делу, верно?

— Я попросту хотел прояснить, что вы бывший газетчик, — елейным голоском оправдывался Дюлейн. (Пытается убедить всех на свете, что он джентльмен. )

— Сам представлюсь, если сочту нужным.

— Итак, в чем дело? — натянуто поинтересовался Чарлз Солсбери.

— Я все скажу вам. Н а е д и н е.

— Тогда вам придется подождать, — это он сказал отрывисто и даже грубо.

— Я спешу, — возразил Сэм.

— Папочка, — ласково начала девушка, — я забыла предупредить тебя, что мистер Линч — мой друг.

Она сказала это с укором, который относился не к отцу, а к нему, Сэму. Он это сразу почувствовал.

— Виноват. — Теперь отец потеплел. — Однако, сэр, ваши манеры...

— У меня их нет, — перебил Сэм. — Вообще нет, а сейчас к тому же время подгоняет. Приступим к делу.

Все трое недоумевали, кто за ним гонится. Ему бы вести себя повежливей, но его душила ярость от одной мысли, что потеряно столько времени, а тут еще этот Дюлейн.

— Если это настолько конфиденциально, — начал Алэн, стараясь изобразить терпимость и снисходительность, — то, может, Кэй, мы с тобой...

— Нет, нет, — мягко перебил его Солсбери, — мы с таким же успехом...

— Послушайте. Вы все. Мне на минутку требуется остаться наедине с мистером Солсбери. Безотлагательно. Разве это так трудно устроить?

Солсбери нахмурил свои посеребренные сединой брови.

— Хотите сообщить мне что-то важное?

— Очень важное.

Сэм задыхался от нетерпения.

— Что ж. Уделю вам минутку. Прошу вас пройти со мной.

Этот безжалостный порядок, установленный Солсбери, его размеренный шаг, рассчитанные движения как тисками сдавили Сэма со всех сторон. К тому же он чувствовал себя последним грубияном, и это его бесило.

Солсбери обернулся.

— Да, Алэн, что касается этой лодки, ты, разумеется, можешь воспользоваться моей якорной стоянкой.

— О-о-о-о! — воскликнула девушка и захлопала в ладошки. — Так ты все-таки купил ее, Алэн?

— Да.

Светловолосый юноша был счастлив, что его невеста пришла в такой восторг, а отец задержался полюбоваться ликованием дочери. Сэм простонал.

— Возьмешь меня на Пески? Когда?

— Завтра. У тебя днем нет занятий?

— Нет, но, черт побери, днем у меня урок музыки.

— А после?

— А это не слишком поздно?

— Да, это уже слишком, — выдавил Сэм Линч, прислоняясь к стене.

— Что?

— Слишком поздно. — Он поднял обе руки: они дрожали. — Прошу вас, послушайте. Что мне делать? — Его беспокойство, его гнев разбивались о стены этой комнаты. Как требовать от них понимания, пока они не знают, в чем дело. Он прилагал все усилия, чтобы не винить пока безвинных. — Это срочно.

Но все было впустую.

Мужчины шепотом обменивались какими-то репликами.

— Да... м-м-м... я... мм-м, — тянул Солсбери. Потом вдруг сказал, обращаясь к Сэму. — Сюда.

Сэм шагнул к двери.

— Надеюсь, вы как-нибудь навестите меня, — долетело до него.

Слышал он и укоряющую реплику Дюлейна:

— Кэй!

Но она, открыто не повинуясь ему, любезно продолжала:

— Ну, и как, Сэм?

— Думаю, что нет, сестра. Скорей всего, нет. Все равно очень вам признателен.

Он проследовал туда, куда ему велели, не удостоив ни девушку, ни светловолосого юношу ни словом, ни взглядом, ни даже поворотом головы. Мужчины вышли в коридор и, спустившись на несколько ступенек вниз, очутились в небольшой, уставленной книгами и кожаными креслами комнате.

Чарлз Солсбери подошел к столу и уперся в его поверхность кончиками всех своих десяти пальцев. В комнате царили мир и порядок. Вот и настало время говорить.

— Я вас слушаю, мистер Линч.

Сэм оказался целиком во власти этого человека, олицетворяющего респектабельность и порядок. Он решил сразу же приступить к делу.

— Мистер Солсбери, я пришел сказать вам, что кое-кто замыслил похитить вашу дочь Кэтрин.

— Не может этого быть! — слегка вздрогнув, воскликнул Солсбери.

Сэм пытался убедить себя в том, что такое не сразу можно осознать. Ему стало жаль этого человека.

— Я говорю о том, что готовится похищение вашей дочери, — довольно сухо, но терпеливо пояснил он.

— Должно быть, вы... — Чарлз Солсбери медленно опустился в кресло.

— Не пускайте ее на этот урок музыки. Не выпускайте ее на улицу без охраны.

Сэм понял, что, кажется, он поспешил. Этому человеку, оказывается, было незнакомо чувство растерянности. Он просто недоумевал.

— Вы должны привести факты. Я не могу поверить...

— А вам и не надо ни во что верить, — сказал Сэм. Он еще не потерял терпения, однако уже избавился от чувства жалости. — Вы не можете позволить себе думать, что я могу ошибаться. Верно?

Отец молчал, словно оцепенев от недоумения. Сэм пожал плечами, повернулся к мистеру Солсбери вполоборота. Он позволит ему переварить услышанное.

— Минуточку, молодой человек. — В его серых глазах вспыхнул гнев.

«Небось, пытается скрыть за ним трепет страха», — отметил про себя Сэм.

— Какое вы имеете основание думать, что вам дозволено приходить в мой дом и делать такое ужасное, такое невероятное заявление без каких бы то ни было... — Руки отца беспомощно повисли в воздухе. — Вы должны подтвердить свое заявление фактами. — От испуга он говорил громко. — Вы ожидаете, чтобы я вам поверил?

— Ожидаю, — кивнул Сэм. — Может быть, вы примете во внимание то обстоятельство, — он старательно растягивал каждое слово, — что я оказываю вам любезность.

— Тогда вы можете оказать еще одну, — колко парировал Солсбери, — объяснив, каким образом вам удалось это узнать?

Он постукивал по столу кончиками пальцев.

— А вам что до этого? — огрызнулся Сэм. — Я подслушал, рискуя собственной жизнью, и пришел вам это сообщить.

— Чепуха! — воскликнул Чарлз Солсбери.

— Чепуха? Что чепуха?

Вопрос был излишним. Сэм и без него все знал: обычный человеческий ум отказывается воспринять такое.

— И зачем? — Солсбери окинул Сэма враждебным и подозрительным взглядом. — Это смахивает на дешевенькую мелодраму.

— Вот именно.

Сэму казалось, будто он скармливает по маленькому кусочку какую-то новую, необыкновенную пищу сопротивляющемуся ребенку.

Солсбери вспыхнул.

— Я в это не верю.

— Тогда какой было мне смысл сюда приходить? Чтобы вам соврать?

— Вот уж не знаю. Не знаю. Однако ваше дерзкое утверждение нуждается в подтверждении.

— Вы так думаете? — зловеще осведомился Сэм. Уж слишком долго он себя сдерживал.

— Кто это задумал?

— Этого я не могу вам сказать.

— Вы знаете?

— Да, знаю.

— Тогда почему не скажете мне?

Сэм пожал плечами.

— Потому что, если я стану называть имена, моя песенка спета.

В этом он был убежден. И ему было трудно поверить в то, что это объяснение может показаться его собеседнику сомнительным.

— Вот уж чепуха, — повторил Солсбери, встал с кресла и уперся руками в крышку стола, сверля глазами Сэма.

— Думаете, я ненормальный? Послушайте меня.

— Вы все твердите о какой-то якобы угрожающей вам опасности. Это уж слишком.

— Дело идет о моей жизни, а я ею дорожу. Она зависит от того, что я вам скажу. Моя жизнь вас скорей всего не трогает, но ее жизнь должна вас волновать. Так в чем же дело? Разве вы не слышали того, что я вам сказал? Вы что, газет не читаете? Думаете, такое не случается?

В глазах Солсбери появилась тревога.

— Думаю, случается. Но на каком основании...

— Основание, — Сэм расхохотался. — А деньги не основание? У вас есть деньги.

— Есть, — медленно и осторожно произнес Солсбери. — Но не у одного меня.

— Про это всем известно.

— Да, я полагаю...

— А у вас найдется пятьдесят тысяч наличными?

В его глазах что-то дрогнуло.

— Нет.

— Скверно, — процедил Сэм. — Они потребуют именно эту сумму.

Мужчина раскрыл от изумления рот. Его ладони, покоившиеся на крышке стола, судорожно сжались в кулаки. Упоминание о деньгах моментально разбудило его сознание.

— Мистер Линч, мне трудно в это поверить, — признался он. — Я не пойму, почему похититель выбрал именно меня, мою семью? Я вовсе не самый богатый...

— Не пытайтесь оспаривать, — сочувственно сказал Сэм.

— Но я... У меня не было никаких контактов... Я не... О нас не пишут в газетах. Как же эти люди смогли обо мне прослышать? Кэй?

— Как-то прослышали. К тому же иной раз за грехи работника приходится расплачиваться его хозяину. О вас они прослышали совершенно случайно.

— Я не... Я вас не понимаю.

— У вас был сторож, — Сэм кусал губы. — Стоит мне раскрыть рот, как я выбалтываю лишнее, — пробормотал он. — Послушайте, не пытайтесь понять — почему. Это не имеет никакого смысла. Вы спрашиваете у меня, почему жертвой выбрали именно вас, а я вас уверяю, что жертва она. Ваша дочь Кэтрин. Только не надо со мной спорить. Надо попытаться предотвратить беду.

Солсбери мужественно прилагал усилия подогнать под свою выкройку сию нелепицу.

— Я настаиваю, чтобы вы пересказали мне, что именно вы слышали, — потребовал он. — Минуточку. Не уходите.

Он опрометью бросился из комнаты.

«Нуждается в свидетеле, — невольно отметил про себя Сэм. — Что ж, вполне понятно».

Он в унынии смотрел в окно на тесный, своеобразно окрашенный городской пейзаж, на громады зданий, расцвеченные с западной стороны солнцем в желтые, красноватые и еще какие-то неуловимо нежные переливы коричневого и серого. Где-то в этом переливчатом букете затаилась крошечная булавка, нездоровый злобный карлик с коричневым лицом и вывернутым наизнанку умом, угрожающий этим респектабельным светским людям. И ему, Сэму Линчу, об этом известно.

«Конечно же, свидетелем будет Алэн Дюлейн», — подумал Сэм и круто повернулся.

— Мистер Линч, повторите, пожалуйста, то, что вы мне только что сообщили. И прошу вас быть подробным, — потребовал Солсбери. — Все, что вы сказали. Это жених моей дочери. Мы оба вас слушаем.

Дюлейн задрал нос кверху. У него была почти военная выправка.

— Я слышал, как два человека составляли план похищения мисс Кэтрин Солсбери. Они рассчитывают напасть на нее прямо на улице и увезти в машине, по всей вероятности, краденой. Это может произойти уже завтра днем, когда она направится на урок музыки, — я не знаю из дома или из школы Старка. Они либо спрячут ее, либо тут же убьют. Вероятнее последнее, — с ужасающим хладнокровием подчеркнул Сэм, — потому что это менее хлопотно. За нее они потребуют, по меньшей мере, пятьдесят тысяч долларов выкупа. Вот, кажется, и все.

— Где вы могли такое услышать? — потребовал Дюлейн.

— Это к делу не относится.

— Кто эти люди?

— Не скажу.

— Не хотите или не знаете?

— Не хочу.

Отец оперся рукой о стол.

— Алэн, это возможно?

— Думаю, что да, — с едва заметным презрением изрек тот. — Он описал нам классический образец похищения. Однако вы, Линч, очевидно не отдаете себе отчета в том, что очень трудно понять мотивы вашей...

— Отдаю! — Сэм разъярился. — Ну и что из того? Желаете заняться рассуждениями?

— Возможно, я бы и поверил вашему рассказу, если бы уяснил, что это вы вдруг взяли на себя такую заботу?

— Какая тут забота? — отрезал Сэм. — Никакой. Одно удовольствие. Подставить под топор шею.

— Вашу шею, — Алэн скривил губы. — Не так-то уж много я о вас знаю, Линч, но, честно говоря, то, что знаю, не дает никаких оснований считать вас человеком чувствительным. Разумеется, не исключено, что к Кэтрин вы питаете особый интерес, но, клянусь вам...

— Боже мой! — Сэм поднял к небу трясущиеся руки. — И зачем только я здесь? Чтобы выслушивать все это? Так вы собираетесь что-нибудь предпринять для ее защиты? Это единственное, что я хочу знать.

— Уж об этом не беспокойтесь, — надменно вымолвил Дюлейн.

— Ты это серьезно? А ты представляешь себе, красавчик, как это сделать? Хотя бы отдаленно? Вот он, — Сэм указал рукой в сторону ее отца, — не представляет. Никто в этом волшебном замке по-настоящему не верит в то, что существует изнаночная сторона жизни. Надеюсь, ты, по крайне мере, о ней слышал.

— Прошу вас, прошу вас, не надо горячиться, — увещевал отец. — В данную минуту Кэтрин ничего не угрожает. Мы должны...

— Откуда вы знаете? — Сэм даже подскочил от ярости. — А вам известно, где она находится в данную минуту?

— Ну конечно же!

— Если вам это так интересно, она наверху дописывает письмо, — натянуто пояснил Алэн.

— Может, и нет! — огрызнулся Сэм. — Может быть, она передумала. Может, передумали они. Поверьте мне, именно сейчас она в опасности, все равно как если бы сидела в горящем доме. Так что вы собираетесь предпринять?

У отца был все такой же надменный вид. Алэн закинул ногу за угол стола.

Я не перестаю удивляться вашей участливости. Вы едва знакомы с мисс Солсбери.

Сэм сжал рукой виски.

— Послушайте, сейчас это не важно!

— Этот человек, — Алэн наклонился к ее отцу, который, казалось, с каждой минутой мрачнел, — ужасно хитрый тип, сэр. Он писатель, специализирующийся на так называемых преступлениях...

— Так называемых? — зловеще передразнил его Сэм. — Проклятье, вы что, из загробного мира? Какая разница, чем я зарабатываю на жизнь? Или из каких соображений пытаюсь вас предупредить? Неужели до ваших жирных мозгов не доходит, что в эту самую минуту, в этом самом городе два живых человека говорят об этой девушке, прикидывают, что сделать с ней, когда она окажется в их руках?

— Все это ужасно, но не будем впадать в панику, а думать... — Дюлейн был все так же невозмутим. — Все дело вот в чем: вы; Линч, насколько мне известно, никогда не занимались благотворительностью. Поэтому я и не допускаю... не могу допустить, чтобы вы могли собой жертвовать. — Его тонкое с резко очерченными чертами лицо сохраняло надменное выражение. — Боюсь, сначала мне придется уяснить себе, какими побуждениями вы руководствуетесь.

— Давайте покончим с вашей психологией! — Сэм потерял всякое терпение. — Послушайте меня!

— Да, постойте, — вмешался ее отец. — Мы должны принять все меры, чтобы ничего подобного не случилось.

— Фу-у-у, — Сэм с облегчением выпустил воздух. — Наконец-то. Больше от вас ничего и не требуется. Позвольте мне узнать, он обратился к Солсбери, — представляете ли вы себе, насколько им легко ее выкрасть? Вы отдаете себе отчет в том, что вам придется посадить ее под замок? Приставить к ней человека, который бы ни на минуту от нее не отходил? Человека, способного...

Дюлейн закинул ногу на ногу.

— По-вашему, мы должны посадить мисс Солсбери под замок. Надолго, позвольте узнать?

— Ну, вы слишком многого от меня хотите. Мне-то откуда знать?

— Если мы вам пообещаем это сделать, вы назовете имена заговорщиков?

— Это что? Сделка?

— С тем, чтобы закон смог...

— Что сделать?

— Действовать. Решительно и...

— Тебе, сынок, еще познавать и познавать законы, — перебил его Сэм. — Какое дело ты собираешься завести, если единственная улика — интуиция? И на мои показания не рассчитывай. В них много дыр. К тому же меня вполне может не оказаться под рукой.

Солсбери выпрямился.

— Прямо не знаю, что и подумать. — Он опустился в кресло у стола.

— Вы правы, сэр, — наморщил лоб Алэн.

— Это возможно? Он что, в самом деле подвергает себя опасности?

— Не понимаю, каким образом, если не называет имен.

— Вы мне не верите, но в то же время и отмахнуться от моего сообщения не можете, — Сэм старался говорить спокойно. — Вот тут-то вся загвоздка. Но план похищения существует. И если вы примете во внимание мое предупреждение и предпримете меры по обеспечению ее безопасности, а тут еще выяснится, что вас предупредил я, меня сотрут в порошок. А теперь решайте: то ли я псих, то ли оказываю вам громаднейшую услугу. Но класть голову на плаху я не хочу. Так что сделок со мной заключать не надо. Хотите верьте, хотите нет. Но только я должен об этом знать.

Он повернулся к ним спиной и невидящим взором уставился в окно. Сзади, как ему казалось, идет оживленная беседа при помощи взглядов и жестов.

Вдруг он услышал высокий и решительный тенор Алэна Дюлейна:

— Ладно, будем считать это услугой. А что вы требуете за эту вашу... услугу?

Сэм круто повернулся и закрыл глаза. В нем все кипело от гнева. Темная кожа вокруг глаз подергивалась.

— Что ж, ничего тут не попишешь. Правильно вы меня надоумили. Не суй, дескать, носа в чужие дела.

Он открыл глаза, но только для того, чтобы отыскать выход.

— Минуточку.

— С дороги, проклятый служитель общества, — Сэм поднял руку, которая безвольно упала вниз. — Она была милым ребенком, — вслух размышлял он.

— Нет, нет, не уходите, — хныкал отец.

— А вы мне верите? — просто из любопытства спросил Сэм.

— Сам не знаю. Вы ведь сами сказали, что это не важно. Мы, безусловно, должны предпринять все меры предосторожности. Однако вы, мистер Линч, должны понять, как все это неопределенно, как невероятно... Прямо руки опускаются. Посудите сами, что нам предпринять? И на какой срок?

— Понимаю, это сковывает, — сочувственно кивнул Сэм. — Но что делать?

— Так что же нам предпринять? — с мольбой взывал седовласый мужчина. — Разве нет оснований арестовать этих людей?

— Я их не вижу.

— Как и нет оснований поверить в их существование, — ввернул Алэн Дюлейн. — Если только Линч не пожелает оказать нам незначительную услугу и назвать имена, числа, место. Чтобы, по крайней мере, можно было навести кое-какие справки. Добыть хоть какое-то подтверждение его заявлению, опирающемуся на интуицию.

— Имен я не назову, — хрипло отрезал Сэм. — И никаких справок навести нельзя. А меня здесь не было. Прошу простить за вторжение.

— Линч!

Сэм остановился у двери.

— Сообщите в полицию, — посоветовал он отцу. — Скажите, что вас предупредили. И если в вас есть хоть капля милосердия, не говорите кто. Но прежде всего приставьте к ней. телохранителя. Сделайте что-нибудь. Ведь они не станут с ней возиться. Они ее убьют.

Он вышел из комнаты, унося с собой образ растерянного седовласого человека.

ГЛАВА VII

Чарлз Солсбери судорожно стиснул руки.

— Что нам делать? Как ты думаешь? Кто он, Алэн?

Кровь все еще не отлила от щек Алэна.

— Я ведь говорил вам, сэр, Линч — бульварный писатель, специализирующийся на скандальных историях. Говорят, он в дружеских отношениях кое с кем из крупных мошенников. Вот такой это субъект. Ничего хорошего. Да, он умен, но добра от него не ждите.

Лицо Солсбери помрачнело.

— Но Кэй сказала, он ее. друг.

— Моя вина, сэр. Я повел ее туда, где ей не следует бывать, вот... вот они там и познакомились.

— Я бы не хотел, чтобы моя дочь общалась...

— Знаю, сэр. Отлично знаю. Она меня упросила. И я подумал, пусть она разок увидит, как все дешево и безвкусно на подобной вечеринке... — Он заходил взад-вперед по комнате. — Понимаете, все дело в том, что этот тип мог пронюхать о подобном. Это в его возможностях. — Чарлз Солсбери положил руку на телефон. — Одного не пойму: зачем... зачем?! Он не из тех, кто болтает, сэр. Там было полным-полно продажных женщин. Может, это какой-то грязный обман? Ведь Линч пишет для всяких мерзких журнальчиков.

Солсбери снял руку с телефона и снова стиснул ее в кулак. Это был человек порядочный, который и окружающий его мир считал в целом порядочным.

— Я бы не простил тебе, Алэн, если из-за того, что ты куда-то затащил Кэй...

— Это не связанные между собой вещи, — решительно возразил Алэн. — Единственное, что произошло за эти пятнадцать минут, так это ее знакомство с Линчем. А что, если за всем этим стоит Линч?

— Именно?

— Хитрый извращенный субъект. Черт его знает, что он надеялся от нас получить. Нам не удалось выяснить его побуждений. Еще хорошо, что я оказался под рукой.

— А вдруг его рассказ не выдумка, и им руководит обычное благородство? — задумчиво предположил старший из мужчин. — Ты его недолюбливаешь. Я это заметил.

— Верно, такие субъекты выводят меня из себя. Мне кажется, он высмеивает попытку... людей объединиться и... мм... воспротивиться злу. По некоторым причинам он здорово меня недолюбливает. А я только отвечаю взаимностью. — Юноша горестно улыбнулся. — Тут трудно остаться беспристрастным. Между тем...

— Да, да. Что?

Алэн потянулся к телефонному справочнику.

— Разумеется, охрана. Есть одна очень солидная фирма. Частное сыскное бюро. Думаю, сэр, нам настоятельно необходимо приставить к ней охрану. Однако мы, сэр, по мере возможности должны сохранять спокойствие.

— У меня есть связи в полицейском управлении, — вдруг сказал Солсбери. — Если мое влияние...

— По-моему, это самое правильное решение, сэр, — сказал Алэн и набрал номер. Солсбери с растерянным видом следил за его действиями. — У меня там есть знакомый, сэр, — пояснил Алэн. — Он на хорошем счету. Человека следует проверить, а уж потом на него полагаться. Я бы не хотел, чтобы о Кэй судачила грязная толпа, если все это окажется выдумкой.

— Думаю, ты прав, — неохотно согласился Солсбери.

— Да, сэр, мне приходилось сталкиваться с подобными субъектами. — Алэн взял трубку. — Нужно все объяснить Кэй. Бедняжка. Не хотелось бы ее пугать.

Солсбери кусал губы.

— О, Марта! Неужели это всего лишь ужасная шутка?


Сэм Линч брел по коридору, едва волоча по ковру ноги. Он попал в большую комнату, в которой уже был, пересек ее наискосок и, очутившись в прихожей, остановился и обернулся назад.

В большой комнате не было никого, в прихожей тоже. Во всей квартире тепло, тихо, приятно пахнет мебельным воском. Он скользнул взглядом вдоль лестницы, но и там никого.

Сэм облокотился об обитую зеленой кожей стену и уперся руками в спинку стула. Полный провал. Оказывается, эта роль трудней, чем он думал. Он ее плохо знал и все перепутал.

Он убеждал себя, что Солсбери не станет сидеть сложа руки, что он, несомненно, что-то предпримет и будет действовать обстоятельно, с умом. Ну конечно же.

И тем не менее его будто сковал столбняк. Он поймал себя на том, что прислушивается. Но к чему? К тому, что произойдет дальше.

В пустых нетопленых комнатах царили тишина и покой. Ни шагов, ни голосов, ни других звуков. От прикосновения его влажной ладони на поверхности красного дерева остался след.

Внизу за углом послушно стоит у обочины его старенькая машина. Слишком уж долго она там стоит. Обитателям этого дома и в голову не придет предупредить лакея в подъезде, чтобы он никому не называл фамилию Сэма. Над ним нависла опасность. Она грозит ему из-за каждого угла. Что касается девушки, ему-то что до нее?

Нужно спуститься вниз и. быстренько отсюда смотаться, если, конечно, ему дорога собственная жизнь. Он посмотрел на свои руки и вспомнил жирный грязный палец. Она погибнет, если к ней прикоснется этот палец. Тогда уже будет поздно. Может, попытаться поговорить с матерью?

Он сумеет ее напугать, по-настоящему напугать. Пусть она, как и он, начнет паниковать. Замок, воздушный замок. Вряд ли в жизни Марты Солсбери было что-нибудь, кроме чистоты и благопристойности. Если ей и довелось узнать, что на свете существует грязь и всякие извращения, то лишь теоретически. И если ей довелось соприкоснуться со всем этим, то только кончиком волшебной палочки, именуемой деньгами. А ручка у этой палочки длинная.

Изощренный садизм такого человека, как Амбиелли, его необузданные похоти, грязные руки Малыша Хохенбаума — всего этого ей не понять. Сплетни... Сказки... Анекдоты... Она живет в другой половине мира. А те двое и вовсе ничего не знают об этом беззаботном игривом изяществе. Однако в какой-то точке обе половинки неминуемо соприкасаются.

Если даже он ее напугает, она обратится за помощью к своему будущему зятю, этому изящному молодому человеку, занятому изучением преступного мира и напичканному на сей счет всевозможными теориями. Сэм старался быть справедливым и верить, что Дюлейн, хоть он и вел себя заносчиво, так или иначе что-то предпримет.

Он убеждал себя в том, что он, Сэм Линч, сделал все от него зависящее. Но это не помогло: он своего не достиг, следовательно, нет никакого удовлетворения. Внутри все так и кричит: нет, нет! Вот приближается машина, горло девушки сдавливает громадная ручища, в ее бесстрашных глазах вспыхивает ужас при мысли о том, что предстоит погибнуть в чуждом ей мире.

Нет! Как можно вернуться на свое место, на это кресло у прохода и ждать, когда упадет занавес?!

Сэм потерял ощущение времени. Сколько он тут стоит: минуту, час? Какой-то звук...

Она пересекла огромную комнату, прошла мимо него в прихожую, но вдруг заметила его краешком глаза. Копна каштановых волос разлетелась на две стороны.

— Привет, — чуть слышно сказала она.

Она набросила на плечи пальто, сбоку болталась сумка, в руке было письмо. Он выпрямился.

— Куда вы идете?

— Я? На угол, бросить письмо. А то потом забуду и...

— Я его брошу, — сердито перебил он ее.

— Благодарю вас, но мне это совсем не трудно. — Она прижала письмо к груди и немного робко на него взглянула. — Папа пообещал сделать то, что вы просили?

Он в отчаянии прикрыл рукой глаза.

— Не уверен. Вы его видели?

— Папу? Нет.

— А вашего друга Алэна?

— Нет.

— Может, я смогу чем-то вам помочь, Сэм? — услышал он. — Вы попали в беду?

Он отнял руку от своих воспаленных глаз, сердце так и перевернулось, когда он заглянул в ее глаза.

— Я из-за вас погибну. Почему это? Что в вас?

— Не знаю, — серьезно отвечала она. — А что случилось?

— А вы поверите, если скажу?

— Разумеется, — кивнула она.

— Не надо, — разозлился он. — Не верьте всяким незнакомым...

— Не верить вам?

— Вы неискушенная. Ничего не знаете о жизни. Вы еще почти дитя.

— Интересно! — с негодованием воскликнула она. — Ну ладно, вы убеждаете не верить вам. Ваше дело. Я, может, и не поверю. Но почему только из-за того, что вы никому не верите, и я должна...

— Вы правы, правы, — бормотал он.

— Вы и мне не вполне доверяете, иначе сказали бы, что вас тревожит.

— Знаю. Почему вы не выправите этот зуб?

— Потому что это больно. Да он мне и не мешает. И вообще это не так уж важно.

Она замолчала, прикусила губу и вдруг прыснула со смеху.

— Оставим этот разговор, — сказал Сэм. — Сестра, я свалял дурака.

— Да? — она приготовилась к серьезному разговору. Он вышел из-за стула и взял ее за локоть.

— Да. Я по глупости взял и принес вам подарок.

— Подарок? Мне?

Она послушно повернулась, и они вместе направились к выходу.

— А потом вдруг оробел. Все болтался тут, заставляя себя сказать вам... Он внизу.

— А что это?

— Я не мог внести его без... мм... разрешения. Его не засунешь в карман. Он в моей машине.

Они вышли в парадное. Ее руки уверенно и беззаботно поворачивали ручки, отпирали замки.

— Я ни за что не позволю вам увезти его назад.

Сэм нажал кнопку лифта. Он нервничал.

— Вам это может показаться ужасно глупым. Я сам в него влюбился. Но откуда мне знать, понравится ли вам...

— А что это?

— Прошу вас, пропустите меня вперед.

— Зачем?

— Я... Мне надо кое-что приготовить.

— Подарок?

Он кивнул.

— Но ведь вы хотите преподнести его мне, правда?

— Пойдемте со мной. Разумеется, если он придется вам по душе.

— Вы хотите, чтобы я пошла к вашей машине?

— Да, потому что... Пойдете?

— Ладно. А где она?

— Вон там, за углом. Скоро начнет смеркаться, — немного запинаясь проговорил он.

— А нам-то что?

У нее даже намека на подозрение не было. Она не защищалась, не оборонялась, нисколько не боялась, и это его заворожило, повергло в ужас, показалось вызовом.

— А вас разве не учили не верить человеку, который предлагает вам конфетку? — Он был возбужден. — Мама вас этому не учила?

— Но ведь это не конфетка, — с особым смыслом сказала она.

— Нет, не конфетка. Это еще послаще. Если только вы любите сладкое. А мне кажется, вы любите сладкое.

— Сэм, вы меня просто заинтриговали. Только зачем вся эта таинственность?

Подошел лифт.

— О, я сам — сплошная таинственность. — Казалось, он дурачится. — Тс-сс. Мы друг друга не знаем. Молчите. Идите за мной.

Девушка засмеялась.

Они вошли в лифт. Сэм старался на нее не смотреть. Где-то между этажами она заметила со светской любезностью:

— День был чудесный, не правда ли?

— Да, чудесный, — не глядя на нее, небрежно кивнул он.

Только бы перестало стучать сердце, а то еще, чего доброго, выпрыгнет из груди. Выглянув из парадного, он заметил у самой стены дорожку. По ней он и зашагал.

Шагал он очень быстро. Машина слишком близко. «Нельзя этого делать», — думал он. И знал, что все равно сделает.

Все зависит от нее. Стоит этой маленькой глупышке пойти за ним...

Он нырнул в машину, отыскал в отделении для перчаток старый шарф, разорвал его вдоль на четыре части и откинул переднее сидение. От любопытных глаз его заслоняла дверца, поэтому ему были видны только ноги. Отступать некуда. Он согнулся, прислушался и услышал бодрое постукивание каблучков по тротуару.

ГЛАВА VIII

Алэн повесил трубку.

— Скоро? — спросил Солсбери.

— Сию минуту. Это надежный народ.

— И все равно денька два мы подержим ее взаперти. К тому же, хоть ты и против, я все-таки позвоню в полицию и изложу им суть дела. Пускай это перестраховка, все равно невинные люди не должны подвергать себя...

В дверь легонько постучали.

— Ты здесь, Чарлз? — спросила Марта. Мужчины переглянулись. Муж Марты взял себя в руки. Он боялся говорить ей о том, что им сказал Сэм Линч. Кто знает, как она прореагирует?

— Войди, дорогая, — сказал Солсбери. Тут же раздался телефонный звонок.

Алэн взял трубку и сразу же ее положил.

— Спрашивают Кэй, — пояснил он. — Трубку снял Финни.

— Вам, ребятки, чаю или крепкого ликера? — поинтересовалась Марта Солсбери.

— Крепкого ликера, — сказал Солсбери. Он взял Марту под руку, и она в недоумении подняла на него глаза.

Алэн прошел вслед за ними в большую комнату.

— Простите, сэр, вы не знаете, где может быть мисс Кэтрин? — спросил Финни, лакей. — Ее просят к телефону.

— Она наверху, — ответил ее отец.

— Нет, мне кажется, она спустилась, — сказала ее мать. — Я полагала, она с вами.

— Она, наверное, в музыкальной, — с трудом выдавил отец.

Лакей направился в музыкальную.

Марта Солсбери высвободила руку, выпорхнула в прихожую и пропела в трубку:

— Алло? О, Филлис? Минуточку, дорогая. Кэй где-то здесь. — Взгляд Марты остановился на застывших фигурах мужчин. Остановился всего лишь на секунду и скользнул дальше.

— А все-таки, мне кажется, она наверху, — заметил Алэн.

— Должно быть, — кивнул Солсбери.

— По-моему, она могла выйти бросить письмо, — повернувшись в их сторону, предположила Марта. — Вы не думаете, что это так и есть?

Ей никто не ответил. Фигуры остались неподвижны. Лакей вернулся из музыкальной и в ожидании дальнейших распоряжений молча стоял у двери.

— Я поищу ее наверху, — сказал Алэн.

— Фил, дорогая, она вам позвонит, — сказала в трубку Марта. — Прошу прощения. — И повесила трубку.

— Кэй? — донесся сверху голос Алэна. И тревожней: — Кэтрин?!

— В чем дело? — удивилась ее мать.

Солсбери ловил ртом воздух.

— Кэтрин! — позвал он. Как слепой прошел мимо жены и бросился по комнатам. — Кэтрин!

Лакей направился к окнам.

— В чем дело? — Марта семенила своими маленькими ножками. Сначала ее высокие каблучки застучали в направлении окна, потом в сторону лестницы.

— Я думал, она вышла на улицу, — сказал Финни, повернувшись от окна. — Но сейчас возле почтового ящика никого нет.

Миссис Солсбери покачнулась. Побледневший Алэн кричал, перегнувшись через перила:

— Кэтрин!

Солсбери вернулся в прихожую.

— Кэтрин! — умоляющим голосом взывал он.

Марта Солсбери встретилась взглядом с мужем и подняла руки, как бы защищаясь.

— Кэтрин! — позвала она. Ее высокий чистый голос срывался от волнения. — Кэтрин!


Было темно. Ночь, окутавшая дощатую хижину, шептала плеском озерной волны у покосившегося крылечка, шуршала листьями, топала торопливыми ножками маленьких зверюшек по тонкой крыше.

Кроме водопровода здесь не было никаких удобств. Освещение — керосиновая лампа с грязным стеклом. От окон еще не отодрали прибитые на зиму грубые доски. Внутри царил беспорядок: неприбранные кровати, книги на столе и на стульях, железная печка посреди комнаты. И никаких занавесок, ковриков, безделушек. Лишь пестрые индейские покрывала, брошенные на две койки, да и те разные.

Кэтрин Солсбери натянула на свои окоченевшие лодыжки краешек одеяла.

Мир рухнул на улице, прямо возле ее дома. Ей долгое время казалось, будто она кружит в какой-то пустоте, где не на что опереться.

Она была перепугана, растеряна, но и рассержена тоже. И теперь злость одержала верх над всем остальным. Она больше не боялась, что ей могут причинить физическую боль. Но кровь ударяла ей в голову при одной мысли о том, что ни родители, ни возлюбленный не знают, что с ней, и что ей запрещено сообщить им о себе. И она страдала, представляя себе их страдания.

Она была молода, здорова и, как и все юные существа, уверена в себе, и теперь лежала с мокрой головой на койке лицом к доскам с подоткнутым с боков пальто и покрывалом на ногах и старалась думать. Успокоиться и думать.

Он тоже молчал. Слишком много было ими сказано. У него болело горло от тщетных уговоров, бесполезных доводов. Он сидел на жестком стуле, облокотясь о стол и обхватив руками свою черную голову. Мрачный, изнуренный человек. Они боролись — она была против его безумной затеи с ее волосами, потом долго спорили.

Он, Сэмуэл Линч, этот странный парень, был изнурен. И как же легко он разгадал ее уверенность в собственной исключительности, ее детское тщеславное довольство собой! Как легко провел ее, заставил поверить, что привез ей щенка. Наврал, что на полу в машине копошится что-то маленькое, живое. И она поверила, залезла в машину, потому что он хотел закрыть дверь, чтоб не убежала собачка.

И тут из-за спинки переднего сидения на нее опустились его беспощадные руки. Горло сдавил шарф, не позволяя крикнуть. Она ехала, лежа вниз головой в узком пространстве между передним и задним сидениями. Полнейшая беспомощность, бессильная ярость, полный рот какой-то гадости. И не пошевелиться. Тьма под этим старым пальто была кромешная. Возмутительно.

— Холодно? — не поднимая головы, поинтересовался он.

— Да.

Он с усилием встал, железкой сдвинул конфорку и подбросил в печку дров. Красноватые блики подсвечивали его лицо снизу, оттеняя впадины на скулах, глубокие глазницы. У него было изможденное, трагическое и в то же время отрешенное выражение лица.

Она подняла воротник своего пальто.

— Хочется есть?

— Нет.

— Кажется, где-то есть бобы, — равнодушно заметил он и снова сел.

Сперва ей казалось, что ей хотят сделать больно, может, даже убить. Была минута, когда ее охватил ужас: а что, если ее ждет смерть? Но теперь она все могла себе объяснить.

Этот рассказ о каком-то Амбиелли и его бесчеловечном приятеле казался ей чистейшей воды вымыслом. Он ей рассказывал, а у нее было впечатление, что он все на ходу сочиняет.

Сейчас она была готова поверить, что тут не все выдумка. Но что Сэм на их стороне, это ей было не по душе. Где-то в глубине души сохранился страх за свою жизнь. Сэма силой заставили выполнить приказ этого Амбиелли. «Он как-то зависит от Амбиелли», — глубокомысленно решила она. Как — ей это не известно. Но это не имеет никакого значения. Такое в жизни бывает.

А его странные сердитые наказы не быть доверчивой можно объяснить тем, что он не хотел подчиняться приказу. Внять бы им. Она же пропустила их мимо ушей. Из этого она решила, что вовсе ему не безразлична.

Она и сейчас остается при этом мнении, что он выгораживает себя, вот и сочинил этот глупый рассказ о том, что похитил ее, желая уберечь, — не хочет, чтобы она о нем плохо думала. Даже теперь ему это не безразлично. И все равно его никак невозможно уговорить.

Спорить с ним бессмысленно. Если бы он пытался уберечь ее от каких-то людей, то отвез бы ее назад, домой. И все это чушь, будто он предупредил родителей, но не доверяет им. Уж Алэн бы наверняка знал, как поступить в таком случае. В этом не может быть и тени сомнения.

Нет, это, конечно, не объяснение. Небось, Сэм боится чего-то еще. Он ведь сам сказал, что трясется за свою жизнь. Ну разумеется, потому так и волнуется. Его принудили сделать это для Амбиелли. И он побоялся не подчиниться. «Он познакомился со мной. Его ко мне впустили, потому что его фамилия мне известна. Потому-то ему все и поручили. Может, он и не хотел, но был вынужден подчиниться, а теперь боится меня отпустить».

Она считала, что ее передадут в другие руки. Теперь им остается сидеть в этом укромном местечке и ждать приказа. Ее пронзила острая жалость: «Бедные родители! Но я не стану сидеть сложа руки. А что, если попытаться убежать?»

— Высохли волосы? — Он встал и направился в ее сторону. Она постаралась не вздрогнуть, когда он не так уж и ласково положил ей на голову руку и потрогал пальцами ее завитки. — Сойдет. Ну и видок у тебя!

Она села, вытащила расческу и принялась расчесывать волосы. Без зеркала это оказалось трудно.

— Можно? — спросила она.

Он указал рукой в сторону лампы. Она слезла с кровати, взяла лампу и, едва переставляя негнущиеся ноги, направилась в ванную. На дощатых стенах дрожали тени.

Лачуга одним боком прилепилась к высокому восточному берегу озера, оказавшись зажатой с двух сторон между ним и озером. Вдоль ее задней стенки была отгорожена узенькая полоска для кухни и ванной. Отсюда выхода наружу не было, а окнами служили узкие щели у самого потолка на уровне береговой полосы. Каким бы юным, сильным и стройным ни было тело, протиснуться в эти две щели не представлялось возможным.

Когда Кэй начала расчесывать голову, она поняла, что обесцвечивание испортило ее волосы: они не слушались гребня.

Ему не терпелось это сделать. Он даже бросил ее в машине, связанную, головой вниз, бросил надолго, чтобы купить препарат. И не уступи она в конце концов, он привязал бы ее к стулу и выкрасил волосы силой. Неужели это так важно? Теперь волосы превратились в спутанную копну, непокорную, жесткую, разноцветную. Она теперь совсем на себя не похожа: бесцветные волосы, бесцветное лицо.

— Сестра, не спрашивай, для чего, — сказал он. — Этого я не могу тебе сказать. Сказать-то скажу, но ты все равно не поймешь. Не сейчас. Оставим это. Просто я стараюсь выпутаться, не умереть из-за тебя. А если тебе уж так хочется, думай, будто я хочу спасти от гибели тебя. У меня предчувствие, что нас навестят. Поэтому я думаю о будущем. Смешно: Сэм Линч думает о будущем. Не обращай внимания. Этого тебе не понять. Всему свое время. Но я вынужден сделать это сейчас, потому что за пять минут не успеешь. Не обращай, сестра, внимания. Считай, что я свихнулся, а ты боишься перечить сумасшедшему.

Он заставил ее пересмотреть всю свою одежду и отодрать номерки прачечной, монограммы, заставил вытряхнуть содержимое кошелька. Он сжег все ее документы, даже водительские права, потом обрушился с молотком на пудреницу: разбил монограмму на крышке и забросил пудреницу в озеро.

— Зачем? — изумилась она.

Он пихнул ее на кровать.

— Успокойся. — Сам сел за стол и подпер рукой голову. — Если вдруг к нам кто-то зайдет, ты собралась уходить, — немного помолчав, сказал он. — И ты не Кэтрин Солсбери. Ни в коем случае не сознавайся в этом, пока не очутишься у себя дома.

— Но почему, Сэм?

— Поймешь, когда это случится.

— Что случится?

— Одна вещь. Со мной.

— Мм-мм... — она задыхалась от злости.

— Ладно, ладно. Дай мне передохнуть. Брось спорить. Глупее этого я в жизни своей ничего не делал. У меня даже кружится голова от глупости. Теперь я миллион лет не суну носа в чужие дела!

Он взглянул на нее, рассерженную, со спутанными волосами и горящими глазами.

— Да кто ты, в конце концов, такая? — заорал он. Она задрожала под своим пальто, притихла.

Вот тогда-то она и стала выдумывать свои хорошо пригнанные теории, тогда-то ей и показалось, будто она почти все поняла. А теперь, глядя на свое отражение в зеркале, решила, что он хочет изменить ее внешность до неузнаваемости. Интересно, для чего? Откуда-то изнутри поднялась теплая волна: «Нет, он не соврал. Он хочет меня уберечь», — шептал чей-то голос.

— Она вышла из ванной. Его голова лежала на руке. Он не пошевельнулся. Она тихонько поставила лампу на место и в ее свете отчетливо разглядела белые прядки на висках и возле уха.

— Сэм, ты седеешь, — заметила она.

— К утру я буду белее снега. Марш спать.

— Но... — Ей так хотелось высказать ему свои доводы.

— Я еще не знаю, что с тобой сделаю. Не знаю, что случится дальше. Не знаю, не знаю, не знаю.

— Сэм, отвези меня домой.

— Я знаю одно: чего я с тобой не сделаю — не брошу тебя волкам на растерзание. Успокойся.

Голова медленно упала на руку.

Она забралась на кровать, свернулась калачиком и натянула на ноги покрывало. Она была непреклонна. Интересно, есть ли поблизости телефон? Заснет ли он? Где ключ? Сумеет ли она бесшумно отпереть дверь? Можно ли спрятаться где-нибудь в темноте?..

У берега тихо плескалось озеро. По кровле протопали чьи-то маленькие лапки. В ночи шумели деревья, дрожал от ветра огонь лампы.

ГЛАВА IX

В ночь на четверг в квартире Солсбери не гасили свет. Наступил четверг. Он был напряженным и бесплодным.

Кэтрин Солсбери пропустила занятия в школе Старка. Она не пришла и на урок музыки.

Сэм Линч не появился ни в одном из своих излюбленных местечек.

Алэн Дюлейн не пошел в свою контору.

Чарлз Солсбери не пошел в клуб. Его жена, Марта, отказалась от завтрака. Была приведена уйма оправданий, однако об истинной причине умолчали. Чарлз Солсбери принял решение, что в полицию не обратится. Нет, еще не время. Алэн был уверен, что не сегодня-завтра преступники попытаются наладить связь с родственниками. Таков классический образец. Солсбери решил сидеть и ждать. Он сказал, но только один раз: «Верните мне мою девочку».

На рассвете он позвал к себе всех трех лакеев и попросил их никому ничего не рассказывать. Он поделился с ними своими опасениями, что мисс Кэтрин могла оказаться в руках преступников. Он предупредил их, что огласка может обернуться бедой.

А пока Солсбери притворился, что очень верит в эти звонки по больницам. Надеялся, что Марта в них поверит. Оба держались бодро — так принято в хорошем обществе. Всему виной были их страхи. И над всеми страхами главенствовал страх друг за друга.

Алэн со своими частными детективами всю ночь обзванивали больницы и разыскивали Сэма Линча.

А что еще оставалось делать? Конечно же, разыскивать Сэма Линча, который был в курсе всего. Разумеется, это легче сделать полиции. Но и люди Алэна могут его найти, причем без лишнего шума. Сэм Линч мог бы кое-что рассказать. И тогда они будут лучше себе представлять, что делать, чтобы отыскать Кэтрин.

Отец добавил про себя и только для себя: «Если она еще жива». Перед Мартой он притворялся, что в этом уверен. Он убежден, что преступники следуют классическому образцу. Да, именно так, а значит, все кончится хорошо.

Он испытывал страх — ведь этот образец давно устарел. Так сказал Сэм Линч, и эти слова огнем жгли его мозг. Это не так хлопотно. Что ж, он не станет причинять им хлопот. Будет ждать, надеяться. А потом натравит на них полицию, чтобы отомстить.

Алэн отвергал такое решение. Он был за то, чтобы задействовать полицию. Однако вынужден был уступить отцу и заняться поисками Линча. Взаимное согласие сказалось на них самым благотворным образом: Солсбери видел в этом надежду, Алэн гордился тем, что пошел на уступки, у Марты нашлись силы держаться.

Солсбери возлагал особые надежды на Сэма Линча. Еще бы, Линч их предупредил, он знал все заранее. Теперь он им подскажет, где ее искать. Судя по всему, он на их стороне. Алэн с мрачной ухмылкой заметил, что Линч определенно на чьей-то стороне, и его просто необходимо разыскать.

Миновал четверг.

Кэтрин Солсбери пропустила урок музыки. Причины скрыли. В газетах ее фамилия не упоминалась. Полиция оставалась в неведении. Слуги молчали.

И все-таки в городе о ней говорили.

И не только нанятый Алэном Рейли, который в то утро прохаживался взад-вперед возле дома, где жили Солсбери, звонил в чьи-то двери, останавливал прохожих и показывал им фотографию Кэтрин Солсбери.

— Она сбежала из дому, — пояснял Рейли. — У родителей денег — куры не клюют. — При этом он подмаргивал собеседнику. — Вы не видели ее где-нибудь поблизости вчера вечером? Может, она садилась в какую-то машину, а?

Похоже, никто ничего не знал. Одним было безразлично. Другие смеялись в глаза. Третьи смотрели на Рейли с подозрением.

В тот день в небольшой комнатке, в самом сердце делового района сидели двое: коротышка у стола, верзила на кровати, от страха буквально влипнув в стену. Вот здесь-то и упомянули Кэй.

— Кэтрин Солсбери либо удрала, либо ее кто-то увез, — сказал Амбиелли, вращая налитыми кровью глазами.

— Они в самом деле ее хватились, босс, — буркнул Малыш.

— Это я и без тебя знаю. Чего повторять-то? — Коротышка вскочил со стула и со злостью хватил верзилу ребром ладони по лбу. — Молчи, когда я думаю, — приказал он, окончательно сбрасывая свою приторно-любезную оболочку.

— Слушаюсь, босс.

Коротышку прямо-таки сжирало пламя мести — в нем ожил убийца.

— Если она сбежала сама — это совпадение, — вслух размышлял он. — Но если ее увезли, тогда кто-то стоит мне поперек дороги.

— Послушайте, босс, — Малыш на случай нового удара съежился в комок. — Вам не стоит волноваться. Украдем кого-нибудь еще.

Налитые кровью глаза Амбиелли остекленели.

— С этой все было готово, — с презрением заметил он. — А волноваться я никогда не волнуюсь...

Солсбери ждали, отгороженные от всего в своем недоступном мире, а вокруг сновали люди.

Поздно вечером, в четверг, вместе с вечерними газетами пришло письмо. Солсбери его прочитали и теперь с робкой надеждой поглядывали друг на друга.

Когда около девяти вечера в четверг их навестил Алэн, у него создалось впечатление, будто они окончательно обезумели от горя и не способны его понять. Он сказал, что у него нет ничего нового, ни в одной больнице не оказалось девушки под вымышленной фамилией, но похоже, его сообщение до них не дошло.

Алэн сидел перед ними, напрягши каждый мускул своего молодого тела, и хмурился от возложенной на него ответственности. Еще бы: ему нужно дать им самый правильный, подкрепленный своей компетентностью совет, переложить всю тяжесть на свои надежные плечи.

— Не вызывает сомнений то, что ее где-то спрятали. Сэма Линча мы так и не смогли разыскать. — Алэн был мрачен.

— А ты действовал осторожно? — осведомился Солсбери, прикрывая ладонью от света свои воспаленные глаза.

Он взял на себя страшную ответственность: действовать на свое усмотрение, целиком и полностью положась на этот классический образец. А понимает ли он законы, которыми руководствуются в этом чужом, в этом чудовищном мире?

— Все сохраняется в величайшей тайне, сэр. Не волнуйтесь. Никто даже не подозревает о том, что она исчезла. Но вот Линча нигде нет. Правда, ходят слухи, будто у него есть машина. Пытаемся обнаружить ее местонахождение. Если и она исчезла, я бы посоветовал обратиться в полицию. Они, сэр, смогут найти машину.

— Еще рано, Алэн.

— Но когда же? Я просто не в силах понять, — Алэн постучал ребром ладони по коленке, — почему они не дают о себе знать? Если это именно то, что мы предполагаем, они вынуждены действовать быстро, пока не подключилась полиция. Вы разве не понимаете этого? Им пора дать о себе знать.

Алэн недоумевал: почему такое отклонение от классического канона? Он не заметил, как затаился хозяин, как Марта локтем прижала к себе сумочку с вязанием.

— Когда они дадут о себе знать, у нас появится новый материал для расследований. По крайней мере, мы сумеем определить род преступления. Нам предстоит кое-что обдумать...

— Ведь ты, Алэн, не станешь поступать против нашей воли, а? — тихонько спросил Солсбери.

Алэн сжал губы.

— Если бы только я мог вас убедить. Это дело, сэр, не для вас. Она вам слишком небезразлична, слишком дорога. Дилетантам это не под силу. Мои люди, разумеется, не дилетанты, и из кожи лезут, но тут необходимо вмешательство целой группы людей-профессионалов.

— Верните мне мою девочку, — во второй раз сказал Солсбери. Говорил он тихо, но фраза прозвучала как вопль. Он тут же пожалел о сказанном и с беспокойством покосился на Марту.

Она вязала. Ее волосы были как-то неестественно взъерошены. Это производило странное впечатление. Она тихонько сидела со своим вязанием возле лампы, проворно мелькали руки, спокойно звучал голос. Будто она контролирует каждую клеточку своего существа, кроме седых волос, которые ее не слушаются и выдают ее истинное состояние.

— Только бы разыскать Сэма Линча, — вздохнула Марта. — Где он может быть? Он все знает.

— Разумеется, он должен знать, — буркнул Солсбери. «Ведь они запросили именно ту сумму, которую называл Линч, — мысленно добавил он. — Выходит, Линч все знает».

— Он не только знает, — ухмыльнулся Алэн.

— Однако он приходил нас предупредить, — робко напомнил Солсбери. — И хоть они и вышли из дома примерно в одно и то же время, они вышли порознь. Мне кажется, он на нашей стороне. И, думаю, не отказался бы нам помочь. Ведь если это он задумал ее украсть, зачем ему было нас предупреждать?

— Этот человек настолько изощрен, настолько непостоянен и непостижим, что, на мой взгляд, нам с вами, сэр, не под силу его понять. Я просто убежден, что он в этом замешан.

Прикрыв глаза ладонью, Солсбери разглядывал этого напыщенного юнца, едва удерживаясь от того, чтобы не осадить его за самоуверенность. Правда, мальчик держался хорошо: столько усердия и никаких театральных жестов. И все равно было в нем что-то такое, что действовало на нервы. Его выражения вроде: «слишком небезразлична», это высокомерие знатока дел подобного рода и то, что основную ответственность он берет на себя.

— Линча найдут. — В устах Алэна это прозвучало как приговор. — И Линч заговорит.

У Солсбери такой уверенности не было. Порой ему казалось, что Линч вообще никогда не заговорит, — ведь мертвые молчат. Но он ни с кем не поделился своим предчувствием.

— Не думаю, чтобы вашим людям удалось узнать сегодня что-либо новое, — пробормотал он. — Алэн, Марта совсем валится с ног. Ей бы что-нибудь принять, да в постель.

— И тебе, Чарлз. Нам обоим.

Они, казалось, опираются друг на друга, тем самым не давая друг другу упасть. И все время обнадеживают один другого. «Моя мужественная девочка!» — думал отец, и его сухие утомленные глаза заволакивало пеленой.

— Надо отдохнуть, — пробормотал он.

Алэн не понял намека.

— Если бы только я (это «я» он выделил особо) слышал все, что говорил Линч. Кое-что вы могли пропустить мимо ушей. Вероятно, он сказал что-то еще.

— Я пересказал тебе все, — возразил Солсбери.

Светловолосый юноша переключил внимание на Марту:

— Расскажите мне все, что он вам говорил.

Ее руки остановились. Милое личико, обрамленное непокорными седыми волосами, утеряло прежние изящество и свежесть, зато теперь каждая его черточка казалась глубже, чище, а красота возвышенней. Она рассказала, как Сэм Линч ей представился. Как они с ним беседовали, и она так поверхностно и легкомысленно рассуждала о. преступности.

— Потом поговорили о тебе и твоих интересах, Алэн. Я сказала, как увлечена криминалистикой Кэй. Как я в свое время Делом Чарлза. Его печеньем. Он упомянул какой-то склад. Вот тут-то я поняла, что он пишет беллетристику. Почему — не помню.

— Склад? — наморщил лоб Алэн.

— Да. Он сказал... Да, я точно помню его слова: «кто-то стережет его день и ночь». Это прозвучало как-то странно.

— Сторож! — воскликнул Солсбери. — Минуточку. Алэн ждал, затаив дыхание.

Дальше Солсбери заинтриговал его еще больше.

— Он сказал что-то насчет грехов работника, за которые должен расплачиваться хозяин.

— Работника? Сторожа? — Алэн так и подскочил. — Здесь что-то кроется. Кто караулит ваш склад ночью?

— Не знаю. Не имею ни малейшего представления.

— А выяснить можно?

— Разумеется, можно. Минуточку. — Солсбери взял телефон. — Его фамилия Перригрин. Он сейчас на месте. Работает всего неделю. С тех пор, как погиб старик.

— Погиб старик?

— Да, несчастный случай.

— Постойте, а тот старик, сэр, давно там работал?

— Это можно выяснить.

— Нет, постойте. Помнится, в прошлом году там была какая-то пальба. Ваш сторож давал показания. Помните? Именно тогда чуть было не убили Амбиелли. Их была целая шайка. Классический образец мести, практикуемый в преступном мире. Всем было известно, что тут дело рук Эммануэля. Амбиелли здорово досталось. Он уехал из Нью-Йорка.

— Но все это... какое имеет отношение?..

— Амбиелли, — задумчиво произнес Алэн.

— Что Амбиелли? — сгорал от нетерпения Солсбери.

— Вернулся.

Медленно, шаг за шагом, постигал Солсбери смысл слов Алэна. Так медленно, что даже заговорил вслух: «Старик...» Однако он не завершил фразы — мозг сработал быстрее языка.

— А какой несчастный случай? — услышал он вопрос Алэна.

Солсбери покачал головой. Он ничего об этом не знал. «Когда вернулся Амбиелли?» — этот вопрос так и вертелся на кончике языка, но он не осмелился его задать. Он опустился в кресло, раздумывая над услышанным. Чудовищная мысль! Старик, находясь на своем посту, заметил что-то неладное и позвонил в полицию. Теперь он мертв, только теперь. Много месяцев спустя!

— О, нет, абсурд! — громко воскликнул он.

— Если Линч на кого-то и намекал, — размышлял Алэн, — то только не на Эммануэля. У того нет причин иметь против вас зуб. — Алэн кусал ноготь. — Не может быть. Это, действительно, абсурд.

Чарлз Солсбери воздел руки к небу.

— Зуб против меня? Но я-то здесь причем? Ведь я не имею к этому ни малейшего отношения.

В нем закипало справедливое негодование. Но мысль уже вышла за пределы ограниченной логикой упорядоченности, и он теперь знал, что зуб зубом, но все дело в том, что волей капризного случая о нем услышали, узнали, его наметили в жертву. И все потому, что у него есть дочь. Веки Солсбери задрожали.

— Амбиелли снова в Нью-Йорке, — сказал Алэн. — Мне говорили. — Он покосился в сторону Солсбери. — Я не верю в эти «грехи, за которые должен расплачиваться...». Какой-то сенсуализм. Небось Линч хотел отвлечь ваше внимание.

Он презрительно скривил губы.

— Но если мистер Линч не солгал, — убитым голосом начала Марта, — и если он подслушал именно этого человека, тогда где теперь он?

Солсбери отметил про себя, что если Линч не солгал, то теперь он, возможно, мертв. Как и старик-сторож. Но он промолчал, только облизнул губы.

— О нет, просто он скрывается, — презрительно заметил Алэн. — Прячется по углам. Это вероятнее всего. Такие люди, как Линч, преувеличивают опасность Амбиелли. Разумеется, частично из восхищения. Но я не думаю, чтобы он был честен. Если да, то почему бы ему не назвать имена?

— Из страха, — пояснил Солсбери.

Брови Алэна в недоумении взлетели вверх.

— Линч боялся, — медленно пояснил Солсбери. — К тому же это имя никому ничего не говорило. Я хочу сказать, вчера.

— Или же он таинственно намекнул на это, чтобы увести нас с верного пути, — скептически предположил Алэн.

— Ты допускаешь, что он может бояться. Однако ты считаешь недопустимым, что он знал о той опасности, которой себя подвергает, — заметил Солсбери.

— А зачем ему подвергать себя опасности? — уже с издевкой спросил Алэн.

— Допустим, из добрых побуждении.

— Такое не в его натуре. Уверяю вас.

«Такая самоуверенность, — думал Солсбери. — Будто мы никогда не совершаем поступков, противоречащих нашей натуре. Так уж и возможно предугадать каждый наш шаг?»

— Разумеется, я не спешу делать выводы, — сказал Алэн, и Солсбери закрыл глаза. — Я лучше позвоню в агентство. Интересно, что там у них имеется на Амбиелли? Это может пригодиться. — У Алэна был деловой вид.

— Я хотел бы... — Солсбери как щитом прикрывал ладонью глаза, чтобы скрыть проглянувшую в них тревогу. — Алэн, повремени денек. Прошу тебя.

— Однако...

— Если они свяжутся со мной... Разве ты не понимаешь?

«Оставь это, — думал он. — Может, она цела и невредима. Не затевай возни, чтобы у них не оказалось повода для подозрений. Не сейчас. Еще рано».

— Поверьте, я, как и вы, не хочу рисковать. Ничем, сэр. Но я не считаю, что тут есть риск. Вы себе не представляете, как осторожно работают эти люди. Не то, что неуклюжие фанфароны-полицейские. К тому же я допускаю, что в полиции есть шпионы. Однако я уверен...

— A y меня этой уверенности нет, — оборвал его Солсбери. — Я не хочу ни малейшего риска. Никакого дополнительного риска.

Алэн поджал губы.

Марта тряхнула своей взъерошенной головой.

— Будь к нам снисходителен, Алэн, — резко сказала она.

— Я понимаю ваши чувства. Все понимаю. Это парализует. — Он расправил плечи. — Такие вещи, как правило, сопряжены с нечеловеческими усилиями.

— Спокойной ночи, — отрывисто пожелала Марта, схватив обеими руками сумочку с вязанием.

Чарлз Солсбери проводил Алэна до двери. Вернувшись, он увидел, что его жена сидит с закрытыми глазами, зажав в обеих руках кусочек шелка, который она хранила в сумочке с вязанием.

— Я рада, что мы ничего ему не сказали, — пробормотала она и открыла свои затуманенные глаза. — Он действует мне на нервы.

— Мне тоже.

— Будто речь идет о ком-то чужом, а не о нашей Кэтрин.

«Нет! — Мозг Солсбери работал судорожно, прерывисто. — Кэтрин должна быть всегда, везде и всегда».

— Знаю, — вслух сказал он и коснулся багрового шарфа, который она держала в своих руках. Этот знак пришел вместе с письмом. В нем заключалась их надежда. — Еще один день, — вздохнул он.

— О, если бы это случилось сегодня вечером. Если бы в записке было сказано «сегодня вечером».

— Нет, нет. Ну как ты не понимаешь? Они дают мне время, весь завтрашний день, чтобы я мог достать наличными. Им нужны деньги. Это их единственная цель.

— Ну конечно же, Чарлз.

— Они дают мне время их достать. Вполне благоразумно.

Он притворялся.

— Да, да, понимаю. — Она склонила головку, внимая его доводам. Так лучше обоим.

«О, моя мужественная девочка», — думал он.

Кончался четверг, пятнице предстояло тянуться нескончаемо.

ГЛАВА X

Просто не верилось, что миновал четверг. Проснувшись, Кэй подумала: «Да ведь уже пятница! Не может быть!»

— Сегодня пятница? — спросила она.

— Насколько мне известно — пятница, и уже за полдень. И почему бы не спать по ночам? — Голос у него был хриплый.

Она знала, Сэм не сомкнул глаз.

— Потому что я все думала, как бы убежать.

Она сердито села на кровати.

В черных глазах сверкнули искорки смеха. Он спокойно разъяснил ей, что это бесполезно.

— Почему, Сэм? Ну позволь мне бежать.

— Потому что ты слишком молода и глупа, вот потому и нет.

«Может, это всего лишь отговорка?» — мелькнуло в ее голове.

— Одному Богу известно, что с тобой может стрястись, — проворчал он.

— Богу известно, что со мной стрясется, а тебе нет.

— Верно. Вот кофе и семга.

— Семга!

— С галетами, чтоб сытней. Это тебе, сестра, не «Уолдорф».

Она вошла в ванную и заперла за собой дверь. На уровне узкого грязного окошка росла буйная желто-зеленая трава. Она умылась, расчесала волосы, потом раскрыла дверь и сказала:

— Тут настоящий свинарник.

Подстегиваемая справедливым гневом, быстрыми энергичными движениями заправила кровать, убрала на полках. Потом направилась в узенькую, лишенную удобств походную кухню и принялась воевать с царящим там беспорядком.

И тут ей бросилась в глаза дверь в левой внешней стене. Она тихонько подошла к ней, взялась за ручку. Не заперто. Всего-навсего стенной шкаф. Она вздохнула. Сэм следил за ней, привалившись к стене.

— Ты никому не веришь. А я верю, Сэм, это глупо. Не будем же мы сидеть тут целую вечность. А все только потому, что ты не знаешь, что теперь делать. Я верю отцу и матери.

— Естественно. Алэну тоже?

— Господи, ну конечно же. Сэм, послушай меня, пожалуйста.

— Послушаю.

— Вот и хорошо. Я верю всему, что ты мне сказал. И обещаю приложить все усилия, чтобы защитить тебя от них. Обещаю, — клялась она. — Никто не узнает, что ты сделал. Можешь на меня положиться.

— Ты меня защитишь, сестра?

Это было не удивление, а что-то еще. Она не могла читать по его глазам.

— И Амбиелли никогда про это не узнает.

— Слишком поздно.

— Почему? Ты ведь сказал...

— Не знаю. У меня предчувствие.

Он валился с ног от усталости.

— Ты должен позаботиться, чтобы меня охраняли, — воскликнула она. — После всего этого. Ты должен об этом позаботиться.

— Я забочусь, — словно в оцепенении сказал он.

— Ты... так боишься Амбиелли?

— Да. Боюсь.

— Но он не стал бы винить тебя, если бы думал, что я убежала сама.

— Нет.

Выражение его лица осталось прежним, но она знала, что он разочарован и грустит.

— Тогда поедем вместе к нам домой, и ты останешься у нас. Они смогут защитить нас обоих.

— Алэн придет в восторг, сестра.

— Но...

— А, может быть, Алэну удастся меня оправдать? У него свои теории. Ведь он — моральный сноб.

— Что?!

— Грязь, она липкая, всю ее не отмоешь. Этот парень прощает головой. А его сердце остается бесстрастным. Слишком много ты от него хочешь...

— Ты несправедлив к Алэну.

Она разозлилась.

— А ты ему веришь, сестра.

— Верю. Разумеется, верю.

— Ты бы и первому встречному поверила.

— Вот и нет. — Она по-детски топнула ногой. — Сэм, я могу поверить... Может, и смогла бы поверить, что ты старался меня спасти. Но мне кажется, если бы не твоя ненависть к Алэну Дюлейну, ты бы никогда не оказался в таком безвыходном положении.

— Может, и нет. Хитро сказано. Тонко подмечено.

— Вот видишь.

— Не придирайся.

— Ты устал.

— Чертовски, — согласился он. — Что и говорить, сестра, я чертовски устал.

— Кофе?

Они уселись за стол. На какое-то время воцарился мир. В комнате стало почти уютно.

— Послушай, сестра, — хрипло начал он, — когда увидишь свою маму, пожалуйста, скажи ей, что я к тебе не приставал.

Она подумала: «Мы заперты в таком тесном мирке, что читаем мысли друг друга».

— Почему ты все время прислушиваешься, Сэм? — громко спросила она, круто переменив тему. — И день и ночь.

— Жду волков. Я все твержу тебе, что на свете водятся волки, — пробормотал он. — Самые настоящие волки. Я ведь рассказывал тебе о Малыше Хохенбауме.

— О Малыше Хохенбауме, — эхом отозвалась она.

— Он способен только на одно. Даже без денег. Босс для него — сам господь Бог. И об Амбиелли я тебе рассказывал. Амбиелли — убийца. Для него убить — раз плюнуть. Ведь ему и терять нечего. Он страшен. Сама смерть. Сестра, не шути со смертью. Мертвые не воскресают.

— Знаю, — она втянула в себя воздух.

— Поэтому молчи. — Сэм закрыл глаза. У него дрожали веки. — Пожалуйста, умоляю тебя. Если бы я мог придумать, как доставить тебя домой живой и невредимой, поверь мне, я бы моментально это сделал. Был бы только рад от тебя избавиться. Только не обижайся. Что ж, про нас, кажется, все забыли. Может быть, завтра, если будет тихо, выползу на разведку.

— Еще целый день? — в унынии воскликнула она.

— И целую ночь, — вздохнул он. — Сестра, я и сам в замешательстве. И честно в этом признаюсь. — Он покачнулся на стуле. — Не надо мне было совать нос в чужие дела. Это не в моем стиле. Не в моих привычках. Репортер, сказал я твоей маме, — это человек, который наблюдает за происходящим. Наблюдает, понимаешь? Со стороны. Вот это, признаться, больше в моем стиле. — Он потер лицо. — Я не человек действий. Не герой. А ты все никак не поверишь в волков. Никак. В этом вся беда.

«Он так устал и запутался, что скоро сам меня отпустит», — подумала она.

— Нет, не отпущу, — сработала магическая сила близости. — Я еще не верю тебе.

— Ну почему?

— Ты слишком неопытна, слишком романтична.

— Сэм...

— Так сказал Алэн. И вот, сестра, в чем разница между мной и Алэном. Я говорю это тебе, а Алэн сказал это мне. Вот в этом между нами разница.

— Алэн — замечательный человек, — отрубила она. — Очень умный и образованный, поборник добра. Его идеал — служение человечеству. Мне не нравится, что ты на него нападаешь.

— Добра, говоришь? — взбесился Сэм. — Ну конечно же, служитель добра. Собирается переделать сей бренный мир. Но в моем словаре это называется иначе. Послушай, а что, если я скажу тебе, как надо делать добро? Я не утверждаю, что я делаю добро, но я знаю, как его делать. Мы рождаемся, растем, живем, познаем окружающий мир, извлекаем из нас то, что в нас заложено, предлагаем это другим. Извлекаем для того, чтобы другие могли этим воспользоваться. Вот это и есть служение. Понимаешь, а?

Ей казалось, будто он потряс ее за плечи и у нее болтается голова.

— Это и есть добро, которое в твоих силах совершить, сестра. Я был чертовски сообразительным зрителем и, по всей вероятности, никогда бы не покинул своего поста. Это к делу не относится. — Он повысил голос. — Я знаю, мало проку сидеть и поучать других людей, как себя вести. Совсем никакого проку. Перевоспитание бедных бессловесных тварей. А как ты узнаешь, перевоспитались они или нет? Другими словами, думают ли они так, как думает Алэн? Иначе плевать на них. Понимаешь? Ну конечно же, — угадал он ее мысли, — Алэн хочет стать учителем. Учителя нам нужны, они у нас есть, мы ждем от них советов. Но все дело в том, сестра, что прилежный учитель слушает. Если же он не способен слушать, он быстро устаревает и становится посмешищем. И еще — он уважает других. А Алэн не слушает. Он на это не способен. И у него нет никакого уважения к другим. — Сэм стукнул по столу ладонью. — А других необходимо уважать. Как можно завоевать признание окружающих, если у тебя на все готовые ответы? Как? Если мне скажут: «я понял вот это» или «мне кажется», в таком случае я могу прислушаться. Но если у тебя нет ко мне уважения, я тебя и слушать не стану. Уважение — это умение прислушиваться к мнению других людей.

— Но Алэн...

— Даже тебя, сестра, он не уважает. — Сэм опустил плечи. — Нет, ни капельки не уважает. Он говорит мне, понимаешь, по секрету, у тебя за спиной, как ты молода и глупа.

— Зато ты меня очень уважаешь! — со злостью выпалила она.

— Представь себе, уважаю. Я называю тебя глупым ребенком. Потому что я так думаю. Но я слушаю. Ты, сестра, можешь это подтвердить. Кое к чему я прислушиваюсь. Я настроился на твою волну.

Он потянулся к ее руке, но на полпути остановился.

«Он ни разу не прикоснулся ко мне», — с изумлением думала она. (Недавняя борьба между ними была не в счет. )

— Говоришь... кое к чему? — запинаясь спросила она.

— Не к словам. — Покачиваясь, он встал со стула. — Иначе мне пришлось бы проливать слезы. — Он потер глаза. — Потому что ты, ух, как сообразительна. Кажется, я брежу. Иду спать. Не пытайся достать ключи. Не убегай, я посплю. И подумай. Понимаешь? Хорошенько подумай. Пошевели мозгами.

— Хорошая идея, — буркнула она.

Он заснул мгновенно и теперь лежал на кровати, такой далекий и неуклюжий. Ей стало не по себе, даже чуточку закружилась голова, будто вдруг перерубили связывающий их канат.

Она тихонько вернулась в кухню и снова занялась восстановлением порядка. Мысли витали где-то далеко. А что, если Сэм сказал ей правду? А что, если он в самом деле подслушал в ресторане разговор Амбиелли? Потом сказал ее отцу, а Алэн не поверил. Что, если он и в самом деле за нее испугался, а она оказалась такой дурочкой? Ведь если Амбиелли так опасен, тогда вполне оправданны его страх и нерешительность.

Их обоих волновала одна и та же мысль: как переправить ее домой? Эти жестокие и мстительные люди, думала она, будут стеречь их дом как осы, готовые в любую минуту наброситься и зажалить обоих до смерти. Особенно Сэма. Они наверняка разыскивают Сэма. Они догадываются, что ему известны их планы. И что один он мог встать у них на дороге.

Ей тоже стало казаться, что их могут навестить. Она со страхом подняла глаза к узенькому кухонному оконцу, гулко екнуло сердце: а вдруг из прибрежной травы на нее глянут чьи-то глаза?

«Но почему непременно я — Кэтрин Солсбери? — подумала она. — Я ведь вовсе на нее не похожа. Если я другая девушка, тогда Сэм ни при чем. Нет, это невероятно. Нереально». Теперь ей стал ясен замысел Сэма. Если они вдруг придут за ним, ей надо бежать и прятаться.

И тут ей пришло в голову, что раз она теперь на себя не похожа, будет очень просто и вовсе не опасно самой добраться домой. Сэм проснется, и она скажет ему об этом. Вдруг ему это не приходило в голову?

В следующее мгновение она уже знала, что ему и это приходило в голову. Нет, осуществить подобное можно лишь тогда, когда она окончательно завоюет его доверие.

Она его завоюет. Кэй задумчиво оттирала тряпкой старую раковину. «Нас учат каким-то шаблонам, — думала она. — А почему бы не сказать нам, что на свете тьма непредвиденного, противоречащего общим правилам? А отсюда и непредвиденные поступки, совершаемые незнакомыми людьми, Бог знает ради чего. И может вдруг встать у тебя на пути черноглазый незнакомец. За углом, на вечеринке, в толпе. Вот он вырастает перед тобой, ломает привычные устои, рушит старые опоры. Амбиелли тоже казалось, что он все знает наперед, а тут вмешался этот черноглазый».

К Сэму это тоже относится — один-единственный неистовый удар собственного сердца, и все летит кувырком.

ГЛАВА XI

Медленно тянулась пятница. Алэну сказали, что Марта Солсбери сдалась. На деле это выражалось в том, что она ходит взад-вперед по комнате, стараясь пережить пятницу.

Ни одна душа не знала, по каким делам ездил в тот день Чарлз Солсбери. Он делал их спокойно, без излишнего шума. Дела, сопряженные с огромными убытками.

Марта не вышла к Алэну Дюлейну, да и сам Солсбери постарался видеться с ним накоротке. От страшного напряжения отец был раздражителен и где-то подсознательно чувствовал, что этим самым лишь усугубляет царящее в доме отчаяние. Но ничего не мог с собой поделать. Перед вечером, когда Алэн уходил от Солсбери с обиженным лицом и высоко задранным носом, у последнего мелькнула мысль: «Бедный мальчик». Но эта мысль мучила его недолго.

В девять часов вечера Солсбери велел подать машину и сам сел за руль. Он не думал, чтобы сыщики, которых Алэн называл своими людьми, следили за их квартирой. И тем не менее приложил все свое непрофессиональное умение, чтобы это проверить. Он пришел к выводу, что за домом никто не наблюдает.

Слова, нацарапанные карандашом на клочке коричневой бумаги, таинственно запрятанном в складках мягкого шарфа Кэтрин, четко врезались в его память. В них была его надежда. Он точно помнил, что ему велено сделать, и намеревался выполнить все инструкции. Он будет честен, и уж теперь ничего не случится по его вине.

Он действовал в одиночку. Одна Марта была посвящена в тайну. Деньги, старые банкноты, как ему велели, он засунул в конверт, адресовал его Смиту и положил незапечатанным рядом с собой на сидение. Он хорошо рассчитал время и за несколько минут до условленного часа свернул в жилые кварталы города. Он вел машину медленно, осторожно, строго выполняя все правила, — не дай Бог случится непредвиденная задержка.

И вон он едет и едет вперед, крепко стиснув зубы и собрав все свои силы. Нужно все выполнить так, как приказано.

Своими собственными усилиями. Если она жива — все зависит от того, будет ли он послушен. Если нет — какая разница, когда натравить на них полицию? А сейчас необходимо усыпить ум, чувства, воображение. Беспрекословное подчинение — и ничего более.

Но если все пройдет гладко и в течение восемнадцати часов она, как обещано в записке, будет дома, как только его девочка очутится дома, он им покажет. Обрушит на них громы, молнии, закон, — все, что в его силах, выкурит их из любой норы, пусть на это потребуется сто лет. Но только не сейчас. Он запрет это до поры до времени под замком с семью печатями.

Солсбери свернул на Ван Кортленд Парк и очутился на довольно-таки свободной авеню. Теперь на север, уверенно и спокойно, в туннель под главной магистралью. (Предстоит левый поворот, хотя до него еще мили две. ) Он затормозил на красный свет и стал в который раз перечитывать записку, не ту, написанную на бумаге, а отпечатанную в его мозгу.

Мелькнула тень. Повернулась ручка правой дверцы. Могучее плечо, низко пригнутая голова в черной повязке, будто в собственной тени...

— Ты Солсбери? — спросил неестественный фальцет.

Он не смог кивнуть — окостенела шея.

— Да, — а сам подумал: «Человек Алэна? Нет, нет». — Пожалуйста, не задерживайте меня, — ни слишком учтиво сказал он.

— Это деньги? — пропищал голос. Рука в коричневой перчатке завладела деньгами.

— Не трогайте!

На физиономии никаких выпуклостей. Все туго стянуто черной повязкой. Вместо профиля — дуга. Рука с деньгами, голова, плечо ловко вывернулись. Хлопнула дверца.

Солсбери пришел в себя, лежа поперек переднего сидения, голова болталась где-то снаружи. Машина на крайней правой дорожке стремительно сорвалась с места и свернула вправо. Быстро растаяли во мраке красные огоньки.

Из машины, которая, как он понял, только что подъехала сзади, высунулась женщина.

— Что-нибудь случилось? — бодрым голосом поинтересовалась она. За рулем сидел мужчина.

— Не знаю. Не знаю, — мямлил Солсбери.

Она спрятала голову. Потом, выполняя роль посредника, спросила:

— Может, подтолкнуть?

— Нет, благодарю вас. Не надо.

Машина дала задний ход и на мгновение застыла как вкопанная. Потом со свистом пронеслась слева, и красные огоньки исчезли вдали.

Солсбери сел за руль. Придется подождать: зеленый свет уже погас. Когда он загорелся снова, Солсбери медленно поехал вперед.

Он терялся в догадках. Больно уж все необычно. К чему теперь выполнять указания? И все-таки свернул куда надо. Нашел эту железную ограду. Прошел вдоль ее бетонного основания до десятой по счету от ворот пики. Никакого послания в указанном месте не было. Поиски оказались безрезультатными.

Плохой это знак или хороший? — он этого не знал. Как и то, справился ли он со своим заданием. Если они все так замыслили с самого начала, тогда их молчание не просто жестоко — оно недоступно человеческому пониманию.

Марте он скажет, что не потерял надежды. А у самого жуткие опасения. Может, с самого начала им принято неверное решение? И с кем это он старался быть таким скрупулезно честным?

На квадратном клочке бумаги было нацарапано карандашом: «В течение восемнадцати часов». Ночью Солсбери еще верили. Кто, спрашивали они друг друга, мог знать, где деньги, кроме самого автора записки? И подбадривали друг друга: «Ну конечно же. Так и должно быть».

Вместе с рассветом просветлялось и у них на душе. В десять утра, в субботу, они даже выпили немного вина, чтобы легче перенести эти предстоящие полдня, самые для них мрачные. Она должна прийти. Должна позвонить...

ГЛАВА XII

Субботний полдень. Малыш Хохенбаум ест зеленый виноград. Бросает по одной ягодке в рот через равные промежутки времени. Босс сидит на роскошном синем стуле, коленки вместе, руки в карманах. Подбородком уперся в ключицу. Малыш знает, что эта поза не предвещает ничего хорошего.

— И что нервничать? — замечает Малыш в промежутке между виноградинами.

Амбиелли, не изменив позы, зловеще вращает глазами.

— Если кто-то сболтнул, я вырву у него язык.

— Эх, босс, — Малыш любовным взглядом окидывает виноградную гроздь, будто на ней растут не ягоды, а доллары. — И зачем вы нервничаете?

— Я никогда не нервничаю. И никогда не стреляю холостыми патронами, — вставил он, поднимая голову. — Взгляни, там ли этот...


Суббота после полудня. Они сидели в большой гостиной, Солсбери, который так и не смог притронуться к ленчу, усердно жевал сандвич, — Марта заставила.

Она вязала. Из-под ее спиц выходило что-то ужасное, бесформенное. Аккуратные плотные ряды с каждым разом разъезжались все дальше, рукав, который, если верить подсчету, должен равномерно увеличиваться, расползался, закручивался, топорщился во все стороны и тряпкой свисал с коралловых спиц. Руки не прекращали своей работы, и она росла как гриб: бесшумно, вкривь и вкось. Края этой шерстяной плоскости были графическим изображением их отчаяния.

— Еще кофе, Чарлз? — обычным голосом спросила она.

— Нет, нет. Очень хороший сандвич. Что там?

— Спроси у Финни, — бодро ответила она. — Я рада, дорогой, что тебе понравилось.

Ни он, ни она так никогда и не узнают, с чем был сандвич.

— Да, — он чуть не подавился куском. — Очень хороший. Может, ты тоже съешь?

— Нет, дорогой. Я уже поела. И еще не проголодалась.

— Чай пить еще рано, — сказал он.

— Конечно, рано.

Когда они замолкли, в комнате сделалось очень тихо.

— Тебе не кажется, что здесь прохладновато?

— Может, затопить камин, Марта?

— О, нет. Спасибо, дорогой, не надо.

— Похоже, весна в нынешнем году поздняя.

— Судя по всему — да.

Их глаза встретились.

«О господи, — думал он, — да тут не выдержит и самое закаленное сердце». Он подсел к ней, тесно прижавшись к ее боку.

— Покажи мне, как это делается, родная.

Ее руки задвигались уверенней.

— Очень просто. Просовываешь спицу вот сюда.

— Ага.

— Потом цепляешь нить, вот так.

— Понимаю.

— И протягиваешь ее вот сюда.

— И это все?

— Не совсем. Понимаешь, это можно сделать и по-другому.

Раздался дверной звонок, насквозь пронзивший их тела и перехвативший их дыхание в едином спазме. Они еще не успели шевельнуться, как к двери поспешил Финни. В комнату влетел Алэн Дюлейн.

Он, словно на барьер с размаху, натолкнулся на их вопрошающие взгляды и замер как вкопанный. И будто каждый из них троих взывал друг к другу: «Ну что, что?»

— Что-нибудь есть? — спросил Алэн.

— Ничего, — откликнулась Марта. — Ничего.

Солсбери увидел, как вязание поползло со спиц, коралловые кончики которых уткнулись в колени, и он понял, что теперь в вязании появится громадная дыра. «Очень скоро и мы вот так располземся», — подумал он.

— Как вы себя чувствуете, миссис Солсбери? — Алэну было жаль ее.

— Алэн, ты ничего не узнал? — обычным голосом спросила она.

«Алэну следует быть осторожным. Он должен понимать, что мы потихоньку выходим из равновесия», — думал Солсбери.

— Мы снова обзвонили все больницы, но безрезультатно. С ней ничего не могло случиться — такая возможность исключена. Я надеялся, вы узнали что-нибудь новое.

Он окинул их укоризненным взглядом.

— И мы надеялись, — выдавила она.

— Может, приляжешь, родная? Что-нибудь примешь?

«Если рухнет она, — думал Солсбери, — со мной случится то же самое. Прямо здесь. Я рухну на ковер».

Она наконец отложила спицы и сказала:

— Четыре часа, Чарлз. Думаю, пора сказать Алэну.

— Да.

— Прошел целый день. Уж слишком много. Здесь что-то не так.

— Да.

— Мне пора сказать? — холодно поинтересовался Алэн.

— С нас потребовали выкуп, Алэн.

— Когда?

— В четверг!

— И вы ничего мне не сказали! — На лице юноши были и обида, и злость. «Так я и подозревал» — казалось, сорвется с его губ. — Где записка?

— Вот она.

Алэн схватил коричневую бумажку.

— А что было с ней?

— Ее шарф.

Марта достала его из своей сумки для вязания.

И тут Солсбери почувствовал облегчение от того, что они рассказали Алэну. Как будто это был новый шаг, новое действие.

— Это ее шарф, — сказал Алэн нахмурив брови.

— Конечно, ее.

— Она ничего не приписала?

— Нет.

«Не надо заострять на этом внимание», — безмолвно умолял Солсбери.

— А тебе не кажется... — Марта выпрямилась, ее голос был чистым и звонким, — тебе не кажется, что на шарфе есть пятно?

Солсбери почувствовал, как по спине ползут мурашки. За все это время она впервые спрашивает об этом. Он был потрясен. Ему не приходило в голову, что его тоже могут щадить.

Алэн взял в руки этот кусочек изящной материи и, не глядя, отбросил его в сторону.

— Ради Бога, сэр, скажите мне, что вы сделали!

— Я сделал в точности как там сказано.

— Вы выходили из дому... вчера вечером? И нашли то место? Вручили деньги?

«Дурак! Старый дурак!» Это не было сказано, но все равно Солсбери это услышал!

— Я не доехал до места. Человек с закрытым лицом забрал деньги с сидения.

— Что?!

— Мы решили, так и было задумано. Я поехал дальше. Нашел это место. Но там ничего не оказалось.

— Абсолютно ничего?

— Абсолютно.

— Так вы хотите сказать, что вас остановили? Обокрали?

— При красном свете, Алэн. Он сам взял. Он знал, что там. Даже назвал мою фамилию.

«Эх ты, старый дурак!» — Солсбери казалось, что он это слышит.

— Как он выглядел?

— Кажется, здоровый парень. Я перепугался. Не смог разглядеть как следует. Лицо было спрятано.

— Куда он пошел?

— К машине. Они свернули за угол.

— И вы за ним не поехали!

— Я слишком поздно сообразил. Я поехал дальше. Понимаешь, я не был уверен. Я ничего не соображал.

— Если бы в вашей машине был спрятан кто-нибудь из профессионалов! Или хотя бы ехал сзади. Если бы только вы поставили в известность меня!

— Я надеялся...

Марта рассматривала свое вязание.

— Я спустила несколько петель, — сказала она. — Послушайте, я спустила...

Солсбери крепко ее обнял.

— Когда это было? — допытывался Алэн. — Уже прошло восемнадцать часов?

— Да.

— Ее нет.

— Нет.

— И она не звонила.

— Нет. Нет.

Отец наблюдал за ним и думал: «Господи, что еще он припоминает? Как ведут себя в подобных случаях?»

— Вы пометили деньги, — безапелляционно сказал Алэн.

— Нет, я... все сделал, как там сказано.

— Чарлз! — воскликнула Марта.

— Все в порядке. Все в порядке, — успокоил он ее.

Алэн расхаживал взад-вперед по комнате. Он был очень расстроен. Однако владел собой и говорил спокойно, даже учтиво.

— Очень жаль, что вы не поставили в известность меня. Если бы только вы посчитали нужным сказать обо всем мне. Вероятно, мы упустили прекрасную возможность. Профессионалы знают, как в таком случае поступить.

— Сделанного не переделаешь, — с горечью вырвалось у Солсбери.

— Эксперт даже по почерку смог бы определить... — Алэн вдруг замолк. — И по отпечаткам пальцев. Ей Богу, сэр, мне кажется, мы должны обратиться в полицию. Я не знаю, что еще можно предпринять. Ее нет. Уже поздно. Потеряно столько времени. Мои люди отыскали Амбиелли, однако...

— Твои люди отыскали! — Наконец до Солсбери дошел смысл этих слов, и он встал со стула. — Но ведь я же тебя просил!..

— Мне видно со стороны, что вы оба на грани помешательства и, как сами выражаетесь, не способны соображать.

— Какое тебе дело?.. — громко начал Солсбери. — Разве ты не слыхал моей просьбы?

— А вы, сэр, должны были сказать мне об этой записке.

— Я обещал тебе, что если они свяжутся...

— Вы мне ничего не обещали.

— Ты меня не слушал! — отрубил Солсбери.

Казалось, Алэн обиделся.

— Причин для беспокойства нет, — примиряюще заметил он. — Мои люди просто установили, где он проживает. Никакого вреда от этого не будет. Отыскали комнату, которую он снимает. Они работают спокойно, без шума.

— Никакого вреда! — воскликнул Солсбери. — А я держал слово. А ты нарушил его, действуя от моего имени. Может быть... может...

— Вовсе нет. Амбиелли не подозревает, что за ним следят.

— Как ты можешь за это поручиться? А что если подозревает? Что если он думает, что вчера вечером я был не один? Что за мной кто-то ехал? Что если он решил, будто я его не послушался? — Солсбери слышал собственный голос, эхом прокатившийся по всему дому. — Как ты не понимаешь! Е е   в е д ь   н е т!

— Я не верю, чтобы... — насмешливым голосом начал Алэн.

— Отзови своих людей!

— Если вы так настаиваете, сэр, — принужденно согласился Алэн. — Однако, мне кажется, нет никакой необходимости в такой предосторожности. Думаю, нам стоит побольше разузнать об Амбиелли. Особенно теперь. Вы ведь сами сказали, что ее нет.

ГЛАВА XIII

Солсбери сжал виски двумя кулаками. Он смотрел на седую голову жены. Голова подергивалась, вздрагивала. «Она вот-вот рухнет», — пронеслось у него в мозгу.

— Амбиелли — ниточка ужасно заманчивая, — сказал Алэн. — Пока мы не разыскали самого Линча, надо уцепиться за нее. Я был вынужден сделать то, что считаю в данном случае разумным. Для блага самой же Кэтрин. Вчера вы были совсем беспомощны, опустили руки. Если бы только вы мне доверяли...

— Доверял, — буркнул Солсбери. — Неужели ты этого не понимаешь?

— Эти люди осторожны. Они специально этому обучены. Вы просто не разбираетесь в этом, сэр. Всю ответственность я беру на себя.

— Ответственность не возьмешь! — отрезал Солсбери. — Это бессмыслица. Один звук. Сделанного не переделать. Будем надеяться, что они и в самом деле действовали осторожно. Ты можешь с ними связаться?

— Могу, почти мгновенно. Одним словом, они знают, где я. Кто-нибудь из них мне позвонит. Но я этим не довольствуюсь. Мы, сэр, должны обратиться в полицию, и, я думаю, вы с этим согласитесь. Это, сэр, уже касается не только вас. Мне очень жаль. Но правде надо смотреть в глаза.

«Мальчик прав, — с грустью и не совсем уверенно подумал Солсбери. — Я считаю, он прав».

— Нет еще, — спокойно возразила Марта. — Еще не настало время. Может быть, они не оттуда считают. Нет еще. Понимаете, если она...

— Не надо, Марта.

— Это уже не так важно, — бормотала она. — Поэтому подождем еще, еще капельку. — Марта встала. — Не отчаивайтесь, — прерывающимся голосом сказала она. — А я, кажется, подымусь наверх.

— Ну конечно же, родная, — с облегчением кивнул Солсбери. — Правильно. Давно бы так. Я пошлю к тебе Элен.

— Да, пошли ко мне Элен. Она расчешет мне волосы.

Солсбери показалось, что все рушится, однако, взглянув жене в глаза, он понял, что ошибся. Она почувствовала, что именно сейчас для них обоих лучше расстаться. Чтобы он мог опереться на ее слова надежды, а она — на его. Вот почему она сказала:

— Чарлз, когда придет Кэтрин...

— Я тогда тебя позову, — серьезно ответил он.


Когда она ушла, Солсбери попытался отделаться от беспорядочных самоупреков. Теперь можно было не скрывать своей паники, и на мгновение ему даже стало легче.

— Ну уж коль твои люди наводили справки, — решительно начал он, — что же они разузнали?

— Скоро я вам об этом доложу, сэр. Им известно, где я.

— А как с Линчем?

— Пока никак. Его просто нет в городе. Машина тоже исчезла. Однако...

«Однако, — думал Солсбери, — вполне возможно, что именно сейчас над Кэтрин нависла жуткая угроза, или же вообще ей уж больше ничего не может угрожать. ОДНАКО... »

— Продолжай, — потребовал он.

Зазвонил телефон. В прихожей раздались шаги Финни. У Солсбери снова перехватило дыхание.

— Спрашивают мистера Дюлейна.

— Спасибо. — Алэн направился к телефону. — Это, наверное, Уорнер.

«Очевидно, я не должен подчиняться голосу собственного сердца, — размышлял Солсбери. — Это связывает по рукам и ногам. Нельзя было слушаться их приказов. На вероломство следует отвечать вероломством; на тайны — тайнами, на обман — обманом. Может, сила этого юноши в том, что он цеплялся за каждую шероховатинку в тайне, все время старается что-то предпринять. Я стар. Невежественен. Я окостенел. И чересчур уж осторожен».

— Что?! — выкрикнул в трубку Алэн. На его возбужденном лице забегали глаза. Солсбери подбежал к нему. То, что он бегал в своей собственной квартире, среди этих стен, по своему ковру, — одно это уже было катастрофой.

— АМБИЕЛЛИ ВНИЗУ!

— Что?!

— Это Уорнер. Говорит, этот Хохенбаум затащил его к Амбиелли и тот... А теперь Амбиелли хочет со мной поговорить!

— Скажи, чтоб он поднялся... поднялся.

Солсбери шатался, как пьяный.

— Я не понимаю... — Алэн тряхнул головой. — Уорнер, проведите его. Да, тогда их обоих. — Алэн положил трубку. — Этого я не могу... Это ни в какие рамки не укладывается.

«Что бы это могло значить? Что бы это могло значить? — мучительно раздумывал Солсбери. — Не все можно засунуть в рамки. Мир не подчиняется никаким правилам».

— Я сам не знаю, сэр.

— Выходит, Амбиелли застукал твоего человека! — воскликнул Солсбери. — Твоего осторожного человека.

Казалось, Алэн расстроен.

— Но я ничего не понимаю.

— Ты... ты... — Солсбери поднял руки. — Ты думаешь, твой человек — это послушная твоей руке стамеска. Но твой человек, этот Уорнер, вовсе не стамеска, Алэн. Он сорвался. И что теперь будет с Кэй?

— Ничего. Она не у Амбиелли. Если она у него, зачем ему сюда приходить? Слишком уж смело. Что ему здесь нужно?

— Если она не у него, — плаксивым голосом тянул Солсбери, — я должен ему все объяснить. Разумеется, если я скажу ему, что сдержал слово. Если я так ему и скажу... — Слова, как и мысли, теснили друг друга. «Божья милость, — думал он, — что Марта ушла к себе». — Милость, — сказал он вслух.

— От Амбиелли, сэр, милости не дождетесь, — сочувствующе заметил Алэн. — С ним особенно не распространяйтесь. Думается, мне удастся скрыть ваши страхи. Давайте я поговорю с ним наедине.

— Нет. Нет. Нет.

— Несложно будет разыграть, будто мы стали следить за ним не из-за записки и не из-за вашего поступка, сэр. Я о ней ничего не знаю. Просто я по какой-то причине заподозрил Амбиелли.

Солсбери взял коричневый клочок и сунул себе в карман. У него голова шла кругом.

— Ладно, пусть будет по-твоему.

— А вы моих подозрений не разделяете.

— Ладно. Договорились.

— Оставьте все мне. Следите за ним. Проверьте свои подозрения. Я не верю, чтобы она была у него. Зачем тогда ему приходить сюда? В то же время, если она не у него, это тоже не имеет никакого смысла.

— Не знаю, ничего не знаю, — твердил Солсбери. — Разве смысл должен быть во всем? — Он прошел в дальний конец комнаты, сел в кресло и прикрыл глаза ладонью. В голове медленно вращалось колесо. — Не говори ему, что здесь был Линч.

— Почему? — Алэн облизнул пересохшие губы.

— Да как ты не понимаешь? А если это тот самый человек?.. Если Линч не солгал?.. Если Линч еще жив?.. Если ты скажешь, мы никогда его не найдем.

Солсбери обезумел от горя.

— Успокойтесь. Вы знаете, что я...

— Не знаю. Ничего я не знаю.

«Ты тоже, — думал он. — Мы оба сплошные невежды».

Алэн постарался прикинуться большим хитрецом и по-лисьи сузил глаза.

— Думаю, вы правы. К чему выдавать, что мы знакомы с Линчем? Когда мы его разыщем и заставим заговорить, вот тогда этим можно будет давить на Амбиелли. На таких, как он, сэр, можно действовать лишь угрозами.

«А Кэтрин где-то в чужом месте, ей плохо, — думал Солсбери. — Надо еще раз справиться в больницах».

— К тому же, как правило, эти люди — жуткие трусы, — разглагольствовал Алэн. — Моментально друг друга выдают.

Солсбери заслонил лицо рукой, приготовившись наблюдать за этим Амбиелли сквозь пальцы.


Уорнер отошел от телефона.

У Малыша был такой вид, будто у него отняли конфетку.

— Босс, я не нахожу в этом ничего занятного.

— Нам ничего не грозит. Успокойся.

— Босс, они сами ничего не знают. Что они вам-то скажут?

— Ну, уж мне-то они кое-что скажут, — ухмыльнулся Амбиелли. — Будь спокоен.

Когда Финни их впустил, Солсбери обратил внимание, что первым в гостиную вошел коротышка в изящном темном костюме. За ним шел верзила, который и на месте продолжал переваливаться с ноги на ногу, будто не хотел, чтобы его огромные ступни засосал пол. Третьим был худой человечек с жиденькими волосиками и хитрой физиономией. Он их и представил:

— Дюлейн. Амбиелли.

— Мистер Дюлейн? — У коротышки был приятный голос.

— Мистер Амбиелли? — Алэн напустил на себя чопорный и высокомерный вид, и Солсбери догадался, что Амбиелли это только забавляет. — Вы хотели поговорить со мной?

Коротышка оставил его вопрос без внимания. Он смотрел вдаль, туда, где сидел Солсбери.

— Наш хозяин? — любезно поинтересовался он.

— Мистер Солсбери ничего об этом не знает, — высокомерно процедил Алэн. — Я бы хотел, чтобы мы встретились в моей конторе.

Верзила переступал с ноги на ногу.

— Босс хочет с вами говорить, — буркнул он. — Вас видели тут.

— Я пришел сюда следом за вами, — промурлыкал Амбиелли.

Алэн не обращал на верзилу никакого внимания.

— Вы желаете разговаривать со мной наедине? — спросил он у коротышки.

— Не обязательно.

Амбиелли сел. Верзила как-то неловко подошел к стал у спинки его кресла. Худому, который, судя по всему, был Уорнером, тоже было явно не по себе. И только коротышка с загорелым лицом и белыми веками чувствовал себя как дома.

— Вы хотели со мной поговорить? — повторил свой вопрос Алэн.

— Если вас интересую я и мои занятия, — вкрадчиво начал Амбиелли, — я бы посоветовал вам обратиться непосредственно ко мне. Малыш, вон он, очень чувствителен к окольным действиям всякого рода. — Малыш хрюкнул. — Мне-то наплевать. Так что вас интересует?

Его слова и манеры произвели на Солсбери впечатление человека делового и смышленого. Воспитанного. Вот только смущал этот верзила.

— Я бы хотел установить, где вы были и что делали в среду.

— Ага. Так я и думал, — с удовлетворением отметил Амбиелли. — Что ж, пожалуйста, отвечу. Только чур сначала скажите, зачем это вам?

Солсбери стало ясно, что хозяином положения является вовсе не Алэн. В этом коротышке было еще одно измерение, которого Алэн не учуял. Он гнул свою палку, забыв о гордости, даже о любопытстве этого коротышки.

Алэн растерянно кашлянул.

— О, понимаю, — пришел на помощь Амбиелли. — Значит, в среду произошло что-то такое, в чем, вы подозреваете, могу быть замешан я. Не будем терять времени на выяснение. Что случилось, Дюлейн? И почему подозрение пало именно на меня?

— Угу, — преданно прорычал верзила. — Что за мысль?

Но тут с подлокотника кресла взметнулась рука Амбиелли. Он просто распрямил сжатые в кулак пальцы. Рык замер где-то в гортани верзилы.

Алэн положил себе на колено ногу, сложил обе руки на ее лодыжке и попытался выдавить мальчишескую улыбку.

— Мне помнится, несколько месяцев назад была какая-то стрельба.

«Нет, — подумал Солсбери, это ему не под силу. — Он не может изобразить непринужденность. Не может говорить елейным голоском. Да и вряд ли он разбирается в людях».

— Человек, нанятый «Солсбери Бисквит Кампэни» в качестве сторожа, находился на дежурстве неподалеку от места происшествия.

— Ага, теперь я понял, — кивнул Амбиелли. — Вы говорите о той ночи, когда в меня стреляли. Продолжайте.

— Вспомнили? — Алэну казалось, что его глаза насквозь пробуравливают собеседника, и Солсбери стало за него неловко.

— Ну конечно же, вспомнил, — рассмеялся Амбиелли.

И тут Солсбери, наблюдавший за коротышкой из-под прикрытия руки и еще толком не разобравшийся в том, что это за человек, впервые заметил, как по-волчьи блеснули его глаза.

— Кстати, я видел, где погиб этот самый сторож, — тоном светского сплетника заметил Амбиелли. — Это случилось всего несколько дней тому назад.

Тут они сказали одновременно. Амбиелли: «Несчастный случай», Алэн: «Несчастный случай?»

— Мне кажется, это был несчастный случай, — улыбнулся Амбиелли. — Так, по крайней мере, пишут газеты. Очень печально. Конечно, он человек старый.

Верзила неподвижно стоял наготове.

«За этим что-то кроется, — подумал Солсбери. — Почему так неподвижен этот здоровенный детина? Разумеется, это не улика. Но почему все-таки он так неподвижен?»

— Я бы хотел знать, — надменным голосом начал Алэн, — нет ли таких, кто... ну, будучи обижен на сторожа, имеет теперь зуб против мистера Солсбери.

— Этого мистера Солсбери?

Уж слишком это походило на щелчок, щелчок-пренебрежение, щелчок-насмешку. Солсбери убрал от лица руку. Этот человек прекрасно знает, кто из них мистер Солсбери. Солсбери напрягся. Его глаза, стараясь увидеть невидимое, казалось, вот-вот вылезут из глазниц.

— Очевидно, — буркнул он.

— Прошу прощения. — Взгляд метнулся в сторону Солсбери.

— Не только у меня есть деньги. Неужели вы считаете, что здесь есть моя вина?

— Я? — Он шевельнул пальцем, и верзила, рычавший, как дикий зверь, повиновался с покорностью дрессированного животного и затих.

— Ну? — вопрошал Дюлейн.

— Так что бы вы хотели узнать? Есть ли у меня зуб? Довольно-таки шаткая улика. — Алэн надменно уставился на Амбиелли. — Уж не ваша ли это идея, мистер Дюлейн? Нет, вижу, что не ваша. Зуб. — Амбиелли пожал плечами. — Да, честно говоря, первое время я злился на этого сторожа. И на кой черт он вмешался? Но такие вещи быстро забываются. — Алэн передернул плечами. — Мы залечиваем раны и идем дальше. Глупо засиживаться на таких вещах.

Его взгляд снова скользнул в сторону Солсбери. Безразличный, ничего не выражающий взгляд. И все-таки уж слишком он покорен, слишком любезен. А где-то за всем этим притаилась насмешка. Что-то беспокойное, пытливое. Солсбери хрустнул суставами пальцев.

Алэн молчал, сохраняя надменное выражение лица. Тут тощий Уорнер вставил:

— Я могу сказать вам, что они делали в среду.

— Думаю, мы все сэкономим на этом время, — сострил Амбиелли. — Прошу вас.

— Где-то около часу тридцати они отправились на Лонг-Айлэнд с агентом в его машине. Они пробыли там до восьми вечера, осматривали какой-то участок и закусочную. Это показания агента. Теперешний владелец закусочной, который находился при этом, тоже это подтверждает. Адвокат, с которым они беседовали на месте, трое дорожных рабочих, полицейский, который подумал, что дом заперт, и захотел выяснить, имеют ли они право там находиться — все говорят одно и то же. У меня в наличии десятки свидетелей. Они все в это время были там.

— Это все точно? — нахмурил брови Алэн.

— Абсолютно точно. Они были там.

— Это было в среду, — глубокомысленно изрек Амбиелли. — А что произошло в среду с мистером Солсбери? — Он и в самом деле горел желанием узнать — в этом Солсбери не сомневался. Он буквально сгорал от жадного любопытства.

— Так, значит, они не могли?.. Эти люди не... Выходит, это исключается? — не удержался Солсбери, в котором зажглась новая надежда.

— Не забывайте, что существуют наемники, — заметил Алэн Дюлейн. — Люди такого типа частенько заботятся о своем алиби.

Казалось, Амбиелли развеселился.

— Вы занимаетесь изучением моего типа? — съязвил он.

— Выходит, вам не известно, где она? — отрывисто спросил Солсбери. — Если же вы знаете, прошу вас... Я свое слово сдержал. Если это вы, то деньги должны быть у вас. Почему же ее нет? Почему она не вернулась? Мне плевать на все остальное. Пусть только она вернется.

«Какой же я жалкий старикашка!» — думал Солсбери.

— У вас кто-то пропал? — поинтересовался Амбиелли.

— Моя дочь. Моя дочь. Моя дочь.

— У вас была дочь?

Это «была» пронзило грудь Солсбери и ранило в самое сердце.

— Ее украли, да? — В голосе Хохенбаума звучало искреннее удивление.

Амбиелли слегка повернулся в кресле и взглянул на него.

— Вам что-нибудь известно? — спросил Малыш.

Амбиелли улыбнулся.

Алэн встал.

— Ладно. Это произошло в среду. Вы оправданы полностью. — Он постарался вложить в следующие слова угрозу. — А где вы, Амбиелли, были вчера вечером?

— Я, мистер Дюлейн? — переспросил Амбиелли. Он не страшился угроз. Этот маленький человечек сам был ходячая угроза.

— Уорнер, свяжитесь с Рейли или с кем-нибудь еще. Пусть они установят, где эти двое были вчера вечером.

— Очень интересно понаблюдать, как работают люди вашего типа, мистер Дюлейн, — съязвил Амбиелли. — А что такое могло произойти вчера вечером?

«Он-то знает, — думал Солсбери. — Разумеется, он все знает. Но ведь я ему сам об этом сказал. Он или не он? Если он, то прощайте все надежды».

— Это он? — услышал Солсбери голос Алэна. — Это Хохенбаум? Мистер Солсбери! Этот человек взял у вас деньги?

Солсбери никак не мог сосредоточиться.

— У вас создалось впечатление, что это был здоровый парень, — допытывался Алэн. У него была физиономия обиженного ребенка. — Ну, а голос?

— Это был фальцет, — сказал Солсбери.

— Скажите что-нибудь фальцетом.

— Ууу? — прорычал Малыш.

Амбиелли затрясся от беззвучного смеха.

— Вроде этого, — пропищал Алэн.

— Иди ты к черту, — буркнул Малыш. Амбиелли утирал пальцем слезы.

— Прошу прощения, — давясь от смеха, выговорил он.

— У вас хватает наглости смеяться в моем доме? — напустился на него Солсбери.

— Прошу прощения, — повторил Амбиелли, однако в его голосе не было ни раскаяния, ни угрызения совести. В нем было что-то зловещее, как стальное лезвие ножа. Оно рассекало все на своем пути. И вдруг Солсбери открылась нагло заявляющая о себе суть этого коротышки: «Я делаю то, что хочу — кричало в нем все. — Если хочу, я смеюсь. Я... я... я... » Этот человек — ходячая угроза. Бомба. Да, этот способен на все.

— Вы, сэр, так мне и не ответили. Это был крупный человек. — Алэн нервничал. — Хорошо, если вы не в состоянии его опознать, как вы думаете, человек, который вас ограбил, мог быть Хохенбаумом?

— Я не знаю, — уже совсем другим голосом ответил Солсбери, — он это или нет. Может, и он.

— Вас ограбили? — удивился Амбиелли. — Любопытно. И довольно-таки хитро, а? — Он тряхнул головой. — Малыш, этого не было в книге?

— В какой книге? — безо всякого любопытства поинтересовался Алэн. Он был растерян.

— Да, — кивнул Малыш. — Кажется, было, босс.

— Как вы думаете, почему ее нет? Ведь я заплатил, — теперь Солсбери мог говорить спокойно.

Отчаяние проявляло себя не так бурно, как надежда. «Если это сделал он, эта мина замедленного действия, эта тонкая скорлупа обходительности вокруг звериного «я», тогда нет никакой надежды», — думал Чарлз.

— Я и в самом деле ничего не могу сказать. — Амбиелли был сама любезность и отчужденность. — Мне, мистер Солсбери, ничего не известно о вашей дочке.

— Нам об этом ничего не известно, — возмущенно буркнул Малыш Хохенбаум.

Уорнер отошел от телефона.

— Они все проверят. В конторе сказали, Рейли едет к нам. — Но Уорнер не все сказал. Он загадочно вращал глазами. Алэн в нерешительности отвел взгляд.

— Вы сообщили в полицию? — промурлыкал Амбиелли.

— Нет.

— Деньги, разумеется, пометили. Или, по крайней мере, записали номера банкнот?

Ему никто не ответил.

У Солсбери вырвался стон. Амбиелли щелкнул языком.

— Вы должны заявить в полицию, — он вроде бы их упрекал, а на самом деле над ними насмехался.

— Мы это знаем, — сказал Алэн.

— Тогда я подожду их здесь, — добавил Амбиелли, вздыхая. — Ведь придется повторить все с самого начала. Всю эту ерунду насчет зуба.

— Думаю, вас может навестить полиция, — сказал Алэн.

— Поинтересоваться по поводу зуба?

— Поинтересоваться, не вы ли похитили Кэтрин Солсбери.

— Вы задаете мне вопросы, — улыбнулся Амбиелли, — а сами не слушаете моих ответов.

— Вы так и не сказали мне, где были вчера вечером.

— Да дома я был, — пожал плечами Амбиелли. — Со мной был Малыш.

Раздался звериный рык верзилы. Амбиелли встал.

— Так вы считаете, что у меня может быть зуб? — задумчиво произнес он. — Вы задаете вопросы. Небось, вы в отчаянном положении. — Глаза цвета красного дерева с любопытством разглядывали Солсбери. — Выходит, она не сбежала? Вижу, вы это исключаете. — Складка между бровей так и не распрямилась.

Зазвонил телефон.

Спрашивали Алэна. Он взял трубку. Солсбери медленно перевел дух. И когда он перестанет замирать от каждого звонка? Когда его сердце поверит в то, что она больше никогда не позвонит?..

Амбиелли что-то высматривал, к чему-то прислушивался. Зверя почуял?..

Алэн положил трубку, и Уорнер, который во время телефонного разговора стоял с ним рядом, выскользнул из прихожей. Исчез, будто его здесь и не было. Алэн вернулся в гостиную.

— Мне кажется, Амбиелли, на сегодня все. — Он был оживлен. Будто ждал кого-то еще.

Хохенбаум хотел было оскорбиться, но Амбиелли только улыбнулся.

— В любое время. Если понадоблюсь — в любое время, господа. — Амбиелли с готовностью направился к двери, однако уходить не спешил. — Только, пожалуйста, обращайтесь непосредственно ко мне. И, вполне возможно, что в следующий раз встретимся у меня в кабинете. Кстати, я покупаю недвижимость, которую в сопровождении целой свиты свидетелей так удачно присмотрел в среду.

Где-то притаилась насмешка.

— Если вы... — Солсбери хотелось ему пригрозить. Но чем? Они ничего точно не установили. Нет доказательств.

— Я вас слушаю, мистер Солсбери. — Теперь грозил он. Коротышка застыл на месте, повернул назад голову.

— Если за этим стоите вы...

— За кем? — Гласная в местоимении была раскатистой и певучей.

Солсбери беспомощно затряс головой.

— Минуточку... — Алэн облизнул губы.

— Я вас слушаю?

— Пусть идет, — не выдержал Солсбери. — Не задерживайте его. — Ему казалось, он вот-вот набросится на этого наглеца с кулаками.

— Как вы понимаете, мы обратимся в полицию, — проблеял Алэн. — Вы ничего не имеете против? — Угрозы не получилось. Вообще было непонятно, для чего он это сказал. Чтобы еще задержать Амбиелли?

Но Амбиелли не стал задерживаться. Не оглядываясь, он направился в прихожую. Малыш неотступно следовал за ним. У входной двери их ждал Финни. Алэн снова облизнул губы.

— Постойте!

Амбиелли стремительно повернулся и выпалил:

— Вы знакомы с Сэмом Линчем?

Спроси он это на секунду раньше, и. у него была бы возможность вдоволь насладиться их растерянностью. А тут едва прозвучал вопрос, как раскрылась дверь, и в прихожую с черного хода вошел Сэм Линч.

Он замер как вкопанный.

— Босс? Не ожидал встретить вас тут.

Амбиелли, наклонив голову, разглядывал из-под нахмуренных бровей Сэма. Он едва заметно шевельнул рукой, усмиряя огромного зверя сбоку.

— Не ожидал?..

По спине Сэма пробежал холодок. Повернув голову, он проводил Амбиелли взглядом. С ним рядом шагал Малыш. Они вышли. Рейли, который поднялся вслед за Сэмом по черной лестнице, спросил:

— Неужели это Амбиелли? Здесь? Чего ради?

— Задать вопрос, — пробормотал Сэм.

— Ответить на вопрос, — возразил Алэн.

— Даю голову на отсечение, — заверил Сэм.

ГЛАВА XIV

Сэм сел.

Ему казалось, что Алэн Дюлейн не разговаривает, а как цепной пес с лаем набрасывается то на него, то на этого Рейли, то на кого-то еще. И вообще здесь царили смятение и нервозность, но он мог думать лишь об одном: его приговорили к смерти.

Роковая встреча. Специально не подстроишь. И почему этот Уорнер, который провел его в кухню, не предупредил, кто здесь? Может, они и в самом деле все подстроили?

— Где Кэтрин Солсбери? — потребовал Алэн Дюлейн.

— Разве ее здесь нет? — Сэм снова прикинулся дурачком.

Выиграть еще немного времени, еще несколько минут. Все на этом свете так удивительно. Ей ничего не угрожает. Амбиелли за ней не поедет. Теперь Амбиелли будет торчать внизу, поджидая Сэма.

— Черт побери, вам прекрасно известно, что ее здесь нет. Вам все было известно заранее.

Сэм плевать хотел на этого Дюлейна.

— Вы хотите сказать, ее похитили? — в изумлении протянул он.

— Что вы об этом знаете? Говорите, Линч.

— Когда я говорил вам об этом в прошлый раз, вы не удостоили меня особым вниманием.

— Говорите сейчас. И теперь всю правду. Лицо светловолосого юноши исказилось от гнева.

— Перестань, Алэн, — сказал Солсбери, — Линч, вы нам скажете? Мне кажется, вы пытались нас предупредить. А что вы можете сказать сейчас?

— Что вы сказали Амбиелли?

Он искал лазейку: так не хотелось умирать.

— Не ваше дело, — отрубил Дюлейн.

— О, братцы мои, — Сэм откинулся в кресле. — Вы так думаете?

Солсбери издал стон.

— Выходит, вы в тот день подслушали Амбиелли? — воскликнул Дюлейн. — Вы хотите сказать? Ну, теперь вам не отвертеться. Вы сами проговорились. Я так и думал, что если свести вас обоих, это непременно случится. Вы в этом замешаны, Линч. Я подозревал вас с самого начала.

— Уберите руку с моего плеча, — потребовал Сэм. — Сейчас же уберите. Вот так лучше. Итак, в чем дело?

Он постарался собраться с мыслями.

— Вы работаете на Амбиелли, — кипятился Дюлейн. — Вы выполнили грязную работу. А он тем временем позаботился о своем алиби.

— Так у Амбиелли алиби, а? И хорошее?

— Великолепное, — вмешался Уорнер.

— Вы проверяли, Уорнер?

— Да, Сэм.

Теперь Алэн обращался к Рейли.

— Где вы взяли Линча?

— Видал, как он пошел к себе. — Рейли пожал плечами. — Просто он вернулся.

— Где вы были?

— За городом, — ответил Сэм. Его черные глаза сверлили Дюлейна. Он и в самом деле был обеспокоен. Кэтрин Солсбери собралась стать женой этого Дюлейна. К чему класть свою голову за Кэтрин Солсбери?

— А ваше алиби? — потребовал Дюлейн.

— На какой день, парень?

— На среду. Она исчезла одновременно с вами.

— Неужели? — прикидывался Сэм.

— Куда вы направились?

— За город, — раздраженно буркнул Сэм. — Минуточку, дайте собраться с мыслями.

Где-то в мозгу зародился новый страх. Все равно ему погибать. Его мутило. Амбиелли ни за что отсюда не уйдет.

Итак, в канун победы гибнет один-единственный солдат из всей армии. А на них он положиться не может: наверняка сделают что-то не так.

— Подумайте, — умолял старик. — Может, сумеете нам чем-нибудь помочь.

«Я-то вам помогу, папочка, — думал Сэм. — А вот кто поможет мне? А если вы не поможете мне, кто тогда поможет ей, кто убережет ее от Амбиелли?»

— Что сказал Амбиелли? О чем шла здесь речь? — спросил Сэм.

Дюлейна корежило от нетерпения и бешенства, но тут вмешался отец:

— Алэн сказал, что он вспомнил об этом стороже и что Амбиелли точит зуб на...

«Его глаза, — подумал Сэм, — капельку похожи на глаза девушки: в них те же серьезность, честность».

— Вы решили, Амбиелли в этом сознается? — вслух спросил он. — Неумно. Зачем вы ему это сказали? — Сэм с интересом взглянул на Дюлейна. — Что это вам вдруг пришло в голову меня покрывать?

— Я вас вовсе не покрывал. Я старался исключительно для мистера Солсбери.

— Я не думаю, что вы заинтересованы в том, чтобы защитить меня.

— Вы правы. Мне плевать на то, что с вами случится. Мне нужна Кэтрин.

— Надеюсь, это так и есть, — буркнул Сэм. — Искренне надеюсь.

— Я посажу вас за одно это, Линч. Если даже не окажется...

— Постой! — перебил отец. — Послушайте, Линч, это все потому, что...

Он достал из кармана обрывок коричневой бумаги.

— За городом! — со злостью передразнил Алэн. — И мы должны этому верить? — Он схватил бумажку. — Дайте ему карандаш. А теперь, Линч, пишите под мою диктовку.

— Ты, мальчик, собираешься что-то диктовать?

— Да, а вы будете писать.

— Зачем?

— Не ваше дело. Пишите.

— Что это? — поинтересовался Сэм.

— Пишите: «Первый поворот влево после третьего светофора. Три четверти мили на запад до железной изгороди».

Карандаш выскальзывал из потных пальцев Сэма. Он почувствовал, как губы начинает кривить непроизвольная усмешка.

Высунув от усердия язык, он занялся писаниной.

Рейли заглянул через плечо Дюлейна.

— О! — вырвалось у него.

— Это случайно не из требования о выкупе? А? — Сэм заметил, как Солсбери прикрыл глаза рукой. — Продолжайте, — буркнул он. — Виноват, папочка.

— Так вы ничего не узнаете, — заметил Рейли. — Обычный трюк. Берете картонку, вырезаете в ней квадратную дырку и обводите по ней каждую букву. А как с отпечатками?

— Я их уже исследовал, — фыркнул Алэн.

— Лучше сам этим займись, — посоветовал Сэм. — Вдруг этот парень не читает книг и не ходит в кино? Может, он умеет писать, но не может читать?.. Стойте, а когда вы это получили? — Сэм распрямил пальцы и большим прижал желтый карандаш к ладони.

«Удивительно! — думал он. — Карандаш! Ну и ну! Вот так штука!»

— В четверг, — выдавил Солсбери. — Восемнадцать часов давным-давно истекли. Почему ее нет? Вы не знаете?

— Не может быть! — вырвалось у Сэма. — Неужели вы заплатили?

— Я... заплатил.

— Не говорите ему... — начал Алэн.

— Я хочу это знать, солнышко, — оборвал его Сэм. — Закройся на минутку. Не мешай

Солсбери рассказал все, Сэм откинулся на спинку удобного кресла и закрыл глаза. «О, как все удивительно!» — думал он.

— А от нее что-нибудь пришло? Вы бы наверняка не стали платить, не будь там что-нибудь из ее вещей.

— Прислали ее шарф.

Сэм смотрел на ее шарф.

— Багровый, да? — как-то странно заметил он. — Замысловатая штуковина, этот случай.

— Что?

— Не нужно было спешить с деньгами. Надо было заявить в полицию, и сразу же.

— Что я вам говорил? — ввернул Алэн.

Блуждающий взгляд Солсбери встретился с взглядом Сэма. Сэм увидел в его глазах боль и поспешил отвести свои.

— Это, сэр, надо было рассматривать как убийство, — угрюмо сказал он. — С самого начала. С первого слова. Ладно, долой сентименты. — Он покрутил карандашом. — А когда, по их словам, она должна вернуться?

— Она уже должна быть здесь. Час назад. — Старик был спокоен. — Почему ее нет, мистер Линч?

— Не отчаивайтесь, — автоматически сказал Сэм. — Могла произойти какая-то задержка. Не все бывает так, как мы ожидаем. Мы живем в таком ненадежном мире.

Мозг Сэма работал лихорадочно. «Вот лиса! Этот Амбиелли! Должно быть, шатался тут, подстерегал ее, может, даже в четверг. Она не появлялась. Он стал вынюхивать. И, может, через слуг просочилось, что она исчезла. Или же пронюхал, что обзванивают больницы, задают вопросы. Да мало ли откуда мог узнать Амбиелли об ее исчезновении?

Небось, его сжигал внутренний огонь: кто-то перехватил его добычу. И вот он вступает в игру и перехватывает деньги. О, как все удивительно! Жалко оставлять мир, в котором случается такое!

А теперь деньги у Амбиелли, и плевать ему, где девушка. У него не было с ней никаких хлопот. Малышу не пришлось идти в бакалейную лавку, их физиономий никто не видел. Она совсем для них не опасна, и теперь Амбиелли нет до нее дела, будто ее не существует. Теперь ему только до одного есть дело: наказать Сэма Линча, если это его рук дело и если Амбиелли в этом убедится».

Но теперь, думал Сэм, все больше и больше возбуждаясь, теперь, по крайней мере, ей ничего не грозит, и она может спокойно вернуться домой сама. Она даже смогла бы... девушка... сама... она бы сделала это, если бы смогла... маленькая сероглазая сестренка... она сама это предложила... она бы спасла Сэма Линча!

И ему бы не пришлось умирать!

Вот бы сию минуту вернуться туда, выпустить ее, научив предварительно, что ей говорить. Сказать, что она никого не разглядела. Выкуп заплачен, она свободна. Что может быть проще? Пусть даже она кого-то опишет, не обязательно Сэма Линча. Хоть один шанс спастись. Единственный. Может, он окажется счастливым.

Случилось так, что Сэм выполнил грязную работу, а заплатили за нее Амбиелли, который обеспечил себя великолепным алиби.

«А ведь я мог продать это Амбиелли, — подумал Сэм, но тут же отверг такое предположение: — Нет, это дело его чести. Он и привел сюда затем, чтобы разнюхать по мере возможности, кто для него постарался. Деньги он получил. Воспользовался моим советом. Конечно же, это был он. И сюда его привел не вопрос денег, а вопрос чести. Он пришел разузнать. И разузнал. А может, нет?»

Может, еще есть шанс, если только ему удастся живым добраться до лачуги и продержаться живым, пока она не вернется домой и не скажет то, что надо? Дюлейн ни за что не станет его выгораживать. Попытаться добраться к ней живым и невредимым. Маленькая сестренка Солсбери с кривым зубом, сердце у нее большое, и жизнь ее еще не испортила, поэтому она сделает это для него. По крайней мере, думал он, хоть его выслушает.

— Мое имя здесь называлось? — спросил Сэм. Ему никто не ответил. Он обратился к Уорнеру: — Вы здесь были, Джо?

— Да, Сэм.

— Называлось?

— Амбиелли его назвал, Сэм.

— А они? Вы?

— Только когда вы вошли.

— Угу. У Амбиелли есть машина?

— Они с Малышом приехали в моей.

— Угу.

«Но они ее достанут, — подумал Сэм. — Она у них уже есть».

Алэн слушал, навострив уши.

«Не просто слушает, — с неприязнью подумал Сэм, — а старается услышать то, что ему хочется».

— Вы можете хоть чем-нибудь нам помочь? — тихонько спросил Солсбери.

— Вероятно, — ответил Сэм.

— Помочь! — не выдержал Дюлейн. — Да он все знает. Он сам к этому приложил руки. Как вы не понимаете? Он соображает, как бы еще вас потрясти. Он...

— Алэн, теперь я склонен поверить, что Линч благородный...

— Тогда вы, сэр, простофиля. Он не благородный. И он все равно не с нами. Зачем вы выболтали ему все, что знаете? Потому что ему все всё говорят? А он нам ничего не сказал. Ни слова. Я не могу вас понять.

— Мальчик, твоя правда, — вмешался Сэм. Он уставился на свои туфли.

«И чего ради гибнуть из-за Кэтрин Дюлейн?» — прокрутилось в мозгу.

— Если он сможет, он поможет нам, — не унимался старик.

— Не слушайте его, сэр. Нам без него помогут. Он хочет отговорить вас обращаться в полицию. Люди его типа не любят вмешательства властей. Он будет темнить. Обманщик! Он будет тянуть, сэр. И, разумеется, потребует еще денег. В то время как ее, вы это сами хорошо знаете, уже, возможно, и нет в живых.

Сэм видел, что отец и сам это прекрасно понимает.

— Ты прав, Дюлейн, — сердито сказал он, — благодаря всем твоим стараниям ее вполне могло бы не быть в живых.

— Вы...

«В лесах рыщут волки, — бредил Сэм, — которых еще не поймали. Но стоит мне прийти с предостерегающим воплем: «Волк!», ты говоришь: «Я не могу понять побуждений этого парня, потому как он должен быть лжецом». А если это недоступно пониманию Алэна Дюлейна, то, значит, это негуманно. Ты чертовски глуп».

— Почему вы не обратились в полицию еще в среду?

— А вы почему? — огрызнулся Дюлейн.

— Потому что я боялся. А чего бояться такому герою, как ты? Зови их немедленно, натрави их на Амбиелли. А почему бы и нет? Вперед. Смелей. Сделай наконец хоть что-то полезное. — Сэм скрипнул зубами. — Немедленно вызывай их.

— А вы поклянетесь, что подслушали Амбиелли, замышляющего...

— Я не могу его процитировать, — буркнул Сэм. — Ей-Богу, он ничего не сказал.

— В таком случае, как же я смогу натравить на него полицию?

— Так ты этого не сделаешь? Вот сейчас? Не сделаешь, черт побери? Хочешь порассуждать, юноша?

— Если вы не скажете... — Алэн пожал плечами. — Чем я располагаю? Вы сами назвали мысль о зубе глупой.

— Да, глупая мысль.

В чем обвинить Амбиелли? Этот вопрос не давал ему покоя. В вымогательстве или как еще это назвать? В вымогательстве денег, что является преступлением, и Амбиелли его совершил. Уж это Сэм знает. Но как доказать? «Потому что я поделился с ним планом, — скажет он, — и Амбиелли поступил точно так». Ничего себе доказательство. Ему уже слышалось саркастическое: «Итак, мистер Линч, вы утверждаете, что одному вам и больше никому не могло прийти это в голову? Вы хотите сказать, что за все эти годы, мистер Линч (а сколько лет прошло?), вы никому, кроме мистера Амбиелли, о нем не рассказывали?» Сэм простонал. Хохот в зале суда.

Тогда, может, предъявить Амбиелли обвинение в убийстве сторожа? Это уже преступление, и его совершил Амбиелли. Сэм это твердо знает. Знает, чувствует, но нет ни улик, ни свидетелей, ни доказательств.

Ладно, может, в похищении? Это ведь тоже преступление. О, несомненно. Но Амбиелли его не совершал. У Сэма воспаленно горели глаза.

— Как вы думаете, Кэтрин жива? — услышал он голос отца.

Сэм встряхнулся.

— Я это выясню, — осторожно пообещал он. — Если вы позволите мне уйти. У меня есть связи. Дюлейну известна моя репутация. Подумайте, а пока проведите меня в ванную.

— Финни, — позвал Алэн. — Проводите мистера Линча.

— Благодарю за понимание, — съязвил Сэм.

«Хочет посовещаться, — решил он. — Рад выставить меня за дверь. Порассуждать захотелось».

Он заперся в ванной. Окно было непрозрачное. Никто не видит, как он пишет на листке бумаги, пишет смело, не задумываясь. Где она и как туда добраться. Этот воздушный замок — ванная комната — содержится в идеальной чистоте. Нигде ни пятнышка. Очень скоро кто-нибудь из слуг придет наводить здесь порядок. Он положил записку в шкафчик под коробочку с лекарствами. Если бы он оставлял записку ей, подумал Сэм, он мог бы предупредить ее уничтожить эту записку. «Если у меня не получится, если я умру, они очень скоро на это наткнутся. Или же она выпьет весь кофе».

«Я, как великий человек, везде оставляю записки, — пронеслось в голове. — Очень верю в написанное. Вполне понятно».

ГЛАВА XV

Он щелкнул задвижкой и вышел из ванной. В доме чувствовалась суматоха. Сэм учуял в воздухе бензиновые пары, пыль, поднятую автомашинами. Юркий маленький сыщик Рейли исчез.

— Ну что, мне можно идти? — раздраженно спросил он. — Или хотите поджарить мне пятки?

— Можете идти, — сказал Дюлейн.

— Ты, мальчик, сидел на телефоне? — Сэму нужно было еще несколько минут. Он еще не приготовился. К тому же им овладел демон. Хотелось выяснить, почему они его отпускают. — Что это вы задумали? — спросил он.

— Чарлз!

Все задрали головы вверх, на Марту Солсбери. Она увидела Сэма Линча и ринулась прямо к нему. Он совсем о ней забыл. Если бы он вспомнил о ней раньше, решил бы, что ее напичкали успокоительными таблетками и держат в полумраке среди тишины и роскоши, где она может спокойно пребывать в полудреме. А она здесь, бойко стучат ее каблучки.

— Мистер Линч, я так рада, что вы наконец-то к нам зашли. — Голос звучал вполне нормально. Правда, ее прелестное кукольное личико осунулось, но таблеток она, видимо, не пила — глаза все такие же ясные.

Он совсем о ней забыл.

— Вы не знаете, где может быть Кэтрин? — вежливо спросила она.

— Мэм, я постараюсь это... — он оборвал себя на полуслове. Ему стало стыдно. «Я был к ней несправедлив, — думал он. — Она заслуживает уважения».

Солсбери очутился рядом с женой.

— Линч думает, что он сможет оказать нам помощь. Он считает, что могла произойти небольшая задержка. Не всегда, говорит он, можно уложиться вовремя.

Маленькая леди его не дослушала.

— Я сама об этом думала, — сказала она Сэму Линчу. Она разговаривала с ним таким тоном, будто из всех присутствующих лишь они двое взрослые. — Люди, которые занимаются подобным, не станут дорожить своим словом. Я в это не верю.

— Все... все бывает, мэм. Кое-какие обещания... — он уклонился от ответа. С ней он не мог разговаривать, да и не хотел. — Все может случиться. Трудно что-либо предвидеть до конца.

— Но ведь для них безопаснее всего убить ее.

— Марта... — в бессилии простонал Солсбери.

— Когда я об этом думаю, Чарлз, мне все кажется так просто. Может, мистер Линч, который более сведущ в таких делах, может доказать мне, что я ошибаюсь?

— Да, для них опасно оставлять ее в живых, — почтительно начал Сэм. — Она может слишком много увидеть. Но и то, другое, о чем вы говорите, мэм, чревато опасными последствиями. Когда вы убедитесь в том, что она больше не вернется, вы мир перевернете. — У Солсбери блеснули глаза. Но Сэму нужно было досказать свою мысль. — Хотя вы так или иначе это сделаете.

— Я тоже так думала. — Она тряхнула головой. — Так нам больше не надеяться на ее возвращение? Пора? — Она стояла и ждала от него ответа.

— О, нет, нет, нет, — вырвалось у Сэма. Он коснулся ее плеча. — Не теряйте надежду, мэм. Не терзайтесь. Старайтесь не...

Она вывернулась и схватила багровый шарф.

— Но этот шелк, мистер Линч, он мертвый. Если бы только я смогла объяснить вам, откуда я это знаю. Просто это не Кэй. Она плоть, она жизнь. А этот шелк — мертвый.

— Марта, Марта...

— Да, Чарлз, да, все в порядке.

Сами по себе эти слова ничего не значили, бессвязный бред сумасшедшего. Но Сэм знал, что она подразумевает, и его сердце ныло от жалости к этой маленькой леди, оказавшейся такой выносливой, такой удивительной.

— Мне кажется, мэм, с ней все в порядке, — едва выдавил он.

— Вам известно больше, чем нам? — спросила она.

— Я не думаю, чтобы она была очень счастлива, — как можно беспечней сказал Сэм, — но и не думаю, чтобы ей причинили какое-то зло. Мне кажется, она вернется.

— Спасибо, — вымолвила она, не сводя с Сэма глаз.

— Присядь, дорогая.

— Сейчас, Чарлз. И с к о р о?

Она спрашивала Сэма. От него ждали ответа. О н   д о л ж е н   е й   с к а з а т ь.

— Не знаю. — Сэм окончательно растерялся. — Не могу сказать. Я и в самом деле ничего не знаю.

Ему не надо было смотреть в сторону Дюлейна, чтобы видеть эту самодовольную улыбку, это выражение «я так и знал», эту ухмылку во весь рот.

— Вы лжец, — произнес Дюлейн.

— Угу, — согласился Сэм. Он очень устал и был изобличен. — У тебя, Дюлейн, не хватает такта. Но ты, как всегда, прав. Я лжец. — Он схватился за голову.

ГЛАВА XVI

Солсбери молчали.

— Вы человек Амбиелли, — сказал Алэн.

— Нет.

— Вы лжец. Вы назвали его боссом.

— Оговорился. Обычная любезность, — ядовито заметил Сэм. — Это только слово, мальчик. Арестуй меня. Вызови шайку полицейских. Машину. Сделай мне одолжение, пожалуйста.

— Зачем? — Алэн пошел на попятную.

— Господи, а почему бы и нет? Я мошенник. Обманщик. Похититель.

— Тогда, значит, она у Амбиелли, и вы...

— Нет, этого я не говорил.

— Вы лжец.

— Поезжайте к озеру Шопин. Там у меня хибара. Она там.

Солсбери подскочил, не выпуская руку жены.

— Кто ее там спрятал? — потребовал Дюлейн.

— Я.

Марта не проронила ни звука, мужчины враждебно хрустнули суставами пальцев.

— Кто ее караулит? — спросил Алэн.

— Никто.

— Вы лжец. Это невозможно.

Сэм разглядывал свои ботинки. Он знал, что вокруг него идут жаркие дебаты, но больше не вникал в смысл слов. «Итак, я стал героем, — думал он. — Меня увенчают славой». Он не мог удержать усмешки.

Марта так и осталась сидеть с шарфом в руках. А Солсбери тряс Сэма и орал в самое ухо:

— Проводите меня туда! Проводите меня туда! Сию минуту!

— Сами найдете, — вяло бросил Сэм.

— Нет, нет, проводите меня туда, сию же минуту.

— Вам еще хочется пожить?

— Что?..

— Тогда лучше не ездите со мной в одной машине.

— Он отвезет нас туда! — воскликнул Алэн.

— Почему ты так думаешь? — удивился Сэм. — Ты уже большой мальчик. Вот и отправляйся туда сам.

— Это какая-то хитрость! — Алэн метал громы и молнии.

— Что это?

— Вы лжец.

— Господи Иисусе Христе!

— Вы работаете на Амбиелли. Это лишь очередная хитрость.

— Да? Ты так думаешь? — Сэм чувствовал, как стекленеют его глаза.

— Почему вы хотите заманить нас за город? Что вы хотите этим добиться?

— Ни черта. Разве что сложу свою голову.

— Кто на нее покушается?

— Босс.

— Значит, вы ведете двойную игру.

— Не совсем так.

— Кто получил деньги?

— Амбиелли.

— Бессмыслица, — сказал Алэн.

— Так точно. Точнее не скажешь. Ты, Дюлейн, однако, частенько бываешь прав. Пусть кто-нибудь туда поедет. — Он откинулся назад.

— А где будете вы?

— Надеюсь, в тюрьме. А?

— Деньги Солсбери. Ложный арест.

— Брось, Алэн, — сказал Солсбери. — Поспешим туда.

— Минуточку, сэр. Не попадайтесь на эту удочку. У него должно быть оружие.

— Это присуще моему типу? — спросил Сэм.

— Кэтрин! — воскликнул ее отец. — Я поеду за Кэтрин.

— Постойте.

— Да, постойте, — сказал Сэм. — Не забудьте сперва упрятать меня. Вызовите кто-нибудь полицию.

— Нам некуда спешить, — хитро заметил Алэн. — Вот будут другие доказательства, кроме ваших слов, тогда и запрячем.

— Есть куда, — с беспокойством возразил Сэм. — Я ведь сознался, не так ли, в присутствии свидетелей.

— Так вы признаете, что похитили ее? — нахмурил брови Алэн.

— Признаю. Я ведь уже сказал тебе об этом. — Он поднял глаза. Хотелось засмеяться. — Волк, волк, — произнес он, а получилось: «вав, вав», — будто он лаял.

Алэн задрал нос кверху, на его тонком лице появилось совсем новое выражение. Жалость? Сэм незаметно следил за ним. Алэн опустил глаза и подошел к Сэму.

— Расскажи мне все, Сэм. Мне хотелось бы тебя понять. Что тобой повелевало? — сказал Ален и сочувствующе положил руку ему на плечо.

Сэм молча разглядывал его пальцы, чистые квадраты ногтей.

— Угадай, — ухмыльнулся он.

— Когда-то у тебя была жена, верно, Сэм? У тебя были дети? Может, Кэй напомнила тебе?.. Может, безответная любовь?..

Сэм высвободил плечо. Черные глаза горели злым огнем.

— Снова догадка. Одни догадки. Не будешь слушать — никогда не будешь знать правды. Будешь всю жизнь гадать.

— Почему ты сердишься? — робко спросил Алэн. — Потому что не можешь обвести меня вокруг пальца?

— Тебя, Дюлейн, не так уж и трудно обвести вокруг пальца вместе со всей твоей системой. Если тебе что-то неясно, ты считаешь это бессмыслицей. Эй, Уорнер, вы сдадите меня полиции?

Уорнер встал и взглянул на Дюлейна, тот затряс головой.

— Не сейчас, — сказал Уорнер.

— Я мог бы уйти, — пробормотал Сэм. — Чего я жду?

— Это место. Это озеро.

Солсбери ничего не понимал, может, не верил, что она там. Ему было не под силу соображать. Он цеплялся за каждую ниточку, пусть самую тонкую. Как попасть на озеро Шопин?

— Автострада номер 6, — пояснил Сэм. — Посмотрите по карте.

— Мы туда направимся, — высокомерно заявил Дюлейн.

— Не сомневаюсь. Что ж, пока. — Сэм кивнул головой, будто прощаясь с ними. — На случай, если я больше с вами не увижусь, скажу вам, что это было удивительно.

— Увидишься, — пообещал Алэн. Сэм слышал, как леди сказала: «До свидания».

Дверь захлопнулась.

— Алэн, где твоя машина? — воскликнул Солсбери. Он больше ни о чем не хотел думать, — только туда, за Кэтрин.

— Уорнер, идите, — приказал Алэн. — Попытайтесь связаться с Рэйли. Не упускайте Линча из виду.

— Попытаюсь, если Рейли еще не уехал, — сказал Уорнер.

— Звоните сюда.

— Есть.

— Куда поедет Линч, там, я думаю, она.

На мгновение Солсбери оказался целиком во власти этой мысли. Потом заколебался. Нет, это было бы слишком просто. Сию минуту туда. Он стал рыться в шкафу.

— Я поеду на это озеро.

— Я тоже, — сказал Алэн. — Само собой разумеется, мы будем сюда звонить. Если это хитрость... Я почти уверен, что это хитрость.

— Чарлз! — вскрикнула Марта, указывая пальцем на пол.

— Что это? — Солсбери нагнулся посмотреть.

Это был шарф.

Марта нагнулась и схватила шарф. Все взгляды устремились в сторону дивана, где лежал второй шарф.

— Еще один шарф? — Алэн был в недоумении. — А это чей шарф?

Марта погрузила лицо в шарф, выпавший из шкафа.

— Этот ее, — Солсбери это твердо знали. (От этого пахнет. Пахнет ее живой плотью. ) — Что... Что все это значит?

Алэн побелел от гнева.

— Линч знал, что другой шарф — подложный. И не сказал! Это какая-то ловушка, и ему об этом известно! Он чертовски много знает, потому молчит. Я не верю ни одному его слову. Он так толком ничего и не...

— Поспеши, — умоляла Марта мужа.

Он говорил с ней как со взрослой.

— Ты будешь на связи?

— Да. Я буду здесь.

— Позвони в полицию.

— Да, Чарлз.

— Не занимайте этот провод, — предупредил Алэн.

— Нет, Алэн.

— Мы вам позвоним.

— Да, звоните.

Солсбери коснулся ее руки.

— Ты веришь Линчу?

— Я верю, что она жива, — отвечала Марта.

В городской сутолоке сновали грузовики, такси, автобусы, частные автомобили.

Сэм вышел из каменного парадного многоквартирного дома. До его машины — полквартала. Что ж, может, он до нее дойдет, а может, и нет. Он не смотрел по сторонам. Каждый новый шаг его удивлял, даже пугал. Сэм влез в свою машину. Она вздрогнула от прикосновения его рук.

Уорнер выскочил с черного хода, свернул в боковую улочку, подбежал к машине, в которой сидел Рейли, и на ходу захлопнул дверцу.

Тут с места сорвалась третья машина, из которой просматривались оба выхода.

На улице сновали машины.

«Теперь? — спрашивал себя Сэм. — Нет. Теперь? Нет». Он знал, что за ним следует машина. Он свернул на запад, потом на север, потом снова на запад.

— Спокойно, — говорил Уорнер.

— Ты сам знаешь, что это не так просто, — отвечал Рейли. Оба были поглощены своим делом и назад не оглядывались.

Сзади Малыш спрашивал Амбиелли:

— Когда пойдем на сближение, босс?

Амбиелли, ловко крутя баранку краденой машины, сказал:

— Когда останемся одни.

Он хмурился, а Малыш зарычал.

— Мы от них быстро отделаемся, — успокоил его Амбиелли.

Марта звонила по телефону.

— Я не могу занимать линию, — решительно говорила она. — Пожалуйста, пришлите кого-нибудь ко мне.

«Еще нет?» — спрашивал себя Сэм. Он даже решился на обман. Но тут же понял, что это глупо. Их не провести.

— Он пытается их провести, босс, — заметил Малыш.

Амбиелли закусил губу.

— Он едет на озеро, босс.

— Если бы только он от них сумел отцепиться, тогда бы и я мог поехать туда.

— Она там, босс?

— Вероятно, — кивнул Амбиелли, а сам все хмурился.

ГЛАВА XVII

Оказывается, когда остаешься в одиночестве, слезы льются сами собой. Можно вволю наплакаться, пока самой не покажется глупо.

Всю свою злость на Сэма она обрушила на его лачугу. Она выберется отсюда. Такая молодая, красивая, — да разве ее тут удержишь? Ни за что. Она приложит все свои силы, она обрушит всю свою ярость. Они никогда не испытала на себе физическую боль заточения. И не могла в нее поверить.

Кэтрин обнаружила, что дверь прочная, тяжелая, в замке она разобраться не смогла. С двойным языком. Ковыряясь в замке, она сломала кухонный нож, и только тут поняла, как опасна летящая сталь. Она подумала было о болтах, на которых подвешены петли, но они были снаружи. Нет, через дверь ей не выбраться.

Окна забиты досками, причем они прибиты снаружи. Она подняла раму, но чем вышибить деревянный барьер? Она ударила его стулом. Бесполезно. Нужно бы поддеть рычагом, но под рукой не оказалось ничего тонкого и в то же время острого. Она накинулась на доски с кухонным ножом, но дерево было прочное. С таким оружием ей не проковырять дырки шире дверного глазка.

Правда, можно выбить стекла в высоких задних окнах. Но ей ни за что не протиснуться в отверстие восьми дюймов шириной.

Она набросилась на стены. Опять то же самое: нет ничего под рукой. Где-то непременно должен быть топор или резак. Но его, наверное, убрали. И молоток тоже. Он вынес их за дверь, где она их не достанет.

Дымохода здесь нет, а в дырку, пробитую в крыше для трубы печки-стремянки, ей не пролезть.

— Крыша?

Через крышу тоже не выбраться. Только руки полны заноз. Сэм Линч — настоящее чудовище!

Всё это какое-то кошмарное безумие. Не существует никакого Амбиелли, Никакого волка. Есть только сумасшедший по имени Сэм Линч, который сам не знает, что делает, и не только не спасает ее, а, напротив, становится причиной всех неприятностей, которые с ней случились.

«Ну и идиотка! — думала она. — Романтичная маленькая идиотка! Да если я когда-либо вырвусь... »

Но вырваться она не могла.

В голову лезли жуткие мысли. Сначала об огне. Она сгорит! Она бросилась к железной печке. Но железка, которой открывают конфорку, исчезла.

Может, кто-нибудь будет проходить мимо: нужно следить за улицей. Она присела у окна и выглянула сквозь щели между досок. Отсюда видны одни листья и кусочек холма, круто обрывающегося к озеру. Шоссе, если оно и есть поблизости, должно быть где-то там, наверху. Отсюда его даже не видно.

Может, она что-нибудь услышит. Поначалу кажется, будто здесь, в гуще деревьев, царит полная тишина. А потом начинаются эти жуткие таинственные звуки: кто-то скребется, чем-то шуршит, скрипит. Змеи? Она утешала себя, что в эту темницу даже змея не проберется.

Ей не выбраться...

Сэм вернется. Непременно. Он должен вернуться. И не такое уж он чудовище. А ей лучше не суетиться, а чем-нибудь заняться, чтобы не думать об этих волках в лесу, змеях в траве, психах в городе. Она встала и перемыла тарелки.

«Ну и пусть ты заперта в этой глухой дыре, — страстно убеждала она себя. — Ну и что из этого?»

Добравшись до кофейника, она выпила капельку кофе. Эту грязную, хлипкую, совершенно незнакомую ей керосинку она зажигать побоялась, поэтому пила кофе холодным.

Весь день она либо лежала, к чему-то прислушиваясь, что-то обдумывая, либо наблюдала за улицей, либо суетилась по лачуге. Поблизости не было ни души. Сэму Линчу на нее плевать. Все-таки с самого начала она была права. Он работает на Амбиелли, если такой человек существует.

Да и что Сэму Линчу о ней беспокоиться? Такому человеку, как Сэм Линч? Алэн считает его чуть ли не мошенником. А принципы у него почти мошеннические. Что ему до какой-то там Кэтрин Солсбери?

Обращается он к ней не иначе как «сестра». Чудак. А она-то, маленькая тщеславная идиотка. Бог знает что из себя возомнила. Что могло его в ней привлечь? Что? Она задумалась, стараясь быть объективной.

«Он, скорее всего, работает на Амбиелли. (Просто у него есть совесть.) Нет, не может быть. Либо он сумасшедший, который воюет с собственными видениями, либо и в самом деле оказался в ужасном положении. А все из-за того, что я ему небезразлична».

Сэм стар. К ней он даже не прикоснулся, и она, разумеется, этого совсем не хочет.

«Тут так просто все не объяснишь. Вот в чем загвоздка. И Алэн бы не знал, что подумать», — пронеслось у нее в мозгу.

О, если бы только пришел Алэн! Алэн знает, как ведут себя герои.

«Все очень просто, если ты знаешь, как стать героем, — в волнении думала она. — Прежде всего, тогда тебе ясно, когда надо умирать».

Сэм твердит, что не хочет умирать. Что ж, она тоже не хочет...

Она лежала на кровати с широко раскрытыми глазами. В углах комнаты притаилась тьма. В этой забитой досками хибаре всегда мрачно. А что ей делать, когда спустится непроглядная ночь?

Ничего. Спать. Она села на кровати, полная решимости и упрямства.

Какой толк от страха? Он лишь затмевает рассудок. Она чиркнула спичкой и зажгла лампу. На мгновение в лачуге стало теплей и уютней. Она взяла лампу в ванную, умылась, причесалась, почистила смятую коричневую юбку. И сама себя не узнала в зеркале: лицо осунулось: выступили скулы. «Старею, — подумала она. — Старение в лесу». Она засмеялась, но одиночество быстро гасит смех.

«Черт возьми, неужели я так боюсь этой старой керосинки? Сделаю себе ужин. Хочется горячего. Сварю-ка кофе».

Она направилась в большую комнату и тут наконец услыхала шум машины.

Солсбери стоял в грязной телефонной будке.

— Марта? Они звонили? — кричал он в трубку.

— Да, Чарлз, — моментально отозвалась Марта. — Звонил мистер Рейли. Они потеряли Сэма Линча. Из-за какого-то лихача в них врезался грузовик. Он считает, что этот лихач — Амбиелли. Где вы?

— Мы попали на противоположный берег озера. Линч не предупредил, где сворачивать. Теперь нам придется объезжать вокруг. Полиция?..

— Тут сейчас человек от них.

— Ты ему всё рассказываешь?

— Да, Чарлз.

— Я тебе позвоню.

Когда Солсбери повесил трубку, ему пришло в голову, что разговор между ним и женой сводился к смелому, откровенному обмену неудачами. Оба не щадили друг друга, не подбадривали. И все равно они сильные, они верят.


Сэм заметил какую-то сутолоку сзади — образовалась пробка; он юркнул за угол и ушел от преследователей. Теперь он пробирался на запад. Еще несколько минут, и он свернул на обочину и замер, стараясь прикрыть свои широко распахнутые глаза. Веки вздрагивали, летели вверх. Им не до отдыха. Но ему он нужен, хоть на минуту, — только что он ушел от верной смерти.

Что теперь? Ее старик поспешит к лачуге. Сэм туда не поедет. Скоро она будет дома. А Сэм останется в стороне. В какую бы забиться дыру, где его не услышат и не увидят, а сам он сможет подглядывать?

Футах в пятидесяти от него двигался на север поток автомашин. И в этом потоке синяя машина. Вдруг, будто подчиняясь какому-то внутреннему толчку, она свернула в левый ряд и двинулась на запад по соседней от Сэма улице, потом свернула налево, налево и еще налево, обратившись носом на юг. И снова развернулась на авеню. Носом на север, как раньше.

Пронзительные вскрики клаксона подействовали на его водительское чутье. Сэм открыл глаза. Похоже, ему ничего не угрожает. Теперь свет у светофора на авеню сменился.

Синяя машина в ближайшем от Сэма ряду медленно тронулась с места и поехала на север. Из ее окна высунулся Малыш Хохенбаум, будто рассматривал свое переднее крыло. Да, это он. И этот клаксон машины извергает похожие на лающий кашель звуки.

Сэм справился с усталостью. Либо это какое-то фантастическое совпадение, либо везение или невезение. Черт его знает, что это! А, может, предупреждение: «Эй, Сэм, берегись!» А то и игра в пятнашки: «Эй, Сэм, берегись, запятнаю!» В черных глазах была обреченность.

— Он свернул? — спросил Амбиелли.

— Да, босс. Потихоньку выезжает оттуда.

— Спроси у фараона, как проехать к озеру Шопин, — с хищной улыбкой велел Амбиелли, сбавляя скорость.

— Без него знаю как.

— Я тебе говорю — спроси.


Рев автомобиля нарушил тишину леса. Кэй бросилась к своей щели, приготовившись заголосить во всю мочь, чтобы ее услыхали и выпустили домой — там спасение.

Но по склону ползла машина Сэма. Она доползла до навеса и замерла под ним.

— Ага, — громко сказала она, — они соблаговолили вернуться. — Она бесилась от злости.

Поворот ключа. Она даже не обернулась.

— Добрый вечер, — холодно приветствовала Кэтрин.

Он повернул ее к себе лицом.

— Сестра, сделай это для меня. Только послушай. Хорошенько послушай. Времени в обрез.

— Ну, что теперь? — усмехнулась она. — Волки небось.

— Ты права. Ты с ума сошла. Слушай, за мной целая процессия. Господи, а я-то надеялся, что ты сбежала. Так надеялся. Послушай, я приехал коротким путем. Они спрашивали об озере. Может, хотели, чтобы я слышал. Может, позволили приехать сюда живым и невредимым раньше их, чтобы окончательно во всем убедиться. Все равно. Тебе надо отсюда уходить. Иди домой.

— Ура! — Только это она и поняла. — С радостью.

— Не мешкай, — предупредил он. — Сделай это для меня, сестра. Мне как-то не улыбается встреча со смертью.

— Ты уже это говорил, — презрительно заметила она.

У Сэма был такой усталый вид, а черные глаза полны отчаяния.

— Надень пальто. — Он стал засовывать ее руки в рукава.

— Деньги есть? Вот, возьми. Поднимешься наверх, очутишься на дороге. Это тупик. Но ты иди по ней. Потом будет поле. Перейди его. За ним проходит мощеная дорога. Свернешь по ней направо. Дойдешь до поворота, это примерно с милю. Там шоссе. Найдешь?

— Что хочешь найду, только бы выбраться отсюда, — выпалила она.

— Ты на меня злишься, — с грустью сказал он. — Послушай, по шоссе ходит автобус. Сядешь в него. Остановки через две можешь сказать полицейскому, кто ты.

— Скажу первому полицейскому, которого встречу.

— Правильно сделаешь, — кивнул он.

— Я могла это сделать сто лет назад.

— Знаю, знаю.

— Ты вовсе не думал о моей безопасности.

— Немножко думал. Послушай, сестра, не надо сходить с ума. Может, ты солжешь ради меня? — Они оба шли к двери. — Я все рассказал твоим родителям. Они решили, что я врун. Ты можешь их в этом убедить.

У нее дрогнуло сердце.

— Ты рассказал?.. Ты их видел? Как они там? — выспрашивала она, заглядывая ему в глаза.

— Твоя мать — настоящая маленькая леди и смотрит прямо в лицо.

— В какое лицо?

— В лицо опасности.

— Ты — моя опасность, — яростно выпалила она, желая сделать ему больно. — Со мной Бог знает что могло случиться. Я могла сгореть.

— Ты жива-здорова, — грустно произнес он. — Ключ в банке с кофе.

— Это все бессмыслица, — не сдавалась она.

Он ничего не понимал. Откуда ему было знать, что она имеет в виду его страх?

— Да, да, я твоя опасность, — согласился он. — Поторопись. Иди от меня.

— Сэм...

— Убирайся. Чтобы ноги твоей... Подожди. Ты ничего не слышишь? Я ничего не слышу.

— Сэм, ты... Ты считаешь, я твоя опасность, да?

В его глазах засветился тревожный огонек.

— Да. Это мое положение героя... Нет, я не намерен из-за тебя умирать. Хочу избежать этого, сестра. Я мог бы написать книгу.

— О, ты... О чем ты говоришь? Мне кажется, ты не в себе.

— Да, да. Не обращай на меня внимания. Убирайся. Уходи отсюда, пока никто не появился. Наконец-то тебе ничего не грозит.

Она навострила уши.

— А кто сюда приедет?

У Сэма, как у безумного, блуждали глаза.

— Не знаю!

— Чего ты так боишься, Сэм, а?

— Я тебе говорил. За мной целая процессия. Боюсь, это так. Зачем бы им тогда спрашивать? Я сказал только твоим родителям, Алэн тоже сюда едет.

— Алэн!

— Не знаю, кто приедет первым. Может, Алэн уже нашел спуск. А может, его нашел Амбиелли.

— О, если бы Алэн! — радостно воскликнула она.

— Да, тогда с тобой все в порядке. — Он был удручен. — Если ты будешь вести себя осторожно. Ничего не забудешь, сестра? Меня здесь не будет. Иначе мне смерть. Поспеши же.

Она не двинулась с места.

— Сегодня утром мне было страшно, — призналась она, глядя ему в глаза. — Отвратительное чувство.

— Кому ты это говоришь? — спросил Сэм, пристально ее разглядывая.

— Но оно бессмысленно! — воскликнула она. — Почему бы тебе не побороть страх, Сэм? Из-за него ты окончательно потерялся.

Он простонал.

— Не тот герой, кто ищет смерти. Поверь мне, я уже тысячу раз умирал. Пожалуйста, сейчас же уходи...

— Нет, я никуда не пойду, раз сюда едет Алэн.

Он сел, опершись о стол спиной, и закрыл глаза.

— Что мне делать? — с пафосом вопрошал он. — Что мне делать, если я не могу тебя напугать? Ты не боишься и не хочешь спрятаться.

— Сэм, идем со мной. Мы оба сможем спрятаться за деревьями и поглядеть, кто приедет первым.

— Я — твоя опасность. — Он покачал головой. — Уходи от меня. Или хочешь, чтобы на тебя охотились в этой лачуге? Не прячься вместе со мной.

Кэтрин замотала головой. Опять он бредит! Ей было его жаль.

— Если бы только не твое сумасшествие, — жаловался он, не открывая глаз. — А мне казалось, ты прислушаешься, — тихонько размышлял он. — Будешь ради меня лгать.

— Сэм, я... я тебя слушаю.

— Раз Амбиелли знает, что ты у меня, он...

— ...тебя убьет. Да, я это знаю. Я слишком часто это слышала.

— Но ты ему больше не нужна. Твой папа заплатил Амбиелли выкуп. Не ломай себе голову. Все равно никогда этого не поймешь. Просто теперь ты можешь спокойно отправляться домой. Уходи, пожалуйста, уходи от меня. Если ты уйдешь, я попытаюсь спастись.

Она грызла большой палец.

— Ты боишься Амбиелли, — отняв ото рта руку, задумчиво сказала она, — потому что ты спас меня.

— Да, я тебя спас, сестра, — добавил Сэм. — Я твой герой. Но ты не обольщайся на мой счет. Я самый жалкий герой на свете, сестра. Я спас тебя, вот и все. А теперь снова швыряюсь твоей жизнью. — Он схватил ее обеими руками. — Хочешь быть свидетелем? — в ярости орал он. — Амбиелли не выпустит свидетеля живым. Ради Бога поверь этому. У б и р а й с я   о т с ю д а! Теперь нельзя ждать Алэна!

— Что я должна делать, Сэм? — с пониманием спросила она. — Что... соврать для тебя?

— А-а-а-а, — вздохнул он, не выпуская ее локтей и стараясь сдвинуть ее с места. — Ну скажи, что не разобрала лиц. Не знаешь, кто тебя украл. Скажи это полицейским, газетчикам и так далее.

— И Амбиелли тоже врать, Сэм?

— Всем. Особенно Алэну — вот чего я добиваюсь. Потому и гоню тебя.

Она сделала шаг в направлении, куда он ее толкал.

— А разве я смогу солгать Алэну? — удивленно спрашивала она.

— Не вечно же. Ведь Амбиелли не вечен. Я не прошу лгать вечно. — Наконец она пошла. Он подталкивал ее к двери. — Амбиелли должен в это поверить. Ты сможешь солгать ради меня, сестра, если сейчас уйдешь.

— Она жалела его и по-настоящему верила лишь в его страх.

— Сэм, я останусь. Я не боюсь.

Он вдруг ее отпустил.

— Я ничего не слышу. А ты?

— Нет.

Она спокойно стояла посредине комнаты и трясла головой.

— Пора бы уж им, — с беспокойством заметил Сэм. Вдруг он попятился к столу и плюхнулся на стул. — Мать родная, я вконец запутался. Может, это была вовсе не его физиономия. Может, я не разглядел. Может, полицейский назвал другое озеро. Мне уже начинает казаться. Да, ты права. Я совсем никуда не гожусь.

— Сэм, ну как ты не поймешь? — успокаивала она его. — Я ведь смогу все объяснить и Алэну, и папе. Без лжи. Амбиелли ни за что от нас не узнает...

— Ну конечно же нет. Конечно. Это только фантазия. Куда ему. — Он глубоко вздохнул. — Ладно. Я, может, и в самом деле слишком хитер. Убегу, ускользну, спрячусь. Но, сестра, уши у меня есть. Да, по крайней мере, пятьдесят на пятьдесят, что... Ты не боишься. И правильно. Это бессмысленно.

Она спокойно села.

— Я слишком хитер, — лихорадочно твердил Сэм. — Так говорит Алэн. Он прав. Ты заметила? Нас он называет типами. Правильно. Я ненавижу его, потому что не хочу, чтобы он оказался прав. Факт. Я хочу верить, что у всех нас такие сложные, противоречивые характеры. Я хочу верить, что у нас есть свои отклонения, что не все потеряно, потому что мы можем друг друга слушать, вот потому наш мир — не такое ненадежное место. Я отказываюсь быть типом, обреченным делать то, что мне предписывает этот пижон Алэн. Я отказываюсь верить, что ты романтичная дуреха, что это все пройдет. Уж слишком, черт побери, просто! Не верю, не могу, не хочу!

— И я тоже, — негодующе заявила она. Ей хотелось его успокоить.

— Что ж, тебе придется побыть ею, соврать для меня.

Он уронил голову на стол. — Я ничего не слышу. Бог свидетель, я ведь тоже иной раз ошибаюсь.

— Я не много о тебе знаю, Сэм, — ласково начала она. — Я только знаю, что ты влип в эту историю, что ты боишься, и все из-за меня.

— Я тоже не знаю, что это было, — признался он. — Я просто не хотел, чтобы ты умерла. Поддался капризу.

— Ради незнакомого человека.

— Ради... кого-то, — загадочно кивнул он.

— Ты не тип, — сказала она. — Мы просто люди. Это забавно.

— Иди домой. Иди домой. Беги. Не оставайся здесь. Я б о ю с ь!

Вдруг она обернулась.

Снаружи к высокому кухонному окошку прижималась чья-то физиономия. Она видела это через открытую дверь, как когда-то себе и представляла. Настоящая физиономия. Глаза, нос...

— Сэм, — совершенно спокойным голосом сказала она, — там лицо...

ГЛАВА XVIII

Он не пошевелился.

— Сэм, это Алэн? — Она стояла рядом, слегка касаясь рукой его плеча.

— Нет, не он. Потому что я ничего не слышал.

— Что нам делать?

— Садись мне на колени.

Он обернулся, притянул ее к себе, и она очутилась в его объятиях. Но он ее не касался. Он сидел, как Линкольн на постаменте, изогнув свое длинное тело. Такой же неподвижный, как изваяние.

Она обняла его левой рукой за шею.

— Сестра, я этого не хотел, — пробормотал он. — Знаешь, что делать?

— Я — это не я? — шепотом спросила она.

— Маленькая надежда. Но каждая муха пытается...

— ...ускользнуть, — подхватила она. — Это Амбиелли?

— Должно быть, он.

— Но сюда едет Алэн.

— Постарайся... потянуть время. Они могут подоспеть, как флотилия.

Он ее поцеловал. Но это было, как в театре. На самом деле он к ней даже не прикоснулся.

Она засунула пальцы в его волосы.

— Сэм, у тебя есть оружие, — прошептала она. — Да? Чувствую в кармане.

— Тебя зовут Бонни Мэй. Мисс Мэй.

— Ладно, Сэм. Почему они не входят?

— Это к лучшему. Время-то идет.

Она выпрямилась и зажала его лицо между своими ладонями. В его глазах застыл ужас.

— Ты дурачок, Сэм, — громко и спокойно сказала она, потом поцеловала его в губы, скользнула своими губами вдоль его щеки к уху.

— Почему ты не убьешь Амбиелли? — серьезно спросила она.

Он откинул голову, чтобы заглянуть ей в глаза. В его взгляде больше не было обреченности.

— Думаешь, это так просто? Совладать с Амбиелли? Вот что значит быть маленькой невежественной богачкой.

— Не станешь же ты сидеть и ждать, пока тебя самого убьют?..

— Рискнуть? Спровоцировать Амбиелли и укокошить в порядке самозащиты? Кто тебя этому научил? Твоя мама? Сестра, типов не существует. Не существует.

— Конечно, нет.

— Это ложь. Большая ложь.

— Большая наглая ложь.

Он смеялся, и она покачивалась в его руках.

— Ну-ка, мой кровожадный ягненок, дай-ка я вот что сделаю.

Она больше не нуждалась в объяснениях. Оба давно устали плутать в дебрях языка, подбирая нужные слова. Под прикрытием ее тела он засунул оружие в ящик стола. Его нужно спрятать, это оружие, которое может им пригодиться, если...

Теперь их сердца бились в унисон. Это было удивительно. Будто стучало одно большое сердце.

Вдруг он убрал свои руки, и она чуть не грохнулась на пол.

— Там кто-то есть! — сказал он, имитируя удивление.

Ей тоже удалось прекрасно сыграть. Она повернулась, в испуге уставилась на дверь.

Он спустил ее на пол. Она подчинилась ему с неохотой, будто ничего не слыхала и не верит в то, что он что-то слышал. Сэм осторожно встал.

— Черт возьми, за дверью кто-то стоит, — сердито сказал он.

В дверь постучали.

— Кто это? Кто там? — моментально отозвался Сэм.

За дверью раздался спокойный голос:

— Сэм?

— Фу! Минуточку, Бонни. Приятели, черт бы их...

— Что за приятели? — сварливо спросила Кэй. — Ты ведь обещал, что никого не будет.

— Минуточку. — Сэм подошел к двери. — Черт возьми, ты что ли, босс? — высоким от удивления голосом спросил он.

— Я, Сэм, — ответил голос Амбиелли.

Кэтрин Солсбери метнулась на кровать.

— Что ж ты не пригласишь профессора войти, Сэм? — фыркнула она. — Меня не стесняйся.

Сэм покосился в ее сторону, едва сдерживая смех, она облокотилась о стенку, выпятила грудь, закинула ногу за ногу, а в голове, в груди, по всему ее телу разлилось предчувствие беды — удивительно пьянящее ощущение. И тут как бы в подтверждение ее ощущению прозвучали его невнятные слова:

— О, удивительно! — и он распахнул дверь.

— Привет, Амбиелли, и тебе, Малыш. Что ж, заходите, милости просим.

Этот худой, нездорового вида коротышка, стоящий на пороге, был опасен. Верзила сзади него — это всего лишь оружие, послушное движению его пальцев, покорное его гневу.

— Смирно, Сэм, — тихо приказал маленький.

Сэм в удивлении открыл и закрыл рот. Верзила вломился в комнату и бросился хлопать Сэма по бокам, ощупывать его карманы.

— Кто твои дружки, Сэм? — постаралась прогнусавить Кэй.

— Послушай, Бонни...

— Смирно.

Сэм замер.

Верзила обернулся в ее сторону, скривил губы, нахмурил брови — дескать, как несправедлив этот мир. Сэм ссутулился, будто ему на все наплевать, будто он смирился с этим временным недоразумением.

— Ну и манеры же у этих типов, ничего не скажешь, — заметила Кэй.

— Минуточку, Бонни, прошу тебя.

Сэм не смотрел в ее сторону. И правильно делал. Так было лучше. Зато теперь она чувствовала на себе обжигающий взгляд красно-карих глаз маленького. Она прислонилась к стенке у изголовья кровати, заставила себя раскрыть глаза и дерзко уставилась на Амбиелли.

— Это Амбиелли, — представил Сэм.

— Что здесь делает эта девица? — острым, как лезвие, голосом спросил Амбиелли.

— Неужели не догадались? — натянуто буркнул Сэм.

— Нет.

— Да неужели? — задумчиво изрек Сэм и будто по рассеянности шагнул вперед.

— Смирно! — скомандовал Малыш Хохенбаум. — Слышал, что он сказал?

— Прошу прощения, Малыш. Виноват. — Сэму будто надоели эти условности. — Все такой же нервный, а?

Амбиелли подошел к Кэй. Верзила за ним. Она чувствовала себя в фокусе их перекрещивающегося внимания.

— Сэм, кто эти ребята? — с тревогой во взгляде и в голосе спросила она. — Послушай, мне не улыбается... Что все это значит? Если это налет, дай им свой бумажник. Пускай выкатываются.

— Это налет, Амбиелли? — спокойно спросил Сэм.

Амбиелли обернулся.

— Не мудри, Сэм. Не стоит.

— Вижу, ты не в настроении, — быстро парировал Сэм.

— Успокоить его, босс?

— Не надо.

— А как насчет нее? — поинтересовался Малыш.

Амбиелли снова перевел взгляд на девушку.

— Кто она, Сэм?

— Приятельница, — ответил Сэм. — Подружка. Мисс Мэй, это мистер Амбиелли. А это мистер Хохенбаум. — Никто из них и не подумал сказать «здравствуйте». Сэм переступил с ноги на ногу. — Что вы хотите, босс?

Тут вмешалась Кэй.

— Плевать мне на то, что они хотят. Предупреждаю тебя, Сэм, они или я.

— О, Бонни...

— Тоже мне, спокойный вечерок.

— Поверь, киса, мне это тоже не по душе.

— Тогда пускай они проваливают.

— Проверь ее сумку, — спокойно приказал Амбиелли. А сам глаз с нее не спускал.

— Не посмеете! — Она спрыгнула с кровати и схватила лежащую на полке сумочку. Огромная лапа Малыша опустилась на ее плечо. Она взвизгнула и набросилась на него с кулаками. — Сэм!

— Ничего не могу поделать, киса. Слушай, не надо принимать близко к сердцу. — Сэм расправил плечи. — Они что-то затевают. Ты тут ни при чем. Потерпи, пожалуйста.

Она села, изобразив обиженно-терпеливый вид. Руки Малыша копались в ее сумке.

— Она какая-то подозрительная, босс, — хныкал Малыш. — Прислушайтесь к ее разговору.

— Да. Слышал. Значит, это Бонни. Уик-энд, да, Сэм?

— Деликатно сказано, — раздраженно буркнул Сэм. — Что-то тебе не по себе. Хотел бы я знать, в чем...

— Не строй из себя идиота, Сэм.

— Тогда скажи, в чем дело?

— Ты никогда не говоришь, Сэм?

— А что ты хочешь от меня услышать? — Он шагнул вперед, ближе к столу.

— Я спрашиваю, может, ты уже заговорил, а, Сэм?

Сэм не стал отрицать. Казалось, на минуту он ушел в свои мысли. Потом его будто осенило:

— Понял, что ты хочешь! — воскликнул он.

— Я так и знал, — промурлыкал Амбиелли.

— Ты был у Солсбери. — Казалось, Сэм сгорает от любопытства. — Ну, и как там?

— Ты там тоже был, Сэм.

— Хотел кое-что разнюхать. Ты тоже?

Любопытство было таким неподдельным.

— Если это ты им сказал, Сэм, ты ведь знаешь: я тебя убью.

— Самолично? — с дрожью в голосе спросил Сэм.

— Может, даже самолично, — ответил коротышка. Верзила издал недовольный звук.

— Какая для меня честь, — усмехнулся Сэм.

И тут впервые Кэй поверила. Маленький сдержит свое слово, в этом она не сомневалась. Стоит ему приказать, и он тут же убьет Сэма Линча. Что-то мерцало и подрагивало внутри его тщедушной оболочки, называемой телом. Что-то преступное, жаждущее крови, сгорающее от нетерпения.

Однако она заставила себя прикинуться любопытной. Показать это всем своим видом, настроить мозг на волну любопытства.

«В чем дело? В чем тут дело?» — твердила она в мыслях.

— Ну, и что дальше? — раздраженно спросил Сэм.

— Посмотри, может, это парик, — велел маленький, и Кэй почувствовала, как верзила запустил свою лапу ей в волосы. Он дернул, крутнул — какая боль! Она схватилась руками за голову, а он тащил ее за волосы.

Он отпустил, она упала на коленки, упершись руками в пол, чтобы не упасть. Глаза застлали слезы боли, но верзиле было наплевать на ее ощущения.

— Волосы, — буркнул он.

Она вскочила на ноги, вытерла глаза кулаками и поддалась чувству неподдельного гнева. Взвизгнув, набросилась с кулаками на верзилу, и он сжал ее своими ручищами. Она что-то быстро затараторила.

Сэм, повинуясь вполне естественному побуждению, отодвинулся от дерущихся. Он уселся у стола и расхохотался, раскачиваясь взад-вперед на стуле. Вцепился пальцами в край стола, чтоб удержать стул в равновесии на двух задних ножках, и умирал от смеха. Эта ее борьба с верзилой — действительно, занятное зрелище, но Амбиелли не сводил глаз с Сэма, а тот все смеялся и смеялся.

— И что тут смешного? — вильнув в его сторону, визгливо спросила она. — Ну, говори. Ты, Сэм!

— Бонни... — Сэм стонал от смеха. — Отпусти ее, Малыш. Кусается, а? Хочешь испортить мне личную жизнь? — Глаза сузились от смеха.

— Отпусти ее, — велел Амбиелли.

— Фу! — с глубоким отвращением изрек Малыш. — Это не Кэтрин Солсбери.

Будто раздался свист хлыста или барабанная дробь, призывающая к тишине. Все стихло. Только слышалось ее учащенное дыхание.

Сэм напряг мышцы, уперся ногами в пол. Туловище качнулось вперед, потом назад.

— Так вы ищете Кэтрин Солсбери? — прерывающимся голосом спросил он.

Глаза сузились, чтобы не дать хлынуть из них потокам бешеного веселья. Превосходно сыгранное изумление. Превосходная реакция, которой, как и положено, сопутствует веселье. Слишком уж все безупречно.

— Заткнись, — приказал Амбиелли.

Сэм уронил голову на руки.

— Виноват, — испуганно сказал он. — Прошу меня простить. Я не хотел... Я думал... Виноват, босс.

«Теперь он умрет, — думала Кэй — Из-за того, что это показалось ему забавным». Она и в самом деле так думала. Комната будто висела над пропастью.

Малыш убрал свои огромные лапы, он дрожал и ждал приказа своего босса. Она откинула с лица волосы.

«А ведь мы обдурили его, — думала она. — И жаль все испортить. Нет, нет». Она с решительным видом встала между Сэмом и Амбиелли, очутившись на линии напряжения, прямой линии, пролегающей между ними, нагнулась над столом.

— Дай мне ключи, — потребовала она.

— У?

— Ключи от твоей машины. Я уезжаю отсюда, Сэм.

— Послушай, Бонни, неужели из-за этого недоразумения...

— На мой взгляд, это слишком. Дай ключи. Вы, мальчики, сами между собой договоритесь.

— Бросаешь меня, — желчно заметил Сэм.

— На случай, если здесь произойдет убийство. — Ей удалось произнести это с презрением.

— Никто никого не собирается убивать.

— Мало ли что взбредет в голову этому твоему дружку, — сказала она. — Он не похож на шутника. Где ключи? В ящике? — Она потянулась к ящику.

Сэм положил руку на ящик. Их холодные пальцы встретились.

— Вам, небось, нравится, что Бонни. отыгрывается на мне. Пропал вечер.

Он спокойно мог выдвинуть ящик — она стояла между ним и Амбиелли.

Малыш что-то проворчал. Но тут Амбиелли заговорил приятным голосом. Лезвие снова спряталось в ножны.

— Не уходите, Бонни. Сэм, я хочу с тобой поговорить. Молодая женщина может остаться тут.

Ага, может, они его и провели! Они обменялись быстрым пожатием холодных пальцев. «Уж слишком легко, — думала она. — Может, не совсем провели, но хотя бы заронили сомнение. Может, он уже колеблется».

— Кажется, на той двери есть запор, — заметил Амбиелли. — Закрой ее там, Малыш. Она отвлекает. Глянь-ка, она оттуда не уйдет?

— Вы не посмеете меня закрыть!

Она вывернулась, как будто будет драться и займет этого верзилу. Но она все еще стояла на этой самой линии между Сэмом и Амбиелли и не успела ступить в сторону, как Малыш ее поднял. Болтая ногами в воздухе, она увидела, что в руках у Амбиелли будто по мановению волшебной палочки оказалось оружие.

— Успокойся, Бонни. — Сэм был спокоен и суров. — Слушайся мужчин. В самом деле пора все поставить на свои места. Попытка не пытка.

Сэм больше не смеялся. Он засунул руки в карманы. Качнулся на стуле.

ГЛАВА XIX

Малыш отнес Кэй в ванную и бросил на пол. Она не протестовала. Он закрыл дверь и запер снаружи. В ванной была кромешная тьма. Она подняла голову.

Слабо отсвечивало в темноте ночное небо. И больше никаких ассоциаций. Ночь безмолвна, ее тишину не тревожит рев машины.

Зато она слышала голос Амбиелли.

— Кто натравил на меня Дюлейна, Сэм?

— Этого я не знаю, — незамедлительно ответил Сэм.

— Почему ты к ним пошел?

— Потому что они узнали, что я завтракал с вами в среду.

— Они узнали?

— Мне так сказали.

— И что им до этого?

— Не могу сказать.

— Ты, Сэм, как правило, не говоришь. Нарушь его.

— Это просьба?

— Это совет.

— Я говорю, — возразил Сэм. — А ты меня слушаешь?

— Ты не сказал о картинке в газете?

Сэм колебался.

— Я оставил ее у Ника, — решительно заявил он. Наступило молчание. — Ник складывает два и два и получает четыре, а, босс?

Молчание.

Верзила заворчал.

— А тебе не кажется... — начал было Сэм.

— Спрашиваю я. Ты отвечаешь. Что произошло?

— Где?

— У них.

— У Солсбери? Дюлейн спросил, хорошо ли я с тобой знаком.

Кэй слышала, как скрипнул деревянный стул.

— И?

— Я сказал, что, разумеется, знаю кто ты. Он спросил, правда ли, что мы вместе завтракали в среду. Я ответил «да». Спросил, договаривались ли мы о встрече. Я сказал, что нет, я зашел к Нику случайно. Еще спросил, не известно ли мне, куда вы пошли потом. Я сказал, что вы ушли раньше меня и поэтому я не знаю. Спросил, где Кэтрин Солсбери. Я удивился, что ее нет дома.

— И это все, Сэм?

— Нет, Наверное, я что-то забыл. Да. Они заставили меня писать под диктовку какую-то ерунду. Какие-то наставления. Из требования о выкупе. Знаешь, что я подумал?

— Ну, деньги у нас, — ввернул

Малыш. Амбиелли на него цыкнул.

— Да неужели! — с благоговейным трепетом воскликнул Сэм. Его почтительность росла пропорционально удивлению. — Кто-то выполняет грязную работу, а деньги достаются вам. Да это... это... Удивительно! Ну и сноровка! Ну и ловкачи! Кто?..

— Ага, именно это я и хотел узнать, — сказал Амбиелли.

— А тебе не все равно, да? — почти утвердительно сказал Сэм.

— Мне бы хотелось знать.

— Вижу. И все равно вас избавили от стольких хлопот, — осторожно развивал мысль Сэм.

— Я не против хлопот, Сэм. Я против вмешательства.

— Ага. Понимаю. Кто-то больше чем сказал, кто-то что-то сделал. — Сэм говорил с живейшим интересом. — Если бы все ограничилось обычным предупреждением, Солсбери попросту бы посадили ее под замок. И никто бы ее не достал. Но они бы и платить не стали.

— Может, они вовсе и не собирались платить, — спокойно заметил Амбиелли. — Понимаешь, Сэм, он не ожидал, что мы заберем деньги по пути. Мне пришло в голову, что дальше может быть засада.

— Настоящие деньги? — быстро спросил Сэм.

Ответа не последовало.

— По крайней мере, они могли записать их номера. Деньги, небось, меченые.

Мы проверили, — сухо пояснил Амбиелли.

— И прошло? — Сэм, казалось, безмерно удивлен.

Ответ последовал не сразу.

— Ну разумеется, — кивнул Малыш и весело заржал.

— Ты знаешь немного больше того, что тебе следует знать, чтобы я спал спокойно, Сэм. Понимаешь?

— Я знаю не намного больше, чем в прошлую среду, — возразил Сэм. — Помню, тогда ты говорил, что никогда не нервничаешь.

— Я сказал: до поры до времени, Сэм.

— Думай сам, — устало буркнул Сэм. — Зачем я стану влиять на твое решение? Я только скажу, что лучше бы моей ноги не было у Ника. Попасть в беду за каких-то пятнадцать минут. И все твое проклятое будущее делает зигзаг. Лучше бы я ограничился чаем с тостом. Не ты один думаешь, что я имею к этому отношение.

— Кто еще, Сэм?

— Этот Дюлейн.

— Мы знаем. Он приставил к тебе шпионов.

— Да, — спокойно согласился Сэм. — Но я от них ушел.

— Да, Сэм, ушел. Мы слегка посодействовали. Встряли между вами.

— Ты был там, босс?

— Полно, Сэм, ты сам знаешь, что мы там были.

— Да? Что ж, может быть.

— И как тут не подозревать, Сэм?

— Да. Никак нельзя. Вы всю дорогу ехали за мной, да, босс?

Тут Амбиелли, должно быть, рассмеялся, хотя Кэй и не услышала никакого смеха, лишь как-то неуловимо изменился его голос.

— Это совсем ни к чему. С самой среды мы наводим справки. Нам сказали, что у тебя есть вот это гнездышко. Естественно, у меня закрались подозрения. — В голосе появились стальные нотки. — Я бы утвердился в них, не шпионь они за тобой в открытую. Я бы все понял относительно тебя, Сэм. Что ты...

— Неужели я...

— ...выкрал в среду Кэтрин Солсбери и где-то ее припрятал. Что ты заодно с этим Дюлейном. Что ты разрешил отцу поступить согласно нашему посланию. Что ты для пущей убедительности держишь его в неведении. И он действовал, как подобает в таких случаях. Что ты устроил засаду, которая не удалась. Что ты поехал сегодня на очередное совещание с ними. Составить план, как бы обвести меня вокруг...

Стоя на коленях у двери в кромешной темноте, Кэй видела по глазам этого коротышки, что для него она ничто. Шашка, кусочек дерева, который он, обуреваемый жгучей жаждой выиграть, передвигает с клетки на клетку в игре на кровь и деньги. И Амбиелли полагает, что для Сэма она то же самое, что Сэм тоже передвигает эту деревяшку, играя на другой, вражеской, половине поля.

Но она-то понимает, что Сэм ни на чьей стороне, что Сэм заодно с этой пешкой, которая не из дерева, а которая Кэтрин.

Она услыхала твердый голос Сэма:

— И все равно они устроили за мной слежку. Что-то здесь не вяжется, а?

— А, может быть, ты тот ловкий...

— ...тот хитрый, — буркнул Сэм. — Лестная похвала. Не спеши хвалить. Скажи, босс, ради чего бы я стал тратить столько сил? Мне кажется, люди моего типа так не поступают.

— Мне так не кажется, Сэм.

— Ведь у меня, насколько тебе известно, своя репутация.

— Ты завоевал репутацию молчуна. Но сегодня ты говоришь. А, Сэм?

— Говорю то, что знаю, — медленно выдавил Сэм. — Это потому, что я имел возможность наблюдать. Я мог бы достать для тебя Кэтрин Солсбери.

— А ты уверен, что она не в той ванной? — спокойно поинтересовался Амбиелли. — А вот я, Сэм, нет. Совсем не уверен. Если это Кэтрин Солсбери, то она умная девчонка. Но ее словарь показался мне больно грамотным, а?

Молчание.

— Руки по швам, Сэм. Советую тебе не шевелиться.

Молчание.

— Как бы нам это установить? — мурлыкал Амбиелли.

И тут в необъятном мраке ночи послышался рокот мотора. Жалобно скрипнула входная дверь. Стоя на коленях, Кэй прислушивалась ко всем этим шумам. В темноте, обступившей ее со всех сторон, ей представилось, как верзила, послушный легкому щелчку пальцев своего босса, выскакивает за дверь разнюхать. Ведь рокот машины не стих, а Амбиелли еще здесь.

— Сиди спокойно, Сэм, — услышала она голос босса и едва уловимое бормотание Сэма.

— Черт возьми, Бонни придет в восторг. Небось, это проклятый Дюлейн. — Потом громкое: — Кто там, Малыш?

— Похоже на Дюлейна. А с ним старик.

— Что? — сказал Сэм.

— Одни? — протянул Амбиелли.

— Да, босс.

— Еще одно совещание, Сэм?

— Откуда мне знать, какого черта им здесь нужно? — взорвался Сэм. — Босс, если они увидят нас вместе, а они и так уже думают...

— Так ты хочешь, чтобы я убрался, Сэм? — изумился Амбиелли.

Сэм промолчал.

У Кэй ныли пальцы и зубы. Она не могла заставить себя подумать о том, что будет. Ее воображение наталкивалось на непроницаемую стену.

— Выгляни наружу, Малыш. Держись в тени. — Амбиелли двигался по стенке. — Что там? А, кухня. Подойдет.

Вдруг где-то над ухом щелкнул запор. Она чуть было не вывалилась на свет.

— Сюда, пожалуйста, — пригласил Амбиелли. Она неуклюже поднялась на ноги. Сэм сидел все в той же позе на стуле. Но теперь все казалось таким блеклым. Амбиелли быстро запер дверь пустой ванной, а ключ взял себе. Она недоумевала.

— Горю желанием узнать, что им от тебя нужно, Сэм, — вкрадчивым голосом пояснил он и улыбнулся. Он держал в руке револьвер. — Горю желанием увидеть, как они отнесутся к твоей подружке, которая будет в комнате у всех на виду. А ты знаешь, от того, как они отнесутся к ней, зависит мое дальнейшее отношение к тебе, Сэм. Что скажешь, а?

Он улыбнулся. Вышел в кухню и закрыл за собой дверь.

Кэй взглянула на Сэма. Теперь она все поняла. Ей не спрятаться. Ее увидят, ее узнают. И тут в голову пришла другая мысль: Амбиелли, вероятно, решил, что это не шкаф, а дверь на улицу. А это не так. Из кухни на улицу не выйти. Значит, он попался в ту ловушку.

Кухонная дверь из фанеры. Нет в ней ни замка, ни ключа, ни замочной скважины. Амбиелли все слышно, но ничего не видно.

— Сэм, мне это не нравится, — взвизгнула она. — Мне кажется, кому-то не поздоровится. Я не хочу участвовать в...

У него в руке уже был револьвер. Он кивнул ей.

— Не волнуйся, — успокаивал он ее. — Только не нервничай. Посмотрим, что здесь нужно этой шайке.

Его глаза смотрели мимо нее, не на входную дверь, а на дверь, ведущую в кухню.

— Я сказала, что не хочу в этом участвовать, — визжала она. — Ты не имеешь права впутывать меня в эту канитель...

С крыльца доносился умоляющий зов ее отца: «Кэтрин? Кэтрин?»

А она не могла этому радоваться.

— Господи, — простонал Сэм, — только их тут не хватало!

— Я покажу вам Кэтрин! — визжала Кэтрин. — Всем вам! Всем до единого! Давай! Открой эту проклятую дверь! Впусти их!

Сэм не шевелился. Его взгляд не изменил направления. Револьвер в руке не дрогнул. Дверь открыла она сама.

ГЛАВА XX

Когда отец Кэтрин вошел в полосу света, она поспешила к нему навстречу и приложила палец к его уже было раскрывшимся губам. Она прижалась к нему и почувствовала, как его пальцы больно сдавили ей плечи. Но он тут же прореагировал на ее предупреждение и быстро овладел собой. Он понял, что ему нельзя говорить, что здесь что-то не так. Она удивилась, каким он оказался податливым и понятливым.

Алэн протолкнулся в дверь следом и направился прямо к Сэму. Сэм не повернул головы в его сторону. Он так и сидел лицом к кухонной двери, и Алэн не видел револьвера в его руках. Если бы только она могла заставить молчать и Алэна! Она бросилась за ним.

— Ну, Дюлейн, — устало и негодующе начал Сэм, — что теперь?

Кэй подскочила к Алэну сзади и закрыла ему рот рукой.

— Странные у тебя приятели, Сэм, — с усмешкой сказала она. — Взгляни на этого, что уставился на меня. А кто эта Кэтрин, которую они все ищут? — Алэн разжал ее руки. — Все вокруг ищут только эту Кэтрин. Что она за птица. Сэм?

— Бонни, сядь.

Сэм даже не шевельнулся.

Отец снова приблизился к ней, она попыталась было объясниться с ними жестами, но тут Алэн облокотился о стол и заявил:

— Вы и в самом деле не солгали, Линч.

— Да. Вот сюрприз, — фыркнул Сэм.

— Я вам не поверил, — сказал Алэн, а потом ласково добавил: — Кэй, дорогая, тебе не сделали ничего плохого?

Ей показалось, что она видит сквозь фанерную дверь, сквозь кромешную тьму за нею. Видит, как Амбиелли открывает шкаф. Посыпятся банки с консервами, когда он станет нащупывать руками выход. Хоть одна должна упасть. А что будет дальше? Что? Что будет, когда он узнает, что ему отсюда не выйти?

Она стояла обескураженная, прижав ладони к щекам, как вдруг Сэм оттолкнул ее в сторону ее отца. Оба зашатались, цепляясь друг за друга, чтобы сохранить равновесие и вместе завалились в угол. Алэн что-то проворчал, но Сэм оттолкнул и его.

Фанерная дверь дрожала. «Не медли, Сэм, не медли!» — мысленно твердила Кэй. А Алэн кричал, стараясь подняться с пола:

— Сюда! Берегитесь! У него оружие!

— Нет, Алэн, нет! — со всей мочи кричала Кэй.

Амбиелли распахнул дверь ногой.

Она едва успела разглядеть его лицо. Револьвер Сэма дважды выстрелил, и этого оказалось достаточно.

Сэм секунду или две пристально всматривался в труп на полу. Потом положил револьвер на стол, отдернул руку, будто револьвер воняет, снова быстро потянулся к нему, снова отнял руку и почти бегом бросился в дальний угол комнаты. Там он сел, облокотившись о стену.

Потерявший равновесие Алэн барахтался на полу, делая безуспешные попытки встать.

Солсбери оттолкнулся от стены.

— Кэтрин, пойдем отсюда. Ты не должна... Не смотри туда!

Он дрожал от радости, что нашел ее. Она прижалась головой к его плечу.

Не сводя глаз с Алэна, она обратилась к Сэму:

— А большой, этот Малыш? — обеспокоенным голосом напомнила она.

— Я устал, — признался Сэм. — Пусть другой герой охотится за Малышом Хохенбаумом. — Он закрыл глаза. Она заметила, что он дрожит, как в лихорадке. — Я выдохся. Такое не для меня, — бормотал он. — Я по профессии зритель.

Тут они услышали далекий рокот еще одной машины.

«Наверное, верзила удирает, — подумала она. — Мы так и не услышали, как они подъехали. Ничего не услышали, а сразу увидели физиономии. Но ведь у них должна быть машина». Ее била дрожь.

— Я тоже устала, — призналась она. А сама не сводила глаз с Алэна и все никак не могла разглядеть его лица. — Алэн, почему ты меня не поцелуешь? — жалобно ныла она. Широко раскрыв глаза, она попыталась навести на нем фокус. Он уже стоял в какой-то неестественной позе между столом и Сэмом Линчем. — Алэн, не глупи...

Послышался топот ног по крыльцу, и в дверях показались два незнакомых ей человека.

— Что вас задержало? — гневно и в то же время с облегчением спросил Алэн.

— Потеряли его. Попали в аварию. Привет!

— Приветствую вас, ребята, — отозвался Сэм. — Уорнер, Рейли.

— Это Амбиелли подстроил нам аварию, а, Сэм?

— В этом нет ничего удивительного, — сказал Алэн.

— И не надо удивляться, Дюлейн. — Сэм снова закрыл глаза.

Один из вновь прибывших, тот, что посолидней, крякнул, заметив труп. А тощий выкрикнул изменившимся голосом:

— Это Амбиелли? Здесь?

— Да, это был он, — вскинув глаза, ответил Сэм. — Вы, ребята, не видели Хохенбаума?

— Нет, с тех пор как... — Уорнер быстро обернулся.

— Я хочу сказать, здесь, поблизости?

— Здесь нет, Сэм.

— А его машину?

— Только мистера Дюлейна. Она стоит наверху.

— Кто это так поднес Амбиелли? — с благоговейным трепетом поинтересовался Рейли.

— Линч, — ответил Алэн.

— Самооборона?

— Убийство, — поправил Алэн.

Кэй подпрыгнула на кровати, куда ее бережно уложил отец.

— А это она? В порядке?

— Все в порядке, — ломающимся голосом сказал Солсбери.

— У кого она была? У Амбиелли?

— У Линча. — Облизнув губы, Алэн начал распоряжаться. — Рейли, на крыльцо. Стойте на страже. Если Хохенбаум был здесь, то теперь, я уверен, он удрал.

— Ты уверен, — буркнул Сэм.

— Он постарается спасти свою шкуру, — фыркнул Алэн. — Не волнуйтесь. Мы его схватим и всех вас тоже.

— Алэн... — сказала Кэй, пытаясь сесть.

— Тебе надо домой, дорогая, — повторял отец.

— Уорнер, ступайте и позвоните из ближайшего телефона в полицию. Теперь они уже в курсе дела. Можете их встретить. Скажите, что мы взяли Амбиелли мертвым, а Линча живым.

— Алэн! — в тревоге воскликнула Кэй.

Сэм лишь уронил подбородок на грудь.

— Пожалуйста, Кэтрин, успокойся. О, твои чудесные волосы.

— Только не нервничай, сестра, — не глядя в ее сторону, попросил Сэм. — Не надо нервничать.

— Минуточку, Уорнер, — вмешался Солсбери. — Алэн, я хочу отвезти ее домой.

— Подождите меня, сэр.

— Но это...

«Папа небось имеет в виду труп, — решила Кэй. — Как интересно. Теперь это неопасно».

— Я не могу выпустить ее из виду. Это недолго. Только передам все дела полиции.

— Тогда позвоните Марте, дайте ей знать. — Солсбери бросился за Уорнером — Я не могу оставить Кэтрин. Вы должны позвонить миссис Солсбери.

— Я тоже не могу бросить Кэтрин, — сказал Алэн. — А то еще с ней что-нибудь случится. — Он наконец к ней приблизился. Обнял. Поцеловал. — У тебя все в порядке? Правда?

— Все превосходно, — кивнула она, не переставая дрожать. — Не бросай меня.

— Нет, дорогая. Мы должны все довести до конца. Это недолго.

— Алэн, мне кажется, ты не понимаешь...

— Он понимает, — голос Сэма эхом раскатился по лачуге. — Я украл тебя, сестра. Я убил Амбиелли, он прав.

— Но Сэм!.. Алэн, он должен был это сделать!

— Должен?!

— Конечно, должен. Кто-то должен был умереть.

Алэн коснулся ее лба.

— Ты не голодала?

— Конечно, нет. Алэн, разве ты не видел его физиономию?

— Чью физиономию, дорогая?

— Того человека. Амбиелли.

— Успокойся, Кэй. Теперь он не сделает тебе ничего дурного.

— Я знаю, что говорю. — Она постаралась сесть повыше. — Вас здесь не было. Вы ничего не знаете. Он хотел убить Сэма и меня, а, может, и тебя с папой...

— Я был здесь, Кэй, — сочувствующим голосом сказал Алэн. — Успокойся.

— Алэн, послушай...

— Расскажи все судье, — глухо буркнул Сэм. — Напиши письмо прокурору.

— Иди ты к...! Нет! Ничего такого не будет! — Ее нервы были на пределе.

Солсбери стиснул кулаки и прижал их к груди, будто для того, чтобы не дать выход своим чувствам.

— Линч, я заставлю вас обоих страдать, как никто никогда еще не страдал.

Кэй никогда не слыхала такого голоса, не видала такого лица.

— Вы ничего не понимаете! — воскликнула она. — Послушайте! Амбиелли за мной охотился. Тот человек. — Она не глядела туда, где он лежал. — И тот огромный. Они бы меня убили. Разве вам это не ясно? Сэм спрятал меня от них.

Они смотрели на нее в недоумении. Ее слова от них попросту отскакивали.

— Это у тебя не получится, дорогая, — мягко сказал Алэн. — Это невозможно. Тебе не удастся выгородить...

— Он очень даже прав, — заметил Сэм.

— Он очень ошибается, Сэм, и ты это знаешь. Ведь это было не настоящее... Это ведь все нарочно. — Она спустила ноги на пол, откинула с лица волосы. — Тебе придется сделать это для меня, Алэн. И тебе, папа, тоже. Времени для пререканий нет. Пока в это дело не вмешалась полиция. Нет, нет, послушайте! Вы с Сэмом спасли меня от Амбиелли.

— Кэй, я боюсь...

— Вам придется представить все это именно так.

— Это неправда, — чопорно возразил Алэн.

— Нет, это достаточно правдиво. Правдивей, чем ты...

— Правда — абсолют, — заметил Сэм. — Он очень даже прав. Оставим это, сестра.

— Сэм, ты хочешь, чтобы тебя судили за похищение и за убийство?

— Нет, не особенно. — Он пожал плечами.

— Тогда...

— Успокойся, — посоветовал он. — Не надо себя заводить. Ты ничего не сможешь сделать. Все пойдет своим чередом,

— Почему?

— Потому что в чем-в чем, а в этом Дюлейн прав. Не веди себя по-бабьи, сестра. Разве, тебе не известно, что мои поступки полагается судить обществу?

— Обществу, — фыркнула она. — Уж кто-кто, а ты бы об обществе помалкивал.

— Оставь, сестра. — Казалось, Сэм просто изнемогает от усталости. — Давай попросту радоваться тому, что остались живы. Не трать силы впустую. Он не способен слушать.

— Кэй, я тебя слушаю, — вмешался Солсбери. — Скажи мне всю правду. Что сделал Линч?

Она сейчас же уцепилась за эту возможность навести ясность.

— Ему показалось, что вы не вняли его предостережениям. Он ужасно за меня боялся. Этот Малыш не хотел со мной возиться. Стоило им меня украсть, и они бы... — Лица оставались все такими же непроницаемыми. — Вы не видели Малыша Хохенбаума?..

Рейли стоял на крыльце и пристально вглядывался в темноту, но никого не видел. Уорнер во второй раз проехал мимо глубокой темной просеки и снова не заметил спрятанной там машины. Малыш Хохенбаум лежал на берегу над лачугой, надежно укрытый от всех взоров. Он знал, что случилось внутри. Знал, кто это сделал. Знал, что нужно делать ему. Он лежал, прижав к земле свою детскую физиономию с надутыми губами.

— Да, я... я его видел, — нерешительно начал Солсбери. — Похож на огромного пса. — Он посмотрел на согнутую спину Сэма, на его понуро опущенную голову.

— А вы видели живого Амбиелли? — не унималась она.

— Да, я...

— Значит, я им не досталась. А вы знаете, что они искали здесь меня?

— Кому достались деньги? — спросил Алэн.

— Им.

— Тогда все это ерунда, — фыркнул он. — Зачем им тогда тебя искать?

— Потому что... потому что... Сэм, объясни им, почему.

— Чур, не я. Оставим это.

— Он бы убил Сэма за то, что тот вмешался. Из-за своей гордости, своего... понятия о чести.

Алэн вздохнул, изобразив на лице терпение.

— Амбиелли погиб, защищая свою честь? О, Кэй...

— Сэм, прошу тебя, расскажи им.

Он даже не пошевелился, не раскрыл своих черных глаз.

— Однако если то, что ты говоришь... — Ее отец уже не был таким сердитым, хотя еще сильнее нервничал. — Уж Линч мог бы нас пощадить.

— Были возможности получше, — заметил Сэм. — Много возможностей. Я же все здорово запутал. Мне нельзя было покидать свое место возле прохода. Что ж, сажайте меня в тюрьму. Буду рад. Спокойное местечко, только не подогревай себя, Кэтрин.

— Не называй меня Кэтрин.

Она чуть не плакала.

— Прошу прощения, мисс Солсбери.

Она разрыдалась.

— Кэй, у меня есть уши, и я все выслушал, — вмешался Алэн. — И то, что я услышал, обыкновенная бессмыслица. Допустим, он, как ты говоришь, за тебя боялся. И рисковал, как ты говоришь, из-за тебя своей жизнью. Зачем такому человеку, как Линч...

— Человеку моего типа, — буркнул Сэм.

— Заткнись, Сэм Линч. Зачем ему делать это ради тебя, Кэй?

Алэн и в самом деле спрашивал: зачем? И ждал ответа. Она взвесила свой ответ.

— Да потому, что он меня любит, — медленно произнесла она. — Только этим словом я могу объяснить... — Алэн задрал подбородок. — Не в обычном, общепринятом смысле этого слова, Алэн!..

— Какой тут может быть другой смысл? — Дюлейн побелел. — Я думал, вы виделись всего раз. Я, должно быть, ошибся.

Сэм опустил голову на руки.

— Сдаешься, сестра?

— Нет! — вскипела она.

— Прошу тебя, уступи. — Сэм раскачивался на стуле. — Пощади нас. Меня пощади. Пусть все идет своим чередом.

— Одно человеческое существо, — медленно начала Кэй, — может попросту... переживать за другое.

— Разумеется, — согласился Алэн.

— Нет! — вскрикнула она. — Алэн! Папа?!

— Я думаю, — в сильном волнении начал Солсбери, — я думаю, ты считаешь его своим другом, Кэй. То ли я...

— Спасибо тебе, папа. — Она заставила Алэна посмотреть ей в глаза. — Ну, так ты согласен повернуть все в точности так, как предлагаю я?

Его глаза оставались непроницаемыми.

— Слишком поздно.

— Как, тебе хочется, чтобы все это смаковали в суде?

— Кэй, прошу тебя. Естественно, ты... — она ждала этого слова. — Возбуждена, — сказал Алэн. Она знала, что ее глаза теперь мечут громы и молнии.

— Может, тут произошло больше, чем вы подозреваете, — холодно начала она. — Для такой романтичной невинной искательницы приключений, как я, Сэм — личность, полная очарования. Может, меня вовсе никто и не крал. Я пошла сама. Может, это был... обыкновенный уик-энд. Любой суд быстро за это ухватится, как и ты, Алэн. Вы хотите, чтобы это получило огласку?

Алэн то белел, то краснел.

— Почему, почему ты за него так сражаешься?

— За Сэма? Да потому, что я его люблю, — спокойно сказала она. — Хоть и не в том смысле, какой вкладываешь в это слово ты.

— Лучше мне угодить в тюрьму, чем слушать всю эту чертовщину, — самым прозаичным голосом заметил Сэм. — Все равно спасибо. Хорошее намерение, сестра. Мы бы тебя распяли, пойди ты на это. Мы с Дюлейном.

— И ты?

— Только успокойся. У каждого из нас своя репутация. Пускай кое-кто ее за собой сохранит. — Он встал со стула. — Ты — умный ребенок.

Она разрыдалась, и Алэн прижал ее к себе.

ГЛАВА XXI

— Так вы позволите мне уйти? — тихо спросил Сэм. — Вам не кажется, что мне лучше уйти?

— Вас еще ни в чем не оправдали, — фыркнул Алэн.

— Разреши мне увезти Кэй. — Отец страдал вместе с ней. — Она так рыдает. Сама не своя.

— Она возбуждена, — буркнул Сэм и опустил голову.

— Алэн, ради нее, — умолял Солсбери, — отпусти его.

— Я не могу.

— Это не выходит за рамки закона, — заметил Сэм. — Я плохо на нее действую. — Он скривился. — Естественно, она возбуждена.

— Она так... перепугалась, так ужасно перенервничала, — говорил Солсбери.

Сэм бросил взгляд в ту сторону, где Кэй рыдала в объятиях Алэна.

— Вот и объясните все нервами. Это вполне логично, не так ли? Что вы хотите от юного существа? — У него дрожали руки, и он спрятал их в карманы. — И всё равно она — умный ребенок. За нее не жалко погибнуть, ясно вам? Мужчине героического склада.

— Она так молода, — говорил ее отец, — и так запуталась. Ужасное испытание.

— Да, да, да. И романтическое, а я ее расстраиваю. Ей кажется, будто она мне чем-то обязана. Лучше отпустите меня.

— Кэй, дорогая.

Она отвечала ему рыданиями. Алэн смотрел поверх ее головы. — Линч, мы вас разыщем, — сказал Алэн.

— Ну конечно же. — Сэм выпрямился. — Это очень просто. Я буду неподалеку. Вы меня найдете. Примерно там, где хотите.

— Тогда убирайтесь! — рявкнул Алэн.

Сэм обернулся и посмотрел на дверь. С улицы просунулась голова Рейли.

— Линч хочет уйти, — сказал Алэн Дюлейн. — Думаю, мы можем его отпустить.

На лице Сэма появилось загадочное выражение.

Малыш Хохенбаум подполз поближе к крыше навеса, под которым стояла машина Сэма. Отсюда ему была видна дверь лачуги. Он не шевелясь лежал на холодной земле, но холода не чувствовал. Он вообще почти ничего не чувствовал.

Кэй слышала только свои бурные рыдания, но в то же время знала, что Алэн с кем-то разговаривает. Она чувствовала, как он кивнул.

— Тогда говорю вам — прощайте, — тихо-тихо, чтобы не слышала девушка, сказал Сэм. — Прощай, сестра. Ты была удивительна.

Отец робко протянул руку. Но Сэм стремительно вышел вон, быстро закрыл за собой дверь и очутился в кромешной тьме. Где-то во мраке притаилась темная туша, вся обратившаяся во внимание.

— Сэм, я ничего не могу понять, — сказал Рейли.

— Ничего, поймешь.

Сэм направился к своей машине.

Кэтрин рыдала.

— Успокойся. Все в порядке. Я понимаю. Успокойся, дорогая, — Алэн гладил ее по голове. — Теперь все позади.

— Он ушел, Кэй, — успокаивал ее отец. — Ну-ну, мы тоже скоро уедем. Тебе станет лучше. Мама будет...

— Ушел?

Она перестала рыдать и слышать их голоса. Она вслушивалась в то, что происходит за стенами лачуги. Ночь жила своими звуками: что-то ползло по крыше, во тьме плескалось озеро. У Кэй зашевелились волосы.

— Кто-то должен умереть, — сказала она и отпрянула от Алэна. — Ушел? Сэм ушел? Но он не должен этого делать! До прихода полиции. Вы ничего не понимаете!

Отец попытался ее задержать, но она увернулась, проскользнула мимо человека на крыльце. Она знала: Сэму одному нельзя уезжать. Где-то здесь болтается этот верзила.

Кто-то должен умереть!

Она знала это теперь, как знала тогда. Смерть бродила где-то рядом. Револьвер Сэма остался на столе. У него нет оружия. Его поджидает смерть где-то поблизости...

Нет, нет, он должен остаться. Должен сидеть за стенами, ждать охрану. Она будет держать его там. Как угодно. Хотя в ее распоряжении нет ничего. Слова тут не помогают. Слишком они неуклюжи, затрепаны, затасканы миллионами языков. Она устремилась к навесу, безрассудное маленькое сердечко, не испытывающее страха за собственную жизнь, но не желающее смириться с тем, что должна оборваться другая.

Она настигла его, когда он открывал дверцу машины. У нее было только одно оружие — собственное тело. Ладно же, она вступит в борьбу с витающей в воздухе смертью и будет сражаться с нею всеми ста пятнадцатью фунтами своей девичьей плоти. Если уж и это не поможет, тогда все.

Она бросилась прямо на него из кромешной тьмы, обхватила его негнущиеся скованные плечи, и это неожиданное прикосновение ее нежного, ласкового тела повергло его в изумление. Он коснулся ее плеча. Она ощутила нежное объятие его рук, исчезла эта мучительная отчужденность, их захлестнула целительная волна нежности.

«Так вот что такое безопасность, — пронеслось в ее мозгу. — Полная. Навечно. Это когда оберегаешь друг друга от боли, всегда... »

Но тут на выручку подоспел Алэн Дюлейн. Стук его каблуков по земляной дорожке разрушил гармонию. Вспыхнул фонарь. Его бесстрашный луч прорезал тьму, нащупал их сплетенные тела, и спала защитная пелена ночи.

Туша на крыше зашевелилась. Дуло револьвера Малыша, как змеиное жало, высунулось между ветхими черепицами и замерло в боевой готовности.

Как только была разорвана броня мрака, в воздухе зазвенела угроза, и у Сэма захватило дух. Он прижал ее руки по швам и прикрыл всю ее собой. Повернул и образовал вокруг нее прикрытие, широкое, как его кости, плотное, как его тело, и бренное, как его жизнь.

Револьвер выстрелил, тьму пронзил хриплый вскрик, луч света в смятении улетел прочь.

— Крыша! Крыша! — хриплым от волнения голосом завопил Рейли.

Малыш уполз, но его настиг мятущийся свет. С первого раза Рейли лишь ранил Малыша в руку. Вторым выстрелом он уложил его на месте.

В темноте Кэй медленно прижималась к холодному металлу машины, спину больно царапала ручка дверцы. Теплое слабеющее тело Сэма тянуло ее к земле.

ГЛАВА XXII

Проснувшись, Кэй тотчас же сердито сказала:

— Вы меня чем-то напоили. Усыпили.

— Пришлось, родная моя, — сказала мать. — Ты дома. Уже утро.

Кэй села в кровати, и ее захлестнула глубокая волна скорби.

— Он умер?

— Нет... еще, дорогая...

Кэй схватила маленькую ручку своей матери.

— Где он, мама?

— Успокойся, он в больнице. Неподалеку отсюда.

— Здесь? Так далеко?

— Кэтрин. — Лицо матери было искажено до неузнаваемости. — Родная моя, он умрет. По крайней мере, это вполне может случиться.

— Я знаю, мама, знаю. Я это знаю. — Она оглядела свою комнату. — Здесь все так странно. Не так, как раньше.

— В первое время тебе все будет казаться странным. Как и мне.

— Да, наверное. А у меня странный вид? Мама, ты-то понимаешь?

— Кое-что, — выдавила Марта. — Сыщик, который пришел со мной поговорить, нашел записку. Я не понимаю, я ничего не понимаю...

— Сэм... Сэм велел тебе передать... — она не закончила.

— Мне... мне он нравился, — сказала мать.

Кэтрин поцеловала ее.

— Который теперь час?

— Еще не поздно. Здесь Алэн. У тебя вполне нормальный вид, родная, не слишком странный.

— Я хочу встать. Мама, вы туда звонили?

— Только что папа звонил.

Она надела костюм, собираясь выйти в гостиную.

Алэн с отцом сидели в большой комнате.

— Тебе лучше? — Алэн был нежен. Предупредителен. — Теперь ты больше похожа на себя, — одобрительно кивнул он.

— Сэм не умер? — Он скривился от ее вопроса, от ее взгляда. — Что будет, если он выживет, Алэн?

— Я не знаю, дорогая, давай не будем...

— Что касается Амбиелли, то тут никаких затруднений возникнуть не может, — неуверенно начал ее отец. — Это случилось в порядке самозащиты, я это покажу.

— Хохенбаум мог бы кое-что рассказать, — возразил Алэн.

— Но он же мертв.

Алэн кивнул, она вздрогнула.

— Кэй, если Линч выживет, мы сделаем все возможное, чтобы уберечь тебя от всякого рода неприятностей, — сказал отец. — Но это сенсация. В газеты не заглядывай.

— Не буду. — Их взгляды встретились. Два взрослых человека, она и ее отец. Оба знали, что могут возникнуть неприятности.

— До сих пор мы...

Лицо Алэна помрачнело.

— Ты сказал, как я велела? — резко спросила она.

— Мы вообще почти не разговаривали с репортерами. Разумеется, мы в осаде.

Она села завтракать. Родители, хотя их руки непроизвольно тянулись к ней, удалились. Оставили их вдвоем с Алэном. Она попыталась что-нибудь съесть. Но не смогла прикоснуться к еде. Чашка чуть не выскользнула из ее пальцев.

— Принюхиваешься, откуда подует ветер? Умрет он или нет? — Она обеими руками зажала себе рот.

— Кэй, дорогая, — ласково начал Алэн, — мы все понимаем. Вчера вечером ты была немного истерична. Мы просто об этом забудем. Только, прошу тебя, больше не надо. Ты дома, дорогая. Теперь ты в безопасности.

«В безопасности?» — подумала она.

— И ты простишь меня, Алэн? Мою истеричность?

— Разумеется.

— И поймешь?

— Разумеется, я все понимаю, — буркнул он. — Сэм Линч убил человека, которого ты так боялась. Ты видела, как он это сделал. Конечно же, ты была ему благодарна.

— Это... великолепный шаблон, — медленно проговорила она, — но это не так. Понимаешь, он убил человека, которого боялся сам. Его заставила это сделать я, и он был мне благодарен. — Она взглянула на Алэна. Тот нервничал. — Я все еще истерична?

— Была, вчера вечером. Доказательство тому то, как ты безрассудно выскочила за дверь.

— Так, по-твоему, стремление спасти кого-то от гибели — истерия? Тогда, значит, Сэм тоже истеричен...

— Он только все усложнил, — бросил Алэн.

— И все-таки я здесь, — задумчиво произнесла она. — А ты, Алэн, не был истеричен по поводу меня?

— Ты говоришь обидные вещи, Кэй. Я делал все, что в моих силах. Старался не потерять голову.

— И не... ошибался?

— Почему ты ко мне придираешься, Кэй? Хочешь сделать мне больно?

— Нет, не хочу, но могу. Потому что я не смогу выйти за тебя замуж, и лучше, чтобы ты об этом знал. — Его будто хлестнули по щеке. — У тебя нет уважения, — с серьезным видом пояснила она. — Ты меня не уважаешь. Я это чувствую.

— Виноват. Я чувствую к тебе уважение.

— Простишь мне мою истеричную благодарность? Ты ничего не слышал.

— Я знаю, тут дело не только в благодарности, — решительно начал он. — И это я тоже понимаю. Я ведь видел вас вместе. — Она с изумлением на него взглянула. — Я мог бы поверить, что всему виной твоя юность, твои романтические порывы и общий накал эмоциональной атмосферы. Фактически так оно мне до сих пор и кажется. — Он задрал нос кверху. — Я подожду.

— Не жди.

— Но вот что я тебе скажу. Если Линч поправится, обдумай, прежде чем решиться, Кэтрин. Подумай о его возрасте и положении. Более неподходящей партии...

— Партии! — воскликнула она. — Ты думаешь, мы могли бы пожениться? Я и Сэм? Мне даже в голову такое не приходило. Ему тоже. Это не... Это не то.

— Не будь дурочкой, — не сдавался Алэн. — Это всегда то. Будем называть вещи своими именами. Какие бы ни были у тебя сейчас невинные девичьи представления о каком-то платоническом чувстве...

Она вспыхнула.

— Ты всему можешь подыскать название, Алэн. Правда? — Она разглядывала свои руки. — Я не особенно хочу, чтобы ты оказался прав. Он бы тоже не захотел. Разумеется, это был бы сумасшедший брак. Самый опрометчивый. Но ты, вероятно, прав. Сэм говорит, ты всегда прав.

— Прошу прощения, — любезно извинился он. — Зря мы затронули сегодня эту тему. Ты так потрясена. Я тебя не виню. Ты тут, конечно, ни при чем.

«Деревянная пешка», — подумала она.

— Забудем, что я говорил. Все остается по-прежнему. Просто постарайся повременить и обдумать.

— Да, я повременю. И подумаю, — серьезно сказала она. — Я была потрясена. Но я не выйду за тебя замуж, Алэн. Слышишь?

— Пожалуй, всем нам следует повременить и все обдумать, — буркнул он. — Я так, дорогая, и сделаю.

Он поднялся и вышел, она посмотрела ему вслед.

Чарлз Солсбери повез ее сам. Он настоял, чтобы с ними поехал Рейли.

— Ее нельзя оставлять без охраны, — заявил он.

Внизу им пришлось пройти сквозь целую толпу людей.

— Доброе утро, мистер Рейли. Папа, может, запрешь гараж? — Кэй постаралась улыбнуться.

— А что, может, ты и права. — Отец был непроницаем. — Это такой ненадежный мир.

— Вы хорошо выглядите, мисс Солсбери, — заметил Рейли.

— Мистер Рейли, что случится, если он выживет?

— С ним никто ничего не сделает. Он еще сможет написать книгу.

— Но может и не написать, — возразил Солсбери. — Ты к этому готова?

— Я просто должна идти.

— Внутрь я не зайду, но пусть с тобой идет Рейли. Мне кажется, я понимаю. Ты считаешь это своей обязанностью. Он совершил ради тебя смелый поступок.

— Он сам не смелый, — сказала она. — Не герой. Вот почему это далось ему трудней.

— Понимаю, понимаю, — кивал Солсбери.

Это был большой старый дом, выкрашенный белой краской и приветливо проглядывающий сквозь листву обступивших его деревьев.

Трое мужчин защелкали аппаратами, но она смело шла вперед, сопровождаемая Рейли. Внутри не было никого, кроме сидевшей за столом женщины в белом халате.

— Я пришла к мистеру Линчу.

Женщина была спокойна, но серьезна.

— Прошу прощения, но никаких посетителей. Мистер Линч у нас в списках критических пациентов. Мы никого не можем к нему впустить.

— Вы не скажете, он...

— Никто ничего не может сказать.

— Или хотя бы как долго это продлится?

Женщина покачала головой. Кэй стояла не шевелясь, стараясь проникнуться больничной атмосферой.

— Он в сознании?

— Мне кажется, он не приходил в сознание.

— А доктор?

— Сейчас его нет. Но сделано все, что можно.

— Мистер Линч... придет в себя перед смертью?

— Неизвестно, моя дорогая. — Женщина была вежлива, спокойна. — Вы его родственница?

— В какой-то степени, — отвечала Кэй.

— Вам не к чему сидеть здесь. Мы можем вам позвонить. Так будет лучше. — Глаза женщины излучали добро.

— Пожалуйста, позвоните. — Кэй дала номер своего телефона. — Если он придет в себя, не смогли бы вы ему кое-что передать? Скажите, приходила Кэтрин...

— Кэтрин... — В руке у женщины был карандаш.

— Нет. Не говорите — Кэтрин. Скажите... — Горло перехватило спазмом, глаза застлал туман. — Да, скажите лучше — была сестра.

«Младшая сестра мистера Линча», — вышло из-под карандаша.

— Это очень важно. Не могли бы вы передать ему, что я его уважаю?

— Мы передадим, что вы его любите, — успокаивающе сказала женщина.

Кэй хотела было ее поправить. Но пробормотала:

— Возможно, это одно и то же.

Она отвернулась от стола. Здесь все так чисто, так спокойно. Она снова постаралась проникнуться атмосферой больницы. Нет, смертью здесь не пахнет. Ее здесь нет. Как и в это утро.

— Да, надо подождать, обдумать, — убеждала она себя. В этом Алэн тоже прав. Подождать, обдумать. Это такой ненадежный мир.

Сохрани свое лицо

Глава 1

Хозяйка квартиры это сразу почувствовала: от девушки повеяло чем-то беспокойным. Однако не отказывать же человеку из-за столь незначительной причины, тем более, что девушка уплатила за неделю вперед.

Лорна Хейз, снимавшая другую комнатку, выходившую на улицу, приоткрыла свою скрипучую дверь, чтобы поглядеть, кто это вселился. Лорна, незамужняя девушка не первой молодости, уже давно была сама себе хозяйкой. Она обратила внимание на лицо, фигуру, одежду новой соседки и… еще кое на что. Прикрывая дверь, Лорна слегка пожала плечами.

В тот же самый вечер новенькая квартирантка постучалась к Лорне.

— Меня зовут Сьюзен Миллер,— сказала девушка.— Я хочу обратиться к вам: не могли бы вы мне помочь?

— Привет, Сьюзен,— с неподдельным добродушием ответила соседка.— А я — Лорна Хейз. Чем могу быть вам полезна?

— Я хочу научиться накладывать на глаза грим, — простодушно призналась Сьюзен, не испытывая при этом ни малейшего смущения. — Я вижу, вы это умеете делать, — продолжала она, рассматривая глаза Лорны. — Я тут купила в аптеке кучу всякой всячины.

Лорна была заинтригована.

— Что ж, в этом нет ничего сложного. Разумеется, покажу. Они направились в комнату Сьюзен. Это была точно такая же комнатка, как у Лорны: туалетный столик, стул, диван-кровать, узкая дверь в крошечную ванную. На туалетном столике разложены покупки.

— А вы… ммм… ищете здесь какую-нибудь работу? — спросила Лорна.

Ей вдруг пришло в голову, что это, вполне вероятно,— один из тех бедных маленьких мотыльков, которые слетаются сюда на пламя Голливуда, мечтая о блеске и славе.

— У меня есть работа,— ответила девушка.— С завтрашнего дня я выхожу на службу в «Шэнк девелопмент компани»