КулЛиб электронная библиотека 

Американский орёл [Алан Гленн] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:




Алан Гленн Американский орёл

Посвящаю этот роман своей жене и родителям

Тот, кто спасает одну жизнь — спасает весь мир

Талмуд

ПРОЛОГ

Майами, Флорида
Среда
15 февраля 1933 года
Вся его жизнь состояла в том, чтобы хранить тайны, и после двенадцатидневного путешествия на «Нурмахале», роскошной яхте Винсента Астора — его соседа из Уорм Спрингс, штат Джорджия — новоизбранный президент Соединённых Штатов глядел на толпу народа, встречавшего его этим тёплым вечером в Бэйфронт Парк. Стоя среди своих помощников, шутя, размахивая руками и пыхтя сигаретой, он думал: «Дети. Они — дети, напуганные тем, что с ними произошло, тем, что произошло с их семьями, что произошло со всей страной». То была его последняя тайна, когда он смотрел на 140 миллионов американцев и думал о них, как о детях, хотя тем вечером собралось не более двадцати тысяч. Дети, за которыми нужен присмотр сильного отца, который пообещает, что всё снова будет как надо. Он поморщился, гадая, что ответит именно на эту мысль полковник Маккормак и его долбанная «Чикаго Трибьюн». Именно поэтому… тайны, так много тайн нужно сохранить.

Но, как много смысла в том, чтобы видеть в этих людях детей. Их мечты, их жизни рухнули в одночасье, когда четыре года назад наступил Чёрный Вторник[1] и обвалился рынок ценных бумаг, а затем наступила Депрессия. Несмотря на успокаивающие речи Гувера и его администрации, с каждым месяцем, с каждым годом становилось всё хуже. Заводы закрывались один за другим. Фермерские хозяйства пустели. Вдоль притихших и напуганных улиц городов тянулись очереди из безработных, очереди в суповые кухни, очереди за помощью.

И, вот, он. Бывший сенатор штата Нью-Йорк, бывший советник министра военно-морского флота, проигравший кандидат в вице-президенты 1924 года, дважды губернатор Нью-Йорка, принимающий присягу всего через месяц тридцать второй президент Соединённых Штатов, и он знал, что как только он окажется в Белом Доме, в его руках появится огромная власть и возможность её использовать. За время роскошного круиза на юг во Флориду, пока он рыбачил, болтал и пил лично приготовленный мартини, работа продолжалась. Он собирал правительство, советовался с умными молодыми людьми, готовыми сразу же сорваться в Вашингтон, чтобы проводить необходимые и назревшие реформы. От возвращения людям работы до отмены «сухого закона» и выкорчёвывания гнили из капиталистической системы, которая позволила Депрессии разрушить миллионы жизней… Столько ещё предстоит сделать!

Жара усиливается, подумал он, пока ехал в кортеже сквозь толпу; восторженные люди тянули к нему руки, он помахивал им в ответ, наслаждался их вниманием, наслаждался доверием, которое они возложили на него. Самое время, чтобы жить. Проблемы этой благословенной, богатой и отчаянно запутавшейся страны не являлись уникальными для мира, да и не были самыми худшими. Япония заняла Манчжурию, каждый день жестоко убивая тысячи китайцев, и плотоядно поглядывала на Тихий океан и Филиппины. А Европа… ох, с Европой придётся столкнуться ещё раз, спустя два десятилетия после Великой войны[2]. Глобальная депрессия разоряла Англию, Францию, Германию. Вот, за Германией надо присматривать. Только что канцлером Германии был назначен австрийский горлопан из пивной, и пусть выборы перенесены на 5 марта — на следующий день после его собственной инаугурации — не оставалось никаких сомнений, что герр Гитлер и его сволочные нацисты загребут всю власть.

К слову о сволочах — тут тоже есть несколько человек, за которыми стоило бы присмотреть, вроде сенатора от Луизианы Хьюи Лонга, Царя-рыбы. Всего неделю тому назад он захватил контроль над банковской системой штата, хотя, как сенатор, не имел на это никакого права. Однако тамошний губернатор, слабохарактерный человек по имени Оскар Аллен, делал всё, что скажет ему Царь-рыба[3] — а Лонг правил штатом, словно собственным королевством. Лонг изо всех сил агитировал за Рузвельта, но тот ни капли не доверял этому человеку. Ещё был Эл Смит, бывший губернатор Нью-Йорка, который был убеждён, что именно его нужно было выдвинуть в прошлом году. Разобраться, кто друг, а кто враг, будет стоить немалых трудов. Разумеется, не за один срок; как минимум, за два. А потом, почему бы не пойти на третий срок? Традиция требовала отработать не более двух сроков, но глубина кризиса — банки, закрывающиеся по всей стране, линчевание окружных судей, дабы предотвратить потерю права выкупа фермы, потоки отчаявшихся беженцев, колесивших от штата к штату в поисках работы, в поисках новой жизни, в поисках надежды — без сомнений, позволит подвинуть эту традицию.

Он сидел на заднем сидении «Бьюика»-кабриолет, поддерживаемый главой Секретной Службы Гасом Геннерихом, внизу бесполезно болтались ноги, скованные десятифунтовыми скобами. Ещё одна тайна, паралич, разбивший его двенадцать лет назад, тайна, которую он намеревался хранить от тех, кому не было необходимости о ней знать. Настало время жить, однако люди, что отдали за него свой голос, могли усомниться в своём выборе, знай они, каким калекой он был.

Мэр Майями представил его под громогласные возгласы и аплодисменты. Перед ним поставили микрофон, и пусть он не был готов к речам, он скажет пару слов, которые сделают людей счастливее.

Толпа стихла, пока он рассказывал, как неоднократно посещал Флориду на своей старой лодке «Ларуко», и как отлично проводил время на рыбалке. Но он не станет досаждать людям рыбацкими байками, сказал он им, и, произнеся ещё несколько слов, вызвавших у людей смех, он закончил. Он передал микрофон мэру, толпа послушала ещё немного, а в кабриолете к нему присоединился ещё один знакомый, тяжело дышащий мужчина с добрым лицом — Антон Сермак, мэр Чикаго и один из приятелей Эла Смита. Сермак прибыл сюда, чтобы подмазаться — у этого бедолаги было двадцать тысяч учителей, которым было нечем платить — и он приехал сюда, с протянутой шляпой в руках, в поисках федеральной помощи. Политики всегда остаются политиками, и за всё приходится платить, но он не позволит учителям страдать лишь потому, что их мэр поставил не на ту лошадь во время прошлогоднего съезда в Чикаго.

Времена изменились. Времена продолжали меняться. Проблемы города или штата уже не могли решаться местными властями. Пришло время федеральному правительству взять управление на себя, улучшить, изменить экономику и спасти капитализм от коррумпированных надсмотрщиков, дать всем этим детишкам надежду на то, что дела ещё можно поправить, что грядёт нечто новое, да, именно, Новый Курс, который он провозгласил на прошлогоднем съезде, Новый Курс для американского народа, Новый Курс, который…

Шум.

Крики.

Фейерверк?

Господи, как же болит грудь.

Он опустил взгляд, коснулся белой рубашки. Рука испачкалась в крови. Это не фейерверк. Выстрелы. В него стреляли! Снова крики, он почувствовал, как «Бьюик» пришёл в движение, услышал, как Гас Геннерих кричит водителю: пошёл, пошёл, пошёл!

Он на сидении, лежит на боку, кто-то обхватил его за плечи… Тони Сермак, кажется, говорит, всё будет в порядке, что он должен жить, что он не может покинуть их сейчас, что всё неправильно, неправильно, а боль в груди усиливалась, и тьма вокруг сгущалась, он пытался бороться, потому что… всё это неправильно! Столько ещё предстоит сделать, столько ещё…

На него опустилась тьма. Голоса отдалялись. Даже боль, кажется, утихла.

О, ещё столько предстоит сделать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Секретно.

Частичная расшифровка телефонного разговора от 1 мая 1943 года между руководителем отдела ФБР в Бостоне и тайным осведомителем под псевдонимом «Чарли»:

Осведомитель «Чарли»:… простите, не получилось.

Сотрудник ФБР: Что значит, не получилось?

Осведомитель «Чарли»: Не получилось. Он мёртв. Вот и всё.

Сотрудник ФБР: Ты что-нибудь снял с трупа?

Осведомитель «Чарли»: Нихрена.

Сотрудник ФБР: Тебя видели?

Осведомитель «Чарли»: Не думаю.

Сотрудник ФБР: Придётся попотеть.

Осведомитель «Чарли»: Мне не рассказывайте.

Сотрудник ФБР: К твоему сведению, на следующей неделе готовится кое-что серьёзное, и на кону твоя шея. Тебе и твоим парням следует подготовиться. Ты не можешь позволить себе облажаться, иначе кранты и тебе и всем, кто будет в это вовлечён и тоже облажается.

Осведомитель «Чарли»: Но там же точно будет полиция…

Сотрудник ФБР: А с чего ты решил, что полицейский значок нынче кого-то защищает?

Осведомитель «Чарли»: О, Господи.

Глава первая

Портсмут, Нью-Хэмпшир
Понедельник
1 мая 1943 года
Инспектор Сэм Миллер мельком глянул сквозь завесу дождя на труп, распростёршийся возле железной дороги, и освещённый фонарями двух других офицеров полиции Портсмута. Сэм достал собственный фонарик, который осветил гравийную тропу вдоль железнодорожных путей. Металл фонаря холодил ладонь, когда-то сломанный палец начал ныть. Было сыро и холодно, а его, голодного, вызвали, едва он успел сесть за ужин, однако покойники требовали присутствия инспектора полиции, а Сэм являлся единственным инспектором, что имелся у департамента.

Несколько минут назад он припарковал свой «Пакард» рядом с патрульной машиной портсмутской полиции, рядом с ближайшей точкой, откуда была видна железная дорога, на грязной парковке у ресторана «Рыбацкая хижина». В ходе недолгого пути до места преступления, он успел промокнуть под дождём, и измазать ботинки в грязи. Зонтик остался в безопасном и сухом доме. Его ждали двое офицеров полиции, лучи их фонарей перекрещивались, чёрные плащи блестели от воды.

Дорога становилась труднее, и ему приходилось смотреть под ноги и остерегаться древесных корней. Когда он был молод, то восхищался железной дорогой, считал, что это романтично, что она зовёт к приключениям. Поздней ночью в спальне, которую он делил с братом, паровой свисток вызывал у него мысли о местах, которые он мог бы посетить. Но всё это было давным-давно. Нынче же, хоть железные дороги и продолжали работать, пассажирские вагоны были переполнены, в грузовых во множестве ютились бродяги, а ещё были секретные поезда, которые пугали его так же, как и всех остальных.

Рядом с копами на путях была ещё одна фигура, скрюченная под дождём. По бокам от железной дороги трава и кусты были срезаны метров на шесть вплоть до рядов складов и хранилищ. По правую сторону трава перемежалась с болотом и прудом Норт Милл, являвшимся предвестником гавани Портсмута. Дальше по дороге Сэм заметил мерцающие огни лагеря бродяг, похожие на костры разбитой, вечно отступающей армии.

* * *
Тридцатью минутами ранее он валялся на диване, вполуха слушая радио и разговор Сары с Тоби, ему было тепло и комфортно, ноги он сложил на пуфик и… если не дремал, то предавался воспоминаниям. Он не понимал, чем это было вызвано — возможно, начавшейся болью в пальце и спавшей температурой — но он вспоминал футбольное поле старшей школы Портсмута в финале чемпионата штата в тот дождливый день в ноябре. Он был защитником первой линии… пасмурный осенний день десять лет тому назад, ветер, словно острие ножа, несущий солоноватый запах с гавани… деревянные трибуны, забитые соседями и одноклассниками… борьба на грязном поле, боль, лицо в синяках и перевязанный указательный палец правой руки, без сомнений, сломанный, но он не позволит посадить себя на лавку, никак нет, сэр… отставание на три очка против Довера, их длительное противостояние… осознание того, что миловидная чирлидерша Сара Янг смотрит на него с бровки, а ещё там были мама, папа, старший брат Тони, все в первом ряду, то был первый раз, когда Тони и папа пришли на его игру.

Удар, удар, удар… минуты истекают… остаются секунды… он открывается, вспышка света, он крепче сжимает мяч, уходит влево, палец ноет уже совсем невыносимо… уклонение, ещё одно, он сосредоточен на воротах… сильный удар сзади… лицо всё в холодной грязи… перевязанный палец вопит на него… а затем тишина, лишь на мгновение, прежде чем её прерывает свисток и радостные крики.

Он поднимается, тяжело дыша, мяч всё ещё в руке, видит, что табло изменилось, видит, что часовая стрелка передвинулась, затем выстрел… игра окончена. Портсмут выиграл… Портсмут выиграл чемпионат штата.

Хаос… крики… вопли… шлепки по спине… все толкаются… он смотрит на людей, на школу, на игровое поле… стягивает… снимает плотно прилегающий кожаный шлем… мама хлопает в ладоши, её лицо сияет, папа обнимает Тони за плечи, а Тони стоит и ухмыляется… Мама что-то говорит, но он смотрит на отца, отчаянно ждёт, что он что-нибудь скажет, что угодно, пока множество рук хлопают его по спине… руки пытаются вырвать у него мяч… сломанный палец болит.

Затем папа начинает говорить, и Сэм чует запах ирландского виски из его рта.

— Отличная новость, парень, отличная новость! Тони взяли учеником на верфь. Как отец, так и сын… разве не здорово?!

Глаза Сэма наполняются слезами.

— Мы выиграли, — сказал он, презирая себя за унижение в каждом слове. — Мы выиграли.

Отец сжимает плечи Тони.

— Ну, это же просто игра. У нашего Тони есть будущее… настоящее будущее.

Эта победа, самоуверенная ухмылка Тони, бросившего школу, хулигана и охотника, Тони, о котором заботился отец… а не тот, другой сын, футбольный герой, «орлиный скаут», тот, что…

Откуда-то издалека послышалась серия звонков. Кто-то поднялся на ноги. Сэм открыл глаза.

— Это из участка, — сказала Сара. — Нашли труп.

* * *
Тот коп, что повыше, произнёс:

— Прости, что заставили тебя мокнуть, Сэм. Ты же не против?

Его напарник рассмеялся.

Высоким копом был Фрэнк Риэрдон, а тем, кто пониже и моложе, Лео Грэй. Третий человек, что стоял между ними, молчал, скрестив руки, и дрожал.

— Всё нормально, — ответил Сэм.

Тело у дороги валялось подобно морской звезде, подставленный под капли дождя рот распахнут, глаза закрыты. Мужчина был одет в чёрные туфли, тёмные брюки, белую рубашку и тёмный пиджак. Никакого галстука. Никакого пальто. Сэм шагнул ближе, встал на гравийной насыпи железной дороги. Мужчина лежал на голом куске земли, покрытом грязью с несколькими пучками пожухлой травы.

— Сколько вы уже здесь? — спросил Сэм Фрэнка.

— Минут десять где-то. Достаточно, чтобы убедиться, что тут что-то есть.

— Это свидетель?

— Ага. — Фрэнк подхватил третьего мужчину под локоть и подтащил вперёд. — Лу Пердье, пятьдесят лет. Утверждает, что обнаружил тело около часа назад.

— Часа? — переспросил Сэм. — Давненько уже. Почему так долго не звонили нам?

Пердье носил бороду и смущенно улыбался, обнажая зубы. На нём была поношенная шерстяная фуражка и старая армейская шинель без пуговиц, сцепленная булавками.

— Я пытался, правда, пытался. — Голос у него оказался на удивление низким. — Но, когда зашёл в «Хижину» и попросил позвонить, там отказали. Даже пяти центов не дали, чтоб я позвонил. Поэтому я пошёл на улицу и стал ждать, пока мимо не проедет полицейская машина. Я им помахал, вот и всё.

Сэм обратился к Фрэнку Риэрдону:

— Это так?

— Так, Сэм. Я этого бедолагу едва не переехал. Сказал, там на путях покойник, и нам надо посмотреть. Мы подошли, поглядели, что к чему, затем я отослал Лео позвонить. И, вот, ты здесь. Готов спорить, тебя оторвали от ужина.

— Это точно, — сказал Сэм, водя лучом фонаря по трупу. Одежда мужчины промокла насквозь, и Сэм ощутил вспышку тревоги, глядя, как капли дождя растекаются по замершему лицу, по мокрой и бледной коже.

Вмешался тот коп, что помоложе.

— И кто там был? Мэр?

Сэм крепче сжал рукоятку фонаря, затем повернулся и осветил лицо Лео Грэя. Молодой коп улыбался, но от вспышки света был вынужден зажмуриться.

— Нет, Лео. Мэра не было. Была твоя жена. Мы мило поболтали о том, как она подставляет жопу трубоукладчикам на верфи, потому что ты слишком много денег спускаешь на лошадей в Рокинхэме. Потом я сказал ей, что если ещё раз встречу её на Дэниэл-стрит ночью, то арестую.

Фрэнк тихонько рассмеялся, а Лео открыл глаза и понурил голову. Сэм ощутил вспышку гнева на то, что потерял самообладание из-за этого молодого подонка и своего тестя, вновь обратился к свидетелю:

— Как вы обнаружили труп?

Пердье утёр сопливый нос.

— Я шёл по путям. Иногда тут можно найти куски угля, понимаете? Они выпадают из угольных вагонов, когда проезжают мимо, а я их подбираю. Потом я его увидел. Решил, он пьяный или типа того, попытался разбудить его, но он не очнулся.

— Вы касались трупа?

Пердье энергично замотал головой.

— Не. Ничего подобного. Я много трупов повидал на Великой войне, в грязи и в окопах. Знаю, как они выглядят. Нет нужды подходить и рассматривать. Никак нет, сэр.

Ветер немного усилился, Пердье обхватил себя руками, и, несмотря на поношенную шинель, вновь начал дрожать. Сэм обернулся в сторону «Рыбацкой хижины», заметил, как оттуда с парковки в их сторону двигались огни фонарей.

— Ваш адрес? — спросил он Пердье.

— Вообще-то, нет его у меня. Я тут с друзьями… ну, понимаете. — Он указал на противоположный конец железной дороги, туда, где у кленовой рощи ютился лагерь бродяг. — А так, я из Троя, Нью-Йорк.

— И как вы здесь оказались?

— Услыхал, что на верфь нанимают. Что там нужны крепкие руки и парни, что могут выполнять приказы. Я в армии отлично выполнял приказы, вот и решил, что лучше будет перебраться сюда. Может, ветеранам отдадут предпочтение. В итоге… короче, не повезло. Но меня внесли в список. Я хожу туда каждую неделю, чтобы убедиться, что моё имя всё ещё там. Знаете, как оно бывает.

Сэм знал, и бросил взгляд на огни на восточном горизонте. Федеральная портсмутская военно-морская верфь располагалась на острове посреди реки Пискатаква, острова, с которого брали налоги и штат Нью-Хэмпшир и штат Мэн, и где штамповали подводные лодки для постепенно расширяющихся ВМС США. Мир снова воевал, спустя несколько десятилетий после того, как этот несчастный и отец Сэма страдали ради сохранения демократии. В каком-то смысле.

— Ага, — ответил Сэм. — Знаю. Возможно, мне снова понадобится с вами поговорить. Где мне вас найти?

— На месте… ну, в том месте, вон там. Просто спросите меня. Лу из Троя. Найти меня нетрудно, не переживайте.

— Не стану. Постойте. — Сэм полез в карман пальто, извлёк бумажник и достал из него долларовую купюру и визитку. Он протянул доллар и карточку промокшему и продрогшему мужчине. — Купите себе супа или кофе, чтобы согреться, хорошо? Спасибо, что вызвали копов и спасибо за то, что не трогали тело. И позвоните, если вспомните что-нибудь ещё.

Долларовая купюра исчезла в руке мужчины. Он хихикнул и двинулся в направлении лагеря, разговаривая во тьме:

— Чёрт, вот не свезло-то этому пареньку помереть. Но, чёрт жеж. Удачная прогулка, надо сказать, нашёл труп и заработал доллар… охренеть удачная прогулка.

Зашевелился Фрэнк.

— Ну, вот, этот козёл пошёл греться. Ты будешь труп осматривать или мы так и будем тут морозиться?

— Подожду ещё немного, — ответил Сэм. — Не боись. Тебя, при любом раскладе, ждёт кофе и горячая похлёбка.

— Ну, а ты чего ждёшь?

— Чтобы записать историю, Лео, прежде чем мы её растревожим. Вот, чего.

— Ай, нахрен историю, — пробормотал Фрэнк.

— Ты неправ, Фрэнк, — сказал Сэм. — Нельзя послать нахрен историю, а вот, история вполне может послать нахрен тебя.

Прошла ещё пара минут. В отдалении, в той стороне, где горели огни лагеря бродяг, послышался негромкий шум, затем ещё один.

— Похоже на выстрел, — встревожено произнёс Фрэнк.

Молодой коп рассмеялся.

— Видать, кто-то грохнул того бродягу из-за доллара, что ты ему дал.

Сэм посмотрел на тусклые огни костров лагеря. И он сам, и остальные копы старались держаться подальше от лагерей, особенно по ночам. Слишком много теней, и слишком много озлобленных людей с ножами, дубинками и пистолетами жили среди тех теней. Он прочистил горло.

— У нас тут покойник. Если позже появится ещё один, мы им займёмся. Пока же, вы ребята, что, ищете сверхурочной работы?

Оба копа лишь пожали плечами, стоя в молчании под проливным дождём. Так они и жили, подумал Сэм. Делай свою работу и держи рот на замке. Всё прочее слишком опасно.

Глава вторая

Из завесы дождя к ним вышел ещё один человек, он громко ругался, неся на плече кожаный короб, подобно одному из множества безработных, что во время второго десятилетия Великой Депрессии ходили от дома к дому, предлагая купить расчёски, зубные щётки и щётки для обуви. Однако этим человеком оказался Ральф Моранси, фотограф из «Портсмут Геральд» и изредка фотограф полицейского департамента Портсмута.

Он бросил короб на железнодорожные рельсы и произнёс:

— Инспектор Миллер. Не встречал вас со дня вашего перевода из сержантов в инспекторы, когда делал ту милейшую фотокарточку с вами, вашей супругой, полицейским маршалом и нашим мэром.

— Всё так, — сказал Сэм. — И в самом деле, милейшее фото. И я всё ещё жду обещанную вами копию.

Ральф сплюнул, извлекая из короба камеру «Спид График».

— Перед вами стоит множество людей. Я же не могу делать снимки и избегать обвинений в фаворитизме, не так ли?

— Полагаю, нет. Я ещё помню, сколько времени мне стоило получить снимок, ещё когда я учился в старших классах.

Немолодой мужчина принялся рыться в коробе, неуклюже прикрывая его содержимое от дождя своим телом.

— Ах, да, наш звёздный квотербэк тех времён, когда Портсмут выиграл чемпионат штата. Сколько времени у меня это тогда заняло?

— Год.

— Ну, в этот раз обещаю поторопиться.

— Снимайте уже, а? — произнёс Сэм.

Ральф водрузил вспышку на фотокамеру с такой легкостью, словно был фокусником, который проделывал этот трюк в тысячный раз.

— Какие-то особые указания, инспектор?

— Обычные снимки трупа. Ещё я хочу, чтобы вы отсняли почву вокруг тела.

— Это зачем?

— Потому что я хочу получить снимки того, чего здесь нет, — ответил Сэм.

Фрэнк Риэрдон хмыкнул.

— Чего нет? Что это ещё за хрень?

Сэм поводил лучом фонаря вокруг трупа, во тьме ночи заблестели капли дождя.

— Что ты видишь вокруг тела?

— Ничего, — сказал Лео. — Грязь да трава.

— Именно, — сказал Сэм. — Ни отпечатков ног. Ни следов волочения. Ни следов борьбы. Просто тело в грязи, как будто оно с неба свалилось. Вот я и хочу убедиться, что всё отснято до того, как тело сдвинут.

Он сосредоточил свет фонаря в центре трупа. Дождь лил вертикально вниз, хлеща человека по лицу. Сэму покойник показался похожим на восковую куклу. Блеснула внезапная вспышка света, и Сэм дёрнулся, когда Ральф сделал первый снимок. Заменяя лампу, Ральф произнёс:

— Хватит времени, чтобы подготовить всё к завтрашнему выпуску.

— Нет, — сказал Сэм. — Вы знаете уговор, Ральф. У нас есть двадцать четыре часа, одни сутки, прежде чем вы передадите снимки с места преступления в газету.

Ещё одна вспышка, Сэм сморгнул отпечатки света перед глазами.

— Да, ладно вам, инспектор, дайте поблажку, — пробормотал Ральф. — Двадцать четыре часа то, двадцать четыре часа сё. Что это изменит, вообще?

— Если дело в двадцати четырёх часах, то ничего не изменит. Если дело в двадцати четырёх часах, департамент договорится с другим фотографом. Вы образованный человек, Ральф, сами прекрасно знаете, на что похожи безработные. Вы действительно хотите просрать такую отличную сделку?

Третья вспышка света.

— Охренеть отличная сделка — морозиться под дождём, снимая дохлого бродягу.

Сэм слегка хлопнул его по спине.

— Работа репортёром столь же очаровательна, да?

— Охуеть, какая очаровательная. К моему боссу на прошлой неделе явился какой-то мудак из министерства внутренних дел. Спросил, как мы будем выживать, если в следующем месяце нам вновь урежут поставки газетной бумаги. Босс всё понял правильно — снижайте накал передовиц, либо газету прикроют. Вот, вам и всё очарование.

— Хорош ныть. Снимайте.

— Уже почти, инспектор. Я знаю, как держаться за своё место.

* * *
То была первая скоропостижная смерть для Сэма на должности инспектора. Будучи патрульным, а, затем и сержантом, он повидал множество трупов, от утонувших бродяг, выброшенных на берег гавани Портсмута, до зарезанных матросов возле бессчётных баров около Церера-стрит. Но, когда ты патрульный или сержант, ты охраняешь место происшествия до прибытия инспектора. Тогда это был старик Хью Джонсон, до самой своей смерти от рака костей в прошлом году.

Теперь это работа Сэма, и то, что он сделал этим вечером, решит, останется ли он на этой должности. Он находился на испытательном сроке, спустя месяц после того как получил серебряный значок на инспекторском экзамене, и до получения золотого значка, когда ему начнут платить обещанное, дабы его семья могла вздохнуть чуть свободнее, начать понемногу откладывать, хоть что-то, что позволит им немного подняться среди всей этой экономической разрухи. Пока же ему доставалась всякая мелочь, вроде краж, мошенничества, либо поиска беглецов из трудовых лагерей для министерства внутренних дел. Однако если сегодняшний случай окажется убийством, это поможет ему с полицейской комиссией и её решением по его окончательному статусу.

Когда Ральф направился обратно на стоянку, Фрэнк произнёс:

— Похоже, для всех нас это удачная ночка, Сэм.

— Не совсем понимаю, о чём ты.

Фрэнк поводил лучом фонаря по трупу.

— Не похоже на политическое дело, а значит, его у нас не заберут. Для тебя это будет отличным первым делом, Сэм.

— Простите, а что это такое вообще — политическое дело? — спросил Лео.

Фрэнк ответил:

— Я к тому, парень, что иногда, то тут, то там появляются трупы, чаще всего, в крупных городах, руки у них связаны за спиной, а в затылке две дырки. Ни одно из этих дел никогда не доходит до конца. Так что нам повезло, что руки у этого паренька не связаны, а раскиданы в стороны. Значит, никакой политики. Мы сможем нормально работать, и никто из Конкорда[4] нас не потревожит.

Сэм присел на корточки, поморщился, когда за воротник затекла струйка воды. Он огляделся: труп, возможно, убийство, его первое крупное дело. Даже сквозь дождь и темноту, всё виделось чётко — два копа в мокрых плащах, грязь и горький привкус солёной воды. Запах мочи от трупа, что привёл его сюда.

Мужчина был худым, пятидесяти-шестидесяти лет. Кожа у него была бледной, а волосы седыми. На лице никаких порезов или синяков. Сэм коснулся кожи. Липкая. Он, не торопясь, порылся в карманах пальто. Ни денег, ни документов, ни бумажника, ни монет, ни перьевой ручки, ни сигарет, ни зажигалки. Он чувствовал, как копы смотрят на него, оценивают, и возненавидел это ощущение.

Сэм задрал рукава пальто в поисках часов или драгоценностей.

— Фрэнк, — позвал он. — Посвети-ка сюда, на запястье.

Фрэнк опустил фонарь, освещая костлявое белое запястье. Вот. Ряд едва различимых завитков на коже. Цифры. Сэм потёр то место, где они находились. Они не стёрлись и не исчезли.

Ряд цифр, вытатуированных на запястье. Портсмут — портовый город, и Сэму встречались всевозможные татуировки, от Нептуна и русалок, до голых гаваек, но ничего похожего.

Цифры были сине-серого цвета, кривые, словно их набивали в спешке.

911283

— Фрэнк? Видишь цифры? Встречал когда-нибудь такое прежде?

Фрэнк подался вперёд, с козырька его фуражки стекала вода.

— Не, не видел. Может, коронер встречал что-то такое. Но не я.

Хоть покойнику и без разницы, но Сэм всё же одёрнул рукав пальто.

— Лео, помоги-ка мне. Нужно перевернуть его.

— Хосподи, — пробормотал Лео, но он был хорошим копом и делал, что говорят. Они перевернули труп на бок и Сэм осмотрел задние и передние карманы брюк. Ткань промокла насквозь, но в карманах было пусто. Вонь от трупа усилилась. Фрэнк был прав. Никаких пулевых ран в основании черепа. Вместе с Лео они перевернули тело обратно.

— Ни денег, ни бумажника, — сказал им Сэм, выпрямляясь.

— Может, его раздели и обокрали те бродяги из лагеря, — сказал Лео.

Фрэнк рассмеялся.

— Блин, не тупи, пацан. Остались бы следы. Не, он здесь оказался таким как был — ни денег, ни личных вещей. И всё ж, Сэм…

— Продолжай, Фрэнк.

— Одежда. Выглядит весьма сносно. Понимаешь? Он не из тех, кто колесит в товарных вагонах или автостопом в поисках работы. Ни заплат, ни прорех. Не новьё, конечно, но и… не обноски.

Со стороны «Рыбацкой хижины» послышался шум, Сэм повернулся и увидел, что прибыл катафалк похоронного бюро «Вудс». Сондерс из окружного морга тоже должен быть где-то неподалёку, так что тело скоро заберут, и все они смогут, наконец, спрятаться от дождя. Сэм был голоден, уже поздно, а дома его ждут Сара и Тоби.

Двое санитаров вытащили из катафалка носилки. Они несли их боком, так, чтобы вода не заполняла холщовую ткань. Сэм не завидовал тому, что им придётся тащить труп в катафалк через гравийную насыпь и через рельсы, но то была их работа. Как частенько говорили в нынешние времена — хорошо, когда у тебя есть работа.

Фрэнк смотрел на приближающихся санитаров, спотыкающихся в грязи, затем произнёс:

— Слышь, Сэм. Нормально, если мы с пацаном уйдём, когда труп увезут?

— Ага, только перед этим осмотрите здания по ту сторону железной дороги. Выясните, не видел ли кто-нибудь что-нибудь.

— Там, в основном, склады. Сейчас они закрыты.

— Но, они ж не навсегда закрыты, правда? — сказал Сэм Фрэнку. — Если всплывёт что-то интересное, звоните мне домой. Если нет, напишите рапорт. Оставите у меня на столе, когда смена закончится.

— Ладно, — сказал Фрэнк. — Но, слышь, не забудь, завтра вечером собрание Партии. Ты уже пропустил два предыдущих. Ты же не хочешь, чтобы я писал рапорт окружному руководителю, да? Или, чтобы кто-нибудь из ребят Лонга начал тут расспрашивать?

— Обыскивайте уже, — сказал Сэм. — Напишите что-нибудь и бросьте мне на стол. За меня и Партию не переживайте.

— Сэм, это неправильное отношение, и ты сам об этом знаешь. — Тон Фрэнка стал жёстче. — Я сделаю тебе поблажку, потому что ты тут главный, и всё такое, но для тебя же лучше прийти, и без глупостей. Ненавижу составлять формальный рапорт. Особенно, когда ты на испытательном сроке и всё такое. Не хотелось бы, чтобы нечто подобное помешало твоему продвижению.

Сэм скрестил руки, фонарь в правой руке, заставил себя замереть, слова выдавливал медленно и неохотно:

— Я приду на это сраное собрание. Ясно?

Лео ухмылялся, полицейскому-новобранцу нравилось, что его наставник устроил взбучку новому детективу.

— Твой брат там будет, Сэм?

Сэм направил луч фонаря в лицо молодому копу.

— Знаешь моего брата?

— Нет, но знаю, где он, — ответил тот. — В трудовом лагере в Нью-Йорке.

Сэм хранил молчание, ветер усилился, швыряя пригоршни воды прямо ему в лицо. Инспектор продолжал светить прямо в лицо молодому человеку.

— Тогда, полагаю, его не будет на завтрашней встрече, не так ли, Лео?

— Слышь, Сэм, это ж просто шутка. Вот и всё. Ты, чего, шуток не понимаешь?

— Конечно, Лео. Я инспектор. Я много чего понимаю. Понимаю, как допрашивать людей. Как осматривать место преступления. И как опознавать мудаков при встрече.

Фрэнк начал что-то говорить, но Сэм отвернулся.

— Партия там, или не Партия, брат или не брат, но вы — рядовые копы, а я — инспектор. Через пару минут я буду красивый и сухой, а вы всё ещё будете болтаться под этим сраным дождём, и делать то, что я сказал. Вот, что я понимаю. Что-нибудь ещё?

— Ага, — сказал Фрэнк. — Теперь я жалею, что этот парень не сраный политический. Так мы бы поскорее убрались с этого дождя.

— Нам всем есть о чём жалеть, Фрэнк, — сказал Сэм.

Глава третья

Десять минут спустя, Сэм сидел в теплом помещении «Рыбацкой хижины», вёл записи, стараясь игнорировать запах жареных морепродуктов с примесью дыма дешевых сигарет и сигар. Дома с ужином ждала Сара, и будет неприятно, если он явится домой без аппетита.

Сэм сидел за стойкой для ланча, а будки по обе стороны от него были заняты рабочими с верфи, местными жителями и матросами, которые поглощали пищу, прежде чем отправиться в ночь к проституткам или по барам.

Перед ним на стойку без спроса поставили чашку кофе, Сэм поднял взгляд от записей и увидел улыбающуюся рыжеволосую официантку, одетую в немного тесноватую черно-белую форму. Донна Фитцджеральд, на несколько лет моложе Сэма, местная девица, которая зависала вместе с ним и другими парнями много лет назад, веселилась, отрывалась, пока старшая школа и Депрессия не разделила их. Сэм улыбнулся ей в ответ.

— Тяжёлая ночка, Сэм?

— Да так, над делом работаю. А ты как, Донна?

— Нормально. Слава Богу, сегодня моя последняя ночь в «Хижине». — Её улыбка стала шире, демонстрируя ямочку на левой щеке.

— Правда?

— Ага, — ответила она, доливая ему кофе из побитого кофейника. — С завтрашнего дня выхожу в «Ржавом молоте» в городе. Ну, я, конечно, всё ещё официантка, но там подают ланч нормальным бизнесменам, да и чаевые получше. А здесь, ну, у большинства здешних клиентов туго с деньгами, не говоря уж… об остальном.

Она подмигнула и положила веснушчатую ладонь на его руку.

— Итак, Сэм, почему ты никогда не приглашал меня на свидание, когда мы учились в школе?

— Ой, я даже не знаю, Донна. Разница в возрасте, наверное. Да и учились в разных классах.

— Сейчас-то разница в возрасте не имеет значения, не так ли? — Её ладонь всё ещё лежала на его.

Он улыбнулся.

— Наверное, нет.

С кухни что-то прокричали; она убрала ладонь.

— Пора работать. Рада была повидаться, Сэм… Ты, кстати, слышал? Моего парня Ларри выпустили из лагеря в Юте. К концу недели он будет здесь, в Портсмуте.

— Это… хорошая новость, Донна. — На какое-то краткое мгновение, пока её ладонь лежала на его, между ними промелькнула какая-то искра, вспышка.

Она подмигнула ему, и он вспомнил, какой красивой она была в пятнадцать.

— Конечно… Ты береги себя, Сэм, ладно?

— Ладно, — пообещал он, глядя ей вслед, восхищаясь тем, как форма плотно облегала её бедра и прочие изгибы. На дальней стороне стойки он заметил сидящих отдельно мужчину, женщину и ребенка. Перед ними стояли чашки с чаем и пустые тарелки, у локтя мужчины лежала бумажка со счётом. Они были хорошо одеты и сидели молча. Сэм знавал таких. Беженцы. Французы, голландцы, британцы, или евреи со всех концов Европы. Как и большинство городов на атлантическом побережье, его родной город просто кишел беженцами. Эта семья пришла сюда, скорее всего, ради горячего обеда, и пыталась растянуть этот миг, пока им тепло и сухо. Сэм знал, что они здесь нелегально. Ему было плевать. Это забота кого-то другого, не его.

Он вновь заглянул в свои записи, стараясь выбросить Донну из головы. Записал он не очень-то много. Покойник, без документов, приличная одежда и татуировка: 9 1 1 2 8 3. Что это значит, блин? Ряд цифр, который настолько важен, что его нельзя забыть? Что, например? Счёт в банке? Номер телефона? Или это некая комбинация… или замена букв? Он принялся считать в блокноте, подставляя под каждую цифру соответствующую букву английского алфавита, получилось IAABHC. Он попытался вспомнить, с чем могли быть связаны эти буквы, и не преуспел. Значит, возможно, это всего лишь цифры.

Но зачем заморачиваться и татуировать их?

Сэм оторвал взгляд от блокнота и увидел, как на противоположном краю стойки мальчик что-то шептал матери. Та указала в дальний конец зала. Мальчик сполз со стула и отправился в уборную. Он был примерно одного возраста с Тоби. Сэм задумался, каково это — в столь юном возрасте оказаться оторванным от дома, оказаться в незнакомой стране, где люди, порой, обращаются с тобой хорошо, а, порой, арестовывают и отправляют в лагерь.

Он извлек бумажник и заглянул в него. Сэм вздохнул. Работа в полиции означала хорошую зарплату, но не только её одну. Хотя…

Второй раз за ночь Сэм достал долларовую купюру. Он дождался, пока мальчик выйдет, затем уронил купюру на линолеум. Когда мальчик проходил мимо — Сэм уловил запах нафталина, исходящий от его пальто, вероятно обносков, выданных ему в Армии Спасения — он вытянул руку и ухватил его за локоть.

— Эй, погодь.

Мальчик замер и Сэм почувствовал, как его рука начала дрожать.

— Сэр? — произнёс мальчик.

Сэм указал на пол.

— Ты тут кое-что уронил, когда проходил мимо.

Мальчик — кареглазый с оливкового цвета кожей — тяжело покачал головой. Сэм склонился к грязному полу, поднял купюру и вложил её в ладонь мальчишки.

— Да, я видел, как ты её выронил. Это твоё.

Мальчик вытаращился на Сэма. Затем его пальцы сжали купюру и он побежал к родителям. Отец принялся что-то жарко шептать матери, но та покачала головой и взяла доллар у мальчика. Она взяла чек и кивнула владельцу «Хижины» Джеку Тиниосу, который только что вышел из кухни. Он взял чек и купюру, затем подошёл к Сэму, вытирая шершавые ладони полотенцем.

Подобно большинству владельцев ресторанов в Нью-Хэмпшире, Тиниос был родом из Греции, но переехал сюда незадолго до того как нацисты захватили его страну в 41-м. Его настоящее имя начиналось с буквы Ж и состояло из десятка слогов; для того, чтобы остальным было проще, он сократил его до Джека. Он обладал живым лицом, носил влажные от пота усы и имел толстые мускулистые руки. Одет он был в футболку и грязные серые брюки, вокруг живота висел фартук.

— В сотне метров отсюда на железной дороге нашли труп, — сказал Сэм.

Джек вздохнул.

— Слышал.

— Мужик, лет шестидесяти, может, моложе. Блондин, был одет в белую рубашку, чёрный костюм без галстука. Он сюда сегодня заходил?

— Нет.

— Уверен?

— Когда сюда заходят люди в костюмах, я это замечаю. Сегодня человека в костюме я не видел.

— Так, ладно, — произнёс Сэм. — Пару часов назад сюда заходил ещё один парень, просил телефон, чтобы вызвать копов. Он был не в костюме. Его ты заметил?

— Конечно. Бородатый, в длинной шинели. Сказал ему проваливать.

— И даже не позволил ему воспользоваться платным телефоном?

— Этот козёл просил пять центов. Знаешь, что было бы, если бы я дал ему пять центов? Он бы сбежал. И ни его самого, ни монеты я больше не увидел бы.

— Возможно, ты препятствовал следствию, Джек. Если бы ты дал ему позвонить, мы приехали бы раньше.

— Да ну, нахрен. Какое мне дело до покойников? Какое мне дело до бродяг с железной дороги, которые живут как животные, ссут и срут в лесу, постоянно лазят ко мне, роются в мусорках, ищут объедки, разбрасывают всё вокруг. Почему их не выметут? А? Я налогоплательщик. Почему их не вычистят?

Сэм бросил на стойку два четвертака.

— Приоритеты, Джек, приоритеты. На днях…

Джек произнёс что-то по-гречески и сгрёб монеты.

— Говоришь, как президент. «На днях». Или как король. «На днях».

— Конечно, — сказал Сэм. — И проверь, чтобы Донна получила чаевые, ладно?

— Само собой, проверю.

Открылась дверь и вошёл ещё один портсмутский коп, его плащ блестел от дождя. В руке он держал форменную фуражку, стряхивая с неё воду на мокрый пол. Руди Дженнес был одним из самых старых копов в строю и самым ленивым, но благодаря тому, что его брат руководил городскими общественными работами, за своё место он не переживал, словно был сержантом смены. Он подошёл, лицо у него было покрыто белыми и красными пятнами.

— Рад, что заметил твою машину на парковке, Сэм.

Джек без слов сунул в ладонь Руди чашку кофе.

— Ага, повезло мне, в чём дело?

— Тебя хочет видеть маршал Хэнсон. Прямо сейчас.

— Сказал, зачем?

Руди шумно осушил чашку и со стуком поставил её на стойку.

— Блин, у тебя тут дохлый сукин сын, или нет? Хэнсон хочет о нём поболтать.

Сэм услышал собственный внутренний голос: «Нечестно, мать вашу, нечестно, этому делу меньше часа. Мне даже нечего докладывать боссу». Руди кивнул.

— Неплохая у тебя работёнка, Сэм. Сидишь в тепле и всё такое. А мне снова на улицу ещё на три часа.

— В самый раз для тебя, как считаешь? — произнёс Сэм.

Руди улыбнулся и Сэм заметил у него на подбородке клочок щетины, который он пропустил, когда брился.

— Занимайся своей инспекторской работой. Парням, вроде меня, не приходится переживать из-за всякой херни, а я буду заниматься своей до самой пенсии. Увидимся в воскресных комиксах, Сэм. Спасибо за кофе, Джек.

Когда Руди ушёл, Сэм сложил блокнот, убрал его в карман пальто и встал со стула. С грохотом открылась дверь и вошли двое молодых людей, шумные, пьяные и шатающиеся. Их коротко стриженные волосы были мокрыми, а одеты они были практически одинаково — в кожаные сапоги, тёмно-синие вельветовые брюки и кожаные плащи. На лацкане пальто каждого из них был приколот небольшой значок с флагом Конфедерации, и Сэм молча наблюдал за ними, пока они ковыляли мимо него и размещались за стойкой.

Эти двое шутливо перетягивали друг у друга меню, Сэм уже направился было к двери, как один из них крикнул Джеку Тиниосу:

— Э, козёл старый, иди сюда и прими у нас заказ! Ты ленивый жид или кто?

В кофейне стало тихо. Один матрос отложил вилку. Сэм взглянул на Джека, тот бросил на него ответный острый взгляд. Никто не посмел смотреть на этих двоих, что только вломились сюда. В двери на кухню стояла Донна. В руках она держала поднос с едой, и даже с дальнего расстояния Сэм заметил в её глазах слёзы. В витрине ресторана висела выцветшая вывеска «Мы поддерживаем распределение богатств». То был один из способов держаться на плаву, не создавать шума, хоть Сэм и знал, что Джек ненавидел президента.

Дождь не стихал, но, оказавшись на улице, Сэм задержался. Он обошёл грязную парковку, осмотрел все машины, пока не нашёл ту, что искал — «Плимут» 42-го года с номерными знаками Луизианы. От долгой поездки на север передние крылья и лобовое стекло машины были испачканы трупиками насекомых. Двое членов партии Лонга — легионеров Лонга, как их называли более смелые газеты — ехали на север как политические активисты, дабы установить партийную дисциплину со всем напором верных Царю-рыбе людей. До недавнего времени Портсмут был избавлен от подобного рода гостей, но за прошедшие несколько недель, что они здесь находились, они открыли магазин, внося свой вклад в расширение власти президента.

Сэм оглянулся на залитые дождём витрины ресторанчика, заметил там тех двоих, увидел, как они смеялись. Затем он опустился на колени, достал перочинный нож и аккуратно порезал обе задние шины.

Интерлюдия I

Уже прошла неделя, как он покинул Вермонт, но он, наконец, добрался до отдалённой фермы на нью-хэмпширской стороне реки Коннектикут. Он почти час наблюдал за этим местом, стоя на закате среди деревьев, прежде чем принять решение. С соломенной крыши одноэтажного дома в сторону амбара тянулась струйка сладковатого древесного дыма. Он потёр ладони. В этом старом уютном фермерском доме, должно быть, тепло. Он уже и позабыл, когда ему последний раз было тепло. Лишь с наступлением темноты, завидев внутри движение керосиновой лампы, он зашевелился.

Он подошёл к чёрному ходу, двигаясь максимально быстро, хромая из-за травмы, полученной прошлой зимой, когда сосна, которую он подрубил, упала не в ту сторону. Он добрался до двери и хорошенько по ней ударил.

Нет ответа.

Сердце замерло при мысли «Ловушка?». Когда он стукнул ещё раз, дверь скрипнула и открылась на пару сантиметров.

— Ну? — раздался голос изнутри.

— Просто мимо проходил, — сказал он.

— И чего?

Он засомневался, понимая, что звучать будет глупо, но сказать, всё же, необходимо:

— Дайте мне свободу…

Он ждал отзыв, размышляя, сможет ли достаточно быстро добежать до леса, если окажется неправ.

Человек по ту сторону двери произнёс:

— Или дайте мне свободу.

Тяжесть в груди ушла. Довериться он мог лишь тому, кто произнесёт верный отзыв. Лишь в этот миг он осознал, насколько же напряжён он был. Внутри оказались двое, один подошёл к двери, другой сидел за деревянным столом, на котором мигала керосиновая лампа. Оба были одеты в выцветшие фланелевые рубашки и испачканные жиром и грязью джинсовые комбинезоны. Тот мужчина, что сидел за столом целился ему из обреза ружья прямо в брюхо. Он замер на пороге, и мужчина положил обрез на стол. Вооружённому мужчине было около тридцати, второму, который подошёл к ящику со льдом, открыл его, и достал оттуда две куриные ножки и кружку молока — было около пятидесяти. На правой стороне его лица виднелся шрам, поэтому правый глаз находился чуть ниже. Небольшую комнату отапливала дровяная печь, стоявшая в дальнем углу.

— Спасибо, — произнёс он, сел, взял куриную ногу и принялся есть. — Давно не ел.

Тот, что постарше, сел за стол напротив него.

— Переночевать можешь здесь, а завтра Зак, — он указал в сторону вооруженного мужчины, — увезёт тебя в Кин. Оттуда кто-нибудь перевезёт тебя на побережье.

Удивительно, насколько же быстро он расправился с куриной ножкой, и, берясь за вторую, чувствовал себя ещё более голодным.

— Разумно.

Зак спросил:

— Как дела там, откуда ты пришёл?

— Худо, — ответил он. — А здесь как дела?

Зак рассмеялся.

— Пока цены на молоко не полетели к чертям, здесь паслись лучшие молочные стада в стране. Терял деньги на каждом проданном галлоне молока, поэтому пришлось забить стадо и теперь справляюсь, как могу. И всё же, получше, чем Фил.

— Правда? — спросил он Фила.

Фил поскрёб щетину на подбородке.

— Я переехал на Средний Запад в 28-м, нашёл работу на «Репаблик Стил». Суровое местечко. Управляющие обращались с нами, как с дерьмом, а после Обвала стало ещё хуже. Потом, в 37-м мы вышли на забастовку.

Он кивнул, вспоминая.

— Ну, да. Бойня на День Поминовения. Ты там был?

— Конечно, был. Сотни бастующих мирно шли маршем, требовали лучших условий и зарплат, затем дошли до рядов чикагской полиции. Те твари застрелили более двух сотен человек, ещё больше оказались ранены, остальных разогнали газом. Мне в лицо угодила граната со слезоточивым газом. Моя жена… не выдержала всего этого. Вот я и перебрался сюда… нашёл… чем ещё заняться.

Он не знал, что сказать. Он допил молоко. Фил изучал его, затем произнёс:

— Ты знаешь свою задачу, правда?

— Знаю.

— Тебя снарядили убить одного из самых охраняемых людей в мире. Думаешь, справишься?

— Меня взяли не за красивые глазки.

Зак вновь тихо рассмеялся, но Фил не стал.

— Полагаю, у тебя есть некие семейные трудности. Они станут проблемой?

Он покачал головой.

— Нет, всё получится.

— Было бы неплохо.

Ему показалось, что снаружи мелькнул проблеск света, и он покрепче сжал кружку.

— Ты это к чему, вообще? — спросил он.

Зак и Фил молчали. Скрипнула половица. Фил произнёс:

— Не уверен, что ты достаточно крут, чтобы сделать то, что должно. Я знаю, ты в курсе всех планов. Скорее всего, это будет самоубийственное задание, когда все угомонятся и стрельба прекратится. Так, вот. Я должен знать. Ты достаточно крут?

Снова вспышка света. Он подскочил, схватил со стола обрез, и рванул к чёрному ходу, под крики и звук падающих стульев. Он мог двигаться быстро даже с травмированной ногой, он оббежал дом, крича на ходу:

— Ни с места, сукин ты сын!

Свет дёрнулся, и кто-то бросился через кусты. Он вскину обрез и нажал на спусковой крючок. По ушам ударило громкое «бум», в плечо ударил приклад, вспышка света и крик. За ним спешили Зак и Фил, Зак держал керосиновую лампу. Втроём они продрались через кусты. У соснового пня на спине лежал мужчина, он стонал, его ноги были перебиты дробью.

Он подошёл к мужчине, пнул его по раненым ногам. Сквозь продырявленные брюки сочилась кровь, мужчина дёрнулся.

— Ты, кто, нахрен, такой? Чего тебе здесь надо?

В жёлтом свете лампы Зака он заметил, что мужчина был гладко выбрит и молод, он был одет в коричневую куртку поверх белой рубахи. Он бросил на него остекленевший взгляд и произнёс:

— Пошёл ты.

— Посвети тут, — сказал он и Зак наклонился.

За отворотом куртки виднелся спрятанный значок с флагом Конфедерации.

— Будь я проклят, — прошептал Фил.

Он выпрямился, крепко сжал обрез, затем тремя внезапными резкими ударами ударил прикладом мужчину в горло. Тот изогнулся в судороге, затем опал.

Тяжело дыша, он передал опустевший дробовик с окровавленным прикладом Филу.

— Ты там что-то спрашивал, крут ли я?

Фил взял дробовик, посмотрел на товарища.

— Так, ладно. Пошло-поехало. Зак, бери грузовик. Наш друг немедленно отправляется в Кин. И осмотрись тут как следует. Сюда мы с тобой больше не вернёмся.

— Скучать не стану, — отозвался Зак.

Фил взглянул на убитого, затем на него.

— Прости за сказанное там. Тебе предстоит серьёзная работа, это без сомнений.

Думая о семье, словно речь шла о ней, он произнёс:

— Она предстоит всем нам.

Глава четвёртая

На удивление — возможно, по причине дождя — в фойе департамента полиции Портсмута было пусто, за исключением дежурного сержанта, который сидел, сложив руки на животе, с закрытыми глазами и запрокинутой головой. Полицейский участок был построен из кирпича в викторианском стиле и стоял на углу Дэниэл и Чапел-стрит, деля площадь с городской ратушей. Прямо за углом, на Пенэллоу-стрит располагался окружной суд.

Сэм поднялся на второй этаж, где находился кабинет его начальника. В большинстве городов имелись шефы полиции, но Портсмут, даже в колониальные времена, отличался от прочих, и в нём был городской маршал.

Стол самого Сэма находился за углом от кабинета Хэнсона, и стоял лицом к стене. Там же располагался ряд картотечных шкафов, стол сержанта смены, и ещё один стол, который принадлежал секретарю департамента Линде Уолтон. Дверь в кабинет Хэнсона была открыта, Сэм подошёл к ней и заглянул внутрь. Начальник махнул рукой, приглашая зайти.

— Присаживайся, Сэм, — произнёс маршал.

Гарольду Хэнсону было шестьдесят три года, из которых в полиции он прослужил почти четыре десятка. Он видел, как росла численность отряда, как отказались от лошадей, получив взамен патрульные машины «Форд», как у них появились первые радиостанции и рост профессионализма, освобождавшего от тисков таких же профи, которые управляли барами и борделями в гавани.

О, на побережье по-прежнему оставались музыкальные салоны и увеселительные заведения, но если там будут вести себя благоразумно, и если никто не станет поднимать шум, на них можно не обращать внимания.

В отличие от многих других в эти дни, Сэм вопросов не задавал. Ему не было никакого дела до того, что происходит с другими сотрудниками, какие постыдные тайны они хранили, поскольку у Сэма имелась своя. Однако молчание и желание держаться подальше от проходящих мимо денег, означало, что, будучи сержантом смены, ему приходилось работать по ночам и в выходные. Такова была цена за то, что, по его мнению, было правильным.

У Хэнсона было бледное рябое лицо, он носил очки в роговой оправе, а повседневной формой одежды для него являлся костюм-тройка в полоску. В данный момент пиджак висел на вешалке, а грудь и живот плотно облегал жилет. Брюки у него были в тёмных пятнах от дождевых капель, однако туфли были сухими и недавно начищенными. На стене висели в рамках дипломы и свежие фотографии — Хэнсон в компании мэров прошлых лет — включая последнего, тестя Сэма — парочки губернаторов Нью-Хэмпшира, сенатора, и личная гордость Хэнсона — лично президента, фото было сделано три года назад во время предвыборной поездки по штату. Там же висело фото, где Хэнсон был одет в форму Национальной гвардии штата, в которой он служил одним из высших офицеров на должности адъютанта генерала. В дополнение к тому, что он являлся самым главным копом в городе, у него имелись связи с политиками в Вашингтоне и в Конкорде — столице штата Нью-Хэмпшир.

Хэнсон сидел в кожаном кресле, и Сэм расположился напротив него через два капитанских стула. Хэнсон произнёс:

— Я слышал о трупе на железной дороге около «Хижины». Что тебе известно?

— Немного, — ответил Сэм. — Его нашёл бродяга из лагеря неподалёку и привлёк внимание Фрэнка Риэрдона, а потом уже и меня вытащили.

— Причина смерти?

— Не знаю, — отозвался Сэм. — Тело отвезли в офис доктора Сондерса. Завтра выясню.

— Не поездом приехал?

— Нет.

— Значит, больше ничего не ясно. Ни огнестрельных ран, ни ножевых.

— Нет, ничего подобного.

Хэнсон откинулся на спинку кресла, скрипнули колёсики. Его лицо не выражало никаких эмоций, и, заметив эту невыразительность, Сэм слегка вздрогнул.

Сэм знал, что его повышение до инспектора стало результатом политических игр между полицейской комиссией, его тестем, мэром и Хэнсоном — прочие кандидатуры оказались неприемлемы, и Сэм стал компромиссом — поэтому он не был до конца уверен, что Хэнсон находился на его стороне. Хэнсон до определенной степени оставался верен своим сослуживцам, но также было известно, что Хэнсон был верен Хэнсону в первую, во вторую и прочие очереди.

— Ладно. — Хэнсон подался вперёд и взял перьевую ручку. — Какие-нибудь документы?

— Ни документов, ни бумажника. Только татуировка на запястье. Какие-то цифры.

В голове Сэма вновь всплыли те самые цифры: 9 1 1 2 8 3.

— Багаж? Личные вещи? Что-нибудь в ближайшей округе могло ему принадлежать?

Сэм знал, что разочаровывает босса, но ничего не мог с собой поделать.

— Нет.

Медленный кивок.

— Ладно. Что дальше?

— В данный момент Фрэнк Риэрдон и Лео Грей проводят опрос, я жду от них рапорт этим вечером. Когда с ним закончим, я напечатаю свои замечания, передам вам копию и отправлю телекс в полицию штата. Завтра уже ознакомлюсь с медицинским заключением.

Ещё один кивок.

— Хорошо. Завтра ещё поговорим. И Сэм? Если это естественная смерть, если ничто не указывает на насилие, закрывай дело.

Сэм поёрзал в кресле.

— Но…потребуется время. Вскрытие, поиск свидетелей, установление личности…

Хэнсон поджал губы.

— Делай, как я сказал. Закрывай. У тебя достаточно дел с автоугонами, городские газеты постоянно по этой теме топчутся. Не говоря уж о взломах магазинов, по поводу которых твой тесть мне уже всю плешь проел. Так, что, если этот труп — просто труп, то закрывай. Ясно?

— Да. Ясно.

— Хорошо. А теперь к свежим новостям… — Хэнсон коснулся стопки бумаг и поморщился. — Я только что вернулся с партийного собрания штата в Конкорде. Нам указали искать признаки присутствия в городе станции Подземки. Поступали доклады о людях, перешедших канадскую границу, которых укрывали здесь, в Портсмуте.

Сэм удостоверился, что ладони его всё ещё лежат на бёдрах.

— Простите… Подземка? Я слышал, что во время Гражданской войны в Портсмуте была остановка… но сейчас?

Хэнсон раздраженно выронил бумаги.

— Да, сейчас. Диссиденты, протестующие, коммунисты, республиканцы, все они движутся на север, в Канаду, потому что не хотят, чтобы их уволокли в трудовой лагерь, в котором они находились. Так что, если заметишь что-нибудь подозрительное, кого-то неместного, если до тебя дойдёт слушок о том, что где-то перевозят людей, выясни. И немедленно доложи мне. Партия крепко на меня насела.

Сэм изо всех сил постарался говорить спокойно.

— Я думал, поиск Подземки в наших краях находится в ведении ФБР. Или Министерства внутренних дел.

— Ага, думал он, — произнёс Хэнсон. — Им сил не хватает, поэтому подобные дела ложатся на плечи местных департаментов. И к вопросу о взваленных на наши плечи делах — перед тем как пойдёшь домой, нужно, чтобы ты отправил посылку в МВД. У них тут в окружной тюрьме сидит заключенный, который этим вечером должен уехать на поезде. Их «Чёрная Мария»[5] снова сломалась, так что я сказал, что мы окажем им услугу.

— А из патрульных никто не сможет?

— Ну, как я понял, двое проводят опрос по твоему делу, остаются ещё двое, но в данный момент они разнимают драку на Ганновер-стрит. Так что, нет, Сэм, никто не сможет.

— Подождать не может?

— Нет, подождать не может. И я хочу, чтобы всё сделал ты. Не переживай, это не бродяга какой-нибудь. Нормально одетый парень. Уверен, он не станет ссаться на заднем сидении твоей машины. Разберись, и сможешь вернуться к своей дражайшей жёнушке.

Сэм поднялся на ноги, его лицо горело от того, что его превратили в мальчишку-посыльного. Едва он повернулся к двери, Хэнсон произнёс:

— Ещё одно.

Сэм ожидал этой фразы. Никто не уходил из кабинета городского маршала без этого «ещё одно».

— Сэр?

Хэнсон откинулся на спинку кресла, дерево и кожа протестующе заскрипели.

— Завтра вечером партийное собрание. Постарайся прийти, хорошо?

— Это пустая…

Босс поднял руку.

— Знаю, что это тяжело, что не стоит твоих усилий, но нынче нам всем надо чем-то пожертвовать, чтобы выживать, чтобы идти верным курсом. Так что, дабы вы меня поняли, исполняющий обязанности инспектора Сэм Миллер — вы явитесь на завтрашнее партийное собрание. Вам это ясно?

Когда-то давно существовало две политические партии — демократы и республиканцы. Однако когда в 36-м избрали Хьюи Лонга… в общем, с тех пор политическая партия в стране только одна.

— Сэм? — напирал Хэнсон.

— Совершенно. Но это всё равно чёртова трата времени, сэр.

— Так и есть, но ты там будешь. Я буду тебе за это благодарен. Как и твой тесть. А теперь иди.

Сэм вышел. Выходя, он хлопнул за собой дверью.

Глава пятая

Выйдя из кабинета маршала, Сэм сел за свой стол, и аккуратно вставил в «Ремингтон» три бумажных листа, между которыми были вложены два листа копировальной бумаги. Прежде чем начать печатать, он позволил себе краткую дрожь, нервную реакцию. Подземка в Портсмуте. Святый боже. Он тряхнул головой и принялся за работу.

«1 мая 1943 года в 19:10 инспектор Сэм Миллер был вызван на осмотр возможной жертвы убийства, расположенной около железнодорожных путей ««Б-И-М»» западнее парковки ресторана «Рыбацкая хижина» в стороне от Мейплвуд-авеню. Миллер прибыл на место в 19:24, где встретил патрульных Риэрдона и Грея, которые указали ему на местоположение трупа. Было доложено, что тело было найдено около 18:00 Луисом Пердье, 50 лет, г. Трой, штат Нью-Йорк, в настоящее время проживающим в лагере около пруда Норт Милл. Пердье сообщил, что обнаружил труп, когда гулял по рельсам».

Сэм прекратил печатать. Нет смысла сообщать, чем занимался Лу Пердье, потому что помимо поиска выпавших кусков угля, Лу также проверял, насколько крепко заперты товарные вагоны, что стояли на объездных путях по ту сторону Мейплвуд-авеню, около станции ««Б-И-М»». Пусть этим занимается служба безопасности ««Б-И-М»».

«Трупом является белый мужчина, в возрасте от пятидесяти до шестидесяти пяти лет. Никаких видимых травм обнаружено не было. Видимых причин смерти также замечено не было. Первичный осмотр трупа не выявил никакого имущества, за исключением верхней одежды, а также не было обнаружено никаких документов. На запястье мужчины была обнаружена татуировка с цифрами 9 1 1 2 8 3. Фотоснимки места происшествия были сделаны фотографом Ральфом Моранси, работающим с департаментом полиции Портсмута по найму. Труп был передан доктору Уильяму Сондерсу, в офис судебно-медицинской экспертизы округа Рокингем, и был перемещён силами санитаров похоронной службы Вудса.

Телетайп с описанием трупа был передан в департамент полиции штата Нью-Хэмпшир, расположенный в г. Конкорд».

Прежде чем вынуть листы с рапортом из машинки, Сэм дважды прочёл его. Он подписал оба листа, затем один убрал в личную папку, а второй передал секретарю. Третий он положил в почтовый ящик Хэнсона. Он бросил взгляд на часы на дальней стене, покачал головой, и отправился изображать мальчика на побегушках, вместо того, чтобы вернуться к Саре и Тоби.

* * *
Как и обещал шеф, заключенный был высоким хорошо одетым мужчиной с мясистым лицом и волнистыми волосами. Левая штанина его брюк была разорвана, демонстрируя окровавленное колено. Руки у него были скованы спереди, а взгляд расфокусирован, словно он не мог совладать с тем, что с ним произошло. Пока Сэм сажал его на заднее сидение «Паккарда», он молчал, склонившись под непрекращающимся дождём. Документы заключенного лежали в кармане пальто Сэма так и не прочитанными, поскольку он не желал знать, за что именно его арестовали. Волновало Сэма лишь скорейшее завершение этой дрянной работёнки.

Сэм завёл «Паккард», и пока он выезжал на дорогу, мужчина на заднем сидении спросил:

— Вы из ФБР? Или из МВД?

— Ни то, ни другое. — Сэм включил дворники, гадая, почему именно он должен торчать этим вечером на улице в столь мерзкий ливень. — Местный коп, подрабатывающий таксистом, вот и всё.

— Как вас зовут?

— Миллер.

— А меня Липпман[6]. Слышали обо мне?

— Неа.

— Я написал несколько книг, работал колумнистом в Нью-Йорке… блин, даже на президента Вильсона работал во время прошлой войны… теперь гляньте, где я. У вас есть представление, за что меня арестовали?

Сэм остановился на светофоре. В ближайшем переулке в металлической бочке горел костёр. Вокруг бочки стояли трое, одетые в обноски, держа ладони над оранжевыми всполохами пламени. У него сложилось впечатление, что эти люди простоят тут всю ночь, лишь бы согреться.

— Нет, — ответил Сэм. — Нету. Слушайте, я просто везу вас на вокзал и…

— Подозрение в уклонении от уплаты подоходного налога, — произнёс Липпман. — Такое общее обвинение, позволяющее продержать вас до тех пор, пока не подберется что-нибудь получше. Однако настоящая причина в том, что я продолжал писать плохо об этом гаде и его администрации даже после того, как меня уволили из газеты. Такие дела, дружище. Арестован и сослан за то, что имел собственное мнение.

Светофор сменился на зеленый. Сэм отпустил сцепление и направился по Конгресс-стрит на местный вокзал железной дороги «Бостон-и-Мэн». У него болели глаза, а в машине появился запах старого дыма и пота. Липпман прочистил горло.

— К вам это не имеет никакого отношения, так ведь?

— Что?

— Мой арест. Это не местное обвинение, даже полиция штата этим заниматься не будет. Слушайте, вы вроде неплохой человек, мистер Миллер. В смысле, вопросов много, но… вы не особо рады тому, что вытащили меня из камеры. Уверен, вам не нравится, что ФБР и МВД постоянно к вам лезут. Так, почему бы не попытаться что-нибудь изменить?

— Типа, что?

На главной улице было открыто лишь несколько магазинов, их яркие вывески упорно сражались с дождём и отсутствием клиентов.

Заключённый издал нервный смешок.

— Отпустите меня. Стоит пресловутый тёмный непогожий вечер… просто помогите мне выбраться из машины, и я исчезну. У меня назначена встреча в Мэне. Понимаю, что прошу о многом, мистер Миллер… но, возможно, я могу на вас рассчитывать. Плёвое дело, по сути-то. Заключённый сбежал? Да такое постоянно происходит, разве нет? Да и почему я стал заключённым? За какое такое преступление?

Снова красный свет. Несмотря на то, что вокруг не было ни единой машины, Сэм всё же остановил «Паккард». Чёрт побери, арестован за собственное мнение. Сэм помнил времена, когда подобное не считалось преступлением. И Липпман был прав — несложно открыть заднюю дверь, позволить этому мужику выпрыгнуть, и попытать удачи…

Ага. А потом что?

— Сэр? — раздался голос. — Пожалуйста. Я… не думаю, что смогу выжить в трудовом лагере. Не в свои годы. Пожалуйста. Я… я умоляю вас заглянуть в собственное сердце, помочь мне выбраться…

Свет переключился. Сэм повернул на Мейплвуд-авеню, проехал мимо «Хижины», и проехав ещё квартал, оказался напротив кирпичного и гранитного здания вокзала ««Б-И-М»», что на Дир-стрит. Там, на своём положенном месте припаркован чёрный фургон «Бьюик» с шинами, окрашенными в белый цвет. На боковых дверях никаких опознавательных знаков. «Чёрной Марии» не нужна маркировка. Всем было известно, что это такое, и что она перевозила. Капот «Бьюика» был открыт, кто-то ковырялся в двигателе, а рядом стояли двое высоких людей в длинных плащах и широкополых шляпах. Когда «Паккард» Сэма подъехал, они подняли головы.

— Простите, — сказал Сэм, крепко сжав руль. — Я не могу.

Он вышел, открыл заднюю дверь и помог заключённому выбраться.

Стоя под проливным дождём, Липпман зло бросил:

— Полагаю, мне не повезло, что меня перевозил человек без души и сердца.

— Нет. Вам не повезло, что вас перевозил я, — ответил ему Сэм.

Он передал Липпмана и его личное дело сотрудникам Министерства внутренних дел и, наконец, отправился домой.

* * *
Жил он в небольшом светло-синем доме на Грейсон-стрит, которая тянулась параллельно реке Пискатаква, отделявшей эту часть Нью-Хэмпшира от штата Мэн, и далее вытекавшей в Атлантический океан. Сэм закатил «Паккард» в открытый гараж, объехал лежавший в проезде велосипед «Роудмастер», и вышел под дождь, чувствуя горечь после последнего задания. Небольшой задний двор было огорожен живой изгородью, за которой находилась разлившаяся река. Четыре раза в день задний двор превращался в вонючее болотце.

Он снова оглядел дом, ощущая во рту разочарование. В его возрасте иметь свой дом, да ещё в такое время и в таком месте, было чудом. Он вспомнил, как пару лет спустя после свадьбы, когда Сара была беременна Тоби, он пообещал вывезти всех троих из квартиры в центре города, в которой постоянно гремели и протекали трубы, а крысы и тараканы шныряли даже днём. Он сделал всё, что мог, ходил в банки, откладывал с зарплаты, несколько месяцев отказывался от пива… но, когда настало время, ему не хватало пятисот долларов.

Не спрашивайте, как, но его тесть, Лоуренс Янг, мэр Портсмута и владелец крупнейшего в городе мебельного магазина, но этот жирный ублюдок узнал, что происходит и предложил Сэму заём. Вот и всё — выплачивать заём Сэм должен был, работая в магазине по выходным, под начальством Лоуренса и, разумеется, под пристальным взором этого ублюдка.

Он не стал брать заём. Не мог. Он нашёл иной способ — способ, который до сих пор мешал ему спать, способ, благодаря которому, он мог испытывать наслаждение, приходя по вечерам домой, поскольку деньги, которые он нашёл на первоначальный взнос, были грязными деньгами.

Он поднялся на просевшее крыльцо, прошёл мимо деревянного ящика для еженедельной доставки молока, и, отперев дверь, вошёл внутрь. Сэм помнил времена, когда двери никогда не запирались, но то было до того, как по железной дороге приехали тысячи бродяг.

На небольшом диване лежала крошечная брюнетка, которая читала ежедневный выпуск «Портсмут Геральд». Все местные новости на десяти страницах по цене пять центов, хотя новостей не то, чтобы в достатке. Как верно заметил фотограф Ральф Моранси, новости должны быть правильными, иначе федералы обрежут поставки газетной бумаги. Сара подняла взгляд, и какое-то время изучала Сэма.

— Вы опоздали, Сэм Миллер. И насквозь промокли.

— А вы прекрасны, Сара Миллер, — сказал он, снимая плащ и шляпу, и повесив их в прихожей. Затем он отстегнул наплечную кобуру и убрал «Смит-энд-Вессон полис спешл».38-го калибра на верхнюю полку, подальше от любознательных ручонок.

Радио было включено. Оно было настроено на станцию «WHDH», вещающую из Бостона. В данный момент передавали танцевальные мелодии. Диван, два кресла, радиоприёмник «Вестингауз», забитая битком книжная полка, да письменный стол, занимавший почти всю площадь комнаты.

Сара встала с дивана и подошла к нему, на ней был синий кружевной фартук, завязанный вокруг коричневого платья и стройной талии. Её тёмные волосы были пострижены на манер Вероники Лейк[7]. Они встретились в старших классах, классическая история из дамских журналов и киноэпопей: она — главная чирлидерша, он — лучший квотербэк.

Теперь он стал копом, а она осталась в школе, работая секретарём школьного суперинтенданта, так что они были чуть ли не самыми везучими в городе, поскольку оба имели стабильную работу.

Спешный сухой поцелуй в губы и вопрос:

— Что тебе сказали, когда вызвали? Труп на железной дороге?

— Ага, — сказал Сэм, а сам думал, что скажет дальше, гадая, как новости отразятся на этом милом личике. — Мертвец. Документов нет. Натурально, загадка.

— От чего он умер? — спросила она.

— Пока не знаю, — вяло ответил он, всё ещё раздумывая над тем, что предстоит сделать. — Наверное, завтра док Сондерс меня просветит.

— Звучит занятно, — сказала Сара. — И, Сэм, я в газете прочитала, «Монтгомери Уорд» устраивает распродажу, мужские рубашки по доллар сорок четыре за штуку. Хочешь, возьму тебе парочку, когда в следующий раз поеду в центр? Раз тебя повысили, тебе их нужно больше, чем две.

— Ага, наверное… Слушай, надо поговорить.

Он взял её за руку и подвёл к дивану. Он усадил удивлённую жену, огляделся и сделал радио погромче. Жизнерадостный биг-бэнд заиграл громче, громыхала труба. Гарри Джеймс[8] исполнял «Я уже слышал эту песню». Сэм склонился к жене и произнёс:

— Нужно прекращать, Сара. Немедленно.

Её глаза стали шире.

— Что прекращать?

В груди всё сжалось до боли.

— Подземку. Её нужно немедленно закрыть. Сегодня же. Прямо сейчас. А ещё нужно вынести из подвала все улики.

Он всё ещё держал её за руку, пальцы были холодными.

— Что-то не так? Кто-то узнал?

— Хрен его знает, как, но Партия знает, что в городе работает станция. Маршал Хэнсон попросил меня поискать доказательства. Нихрена себе ирония, да?

— Сэм, это может быть хорошо. Ты притворишься, что ничего не нашёл, ажиотаж спадёт и…

— Нет. Этому не бывать, Сара. Одно дело — смотреть в другую сторону, когда ты с друзьями ставила станцию в подвале. Но я не могу рисковать работой, тобой или Тоби, покрывая её. Этому не бывать. Пообещай, что закроешь станцию. Сегодня же.

Она медленно освободила руку.

— Я обещаю, что мы это обсудим. Ладно? Больше я ничего сделать не могу.

Её щёки горели.

— Сара, пожалуйста. У меня был чертовски долгий день.

Она встала и потянулась, чтобы выключить радио.

— Не хочется этого говорить, но твой день ещё не закончен.

В наступившей тишине ему уже не хотелось обсуждать Подземку. Сэм не знал, сколько было известно Партии, но ему было известно о потрясающих способностях Партии ко всякого рода прослушке, если им очень этого захочется, а им, очень скоро захочется.

— Как это? — он изо всех сил старался говорить спокойно.

— Свиной рулет и картошка готовы, но для начала тебе нужно поговорить с Тоби.

— Только не говори, что снова звонил директор.

— Нет, ничего подобного. Он просто хочет, чтобы ты пожелал ему спокойной ночи. И Сэм… он спрашивает, можно ли убрать клеёнку. Он очень расстроился из-за того, что на той неделе намочил постель.

— Ладно. Я с ним поговорю.

— А ещё Уолтер, Сэм…

— Блин, — сказал он. — Что ещё?

Она закатила глаза под потолок.

— Говорит, у него раковина забилась. Спрашивает, сможешь ли ты её прочистить перед сном.

— Раковина забилась? Опять? Он, что, неспособен прочистить раковину?

— Он был профессором в Гарварде. Насколько он, по-твоему, умён?

— Не знаю. Он живёт с нами, потому что он — твой друг, так, что ты мне скажи.

— Пожалуйста, — сказала она. — Давай, не будем начинать? Он платит за жильё, нам нужны деньги, а ему нужна чистая раковина. Может, оставим всё как есть, Сэм?

Он вспомнил собственные слова в адрес молодого ехидного копа насчёт понимания вещей.

— Ага, наверное. Ладно, Сара, первым делом Тоби, вторым ужин, а уж третьим Уолтер.

Её настроение мгновенно переменилось. Сара улыбнулась ему, хороший знак после разговора о Подземке.

— Не желаете подумать о четвёртом, инспектор Миллер?

— Определенно, да, миссис Миллер, и рассчитываю на это.

Она шлёпнула его по заду и оттолкнула.

— Только после того, как ты уложишь малыша спать и поработаешь сантехником. Так что, за дело. И, Сэм… другое дело обсудим позже. Обещаю.

* * *
Он прошёл через кухню, мимо нового холодильника «Фригидэйр» — подарка от тестя на годовщину. Он ненавидел, когда человек, которого он презирал, дарил ему нечто столь шикарное, но Сара уже устала от морозильной камеры и непрекращающейся мойки полов, поэтому, пусть будет.

Сэм открыл дверь в комнату сына. Ночник освещал узкую кровать и книжный шкаф, на котором стояли несколько книг и игрушечные машинки, одной из которых, не без улыбки заметил Сэм, был патрульный автомобиль с опознавательными знаками Портсмута. По другую сторону книжного шкафа стоял химический набор «Гилберт» и коллекция окаменелостей.

Под потолком на нитках и кнопках висела модель самолёта времён Великой войны, нечто вроде «Сопвич Кэмел» или триплана «Фоккер», а также немецкий цеппелин и дирижабль ВМС США. Всё это было сделано из бальсового дерева и папиросной бумаги, каждую модель его сын аккуратно собирал унылыми воскресными вечерами.

Сэм присел на край кровати и коснулся шелковистых русых волос Тоби. Малец сонно уставился на него.

— Пап.

— Привет, малыш. Чего не спишь?

Тоби зевнул.

— Хотел точно знать, что ты дома. Что у тебя всё хорошо. Вот чего.

— Ну, я вернулся. И у меня всё хорошо.

— Почему ты ушёл?

— Потому что нужно было расследовать дело.

— Какое дело?

Тоби повернулся на матрасе, отчего клеёнка под простынёй зашуршала. Неделю назад пацан проснулся от ночного кошмара, и намочил постель.

— А… мертвеца нашли. Надо было проверить.

— Это убийство?

— Пока не знаю.

— Ой…

— Тоби, тебя что-то напугало?

— Не знаю. Иногда меня тревожат плохие дядьки. Шпионы, убийцы. Плохие люди могут сделать тебе больно. Сделать больно маме. Глупо, да?

— Не глупо, — твёрдо произнёс Сэм. — Но я обещаю: ни один плохой дядька тебе не навредит. И маме. И мне. Никогда.

— Точно?

— Да. Обещаю.

— Пап… мне не нравится клеёнка. Она для малышей.

Сэм вздохнул.

— Ещё совсем чуть-чуть, парень.

Его сын повернул голову.

— Пап, а ты точно уверен? Что нет никаких шпионов?

— Нет никаких шпионов, — уверенно произнёс Сэм. — Мы в безопасности. Ты, мама, да я.

Сколько отцов вели со своими сыновьями такие беседы, прежде чем их задержали, арестовали, разрушили семьи, а детей отправили в приюты? «О, там снаружи полно плохих дядек, Господи, как же мне тебя от них защитить?» — подумал он.

Сэм прочистил горло.

— А теперь порадуй нас и ложись спать, лады? И никаких кошмаров.

— Лады, пап.

— И веди себя в школе хорошо, ладно? Чтобы никаких записок от учителей, хорошо?

— Я постараюсь, пап, — пробормотал Тоби, практически засыпая.

Сэм поцеловал русые волосы сына, встал и подошёл к двери. Раздался тихий голос:

— Пап, можно я немножко послушаю детекторный приёмник?

Детекторный радиоприёмник являлся проектом «детёнышей-скаутов». Пусть послушает музыку, вестерн или страшилку… хотя, нет, его добрый мальчуган скорее станет слушать новости о том, как плохие дядьки издеваются над малышами в Манчжурии, в Китае, Индокитае, России, Финляндии или Бирме, или…

Сэм ощутил головокружение. О чём он реально хотел рассказать сыну, так это о том, что были времена, когда радио не было переполнено новостями из-за океана, о том, что президентом нужно восхищаться, что людям нужно работать, а безработица не превышает 40 процентов. Когда газетная бумага не выдавалась по государственным дотациям. И пускай стране удалось избежать участия в кровавых конфликтах на Тихом океане и в Европе, сейчас казалось, что она вела бесконечную войну сама с собой, со всеми этими арестами, задержаниями и трудовыми лагерями, и всё это управлялось человеком, который не имел права жить в том же доме, где жили Эйб Линкольн, Тедди Рузвельт и Вудро Вильсон.

Но сегодня…

— Нет, — ответил Сэм. — Я не хочу, чтобы ты сегодня слушал радио. Ложись спать, лады?

— Лады, пап.

Сэм тихо прикрыл дверь.

Глава шестая

Свиной рулет заветрился, а картошка остыла, но Сэм всё равно принялся жадно есть, пока Сара расспрашивала его о трупе. Он что-то мычал, когда надо, а сам спешил со всем разобраться, чтобы подняться наверх, починить раковину и оставить уже, наконец, эту длинную ночь и этот длинный день позади. Однажды за время ужина зазвонил телефон — один длинный звонок и три коротких, но они не обратили на него внимания. Их звонок на этой местной выделенной линии был два длинных и два коротких, а тот относился к Коннорсам, живущим дальше по улице.

Он отставил стул, поцеловал жену в щёку и сказал:

— Вот я и вернулся немного детка. Малой уснул и…

Сара принялась убирать посуду.

— Давайте дальше, инспектор. Вам ещё есть чем заняться, а малому лучше бы продолжать спать, если вы хотите, чтобы вам повезло.

— Мне повезло в тот день, когда ты сказала «да», — сказал он, нарочито глядя в вырез её платья, когда она склонилась, чтобы взять его тарелку.

Ещё одна мимолётная улыбка, она сделала лёгкий жест рукой, словно отмахиваясь от него, как от назойливой мухи.

— Знаете, что, инспектор? Вы абсолютно правы. А теперь позвольте мне гордиться собой и принимайтесь за работу.

— Надеюсь, это не вся работа, — парировал он, но Сара уже отошла к раковине и включила горячую воду.

Складывалось впечатление, будто она игнорировала его. Такова была Сара. Порой она болтала, преисполненная детским энтузиазмом, порой была тихой, а теперь и вовсе умолкла, размышляя о чём-то неведомом. Перемена её настроения была похоже на то, как если открыть окно и впустить в помещение холодный ветер, и он понимал, что связано это было с Подземкой. Не в силах совладать с собой, Сэм подумал о Донне, работавшей в «Хижине», её жадной улыбке и горячем теле, он вспомнил, насколько… с Донной было просто. Нет, неправильное слово. Донна была незамысловатой. Вот. Просто незамысловатой. Сара… вот, она была замысловатой.

Так, почему тогда в школе он встречался не с Донной?

«Забудь, — одёрнул он себя. — То было в прошлом, а сейчас — это сейчас».

Он спустился вниз в подвал с земляным полом, прошёл мимо угольной печи, и зашёл в пристройку к дому, где взял с верстака сумку с инструментами. В углу около печки висела старая простынь. Сэм одёрнул простынь в сторону. Там на бетонном фундаменте стояла койка. На одной её стороне лежала подушка, а на другой свёрнутое шерстяное одеяло. Он взглянул на койку и подумал: «Пойдёт на благотворительность». То была их личная шутка насчёт станции Подземки. Но одно дело, когда занимаешься этим, пока бушуют в Вашингтоне или в Батон-Руж. И совсем другое дело, когда неприятности стоят на пороге твоего собственного дома, особенно, если доставил их твой собственный начальник. Что Сэм знал о Подземке в Портсмуте?

«Дохера, — подумал он. — Дохера».

Держа сумку с инструментами в руке, он поднялся по лестнице, прошёл через гостиную и вышел на улицу. Дождь, наконец, прекратился. Сэм прошёл на задний двор, где имелась лестница, ведущая на второй этаж. Он поднялся по скрипучим ступеням на самый верх и постучал в дверь. Пришлось стучать дважды, пока она, наконец, не открылась.

— Инспектор Миллер! — прогремел знакомый голос. — Так рад вас видеть.

Дверь открылась.

Квартира была ещё меньше, чем жилплощадь внизу, и вообще-то не предназначалась для жилья, но им с Сарой требовался дополнительный доход после того, как обещанное повышение зарплаты им обоим в прошлом году было отложено. Благодаря приятелю Сары в учебном департаменте, который был студентом Уолтера — Уолтер Такер стал частью их жизни. Будучи внесённым в чёрный список научных преподавателей Гарвардского университета после того, как он отказался подписывать клятву верности, Уолтер был человеком возрастом за сорок, крупного телосложения, и практически полностью лысым. Его толстые пальцы постоянно мяли пухлую сигару. Этим вечером его глаза за очками в роговой оправе казались затуманенными, он был одет в клетчатый халат и тапки.

Комната была обита жёлтым линолеумом и превращена в некое подобие кухни с побитым жизнью столом и тремя разномастными стульями. Там имелся деревянный ящик для льда в углу и плита на небольшой подставке. По правую сторону находилась уборная с туалетом и злополучной раковиной. Открытая дверь вела ещё в две комнаты — в спальню с незастеленной кроватью и кабинет, где на столе, сколоченном из различных досок, покоилась массивная печатная машинка. Повсюду в квартире лежали книги и бульварные журналы, а также экземпляры «Сайнтифик Американ» и «Кольерс».

По радио, что стояло рядом с плитой, играли свинг, кажется, Бенни Гудмэна. Сэм прошёл в уборную, и, увидев серую воду в раковине, вздохнул.

— Что на этот раз, Уолтер? Что вы сделали?

— Ничего, друг мой. Просто готовил ужин. Ничего необычного, но вы сами посмотрите. Раковина переполнилась, я и решил, что её следует починить до того, как вода начнётся литься вам на головы.

— Спасибо, — пробормотал Сэм. — Могу я одолжить у вас кофейную чашку или нечто подобное?

— Разумеется. — Уолтер уковылял прочь. Он вернулся с большой кофейной чашкой с отломленной рукояткой, и Сэм принялся выливать воду из забившейся раковины. Пока он работал, Уолтер подпёр дверной косяк и закурил сигару.

— Что нового в полицейском департаменте Портсмута?

— Этим вечером на железнодорожных путях нашли труп. Около Мэйплвуд-авеню.

— Самоубийство?

— Пока не знаю.

— Поразительно. Возможно, вам досталось настоящее убийство, Сэм.

Сэм остановился со склизкой чашкой в руке.

— Чем вы занимаетесь, Уолтер? Готовите материал для детективного романа?

Уолтер осмотрел сигару.

— Нет, сынок. Детективные романы для меня чересчур реалистичны. Вам известно, что я пишу. Научную фантастику и фэнтези. Вот куда привело меня моё деградировавшее чувство вкуса. Рассказы о ракетах и роботах. О злых волшебниках.

— К слову о них, плата за квартиру по пятнадцатым числам. Чтобы не возникло недопонимания.

Немолодой мужчина ухмыльнулся.

— Никакого недопонимания. Вчера я получил чек от «Стрит-энд-Смит», и вскорости ожидаю ещё один. Плата будет внесена вовремя и в полном объёме.

— Лучшая новость за сегодня. — Раковина была очищена. Сэм присел на корточки. — Не подадите мне соусницу или ещё что-нибудь?

— Сию минуту.

Через несколько минут Сэм раскрутил сифон гаечным ключом и в тарелку хлынула бурая вода. Он сунул внутрь пальцы и, морщась от отвращения, вытянул щепоть жирных картофельных очистков. Он швырнул очистки в соусницу, закрутил сифон обратно и выпрямился.

— Уолтер, не бросайте, пожалуйста, картофельные очистки в раковину. Бросайте их в другое место. Раковина из-за них засоряется. В прошлом месяце вы сделали то же самое.

— Благодарю вас, инспектор, благодарю от всего сердца.

— Не за что, Уолтер.

Сэм швырнул инструменты в сумку и заметил на полу потёртый кожаный саквояж. Он никогда не видел Уолтера без этого саквояжа, в котором тот носил письма, рукописи и, бог знает, что ещё. На столе громоздилась стопка журналов с названиями, вроде «Жуткие истории», «Удивительные истории», «Поразительные истории». Сэм взял «Поразительные истории», поглядел на вычурный космический корабль, из сопел которого полыхал огонь. На обложке были написаны три имени, и он замер, уставившись на одну из них — Уолтер Такер. Он отложил журнал.

— Ну, и как продвигается писательство?

— Идёт потихоньку. Уверен, что зажравшиеся и запуганные профессора в Гарварде будут воротить от меня носы из-за этого, но, откровенно говоря, это очень весело. Сюжет надо изложить кратко и по сути. Строго говоря, за последние несколько лет я много о чём узнал. Об астрономии, биологии, теории строения атома, археологии. Это среди прочего. В любом случае, попав в чёрный список, иначе никак. Даже в тех сферах промышленности, где требуются рабочие с научными знаниями, меня обходят стороной. А от научной фантастике и фэнтези можно получить тайное удовольствие от того, что можно писать на запретные темы, не обращая внимания на критиков и цензоров с пистолетами и дубинками.

Сэм молчал, думая о том, насколько же он устал.

— Когда сочиняешь историю о тайном отряде рыцарей, которые изо всех сил стараются свергнуть короля болотистых земель, что узурпировал трон, отняв его у законного правителя, который был убит, о том, как этот болотный король отдал власть в королевстве своим прихлебателям… о том, как они сражаются, чтобы вернуть королевство в старые вольные времена… это всего лишь фэнтези. История, из-за которой ни один надсмотрщик или цензор переживать не станет… история, которая не создаст автору проблем.

— Или не отправит в трудовой лагерь.

— Именно, — согласился Уолтер и швырнул журнал на стол. — К слову о трудовых лагерях, как ваш брат?

Второе упоминание о Тони за вечер. Должно быть, рекорд.

— В прошлом месяце получил от него открытку. Вроде, неплохо.

— Рад слышать. Также я рад, что его брат умеет обращаться с инструментами.

— Надо идти. Не забывайте — никаких очистков в раковине.

— Верно подмечено. Никаких очистков в раковине. Ещё раз спасибо, инспектор.

— Пожалуйста. И не забудьте…

— Да, да, я знаю. Оплата по пятнадцатым числам.

* * *
Воздух снаружи был сырым и прохладным. В низких облаках отражались бело-жёлтые огни верфи, до слуха Сэма доносился приглушённый шум работ по строительству новейших подводных лодок. Он стоял и смотрел туда, где уже полтора века строили корабли, туда, где после участия в Первой Мировой войне работал его отец, туда, где работал его брат Тони, пока… Сэм вновь ощутил вспышку стыда за то, что у офицера правопорядка был брат, которого три года назад арестовали за то, что он пытался объединить рабочих верфи в профсоюз. Поспешный суд, и вот Тони отправился отбывать наказание в трудовом лагере, что в Форт Драм, Нью-Йорк. Помимо стыда и беспокойства за брата, в нём также пылал гнев, поскольку Сэм был убеждён, что арест брата был напрямую связан с его собственным повышением.

Дальше по улице раздался выстрел и Сэм вздрогнул, между домами неслось эхо. Он не пошевелился. Очередной пример того, что копы звали «выстрел во тьме». Как и стрельба на железнодорожных путях, на сей факт применения огнестрельного оружия — будь то выяснение счетов, ограбление, или завершение спора — никто не обратит внимания до тех пор, пока о нём официально не доложат. Не самое удачное поведение для хорошего копа, но поделать Сэм ничего не мог. К тому же у него на руках уже имелся один труп, гора бумажной работы, и брат-преступник.

Можно выбирать себе друзей, но родственников не выбирают. Или родственников жены. И тот и другой вызывали у Сэма головную боль.

У подножия лестницы он обо что-то споткнулся. Он включил фонарь на крыльце и посмотрел, что же стало ему преградой.

У лестницы лежали три камешка, положенные один на другой.

Три камешка.

Сэм был уверен, что когда он шёл в комнату Уолтера, их здесь не было.

Он склонился, подобрал камни, и по одному изо всех сил зашвырнул их в темноту. Два упали во дворе, а один, как не без удовлетворения заметил Сэм, плюхнулся в реку Пискатаква.

* * *
Радио было выключено, как и большая часть ламп, Сэм прошёл через притихшую гостиную и кухню в спальню. Свет там давало лишь прикроватное радио, которое сейчас было включено. Сара любила засыпать под звуки радио, под музыку, новости или детективную историю. Сэм же, со своей стороны, никак не мог уснуть под бубнящее радио.

Сара положила его пижаму на край кровати. Он переоделся и залез под одеяло. Сара что-то пробормотала, когда он склонился над ней и поцеловал в щёку.

— Прости, — произнесла она. — Я знаю, ты кое-что задумал на вечер…. Просто, не выдержала и уснула…

— Не переживай, милая, я возьму купонами — если позволишь.

Она вздохнула, взяла его за руку, и поместила себе на грудь, ладонь коснулась мягкой ткани ночной рубашки. Сэм улыбнулся во тьме. Сара могла подолгу растягивать их семейный бюджет, но никогда не экономила на ночных рубашках и нижнем белье. Она называла всё это инструментами, позволяющими держать Сэма в тонусе, и он вынужден был признать, что эти инструменты отлично работали, особенно по части удержания его в постели.

— Тогда, держи свои купоны, — пробормотала она. — Только воспользуйся ими правильно и не потеряй.

Он прижался к ней, рука ощущала мягкость тела и нежность кружев.

— Купон получен, и потерян не будет. Никогда. Как дела в учебном департаменте?

— Неплохо. Готовимся к очередному урезанию бюджета.

— Мне следует о чём-нибудь знать?

Он почувствовал, как она напряглась.

— Как обычно.

— Сара…

— Я была осторожна, правда. Прямо сейчас ничего не происходит, хотя до нас доходят слухи о скором разгоне беженцев. Ты ничего такого не слышал?

— Нет. Но следи за собой. Листовки, прилепленные на оконные ставни, регистрация новых избирателей, разбрасывание по почтовым ящикам брошюр — вот за это тебя и твоих друзей называют революционерами.

Он замолчал в ожидании ответа, но ничего не услышал, кроме ледяного молчания жены да бормотания радио. Он обнял её и тихим шёпотом произнёс:

— Но, Сара… работающая станция Подземки — это совсем другое дело. Её нужно закрыть. Немедленно. Помимо этого, маршал сделал мне очень толстый намёк, в городе легионеры Лонга, вынюхивают всё. Сегодня я столкнулся с двумя, в «Рыбацкой хижине». Два жалких неудачника вынудили весь ресторан замереть, люди боялись даже вздохнуть.

Неожиданно она повернулась и крепко его поцеловала.

— Сэм… Я не знаю, что могу сделать. В ближайшие пару дней в Портсмут кое-кто прибудет. Я только этим днём получила сообщение.

— Ты можешь это отложить?

— Не знаю. Попробую, но, порой, очень трудно достучаться до нужных людей.

— Ты и так уже много сделала. Пора кому-то другому взвалить на себя эту ношу. Мы не можем рисковать, Сара. Нужно всё закрыть.

Она вздохнула.

— Сэм, я же сказала, попробую. Я же не могу просто позвонить и сказать, чтобы прекратили. Да и подумай, мы же просто кучка учителей. И секретарей. Вот и всё.

— В Гайд Парке, в Нью-Йорке полно учителей, пашут на каменоломнях в пустыне Юты только за то, что их подозревают в укрывательстве вдовы Рузвельта, Элеанор. Твои нежные руки и милое личико не выдержат жизни в пустыне. — Он расслышал злость в собственном голосе и поморщился. — Послушай, Сара, я беспокоюсь за тебя. Нам нужно подумать о Тоби.

Она слегка подвинулась, Сэм уже решил, что она сейчас отвернётся в гневе, но Сара вновь его удивила, она приподнялась и снова его поцеловала, ещё крепче.

— Ладно, Сэм, я буду осторожна. Постараюсь прекратить визиты сюда. Вы тоже будьте осторожны, инспектор.

— Я всегда осторожен.

— Если всё, что ты сказал про маршала и легионеров в городе — правда, то, тогда, я не знаю. Даже самые осторожные могут нарваться на неприятности.

Сэм лежал, натянув одеяло на грудь и слушал, как замедлялось дыхание его жены. Радио стояло по его сторону кровати, тусклое свечение его настроечной панели немного успокаивало. Он мог бы протянуть руку и выключить его, но вместо этого прислушался. Было начало часа — время новостей. Он закрыл глаза, начиная потихоньку дремать, пока сквозь помехи прорывался голос диктора:

«… этой ночью имели место авианалёты на Берлин бомбардировщиков дальнего действия «Илюшин». Власти сообщают о том, что военные объекты не повреждены, однако массированному разрушению подверглись гражданские здания, жилые дома и больницы, погибло множество гражданских лиц.

На Русском фронте в Сталинграде продолжаются городские бои, в то время как в районе Харькова русские войска продолжают раз за разом атаковать танковые группировки немцев.

В Лондоне премьер-министр Мосли вновь встретился с министром иностранных дел Германии фон Риббентропом. Прошли переговоры по пересмотру условий перемирия, которое Великобритания и Германия заключили два года назад. По сообщениям дипломатических источников в Вашингтоне, одним из главных разногласий является число немецких солдат, которым позволено находиться на территории Великобритании и некоторых её заморских колоний.

В Монреале прошла неожиданная встреча торговой делегации из Советского Союза, которая вызвала предположение, что Канада ищет пути укрепления связей со своим западным соседом.

Ближе к дому, президент Хьюи Лонг подписал законопроект, который закреплял за всеми американцами, подписавшими клятву верности, гарантированное получение федеральной помощи любых видов, что, по словам президента, означает, что во время его второго срока патриотизм станет ещё крепче. Законопроект, названный «законом об усовершенствовании патриотизма», вступит в силу немедленно. Отказ от подписания клятвы верности автоматически означает тюремное заключение.

На Капитолийском холме, главный казначей Генри Моргентау, вернувшийся после встречи со Всемирным Еврейским Конгрессом, не сумел убедить Конгресс увеличить допустимое число еврейских беженцев из Европы.

Также в Вашингтоне, безработные, вышедшие из департамента труда, заявляют, что сегодня работу имеют гораздо больше американцев, чем прежде, и это…»

Сэм протянул руку и выключил радио. Мировые новости. В основном, враньё, полуправда, и преувеличение. Всем известно, что число безработных растёт. Якобы каждый месяц, спустя десятилетие после обвала биржи, к работе возвращалось всё больше американцев. Но Сэм видел правду собственными глазами, начиная с лагерей бродяг у железных дорог, до штурма ворот верфи безработными, когда пошёл слух о том, что случайно погибли пятеро трубоукладчиков, и переполненных многоквартирных домов в городе.

Вот это — правда. Что множество отчаявшихся людей оставались без работы, без надежды на облегчение своей участи. И никакие сообщения по радио не изменят этого знания. Сэм повернулся, попытался расслабиться, но две мысли не давали ему покоя.

Мысль о трёх камнях у заднего крыльца.

И ряд размытых цифр, набитых на запястье покойника.

И то и другое — загадка. Несмотря на свою должность, Сэм ненавидел загадки.

Интерлюдия II

Он возвращался на тёмные улицы старого Портсмута, где множество домов было построено ещё в XVIII веке, обшитые досками, с узкими окнами и протекающими крышами. Он держался переулков и извилистых дорожек, прячась в дверных проёмах, каждый раз, когда впереди появлялись огни фар. Добравшись до нужного места, он засел в кустах рододендрона, и немного подождал. Он думал об этих домах, об экстраординарных людях, что родились в этих местах, вышли в мир и творили перемены. Чувствовали ли они то же самое, что чувствует он сейчас? В учебниках истории пишут, что эти люди были преисполнены отваги и революционного духа. Но он ничего этого практически не чувствовал; он ощущал лишь холод и нервозность, понимая, что за каждыми фарами может прятаться машина, полная людей из министерства внутренних дел или легионеров Лонга.

В старом доме через дорогу открылась дверь, и наружу вышел человек, чей силуэт был изнутри подсвечен лампом. Человек огляделся, наклонился и поставил на крыльцо две бутылки из-под молока, затем ушёл внутрь.

Сидя в кустах, во тьме, он улыбнулся. Чисто. Одна бутылка или три и он ушёл бы. Но две — это сигнал. Он пересёк улицу, прошел через калитку в решетчатом заборе, и подошёл к подвальному этажу. Он открыл дверь и спустился по деревянным ступенькам. Там на стульях сидели двое, но узнал он только одного, а это уже проблема.

Мужчина по левую сторону носил густые усы и имел толстые руки, покрытые шрамами от ожогов. Хозяин дома, Курт Монро. Он взглянул на него и произнёс:

— Курт.

— Боже, как же я рад тебя видеть, старик, — ответил ему шрамированный.

— Либо говори, кто это с тобой, Курт, либо я ухожу, — сказал он.

Второй мужчина имел редеющие волосы и выступающий кадык.

— Это Винс. Он свой, — сказал Курт.

— Слушай, я… — начал Винс.

Он уставился на второго мужчину.

— Что-то не припомню, чтобы я к тебе обращался, блин.

Винс умолк. Курт постучал пальцами по столу.

— Я встречался с сестрой Винса, ещё, когда работал, пока руки не обгорели. Я его знаю, он свой, и он может достать то, что нам нужно.

Теперь он взглянул на Винса.

— Где?

— А?

Ему пришлось постараться, чтобы удержать свой нрав в узде.

— Нам нужно нечто особое. Нечто такое, что в нынешние времена достать тяжело, учитывая конфискационные законы относительно стрелкового оружия. Итак. Где, блин, ты намерен это доставать?

— У парня дальше по улице, что живёт рядом с моей сестрой. У него уже всё готово. Я уже заплатил ему деньгами Курта. Просто скажи, куда доставить.

Он задумался, затем произнёс:

— Хочу, чтобы его доставили к Курту.

Винс смутился.

— Я… мы так не договаривались. Мы условились, что мне заплатят половину за покупку, а ещё половину за доставку, куда укажешь.

— Хорошо. И я хочу, чтобы его доставили к Курту.

— Но…

Он уставился прямо на Винса.

— Братан, говорю первый и последний раз. Курта я знаю. Я с ним работал ещё, когда мы оба были устроены. Я был одним из первых, кто побежал к нему, когда он обжог руки. Так, вот, у нас с ним есть общее прошлое. А, вот, о тебе я нихера не знаю. Курт за тебя поручился, но я очень мнительная сволочь, ясно? В последний раз, когда я доверился тому, за кого не могу поручиться лично, меня взяли за жопу. Так что, условия меняются. Понятно? Ты доставишь его сюда. Тебе заплатят. А затем ты обо всём забудешь. Усёк?

Винс взглянул на Курта, тот пожал плечами, затем Винс встал и ушёл, громко топча по деревянным ступенькам.

— Старик, с тех пор как ты вышел, ты стал ещё большим мудаком, — сказал Курт.

— Когда правительство пристально за тобой следит, иначе и не бывает, — сказал он. — Погодь секунду. Я сейчас.

— Чего? — переспросил Курт, но к тому моменту он уже распахнул дверь в подвал. На улице было людно, он двинулся за Винсом, держась в тени, руки в карманах, плечи выдвинуты вперёд. «Идиот, — думал он, без особого труда идя по следу. — Тупая дурачина даже не потрудилась посмотреть, не идёт ли кто следом».

Винс прошёл четыре квартала и остановился на углу. Эта часть города была более деловой, тут имелись два бара, бакалейная лавка на углу, и заброшенный банк, бывший портсмутский «Сэйвингс-и-Траст», один из множества брошенных банков по всей стране. Он стоял в дверном проёме и наблюдал. Винс достал сигарету, зажал её губами. С третьей попытки ему удалось её прикурить. «Нервный балбес», — подумал он, и в этот момент на улице появился седан и остановился.

Винс швырнул сигарету в сточную канаву и сел на заднее сидение седана. Машина поспешно уехала. Было слишком темно, чтобы разглядеть номерной знак или того, кто был внутри, марку он тоже не узнал, поняв лишь, что это была машина не из дешёвых.

Какое-то время он стоял и смотрел на опустевший угол улицы. Он направился обратно к Курту, размышляя об ещё одном деле, которое нужно будет сделать днём.

Революции — дело непростое.

Глава седьмая

Следующим утром тусклое фойе полицейского департамента Портсмута оказалось заполнено бедно одетыми мужчинами и женщинами, выясняющими судьбу своих родных и друзей, задержанных предыдущей ночью в крепко пьющем и трудолюбивом портовом городе. Наверху на своём столе Сэм обнаружил приклеенную к печатной машинке записку. «Сэм. Зайди поскорее. Х.» Там же он нашёл листок коричневой бумаги, с запиской, написанной карандашом:

«Кому: Сэму Миллеру.

От: патрульного Фрэнка Риэрдона. Номер значка — 43.

Обход двухквартальной зоны вокруг места обнаружения трупа 1 мая не дал никаких свидетелей, могущих пролить свет на труп, его личность, или иные вопросы, которые могли бы аблегчить ваше расследование».

Внизу листа имела корявая подпись, также карандашом. Сэм покачал головой, глядя на грамматические ошибки в записке. Он был уверен, что Фрэнк и его молодой напарник минут десять походили под дождём, затем вернулись в тёплый участок и час корпели над докладом. Сэм отложил рапорт и снова взглянул на записку.

«Сэм. Зайди поскорее. Х

Под «Х» имелось в виду «Гарольд Хэнсон». Что-то из событий прошлой ночи привлекло внимание Хэнсона — и всё из-за одного покойника, возможно, умершего насильно? Он взглянул на секретаршу Хэнсона, чьи седые волосы всегда были стянуты на затылке в тугую шишку, и которая всегда носила яркие платья в цветочек, невзирая на время года.

— Миссис Уолтон? — обратился к ней Сэм. — Он у себя?

Линда Уолтон отвлеклась от печатной машинки, и внимательно осмотрела его из-под толстых линз очков. Она работала на город уже несколько десятков лет; никто не знал, как зовут её мужа, по департаменту ходила шутка, мол, на самом деле всем здесь руководила она, но чтобы произносить подобное в её присутствии требовались стальные яйца. Она также отвечала за скрупулёзное ведение книги в кожаном переплёте, известной как Журнал, в который заносилась вся информация о том, где находились все старшие офицеры полиции, днём ли, ночью ли, в разгар недели, или по выходным. С учётом продолжительной борьбы города за бюджет, с помощью Журнала также следили, чтобы город не обманывал с выплатой мизерных зарплат.

— Да, — сказала она, глядя на телефон и мигающие огоньки на нём. — Но сейчас он на телефоне… А, нет, уже всё.

Сэм поднял записку так, словно это пропуск, а она была школьной учительницей геометрии.

— Он говорит, я ему нужен.

— Ну, так идите уже к нему. — Она вернулась к печатанию.

Сэм встал, ему не нравилась манера её речи и знание того, что он ничего с этим поделать не может. Те копы, что враждовали с миссис Уолтон, внезапно обнаруживали, что их сверхурочные часы таинственным образом исчезали, в то время когда сверхурочная оплата означала разницу между супом на ужин и патрулём вместо ужина. Сэм прошёл мимо неё, ощутив легкий аромат сирени, и после короткого стука в дверь, вошёл.

Хэнсон поднял взгляд от стола, и если бы не чистая сорочка, Сэм решил бы, что он провёл здесь всю ночь.

— Это ненадолго. Присаживайся, — сказал он Сэму.

Сэм сел и Хэнсон продолжил:

— Полагаю, вчерашняя перевозка заключённого прошла нормально?

Сэм вспомнил того бедолагу, который умолял его освободить и то, как добросовестно исполнил отданный приказ.

— Да, прошло успешно. И я больше не хочу этим заниматься.

— Прости, Сэм. Этого обещать не могу.

Он продолжал молчать.

— Фрэнк и Лео нашли что-нибудь, связанное с этим мёртвым Джоном Доу[9]?

— Ничего.

— Ты будешь встречаться с судмедэкспертом?

— Вскорости, — ответил Сэм.

— Хорошо. Дай знать, если что-нибудь выяснишь. И не забудь, что я сказал прошлым вечером. Если этот парень помер от голода или дешевого бухла, закрывай дело. Немедленно. Мне нужно от тебя кое-что ещё. Ты ведь был прошлой ночью в «Рыбацкой хижине», да?

— Да, был.

Хэнсон взял лист бумаги, и Сэм ощутил тревогу, как будто налоговый инспектор решил перепроверить его столь тщательно составленную декларацию.

— Занятное совпадение получается, поскольку, в то же самое время, когда ты побывал в «Хижине», два добропорядочных легионера Лонга заявили, что, когда они покинули ресторан, то обнаружили, что две шины их машины порезаны. Полагаю, тебе нечего мне об этом рассказать.

— Так точно, сэр. Мне нечего вам рассказать.

— Ладно. — Хэнсон смял лист и швырнул его в мусорку. — Сраные южане забыли, кто надрал им жопу в 65-м. Короче, завязывай, хорошо? До сей поры мы нормально тут жили. Нам не нужен очередной инцидент в южном Бостоне. Это понятно?

До Сэма доходили какие-то слухи о Южном Бостоне, и сейчас он решил расширить кругозор.

— Какой ещё инцидент в южном Бостоне?

Хэнсон засомневался, размышляя, стоит ли доверять ему такую информацию. Затем он произнёс:

— Два месяца назад в южном Бостоне находились несколько легионеров Лонга, пытаясь внести немного порядка в партийную дисциплину. Началась ссора, которая переросла в нечто большее, и прежде чем о ней узнали, в южном Бостоне выросли баррикады, по одну сторону которых находилась пара отрядов легионеров, а по другую копы-ирландцы, и все они принялись друг по другу палить. Закончилось всё, в итоге, тремя трупами, кучей раненых и одним сожженным полицейским участком. Лишь по счастливой случайности мэр не ввёл военное положение и не отправил в город Национальную гвардию. Всё, что я тебе сейчас сказал — строго секретно.

— Я понимаю.

— Надеюсь, понимаешь. Также надеюсь, ты не забыл о ещё одном деле с прошлого вечера. Насчёт Подземки.

Сэм думал, что ответить, поскольку сидел на очень длинном суку, а его босс держал отлично заточенную пилу.

— Допустим, я выясню, что где-то есть станция? Но, если станция больше не действует… если она больше не пересылает преступников на север? Что тогда?

Сердце Сэма бешено заколотилось от того, какую игру он затеял. По ту сторону закрытой двери миссис Уолтон продолжала колотить по печатной машинке. Хэнсон склонил голову и сказал:

— Официально я хочу, чтобы ты составил рапорт — в свободное время, разумеется — на тему того, что ты узнал о станции. Неофициально, я хочу быть уверен, что здесь нет никакой преступной активности, которая могла бы привлечь внимание Партии.

Тон речи Хэнсона изменился.

— Ладно, пока всё. Дай знать, что выяснишь по трупу. И не забудь, этим вечером партийное собрание.

— Так точно, сэр. Партийное собрание этим вечером.

Хэнсон взял перьевую ручку.

— У тебя есть ещё что-то для меня?

— Только одно, если позволите.

— Валяй.

— До меня дошёл… слух, что скоро начнётся разгон беженцев. Что нас заставят собрать их вместе и передать министерству внутренних дел.

— Кто тебе это сказал?

Сэм подумал о Саре и изо всех сил постарался говорить спокойно.

— Никто… ну, никто значимый, сэр.

— Ясно, — произнёс Хэнсон, что-то записывая. — Ну, не стану давить на твой источник. Но заявляю, что ничего не знаю о разгоне, и ты знаешь, что твой тесть и я думаем об этом, и это немногое, в чём мы согласны. Это заботы федерального правительства. Не наши. И к слову о тесте, как выйдешь из этого здания, направляйся прямо к нему. У достопочтенного Лоуренса Янга свербит в жопе, поэтому он немедленно желает увидеться с тобой.

— Но дело…

— Тот мужик уже мёртв, и через час тоже будет мёртв, но твой тесть был и останется самым вредным гадом сегодня, завтра, и ещё какое-то время. Так что двигай к нему, сделай, что он скажет, и отведи его от нашей коллективной жопы. И Сэм… после вечернего собрания я бы хотел, чтобы ты вёл себя чуть активнее в партийных делах. Просто… к сведению. В Партии есть фракции, группы, которые борются за фонды и влияние, поэтому любая информация, которую ты можешь дать о мэре, мне и моим друзьям будет очень в помощь. Ты понял?

«Конечно, — с холодным отвращением подумал Сэм. — Будь активен в партийных делах, и стучи, как все остальные».

— Да, я понимаю, — сказал он. — Не знаю, но обещаю, я подумаю.

— Хорошо. А теперь, проваливай. У тебя ещё весь день впереди.

Выйдя, Сэм заметил улыбку на лице миссис Уолтон. Без сомнений, она слышала каждое слово.

Глава восьмая

Небо снаружи было мрачным, обещая дождь. Сэм пошёл по Конгресс-стрит, где прошёл мимо мужчины, который устанавливал на тротуаре стол с грубо сколоченной табличкой «Продажа самодельных игрушек». Он не стал рассматривать этого мужчину, рядом с которым на ящиках из-под молока сидели две прилично одетые девочки в синих платьицах и пальто, поскольку ребята вроде него менялись, как времена года, осенью продавая яблоки, весной и летом всякие безделушки и игрушки, а…

— Эй, Сэм, — раздался голос. — Сэм Миллер.

Он остановился и обернулся. Продавец игрушек был одет в пальто не по размеру, потёртую федору, а его вытянутое лицо было небрито. Сэм шагнул ближе и со внезапно нахлынувшим стыдом произнёс:

— Бретт. Брет О'Хэллоран. Прости, не заметил.

Бретт скромно улыбнулся.

— Всё нормально, Сэм. Я понимаю.

Сэм оглядел стол с игрушками и взял одну, деревянную подводную лодку.

— Я собираю всякие деревяшки, строгаю их по ночам, крашу. Неплохо получается, да?

— Да, Бретт, весьма и весьма недурно.

Он повертел подводную лодку в ладони, стараясь не смотреть на Бретта. До прошлого года тот служил в пожарной охране, но потом кто-то нашёл на дне его шкафчика стопку журналов — «ПМ», «Нэйшн», «Дэйли Уокер» — просто напечатанные слова, но к концу дня его уже уволили.

— Пособие закончилось уже давно, так что приходится вертеться. В смысле, никто не хочет меня нанимать, учитывая мои проблемы, понимаешь?

— Ага, понимаю, — сказал Сэм, горло его сдавило.

— А это мои девочки-близняшки, — сказал Бретт. — Эми и Стейси. Они учатся в одном классе с твоим пацаном… Тоби, верно?

— Верно.

Бретт протянул руку и потрепал одну из дочерей по макушке.

— Сейчас они должны быть в школе, но когда они рядом, продажи идут лучше. Дёргаю за старые добрые душевные струны. Не самый честный подход, но…

Сэм полез в карман.

— Сколько?

— Для твоего пацана бесплатно. Он всегда хорошо обращается с моими девочками.

Сэм покачал головой.

— Не спорь.

Он положил на стол пару монет, взял деревянную подводную лодку и убрал её в карман.

— Отлично сделано, Бретт. Правда, отлично сделано.

Монеты исчезли в грязной руке.

— Спасибо, Сэм. Ценю. Ты береги себя, ладно? И передавай привет своему пацану.

Сэм пошёл дальше, ещё раз оглянувшись на бывшего пожарного. Его красивые дочери сидели рядом с ним, покачивая ногами, и стуча каблучками туфель по стенке ящика.

* * *
Через два квартала от полицейского департамента, с оттягивающей карман деревянной подлодкой, Сэм подошёл к фасаду с зелено-белой вывеской: «Мебельный магазин Янга».

Звоночек над дверью возвестил о его присутствии, и вновь ему в голову ударил запах новой мебели. Сэм не был снобом, он понимал, что людям требуется новая мебель, но торчать часами в выставочном зале, решая, какая ткань подходит к обоям, или выбирать между этим диваном и тем… Господи, он с большей охотой станет таскать на базу флота пьяных, провонявших мочой и блевотиной матросов. На стойке у двери громоздилась стопка газет «Американский прогресс», принадлежащей лично президенту Лонгу. Сэм проигнорировал газеты, огляделся, и заметил, как из кабинета в задней части здания вышел покупатель с брошюрой в руках.

Сэм постарался не улыбнуться. Человек был одет в потрёпанный коричневый костюм и грязные коричневые туфли, подошвы которых хлопали при ходьбе. Его седые волосы были взлохмачены, проходя мимо двери, человек заметил Сэма.

— Инспектор, — произнёс он.

Сэм кивнул в ответ, когда Эрик Камински по кличке Рыжий, шёл к двери. Эрик был страстным агитатором, он раздавал листовки или развешивал плакаты против правительства перед почтовым отделением, хотя пребывание в трудовом лагере в Мэне в прошлом году несколько снизило его активность. Он также был братом Фрэнка Камински, директора школы Тоби, и постоянно служил источником беспокойства для своего более смиренного брата. Наверное, Сэму следует выпить с директором чашечку кофе, подумал он, и обменяться шокирующими историями о брате.

— Эрик, — сказал Сэм, придерживая дверь. — Не знал, что человеку от народа требуется новая мебель.

Проходя мимо, Эрик резко бросил:

— Вы не знаете меня, инспектор, и нихера не знаете о народе.

— Возможно, ты прав, — сказал Сэм, глядя, как из офиса вышел Лоуренс Янг, одетый в серые брюки, свежую белую сорочку и чёрный галстук. Его густые чёрные волосы на висках были слегка сбрызнуты сединой. Как всегда, к горлу Сэма подступил комок отвращения. С самого первого дня Лоуренс Янг не скрывал неприязни к тому, что Сэм был родом из бедной семьи и хотел жениться на его единственной дочери. С годами эта неприязнь только росла.

— Ты вовремя, Сэм, — сказал он.

— Ларри, — ответил тот. — Чем могу вам помочь?

— Ну, инспектор Миллер — или вас стоит называть исполняющий обязанности инспектора Миллер? — я думал, вы поведаете мне о свежих новостях относительно краж в прошлом месяце.

Раздражение принялось колотиться внутри подобно дополнительному сердцу.

— Как я уже говорил вам и другим владельцам магазинов, бессмысленно ставить на парадную дверь добротный замок, а чёрных ход запирать на крючок.

— Значит, это мы виноваты в том, что нас грабят?

— Нет, Ларри, это не так, — спокойно ответил Сэм. — Я к тому, что вам тоже следовало бы внести свой вклад в сокращение подобных случаев. Я просил сержантов смен усилить патрули, я допросил всех владельцев ломбардов по всему побережью, я общался с вашими коллегами-бизнесменами. Если все мы будем вносить свой вклад, то снизим преступность.

— Понятно, — сказал Ларри.

Сэм взглянул на часы. Он опаздывал к окружному судмедэксперту.

— Новостей нет, Ларри, и вы об этом знаете. Теперь же, если вы высказались, я вернусь к работе.

Тесть одарил его ледяной ухмылкой.

— Это ты к чему сейчас?

— А к тому, что, будучи мэром, вы можете таскать меня сюда, когда вам вздумается.

— Уверен, ты прав. Однако необходимо выполнить ещё кое-какую работу. Такую же важную, как и твоя должность в департаменте полиции. Политическую работу.

Сэм молча сосчитал до пяти, прежде чем ответить:

— Неинтересно.

— Очень плохо. Меня заверили, что сегодня ты придёшь на партийное собрание. Это хорошо. Твоё отсутствие не осталось незамеченным, и я уже получил немало гневных сообщений насчёт того, как мой зять не выполняет свои обязательства перед Партией.

— Ларри, я работаю, и на собрания Партии хожу, когда могу. Чего вам ещё надо-то?

— Тебе следовало бы быть более активным. Прими участие в заседании комитета округа или штата. Прояви себя. Я мог бы свести тебя с нужными людьми, и…

Сэм повернулся.

— Я об этом подумаю, ладно? Мне нужно заниматься настоящей работой.

— Тогда подумай, как следует, — крикнул Ларри. — Подумай о Саре и Тоби. Подумай, что с ними станет, если ты не получишь повышение, если тебя понизят или даже уволят. Может я и мэр, Сэм, но я не контролирую комитет по бюджету. Департамент полиции всегда остаётся первоочередной целью.

При этих словах Сэм повернулся.

— Угрожаете?

— Излагаю суть вещей. Знание людей в Партии может быть важнее твоей работы. Даже если комиссия одобрит твоё повышение, разумно иметь важных союзников в своём углу. К тому же, в департаменте мне нужны люди вроде тебя… чтобы знать, что замышляет маршал.

— Меня не интересует политика, меня волнует только моя работа, — сказал Сэм вслух, а сам подумал: «Господи, ну что ж такое, второй раз за день предлагают стать стукачом».

— Ну, а политике ты весьма интересен. Подумай над этим, Сэм. Сделай что-нибудь для Партии — поможет в карьере.

Сэм уставился прямо в самодовольное лицо тестя, вспоминая, когда оно последний раз не было самодовольным. Сэм тогда находился за рекой в Киттери, помогал местным копам и полиции штата Мэн в облаве на заведение, где с гостей брали почасовую оплату. Одним из этих гостей оказался его тесть, и после того как Сэм перекинулся парой слов с детективом из Киттери, с Ларри сняли наручники и тот растворился в ночи. Ради Сары Сэм помалкивал о том, что видел.

— Как я уже сказал, политика меня не интересует. Я намерен просто работать.

— Если ты не станешь сотрудничать, если тебя уволят, если с Сарой и Тоби случится что-то плохое, то вина за это ляжет на тебя. Я взываю к твоему разуму, показываю путь к светлому будущему, и забочусь о дочери и внуке.

— Нет, Ларри, вы просто ведёте себя, как мудак.

На улице ему послышалось, что Ларри что-то кричал ему в спину. Сэм продолжил идти.

* * *
При свете дня место преступления выглядело меньше и не столь зловещим. Сэм пнул камень в сторону железнодорожных путей, приехав сюда в расстроенных чувствах. Из-за встречи с тестем он опоздал к судмедэксперту, который уже отправился в Хэмптон, осматривать труп, выброшенный на атлантическое побережье. Так что результат вскрытия придётся ждать до завтра. Он стоял на путях, рассматривая следы в грязи, в том месте, где работники похоронного дома тащили тело. Как, блин, его парень здесь оказался, мёртвый и одинокий?

Забавно, подумал он, что этот Джон Доу стал «его» парнем. Ну, так и есть. Каким-то образом он оказался мёртвым в городе Сэма, и Сэм, по идее, должен с этим что-то делать. Он собирался выяснить, кем был этот парень, где жил, и от чего умер. Такова его работа.

9 1 1 2 8 3.

В разбитой грязи никаких улик не было. Сэм начал ходить по расширяющейся спирали, вглядываясь в землю и траву. Час спустя единственное, что ему удалось найти, это пустая бутылка из-под «АрСи Колы», четыре размокших сигаретных окурка и пенни 1940 года. Пенни он оставил себе.

И что теперь?

Из-за небольшого склада вышли двое, и уверенно пошли вдоль путей. Оба были одеты в поношенные длинные плащи и латанные брюки. Подойдя ближе, они старались держаться чуть в стороне от железной дороги.

Сэм огляделся. Он был один.

— Мелочь есть, братан? — спросил тот, что слева.

— Нет, нету.

— Дело такое, братан. Выворачивай карманы, гони сюда бумажник, сымай боты и пальто и можешь идти.

Первый сунул руку под плащ и показал оттуда кусок трубы.

— Либо никуда не пойдёшь. Чо скажешь?

Второй осклабился, демонстрируя щербатый рот и кусок трубы в руке.

Сэм распахнул полу пальто, потянулся к наплечной кобуре и достал револьвер 38-го калибра. Другой рукой он продемонстрировал значок.

— Полагаю, у нас тут намечается другое дельце, — сказал он. Мужчины замерли. — Я прав, парни?

Один спешно облизнул губы. Его напарник произнёс:

— Да, сэр, наверное, есть.

— Тогда, бросайте трубы. Как вам такое?

— Слышь, братан, — заскулил тот, что слева, роняя трубу на землю. — Мы ж просто дурачимся, вот и всё.

— Мы просто голодны, — сказал второй. — Разве это преступление — быть голодным?

Сэм продолжал целиться в них из револьвера.

— Вот вам новое условие. Вам, клоунам, повезло, что у меня впереди тяжёлый день. Так, что я не стану вас вязать. Вы оба сейчас развернётесь и пойдёте. Ещё раз увижу вас в Портсмуте, пристрелю и сброшу в вон тот пруд. Усекли?

Он смотрел, как они глядели на него, оценивали. Затем оба повернулись. Сэм продолжал в них целиться, на случай, если они передумали. Лишь, когда они отошли на пятьдесят метров, он убрал револьвер в кобуру.

«Господи, — подумал Сэм. — Ну и неделька».

Восточнее можно было разглядеть крышу вокзала компании ««Б-И-М»» и соседнее грузовое депо. Также в воздухе стоял запах дыма, Сэм посмотрел вдоль путей, в сторону от Мэйплвуд-авеню, в заросли деревьев.

Он пошёл туда.

* * *
Лагерь был возведен на грязном участке земли, впритык к болоту, что ограждало пруд Норт Милл. Около деревьев стояли автомобили, и, судя по состоянию их покрышек, здесь они обрели свою последнюю стоянку. Жилища были сколочены из деревянного мусора и разбросанных вокруг веток, возле большинства из них тлели скудные костры, которые поддерживали женщины. У детей, что резвились вокруг, не было обуви, их ноги были чёрными от грязи. Женщины в грязных и латанных платьях смотрели на него пустыми серыми глазами. Сэма начало подташнивать от этих взглядов, поскольку мыслями он вернулся к Саре и Тоби, которые жили в тёплом и безопасном доме. Сэм вздрогнул, понимая, что одна ошибка, один конфликт с легионерами Лонга или ещё какая лажа, и его семья окажется здесь.

Мимо прошёл тощий старик с белой бородой до живота, его бледная кожа была в грязи, а обувь перемотана проволокой.

— Чего ищешь, приятель?

— Ищу Лу из Троя. Он здесь?

— Зависит от того, кто спрашивает. Ты коп?

— Ага.

— Городской коп, железнодорожный коп или федеральный коп?

— Городской. Инспектор Сэм Миллер.

Старик сплюнул.

— Не видел Лу со вчерашнего дня. У него проблемы?

— Нет. Просто хотел задать пару вопросов.

— Хех. Конечно. Ну, здесь его нет. Только я, детишки да женщины. Вот и всё.

Сэм вновь оглядел лагерь.

— А остальные мужчины где?

— Сам-то как думаешь? В городе. Подённая работа. Ищут работу. И всякое прочее.

«Всякое прочее», — мысленно повторил Сэм. Роются в мусорках в поисках бухла и объедков. Либо собирают бутылки и банки. Либо, как Лу, собирают выпавшие куски угля, чтобы не замёрзнуть ночью, когда жена и дети прижимаются к тебе, дрожа в обносках, полные гнева и отчаяния, гадая, как ты здесь оказался, полностью провалившись как отец, как супруг и как мужчина.

— Слушай, прошлой ночью тут что-то шумело… вроде как выстрелы. Ничего об этом не знаешь?

Старик снова сплюнул.

— Пара парней надрались, повздорили и пару раз пальнули друг в друга. Промазали, само собой. Но, бля, ты будешь мне рассказывать, что обеспокоился тем, что случилось двенадцать часов назад? Чего ж тогда раньше не пришёл?

— Были дела поважнее, и…

— Ага, херня всё это. Вам, копам, вообще всё похеру. Если бы не было, вы пришли бы ночью, а не днём, выяснять, что тут к чему. Так, что на хер иди.

Без предупреждения старик выбросил вперёд руку и ударил Сэма в левую щёку. Сэм покачнулся, отступил на шаг назад и обеими руками пихнул старика в грудь. Тот упал на задницу и зарычал:

— Пошёл на хуй, коп. Вам нет до нас никакого дела. Я был каменщиком в Индиане, добывал камень, из которого строилась эта страна, а сейчас посмотри на мою семью — живём, как скот, роемся в помоях. Так что вали на хуй отсюда и оставь нас в покое. Бля, или хочешь меня арестовать? Ну, давай. В вашей сраной тюрячке я и поем и посплю нормально.

Сэм коснулся щеки и развернулся. Внезапно он услышал смех. Из хижины вышел мужчина, застёгивая на ходу ширинку. Наверное, работник верфи, подумал Сэм. Мужчина двинулся прочь, посвистывая, и закурив по пути, затем, следом за ним из хибары вышла женщина в сером платье с долларовой купюрой в руке, пустым взглядом и усталым лицом. Завидев Сэма, она скрылась в хижине и что-то сказала, чего Сэм не разобрал.

Он снова посмотрел на железную дорогу. Женский голос напомнил ему о том времени, когда он служил патрульным. Прямо на этих самых путях, неподалёку отсюда, он искал одного потерявшегося старика, когда мимо прогрохотал поезд. Не состав ««Б-И-М»», просто чёрный локомотив, тащивший ряд товарных вагонов, и из этих вагонов, вспомнил Сэм, раздавались… шумы. Голоса. Хор голосов, отчаянных воплей, пока поезд громыхал в ночи, направляясь, бог знает куда.

Голоса, которые он не понимал.

Он взглянул на утоптанный пятачок, на котором нашли труп.

— Кто ты, — произнёс он вслух. — И откуда, блин, ты взялся?

Затем он направился к своему «Паккарду», на ходу почёсывая щёку.

Глава девятая

На ужин была тушеная курица и нечто похожее на домашний хлеб, и пока Тоби рисовал каракули на черновиках из департамента, Сара молча сидела по другую сторону стола и выглядела более бледной, чем обычно. В воздухе раздался приглушённый треск, словно близилась гроза.

Когда она заговорила, в голосе её слышалась вялость, словно она была чем-то озабочена.

— Сэм, вчера ты слишком припозднился с этим покойником. Больше тебе не следует уходить по ночам. Маршал должен дать тебе отдых. Особенно после той драки. У тебя на щеке уже натуральный синяк.

— Не такая уж там была и драка, к тому же вечером партийное собрание, — сказал ей Сэм. — Ты знаешь, каково это.

Сара зачерпнула ложкой немного тушеной курицы. По радио передавали повтор службы прославленного радиопроповедника отца Чарльза Коглина[10] из Чикаго. Коглин говорил с музыкальным произношением:

— Международная финансовая система, которая распяла мир на кресте депрессии, была создана евреями с целью контролировать население всего мира…

Сэм нахмурился. Он презирал проповедника.

— Зачем ты его слушаешь? Я думал, тебе нравится музыка бостонской станции.

— Вчера её отключили. Комиссия по связи забрала у них лицензию.

Проповедник продолжал:

— … от европейской путаницы, от нацизма, коммунизма, и будущих войн между ними, Америка должна держаться в стороне. Сохраним американцев и звёздно-полосатое знамя под защитой Господа.

— Я закончил. Можно мне уйти? — спросил Тоби, затаив дыхание.

Сэм взглянул на Сару и та сказала:

— Да, можешь уйти.

— Спасибо! — Тоби со скрежетом отодвинул стул и выбежал из комнаты. Сара крикнула ему вслед:

— И никакого радио, пока не сделаешь домашнее задание, понял, разбойник?

— Ага!

Когда Тоби ушёл, Сара взял в руку ложку.

— Уверен, что не можешь пропустить сегодняшнее собрание?

— Милая, я и так уже пропустил два собрания подряд. Я не могу позволить себе пропустить третье. Начну пропускать собрания, тогда за мной начнут следить. А начав следить за мной, они смогут обнаружить и твою небольшую благотворительность, так ведь?

— Сэм, я знаю, что мы называем это благотворительностью, но это нечто большее, чем благотворительность, — резко бросила она. — Эта работа… была очень важна для меня. Когда-то она была важна и для тебя. Раньше ты всегда меня поддерживал. Мне не нравится, что ты передумал.

— Я не передумал. Ситуация меняется. И если я пропущу ещё одно собрание, меня внесут в список. А я всё ещё на испытательном сроке. Знаешь, откуда у Тоби взялась та игрушечная подлодка? Безработный пожарный продает деревянные игрушки, потому что кто-то настучал на него за то, что он читает неправильные газеты. Если в следующем финансовом году бюджет урежут, я лишусь работы. Либо вместе с братом буду валить лес, если кто-нибудь узнает о том, что творится у нас в подвале.

— Ни в каком списке ты не окажешься. И ты об этом знаешь. Прекращай, пожалуйста. Ты просто пытаешься меня запугать.

— Не надо быть столь самоуверенной. К тому же, тебе следует знать ещё кое о чём. Сегодня я встречался по отдельности с маршалом и твоим отцом и оба они хотели одного и того же — чтобы я проявлял больше активности в делах Партии, и чтобы стучал, докладывая каждому из них, что делает второй. Разве не здорово? Маршал и твой отец настолько высокого мнения обо мне, что оба предлагают мне стать стукачом.

Сара вытерла руки о фартук.

— Может, тебе следовало бы проявлять больше активности в делах Партии. В смысле, если станция Подземки закроется, мы с друзьями, ну, если бы ты вовремя сообщал нам…

— Ядрёна мать, женщина, мало того, что мой босс и твой отец пытаются сделать из меня стукача, так того же добиваешься и ты со своими незрелыми революционерами и обеспокоенными учителями?

Сара бросила на него суровый взгляд.

— Не смей оскорблять меня подобными обзывательствами. Такие люди, как мои друзья, пытаются изменить мир к лучшему. И я бы хотела, чтобы ты не злился на отца. Мне это не нравится.

— Мне жаль, что тебе это не нравится, но ты же знаешь, каким мудаком он может быть.

— Мудак он или нет, но он пытается помочь своему зятю, мне и нашему сыну. Что не так-то? Ты знаешь, как он помог нам с мебелью, как хотел помочь с оплатой за дом. До сих пор не понимаю, почему ты ему не позволил.

— Потому что не хочу оказаться в его сраных лапах, вот почему!

Сара мрачно посмотрела на него и загремела тарелками.

— Но спать в кровати, которую он отдал нам по закупочной цене — это нормально, да, инспектор Миллер?

— Послушай, Сара…

Его жена перевела взгляд на кухонные часы.

— Не желаю больше об этом говорить. Опоздаешь на своё драгоценное собрание.

* * *
Собрание проходило на посту Американского Легиона[11] № 6, почти в дюжине кварталов от полицейского участка. Воздух внутри был сине-серым от дыма. Большая часть мужчин курила сигары или сигареты; бар был открыт и у многих в руках виднелись бутылки «Наррангансетта» или «Пабст Блю Риббон». Сэм подошёл к столику около входа, заплатил пятьдесят центов, и его имя было вычеркнуто из списка. «Ну, вот, — подумал он, — я здесь, и не появлюсь тут ближайший месяц, чего бы там ни хотели маршал и мэр».

В углу раздался взрыв смеха, и Сэм заметил мужчину с веснушчатым лицом. Патрик Фитцджеральд, отец его подружки Донны. Вспоминая о довольно прохладных проводах из дому, Сэм подумал о Донне и её милой улыбке и… Почему он не стал добиваться её в школе?

К Сэму подошёл Фрэнк Риэрдон и удовлетворенно кивнул. В отличие от той ночи у железной дороги, Фрэнк был одет в гражданское, а на голове носил кепи Американского Легиона, как и ещё несколько человек.

— Рад видеть тебя здесь, Сэм. Что у тебя со щекой, блин?

— Об косяк ударился.

Фрэнк ухмыльнулся.

— Ну, дело твоё. Слушай, есть какие-то новости насчёт трупа? Документы? Причина смерти?

— Неа, — ответил тот. — Пока работаю над этим. Завтра должен получить отчёт о вскрытии.

— Звучит неплохо. Но готов поставить пиво, что выяснится, что это какой-то бродяга украл чьи-то шмотки и каким-то образом забрался в поезд.

— Возможно, — согласился Сэм.

— Договорились. Одно пиво.

Фрэнк ушёл, а Сэм решил, что пиво — неплохая мысль. Толпа зашевелилась, откуда-то из дальней комнаты, смеясь, вышли двое. Синие вельветовые брюки, кожаные пиджаки, и даже стоя в толпе, Сэм ощутил себя одиноким и обнажённым, как бывает в набитой людьми церкви, когда пастор вещает о возмездии за грехи, и смотрит при этом прямо на тебя. Легионеры Лонга, те самые уроды, что были той ночью в «Рыбацкой хижине». Они подтащили стулья почти к самой трибуне и уселись, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Явились, чтобы приглядывать за местными. Сэм отвернулся и направился к деревянному бару, где раздобыл себе бутылку «Наррангансетта». Его кто-то пихнул под локоть и произнёс прямо в ухо:

— Искренне надеюсь, что на службе вы не употребляете, инспектор.

Ему улыбался рыжий коротышка. Шон Донован, бывший литейщик с военно-морской верфи Портсмута, а ныне клерк в департаменте, который большую часть рабочего дня проводил, зарывшись в бумаги в подвале, силясь разобрать гору недоделанных документов и рапортов. Большинство копов его игнорировало — что, вообще, этот парень делает на службе? — но Сэму нравилась находчивость Донована и его умение за несколько минут разыскать необходимую бумажку.

— Не думал, что тебе так интересна политика, Шон.

— Мне интересно, чтобы у меня была работа, полный желудок и крыша над головой. Это означает принятие решений, поиск компромиссов и принесение случайных жертв, дабы мой желудок продолжал питаться. Живи я в Берлине, я был бы полноценным членом нацистской партии. Если б я жил в Москве, мой партбилет был бы красным. В Англии мистер Мосли мог бы не сомневаться в моей верности; в Италии, сеньор Муссолини; во Франции мсье Лаваль; однако ж я в Портсмуте, штат Нью-Хэмпшир, жажду принести клятву верности Царю-рыбе.

Сэм стукнул своей бутылкой по бутылке Шона.

— А вернувшись домой, клянёшь его направо и налево.

— Вы слишком хорошо меня знаете, инспектор. Однако я уверен, вы здесь не из чистой любви и чувства долга перед Партией. Вы просто не хотите раскачивать лодку, да?

— Значит, думаешь, что работаешь на копов, то умеешь читать мысли?

— Вы удивитесь тому, что мне удалось постичь. А, вот и наши друзья из Батон-Руж пришли понаблюдать за нами.

Сэм вновь посмотрел на двух молодых южан и увидел, что там стоял маршал Гарольд Хэнсон и разговаривал с ними. Хэнсон ушёл в другой конец зала и сел. Затем один из легионеров поднял голову, и Сэму показалось, что его ледяные голубые глаза посмотрели прямо на него. Легионер пихнул соратника и теперь на Сэма таращились уже они оба. Сэм отсалютовал им бутылкой и улыбнулся, а в ответ получил лишь ледяные взгляды. «Да и хер с вами, уроды», — подумал он.

— Похоже, этим подручным Лонга не нравится ваше гостеприимство янки? — заметил Шон.

Сэм продолжал улыбаться.

— Мелкие ракообразные ублюдки могут ползти раком обратно в свои пруды, болота, или как они их там называют.

— Вы поглядите, кто тут начал крамолу наводить. Погодите, похоже, шоу начинается.

На трибуну поднялся крупный мужчина в кепи Легиона и тёмно-синем костюме, трещавшем по швам. Тедди Карузо, член городского совета, и глава партийной организации округа. Зычный голос Карузо перекрыл гомон мужских голосов — у женщин была своя партийная организация, и собирались они в другое время — а, когда со стороны толпы послышалось ворчание, он произнёс:

— Хорош, уже, рассаживаемся, пора начинать…

Вошёл Лоуренс Янг, своей лучезарной улыбкой демонстрируя готовность к суровому миру политики. Он ненадолго подошёл к Тедди и что-то прошептал ему на ухо. Оба улыбнулись в адрес двух южан, что сидели неподалёку.

Шон произнёс:

— Вижу, поднялся ваш прославленный тесть, представитель правящего класса, готовый подавлять нас, работяг. Почему бы вам не подняться к нему, и от всей души не пожать руку?

— А какого хера ты лезешь не в своё дело? — огрызнулся в ответ Сэм.

— Ну и ну, похоже, мистер Янг и его любимый зять не в ладах, — успокаивающе произнёс Шон. — Раз уж такое дело, занимайте очередь. Вы тут не один такой, кто его презирает. Взять, к примеру, нашего босса.

— Правда? Я, конечно, в курсе, что они не лучшие друзья, но…

— Ой, перестаньте, Сэм. Для полицейских здесь работы больше, чем на улицах. Надо посмотреть за улицы, в кабинеты, что на них смотрят, и на их обитателей. Вроде наших мэра и маршала. Оба они тянутся к власти, обоим нравится состоять в Партии, и оба совершенно не доверяют друг другу.

— Даже, если они оба — члены Партии?

— Особенно, если они члены Партии, — уверенно произнёс Шон. — Сэм, друг мой, слушайте и учитесь. Внутри любой фашистской организации существуют фракции, которые борются друг с другом. В Германии это СС и гестапо. Здесь это «нацики» и «штатники».

Толпа разразилась рёвом смеха.

— «Нацики» и кто? — переспросил Сэм.

— «Нацики» и «штатники». «Нацики» — это сокращенно от «националисты», а «штатники» — от «штатов». Наци убеждены, что нужно во всём поддерживать партийную организацию, а уж потом заботиться о нуждах штатов и страны в целом. «Штатники» считают, что в первую очередь, нужно поддерживать свой штат и свой народ. Хэнсон — нацик. А мэр — штатник. Как-то так. Мэр считает, что маршал слишком увлеченно слушает национальную организацию, а маршал считает, будто мэр больше прислушивается к бедолагам-пехотинцам на улицах. Они борются за влияние, Сэм, ищут союзников, чтобы полностью контролировать окружную партийную организацию, а со временем, организацию всего штата.

Пиво стало безвкусным. Он точно знал, что происходило между боссом и тестем — как и сказал Шон, и маршал и мэр искали союзников, которые помогли бы им в их борьбе, поэтому, почему бы не иметь на своей стороне Сэма Миллера, дабы тот копал под одного из них?

— Как по мне, слишком много политики, Шон. Давай, лучше поищем место, ладно?

— Да, Сэм, конечно, — ответил тот. — Послушайте. Пускай, посвященные идут вперед. Мы сядем подальше, а когда всё закончится, выйдем первыми.

— Звучит толково, — сказал Сэм.

Они с Шоном подождали, пока большая часть собравшихся займёт раскладные стулья, и затем сели в последний ряд. Шон передвигался с ярко выраженной хромотой, которая и являлась настоящей причиной того, что он работал в департаменте полиции, а не на верфи. Два года назад сваренный кусок металла сломал ему левую стопу, отчего он три месяца пролежал в госпитале. Как Шон поведал Сэму, эта балка была «случайно» сварена кем-то, чей брат на следующий же день занял место Шона.

Садясь на место, Сэм вспомнил и другие слова Шона: «Когда встаёт выбор между работой и жизнью, всегда оглядывайтесь, Сэм».

Глава десятая

Едва все в зале сели, крупногабаритный мужчина заставил людей снова подняться для произнесения «клятвы верности». Сэм медленно встал, в нескольких рядах впереди послышалась ругань, кто-то пнул бутылку пива. Сэм посмотрел в дальний конец зала, где на флагштоке возвышался американский флаг. Вместе с остальными, с началом ритуала, он вытянул вперёд правую руку в традиционном салюте.

Клянусь в верности…

Флагу…

Соединённых Штатов Америки…

А также Республике…

Которую он представляет…

Неделимую…

Во имя свободы и справедливости для всех!

Едва все расселись, Шон склонился к уху Сэма.

— Если только ты не иммигрант, не еврей, не негр, не республиканец, интеллигент, коммунист, организатор профсоюза…

— Шон, заткнись уже, а? — бросил Сэм и Шон тихо хихикнул.

Впереди Тедди извлёк из кармана стопку листов.

— Так, короче, народ, можно немножко тишины? А? Хорошо. Настоящим призываю собрание портсмутского отделения Партии в округе Рокингем к порядку. Предлагаю отказаться от чтения протокола прошлого месяца. Переходим ко второму? Хорошо. Все «за»? Хорошо. Второй вопрос в повестке дня состоит в том, что совет скаутов имени Дэниэла Вебстера просит финансовой помощи…

И так далее. Сэм уставился в спинку стула перед ним, на которую был нанесён логотип «А.Л.№6». Его разум блуждал, пока Тедди управлял собранием, как Царь-рыба управлял законодательным собранием Луизианы, а затем и Конгрессом. В течение нескольких секунд предложения вносились, поддерживались и принимались. Сэм вспомнил, как где-то читал — не в журнале «Тайм» ли? — что рекорд составлял сорок четыре принятых законопроекта за двадцать минут, то было в Батон-Руж, когда Хьюи Лонг ещё был сенатором и правил штатом, ещё до убийства Рузвельта, провального единственного срока вице-президента Гарнера, и триумфальной победы Лонга на выборах в 36-м и переизбрания в 40-м.

Сэм поёрзал в кресле. Мысль, может, и циничная, но верная: возможно, демократия умирает, сменяясь на то, что происходит здесь и по всему миру, но её смерть привела к скоротечным собраниям. Тедди прогудел:

— Так, в повестке осталось ещё три пункта. Во-первых, мы хотим, чтобы вы раздобыли для нас кое-какую информацию.

Собравшиеся в зале зашевелились.

— Сейчас всем раздадут карточки, ясно? Нас попросили записать в них имена трёх человек, за которыми следует приглядывать. Хорошо? Соседи, коллеги, люди с улицы, мы ищем всех, кто говорит не то, что надо, оскорбляет президента и его людей, да и вообще всех, замеченных в подрывной деятельности или речах. Ясно?

Послышалось ворчание, но возражать никто не стал. Сэм ощутил тошноту, словно тушеная курица на ужин оказалась протухшей. Шон прошептал что-то о том, что при этой администрации хорошо развивается только производство табуреток и осведомителей, но Сэм не обратил на него внимания. Он размышлял о собственном положении осведомителя, зажатого между боссом и тестем, которые вынуждали его стать стукачом. Ещё он подумал о том напуганном писателе, которого прошлой ночью передал в руки министерства внутренних дел.

Когда ему вручили карточку, он взял перьевую ручку, нацарапал три имени — Хьюи Лонг, Чарльз Линдберг[12] и отец Коглин — и передал карточку вперёд. Ну, вот. Впереди кто-то рассмеялся.

— Наконец-то мой идиот-кузен получит по заслугам.

Затем Тедди собрал карточки и передал их одному из легионеров Лонга.

— Так, вопрос номер два — некоторые замечание Хьюи Лонга, которые мы прослушаем прямо сейчас. Хэнк? «Виктрола» готова?

Послышались вялые аплодисменты. Сэм сидел спокойно, размышляя о других именах, вписанных в карточки. Шестьдесят-семьдесят жителей города этим вечером занимаются своими делами, не подозревая и даже не представляя, что их только что внесли в список, который со временем их уничтожит. Как тот пожарный О'Хэллоран, который вырезает игрушки из деревяшек и торгует ими на улице. В горле Сэма застрял ледяной комок. Возможно, в этом списке было и его имя.

Он крепче скрестил руки, пока парень по имени Хэнк вертелся вокруг установленной в углу «Виктролы», а из двух динамиков, поставленных на стулья, раздался хорошо знакомый южный говор тридцать третьего президента США:

— «Однако друзья мои, пока мы не начнём распределять богатства, пока мы не ограничим большого человека ради маленького, мы никогда не добьёмся для людей ни счастья, ни свободы. Так говорит Господь! Он так указал. У нас есть всё, что нужно нашему народу. Слишком много еды, одежды, жилья — почему бы не позволить всем насытиться и жить спокойно, как наказал нам Господь? Из-за того, что меньшинство владеет всем, большинство не имеет ничего. Я сомневаюсь, что многие из тех, кто сейчас меня слушают, хоть раз бывали на барбекю! Когда-то мы ходили туда, собирались по тысяче человек и более. Если тогда собиралась тысяча, то и сейчас мы способны поставить на стол достаточно хлеба, мяса и всего остального для тысячи человек. Тогда позвали бы всех, и каждый смог бы насытиться. Но представьте, что на одном из таких барбекю для тысячи человек, один возьмёт девяносто процентов всей еды, убежит с ней и съест всё в одиночестве, пока ему не станет плохо. Тогда остальным девятистам девяноста девяти останется лишь одна сотая, и многие станут голодать, а всё из-за одного-единственного человека, который забрал больше, чем он может съесть. Итак, леди и джентльмены, Америка и весь американский народ приглашён на барбекю. Господь пригласил нас есть и пить столько, сколько захотим. Он улыбается, глядя на нашу землю, на которой мы выращиваем урожай, чтобы было, что есть и носить. Он указал нам места в земле, где находится железо и другие материалы, дабы мы имели всё, что захотим. Он раскрыл нам тайны науки, дабы облегчить наш труд. Господь сказал: «Приходите на мой пир». И что случилось потом? Рокфеллер, Морган и их приспешники и забрали то, что предназначалось для ста двадцати пяти миллионов человек, оставив достаточно лишь для пяти миллионов, дабы остальные сто двадцать миллионов могли поесть. Поэтому миллионы должны голодать, оставшись без данных Богом благ, если мы не вынудим их вернуть хотя бы часть этого…»

* * *
Сэм держал руки сжатыми в кулаки в карманах, когда запись закончилась и большинство собравшихся принялись аплодировать. Сидеть и не шевелиться было его собственной маленькой формой протеста, и это было самое лучшее, что он мог сделать. Сидевший рядом Шон начал клевать носом, и Сэм пихнул его локтем.

— А?

— Речь закончилась, — сказал он. — Изобрази воодушевление.

Шон прикрыл зевок.

— Простите. Задремал. Кажется, я уже слышал эту речь раз шесть за последние десять лет. Рокфеллеры и Морганы слишком богаты. Все остальные слишком бедные. Новый гомстед-акт. Никто не раб, все короли. — Он оглядел улыбавшиеся, в основной массе, лица. — Тот же самый трёп. Если Царь-рыба хочет в следующем году переизбраться на третий срок, ему нужно придумать что-то получше, чем постоянные повторы старых речей.

— Работает же.

Тедди, партийный вожак, вернулся к трибуне и извлёк из пиджака ещё один лист бумаги.

— Ладно, ладно, ладно. Последний пункт в повестке дня. У меня тут список имён. Те, чьи имена я назову, могут сразу же покинуть зал. Для вас собрание окончено. Увидимся в следующем месяце. Итак, поехали: Эббот, Алан, Кортни, Делрой…

В зале как будто резко упала температура. Сэм заметил, что и у остальных было то же чувство, люди ёрзали в креслах, оглядывались. Без разницы, что там сказал Тедди, это было необычно, это было неправильно. Шон весело зашептал.

— Вот, как бывает на оккупированных землях. Нас разделяют. Одни могут идти, а других расстреливают. Интересно, в какой группе мы.

— Шон, никого расстреливать не будут.

— Может и так. Но револьвер-то у вас с собой?

— А что?

— Если начнут палить, я хочу быть позади вас. У меня такое чувство, что без боя вы не сдадитесь.

Сэм держал рот на замке. Он-то знал, где сейчас его револьвер. Дома, в безопасности. Тедди закончил перечислять:

— Уильямс, Янг и Циммерман. Так, поживее, поживее.

Раздался звук сдвигаемых стульев, шорох шагов и скрип дверей, и Сэм заметил, что опустела почти четверть зала. Теперь тут стало так тихо, что он слышал даже свист парового свистка на верфи.

Тедди прочистил горло.

— Так. Ладно. Остальным приготовиться к действительно важным делам, ясно?

Сэм глянул на чёрный ход. Там никого не было, никакой начальник по вооружению там не стоял. Он прямо сейчас мог выбежать на улицу и…

Тедди аккуратно развернул очередной лист бумаги.

— Так, эти приказы идут прямиком партийного штаба в Конкорде и Вашингтоне. Понятно? Хорошо. Принято решение увеличить численность Национальной гвардии для борьбы с будущими вызовами. Те, кто ушли — все члены гвардии. А вы, парни, нет. Поэтому все вы сегодня добровольно запишетесь в Национальную гвардию Нью-Хэмпшира. Понятно?

Из задних рядов раздался голос:

— Слышь, Тедди! Пошёл ты на хер! У меня колено больное! Я не пойду в гвардию, не стану маршировать и спать на земле. Пошли вы на хер!

Тедди кивнул, плотно сжал пухлые губы.

— Это твоё право. И тебе известно, что будет потом. Мы отмечаем, кто записывается, а кто отказывается, так? Так. А потом кое-что происходит. Возможно, твоего дядю выбрасывают на улицу. Возможно, твой ребенок не получит летом работу от города. А, может, твоему боссу нашепчут, что ты не умеешь кооперироваться, что не умеешь работать в команде.

На зал опустилась тишина, подобно холодному влажному одеялу. Тедди прав — все знали, что означала эта угроза. Неумение работать в команде, неумение кооперироваться могло стать причиной увольнения. Вот и всё. За какую бы соломинку вы ни цеплялись, чтобы выжить, её могли обрезать в любое мгновение. Ни работы, ни правительственного пособия, никакой благотворительности, и спустя несколько недель вы вместе с семьёй перебираетесь жить в лагерь бродяг рядом с Мейплвуд-авеню. Либо продаёте дешевые игрушки у обочины.

Тедди оглядел притихший зал.

— Хорошо. Так и должно быть. Я не хочу, чтобы стало известно, будто в округе Портсмут не стопроцентный призыв. Хорошо. Дальше. Встаём, народ, и поднимаем правую руку.

Среди собравшихся, казалось, поселилось лёгкое сомнение, и Сэм подумал, что, может быть, сейчас, кто-то выступит, кто-то воспротивится. Никто. В помещении было тихо, затем встал один человек, глядя себе под ноги. К нему присоединился тот, что сидел рядом. Встал третий, за ним четвёртый, а затем и все остальные в зале. Сэм тоже поднялся, думая при этом: «Неправильно, это всё неправильно». Он вдруг осознал, с ощущением горечи во рту, что это ещё один шаг на пути вниз туда, что нынче называется гражданским обществом, где призыв называется добровольным вступлением, бедные и бездомные называются бездельниками, а враньё по радио называлось откровенной беседой с народом Америки.

Так что, Сэм тоже поднял руку и вместе с остальными в зале Американского Легиона поклялся беречь и защищать конституцию штата Нью-Хэмпшир и Соединённых Штатов, а также защищать и штат и страну от всех врагов, как внешних, так и внутренних.

Тедди развернул газету.

— Ладно. Говорят, через пару недель вам надо будет явиться в арсенал, пройти медподготовку и получить необходимое обмундирование. Дальше будут и другие тренинги. А тем, у кого больные колени и прочее, волноваться не нужно, и вам работёнка найдётся. Мы все объединимся и всё у нас будет хорошо.

Он быстренько провёл церемонию завершения собрания, и затем Сэм вместе с остальными направился к выходу.

Кажется, незаконченным осталось ещё одно дельце. Дверь перегородили легионеры Лонга, широко расставив руки.

— Погодьте, секунду, пацаны, — сказал тот, что стоял слева. — У нас вам есть кой-чего особенное.

Другой легионер полез под кожаную куртку. Кто-то тихо охнул, гадая, что же этот парень сейчас вытащит из-под полы. Сэм наблюдал, как его рука вытягивается, а в ней…

Бумажный пакет.

Высокий молодой человек схватил этот пакет и протянул его остальным.

— Раз уж вы уходите, парни, то возьмите по одному, лады? Было бы здорово знать, кто в этих местах наши друзья.

Первый мужчина сунул руку в пакет и вытащил из него нечто металлическое.

— Ох, бля, вы гляньте на это, — прошептал Шон и Сэм заметил, что «этим» оказался небольшой конфедератский значок. Легионеры ухмылялись.

— Добро пожаловать, — сказал тот, что стоял слева.

* * *
Зажимая в руке значок в виде флага, Сэм выскочил из зала собраний, в животе у него всё скрутило, а голова гудела. Он стоял на обочине дороги и вдыхал прохладный воздух.

— Вы только гляньте! — воскликнул Шон, показывая значок. — Прям, как в России, прям как в Германии. Докажи свою верность народу и партии, и нацепи этот сраный значок. — Он швырнул свой в открытый канализационный люк. Сэм без колебаний последовал его примеру. Приятно было слышать звон, когда значок исчез в темноте.

— И ещё одно, — не унимался Шон. — Вы вслушивались в ту клятву, что мы приняли? Меня волнуют не внешние враги. Я о второй части. О внутренних врагах. Нехуёвый такой карт-бланш, если понимаете, к чему я. Это одна из причин, почему наш достопочтенный президент взял под контроль Луизиану. Свою гвардию он держал в кармане. Теперь мы стали частью его штурмовых отрядов. Будем выполнять за него всю грязную работу, когда он того пожелает.

Сэм прекрасно понимал, о чём говорил Шон. Национальная гвардия была обученным резервом, которая во время войны помогала армии, находящейся за морем, но всё чаще и чаще её использовали для других вещей. Для разгона забастовок в крупных промышленных городах в Пенсильвании, Иллинойсе и Мичигане. Для сожжения лагерей бродяг, когда те слишком разрастались на окраинах Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Чикаго. Для стрельбы по толпе, когда заканчивались деньги на пособия в Сиэтле, Майями и Детройте. А теперь Сэм и остальные в том прокуренном зале стали частью всего этого.

— Боже, Сэм. — Голос Шона дрожал от гнева. — Что же с нами будет?

— Да хрен бы знал, — ответил тот и пошёл прочь, стараясь оказаться подальше от этого зала, от Тедди, от Партии и от всего остального.

Просто оказаться подальше.

Однако, подойдя к своему «Паккарду», он быстро спустился с небес на землю.

Едва он открыл дверь и лампа осветила салон, он заметил лежавшие рядком три стебелька травы. Сэм замер. Он начал было сгребать их, но аккуратно отложил в сторону, сел, завёл двигатель и поехал домой.

Глава одиннадцатая

Сара и Тоби спали, Сара с едва слышимым радио, а Тоби тихо посапывал, крепко обнимая подушку. Там снаружи была Партия, были бродяги, были армии, во тьме боролись друг с другом воздушные и морские флоты, мужчин, женщин и детей разрывало на части, их расстреливали, топили, жгли…

Здесь же царил мир. Внутри этого маленького каркасного домика в этом старом городе царил мир. Мир, построенный на иллюзиях, построенный на том, что он выполнял свою работу, не поднимал головы, ни в чём не участвовал, и до сей поры, эти иллюзии действовали.

Но надолго ли?

Сэм прошёл через гостиную к небольшому книжному шкафу. Среди книг лежало потрёпанное издание в толстой бумажной обложке зеленого цвета. «Настольная книга скаута». Его собственная, та самая, которую Тоби засмотрел до дыр, пусть даже по возрасту годился лишь в малыши-скауты. Он открыл форзац, посмотрел на надпись: «Сэм Миллер. 170-й отряд. Портсмут, Н-Х». Почти двадцать лет назад.

Из книги выпало небольшое чёрно-белое фото, на котором был изображён сам Сэм и его брат Тони, оба в форме бойскаутов, стоят на фоне дома. Сэм улыбается в объектив, а Тони мрачен, очевидно, из-за того, что придётся делиться снимком с младшим братом. Сэм в очередной раз поразился их внешнему сходству. Разница между ними составляла всего два года, но под правильным светом и на подходящем расстоянии они могли сойти за близнецов. Братья, между которыми налажены хорошие отношения, могли бы отлично повеселиться с этого, сбивая с толку учителей и друзей. Сэм не помнил, чтобы веселился с Тони подобным образом.

Он убрал снимок на место, и пролистал книгу до нужного места.

«Тайные послания своим товарищам. Опасность. Чтобы предупредить своего товарища об опасности, начертите на земле три полосы.

Или сложите три камешка.

Или соберите три стебелька травы».

Сэм закрыл книгу, убрал её на полку, и подошёл к раскладному столу, где лежала чековая книжка и хранились счета за коммунальные услуги. Он заглянул в укромный уголок и нашёл пачку почтовых открыток, самые свежие лежали сверху. Верхняя карточка была недельной давности. Как и в большинстве других мест, в Портсмуте почту доставляли дважды в день.

В центре от руки записан его адрес, а в верхнем левом углу отпечатан обратный адрес:

ТРУДОВОЙ ЛАГЕРЬ «ИРОКЕЗ».

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ США

ФОРТ ДРАМ, НЬЮ-ЙОРК.

Сэм перевернул открытку и перечитал сообщение.

Оно состояло из трёх отпечатанных строк.

Я В ПОРЯДКЕ

РАБОТА ХОРОШАЯ

ТВОИ ПРОДУКТОВЫЕ ПОСЫЛКИ ВСЕГДА В РАДОСТЬ

ТОНИ.

Почтовые открытки приходили раз в месяц, с безошибочным постоянством и одним и тем же посланием. Вся входящая и исходящая почта в лагере, разумеется, перлюстрировалась. Он сидел в темноте и тёр край открытки, над головой раздавались неистовые шаги Уолтера Такера, бывшего гарвардского профессора, ушедшего в вымышленные миры, туда, где не существовало клятв верности и трудовых лагерей.

— Сэм? — Сара подошла настолько тихо, что он даже не услышал. На ней был светло-синий халат, волосы её были взлохмачены. — Уже поздно. Как прошло собрание?

— Как всегда, отлично. Нас всех сегодня призвали.

— Призвали? Куда?

— В долбанную Национальную гвардию Нью-Хэмпшира, вот куда.

— Как так получилось?

Хороший вопрос. Как описать это удушливое ощущение в прокуренном зале, ощущение одиночества, находясь посреди толпы?

— Мы все встали, как послушные мальчики, подняли правые руки, принесли присягу, и теперь я в гвардии. Наряду со всеми боеспособными мужчинами города.

Сара тяжело опустилась на пуфик.

— И все согласились? Никто даже не возразил?

— Сара, там был твой отец. Там был маршал Хэнсон. Блин, там в первом ряду сидели двое приспешников Лонга. Там было не место, чтобы храбриться.

— О, Сэм… Это тебе тоже не понравится. Завтра ночью у нас посетитель. Сэм, это всего лишь на ночь и…

Он с такой силой запихнул послание от Тони в ящик, что тот хрустнул.

— Ты же слышала, что я сказал прошлым вечером? Хватит. В городе легионеры, Партия и мой босс знают, что здесь работает станция Подземки, а ты хочешь продолжать перевозить людей на север? Господи Боже, Сара, я, что неясно выразился? Я сегодня даже пошёл на поводу у Хэнсона, сказав ему, что мне известно, что станция закрыта. Блин, чего ещё ты от меня хочешь? Хочешь, чтобы я встал рядом с Бреттом О'Хэллораном и умолял купить деревянные игрушки?

— Нет, этого я не хочу. — Голос у неё был холодным. — Я знаю, ты пытаешься защитить нас с Тоби. Но я тебе уже говорила, один человек находится в пути, и я ничего не могу поделать…

— Ой, перестань…

— Что стало с тем парнем, которого я знала по школе? С тем, который играл в футбол даже со сломанным пальцем? Куда он делся?

— Он вырос, Сара, и взвалил на себя тяжёлую ношу. Тогда худшее, что могло произойти — это поражение в финале. Теперь же… Когда ты последний раз была в лагере бродяг? Когда видела босоногих детишек в грязи? Родителей, которые были готовы умирать с голоду, лишь бы отдать своим детям всё, что удалось раздобыть?

— Я была в лагере. Вся наша школа ходила, носили старые вещи и еду. Мы делаем, что можем, и частью этого дела является небольшой матрас у нас в подвале. Прости, Сэм, но он едет. Последний, обещаю. Дело срочное и…

Его вновь охватило удушье, словно ему вообще не оставили никакого выбора.

— Ладно. Последний. Срочный. Как скажешь.

— Сэм, успокойся, пожалуйста. Тоби…

— Конечно. Не нужно его будить. Ладно, ещё один завтра ночью. Кто он?

— Не знаю. Какой-то известный певец по имени Поль. В списке на арест за подстрекательство. Очередная чушь. Он прибудет завтра ночью; обещаю, до рассвета он уберется. Ты даже не узнаешь, что он был.

Сэм взглянул на жену, умницу и красавицу жену, которая иногда днём устраивала игры в карты с другими секретарями и учителями, «с девчонками», как она говорила, во время которых они делились новостями и слухами о свадьбах и родах, а также беседовали о политике, обсуждали Лонга, Сталина и Маркса. Её лицо оставалось бесстрастным, и на какой-то пугающий миг, Сэм взглянул на неё и увидел лицо своего босса, Гарольда Хэнсона, не имея ни малейшего представления о том, что пряталось по ту сторону этих глаз.

Сэм набрал воздуха в грудь.

— Значит, этот парень, незнакомец, для тебя важен. Отправить его в Канаду, оградить от тюрьмы, для тебя достаточно важно, чтобы подвергнуть опасности мою работу, наш дом и сына. Ты к этому ведёшь?

Её щёки покраснели, губы сжались, и Сэм приготовился к неминуемому взрыву, но Сара кивнула и сказала:

— Да, он очень важен. И… спасибо тебе. После него, всё, конец. Станция Подземки закроется. Клянусь.

Он подождал мгновение.

— Как долго тебе о нём известно?

— Что?

— Это не внезапная новость последних часов. Так, как давно ты о нём знаешь?

Она обхватила себя руками, став чуть меньше ростом. Пола халата распахнулась и Сэм заметил стройные ноги, ощутив вместо гнева прилив желания.

— Не… несколько дней. Я же говорила, он в пути.

— Ясно. И ты решила сказать о нём сейчас, посреди ночи, когда у меня нет никакого выбора, кроме как согласиться.

— Сэм…

— Мне нужно уйти примерно на час. Не жди.

— Зачем? — мгновенно разозлилась она. — Что происходит?

Сэм, не глядя на неё, надел пальто и шляпу, и пошёл к двери.

— Прости, милая. Это тайна.

* * *
Двадцать минут спустя он трясся в «Паккарде» по деревянному мосту на остров Пирс, что в портсмутской гавани. Чуть ранее он нанёс краткий визит на стоянку грузовиков на Шоссе-1, сразу за мостами, что вели в сторону Мэна. В зеркале заднего вида он наблюдал за старой квартирой, в которой много лет назад жил он сам, Тони, мама и папа. Фары «Паккарда» выхватывали из тьмы кусты и деревья. Когда он свернул с грунтовой дороги, руль яростно задёргался.

Добравшись до места, он оставил двигатель и фары включёнными. Три камня. Три стебелька травы. Для всех прочих пустышка, но… для него всё это значило очень многое.

Сэм заглушил двигатель и вышел в грязь. Во тьме стрекотали кузнечики. Он скрестил руки и сел на бампер «Паккарда». Перед ним расстилалась бухта и огни города и верфи. Остров являлся частью города, которую так никогда толком и не развивали. Годами он днями и ночами служил для различных целей самых разнообразных людей. Днём им пользовались рыбаки, мальчишки, которые лазали по деревьям и играли на берегу, отдыхающие, которые могли наслаждаться видами, и не обращать внимания на вонь илистых заводей и болот.

Ночью заступала иная смена. Бродяги. Пьяницы. Мужчины, ищущие удовольствий от других мужчин, нуждающиеся в таинственности и темноте, дабы творить свои тёмные делишки. Моряки с верфи, у которых не имелось достаточно денег, чтобы снять комнату, но их хватало на кратковременное свидание в зарослях деревьев. Год за годом городской совет призывал маршала зачистить остров, разумеется, начинались аресты, которых хватало, чтобы удовлетворить «Портсмут Геральд» и добропорядочных горожан.

Со стороны верфи послышался топот. Сэм выпрямился и увидел фигуру в тени деревьев.

— Можешь выйти, — сказал он. — Я один.

Вперёд вышел мужчина. Сэм узнал эту походку даже во тьме. В груди что-то поднялось, словно он снова стал новичком на своём первом аресте какого-то пьяного подонка среди прибрежных баров, гадая, справится ли, сможет ли совершить этот скачок из обычных гражданских в копы.

— Здравствуй, Сэм, — раздался голос.

— Здравствуй, Тони, — отозвался тот, приветствуя старшего брата, сварщика, организатора незаконных профсоюзов, и беглого заключенного из бесчисленного множества трудовых лагерей, разбросанных по всем сорока восьми штатам.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Штаб-квартира партийного отделения штата
Конкорд, Нью-Хэмпшир
3 мая 1943 года
Для списка рассылки «А»

Нижеследующее письмо было прошлой ночью сброшено в почтовый ящик штаб-квартиры:


Уважаемые, господа

Меня зовут Кэл Уинслоу, я тружусь на общественных работах Портсмута. Имею сообщить, что в ходе последнего партийного собрания в зале заседаний Американского Легиона, настало время попросить собравшихся указать на карточках три имени для дальнейшего расследования. Меня назначили в помощь по сбору этих карточек.

Имею сообщить, что на одной из карточек значились три имени: Хьюи Лонг, Чарльз Линдберг, отец Коглин. Будучи городским служащим я работал уборщиком в департаменте полиции. Я опознал почерк на этой карточке и он совершенно точно принадлежит городскому инспектору Сэму Миллеру. Я объявляю его вредителем.

К. Уинслоу.
P.S.: Для получения дальнейшей информации прошу связаться со мной у меня дома, а не на работе. Также прошу сообщить, какая награда мне полагается. Благодарю.

Глава двенадцатая

Тони подошёл ближе, и Сэм ощутил запах пота, угля, старой одежды, плохой еды и долгого путешествия по дорогам и железнодорожным путям.

Его брат протянул руку, и Сэм без колебаний пожал её. Ладонь оказалась грубой от работы на свежем воздухе, которой его брат занимался в лагере. Сэм полез в карман пальто, достал замотанный в вощёную бумагу свёрток, что взял на стоянке грузовиков за двадцать пять центов и протянул его. Тони жадно разорвал упаковку и принялся жевать ростбиф и сырный сэндвич. Сэм позволил старшему брату поесть в тишине. Закончив, Тони произнёс:

— Господи, вкусно-то как. Спасибо, — а затем присел рядом с Сэмом на широкий передний бампер «Паккарда».

— Не за что.

Тони вытер рот ладонью и Сэм спросил:

— Сколько ты уже на воле?

— Всего неделю.

— Как сам?

— Устал. Промок. Надеюсь, никогда в жизни больше не возьмусь за топор. Ты как?

— Живу потихоньку.

— Как Сара? Как мой племяш?

— Живут потихоньку.

— Хорошо. Рад слышать. Знаешь… В лагере возникает странное чувство, когда думаешь, как там живёт семья, друзья. Все эти месяцы там тянулись так долго, каждый сраный день одно и то же. А Сара и Тоби… рад, что у них всё хорошо. В тех местах… много думаешь о семье.

— Они переживают за тебя, — сказал Сэм.

Тони смял вощёную бумагу и бросил комок во тьму.

— Продуктовые передачи отлично помогают, даже с учётом того, что половину крысят охранники. Если б не ваши посылки, пришлось бы есть один чёрствый хлеб да картофельную баланду.

— Рад, что посылки помогли.

— Знаешь, места, где лагерь построили — просто великолепные. С радостью поохотился бы в тех горах, если времена когда-нибудь изменятся. Боже, вот ещё чего мне не хватает, так это похода в лес на охоту.

Сэм вспомнил, как Тони всегда становился счастливее, когда рыбачил или охотился, чем, когда занимался работой по дому или учился в школе.

— Надолго здесь?

— Пока не знаю.

Сэм знал, что нужно сказать дальше и вновь ощутил себя двенадцатилетним, когда пытался противиться старшему брату.

— Тогда, тебе следует знать — надолго тебе оставаться нельзя.

— Это почему же?

— Сам знаешь, почему.

— Просвети меня, братишка.

«Братишка».

— Тони, ты беглый. Останешься здесь, тебя точно примут, не сомневайся. За Портсмутом в министерстве внутренних дел и ФБР следят в первую очередь. Едва за твою голову объявят награду, останется крайне мало мест в пределах города, где ты смог бы укрыться.

— Знаешь, а может, у меня нет выбора? С тех пор как я выбрался, это единственное место, куда я могу пойти, по крайней мере, пока. Так, скажи мне, что тебя больше тревожит? Что меня арестуют? Или тебя напрягает то, что это произойдёт на твоём заднем дворе?

— Я не хочу, чтобы тебя арестовали, а ещё я пытаюсь защитить семью. Если ты так переживаешь за Сару и Тоби, тебе следует поискать ночлег в другом месте.

— Ты тоже моя семья, братишка.

— Если меня закроют из-за тебя, Тоби и Сара будут страдать. Ты хоть раз об этом подумал?

Ответа не последовало, лишь старая запутанная тишина повисла между двумя братьями, которые так никогда и не были друзьями. Сэму захотелось что-нибудь пнуть. Всегда так было, всегда они с братом были, словно, две радиостанции, которые вели бесконечные трансляции на разных частотах.

— Я тут ненадолго задержусь, ладно? — Голос Тони смягчился, как будто он заметил смятение брата и попытался всё исправить.

— Правда? Что-то задумал? Какие-то планы?

— Ага, именно так. Я одет в вонючее рваньё, мои ноги все в мозолях, у меня нет денег, мне негде спать, но, да, братишка, у меня есть планы. Целое громадьё планов!

Сэм ощутил стыд, подумав о том, что Тони чувствовал, когда, наконец, освободился после многих лет работы в лагере, не получая от брата ничего, кроме горя, за исключением дешёвого сэндвича со стоянки.

— Как мама? Перемены есть? — спросил Тони.

— У неё бывают и светлые полосы и тёмные. Зависит от того, когда её навещаешь.

— Увидишь её в следующий раз, передавай привет от меня. А Сара всё ещё работает в школьном департаменте? А Тоби всё ещё хулиганит?

— Да и да, — ответил Сэм. — Ты действительно уедешь через пару дней?

— Ага, уеду.

— Я могу тебя кое-куда отвезти, если хочешь.

— Я не ослышался? Пару минут назад ты был столь шокирован, что был готов передать меня Джону Эдгару Гуверу лично в руки. А теперь предлагаешь мне укрытие? Нихера себе перемены.

— Это не так. Я реалист. Останешься на улице — скорее загребут. Могу отвезти тебя в пансионат. Тамошний хозяин мне немного задолжал. Что скажешь?

— Если откажусь, арестуешь?

В воздухе между ними что-то повисло. Как будто в лесу раздался крик того, кого только что загнали и убили. Сэм тихо произнёс:

— Следовало бы. Надо бы немедленно скрутить тебя и проследить, чтобы к завтрашнему дню ты оказался в Форте Драм. Ты всегда был занозой в жопе, всегда считал себя лучше меня, но я не стану тебя возвращать. Это… дела сейчас плохи, Тони, но они не так плохи по сравнению с тем, чтобы вязать родного брата.

Тони пихнул его локтем.

— Знал бы ты, сколько народу попало в лагерь по доносам собственных родственников, либо за вознаграждение, либо, чтобы спасти собственную шкуру. Ты гораздо лучше многих.

— Не уверен, что я именно такой, но арестовывать тебя я не буду.

— Значит, получил оба моих послания.

— Их трудно не заметить, — ответил Сэм. — Я никогда не забуду, что мы друг для друга делали, чтобы предупредить друг друга, когда отец буянил.

— Ага, три камешка или три палки на крыльце, и бегом на остров Пирс, ждать, пока его настроение не изменится. Либо пока не уснёт нахрен в кресле. Или пока мама не скажет ему идти на чердак отсыпаться. Суровые времена, но хорошие, братишка.

— Ну, это ты так запомнил. Я помню только, что отец напивался, избивал нас и доводил маму до слёз.

— Он пахал изо всех сил, ты же знаешь. Работа, в итоге, его и сгубила.

— Это в прошлом, Тони.

— Да хер там. Именно из-за этого у меня и начались неприятности на верфи. Семья может означать больше, чем просто кровь, понимаешь? Я хотел реорганизовать профсоюз, добиться лучшего медобслуживания для рабочих, увеличить количество врачей в одной смене… ты ж знаешь, местный врач, когда отец начал кашлять, даже не знал, что он воевал на первой войне. Ну, он и сказал отцу держаться подальше от пыли, сказал, что так лёгкие поправятся. Охуенный диагноз. Это его и убило.

— Ничего бы не изменилось, сам знаешь, — сказал Сэм.

— О, мой братец-коп теперь ещё и доктор, да? Тебе не кажется, что если бы отец не болел, то не бухал бы так, и не был бы все эти годы жесток с мамой и с нами? Не кажется?

— Ой, блин, не знаю, — сказал Сэм, обозлённый на то, что его снова ткнули носом в ту же самую кучу, что и раньше.

— Я считаю, то, что произошло с отцом, не должно происходить ни с кем. И пытался как-то это исправить, из-за чего и загремел в трудовой лагерь.

— Ну, а теперь ты не в трудовом лагере. Куда именно ты намерен двинуть, Тони?

— Ты спрашиваешь меня, как брат? Или как коп? Туда, где я ещё могу изменить ситуацию. Куда ж ещё?

— Ага, ты прав. Ты всегда прав, Тони, в этом-то и проблема.

— А твоя проблема в том, Сэм, что ты всегда ищешь лёгкие пути, — бросил он в ответ. — Знаменитый футболист, орёл-скаут, коп, дружок мэра, и замечательный зятёк. Либо тебе так кажется.

— Ты это к чему?

— Новости доходят даже до трудовых лагерей. Я как-то встретил в лесу парня, он там хворост собирал. Разговорились, а когда я упомянул, что из Портсмута, он это отметил. Вроде как у него есть сестра — активистка с Манхэттена, из профсоюза продавцов женской одежды — и она, вроде как попала в арестный список. Едва ушла с Манхэттена от громил Лонга, попала в «подземку» и ночь провела в Портсмуте. Мне продолжать?

— Делай, что пожелаешь.

— В общем, ночь она провела в Портсмуте в подвале одного небольшого дома. А домик тот стоял у реки прямо напротив верфи.

— Тони…

— Так что давай тут паиньку из себя не строй. Мы с тобой в одном окопе.

— Нет, это не так.

— О, да, именно так. Тактика разная, но поверь мне, твоя тактика — позволять людям ночевать в своём подвале по пути в Канаду — не приведёт к переменам. Прямое действие, выведение людей на улицы, борьба с правительством рука об руку — вот это всё ведёт к переменам.

— Разумеется, ведёт, — сказал Сэм. — Превращает живых людей в мёртвых.

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

С Тони всегда всё заканчивается вот так, кто-то теряет терпение, и остаётся лишь ругань и неприятные воспоминания.

— Слушай, если намерен остаться здесь на пару дней, предложение о комнате всё ещё в силе.

— Давай только без одолжений, ладно? Я умею прятаться от федералов и громил. Так что возвращайся домой и береги себя, а я тут побуду ещё несколько дней. Слушай, нам обоим нужно работать. Моя работа заключается в другом.

— Это в чём же?

— В том, о чём я никогда не расскажу копу, даже если это мой брат. Я ухожу, Сэм. Ты береги себя и семью, а я позабочусь о себе.

Тони пошёл прочь и Сэм произнёс:

— Я рад, что ты выбрался, но не рад, что ты вернулся сюда.

— Ты изо всех сил стараешься сделать вид, будто терпеть меня не можешь, — ответил ему брат. — Но я знаю, что всё это херня.

— Да? С чего это?

— С твоего пацана. И его имени.

— Не понимаю, о чём ты.

— Господи, для инспектора полиции, ты реально тупой. Из-за его имени. Где ты его взял? С нашей стороны семьи? Или со стороны семьи Сары?

— Не помню, — сказал Сэм. — Просто… просто показалось, что так надо.

— За исключением одной буквы в имени, мы с твоим пацаном полные тёзки. Тони и Тоби. Можешь считать это совпадением. Я не стану. Я считаю, что вы назвали его в честь меня.

Затем он растворился во тьме. Сэм какое-то время прислушивался, затем позвал:

— Тони!

Ответа не было.

Интерлюдия III

После того как «Паккард» его брата отъехал со стоянки, он направился в сторону города. Он стоял на деревянном мосту, который вёл с острова Пирс на материк и смотрел на огни верфи. Там всё началось, там, по его мнению, всё должно было закончиться, но теперь всё начиналось заново. Организация, сражения… тогда он думал, будто что-то меняет, но сейчас он понимал, что это была лишь подготовка. Подготовка к одному особому дню, ко дню, когда он разом изменит всё, изменит к лучшему.

Сэм слишком увлёкся жизнью день за днём, не оглядываясь, не глядя на мир, который нуждался в спасении, в переменах. Его брат не имел ни малейшего представления, что его ждёт.

Он крепко сжал перила, вспоминая о времени, проведенном в лагере, воспроизводя в памяти всё, что учил, вспоминая наиболее правильный способ рубки деревьев. Забавно, что в то время, когда столько поставлено на кон, на ум приходит то, как правильно стесывать ветку, зная, какая это искусная работа, какой бы неуклюжей она бы не выглядела, как правильно колотить по стволу, чтобы тот рухнул именно туда, куда надо.

Если рассчитать неверно, пара тонн древесины рухнет прямо на тебя, так что приходится быстро учиться спешно отпрыгивать в сторону.

На обратном пути к Курту, он вспоминал путешествие на малую родину. Куда отпрыгивать. А если безопасных мест для прыжка нет?

Глава тринадцатая

На следующее утро Сара приготовила на завтрак кофе с тостами, пока Сэм с Тоби ели пшеничные хлопья. Они поболтали с Сарой о разных вещах, включая просьбу Сэма отвезти Тоби в школу, поскольку Саре нужно было проведать свою тётю Клэр, которая снова неважно себя чувствует, при этом Тоби продолжал пинать ножку стола, не отвлекаясь от рисования.

Наконец, Сэм произнёс:

— Малыш, прекращай немедленно и собирайся в школу, иначе лишишься комиксов на целую неделю. Усёк?

— Но я ничего не делал!

— Думаешь, я не слышу? Всё утро колотишь по ножке стола, прекращай.

— Ладно! — сказал Тоби, сполз со стула и направился в спальню.

— Что не так с пацаном? — сказал Сэм. — Последний месяц с ним одни проблемы. Замечания в школе, кровать обмочил, теперь вот это. Что происходит?

Сара ковырялась в своей тарелке, не глядя ему в глаза.

— Не знаю. Хотела бы знать, Сэм, очень хотела. Знала бы, сказала бы тебе.

— Послушай, Сара, это…

Она протянула руку и коснулась тыльной стороны его ладони. Приятный сюрприз.

— Прости за вчерашнее. Прости, что не рассказала тебе правду. Больше этого не повторится. Но… пожалуйста… эта ночь. А потом всё, клянусь.

— Тони вышел, Сара.

— Что? — Её лицо стало бледным. — По УДО?

— Нет, сбежал.

— О, Сэм. — Она убрала руку. — Вот зачем ты уходил прошлой ночью.

— Он оставил мне сигнал. Кое-что с тех времён, когда мы были скаутами. Уходил встречаться с ним острове Пирс.

Какое-то время она молчала. Затем она сказала:

— Ты же его не арестовал, правда?

— Господи Боже, а ты как думаешь? Поверить не могу, что ты задаёшь подобные вопросы.

Её глаза стали влажными.

— Прости. Просто… я не знаю, что сейчас думать. В школе есть учитель, его сын служит в Национальной гвардии, и его скоро должны повысить. Этот парень нашёл в шкафу в кабинете отца какие-то антилонговские памфлеты, и сдал его. Веришь, нет? Сын пошёл против собственного отца! Всё ради того, чтобы одобрили его повышение.

— У нас с Тони были непростые времена. Мы не похожи на забавных братьев из фильмов с Микки Руни[13]. Порой мне кажется, что он мне совсем не нравится. Но я бы никогда его не предал.

— И что теперь будет?

— Я предложил ему ночлег. Он отказался. Сказал, через несколько дней уедет. Вот и всё… Бляха, есть хоть какая-то возможность отменить сегодняшнего посетителя?

— Нет, я не могу, Сэм. Сам знаешь, как опасно звонить по телефону. Иногда послания передают из рук в руки, через курьеров. Времени нет.

— Можем запереть дверь в подвал.

— И что потом? — спросила она. — Вынудим его ночевать в кустах? Попросим попытать удачи в лагере бродяг? Подвергнем его риску быть пойманным за бродяжничество одним из твоих собратьев-полицейских? Он под моей ответственностью.

— Ладно. Последнее. Насчёт Тони — забудь о нём. Официально, он всё ещё в тюрьме. Кто будет спрашивать — кто угодно, это всё, что тебе известно. Уверен, ФБР или кто-то ещё будут его искать. Ты его не видела, и где он, не знаешь. И всё это — чистейшая правда.

— Вы, порой, удивляете меня, инспектор. Едва я готова сдаться и поверить, что Лонгу удалось соблазнить вас, как вы встаёте и за что-то боретесь.

Сэм подумал о критике Тони в свой адрес и сказал:

— Я скорее поддамся соблазну со стороны вас, Сара Миллер, чем со стороны кого бы то ни было ещё, включая президента. Не забудь об отложенном билете.

Сара выглядела усталой, но довольной, вероятно, потому, что спор из-за ночного гостя закончился.

— О, милый, срок этого билета никогда не истечёт. Вот, я даже покажу тебе, где он хранится.

Она медленно взялась за подол юбки и приподняла его до бёдер. Сэм сунул руку под юбку, коснулся гладких чулок. Он провёл пальцем вверх по бедру. Сара немного поиграла с ним, стиснула бёдра, но когда он провёл пальцем ещё выше, по чулкам и подвязкам, раздвинула ноги. Кожа у неё на бёдрах и, правда, была мягкой, он услышал её резкий вздох, когда провёл пальцем ещё выше и…

Выбежал Тоби с рюкзаком в руках, глядя в пол. Оба родителя выпрямились, Сэм тяжело дышал.

— Прошу прощения за то, что пинал стол, папа. Я готов к школе. И вот. Видишь? Я закончил рисунок. Как думаешь, кто это?

На бумаге был изображён тощий человечек с большой головой. Посреди туловища была нарисована звезда.

— Видишь? Это ты, папа. Нравится?

— Конечно, нравится, — ответил Сэм.

— Мам?

— Голову слишком маленькую нарисовал, — сказала Сара.

Сэм взглянул на свою бывшую чирлидершу.

— А как насчёт сердца?

— Недостаточно большое — сказала она, улыбаясь ему, её взгляд согревал, несмотря на всё, что было прежде. И всё же… Его не покидало ощущение, что всё это, и мольбы и задранная юбка, было всего лишь какой-то игрой. Яркость её глаз не совпадала с яркостью улыбки.

* * *
Тоби сидел рядом на широком переднем сиденье «Паккарда», держал обеими руками школьный рюкзак и болтал о новой тётеньке в школьной столовой, которая постоянно роняла на пол картофельное пюре во время раздачи. Сэм размышлял о предстоящем дне, о Джоне Доу, о Тони, который прятался в лесах, или выбрался в город, о незаконном посетителе этой ночью.

Когда они доехали до конца Грейсон-стрит, по правую сторону, у дома, который пустовал уже месяц, кто-то был. Когда-то этот дом принадлежал семье Яблонски. Однажды семья просто испарилась, и никто не знал, почему. Если кто и видел, как к дому подъезжал чёрный автомобиль, распространяться об этом он не стал.

У дома стоял грузовик, рядом стояла пара молодых людей, а трое легионеров Лонга руководили грузчиками, что таскали в дом коробки и мебель. Так, вот, оно и бывает, в других местах. Но в Портсмуте подобного до сего дня не случалось. Кто-то на кого-то донёс властям, и в качестве награды, доносчики получали жильё депортированных.

Сэм остановился у жёлто-чёрного знака остановки и взглянул в зеркало заднего вида, наблюдая за переездом новых соседей. Затем он переключил передачу и поехал дальше.

— Можно спросить, пап?

— Конечно, спрашивай.

— Ты же не стукач, правда?

Он повернулся. Тоби смотрел на него с серьёзным выражением лица.

— Стукач? А ты почему спрашиваешь?

— Ну, в школе некоторые пацаны говорят, что все копы — стукачи. Типа, они сажают их отцов по выдуманным делам. Что берут деньги у плохих парней. Типа того. На перемене вчера некоторые говорили, будто ты стукач.

Жена, управляющая станцией Подземки в их подвале. Брат, живущий бог знает где и как, в пяти милях отсюда, и он, офицер полиции, который позволил ему уйти. Семья против долга. Хороший парень против стукача. «И где же мы достали деньги, чтобы купить дом?» — подумал он.

— Нет, Тоби, я ни от кого, кроме города, денег не беру. И плохих парней я сажаю за настоящие дела, а не за выдуманные.

Сын продолжал молчать, поигрывая лямками рюкзака.

— Тоби, ты ведь мне веришь?

— Да, пап, конечно, верю.

Тоби продолжал молчать, пока они не подъехали к приземистому кирпичному зданию школы на Спринг-стрит. Через дорогу от школы находилась небольшая бакалейная лавка. На бетонной стене магазина были изображены красные серп и молот и надпись кривыми буквами «ДОЛОЙ ЛОНГА!». Тоби выглянул в окно и произнёс:

— Видишь того пацана, пап? Около забора, парень в коричневом пальто? Это Грег Кеннан. Это он сказал, что ты стукач. Я… Я скажу ему, что он был неправ насчёт тебя.

— Только не лезь в неприятности, хорошо?

— Знаешь, я ведь могу его сделать. Если бы мы подрались.

Этот взгляд, дьявольский взгляд, который порой напоминал Сэму о Тони.

— Не лезь в драку.

— Я просто хотел за тебя заступиться, вот и всё.

— А я хочу, чтобы ты вёл себя хорошо, понятно?

Губы Тоби задрожали.

— Мне не нравится лезть в неприятности. Я… иногда оно само случается. Не могу справиться. Мама понимает. Почему ты не понимаешь?

— Что понимает?

Тоби открыл массивную дверь, выбрался наружу, и направился на огороженный забором двор. Двое мальчишек в куртках и трико пинали мяч о школьную стену. Рядом располагалась парковка, где останавливались те учителя и управляющий персонал, кому повезло обзавестись собственным автомобилем. На тротуаре стояли три девочки и играли в йо-йо. На краю двора стоял Фрэнк Камински, брат местного агитатора Эрика. Вышел владелец бакалейной лавки с ведром белой краски и кистью в руках, он подошёл к серпу и молоту и замер с поникшими плечами.

— Нет, Тоби, — сам себе сказал Сэм, заводя «Паккард». — Я не стукач. И тебе не нужно за меня заступаться.

* * *
В подвале портсмутского городского госпиталя, что в семи кварталах к югу от полицейского департамента на Джанкинс-авеню, у судмедэксперта округа Рокинхэм имелся небольшой кабинет и рабочее пространство рядом с моргом. Стены были выложены из кирпича и бетонных блоков, выкрашенных в бледно-зелёный цвет. Когда Сэм вошёл, замигали лампы. Судмедэксперт сидел за столом, заваленном бумагами и папками — обычный бардак для перегруженного работой и обиженного деньгами окружного служащего. На стенах в рамках висели фотоснимки Уайт-Маунтинс, которые сделал доктор — этим хобби он гордился.

— Вы как раз вовремя, — сказал Уильям Сондерс. Голос у доктора был скрипучий — наследие старой раны горла, полученной на Западном фронте во время предыдущей войны.

— Ничего не мог поделать, — ответил Сэм. — Вчера и босс и мэр решили вдруг пощупать меня за задницу.

— Популярность — чертовски утомительная штука, — заметил судмедэксперт. Это был высокий тощий человек с густой копной седых волос. Поднявшись с места, он так и стоял, ссутулившись, словно по-прежнему работал в подвале госпиталя с низким потолком.

— Но я не стану на вас злиться, инспектор. Этим утром вы доставили мне удовольствие.

Он снял с вешалки чёрный резиновый фартук, перекинул его через голову и завязал за спиной. Сэм последовал его примеру.

Прозекторская, как и кабинет, была захламлена. На дальней стене виднелись три двери морозильника. На выложенном кафелем полу стояли три стола, на среднем лежало накрытое простынёй тело. Сондерс взял планшет и принялся листать. Сэм представил обломки костей, куски плоти и мозгового вещества, застрявшие в трещинах и швах плитки и оборудования.

— И в чём же удовольствие? — поинтересовался Сэм.

— Вы же знаете, каковы мои обычные клиенты. Бродяга из лагеря с ножевым ранением. Пьяный после ДТП. Или несчастный рыбак, который упал в бухту, а нашли его только через месяц. Знаете как сильно набухает и разлагается тело, проведшее месяц в воде?

— Имею представление, — произнёс Сэм. — Вы так и не ответили, чем это дело доставило вам удовольствие.

— Тем, что обычно тела, что мне привозят, ужасно скучны. Они обычные. Они просты. К счастью для меня, сюда не привозят трупы со связанными за спиной руками и двумя пулями в голове. — Сондерс постучал по планшету у ног покойника, что лежал на металлическом столе. — Этот Джон Доу — настоящая загадка. Я над этим парнем часами корпел, а добыть удалось лишь крупицы информации.

— Ну, так поделитесь этими крупицами.

— А, крупицы. — Сондерс потянул простынь вниз. При жёлтом свете подвальных ламп труп выглядел ужасно, на бледной впалой груди жутко алел шрам в форме буквы Y. — У нас тут истощённый белый мужчина, приблизительно пятидесяти, может, пятидесяти пяти лет от роду. Никаких опознавательных знаков в одежде, на самой одежде никаких магазинных бирок, ни штампов из прачечных.

— Ага, знаю. Заметил это, когда проводил первичный осмотр.

— Это уже что-то, не так ли, инспектор? Как будто кто-то — либо он сам, либо кто-то ещё — постарался сделать невозможным его опознание. Что, вероятнее всего, так и есть. Однако у этого мёртвого бедолаги есть одно неоспоримое преимущество.

Сэму очень хотелось, чтобы Сондерс накрыл труп простынёй, но он не стал демонстрировать свою слабость.

— И каково же оно?

— Он закончил свои дни в нашем округе и встретился со мной, вот какое. В любом другом округе его зарыли бы на кладбище для бездомных. Но не здесь. Во-первых, я убеждён, что этот человек — европеец.

— Почему?

— По двум причинам. Первая — это одежда. Строчка другая, качество ткани. Вторая — это его зубы. Работа американских и европейских стоматологов отличается — к примеру, по количеству и качеству обработки золота.

— А конкретнее можно? Француз? Англичанин? Немец?

— Сейчас там все — немцы, разве нет? Простите, но нет никакой возможности выяснить, из какой оккупированной страны родом этот человек.

— Вы сказали, он истощён. Что вы имели в виду?

— Существует шкала, которой должен соответствовать мужчина определенного роста и определенного возраста. Сей джентльмен должен весить от ста шестидесяти до ста семидесяти фунтов. А он весит около ста двадцати. Практически скелет.

— У него был рак или туберкулёз?

Сондерс покачал головой.

— Внутренние органы пострадали от недостатка веса, но отличительных признаков заболевания я не обнаружил. Я отправил его кровь на анализ, но имею подозрение, пусть это и странно прозвучит, что ваш приятель уже долгое время не питался нормальной пищей. Немалое число бродяг, что мне приходилось осматривать, страдали от недоедания, но никого похожего не было. Такое впечатление, что он отчаянно голодал. Однако, смею вас заверить, умер он не от голода.

Сэм расстроился, как будто ему читали лекцию.

— Значит, вы не знаете, что его убило. Хорошо. Тогда, какова же причина смерти?

Судмедэксперт подошёл к голове покойника.

— У него сломана шея.

— Сломана шея? Случайно или нарочно?

— Без сомнений, нарочно. Вот. — Сондерс указал карандашом на шею и челюсть. — И здесь. Синяки, которые указывают на то, что вашего Джона Доу схватили сзади. У него сломана шея. Сделал это некто, кто был выше и сильнее, чем он. Без сомнений, левша. Откровенно говоря, в таком измождённом состоянии, его мог убить даже подросток. Ну, вот. У вас на руках пожилой европеец со свёрнутой шеей.

— У него татуировка на запястье. Ряд цифр. Видели когда-нибудь похожие татуировки?

— Ни разу, — ответил Сондерс. — Однако захватывающе, не так ли? — Он приподнял левую руку. — Шесть цифр. Никогда не видел ничего подобного.

— Есть предположение, что они могут означать?

— Кто знает? Дата рождения матери или подружки. Комбинация сейфа или счёт в банке. Как я и сказал, захватывающе. Тем не менее, я напишу предварительный отчёт и днём отошлю его вам. Не стану официально излагать причину смерти — хочу дождаться анализов крови — но можете быть уверены, это убийство.

Несмотря на недавнее разочарование, Сэм остался доволен. Со своим лекторским тоном Сондерс мог быть занозой в заднице, но своё дело он знал.

— Благодарю за работу, док.

— Дайте знать, как пойдут дела до того, как всё это попадёт в газеты. Возле нашего добропорядочного города обнаружен труп полуголодного европейца. Прежде чем вы уйдёте, позвольте совет от человека, который занимается этой работой дольше, чем следовало бы?

— Зависит от совета, полагаю.

Сондерс медленно вернул простыню на место, так нежно, словно готовил покойника ко сну.

— Это необычное дело, а с необычными делами обычно прицепом идёт что-нибудь зловещее. Будьте осторожны, Сэм. Многие считают, что так всё и заканчивается — в виде трупа на столе. Однако частенько бывает так, что с этого история только начинается.

Глава четырнадцатая

Оказавшись за своим столом в полицейском участке, Сэм составил ещё одну памятную записку в трёх экземплярах, пока миссис Уолтон угрюмо сидела рядом и работала за собственной печатной машинкой.

КОМУ: Городскому маршалу Гарольду Хэнсону

ОТ: Инспектора Сэма Миллера

Вскрытие, проведенное судмедэкспертом округа Рокинхэм д-ром Уильямом Сондерсом, определило, что причиной смерти неизвестного мужчины, обнаруженного прошлой ночью у железной дороги ««Б-И-М»», является убийство. По словам д-ра Сондерса, результаты вскрытия пока не окончательные, однако он убеждён, что причина — убийство. Прогресса по установлению личности добиться пока не удалось, хотя следствие продолжается.

Пришло время уведомить государство. В Нью-Хэмпшире генеральный прокурор штата привлекался ко всем делам об убийстве, и впервые в своей карьере — слегка нервничая, невзирая на эйфорию от первого дела об убийстве в своих руках — Сэм снял трубку, вызвал телефониста и заказал звонок в Конкорд.

Женщина со скучающим голосом на том конце провода уведомила его о том, что все помощники генерального прокурора находятся в суде, вместе с полицией штата, либо заняты каким-то иным образом. Она пообещала перезвонить вечером, либо завтра. В зависимости от обстоятельств.

Сэм повесил трубку, ощущая странное удовлетворение. Ладно. Он мог продолжить расследование и сам, что прекрасно его устраивало. Рядом с печатной машинкой лежал бумажный конверт с обратным адресом «Портсмут Геральд». Открыв конверт, Сэм достал из него пачку чёрно-белых снимков своего Джона Доу, лежащего на голой земле. Как, блин, он там оказался? Выбросили? Выпал? Но, откуда? И зачем?

Сэм снова снял трубку и по памяти набрал четыре цифры. Через несколько секунд он уже беседовал с Пэтом Лоуэнгардом, управляющим вокзала железнодорожной компании «Бостон-и-Мэн».

— Как поживаешь, Сэм? — Голос Пэта был чётким и ясным, словно тот говорил по громкой связи.

— Нормально, Пэт, нормально. Нужна кое-какая информация.

— Разумеется. Что тебе нужно?

Сэм взял перьевую ручку. У Пэта с копами сложились весьма плодотворные отношения. Офицеры департамента получали скидки на билеты до Бостона и Нью-Йорка, а компания была избавлена от незаконно припаркованных машин на соседних улицах.

— Какие поезда прибывали две ночи назад? — спросил Сэм.

— Можешь сузить чуть-чуть?

— Ага. Погодь. — Сэм заглянул в записи. — В любое время до шести вечера.

— Секунду. Гляну расписание.

Сэм откинулся на спинку кресла, ожидая, пока Пэт снова не появится на линии.

— Днём было два. Один в два пятнадцать пополудни, второй в пять сорок пять пополудни.

Два пятнадцать пополудни? Нет, слишком рано. Тело заметили бы гораздо раньше, чем Лу Пердье о него споткнулся. Значит, должен быть более поздний поезд, и если это был поезд портсмутского отделения ««Б-И-М»», перед остановкой он замедлился бы. Это означало, что, возможно, Джона Доу убили в поезде, а затем выбросили. Для начала, проверить поезд, список пассажиров, кондукторов и экипаж состава и можно начинать пытаться выяснять, что же, блин, там произошло…

— Тот, что в пять сорок пять пополудни, — сказал он. — Это местный?

— Неа, — ответил Пэт. — Экспресс. Прямиком из Бостона в Портленд.

«Чёрт», — подумал он. — Как быстро идёт экспресс?

— Через город? Тридцать, может, сорок миль в час.

Сэм вновь взглянул на глянцевые снимки Джона Доу, мирно лежащего в грязи. На скорости тридцать-сорок миль в час тело превратилось бы в кровавое месиво из плоти, поломанных конечностей и ткани. Но тут всё не так. Никаких поломанных костей, ни комьев грязи на одежде, ни документов, полуголодный…

Он покрутил ручку между пальцами.

— Вне расписания какие-нибудь поезда вчера проходили? Связанные с министерством внутренних дел?

Повисла пауза, словно связь оборвалась, но Пэт, наконец, заговорил.

— Нет, ничего подобного, и, пожалуйста, не спрашивай меня о подобных вещах по телефону.

Сэм уронил ручку на промокашку, услышав внезапный страх в голосе управляющего вокзалом.

— Конечно.

* * *
Сбегав, по-быстрому, в уборную, Сэм вернулся за стол. Едва он успел сесть в кресло, как зазвонил телефон. Сэм снял трубку.

— Миллер, следственный отдел.

— Инспектор? Инспектор Миллер? — Из-за помех на линии можно было с уверенностью сказать, что звонили из телефона-автомата. — Это я. Лу Пердье. Лу из Троя. Вы меня недавно искали, да?

Сэм случайно коснулся больной щеки.

— Да, искал.

— Хорошо, потому что я хочу с вами увидеться. Той ночью вы сказали, чтобы я позвонил, если кое-что вспомню. И я вспомнил. — Лу закашлялся. — Бляха, у меня только пара минут, пока нас не разъединят. Слушайте, давайте встретимся около лагеря, хорошо? Я буду там через пять минут. Эй, а вы мне ещё бакс дадите?

— Дам даже больше, если расскажешь, что вспомнил.

Снова кашель, на заднем плане послышался шум проезжающего грузовика.

— Ну, я, типа, стою и жду, пока мимо проедет полицейская машина, а рядом стоит и ждёт ещё один парень. И, что, типа, да? Но сейчас я вспомнил. Туфли у него были все в грязи, а то были добротные туфли… но они были все в грязи, будто он шёл по краю железной дороги, ну, как мы с вами, или те копы. Ну я и подумал, может, он чего знает о том покойнике.

— Как он выглядел?

— Ну, хорошо так выглядел, надо сказать…

«Щёлк».

— Алло? Лу? Ты там?

Ничего, кроме помех. Телефонист отключил его после трёх минут.

— Твою мать! — выкрикнул Сэм, бросил трубку на рычаг, оттолкнул кресло, схватил пальто и вышел из участка, оставив миссис Уолтон печатать до того, как она успела произнести хоть слово.

Он вернулся в лагерь, проделав тот же путь от стоянки «Рыбацкой хижины». К нему подковылял всё тот же старик, который, похоже, был здесь неофициальным мэром и сказал.

— Слышь, коп. Снова по роже захотел?

Сэм ткнул его в тощую грудь указательным пальцем.

— А ты?

Старик рассмеялся.

— Как я уже сказал, коп, арестуй меня, мне похер, и…

Сэм подставил ногу и сбил старика. Тот упал на землю и охнул. Сэм наступил ему на левое запястье, надавил и произнёс:

— Последняя попытка, браток, и не думай, что сможешь снова меня кинуть, ясно? Может, я и не в настроении тебя арестовывать, но я в настроении сломать тебе пару пальцев, так что, захлопнись, понял?

Старик поморщился, Сэм понимал, что должен был испытывать чувство вины, но ничего не испытывал. Он осмотрел разбитые машины и грузовики, хибары и шалаши, дымящиеся костры и детей, множество детей, тощих и необычайно тихих.

— Лу из Троя. Он здесь?

Старик плюнул на Сэма.

— Нет. Был тут пару минут назад. Сейчас ушёл. Отпусти руку, Господи, слышь?

Сэм заметил троих мужчин, что стояли у одной из хижин, беседовали и перешучивались, никто из них не обратил внимания ни на него, ни на лежавшего на земле.

— Куда он пошёл?

— Повезло козлу, работу нашёл. Забежал в лагерь, схватил своё барахло, сказал, нашёл работу на севере, вернётся через месяц. Через месяц! Везучий козёл.

«Твою мать, — подумал Сэм. — Ёб твою мать!»

— Он сказал, куда направился?

— Нет, сказал, что уезжает, что платят неплохо, что вернётся.

Сэм отступил от старика, тот поднялся на ноги, разминая запястье и глядя на Сэма, по его подбородку стекала слюна. Сэм достал из кармана визитку вместе с четвертаком и пятицентовиком.

— Прибереги пятак, и как только Лу явится, позвони мне. Ясно? Сделаешь, как я говорю, и получишь доллар.

Старик покачал головой.

— Подкупить меня задумал, да?

— Ага, именно это и задумал, — ответил Сэм.

— Дело говорите, мистер, как ни назови.

От хижины к нему, смеясь, шёл человек. Сэм видел, как он стоял и перешучивался с коллегами — ну, точно, ребята с военно-морской верфи. Все четверо — одетые в комбинезоны, рабочие ботинки и плотные рубашки — смотрели на него.

— Пора расходиться, парни, — сказал Сэм.

— Сам проваливай, слышь? Мы сюда первые пришли, — сказал невысокий мужичок.

Сэм достал инспекторский значок.

— Я пришёл последним, а вы сваливаете немедленно и больше не вернётесь. Если только не хотите, чтобы ваши имена и рожи появились в газетах.

Потупив взгляды, они поспешно ретировались, а когда уходил Сэм, вслед ему крикнула женщина:

— Ты, бля, кто такой, а? Своим делом занимайся!

Он обернулся в сторону хижины и увидел ту же женщину, что уже встречал здесь, она получила доллар от навестившего её докера.

— Ты будешь платить за то, что они сюда больше не вернутся? А? Есть у тебя деньги для меня? Работа? Хоть что-нибудь, козёл ты?

Сэм покачал головой и пошёл прочь.

* * *
Припарковавшись возле участка и идя по тротуару, Сэму очень хотелось принять ванну. Размеры лагеря уменьшались и увеличивались в зависимости от погоды и доступности работы, но в том месте у гавани он стоял уже несколько лет. В других местах, вроде Бостона, Нью-Йорка или Лос-Анджелеса, население лагерей насчитывало тысячи человек, по крайней мере, Сэм об этом слышал. В кадрах кинохроники тех лагерей никто не видел.

Впереди Сэм с удивлением заметил, кто шёл ему навстречу — сосед сверху Уолтер Такер, с робкой улыбкой на лице и кожаным чемоданом в руке.

— Привет, Уолтер, всё хорошо?

— О, да, всё в порядке. — Глаза Уолтера влажно блестели за стёклами очков; из-под распахнутого плаща на ветру развевался синий галстук. — Видите ли, я направлялся на почту отправить свой последний опус, и решил, что могу зайти к вам и пригласить на обед. С дисциплиной у меня неважно, поэтому смогу зайти на почту в другой день. Итак. Обед в благодарность за очищенную раковину.

— Уолтер, ну, правда, не стоило…

— Прошу вас, Сэмюэл. Бесплатный горячий обед, полученный не по пособию и не из суповой кухни. Разве не привлекательно?

Сэм молчал, думая, что Уолтер пытался сблизиться с ним в обмен на снижение платы за комнату, но, да и хрен с ним. Проклятие инспектора в том, что он всегда полон подозрений.

— Конечно, Уолтер, — ответил он. — Обед — отличная мысль.

Они прошли три квартала от полицейского участка, влившись в жидкую обеденную толпу, состоявшую из продавцов и служащих. В толпе оказалось несколько попрошаек — бедно выглядящих ребят с табличками спереди и сзади. Одна из таких табличек гласила: «ПЛОТНИК С ДЕСЯТИЛЕТНИМ СТАЖЕМ. РАБОТЫ НЕТ ИЛИ ПЛАТА НИЗКАЯ. ПОМОГИТЕ. У МЕНЯ 3 ДЕТЕЙ». Сэм отвернулся. Таблички были разные, но люди все выглядели одинаково — небритые, тощие, одежда и обувь залатаны клейкой лентой или проволокой. Небо было тёмно-серого цвета, резкие порывы ветра несли с гавани запах соли.

— Давайте перейдём улицу? — внезапно попросил Уолтер.

По ту сторону Стейт-стрит Сэм заметил, в чём было дело. У закрытой синагоги стояла группа легионеров Лонга, они макали швабры в вёдра с клеем и лепили плакаты к стенам из красного кирпича, и смеялись при этом. На больших плакатах была изображена улыбающаяся физиономия президента Лонга, и на каждом плакате была та или иная надпись: «КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — КОРОЛЬ» или «ДЕЛИТЕСЬ БОГАТСТВАМИ».

Они пошли дальше.

— Ну, это, конечно, не «ein Volk, ein Reich, ein Führer»[14], но что-то вроде того, — произнёс Уолтер. — Сэм, вы сильно скучаете по своим соседям-евреям?

— Когда они уехали в 36-м, я был простым патрульным. Отец тогда сказал, что мы лишились лучшего гастронома и лучшей галантереи. Вот и всё, что я помню. В то время в городе было около двадцати еврейских семей.

— Не могу винить их в том, что они уехали. Когда Лонга выбрали, в воздухе стояло предчувствие неприятностей. Потому евреи и самоогородились в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и Майами. Гораздо проще защищаться, когда вы все в одном месте. И всё же, чёрт подери. Непонятно, знали ли они, что так будет. Когда вы все в одном месте, вас проще окружить, а уж тому, как окружать в кольцо, выучились все правительства.

* * *
Ресторан «Ржавый молот» располагался на углу Стейт и Плезант-стрит, там быстро приносили обед, и хоть Сэм и не хотел признавать, но он был рад, что Донна Фитцджеральд перебралась работать сюда. Розовая форма плотно её облегала, юбка была чуть выше колен, а слегка расстёгнутая молния на блузке демонстрировала край белого бюстгальтера, который показывался, когда она склонилась, протягивая Уолтеру меню.

— Рада тебя видеть, Сэм, — сказала она и положила тёплую ладонь ему на плечо, передавая меню.

— Я тоже рад, Донна, — сказал он. — Есть вести от Ларри?

Широкая улыбка мгновенно угасла.

— Да, он недавно вернулся домой. И боже, я так рада его видеть, хоть он и очень устал и отощал, да и спит неважно. Но я поддерживаю его, как только он наберется сил, надеюсь выбить ему место здесь, хоть посудомоем, если только он будет держаться подальше от политики.

— Было бы здорово, — сказал ей Сэм, и она, озорно подмигнув, отправилась на кухню.

Уолтер уставился на него, а Сэм лишь смотрел в ответ, пока не опустил взгляд на заляпанную скатерть.

С их мест в углу через широкую витрину можно было обозревать улицу. В окнах домов, как и почти во всех окнах в городе, висели таблички с надписью «МЫ ПОДДЕРЖИВАЕМ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ БОГАТСТВ». Из радио на кухне доносилось «Время проходит» в исполнении Руди Валле[15]. Вернулась Донна с жареными кусочками пишки для Уолтера и чизбургером для Сэма. Она снова улыбнулась ему снова коснулась его плеча, что очень порадовало Сэма.

Когда с обедом было покончено, Уолтер аккуратно промокнул губы салфеткой и прочистил горло.

— Невзирая на все трудности, я, кажется, начинаю любить Портсмут. У вас тут один из старейших портов на восточном побережье, именно здесь остановился Джон Пол Джонс[16], когда его корабль стоял на ремонте. Почти сорок лет назад здесь случился один из величайших триумфов наступившего века.

— Простите, но последней фразы я не понял, — признался Сэм.

— Чему нынче учат молодёжь? Портсмутский договор, который окончил войну между Россией и Японией. Большой успех 1905 года. За всем этим стоял Тедди Рузвельт и за свои старания он получил Нобелевскую премию мира.

— Так себе старания, — заметил Сэм. — Россия и Япония всё ещё воюют.

— Ха. Но они хотя бы не друг с другом воюют, так ведь?

— Верно, — согласился Сэм.

— К слову об истории, совсем недавней истории, что произошла здесь всего десятилетие назад в трёх кварталах отсюда. Вы это помните, Сэм?

— Нет, но уверен, вы меня просветите.

Уолтер подвинулся на стуле, выглянул в окно, словно пытался уловить там отблеск того, что случилось десять лет назад.

— Сюда приезжал Рузвельт во время предвыборной кампании лета 32-го года. Забавное место для кандидата от демократов, потому что Нью-Хэмпшир оставался республиканским штатом… боже, кажется, со времён Линкольна. Однако Рузвельт приехал и рассказал о временах, когда посещал Нью-Хэмпшир, о военно-морской верфи, поделился всякими слухами. Было воскресенье, Рыночная площадь была битком… можете себе представить? Он мог хоть телефонный справочник читать, и всё равно получил бы овации. В его речи было столько волшебства, столько силы.

— Говорите так, будто были там, — сказал Сэм.

— Был, — по-простому ответил Уолтер. — Примчался на поезде из Бостона. У него была… была энергия, уверенность, стиль, которого нам тогда так не хватало. В той гонке он победил. А потом, в 33-м перед самой инаугурацией, его убили. Убил Джузеппе Дзангара, итальянец, пылавший ненавистью к власти и властным людям.

Сэм взглянул на часы, без сомнений, миссис Уолтон уже вернулась с обеда и теперь тщательно отмечала его отсутствие в своём необычайно важном журнале.

— Я тогда только школу закончил. Особо про убийство ничего не помню… меня тогда больше интересовали девчонки и поиски работы, чтобы помочь отцу с матерью. Уолтер, он же был просто человеком. Понимаете? Просто человеком. Президентом он не стал. Стал кто-то другой. Жизнь продолжается.

— Инспектор, я убеждён, что вы во многом и зачастую бываете правы, но насчёт Рузвельта вы ошибаетесь. Он был тем, в ком так отчаянно нуждалась наша страна. Чёрт, да, наверное, в нём нуждался весь мир — настоящий сильный лидер, который ушёл от нас, не успев ничего сделать. А человек, который занял его место, вице-президент, был техасским ничтожеством, который за все свои четыре года не сделал ничего примечательного, кроме как расчистить дорогу для нашего прославленного вождя, демагога из Луизианы, который обожает внимание, обожает сокрушать своих врагов и сажать их в тюрьму, обожает жрать, пить и трахаться и не делает ничего, кроме как вести нашу страну к окрашенному в бело-сине-красные цвета фашизму. Не надо думать, что один единственный человек не может иметь столько влияния.

— Может и так, но у меня нет преимущества вашего университетского образования, — сказал Сэм.

Его собеседник сухо улыбнулся.

— Не в этом дело. Скажите, Сэм. Вы голосовали за этого сукиного сына?

Сэм повертел салфетку в руке.

— Мои первые выборы. И за кого ещё я должен был голосовать? В те времена дела были ещё суровее. Отец болел, ему была нужна помощь… и ни в какой больнице, ни в каком агентстве по оказанию помощи не могли облегчить его участь. Он умер дома, выкашливая лёгкие. Так что, да, я голосовал за Лонга. Он обещал перемены, дабы старики, вроде моего отца не умирали без медицинской помощи.

— Лонг должен был победить, иначе никак, — задумчиво произнёс Уолтер. — Безработица была тридцать процентов, заводы не работали, на городских улицах прорастала трава, люди буквально умирали с голоду. Когда народ напуган, он отдаст власть любому, кто, по его мнению, способен его защитить. Он пообещал перемены, и мы, без сомнений, эти перемены получили в полном объёме. И ни одной хорошей. Мы могли стать величайшим поколением, о котором будут писать в учебниках истории, а вместо этого стали теми, кем стали.

Сэм подумал о покойнике, подумал о собственной работе. «Делай своё дело и не высовывайся». Вот, что по-настоящему имело значение во времена «чёрных Марий», политических убийств и списков.

— А я, — тихо продолжал Уолтер. — Выброшен из Гарварда с «волчьим билетом», а всё из-за того, что меня внесли в список из-за того, что я сделал в 34-м.

— В 34-м? Вы тогда были настоящим заводилой.

Очередная блеклая улыбка.

— Я и ещё несколько дюжин человек. Мы протестовали против того факта, что наше научное учреждение чествует одного из своих знаменитых выпускников, Эрнста Ганфштенгля, который окончил его двадцатью пятью годами ранее. Старый добрый Эрнст, гребец школьной команды, футбольный болельщик, член Хейсти Пуддинг Клаба, который поддержал нацистов, а в 34-м стал пресс-секретарём по зарубежным связям Третьего Рейха. Сей нацистский ублюдок даже чаёвничал дома у Джеймса Конанта, ректора Гарварда, несмотря на то, что всем было известно, каким ужасам подвергли его дружки и он сам евреев и всех остальных. Поэтому я протестовал, попал в список, а пару лет назад отказался приносить клятву верности, вот и всё. И вот я здесь, вернулся в Портсмут…

Он замолчал, когда Донна принесла счёт.

— Спасибо, что зашёл, Сэм, — сказала она. — И хоть Ларри и вернулся, не проходи мимо, хорошо?

— Конечно, — ответил тот. — И удачи вам обоим.

— Спасибо, милый, — сказала она.

Уолтер вместе с Сэмом смотрели ей вслед, когда она уходила.

— Простите, Уолтер, мне пора идти.

— О. Прошу прощения, моя вина. Одно из множества проклятий писателя. Постоянно забываешь, что у других людей есть работа и ответственность.

Университетский профессор полез за бумажником, а Сэм кое над чем задумался.

— Уолтер, вы уже почти год снимаете у меня жильё и только сейчас пригласили меня на обед. Что происходит?

Какое-то время казалось, что Уолтер над чем-то раздумывал, затем он подался вперёд через стол и тихо произнёс:

— Я… Простите, что говорю подобное, но я надеялся попросить вас об услуге.

— Можете попросить, — сказал Сэм. — Но не факт, что я отвечу согласием.

Уолтер обдумал его слова и снова огляделся.

— Дело вот в чём. В своё время я завёл в Портсмуте ряд друзей среди… среди иностранных гостей. Гостей, у которых нет надлежащих документов. Я подумал, строго говоря, надеялся, если до вас дойдут слухи о разгоне, вы, ну, найдёте способ…

— Уолтер.

Лицо Уолтера не выражало никаких эмоций, словно он и сам понял, что зашёл слишком далеко.

— Да?

— Оплачивайте счёт. Мне пора возвращаться на работу.

Уолтер просмотрел счёт, а затем наступило несколько мучительных мгновений, когда он отсчитывал три купюры и горсть мелочи. Сэм ощутил укол вины. Работа в полиции много денег не приносила, но хотя бы платили вовремя. Зависеть от денег, которые волшебным образом появляются в твоём почтовом ящике от нью-йоркских журналов, должно быть неприятно.

— Давайте помогу с чаевыми, — сказал он, и лицо Уолтера залилось краской, но, когда Сэм полез за бумажником, он ничего не сказал.

На улице Сэм сказал:

— Ничего не обещаю. Но если начнётся разгон, посмотрю, что смогу сделать. А теперь у меня к вам тоже есть вопрос: у кого-нибудь из ваших друзей-беженцев есть татуировки на запястье?

— Нет. Никогда о подобном не слышал. А почему вы спрашиваете?

— Не могу сказать. Простите, но мне действительно пора на работу.

— Очень хорошо, Сэм. Было… приятно.

Мимо проехал чёрный фургон «Бьюик» с белыми стенками, на переднем сиденье сидели двое. Стоявший рядом с Сэмом Уолтер, казалось, вздрогнул.

— «Чёрная Мария» кружит, — проговорил старик. — Нужно быть очень плохим человеком, чтобы ездить на таком фургоне.

— Ага, — сказал Сэм своему постояльцу. — Плохим человеком.

Он спешно пересёк улицу и едва не столкнулся с ещё одним человеком. Его табличка гласила: «ОПЫТНЫЙ САНТЕХНИК И КОЧЕГАР. ПОМОГИТЕ. У МОИХ ДЕТЕЙ НЕТ ОБУВИ». Мужчина поднял на него взгляд, его подбородок дрожал, щёки были небриты. Сэм пробормотал «Простите» и поспешил на работу.

Глава пятнадцатая

Возле городской ратуши и полицейского участка туда-сюда слонялся тощий мужчина, который при виде Сэма тут же остановился. Он был одет в тёмно-коричневый костюм, который был моден лет десять назад; из манжет костюма торчали нитки. На воротнике рубашки плотно сидел засаленный красный галстук. Мужчина кивнул, быстро облизнул губы, словно кот, пойманный за воровством сметаны. Лицо у мужчины было болезненно-жёлтым, как будто он всю жизнь провёл в помещении, что, несомненно, так и было, поскольку, мужчина, что стоял перед Сэмом являлся одним из лучших фальшивомонетчиков штата.

— Пожалуйста, инспектор, можно вас на минутку? — произнёс Кенни Уоллен.

— В чём дело, Кенни? Всё ещё расстроен тем, что я арестовал тебя на прошлой неделе?

— Таков уж бизнес, которым я занят, куда входит выплата залога. И всё же, прошу на пару слов наедине.

— Только на минуту. Мне нужно возвращаться к работе.

Сэм прошёл с фальшивомонетчиком в переулок и остановился около переполненного мусорного бака.

— До сих пор не могу поверить, Кенни, что ты оказался настолько глуп, чтобы подделывать чеки для своего шурина. Тот идиот попытался обналичить их в одном банке и в одно время. Он сдал тебя через минуту после того, как я его арестовал.

Кенни поморщился.

— Когда бог даёт тебе строптивую жену, приходится делать всё, чтобы потушить домашний пожар.

— Короче, чего надо?

— Мне надо… Инспектор, вы предъявили мне обвинение по шести случаям передачи инструмента для изготовления подделок. Если меня осудят по всем шести, то следующие от пяти до шести лет я проведу в тюрьме штата в Конкорде.

— Раньше надо было об этом думать.

— Верно, однако, если позволите… Если бы меня судили по пяти случаям, вместо шести, тогда срок был бы ниже. Если меня осудят по пяти, сидеть я буду всего три года и, если повезёт, в тюрячке на той стороне улицы. А не в тюрьме штата в Конкорде. Как понимаете, друзьям и родным проще будет меня навещать.

— До сих пор не могу взять в толк, к чему ты ведёшь, Кенни.

— Вы опытный человек, знаете, как всё работает. Если, к примеру, один из этих случаев будет отменен, или забыт, для меня и моей семьи это будет очень много значить. А с моей стороны последует вознаграждение. Я могу сделать одолжение и выразить признательность. Ну, и так далее.

— Повезло тебе. Как ты и просил, я решил пересмотреть твоё обвинение. Знаешь, как?

— Как? — жадно спросил он.

— Я не стану предъявлять тебе обвинение в подкупе вдобавок к тем, что у тебя уже есть. Забудь, Кенни. Иди отсюда.

Он пошёл прочь из переулка, Кенни что-то пробормотал.

— Что ты там бормочешь?

Фальшивомонетчик выглядел вызывающе.

— Я сказал, что у вас, как и у всех в участке, есть цена. Просто, свою вы мне так и не обозначили.

— Не тот коп, не тот день. Не продаётся.

— Херня.

— Ага, ты тоже себя береги, Кенни, — сказал Сэм. — Пришли мне открытку из Конкорда при случае.

За пределами переулка приятно грело солнце, и Сэм наслаждался им, поднимаясь по ступеням участка. Он должен был испытывать гордость за то, что отказался от взятки — и то был не первый случай с тех пор, как он поступил на службу — но небольшая победа отдавала горечью.

«Дом — прошептал голос внутри его головы. — Помни о доме…»

* * *
На втором этаже его взору предстало жутковатое зрелище — за столом Сэма восседал городской маршал. Гарольд Хэнсон откинулся на спинку кресла, руки сложены на пухлом животе, и смотрел прямо на Сэма из-под очков в роговой оправе. Миссис Уолтон сидела за столом, плотно сжав губы, поражённая тем, что установившаяся за годы порядок, оказался нарушен городским маршалом, усевшимся за стол инспектора.

— Инспектор Миллер, — произнёс Хэнсон. — В моём кабинете вас ожидает джентльмен из ФБР вместе с ещё одним… джентльменом. Они желают с вами пообщаться.

— О чём, сэр?

— Не знаю. Знаю лишь то, что сюда явился верный слуга Гувера в компании ещё одного парня. Вы пройдёте в мой кабинет, поговорите с ними, а когда они отчалят, я жду от вас подробнейшего доклада.

Голос в голове начал гундеть: «Давай, — говорил он. — Расскажи маршалу о брате. Не пытайся его прикрыть. Сдай Тони и спасёшь карьеру, жизнь, будущее. Скажешь ФБР, что сильно разволновался прошлой ночью, поэтому и не сдал Тони раньше. Давай. — Голос стал настойчивее. — Сдай его и, возможно, они не станут рыть дальше, не узнают, что в твоём подвале проходит ветка «подземки» и всё будет хорошо, и…

— Я всё понимаю, сэр, — сказал Сэм.

— Хорошо. А теперь, шуруй туда, делай, что должен, чтобы я мог вернуться к себе в кабинет.

Сэм засомневался. Можно ли доверять Хэнсону связаться с Сарой, и передать ей, чтобы хватала ребёнка и уезжала из города раньше, чем ФБР отправит их в Юту в товарном вагоне? И если он попросит босса о чём-то таком, будет ли это означать, что он признает вину и…

Мог ли он доверять Хэнсону? Вообще, хоть кому-то?

Сэм подошёл к двери. Постучать он даже не удосужился. Он просто открыл дверь и вошёл с высоко поднятой головой.

Глава шестнадцатая

Он вошёл в кабинет маршала и оказался в густом облаке табачного дыма. Один из посетителей восседал в кресле Хэнсона. Это был румяный крупногабаритный мужчина с тёмными волнистыми волосами. Одет он был в яркий бело-серый костюм в тонкую полоску, который напомнил Сэму о большом ярком городе, на столе маршала лежала его чёрная широкополая шляпа. На одном из стульев для капитанов сидел второй мужчина. Его костюм был полностью серым, а светлые волосы коротко пострижены. Из-за очков в проволочной оправе смотрели ярко-голубые глаза. Свою собственную шляпу он положил на колено.

— Инспектор Миллер? — спросил мужчина в полосатом костюме.

Он встал с кожаного кресла Хэнсона и протянул руку.

— Именно так, — ответил Сэм, пожимая неожиданно крепкую руку.

— Специальный агент Джек Лакутюр, ФБР, бостонское отделение. — Говор у этого Лакутюра был южным, без сомнений, луизианский. Царь-рыба сделал всё, чтобы в федеральном правительстве оказалось как можно больше его людей.

— Рад знакомству, — сказал Сэм, прекрасно понимая, что тон его голоса говорил ровно об обратном.

Лакутюр указал на напарника, который начал подниматься. Сэм замер, угадывая в этом кротком мужичке, похожем на продавца продуктовой лавки или что-то столь же безобидное, сотрудника управления трудовых лагерей министерства внутренних дел. За считанные секунды он понял, что всё рухнуло к херам.

«Будь, что будет», — подумал он.

Однако о Тони речь вообще не зашла. Вместо этого фбровец произнёс:

— Позвольте представить вам нашего гостя. Ганс Грёбке из германского консульства в Бостоне.

Грёбке коротко кивнул, а, когда Сэм пожал его руку, та оказалась холодной. Сэм ощутил лёгкий аромат одеколона.

— Рад, — с тяжёлым акцентом произнёс Грёбке, затем повернулся к Лакутюру и быстро проговорил что-то по-немецки. Лакутюр выслушал его и обратился к Сэму:

— Ганс говорит, что рад знакомству с вами и надеется на помощь в его деле. Также он просит прощения за свой английский. Он не очень хорошо sprechen[17] на языке Царя-рыбы, понимаете?

Все сели и Сэм спросил:

— Какое именно дело вас интересует?

Ответил Лакутюр.

— Мёртвый человек, найденный прошлой ночью около железной дороги. Мы бы хотели узнать, как проходит расследование.

— Прошу прощения.

В голове у Сэма всё закружилось — труп, не Тони, не «подземка», вот зачем здесь ФБР!

— А почему германское консульство так интересует покойник?

Лакутюр улыбнулся, демонстрируя ровные белые зубы.

— Во-первых, похоже на то, что этот труп является гражданином Германии и, возможно, попал сюда нелегально. Во-вторых, германскому консульству глубоко плевать на этот труп. Однако герру Грёбке есть до него дело, поскольку он является сотрудником Geheime Staatspolizei.

— Geheime… Что, простите?

— Geheime Staatspolizei, — терпеливо повторил Лакутюр. — Государственная тайная полиция. В народе более известна, как гестапо. Ганс поселился в бостонском консульстве.

Сколько жутких историй Сэм прочёл в газетах и увидел на киноэкранах о зловещем гестапо, орудующем в Берлине, Вене, Париже и Лондоне, выискивая преступников, евреев, и всех, кто находился в оппозиции нацистам? Жуткие рассказы о пытках, ночных визитах, чтобы увести человека в ночь, где тот пропадал с концами. Гестапо заменило буку, которым мальчиков и девочек пугали по ночам.

Однако Грёбке был похож на бухгалтера. Ничего общего с трёхметровым чудищем в чёрном кожаном пальто, которое расчленяет невинных в дюжине стран Европы.

— Не знал, что гестапо работает в Штатах, — сказал Сэм.

— Разумеется, — сказал Лакутюр. — Вокруг всех посольств и консульств шныряют сотрудники гестапо. Длинные руки Гитлера тянутся во множество мест, а здесь проживает немало немцев. Гестапо предпочитает приглядывать за всеми, желая быть уверенным, что все они остаются добропорядочными немцами, даже живя в Штатах.

Грёбке что-то произнёс по-немецки в адрес фбровца, и тот быстро ответил.

— Простите, инспектор. Ганс слегка нетерпелив. Колбасники предпочитают, чтобы всё было чётко и официально. Так что, давайте к сути: вы нашли труп два дня назад?

— Да, нашли. Пожилой человек, документов нет. Причина смерти — убийство. Нашли возле железной дороги, неподалёку от гавани.

— Подозреваемые?

— Никаких, — ответил Сэм.

— При нём был какой-нибудь багаж? — спросил Лакутюр.

— Нет.

— Какие-то бумаги или фотографии?

— Ничего.

Последние ответы Сэма Лакутюр перевёл на немецкий. Затем он спросил:

— Как именно было обнаружено тело?

— Его нашёл бродяга, который гулял вдоль железной дороги. Также он заметил кого-то, кто может быть интересен, однако мне не удалось снова выйти с ним на связь.

Лакутюр снова протрещал на немецком, затем сказал:

— Продолжайте.

Сэм взглянул на пустое, гладкое лицо немца и подумал: «Ну, конечно, бухгалтер. Банковский счетовод, который, не моргнув глазом, способен вышвырнуть целую семью из дома, едва те хоть раз просрочат выплату по ипотеке».

— И всё. Других свидетелей нет, данных тоже пока нет. Мне кажется, тело…

Лакутюр перебил его.

— Уверен, вы всё сделали, как надо. Однако с сего момента и впредь это дело переходит в ведение ФБР. Хорошо, детектив?

— Инспектор, — сухо поправил его Сэм. — Моя должность в департаменте называется «инспектор», а не детектив.

— Прошу прощения, инспектор. — Фбровец улыбнулся без единого намёка на раскаяние. — Чуть позже мы пообщаемся с вашим судмедэкспертом, а также хотим получить копию вашего отчёта.

— Вы получите всё, что пожелаете, — сказал Сэм. — Но мне хотелось бы знать, почему вас заинтересовал этот труп. И откуда вы о нём узнали?

— Вы отправили телекс в полицию штата, — ответил Лакутюр. — Мы получаем копии всех таких телексов. Немцы разыскивают конкретно этого человека по причинам, которые они предпочитают держать при себе.

— Значит, вы не можете сказать, кто это и почему он находился здесь нелегально?

— Не сказал бы, даже если б мог, поскольку это не ваше дело, — сказал Лакутюр. — Потому что мы убеждены, что это труп немецкого преступника, это дипломатический вопрос, и поскольку расследованиями в Германии занимается гестапо, то это дело гестапо. А поскольку нам не нравится, когда гестапо шарится по нашей славной земле без присмотра, то это ещё и дело ФБР. Я ясно излагаю?

— Вполне ясно, но я всё же хочу знать…

Лакутюр расставил в стороны огромные руки и Сэм заметил, как гладко были наманекюрены его ногти.

— А вы любознательный человек. Как и я. И мне любопытно, каким образом простой сержант-патрульный, вроде вас, стал инспектором полиции, в то время как ваш старший брат отбывает шестилетний срок в трудовом лагере. В трудовом лагере в Нью-Йорке, верно? Лагерь «Ирокез»?

Немец, кажется, наслаждался состязанием двух американцев. Во рту у Сэма пересохло. Имя Тони, всё же всплыло.

— Да, — сказал Сэм. — Мой брат отбывает шестилетний срок. За организацию профсоюза. Это было ещё в те времена, когда подобное было законно.

— Было время, когда бухло было законно, затем незаконно, а затем снова законно. Кто вообще, нынче за таким следит, блин? — Лакутюр хмыкнул.

Сэм взглянул на немца и произнёс:

— Вы получите мой отчёт. Я попрошу миссис Уолтон напечатать копию, через час должно быть готово. Но я по-прежнему хочу кое-что знать.

— Мне плевать, что вы хотите знать, мне больше нечего вам сказать.

— Вопрос адресован не вам, — сказал Сэм. — А гестапо, если можно.

Лакутюр бросил взгляд на Грёбке.

— Ладно, инспектор. Только быстро.

— Этот человек было очень истощён. А на запястье у него есть цифры. Девять, один, один, два, восемь, три. Он может это объяснить?

Лакутюр произнёс пару предложений немцу и тот понимающе кивнул. Грёбке ответил медленно и чётко, после чего Лакутюр перевёл:

— Он говорит, что не знает о гастрономических привычках этого человека. Что же касается татуировки, возможно, однажды вы окажетесь в Берлине, в штаб-квартире гестапо на Принц-Альберт-штрассе, 8 и он всё вам расскажет. Но не здесь и не сейчас.

— Так себе ответ, — заметил Сэм.

Лакутюр сделал знак немцу, встал и взял шляпу.

— В данный момент вам доступно только это. А теперь, было приятно и всё такое, но вы не против больше не тратить, блядь, наше время?

Сэм чувствовал, как всё его лицо горело.

— Нет, не против.

Немец коротко поклонился.

— Danke[18], герр инспектор. Спасибо. До свидания.

— Ага. Удачи.

* * *
Едва они вышли, вошёл маршал Хэнсон и осмотрел своё кресло, демонстрируя отвращение к тем, кто посмел восседать на его почётном месте и загрязнять воздух сигаретным дымом. Он скрестил руки и произнёс:

— Ну, и?

— Фбровца звать Лакутюр. А его приятель из гестапо. Грёбке. Говорят, что труп на железной дороге — это немецкий преступник.

— Значит, дело они у тебя забирают. Теперь это забота федералов. Хорошо.

— Хорошо? — переспросил Сэм. — Чего ж в этом хорошего? Они врываются сюда и забирают у меня дело… об убийстве! Вы же знаете, как работает ФБР. Мы больше ничего никогда о нём не услышим.

— Мы сотрудничаем, — хрипло произнёс Хэнсон. — И это благоразумно. Мы не бесим ненужных людей, а ФБР и Легионеры Лонга не лезут к нам. Я понимаю, что это твоё первое убийство, и ты хочешь с ним разобраться. Однако я также знаю, какая у тебя нагрузка. Если ты будешь больше времени проводить, занимаясь этим, и меньше тратить времени на дела, которыми занимаются немцы и федералы, тогда я буду счастлив, жители Портсмута будут счастливы, а следовательно и комиссия тоже. Уяснил?

— Ага, уяснил.

— Хорошо. Теперь о другом. Рад был видеть тебя на партийном собрании. Ты думал над моими словами — вести себя чуть более активно?

— Вообще-то, нет. С этим Джоном Доу я вообще ни о чём другом не думаю.

— Я тебе тут, что шутки шучу, Сэм? Это уже не просьба. Скоро я внесу твоё имя в руководство окружного комитета. Будет голосование, но это лишь формальность. И я рассчитываю на ответную любезность касаемо твоего дражайшего тестя.

Сэм почувствовал, как всё вокруг расплывается перед ним. Он вспомнил о словах Шона — о «нациках» и «штатниках».

— Но мэр просил меня о том же самом…

— Слуга двух господ, Сэм? Или мне напомнить, кто подписывает твой рабочий бюллетень?

— Нет, не надо напоминать.

— Я и не думал, что придётся, — с триумфом произнёс Хэнсон. — Что дальше?

— Я сказал ФБР, что они могут получить копию моего отчёта. Ещё сказал, что миссис Уолтон его распечатает.

Теперь Хэнсон не выглядел радостным.

— С каких пор ты даёшь указания моему секретарю?

Сэм встал и придвинул кресло к столу. Ножки заскрипели о деревянные доски.

— С тех пор, как вы приказали мне сотрудничать.

Глава семнадцатая

Несколько минут Сэм просидел за столом, глядя на стопку бумаг. Затем, испытывая беспокойство и раздражение, он направился к лестнице. Миссис Уолтон, хмурая от того, что ей навалили дополнительной печатной работы, окликнула его:

— Инспектор?

— Пойду гулять, — бросил тот в ответ.

Она ухмыльнулась.

— Гулять.

— Именно. Так и запишите в журнал. Г-У-Л-Я-ТЬ. Гулять.

Он спустился по деревянным ступенькам, перепрыгивая сразу через две, прошёл через фойе и вышел на улицу. Было облачно, запах соли с гавани усилился.

У него забрали его первое убийство. И не полиция штата, а личное СС Гувера — ФБР. При поддержке гестапо. И при поддержке его босса. Кто бы мог подумать?

Мать вашу.

Сэм пошёл прочь от полицейского участка, направляясь на юг. Впереди группа мальчишек склонилась над чем-то в сточной канаве. Завидев его приближение, они подняли головы, но от работы не отвлеклись, держа в руках бумажные пакеты. Сигаретчики, собирают окурки, потрошат их, сворачивают табак в целые сигареты и продают по пенни за штуку.

Не самое жуткое преступление, но всё же.

— Завязывайте, пацаны, — сказал им Сэм. — Вы блокируете движение.

Дети разбежались, но один мальчишка в тряпичной кепке, латаной курточке и с тёмными волосами, падавшими на прыщавое лицо, сказал:

— Пошёл ты, мужик, — и выбросил вперёд кулак.

Что-то ударило Сэма по запястью. Он одёрнул руку и отступил, но едва он успел достать револьвер, как мальчишка уже скрылся в заваленном мусором переулке. Сэм взглянул на запястье. Рукав пальто был разорван; мелкий бандюган ударил его ножом! Он стянул разорванные нити и заглянул в переулок, придерживая руку.

Пара сантиметров в сторону… и нож угодил бы ему прямо в грудь.

Сэм опустил руки и пошёл дальше. С этими мелкими засранцами он ничего поделать не мог. Слишком многое творилось вокруг. Тони сбежал, и напряжение только возросло. А чтобы было ещё веселее, на этой неделе он дважды попал под призыв — сначала в Национальную гвардию, а затем в окружной партийный комитет. Что будет делать Ларри Янг, когда узнает, что его зять кормится из рук его политического оппонента?

Чёрт. Куда, блин, он идёт?

Впереди, на небольшом возвышении располагался портсмутский госпиталь. Словно собственное подсознание подсказывало Сэму куда идти.

Сэм обнаружил Уильяма Сондерса за письменным столом, пыхтящим сигаретой. Доктор поднял взгляд от стопки бумаг.

— Инспектор Миллер, чем обязан?

— Хочу узнать, не было ли у вас сегодня особых посетителей.

Сондерс стряхнул пепел с сигареты.

— Живые или мёртвые?

— Живые, разумеется.

— Ага, были, — сказал он. — Два бандита. Один работает на бандюгана по фамилии Гитлер, а второй на бандюгана по фамилии Лонг. Очаровательные гости.

— Могу я узнать, что они здесь делали?

— Можно, блин, — ответил Сондерс. — Обычная хрень насчёт вскрытия, причин смерти и всё такое. Побыли тут минут пять и ушли. Один занятный момент… Им не нужен был ни труп, ни его одежда. Забавно, да? Обычно, если федералы вместе с гестапо интересуются убийством, им нужен труп. Как минимум, чтобы федеральный патанатом провёл ещё одно вскрытие. Ничего. Наш Джон Доу остаётся в округе.

— Я бы хотел ещё раз на него взглянуть, — сказал Сэм.

И снова Сэм отправился вслед за судмедэкспертом в прозекторскую. Сондерс подошёл к стене с холодильниками. На том, что в самом центре, было написано: «ДЖОН ДОУ».

Сондерс открыл дверцу и сунул внутрь руку. С жутким дребезжанием выехали носилки. Сондерс откинул грязную белую простыню.

Сэм уставился на покойника. Когда-то этот человек ходил, разговаривал, дышал, возможно, любил, а в итоге оказался в этом городе. Убитый.

«Кто ты такой?» — подумал Сэм.

Словно глядя на себя со стороны, он потянулся, повернул запястье, и ещё раз осмотрел потускневшие цифры.

9 1 1 2 8 3.

— Инспектор? — обратился к нему Сондерс. — Вы тут?

— Тут, ага, — отозвался Сэм. Он отпустил запястье и вытер ладонь о пальто. Простыня вновь накрыла тело, носилки заехали в холодильник, и дверь закрылась.

— И что теперь? — поинтересовался Сондерс.

— ФБР и гестапо забрали моё дело. Этот Джон Доу принадлежит им. Вопрос в том, что вы будете делать с телом?

— Закопаем на кладбище для бродяг, что же ещё? Но, если надо, могу недолго подержать его здесь. Если хотите.

Сэм вспомнил один случай несколько лет назад, связанный с Хью Джонсоном, его покойным предшественником. Хью как-то проставлялся в одном местном кабаке, и заявил, что самой важной частью работы является закрытие дела. И всё. Закрой дело и двигайся дальше. Закрытые дела означали отсутствие взысканий, отсутствие давления со стороны полицейской комиссии, и положительный годовой отчёт, дабы остаться на этой работе на следующий год.

«Просто закрывайте дела, пацаны, — сказал тогда Хью. — Закрывайте и идите дальше».

— Было бы здорово, док, — сказал Сэм. — Потому что я хочу поработать над этим делом. Оно моё. И без разницы, что говорит босс. Или ФБР вместе с гестапо.

Сондерс почесал горло, где со времён Великой войны алел шрам от осколка.

— Ваш босс? ФБР? Немцы?

— Ага.

— Идут они все на хуй, — бросил окружной судмедэксперт.

— Крайне непатриотичное заявление, док.

— Рад, что удалось вас удивить. Иногда остаётся только это, подчас, единственное развлечение… это, да утекающие силы.

— Вы к чему клоните? — спросил Сэм.

Сондерс поднял руку.

— Хватит. Оставьте меня наедине с покойниками. Господи, хоть им хватает учтивости мне не мешать.

* * *
Выйдя из госпиталя, Сэм уже знал, куда пойдёт дальше. Он быстро прошёл восемь кварталов, размышляя и планируя. Железнодорожный вокзал Портсмута располагался на Дир-стрит, практически в пределах видимости от места преступления. Это было старинное двухэтажное здание из кирпича с высокой остроконечной крышей, которое выглядело так, словно архитектор, что его спроектировал, был смущён тем фактом, что не родился во времена строительства европейских соборов. Последний раз Сэм был здесь в качестве мальчика на побегушках, когда доставлял Липпмана в руки министерства внутренних дел.

Сэм прошёл через небольшие скопления людей, покупавших билеты в Бостон или Портленд, либо ожидавших прибытия поездов. Он вошёл в стеклянную дверь с надписью «Управляющий» и уселся в кресло напротив Пэта Лоуэнгарда. Пэт был крупным мужчиной с зализанными на затылок волосами, и выглядел так, словно не смог бы встать без кресла прилипшего к заднице. На нём был коричневый костюм с синим галстуком, и выглядел этот человек так, будто появление Сэма удивило его. Стол его был практически пуст, а стены кабинета увешаны расписаниями поездов севера Новой Англии.

— Я могу ещё чем-то помочь, Сэм?

— Да, можешь, — сказал тот. — Мне нужна дополнительная информация насчёт того поезда в пять сорок пять из Бостона в Портленд.

— Какая именно информация?

— Скажем так… На вокзале работает человек, который мог находиться на том поезде?

Лоуэнгард почесал массивный подбородок.

— Хм, даже не знаю…

Сэм ждал, однако Лоуэнгард продолжал молчать.

— Ну, и?

— А?

— Ну, так, выясни, — не без резкости в голосе произнёс Сэм. — Мне нужно знать, был ли кто-нибудь на том поезде. Чем скорее, тем лучше, Пэт.

Его лицо залилось краской. Он снял трубку, поговорил с секретарём, затем сделал ещё один звонок. Сэм терпеливо ждал. Снаружи раздалось резкое шипение и грохот парового двигателя.

Лоуэнгард положил трубку.

— Повезло тебе. На том поезде был кочегар по фамилии Хьюз. Сейчас он на сортировочной. Я сказал его боссу послать его ко мне. Нормально?

— Замечательно.

Сэм ждал с блокнотом наизготовку. Лоуэнгард сказал:

— Я слыхал, пару дней назад на нашей железной дороге нашли труп. Надеюсь, ты не думаешь, что это мы его сбили, Сэм. Даже при том, что экспресс идёт через город довольно быстро, наши машинисты подобное заметили бы.

Сэм ничего не сказал. Лоуэнгард облизнул губы, как будто страдал от сухости во рту.

В дверь постучали.

— Войдите! — отозвался Лоуэнгард и вошёл мужчина примерно того же возраста, что и Сэм, в грязном комбинезоне и джинсовой кепке. Кожа его тоже была грязной, особенно крупные руки, и, войдя, он снял головной убор. На лбу у него была заметна яркая полоса чистой кожи, отчего создавалось впечатление, что голову ему покрасили белой краской.

Лоуэнгард обратился к Сэму.

— Это Питер Хьюз. Питер, это Сэм Миллер. Он — инспектор департамента полиции Портсмута. У него к тебе есть несколько вопросов.

Хьюз моргнул и взглянул на Сэма.

— У меня… У меня какие-то проблемы? Сэр?

— Нет, совсем нет, — ответил Сэм. — Я провожу расследование и у меня есть вопросы насчёт портлендского экспресса.

Хьюз мял кепку грязными руками.

— Расследование, сэр?

— Полицейское расследование, — сказал Сэм, раскрывая блокнот. — Два дня назад вы были на экспрессе, следующем из Бостона в Портленд?

— Угу.

— Когда проезд проходил через город, он кого-нибудь сбил?

— Нет, сэр. Вовсе нет.

— Вы уверены?

— Конечно, уверен. Когда мы шли через Портсмут, блин, даже если мы кого и сбили, то ничего серьёзного с ним не случилось бы.

Сэм опустил перьевую ручку.

— Простите, повторите, пожалуйста.

Хьюз взглянул на Лоуэнгарда в поисках поддержки, но лицо того было бледным, и поддержки у Лоуэнгарда Хьюз не нашёл.

— Ну, мы почти ползли через город.

— Да? С какой скоростью шёл поезд?

— Да хрен бы его знал. Три, может, четыре мили в час. Очень медленная скорость.

— Что это, блин, значит, три-четыре мили в час? — переспросил Лоуэнгард. — Вы должны были идти гораздо быстрее. Какие-то проблемы с двигателем?

— Не, двигатель в порядке, мистер Лоуэнгард. Просто, ну, на путях стояла машина. На Маркет-стрит. Самая дурная вещь, какую только можно увидеть. Машина просто стоит себе на железной дороге. Жёлтый «Рэмблер». Стэн Томпкинс, это старший машинист, изо всех сил дал по тормозам, мы замедлились, а машина съехала с путей и направилась в центр. Эта хрень специально нас замедлила, это уж точно. Нам пришлось выжать из двигателя всё, что можно, чтобы добраться в Портленд вовремя.

Сэм взглянул на Лоуэнгарда.

— И ты об этом не знал?

— Да, не знал, — возмущённо ответил тот.

— Правда? Управляющий портсмутским вокзалом и поезд, вынужденный резко затормозить из-за случайной машины на путях, и ты впервые об этом слышишь?

— Если бы поезд сбил машину, знал бы, — ответил Лоуэнгард. — Но поезд, который затормозил из-за машины? Господи, Сэм, да поезда каждый день из-за чего-нибудь притормаживают. Дети на путях играют. Грузовик застрял. Я не могу быть в курсе обо всех поездах, что проходят мимо. Об этом случае я слышу впервые. Клянусь Богом.

Сэм знал, о чём думали эти двое. В нынешние времена компании крайне нетерпимо относились к тем, кто привлекал внимание правоохранительных органов. Если с тобой возникли проблемы, любые проблемы, ты вылетаешь. Немало одарённых людей оказались в очереди за пособием, умоляя дать им работу.

— Благодарю за информацию, мистер Хьюз. Можете идти.

Едва рабочий оказался за дверью, Сэм произнёс:

— Пэт…

— Да? — Лицо управляющего вокзалом по-прежнему было бледным.

— Мне нужен список пассажиров этого экспресса.

— Это будет непросто. — Лоуэнгард нахмурился. — Бюрократия. С тех пор, как пару лет назад вступил в силу новый закон о внутренних перевозках, ты не поверишь, сколько бумаги…

— Как долго?

Пэт пожал плечами.

— Много бумаг. Неделя, может, пара.

— Ладно. Пара, так пара.

Управляющий облегчённо улыбнулся.

— Благодарю за понимание.

— Должно быть, это ты меня не понял. Когда я сказал «пара», я имел в виду пару дней.

— Дней? Два дня? Это невозможно!

— Ну, значит, придётся постараться. Иначе в будущем вокруг вокзала появится куча парковочных мест. Усёк?

— Ага, усёк, — сказал Лоуэнгард и Сэм заметил, что лоб у него блестел от пота.

Зазвонил телефон и Лоуэнгард схватил трубку, не дожидаясь второго звонка. Выслушав, он произнёс короткое «ага» и повесил трубку на рычаг.

— Подходит поезд вне расписания, нужно разбираться. Ты не поверишь, сколько дерьма приходится тут разгребать, Сэм. Не поверишь… А потом приходишь и добавляешь свою кучу.

— Я расследую убийство, Пэт, — сказал Сэм.

Лоуэнгард снова снял трубку телефона.

— А я пытаюсь управлять вокзалом и не подставить свою жопу под поезд. Грейс? Неси сюда почту, живо.

* * *
Снаружи Сэм заметил у противоположного конца вокзала несколько машин, которые заблокировали проход. От автомобилей в направлении железной дороги бежали люди. Некоторые закричали, вскинув руки, когда перед ними резко тормозили другие машины, пыхтя паром из-под радиаторных решёток.

Сэм подошёл к забору, ограждавшему железнодорожные пути. У сетчатого забора столпились мужчины и женщины, некоторые даже с детьми, тянули руки в сторону депо, стоявшего там локомотива с восемью прицепленными товарными вагонами и…

Сэм заметил около поезда нацгвардейцев с винтовками с примкнутыми штыками. Неудивительно, что Лоуэнгард так расстроился. Лагерный поезд, остановился заправиться углём или водой, прежде чем отправиться на запад, туда, где держали коммунистов, лидеров трудовых коллективов, забастовщиков, всех врагов, как внешних так и, в особенности, внутренних. По шее Сэма пробежал холодок. Люди в поезде… они направлялись в трудовой лагерь за тот выбор, что они сделали, за людей, с которыми они были связаны, за организации, что они поддерживали.

Выбор. Холод усиливался. А какой выбор, в данный момент, делал он сам?

— Сол Ротштейн!

— Хью! Хью Толанд!

— Сью! Сью Годин! Ты там?

К Сэму обратилась какая-то крупногабаритная женщина с синим шарфом, обмотанным вокруг головы. В её глазах стояли слёзы.

— Сэр? Вы нам не поможете? Не поможете? — Она указала на поезд. — Поезд… Он два дня как выехал из Бруклина. Мы шли за ним так быстро, как могли, нам не говорят, куда он идёт. Мы просто ходим передать еду и воду. И всё.

На потрескавшейся мостовой валялись пакеты из коричневой бумаги. В вагонах имелись зарешёченные окна, из которых тянулись руки. Сэм оглядел забор, заметил ворота. По ту сторону стоял железнодорожный следователь ««Б-И-М»», одетый в коричневый костюм с бейджиком, прикрепленным к нагрудному карману.

— Эй, — обратился к нему Сэм. — Может, откроешь ворота, чтобы люди передали еду?

Следователь дёрнул зубочисткой во рту.

— Эй. Может, свалишь на хер отсюда?

Сэм достал значок и приложил его к забору.

— Моя фамилия Миллер. Я — инспектор департамента полиции Портсмута. А тебя как звать?

— Коллинз, — неохотно ответил тот.

— Слушай, Коллинз, пусти людей. И я тебе так скажу: до конца месяца можешь парковаться, где захочешь и превышать скорость, где захочешь, и ни один коп тебя не тронет. Как тебе такое?

— Босс меня вздрючит, — сказал Коллинз.

— С Лоуэнгардом я разберусь. Ну, давай, пусти людей, пусть передадут еду, а ты взамен станешь хорошим парнем.

Коллинз снова пошевелил зубочисткой.

— А тебе-то какое до этого дело?

— Допустим, я тоже иногда хочу побыть хорошим парнем.

Коллинз поморщился, выплюнул зубочистку, однако отступил назад. Толпа молча наблюдала, как он отпирает ворота. Он резко произнёс:

— Так, народ, проходим, оставляем вещи и уходим. Начнёте бузить, тут же окажетесь в вагоне вместе с этими козлами, а к ночи уже будете в трудовом лагере!

Сэм ощутил, как толпа потекла мимо него, словно водный поток, обтекающий камень, кто-то коснулся его руки — женщина с шарфом — она прошептала что-то на иностранном языке, на идише, наверное, затем сказала:

— Благослови вас Бог.

Она влилась в людской поток, направлявшийся к поезду прямо по железной дороге. За несколько мгновений пакеты с едой, банки с «Колой» и «Пепси» исчезли за зарешеченными окнами, из которых, жадно цепляясь за жизнь, тянулись руки.

Сэм пошёл прочь. Может, Уолтер и прав. Один человек может что-то исправить. Но надолго ли?

Он остановился и обернулся на поезд, снова вспоминая тот состав, что однажды проехал мимо, а потом являлся к нему во снах. Тот поезд был похож на этот, но имелись и различия — в том не было окон, через которые проникал воздух и солнечный свет. Те вагоны были наглухо закрыты, словно кто-то не желал, чтобы люди видели, что в них везли.

Однако они не могли скрыть голоса, не могли скрыть крики.

И ещё одно. Тот поезд проехал под уличным фонарём, который осветил потрёпанные вагоны и…

Окраска. Вагоны, что стояли впереди были окрашены в тёмно-красный цвет. Особый вагон той ночью тоже был окрашен в тёмный цвет, но другой.

По бокам особых вагонов были нарисованы жёлтые полосы.

Что, блин, это означало?

Ничего, что помогло бы ему раскрыть убийство.

* * *
Сэм вернулся за рабочий стол, игнорируя миссис Уолтон, а когда та ушла припудрить носик, снял трубку, вызвал телефониста и ещё раз позвонил в Конкорд, но на этот раз в отдел автотранспорта Департамента Безопасности. Он быстро выяснил, что на то, чтобы проверить все жёлтые «Рэмблеры», зарегистрированные в штате у него уйдёт неделя. Неделя… да и хрен с ним. Пусть будет. Может, случайно, может, нарочно, но замедление поезда в Портсмуте вызывало вопросы, и Сэму хотелось найти на эти вопросы ответы. Поезд замедлили для того, чтобы сбросить тело?

После телефонного разговора, он занялся старыми делами, пока его не отвлёк знакомый голос.

— Инспектор, — произнёс мужчина. — Вы выглядите так, словно вам хочется выпить. А поскольку в нашем департаменте официально действует сухой закон, как насчёт чашечки кофе?

Сэм повернулся в кресле и увидел перед собой улыбающегося Шона Донована с двумя чашками кофе в руках. Шон подался вперёд и придвинул кресло поближе к столу Сэма.

— Как я понимаю, у вас сегодня загруженный день.

— Так и есть, — сказал Сэм, глотнув кофе. Шон приготовил напиток так, как ему нравилось — чёрный с двумя кусками сахара.

Шон кивнул.

— Несомненно, боретесь с силами тьмы. Удивлён, что после встречи с теми двумя федералами, вы не отправились домой принять ванну.

— Федерал там был только один, — сказал Сэм. — Второй из… А, погодите. Я понял. Это шутка. Фбровец и гестаповец — оба федералы.

Шон поднёс чашку ко рту.

— Теперь у нас с вами есть кое-что общее. Мы оба проводим время с федералами.

Сэм повернулся в кресле, к счастью, миссис Уолтон ещё не вернулась.

— Они и с тобой говорили?

— Не уверен, что здесь уместно слово «говорили», — ответил Шон. — Они сделали запрос, и этот запрос был выполнен. Фбровцу были нужны кое-какие дела, и я с радостью ему их передал. И он, кажется, с радостью, поделился ими со своим косолапым приятелем.

— Какие именно дела? — поинтересовался Сэм.

— Хммм, — произнёс Шон, отпивая кофе. — Любому другому в этом здании я бы сказал, что это не его дело. Но, поскольку вы более, чем обычный коп, вам я скажу. Личные дела.

— Я думал, ФБР интересуют те дела, что в работе, а не личные.

Шон рассмеялся.

— Хорошо сказано. Сэм, как считаете, за каким хером ФБР будет интересоваться уголовными делами полицейского департамента Портсмута? Пьяное вождение? Шлюхи? Взломы? О, я в курсе, что они забрали у вас дело об убийстве, но на самом деле, ФБР и их немецких друзей интересуют дела нового типа: нелояльность, отсутствие энтузиазма в отношении нового порядка, мыслепреступления такого порядка.

Сэм услышал шаги, увидел возвращавшуюся миссис Уолтон и склонился к Шону.

— Итак. Чьё личное дело они запрашивали?

— Вы, правда, хотите знать?

— Разумеется.

Шон улыбнулся.

— Ваше.

Глава восемнадцатая

Тем же вечером Сэм и Сара отправились в кино. Он жаждал ненадолго окунуться в вымышленный мир, в котором не было ФБР, гестапо, «подземки», стукачей и Партии. Сара поцыкала на порезанный укав пальто и пообещала попозже его зашить. И всё же, ну и денёк, Господи.

Даже такой небольшой город, как Портсмут мог похвастаться тремя кинотеатрами, и этим вечером они отправились в «Колониал», что на Конгресс-стрит. На ужин, который предварял просмотр — была тушёная рыба — Сэм поддерживал позитивный настрой беседы, изображал прилежного супруга, прилежного отца (изо всех сил стараясь не изображать стукача!), хотя аппетита у него почти не было. От встречи с ФБР у него осталось леденящее душу ощущение, вызванное мыслью о том, насколько же близок он был потерять всё из-за Тони. Мало того, этим вечером к ним на ночёвку в подвал должен прибыть очередной пассажир «подземки». К разговору об опасной жизни.

А ещё был тот поезд, что отправлялся из Портсмута, чтобы выгрузить очередную порцию заключённых, а в других поездах всегда найдётся место для ещё одного диссидента, ещё одной семьи.

Во время ужина Сара вела себя более благодушно, словно пыталась развеять то, что случилось дома прошлой ночью. А когда Сэм упомянул о визите ФБР и гестапо, Сара замолчала, держа половник в воздухе.

— Гестапо? Здесь?

— Именно, — ответил Сэм, намазывая масло на хлеб. — Приписан к бостонскому консульству. Похоже, мой покойник прибыл сюда из Германии, причём нелегально. Так что, это больше не моё дело. Федералы забрали его.

Сара бросила взгляд на Тоби и опустила черпак в кастрюлю с рыбой.

— С трудом могу поверить, что здесь в Портсмуте гестапо. Мало нам тут легионеров Лонга, ещё и гестапо…

— Прямо как в газетах и кинохронике. Однако этот немец на меня вроде не злился. Он больше похож на бумагомараку, на копа, вроде меня.

Сара покачала головой.

— Нет. Ты ошибаешься, Сэм. Плевать мне, как он выглядит. Все они — нацисты, гестапо, СС — чистое зло. Миссис Браунштейн из школы рассказывала мне, что они вытворяли с её родственниками в Голландии…

Сэм приподнял брови, поглядел на Тоби, и Сара была вынуждена сменить тему. Потом они ушли, оставив Уолтера за сиделку. В глазах у Тоби плясали черти. Сэм надеялся, что Уолтер справится с испытанием восьмилеткой.

И вот они сидели в затемнённом кинотеатре, почти все вокруг них курили, рядом стоял пакет с жирным попкорном, а Сара прижалась к плечу Сэма. Сегодня показывали мюзикл с Джуди Гарланд, и хоть Сэм и наслаждался свободным вечером, приходилось оставаться начеку. ФБР — и гестапо! — просматривало его личное дело. Зачем? Ничего особенного там не было, по крайней мере того, что в ФБР уже не знали, однако, возможно, «колбасник» хотел побольше узнать о Сэме и…

Внезапно его ткнули в рёбра.

— Что? — прошептал он Саре. — Что случилось?

— Я кое-что сказала, а ты не услышал, — прошептала та в ответ.

— О, прости. Задумался. Что ты сказала?

— Я сказала, что надеюсь, Уолтер справится с работой няньки. В прошлый раз он уснул на диване, а Тоби связал его ботинки.

— По крайней мере, ему не надо платить, — сказал Сэм. — Помнишь, что случилось с той девчонкой, Клэр? Она вытрясла из нас два доллара, привела своего дружка, и Тоби выучил новый урок на пять лет раньше положенного срока.

— Шшшш, — прошипел кто-то в зале и началось кино.

Прошла парочка анонсов грядущих показов, а также короткометражка про Багса Банни, и Сэм немного расслабился, посмеявшись вместе с Сарой над выходками «под'ого к'олика». Затем раздались знакомые фанфары системы «Мувитон», демонстрируя этот чёртов мир во всей его чёрно-белой красе.

На экране появился густой столб дыма над деревней и ехавшие по полю танки. Диктор произнёс:

— С окончанием весны и наступлением лета на территории России, начались новые бои между немецкими и русскими танками. Идёт третий год сражений в Восточной Европе, и все эксперты предсказывают возобновление яростных сражений. До тех пор, пока либо нацистская Германия, либо коммунистическая Россия не получат решительного преимущества, специалисты обещают ещё один год боёв до наступления зимы.

Пока диктор рассказывал, на экране появлялись знакомые уже кадры танков на марше, пикирующих бомбардировщиков «Штука» и шагающих германских солдат, однако в этот раз Сэм отметил, что в отличие от молниеносных побед 40-го и 41-го годов, «колбасники» выглядели измотанными, их лица были грязными и мрачными.

Снова фанфары, смена кадра, ещё больше военных, на этот раз японских, шагающих через рисовые поля.

— Империя восходящего солнца, — продолжал диктор, — не прекращает экспансию на запад, и ведёт бои за установление спокойствия в Манчжурии и Китае. Войска, верные генералиссимусу Чан Кайши и лидеру коммунистов Мао Цзэдуну продолжают партизанскую борьбу, вынуждая солдат японского императора сражаться за каждый дюйм китайской земли.

— Достали уже эти международные новости, — прошептала Сара. — Давайте уже кино.

Сэм сжал её ногу, когда на экране, под аккомпанемент рассеянных недовольных выкриков вперемежку с радостными воплями, появился знакомый лик херувима. Под вспышки камер и вопросы журналистов через фойе отеля проходил пухлый мужчина с сигарой. Он поднял вверх два пальца в форме буквы «V».

— Бывший премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль на этой неделе прибыл в Нью-Йорк, для встречи со сторонниками так называемого «британского правительства в изгнании».

Черчилль остановился перед микрофонами радиостанций и заговорил усталым шепелявым голосом:

— Мы сражаемся за освобождения мира от эпидемии нацистской тирании и за сохранение всего того, что ценно человечеству. Это война не за доминирование, не за имперские амбиции и не ради материальной выгоды; это не война ради погружения отдельных стран во тьму и не ради ограждения их от прогресса. Это война ведётся исключительно во имя незыблемых прав личности, во имя утверждения и возрождения человечества.

Снова фанфары, смена кадра, снова крики поддержки и редкие недовольные выкрики, едва на экране появился президент, пожимающий руку суровому мужчине в строгом костюме.

— На этой неделе в столице нашей Родины, президент Хьюи Лонг завершил переговоры с послом Германии о дальнейших отношениях между Американской республикой и Третьим Рейхом.

Очередное быстрое переключение кадра, появился лысый мужчина, спешащий мимо репортёров по отполированному коридору.

— Также в Вашингтоне, генеральный казначей Генри Моргентау не сумел провести через Конгресс расширение лимита еврейских беженцев.

Из зала раздался выкрик:

— Пускай жиды у себя сидят!

Пара человек рассмеялась. Сэм сидел смирно, смущённый этим выкриком.

Снова сменился кадр, демонстрируя группу мужчин в серых костюмах и с одинаковыми серыми лицами, стоящих перед каким-то правительственным зданием.

— В Монреаль с неожиданным визитом явилась торговая делегация из сражающегося Советского Союза, которая отказалась приезжать в столицу страны, Оттаву. Какие именно темы обсуждались с канадским правительством, остаётся тайной, однако некоторые обозреватели предполагают, что «красные» ищут поддержку от своих соседей по Северному полюсу.

Очередной грохот фанфар, и под крики и свист на экране появился знак Голливуда, а затем бассейн и некое подобие шоу талантов со стоящими под пальмами красотками в купальниках. Из-за громкого и продолжительного похотливого свиста невозможно было расслышать диктора. Сара склонилась к уху Сэма:

— Нравится картинка?

— Мне нравится та, что рядом со мной, — ответил Сэм. — Как тебе такое?

— Рада слышать. А вот тебе вид той, что рядом.

Сэм опустил взгляд, ощутил в основании шеи лёгкую дрожь. Сара медленно приподняла подол юбки выше бёдер, демонстрируя кружева чулок. Она тихо хихикнула и одёрнула юбку.

— Мне этот вид никогда не надоест, милая, — прошептал Сэм.

Этими словами он заслужил ещё один поцелуй. Он укусил её за ухо и Сара охнула.

— Помнишь тот раз на балконе, когда мы вместе учили французский? — прошептал Сэм.

Ещё один поцелуй и она предупредила его:

— Продолжите в том же духе, инспектор, и я утащу вас туда.

Он сжал её ногу.

— Мест нет. Я проверил. Оставим это дело на потом.

— Договорились, — прошептала она, теребя пальцами его брюки.

Начался обещанный фильм, ковбойский мюзикл под названием «Сумасшедшая девчонка» с Джуди Гарланд и Микки Руни. Пока шли титры, Сэма не покидала мысль о том, что, в то время как весь мир погрузился в хаос войны, в то время как империи до крови рубятся за выживание, в Штатах всех интересуют лишь голливудские старлетки.

Всё это похоже на жизнь в общежитии. Пока вокруг кричат соседи, пока звенят и бьются бутылки, ты слушаешь радио и притворяешься, будто всё хорошо.

* * *
Когда фильм закончился, они вместе со всеми вышли на улицу. У входа им помахала Донна Фитцджеральд. Сэм улыбнулся ей, заметив рядом тощего мужчину, который держал Донну за руку. «С возвращением домой, Ларри. С возвращением из трудового лагеря», — подумал Сэм.

Кто-то позвал его:

— Сэм! Эй, Сэм!

У входа в кинотеатр стоял Гарольд Хэнсон в компании своей жены. Хэнсон помахал Сэму и Сара крепче сжала его ладонь.

— Боже, он с женой… забыла, как её звать?

— Дорис, — пробормотал Сэм. — Давай, закончим по-быстрому.

Супруга маршала — крошечная женщина с седыми волосами, стянутыми на затылке в пучок и острыми чертами лица — что-то прошептала мужу, вытянувшись на цыпочках, затем скрылась в здании кинотеатра. Когда они подошли, Хэнсон протянул руку Саре и произнёс:

— Милая моя, рад видеть тебя этим вечером.

Сара уверенно ответила:

— А уж как я рада, что сумела вытащить его этим вечером. Чтобы его не выдернули по какому-нибудь делу. Или на партийное собрание. Или ещё куда.

Хэнсон, казалось, опешил. Затем он кивнул.

— Конечно, у нас у всех есть долг и обязательства, которые нужно соблюдать, включая партийные. Сэм, хочу поблагодарить тебя за сотрудничество с ФБР и их немецким приятелем. Они сказали, что получили всё, что хотели.

— Они не сказали, кем был тот покойник? — спросил Сэм.

— Нет, не сказали. И, поскольку, это дело больше не твоё, так тому и быть. Они сказали, что дадут нам знать, если появится что-то такое, что нам будет нужно знать.

— Без сомнений, — сказал Сэм, и Сара вновь пожала ему руку.

Она буквально чувствовала сарказм в его голосе, но Хэнсон, кажется, ничего не заметил, поскольку выражение его лица просветлело.

— Прошу прощения, Дорис сказала, ей нужно припудрить носик, а вы сами знаете, сколько это тянется.

— Доброй ночи, — сказал Сэм, Хэнсон улыбнулся Саре и зашёл в кинотеатр.

— К чему всё это было, Сэм? — спросила у него Сара.

— Меня предупредили.

— О чём предупредили?

— О том покойнике на железной дороге. Считается, что это дело больше не моё. А маршал заметил меня и решил напомнить.

Она остановилась сама, остановила Сэма напротив аптеки «Рексалл» и спросила:

— Что значит «считается»? Тебя отстранили от дела или нет?

— Официально, да. Неофициально же, это моё первое дело об убийстве, Сара. И я не собираюсь просто так его сдавать.

Она взглянула на Сэма, в её глазах что-то появилось. Сэм не сумел понять выражения её лица. Затем она, кажется, приняла какое-то решение.

— Ладно, Сэм. Делай, что должен. Ты всё ещё на испытательном сроке… И я не думаю, что мы переживём, если тебя снова понизят в сержанты. Просто, будь осторожен.

— Буду.

Она удивила его, поцеловав прямо в губы.

— Этот Гарольд Хэнсон… знал бы он и ему подобные, как им повезло с тобой, Сэм Миллер.

Сэм крепко обнял её и поцеловал.

— Почти так же повезло, как мне с тобой.

После этого её настроение переменилось, словно она переодела платье, и она принялась болтать о мюзикле, что они только что посмотрели, но всю дорогу до «Паккарда» Сэм не мог сосредоточиться. Он всегда гордился своей способностью понимать настроение Сары. Но, когда она спрашивала его о деле, складывалось впечатление, будто он смотрит на голую стену.

Что такое с Сарой? Это всегда было частью её очарования, когда она в один момент предлагала отправиться на балкон пошалить, а, когда речь заходила о «подземке», становилась твёрдой, как камень. Любовница и боец, всё в одной прелестной, и вместе с тем раздражающей упаковке.

Сэм понимал, что ему следовало бы расспросить её, но настроение у Сары было спокойным, умиротворённым и ему хотелось, чтобы так и продолжалось. А ещё ему хотелось прекратить думать о Донне и её милой непосредственной улыбке.

Глава девятнадцатая

Когда они вернулись домой, Уолтер отправился к себе наверх, сказав, что Тоби просто персик, а не мальчик. Сара пошла проверить сына, а Сэм принялся развешивать пальто. Когда Сара вернулась, он подошёл к двери в подвал.

— Спущусь на минутку.

— Хорошо. Это последний раз. Обещаю. И будь добр с ним, кем бы он ни был.

— Буду, — ответил Сэм, стараясь говорить спокойно. — И ещё ты сказала мне быть осторожнее, моя маленькая революционерка.

Наградой ему была улыбка.

— Когда ты вернёшься, милый, я покажу тебе, насколько опасной я могу быть.

Едва он повернул дверную ручку, как прозвенел звонок. Сара замерла, шокированная.

— Он не мог облажаться? — чуть более резко, чем планировал, произнёс Сэм. — Твой пассажир не мог решить, что входить нужно через парадную дверь?

Сара побледнела.

— Нет, это невозможно. Они все знают процедуру.

Снова прозвенел звонок, за ним раздался стук в дверь и послышались приглушённые голоса. Сэм уверенным тоном обратился к жене:

— Никаких споров, Сара. Никаких обсуждений. Живо иди в комнату Тоби. Услышишь мой крик, хватай его. Вылезай через окно. Иди к соседям и звони отцу. Ты меня поняла?

Поджав губы, она вышла из комнаты. Сэм прошёл в прихожую, взглянул на антресоль, где лежал служебный револьвер.

— Секундочку, — крикнул Сэм. Он включил свет на крыльце и открыл дверь.

Перед ним стояли двое легионеров Лонга.

Сэм глубоко вдохнул.

— Чем могу помочь?

Этих двоих он прежде не видел. Выглядели они настолько одинаково, что казались братьями. Однако один был повыше и держал в руках планшет, а второй пониже, более кряжистый, скрестил руки на груди, словно нетерпеливо ожидал чего-то.

— Вечер добрый, сэр, — заговорил тот, что с планшеткой. — Моя фамилия Кэрратерс. Это — Леклерк. Мы проводим опрос среди местных членов Партии, ищем кое-какую информацию.

Сэм крепче сжал дверную ручку.

— Какую именно информацию?

Леклерк дерзко дёрнул плечами.

— Да, всякое. Знаете же, как оно бывает.

— Нет. Я не знаю, как оно бывает.

— Нормально, если мы войдем? — спросил Кэрратерс.

— Нет, не нормально. Уже поздно. Мой сын уже спит, а жена готовится ко сну.

Леклерк чуть подвинулся, заглядывая Сэму за плечо.

— Ваша жена готовится спуститься в подвал? Дверь открыта.

Сэм не пошевелился.

— Спуститься собирался я, проверить топку.

— С выключенным светом? — спросил Леклерк.

— Свет я погасил, когда поднялся, и когда услышал, что вы двое ломитесь в мою дверь. А теперь, если вы не…

Кэрратерс улыбнулся.

— Ну, мы против, сэр, и если вы не против, мы бы хотели задать вам несколько вопросов…

Леклерк шагнул вперёд, но Сэм остался на месте, загородив проход.

— Уже поздно, — сказал он. — Вы знаете, кто я и где работаю. Коли это настолько важно, можете поговорить со мной там. В противном случае, пошли на хер с моего крыльца.

Кэрратерс бросил взгляд на напарника, затем посмотрел на Сэма. Тот напрягся, гадая, подготовилась ли Сара. Если эти клоуны сделают ещё шаг в его сторону, он начнёт махать кулаками, и…

Тот легионер, что слева — Кэрратерс — улыбнулся.

— Как скажете, сэр. Поговорим с вами завтра, в участке. Передайте жене и сынишке от меня доброй ночи, хорошо?

Тяжёлые ботинки застучали по деревянному настилу, когда они спускались с крыльца. Сэм закрыл и запер дверь, затем погасил свет. Он заметил, что руки у него дрожали.

* * *
Дверь в комнату Тоби была открыта, ночник включён. Сара сидела на краю кровати, где спал мальчик.

— Они ушли, — тихо произнёс Сэм.

— Кто это был? — так же шёпотом спросила Сара.

— Легионеры Лонга. Двое.

— О, Сэм…

— Сказали, проводят какой-то опрос. Я сказал им прийти завтра ко мне на работу.

— Сэм…

— Я в подвал, — коротко произнёс он. — Какое-то время побуду там. И, Сара… мы были чертовски близко. Надеюсь, ты понимаешь, насколько близко мы оказались.

Его напуганная жена лишь кивнула, не сказав ни слова.

Сэм дошёл до двери в подвал, спустился вниз и лишь затем включил свет. Появилось внутреннее убранство подвала, а за подвешенной простынёй проступала человеческая фигура.

— Эй, — позвал Сэм, спустившись по лестнице до конца. — Вы там?

Высунулась рука, которая сдвинула занавеску и Сэм замер. Человек оказался негром, крупным с пронзительным взглядом и… трудно сказать конкретно, но каким-то представительным.

— Здравствуйте, и благодарю за помощь, — сказал мужчина.

Голос у него оказался низким, а речь, на удивление, культурной. Сэм подошёл ближе, стараясь не глазеть. В этой части мира, негры встречались не так, чтобы часто.

— Пожалуйста, — ответил он. — Вам что-нибудь нужно?

— Нет. Мне сообщили, что через несколько часов моё путешествие продолжится, а уже завтра вечером я буду в Монреале.

Всего несколько секунд назад Сэм был готов возненавидеть человека, который подверг его семью подобной лотерее, но сейчас это чувство необъяснимым образом исчезло.

— Надеюсь, всё пройдёт, как надо, — сказал он.

Посетитель рассмеялся, его смех отозвался эхом в старом гнилом подвале.

— В том, что я оказался здесь, есть некая ирония. Мой собственный отец был рабом на плантации в Северной Каролине. У него на меня были большие надежды, и вот я где — беглец, идущий по «подземке». Какое-то время я жил в Британии, работал там до прихода нацистов, потом вернулся сюда, в надежде продолжить сражаться. И вот я где. Одинокий, преследуемый, как мой папаня, словно беглый раб из прошлого века, сбежавший с Юга. И всё из-за человека, что сидит в Белом доме.

Сэм более пристально взглянул на этого человека. Блин, он выглядел знакомо. Мог ли он видеть его в кинохронике или в газетах? Он хотел спросить, но не желал навязываться.

— Берегите себя. Мне нужно вернуться наверх к жене и сыну. — Он протянул негру руку. — Сэм. Сэм Миллер.

Мужчина тепло пожал ему руку.

— Рад знакомству, Сэм. Я Поль. Поль Робсон[19].

Имя его тоже показалось знакомым, но каким-то давнишним.

— Удачи вам, Поль.

— Благодарю, Сэм. Ценю.

Сэм оставил мужчину наедине и поднялся по лестнице.

* * *
Сара лежала в кровати, радио выключено, Сэм переоделся в пижаму и залез под одеяло. Сара нежно коснулась его груди и он повернулся к ней.

— Близко. Сегодня бы ближе всего оказались к аресту. Ты это понимаешь, Сара?

— Да, — пробормотала та. — Обещаю, Сэм. Это был самый последний.

— Уже поздно. Кто-то уже знает, что здесь работает «подземка». И я не про маршала. Он просто намекал мне. А это уже серьёзнее.

— Откуда тебе знать? — тихо спросила она.

— Оттуда, что эти легионеры Лонга заметили дверь, и они знали, что это дверь в подвал. Они знают, Сара, они уже знают. В каком-то смысле, молот вот-вот готов опуститься со всей силой.

Какое-то время он молчал, а она крепче прижалась к нему, вероятно, напуганная, не столько двумя мужчинами в форме у её порога, сколько его молчанием. Сэм поцеловал её в щёку и она сказала:

— Сэм… спасибо, что прогнал их, что защищаешь нас.

— Моя жена… моя революционерка… мы же вместе, да? Неважно, ради чего. Ты, я и Тоби. Втроём. Всегда.

— Да, Сэм. Спасибо. Втроём. Всегда.

Он уснул, окружённый запахом её тела.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Конфиденциально

Доклад полевого партийного офицера Х. Леклерка.

Имею сообщить, что вечером 4 мая, 1943 года совместно с полевым партийным офицером Т. Кэрратерсом я проводил оценку лояльности и опросные мероприятия на Грейсон-стрит в г. Портсмут, в том числе члена Партии Сэма Миллера. Миллер отказался отвечать на наши вопросы. Миллер отказался пустить нас в свой дом. Основываясь на предыдущих указаниях, мы не смогли проникнуть в его дом и провести дальнейшую проверку лояльности.

В свете реакции Миллера и его отказа от сотрудничества, рекомендую задержать Миллера и его семью с целью определения дальнейшего статуса Миллера и его жилища.

С уважением,

Х. Леклерк
Полевой партийный офицер

Значок N4166

Глава двадцатая

Сэм проснулся рано, сон его был беспокойным и наполнен дурными видениями, которых он не смог вспомнить. Он оделся, стараясь не будить Сару, и спустился вниз. Подвал был пуст. Сэм вздохнул, сорвал простыню и свернул койку, бросив одеяло на пол. С койкой и простынёй в руках он прошёл дальше по подвалу, и толкнул плечом дверь на улицу. Снаружи было холодно и сыро, небольшая лужайка была покрыта инеем. Стоял высокий прилив. Сэм подошёл к изгороди, отделявшей его двор от реки Пискатаква, и одним движением швырнул койку с простынёй в реку.

Какое-то время он постоял, глубоко дыша, затем направился обратно.

* * *
Возможно, виной тому было возбуждение, охватившее их из-за того, что прошлой ночью «Чёрная Мария» прошла мимо их дома, но за завтраком царили смех и веселье. Даже Тоби вовлёкся, он нашёл соломинку и пускал пузыри в стакане с апельсиновым соком, заявив родителем, что это «флоридские пуки», потому что апельсиновый сок был произведён во Флориде. Несмотря на дурные сны, вид Сары, улыбающейся во время приготовления еды, вдохновил Сэма. Пару раз, проходя мимо, он щипал её пониже спины, отчего Сара, смеясь, тоже щипала его, правда, в более чувствительных местах, отчего Сэм охал, а Сара ухмылялась.

После того, как посуда была вымыта, а Тоби отправился к себе в комнату, Сэм заметил у плиты бумажный пакет. Он заглянул в него, и увидел пару старых рубашек и пару штанов, некогда порванных, но сейчас подшитых и залатанных.

Он взглянул на Сару.

— Очередной сбор одежды?

Она вытерла руки о мочалку.

— Да, в обеденный перерыв. Несколько наших из школьного департамента ходят в лагерь бродяг.

Он свернул пакет.

— Хорошо. Только не ходи туда одна. И я рад, что ты занимаешься этим в разгар дня.

Сара отложила губку.

— Вот и всё, Сэм. Вот и всё… что мы можем сделать.

Он подошёл к ней, обнял, поцеловал и прижал крепче.

— Благодаря тебе, к концу дня кое-кто, у кого нет возможности купить новую одежду, будет выглядеть чуточку лучше. Ты только будь осторожнее, хорошо?

Сара потянула его за ухо.

— Я вас и в первый раз хорошо расслышала, инспектор. А теперь, идите уже, и хватит обманывать налогоплательщиков.

* * *
Сэм ехал на работу в одиночестве, проехал мимо повозки, запряженной лошадьми, с местного молокозавода, и свернул на остров Пирс, проехал по деревянному мосту. На грунтовой парковке было пусто. Сэм вышел, обошёл стороной груду стекла от разбитых пивных бутылок, заметил облезлый кусок резины, брошенный на камень.

Он огляделся.

— Тони! Ты здесь?

Нет ответа. Лишь крики чаек, да свист каких-то инструментов со стороны судоверфи.

Сэм залез в «Паккард» и достал оттуда пакет с бутербродами, которые приготовил, пока Сара и Тоби одевались. Он прошёл по тропе, что вела в лес, и быстренько разложил три палочки, которые указывали налево. Ещё одно старое бойскаутское послание. Посмотри налево. Там, слева, у основания большой сосны, он положил пакет с бутербродами. Он подождал. Он ждал движения среди кустов и деревьев. Он сунул руку под пальто в поисках носового платка.

Если бы Тони вышел прямо сейчас, Сэм смог бы решить одну проблему. Он вернул бы его к себе, посадил в подвал… Вокруг столько всего происходит, а тут ещё беглый брат ходит где-то поблизости…

Сэм подождал ещё немного, посмотрел на часы, и вернулся в «Паккард».

* * *
Добравшись до своего стола, он был приятно удивлён, узнав, что миссис Уолтон с утра приболела. Его бесило, что она сидела рядом, подслушивала его телефонные разговоры, заглядывала в записи, когда он уходил, да и вообще, всюду совала свой нос, занося всё о нём и всех остальных в свой Журнал.

Сев в кресло, он обнаружил ещё один приятный сюрприз — на столе лежал конверт со штампом «Железная дорога Бостон-и-Мэн. Портсмутское отделение. Портсмут, Н-Х».

Конверт оказался увесистым. Умный человек, поступил бы умно и швырнул бы конверт в урну. Дело отныне находилось в ведении ФБР и гестапо. Ему оно больше не принадлежало. Но тот старик, с татуировкой… Сэм помнил слова судмедэксперта. Пошли они все на хуй. Он откинулся в кресле и раскрыл конверт. Он извлёк оттуда пухлую пачку бумаг и записку:

«Сэм.

Рад, что получилось всё сделать быстрее, чем я думал. Дай знать, если понадобится что-нибудь ещё.

Пэт»
Сэм взглянул на бумаги. Пачка копий списков пассажиров поезда из Бостона в Портленд, на котором, вероятнее всего, ехал его Джон Доу.

Он набрал четырёхзначный номер вокзала «Б-И-М», и когда Лоуэнгард снял трубку, сказал:

— Отлично сработано, Пэт. Спасибо. Департамент у тебя в долгу.

Голос у Лоуэнгарда дрожал, но, кажется, ему была приятна похвала.

— Рад, что получилось, Сэм. Могу я ещё чем-то помочь департаменту?

— Ага, можешь.

Молчание. Лишь тяжёлое дыхание.

— Только вопрос, Пэт. Согласно новым внутренним транспортным законам, все пассажиры должны быть внесены в список, так? И этот список должен проверять железнодорожный коп, приписанный к конкретному поезду?

— Всё так, — осторожно произнёс Пэт.

— Хорошо. Далее. Согласно тому же закону, по прибытии этот список должен проверяться? Чтобы сверить количество сходящих пассажиров с количеством севших в поезд?

Нет ответа.

— Дел полно, так ведь? Куча бумажной работы. Поезд запоздал, никому не хочется задерживать пассажиров и сверять имена. Поэтому, порой, приходится отворачиваться. Возможно, не задаром. Иногда даже список не составляют. Верное предположение?

— Очень верное предположение, Сэм.

— Тогда дай мне человека в Портленде, твоего коллегу. На случай, если бумаги были составлены как следует.

— Джордж Калли, — сказал начальник станции. — Он сможет тебе помочь.

— Спасибо, Пэт, — однако Сэм уже разговаривал с пустой трубкой.

* * *
Сэм быстренько сбегал в туалет, а когда вернулся к себе, то заметил на столе новую записку. Она была от Шона Донована, архивариуса, и написано там было лишь: «Зайдите как можно скорее. Шон». Сэм позвонил в архив. Никто не ответил.

Значит, в другой раз, сейчас пора заняться настоящим следствием. После общения с оператором «Нью Ингланд телефон», и заказав междугородний звонок, его поставили на ожидание разговора с Джорджем Калли из портлендского отделения компании «Бостон-и-Мэн». Грубый мэнский говор Калли звучал так, словно его обладатель работал на какой-нибудь лодке по ловле омаров, а не на железнодорожном вокзале, но когда Сэм пояснил, что ему нужно, тон мэнца стал заговорщицким, как у ребёнка, который слишком много слушал историй о Дике Трейси[20].

— Серьёзно? — переспросил Калли. — Расследование убийства?

— Именно, — сказал Сэм. — Я считаю, что убитый три дня назад ехал на экспрессе из Бостона в Портленд. У меня есть список пассажиров, севших в Бостоне. Если мы сверим его со списком тех, кто сошёл в Портленде, тогда…

— Тогда выясним, кто не отметился в Портленде, и вы узнаете имя своего покойника! Погодите, найду нужные бумаги.

Послышался стук трубки о столешницу. Сэм оглядел своё рабочее место и порадовался тому, что миссис Уолтон не было рядом.

— Так, — заговорил Джордж.

— Я сосчитал всех пассажиров в своём списке, и у меня набралось сто двенадцать человек. А у вас сколько?

Послышалось бормотание Калли, затем тот радостно воскликнул:

— Сто одиннадцать. Я дважды пересчитал. Сто одиннадцать. Значит, ваш Джон Доу в моём списке.

— Хорошо, тогда начнём, и не забудьте, только мужские имена. Женские не нужны.

— Конечно. Первое имя в моём списке — Сол Аарон.

Сэм вгляделся в размытую копию.

— Есть.

— Так, Вернон Аарон.

— Есть.

Сэм зевнул. День предстоит долгий.

Глава двадцать первая

Примерно тридцать пять минут спустя, они нашли, что искали.

— Уинн. Роско Уинн. — Голос Джорджа звучал устало.

Сэм протёр глаза, и посмотрел ещё раз.

— Повторите ещё раз, Джордж? Какое имя?

— Уинн. Роско Уинн. Через «у».

Сэм ещё раз просмотрел размытые страницы. Там стояло имя Роско Уинн, но перед ним в списке было ещё одно.

— Не Уотан? Петер Уотан?

— Нет. После Уильямса идёт Уинн. Не Уотан. Думаете, оно?

— Пока нет, — сказал Сэм. — Надо закончить. Похоже, осталась всего дюжина.

И это было, действительно, так, поскольку в конце он ощутил волнение, схожее с глотком холодной воды в жаркий день, и он уже понял, как звали мертвеца.

Петер Уотан.

Никакой он больше не Джон Доу.

Сэм снова заглянул в список.

Петер Уотан.

«А теперь выясним, кто ты такой», — решил Сэм.

* * *
Спустя час он особо никуда не продвинулся.

При помощи междугородных звонков в отделение «Б-И-М» в Бостоне, он выяснил, что Петер Уотан сел там на экспресс до Портленда. Сэм даже раздобыл адрес — дом 412 по Уэст-Фёти-секонд-стрит, квартира N4, в Нью-Йорке. Однако после ряда дополнительных междугородных звонков в разные полицейские участки Нью-Йорка — Сэм вздрогнул, подумав, что скажет миссис Уолтон, когда в следующем месяце увидит счета за междугородные звонки — он выяснил, что адрес был поддельным.

Поддельный адрес.

Имя, значит, тоже поддельное?

Что дальше?

Он взглянул на часы на стене.

Домой пора, вот, что.

* * *
Тоби едва досидел до конца ужина, он очень хотел принести за стол выпуск «Экшн комикс» и пытался читать его в перерывах между порциями лаймового желе. Сэм разозлился, рявкнул на него, и отправил ребёнка в свою комнату в слезах. Тоби выскочил из-за стола с криком:

— Ты никогда не разрешаешь мне веселиться!

Сэму пришлось приложить немало усилий, чтобы не отправиться за ним и не всыпать ремня. Всё время за ужином Сара расспрашивала его о работе, и он заметил, что отвечает односложно.

Наконец, когда Тоби отправился в постель, и они сами ушли в спальню, стоя у двери, Сэм вспомнил о том, что произошло всего сутки назад.

— Прошлой ночью было по-настоящему близко.

— Знаю, знаю, — сказала Сара.

Она сидела на краю кровати, расчёсывая волосы. Радио было включено. Похоже, Саре удалось поймать работающую танцевальную частоту, которая, впрочем, была вся забита статикой. Когда танцевальная мелодия закончилась, Бинг Косби[21] запел «О, какое прекрасное утро».

— Да?

Сара повернулась, отложила расчёску, в её глазах стояли слёзы.

— Да, знаю. Правда, знаю. Я понимаю, что в последний раз зашла слишком далеко, и больше этого не повторится. Я… Появление легионеров у моего порога меня сильно напугало. Правда, напугало.

— Хорошо, тогда. Если повезёт, они пришли только, чтобы напугать нас.

Она взяла расчёску, снова положила.

— Если так, они отлично справились, да? Знаешь…

— Продолжай.

— Было время, когда участие в политике было… ну, забавно. Невинно. Как в тот раз, когда папа впервые избирался в городской совет, сразу после смерти мамы. Ему нужно было выбраться из дома, заняться делом, и я так им гордилась. Я ещё даже подростком не была, а уже раздавала листовки и подсовывала под двери брошюры. Мы допоздна сидели в городской ратуше, пока подсчитывали голоса. Знаешь, в тот раз я впервые ощутила, каково это. Участвуя в кампании отца, я понимала, что один человек может всё изменить.

— И всё ещё может, — сказал Сэм, вспоминая слова Уолтера Такера.

Сара покачала головой.

— Не как раньше, не после избрания Лонга. Сегодня ты можешь что-то изменить, но закончишь в тюрьме. Или хуже того. И раздача одежды… после «подземки» — это всё, что мне осталось.

— Звучит неплохо. Слушай, что с Тоби? Чего он такой дёрганный?

— Хотелось бы знать. Порой, — она взглянула на него и улыбнулась, — мне кажется, этот мальчуган — вылитый дядя. Такой же несносный.

— Повезло нам, — пробормотал Сэм. — Нас ждут долгие десять лет, пока он не сможет пойти своим путём.

Сара ничего не сказала, а когда он отвернулся, она удивилась.

— Ты куда, Сэм?

— Проверю, закрыта ли дверь, — ответил тот.

Он прошёл по дому, всё проверил, убедился, что все двери и окна закрыты, прекрасно понимая, что это бесполезно. Сейчас нигде не безопасно, ни в жизни, ни на работе, не когда легионеры могут в любой момент оказаться на твоём пороге.

Когда Сэм вернулся в спальню, свет был погашен, радио выключено, в полной темноте он разделся, и надел пижаму. Уснуть ему долго не удавалось. Засыпая, он услышал шёпот Сары:

— Я так люблю тебя, Сэм.

Он протянул руку, крепко её обнял и, наконец, заснул.

Интерлюдия IV

Как и обещал Курт, боковая дверь в промышленное здание оказалась незапертой, знак того, что всё чисто был на месте, о чём свидетельствовала перегоревшая лампа над дверью. Дверная ручка легко поддалась, и он вошёл внутрь, услышав впереди гул работающих печатных прессов. Над ним, под потолком, через небольшие промежутки друг от друга висели огромные рулоны газетной бумаги. Он пошёл дальше.

Там стояли двое, и выглядели они не особенно-то счастливо; ему было не особенно-то до этого дела. Он узнал обоих, хотя знаком был только с невысоким. Того, что здоровее, он знал по размытому фото, которое ему передали в лагере, в Нью-Йорке. Однако он был рад, что узнал их и мог доверять.

— Ты опоздал, — сказал тот, что справа.

На нём были засаленные брюки цвета хаки и чёрная водолазка, он стоял рядом со столом, заваленным фотоаппаратами и другим фотографическим оборудованием. Работал этот человек штатным фотографом «Портсмут Геральд».

— Прости, Ральф, — ответил он. — Решил, что добраться сюда и не попасться будет лучше, чем следовать расписанию. Мне не нужно тебе рассказывать, что тут ошивается вокруг.

— Это не новость ни для меня, ни для нашего друга, — сказал Ральф.

Он взглянул на другого мужчину. Тот был коренастый, с бычьей шеей и носом, который выглядел так, словно его пару раз сломали. Одежда его выглядела странно. В этом он был уверен, потому что этот парень привык носить форму, но не форму американских или немецких вооруженных сил, или полиции.

— Для тебя или меня всё это будет означать трудовой лагерь, — добавил Ральф. — А для… Айка — скорый военно-полевой суд и расстрельный взвод.

— Ага, у нас у всех свои проблемы, — сказал он. — Может, начнём?

— Конечно — сказал Ральф и пошёл к фотографическому оборудованию, но тут заговорил Айк. Речь у него была английской с лёгкой примесью славянского акцента.

— Да, проблемы есть у всех нас, и я здесь для того, чтобы ты решил хотя бы одну из них.

Он уставился на Айка.

— Не нужно мне напоминать, браток.

Айк уставился на него в ответ, и он пожалел, что этот парень не вернулся в Москву, в тюрьму на Лубянке, где правили бал такие, как он.

— Тогда я напомню тебе, вот, о чём: мы прошли через огромные трудности, чтобы помочь вам в этом… деле. И мы хотим быть уверены, что наши старания не пропадут даром.

— Не пропадут.

— Какие гарантии?

— Братан, я не могу гарантировать, что завтра нас не пристрелят, но могу гарантировать, что мы сделаем всё, чтобы работа была выполнена. Либо мной, либо кем-то ещё. Работа будет выполнена.

Айк взглянул на Ральфа, который ковырялся со своим оборудованием.

— Я просто пришёл, чтобы посмотреть, что тут к чему, и сообщить вам, что вскоре из вашей столицы будет сделано заявление о том, что в этих местах будет введено ограничение на передвижение. Наша разведка подтверждает эту информацию, — сказал Айк.

— Мы тоже этого ждём, — сказал он. — У нас тоже есть свои люди, которые кое-что нам рассказывают, даже в Вашингтоне. Так, какие ещё новости? Я за этим и пришёл.

— Нам нужно знать, что вы приняли все меры для того, чтобы всё, что нужно, было на месте, — сказал Айк — Либо, вы обладаете свободой передвижения, дабы всё было сделано.

— Как я и сказал, дружище, за этим я и пришёл, чтобы обо всём позаботиться.

Айк склонил голову, словно где-то вдалеке ему послышался шёпот.

— Эта работа… должна быть выполнена профессионально, однако нам приходится иметь дело с вами… любителями. И нам нужно знать, что, когда настанет время, вы будете исполнять приказы. Вы будете делать, что нужно, чем бы это ни было.

Он пристально посмотрел на мужчину.

— Разумеется. Но хочу, чтобы ты кое-что знал. Мы глубоко признательны вам за то, что вы воюете с фашистами там, у себя, и помогаете нам бороться с ними здесь, у нас. За это мы будем вам благодарны. Но мы идём на это дело с широко открытыми глазами.

— Это ты сейчас к чему? — вскинулся славянин.

— К тому, что мы не восторженные фанатики, вроде вас. Может, когда-то были. Несколько лет назад в Нью-Йорке я даже подавал заявку в Амторг[22]. Я настолько устал от местного дерьма, что был готов отправиться за море. Но моё мнение изменили две вещи. Во-первых, я решил, что не стану сжигать все мосты и сбегать. Бороться я буду здесь.

Откуда-то сверху раздался резкий свист, и гул печатного станка начал стихать.

— А что ещё изменило твоё мнение?

— А второе — это то, что пара моих приятелей записалась в Амторг и получила работу на фордовском заводе в Нижнем Новгороде, на том, что сейчас зовётся Горьковский автозавод. Они отправились туда и пропали. Никто о них больше не слышал. С таким дерьмом я мириться не желал. И вот я здесь. И, дружище, я буду следовать приказам и всё сделаю. Не переживай.

— Может, пока свернём наш дискуссионный клуб? — подал голос Ральф. — Работать надо. — Он взял камеру. — Кстати, на той неделе видел твоего брата.

Он не хотел, чтобы в разговоре всплывала тема его брата.

— Тоже мне новость. Давай, за работу.

Ральф полез в открытую сумку, достал оттуда рубашку и галстук.

— Надевай, и начнём. Любители… ха, это мы ещё поглядим.

— А ты, — обратился Айк к Ральфу. — Ты почему нам помогаешь, а?

Ральф остановился и потёр рулон газетной бумаги.

— Было время, когда вот это не регулировалось правительством. Когда у нас была свободная пресса. Когда мы могли писать, что хотели, печатать любые фотографии, какие хотели. Хотелось бы, чтобы те времена вернулись.

Он подошёл и взял из рук Ральфа рубашку и галстук.

— Уверен, что двое из троих присутствующих с этим согласятся.

В этот момент, Айк неожиданно рассмеялся, а за ним и Ральф, и, видя в этом какой-то чёрный юмор, и он тоже.

Глава двадцать вторая

На следующее утро Сара была весела и улыбчива, она приготовила для Сэма и Тоби яичницу с беконом, и Сэм с аппетитом поел, несмотря на головную боль, вызванную некрепким сном. В какой-то момент, когда Тоби увлёкся рисованием кетчупом по яичнице, Сара склонилась над Сэмом и произнесла:

— Как я и сказала прошлой ночью, я очень сильно тебя люблю.

Её губы коснулись его уха.

Невзирая на головную боль, Сэм улыбнулся ей, ощущая, как ему становится легче — больше никаких ночных посетителей, никакой «подземки», и, даст Бог, если они не будут высовываться, всё сложится хорошо.

— Я тоже люблю тебя, несмотря на то, что ты отдаёшь мои вещи незнакомцам.

Эта реплика вызвала у неё смех, а Тоби хмыкнул. Он повёз Тоби в школу, а Сара в очередной раз отправилась проведать больную тётушку. Когда они шли к сараю, где стоял «Паккард», Сэм взял Тоби за руку.

— Пап, прости, что хулиганил вчера, — внезапно произнёс Тоби. — Иногда… иногда меня всё бесит. Как в школе. Когда другие пацаны обзывают стукачом. Оно само так происходит. Мама понимает. И я очень-очень хочу, чтобы и ты понимал.

В горле Сэма что-то застряло. В такие моменты сын сильнее всего напоминал ему Тони.

— Просто, будь хорошим мальчиком, хорошо? Хотя бы ради матери.

— Пап? А ты когда-нибудь арестовывал шпиона?

— Шпиона? Нет, никогда. А к чему ты спросил?

— Ни к чему. Так, подумалось.

Сэм собирался что-нибудь сказать и осёкся.

— Тоби, где ты взял этот значок?

Сын потёр значок в форме флага Конфедерации на лацкане пальто.

— Вчера в школе дали. Их какие-то ребята раздавали.

— Ясно, — сказал он. — А они сказали, что этот флаг означает?

— Это флаг с Юга. А президенту нравится этот флаг, и это что-то типа клуба, понимаешь? На следующей неделе пара ребят придут на перемену, и каждому, кто носит значок, дадут мороженое. Разве не здорово?

— Дай мне значок, Тоби, — сказал Сэм.

— Ну, пааап…

— Я тебе позже расскажу, что этот значок означает, хорошо? И если будут давать мороженое, я тебе его обеспечу.

Тоби поморщился, но отстегнул значок и передал его. Сэм убрал его в карман, открыл дверцу «Паккарда» и Тоби взобрался на широкое переднее сидение, держа в руках тёмно-зеленый рюкзак с учебниками.

— Когда мама утром приходила меня будить, она кое-что сказала про тебя.

— Правда? Что именно?

Тоби выглядел таким крошечным в широком кресле.

— Она сказала, что папа был хорошим человеком, и неважно, что скажут остальные.

Сэм переключил передачу.

— Спасибо, что сказал, Тоби. И кстати, будет тебе мороженое, как бы там ни было.

Когда они доехали до школы Спринг Стрит, Сэм припарковался на обочине и выпустил Тоби. Он сидел и наблюдал, как его серьёзный малыш направлялся к старому кирпичному зданию, как входит туда, где сам Сэм учился несколько десятилетий назад. Сэм задумался над тем, в какой мир выйдет Тоби, где постоянно уменьшающееся число свободных мужчин и женщин по всему миру постоянно подвергается жестоким нападениям. На стене магазина неподалёку было заметно, что его владелец не очень-то преуспел в затирании надписи, сделанной днём ранее. Надпись «ДОЛОЙ ЛОНГА», серп и молот по-прежнему отлично были видны, словно символизируя, что сама идея протеста никуда не делась.

Он потянулся к рукоятке переключения передач. Отвлёкся. Пора за работу.

И вдруг уголком глаза он захватил какое-то яркое пятно.

Жёлтое.

Он повернулся и заметил, как по улице ехала машина.

Жёлтый «Рэмблер».

Такой же, как тот, что заметил железнодорожный рабочий. Машина, которая вынудила замедлиться поезд в ту ночь, когда было обнаружено тело.

Совпадение или часть плана?

Плана, который гарантировал, что Петер Уотан — или, кем бы он там ни был — будет выброшен и обнаружен в Портсмуте.

Сэм включил заднюю передачу, и так и поехал по улице, спугнув какого-то мальчишку, направлявшегося в школу, и, доехав до перекрёстка, огляделся.

Уехал.

«Пока уехал», — подумал Сэм. Сколько в районе Портсмута жёлтых «Рэмблеров»? Надо поинтересоваться в транспортном департаменте насчёт списка «Рэмблеров», а соотнести его с адресами в Портсмуте много времени не займёт.

Звук автомобильного клаксона вынудил его выругаться.

К нему подъехала патрульная машина портсмутской полиции, и Сэм открыл окно. Из машины высунулся немолодой офицер с худым осунувшимся лицом, по имени Майк Шварц.

— Не знаю, что творится, Сэм, но нас всех вызвали в участок. Тех, кто на смене, кто не на смене, даже тех, кто в отпуске. Всех выдернули.

Сэм переключил передачу на «Паккарде».

— Что случилось?

— Да, кто ж знает, блин? Но важно, вроде как, и если я опоздаю, мне пиздец.

Патрульная машина уехала и Сэм, совершив совершенно незаконный разворот на 180 градусов, последовал за ней.

* * *
Увиденное в участке шокировало Сэма — в фойе толпились все патрульные, сержанты и офицеры департамента. У двери стоял Фрэнк Риэрдон и Сэм подошёл к нему.

— Что стряслось?

— Хрен бы его знал. — Фрэнк махнул зажатой в руке сигаретой. — Позвонили несколько минут назад. Всех вызывают в участок. Даже тех, кто на смене вызвали. Бля, вот сейчас-то для всех домушников и грабителей банков настанут счастливые времена.

Сэм огляделся в поисках молодого копа.

— А где твой дружок Лео?

— А ты не слышал? — поинтересовался Фрэнк. — Пропал. Два дня назад к его дому подъехала «Чёрная Мария» и его увезли.

— Да, ты шутишь.

— Если б. Очевидно, пацан где-то крупно облажался, и его приняли. Ты же видел, как он вёл себя на железной дороге. Любил задавать кучу вопросов. А это всегда опасная привычка.

— Ты собираешься ему помочь?

Фрэнк уронил окурок на грязный пол, растёр его каблуком.

— Это как? Лео уже не помочь. Вот так и бывает. Задаёшь вопросы, суёшь нос, и у тебя возникают проблемы. Лео был нормальный, но я не стану подставлять свою жопу ради него. Ты знаешь, как оно бывает.

— Ага, Фрэнк, я знаю.

Сэм отошёл от Фрэнка, прекрасно зная, как оно бывает. Не лезь в неприятности. Не высовывайся.

Несколько минут царил гомон, и Сэм уже намеревался отправиться за свой стол, когда появился маршал Хэнсон, неся в руке радиоприёмник «Филко». С ним с блокнотом в руках пришла миссис Уолтон. Хэнсон поставил радио на стойку дежурного сержанта и поднял руку.

— Так, народ, слушайте, ясно? А, ну, заткнулись там.

В зале повисла тишина. Хэнсон успокоился и обратился к дежурному:

— Пол, включи радио, будь добр.

— Э, босс, а чо такое? — раздался голос из задних рядов. — Война или чо?

— Или что, — ответил Хэнсон, достал из жилета часы и сверился с ними. — Мне известно лишь то, что из штаба Партии в Конкорде пришло важное сообщение о том, что в девять утра будет сделано общенациональное заявление, заявление, которое все — а это значит — все — должны выслушать. Так, по моим часам осталась ещё минута, так что всем молчок. Пол, включай радио и делай звук погромче.

Послышался тихий треск, затем щелчок переключателя и гул разогревающихся трубок. Затем раздалась джазовая мелодия, которая вызвала у некоторых парней смех, но Сэму смеяться совсем не хотелось.

Музыка внезапно оборвалась, сменившись тремя знакомыми звуками станции «ЭнБиСи» и голос диктора произнёс:

— Мы прерываем утреннюю программу для специального выпуска новостей. Срочно из Вашингтона, округ Колумбия, сообщает наш корреспондент Ричард Харкнесс.

Разрыв помех, а затем зазвучал негромкий голос и в одно мгновение Сэм понял, что буквально означала фраза «слышно, как мухи жужжат». В зале, среди тридцати мужчин и одной миссис Уолтон было слышно лишь, как говорит радио.

— Это Ричард Харкнесс из Вашингтона, округ Колумбия со специальным репортажем. Сегодня в Вашингтоне и в Берлине одновременно объявляется, что между правительствами Соединённых Штатов и Германии заключён договор о мире и сотрудничестве. Этот договор заложит основу мира и сотрудничества между Соединёнными Штатами и Германией, а также приведёт к скорому расширению торговли между двумя странами, со значительным ростом занятости населения и ростом американской экономики.

— Господи, — пробормотал кто-то.

— По этому торговому договору Германия заявляет о немедленном начале закупок у Соединённых Штатов новейших вооружений, включая танки, истребители и бомбардировщики, которые заменят германское вооружение, истраченное в ходе войны в Восточной Европе. В ответ Соединённые Штаты будут стремиться улучшить отношения с правительством Германии, включая договорённость о размещении военно-морских сил в Карибском бассейне и в Атлантике, а также изменения в уголовном законодательстве о выдаче.

Стоявший позади Сэма коп прошептал:

— Отличная сделка. Нашу работу оплатят ценностями из разграбленной Европы, мы будем помогать убивать русских, позволим «колбасникам» превратить Карибы и Атлантику в свою песочницу, и, да, если ты находишься в Штатах незаконно, мы поможем гестапо взять тебя за жопу и уволочь в концлагерь в Европе.

Кто-то попросил этого копа заткнуться, но кто-то ещё бросил:

— Блядь, и меня разбудили из-за этой херни? Кому какое дело?

Буквально через несколько секунд Сэм понял, что всем, кто сейчас находился в пределах досягаемости радио, было до этого дело.

— Для официального закрепления договора через семь день с сего момента между президентом Хьюи Лонгом и канцлером Адольфом Гитлером, на военно-морской верфи в Портсмуте, штат Нью-Хэмпшир состоится встреча…

Последние слова мгновенно вызвали у собравшихся копов взрыв криков.

Интерлюдия V

С самого своего возвращения в Портсмут он жил на чердаке у Курта. Там было тесно, на полу валялся спальный мешок, и больше почти ничего, кроме коробок со всяким хламом и низкой крыши, о которую он бился, минимум дважды в день. По обеим сторонам чердака имелось по маленькому окошку, и, невзирая на прохладный май, днём там стояла удушающая жара. Один раз утром и один раз вечером Курт выпускал его, чтобы помыться и что-нибудь перекусить, пока в Портсмуте и других местах реализовывались различные планы и задумки.

Этим утром, после пробуждения он попытался размять руки и ноги, когда услышал внизу какое-то движение. Он замер, гадая, не Курт ли это решил вернуться пораньше, как люк на чердак открылся и появился луч света. Он судорожно огляделся в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы сойти за оружие, затем едва не рассмеялся на собственный страх.

Через квадратное отверстие появилась хорошо одетая женщина, за пыльной завесой блестели её глаза.

— Вот ты и здесь, как обещал, — сказала она, улыбнувшись.

Он встал на колени и взял её ладонь в свои.

— Боже, поверить не могу, что это ты.

— Я ненадолго. Надо на работу. Вот, держи.

Она опустила руку и достала коричневый пакет с двумя ручками.

— Ещё немного еды. Я знаю, Курт тебя кормит, но он холостяк. Так будет лучше. Уверена, вскоре тебе его стряпня наскучит.

Он взял пакет и опустил его на пол. Вроде, всё было в порядке. Стоявшая перед ним гостья являлась самой красивой женщиной на свете.

— Как ты? — спросил он.

Радостное выражение лица женщины исчезло.

— Я… Я держусь. Тут очень опасно. Но я беспокоюсь о тебе. Из того немногого, что мне известно о том, против чего ты…

— Хватит, — сказал он. — Не переживай за меня. Переживай за себя, за наше общее дело. Занимайся своим делом, я займусь своим, и в итоге, всё получится.

Она прикусила нижнюю губу, её глаза увлажнились.

— Ладно, я поняла, но я всё равно за тебя боюсь. — Она вытерла глаза ладонью. — Когда… Иногда я думаю о том, как всё сложилось бы, если бы ты тогда заговорил со мной, а не Сэм. Понимаю, нельзя так говорить… В смысле, блин, я запуталась. Я просто переживаю за тебя и очень скучаю. А ещё я часто думаю о тебе.

— Прекрати, — сказал он. — Если бы я тогда был с тобой, тебя тоже арестовали бы. И у тебя не появился бы этот прекрасный малыш, мой племянник. А мой брат… он с ума по тебе сходит. Так что, пожалуйста, не говори больше ничего.

Она снова вытерла глаза. Он наклонился и поцеловал её в макушку.

— Всё хорошо. А теперь, иди… и спасибо. Это лучший подарок, что ты когда-либо мне дарила.

Она улыбнулась ему сквозь слёзы.

— Не так уж и много. Только бутерброды и…

— Я говорил не о бутербродах. А теперь, иди.

Она начала спускаться, и он кое о чём подумал.

— Сара?

— Да? — спросила его невестка.

— Хватит думать о прошлом и о том, что могло бы случиться. Думай о будущем. Тоби… Мы делаем это ради Тоби и того мира, в котором ему предстоит расти. Неважно, что будет с нами, неважно, какие страдания придется перенести тебе, мне или Сэму, запомни.

— Я запомню, — сказала она, закрыла люк, и на чердаке внезапно вновь стало темно.

Глава двадцать третья

Кто-то сунул два пальца в рот и раздался оглушительный свист. Хэнсон поднял руку и произнёс:

— Парни, я удивлён не меньше вашего. Боже… Так, с этого момента все выходные отменяются. В подвале поставим койки, потому что я знаю, что всё это надолго. Так, хочу видеть в своём кабинете всех сержантов, немедленно, а так же капитана Стэкпола и инспектора Миллера. Будет крайне непросто, парни. К концу дня в городе будет не протолкнуться от репортёров, кинохроникёров, газетчиков и прочей шушеры. Знаю, у вас есть вопросы, но ответов на них у меня нет. В десять общее собрание департамента и тогда узнаем больше.

Из дальнего конца зала раздался голос:

— Босс, можно мы сгоняем домой, захватим пару вещей и вернёмся?

— Ага. — Хэнсон кивнул. — Разумно. Дежурные офицеры, за работу. Остальные, если надо съездить домой, проведать жён, или ещё чего — это нормально. Главное, возвращайтесь к десяти. И захватите одежду и предметы первой необходимости. — Он хлопнул в ладоши. — Погнали. Впереди полно работы.

Продвигаясь по людному фойе, Сэм поднялся наверх, увидел открытую дверь в кабинет Хэнсона и миссис Уолтон, отчаянно просеивающую сообщение за сообщением. У стола Хэнсона собрались трое сержантов смены и Арт Стэкпол — единственный капитан полиции. Хэнсон сидел на телефоне, кивал и повторял одно и тоже: «Ага, ага, ага», по ходу дела, что-то записывая. Когда Сэм вошёл, сержанты и Стэкпол проигнорировали его. Все четверо были его коллегами, и все четверо считали, что именно они должны были получить должность инспектора вместо Сэма.

Хэнсон повесил трубку. Он оторвал лист бумаги и передал его Сэму.

— Планы меняются, инспектор. Отель «Рокинхэм». Номер двенадцать. Немедленно отправляйся туда.

— Что происходит?

— Происходит то, что тот фбровец, с которым ты встречался вчера, всё ещё здесь, и он состоит в федеральном оперативном отряде, который занимается безопасностью встречи. Ему нужен офицер для связи с департаментом, и угадай, кого он выбрал.

— Но я больше могу сделать…

— Иди уже, Сэм, — нетерпеливо перебил его Хэнсон. — Хорошо? Слушай, за эти пять минут мне позвонили изо всех газет, радиостанций и новостных агентств в радиусе ста миль. И я молчу про губернатора, обоих достопочтенных сенаторов и обоих депутатов. А ещё где-то через десять минут я встречаюсь с твоим тестем. Мне на стол свалилась координация работы с военно-морской верфью и почти сотня других дел, так, что, пожалуйста, Сэм, заткнись и работай. Хорошо?

Сэм свернул лист бумаги, убрал его в карман.

— Я разберусь.

— Хорошо. Ещё одно. Вот.

Хэнсон протянул тиснёную карточку, Сэм взглянул на неё, и увидел некачественную фотографию самого себя на одной стороне, рисованного американского орла и какие-то буквы.

— Твоё назначение в Национальную гвардию Нью-Хэмпшира. Поздравляю. Держи при себе и, ради Бога, не потеряй.

— Тут написано, что я лейтенант. Это с какого перепугу?

— Что? Не можешь быть офицером и джентльменом? — Кто-то из копов хмыкнул и Хэнсон вздохнул. — Не переживай, Сэм. Звание присваивается автоматически в соответствии с твоей должностью в департаменте. Теперь дошло?

— Да, дошло.

— Рад слышать, что вам всё ясно, инспектор. — Хэнсон потянулся к телефону. — И если бы вы смогли добраться до «Рокинхэма» десять минут назад, было бы просто восхитительно.

Сэм развернулся и вышел. Когда он проходил мимо стола миссис Уолтон, то услышал её слова:

— Мне плевать, что вы из красного «ЭнБиСи», синего «ЭнБиСи», или розового «ЭнБиСи», с маршалом вы поговорить не сможете. И он не шеф, он…

Сэм спустился в фойе, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

Глава двадцать четвертая

Отель «Рокинхэм» находился в двух минутах езды от участка, на Стейт-стрит, и для Портсмута это было представительное здание, кирпичное, в пять этажей, с двумя рядами узких гранитных ступенек, ведущих к двустворчатой дубовой двери в фойе. По обеим сторонам лестницы стояло по большому каменному льву, которые слепо таращились на улицу.

На стойке администратора без конца трезвонили телефоны, люди требовали номера, требовали бронь, требовали того и другого в свете приближающейся встречи. Пока Сэм поднимался по застеленной ковром лестнице на первый этаж в номер двенадцать, он заметил, что ему до сих пор тяжело поверить в произошедшее. Его родной дом, его Портсмут становился местом встречи двух самых могущественных людей на планете — Лонга и Гитлера. Одно дело, когда растёшь бок о бок с историей — королевские губернаторы, дом Джона Пола Джонса, революционеры — и совсем другое, знать, что история будет твориться на твоих глазах, всего через несколько дней, и ты оказался прямо посреди всего этого.

Оказавшись у номера двенадцать, он постучал в дверь. Мужской голос пригласил войти.

— Инспектор, — произнёс Джек Лакутюр из ФБР, вставая с мягкого кресла. — Рад снова вас видеть. Вы же помните моего попутчика из Германии? Герр Грёбке.

Грёбке не потрудился встать. Он глядел на Сэма сквозь сигаретный дым, его глаза были прикрыты очками. Оба были одеты в белые рубашки. Также у обоих в кобурах были револьверы. Сэм дождался, пока Лакутюр сядет, сел сам и спросил:

— Ну, и как проходит моё расследование убийства?

— Кому какое дело? — переспросил Лакутюр. — Очередной дохлый нелегал. Меня волнует лишь то, что волнует Ганса. — Лакутюр произнёс что-то по-немецки, Грёбке ответил ему, и фбровец вновь обратился к Сэму: — Видите? Ганс говорит, что существуют приоритеты, и наш приоритет — это предстоящая встреча. Так что покойнику придётся подождать. У вас с этим какие-то сложности?

«Петер Уотан. У мертвеца было имя. Петер Уотан, и мне оно известно, — думал Сэм. — Оно мне известно, и вам не удержать меня от дальнейшего расследования».

— Нет, никаких сложностей у меня с этим нет, — вслух произнёс он.

— Ваш шеф сообщил, зачем вы здесь?

— Маршал Хэнсон упомянул что-то о том, что я буду вашим связным. Про гестапо он ничего не говорил.

Лакутюр нахмурился.

— Ну, простите, раз общение с немцами вас бесит, но мне насрать. Нам за неделю нужно выполнить месячный объём работы, и необходимо, чтобы она была выполнена как следует. Буквально только что мне позвонил сам Господь Бог с целью убедиться, что никто не облажается.

— Президент Лонг?

— Нет, блин. Джон Эдгар Гувер. Есть вероятность, что Лонг не сможет оставаться президентом вечно, но зато я уверен, что Гувер останется во главе ФБР, пока солнце не погаснет. Звонок от этого козла может отправить тебя хоть в Вашингтон, хоть в ебучий Бойсе, может тебя поднять, а может и закопать, а я совсем не хочу оказаться закопанным. Так, что за дело.

Сэм сидел молча.

— Ваш босс, наверняка, сообщил вашим парням в синей форме, насколько важными будут следующие несколько дней, что появился шанс сделать доброе дело, воссиять и прочее, — продолжал Лакутюр. — В общем, херня это всё. Следующие несколько дней принадлежат нам, немцам, Секретной службе и ВМС. Ваши портсмутские будут сдерживать толпы и контролировать дорожное движение. А вы, друг мой, сейчас пойдете и достанете нам списки всех проблемных мест для движения, списки всех ресторанов и прочих мест, где можно содержать всех гостей, откуда они будут вести эфир. Всё. Понятно?

Сэм наблюдал, как Грёбке затушил одну сигарету и прикурил другую. Он гадал, как можно было решить дело Петера Уотана. Вместо этого он превратился в прославленного мальчика на побегушках.

— Да, понятно.

— Супер. Вам понадобится ещё вот это.

Лакутюр извлёк белую карточку. На ней был изображён герб ФБР, фамилия Лакутюра и запись от руки с адресом отеля «Рокинхэм» по Стейт-стрит, 401 и номером телефона 2400. На обороте было записано: «Владелец данной карты исполняет федеральные обязанности до 15 мая».

Сэм взглянул на Лакутюра.

— Пропуск на выход из тюрьмы?

Фбровец не улыбнулся.

— Благодаря этой карточке, ваша жопа не окажется на нарах. К ночи город будет оцеплен, на улицах появятся войска, и мне не нужно, чтобы мой связной объяснялся перед каким-нибудь капитаном, куда и зачем его чёрт понёс.

— Слушайте, я просто хочу…

Зазвонил телефон. Фбровец выругался и снял трубку.

— Лакутюр. Погодите. Ага. Ага. Чёрт. Ладно, сейчас спущусь.

Он с силой опустил трубку.

— Проблемы с управляющим насчёт количества необходимых нам номеров. Слушайте. Мне нужно уйти. А вы оставайтесь тут и налаживайте отношения между местным населением и немцами, или типа того.

Лакутюр схватил пальто и вышел, хлопнув за собой дверью. Сэм сидел молча, вертя между пальцами белую карточку. Гестаповец смотрел на него и курил. Сэм вспомнил истории из журнала «Лайф», «Лук» и из газет, радиопостановки и голливудские фильмы. Именно так всё и закончилось для множества жителей Европы. Наедине с агентом гестапо. Немец не имел над ним власти, однако отчасти Сэм оказался парализован этим змеиным взглядом, холодными глазами человека, который имел право карать и миловать, пользовался этим правом без раздумий и, даже наслаждался им.

Грёбке затушил окурок в пепельнице и произнёс:

— Вы выглядите… беспокойно.

— Я впервые в жизни нахожусь наедине с агентом гестапо, — ответил Сэм.

— Наша работа в основном… Моя работа в основном… похожа на вашу, — произнёс Грёбке и пожал плечами. — Полицейская работа.

Его английский был безупречен, но с сильным акцентом.

— Это вы так считаете. Мне в это поверить тяжело.

Грёбке уставился на него.

— Вам не нравятся немцы.

— Кому какое дело, не так ли?

Грёбке склонил голову, словно гончая, уловившая мимолётный след, какой-то шорох в траве чего-то такого, что необходимо догнать и убить.

— Мы вам чем-то навредили?

— Ага, — сказал Сэм, чувствуя, как в груди всё сжалось. — Убили моего отца.

Голова снова едва заметно пошевелилась.

— Скорее всего, нет. У меня не такой уж богатый опыт общения с американцами. Так, что не думаю, что это я убил вашего отца.

— Может, нет, но это сделали ваши соотечественники.

— А. Великая война, я прав?

— Да, вы правы.

— То была война, — ответил немец. — На войне всякое происходит.

«Ага, и это всякое творят немцы», — подумал Сэм. Полыхающие Роттердам и Ковентри. Тонущие пассажирские лайнеры. Первое использование отравляющих газов. Но этот человек из гестапо друг ФБР и кто знает, чей ещё. Поэтому Сэм ответил:

— Ага. Война. Неприятная штука.

— Насчёт вашего отца, — беззаботно продолжал Грёбке. — Что с ним случилось?

— Он вернулся с войны с лёгкими, поражёнными немецким газом. Затем он пятнадцать лет их выкашливал, пока не умер в фермерском доме.

— Это было давно, и мне жаль. Однако что вы думаете о нас нынешних?

Сэму больше не хотелось продолжать диалог с этим немцем.

— Я бы предпочёл не отвечать. По известным вам причинам.

Грёбке расслабился, словно понял, что вышел победителем из этой дискуссии.

— Мне кажется, я знаю американцев. Вы считаете нашего лидера диктатором, тираном. Возможно. А, что же вы сами? А?

Сэм продолжал молчать. Ему очень хотелось, чтобы Лакутюр поспешил вернуться.

Грёбке прищурился.

— Что же касается вас, я скажу, что ваш президент — дурак и пьяница. Также я скажу, что наш фюрер станет величайшим лидером нашей страны. Он принял страну, разрушенную войной, разрушенную экономической депрессией, и за короткое время привёл её к тому, что мы заслуживаем по праву. Вы можете сказать то же самое о своём президенте? Вас до сих пор корежит от депрессии… ваши вооружённые силы — международное посмешище… Японцы рвут Китай на части, а вы просто стоите и смотрите. Они выдавили вас с Тихого океана, подкупив вас уйти со своих баз, вроде той, что на Гуаме… и вы даже пальцем не пошевелили, когда Нидерланды, Франция и, наконец, Англия пали перед нами на колени.

— Ваш фюрер — кровожадный ублюдок, — тихо произнёс Сэм.

Грёбке уже намеревался ответить, как в номер вломился Лакутюр и хлопнул дверью.

— Едва не пришлось приложить этого сукиного сына о стойку, но вроде утряслось. Хорошо. Вы тут, как, нормально?

Грёбке перевёл бледные глаза с Сэма на фбровца и сказал:

— Ja. Нормально.

— Хорошо, — сказал Лакутюр. — А теперь, прошу прощения, инспектор…

Сэм встал и едва подошёл к двери, как в неё кто-то постучал.

— Блядь, Миллер, гляньте, кто там?

Сэм открыл и увидел перед собой двух легионеров Лонга, с ехидными ухмылками на молодых лицах. Кэрратерс и Леклерк, те самые, что прошлым вечером приходили к нему домой.

— А, это вы, — сказал Лакутюр. — Живо сюда и за работу.

Проходя мимо Сэма, Леклерк пихнул того плечом, затем рассмеялся, а Сэм ничего не сделал.

— О, да, дружок, мы не забыли о том опросе! — воскликнул Кэрратерс.

Сэм закрыл за собой дверь, заглушая смех южан.

Глава двадцать пятая

Девять часов спустя Сэм вернулся в отель «Рокинхэм» с блокнотом, исписанным заметками о том, что интересовало ФБР — точками контроля дорожного движения, ресторанами, где будут питаться прибывающие толпы федеральных агентов и съёмными домами, где все они разместятся — однако, к своему удивлению, ни Лакутюра, ни Грёбке на месте не застал. Взволнованный клерк за стойкой администрации — он сидел на телефоне, который не переставал трезвонить — достал записку и произнёс:

— О, инспектор Миллер. Агент Лакутюр сказал встретиться с ним… дайте, гляну… встретиться с ним у лагеря бродяг неподалёку от Мейплвуд. Он сказал, вы знаете, где это.

Десять минут спустя Сэм находился там, где всё началось, идя пешком вдоль железной дороги мимо «Рыбацкой хижины», мимо того места, где был обнаружен татуированный Джон Доу — нет, Петер Уотан! — в сторону лагеря бродяг, где жил Лу Пердье и остальные, где…

От того места, где находился лагерь, тянулся столб дыма.

Сэм ускорил темп, услышал низкий рык дизельных двигателей, увидел тянущиеся вверх чёрные тучи. Два бульдозера из департамента общественных работ Портсмута собирали обугленную землю в дымящиеся кучи, захватывая с собой обломки досок и черепицы от того, что было жилищами людей. Лакутюр стоял возлё отполированного до блеска чёрного «Пирс-Эрроу» и наблюдал за происходящим. Грёбке стоял ближе к огню, разговаривая с легионером Лонга.

Лакутюр повернулся к Сэму, под полями его широкой чёрной шляпы было заметно, что он доволен. Его полосатый костюм был, как всегда, безупречен. Даже туфли у него были чистыми.

— Инспектор. Рад, что вы к нам присоединились.

— Что происходит?

— Небольшая уборка, а вы, что подумали?

Бульдозеры рычали, Сэм заметил, как в огне исчезла тумба, стул, детская кукла. Дым всё тянулся и тянулся, коптя и воняя.

— И зачем?

Лакутюр рассмеялся.

— А ты, как думаешь, парень? Через неделю по этой железной дороге поедет сам президент. Ты, правда, думаешь, что мы позволим ему и толпе журналистов глазеть на кучку бродяг и их хибары?

Сэм наблюдал, как оранжевое пламя поглощало всё вокруг. Мимо прогрохотал бульдозер, толкая перед собой мусор и землю. На вершине земляной кучи лежал велосипед «Роудмастер», такой же, как у Тоби. Сэм смотрел на велосипед, желая, чтобы тот свалился набок, оказался в безопасности, но бульдозер перевернул кучу и велосипед оказался под грудой земли, переломанный, разрушенный. В груди Сэма заболело. Где он живёт?

— В стране не хватит бульдозеров, чтобы зачистить все места, вроде этого, — сказал он.

— Вообще, без разницы, — ответил на это Лакутюр. — Важно лишь то, что здесь будет чисто.

— А люди? Что с ними?

— Все нарушители, — сказал Лакутюр. — Ими займутся парни Лонга. Отправят куда-нибудь в пересыльные лагеря, подальше от журналистов, что приедут на встречу.

Здесь жил свидетель Сэма, Лу Пердье, но он понимал, что этим он от Лакутюра симпатий не добьётся. Для фбровца это было закрытое дело.

— Так, ладно, давайте, что там у вас сегодня, — сказал Лакутюр.

Сэм достал блокнот, пролистал несколько страниц и начал рассказывать Лакутюру, что узнал. Через минуту Лакутюр вскинул руку и произнёс:

— Ладно, ладно, распечатайте свои записи и передайте дальше. Разберемся с этим позже.

Сэм закрыл блокнот. Дым и пламя, наконец, начали стихать. Машинисты отвели бульдозеры в сторону, где те тихо порыкивали двигателями. Беседовавший с легионером Лонга Грёбке, рассмеялся и швырнул окурок в угли.

Лакутюр облокотился на капот машины.

— Я вам не нравлюсь, Миллер?

— Не понимаю, о чём вы, — ответил Сэм. — Вы здесь, я с вами работаю. Почему бы не остановится на этом?

— Знаете, мне будет абсолютно похер, если вы не проголосуете за Царя-рыбу, но он — мой президент, и ваш тоже, и не важно, он вам не нравится, или я. Чисто для справки — я вырос в Приходе Уинн, что в Луизиане. Вы знаете о Приходе Уинн?

— Лонг оттуда родом.

— Ага, — сказал агент ФБР. — Он родом оттуда, и, чёрт, он никогда об этом не забывает. Я тоже вырос в Приходе Уинн, босоногий, бедный, мамка умерла, а батя даже начальную школу не закончил. Едва умел читать и писать. И такой была бы и моя жизнь, инспектор, если бы Царь-рыба не пришёл к власти.

— Повезло вам, значит.

— Ага, можете называть это удачей, если хотите, но когда Лонг стал губернатором, он обложил налогами «Стандарт Ойл» и другие богатенькие компании, купил мне и братьям учебники, построил больницы и дороги. У вас тут дороги хорошие. А там, дома — это грунтовка, которая после каждого дождя превращалась в реку грязи. Когда Царь-рыб только стал губернатором, на весь штат не насчиталось бы и трёхсот миль асфальтированных дорог, а когда он стал сенатором, эта цифра выросла до двух тысяч. Он заботился о жителях Прихода Уинн, заботился о великом штате Луизиана, и поверьте мне, он заботится обо всей нашей великой стране.

— Разумеется, — сказал Сэм. — Больше новых дорог, больше трудовых лагерей, и больше железных дорог, чтобы заполнять их.

Лакутюр бросил на него острый взгляд.

— Избиратели хотят перемен. Они хотят жить лучше. Если для того надо убрать с дороги всяких неудачников, так тому и быть. Для тех из нас, кому он помог, для тех, кому он дал образование, и возможность кем-то стать, Царь-рыба не может быть неправ. Может я и слуга двух господ, Лонга и Гувера, но оба этих человека желают стране только добра. Не забывайте об этом.

— Будьте уверены, не забуду, — ответил Сэм.

На пепелище горела кукла.

— Хорошо, — сказал Лакутюр. — Когда вернётесь в участок, поговорите со своим маршалом, инспектор Миллер, и передайте ему связаться с Рэндаллом в штабе Партии. Начало завтра вечером — вот и всё, что вам нужно передать. Об остальном ваш маршал догадается сам.

К ним присоединился улыбающийся Грёбке. Он коротко кивнул Сэму и заговорил с фбровцем по-английски:

— Было очень мило, очень мило. Герр Роланд, вон тот, недавно вернулся со службы в бригаде «Ваффен-СС» имени Джорджа Вашингтона. Какое-то время он провёл на эстонском фронте вместе с другими легионерами, набирался опыта.

Сэм отвернулся от дымящейся кучи мусора и обломков, что столь много значили для людей, которые владели столь малым.

— Ага, — заметил он. — Набирался опыта в поджогах.

Грёбке резко кивнул.

— Огонь прекрасен. Он очищает, освежает, делает всё… чистым.

Лакутюр улыбнулся своему напарнику.

— Господи, Ганс, мы тут просто работаем, а вы философию развели. Как вы относитесь к философии, инспектор?

— Сегодня — никак, — ответил Сэм.

* * *
Несколько минут спустя Сэм вернулся в полицейский участок, проталкиваясь через входящих и выходящих людей, снаружи уже были расставлены камеры кинохроникёров, репортёры дёргали его за пуговицы. Сэм растолкал всех плечами и поднялся наверх. Миссис Уолтон сказала:

— Он занят, говорит с губернатором. А когда он закончит с этим разговором, с ним хочет поговорить губернатор Мэна. Так что, вас он пока принять не может.

Сэм вернулся за свой стол и принялся разбирать папки и…

Дела.

Записи.

Твою ж мать. С ним хотел поговорить Шон.

— Вернусь через пару минут, — бросил он миссис Уолтон.

Уходя, Сэм не отказал себе в удовольствии проигнорировать её ответ.

* * *
Все записи хранились в подвале. Стол Шона был пуст. В темноту тянулись ряды шкафов и коробок, и Сэм услышал приближающийся к нему скрип. К нему приближался Кларенс Ролстон, который трудился в участке уборщиком и разнорабочим. Перед собой он катил ведро с водой и шваброй.

Кларенс был старшим братом члена городского совета. Во времена «сухого закона» он якобы глотнул какой-то ядовитой дряни и с тех пор его мозги немного съехали набекрень.

— Кларенс, — позвал Сэм.

Мужчина поднял взгляд. Его седые волосы висели над головой плотным клубком пуха.

— Сэм… я прав же, да? Сэм.

— Именно так, Кларенс. Молодец. Я кое-кого ищу.

Уборщик покачал головой.

— Моего братца Бобби? Я постоянно всем говорю, не могу я вам помочь. Не могу я отвести вас к Бобби. Бобби занимается своими делами, а я своими. Коль вам надо работу или пособие, я ничем помочь не могу. Простите.

— Всё хорошо, Кларенс. Я не ищу твоего брата.

— О. — Уборщик облегченно выдохнул. — А кого ж тогда?

— Я ищу Шона, архивариуса. Не подскажешь, где я могу его найти?

Снова движение головой.

— Могу, но нельзя.

— Это почему?

— Потому что мне сказали никому ничего не говорить, вот почему.

— Кто?

— Федералы, вот кто.

— Хочешь сказать, Шона арестовало ФБР?

— Гад ты, ты меня обдурил. Заставил сказать то, чего нельзя говорить. Ох, мать твою, я лишусь работы…

По щекам Кларенса потекли слёзы. Сэм аккуратно взял его за плечо.

— Кларенс. Посмотри на меня. Я здесь инспектор полиции. И я знаю много тайн. И это станет ещё одной такой тайной, хорошо? Я никому не скажу, что был здесь и о тебе ни словечком не обмолвлюсь. Ты не лишишься работы, у твоего брата не будет неприятностей, ничего подобного не случится. Просто успокойся.

Кларенс улыбнулся, вытирая слёзы.

— Это хорошо. Это очень хорошо, что ты так говоришь, Сэм. Спасибо большое.

— Без проблем, — ответил Сэм.

* * *
Вернувшись наверх, он с радостью увидел Хэнсона в одиночестве и без телефонной трубки у уха. Сэм сел и Хэнсон произнёс:

— Давай, выкладывай, что у тебя.

Следующие пятнадцать минут Сэм провёл, излагая требования Лакутюра и Грёбке. Когда он закончил рассказ, Хэнсон отодвинул свои записи и с отвращением проговорил:

— Хвалёные турагенты и дорожные полицейские. Вот, чего этим сраным федералам и «колбасникам» от нас нужно. Ладно, будем делать, что скажут. Как будто у нас, блин, есть выбор. Что-нибудь ещё?

— Ещё два момента, — сказал Сэм. — Агент Лакутюр сказал передать вам связаться с Рэндаллом в штабе Партии в Конкорде. Что-то должно быть завтра, и вы в курсе, что именно. Это так?

Лицо Хэнсона, кажется, побледнело.

— Ага, ага. Я в курсе. Бля. Ты, да и все остальные в департаменте… на завтра нам предстоит грязная работёнка.

Судя по мрачному выражению лица Хэнсона, Сэм догадался, что будет. Должен начаться давно предсказываемый разгон беженцев.

— Когда? — спросил Сэм.

Хэнсон записал что-то в блокноте.

— Скорее всего, ранним вечером. Блин. Так, ты сказал, два момента. Что ещё?

— Шон Донован. Его арестовало ФБР. Знаете, почему?

— Не моё дело, да и не твоё тоже, — ответил Хэнсон. — Донована забрали под федеральное заключение. Это всё, что я могу сказать.

— А Лео Грей? Которого днём ранее приняло министерство внутренних дел?

— То же самое. Не твоё дело. Тебе есть, чем заняться.

— Но Шон Донован и Лео Грей работали на вас, работали на департамент, вы же не можете…

Хэнсон уставился на Сэма.

— В данный момент меня рвут на части большие шишки с радио и газет, губернаторы двух штатов, ФБР, гестапо, германский МИД, наш Госдепартамент, люди президента из Вашингтона и Конкорда. Если ты думаешь, что мне есть дело до какого-то архивариуса и копа-новичка, то ты глубоко заблуждаешься. Их обоих взяли по федеральным обвинениям, и ничего я исправить не могу, всё. Никто из нас не способен тягаться с федералами, если те в настроении устроить неприятности. Ясно, инспектор?

Во рту у Сэма появился привкус пепла.

— Ясно, сэр.

— Хорошо. Запомни, ты связной, и когда ФБР и гестапо от тебя отвяжутся, езжай домой и отдохни. Завтра поезжай к ним и узнай, чего им ещё нужно.

— И что это может быть?

— Откуда мне, блин, знать? — взорвался Хэнсон. — Если они захотят, чтобы ты разделся догола и плясал чарльстон на Маркет-сквер, выполняй! Если они захотят, чтобы ты метнулся в Голливуд и приволок оттуда Мэй Уэст[23] для развлечения фюрера, выполняй и это!

Сэм поднялся и, не сказав ни слова, вышел. Ещё столько нужно сделать, столько работы, а он уже опоздал к ужину.

За пределами полицейского участка стояла толпа, пытавшаяся прорваться внутрь, с кем-то повидаться. Там оказалось несколько детей, державших за руки отцов или матерей, плачущих, не желавших находиться здесь этим холодным вечером. Под уличным фонарём стоял отряд легионеров Лонга, весело наблюдая за происходящим.

Интерлюдия VI

В грязном подвале Курт разложил на столе стопку карт и бумаг. Он осмотрел их и произнёс:

— Неплохая работа. Ральф сделал отличные снимки, но стоит отдать должное тому, кто проделал всё остальное.

Курт проворчал что-то неразборчивое.

— Я сделаю так, чтобы их передали дальше, если кто-нибудь из нас доживёт до следующей недели.

Наверху открылся люк и, стуча по ступенькам, появился Винс. В руках он держал вытянутую картонную коробку с красивой надписью «Свежие цветы». Винс поставил коробку на стол.

— Ну, вот. Как и обещал.

Он перевернул коробку, поднял крышку. Внутри оказался какой-то длинный предмет в обёрточной бумаге, перетянутой бечевкой. Винс достал его, развязал бечёвку, разорвал бумагу. На свет показалась винтовка с ручной перезарядкой и оптическим прицелом, а также небольшой бумажный мешочек. Внутри мешка оказалось шесть винтовочных обойм.

— Знаешь такую? Сойдёт? — спросил Курт.

Он ощутил холодный металл и гладкость дерева винтовки.

— Конечно. Американская армейская модель 1903 года 7,62х63мм. Хорошая и точная. Вмешает восемь патронов. Оснащена 2,5-кратным прицелом Уивера. Сработает, как надо.

Он взял винтовку, проверил работу, поднёс к свету. Блеснула смазка, ни следа ржавчины или мусора.

— Ну? — спросил Винс.

— Как по заказу, — ответил он. — Хорошая работа.

— Знаешь, я могу ещё достать, вообще, не проблема, и…

Он отложил винтовку, встал, и выбросил вперёд здоровую ногу, ударив Винса под колено. Винс жёстко рухнул в грязь. Он перевернул его, надавил коленом на основание позвоночника, обхватил подбородок и резко дёрнул в сторону. Послышался сухой треск, дёрнулись ноги и всё кончилось.

Он встал и отряхнул руки.

— Твою ж мать! Это так важно было? — резко бросил Курт.

— Боюсь, что да, — ответил он. — Он бы никогда не прекратил попыток вызнать, для чего мне нужна эта винтовка. Думаю, он стучал. И на кого бы он ни работал… им известно лишь то, что у меня есть винтовка. Им неизвестно, чем всё закончится.

— Ты думаешь или знаешь, что он стукач? — спросил Курт.

Он вспомнил ту ночь, когда видел Винса, садящимся в элегантный седан.

— Знаю.

— А если ты ошибся?

— Тогда он погиб за страну.

Казалось, Курт какое-то время боролся с какими-то мыслями, затем произнёс:

— Что дальше?

Он вернулся к винтовке и обоймам, и, спустя недолгое время, всё снова оказалось в коробке. Он протянул её Курту.

— Уходи немедленно, и как можно скорее положи её туда, куда мне нужно, вместе с ещё парой вещей. Но только убедись, что за тобой не следят. Ты смышлёный, давно в нашем деле, но, Курт… нельзя, чтобы за тобой следили.

— Не будут за мной следить.

— Ещё одно, — сказал он. — Как только доставишь, вали из города нахер. Не ходи ни к каким знакомым, никуда, где бывал прежде. Садись в машину, выбери направление, и езжай.

Курт смотрел на него влажными глазами.

— Ты… думаешь, ты справишься?

— Я родился в городе революции, — сказал он, стараясь добавить уверенности своему голосу. — Я справлюсь.

Глава двадцать шестая

Дома Тоби уже отправился спать, Сара нарезала холодный ростбиф, оставшийся с воскресного ужина, а на сковороде трещали картофельные пироги. Она была одета в голубое хлопковое платье, а бёдра её плотно обтягивал белый фартук. Она повернулась, уронив на лицо прядь волос, и улыбнулась ему.

Сэм вспомнил холодный осенний день 1931 года, когда он вернулся с грязного поля с футбольным шлемом в руках, и каким-то образом увидел её лицо, её улыбку, и мгновенно понял, что сделает всё, что угодно, чтобы увидеть её вновь.

— Прости, что не позвонил и не сказал, что задержусь, — сказал он.

— Я понимаю, — сказала она, поворачиваясь обратно к плите. — Я слышала по радио, что происходит. Господи, Сэм, к нам в город приедут президент Лонг и Адольф Гитлер. Поверить не могу.

Сэм скинул плащ, снял шляпу и положил их в один шкаф вместе с револьвером и кобурой.

— Уж придётся. Будет именно так и на следующую неделю вся округа превратится в зоопарк.

Он прошёл на кухню, встал за ней, обнял стройные бёдра и поцеловал в шею. Сара тихо замурлыкала, словно кошка, требующая внимания, и откинулась на Сэма, уткнувшись ягодицами ему в пах.

— А я буду помогать смотрителям зоопарка, — сказал ей Сэм. — Отныне я связной между департаментом полиции и ФБР. Так уж вышло, что за главного там тот же мужик, что интересовался у меня делом Джона Доу. А вместе с ним и его дружок из немецкой тайной полиции.

Он снова её поцеловал и отошёл к раковине вымыть руки.

— И что это означает именно для тебя? — спросила Сара.

— Для меня означает, что мне повезло. Я буду на побегушках у федералов до самого конца встречи. Буду искать места для ночлега и питания прорвы правительственных чинуш, прибывающих в Портсмут на следующей неделе. Вокруг будет кружить толпа фбровцев и агентов Секретной службы… К слову об окружении, помнишь Шона Донована?

Она повернулась с лопаточкой в руке.

— Конечно. Тот калека из архива?

— Приняли два дня назад. Отправили в трудовой лагерь.

— Маршал может его вытащить?

— Дело федеральное. А Хэнсон ничего не может поделать с федералами, чему несказанно рад. И ещё: раз уж мне придётся стать мальчиком на побегушках, я не смогу расследовать дело Джона Доу.

Сара положила куски ростбифа на тарелку.

— Ну и мир, ну и времена… и здесь, в Портсмуте. Поверить не могу. Почему Портсмут?

Сэм зевнул. Не смог сдержаться.

— Я слыхал от кого-то из полиции штата, что Гитлер боится воды, боится кораблей. Он не желает проводить на воде больше одного дня, если придётся. Так что, вместо Нью-Йорка или Вашингтона, он приедет в Портсмут. Добираться быстрее. Плюс, военно-морскую верфь проще охранять.

Сара положила картофельные пироги на тарелку, поставила её на стол.

— Безопасность, ха. Может нам повезёт и упадёт кран, который придавит сразу и Лонга и Гитлера. Тогда в мире станет безопаснее.

Сэм взял нож и вилку, а Сара села напротив него.

— Может и так, но если Лонга не станет, его место займёт другой урод. Как его там. Сенатор от Миссури. Такой же, как Гитлер.

Она подпёрла подбородок ладонью.

— Ой, не знаю. Не думаю, что вице-президенту нравится быть лакеем Лонга, бедный засранец. И я слышала…

Сэм отложил столовые приборы, глядя на ту чирлидершу, что однажды завоевала его сердце, уже не слушая, что она говорила. Он вспомнил мальчика в «Рыбацкой хижине» с долларом в руке. Шона, предупреждавшего его быть осторожнее. Поезд с заключёнными, направляющийся в Мэн. Семьи около полицейского участка, плачущих детей. Своего брата Тони, ушедшего в бега. Донну Фитцджеральд и её мужа Ларри, вновь воссоединившихся вместе. Лео Грея, которого увезли в «Чёрной Марии». Вчерашний визит двоих легионеров Лонга, заметивших открытую дверь из гостиной в подвал. И то, что Хэнсон сказал не ранее, как час назад.

«Никто не в безопасности».

Сара подняла голову.

— Всё в порядке? Сэм?

Ему удалось сохранить спокойное выражение лица, он взял нож и вилку, затем снова отложил их в сторону.

— Сара… следующие несколько дней превратятся здесь в самый натуральный ад. ФБР, Секретная служба, армия, флот, все приедут сюда. И я не говорю про громил Лонга.

— Уверена, ты прав. Но, что не так?

— На время встречи вам с Тоби следует уехать из города.

— Да ты шутишь, Сэм.

— Я предельно серьёзен. В городе установят блокпосты, будут протестующие. Люди выйдут на улицы. Велика вероятность, что начнутся погромы, кого-то арестуют, кого-то даже застрелят. Не хочу, чтобы вы с Тоби оказались среди всего этого.

— Мы можем просто остаться дома.

— И позволить Секретной службе и министерству внутренних дел начать копать, говорить с людьми и знать о тебе и твоих школьных друзьях? А если легионеры Лонга решат-таки выяснить, что там у нас в подвале? Вы оба можете оказаться в товарном вагоне на запад раньше, чем я об этом узнаю, раньше, чем смогу что-нибудь предпринять.

— Сэм…

— Послушай, сотрудника департамента арестовывают, а его начальник, городской маршал ничего не может с этим поделать. Человека, который работал на него! Как думаешь, много я могу, если с тобой и Тоби что-нибудь случится?

— Но мой отец…

— Сара, — перебил её Сэм. — Твой отец мог бы помочь. У него есть летний дом на озере Уиннипесоки. В Молтонборо. Можно остаться там на несколько дней. В тиши, вдалеке, подальше от всего этого безумия.

— Забрать Тоби из школы? И на работу не ходить?

— Школы закроют, Сара. Ты же знаешь, это разумно. Когда мой брат на воле, когда вокруг всё кишит копами, федералами и…

Она откинулась на стуле.

— Сэм… ладно, потом это обсудим, хорошо? После того, как поешь.

— Конечно, — ответил он. — Ты же знаешь, это разумно. Всего на несколько дней. И всё.

Она набрала воздуха в грудь.

— Хорошо. Пока же… ненавижу это говорить, но когда ты закончишь, нужно, чтобы ты поднялся к Уолтеру.

— Зачем? Что случилось? Слишком громко печатает?

— Нет, ничего подобного. У него там гость, они громко разговаривают и мешают Тоби уснуть. Ты же знаешь, Уолтер обещал вести себя тихо. Может, напомнишь ему?

— Конечно, — сказал он. — Мне нужно знать что-нибудь ещё?

— Ага. Ненавижу, когда ты прав.

Следовало ответить чем-нибудь остроумным, но Сэм предпочёл смолчать. Какое-то время они ели в тишине, затем вспомнив об одной утренней мысли, Сэм произнёс:

— Сара, ты не знаешь, в школе кто-нибудь ездит на жёлтом «Рэмблере»? Четырёхдверный, большой такой.

Она отрезала кусок мяса.

— Нет, кажется. А что?

Сэм задумался. Стоит ли рассказывать ей, что эта машина связана с расследованием убийства? А если расскажет, предположим, это как-то связано с «подземкой» — может ли он быть уверен, что она промолчит? Сара может предупредить этого человека и…

— А, просто, утром, когда подвозил Тоби, кое-что случилось, — тихо произнёс он. — По улице ехал жёлтый «Рэмблер» и чуть не врезался в меня. Подрезал слегка, и всё.

— О, — сказала она, сунув вилку в рот. — Ясно.

«Нет, — подумал Сэм, — не ясно тебе. И не было ясно раньше, когда приводила в наш дом Поля Робсона, ты всё держала в тайне от меня. А теперь я не знаю, какие ещё тайны ты от меня скрываешь. И раз я не могу тебе доверять, значит, наш брак существенно пошатнулся, но я не могу тебе этого сказать, потому что это приведёт к ещё большему количеству вопросов, поднимется шум и крик, а у нас нет на это сил».

Поэтому он сидел тихо, как и должен вести себя порядочный инспектор… и паршивый муж.

Глава двадцать седьмая

Когда Сэм закончил с ужином, он взял пальто и вышел к внешней лестнице. Он взбежал по ступенькам, постучал в дверь и крикнул:

— Уолтер! Это Сэм. Откройте, пожалуйста.

Потребовалось постучать ещё трижды, прежде чем Уолтер открыл.

— Сэм! — со слегка наигранным восторгом воскликнул он. — Как я рад, что вы присоединились к нам. Полагаю, вы здесь, как домохозяин и сосед, а не как работник правоохранения… правоохранительных… полиции.

— Уолтер, я могу войти?

— Конечно.

Уолтер открыл дверь шире и Сэм вошёл внутрь. За столом Уолтера сидел одноногий мужчина и курил сигарету, около стула стояли костыли. Одет мужчина был в чёрный бесформенный свитер и брюки цвета «хаки», правая штанина была подвёрнута почти до самого колена. Его русые волосы были очень коротко пострижены, а то, как он держал сигарету, говорило Сэму, что перед ним иностранец.

— Сэм, позвольте представить вам моего гостя… моего собутыльника на этот вечер… Реджинальд Хейл, в недавнем прошлом, лейтенант ВВС Его Величества. Реджи, это Сэм Миллер, инспектор департамента полиции Портсмута, добрый сосед, и хороший домохозяин. Джентльмены.

— Рад знакомству, — с явным британским говором произнёс Реджи.

— И вам здрасьте, — сказал Сэм.

Уолтер опёрся руками на спинку стула, словно ожидая от неё поддержки. На стуле стоял его кожаный саквояж.

— Реджи даёт мне ряд технических советов. Видите ли, я пишу роман о том, как пилот истребителя попадает в будущее, где цивилизация находится под угрозой и все люди разучились сражаться…

Профессор, вероятно, заметил выражение лица Сэма, поскольку сглотнул и продолжил:

— Но, конечно, мои писательские дела вас ничуть не интересуют. Важно знать технические особенности лётного дела, с которыми сей добропорядочный лейтенант. — Уолтер произнёс это слово на британский манер «литенант» — мне и поможет. А потом мы принялись слушать прекрасные новости обо всех этих дипломатических делишках, что решили провернуть мясник Европы и Царь-рыба из Луизианы, ну и, на столе появилась бутылка, ну и пошли разные другие истории.

— Ясно, — произнёс Сэм. — Послушайте, Уолтер, без обид, но Сара слышала здесь какой-то шум, а Тоби пытается заснуть и…

Пилот Королевских ВВС затушил окурок в переполненной пепельнице, с трудом поднялся на ноги и потянулся за костылями.

— Без проблем, инспектор, мне всё равно пора уходить. Благодарю за гостеприимство, профессор.

Он подпрыгнул на ноге, повернулся и взял костыли, а Сэм не знал, что ему делать — продолжать смотреть или отвести глаза. Поэтому он не стал делать ничего. Лейтенант сунул костыли под руки и Сэм произнёс:

— Вам помочь спуститься с лестницы?

— Премного благодарен, но у меня богатый опыт. Многие и многие месяцы, знаете ли. Впервые встречаю американского копа. Вы же не станете интересоваться моим иммигрантским статусом, правда?

— Нет не стану.

Реджи опёрся на костыли.

— Ужас, конечно. Прыгаю тут повсюду, как жаба. Когда-то я был важен, был рыцарем неба, готовым вступить в битву с набегающими гуннами. Мы были последней надеждой нашего острова, и намеревались прогнать этих чёртовых тварей. По крайней мере, так было задумано. Жаль, фрицы про этот план не знали. У них имелись собственные мысли. Расхреначили аэродромы и радары, освободили дорогу для десантников, чтобы те захватили плацдарм и удерживали его до подхода основных сил с моря. И всё же, мы сражались, невзирая на низкие шансы… Странно сказать, но мне повезло. Потерял ногу, когда меня «Мессер» подбил, и сумел выбраться на эвакуационном корабле.

Реджи направился к двери, остановился, неуклюже повернулся и с надеждой произнёс:

— Знаете, мы бы справились. Если бы Винни не выкинули, если бы правительство не запросило мира сразу после высадки, если бы король не погиб под бомбёжками… и если бы вы, янки, не сидели, сложа руки, решив нам не помогать. Мы бы справились. И тогда герру Гитлеру пришлось биться и с нами, и с большевиками.

— Многие из нас думали, что мы в прошлый раз сделали достаточно, — сказал Сэм. — Всё было похоже на очередную европейскую заварушку, а предыдущая закончилась не очень хорошо. Поэтому большинство наших решило не вмешиваться.

Реджи покачал головой.

— О, нет, вы вмешаетесь. Может, не в этом году, может, в следующем, но я вам это гарантирую, инспектор. Как только этот ёбаный немецкий художник прихлопнет «красных», он снова повернёт на запад. И никакой бескрайний океан вам не поможет. Может, тогда вы пожалеете, что не помогли нам.

Уолтер открыл дверь и Реджи выбрался наружу. Влетел холодный воздух, а когда дверь закрылась, Уолтер повернулся к Сэму и произнёс:

— Ещё раз прошу прощения за то, что побеспокоил вашу дражайшую супругу.

— Извинения приняты, Уолтер. Ещё одно… и клянусь Господом, я вам этого не говорил. — Сэм никогда бы не подумал, что поступит подобным образом, но по прошествии последних нескольких дней он уже не мог молчать. — Завтра ночью. Возможно, вы захотите рассказать об этом Реджинальду и другим своим друзьям, дабы те не ходили по привычным им местам. Кое-что намечается. Я ясно излагаю?

— Кристально ясно, Сэм… Не могу описать, как же я вам обязан, это будет…

— Уолтер, я понятия не имею, о чём вы говорите. И вы тоже.

Жилец схватил его за руку.

— Я не верующий, но пусть Господь благословит вас за то, что вы делаете.

Сэм выдернул ладонь из хватки Уолтера.

— Полагаю, Господу есть чем заняться, помимо беспокойства обо мне.

* * *
Прежде чем лечь в постель, Сэм проведал Тоби. Сын тихонько слушал детекторный приёмник; к счастью тот транслировал спокойную танцевальную музыку для тех мест, где у людей были деньги и время, чтобы танцевать. Сэм потянулся, чтобы выключить радио, как Тоби дёрнулся и сказал:

— Пап?

Он сел на край кровати.

— Да, малыш. Что такое?

— Мммм, мама сказала, завтра мы отправимся в путешествие… к дедушке.

Сэм коснулся волос Тоби.

— Всё так. Всего на несколько дней. Ты и мама.

— А у меня в школе проблем не будет?

— Нет, проблем не будет.

— Хорошо. У меня там их и так полно.

Дыхание сына успокоилось, и Сэм встал, чтобы уйти, но Тоби снова дёрнулся и сказал:

— Знаешь, я им сказал. Что мой папа не стукач. Я должен был им сказать, что ты не стукач. Так что я хорошо сделал. Я не дрался, пап, но не позволил ему просто так уйти.

Сэм вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *
Он лёг в постель рядом с Сарой, та повернулась, прижалась к нему и сказала:

— Ты победил.

— Спасибо.

— Не меня благодари. Завтра папа заедет и заберёт нас с Тоби.

— Он это переживёт, — сказал Сэм и поцеловал жену, ощущая шелковистость её нижнего белья.

Сара поцеловала его в ответ, прижалась губами к его уху и страстно прошептала:

— Прости меня, Сэм, ладно?

— За что? — так же шёпотом переспросил он.

Из-за беспокойного сына оба говорили тихо по привычке.

— За то, какая я. Разочарование… строптивость… ой, просто прости меня.

Сэм вновь её поцеловал, крепче, она застонала и зашевелилась под ним.

— Прощена, Сара, навеки прощена. Хоть я и не согласен с тем, что ты только что сказала.

— Шшш. — Сара положила ладонь ему на живот. — Давай, хоть ненадолго прекратим болтать. Вот тебе давно обещанный отложенный концерт, здоровяк.

Во тьме Сэм застонал от прикосновений своей чирлидерши.

— Не такой уж и здоровый.

Её рука опустилась ещё ниже.

— Погоди немного.

Глава двадцать восьмая

Утром за завтраком сердце Сэма едва не разорвалось на части при виде двух чемоданов — одного побольше, другого поменьше — стоявших у двери, и прижавшихся друг к другу, словно перепуганные дети. Всё это неправильно, всё это ужасно, но Сэм понимал, что так будет правильно.

Сара приготовила для всех отличный завтрак — блинчики с беконом. Тоби без конца интересовался, тёплая ли вода там, где дедушкин загородный дом, и сможет ли он там поплавать, если мама будет за ним присматривать?

— Если мама разрешит, то можно, — сказал на это Сэм.

Когда тарелки были убраны, он поднялся, встал у неё за спиной, положил руки на её бёдра и поцеловал.

— Оставь. Сам потом уберу, — сказал он.

— Нетушки. Хоть чем-то займусь. Хорошо? — Её голос слегка подрагивал.

Сэм провёл ладонями по стройным бёдрам, что прошлой ночью доставили ему столько наслаждения. Он поднёс губы к её уху и произнёс:

— Что ты прошлой ночью имела в виду под прощением? Откуда это взялось?

Внезапно всё её тело напряглось, словно она услышала какое-то непотребство. Она резко стряхнула его ладони.

— Может, не будем прямо сейчас это обсуждать? Папа скоро приедет, а мне ещё надо домыть тарелки.

Послание доставлено. Сэма вновь шокировало, насколько противоречивой была его жена — страстной любовницей ночью, и раздражённой домохозяйкой поутру. Сэм вышел в гостиную, чтобы взять револьвер, пальто и шляпу, и через парадное окно увидел тестя, Лоуренса Янга, который подходил к дому так, словно владел им. В те далёкие уже дни и ночи, когда они с Сарой ещё только поженились, когда Сэм изо всех сил старался раздобыть деньги на первоначальный взнос, Ларри намекнул, каким образом его зять смог бы собрать необходимую сумму — по выходным Сэм должен был просиживать штаны в мебельном магазине.

Ларри так и не получил желаемого, подумал Сэм. Однако Сэм кое-что приобрёл. Окровавленные руки и воспоминания, которые никогда его не покинут.

Ларри прошёл внутрь, одетый в добротное серое пальто, чрезвычайно довольный собой.

— Доброе утро, Сэм.

— Здравствуйте, Ларри.

— Как я понимаю, моей дочери и внуку необходима некоторая защита.

— В некотором роде, — ответил Сэм.

— Я думал, это твоя работа.

Сэм ощутил, как напряглись его плечи.

— Именно так. Именно поэтому я вывожу их из города на время встречи.

— Может быть, ты их и вывозишь, но я их забираю, отвожу туда и обратно, тратя на это большую часть своего рабочего дня. Надеюсь, ты это оценишь.

Из кухни вышла улыбающаяся Сара.

— Спасибо, пап, что помогаешь нам.

Тут же выбежал и Тоби.

— Деда! — выкрикнул он, лицо мальчика сияло.

Сэм поднял чемоданы.

— Давай так, Тоби. Ты бери плащи, а я отнесу чемоданы в дедушкину машину. Хорошо?

Пока никто не успел что-либо сказать, он вышел с чемоданами на благословенный прохладный воздух.

* * *
— Как устроимся, постараюсь позвонить, если чёртовы телефоны там работают, — сказала Сара.

Сэм поцеловал её и сказал:

— Уверена, что всё собрала?

Она сжала заднюю часть его шеи и прошептала:

— Не совсем, но все побрякушки я пока оставлю… до следующего отложенного концерта.

Ещё один обмен поцелуями.

— Когда всё закончится, выберусь к вам. Город немного мне задолжал.

Сара села на переднее сидение «Олдсмобиля».

— Папа будет нас навещать.

— Я и так слишком много ему должен.

С заднего сидения раздался голос Тоби:

— Так, я смогу поплавать? Правда?

— Если мама разрешит.

— Лады, — сказал сын, и добавил: — Пап, пригляди за моими моделями, хорошо?

— Конечно, Тоби, — пообещал Сэм. — Ничего с ними не будет.

Он закрыл обе двери машины и подошёл к тестю.

— Спасибо, Ларри. Я серьёзно. Спасибо.

— Всегда приятно знать, что я могу справиться там, где не можешь ты. Нужно обсудить…

Ради жены и ребёнка, смотревших на него из салона «Олдсмобиля», Сэм улыбнулся тестю.

— Давайте не будем заставлять мою жену и сына ждать. Хорошо?

— Всего на минутку, — сказал Лоуренс. — Послушай, как я понимаю, ты прислушался к моему совету. Проявить большую активность в делах Партии.

— Может, да, может, нет.

— Ясно. — В голосе Лоуренса послышались ледяные нотки. — Но я просил тебя проявить большую активность под крылом маршала Гарольда Хэнсона.

— Послушайте, давайте решим всё это потом, потому что…

— Нет, не будем мы ничего решать в другой раз. Ты сделал свой выбор и тебе придётся с этим жить. Ты отдал свою судьбу в руки маршала. Хорошо. Но, когда придёт время рассмотрения бюджета, не приходи ко мне за помощью, потому что твою должность в департаменте ликвидировали. Когда её ликвидируют.

— Вы мне угрожаете, Ларри? Решили, будто я ваш раб? Думаете, что можете мне указывать, потому что я вам должен?

— Должен мне? За что? За то, что я отвёз дочь и внука в Молтонборо?

— Вы знаете, о чём я, — сказал Сэм. — Все в курсе, как я получил должность инспектора. Вы потянули за кое-какие нити, переговорили с кем-то в полицейском комитете и…

Лоуренс рассмеялся.

— Дурачина ты тупая. Кто тебе такое рассказал?

— Это все…

— А ты смышлёный инспектор. Я голосовал против тебя, олух. Даже зная, что это может задеть Сару. Так было бы гораздо лучше, чем видеть, как ты облажаешься и останешься сержантом. Уяснил? И я до сих пор с трудом уживаюсь с тем фактом, что с моей дочкой водится сын пьяницы и брат преступника, вроде тебя. Что же касается твоей активности в Партии… я просто хотел, чтобы ты хоть где-нибудь был у меня под рукой. Вот и всё. Теперь же, когда я знаю, что ты переметнулся к этому дураку Хэнсону, я уверен, что ты облажаешься. И я в полной мере получу от этого удовольствие.

Сэм набрал воздуха в грудь, раздумывая над той тайной, что он знал об этом человеке, той, которую он обещал никогда не разглашать.

— Единственное, чего я хочу прямо сейчас, это, чтобы вы валили на хер с моего крыльца.

Сэм вошёл внутрь и закрыл дверь, а потом стоял у окна и смотрел, как «Олдсмобиль» отъезжает от дома и уезжает прочь. Он наблюдал до тех пор, пока машина не повернула за угол и его семья не исчезла.

* * *
После отъезда семьи Сэм не потрудился заезжать в участок. Вместо этого он поехал прямиком в отель «Рокинхэм». У входа стояли двое военных полицейских с планшетами в руках. Их форма цвета хаки была выглажены, а сапоги и каски ярко блестели. Равно как и кожаные портупеи с кобурами для «Кольтов» 45-го калибра. Лица их были суровы и серьёзны, так как они привыкли отказывать множеству людей.

— Прости, дружок, — сказал полицейский слева, — но отель закрыт, причём надолго.

— Да, конечно, но я пришёл к агенту Лакутюру из ФБР.

— Имя и место работы? — спросил тот, что справа.

— Сэм Миллер. Департамент полиции Портсмута. — Он продемонстрировал значок инспектора, полицейское удостоверение и, чёрт с ним, офицерское назначение в Национальную гвардию Нью-Хэмпшира. Всё это было тщательнейшим образом осмотрено полицейским справа, пока его напарник сверился со списком на планшете и кивнул.

— Да, он есть в списке. Документы в порядке?

— Вполне, — ответил тот, передавая документы Сэму. Тот убрал их в карман.

В фойе царил хаос, валялись горы багажа, повсюду сновали армейские и флотские офицеры, одетые по полной форме, между которыми бегали корреспонденты и радиожурналисты. Сэм протиснулся между ними, поднялся наверх и постучал в дверь номера двенадцать.

Дверь открыл агент Лакутюр, одетый в рубашку, галстук и хлопчатобумажный костюм. Грёбке сидел за круглым столом, перед ним громоздилась кипа бумаг. Гестаповец был одет строго, в чёрный костюм белую рубашку и галстук.

— Рад вас видеть, инспектор, — сказал Лакутюр. — Рановато вы.

— Хочу начать пораньше, — ответил Сэм.

В комнате пахло одеколоном, застарелым табаком и крепким кофе. Сэм задумался, о чём эти двое говорили, когда оставались наедине. Делились ли они военными байками о Царь-рыбе и Фюрере?

Лакутюр подошёл к столу и взял пачку бумаг.

— Вот, — сказал он, передавая её Сэму. — Ваша работа на сегодня. Тут список ресторанов, отелей и пансионатов в вашем достопочтенном городе. Я хочу, чтобы вы обошли каждый, узнали, сколько народу там смогут прокормить и разместить на постой, всё расписать и вернуться сюда к пяти часам. Ясно?

Сэм взглянул на бумаги.

— С такой работой может справиться и клерк.

— Разумеется, но мне нужен конкретный клерк, а именно инспектор полиции, который знает, с кем разговаривает. И именно этот клерк будет знать, кто именно льёт ему говно в уши. Так, что, да, инспектор, с этой работой справится и клерк, поэтому я поручаю её вам.

Сэм ничего не ответил, лишь сложил бумаги вдвое. Гестаповец ухмылялся.

— Вам не нравится, да? — спросил Лакутюр.

— Бывала работёнка и похуже, — ответил Сэм.

Глава двадцать девятая

День превратился в продолжительный поход почти через весь Портсмут. Как бы ему ни было противно это признавать, но Лакутюр был прав. Кто-нибудь другой столкнулся бы с хернёй насчёт доступности и цен, но с ним подобная ахинея не сработает. От ирландской домохозяйки и русского белоэмигранта и семьи первопоселенцев в Портсмуте в 1623 году, он знал всех владельцев пансионатов, и сумел раздобыть всю информацию о количестве доступных номеров.

Ему стало не по себе от того, насколько быстро вокруг росли блокпосты. Это было похоже на кинохронику из Европы — солдаты с винтовками на плечах, стоящие на улицах, передвижные заграждения из досок и колючей проволоки на перекрёстках и проулках. Несколько раз он замечал, как люди стояли раздельно, пока их документы проверялись и перепроверялись агентами ФБР и министерства внутренних дел в костюмах и с мрачными лицами.

Теперь же, отдав список Лакутюру, который, казалось, постоянно сидел с телефонной трубкой у уха, рядом с которым сидел Грёбке, яростно водя перьевой ручкой по бумаге, Сэм, наконец, мог идти домой.

Но, к кому домой?

Он вернулся в полицейский участок, к тому, что привычно ожидало его — долгой ночи впереди.

Он поужинал рыбной похлёбкой с клёцками прямо за столом, ожидая и наблюдая, как бежит время на наручных часах. Он трижды пытался дозвониться до Молтонборо через оператора «Нью-Ингланд Телефон» и каждый раз звонок прерывался усталым мужским голосом:

— Все междугородные звонки из этого округа находятся в ведении войск связи армии США. Это официальный военный звонок?

— Нет, я звоню из…

«Щёлк» и связь обрывалась.

Ещё две попытки с использованием полицейских связей привели к тому же результату.

В итоге, он сдался.

Дверь в кабинет маршала открылась и вышел Гарольд Хэнсон, костюм его был помят, под глазами за очками набухли мешки.

— Пора прокатиться, Сэм, — тихо сказал он. — Поехали.

Сэм встал из-за стола, вытер руки бумажной салфеткой и отправился вслед за городским маршалом в подвал участка. С противоположной стороны, из гаража техобслуживания донёсся запах топлива и машинного масла. Там же находилась толпа копов, которые были не на смене, все были одеты в гражданское и тихо переговаривались. У ближайшей стены громоздились картонные коробки.

Хэнсон поднялся на деревянный ящик и вскинул руку.

— Так, — обратился он ко всем. — Будет непросто, но именно это нам и приказали. Операция Национальной гвардии. Выдвигаемся через несколько минут.

— Босс — раздался голос. — Что, блин, происходит?

— Встреча состоится через несколько дней. Прямиком из Белого Дома поступил приказ очистить город от нежелательных элементов. Для кинохроникёров, радийщиков и газетчиков всё тут должно выглядеть идеально.

В подвале наступила тишина. Сэм подумал о лагере бродяг, разгромленном бульдозерами и сожженном дотла. А как же Лу Пердье? Куда он, блин, пропал со всеми своими знаниями насчёт свидетеля? Ещё один обрубленный конец в деле Петера Уотана…

— Этим мы и займёмся. — В голосе Хэнсона звучало необычное для него сомнение. Проверим все ночлежки и прочие подобные места. Всех беженцев, всех, кто не является жителем Портсмута, мы перемещаем. Это приказ прямиком из Белого Дома.

— Куда перемещаем, босс?

— Это не наша забота. Армия подготовила транспорт, их всех перевезут в лагерь переселенцев. — Он протёр глаза. — Относитесь к этому так, парни. Мы просто выполняем приказы. Ясно? Просто выполняем приказы.

* * *
Из картонных коробок достали пахнущее плесенью военное обмундирование: устаревшие круглые металлические каски с прошлой войны («Наверное, такую же носил отец», — подумал Сэм), полотняные ремни, деревянные дубинки и зелёные тряпичные нарукавные повязки с белой надписью «ГВАРДИЯ». Сэм надел всё это, чувствуя себя так, словно наряжается на Хэллоуин, и присоединился к четырём другим копам — Пинетту, Лубрано, Смиту и Риэрдону в старом «Форде», который завёлся только с третьей попытки. Сэм сел сзади, молчал, сжимая в руках каску. Остальные шутили о том, что стали армией Царя-рыбы, но Сэм к ним не присоединился.

Лубрано обратился к Риэрдону:

— Слушай, я всё никак в толк не могу взять, откуда у нас в городе столько евреев. Готов спорить, они приплачивают Лонгу и его громилам, чтобы те смотрели в сторону, пока они пробираются в страну.

Риэрдон рассмеялся.

— Жаль, что завтра они уже не смогут вернуть свои денежки.

Они выехали на Фосс-авеню — узкую улочку всего в квартале от гавани, с покосившимися домами из дерева и кирпича, грязными мусорными баками и разбитыми мостовыми. Сэм отлично знал эту улицу — таверны, ночлежки, да дешёвые гостиницы. Место для людей, которые борются за выживание. Те, кому везло, перебираются в районы получше. Другие никогда отсюда не выбираются, за исключением больниц и моргов.

Была ещё одна причина, чтобы запомнить это место, и состояла она в том, что Сэм сделал на Тарбер-стрит, в двух кварталах отсюда, как раз незадолго того, как он и беременная Сара переехали в новый дом. Тарбер-стрит. Даже близость к этой улице вызывала у него дискомфорт. Он отвернулся. Его взору предстало заграждение из досок и колючей проволоки, за которым приглядывали бойцы Национальной гвардии в форме, с идеальным обмундированием, обутые в блестящие ботинки, за плечами висят винтовки «Спрингфилд». Сэм отметил, как они заухмылялись, когда из машины выбрались они с устаревшим обмундированием. Настоящая Национальная гвардия и игрушечная.

Сэм немного отстал, пока остальные копы, одетые в каски и со снаряжением пошли дальше. Из мрака вышел мужчина в тёмном костюме, с конфедератским флажком на лацкане, с фонариком и планшетом в руках.

— Эдди Митчелл, министерство внутренних дел, — заговорил мужчина. — Слушайте.

Сэм и остальные образовали полукруг вокруг Митчелла — высокого человека с мягким теннесийским говором.

— Тот конец улицы оцеплен, боковые переулки также перекрыты. Вы будете служить прикрытием. Там есть местечко, отель «Харбор Пойнт». Где-то, — он посветил фонариком на наручные часы — минут через десять мы начнём проверку и подъедут грузовики, чтобы вывозить всех нежелательных. Вы прост' бу'ете прикрывать главный вход. Убедитесь, чтобы никто не проскользнул. Ясно?

Послышалось невнятное бормотание, но Сэм молчал. Ему очень хотелось сейчас оказаться в пустом доме, принять ванну и выпить пива. Где угодно, только не здесь.

Послышался рокот приближающихся грузовиков и Митчелл махнул рукой. Настоящие национальные гвардейцы сдвинули заграждение в сторону. Мимо прогрохотали два двухосных армейских грузовика, хлопая брезентовыми бортами и воняя дизельными двигателями.

— Погнали, парни. За ними! — выкрикнул Митчелл.

Самые активные бросились за грузовиками лёгким бегом. Сэм двигался ближе к арьергарду, идя спешным шагом, держа дубинку в руке, и крепко и неудобно прицепив каску на голову. Впереди слышались крики, перед отелем собралась толпа, кто-то в форме, кто-то нет. Повсюду метались лучи фонарей, люди в костюмах направляли поток людей, пользуясь свистками. Здание было трёхэтажным, деревянным с гнилым крыльцом у входа, над которым висела сине-белая надпись «Харбор Пойнт». Один грузовик подъехал задом, опустился борт. Сэм встал около крыльца, в то время как остальные офицеры сформировали коридор, который вёл к грузовику.

Удивительным было то, что последовало далее. Были развёрнуты деревянные столы и расставлены стулья. Странное зрелище, словно появление будки для голосования посреди погрома. Затем из отеля с величественным названием стали выходить люди. Среди них были и молодые и старые, гладковыбритые и бородатые, головы некоторых женщин были повязаны цветастыми платками, некоторые вели за собой детей. Большинство несло с собой небольшие чемоданы, словно они ожидали ночного визита.

До Сэма донеслась разноголосица — французская, польская, голландская, британская речь — но лица у всех были одинаковые. Бледные, испуганные, глаза широко открыты, все, как будто не могли поверить, что всё происходило в стране, которая, вроде как, свободна. У всех был вид, словно они уже проходили подобное прежде, но солдаты тогда носили серую форму и округлые, похожие на горшки, каски, солдаты, приехавшие на технике с искривлёнными крестами, а не с белыми звёздами.

Женщина в узком чёрном хлопчатом платье уставилась на Сэма, проходя мимо. С тяжёлым акцентом она выкрикнула:

— Зачем вы так поступаете? Зачем?

Сэм отвернулся. Ответа у него не было.

Около ближайшего грузовика, напротив столов выстроилась очередь. Проводилась проверка документов, сверка списков. Люди, сидевшие за столами, качали головами, указывали большими пальцами в сторону грузовиков. Словно, имея немалый опыт, те, кто помоложе помогали тем, кто постарше.

— Бля, — прошептал кто-то. — Знаешь, всё это похоже на кинохронику из Европы.

— Ага, знаю, — ответил Сэм. — Похоже, мы все теперь в Европе.

Глаз уловил движение. По деревянным ступеням спускался одинокий мужчина, он шёл на костылях, одна нога у него была цела, а штанина другой подвёрнута до колена. Лейтенант Королевских ВВС Реджи Хейл, гость Уолтера Такера. Глядя прямо перед собой, двигаясь медленно и неуклюже, он шёл к столу. Сэм с тяжёлым чувством наблюдал за неспешными движениями искалеченного пилота. Видимо, Уолтер не сумел вовремя до него добраться. Когда Хейл дошёл до стола и заговорил, Сэм подумал, как же этот бедолага будет забираться в грузовик.

Именно эта мысль всё и решила.

Сэм вышел из строя и подошёл к столу, где тихо, но уверенно говорил Хейл.

— Я ж тебе говорю, старичок, документы у меня, похоже, украли, потому что на прошлой неделе они были у меня в пальто.

— Ага, конечно, я это уже в шестой раз слышу только за последние пять минут, — ответил скучающий писарь-гвардеец. — Давай, полезай в грузовик и…

— Погодите, — сказал Сэм.

Пилот Королевских ВВС повернулся на костылях, его лицо не выражало совершенно никаких эмоций.

— Браток, вернись-ка к себе, лады? — обратился писарь к Сэму.

Сэм достал значок, пользоваться карточкой Лакутюра он не стал, не желая впутывать в это дело фбровца.

— Я инспектор Сэм Миллер из департамента полиции Портсмута. Этот человек — Реджинальд Хейл, так?

Писарь бросил взгляд на планшет.

— Ага, и что?

— Хейл — важный свидетель по делу, которое я расследую. Он останется здесь.

— Слышь, Миллер, мне не надо…

— Я — инспектор Миллер, дружок, — перебил его Сэм. — И Хейл остаётся здесь. Либо я собираю всех портсмутских копов и мы сваливаем, а ты тут сам разбирайся со своими двадцатью бойцами. Как тебе такое?

У писаря были тонкие усики, как у Кларка Гейбла. Писарь вернул ему значок.

— Ладно, забирай этого англичанина ебучего. А тебя я запишу, как того, кто его отпустил. В случае, если он подстрелит губернатора, или вроде того, это будет на твоей совести. Вернись в строй.

Сэм вернулся, затем обернулся, ожидая, что Хейл пойдёт за ним, но, нет, пилот уковылял прочь и растворился среди теней.

«Ну, как вам такое?» — подумал Сэм.

— Это, что, блин, было, Сэм? — спросил кто-то из копов.

— Это был урок, — ответил тот. — Порой, оказываешь человеку услугу, а в ответ никакой благодарности. Не считая, разгневанных людей.

— Вот уж точно.

Он стоял, дубинка холодила ладонь, аресты продолжались, грузовики подъезжали, ревя двигателями, плакали дети, свистели свистки. Сэм смотрел на всё это, не желая ничего ни видеть, ни слышать, но он всё равно заставлял себя.

Спустя час наблюдений за перемещением беженцев, кофе, что он выпил чуть ранее, прошёл через почки и попал в мочевой пузырь. Он обратился к Лубрано:

— Слушай, не знаешь, где тут можно отлить?

Лубрано пожал плечами.

— Не знаю. Там переулок есть, я туда ходил пару минут назад.

Сэм вышел из полицейского оцепления, нашёл переулок. Он нашёл узкий закуток между двумя многоквартирными домами, где воняло мусором и мочой. Он поставил дубинку у стены, расстегнул штаны, сделал своё дело. Чёрт, ну и ночка. Закончив, он застегнул штаны и…

Кто-то пел.

Затем раздался резкий крик боли.

Сэм подобрал дубинку, прошёл в дальний конец переулка, услышал смех. На тротуаре уличный фонарь осветил сцену, которая вынудила Сэма замереть. На тротуаре лежал, прикрываясь, человек, одетый в обноски. Над ним возвышались двое помоложе, и получше одетых мужчин, они пинали его и смеялись. Оба были одеты в короткие кожаные куртки и синие вельветовые штаны. Пара легионеров Лонга за работой, несут на улицы своё понятие правосудия. Парочка из «Рыбацкой хижины», те, которым порезали шины.

— Д'вай! — кричал один. — Спой нам, пьяная ты тварь!

Второй рассмеялся.

— Давай, пой! Умеешь петь-то? Спой-ка нашу песенку!

Первый запрокинул голову:

 «Хотел бы я жить в хлопковых краях
Где помнятся старые времена.
Ты глянь, ты глянь, ты глянь
На Диксиленд!»
Мужчина на земле выкрикнул:

— Пожалуйста, пожалуйста, прекратите… я… я попробую! Господи… погодите сек… ой!

Время, казалось, побежало в бешеном темпе, не оставляя ни секунды на размышления или рефлексию. Сэм скинул каску и нарукавную повязку. Он ударил по голове ближайшего легионера, отчего тот упал, словно мешок картошки. Второй обернулся, замер, напуганный, выражение его лица не могло не доставить Сэму удовольствие.

— Вот, — произнёс Сэм. — А это тебе.

Он ударил его дубинкой в висок. Легионер покачнулся, и Сэм добавил ему пару ударов в живот. Легионер споткнулся о своего приятеля и упал. Сэм помог мужчине, которого они мучили.

Лицо его было в крови, волосы седыми и спутанными.

— Ох… Ох… спасибо, спасибо… я…

— Давай. Иди. — Сэм аккуратно подтолкнул его.

Мужчина заковылял по улице. Сэм вернулся к Легионерам. Он пнул каждого по рёбрам. Оба застонали.

Сэм не мог ничего с собой поделать. Он пропел им:

 «Да, вновь развернём мы знамя

И вновь пойдём вперёд

Оглашая всё вокруг боевым кличем свободы!»

Затем он оставил их, словно кучу мусора, и подобрал брошенную каску и повязку.

Глава тридцатая

Когда Сэм, измотанный, вернулся домой, ему хотелось лишь взять бутылку пива, лечь в горячую ванну и смыть с себя все мерзкие воспоминания этой ночи. Если повезёт, те клоуны с Юга увидели лишь парня с огромной палкой. Ну, ладно, довольно глупый трюк, но Сэму было хорошо. Ещё лучше ему было от того, что он дал тому бродяге возможность убежать. Пиво, чтобы отпраздновать, было в самый раз.

Но, когда он вошёл в парадную дверь, в тёмной гостиной играло радио.

— Сара? — негромко позвал он.

— Боюсь, что нет, — послышался голос и Сэм подумал: «Ох, прекрасно».

Повесив пальто, он щёлкнул выключателем и загорелся свет. На диване сидел Тони, расставив перед собой грязные ноги.

— Я думал, что утром закрывал дверь.

Тони ухмыльнулся.

— Я в трудовом лагере многому научился, Сэм. Как занять себя, пока рубишь лес. Лучший способ припрятать своё барахло так, чтобы сосед по койке его не спёр. И как пробраться в дом, даже если он принадлежит копу. Тебе нужны замки получше.

— А тебе не помешает здравомыслие. Какого хера ты тут делаешь?

Тони скрестил ноги.

— Чувак, тут повсюду толпы федералов и нацгвардейцев, мне нужно было где-то укрыться, пускай и ненадолго, и вот я здесь. Знаешь, когда мы были пацанами, на то, чтобы добраться до этого района с острова Пирс, требовалось десять минут. Сегодня этот путь занял у меня почти час. Можешь в такое поверить?

Сэм взял стул и тяжело сел.

— Да, в такое поверить я могу. Ты, похоже, многому там научился, тому, как уходить от патрулей.

— Ты даже не поверишь в то, чему я там научился. — Тони огляделся и произнёс: — Тоби и Сара скоро вернутся? Я бы с радостью с ними повидался, правда.

— Они уехали на несколько дней. Я отправил их в Молтонборо, к её отцу. Слишком велика вероятность, что случится что-нибудь плохое, пока Портсмут наводнён психами со всей округи.

— Хорошая мысль. Плохо, что в штате не так уж много безопасных мест для тех, кто в них нуждается. Или во всей стране. Или во всём мире.

Сэм вытянул ноги.

— Господи Боже, тебе обязательно всё превращать в примету времени или вроде того?

— Почему бы и нет? В таком мире мы живём.

— Ну, как скажешь, — произнёс Сэм уставшим голосом.

Из радиоприёмника раздался знакомый голос Чарльза Линдберга, выступавшего на каком-то митинге. Высоким голосом жителя Среднего Запада, он говорил:

— Не составляет труда понять, почему евреи стремятся свергнуть нацистскую Германию. Тех преследований, которым они подвергались в Германии, вполне достаточно, чтобы стать заклятыми врагами для любой расы. Никто, обладающий человеческим достоинством, не стал бы мириться с преследованиями еврейской расы в Германии. Но, также ни один порядочный и зрячий человек, глядя на их подстрекательскую политику здесь и сейчас, не может не замечать той опасности, которой подвергаемся и мы и они. Вместо того, чтобы агитировать за войну, еврейские общины в нашей стране должны всеми силами ей противостоять, поскольку, они — первые, кто ощутил её последствия. Терпимость — это добродетель, которая зиждется на мире и силе. История показывает, что она неспособна пережить войну и опустошение. Немногие дальновидные евреи осознали этот факт и противоборствуют вторжению. Однако большинство ведёт себя строго наоборот. Их величайшая опасность для нашей страны состоит в том, что они обладают огромным влиянием и владеют множеством наших кинокомпаний, наших газет, наших радиостанций, имеют сильное влияние на правительство.

— Как можно верить этой деревенщине? — Тони махнул рукой в сторону радио. — Война — это дело Европы, дело евреев. Просто сиди дома, между двумя океанами, занимайся своими делами, колошмать евреев и будешь счастлив.

— Некоторые считают, что он вполне прав, — сказал Сэм. — Пускай даже он слегка теряет берега, когда призывает не вмешиваться в европейскую войну.

— Ага, вполне прав. Тот факт, что ты умеешь летать на самолёте, ещё не означает, что ты хоть капельку смыслишь в политике и истории. Кем мы станем через сотню лет, в каком мире будем жить, когда война идёт в степях России, в небольших городках оккупированной Англии и Европы, а наш прославленный Царь-рыба только что связал свою судьбу с захватчиками.

Сэм почувствовал, как у него начала закипать кровь.

— Вместо того, чтобы, что, Тони? Помогать Джо Сталину и «красным»? Ты говоришь, что много знаешь. А ты когда-нибудь слышал про Катынь, что в Польше? В 39-м русские захватили восточную часть Польши, как часть сделки между Гитлером и Сталиным. Когда «колбасники» завоевали те места в 41-м, то обнаружили в ямах тысячи убитых польских солдат и офицеров, со связанными руками, застреленными в голову сотрудниками НКВД. «Колбасники» собрали туда репортёров, кинохроникёров, чтобы те показали миру, что русские сделали с поляками. Мы таким людям должны помогать?[24]

Тони уставился на него.

— Как ты не можешь выбирать семью, Сэм, ты не можешь выбирать тех, кому помогать в их отчаянной битве.

Линдберг продолжал вещать, голос его звучал даже несколько плаксиво.

— Я не нападаю на евреев и британцев. Я восхищаюсь обеими этими расами. Но я говорю о том, что и лидеры британцев и лидеры евреев, по причинам, которые вполне понятны им самим, но непонятны американцам, желают вовлечения нас в войну. Мы не можем винить их в том, что они следуют тому, что понимают под своими интересами, однако мы должны следовать своим собственным. Мы не можем позволить природным страстям и предрассудкам других народов вести нашу страну к разрухе.

— Да, ладно, Тони, что ты такое говоришь? Лонг должен заключить союз со Сталиным и помогать ему воевать с немцами, так что ли?

— Немцы травили газом отца, свели его в могилу раньше времени. А военно-морская верфь так мало для него и других рабочих сделала, им было плевать, когда он начал выкашливать лёгкие. Ты никогда об этом не думал?

— Конечно, думал. Но наличие одного доктора на верфи, или шестерых, погоды не сделало бы, — сказал Сэм. — А, знаешь, что ещё? Уверен, если покопаемся, то выясним, что какой-нибудь английский лорд или господин портил жизнь Миллерам ещё в Ирландии. Думаешь, мы вечно должны друг на друга дуться? Господи, именно так и ведут себя в Европе, и посмотри, к чему это их привело.

— Значит, просто сдадимся?

— Господи, Тони, от меня-то ты чего хочешь, блин? Подойти в ближайшие несколько дней к Лонгу или Гитлеру, ухватить тех за пуговицу, и изложить им идеи, которыми со мной поделился беглый брат? Так, что ли?

Какое-то время Тони молчал.

— Нет. Я рассчитываю… что ты будешь заниматься своим делом, Сэм. И всё. Просто занимайся своим делом и поступай правильно.

Вот, теперь звучало разумно.

— Тони. Ты здесь не просто так. Что происходит?

— Это не важно.

— О, да, важно, — настаивал Сэм. — Ты только что сказал мне заниматься своим делом. Этим я и занимаюсь. Своим делом. Так, зачем ты здесь? Ты пару лет сидел, потом сбежал и оказался в Портсмуте, аккурат к визиту Гитлера. Нихера себе совпаденьице, не правда ли?

Тони поднялся на ноги, лицо его было непроницаемым.

— Прости, брат. Пора идти.

— Никуда ты не пойдёшь. Рассказывай, зачем ты здесь. Встреча… что ты собираешься устроить? Устроить скандал? Протест? Рассказывай, зачем ты здесь.

Тони шагнул к нему.

— Хочешь меня остановить? Арестовать? Наставить на меня ствол?

Заниматься своим делом, заниматься тем, что он устроил тем парням Лонга — это одно. Но его брат — это совершенно другое. В комнате повисла тишина.

— Тони?

— Тут.

— Тогда, уходи. Только уезжай из Портсмута. Тут слишком опасно. Если так переживаешь за Сару и Тоби, то вали нахер. Бросай всё, что ты там задумал, и вали нахер.

— Хороший совет, — сказал Тони, проходя мимо Сэма по направлению к двери. — Но ты знаешь, как я отношусь с советам. Я редко их принимаю. Даже, если переживаю за твою жену и сына.

Дверь хлопнула за спиной Тони, и Сэм вытер лицо обеими руками. Херовый день. Он переключил радиостанцию на музыкальную волну, прошёл на кухню, достал бутылку пива «Пабст Блю Риббон» и опустошил её, не дойдя до ванны.

Интерлюдия VII

Когда он вышел из дома брата, то обошёл его вкруг, зашёл на задний двор, где, казалось уже вечность назад, ставил друг на друга три камня. На ступеньках заднего крыльца лежал ещё один камень, покрупнее и более плоский. Он поднял его, достал приклеенный к нижней части листок бумаги, а затем пошёл к кустарнику, который разделял двор Сэма и соседский. Он залез в кусты, достал сумку, которую припрятал там ранее, и посмотрел на огни дома Сэма.

Он не чувствовал себя здесь на своём месте. Они с Сэмом никогда не были близки, были скорее противниками, нежели братьями, однако в самой глубине своей души он верил, что Сэм разделяет его взгляды. Но Сэм был прямой, как шпала, был убеждён, что в этой системе можно работать, в то время как он… он был бунтарём, слоном в посудной лавке. Ему очень хотелось поведать Сэму больше, хотелось расстаться с ним в лучших отношениях, хотелось не врать о причинах своего появления в его доме, но ничего не поделаешь. Планы начали реализовываться, всё пришло в движение, и для Сэма небезопасно знать слишком много. Даже Сара знала лишь незначительную часть, и он был смущён словами, сказанными ею на чердаке, тем, как она пыталась оправдать предательство своего мужа, его брата.

Предательство. В каком-то смысле, он предавал Сэма, и он надеялся, что Сэм его когда-нибудь простит. Однако в данный момент, он мог рассчитывать лишь на то, что Сэм останется Сэмом, и порой, даже этого было слишком много для надежды.

Он пошёл прочь от дома, скрываясь во дворах и переулках, огни верфи оставались на месте, они наблюдали за ним. Когда он видел их, его разрывало на части. Там находилась его другая семья, те, кого он собирал вместе, те, кому он пытался помочь, и где, в итоге, всё для него и закончилось, когда его арестовали и выслали из родного штата.

Но теперь… теперь всё иначе.

При свете уличного фонаря он развернул листок, прочёл адрес, время встречи и пароль. Заучив написанное, он разорвал листок на мелкие кусочки и выбросил всё в канализацию, затем ещё раз взглянул на огни верфи.

На этот раз всё иначе. На этот раз у него всё получится, он доберется до этого презренного человека, сделает так, чтобы оно того стоило, не только лично для него, но и для его семьи по ту сторону реки и семьи, что жила в том небольшом доме в нескольких кварталах отсюда.

Глава тридцать первая

Сэм слушал Фрэнка Синатру, исполнявшего какую-то свинговую мелодию в программе «Ваш хит-парад» на «Си-Би-Эс», глядел на измождённое лицо, смотревшее на него из зеркала, и размышлял над тем, что он сделал для того, чтобы поселить в этом доме жену и сына. О Тони ему думать не хотелось. Он вымыл руки, увидел, как в канализацию стекли капли бурой крови старика, и вспомнил.

* * *
Несколько лет назад времена были отчаянные, приходилось постоянно искать деньги, чтобы собрать на первоначальный взнос. Сэм занимал и выпрашивал, работал столько сверхурочных, сколько было возможно, но деньги не появлялись. А на предложение тестя пойти к нему в работники он отвечал отказом.

Поэтому Сэм отправился на Тарбер-стрит, где и оказался тем холодным мартовским вечером. Он стоял у кучи грязного снега и смотрел на ряды пансионатов, тянувшихся вдоль гавани. Официально, в этих деревянных потрёпанных домах моряки, рабочие верфи и рыбаки снимали жильё на неделю, месяц, год, но Сэм знал, что это не так. В некоторых домах расположились нелегальные бары, в которых круглосуточно подавали выпивку, а в некоторых снимали комнаты на полчаса-час.

Совершенно незаконные и крайне прибыльные, поэтому начальство Сэма ничего с ними не делало. Несомненно, кое-кому передавали зеленые бумажки, но, строго говоря, Сэму было плевать. Он потоптался по снегу, начал дрожать. Вдалеке церковные куранты пробили трижды, и Сэм поморщился, вспомнив, что пришлось соврать Саре о том, что ему придётся работать всю ночь. Это было почти правдой — он работал сверхурочно ради семьи.

Он смотрел на узкую улицу, ждал, держа руки в карманах пальто. Один карман был пуст, в другом лежал кожаный мешочек, туго набитый свинцовыми шариками. Там, впереди, находилась его цель, и если ему очень, очень сильно повезёт…

Вот. Из среднего дома, того, что был выкрашен шелушащейся жёлтой краской, вышел мужчина, одетый в енотовое пальто, толстые перчатки и заломленную на затылок федору. Уильям Коканнон, по кличке Дикий Вилли был крупным широкоплечим мужчиной. Он владел большинством этих домов, несколькими легальными барами и пансионатами ближе к гавани и прочими заведениями. Сэм ходил за ним пару недель, выслеживал, где он бывает, вызнал, что этим утром понедельника после активных выходных Дикий Вилли собирал выручку с баров и борделей и уходил к себе в милое небольшое поместье в пригороде Манчестера.

Дикий Вилли продвигался по улице, периодически освещаемый фонарями, из его рта на холод вырывалось облако пара. Сэм вышел и двинулся за ним по тротуару. Какая-то его часть не могла поверить, что он занимается подобными вещами, но после паники последних нескольких недель, он для себя рассудил так: Дикий Вилли был бандитом, который совершал преступления ежедневно, а Сэм просто принесёт чуточку уличного правосудия. Вот и всё. Его план состоял в том, чтобы быстро его ограбить и помчаться домой с вырученным.

Сэм вытащил мешок, схватил Дикого Вилли за плечо и прорычал таким голосом, что сам не мог поверить, что он принадлежал ему:

— Деньги давай, мудила, живо!

Таков был план.

Но у Дикого Вилли был собственный план.

Здоровяк развернулся на месте и выкрикнул:

— Хуй тебе!

В затянутой в перчатку руке блеснуло выкидное лезвие. Сэм поспешно отскочил, но недостаточно быстро, потому что лезвие полоснуло его по костяшкам пальцев. Сэм ударил мешком в ответ, попал Дикому Вилли в голову, сбил с него шляпу. Здоровяк снова выругался и навалился на Сэма. Сэм отступил назад, скользя по льду.

— Ах, ты, мелкий пиздюк, ограбить меня решил? — кричал Дикий Вилли. — Ты, вообще, кто, блядь, такой?

Сэм упал на задницу. Он ещё никогда не чувствовал себя настолько одиноко, настолько напуганным. Прежде, когда он попадал в неприятности, его, по крайней мере, прикрывали другие копы, но здесь, этой холодной ночью, он был один. И он пересёк жирную черту, которая отделяла его от полицейской службы, когда Дикий Вилли набросился на него. Он теперь преступник. Он с силой пнул Дикого Вилли и попал ему в голень. Здоровяк опрокинулся навзничь, Сэм поднялся на ноги и вновь набросился на него, колотя кожаным мешком ему по плечам, по шее. Когда перед глазами вновь появился нож, Сэм ударил Вилли по лицу.

Послышался хруст, и Сэма окончательно выбесил тот факт, что он здесь, на улице, крадёт деньги для дома, преступает закон, потому что этих денег ему не хватало, злой от того, что Дикий Вилли затеял драку.

Сэм выпрямился, тяжело дыша, словно скаковая лошадь на финишной прямой. Дикий Вилли лежал на спине, задыхаясь, хрипя, дёргаясь и издавая жуткие булькающие звуки из того места, где было его лицо. Сэм схватил его за руки, оттащил в переулок. Он опустился на колени, запачкав брюки снегом, затем пошарил по карманам здоровяка, руки его тряслись настолько сильно, что он выронил найденный пухлый конверт. Он подобрал конверт, дрожа, выбежал на улицу и побежал дальше, обжигая лёгкие морозным воздухом. Он пробежал два квартала. Там Сэма и накрыло по-настоящему, отчего он проблевался между мусорными баками. Его тошнило до тех пор, пока не осталась одна желчь.

Примерно через пятнадцать минут он добрался до своей крошечной квартиры. Он залез в маленькую ванную комнату, и долго отмывал руки, бурая кровь Дикого Вилли стекала в сток. Вода была холодной, она всегда была холодной. Когда Сэм закончил, он вытер руки туалетной бумагой, смыл её, и только потом открыл конверт.

Семьсот двенадцать долларов. На две сотни больше, чем ему было нужно. Сэм убрал деньги обратно в конверт, спрятал его на дальней полке в шкафу и проковылял в постель.

Месяц спустя, когда они смотрели на дом по Грейсон-стрит, его беременная жена взяла Сэма под руку и сказала:

— Сэм, не считая свадьбы, это самый счастливый день в моей жизни.

Он ничего ей не ответил, и пока Сара говорила, Сэм вспоминал отчаянный хрип Дикого Вилли, истекающего кровью в промёрзшем переулке.

* * *
Ну и вот. Сэм посмотрел на своё отражение, затем на руки.

Они были отмыты от крови. На руках осталась лишь его собственная кожа.

Сэм тряхнул головой, увеличил напор воды, взял кусок мыла, и принялся мыть снова, зная, что некоторые вещи мылом смыть нельзя.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Ограниченное распространение

КОМУ: Р. Ф. Слоуну, региональному руководителю, Бостон, министерство внутренних дел

ОТ: У. У. Аткинса, министерство внутренних дел, пересыльный лагерь «Карпентер», Н-Х

ТЕМА: Допрос особого заключённого N434

Нижеследующее является кратким изложением допроса, проведённого 10 мая 1943 года, вышеуказанным должностным лицом Курта Монро, особого заключённого N434 (полная расшифровка прилагается). Монро, бывший работник военно-морской верфи Портсмута, был арестован 09 мая при попытке пересечь канадскую границу у пограничного поста в Ньюпорте, Вермонт.

Монро было сообщено, что на протяжении нескольких месяцев тот находится под наблюдением, и официальным лицам известно, что он участвовал в заговоре против государственных интересов с Тони Миллером, в прошлом, заключённым трудового лагеря «Ирокез» (см. предыдущий рапорт от 07 мая 1943 г). Монро отрицал все подобные обвинения.

Монро был подвергнут ряду усиленных методов допроса.

По истечении первого этапа усиленного допроса, Монро сознался, что был связан с Тони Миллером, поскольку оба они работали на военно-морской верфи Портсмута.

Также Монро признался, что Миллер владеет винтовкой и в данный момент находится где-то в районе Портсмута. Монро был допрошен относительно целей и задач Миллера в качестве стрелка. Также Монро был допрошен относительно прочих участников данного заговора, включая брата Миллера, Сэма.

Монро запросил краткий перерыв для посещения уборной. Указанное помещение было осмотрено и поставлено под охрану, как и сам Монро. Монро посетил уборную при личном присутствии Дж. К. Элтона, сотрудника министерства внутренних дел. В ходе посещения уборной, Монро отвлёк внимание офицера Элтона, и извлёк из своего рта некий предмет, впоследствии оказавшийся бритвенным лезвием. Монро разрезал вены на обеих запястьях.

По заключению медицинского работника пересыльного лагеря «Карпентер», Н-Х, Монро был объявлен мёртвым в 19:30 10 мая 1943 года.

Глава тридцать вторая

На следующий день наступило воскресенье. Сэм спешно позавтракал чаем с тостами, снова попытался дозвониться в Молтонборо, снова его попытка оказалась пресечена войсками связи США, затем отправился в церковь Святого Иакова на еженедельную мессу. Ему удалось попасть на большую часть утренней восьмичасовой проповеди. Он сидел в задних рядах, слушал древние латинские слова, готовый убраться прочь сразу после причащения. Приходской священник, стареющий ирландец по имени отец Маллин, прочёл проповедь о милосердии и вере, и, невзирая на всё происходящее вокруг, Сэм ощутил в словах священника успокаивающую силу. Это очень странный мир, думал Сэм, в котором трудолюбивый приходской священник, вроде отца Маллина, служил в полной безвестности, в то время как подстрекатели и антисемиты, вроде отца Коглина, выступали по радио перед миллионами.

Ага, думал Сэм, поспешно уходя, после причащения, странный мир, в котором ворюга-каджун является президентом Соединённых Штатов.

Пройдя мимо поста военной полиции у входа в отель «Рокинхэм», он прошёл в фойе, где в одном углу были свалены горы багажа, а персонал осаждали люди в форме и без неё. В криках была слышна и английская и немецкая речь. Сэм променял неторопливый лифт на покрытую коврами лестницу. Он взглянул на часы.

Сэм постучал в дверь номера двенадцать, подождал, разглядывая яркие латунные цифры. Изнутри доносились голоса, но никто не вышел. Сэм постучал ещё раз.

Дверь распахнулась. Появился Лакутюр с трубкой у уха, в спортивных шортах и грязной белой футболке.

— Ну? — произнёс он.

Позади него за столом сидел Грёбке, он попивал кофе и читал немецкий журнал под названием «Сигнал», на переносице у него были очки. Гестаповец был одет синий халат, скроенный из материала, похожего на шёлк.

— Девять утра. Обычно в это время я прихожу.

Лакутюр прижал трубку к груди, вид у него был раздражённый.

— Мы пока заняты. Приходите позже.

— Когда…

Дверь захлопнулась у него перед носом.

Сэм спустился в фойе.

От царившего там шума и гама, у него загудело в голове. Сэм вышел на улицу, встал на гранитных ступеньках возле военных полицейских, несколько раз глубоко вздохнул. Он раздумывал поехать в участок, а где-то через час вернуться в отель.

Однако… после ночных рейдов участок, скорее всего, наводнён друзьями и родственниками задержанных, людьми, отчаянно ищущими справедливости или хотя бы сочувственную душу. Сэм подумал о том, как станет объяснять какой-нибудь голландке, которая едва говорит по-английски, что её супруг находится в ведении федералов, а не города — от того, что подобными вещами придётся заниматься весь день, у него закружилась голова.

И, что делать?

Сэм оглядел людей в форме, грохочущие мимо грузовики, блокпосты в конце улицы, и до него дошло.

То, что Тони сказал.

Он мог бы заняться своим делом.

Настоящим делом, которое в последние дни он был вынужден отложить.

Сэм поспешно сбежал с лестницы к припаркованной машине.

Глава тридцать третья

Поездка на окраины самого крупного города штата, Манчестера, заняла почти два часа по слабо загруженной двухполосной дороге на запад мимо городков поменьше, Эппинга, Рэймонда, Кандии, которые едва изменились с самого начала века. Небольшие скопления магазинов и учреждений в центре города, обязательные церкви с белыми шпилями, и добровольная пожарная дружина.

На всём пути стояли билборды, рекламирующие последнюю модель «Форда», либо курорты в Уайт-Маунтинз. Также Сэму попалось два билборда с ухмыляющимся президентом Лонгом, воздевающим кулак в небо. Надпись на одном билборде гласила: «КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — КОРОЛЬ», а на другом: «ДЕЛИТЕСЬ БОГАТСТВАМИ». Сэм обрадовался, когда на первом билборде, кто-то закрасил последнее слово чёрным и написал поверх другое, отчего выходило: «КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — ВОР».

На обочине стояли голосующие, выглядели они либо вызывающе, либо в измождении согнувшись и вытянув вперёд руки с выставленным большим пальцем. Лица немалого числа одиноких мужчин были прикрыты полями поношенных шляп. Попалось несколько женщин с детьми, которые прятали лица за юбками матерей, словно стеснялись того, что находились здесь. Попалась парочка семей, медленно шедших вдоль трассы, толкающих перед собой в металлических либо деревянных тележках нажитое добро, направлявшихся Бог знает откуда, Бог знает куда.

Сэм проехал мимо всех. Он не мог позволить себе остановку. Спешно проезжая мимо небольших общин, он понял, что к концу дня у него будет много неприятностей, очень много. Каким-то образом эта мысль воодушевила его.

Однако это воодушевление оставалось с ним недолго. Въехав в Манчестер, он подъехал к перекрёстку. Там стояли двое мужчин в поношенных комбинезонах и женщина в выцветшем жёлтом платье, которые смотрели на что-то на земле. Затем Сэм увидел, что они рассматривали — на земле растянулся мужчина без рубашки, руки его были связаны за спиной, а затылок превращён в кровавое месиво.

Политический, первый из увиденных Сэмом. Будучи добропорядочным офицером, ему следовало бы остановиться… но это же политический. А он и так уже по ноздри увяз в политике. Поэтому Сэм поехал дальше, несколько раз свернул по памяти, когда в том году приезжал сюда по официальному делу, перевозя заключённого, принадлежащего федералам. Прошлая поездка была неприятной, словно посещение подвала незнакомого дома, куда тебя загнали друзья детства.

Теперь всё ещё хуже. В прошлый раз Сэм был тут по официальному делу. Сегодня он по доброй воле полез в пасть зверя, вооружённый лишь полуправдой и ложью.

Впереди висела вывеска, на бурых досках были выведены белые буквы:

ПЕРЕСЫЛЬНЫЙ ЛАГЕРЬ «КАРПЕНТЕР»

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ США

Только для официальных посетителей

Сэм повернул направо, проехал по гладкой хорошо выложенной дороге, ведущей к караульной будке с чёрно-белым шлагбаумом, висящим через дорогу. По обе стороны будки вдаль тянулся решётчатый забор, обтянутый колючей проволокой. Когда Сэм приблизился, то увидел ещё одну табличку: «ГАСИ ФАРЫ В НОЧНОЕ ВРЕМЯ». Сэм остановился, из будки вышел сержант Национальной гвардии в широкополой шляпе и с загорелым лицом. В одной руке он держал планшет.

— Чего? — прорычал он.

Сэм передал ему полицейское удостоверение.

— Направляюсь в административное здание для дальнейшего проведения расследования.

Сержант заглянул в планшет.

— В списке нету. Прости, браток. Разворачивай машину и…

С колотящимся сердцем Сэм передал ему удостоверение Национальной гвардии, где значилось его лейтенантское звание.

— Сержант, вы немедленно поднимете шлагбаум.

Настроение сержанта мгновенно переменилось.

— Виноват, лейтенант, — произнёс тот, возвращая оба удостоверения. — Не сразу догадался, что…

— Вы меня задерживаете, сержант.

— Секундочку, сэр. — Он исчез внутри будки, затем вышел с толстым картонным пропуском в руке.

— Прикрепите это к приборной панели, сэр, хорошо?

Сэм взял пропуск, на котором было написано: «ПОСЕТИТЕЛЬ. ДОСТУП В ЗАКРЫТУЮ ЗОНУ ЗАПРЕЩЁН».

Сержант махнул кому-то в сторожевой будке и деревянная палка поднялась вверх.

— По этой дороге езжайте сотню ярдов до вторых ворот, — сказал он Сэму. — Где-то через полмили после тех ворот, поверните налево. Скорость держите не выше двадцати миль в час, и не подбирайте голосующих. Увидите, как кто-то идёт пешком или голосует, доложите административному персоналу. Хорошо, лейтенант?

— Да, благодарю. — И тут же стартанул с места, промчавшись мимо сержанта так, чтобы тот не успел разглядеть его дрожащие руки.

Он проехал указанную сотню ярдов, и, когда увидел вторые ворота, сердце его заколотилось ещё быстрее. Он понимал, что перед нацгвардейцами его брехня не прокатит, но со сторожевой будки уже видимо позвонили. Ворота были открыты, а Сэму махали руками двое призывников Национальной гвардии с пистолетами-пулемётами Томпсона 45-го калибра за плечами. Забор по обе стороны этих ворот был выше, колючей проволоки на нём было больше, а вдоль самого забора стояли сторожевые вышки и мерцали прожекторы. Сэм проехал через ворота. Впереди виднелось скопление зданий; появилась ещё одна вывеска с надписью «АДМИНИСТРАЦИЯ» и он повернул налево.

Здание было длинным и одноэтажным. Также у него имелось крыльцо. Здание было выстроено из брёвен и грубо отесанных досок. По одну сторону были припаркованы армейские грузовики и джипы, но Сэму удалось найти свободное место. Он выбрался из «Паккарда» и прошёл в здание по гравийной дорожке. Когда он проходил через парадную дверь, доски крыльца под ногами заскрипели.

Очередной сержант Национальной гвардии в плотно облегающей форме посмотрел на Сэма из-за деревянного стола. За ним располагались ещё столы, за которыми сидели писари в форме. На ближайшей стене висела фотография президента Лонга. Сэм достал полицейское и гвардейское удостоверения и положил на стол.

Сержант взял документы грубыми пальцами с обкусанными ногтями.

— Итак, инспектор… лейтенант, чем могу помочь?

— Мне нужно кое с кем тут переговорить. С заключённым. Привезли из Портсмута пару дней назад.

Сержант пихнул документы через стол обратно Сэму.

— У вас есть разрешение? Назначение? Какие-то бумаги?

— Никак нет, сержант, нету. Это… скажем так, вопрос осторожности.

Тот улыбнулся, демонстрируя пожелтевшие от табака зубы.

— Дама?

— Нет, не дама. Послушайте. Мне нужно узнать, кто руководит заключёнными.

Сержант почесал ухо.

— Не уверен, что могу вам помочь.

Сэм взял удостоверение Национальной гвардии и ткнул ею в лицо сержанту.

— Я — лейтенант, сержант Я хочу увидеть офицера, кого-то из командного состава, кто может определить местоположение заключённого. Немедленно.

Сержант поднялся, и с нескрываемой скукой на лице, поплёлся в офисные помещения. Сэм остался на месте и молчал. Если всё пройдёт как надо, невозможно угадать, что будет дальше. А если не пойдёт, вряд ли он вскорости выйдет отсюда. Он всегда считал, что окажется здесь из-за Сары и «подземки». А не из-за собственного упрямства.

Сержант вернулся и махнул рукой. Сэм пошёл за ним мимо занятых столов к остеклённому кабинету с дверью из матового стекла. На двери была надпись: «КАПИТАН Дж. К. АЛЛАРД. КОМЕНДАНТ». Короткий стук в дверь, сержант открыл её и впустил Сэма.

В кабинете было тесно, но чисто, на стенах висели фотографии солдат и артиллерийских орудий. За пустым деревянным столом сидел лысеющий офицер в отглаженной форме. Зная, что ступает по тонкому льду, Сэм вытянулся в струнку и произнёс:

— Инспектор Сэм Миллер, департамент полиции Портсмута, сэр. Рад, что согласились побеседовать со мной.

— Присаживайтесь, инспектор, — твёрдо произнёс капитан. — Или, лучше лейтенант?

Сэм присел на деревянный стул напротив Алларда.

— Знаете, сэр, у меня заняло немало времени, чтобы встретиться с тем, кто осуществляет здесь руководство.

— Ясно. — Аллард откинулся на стуле, сплетя перед собой тонкие пальцы. — И этот человек — я. Чем могу быть вам полезен?

— У вас содержится заключённый по имени Шон Донован, сотрудник портсмутского департамента полиции. Два дня назад его взяли под стражу. Я бы хотел с ним увидеться.

— Разумеется, хотите, — мягким и даже елейным голосом произнёс Аллард.

В тяжёлом и жарком воздухе повисла пауза. Сэм понимал, что нужно сидеть смирно, что его оценивают, поэтому уставился на капитана.

Аллард слегка качнул головой.

— Нет. Вы не можете с ним увидеться.

— Капитан, он связан с…

Аллард поднял руку.

— Лейтенант, я тут занят жуткой работой, пожалуй, самой хреновой работой во всём штате. А знаете, почему? Потому что у нас тут выгребная яма, куда сбрасывают всех калечных, бродяг, диссидентов, долбоёбов и нелегалов. Мы их оформляем, выписываем документы, а затем переправляем в Нью-Йорк, Монтану или Неваду. День за днём, ночь за ночью. А если этой жуткой работы недостаточно, знаете, отчего бывает ещё хуже?

— Сэр, я бы хотел указать…

Аллард продолжал:

— Каждый день сюда приходят люди, вроде вас. Они утверждают, что произошла ошибка, что эти люди под надзором, документы потерялись, их украли, собака съела. Вы не поверите, что порой происходило в этом кабинете… как-то раз сюда явилась домохозяйка, её мужа приняли за перевозку еврейских беженцев в Канаду. Так, вот, она вошла, с порога распахнула пальто, под которым ничего не было, и…

— При всём уважении, капитан, заткнитесь нахер, — произнёс Сэм.

Лицо капитана мгновенно залилось краской до самых залысин.

— Что ты сказал?

— Я сказал, заткнись. — Сэм продолжал говорить на повышенных тонах. — Думаешь, я ничего этого не знаю, мудила? Думаешь, я не понимаю, что неправомерно приходить сюда без документов? Дурак. Я пришёл без документов, потому что дело, с которым я связан, очень тонкое. Так что, заткнись, иначе к концу дня окажешься в товарном вагоне.

Аллард тяжело задышал, ноздри его вспыхнули.

— Когда вы пришли сюда, я дал вам поблажку, потому что вы — инспектор и лейтенант гвардии, но этой поблажки больше нет. Вы в моей власти, мистер.

Сэм достал из кармана карточку, бросил её на стол.

— Читайте, капитан. Посмотрим, кто в чьей власти.

Аллард взял карточку и произнёс:

— ФБР. Как мило. — Он перевернул карточку и прочёл: — «Владелец данной карты исполняет федеральные обязанности до 15 мая». Ну? И что?

Сэм выдавил из себя улыбку.

— В карточке всё написано, капитан. Я тут не по какой-то прихоти, пытаюсь кого-то вытащить. Я тут по официальному делу, связанному с ФБР.

— Не впечатляет, браток. Это значит лишь то, что…

— Ага, не впечатляет, точно. Гляньте ещё раз на имя агента, капитан. Один из доверенных каджунов президента Лонга приехал сюда на саммит. Вы же знаете, о саммите, да? Или вы засунули голову настолько глубоко в жопу, что даже радио не слышно?

— Я же могу этому парню просто позвонить, — сказал Аллард, однако в его голосе уже не было уверенности.

— Конечно. Давайте. Звоните. Он, скорее всего, сейчас выясняет, за каким столом будут сидеть президент Лонг и герр Гитлер. Либо разбирает их меню. Или занимается ещё тысячью дел. Уверен, он бросит всё ради возможности поговорить с каким-то хлыщом из Национальной гвардии, который настолько туп, что руководит пересыльным лагерем. О, он будет в восторге. Звоните.

Аллард пристально изучал карточку, словно искал в ней признаки подделки, затем аккуратно передал её Сэму.

— Надо было сказать мне об этом в самом начале.

— Ага, надо было. — Сэм взял карточку. — Но тогда у нас бы не вышел столь замечательный диалог.

Капитан воспринял это замечание как шутку и выдавил улыбку.

— Ага. Короче. Поехали.

Он открыл центральную тумбочку и вытащил ручку с листком бумаги.

— Повторите ещё раз имя заключённого?

— Шон Донован, из Портсмута. Арестован два дня назад.

Капитан что-то записал и выкрикнул:

— Сержант Симс!

Через секунду в дверях появился сержант, отчего Сэм решил, что он стоял под дверью и подслушивал. Аллард передал ему листок бумаги.

— Найдите этого заключённого. И передайте его… лейтенанту Миллеру.

— Есть, сэр, — сказал сержант.

Когда он ушёл, Аллард откинулся на спинку стула и сказал:

— Всегда рад сотрудничать с ФБР и её работниками.

— Благодарю, капитан. Уверен, это будет отражено в моём отчёте, — сказал Сэм.

Глава тридцать четвёртая

Примерно через пятнадцать минут Сэм сидел в деревянной хижине, в центре которой стоял стол и четыре стула. Под остроконечной крышей светили три лампы. Открылась дверь и ввели бледного Шона Донована, руки его были в наручниках, а из одежды на нём был комбинезон с белыми буквами «Р» на ногах и на груди. По обеим сторонам от него стояли двое нацгвардейцев в белых шлемах военной полиции и с синими нарукавными повязками. Пока один снимал наручники, другой произнёс:

— Сэр, с этого момента данный заключённый находится под вашей ответственностью. Мы будем ждать снаружи. Когда закончите, постучите в дверь, и мы его заберём.

Сэм поднялся.

— Не сомневаюсь, что вы будете снаружи, но нас с мистером Донованом тут не будет.

Полицейский постарше переспросил:

— Сэр?..

— Я выйду вместе с заключенным наружу.

Он вышел и заметил раскладной стол под тенью сосен в пятидесяти метрах отсюда.

— Мы будем там, в том милом местечке.

Молодой полицейский возразил:

— Сэр, это нарушение режима, и я не могу…

Сэм показал им удостоверение Национальной гвардии, размышляя о том, насколько же полезным оказался этот дурацкий кусок картона.

— Мы пойдём туда. И я вам так скажу: если кто-то из нас попробует побежать в сторону забора, можете смело расстреливать обоих.

* * *
— За каким хреном вы решили тут сидеть, Сэм? В хижине теплее.

Шон выглядел ужасно. Под глазами архивариуса висели огромные мешки, а одна щека опухла от ссадины. Его рыжие волосы превратились в грязное месиво. Он здесь всего несколько дней, но складывалось впечатление, что похудел уже килограмм на десять.

— Уверен, что там теплее, Шон, — сказал Сэм, сидя за раскладным столом. — Ещё я уверен, что хижина вся нашпигована микрофонами и магнитофонами. Не хочу, чтобы наш разговор подслушивали.

Шон покачал головой.

— Рад видеть вас, Сэм, но не нужно со мной возиться. Вы же не за тем, чтобы меня вытащить, правда?

— Жаль, но нет. Я посмотрю, что смогу сделать, но ты знаешь, каково это.

— Ха. Ну, в общем, спасибо. Я здесь по федеральному обвинению, а когда дело доходит до подобных вопросов, никто ничего не может поделать. Даже ваши коллеги-копы.

— Так, и в чём тебя обвиняют?

Шон коротко и неприятно хмыкнул.

— Вам официальное или неофициальное обвинение?

— Оба.

Было прохладно, в воздухе пахло сосной. Сэм ощутил легкий приступ ностальгии, вспомнив поход в Уайт-Маунтинз, где он с Тони были в одном скаутском лагере, соперники, но пока ещё не враги. Когда, блин, всё пошло не так?

— Официальное обвинение в том, что я передал засекреченную информацию третьим лицам без разрешения правительства.

— И что это, блин, за засекреченная информация?

Шон, казалось, смутился.

— Брат моей жены работает стрингером в Довере. Я узнал, что ФБР остановилось в отеле «Рокинхэм», и рассказал ему. Проебался по полной. И вот я тут, жду отправки в лагерь валить лес на год.

— Не самая яркая перспектива.

— Бля, я в курсе, но фамилия Лакутюра и номер в отеле — это уже секрет… должен быть, вот за это меня и приняли.

— А неофициальное обвинение?

— Вы курево привезли?

— Нет, не привёз. Не знал, что ты куришь.

Шон скрестил руки на груди, словно пытался согреться.

— Не курю. Но сигареты здесь — местная валюта. Было бы неплохо приобрести немного защиты до посадки в товарный вагон.

— До моего отъезда будет тебе немного.

— Спасибо. Короче, неофициальное обвинение. Я оказался не в то время не в том месте.

— Это, где?

— Не поверите, за собственным столом. Послушайте, помните, чуть ранее я говорил вам, что фбровец со своим подручным роются в личных делах?

— Помню.

— Хорошо, они вернулись, и в тот раз интересовались арестными делами. С приближением встречи, вполне разумно, да? Им нужен был список людей, и знаете, кто бы в нём?

— Тони?

— В точку. — Шон вздохнул. — Думаете сейчас, я оказался настолько туп, чтобы поинтересоваться, зачем ФБР и гестапо интересуются арестным делом вашего брата? Блин, так и есть. А его дело — особенное, поскольку для него всё закончилось в трудовом лагере. Ну, я был хорошим мальчиком и выдал им всё, что нужно, они сказали мне убираться, как я и поступил. Не считая… — Шон помолчал, посмотрел туда, где по стойке смирно стояли охранники и наблюдали за ними. Он понизил голос. — Не считая того, что я оставил на столе одно дело. Из тех, что были в списке. Бля, надо было дождаться их возвращения. Но я решил, что если бы принёс им дело, они отвязались бы от меня намного быстрее. Но, я объявился, и меня взяли за жопу. Они листали дело, и я услышал, что Лакутюр сказал «колбаснику». Затем Лакутюр поднял взгляд, увидел меня, и всё.

Сэм задумался.

— Вот зачем ты написал, что хочешь увидеться, — сказал он. — За день до объявления о саммите. Потому что Лакутюр и Грёбке просматривали дело Тони.

— Ага. — Шон выглядел усталым, съёжившимся.

— И что Лакутюр сказал Грёбке? Что ты услышал?

— Я скажу, но, Боже, это какая-то бессмыслица… нечто такое, из-за чего я оказался в лагере.

— Что он сказал, Шон?

Тот пожал плечами.

— Фбровец сказал нечто вроде: «С самого начала — это наш человек».

— «С самого начала — это наш человек»? Именно так и сказал? Что, блин, это означает? — спросил Сэм.

— Кабы я знал, думаете, оказался бы здесь? — ответил на это Шон.

* * *
Они проговорили ещё несколько минут, за которые Сэм попытался разузнать ещё что-нибудь, вытянуть хоть что-то ещё из памяти Шона. Однако архивариус продолжал настаивать на одном и том же: «С самого начала — это наш человек». Сэм взглянул на военных полицейских, готовых увести Шона обратно. И если будет приказ, то и Сэма тоже.

— Как ты тут? С тобой нормально обращаются? — спросил Сэм.

Шон сложил грязные руки на столе.

— Знаете, есть разные статьи. В «Лайф», в «Сэтурдэй ивнинг пост». Фильмы есть. «Я был беглецом из трудового лагеря». Херня всё это. Ничего общего с реальностью, друг мой.

Сэм молчал.

— Суть в том, что тебя хватают и с самого начала начинают ломать, ну и всякое такое. Привозят сюда, выгружают в посёлке. Строят, сверяют имена, и тогда ты получаешь первый урок от заключённых поопытнее, что по другую сторону забора. Они шепчут тебе: «Слышь, давай сюда часы, запасную обувь, еду», в таком роде. Охрана конфискует всё, что у тебя есть. Некоторые ребята — да, что там, блин, мальчишки совсем — вот так всё и отдают. Что дальше, вы сами знаете.

— Своих вещей они больше никогда не увидят.

— Разумеется. Затем вас бреют, дезинфицируют, моют, и выдают вот эту прелестную одёжку. Ещё проверка тут и там, и вот вы встречаетесь с соседями по бараку. О, эти ребята по-настоящему достойны доверия. Всё, что не было отнято у забора, будет украдено ночью. А утром на работу… рубить брёвна, делать мебель, ждать билета на поезд на запад… о, да, тут учишься многому. Еда гнилая, в койках блохи, и каждый сам за себя.

Где-то вдалеке одна за другой послышалось несколько автоматных очередей. Шон поморщился.

— Это ещё что за нахер? — спросил Сэм.

— Официально — стрелковая подготовка. Неофициально — некоторые ребята считают, что пока они на пересылке, то это лучшая возможность сбежать. У большинства есть родственники неподалёку. Поэтому случаются попытки побега, и случаются смерти при попытке к бегству. Всё неофициально, разумеется.

— Ага.

По щекам архивариуса потекли слёзы.

— Тут ещё узнаёшь, Сэм, какой же ты на самом деле трус. Вся болтовня о храбрости и несгибаемости под пятой нашего нового правительства — всё это херня. Ты оказываешься здесь, и вскоре единственное, что тебя волнует — это бутерброд на обед, горячая вода, чтоб помыться, и сон без вероятности быть избитым. Все эти разговоры о свободе слова, свободе собраний — это всё ахинея. Главное — это держать свой зад в тепле и безопасности. Вот и всё, что тебя волнует.

Ветер усилился, и вместо очередной стрельбы, Сэм услышал человеческий крик. Какое-то время он продолжался, а потом словно захлебнулся. Шон взглянул на Сэма и произнёс:

— Знаю, хреново, но не так хреново, как в других лагерях.

— Каких ещё других лагерях?

— Бля, я и так уже слишком много наговорил.

— Да ладно тебе, Шон. Ты о чём? Какие другие лагеря?

— Поговаривают, где-то есть и другие лагеря. Вне общей системы. Высоко секретные. Здесь, в обычных трудовых лагерях, ты, по крайней мере, отбываешь наказание. А в тех лагерях работают на убой.

— Где они?

— В основном, на юге, насколько мне известно, но Боже, это же просто слухи. Если хоть на секундочку заступишь за черту, тебя пристрелят.

— И кого держат в тех лагерях?

— Да, кто ж знает, блин? Не обычных политических заключённых, это уж точно. Поговаривают, до тех лагерей ходят специальные поезда.

— Что это, блин, значит — «специальные поезда»?

— Пломбированные. С маркировкой на бортах, которая позволяет проезжать без очереди.

В голове всплыло воспоминания о тех временах, когда Сэм был патрульным, и услышал грохот поезда без опознавательных знаков, лишь жёлтые полосы были нарисованы на бортах вагонов, из которых доносились стоны и крики…

— Ещё одно, Сэм. Заключённым, что едут в этих особых поездах… делают татуировки. Номера на запястьях. Представляете? Делают татуировки, как какой-нибудь скотине, блядь!

Глава тридцать пятая

Шон выжидающе смотрел на Сэма, но тот молчал. Он судорожно соображал.

Петер Уотан.

Особые поезда.

Татуировки на запястьях.

Нужно уходить.

Уходить немедленно.

Сэм поднялся и махнул военным полицейским подойти. Пока те шли, он шепнул Шону:

— Мне нужно идти, Шон, но я сделаю всё, чтобы вытащить тебя отсюда.

— Не давайте обещаний, которых не сможете сдержать, — ответил Шон. — И запомните. Вы привлекли их внимание. Вы и ваша семья под угрозой. Не только вы один. Моей жены и её брата здесь нет, но они тоже в списке. Облажаюсь ещё раз и они окажутся здесь, вместе со мной, будут рубить брёвна и расчёсывать укусы от блох.

От этого предупреждения, Сэма охватил озноб, когда он подумал о Саре и Тоби. Он обратился к военным полицейским:

— Я закончил с этим заключённым. Можете его забирать.

— Очень хорошо, сэр, — сказал старший полицейский, которому явно не понравилось, что его заставили стоять в стороне.

Тот, что помладше достал наручники.

— А, мне от вас ещё кое-что нужно. Давайте сюда свои сигареты.

Оба полицейских переглянулись, и неохотно полезли в нагрудные карманы. На свет появились полные пачки «Кэмела» и «Лаки страйк». Сэм передал их Шону и они исчезли в комбинезоне. Военные полицейские были недовольны.

Шон вытянул руки, и пока на него надевали наручники, Сэм сказал полицейским:

— Понимаю, вам всё это не нравится. Но если до меня дойдёт слух, что с этим человеком плохо обращаются, я вас за жопы возьму. Ясно?

* * *
Аллард взглянул на Сэма, держа в руке остро заточенный карандаш.

— Заключённый сотрудничал? Вы получили всё, что хотели?

— На оба вопроса ответ — «да», сэр, — ответил Сэм.

— И вы отметите в официальном рапорте наше желание сотрудничать?

— Так точно, отмечу.

Аллард швырнул карандаш на стол.

— Очень хорошо. А теперь, мистер, валите нахер с моего поста.

Исходя из тона сказанного, Сэм решил было, что нужно отсалютовать, но поскольку он был в гражданской одежде, то не знал, что нужно делать. Поэтому он и пошёл нахер из здания. Рядом с его «Паккардом» был припаркован чёрный «Шевроле»-седан. Когда Сэм спускался по ступенькам, из седана вышли двое мужчин в тёмно-коричневых костюмах и серых шляпах, и прошли внутрь.

Сэм подошёл к «Паккарду», но замер, когда его окликнули:

— Инспектор? Инспектор Миллер?

Он обернулся. На заднем сидении «Шевроле» кто-то сидел. Сэм подошёл, заметил, что стекло задней двери было наполовину опущено. Силуэт приблизился к окну и Сэм замер, поражённый. Это был Ральф Моранси, фотограф «Портсмут Геральд». Его правый глаз заплыл, по щеке растекался синяк. Фотограф выглядел так, будто плакал.

— Ральф… что с тобой случилось?

— Издержки профессии, полагаю. Снимал то, что не следовало, грузовики с заключёнными, выезжавшие из одного бедного района в городе. Парочка легионеров Лонга и один сотрудник министерства внутренних дел восприняли это как личное оскорбление. Мне приказали прекратить и вытащить плёнку, а я послал их на хуй и сослался на Первую поправку. Один из легионеров меня ударил и сказал, что нихера не знает про Первую поправку. И вот, я тут. — Ральф приблизился к ветровому стеклу. — Пожалуйста, инспектор. У меня есть всего пара минут, прежде чем меня возьмут в оборот. Можете помочь мне выбраться? Пожалуйста? Ради Бога, поверить не могу, что меня отправляют в трудовой лагерь за то, что я делаю свою работу… фотографирую… Боже, во что превратился наш мир…

Сэм взглянул на закрытые двери здания.

— Я не знаю, что могу сделать, Ральф.

— Вы же коп. Скажете им, что я ваш друг. Я вам заплачу. Скажете, что всё это ошибка, недопонимание, я сделаю всё, что они скажут. Пожалуйста, помогите мне!

Во рту Сэма появился кислый привкус. Вернуться туда? Замять дело Ральфа, пока он только задержан? Он опустил голову и отвернулся.

— Нет, я не могу тебе помочь, Ральф.

— Но мне нельзя попадать к ним… ваш брат. Я кое-что знаю о вашем брате, — выкрикнул Ральф.

Слышались ещё крики, но Сэм сел в машину, и лишь с третьей попытки завёл двигатель. Переключая на заднюю передачу, и разворачиваясь, он внезапно вспотел. Один телефонный звонок… Аллард достаточно взбешён, чтобы позвонить Лакутюру, и тогда Сэм никогда отсюда не выберется, кроме как в товарном вагоне среди соломы, пота и дерьма. Никогда больше не увидит Сару и Тоби.

В зеркале заднего вида он разглядел, как двое мужчин подошли к чёрному «Шевроле», увидел, как они вытащили Ральфа Моранси, как повели бедолагу по ступенькам, как подкосились его ноги и им пришлось волочь его, словно мешок цемента.

Сэм заставил себя смотреть вперёд. Бедный Ральф, святый Боже… и что он там бормотал насчёт Тони? Что Ральф пытался заявить? Сэм не знал. Но он знал кое-что иное: ФБР и гестапо интересуются его братом. Более того, он кое-что разузнал о Петере Уотане. Сэм не знал, каким именно образом этот человек нашёл свою смерть в Портсмуте, но зато он точно знал, откуда он прибыл.

Особые лагеря, где люди работали на убой, куда по ночам привозили в пломбированных вагонах без опознавательных знаков, не считая нескольких мазков краски.

Приближаясь к первым воротам, где стояли военные полицейские, Сэм снизил скорость. Один из них махнул рукой, и он остановился. Сэм опустил ветровое стекло, полицейский склонился и произнёс:

— Проверка транспортного средства, сэр. Вынужден просить вас выйти.

Сэм переключил передачу на холостой ход, поставил ручной тормоз и вышел. Работая быстро и профессионально, без сомнений, проделывая это уже не первую сотню раз, один военный полицейский осмотрел машину, заглянул в багажник, поднял заднее сидение и даже заглянул под капот. Второй стоял без движения, держа пистолет-пулемёт наготове. Сэм старался не думать о том, через что предстоит пройти Ральфу, что с ним будет дальше. Он стоял достаточно близко к фотографу, чтобы ощутить исходящий от него запах страха.

Что же он натворил? Что же, во имя Господа, он там натворил?

Через несколько минут тот, что проводил обыск, отступил в сторону, а другой подошёл к воротам.

— Всё хорошо, — сказал высокий военный полицейский. — Можете ехать.

Сэм забрался в «Паккард», ощущая, как влажная спина касается кожаной спинки сидения. Ворота открылись, Сэм снялся с ручника, переключил на первую передачу и выехал на дорогу, направляясь к последним воротам.

Сторожевая будка. Единственное препятствие между лагерем и внешним миром. Внешним миром, в котором он мог хотя бы заняться этим чёртовым делом об убийстве, которое он так долго игнорировал…

Чёрно-белый шлагбаум был поднят, один военный полицейский разговаривал с другим, вроде всё чисто, и Сэм немного прибавил скорости…

Охранники смотрели на него.

Лёгкое нажатие на педаль газа.

«Паккард» ускорился.

Один охранник шагнул вперёд. Он всё ещё находился не на дороге…

Десять-пятнадцать и Сэм покинет пределы лагеря. Действительно, всего несколько футов.

Военный полицейский встал посреди дороги.

Рука поднята.

Поймали?

Поймали.

Либо Аллард позвонил, либо Ральф в припадке ужаса, выкрикнул нечто такое, что вызвало их интерес…

Сэм нажал на тормоз, опустил стекло.

Военный полицейский склонился над ним.

— Сэр?

— Да?

— Пропуск. Его надо вернуть.

— Ой.

Сэм потянулся к приборной панели, схватил картонку и едва не выронил её, когда просовывал через окно.

Военный полицейский забрал пропуск и склонил голову.

— Езжайте осторожнее, сэр. — И улыбнулся.

— Благодарю.

Сэм выехал на просёлочную дорогу, повернул налево, проехал около двухсот метров, прежде чем остановиться и позволить дрожи охватить его целиком.

Затем он её переборол и поехал дальше.

Глава тридцать шестая

Где-то в часе езды от лагеря «Карпентер», Сэм свернул на Шоссе-4, чтобы пообедать в «Эпсом». На парковке было грязно, на дальнем её конце стояли два чёрных и ржавых грузовика «Форд». Алюминиевый фасад забегаловки был весь в пятнах ржавчины. В одном из окон стоял потускневший плакат с президентом Хьюи Лонгом. Под его пухлым лицом виднелся слоган десятилетней давности: «КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — КОРОЛЬ». Вечный девиз истинно верующих, либо тех, кто прикидывается истинно верующими, дабы продвигаться дальше.

Сэм вышел из машины и огляделся. Никаких королей не видно. Такова история его страны, подумал Сэм.

В забегаловке он съел сухой гамбургер и выпил чашку кофе, который по вкусу ничем не отличался от воды. Он не обращал внимания ни на официантку, ни на повара, ни на водителей грузовиков и размышлял о том, что узнал о Шоне, Лакутюре и Грёбке и своём брате Тони.

И более всего о тайных лагерях. Тех, где содержали татуированных заключённых, которых перевозили на секретных поездах. Один из этих заключённых, Петер Уотан, каким-то образом, закончил свои дни в его городе.

Сэм доел, оставил десять центов на чай. Рядом со входом стоял телефон-автомат. Он закрыл стеклянную дверь, набросал в него монет, и вызвал оператора междугородней связи. Здесь, в другом округе, он, возможно, сумеет выбраться из-под надзора чёртовых войск связи. На полу валялся экземпляр президентской газеты «Американский прогресс». Прямо на передовице кто-то оставил грязный отпечаток обуви.

То, что Шон сказал о… его семье. Ему пришла мысль о том, что делать дальше, поэтому нужно заняться приготовлениями. Необходимо. Телефон в коттедже его тестя в Молтонборо звонил, звонил, звонил, пока наконец…

— Алло?

Сэм облокотился на стенку будки.

— Сара?

— О, Сэм, я надеялась, что это ты! Поверить не могу, я…

— Есть проблема, Сара.

— Какая?

Сэм огляделся, убеждаясь, что его не подслушивают.

— Тебе нужно уезжать. Немедленно.

— В смысле… обратно в Портсмут? — Голос её звучал озадаченно. — Ты приедешь и…

— Нет, не в Портсмут, — ответил он, быстро соображая. — Тебе нужно уехать куда-нибудь в другое место. К соседу, к подруге, к кому-нибудь, кто сможет принять у себя вас с Тоби на несколько дней.

— Да, ты шутишь. Что, значит, я…

— Сейчас нет времени. Доверься мне. Это очень важно. Тебе нужно оттуда выбираться. Вместе с Тоби. Ты понимаешь?

Даже сквозь помехи было слышно, как она изо всех сил старалась не заплакать.

— О, Сэм…

— Ты сможешь это сделать? Сможешь?

— Я могу поехать к…

— Не говори мне к кому, — перебил он её, вспоминая о прослушке. Как знать, где именно ФБР установило микрофоны. — Не говори мне ничего, Сара. Просто забирай сына и прячься. Когда встреча закончится, будем думать, где и как встретиться. Но вам с Тоби нужно немедленно убираться. Я серьёзно.

— Ладно. Я поняла.

Сара прервала связь. Сэм стоял в будке, держа в руке бесполезную трубку.

* * *
Когда Сэм вышел на улицу и направлялся к «Паккарду», то услышал какой-то стук сбоку от забегаловки, там, где стояло деревянное крыльцо. Около крыльца стояли бочки для мусора и помоев. Крышки этих бочек были плотно закрыты и обмотаны цепью. Там же стояли две пожилые женщины в изодранных плащах, их обувь перемотана бечевкой, седые волосы обмотаны засаленными платками. У обеих в руках были камни, которыми они пытались разбить замки.

Одна заметила Сэма, что-то прошептала другой, и обе посмотрели на него, их щёки были впалыми и покрыты морщинами, во рту почти не было зубов.

Сэм медленно потянулся в карман пальто за бумажником, извлёк несколько купюр. Он не имел ни малейшего представления о том, сколько денег оставлял.

Он опустился вниз, положил деньги под камень и ушёл.

Глава тридцать седьмая

Время на обратном пути пролетело быстро, поскольку Сэм размышлял, пытаясь понять, что делать дальше, как всё исправить. Когда он вернулся в Портсмут, то без труда преодолел один блокпост, доехал до полицейского участка и припарковался рядом с ним.

Забежать внутрь, посмотреть, есть ли важные сообщения, выбежать обратно. Ночь предстоит долгая и опасная.

В фойе он махнул дежурному сержанту, который разговаривал с пьяным бродягой о том, что последний желает вступить в бригаду имени Джорджа Вашингтона, отправиться за море и воевать с большевиками, о том, что он не может записаться прямо здесь, о том, что там хорошо платят, сытно кормят и так далее. Там же стояла стройная женщина в длинном пальто и с шарфом, обмотанным вокруг головы, она говорила с британским акцентом и пыталась привлечь внимание сержанта.

Возле лестницы подметал Кларенс Ролстон.

— Сэм! Так ведь? Рад вас видеть, Сэм.

Сэм понимал, что время уходит, но всё же остановился.

— Я тоже рад тебя видеть, Кларенс. Как поживаешь?

Кларенс моргнул и улыбнулся, из его рта потекла слюна.

— Хорошо. И про то дельце. У меня не было проблем. Большое спасибо, Сэм.

— Рад, что всё получилось. Береги себя, хорошо?

Сэм взбежал по лестнице. Дверь в кабинет маршала Хэнсона была закрыта. Он взглянул на часы. Почти семь вечера. Он подошёл к столу и заметил там гору жёлтых стикеров, на всех аккуратным почерком миссис Уолтон было написано одно и то же: «Агент Лакутюр из ФБР хочет с вами поговорить». Разница во времени между сообщениями была около часа. Сэм порылся в поиске каких-то других сообщений, вроде звонка от Лу Пердье, но ничего не нашёл.

Только ФБР. С Лакутюром он разберётся позже.

Он сгрёб стикеры и выбросил их в урну.

Дверь в кабинет Хэнсона распахнулась. Вышел он сам и уставился на Сэма.

— Инспектор, — ледяным тоном произнёс он.

— Сэр, — отозвался тот, ругаясь про себя за то, что позволил попасться столь нелепым образом. Блин, этот человек готовится к встрече Лонга и Гитлера, само собой, он будет сидеть допоздна.

— Ко мне в кабинет, будьте любезны.

Сэм прошёл и Хэнсон аккуратно закрыл за ним дверь.

Маршал обошёл стол, громко вздыхая и проводя ладонями по волосам. Он сел в кресло, глаза у него были красными.

— Как дела, Сэм? — спросил он.

«Боже, ну и вопрос. И что мне отвечать?».

— Занятой день, — ответил Сэм.

— Несомненно. Слушай, ты учуял что-нибудь необычное?

Сэм выждал момент.

— Нет, не учуял.

— А следовало бы, — сказал Хэнсон. — Ты должен был учуять запах гари. Телефонная линия между отелем «Рокинхэм» и участком полыхает весь день, потому что этот сраный фбровец со своим дружком из гестапо тебя ищут. Что, блин, происходит?

— Я работаю, — ответил Сэм.

— Твоя работа сейчас — делать то, что говорит ФБР.

— Чем я и занимался, — сказал Сэм. — Лакутюр сказал, что этим утром он занят. Сказал, вернуться позже. А когда именно не сказал.

Хэнсон молчал, слегка покачиваясь в кресле.

— И чем же ты занимался? — спросил он. — Помимо того, чтобы выпендриваться.

— Другими делами. Пытался не отставать. Как вы и наставляли.

В помещении стало настолько тихо, что Сэм мог расслышать тиканье часов где-то в другом конце здания. Хэнсон, казалось, смотрел прямо сквозь него.

Хэнсон качнулся в кресле, послышался тихий хруст.

— Значит, это ты обязан доложить ФБР, где был весь день. А не я, верно?

«Отлично справился, Гарольд», — подумал Сэм. В данный момент Сэм принадлежал ФБР, поэтому Хэнсон умыл руки. Если Сэма примут за то, что он сегодня сделал, то Хэнсон не будет следующим.

— Именно так, сэр.

— Очень хорошо. Когда встреча закончится, разберёшься со своим делом. А вдобавок, через месяц выдвинешь свою кандидатуру в районный совет Партии, и победишь.

Сэм прикусил нижнюю губу.

— Я… я не уверен, что у меня будет время проявлять активность.

— Найдёшь время, — сказал ему Хэнсон. — Давай, отбросим всякую херню, хорошо? Сэм, ты привлёк внимание кое-каких людей. Людей, которых ты не захотел бы беспокоить. Кое-кто из офицеров Легиона счёл любопытным тот факт, что сначала кто-то повредил машину двух их людей здесь, в Портсмуте, а затем их же и избили. Оба случая произошли, когда неподалёку находился ты. Хочешь что-нибудь добавить?

Сэм спокойно взглянул на босса.

— Ничего.

— Рад слышать, — сказал Хэнсон. — Но если эти офицеры увидят энтузиазм, активность и уважение со стороны Сэма Миллера по отношению к Партии, возможно, это снимет их тревожность. Также это поможет мне и не очень поможет твоему тестю. Ты меня понимаешь?

— Я не хочу понимать, — ответил Сэм. — Я хочу заниматься своим делом.

— И ты будешь заниматься своим делом, и будешь вести себя активнее в делах Партии, и преуспеешь по обоим направлениям. Знаешь, почему? Потому что ты показал мне, на что способен. Ты игнорируешь правила, когда они тебе не нравятся. Поступаешь по-своему. А когда доходит до дела, то не отказываешься перейти на сторону уличного правосудия. Все эти навыки полезны Партии. Скажи, что я неправ.

— Вы неправы, — сказал Сэм. — Абсолютно на сто процентов неправы.

Хэнсон улыбнулся.

— Можешь думать себе там всё, что захочешь, но я лучше знаю. Так, что, когда саммит закончится, и разберёшься со своим делом, возьми небольшой отпуск. Для новых членов Партии в Батон-Руж устраивают тренировочный лагерь. Когда ты оттуда вернёшься, я сделаю так, что ты выиграешь выборы в совет. Как тебе такое?

— Как по мне — чепуха, — бросил Сэм. — Я не уеду из Портсмута, не поеду ни в какой Батон-Руж и уж точно не стану партийной шлюхой.

— Плохо, если чепуха, — твёрдо произнёс Хэнсон. — Но, в итоге, для тебя, твоей жены и сына всё сложится хорошо.

— Не втягивайте в это дело мою семью.

Хэнсон сверлил его взглядом.

— Я не стану втягивать твою семью, если пожелаешь.

— Вы это сейчас к чему, блин?

— Ты прекрасно понимаешь, к чему я, — медленно произнёс Хэнсон. — И пока оставим. Таким образом, позднее мы сможем отрицать, что обсуждали эту запретную тему, хоть на моём столе так и не появился твой обещанный рапорт по выслеживанию станции «подземки». Тему, с которой, насколько мне известно, ты очень близко знаком. Добавишь что-нибудь ещё?

Сэм прекрасно понял, о чём говорил Хэнсон. «Подземка». Маршал знает. Всегда знал.

— Нет, — медленно проговорил он. — Не в данный момент.

— Очень хорошо. — Босс кивнул. — Когда саммит закончится, я ожидаю от тебя большего энтузиазма в делах Партии. Верно?

Ненавидя себя, Сэм произнёс:

— Да. Верно.

Хэнсон открыл верхнюю тумбочку, что-то достал, протянул Сэму, и когда тот опустил взгляд, то увидел значок в форме флага Конфедерации.

— И вы можете начать демонстрировать свою верность Партии прямо сейчас, исполняющий обязанности инспектора Миллер.

Сэм взял значок. Он огляделся и заметил точно такой же на пальто маршала, висящем на крючке.

Дрожащими пальцами он прикрепил значок к лацкану.

— Ну, вот, — сказал он. — Довольны?

— Вполне. А теперь вали нахер отсюда и осчастливь, блядь, ФБР, хорошо?

Сэм именно так и поступил.

* * *
Он едва успел выбежать из полицейского участка и забежать в переулок. Живот сильно скрутило, и жалкий обед выплеснулся на кирпичную стену. Закончив, Сэм уткнулся в эту стену лбом. Раздавлен. Маршал и легионеры знали о станции «подземки» в его доме. Знали уже какое-то время.

Так, почему тогда её не прикрыли? И почему Сару не арестовали?

Потому что им нужно больше. Им нужен верный и послушный Сэм Миллер, зять местного политика, кто-то, кого можно использовать для более важных дел, кто может помочь «нацикам» разгромить «штатников» внутри Партии.

Сэм вытащил платок, вытер губы и вышел на тротуар. Он взглянул на лацкан. Теперь он официальный угнетатель. Как замечательно. Сара будет охеренно рада.

Послышалось пение. Через дорогу по улице ковыляли четверо легионеров Лонга, они были пьяны и смеялись. Они растянулись по всей ширине тротуара, и расталкивали прохожих — блин, эти люди платили ему, Сэму, зарплату — так, словно те ничего не значили. Любым другим вечером, Сэм пошёл бы за этими клоунами, укоротил бы их, показал, что такое закон, чего в родном городе Сэма делать нельзя. Заставил бы их вернуться и извиниться перед всеми, кого они толкнули и задели.

Любым другим вечером.

Сэм посмотрел на лацкан.

Но этим вечером он — один из них.

* * *
Сэм залез в «Паккард», завёл двигатель. Подождал. Прежде чем он отправился в участок, у него были планы.

«Ну, да, планы», — подумал он. Однако у добропорядочного маршала полиции Гарольда Хэнсона имелись свои планы.

И, что теперь?

Поехать домой и вести себя, как хороший мальчик?

Или…

Сэм потянулся, аккуратно отстегнул значок от лацкана и убрал его в карман. Он развернул «Паккард», включил первую передачу и снова стал копом.

Просто, сраным копом.

* * *
Потребовалось несколько минут езды по престижному району города, чтобы найти необходимое — викторианский дом рубежа веков, выкрашенный в ярко-жёлтый цвет. Сэм припарковался, подошёл к парадному крыльцу, позвонил в звонок и принялся ждать.

Дверь в кружевных занавесках открылась. Пэт Лоуэнгард, менеджер портсмутского отделения железнодорожной компании «Бостон-и-Мэн».

— О, — выдохнул Лоуэнгард, огорчённый, словно ожидал кого угодно, но не Сэма. — Инспектор Миллер.

— Не похоже, что ты рад меня видеть, Пэт.

— Мы собирались ужинать, да и мама приехала, да и…

Сэм шагнул внутрь, отпихивая Лоуэнгарда в сторону.

— Мне от тебя нужно всего пять минут, — сказал Сэм. — Затем можешь вернуться к ужину и своей счастливой семье.

— До завтра не может подождать?

— Определённо, нет. Итак, я могу потащить тебя в участок, либо говорим здесь. Выбирай.

Послышался женский голос. Сэм не разобрал вопроса, но Лоуэнгард выкрикнул:

— Я на минутку, Марта! Нужно решить одно дело. — Лоуэнгард понизил голос. — Сюда. Ко мне в кабинет.

Управляющий вокзалом повёл Сэма по выстланному ковром коридору. Сэм глядел на качественную мебель, на фотографии в рамках на стене и ему на ум пришла мысль — старое выражение о том, как жила другая половина. В эти суровые времена, больше похоже на то, как жили немногие счастливчики.

В конце коридора была дверь из полированного дерева, а в небольшой комнате стояли книжные шкафы, стол, печатная машинка, и два кожаных кресла. На полках стояли модели поездов и книги в кожаном переплёте, а на полу стоял небольшой кожаный чемодан. Едва Сэм вошёл, Лоуэнгард закрыл дверь, сел и произнёс:

— Давайте побыстрее, инспектор. Что вам нужно?

— Ты знаешь поезда, Пэт, так ведь?

— Да, я знаю поезда. Вы за этим и пришли? Задавать мне идиотские вопросы?

— Особые поезда.

— Что?

Сэм опёрся руками на стол Лоуэнгарда.

— Особые поезда. И не пытайся меня напарить, Пэт. Я о поездах, которых официально не существует, поездах, у которых нет внешних опознавательных знаков, за исключением жёлтых полос. Я о поездах, которые ходят по ночам, о поездах, полных людей. Что это за поезда?

Лицо Лоуэнгарда внезапно побледнело, словно кровь, вдруг прекратила своё обращение по венам. Он облизнул губы и произнёс:

— Пожалуйста, Сэм… Я могу попасть в лагерь. Или, куда похуже.

— В другие лагеря, да? Лагеря, которые хуже обычных, трудовых. Где они? У тебя должны быть какие-то соображения. Поезда. Откуда они приходят?

— Я… я не могу ничего говорить. Пожалуйста, Сэм. Умоляю вас…

В этот раз Сэм не смог с собой справиться. Он ударил Пэта по лицу, в крохотной комнате звук удара прозвучал резко и громко. Пэт охнул и схватился за щёку.

— Я расследую убийство, — сказал Сэм. — А ты препятствуешь расследованию, что есть преступление. Итак. Если расскажешь мне, что знаешь, возможно, проблем у тебя не будет, но я тебе гарантирую тебе хуеву гору проблем, если говорить не начнёшь. Я буду несказанно счастлив, когда пересажу твою жирную жопу из этого милого комфортабельного домика в окружную тюрьму, или в тюрьму штата, либо, если накопаю на тебя достаточно грязи, в трудовой лагерь. Представь, как парень в твоей форме будет каждое утро рубить деревья?

— Пожалуйста, Сэм…

Сэм полез в карман, достал значок с флагом, прицепил его на лацкан.

— Гляди, Пэт. Знаешь, что это значит? Это значит, что я член организации, которая нихера не похожа на клубы, типа «Элкс» или «Киванис». Это нечто могущественное. Эта организация может причинить тебе немало боли, достаточно мне только намекнуть. Итак. Мне намекнуть?

Пэт потёр щёку, он был похож на пухлого ребёнка, который никак не мог поверить в то, что папочка только что устроил ему.

— Я… я расскажу. Только на несколько минут. И вы никогда никому не скажете, что говорили со мной, и мы в расчёте. Хорошо?

Сэм кивнул.

— Хорошо. Мы в расчёте.

Пэт моргнул и Сэм заметил в его глазах слёзы.

— Поезда… начали ходить несколько лет назад. Высший приоритет. Мы должны очищать для них все дороги и подъездные пути, никаких задержек, никаких вопросов. Они отправлялись из учреждений ВМФ по всему восточному побережью. Вы же слыхали всякое, правда? С вашей работой, не могли не слышать.

— Верфь была одной из таких отправных точек?

— Да, но нечасто. Два, может, три раза.

— Кто в этих поездах?

Пэт покачал головой.

— Люди. И всё.

— Откуда они прибыли? И куда направляются?

— С транспортных кораблей. Это всё, что мне известно. — Пэт потёр щёку. — Оттуда они, в основном, направляются в небольшие города на юге. Несколько идут на запад. И с недавнего времени, куда-то в Вермонте. Вот и всё. Поезда заходят в эти города и, бац, исчезают. Словно Мандрэйк Волшебник их прячет.

— Как называется этот городок в Вермонте?

— Бёрдик. У самой канадской границы. Я знаю, что за этот год туда прошла пара особых поездов. Вот и всё, Сэм. Богом клянусь, это всё.

Сэм смотрел на пухлого управляющего вокзалом и буквально чувствовал исходящий от него ужас. Он ощутил горечь, когда вспомнил, как разволновался, когда его взяли на должность инспектора, чтобы эффективнее бороться с преступностью. И вот он лупит по лицу железнодорожного управляющего, который делал всё ради сохранения рабочего места и безопасности своей семьи.

— Я ухожу, — сказал Сэм. — Но только после того, как ты раздобудешь мне билет до Бёрдика туда и обратно, как можно скорее.

Он выглядел крайне жалко, когда поспешно схватил ручку и что-то накарябал на листке бумаги.

— Конечно, Сэм, конечно. Позвоните мне завтра в семь утра, и всё будет сделано.

Пэт отложил ручку и расплакался. Он смущённо вытер глаза.

— Простите… просто… когда я был ребёнком, я обожал поезда. Мой дядя работал в Бостоне на «Б-И-М», он смог устроить меня сотрудником в багажное отделение, и я пахал изо всех сил. Боже, я обожал поезда, и вот я здесь… должен заниматься всем этим. — Он порылся под столом, достал носовой платок, высморкался. — Поглядите на меня. Я должен был любить свою работу… а я её ненавижу, Сэм, от всей души ненавижу. Никто больше не любит поезда. Они переполнены, грязны, ходят по одним путям с тюремными составами. Видите? — Он указал на чемодан около стола. — Всё стало настолько плохо, что я собрал чемодан, на всякий случай. Так поступили все управляющие, кого я знаю. Одна ошибка, одно неверное решение, и я поеду на поезде, который так люблю, прямо в лагерь.

Он вытер глаза и нос платком. Сэм услышал голос жены Пэта. Стыдясь того, что сделал с мужем этой женщины, он поспешно вышел.

* * *
Пятнадцать минут спустя Сэм стоял напротив трёхэтажного многоквартирного дома, окруженного такими же домами, выкрашенными серой, уже начавшей шелушиться, краской. В воздухе пахло солью и илом, из окна по радио передавали джаз и свинг, где-то плакал ребёнок. Через улицы были перекинуты веревки для белья. Вдалеке слышались крики, затем раздался хруст, похожий на револьверный выстрел. Сэм слегка дёрнулся от неожиданности, но проигнорировал его. Об очередном выстреле в темноте будет известно, как только о нём доложат, а Сэм не станет обращать на него внимания. У него были дела поважнее.

Сэм подошёл к входной двери здания, та была открыта, дверную ручку уже давным-давно отломали. С одинокого шнура свисала лампа, освещавшая коридор и второй этаж. Сэм подошёл к двери и постучал.

Нет ответа.

Он заколотил в дверь кулаком. Послышался приглушённый голос, затем щелчки открываемых замков. Дверь открылась на дюйм, затем на два и застряла на цепочке. На Сэма уставилась женщина в тёмно-красном халате и с бигуди на голове.

— Чего?

— Мне нужен Кенни Уолен. Живо.

— Нет его, — ответила женщина и начала закрывать дверь.

Сэм сунул носок ботинка между дверью и косяком, достал бумажник и показал женщине полицейский значок.

— Кенни Уолен, милочка, и если я решу, что ты врёшь, я выломаю дверь и всё там у тебя разнесу, пока буду его искать. А потом можешь подавать в управу на возмещение ущерба, который я тебе нанес, и возможно, тебе ответят. Году так к 1950-му.

Она что-то пробормотала, затем повернулась и крикнула:

— Кенни! Сюда иди!

Сэм заметил, как подходит Кенни, застёгивая по дороге фланелевую рубашку поверх засаленной футболки, волосы его были нечёсаны.

— А, бля, инспектор, погодите-ка.

— Я уберу ногу, но чтобы через десять секунд дверь открылась. Ясно?

— О, конечно, инспектор. Мне проблемы не нужны.

Сэм убрал ногу, дверь закрылась, и послышался звон снимаемой цепочки. Прежде чем дверь открылась, Сэм снял значок с лацкана. Для парней вроде Кенни, членство в Партии не значило ровным счётом нихера. Кенни стоял в дверях, изображал улыбку, но выражение его лица было столь же привлекательным, как у ипотечного клерка, рассматривающего вопрос о потере права выкупа.

— Чем могу помочь, инспектор?

— Мне нужно несколько минут с тобой поговорить. Без посторонних.

Кенни бросил взгляд в гостиную.

— У Доры уши размером с блюдца. Идём в коридор, лады?

Они вышли в коридор, лёгкий ветерок качал лампу под потолком.

— Ну и? — спросил Кенни.

Сэм задумался о нарушенных правилах, о том, что было сделано, и почему, подумал о покойнике, одиноком и холодном, лежащем в городском морге, с татуировкой на запястье. Как у какой-нибудь скотины, как сказал Шон. Зачем?

— Мне нужно, чтобы ты сделал мне кое-какие документы. Официальное удостоверение.

Кенни удивлённо уставился на Сэма.

— Бля, не знаю, что тут происходит, но ни в коем случае. Не знаю, что вы там задумали, но как по мне, всё это — подстава. Ни в коем случае, блин.

Звучало так, словно говорил кто-то другой, но Сэм осознал, что это его собственный голос.

— Ты это сделаешь, а я сниму с тебя обвинение в изготовлении инструментов для производства фальшивок. Сядешь не в тюрьму штата, а в окружную. Как считаешь, разумно?

— Считаю, безумно, вот что. Пару дней назад вы едва не арестовали меня за точно такую же просьбу. Что изменилось?

— Времена изменились. Больше тебе знать ничего не нужно.

Кенни какое-то время смотрел на Сэма.

— Вы же не шутите, да? — наконец, произнёс он. — Снимете одно из уголовных преступлений и я получу меньшее наказание?

— Всё так.

— Бля… Ладно. Какие документы вам нужны? Чек? Свидетельство о рождении? Профсоюзный билет?

— Мне нужно удостоверение ФБР. Причём качественное, Кенни, такое, чтобы прошло проверку.

— Вы рехнулись? ФБР? Господи Боже… и чью харю я должен на них поместить? А?

— Мою.

Кенни разразился смехом.

— Слышьте, инспектор, можете не снимать с меня то обвинение, потому что я не вожусь с федералами. За дурачка меня держите? Если меня возьмут за такие дела — это федеральное обвинение, а это значит, что я поеду в трудовой лагерь, и тогда, всё, конец всему. Доброй ночи. Увидимся на моём суде.

Фальшивомонетчик направился к двери. Сэм перегородил ему дорогу. Кенни остановился.

— Все, — произнёс Сэм, по-прежнему, не веря собственным словам.

— Что значит, «все»?

— Все обвинения. Их снимут. Они испарятся. Ты ни дня не проведёшь в тюрьме, даже судью не увидишь.

Кенни смотрел на него и моргал.

— Блин, а оно вам, видать, всерьёз понадобилось.

— Верно.

— Зачем?

— Не твоё дело, блин.

— Ну, значит, договорились, инспектор. За работу.

* * *
Работать предстояло в захламлённом тёмном подвале здания, в углу, огороженном деревянной стеной, которая висела на скрытых петлях, а за ней открывалось помещение три на три метра с грязным полом и кирпичными стенами. Там стоял длинный верстак, на другом столе печатный станок, набор литых литер, бутыльки с чернилами, фотоаппараты и штативы. Кенни провёл Сэма в комнату, усадил на табуретку и произнёс:

— Чисто для ясности, инспектор, то, что вы здесь видите… эм, должно остаться здесь, хорошо?

— Да, — ответил Сэм. — Всё, что я здесь вижу, здесь же и останется.

Кенни потёр ладони.

— Очень хорошо. Тогда, за работу.

Он рассмеялся.

— Что смешного? — спросил Сэм.

— Смешного? Смешно то, что в последнюю нашу встречу я оказался прав. Вы сказали, вас нельзя купить, а я сказал, что и у вас есть цена. Мне повезло, вы сами пришли и назначили эту цену.

Фальшивомонетчик занялся делом, копаясь в фотоаппаратах и объективах. Сэм прикусил губу.

— Ещё раз ляпнешь что-то подобное, Кенни, и я сломаю тебе нос, — наконец, произнёс он. — А потом ты, всё равно, сделаешь мне удостоверение ФБР, но работать будешь со сломанным и кровоточащим носом. Уяснил?

— О, разумеется, инспектор. А теперь, если вам всё нужно сегодня, давайте, за работу. — В голосе Кенни звучали извиняющиеся нотки, но в глазах его промелькнул намёк на ликование.

Глава тридцать восьмая

Примерно двенадцать часов спустя Кенни изготовил удостоверение ФБР, которое выглядело неотличимо от того, что Сэм видел в пухлых наманекюренных руках Лакутюра.

— Хорошо, что вы в мрачном настроении и мне не пришлось делать ещё один снимок, — сказал тогда Кенни.

Сэм сидел в пассажирском отделении поезда «Грин Маунтин», направляясь в Вермонт. Поезд начал свой путь в Портсмуте, проехал через Бостон, затем направился в сторону Гринфилда, штат Массачусетс. Там он пересядет на местную ветку в направлении на север, и одна из остановок будет в городке под названием Бёрдик. Перед отъездом из Гринфилда, Сэм арендовал шкафчик на вокзале «Б-И-М», куда положил настоящие документы. Отныне он путешествовал с новым удостоверением ФБР, выданным на имя специального агента Сэма Мансона.

Кенни помог ему подобрать новую фамилию.

— Одна из многих вещей, которым я научился за эти годы, инспектор, заключается в том, что поддельное имя должно быть похоже на настоящее, — говорил он.

Сэм подпёр подбородок ладонью, глядя, как мимо проносится сельский пейзаж. В каком же мире он живёт, когда приходится следовать совету фальшивомонетчика, которого отмазал от тюрьмы. Ну и мир.

В вагоне поезда было практически пусто, компанию ему составляли несколько фермеров, коммивояжёров и одна крупногабаритная женщина с двумя детьми, сидевшими напротив неё. Мальчишки были босоногие. На женщине было пальто, скроенное из шерстяного одеяла. На верхних полках практически не лежало никакого багажа. Сэм сидел в одиночестве, голодный, поскольку не удосужился позавтракать. Ему было важно лишь добраться до Бёрдика, а затем…

Хороший вопрос, кстати. А, что потом?

Он продолжал смотреть на небольшие фермы, леса и отдалённые вершины Грин-Маунтинз, сестёр Уайт-Маунтинз в его родном штате. Он размышлял об особых поездах, что шли сюда, везя в себе татуированных людей. Каким образом одному из них удалось сбежать и окончить свои дни в Портсмуте? И зачем?

На подъезде к городу поезд задрожал и замедлился, то тут, то там виднелись несколько автомобилей, и даже повозок, запряжённых лошадьми. Поезд снова вздрогнул и, выпустив густое облако пара и дыма, наконец, замер. Появился вокзал, который оказался даже ещё меньше, чем в Портсмуте, под карнизом висела вывеска.

БЁРДИК

Сэм поднялся с места, взял шляпу и пошёл по грязному проходу. Тротуар снаружи был покрыт чёрным битумом, уже поблекшим и потрескавшимся. Сэм огляделся. Больше никто не сходил. Никто, насколько ему было известно, и не заходил. От котла тянулся пар и дым. Сэм ощутил непреодолимое желание забраться обратно на поезд.

Он подождал.

Поезд просвистел.

Послышался дребезжащий лязг.

Поезд пришёл в движение.

Сэм смотрел, как мимо потянулись вагоны.

Он всё ещё мог так поступить, если захочет. Просто, залезть в поезд, найти кондуктора, договориться насчёт поездки до Гринфилда, затем до Бостона, и наконец, домой, в Портсмут. Если повезёт, к ночи будет дома.

Сэм остался на месте.

Железная дорога опустела.

Пора двигаться.

* * *
Сэм прошёл в здание вокзала, там оказалось пусто. Он достал из кармана значок, прицепил его на пальто. У дальнего конца помещения располагалась стойка, он подошёл к пожилому человеку, который стоял за ней. На мужчине была заляпанная белая рубашка и чёрный галстук, который едва доходил до середины его массивной груди, а также чёрная кепка с логотипом «Б-И-М». Он работал с какими-то бумагами, водя по ним огрызком карандаша, и едва обратил внимание на подошедшего Сэма.

— Ну? — поинтересовался он, наконец.

Сэм облокотился на стойку.

— В этом городе есть такси?

— Ну, если Клайд Фэнсон снимет трубку, тады есть.

— Тогда мне нужна машина.

— И куды едете?

— В лагерь, — сказал Сэм.

При этих словах мужчина поднял взгляд, и пристально посмотрел на Сэма из-под очков в чёрной оправе.

— Боюся, не п'нимаю, об чём эт' вы.

Сэм достал из кармана новые документы, молча их раскрыл. Мужчина сглотнул.

— У ваших ребят… обычно есть свой транспорт, ну, знаете? Обычно.

Сэм убрал документы.

— Это необычное дело.

— Полагаю, так, — произнёс мужчина и потянулся к чёрному телефонному аппарату.

— Я позвоню Клайду, он должен быть здесь через несколько минут.

— Благодарю.

— Не стоит.

Сэм вышел наружу, под утреннее солнце. Отсюда казалось, что он видит весь Бёрдик: станция техобслуживания, кирпичная городская ратуша, белое деревянное строение, принадлежавшее, как гласила вывеска «Добровольной пожарной охране Бёрдика», и несколько двухэтажных деревянных домов. Мимо проехала конная повозка, которая везла металлолом. Сэм не мог представить, чтобы на этом вокзале сгружали перепуганных людей. Дальше должна быть отдельная ветка. Может, разумнее было бы, пройти дальше по путям?

Нет, решил он. Кто знает, сколько времени займёт этот путь, и что именно он найдёт по его окончании.

По улице прогрохотал и остановился старый «Форд» модели «А». На его чёрных дверях кто-то небрежно нанёс белую надпись: «Прокат и доставка Фэнсона». Из машины выбрался невысокий человек в белой рубашке, чёрном галстуке и комбинезоне, его русые волосы были зализаны на затылок. Он подошёл к капоту и спросил:

— Эт' вам чтоль надо прокатиться?

— Мне.

Он указал на пассажирское сидение.

— Ну, тады садитесь.

Сэм открыл дверь, сел на потёртое и драное кожаное сидение. Клайд Фэнсон переключил передачу, двигатель кашлянул, остановился, и завёлся, затем Клайд развернулся посреди улицы, и направился прочь из города.

Он бросил взгляд на Сэма.

— Первый раз тут?

— Ага.

— Эт' хорошо.

Сэм подумал было засыпать этого парня расспросами о лагере, но решил, что это слишком рискованно. Сэм — агент ФБР. Он, по идее, должен знать, что здесь творится. Обилие вопросов могло вызвать у таксиста подозрения, мнительный таксист мог сделать пару телефонных звонков, после чего всё это небольшое приключение закончится, едва начавшись.

Теперь они ехали за пределами города, взбираясь на холмы по скудно уложенной просёлочной дороге. Вдоль этой узкой дороги тянулись сосны и невысокие кустарники.

— Что здесь творится? — спросил Сэм.

Водитель кашлянул и выплюнул в окно комок слизи.

— Не так уж и много чего, но когда-то тут добывали камень. Мрамор. Гранит. Было в этой части штата несколько добротных карьеров. А нынче… ну, вы сами в курсе.

— Конечно, — сказал Сэм, вспоминая обо всех ужасах, что начались после Обвала 29-го года. — Я в курсе.

Дорога расширилась и Клайд свернул вправо, на узкую тропу, которая вела в лес. Он ещё немного погрохотал двигателем машины и произнёс:

— Ну, вот и усё.

Сэм попытался скрыть удивление.

— Точно?

Водитель снова сплюнул в окошко.

— Конечн' точно. Прям по той колее.

— Дорога нормальная, вроде. Почему б не довезти меня дотуда?

— Я не дурак, дружище. Вы — федерал, и всё в порядке, но мы тута знаем достаточно, чтоб не лезть дальше. За последнюю пару месяцев уж немало народу нажило себе проблем, шарились вокруг, а потом пропадали, так что я не поеду. Дальше вы сами.

— Ладно, — сказал Сэм. — Я понимаю. Сколько с меня?

— Двадцать пять центов.

Сэм передал четвертак и цент сверху. Когда он вышел, Клайд крикнул:

— Эй, погодьте-ка. — Он передал Сэму клочок бумаги. — Я федеральные порядки знаю. Служебные расходы и всё такое. Ваш чек.

Сэм взял драный клочок бумаги.

— Спасибо — сказал он, но Клайд уже развернулся и вовсю мчал по дороге, словно нахождение рядом с тем, что пряталось в этих лесах, накличет на него порчу.

Сэм поправил шляпу и пошёл пешком.

* * *
Минут через десять он расслышал в отдалении гул механизмов. Судя по тому, в каком хорошем состоянии находилась эта просёлочная дорога, становилось ясно, что по ней ходили тяжёлые грузовики и другая техника. К этому моменту жара уже давала о себе знать, поэтому Сэм ослабил галстук и расстегнул пиджак.

Гул механизмов всё возрастал, а затем перед Сэмом появился знак.

ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА

ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННЫХ ПОСЕТИТЕЛЕЙ

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ США

НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ЗАКЛЮЧЕНЫ ПОД СТРАЖУ

РАЗРЕШЕНО ПРИМЕНЕНИЕ ОРУЖИЯ

Сэм остановился и облизнул сухие губы. Он сунул руку в карман, где лежало поддельное удостоверение. Его оказалось достаточно, чтобы обдурить клерка из «Б-И-М». Предстояло выяснить, хватит ли его, чтобы обдурить тех, кто прятался за этой вывеской.

Сэм пошёл дальше, вес револьвера в кармане нисколько его не успокаивал.

Глава тридцать девятая

Просёлочная дорога изогнулась и расширилась, окончившись у деревянной сторожки, выкрашенной в ярко-белый цвет, с решётчатым забором. Ещё одни ворота, ещё одна преграда. Поверх забора была протянута колючая проволока, в центре забора висели металлические колёса, служащие воротами. Возле сторожки стояли двое и наблюдали за Сэмом. Тот надел маску полного безразличия. Эти двое не были местными копами или нацгвардейцами. На них были кожаные куртки и синие джинсы легионеров Лонга. Также они не были похожи на молодых подонков из родного города Сэма. Они были стройными, суровыми, на плечах у них висели пистолеты-пулемёты Томпсона с дисковыми магазинами.

Один из них вышел из-под тени сторожки. У него было веснушчатое лицо, а светлые волосы коротко пострижены.

— Заблудился, мальчик?

Сэм не ответил, подходя ближе. Вперёд вышел второй охранник. У него волосы были чёрными, зализанными на затылок, с пробором посередине.

— Тебе вопрос задали, мальчик.

Его южный говор был неотличим от напарника.

Сэм продолжал молчать. Ближайший к нему охранник снял с плеча оружие.

— На колени, мальчик!

Сэм остановился в метре от охранников.

— Фамилии.

— Чего? — спросил блондин.

— Назовите свои фамилии. Оба.

— На хуй шёл, — пробормотал второй.

— Нет, — сказал Сэм. — Это ты на хуй шёл. Мне нужно твоё имя и имя твоего дружка. У меня весь день по пизде пошёл с тех самых пор, как я приехал в этот сраный городишко. Ваши имена я укажу в официальном рапорте, как только вернусь в Бостон.

Оба охранника-каджуна, кажется, смутились. Затем короткостриженый бросил:

— Ты чё, блин, несёшь?

— Я говорю о своём рапорте по поводу поездки сюда, начиная с того, что я прибыл на вокзал, где меня не ждала машина. — Сэм говорил тихо и уверенно. — Пришлось нанять такси, раздолбанный «Форд», на котором я себе чуть спину не сломал. А добравшись до места, меня встретили два мудака, готовых меня пристрелить вместо того, чтобы выяснить, кто я такой.

— Ты кто, блин, такой? — спросил второй охранник, голос его уже не был столь суровым, как прежде.

«Ну, вот, — подумал Сэм, — настал момент истины». Он достал бумажник и показал поддельные документы.

— Сэм Мансон. Федеральное Бюро Расследований. Большую часть дня я провёл в поезде, добираясь до этой дыры. Мне сказали, что в расследовании мне будет оказано полное содействие. Поэтому я и приехал в эту срань.

— Нам ничё не говорили про расследование, — возразил первый охранник.

— Отлично, рад слышать, — сказал Сэм. — Только мне похер. В данный момент мне нужны ваши имена, а потом вы откроете ворота, мне подгонят машину и отвезут в административное здание. Или как оно у вас там зовётся.

— Меня звать Клайв Кули. А его — Зелл Полтон, — сказал черноволосый охранник.

Сэм достал блокнот и сделал вид, будто записывает их имена. Он склонил голову.

— Ну, и?

Зелл ушёл в сторожку и снял телефонную трубку, пока Клайв подошёл к воротам и с грохотом сдвинул их в сторону. Сэм ждал, скрестив руки на груди, и борясь с дрожью в ногах, понимая, что он уже очень и очень близок. В памяти всплыло воспоминание о том, как они с Тони зимой катались на коньках по пруду Хилтон, когда, отъезжая всё дальше и дальше, становилось слышно, как под ногами трещит и стонет лёд, и приходило понимание, что он крайне близок к тому, чтобы провалиться.

Послышался рокот мотора, из-за угла выехал пыльный «Олдсмобиль». Он остановился и вышел ещё один легионер Лонга. Клайв подошёл к нему, затем крикнул:

— Агент Мансон. Прошу сюда, сэр. Я отвезу вас в штаб.

Сэм подошёл к машине, слыша в голове треск льда, едва он заступил за ворота.

* * *
Внутри «Олдсмобиля» оказалось, на удивление, чисто, Клайв забрался в салон и положил оружие на сидение. Он развернул машину и произнёс:

— Вы меня выслушаете, лады?

— Конечно, — сказал Сэм. — Я вас выслушаю.

— Вы на нас с Зеллом не злитесь, лады? Работа, просто, у нас такая. Кабы мы знали, что вы появитесь, то всё б сделали по уму. Но нам же ничего не сказали, так? Вы как документы показали, так мы сразу и начали сотрудничать, лады?

— Всё так, — согласился Сэм. — Вы сотрудничали. Я об этом упомяну.

Клайв посмотрел на дорогу.

— Лады, это нормально.

Дорога поднялась, затем вновь опустилась. Даже сквозь гул мотора, до Сэма доносились иные звуки работающих механизмов и инструментов, колотящих по камню. Впереди появились ещё одни ворота, но выглядели они чисто символически: железные створки и арка. Над аркой висели какие-то буквы, приблизившись, Сэм различил надпись.

ТРУД ОСВОБОЖДАЕТ

— Девиз какой-то, — произнёс Сэм.

— Ага, — отозвался Клайв. — Херня какая-то, как по мне.

Дальний склон дороги внезапно исчез, очищенный от деревьев и кустов, открыв широкую яму, полную камней и земли. Сэм осознал, что яма была глубокой, очень глубокой, с проложенными дорогами и нависающими скалами, торчащими башнями кранов, поднимавшими массивные куски камня, тянущимися вверх струями дыма и пара. Карьер, решил Сэм.

— А что за камень вы тут добываете? — спросил он.

— Мрамор, — ответил Клайв. — Вроде как, лучший в стране. По всему миру расходится. Реально дорогая херня, много денег поднимает.

Затем он увидел рабочих. Длинные вереницы людей в отдалении, одетых в белые арестантские робы с синими полосами и плоские кепки. Дорога свернула вправо, и Сэм принялся гадать, что именно он только что увидел. Эти люди не были одеты, как заключённые лагеря «Карпентер» — они выглядели иначе. Как и говорил Шон. Лагерь внутри лагеря. Впереди появились строения, а затем ещё одна очередь из людей с кирками на тощих плечах под присмотром двух конных легионеров Лонга с дробовиками в руках. Проезжая мимо, Сэм уставился на заключённых. Они выглядели измождёнными, передвигались медленно, словно с каждым шагом им приходилось перемещать груз весом в сотню фунтов.

Выглядели они так, словно были Петеру Уотану родными братьями.

— Поглядите на наших гостей, — сказал Клайв.

— Что?

— Гостей. Вы же понимаете, о чём я, да?

Сэм спешно размышлял. Он из ФБР. Подобное зрелище не должно казаться ему странным.

— Конечно. Я понимаю, о чём вы.

Он подавил в себе желание оглянуться и снова посмотреть на заключённых.

Глава сороковая

Клайв резко затормозил у самого большого здания, возле которого на столбах развевались американский флаг, нечто похожее на флаг Вермонта и знамя Луизианы.

— Здесь находится дирекция лагеря. Там вам помогут. И не забудьте, лады? Мы с Зеллом сотрудничали.

Открывая дверь, Сэм ответил:

— Я запомню. Вы сотрудничали.

Он поднялся по широкой лестнице. Возле двери висела доска объявлений, но Сэм не обратил на неё внимания. В отличие от своего визита в лагерь «Карпентер», ему не пришлось пробиваться через сержанта-часового. Едва он успел пройти через двойные двери, как его уже ожидал очередной легионер Лонга с офицерской портупеей и кобурой на поясе. За фойе в разные стороны тянулись кабинеты и столы, но этот невысокий человек выглядел здесь главным. У него были густые волосы, зачёсанные на затылок и схваченные в хвост, выдающийся нос и столь же примечательная щетина. В отличие от тех, что стояли у ворот, форма его была ладно скроена и подогнана. На околышах воротника блестели серебристые звёзды.

— Агент Мансон? — Его южный говор был чётким и ясным.

— Именно так, — ответил Сэм и пожал ему руку.

— Приношу извинения за причинённые неудобства. Меня зовут Ройял ЛаБайе, я комендант Бёрдика. Полагаю, вы проводите расследование, посему пройдёмте ко мне в кабинет.

Сэм прошёл за ним через ряд кабинетов, где работали другие легионеры Лонга; они заполняли бумаги, печатали, говорили по телефону. Всё выглядело очень формально, чисто и эффективно, однако Сэму не удалось избавиться от воспоминаний об измученных людях в полосатой форме, которые буквально снаружи ковыляли по грязи.

В кабинете имелись кожаные стулья, диван, мини-бар и книжные полки. Одну стену целиком занимали завешанные окна. Стол был широким, на нём стояли интеркомы и телефоны, ЛаБайе уселся за ним в кожаном кресле. На ближайшей к нему стене висели фотографии президента Лонга. На двух из них, как отметил Сэм, президент стоял рядом с сияющим ЛаБайе.

— Всегда рад помочь ребятам Гувера, — произнёс тот. — Чё у вас?

Сэм извлёк две фотографии. Он положил их на полированную столешницу и наблюдал, как ЛаБайе берёт их в руки и рассматривает.

— На первом фото изображён человек, найденный мёртвым несколько дней назад в Портсмуте, Нью-Хэмпшир, — объяснил Сэм. — Местные не знают, что с ним делать. Дальнейшее расследование показало, что он перемещался под именем Петер Уотан, которое, мы полагаем, вымышленное.

— Ясно, — сказал ЛаБайе. — И почему же вы решили… что этот человек как-то связан с нами?

Сэм указал на второй снимок.

— На запястье вытатуирован номер. А ваше учреждение ближе всего. Нужно выяснить, не пропал ли кто, выяснить его настоящее имя, и каким образом он очутился в Портсмуте.

ЛаБайе взял вторую фотографию.

— В Центральном Реестре вам не помогли?

— Что, простите?

— В Центральном Реестре. Там не смогли отследить вам татуировку?

Сэм не имел ни малейшего представления, о чём он спрашивал.

— Ну, вы же знаете, как работают наши бюрократы, — произнёс он, отчаянно импровизируя. — Сначала, они отрицают, что могут хоть что-то сделать. Потом говорят, «может быть». Затем говорят, что проверят на следующей неделе. Только, у нас нет времени. У нас в Портсмуте татуированный покойник, куда на важную встречу приедут президент и Гитлер. Покойники вызывают много вопросов. Нужно разобраться с этим как можно скорее. За этим я и приехал.

— Ага, понимаю, — произнёс южанин. Он выпустил из ладони фото, снял трубку, нажал кнопку интеркома. — Жюль, слышь, зайди на секунду, а?

Вошёл толстый мужчина, синие джинсы плотно обтягивали пухлые ноги. ЛаБайе передал ему фотографию с татуировкой.

— Жюль, пробей номер по архиву. Узнай, наш ли это, а если нет, надо помочь ФБР и выйти на связь с Центральным Реестром, пусть нам помогут. Хорошо, сынок?

— Разумеется, сэр, — ответил Жюль, вышел из кабинета и закрыл дверь.

ЛаБайе откинулся в кресле и скрестил пальцы на затылке.

— Какой-то вы измученный, агент Мансон. Готов спорить, вы с самого отъезда ни ели, ни пили.

— Нет, — ответил Сэм.

ЛаБайе подался на кресле вперёд.

— Тогда, идём. Хрючило здесь, может и не очень, зато всё наше, местное.

Сэму совершенно не хотелось выходить из кабинета этого человека, однако, он поднялся и вышел с ним наружу.

По пути в столовую ЛаБайе продолжал вещать.

— Работа неплохая, пускай и рутинная, особенно, когда погодка портится. Я родом с болот, и я так скажу, в наших краях такой погоды не бывает.

— Без сомнений, — сказал Сэм.

В здании было прибрано, чисто, всё выкрашено в белый цвет, и складывалось впечатление, что всё учреждение находится на какой-то военной базе. Однако отовсюду слышался шум гудящих механизмов, дребезжащих двигателей кранов и режущего инструмента, вгрызающегося в камень. Сэму хотелось задать коменданту лагеря множество вопросов, однако он понимал, что шагает по минному полю. Даже намёк на невежество вызовет подозрение, и он тут же окажется в карьере, будет долбить камень вместе с остальными скелетами.

Впереди виднелось широкое невысокое здание. Сэм прошёл за ЛаБайе через ряд вращающихся дверей. Это оказалась столовая, с длинными рядами столов и лавок. ЛаБайе заговорил с поваром в засаленных белых штанах и футболке. Затем он занял ближайший стул, Сэм уселся напротив, и комендант лагеря вытянул ноги.

— При каждой возможности стараюсь почаще ходить. Хорошее упражнение. Готов спорить, вы тоже при каждом случае выбираетесь из офиса, да?

— Это уж точно, — проговорил Сэм, отчаянно желая сменить тему. — Скажите, как давно вы здесь?

ЛаБайе пожал плечами.

— Где-то с год, с тех пор, как министерство внутренних дел завладело карьером и прилегающими землями. При себе у меня был вагон досок, дранки, гвоздей, да пара дюжин лагерников из Невады, и я принялся за дело. Грязь, дождь, комары за жопу кусают, но успели всё подготовить до прибытия первого поезда. Ну и бардак тут начался, когда он пришёл, потому что, среди тех, кого сюда выгружали, едва ли хоть кто-нибудь говорил по-английски. Жуткий бардак.

— Полагаю, так и было, — согласился Сэм.

— Ага, построили здесь всё на пустом месте, одно из первых поселений на северо-востоке, и год спустя, оно стало одним из самых прибыльных. А вы давно в федералах?

— Похоже, нашу еду несут. — Сэм очень обрадовался появлению повара с обедом в руках. — Довольно давно.

— И точно. Бля, я слыхал, среди наших каменотёсов есть повара мирового уровня, но кто я такой, чтобы судить? К тому же, эти капризные твари вполне могут насыпать в кастрюлю битого стекла. Слава Богу, у нас своих докторов с инженерами хватает. А, ну, вот.

На тарелках лежали свиные стейки, картофельное пюре, бобы и куски белого хлеба. Повар принёс чашки с кофе. Пока они ели, комендант не прекращал болтать. Сэм был очень благодарен этому человеку за то, что он был, буквально, влюблён в собственный голос.

Он отрезал кусок свинины и поморщился.

— Дома так не готовят. Постоянно пытаюсь выписать сюда шеф-повара из Батон-Руж или Нового Орлеана, но эти ребята предпочитают сидеть дома, в тепле, и кто может их за это винить? — ЛаБайе сунул свинину в рот. — Ммм, неплохо. Но я бы немало отдал за креветочную похлёбку. Это нечто.

Сэм ел быстро, ему хотелось как можно скорее получить всю информацию по Петеру Уотану, и убраться отсюда к чёртовой матери. Стейк мог готовить хоть шеф-повар из «Уолдорф-Астории», ему было плевать; блюдо было совершенно безвкусно. Пока же ему было известно, что эти лагеря существуют, что они более секретны, нежели заурядные трудовые лагеря, и в них полно иностранцев. Но зачем Лонг забирает беженцев из Европы? И почему их используют на таких вот работах?

Подошёл пухлый легионер Лонга. Он протянул ЛаБайе листок бумаги и тут же вышел, тихо шурша тканью джинсовых штанов. ЛаБайе промокнул губы салфеткой.

— Ну, вы гляньте-ка. Ваш покойничек не из нашего лагеря, в чём я был уверен с самого начала, мы внимательно следим за нашими гостями, пусть они и постоянно пытаются улизнуть, но в Центральном Реестре со всем разобрались. Как вы говорите, его звали?

— Петер Уотан.

ЛаБайе покачал головой.

— Фальшивка. Настоящее имя Петр Вовенштейн. Родом из Мюнхена, перевезён из какого-то местечка под названием Дахау, затем почти два года назад перевезён сюда, куда-то в Нью-Мексико. Работал в каком-то исследовательском учреждении, где-то с неделю назад признан пропавшим.

Он отложил бумагу.

— Поздравляю, агент Мансон. Вы разобрались со своим человеком. Прям как горожане на севере.

«Поздравляю», — повторил про себя Сэм. Теперь он знал настоящее имя покойника. Знал, откуда он, знал, где его держали. Но он всё ещё не знал, зачем. Он по-прежнему не знал, что Вовенштейн делал в Портсмуте, за что его убили, почему…

ЛаБайе принялся ковыряться во рту зубочисткой.

— И что дальше?

Сэм вытер ладони салфеткой.

— Не стану вам навязываться, отправлюсь обратно на вокзал. Нужно возвращаться в бостонский офис, составить рапорт, в котором я подробно укажу сотрудничество, как ваше личное, так и со стороны вашего персонала.

ЛаБайе ухмыльнулся.

— Весьма чётко изложено. Если вы доели, тогда идём.

Сэм поднялся, сердце бешено колотилось, обед кругами носился по желудку. «Почти добрался, почти добрался, сейчас главное — спокойствие, и выбирайся отсюда».

Дальше столовой он никуда не ушёл.

Глава сорок первая

На него смотрели шесть легионеров Лонга. ЛаБайе схватил его за правую руку и тихо произнёс:

— А теперь, кем бы ты, сука, ни был, я знаю, в кармане у тебя что-то есть. Возможно, револьвер в наплечной кобуре. Доставай его левой рукой и бросай на крыльцо.

Сэм осмотрел на лица напротив, все недружелюбно и выжидающе таращились на него. Левой рукой — он отчасти гордился собой за то, что рука не дрожала — Сэм залез под пальто и вытащил револьвер за рукоятку. Он выронил оружие на ступеньки крыльца.

— Так, а теперь спихни его ногой с крыльца.

Сэм повиновался, наблюдая, как оружие катится на землю. О, какая же неприятность, жуткая неприятность.

ЛаБайе скрутил ему руку и Сэм зарычал от боли. Комендант склонился и произнёс:

— Решил, раз мы с Юга, то мы тупые, сынок? А?

Он сильнее скрутил ему руку, но на этот раз Сэм промолчал, не желая дарить этому человеку удовольствие услышать от него просьбу прекратить.

— Едва ты появился в лагере, как мы начали звонить, — произнёс ЛаБайе. — Ты не из бостонского отдела ФБР. Они к нам никого не посылали. Ну, и кто ты, блядь, такой?

— Я инспектор полиции из Портсмута, Нью-Хэмпшир.

— Тебя зовут Сэм Мансон?

— Нет, меня зовут Сэм Миллер.

— Ну и нахуя ты сюда припёрся, Сэм Миллер?

— Из-за Уотана… Вовенштейна, он умер в моём городе. Я — коп. Это моя работа. Выяснить, за что его убили.

ЛаБайе резко отпустил его руку.

— А моя работа в том, чтобы выполнять указания президента, держать всё в тайне и убирать с дороги мудаков, типа тебя.

— Вы только что спросили, считаю ли я южан тупыми.

— И? — Лицо ЛаБайе озаряла весёлая усмешка.

— Нет, большинство южан, кого я знаю — нормальные парни. Не тупые.

Ухмылка ЛаБайе стала шире.

— Рад слышать.

— Так, почему бы вам не побыть нормальным парнем и не отпустить меня, чтобы я занимался своим делом?

— Пожалуй, сегодня мне не хочется быть нормальным парнем, янки.

ЛаБайе ударил Сэм по лицу, а после того, как тот упал, его принялись бить ногами.

Спустя несколько продолжительных минут, удары прекратились, затем его подняли. В ушах звенело, из носа шла кровь, рёбра болели.

— Оформляйте его, парни. Уводите и оформляйте. Теперь его жопа в наших руках.

И его увели оформлять.

* * *
Сэма стащили с крыльца, он боролся, кричал, но пара крепких легионеров Лонга скрутили ему руки, надели наручники и повалили наземь. Он попытался подняться, но его пнули по голове. Он упал наземь, перед глазами всё поплыло, по щеке потекла слюна. Подъехала машина, в него вцепилось ещё больше рук, подхватили и швырнули на заднее сидение. Следом залез легионер, и Сэм поморщился, ощутив затылком холодный металл.

— Будешь брыкаться, браток, и расплескаешь мозги по этой добротной коже, ясно? — донеслась до него тягучая южная речь.

Сэм закрыл глаза и подумал: «Боже, как же я облажался, полностью и безоговорочно облажался».

— Слышь, я коп… ясно? Свяжитесь с моим боссом и всё решится.

Ствол пистолета уткнулся ему в череп.

— Захлопнись. В том месяце я уже чистил эту кожу от мозгов, и больше не хочу.

Сэм захлопнулся.

Машина ускорилась, её мотало на поворотах и подбрасывало на кочках, отчего Сэм метался по салону туда-сюда. Машина остановилась, послышалась непродолжительная беседа, затем автомобиль вновь ускорился и резко остановился.

Открылась дверь, Сэма схватили, вытащили и поставили на ноги. Он оказался за забором, лицом к зданию из бетона и камня, на котором висела деревянная табличка: «ОБРАБОТКА — НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ».

— Идём.

Сэма толкнули в спину и затащили в здание. Его провели через открытую дверь и остановили на бетонном полу со сливом посередине и лавками вдоль оштукатуренных и окрашенных стен. Перед Сэмом стояла металлическая стойка, за которой на табурете сидел стройный мужчина, перед которым лежал гроссбух в кожаном переплёте.

Тощий прокашлялся, взял перьевую ручку. Легионерская форма висела на нём так, словно была с плеча более крупного мужчины.

— Имя? — высоким голосом произнёс он.

— Сэм Миллер. Слушайте, дайте ещё раз поговорить с ЛаБайе, с комендантом, здесь какая-то ошибка…

Ему отвесили подзатыльник. Сэм попытался обернуться, но легионер удержал его на месте.

Человек с ручкой что-то кропотливо записал в гроссбух.

— Сынок, послушай, чтоб тебе легче было, правила таковы: я задаю тебе вопрос. Ты на него отвечаешь. Если скажешь что-то помимо ответа, Люк, что за тобой, даст тебе по башке. И с каждым разом он будет бить всё сильнее. Будешь продолжать, окажешься на полу с разбитой черепушкой. Итак, продолжим. Адрес?

— Грейсон-стрит четырнадцать, Портсмут, Нью-Хэмпшир.

— Род занятий?

— Инспектор полиции города Портсмут.

Мужчина поднял взгляд.

— Вероисповедание? На еврея ты не похож. И кто ж ты тогда?

— Католик.

Он снова начал писать.

— Так и думал. Так, народ, процедуру вы знаете. Заводите его.

Сэму скрутили руки и провели мимо стойки. Сэм с горечью подумал, сколько раз он сажал людей в камеру в Портсмуте, когда сам был главным, когда заключённые не считались за людей, когда они были никем, кроме как предъявленными им обвинениями: распитие спиртного в общественном месте, драка, мелкая кража со взломом. А каково его обвинение? Простое, но новое — он оказался не в том месте, не в то время.

Он попал в комнату поменьше, но с таким же бетонным полом и оштукатуренными стенами, там пахло химией, а в полу также имелся слив. Шкафы, корзины для белья и очередной удар по голове.

— Давай. Раздевайся.

Сэм не пошевелился.

Ещё один удар, сильнее. Колени подкосились, с него сняли наручники и поставили на ноги.

— Чем живее разденешься, тем меньше крови из тебя вытечет.

Сэм завозился с пуговицами, пока трое легионеров наблюдали за ним, и в голове у него промелькнуло воспоминание о том, как он впервые оказался в раздевалке в старших классах, когда раздевался в присутствии других людей, как ему было стыдно, неудобно, словно все вокруг таращились именно на него.

Он разделся. Смотрел он, при этом, на бурое пятно на дальней стене, похожее на пятно крови. Ноги начали дрожать.

— Стой ровно.

На плечо легла ладонь, загудела электробритва и на пол упали клоки волос.

— Стой так.

Перед Сэмом появился человек со шлангом в руке. Он смеялся.

— Попал как кур в ощип, бедолага, — и обдал его облаком какой-то смеси.

Сэм закашлялся, ноги задрожали сильнее, ему сунули кулёк с одеждой. Тонкая хлопковая ткань, настолько тонкая, что одежду даже нельзя назвать пижамой, с синими и белыми полосами, на пол перед ним поставили обувь.

— Сегодня я щедрый, — сказал один легионер. — Оставлю тебе туфли.

— Только никаких носков! — крикнул другой. — Не надо, чтобы про нас думали, будто мы размякли.

Сэм неуклюже сунул босые ноги в кожаные туфли.

— Парни, дайте сделать один телефонный звонок, в ФБР, агенту по имени Лакутюр и…

Тот, что дезинфицировал Сэма, замахнулся дубинкой.

— Заткнись, или новые шмотки замараешь. А теперь, пошёл. Тебе повезло, мудила, наш татуировщик взял отгул. Так что никаких номеров на запястье. Завтра.

Страдая от боли во всём теле, Сэм вышел под пасмурное небо, в голове грохотал шум механизмов. Впереди в заборе открылись ворота и его впихнули внутрь.

— Шестой барак — твой новый дом. Работай усердно, и проживёшь хорошую жизнь.

Снова раздался смех, и он неуверенно шагнул вперёд, прекрасно осознавая, что он больше никакой не Сэм Миллер, инспектор полиции города Портсмут. Ему холодно, всё тело ныло, а челюсть и зубы нестерпимо болели. Он попал в настоящий лагерь, застроенный бараками, с грязью под ногами. В отдалении высились стены карьера, в воздухе висела пыль и дым. Сэм стоял около барака и дрожал — новая одежда совершенно ни от чего не защищала. Он протёр глаза, слипшиеся от каменной пыли, висевшей в воздухе. На стене тёмно-синей краской было намалёвано «Барак N6». Он был сколочен из грубо отесанных досок и стоял на фундаменте из квадратных бетонных блоков. Его новый дом. Он открыл дверь. Та скрипнула.

Темнота.

Крепкий аромат немытых тел и прочих запахов.

Сэм шагнул внутрь, глаза постепенно привыкали к тусклому свету. Внутри стояли сколоченные нары от пола до потолка, по четыре штуки в высоту. Зашевелились тела, уставились на него, подняв тощие бритые головы. Сэм шагнул вперёд и поморщился от острой боли в рёбрах и бёдрах.

— Эй? — подал он голос.

Послышалось невнятное бормотание. Сэм шагнул ещё, под ногой скрипнула доска.

Головы отвернулись. Он пошёл дальше, стараясь дышать ртом и оградиться от вони, которая, казалось, накрывала его, подобно одеялу, по мере того, как он углублялся внутрь барака. Две угольные печки с трубами, тянущимися к потолку, снова нары, а в самом дальнем углу — уборная, судя по тянущейся оттуда крепкой вони. Около уборной стояла пустая койка. Сэм заметил голый матрас, в углу лежало свёрнутое одеяло и изношенная подушка.

С ближайшей койки поднялся мужчина и, прихрамывая, подошёл к нему.

— Новенький, да? — спросил он.

— Ага, новенький, — ответил Сэм.

— Так и думал. Слишком чистый, слишком свежий. Американец?

— Ага.

Мужчина был почти на пятнадцать сантиметров ниже Сэма, его голова была коротко острижена. Он носил куцую тёмную бородку, под которой выпирал кадык. Старая тюремная роба висела на нём, как на вешалке.

— Меня зовут Отто, — сказал он.

— Сэм. Вы немец?

Отто покачал головой.

— Нидерландец. Голландец. Хотя, родом из Германии. А вы Jude?

— Что, простите?

— Jude? Еврей?

— Нет, я не еврей.

Отто, казалось, встревожился.

— А. Так, почему вы здесь?

— Потому что оказался не в том месте, не в то время и задавал не те вопросы. — Он оглядел лица вокруг и спросил: — Почему они на меня так смотрят?

Отто обернулся и сказал:

— Они нервничают. Вы чистый, американец, и утверждаете, что не еврей. Они думают, вы — шпион. Доносчик. Кто может их в этом винить?

— А вы?

Голландец склонил голову.

— Не уверен. Может, я просто мнительный. Как знать, а?

— Послушайте, здесь все — евреи? — спросил Сэм.

— Конечно.

— Откуда?

Отто пожал плечами.

— Отовсюду. Из Германии. Из Польши. Из Голландии. В соседнем бараке есть даже из Англии. Все — евреи.

— Как вы сюда попали?

Отто снова пожал плечами.

— А как ещё? Нас забрали из других лагерей, посадили в поезда, потом на корабли. Корабли пересекли Атлантику. Мы все сильно заболели. А потом в военный порт. В Вирджинии, кажется, а затем опять же, поездом, сюда.

Сэм едва мог поверить в то, что только что услышал.

— Хотите сказать, вы все прибыли из Европы?

— Да, разумеется.

— Но, зачем вы здесь? — спросил Сэм.

Отто растянул губы в безрадостной улыбке.

— Мы все — добровольцы.

— Добровольцы? Добровольно приехали в этот лагерь?

Улыбка осталась на лице Отто.

— Разумеется. А почему бы и нет?

— Простите, но я не понимаю. Зачем вы приехали сюда добровольно?

— Америка. Нам сказали, что мы можем поехать в Америку работать, что мы сможем выжить, и даже если бы нам не пришлось работать, кто откажется поехать в Америку?

Сэм взглянул на запястье мужчины.

На нём был вытатуирован ряд цифр.

Глава сорок вторая

Сэм лежал на нарах, вдыхал вонь и слушал храп и сопение соседей по бараку. Кто-то то и дело вскрикивал во сне на иностранном языке. Туфли он снял и спрятал под голову — чуть ранее Отто предупредил его:

— Тут кругом воры, так что держите туфли поближе к себе.

Наконец, он разгадал тайну этих лагерей. Из Европы в Америку везут евреев, чтобы те трудились на карьерах, в шахтах и лесах. Рабский труд, долгие часы, долгие дни, а всё, что они получают за это — жалкая еда — на ужин была овсянка с сухарями — и место, где спать. Они все приехали сюда добровольно.

Петр Вовенштейн сбежал из исследовательского учреждения в Нью-Мексико и был убит в Портсмуте.

Но, зачем?

Сэм ворочался на подушке, утыкаясь лицом в туфли, и безуспешно пытаясь устроиться поудобнее.

А важно ли это вообще?

Петр Вовенштейн сбежал из лагеря и закончил свои дни в родном городе Сэма.

Расследование обстоятельств его смерти привело Сэма примерно в такой же лагерь. Но в качестве заключённого, а не следователя.

* * *
Сэм очнулся и первым делом стукнулся лбом о потолочную балку, при этом, едва не удушив себя туфлями. Повсюду кричали, били в гонги, вопили:

— На выход! На выход! Raus! Raus! Все на выход! Jeder heraus!

Сэм спрыгнул с нар, снял туфли с шеи и с трудом натянул их на опухшие ноги. В бараке было, по-прежнему, темно, и по пути к выходу и месту сбора он постоянно натыкался на соседей. Утренний воздух был морозным и Сэм начал дрожать, растирая руки. Он не мог поверить в то, что видел. За заключёнными надзирали легионеры Лонга, однако компанию им составляли немецкие солдаты… Нет, не солдаты. Форма у них была чёрная, сапоги отполированы, на головах фуражки с символикой посередине. СС. Здесь находились германские СС, которые помогали легионерам, они смеялись и шутили, в руках они держали небольшие хлысты.

— Барак шесть! Барак шесть, внимание! — кричал один высокий тощий легионер, компанию ему составлял эсэсовец, который выкрикнул:

— Bunkhouse Sechs, Bunkhouse Sechs, an der Aufmerksamkeit!

Легионер пересчитал заключённых перед собой, сделал пометки, а Сэм продолжал дрожать и думать: «Так не может быть, это не взаправду». Немецкие СС и легионеры Лонга, штурмовики с обоих берегов Атлантики, вместе работали и сотрудничали в вермонтских горах. В новостях несколько раз упоминали о том, что в Германию на встречу с соратниками ездили легионеры Лонга, но об обратном не было ни слова. Всё было похоже на какой-то роман ужасов, что писал в фэнтезийные журналы сосед Сэма сверху.

Легионер что-то прокричал начальнику лагеря, и Сэм вместе с соседями по бараку направился на карьер в окружении легионеров Лонга и штурмовиков СС.

* * *
Работа его была проста. На участке, где режущими инструментами и бурами в стене мрамора проделывали отверстия, он должен был лопатой грузить куски камня, который потом куда-то увозили для дальнейшей обработки. Камень возвышался над ним на десятки футов, и другие заключённые с инструментом в руках взбирались вверх по строительным лесам. За ними надзирали лишь несколько легионеров и эсэсовцев, они сидели на деревянных стульях и трепались между собой. Едва Сэм начал загружать мрамор в деревянную вагонетку, его ладони тут же покрылись мозолями. Утром он сумел перекинуться парой слов с Отто, который таскал деревянные строительные леса.

— Вы добровольно подписались на вот это? — спросил Сэм.

Тот рассмеялся.

— Тут работать легче, чем раньше. Еда, пусть плохая, но есть. К тому же здесь охране запрещено в нас стрелять, если только мы не пытаемся сбежать. Нас постоянно колотят, но мы живы, и живём гораздо лучше, чем в лагерях в Германии и Польше. А вы? Зачем вы здесь?

Сэм закинул несколько обломков.

— Я коп. Из города Портсмут. В Нью-Хэмпшире. Приехал расследовать убийство, которое случилось дома.

— Надо было дома и остаться, а? — произнёс Отто.

Сэм прокашлялся, облокотился на лопату.

— Может, и так. А вы?

Лицо Отто помрачнело.

— Ах, нам тут всем повезло. Вы заметили, что тут нет ни женщин, ни детей, да? Лишь нам, трудоспособным, было дозволено уехать. Члены наших семей остались там. Кто знает, что там с ними…

Еврей уковылял прочь. Сэм взялся за лопату и вернулся к работе.

* * *
Через два часа работы наступило время завтрака. Измотанная лошадь с торчащими рёбрами притащила телегу с кастрюлями. Густая овсянка, холодные тосты, пахнущие прогорклым маргарином и чашка слабенького кофе. Было сытно, но раньше Сэм над такой едой посмеялся бы.

«Боже, — подумал он, — раньше». Его накрыло осознание собственного положения. Прямо в самую душу ударило. Его братец, Тони, возможно, рассмеялся бы от всей души. Тони, бунтарь, преступник — он-то был на свободе. А его брат, орёл-скаут и звезда футбола, прилежный брат, находился в лагере, в месте, гораздо худшем, чем там, где был Тони, месте, где…

От удара в спину он упал, осколки мрамора разорвали одежду, с колен потекла кровь. Он поспешно поднялся, схватил лопату и оказался лицом к лицу с офицером-эсэсовцев, который уже замахивался на него кнутом. У этого офицера была гладкая кожа, светлые волосы и острый нос. Он выкрикнул:

— ZurЭck zu Arbeit, Juden!

Рядом с ним стоял легионер в очках и с густыми усами, форма у него была грязная и поношенная.

— Я вообще нихуя не понял, что сказал этот нацист, — прокашлял Сэм.

Легионер рассмеялся.

— Мужик, ты, по ходу, не местный, ведь местные никогда бы не подняли лопату на «колбасника». Он сказал: «За работу, жид». Даже если ты американец, здесь ты никакой не американец.

Сэм намеревался сказать, что он не еврей, но промолчал. Он опустил лопату.

Обед не был столь торопливым, как завтрак. Заключённым позволялось сесть, вытянуть ноги и есть из металлических мисок рагу с водой и сухарями. И вновь Сэм оказался рядом с Отто, который облокотился на штабель с брёвнами.

— Чем вы занимались до войны? — спросил Сэм.

— До войны? Занимался бизнесом в Амстердаме. Милая, безопасная, скучная работа. Надеюсь, когда-нибудь на мои навыки обратят внимание и увезут из каменоломни. Они так иногда поступают, знаете ли. Если у них возникает нужда — в электриках, сантехниках, университетских профессорах — они их забирают и перевозят в особые лагеря.

— Сколько вы уже здесь?

— Восемь месяцев. До этого был где-то на юге. Очень жарко. Рубил лес на болотах. И насекомых много.

— А до этого?

Он покачал головой.

— Не хочу об этом вспоминать. Это был лагерь в Польше, очень плохой. Потом как-то раз офицер привёл американца в хорошем костюме. Добровольцы на работу в Америку. Кто хочет? Поехали бы все если б могли, и вот мы здесь.

Сэм проглотил ещё пару ложек рагу.

— А куда уходит мрамор? Или срубленные леса? Куда всё это отвозят?

— На поезда, — ответил Отто. — Грузят на поезда. А нам-то какое дело? Мы работаем, выживаем, нам даже платят.

— Платят? Деньгами?

— Да, по доллару в неделю. По воскресеньям мы можем тратить эти деньги в лагерном магазине. Например, мыло. Бритвы. Чай.

Сэм доел рагу и дочиста вытер миску коркой хлеба.

— Отто, а отсюда сбегали?

— Попытки случались, да. Но как далеко можно отсюда уйти, находясь в незнакомой стране? А? И в такой одежде?

— А удачные попытки были?

Отто уставился на Сэма.

— Значит, теперь раздумываете о побеге, да?

Сэм ненадолго задумался, размышляя, стоит ли доверять заключённому.

— Просто мысли вслух, вот и всё.

— Ну, так подумайте, вот о чём, мой друг. Если кто-то сбегает из барака, всех остальных в наказание сажают в холодную. Только вода, неделю никакой еды. А потом устраивают лотерею и одного из барака пристреливают. Это охранники придумали — не без помощи немцев, конечно, — что расстрел одного отобьёт охоту у остальных. Помогает. Чаще всего.

Сэм прекратил есть и сидел молча.

— Так, позвольте узнать, мой американский друг, что вы будете делать? Попытаетесь сбежать? Приговорите меня или ещё кого из соседей по бараку к пытке и смерти?

— Я не знаю, что буду делать, мне лишь нужно выбраться и…

— Нам всем нужно выбраться, — жёстко произнёс Отто. — Всем нужно уйти. Но куда нам идти, а? Для еврея в нынешнем мире… безопасных мест больше нет. Поэтому мы живём день за днём, вот и всё. А здесь мы в относительной безопасности. Вы меня понимаете?

— Да, понимаю.

— Нет, не понимаете, — бросил в ответ голландец. — Так. Расскажу вам притчу. Ммм, нет, не притчу, а правдивую историю. На юге, на лесоповале, я знавал школьного учителя из одной польской деревушки. Его звали Ротштейн. Как-то раз, через несколько месяцев после вторжения, в их деревню приехал отряд особой немецкой полиции и собрал всех евреев на площади. И там они и стояли, не шевелясь, под июньским солнцем. Ни воды. Ни тени. Ни еды. А немцы смеялись. Фотографировали. Они говорили евреям: «Шевельнётесь — умрёте. Поняли?». И один старик не выдержал. Он попытался размять затёкшие ноги. Его застрелили. Закричала женщина. Её тоже застрелили. Около Ротштейна его двухлетний племянник бился в объятиях матери, пытался убежать, мать плакала, а немецкий полицейский поднял мальчика за ногу, показал всем, затем приставил к его голове пистолет и выстрелил. Ротштейна всего забрызгало кровью и мозгами племянника. Это произошло там, где евреи сотнями лет жили в покое и безопасности. А теперь… ничего. Даже здесь, в вашей Америке. Мы здесь больше не в безопасности. Так, скажите, хотите, чтобы меня убили? Или кого-нибудь из моих соседей? Вы настолько важны, чтобы произошло именно это?

Сэм не отвечал. Отто продолжил:

— И насчёт ваших евреев. Они сами переселились в гетто в страхе за то, что с ними могут сделать. Мы в курсе этого. Ваших евреев не окружали пока ещё, не было ни погромов, ни арестов. Но придёт ли их время? Как пришло наше?

Прозвучал свисток, призывавший вернуться к работе, и освободивший Сэма от ответа, которого у него не было.

Глава сорок третья

Тянулся день, он проходил в монотонной изнурительной работе, в ладони впивались занозы с черенка лопаты, мозоли кровоточили и пузырились, Сэм работал, не поднимая головы, махал лопатой, стараясь не дышать каменной пылью, поднятой резаками и бурами. Когда вновь прозвучал свисток, Сэм вместе с новыми товарищами поплёлся обратно в барак, поняв, отчего все эти люди так выглядели. Их вид говорил о безнадёжности, они сдались и знали своё место. Настоящее лишь то, что буквально перед носом, и ничего больше. Жить для них означает, прожить ещё один день без побоев, без расстрелов, и поглотить максимально возможное количество пищи, всё, лишь бы прожить до следующего дня.

Такова жизнь за колючей проволокой.

А выбраться, совершить успешный побег, означало обречь незнакомого человека на смерть. Впереди находился барак N6, в него тянулась цепочка людей. У дверей стоял легионер, которого Сэм узнал по вчерашнему дню; он ткнул пальцем в направлении Сэма.

— Слышь, коп. — Всё лицо легионера было в шрамах от угрей. — Пора закончить одно дельце.

Легионер схватил Сэма за руку и выдернул из строя. Соседи Сэма опустили глаза, словно боялись, что если они будут обращать внимание, то утащат и их. Сэм стряхнул руку легионера и тот хохотнул.

— Ладно, идём, браток, и не будет никаких проблем.

Он пошёл за легионером, каждый шаг давался непросто и сопровождался болью, впереди виднелись открытые деревянные ворота с колючей проволокой, по бокам от них располагались сторожевые вышки. Они свернули направо к небольшому бетонному зданию, которое стояло рядом с тем, где его вчера осматривали. Внутри пахло химией и потом, за деревянным столом сидел пожилой мужчина в белом халате и с седыми волнистыми волосами, на носу у него были очки. Рядом с ним стояли бутылки с чернилами и блестящие инструменты. Старик поднял взгляд и спросил с немецким акцентом:

— Он не еврей, да?

— Неа, — ответил легионер. — Но он наш гость, как и все остальные.

Старик рассмеялся.

— Так и знал, что он не еврей. Всегда угадываю. Ладно, давай его сюда.

Перед мужчиной лежал толстый гроссбух в кожаном переплёте, в котором Сэм разглядел списки имён и цифр. Сэм понял, к чему его готовили. Его заклеймят, словно кусок мяса, как всех бедолаг вокруг, как его жертву убийства.

— Так, слушай, — указательным тоном произнёс старик. — Оголи запястье. И поживее, я на ужин опаздываю.

Сэм не пошевелился.

Легионер ударил его. Всё тело пронзила боль.

— Давай, гад, пошевеливайся! — прорычал он.

Сэм взглянул на легионера и закатал левый рукав. Он протянул запястье, старик взял колющую машинку с иглой на конце, поднёс её к запястью Сэма, и тот ощутил боль от уколов, которые навеки клеймили его как заключённого…

Сэм сжал правую ладонь в кулак, ударил и попал старику в подбородок. Тот удивлённо охнул, до Сэма донёсся крик легионера. Сэм схватил иглу, взял старика за правую руку, притянул к себе и проткнул ему ладонь. Тот завыл, легионер набросился на Сэма, начал бить его руками и ногами, но сквозь боль Сэм почувствовал облегчение.

Пришлось отбиваться.

Глава сорок четвёртая

Несколько часов спустя Сэм лежал на боку, он неглубоко дышал, сильно болели рёбра. Из татуировочной его перетащили в место, которое называлось холодная камера, и, чёрт побери, название было в самую точку, поскольку тут было охуеть как холодно. Это был бетонный мешок, без матраса, одеяла и подушки, лишь в углу стояло закрытое ведро для дерьма и мочи, и в данный момент, невзирая на требовательные вопли внутренностей опорожниться, Сэм не мог подняться на ноги и проделать пару метров до ведра.

Однако он улыбался. Несмотря на кровь, синяки и пульсирующую боль, он улыбался. Он отбивался, сумел причинить немецкому татуировщику боль. Разумеется, рано или поздно, кто-нибудь доделает татуировку, но, по крайней мере, Сэм Миллер, полицейский инспектор Портсмута, не был до конца заклеймён, словно домашняя скотина.

Он снова попытался поднялся, зарычал, когда что-то уткнулось в бок. Итак, после двух дней в заключении, что он сумел узнать? Многое. В отдалённых уголках страны трудились еврейские беженцы. Они валили лес, добывали руду, рубили камень. Среди них жил и работал до своего успешного побега Петр Вовенштейн, он же Петер Уотан.

Беженцы… как и почему они тут оказались?

Очередной вдох, очередной стон.

И всё же Сэм улыбался, поскольку, он нашёл ответы на многие вопросы, пускай и не на все. Он гадал, будет ли старый маршал Гарольд Хэнсон гордиться своим исполняющим обязанности инспектора. В конце концов, Сэм не только выяснил настоящее имя жертвы, он также раскрыл государственную тайну.

Блин, если этого не достаточно для прохождения испытательного срока, то, что тогда? Может, даже поможет в делах Партии. Как знать?

Он кашлянул.

Блин, как больно.

* * *
Каким-то образом Сэму удалось задремать, а когда он проснулся, то доковылял до ведра и прицелился. Дневной свет, лившийся из зарешеченного окна, позволил рассмотреть, что в его моче не было крови, а это хороший знак. Он выпростал левое запястье. Вот. Синяя цифра «три». Постоянное напоминание о том, в каком ужасе жил сам Сэм и все остальные. Он спрятал запястье, опустил крышку ведра и сел, морщась от ноющей боли в рёбрах.

Он оглядел маленькую камеру. У основания стены что-то было. Он пригляделся, на камне были нацарапаны инициалы «Р. С.» и звезда Давида.

Шум, тихий шлепок.

На полу что-то лежало. Сэм подполз, увидел, что это замотанная краюха хлеба. Он распаковал хлеб и среди разводов маргарина прочёл:

«От О. Удачи».

Отто. Голландский коммерсант из шестого барака. Чёрт побери.

Сэм съел хлеб, морщась при каждом движении челюсти, затем разорвал записку и съел и её. Кусок бечёвки отправился в ведро.

Он облокотился на стену, чувствуя себя немного лучше, и принялся раздумывать, что делать дальше.

Выживать, решил он. Делать то, что делали евреи. Оставаться в живых. Как-то выбраться, вернуться в Портсмут и…

«И приговорить кого-то к смерти? Так ты решил? Сбежать и приговорить кого-то к смерти, возможно, Отто, человека, с которым ты подружился? Ты именно так и решил поступить? Убить его ради возможности перебраться через забор, колючку и сторожевые вышки и…»

Дверь открылась. Вошли двое легионеров Лонга и уставились на него, на поясах у них висели деревянные дубинки.

— Подымай жопу и идём с нами, иначе поколотим так, что охренеешь. Уяснил, пацан? — произнёс один.

Сэм поднялся, радуясь тому, что сумел скрыть свои муки от этих громил.

* * *
Его проводили в здание, которое стояло в стороне от остальных, деревянный коттедж, словно, перенесённый сюда из какого-то курорта. Вокруг висел шум работ на карьере, грохотали краны, гремели буры, лязгали инструменты, к ним примешивались окрики охранников и надзирателей.

У коттеджа оба охранника остановились. Один указал на крыльцо.

— Иди туда, там с тобой хотят повидаться. Иди прямо, а попытаешься сбежать, сам знаешь, что будет…

Он пихнул Сэма локтем под рёбра и тот охнул.

— Вон там юго-западная сторожевая вышка, — продолжал легионер. — Там сидит человек со снайперской винтовкой, и если ты выйдешь из коттеджа один, он разнесёт тебе бошку. Ты понял?

Сэм не ответил, стряхнул с себя объятия охранников и поднялся по ступенькам. Было холодно, руки и ноги начали дрожать. Он коснулся дверной ручки, гадая, что же его ждёт.

Он открыл дверь и вошёл в небольшую прихожую с восточным ковром на полу, трюмо и лампой. Через арочный проём виднелась гостиная с большим диваном и двумя креслами, подлокотники которых были накрыты изысканными салфетками. Из большого окна открывался вид на забор в отдалении, а за ним покрытые лесом вершины Грин-Маунтинз. Спиной к Сэму стоял мужчина в военной, кажется, форме и смотрел в это окно, сложив руки за спиной.

— Итак, — произнёс военный и обернулся.

Сэм замер на месте, словно кто-то приколотил его ноги к полу.

Перед ним в форме Национальной гвардии стоял его босс, маршал Гарольд Хэнсон.

— Сэм, — сказал Хэнсон и покачал головой. — Во что, блин, ты вляпался?

Глава сорок пятая

Сэм закрыл глаза, затем резко их открыл.

— Я… я делал свою работу.

Хэнсон стоял, уперев руки в бока.

— Ты глянь на себя. Боже, каким макаром ты здесь оказался?

— Убитый… след привёл сюда, я выяснил, кто он…

— Твою мать, Сэм, я тебе несколько раз говорил оставить это дело в покое. Ты же в курсе, что оно принадлежит ФБР и немцам.

— Это по-прежнему моё дело, сэр. И без разницы, что говорите вы или ФБР. Это всё ещё моё дело и я выяснил, откуда он прибыл. Я знаю его настоящее имя и…

— Ты, вообще, в курсе, какие проблемы создал? — перебил его Хэнсон. — Какие неприятности нажил?

Сэм провёл ладонью по стриженой голове.

— Ага, полагаю, я отлично, блин, знаю, какие неприятности нажил. Сэр.

Лицо Хэнсона залилось краской.

— Вот и хватит, значит.

— А, что ещё вы хотели, чтобы я сказал? Или сделал?

— Во-первых, я ожидал, что ты будешь умным, — сказал Хэнсон. — И тебе повезло, что я здесь.

— Откуда вы узнали, где я? — спросил Сэм.

— Позволил себе провести разведку, — ответил босс. — Одной из причин, почему я стал маршалом, является то, что мои глаза и уши открыты. Думаешь, я не в курсе твоих делишек с Кенни Уоленом насчёт поддельного удостоверения ФБР? Он позвонил мне сразу же, как ты вышел из его квартиры. Пэт Лоуэнгард тоже тебя сдал, как только ты вышел за дверь. Таков наш мир. Кругом шпионы и стукачи. Было несложно отследить тебя от Портсмута до Бостона, а потом до Бёрдика в Вермонте. Узнав, что находится в Бёрдике, я понял, где именно ты влип в неприятности.

Даже в этой красивой комнате Сэм мог слышать грохот камнедробильного оборудования, чувствовал запах пыли и масла.

— Зачем они здесь? Все эти евреи? Здесь, В Нью-Мексико и в других уголках страны? Их тут, должно быть, тысячи, так?

— Тебе не нужно знать, что здесь происходит, — сказал Хэнсон.

Внутри Сэма что-то дёрнулось.

— Да, хрена с два!

— Послушай, Сэм…

— Нет, — прервал его тот. — Меня избили, раздели, и заставили пахать, как раба. Мне едва не сделали татуировку, как всем остальным местным бедолагам. Я имею право знать, и вы расскажете. Я требую.

Хэнсон одёрнул форму.

— Ты не в том положении, чтобы что-то требовать.

— Может, и так, но мне кажется, что вам неловко об этом говорить, сэр. После ваших рассказов людям в Партии о том, что вы поддерживаете меня ради великих и благих целей, моё заключение в Бёрдике скажется на вас не лучшим образом. Но вы расскажите, и будете в восторге от того, что я сделаю для Партии и для вас лично, если выйду.

Хэнсон смотрел на него, а Сэм гадал, что же творилось по ту сторону этих оценивающих глаз. Наконец, Хэнсон произнёс:

— С чего ты решил, что я что-то знаю?

— Вы приехали сюда в парадной форме Национальной гвардии. Значит, у вас есть допуск в место, которого официально не существует. А это значит, что вы в курсе того, что тут творится.

Эти слова вызвали у него лёгкую улыбку.

— Благодарю за вотум доверия. — Хэнсон подождал, выдохнул и произнёс: — Этому месту года два. Начиналось всё с малого, затем выросло и стало ясно, что оно всем на пользу.

— Охеренная польза должна быть, — произнёс Сэм. — С чего всё началось?

— А с чего мне тебе рассказывать?

— С того, что я заслужил право знать. И вы знаете, что я прав.

Пауза.

— Всё началось в оккупированном Париже, с торговой делегации, возглавляемой главным казначеем, Моргентау. Вероятно, это самый толковый министр в правительстве Лонга. Он с самого начала войны делал всё возможное, чтобы перевезти сюда как можно больше еврейских беженцев. Безуспешно. Слишком сильное сопротивление со стороны Конгресса, да и всех остальных. Никто не хотел их здесь видеть, делиться работой и жильём. Однако в Париже Моргентау и некоторые бизнесмены увидели поезда, которые перевозили французских евреев на восток. Возник спор, и один высокопоставленный офицер СС заявил Моргентау: «Хорошо, раз вы так переживаете за евреев, забирайте их». Так он и поступил. Евреев ссадили с поезда и привезли сюда.

— Перед тем, как попасть сюда, я слышал по новостям, что Моргентау не удалось привезти сюда ещё больше евреев. Он всё бьётся и бьётся.

— На людях, конечно, — сказал Хэнсон. — Но он со своими друзьями-промышленниками занимаются этим уже долгие годы. А всё, что ты слышишь по радио или видишь в кинохронике насчёт его борьбы с Конгрессом — это ложь. На людях он шумит, а тайком ворочает свои делишки.

— Как они сюда попадают?

— После поражения Англии, немцы стали обладателями крупнейшего торгового флота в мире, Английские суда с немецкими экипажами и несколькими американскими офицерами, перевозят живых евреев сюда. Высаживают их в военных портах, поэтому с секретностью проблем нет.

— Невероятно, — произнёс Сэм.

— Если подходить прямо, немцы хотят, чтобы евреев в Европе не было, пусть их хоть выселят, хоть убьют, — пояснил Хэнсон. — Блин, этот их главный эсэсовец, Гиммлер, пару лет назад написал в своей книжке о выселении евреев за океан. Они плохо с ними обращаются лишь потому, что не могут перевозить более лёгкими способами.

— Но расходы…

— Сэм, немцы насмерть сцепились с Советами. Раз мы сами предложили им забрать евреев, им-то какая разница? Использовать армию и железные дороги для транспортировки евреев в концлагеря на востоке или использовать армию и железные дороги для снабжения восточного фронта с русскими?

— И за всем этим стоит главный казначей?

— Моргентау, в итоге, достиг соглашения, каким бы сложным оно ни было. Евреев будут доставлять сюда тайно, но не как беженцев, а как рабочих. Немцы получают свободную от евреев Европу, а мы рабочую силу.

— Рабскую силу, хотите сказать?

— Им платят.

— По доллару в неделю!

— Что гораздо больше, чем они получали в Европе. Сначала сюда приехало несколько тысяч, работать на медных рудниках где-то в Монтане, и это начинание оказалось успешным. Это хорошие работники, Сэм, которые рады находиться здесь, а не там. Они валят лес, работают в шахтах, на карьерах, даже в нескольких научных учреждениях и на судоверфях. Удалось заработать денег, но ты же знаешь, как работает президент. Он со всего получает откаты, совсем как в те времена, когда был губернатором. По мере развития программы в его кампанию были сделаны взносы.

— Деньги? Так, всё ради денег?

Хэнсон кивнул.

— Да, деньги, как бы грубо это ни звучало. Господи Боже, страна развалена. Годами лежит в руинах, и мы живём на этих руинах, невзирая на конфискацию и перераспределения благ, которые Лонг устраивает по поводу всего. Мы десять лет находились в Депрессии. Поэтому стране нужны деньги. Эти рабочие добывают деньги за экспорт. Твёрдая валюта. Деньги, которых мы не получили бы, используй мы обычные трудовые ресурсы за обычную плату.

— Почему нельзя использовать эти деньги, дав людям работу?

Лицо Хэнсона приняло мрачное выражение.

— А что более ценно для Лонга и Партии? Свободные американцы, занятые реальным трудом, или неимущие американцы, которым, чтобы получать пособие, нужно приносить клятву верности, и в нужное время голосовать, как надо?

— Святый Боже, — пробормотал Сэм.

— Часть денег уходит и на другие дела. Ты смышлёный парень, Сэм. Погляди на наш родной город и увидишь, куда они идут.

Сэм сначала не понял, к чему клонил Хэнсон, но потом догадался. Военно-морская верфь. Расширение флота. Новые здания, краны, доки…

— На армию? Так?

— В основном, — сказал Хэнсон. — Но и в другие места тоже. Строительство дорог и мостов. Президент и его ребята получают свою долю, равно как и Партия. Лонг — это жирный развратный пьяница, который, так уж вышло, является нашим президентом, и будет им оставаться в обозримом будущем. Но нас ждёт и другое будущее, и это человек в военной форме и с забавными усиками. Как только Гитлер разгромит Россию и отдохнёт, он обратит своё внимание по ту сторону Атлантики. Возможно, в то же самое время через Тихий океан будут смотреть его узкоглазые друзья из Токио. Так, что нам нужно подготовиться.

— Вся эта встреча между Лонгом и Гитлером. Дело же не только в деньгах. Мы запускаем свои авиационные и военные заводы, чтобы быть готовыми, так?

— Верно, — ответил Хэнсон. — И все эти бедные евреи — это наша основа. Наш способ профинансировать то, что можем… есть также и гуманитарная сторона.

Сэм рассмеялся.

— Гуманитарная? Вы с ума сошли?

— Нет, не сошёл. Каждый еврей, находящийся здесь — это спасённый еврей.

— Некоторые спасены. Тяжело работают, плохо одеты, скудно питаются…

— И всё же, спасены, в сравнении с тем, что ждёт их в Европе, — настаивал Хэнсон. Моргентау, хот и руководит программой, ему всё это тоже не нравится, но… гораздо лучше находиться здесь, тяжело работать и плохо есть, чем вернуться в Европу, на бойню.

Сэм молчал. Он не знал, что ещё сказать. Хэнсон вздохнул.

— Послушай, Сэм. Ты находишься в очень опасном положении. Теперь тебе известна одна из самых главных и жутких тайн страны. Ты должен сказать мне: что ты намерен делать с этим, если выйдешь?

— Ничего, — сказал Сэм, затем помолчал и добавил: — Какое-то время.

— В каком смысле? — резко бросил Хэнсон.

— В самом прямом, — ответил Сэм. Ему не нравились ни сладкие речи Хэнсона, ни удобство и чистота его формы. Сэм был уверен, что перед тем, как сюда явиться, его босс хорошо позавтракал. Он продолжил: — Может, буду сидеть тихо. Может, не буду. Возможно, американскому народу следует узнать, чем именно, блин, занимается его правительство и как оно обращается с беженцами. Возможно, им следует узнать, что эти бедолаги работают практически до упаду.

— Кто дал тебе право такое рассказывать?

— Я свободный американец, и это единственное право, что мне нужно.

Хэнсон покачал головой.

— Возможно, так и было сколько-то лет назад. Но не теперь. И ты делаешь допущение. Что выйдешь отсюда.

— Вы же не стали надевать форму и два часа трястись в поезде только лишь за тем, чтобы поговорить со мной, правда?

— Именно поэтому. Поговорить с тобой и посмотреть, насколько ты умён. Допустим, Сэм Миллер, паладин правды и защитник чего бы там ни было, рассказывает эту историю «Бостон Глоуб», «Нью-Йорк Таймс» или «Нью-Йорк Херальд Трибьюн». И что потом?

— Я не знаю.

Хэнсон сунул руку под мундир, достал пачку чёрно-белых фотографий.

— Я скажу, что будет потом. Хаос. Насилие. Лагеря будут раскрыты, и какая-то часть наших безработных ворвётся в эти лагеря, начнёт избивать и даже убивать евреев, за то, что те крадут у них работу за нищенскую оплату, которая, по их мнению, принадлежит настоящим американцам. Возможно, нападут на гетто в Калифорнии, Нью-Йорке и Майами, по всем Соединённым Штатам начнутся погромы. Это с одной стороны. С другой, сделка между Лонгом и Гитлером по поводу депортации евреев, уже заключена. Договор действует лишь пока остаётся в тайне, и как только тайна станет явью, Лонг отбросит её, как ту самую пресловутую горячую картофелину. Евреи останутся в Европе. Не будет больше никаких грузовых кораблей через Атлантику. Вот, что их ожидает. Глянь. Эти снимки мне передал один приятель из армейской разведки.

На первом снимке был изображён сельский пейзаж, холм с видом на большую яму. Там стояли немецкие солдаты с винтовками, они смеялись. На следующем фото был изображён строй людей, выставленных по росту. Мужчины с длинными бородами, юноши, бабушки, женщины, у некоторых на руках дети, юные девушки.

Все они были голые.

Очередная фотография, Хэнсон передавал их, словно какую-то безумную колоду карт. Большинство мужчин старалось держаться гордо, они прикрывали ладонями гениталии. Женщины одной рукой прикрывали низ живота, а другой грудь, некоторые прикрывали собой детей.

Ещё одно фото. Сэм силой заставил себя на него взглянуть. Немецкие солдаты ровно, по-военному, построились, винтовки вскинуты, и стреляют в раздетых мужчин, женщин и детей.

Их всех расстреливают. Сэм мог слышать лишь хруст фотокарточки. Большая часть раздетых мужчин и женщин падали лицом в яму, некоторые скорчились на земле. У горы трупов стоял офицер со служебным пистолетом в руке, из которого он целился кому-то в голову.

Последнее фото. Немецкий солдат, широко ухмыляясь, пинал окровавленный труп младенца, словно играл в футбол.

Хэнсон держал это фото дольше всех, затем убрал все снимки обратно в карман. Он протёр руки, словно те были грязными.

Сэм отвернулся, в горле застрял комок.

— Мы не можем спасти их всех, Сэм, — тихо произнёс Хэнсон. — Но мы можем спасти многих, и мы продолжим спасать многих. Если правда о лагерях в Соединённых Штатах выплывет наружу, сделке конец.

— Сделке? — С трудом произнёс Сэм, самому ему, при этом, хотелось сблевануть. — Мы заключаем сделки с правительством и армией, которые вытворяют вот такое?

— Мы будем заключать сделки, с кем придётся, пусть даже с самим дьяволом, — ответил на это Хэнсон. — Ты видел снимки. Если бы мы не привезли этих людей работать здесь, на карьере, та же участь ждала бы и их.

— Но мы же лучше их.

— Возможно. Только ни у кого из нас руки не чисты. Ни у кого.

— Говорите за себя, — сказал Сэм.

— Я предпочитаю приглядывать за своими офицерами, действующими и нет. Я не люблю сюрпризы. Полицейская комиссия не любит сюрпризы.

— Не сомневаюсь. — Тошнота сменилась чем-то более сильным.

— Значит, ты понимаешь, что нашему интересу есть предел. Нам известно, что происходит на улицах Портсмута, сомнения, потоки бухла и денег. Мы делаем всё, что можем, и будучи сержантом, ты находился на самом острие. Однако существуют обстоятельства, которым мы уделяем особо пристальное внимание.

Сэм взглянул в окно.

— Ты представляешь, сколько копов могут позволить себе собственный дом? Проработав всего несколько лет? Да ещё и с беременной женой на руках?

Сэм обернулся к нему.

— Я много сэкономил. Работал сверхурочно, сколько мог.

— Разумеется, — сказал Хэнсон. — Однако за несколько недель до того, как ты купил дом, произошло одно занятное совпадение. Уильям Коканнон. Официальную жалобу он подавать не стал, но всем дал понять, что одним мартовским утром, кто-то его крепко отмудохал и украл несколько сотен долларов, которых оказалось достаточно, чтобы ты наскрёб на новый дом. Я знаком с президентом Первого Национального. Он поведал мне, что тебе не хватало на первоначальный взнос, затем Дикого Вилли мордуют, а ты заявляешься с необходимой суммой.

Сэм ощутил, как в комнате стало холоднее.

— Я доступно излагаю? — спросил Хэнсон. — Или мне рассказать о твоей жене и её друзьях?

— Доступно.

— Хорошо. Значит, недопонимания не будет. Я вытащу отсюда твою жалкую задницу, хоть и пришлось потянуть за множество нитей и пообещать немало одолжений, и привезу тебя обратно в Портсмут. Затем ты вернёшься к обязанностям исполняющего обязанности инспектора и связного с ФБР. Те, кстати, сказали, что очень сильно по тебе соскучились. Искать тебя я поехал, в том числе, и по этой причине. Чтобы обрадовать ФБР.

— А журнал департамента… кто напишет, куда я пропал? Или вы?

— Журнал исправят, — осторожно произнёс Хэнсон. — Я скажу, что ездил вместе с тобой в один небольшой городок в Вермонте по одному следственному делу. Делу, которое, напоминаю вам, исполняющий обязанности инспектора Миллер, закрыто. Навсегда. Ты меня понял?

— Но я знаю, кто это. И откуда приехал. И…

— Сэм. — Голос Хэнсона стал жёстче. — Прекращай. Это приказ. Обещай, что покончишь с этим, и этим же вечером мы вернёмся в Портсмут. Скажешь что-нибудь ещё и, Богом клянусь, через минуту снова окажешься за забором. Тебе понятно?

— Сэр… это же убийство. В вашем городе. В нашем городе.

— Беженец из Нью-Мексико, а до этого из Европы, которому свернули шею и выбросили из поезда, который проходил через наш город. Вот и всё. Ясно? Оставь его ФБР. Либо оставайся здесь.

Сэм протёр лицо, взглянул на босса. Может, из-за голода, или из-за усталости, или от горького осознания того, что он сдался, но на пару мгновений на груди босса ему привиделись те фотографии, словно он увидел их сквозь ткань мундира. Построившиеся немецкие солдаты с винтовками. Стрельба. А в самом конце, немецкий солдат, пинающий труп ребёнка, будто это какое-то весёлое состязание.

Сэм собрал все силы, чтобы заговорить, но вышел у него лишь шёпот.

— Дело закрыто. Я вам обещаю.

— Хорошо, — сказал Хэнсон, подошёл и хлопнул его по плечу. — Как я говорил ранее, когда встреча закончится, тебя ждёт светлое будущее в Партии, даже невзирая на все твои выкрутасы.

«Конечно, — подумал Сэм. — Светлое будущее стучать на собственного тестя, на благо тебе, на благо «нацикам», против «штатников».

— Так. Ещё одно. Ты же понимаешь, что всё, что я тебе сейчас рассказал, здесь же и останется. Это понятно?

— Да, сэр, понятно.

Хэнсон покачал головой.

— Нет, мне так не кажется. Я имею в виду, что всё останется здесь. Нельзя рассказывать никому. Ни другим копам, ни жене, никому. Если же выяснится, что ты кому-то растрепал об этом месте, с кем-то поговорил — даже со своим сыном Тоби, по ошибке — ты вернёшься сюда. Навсегда. Итак. Скажи, что всё понял.

Вместо ответа Сэм закатал левый рукав и показа вытатуированную цифру 3.

— А это? Как я объясню это Саре?

— Что-нибудь придумаешь, — ответил Хэнсон. — Что пошёл по пьяному делу к татуировщику в гавани, мне плевать. Но тайна Бёрдика останется тайной. Понятно?

— Ага. Я всё понял.

— Хорошо. — Хэнсон набрал воздуха в грудь. — А теперь валим из этой дыры.

* * *
В какой-то момент Сэма так сильно укололо чувство вины, что он едва не развернулся и не вернулся в лагерь. Теперь же, переодевшись в гражданский костюм — после нескольких дней в полосатой робе в нём он чувствовал себя неловко, костюм казался слишком узким, не считая шляпы, которая болталась на бритой голове — Сэм шёл вместе с Хэнсоном. Он увидел строй заключённых, направлявшихся в обратную сторону. Голодные люди уставились на него. Он тоже пристально взглянул на них, и узнал кое-кого из соседей, а точнее, одного конкретного человека. Отто, голландский еврей, который очень сильно рисковал, чтобы передать Сэму кусок хлеба.

Отто неверящим взглядом смотрел на Сэма, и тому оставалось только гадать, что же творилось у него на уме. Должно быть, Сэм — шпион. Должно быть, Сэм — перебежчик. Теперь все обитатели шестого барака находились под угрозой, за то, что проявили дружелюбие по отношению к американцу, который их всех предал.

Он подумал что-нибудь им выкрикнуть, но понял, что это пустая трата времени. Вместо этого он смотрел на строй плетущихся на работу людей, а затем повернулся лицом к ожидавшей его свободе.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Офис коменданта

Министерство внутренних дел

Бёрдик, Вермонт.


Сэр,

В продолжение нашего недавнего телефонного разговора, я вынужден самым решительным образом возражать против освобождения Сэма Миллера из Портсмута, Н-Х, произошедшего 10 мая. В силу поддержки третьих лиц и личного присутствия Гарольда Хэнсона, полковника Национальной гвардии Нью-Хэмпшира, Миллер был отпущен под опеку Хэнсона для дальнейшего прохождения службы.

Однако я крепко убеждён в том, что освобождение Миллера серьёзно подрывает секретность учреждения. Невзирая на свою озабоченность, я осознаю, что освобождение Миллера было, не в последнюю очередь, вызвано его важностью для предстоящего портсмутского саммита. Посему, когда Миллер выполнит свои обязанности на саммите, предлагаю следующее:

А) Арестовать Миллера и немедленно вернуть его в учреждение;

Б) В течение ближайших двадцати четырёх часов все обитатели шестого барака, работавшие с Миллером, должны быть переданы немецким властям и депортированы в места заключения в Европе, с целью сохранить секретность.

С уважением,

Ройал ЛаБайе
Комендант


__Х___ Одобрить

______ Отказать


Ройал, подождите депортировать жидов до окончания саммита. Ситуация слишком сложна, чтобы идти на этот шаг. Однако согласен, Миллера необходимо вернуть по месту пребывания; у меня повсюду свербит от того, что этот гад так легко отделался. Том.

Глава сорок шестая

Входная дверь в дом Сэма была открыта.

Когда он потянулся за револьвером, который ему вернули в лагере Бёрдика, рука его дрожала.

— Сара?

Ничего.

Поразмыслив, он позвал:

— Тони?

По-прежнему, никакого ответа.

Сэм щёлкнул выключателем.

Катастрофа.

Его взгляду предстала гостиная, кресла и диваны, которые Сара с таким тщанием выбирала в выставочном зале отцовского магазина, были перевёрнуты, обшивка разрезана.

— О, Сара, — прошептал Сэм.

Под ногами хрустело разбитое стекло из расколотых фоторамок. В кучу свалены книги и бумаги, оторванные страницы были похожи на палые листья. В кухне все тарелки, блюдца и стаканы были перебиты. В спальне… вещи разбросаны, кровать перевёрнута набок, шкафы для белья разломаны.

Комната Тоби. В горле Сэма застрял комок, когда он увидел, что сделали с комнатой сына. Драгоценные самодельные модели Тоби, большинство из них собрано на кухне при помощи Сэма, аккуратно вырезанные из страниц «Портсмут Геральд», тщательно выкрашенные… вся гордость его сына была сорвана с потолка и поломана. Химический набор, коллекция окаменелостей, даже модель полицейской машины с опознавательными знаками портсмутского департамента, всё было уничтожено. Сэм стиснул зубы, вспомнив об обещании, которое он дал Тоби, казалось, уже век назад, когда они уезжали.

Из гостиной донеслись шаги, и Сэм трясущимися руками вытащил револьвер, готовый стрелять, творить насилие, готовый…

— Сэм? Это вы?

Из сумрака осторожно вышел сосед сверху. Сэм выдохнул.

— Уолтер. Чёрт. Да, это я.

Уолтер огляделся, глаза за линзами очков расширились.

— Боже, я слышал шум внизу, но и не мог… Сэм, мне так жаль.

Убрать револьвер Сэму удалось только со второй попытки.

— Когда они пришли?

Старик скрестил руки на груди, словно пытался удержать себя от немедленного побега.

— Два дня назад. Отряд легионеров Лонга. Эти твари поднялись наверх, рылись в моих вещах, но не таким образом. Они вели себя грубо, жёстко, но они не делали ничего… подобного. Что же они искали?

— Я не знаю.

Уолтер всмотрелся в него.

— Что с вами стряслось, Сэм? Волос почти нет, и выглядите так, словно подрались.

Сэм молчал.

— Сара? — спросил Уолтер. — Ваш сын?

— Уехали ненадолго. Пока саммит не закончится.

— Ясно. — Уолтер переступил с ноги на ногу. — Простите, что говорю это, сейчас неподходящее время, но… простите, Сэм, — жалобным голосом проговорил он. — Легионеры… они меня напугали. Настолько напугали, что я чуть не обделался. Когда они ушли, я решил, что никогда больше не буду так сильно бояться.

Сэм смотрел на соседа и молчал.

— Ненавижу себя за такой поступок перед вами и Сарой, но на следующей неделе я съезжаю. Вы привлекли внимание легионеров Лонга, и это меня пугает. Они могут вернуться и отправить меня в трудовой лагерь.

Сэм продолжал осматривать хлам, в который превратилась его гостиная. Он понимал, что следовало бы сказать, что это нечестно, но ему было плевать.

— А как же насчёт разговоров о храбрости, протесте, несогласии?

— Слушайте, проявите благоразумие. Я… Я трус, мы оба это знаем. Я намерен переехать и мне очень жаль насчёт денег за аренду. Я знаю, как вы с Сарой на них рассчитываете, и я…

— Уолтер, заткнитесь, пожалуйста. Суть я уловил.

— Простите, Сэм, — тихо повторил Уолтер. Под ногу попал осколок стекла, послышался хруст. — А, ещё одно. Я слышал, вы помогли моему другу Реджи Хейлу уйти от облавы Национальной гвардии. Примите мою благодарность.

— Конечно, — произнёс Сэм. — Как скажете.

В затемнённой комнате повисла пауза, затем Уолтер произнёс:

— Надо идти. Ещё раз простите. И, Сэм… вы слышали вечерние новости?

— Нет, — резко бросил тот. — Моё радио не в лучшем состоянии.

— Да, да, конечно. Дело в том, что в нью-йоркском отеле арестовали Уинстона Черчилля.

— Нахрена?

— Официальная причина — неоднократное нарушение Пакта о Нейтралитете. Неофициальная — это подарок Лонга Гитлеру перед саммитом, дабы извлечь из неё больше выгоды для себя самого и его приспешников.

Сэм вспомнил Бёрдик и тот чёртов лагерь. Уолтер открыл дверь и произнёс:

— Про Черчилля можно много чего сказать. Он пьяница, хвастун, коленопреклоненный защитник империи и её викторианского времени. Но его голос… его статьи… он помогал поддерживать жизнь, понимаете. Идея свободной независимой Европы, поддержанной Соединёнными Штатами, которая ещё живёт в её конституции. А с его арестом… когда его казнят, сопротивление в Англии и других местах развалится. Кто тогда будет говорить о свободе? Лонг? Сборище идиотов и отбросов в Конгрессе? Мелкая сошка вице-президент? Наши говоруны, кучка изоляционистов и антисемитов, вроде Линдберга? Отец Коглин?

Сэм взглянул на соседа и резко произнёс:

— Я знаю одно. Это будете не вы, Уолтер.

Интерлюдия VIII

Находясь этим душным утром на чердаке Курта, он повернулся набок, думая о том, что даже невзирая на жару, пыль и деревянный пол, здесь гораздо лучше, чем в трудовом лагере «Ирокез». Он вспомнил, как в лагере к нему подошли люди, которых он знал и которым доверял — суровые мужчины, имевшие связи не только на воле, но и на другой половине глобуса. Эти люди пришли к нему с предложением, которое поможет выбраться из лагеря и выполнить задание, которое изменит мир.

При тусклом утреннем свете он с улыбкой вспомнил собственный ответ: «Конечно, бля. Где расписаться?».

Он также вспомнил, как Фил спросил его, достаточно ли он крепок для этой работы, сможет ли убить самого охраняемого человека на планете.

Ага. Достаточно крепок. По крайней мере, был.

И вот он здесь.

Послышался гул двигателя, затем скрип покрышек, когда машина остановилась.

Он встал на колени, подполз к окну и увидел, как чуть дальше по улице остановилась «Чёрная Мария». Он замер, подумал, что, нет, через дом уходить нельзя, слишком велик риск того, что его возьмут на лестнице; нет, он пролезет через окно на противоположной стороне чердака, разобьёт его и…

Двери «Чёрной Марии» распахнулись, вышли двое в шляпах и длинных плащах и побежали.

Нет, не к дому Курта. К дому на той стороне улицы.

Он глубоко вдохнул затхлый воздух. Смотрел, как перед ним разворачивается действие. Входную дверь небольшого дома вышибли, и двое мужчин ворвались внутрь. Прошло всего несколько секунд, сотрудники министерства внутренних дел вышли, один вёл перед собой закованного в наручники мужчину, другой вёл женщину, оба были почти не одеты и босоноги. Мужчина в отчаянии свесил голову, а женщина кричала, вырывалась из рук захватчика. Пару провели по улице, задние двери «Чёрной Марии» открылись и…

Снова крики. Он закусил губу, увидев, как из дома выбежали дети, одетые в пижамы, две девочки и мальчик, и побежали за родителями. Мог ли он успеть туда? Мог ли? Люди из МВД явно не ожидали засаду, кого-то, кто выйдет из дома Курта, возможно, с молотком или битой в руках. Задаст им жару, освободит родителей и вернёт детям, скажет им бежать, бежать немедленно…

Его передёрнуло, он отпрянул от окна. Сел на спальный мешок. Услышал, как закрылись двери «Чёрной Марии», завёлся двигатель, и машина, свистя шинами, умчалась прочь.

Нет, сконцентрируйся. Сосредоточься. Нужно думать о предстоящем задании.

Он закрыл уши ладонями, уставился в деревянные доски пола перед собой. Да, конечно, сосредоточься, но это так сложно, когда на улице кричат и плачут напуганные дети, оставшиеся без родителей.

Возможно, он не так уж и крепок.

Глава сорок седьмая

Вода попала в нос, он тонул, его пытали офицер СС и легионер Лонга, они смеялись над ним, держали под водой…

Сэм очнулся.

Он уснул прямо в ванне. Вода уже давно остыла. Он откашлялся, взял полотенце и вытер лицо, затем осторожно коснулся синяков и царапин, а также старых мозолей на ладонях. Ему было холодно. Там, в Бёрдике, люди живут в холодных бараках, голодные, немытые, дрожащие, не знающие, что принесёт завтрашний день, еврейские заключённые на земле, которая должна была быть свободной…

Сэм вновь посмотрел на запястье. Цифра «три». Теперь он помечен на всю жизнь.

Что это будет за жизнь, он не знал.

Зазвонил телефон.

«Сара?».

Он выбрался из ванной, считая количество звонков по общественной линии.

Один длинный звонок, следом три коротких.

Снова Коннорсам, что живут дальше по улице.

Не ему.

* * *
Прежде чем отправиться в постель, Сэм вернулся в гостиную, и увидел там небольшую горку книг с разорванными обложками. Некоторые были из «Ежемесячного книжного клуба», времени пару лет назад, когда Сара ещё могла позволить себе ежемесячную рассылку. А, вон лежит изодранный «Справочник бойскаута», тот самый, по которому они с Тони обменивались сообщениями.

Сэм пролистнул его, увидел значки за заслуги, его первый список выполненных задач, тех, что он был способен выполнить. Прежде чем стать скаутом-орлом он заработал немало значков. Не то, что Тони, который сдался после трёх. Три значка Тони против тридцати Сэма — цифра, необходимая для достижения вершины под названием «скаут-орёл».

Он швырнул справочник обратно в кучу. Какие-то достижения, какие-то записи. Скаут-орёл, квотербек, коп, сержант, исполняющий обязанности инспектора, и освободившийся заключённый секретного концлагеря.

Пора спать.

* * *
Утром Сэм медленно оделся, игнорируя свежие отметины на руках. Он подумал о шестом бараке, как по холоду идёт работать в карьер. Он был голоден и удивлён тем, насколько крепко заснул. Кошмаров не было, лишь сон, настолько глубокий, что он проснулся уставшим, совсем не посвежевшим.

Одевшись, он сделал ещё кое-что, нечто отвратительное — неподвижными пальцами он прицепил на лацкан пальто значок с флагом Конфедерации.

Завтрак. Сэм оглядел, во что превратилась кухня, и решил не задерживаться. Это место должно быть заполнено смехом и улыбками Сары и Тоби. Нет, оставаться здесь ему не хотелось. Будет лучше, если он уйдёт и станет тихо работать на Лакутюра и Грёбке, правительственных сотрудников, которые могли пытать, лишать свободы и убивать евреев с той же лёгкостью, с какой другие люди покупают газету или заказывают завтрак.

Сэм вышел через парадную дверь, не потрудившись её даже запереть, и сделал два шага, прежде чем заметил, что его ждали.

Облокотившись на крышу его «Паккарда» стоял Ганс Грёбке, рядом с его рукой лежал бумажный свёрток.

Первой реакцией Сэма было желание несколько раз как следует врезать по этой наглой роже, но он усомнился, что против Грёбке окажется достаточно силён. Если же нет, что тогда? Он потянулся к револьверу, чтобы пристрелить нацистскую тварь прямо на месте, но в глазах немца было нечто такое, что остановило его. Взгляд, совершенно ему не свойственный. Сострадание? Озабоченность? Что же?

Грёбке выпрямился, отвесил короткий шутливый поклон.

— Guten tag[25], инспектор Миллер.

— Какого хера вы делаете возле моего дома?

— После вашего отъезда кое-что изменилось, — ответил гестаповец. — С полуночи, скажем так, принята новая система допусков. — Он достал из кармана пальто квадратную карточку с позолоченными краями. — Все транспортные средства должны быть оснащены вот этим. Без этой штуки вы не добрались бы до места работы, что было бы весьма прискорбно.

— Как вы сюда попали?

— Меня подвёз герр Лакутюр по пути на военно-морскую верфь для проведения, своего рода, инспекции.

— Услуга? Вы делаете это для меня в качестве услуги?

Короткий кивок.

— Вроде того, да.

— Вы знаете, где я находился последние несколько дней?

Какое-то время Грёбке изучающее смотрел на него. Наконец, он произнёс:

— Вопреки приказу своего босса, вы принялись расследовать дело о мёртвом немце, найденном у железной дороги. Для проведения этого расследования вы покинули город. Это всё, что известно мне и Лакутюру. Рано или поздно вас накажут за эту… ошибку.

— И я вам нужен даже после всего этого?

— Да, нужны. Мы начинаем зависеть от того, что вы можете нам обеспечить.

— Херня всё это.

— Простите? Хер… что?

— В смысле, чушь, глупость. Любой толковый коп может делать то, что для вас делаю я. Именно поэтому ваши слова — чушь.

Грёбке потянулся к свёртку.

— Можете называть это, как угодно, герр Миллер, но работа должна быть выполнена. И вот. Принёс вам позавтракать.

Сэм заглянул в бумажный пакет. Картонная кружка кофе и пончик.

— Проведя какое-то время среди ваших полицейских, я, кажется, понял, что вам нравится, я прав?

Сэм взглянул на Грёбке. Стройная фигура, голубые глаза, светлые волосы. Но в голове перед ним рисовалась иная картина. Эсэсовцы в лагере Бёрдика. Кадры кинохроники, где немецкие солдаты выжигали и вырезали перед собой всё на пути через Европу и Россию. Увиденные вчера фотографии с изображением расправы над невинными.

Сэм бросил пакет под ноги Грёбке, сквозь бумагу проступили разводы от кофе.

— Нихера вы не знаете.

* * *
В салоне «Паккарда» Сэма крепко пахло одеколоном Грёбке.

— Ваше наказание… как-то связано со сменой причёски? — спросил Грёбке.

— Нет, — ответил Сэм, обеими руками крепко держась за руль. Он едва не лишился рассудка, когда рукав чуть не сполз и не обнажилась татуировка.

— Ясно. А зачем тогда вы подстриглись?

— Не ваше дело. — Сэм притормозил, увидев впереди блокпост.

Дорогу перегораживал деревянный шлагбаум, рядом с которым стояли двое военных полицейских и портсмутский коп, которого Сэм опознал, как Стива Джозефса, одного из новеньких. Военные полицейские увидели пропуск на приборной панели, подняли шлагбаум и махнули машине проезжать. На улицах было почти пусто.

Спустя какое-то время Грёбке произнёс:

— Такая поездка, что и поговорить не о чем.

Голову Сэма заполнили воспоминания, связанные с изматывающим страхом в лагере, незнанием, выберется ли он оттуда когда-нибудь, увидит ли вновь Сару и Тоби.

— С такими, как вы, говорить не о чем. Гестапо. Тайная полиция. Палачи, убийцы.

Грёбке поскрёб гладко выбритый подбородок.

— О, да. Именно такими нас изображают в кино и в книгах. Однако же, в основном мы — копы, герр Миллер. Защищаем закон.

— Что вы знаете о копах?

— Это было много лет назад, — задумчиво ответил немец. — Работал копом в баварской деревне, принимал жалобы, расследовал кражи, работал на Kriminalpolizei. Именно этого мне и хотелось. Быть копом. Однако в 1936 настали перемены — все полицейские силы перешли под управление государства, к Гиммлеру, и Kriminalpolizei, то есть нас, включили в гестапо. Вот так у меня и было.

— Обычное дело. Но как вы себя ни называйте, вы всё равно — гестапо.

— Да, всё равно гестапо, — спокойно произнёс Грёбке. — Рассказы о пытках, убийствах — всё это лишь малая часть. Всё остальное — это полицейская работа. Вы понимаете? Мы просто копы, которые выполняют государственную работу. Именно этим я и занимаюсь. Именно этим и вы занимаетесь.

— Разумеется, — сказал Сэм и услышал горечь в собственном голосе. — А как же евреи? Их забивают десятками тысяч, клеймят, бросают в лагеря. Это тоже просто работа?

Ещё один блокпост, впереди две машины. Грёбке указал налево. Там находилась единственная в городе синагога, ныне огороженная и заколоченная, облепленная плакатами с президентом Лонгом.

— Ваших евреев… здесь больше нет, да? Они все в гетто в Нью-Йорке, в Майями, в Калифорнии. Ну и поговорим о смерти, Сэм. Кто в прошлом веке перебил краснокожих индейцев, отнял у них земли и загнал в резервации? Кто расстреливает рабочих автозаводов в Детройте, сборщиков фруктов в Орегоне, забастовщиков на Манхэттене, а? Ваши собственные руки, насколько они чисты, герр Миллер? Несколько дней назад, вы часом не участвовали в… очистке, это верное слово? Беженцев и нежелательных элементов? И не благодаря ли вам, все эти люди сейчас на пути в лагерь? Из-за вашей работы? Да?

Первая машина тронулась с места, за ней вторая. Когда Сэм подъехал к блокпосту, Грёбке продолжил:

— Я не сужу вас за ваши деяния. Я могу осуждать ваше правительство, но не вас. Мы с вами похожи. Наши страны. Наши империи покоятся на горбах наших народов. У нас свои судьбы. Даже символика у нас одинаковая. Орлы, да? А наш Фюрер, он настолько восхищается вашей промышленностью, что даже его личный поезд называется «Америка». Американский орёл, для обеих стран, так похоже.

Сэм продолжал молчать.

— Итак, наши страны столь же похожи, как мы с вами. Так, что проявите немного уважения, ja?

Военный полицейский махнул рукой, и Сэм рванул с места столь резво, что едва не проехал ему по ногам.

* * *
Когда Сэм и Грёбке шли по направлению к отелю «Рокинхэм», немец закурил сигарету при помощи позолоченной зажигалки и произнёс:

— Обожаю ваш табак, знаете ли. Вы и представить не можете, что приходится курить дома — уличные самокрутки, всякий левак из Франции и Турции. Хорошо, что наши страны подружились, да?

— На последнее не рассчитывайте, — сказал Сэм. — Лонгу доверять нельзя. Также, мы помним, как Гитлер обошёлся со Сталиным. Мирное соглашение в 39-м, вторжение в 41-м.

— Значит, считаете, что нет чести среди воров, да?

— Всё говорит именно об этом.

Поднявшись по гранитным ступеням отеля, и показав военным полицейским полицейское удостоверение, Сэм задумался над словами Грёбке.

Он им нужен.

ФБР и гестапо.

И департаменту полиции Портсмута. Его собственный босс в парадной форме полковника Национальной гвардии приехал — или был прислан? — чтобы забрать Сэма из Бёрдика.

Зачем? Для чего он им понадобился?

По пути в переполненное людьми фойе гостиницы Грёбке убрал удостоверение.

— Вот, как, значит? Бумаги и записи, вот с чем нам придётся работать, — заметил он.

Бумаги.

Записи.

Что там Шон сказал в трудовом лагере?

«Всё. Им известно о вас всё, все ваши дела, абсолютно всё».

Кое-какие дела, думал Сэм, поднимаясь с Грёбке на второй этаж, без сомнения, принадлежали ему…

Тони.

Что там могло быть в деле Тони?

Его арест, разумеется, деятельность в незаконном профсоюзе на верфи, попытки всё исправить после смерти отца, и не только это, конечно же. Гестапо и ФБР были безжалостно кропотливыми. Сэм ни капли не сомневался, что они перерыли всё его личное дело, вплоть до старших классов школы, начальной школы, чёрт, даже до времён, когда он был бойскаутом. Три значка Тони за заслуги. Сэм помнил каждый, помнил, как дразнил Тони за то, что тот такой лентяй, до тех пор, пока Тони не запихал его в угольный шкаф, куда они пошли набрать угля для печи.

Первая помощь. Астрономия.

И третий, которым Тони гордился больше всех, ремесло, которым он продолжал наслаждаться ещё много лет и по которому до сих пор скучал. Чёрт, разве Тони не об этом говорил с ним во время последней встречи?

«Господи Боже, — подумал Сэм. — Господи Иисусе».

— Идём, — произнёс Грёбке. — Пора работать.

Он прошёл за гестаповцем в номер двенадцать.

Лакутюр сидел за круглым столом, сложив на него ноги, по его начищенным черным туфлям и белым носкам можно было бы сделать вывод, что он работал на звукозаписывающей студии MGM. Он просматривал какие-то газеты, а когда они вошли, поднял взгляд.

— Рад, что вы добрались, инспектор. Скажите, вам понравился отпуск? Надеюсь. Господи Боже, вы нас уделали. И, чёрт, гляньте на свою причёску. — Он бросил взгляд на бумаги.

Сэм подошёл к столу. Лакутюр поднял взгляд.

— Ты не слышал, что я сказал, парень?

— Слышал, и мне, строго говоря, плевать.

— С чего это?

— С того, что я здесь закончил. Я вам больше не мальчик на побегушках.

Лакутюр ухмыльнулся.

— Слишком дерзкие слова для паренька, который на несколько дней свалил в самоволку, и вернулся с обритой головой и синяками на лице. В неприятности попал, паренёк? Хм. Заехал туда, куда нельзя и тебя чутка подрехтовали?

— Не твоё дело, — резко бросил Сэм.

— Нынче всё — моё дело, Сэм. Ты удивишься тому, сколько мне известно. Где ты живёшь. Что в твоём доме живёт краснозадый бывший профессор колледжа. Чёрт, в твой дом прошлой ночью кто-то вломился. Какие-то легионеры Лонга, видать решили, что ты конченный долбоёб и задумали зайти в гости. Ты никаких легионеров в последнее время не злил? До сих пор считаешь, что ты не мальчик на побегушках, инспектор?

— Я знаю, зачем вы здесь, — сказал Сэм. — Ещё я знаю, зачем вы взяли меня работать с вами.

Улыбка Лакутюра не сдвинулась.

— Правда, знаешь? Так, поведай нам?

— Вы здесь из-за моего брата. Он сбежал из трудового лагеря «Ирокез». Вы ищете Тони.

Между агентами ФБР и гестапо произошёл быстрый обмен взглядами.

— С чего ты так решил? — спросил Лакутюр.

— С того, что вы закрыли нашего архивариуса, который узнал, что вы ищете записи о нём. С того, что ты сказал, что Тони с самого начала был в ваших руках. Это значит, что вы отслеживаете его путь с самого начала. Когда он получил значок лучшего стрелка, когда в школе возглавлял стрелковый клуб. Он отлично обращается с винтовкой, он всю жизнь был охотником, и я уверен, что вам известно, что он в Портсмуте, прямо накануне саммита.

Взгляд Лакутюра по-прежнему был сосредоточен на Сэме. Тот продолжил:

— И вот вы здесь. Агент ФБР и агент гестапо. Зачем тут гестапо? Чтобы защитить Гитлера, вот, зачем. И вы хотите, чтобы я следил за Тони.

Слова застряли в горле, но Сэм приложил усилие, чтобы произнести их вслух:

— Мой брат… завтра намерен убить Гитлера, так ведь?

Лакутюр взглянул на гестаповца, взглянул на Сэма, затем отложил бумаги и выпрямился на стуле.

— Очень хорошо, инспектор. Добро пожаловать. Отныне вы больше не мальчик на побегушках.

Глава сорок восьмая

Грёбке пробормотал что-то по-немецки, Лакутюр ему ответил, затем спросил по-английски:

— Так, ладно, где он?

— Я не знаю.

— Но, ты же с ним встречался.

— После побега дважды. Один раз в городском парке, другой — у себя дома.

— Он не сказал, чем занимается здесь?

— Конечно же, нет, — сказал Сэм. — Сказал лишь, что дожидается своего часа. Готовится после саммита куда-то уехать, когда шум поутихнет.

— И вы держали это в тайне от властей? — подал голос Грёбке. — Даже при таких серьёзных обвинениях?

Сэм попытался не обращать внимания на гестаповца.

— Он мой брат. Что ещё мне было делать?

— Этот ваш брат, — не унимался немец. — Он намерен убить самого важного человека, какого когда-либо порождала германская нация, и вы решили не помогать нам?

— Слышь, гений, — резко ответил Сэм. — Всего несколько минут назад я сам догадался, что Тони приехал убить Гитлера. Если бы вы дали мне знать, что здесь происходит, я бы вам, может, и помог. Но вы решили сохранить свои тайны. Почему же?

— Волокита, политика, — ответил фбровец. — Нам приказали приглядывать за тобой, держать рядом, но, полагаю, это не тайна. К слову о тайнах, почему сейчас ты решил его сдать? Почему не сохранил всё в тайне?

— Потому что я видел, что происходит вокруг. Копы, нацгвардейцы, ищейки министерства внутренних дел — я не хочу, чтобы его убили во время самоубийственного задания.

— Хороший ты, значит, брат, — произнёс Лакутюр. Это был не вопрос.

Сэм проигнорировал его снисходительность.

— Как скажете. Но убийство? Кто стоит за ним?

Грёбке быстро заговорил по-немецки, Лакутюр слушал, склонив голову набок, затем произнёс:

— Кучка смутьянов, как мы считаем. Коммунисты, как местные, американские «красные», так и агенты НКВД, присланные из Советского Союза. На родной земле до Гитлера не добраться. Пытались многие, не удалось никому. Но в Штатах легко раствориться в толпе. Это могут быть русские. Или евреи. Или британцы, французы, поляки… Господи, этот человек бесит столько людей, что это может быть кто угодно!

— А мой брат?

— Идеальный кандидат, — сказал Лакутюр, и едва фбровец начал говорить, у Сэма возникло неприятное сосущее чувство от того, насколько же он оказался прав. — Хороший охотник. Профсоюзный активист, посаженный за протесты против правительства. Человек, чья ненависть к Гитлеру и, кавычки открываются, угнетателям, кавычки закрываются, общеизвестна. Человек, который знает Портсмут, как свои пять пальцев. Прекрасная комбинация, тебе не кажется?

Сэм мог лишь кивнуть.

— Мы не сомневаемся, что кто-то помог ему выбраться из Форта Драм, — сказал Лакутюр. — Целый отряд ФБР провёл там несколько недель, допрашивая заключённых. Кто-то помог ему добраться до Портсмута. Нам известно, что существует заговор, известно имя стрелка, известна цель. Мы должны его остановить.

Лакутюр взял чашку кофе.

— Ваш городок и военно-морской порт в данный момент — самые охраняемые объекты во всей Северной Америке. В дополнение к вашим местным славным полицейским силам, — в голосе Лакутюра прозвучал явный сарказм, — работает полиция штата Нью-Хэмпшир, полиция штата Мэн, ФБР, Секретная служба, министерство внутренних дел, ВМС, и, конечно же, отряд морской пехоты из военно-морского порта. И я не говорю о гестапо, СС, СД, РСХА и прочих спецслужбах с немецкими аббревиатурами. Все они здесь, чтобы защитить президента Лонга и канцлера Гитлера. Твоему брату не удастся подобраться достаточно близко, чтобы нанести какой-либо урон. Без шансов. И всё же…

Грёбке склонился к нему и вновь заговорил по-немецки, но Лакутюр проигнорировал его.

— И всё же, из-за саммита, время весьма сложное. Помимо твоего свихнувшегося братца, у нас есть евреи, коммунисты, лидеры рабочих, пресса, и ещё куча мудаков, имеющих зуб на Лонга и нацистов. Отлично.

Лакутюр отставил чашку, та стукнулась о блюдце.

— Не отлично только — твой брат, который знает город вдоль и поперёк, создавая неприятности и плохие отзывы в прессе. Поверь, инспектор, президент отлично знает, какая пресса ему нужна следующие пару дней. Он желает увидеть новую мирную эпоху и найти взаимопонимание между администрацией президента и Третьим Рейхом. Ему нужны торговые соглашения, которые дадут работу миллионам американцев. А если это поможет разгромить большевиков, то это будет небольшим, но приятным дополнением, не так ли?

— Ясно, — сказал Сэм, глядя на Грёбке. — Сначала убить евреев, потом убить большевиков. Небольшое одолжение.

Грёбке улыбнулся.

— Всем плевать. Именно об этом я читаю в ваших газетах и слышу по вашему радио. Это европейские дела, не ваши. Мы можем делать всё, что захотим, и миру будет совершенно насрать. За исключением «красных».

Лакутюр нахмурился.

— Ты не понял, инспектор. Я согласен с Гансом. Европейцы тысячелетиями крошат друг друга самыми разнообразными способами. Так какое нам теперь дело до того, чем они занимаются? Нам есть дело только до нас самих. Все эти закрытые банки, конторы, чёртовы лагеря бродяг. Всего несколько подписей под торговым соглашением, и всё изменится. Ты, я и Ганс, да и все остальные, кто охраняет город, должны сделать так, чтобы твой братец всё не проебал. Уяснил?

— Ага, уяснил. Есть одно условие, — сказал Сэм.

Лакутюр скрестил ноги.

— Не уверен, что ты в том положении, чтобы выставлять условия, но, давай. Удиви меня.

Сэм понимал, что рисковал, но сказать стоило.

— Я не хочу, чтобы Тони ранили или убили. Просто, возьмите его и отправьте обратно в лагерь. Пусть отрабатывает наказание.

Лакутюр рассмеялся.

— Это уже два условия.

— Одно условие, два — мне плевать, — сказал Сэм. — Я хочу только этого. Чтобы с Тони не случилось ничего дурного.

— Интересное предложение. А, вот, моё контрпредложение, — сказал Лакутюр. Из кипы бумаг на столе он достал конверт. Из него он вынул чёрно-белый снимок и протянул Сэму. — Вот, взгляни. Хоть это и правительственное фото, лица можно разглядеть.

Едва Сэм взял фотографию в руки, он понял, что всё мгновенно пошло не так, словно, поездка на «Паккарде» снежной ночью и ощущение того, что колёса машины скользят по снегу и льду.

На фотографии была изображена Сара, одну руку она положила на плечо Тоби и крепко прижимала к себе. Её лицо не выражало почти никаких эмоций, лишь усталость от тяжкого бремени. Тоби уткнулся лицом ей в бедро, будто пытался спрятаться от страшилы.

По обеим сторонам от них стояли хмурые нацгвардейцы. Все четверо стояли у ворот. Ворота эти не должны быть ему знакомы, однако же были. Фотография потеряла чёткость, глаза наполнились слезами.

Его жена и сын находились в трудовом лагере «Карпентер».

Глава сорок девятая

Улыбка Лакутюра стала шире, он был похож на довольного хищника, преследующего истекающую кровью, трёхногую жертву.

— Уговор такой. Сделка, само собой обсуждению не подлежит, поскольку у меня на руках все карты, от двойки до туза пик. Мы ищем твоего тупорылого братца. За этим мы и приехали в эту дыру. А ты поможешь нам его найти.

— Зачем… зачем вы забрали Сару и Тоби?

— Для содержания под стражей в ожидании результатов расследования.

— Они ничего не сделали!

— Никто ничего не делает, так ведь?

Руки Сэма затряслись. Он сложил их на коленях, чтобы успокоить и чтобы никто не видел. Фбровец продолжил:

— Таков уговор. Ты найдёшь брата. Это твоя единственная задача. Всё остальное не имеет значения. Как с твоей женой и сыном будут обращаться, сколько еды будут им давать, как к твоей жене будут… относиться — всё это зависит от тебя.

— Сколько их там продержат? — хрипло спросил Сэм.

Лакутюр пожал плечами.

— Зависит от тебя, говорю же.

— А Тони… — Сэм ощутил, как комната начала сжиматься вокруг него.

— Если отдашь его нам без шуму и пыли, он вернётся в Форт Драм, получив несколько лет сверху. Я смотрел его дело, несколько лет особой разницы не сделают. Чёрт, с новой причёской, ты даже выглядишь как предатель. Но я тебе так скажу, инспектор Миллер, если возникнут какие-то проблемы, вообще, любые, мы шутить не станем. Мы здесь, чтобы защитить Гитлера, защитить встречу. Если для этого придётся завалить твоего брата, мы так и сделаем.

Грёбке подался вперёд на стуле, заговорил по-немецки, Лакутюр ответил ему на том же языке. Затем он сказал по-английски:

— Хватит болтать. Итак. Что будешь делать, инспектор?

— Как вы и сказали, агент, у вас на руках все карты.

Лакутюр ухмыльнулся.

— Тогда, за работу. — Он достал из стопки бумаг позолоченный пропуск. — Временный двухдневный пропуск через все блокпосты. Лучше того, что Ганс дал тебе утром. Этот пропуск позволит тебе пройти через блокпосты, которые охраняют наши немецкие друзья, даже в военно-морской порт, где завтра встретятся наши уважаемые лидеры.

Сэм взял пропуск.

— Хорошо. Один момент. Я отдам вам Тони, вы вытащите мою жену и сына из трудового лагеря. Если им хоть как-то навредят, я тебя убью, Лакутюр. Ты понял меня?

— Это угроза федеральному служащему. Будь осторожнее.

— Нет, — тихим голосом произнёс Сэм. — Это ты будь осторожнее.

Повисла тишина, лицо Лакутюра покраснело, и он произнёс:

— Вали на хуй отсюда и найди своего братца, бля.

* * *
Вернувшись за свой стол, Сэм перебрал небольшую кучу телефонных сообщений и всё выбросил в урну. Также нашлась записка от англичанки, которая искала помощи в поисках потерявшегося мужа. Эта записка также отправилась в урну. Нужно найти Тони. До Сэма донёсся запах сирени. Рядом стояла хмурая миссис Уолтон.

— Вот, — сказала она, протягивая ещё один клочок бумаги. — Перезвоните ему, пожалуйста.

— Кому?

Она швырнула бумагу на стол.

— Доктору Сондерсу. С тех пор, как вы отправились на это своё… расследование, он звонил уже трижды.

Она вернулась к своему столу и принялась печатать, колотя по клавишам так, словно её злило само их существование.

Сэм взглянул на сообщение, записанное аккуратным почерком миссис Уолтон. «3-й звонок от д-ра Сондерса. Тема: дело Джона Доу».

Он смотрел на листок бумаги, и видел перед собой фотографию Сары и Тоби у ворот лагеря «Карпентер». Он заметил, что миссис Уолтон наблюдает за ним, её тонкие пальцы порхают над печатной машинкой. Он смял сообщение и швырнул его в урну.

— Миссис Уолтон?

— Что?

— Если доктор Сондерс позвонит ещё раз, скажите, что я вышел из офиса. Навсегда.

Она нахмурилась.

— Я не могу ему так сказать.

— О. Хорошо. Скажите так: я съебался из офиса. Навсегда. Ясно?

Миссис Уолтон вернулась к печатанию, однако шея её побагровела.

Сэм почесал голову, чувствуя ладонью непривычную щетину. Дверь в кабинет маршала Хэнсона была закрыта, однако изнутри доносились голоса. Сэм подумал зайти к нему, изложить своё дело, но нет. Не сработает. Теперь это дело полностью его, и единственное, что он мог сделать, это быть хорошим следователем, хорошим партийцем, и найти брата. Найти Тони.

Зазвонил телефон.

— Миллер. Следственный.

— Инспектор Миллер? Сэм Миллер?

— Именно так. — Мужской голос был ему незнаком.

— Это сержант Том Кэллахан, департамент полиции Довера. Я провожу расследование, и ищу вашей помощи.

Сэм протёр глаза. Довер был городом-спутником Портсмута, чью школу команда Сэма одолела в финале чемпионата штата уже много веков назад. Между городами всегда существовало дружеское противостояние, особенно, с тех пор, как город стал известен своими кожевенными и обувными фабриками. В детстве Сэма ходила поговорка: «Портсмут можно найти у моря, а Довер — по запаху».

— Да, конечно, сержант, в чём дело?

— Вчера из реки Беллами выловили тело. Бродяга, ни документов, ничего. Кроме одного — у него в кармане нашлась ваша визитка. Она сильно промокла, но вполне читаема.

Сэм перестал тереть глаза. Сержант продолжил:

— Вот мы и решили, вдруг вы знаете этого парня, сможете прояснить, как он здесь оказался.

«Лу Пердье, — подумал Сэм. — Лу из Троя».

— Инспектор?

— Да, я здесь.

— Вы нам поможете?

Сэм взглянул на дверь в кабинет маршала. Но видел он нечто другое. Сару и Тоби в трудовом лагере. Секретный лагерь в Бёрдике. Обещания и угрозы, которыми сыпал его босс в полиции, и другой босс, что живёт в отеле «Рокинхэм».

— Нет, — сказал он. — Нет, я не могу вам помочь. Извините. Мои визитки есть у многих, но я не помню, чтобы давал её какому-то бродяге.

Он расслышал вздох сержанта.

— Очень плохо. Видите ли, этот парень утонул, но мы тут уверены, что всё это чушь. У него пальцы сломаны. Как будто кто-то пытался его разговорить, выбить из него какую-то тайну.

«Разумеется, — подумал Сэм. — Это те, кто стоит за убийством Петра Вовенштейна». Устранение свидетеля загадочного убийства хорошо одетого мужчины неподалёку от «Рыбацкой хижины» той дождливой ночью.

— Простите, сержант, — произнёс Сэм. — Жаль, но ничем не могу вам помочь. Удачи вам.

Он повесил трубку, разозлённый тем, что сделал, что должен был делать. Сэм поднялся и вышел.

* * *
Несколько часов спустя, когда в животе заурчало, а ноги начали ныть, Сэм зашёл пообедать в ресторан у гавани, по воле чьей-то скудной фантазии названный «Вид на гавань». Заведение было набито репортёрами, правительственными чиновниками, работниками верфи, и армейскими офицерами, однако при помощи удостоверения Сэму удалось раздобыть себе небольшой столик в углу, на котором, скорее всего, сваливали грязную посуду, но нынче его использовали, чтобы выжать каждый цент и доллар из наводнивших Портсмут гостей. Усевшись, Сэм попытался сконцентрироваться на деле, и не думать об утонувшем и замученном Лу Пердье, убитом по старой как мир причине — потому что он стал свидетелем того, что видеть не должен был.

Сэм заказал обед официантке, которая жевала жвачку, пока записывала его заказ; лицо молодой девушки напомнило Сэму другую официантку — его подругу Донну Фитцджеральд. Он надеялся, что они с Ларри будут держаться подальше от всего этого цирка. Каким-то образом, мысли об этой милой невинной улыбке, ненадолго вдохновили его. Жить и любить так просто… Он оглядел посетителей. С тех пор как было объявлено о саммите, в его маленьком городе появилось столько новых лиц. Сэм узнал журналиста кинохроники, пару сенаторов США, а возле витрин, смотревших на гавань, группу офицеров вермахта в начищенных сапогах, они ели и наслаждались видом на военно-морской порт.

Сэм гадал, о чём думали немцы. Прошло всего четыре года с тех пор, как они и их соратники перевернули мир с ног на голову. Над всей западной Европой развевался их флаг, их армии растянулись от Полярного круга до Средиземноморья. В Атлантике повсюду сновали подлодки и корабли Кригсмарине, в то время как ВМС США сохраняли лишь видимость присутствия. Но немцы… чёрт, они основали базу даже на паре рыбацких островов французского Квебека, у них были базы на Карибах, на Мартинике, Арубе и Британских Виргинских островах.

Они осели и в других местах, в Бёрдике и других городах, обучая американцев содержать в тюрьмах, пытать и эксплуатировать евреев. Секретная сделка, которая была на пользу обеим странам — они избавляются от врагов своей страны, ссылая их в далёкую страну, а далёкая страна извлекает прибыль из рабского труда. Фашистская Германия и фашистская Америка стали практически близнецами, и почти ничего не осталось на их пути.

Кроме России. Русские держались, не сгибались и не сдавались.

Что касается капитуляции, за сегодняшний день Сэм проделал это дважды. Весь Портсмут изменился, превратился в нечто такое, что Сэм едва узнавал. Каждые несколько кварталов перегорожены отрядами Национальной гвардии, в компании людей в костюмах из ФБР, МВД, немецкой госбезопасности. Легионеры Лонга развешивали повсюду плакаты с зубастой улыбкой и непослушной копной волос президента. Сэм начал с осмотра самых высоких зданий Портсмута — где ещё мог расположиться такой меткий стрелок, как Тони? — но каждое здание в городе имело свой штат охраны у входа.

Каждое здание!

Даже при наличии всех пропусков, Сэма тщательно изучили, когда он сунулся на склады гавани с целью лишь посмотреть, как устроена охрана. На крышах зданий он заметил морпехов из казарм военно-морского порта, с биноклями в руках, и связывающихся друг с другом при помощи раций.

По пути от квартала к кварталу его трижды остановили патрули нацгвардейцев и сотрудников МВД, и лишь благодаря удостоверению, Сэма не принялись допрашивать более пристрастно.

Однажды он заметил пару легионеров, споривших с мужчиной, стоявшим в дверном проёме. Они тыкали в мужчину пальцами, в котором Сэм узнал Кларенса Ролстона, уборщика из департамента полиции. Когда Сэм показал удостоверение, легионеры отвязались от него, и Сэм сказал заплаканному Кларенсу:

— Посиди пару дней дома, пока всё не утихнет.

Уборщик вытер сопливый нос ладонью и пожаловался:

— Это нечестно, Сэм, нечестно… Я просто хотел купить шоколадного молока. Вот и всё. Это нечестно.

Затем он вернулся в свою квартиру, шмыгая носом в платок.

Принесли заказанные жареные креветки, Сэм взял вилку и принялся за еду. Едва он начал есть, как левый рукав задрался и обнажил свежую синюю цифру «три». Сэм спешно одёрнул рукав обратно, и начал есть, совершенно без аппетита, гадая, чем питались Сара и Тоби, что ели его бывшие соседи по бараку, в то время как он сам обедал в ресторане.

Где искать Тони?

Он выглянул в окно, на узкое устье реки, на портсмутскую гавань, и через неё, на судоверфь, где когда-то работал Тони.

Военно-морская верфь.

Там Тони когда-то работал. Там он был арестован за организацию профсоюза.

Военно-морская верфь — не город.

Сэм бросил на стол долларовую купюру и выбежал из ресторана.

Глава пятидесятая

Сэм сел в «Паккард» и выехал на Мемориальный мост, перекинутый через быстротечную реку Пискатаква и соединявший штаты Нью-Хэмпшир и Мэн. Мост был построен в честь ветеранов Великой войны, включая, бедного покойного отца Сэма. Поездка по нему обычно занимала менее пяти минут; сегодня же почти час Сэм полз по мосту в огромной пробке, по пути он встречал морпехов и вооруженных матросов. По обеим сторонам моста развевались на ветру американские и нацистские флаги. Сэм задумался, о чём бы подумали его бывшие соседи по бараку, увидев, как в Америке чествуют нацистские знамёна.

Заехав на территорию штата Мэн, Сэм повернул на Шоссе-1 и доехал до главного входа на портсмутскую военно-морскую верфь, выстроенную на острове прямо посередине реки. Остров принадлежал одновременно его родному штату и Мэну. У въезда его остановил морпех в хаки, осмотрел документы — значок инспектора, удостоверение Национальной гвардии, визитную карточку агента Лакутюра, и недавно выданный позолоченный пропуск.

— Вы к кому, сэр? — спросил он.

— К Тумбли. Начальнику службы безопасности.

Морпех сверился с планшетом.

— Сэр, вас нет в списке посетителей.

— Знаю, — ответил Сэм. — Но время поджимает. Мне нужно встретиться с Тумбли по поводу саммита.

Молодое и бледное лицо морпеха прикрывала форменная фуражка.

— Хорошо. Сверните на обочину, сэр, и подождите в машине.

Сэм сделал, как было велено, и принялся ждать, не заглушая двигатель. Перед ним высились здания администрации и проектного бюро верфи, а за ними краны и временные строительные леса. Мимо проходили люди в простых шляпах с удостоверениями, прикрепленными к джинсовым курткам, в руках они несли контейнеры с обедами. Повсюду валялись деревянные балки, стальные листы, красные от ржавчины куски металла. Сэм постучал пальцами по рулевому колесу. Здесь после Великой войны до конца своих дней трудился его отец, здесь же работал Тони до тех пор, пока не пропал… собственно, куда именно он пропал? Погрузился в сумрачный мир профсоюзных организаций в то самое время, когда профсоюзы постепенно задавливали. Тони. Высокомерный, напористый, самодовольный Тони. Видя, как кашель добивает отца, а врач на верфи ничего не делал, чтобы ему помочь, Тони принялся искать способы отомстить за случившееся, а затем принялся искать нечто иное.

К нему подошёл тот же морпех с планшетом в руках. Сэм опустил боковое стекло.

— Можете проехать к мистеру Тумбли, сэр, — произнёс морпех. — Знаете, где его кабинет?

— Да, я уже бывал здесь.

— Очень хорошо, сэр. Пожалуйста, направляйтесь прямиком к нему в офис. Он вас ожидает.

Сэм переключил передачу и заехал на территорию верфи.

* * *
Офис службы безопасности находился среди кирпичных строений. Сэм остановился на парковке, и как только вышел, то сразу заметил стоявшего у дверей Нейта Тумбли. За последние несколько лет он не единожды встречался с Тумбли по незначительным преступлениям с участием рабочих судоверфи.

Тумбли подошёл ближе, дымя сигаретой. Он был выше шести футов ростом, в чёрных волосах проглядывала седина, у него были впалые глаза и тощее телосложение, словно он только что вышел из больницы после месяца жидкой диеты.

— Инспектор Миллер. Лучше бы вам приехать с добрыми вестями. Я нормально не спал уже… бля, не помню сколько.

Сэм показал ему визитку Лакутюра, Тумбли осмотрел её и вернул.

— Вот, бедняга. Работаете на парней Гувера, да?

— Похоже на то.

Тумбли осмотрел его пальто, заметил значок.

— Смотрю, вы вступили в ряды истово верующих, да?

— Просто плыву по течению. — Признаваться в подобном было неприятно.

— Ага, — согласился Тумбли. — Как и все мы. Так, в чём дело? И прошу вас не тратить то, чего у меня нет. Времени.

— Мой брат…

Тумбли затянулся сигаретой.

— Тони Миллер. Ну, конечно. Покинул наши славные края несколько лет назад за незаконную организацию профсоюза.

— А, что, бывает законная организация профсоюзов?

Тумбли сжато улыбнулся ему.

— Не задавайте идиотских вопросов. Что с Тони?

— Сбежал из трудового лагеря в Форте Драм. Его минимум дважды видели в Портсмуте.

Откуда-то донеслась серия протяжных гудков, эхом отражаясь от стен зданий. Тумбли вздохнул.

— И вы решили, что он вернулся к старым делам с работягами?

— Это первое, что пришло на ум.

Тумбли сухо рассмеялся, полез в карман, достал сложенную листовку. Он передал её Сэму и тот развернул её. На листовке было изображено старое фото Тони.

Под фотографией было написано, что Тони запрещено появляться на территории верфи, и если его заметят, следует немедленно доложить службе безопасности.

— Таких штук напечатано и роздано где-то пара тысяч. Рабочие, административный персонал, флотские офицеры, даже морпехи — все получили по такой листовке. Также их развесили на каждом посту охраны.

— Впечатляет. — Сэм вернул листовку. — Когда вы узнали, что он сбежал?

— Два дня тому. Как будто мне нужен ещё один головняк вдобавок к остальным.

— И всё же…

— Да, я понимаю, о чём вы думаете. Возможно, его сюда тайком провёл один из сочувствующих рабочих. Херня это всё. Когда вашего брата отправили в Форт Драм, дюжину других парней уволили и внесли в чёрный список. Без обид, но если ваш брат объявится на верфи, ему повезёт, если он попадёт сразу ко мне. Идём, прогуляемся.

Сэм пошёл за Тумбли и тот принялся говорить обо всём сразу, словно нуждался во внимательном слушателе.

— Я слыхал, что подобные саммиты, крупномасштабные встречи, готовятся неделями, а то и месяцами. А мы оказались теми самыми везунчиками, которым дали всего неделю на то, чтобы подготовиться ко всему, включая встречу нашего чёртового президента Соединённых Штатов и лично герра Гитлера. Видите вон то здание?

Впереди стояло трёхэтажное строение, похожее на начальную школу. Тумбли указал на него тлеющей сигаретой.

— Вон там всё и случилось в 1905 году. Там заседали русские и японцы, а посредником выступал Тедди Рузвельт. Здание восемьдесят шесть, административное. Именно за это Рузвельт в следующем году получил Нобелевскую премию мира, за то, что закончил войну. Ему повезло, что нет такой процедуры, по которой эту премию можно отнять. С учётом того, как русские и япошки ежемесячно вырезают тысячи человек.

На фасаде здания Сэм разглядел первый немецкий флаг на территории верфи. Внутри него начал растекаться холод при виде свастики, развевающейся над американской военной базой.

— Вот там они и будут завтра заседать, — продолжал Тумбли. — Лонг и Гитлер. Видите там, у двери? Это табличка, отмечающая мирные инициативы Рузвельта. Как считаете, когда эти двое клоунов закончат свои кровавые делишки, там появится ещё одна табличка?

— Нет, не считаю, — сказал Сэм.

— Ага, вот это я называю — вотум доверия.

Вход охраняли двое морпехов. Они как будто стыдились стоять под развевающейся свастикой.

— Идём со мной, — сказал Тумбли, ведя Сэма к другому кирпичному зданию повыше.

Тумбли сдвинул вбок створку металлической двери, послышался грохот лифта, спускавшегося с высоты четырёх этажей. На затемнённом верхнем этаже Тумбли открыл ещё одну дверь, и они оказались на покрытой битумом крыше.

В одном углу стоял отряд морпехов, переодетых в рабочую одежду. Командир отряда осмотрел Тумбли, тот махнул ему рукой, и подвёл Сэма к краю крыши.

Оттуда им открылся обширный вид на верфь, реку, гавань и сам Портсмут. К востоку, где русло реки расширялось, виднелся тёмный простор Атлантического океана и общины острова Ньюкасл. Ближе к ним высились краны, доки и строительные леса, среди которых Сэм разглядел силуэты корпусов двух строящихся подводных лодок. Рядом стояли огромные вышки портсмутской военно-морской тюрьмы, а дальше, за рекой, возвышаясь над всем остальным, виднелся Портсмут и шпиль Северной церкви.

— Вот такие дела, — сказал Тумбли. — Морпехи на каждой крыше, наблюдают за тем, что происходит. В домах и на улице ещё больше морпехов и береговых патрульных. Через несколько часов закончится дневная смена, а вторую смену отменили. Останется только охрана и персонал саммита. Поверьте, инспектор. Ваш брат может быть где угодно. Но только не на верфи.

На крыше было прохладно, с океана дул солёный ветер.

— Секундочку, — сказал Тумбли. — Схожу к воякам, одолжу у них кое-что.

Он отошёл к морпехам и вернулся с мощным биноклем. Он поднял бинокль к глазам и через несколько секунд произнёс:

— Ага, вон он где, засранец. Гляньте. У самого горизонта, севернее буя главной гавани.

Сэм взял бинокль. У самого выхода из гавани стоял на якоре пассажирский лайнер. На корме развевался нацистский флаг. Там же, в отдалении виднелись и другие корабли, крейсеры и линкоры.

— Это он, — сказал Тумбли. — Герр Гитлер со своей оперативной эскадрой. Лайнер «Европа» в компании боевых кораблей, включая «Тирпиц» и «Бисмарк». Отдыхают… а завтра у них встреча с президентом. Видите причал с флагами на флагштоках? Оттуда моторная лодка повезёт Гитлера. Я слышал, что через час в Портсмут прибывает Лонг. Ну и дела, а? В маленьком городке и на одной верфи творится целая история.

Сэм продолжал смотреть в бинокль. Отсюда всё выглядело таким тихим, таким безобидным. Пассажирский лайнер на рейде гавани его родного города. Пассажирский лайнер, на борту которого находился самый могущественный и самый ненавидимый человек на планете, человек, которого брат Сэма намеревался убить. И, чтобы спасти семью, Сэм должен был спасти Гитлера.

— Даю пенни за ваши мысли, — произнёс Тумбли.

Сэм опустил бинокль.

— Хочу, чтобы этот сраный корабль поднял якорь и свалил обратно в Германию. Этой же ночью, если возможно. Для меня сразу решится очень много дел.

— Хорошая мысль, — сказал Тумбли. — Желаю удачи в поисках брата. Но не думаю, что вы его найдёте здесь.

— Скорее всего, нет, но всё равно, спасибо, Нейт.

— Пожалуйста, — ответил Тумбли.

Он забрал бинокль и поднял его. Сэм не был уверен, но ему показалось, что начальник охраны вздохнул.

— Надеюсь, вы найдёте Тони. И всё сработаете. Слыхали про моего брата Карла?

— Нет, вроде.

— Карл был на пару лет моложе меня. С молодостью рука об руку идёт невежество, однако с ней же идёт и страсть. Ну, и когда Германия в 1940 году вторглась во Францию и Нидерланды, Карл поехал в Канаду и записался добровольцем. Считал, что это очень важно — помогать Англии выстоять против нацистов. Многие думали точно также, но другие, например, я, считали, что нужно держаться в стороне. С чего, вдруг, это наша война? Правда?

— Ага, понимаю. — Татуировка на запястье Сэма начала чесаться. Он не обратил на это внимания.

— Карл вступил в Королевские ВВС. Воевал на истребителе «Хокер Харрикейн» против немецких бомбардировщиков, бомбивших Лондон. Во время одного задания сбил «Хенкель». А во время первой высадки его сбили. Попал под огонь сразу двух «Мессершмитов». Взорвался прямо в воздухе. Парашюта не было. Шансов выжить тоже. В итоге, мой младший брат упал обгорелым куском мяса на дно Ла-Манша.

Он опустил бинокль, голос его стал тихим.

— Вы сказали, что хотите, чтобы «Европа» снялась с якоря и уплыла обратно в Германию. А, знаете, чего я хочу? Я хочу, чтобы наша подлодка вышла за ними следом, выпустила в брюхо «Европе» четыре торпеды и отправила всех этих гнусных тварей в ад. Вот, чего я хочу.

Сэм молчал, а Тумбли покачал головой и грустно улыбнулся.

— Хочу я этого, но чем я занимаюсь? Делаю всё, чтобы этот сраный «колбасник» добрался сюда, а потом безопасно и с комфортом уехал обратно. Ну и работёнка, да?

— Ага, ну и работёнка, — согласился Сэм.

Глава пятьдесят первая

Вернувшись в Портсмут, Сэм припарковал «Паккард» у полицейского участка и пешком направился в центр города. Квартал за кварталом, здание за зданием, он заглядывал в каждую дверь, и везде видел на страже нацгвардейцев, офицеров полиции Портсмута, или даже полиции штата. Тони. Где он мог быть?

В одном из этих зданий? Сомнительно, с учётом такой охраны. Верфь тоже отпадает.

Сэм учуял угольный дым. Он приближался к железнодорожному вокзалу Портсмута. Вокруг сновало множество людей, жители города, полицейские, гвардейцы, репортёры, военные из США и Германии, несколько легионеров Лонга. Откуда-то доносились звуки духового оркестра.

Прибывал президент.

Сэм позволил людскому потоку отнести его ближе к вокзалу. Возле уличного фонаря он остановился и ухватился за столб, чтобы его не унесло дальше. Перед ним располагалось здание вокзала, а по левую сторону очищенная парковка. Там была выстроена новая деревянная трибуна, украшенная лентами и флагами. Хоть здесь не было нацистских знамён. Оркестр исполнял марш Сузы, со своего места Сэм мог разглядеть форму нацгвардейцев и вскинутые винтовки с примкнутыми штыками. Почётный караул, хотя никакой чести он в происходящем не видел.

На трибуне начали появляться люди, включая строй старых добрых легионеров Царя-рыбы. Сэм надеялся, что у некоторых из них остались синяки после взбучки, что он устроил им той ночью. Даже на расстоянии он разглядел тестя, освободившегося от дел в мебельном магазине. То, что этот гад там — хороший знак. Как объяснить ему, что случилось с его дочерью и внуком? От этой мысли Сэму стало буквально физически плохо.

Послышался низкий свист поезда. Свисток прозвучал ещё дважды, затем на перрон в клубах дыма и пара, грохоча, въехал «Фернан Магеллан», официальный поезд президента Соединённых Штатов. Поезд затормозил, выпустив облако пара, оркестр заиграл другой марш Сузы. Послышались радостные крики и вопли, Сэм оглядел сограждан и подумал: «Вы, что, не видите? Не видите, в кого мы превратились?». Между человеком в этом поезде и человеком, сидящем на борту океанского лайнера нет никакой разницы. Оба громили и сажали в тюрьмы своих противников, у обоих руки в крови, оба дела