КулЛиб электронная библиотека 

Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене [Галина Матвеева] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Галина Матвеева Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене

Поражение — ступень к победе

Итак, цель нашей революции —

добиться счастья для Китая.

Сунь Ят-сен

Глава первая КЛЯТВА

— Учиться медицине? Что за блажь! Неприбыльное это дело. Послушай моего совета, Вэнь, оставайся на Гавайях! Я ссужу тебе немного денег, помогу обзавестись собственным делом.

— Собственным делом, говоришь?

— Станешь коммерсантом. Разбогатеешь, как я. Значит, остаешься?

— Ни за что.

Задумавшись, Сунь и не заметил, как его подхватила шумная, говорливая толпа, и вскоре он понял, что попал на знаменитый Кантонский[1] рынок. Громкие споры, брань и смех здесь были пропитаны густыми, тягучими запахами пряностей, сои, кипящего масла, в котором шкворчало тесто. Сунь прошелся по рядам, с удовольствием разглядывая разложенные на лотках товары: фигурки из дешевого мыльного камня, вырезанные так тонко, что и человек искушенный не мог бы их отличить от благородного нефрита, разноцветные безделушки из простого стекла, раскрашенные перламутровые раковины, ожерелья из переплавленных янтарных крошек, мундштуки, выточенные из кусочков верблюжьей кости, атласные туфельки… Все это играло, переливалось в лучах заходящего солнца. Несмотря на предвечерний час, народу не убывало. Часто попадались люди, одетые в иностранную форму, чиновничью или морскую. С какой небрежностью они окидывали взором лотки и прилавки! С какой бесцеремонностью рылись в разложенных товарах!

Вот мимо Суня проплыла монахиня- католичка в огромном белом чепце. Рыхлый, небритый иностранец в пробковом шлеме, надвинутом на глаза, важно нес свой живот, не глядя на окружающих. Какой-то пожилой китаец замешкался, уступая ему дорогу, и человек в шлеме, выкрикнув грязное ругательство, дернул старика за косицу. Старик вскрикнул и закрыл лицо руками. В ту же минуту скуластый молодой парень, выскочивший бог весть откуда, налетел на иностранца, и они оба очутились на земле. Раздался пронзительный окрик полицейского. Сунь вздрогнул и опомнился. Оттолкнув чей- то стоявший па дороге лоток, он схватил парня за руку. Под ногами хрустнул пробковый шлем.

Они нырнули за груду картонных ящиков и, пробежав десяток шагов, очутились в узкой щели между домами. Метнулись в подворотню и оказались на заднем дворе лудильной мастерской. Ни слова не говоря, хозяин отворил им ворога. Теперь они были на улице. Крепко пожав Суню руку, парень исчез за поворотом. А Сунь долго не мог успокоиться. Проклятые цины[2]! По их вине иностранцам дозволено все — как в его родной деревне, так и по всему Китаю! Разве это справедливо?! Разве в жилах китайцев течет другая кровь? За что же нас бьют, попирают наше достоинство, обворовывают, хозяйничают на нашей земле?! Разве нас мало? Или мы слишком робки и не смеем ответить пощечиной на пощечину?! Как жаль, что этот парень исчез, не сказав своего имени…

Хотя Сунь живет в Гуанчжоу всего три недели, однако дела его складывались довольно сносно. Если не считать того, что от той небольшой суммы, которую ему нехотя выдал на дорогу брат, в карманах позвякивало всего несколько медяков. Но это пустяки! Главное — доктор Керр не только согласился принять его в школу при английском госпитале, но и дал ему возможность немного заработать.

Однажды, дней через пять после случая на рынке, Сунь, как обычно, перебирал на кухне рис. Глядя на его ловкие пальцы, доктор Керр сказал:

— Такое усердие достойно поощрения. Сегодня, пожалуй, я разрешу вам, Сунь, перемыть мензурки в лаборатории — там их скопилось уже достаточно. Лабораторией оказалась тесная клетушка, раза в три меньше кабинета доктора Керра. В ней едва помещались два некрашеных деревянных стола со стойками, уставленными медицинским стеклом.

За ближайшим столом, спиной к двери, сидел паренек и смотрел в микроскоп. Он обернулся на звук шагов. Горячий блеск черных глаз показался Суню знакомым. Где он видел этого человека? Но тот уже вскочил ему навстречу.

— Нет, это невозможно! Ты здесь?! — Он крепко сжал руки Суня. — Спасибо тебе! Тогда, на рынке, я изрядно растерялся, и если бы ты не помог мне бежать, не сидел бы я сейчас здесь.

— Да уж, от полиции добра не жди. Она защищает кого угодно, но только не соотечественников, — проговорил Сунь, несколько обескураженный неожиданной встречей. — А что ты тут делаешь?

— Учусь в школе при госпитале почтеннейшего доктора Керра. А ты?

— Представь себе, и я тоже. Правда, я толком еще не начал.

— Почему?

Сунь только махнул рукой.

— А, не на что, — догадался парень. — Ну, это поправимо. Знаешь, миссионеры иногда платят стипендию способным ученикам. Так что, если постараешься… А почему это ты решил стать врачом?

Вопрос несколько смутил Суня. Заданный так, впрямую, он требовал такого же прямого ответа. Нельзя сказать, чтобы Сунь не был к нему готов, просто он не привык разговаривать о сокровенном. Но, глядя в открытое и решительное лицо своего нового знакомого, Сунь понял, что тот спрашивает не из праздного любопытства.

— Хочу лечить бедняков. И по всем правилам, без всякого знахарства.

— Бедняко-о-в?! — Парень даже присвистнул. — А знаешь ли ты, сколько бедняков в Китае?! Разве всех вылечишь? Впрочем, это ты придумал неплохо. — Он снова уселся на стул и обхватил руками свои острые колени. — Где ты устроился?

— Нашел себе конуру. Только от госпиталя далековато. Правда, я привык много ходить пешком.

— Неужели отдельную и недорогую? Ну, тебе можно позавидовать. А я живу в общежитии. Там ведь тоже даром не держат, но теснотища ужасная. Кроме нас с Лу Хао-дуном в нашем чулане еще пятеро.

— С кем; с кем ты живешь?

— Я говорю, что мы с Лу Хао-дуном ютимся в чулане и кроме нас еще пятеро ребят.

— А ты не перепутал? Твоего приятеля зовут Лу Хао-дун?

— Это так же верно, как то, что я стою перед тобой, — рассмеялся парень. — Месяц назад мы с ним вместе, одним пароходом приплыли сюда из Шанхая, и теперь с утра до вечера постигаем мудрости европейской медицины.

— А где он сейчас? Ведь мы с ним из одной деревни.

— Да ну?! Тебя как зовут- то?

— Вэнь. Или Сунь Вэнь. Так меня звали дома.

— Сунь Вэнь? Да я о тебе слышал! Это с тобой Лу Хао-дун мечтал продолжить дело тайпинов? Он мне рассказывал о тебе. Ну, будем знакомы. Меня зовут Чжэн Ши-лян. — И парень протянул Сунь руку.

— А здорово ты тогда осадил ту жирную черепаху в пробковом шлеме, — улыбнулся Сунь, пожимая руку Чжэн Ши-ляну. И они так громко расхохотались, что на полках зазвенели пробирки.


Приятели поселились вместе. Старик Чжао, хозяин квартиры, не мог нарадоваться удаче, которая выпала на его долю: времена сейчас такие, что и одного порядочного жильца не найдешь, а у него поселились сразу трое. Комната одна, а получает он за нее немного меньше, чем за три. Жильцы вежливые, обходительные и тихие. Одно только не нравилось старому Чжао — ночью в комнате у жильцов долго не гаснет свет. Нет, ему нисколечко не жалко, ведь не из своего кармана он выкладывает денежки за свечи, но все-таки беспокойно — заснут, забудут задуть свечу — и беда на пороге. И еще разбирало любопытство: что можно делать по ночам? Иногда, проходя мимо комнаты студентов, старик слышал чужеземные имена: Линкольн, Вашингтон, Наполеон, Дарвин… «Ученые люди живут у меня», — с гордостью думал хозяин, но на душе было тревожно.

А «ученые люди», возвращаясь из госпиталя, садились за книги, журналы, газеты, которые приносил из города Чжэн Ши-лян, — у него везде было множество знакомых. С особой жадностью прочитывали книги по истории французской революции и из истории войн за независимость в США. Эти книги рождали в них новые и новые вопросы: почему Франция и Америка процветают, а Китай погибает в нищете? Впрочем, это не точно — роскоши императорского двора могут позавидовать и европейские монархи. Ну и что? В Китае вымирают от голода целые уезды. Смертность так высока, что даже рогож, заменявших гробы, не хватает. Зато из Гуанчжоу ежедневно отходят пароходы, груженные китайским сырьем и товарами, — разке они не нужны самим китайцам? Но и китайцев вывозят как товар за границу — китайская рабочая сила на мировом рынке самая дешевая! Почему император Китая так равнодушен к своему народу? К «своему народу»! Вот уже более двухсот лет, как Китаем правят маньчжуры. Они твердят нам, китайцам, что мы живем на маньчжурской земле и питаемся ее плодами. А не наоборот?

Долго ли еще цинская династия, утвержденная в Китае маньчжурскими завоевателями, будет чинить расправу над народом, держать в тисках нищеты и- нескончаемых страданий?

Чжэн Ши-лян убеждал друзей, что настанет время, когда сплотятся лучшие силы Китая и покончат с маньчжурской династией навсегда. К словам Чжэн Ши-ляна относились с уважением: пока Сунь с Лу Хао-дуном только рассуждали о свободе и справедливости, Чжэн Ши-лян вступил в тайное общество «Триада».

Устав от горячих споров, друзья принимались шутить.

— Что за снадобье вы вчера изготовляли? — спрашивал Чжэн Ши-лян у Лу Хао-дуна.

— Пустячок, дорогой коллега, — отвечал Лу Хао-дун, — обыкновенный эликсир бессмертия. А вы, док, — обращался он в свою очередь к Сунь Ят-сену, — не надумали еще укоротить свой свинячий хвостик? — и он дергал Суня за короткую тугую косицу.

— Я готов хоть сейчас, — смеялся Сунь и хватался за ножницы.

— Остановитесь, безумцы, — бросался к ним Чжэн Ши-лян. — Разве вы не знаете, что за это можно поплатиться жизнью?! Маньчжуры не любят, когда китаец расстается с косой, этим символом покорности…

Так проходили вечера.

Однажды на рассвете хозяин растолкал крепко спавшего Суня.

— Выйди во двор, там к тебе пришли.

В крошечном дворике под чахлым деревцем сливы дожидался парнишка лет четырнадцати. Он что-то тихо спросил у хозяина. Тот утвердительно кивнул и вернулся в дом. Мальчишка, не трогаясь с места, сделал Суню знак подойти.

— Сегодня за старой башней около полуночи, — быстро шепнул он ему на ухо.

— А ты не путаешь, приятель? — удивился Сунь, но того уже и след простыл. Недоумевая, что все это значит, Сунь пошел досыпать. В темноте обо что-то споткнулся и чуть не упал.

— Где это ты бродяжничаешь по ночам? — сонным голосом спросил Чжэн, поднимая голову.

— Сегодня за старой башней около полуночи, — таинственно прошептал Сунь и усмехнулся.

Чжэн Ши-лян подскочил.

— Тсс! Ты с кем говорил? А! Это тебя хозяин со мной перепутал.

— Что вы там шепчетесь? — проснулся и Лу Хао-дун.

— Меня вызывают на собрание тайного общества. Только никому ни звука, я дал страшную клятву.

С собрания Чжэн Ши-лян вернулся в крайнем возбуждении. Он долго ходил в темноте по комнате, не произнося ни слова. Друзья терпеливо ждали.

— Как я их ненавижу! — тихо сказал Чжэн и сжал кулаки. Сунь и Лу поняли, о ком идет речь.

— Ненавижу! — повторил за ним Сунь Ят-сен. — Наш народ унижен и попран, нашу землю грабят иностранцы. Посмотрите, во что превратилась наша медицина — с ее помощью можно лишь отправлять на тот свет! Клянусь, отныне моя жизнь будет отдана борьбе против цинов!

Сунь шагнул к Чжэн Ши-ляну и порывисто обнял его.

— Я горжусь тобой, Чжэн! Ты человек дела. Давайте вместе поклянемся.

Лу Хао-дун зажег свечу.

— Они засудили моего больного отца, их чиновники убили моего неповинного брата. На их руках кровь моей безвременно умершей матери. Клянусь, что и моя жизнь будет отдана борьбе против цинов! — Лу Хао-дун снял со свечи нагар и подержал ладонь на огне:

— Они разорили моего отца и свели его в могилу. Как ненасытные пиявки, они присосались к живому телу моей родины и пьют ее кровь. Пусть же захлебнутся этой кровью! — Чжэн Ши-лян подержал руку на свече.

— Клянусь памятью моих предков, что не буду знать ни минуты покоя, пока на китайский трон не вернется китаец! Клянусь! — Сунь Ят-сен медленно загасил ладонью свечу.

Был 1886 год…

Глава вторая „Я СЫН КИТАЯ, ГОСПОДА!"

Нет отдыха мне — …

Никогда и нигде —

Путь все дальше ведет

От родимого края.


С моря дул ветер. Он дул все сильнее, все настойчивее — скоро на город обрушится тайфун. Но пока, ветер приятно освежал воспаленные жарой лица.

Еще недавно прошел ливень, и солнце не успело осушить улицы города. Кое-где вода стояла по щиколотку, и юные кантонки, перепрыгивая через лужи, бросали на молодых людей смущенные, а порой и любопытные взгляды.

Трое закадычных друзей — Сунь Ят-сен, Лу Хао-дун и Чжэн Ши-лян — шагали в порт. Через полчаса местный пароходик увезет Суня в Гонконг[3]. Так он решил. Прощай, Гуанчжоу, город, который подарил ему верных друзей! Прощайте, ночные бдения при огарке свечи, тайные встречи у городской башни, учения по стрельбе, пламенные речи…

В сущности, это были всего лишь детские забавы, но… ведь с этого началось… Здесь, в Кантоне, очень ярко виделись Сушо причины отсталости Китая, его порабощенного состояния. В городе бесцеремонно хозяйничали иностранцы, а цинские власти, вкупе с ними, грабили основную массу китайцев, прозябавшую в нищете и бесправии. Высшие слои населения утопали в неслыханной роскоши, а в двух шагах от их дворцов старики и дети умирали от голода, слуги- китайцы угодливыми поклонами сопровождали каждый жест какого-нибудь напыщенного иноземца. Унизительно, мерзко, горько! Не знать ему покоя — головой и сердцем понял Сунь, — пока народ его не станет свободным и счастливым.

— О чем ты задумался, Сунь? — прервал его размышления Лу Хао-дун.

— Я думаю о том, что меня ждет впереди. Доктор Керр не пожелал рекомендовать меня мистеру Хо Каю, правда, он дал мне письмо к Джеймсу Кэнтли — они знакомы еще по Лондону.

— Какая разница. Насколько мне известно, и в этом, и в другом колледже изучают европейскую медицину. И, кажется, именно доктор Кэнтли — помог мистеру Хо Каю основать колледж, — постарался успокоить Суня Лу Хао-дун.

— Друзья мои, вы только посмотрите! — воскликнул вдруг Чжэн Ши-лян, приосанившись. Его восторженный взгляд проводил встречную молоденькую девушку. Она и впрямь была необыкновенно хороша, с высокой замысловатой прической, грациозная и хрупкая, как старинная фарфоровая статуэтка.

— Любовь! Вот что движет жизнь, не правда ли, Сунь? — и Чжэн посмотрел на Суня так, как будто ему- то это должно быть известно лучше других. Сунь даже смутился.

— Не знаю… Правда, я давно женат, но ведь в деревне женятся не по любви.

— Но ты любишь свою жену? — допытывался Чжэн.

— Я мало думал об этом.

— Ну, не правда! — вмешался Лу Хао-дун. — Она такая хорошенькая и, я слышал, очень работящая.

— Наверное, но я не сам ее выбирал. Ее выбрали родители. — И он замолчал, давая понять, что на эту тему больше говорить не намерен. «Люблю ли я женщину, которая зовется моей женой?» — подумал он.

— Лу, ты бы лучше рассказал о себе. Говорят, что тебя постоянно встречают с какой-то девушкой около английской сахарной фабрики, — решил Сунь сам перейти в наступление. Лу Хао-дун покраснел.

— Это верно. Я тоже собираюсь жениться. Вот только стану зарабатывать побольше.

— Ну, надеюсь, что в женитьбе тебе больше повезет, чем мне, — сказал Сунь как-то слишком громко и весело. Чувствовалось, однако, что он больше огорчен этой новостью, чем обрадован.

Продолжать разговор не пришлось — пароходик, на котором должен был отплыть Сунь, загудел, предупреждая пассажиров, и друзья заторопились.

* * *
Поздним майским вечером 1892 года Сунь сидел в круглой желтой гостиной в доме доктора Кэнтли и рассматривал свой диплом.

«Господину Сунь Ят-сену, уроженцу деревни Цуй- хэн провинции Гуандун, присвоена ученая степень лиценциата медицины и хирургии из Гонконга».

За окном буйно зеленели сады. Аромат зацветающих магнолий обычно стойко держался до глубокого вечера, пока на небосводе не появлялся золотой рог. И уже в начале ночи, когда утомленный город затихал ветер приносил в раскрытые окна не солоновато- горькие, терпкие запахи моря, а слабое пресное дыхание реки. Сунь любил этот час освобождения от дневных забот и суеты.

— Ну вот, пришло и мое время, — произнес Сунь со вздохом.

— Пришло, пришло, уважаемый доктор Сунь Ят-сен, — улыбнулся хозяин дома. — От души поздравляю!

Доктор Кэнтли сидел напротив Суня, положив руки перед собой на вязаную коричневую скатерть. Это была его обычная поза: так же стоял он и на кафедре, когда не требовалось что-нибудь демонстрировать. Рядом с ним на резном стуле с высокой спинкой восседал его коллега, преподаватель анатомии доктор Мэнсон, прямой и неподвижный, как изваяние.

— Что же вы намерены теперь делать, где обоснуетесь?

— Собираюсь перебраться в Макао[4], - ответил Сунь на вопрос доктора Кэнтли.

— В провинцию Португалии? — светлые брови Джеймса Кэнтли взлетели вверх. Он недоуменно пожал плечами и наклонил свою русую голову, рассматривая Суня, словно видел его впервые.

— Прошу прощения, учитель, не в провинцию, а в колонию Португалии. Кажется, от Лиссабона до Аомыня — простите, не люблю называть его Макао: звучит не по-китайски — около двадцати тысяч ли, если считать по прямой. А с берегов Утиного канала в Аомыне китайский берег виден. Не так ли, господа? — В голосе Сунь Ят-сена зазвучали металлические нотки.

Сунь любил этих людей, сидящих сейчас напротив, особенно доктора Кэнтли, но никогда не вступал с ними в спор. Не потому, что он был ученик, а они — учителя. Он словно чувствовал, что, начав спорить, может переступить ту черту, за которой их дружеским отношениям будет нанесен непоправимый ущерб. Но сейчас он не мог себя сдержать.

— Назовите мне, господа, такой уголок в Южном Китае, куда не проникли бы иностранцы. Затрудняетесь? Думаю, что в вашей доброй старой Англии, ничего подобного не происходит. Почему же китайцы должны выносить все это?

За время, проведенное в колледже у Джеймса Кэнтли, Сунь привык к Гонконгу, но это был слишком английский город, и этого он не мог объяснить своим учителям. Здесь китайцам особенно тяжело дышалось. Да, он намерен уехать в Аомынь; оттуда удобно поддерживать связь с другими городами на китайском побережье. А связи необходимы. Пока ему удалось добиться немногого — не все люди, с которыми он говорил, понимали и поддерживали его. Стоило ему заявить: «Мы должны свергнуть маньчжурскую династию и посадить на наш трон китайца», как люди, слушавшие его с почтением, поворачивались и потихоньку расходились. Впрочем, это понятно — крамольные слова могут стоить жизни. И все же Сунь все чаще говорил себе: «Капля камень точит».

— Что ж, раз птенец оперился, — прервал размышления Суня доктор Кэнтли, — пусть попробует летать самостоятельно. Тем более, что вы рождены для медицины, Сунь. И правильно решили — держаться от нашей опеки подальше.

— Мне вас будет очень не хватать, — искренно сказал Сунь.

— Ничего, Сунь, не робейте. До Макао отсюда рукой подать, в случае чего не стесняйтесь вызывать меня. Уж вдвоем мы как-нибудь справимся. Но я уверен, что все будет хорошо, мой мальчик.

— Не премину воспользоваться вашей помощью, учитель. Заранее вам признателен.

Доктор Кэнтли покивал головой.

— Семью вы, конечно, выпишете к себе? У вас ведь, кажется, растет сын?

— Да, непременно. — Воспоминание о маленьком Сунь Фо теплом обдало душу. — Пора и мне жить с семьей.

Часы в темном деревянном футляре заскрипели, приготовились бить одиннадцать. Пора было уходить, но не хотелось. За пять лет этот дом стал для Суня родным…

Неслышно вошла горничная, сняла со свечей, нагар и так же бесшумно вышла. Сунь поднялся. И тут же увидел в дверях женщину. Миссис Кэнтли! Как хорошо, что она пришла с ним попрощаться! Как и все студенты, Сунь испытывал нежность к этой женщине за ее неизменную доброту к ним, чуткость и внимание.

— Надеюсь, вы не забудете нас в своей глуши, дорогой Сунь, — сказала она, отвечая на почтительный поклон Сунь Ят-сена.

— Я никогда не забуду, что в этом доме были добры ко мне, — сдержанно произнес Сунь, но голос его дрогнул, а сердце тревожно сжалось, как бы предчувствуя, что много произойдет событий, прежде чем он снова увидит семью Джеймса Кэнтли. — Простите, мне пора. Пароход отходит очень рано. Спасибо за все. — И Сунь низко поклонился.

* * *
Вот уже несколько месяцев Сунь Ят-сен живет в Макао, но никак не может привыкнуть к медлительному, сонному ритму этого города. И все же он был доволен: до сих пор ему удавалось выполнить все, что задумано. Он работал в больнице. Но главное — друзья подыскали ему в аренду небольшой домик, и вскоре на нем появилась вывеска:


Аптека доктора Сунь Ят-сена,

лиценциата медицины и хирургии из Гонконга.


Медикаменты и лекарства были куплены в долг. В аптеку доктора Сунь Ят-сена потянулись больные — доктор из Гонконга лечил бесплатно. В его долговой расписке значилось: «Я, Сунь Вэнь, желаю лечить, не получая благодарности».

В Макао приехала его семья — жена и маленький сынишка. Теперь у него был свой дом, где могли собираться друзья и единомышленники, чтобы говорить и спорить о судьбе родины. Главным был вопрос, каким путем идти к намеченной цели — свержению маньчжурской династии цинов. Становилось очевидным, что решить эту задачу можно только боевыми силами, а значит, необходимо оружие, нужны люди, владеющие им. В аптеке у Суня хранилось десятка полтора пистолетов, купленных им из первого жалованья, полученного в больнице, но разве этого достаточно?

С некоторых пор осложнились его дела на службе. Как видно, местным медикам пришлось не по вкусу то, что Сунь принимает в своей аптеке больных бесплатно. Сколько денег уплывает теперь из рук португальских эскулапов! И все по милости какого-то китайца! Это было уж слишком! Недавно на медицинской выставке Суня отозвал в сторону фельдшер из их больницы. Сначала Сунь подумал, что случилось что-нибудь с пациентом, которому он недавно удалил аппендикс, но фельдшер, ничего не объясняя, потащил его в маленький ресторанчик неподалеку от выставки. Вид у фельдшера был очень удрученный.

В ресторанчике, битком набитом посетителями, стоял разноголосый шум. Они сели за столик. Сунь терпеливо наблюдал, как фельдшер наливает себе подогретой рисовой водки, не решаясь начать разговор. Наконец он собрался с духом.

— Доктор, — произнес он, поднимая на Суня покрасневшие глаза, — вы не представляете себе, что это за скоты! Вчера они заявили, что пускать в Португальское Общество медицинской помощи желтолицых шарлатанов — позор! Вы понимаете, кого они имеют в виду?

Сунь усмехнулся:

— Но вы же китаец, а вас принимают.

— Не обо мне речь, я китаец, но я учился здесь, в Макао. И мне вместо диплома врача выдали всего лишь португальское фельдшерское удостоверение. Они говорят про вас, доктор. И знаете что? Будто вы загребли себе всю хирургическую практику в городе, что больные обращаются теперь только к вам.

— Да ведь я единственный хирург на весь остров!

— Это никого не интересует.

— Но в Аомыне ежедневно гибнут из-за отсутствия самой простой хирургической помощи десятки людей! — Зато католических церквей здесь больше, чем ракушек на морском берегу.

— Эх, господин доктор, — безнадежно протянул фельдшер, отмахиваясь от официанта, знаком приглашавшего за ширму выкурить шарик опиума, — мало вы еще знакомы со здешними порядками! Мне стыдно вам говорить об этом, но они велели передать, чтобы вы уносили отсюда ноги, да поскорее. Вы не знаете, какие здесь все скоты, — с горечью повторил он, — тухлое черепашье мясо!

На улице Сунь Ят-сен подозвал рикшу и отправил фельдшера домой, а сам решил пройтись немного пешком и обдумать услышанное. Да, доктор Кэнтли знал, что говорил, называя Макао провинцией Португалии. Господам из Общества не нравится популярность китайского врача или, может быть, цвет его кожи? Нет, задача поставлена правильно: Китаем должны править китайцы! И, проходя мимо памятника некоему Жоржи Альваресу, захватившему почти четыре столетия назад китайский остров Аомынь и воздвигшему здесь колонну с гербом португальского короля, Сунь Ят-сен, оглянувшись, погрозил ему кулаком.


На другое утро первым, кто встретился Суню в больнице, оказался вчерашний фельдшер. Он не смел поднять на Суня глаз.

— Ну, ну, держите голову выше, — подбодрил его Сунь. — Сегодня мы оперируем, приготовьте все необходимое.

— Что, опять неудачное бинтование? — оживился фельдшер: на прошлой неделе им едва не пришлось ампутировать ногу четырехлетней девочке — ей так туго перевязали ступни, что худенькие ножки ребенка посинели и вздулись. Вдобавок под коленом левой ноги обнаружилась ранка от укуса ядовитого насекомого. Девочку едва удалось спасти.

— Нет, господин фельдшер, сегодня у нас трудный случай — операция на желчном пузыре. Я пригласил доктора Кэнтли из Гонконга. Он хирург очень опытный, а нам, возможно, понадобится его помощь. Жду его с минуты на минуту, я уже послал за ним в порт. — И Сунь направился в операционную.

Там он увидел, что старшая медицинская сестра подбирает с пола осколки — это было ее постоянным занятием: она без конца что-нибудь била.

— Сегодня вы можете быть свободны, — сказал Сунь, — вас заменит господин фельдшер.

Это решение пришло к нему внезапно — он вспомнил, с какой неохотой и брезгливостью эта заносчивая португалка выполняет его распоряжения, а сегодня предстояла сложная операция, и он должен быть совершенно спокоен.

— А собственно, что произошло? — повернулась к Суню медсестра и нагло оглядела его с головы до ног. — Вы, кажется, мне не доверяете?

— Любезная мадам Сальвариш, буду откровенен: я боюсь, что ваша обычная нервозность и рассеянность помешает мне сегодня сохранить присутствие духа.

— Что, что?! — повышая голос, переспросила медсестра. — Ах, присутствие духа! Это нам, португальцам, постоянно приходится держать себя в руках, чтобы работать с китайцем. Я уйду, — в голосе ее послышалась угроза, — но никто, слышите, никто не согласится работать с вами, желтолицым неучем, вообразившим себя хирургом. Ладно, если бы вы еще не совали нос в дела, которые не касаются вашей хирургии. «Ах, послушайте моего совета, господин Ли, вам следует отучить себя от скверной привычки курить опиум!»- сестра передразнила Суня настолько удачно, что он не мог сдержать улыбки. Но это разозлило ее еще больше.

— Да для вашего Ли опиум — единственная отрада в жизни! А знаете ли вы, что думают о вас наши доктора? — И она выхватила из-за корсажа, туго обтягивающего ее полный стан, какую-то бумажку и помахала ею у Суня перед носом.

— Вот, — торжественно произнесла она, — весь наш персонал подписался здесь под протестом против вашего пребывания в стенах этой больницы! Слишком уж много вы на себя берете!

Чем больше она распалялась, тем невозмутимее становился Сунь.

— Я запрещаю вам говорить со мной в таком тоне, — воспользовавшись короткой паузой, заявил он. — С этой минуты можете считать себя свободной от обязанностей старшей медицинской сестры в хирургическом отделении. Не хотите со мной работать — не надо. Я вас не неволю. Всего хорошего.

Сунь повернулся к столу, чтобы взять резиновые перчатки, которых, как всегда, на месте не оказалось, и увидел в окно доктора Кэнтли. В руках он держал хорошо знакомый Суню саквояж.

Пока больного готовили к операции, операционная постепенно наполнялась его родственниками и друзьями. Здесь это было принято. Зная, что выпроводить их не удастся, Сунь строго приказал им не шуметь и встать подальше от стола.

— Сами будете оперировать, учитель? — спросил Сунь, поздоровавшись с доктором Кэнтли.

— Нет, дорогой Сунь, я уверен, что вы прекрасно справитесь сами. Я буду только ассистировать.

Операция началась.

Доктор Кэнтли с удовольствием наблюдал за точными, скупыми, уверенными движениями своего ученика.

«Прирожденный хирург, талант! — подумал он с восхищением, глядя, как артистически работает Сунь Ят-сен. — За него можно быть спокойным!»

Наконец все было закончено. Сунь снял перчатки, вытер полотенцем потное лицо.

— Хирург Сунь Ят-сен, от души поздравляю вас с блестяще проделанной операцией! — Доктор Кэнтли крепко пожал Суню руку. Сунь улыбнулся:

— Спасибо. Счастлив слышать это от вас, учитель.

— Думаю, что вас ждет большое будущее. Да-да, я в этом не сомневаюсь, — добавил он, увидев на лице Суня горькую усмешку. — Кстати, не собираетесь ли вы в ближайшее время нанести нам визит, ну, скажем, в воскресенье? Миссис Кэнтли была бы очень рада.

— Сердечно вам благодарен. Я и сам об этом подумывал. Но до воскресенья еще далеко, не могу ли я попросить вас об одном одолжении: не захватите ли вы в Гонконг письмо для моего бывшего однокурсника — надежды на почту нынче плохи.

— Охотно, друг мой. Письмо для господина Чэнь Шао-бо? Давайте его сюда.


Но нанести в воскресенье визит доктору Кэнтли Сунь Ят-сену не пришлось. В Португальском Обществе медицинской помощи события развивались стремительно.

В пятницу Общество созвало правление, чтобы обсудить вопрос о соответствии доктора Сунь Ят-сена должности хирурга городской больницы. Дело было шито белыми нитками: подобного рода обсуждения проводились лишь в том случае, когда кому-либо из служащих следовало отказать от должности.

В зале, где заседало правление, стоял кислый запах давно не проветривавшегося помещения. За длинным столом восседали шесть ученых мужей — цвет медицинского мира колонии. Все они были знакомы Суню и в свою очередь хорошо знали хирурга-китайца. Но сейчас, плохо скрывая неприязнь, они рассматривали его с бесцеремонным любопытством, словно видели впервые.

Секретарь Общества, глядя в сторону, указал Суню на стул.

— Прошу внимания, господа, — он постучал сухими костяшками пальцев по столу. — Сегодня мы должны обсудить вопрос о замещении вакансии хирурга в городской больнице. Суть вопроса состоит в том, что, как вам известно, господа, на территории Португалии, согласно закону, разрешено практиковать только лицам, имеющим диплом португальского колледжа. Можете ли вы предъявить такой диплом, господин Сунь Ят-сен?

Сунь Ят-сен пожал плечами:

— Разумеется, не могу. И вы прекрасно это знаете.

— Видите ли, господин Сунь, мы не против того, чтобы утвердить вас в занимаемой должности — вы имеете солидные рекомендации: одна из Гуанчжоу от доктора Керра, другая из Гонконга от доктора Кэнтли, это уважаемые господа, но… — секретарь помялся, — обстоятельства сильнее нас. — Он умолк и потянулся к сифону с водой, налил себе полный стакан, залпом выпил и уткнулся в лежавшие перед ним бумаги.

«Ищет там «обстоятельства», — насмешливо подумал Сунь Ят-сен. — Не надо было мне сюда приходить. В конце концов узнать об отказе я мог бы и так. Да, как видно, Аомынь придется покинуть…»

— Но еще не все потеряно, дорогой коллега! — воскликнул, словно обрадовавшись найденному выходу, секретарь. — Вы можете сдать экзамены здесь, в Макао, экстерном.

— Разве в португальский колледж допускаются китайцы? — иронически поинтересовался Сунь.

— Только подданные Португалии, только подданные. Господа, — обратился он к сидящим в зале, — ведь если господин Сунь обратится к португальскому правительству с ходатайством и ему будет предоставлено португальское подданство…

Сунь медленно поднялся с места:

— Не трудитесь продолжать, господин секретарь. Португальское подданство — мне?! — усмехнулся он. — Я сын Китая, господа! — И Сунь Ят-сен направился к выходу.

Наступило молчание. И только секретарь пробурчал Суню вслед: «Скатертью дорожка!»

— Да замолчите вы, медицинская пиявка! — заорал вдруг директор больницы. — Неужели вам непонятно, что мы потеряли единственного хирурга в городе! И какого хирурга!

* * *
Обстоятельства, обернувшиеся против Суня, огорчили, но не выбили его из колеи.

В последнее время Сунь все чаще задумывался о том, как мало он делает и может делать для своего народа, отдавая столько времени медицинской практике. И все чаще вспоминался ему вопрос Чжэн Ши-ляна: «А знаешь ли ты, сколько бедняков в Китае?» Да, он прав, дружище Чжэн, всех бедняков не вылечишь, даже если всю жизнь не знать ни минуты отдыха. Да и может ли врач излечить от бедности?! А ведь это болезнь всех болезней. Здесь нужно другое лечение!

Сунь уже не работал в больнице, но по-прежнему в его маленькой аптеке собирались те, кто решил отдать себя делу освобождения родины. Правда, аптека служила этой цели последние дни: Сунь Ят-сен собирался покинуть Макао. Лю заявила ему, что желает вернуться в деревню.

Сунь только что отправил письмо матери с просьбой принять его семью и возвращался с почты домой. По дороге он размышлял о том, что Лю даже теперь, живя с ним под одной крышей, оставалась совсем чужой: ее не интересовало, о чем думает муж, что за люди приходят в дом, о чем они говорят и спорят. Ну, что ж, может быть, в деле, которому он решил себя посвятить, лучше быть одному…

Сунь отворил дверь своего дома и сразу окунулся в полумрак — циновки на окнах не пропускали дневного зноя. Поэтому после улицы он не сразу разглядел человеческую фигуру, прислонившуюся к стене.

— Кто здесь? — спросил Сунь.

— Не ждал меня так рано, Вэнь? — навстречу Суню шагнул Лу Хао-дун. Они обнялись, и, положив руки на плечи друга, Лу Хао-дун внимательно посмотрел на Суня.

— Что-то вид у тебя невеселый. У тебя неприятности?

— Об этом потом. Я счастлив тебя видеть, Лу. Рассказывай, удалось ли развернуть революционную пропаганду в Шанхае.

— О, дела идут неплохо. Мы в Шанхае сколотили небольшой отряд, учимся стрелять. Недавно заезжал в Гуанчжоу к Чжэн Ши-ляну. Его аптека служит хорошей ширмой для подпольной работы. А я едва тебя разыскал — ведь у тебя тоже была аптека!

— Она еще существует, да вывеску заставили снять. Мне отказали в должности хирурга.

— Вот оно что! Тогда какой смысл оставаться в Аомыне? Тебе все равно не дадут покоя.

Вошла Лю, внесла чай в большом чайнике с бамбуковой ручкой. Пока она хлопотала, друзья помолчали.

— Взгляни-ка сюда, Вэнь, — сказал Лу Хао-дун, вытаскивая из своей корзины и протягивая Суню кусок серого картона. Сунь взял его в руки. Да это рисунок! Искусно выполненный тушью, скупыми штрихами он изображал мальчика, подпоясанного шнурком. Он стоял на берегу реки и смотрел на воду. Рисунок всего в три цвета: черный — мальчик, зеленый — берег и синий — вода. Чем-то неуловимо родным и далеким дохнуло на него, напомнило дом и детство.

— Чудесно! — вырвалось у Суня. — Да ты настоящий художник, Лу!

— Прочти-ка еще надпись: «Дивные воды реки Жемчужной ласкают ноги мои и зовут меня с собой; куда?»

Это же любимая детская песенка Суня! Как это Лу не забыл об этом? Сунь всегда ее напевал, когда приходил к реке, в детстве он подолгу мог смотреть на воду и напевать эту песенку.

— Спасибо, Хао-дун, — растроганно произнес Сунь, — ты не представляешь, какую радость мне доставил… Послушай-ка, — сказал он, помолчав, — я хочу съездить за океан. — Сунь посмотрел на друга выжидающе, но тот не ответил — видно еще не понял, к чему идет разговор.

— В Америке да и в Европе проживает немало наших соотечественников. Они поддержат нас в борьбе против цинов.

— А не кажется ли тебе, что мы еще не исчерпали всех возможностей у себя дома?

— Пожалуй. Я уже думал об этом. Ты знаешь, ведь Америка, Англия, Франция сильны не только потому, что у них самые мощные корабли, а их пушки стреляют дальше других. Главное — высокий уровень промышленности, развитое сельское хозяйство, просвещение, науки. Китай должен идти тем же путем. Но для этого нам нужны реформы.

— А какие реформы, по- твоему, нам необходимы прежде всего?

— Видишь ли, если люди могут полностью проявлять свои таланты, то все начинания процветают, если земля может приносить наибольшую пользу, то народу хватает пищи, если вещи могут найти исчерпывающее применение, то материальные средства имеются в изобилии, если товары могут беспрепятственно обращаться, то средств достаточно. Понимаешь, к чему я клоню?

— Почти. Продолжай, Сунь, продолжай.

— Реформы необходимы в важнейших областях: в народном образовании и подготовке специалистов, в земледелии, промышленности, внутренней торговле. Но самое главное сейчас — накормить. Накормить, а уж потом учить. Надо добиться изобилия для всего народа. Тогда каждый человек, даже простолюдин в грубой одежде, непременно почувствует ответственность за судьбы Поднебесной[5]. Я думаю поехать в Пекин, поговорить с сановником Ли Хун-чжаном.

— Почему именно с ним, а не с Кан Ю-взем? Ведь он тоже сторонник реформ.

— Э, нет, он сторонник «мирных реформ» при сохранении цинской династии и не имеет никаких связей при дворе. А у нас задача другая, и мне кажется что наместник столичной провинции господин Ли Хун-чжан — единственный, кто сейчас реально способен нам помочь. Он, как ты помнишь, покровительствовал нашему медицинскому колледжу, недавно основал колледж для молодежи из народа, там будут обучаться точным наукам, — акт в наших условиях революционный. Все, что я хочу предложить, изложу в подробной записке, она будет называться «Программа четырех условий» — и подам на его имя. Как ты думаешь, Лу, поддержит меня Ли Хун-чжан?

— Непременно, Сунь, твои условия, по-моему, неоспоримы.

— А ты поехал бы со мной?

— Обязательно. Ты всегда можешь рассчитывать на меня. А сейчас давай-ка обсудим твои здешние дела: если ты решил с отъездом, тебе предстоит масса формальностей.

— Да, расторжение аренды, отправка семьи на континент…

— Я помогу тебе.

— Спасибо, дружище. — Сунь поднялся с кресла и медленно прошелся по террасе. На сердце у него было легко и спокойно впервые за последние две недели.

Но друзья переоценили либерализм императорского сановника: Ли Хун- чжан Сунь Ят-сена не принял. Реформы не интересовали царедворца. А покровительство медицинскому колледжу? Ну что ж, должен же кто-то лечить солдат его армии.

Глава третья „ЛЮБОВЬ К РОДИНЕ — ПРЕВЫШЕ ВСЕГО!"[6]

— Наша армия разбита под Пхеньяном. Северная китайская эскадра больше не существует — японцы ее потопили.

— Надо думать, что на суше дела наши пойдут еще хуже.

— Куда уж хуже! Это — поражение!

События последнего времени заставили Сунь Ят-сена многое передумать. Лу Хао-дун был совершенно прав, предложив ему отложить поездку за океан. Начинать следовало не с этого. Война с Японией не была ни для кого неожиданностью, и все же трудно было себе представить, что маньчжурское правительство в этой войне окажется столь беспомощным. Китай терпел одно поражение за другим.

Война застала Суня в Кантоне, оттуда он собирался проехать на Север, где ранее не бывал, — хотел посмотреть, прочна ли цинская династия. Война отчетливо показала, насколько прогнил существующий режим. Нет, не реформы требовались Китаю, Китаю нужны меры посильнее! Династию цинов необходимо свергнуть, но не для того, чтобы заменить ее другой. Мало посадить на трон императора-китайца! Сунь вдоволь, насмотрелся, как китайские сановники преданно служат цинам, значит, думал он, страной они будут управлять так же, как цины! Нет, тут необходима ломка всего государственного аппарата, всей системы! Что взамен?

Чтобы возродить духовные силы народа, ему в первую очередь необходимы демократические свободы. Значит, на смену цинам — республика? Да. В Китае должна быть республика — к такому выводу пришел Сунь Ят-сен. Его поддержали: единомышленники оказались во многих городах Южного Китая. Но прежде всего друзья: Лу Хао-дун, Чэнь Шао-бо, Чжэн Ши-лян.

Недавно Сунь получил письмо из Гонконга. Товарищи писали: «Нужно действовать! И поскорее — цины погубят страну!» Но для того чтобы начать действовать, нужна организация, — ведь кто-то должен возглавить восстание. Восстание! Вот слово, которое сегодня носилось в воздухе.

* * *
Двадцать четвертое ноября 1894 года. В Гонолулу стоял чистый, прозрачный день. Сунь Ят-сен прохаживался вдоль причала, поджидая пароход. Пароход запаздывал, и Сунь начинал нервничать: в доме брата, наверное, уже все собрались и ждут только его и. товарища, который должен прибыть из Кантона.

Наконец пароход вошел в порт. Земляк-кантонец привез две толстые пачки журналов и уйму свежих новостей. В Гуанчжоу проходят тайные митинги, полиция сбилась с ног, арестовывая зачинщиков. Часто нити ведут к людям, казалось бы, совершенно благонадежным — купцам, владельцам пароходов, держателям крупных меняльных лавок и ломбардов. В Шанхае то же самое. Полиция расправляется со студентами. А на Севере китайская армия совсем разложилась: военачальники озабочены лишь тем, как бы побольше украсть денег из казны, о численности солдат дают ложные сведения, жалованье убитых кладут себе в карман. Процветает дезертирство. «Это — поражение!» — вспомнились Суню слова гавайского клерка Тао Сань-го, с которым он познакомился в свой прежний приезд в Гонолулу.

В кривом переулочке, отходившем от одной из центральных улиц города, у ворот белого дома, увитого плющом, вот уже час стоял человек. Был полдень, в это время жизнь в городе замирала. Изредка тишину нарушало цоканье копыт по булыжной мостовой. И каждый раз Тао Сань-го бросался навстречу, но напрасно… Он еще с минуту напряженно вслушивался, а затем присел на корточки и стал чертить на земле какой-то замысловатый иероглиф. Вдруг в глубине переулка раздался скрип колес. Старенький кабриолет остановился за сотню шагов от дома. Так и есть, это он!

— Доктор Сунь Ят-сен, наконец-то! Мы вас заждались!

— Идем скорее, Сань-го, идем.

В доме стоял сдержанный шум. «Человек двадцать, не меньше», — с гордостью сообщил Тао.

Они вошли в полутемную комнату, куда ветер доносил слабый запах разлагающихся водорослей. Сунь увидел горящие, ожидающие глаза. Общее настроение передалось и ему.

— Братья! — тихо произнес он. — Наша родина истекает кровью. Япония нас раздавила. Другие державы кружат над нами, словно стервятники, почуявшие добычу. — Сунь взял с подноса спелый плод лотоса и разломил его надвое. — Вот что делают с нами, — он вылущил горсть семян и показал сидящим пустую скорлупу.

— Кто повинен в этом?

— Презренные цины! — раздалось из глубины.

— Да, это они — причина бед и страданий нашего народа. Но до народа им нет дела, они отгородились от него надежной стеной чванства и роскоши, за которую они продают Китай по кускам. Но мы не допустим этого. Мы избавим наш народ от вековых страданий и утвердим свою страну как равную среди равных. Мы собрались здесь сегодня, чтобы создать революционное патриотическое общество. Назовем его Союзом возрождения Китая. Возродим Китай из нищеты и бесправия, превратим его в могучее и богатое государство! Вы согласны со мной?

— Согласны!

— Согласны!

— И не только мы, у нас есть единомышленники везде — в Гуанчжоу и Шанхае, в Аомыне, в Гонолулу и даже в Америке! — это сказал Чэнь Шао-бо, Сунь только сейчас разглядел его, — тот сидел в стороне, у стены.

— Будем готовить вооруженное выступление против цинов.

— Но для этого нужно оружие!

— Оружие появится, если будут деньги.

— Говорят, сейчас в Гуанчжоу на рынке можно купить японские винтовки. Разумеется, из-под полы.

— А средства у нас будут, только на Гавайях на дело революции сочувствующие пожертвовали тысячу триста восемьдесят восемь долларов.

— Поклянемся же, братья! — голос Суня звучал твердо и торжественно.

— Не лучше ли поклясться на библии? — раздался осторожный вопрос Сунь А-мэя. Сунь Ят-сен взглянул на брата. Черное платье придавало купцу сходство с католическим священником. Сунь-старший был очень набожен, впрочем, как и большинство из присутствующих. Мгновенно оценив обстановку, Сунь попросил принести ему библию. Тут же словно держали наготове, подали тяжелый потрепанный фолиант. На кожаном переплете тускнел золоченый крест.

Сунь положил левую руку на книгу.

— Изгоним маньчжуров! Возродим Китай и поддержим его государственный престиж! И пусть постигнет меня суровая кара, если я отступлюсь и не дойду до конца!

Один за другим подходили к библии собравшиеся. Сунь вслушивался в глухие и звонкие, робкие и уверенные голоса. Ободряюще улыбнулся, видя, как вздрагивает на библии рука Тао Сань-го. «Клянусь! Клянусь! Клянусь!» — звучало в просторной комнате с белеными стенами.

— Отныне мы навеки связаны общим делом. Правила конспирации обязательны для всех. Переписку вести только шифром.

Понизив голос, Сунь перешел к вопросу, который становился главным после создания революционной организации, — о подготовке восстания. Цины будут свергнуты вооруженным путем!

Было решено, не мешкая, готовить восстание. Для этого нужны деньги, много денег. Оружие, разъезды эмиссаров, аренда помещений — все это обойдется неслыханно дорого.

Когда настала пора расходиться, каждый из членов организации подходил к маленькому столику у двери и клал на тарелку десять долларов. Это был первый взнос в кассу Союза возрождения.

Сунь А-мэй достал полотняный бумажник и широким жестом положил на тарелку две бумажки по сто долларов. «Моя жена не должна ничего знать, — шепнул он брату, — я выгодно продал скот».

Это была неслыханная щедрость. Видно, теперь Сунь А-мэй гордился своим братом.

* * *
Восстание назначили на двадцать шестое октября 1895 года. В этот день, как обычно, в Гуанчжоу съезжалось множество народу из окрестных городов и деревень, чтобы совершить обряд поминовения усопших. Поэтому вооруженным отрядам, прибывшим в город для выступления, легко было смешаться с толпой и остаться незамеченными.

Главные отряды формировались из членов Союза в самом Гуанчжоу, а также в Гонконге. Отряды в Гонконге формировал один из руководителей организации — Ян Цюй-юнь, он же должен был закупить оружие, которого не хватало.

Вечером двадцать пятого октября в штабе восстания, расположившемся в здании Агрономического общества, обсуждали готовность отрядов к восстанию. Казалось, все было продумано и подготовлено, и все же Сунь Ят-сена мучило беспокойство.

— Оружие спрятано надежно? — спрашивал он Лу Хао-дуна.

— Здесь, на Саунтон-стрит, в мешках с просом, на квартире у надежных людей и в книжной лавке. Завтра утром еще должна прибыть из Гонконга пароходом партия револьверов. Даже мелочь предусмотрели — купили ножницы, целый ящик, чтобы было чем косы отрезать.

— А гарнизон Шаньтоу готов к выступлению?

— Здесь у нас полная уверенность, Сунь. Все должно идти по плану.

— Еще бы поднять крестьян, — произнес Чжэн Ши-лян. В последнее время он часто поговаривал о крестьянстве как о реальной основе революции.

— Ты хочешь большого кровопролития, Чжэн? Крестьяне и так нас поддержат, когда мы захватим Гуанчжоу.

— И все-таки…

— Теперь уже поздно об этом говорить.


Едва рассвело, Сунь Ят-сен и Лу Хао-дун поспешили в порт. Оружие, спрятанное в бочках с цементом, должно было прибыть на имя Лу Хао-дуна. Однако парохода в порту по расписанию не ожидали — он выбыл из Гонконга с большим опозданием. Лу Хао-дун остался ждать, а Сунь вернулся в штаб.

— Пароль! — остановили его при входе в Агрономическое общество. «Помнят о конспирации», — отметил про себя Сунь, все же досадуя на задержку.

— Изгнать злодеев, успокоить народ, — ответил он.

В штабе было многолюдно и шумно. Разбирали оружие, пререкались из-за патронов, которых недоставало.

— Вести из гарнизона есть? — сразу поинтересовался Сунь. Чэнь Шао-бо молча протянул ему листок с дешифровкой: «Отряды Шаньтоуского гарнизона задержаны правительственными войсками и возвращены назад под конвоем».

«Это провал!» — подумал Сунь. — Немедленно отправить в Гонконг депешу!

— Но она прибудет туда только завтра, Вэнь. Сунь Ят-сен тяжело опустился на стул, обдумывая, что делать.

— Оружие побросать в колодец, бумаги сжечь — полиция может нагрянуть с минуты на минуту, — приказал он.

— Тебе надо уйти отсюда, Сунь.

— Нет, Ши-лян, я останусь здесь, пока есть хоть один шанс на восстание.

— Но это все равно, что сунуть голову в пасть тигра — без солдат нам сражения не выиграть.

Сунь и сам это понимал, но еще надеялся на чудо.

— Надо предупредить Лу Хао-дуна.

— Гонец уже отправлен, командир.


Солнце палило нещадно. Укрыться бы в тени, да тревога гоняет Лу Хао-дуна из конца в конец длинного причала. «Может быть, сигнал к восстанию уже дан, — думал он, начиная нервничать, — а я тут еще прохлаждаюсь. Яну следовало прислать оружие вчерашним рейсом». Наконец пароход пришвартовался. Замелькали соломенные шляпы, босые ноги кули, все в порту сразу ожило, зашевелилось, начался таможенный досмотр. Первыми выгрузили длинные узкие ящики, таможенник возле них повертелся, повел носом — от ящиков исходил сильный запах прелых апельсинов. Он перешел к огромной бочке. Собственно говоря, сегодня можно было не торопиться и осмотреть все внимательно — в порту стоит всего один пароход, а часть таможенного сбора идет в пользу чиновников порта, авось денек будет прибыльный.

— Вскройте-ка бочку! — приказал таможенник рабочему. — Что там по накладной? Цемент? А вот сейчас поглядим. — Бочку открыли. Таможенник сунул в цемент свою трость с металлическим наконечником. Звякнуло, трость уперлась во что-то твердое. Он удивленно присвистнул. Стал разгребать цемент. Под тонким слоем серого порошка, аккуратно отделенные от него рогожей, лежали пакеты с патронами. И револьверы. Каждый завернут в промасленную бумагу, прямо как в магазине!

Раздался длинный, пронзительный сигнал сирены. Полиция мигом оценила порт.

— Более шестисот револьверов! — с восторгом доложил таможенник начальнику береговой полиции и угодливо добавил: — Цемент для отвода глаз.

— На чье имя прибыл товар? Ну, поживее, что вы там, читать разучились? — прикрикнул начальник на замешкавшегося таможенника.

— На имя господина Лу Хао-дуна, Восточный квартал, дом купца Чжана.

Лу Хао-дун чудом миновал облаву. Он бежал домой — там, под циновкой, лежало несколько писем, надо их скорее уничтожить. Дома он обнаружил записку: «Владелец книжной лавки взят под арест».

— Это провал. Полный провал. Скорее предупредить товарищей! — Он схватил письма, чиркнул спичкой.

Скрипнули ворота. Лу увидел, как во двор входят люди. Маленькие, в темных мундирах, осторожно, бочком, точно крабы, направляются к дому.

Захлебнулся лаем хозяйский пес. Стукнул выстрел и лай оборвался. Лу Хао-дун бросился в соседнюю комнату. Мощным ударом высадил оконную раму, но она оказалась узка для его крупного тела.

* * *
Лу Хао-дун медленно приходил в себя от тяжелого удара в затылок. Проклятые собаки, били прикладом. Он увидел, что лежит на каменной плите, скользкой от крови. Ухо ловило обрывки разговоров — он был здесь не один.

— Погибли мы, — проговорил кто-то хриплым шепотом.

Другой голос ответил:

— Мы себя к этому готовили.

— Готовили… Помирать надо с толком.

— Толк будет, не сомневайся. Другие на наше место встанут. А помирать не бойся. Смерть, брат, но страшна, страшны пытки. Ну, тебя, может, не тронут, больно уж ты молод. Сколько тебе?

— Шестнадцатый.

— Неужто? Я думал меньше. Ладно, давай спать, силы еще пригодятся.

Лу Хао-дун узнал рассудительный голос старшего. Это был один из членов Союза, готовивший к восстанию гарнизон в Шаньтоу.

В камеру втолкнули еще нескольких. Голос тюремщика произнес:

— Сколько же их нагнали, сажать некуда. — Другой его успокоил: — Говорят, скоро всех переведут в плавучую тюрьму…

На другой день Лу повели на допрос. Следователь любезно предложил ему сесть напротив себя. Его мягкое, расплывчатое лицо улыбалось.

— Я пригласил вас, господин Лу, побеседовать. Надеюсь, у нас найдется тема для разговора, — вкрадчиво начал он, все еще улыбаясь. — Ваша профессия?

— Практикующий врач.

— В Гуанчжоу?

— Нет, в Шанхае.

— Что же привело вас в Гуанчжоу? Ах, вы приехали навестить родственников! А револьверы вы припасли для родственников? — голос следователя уже звучал зловеще. — Нет? Для кого же?

— Для вас, господин следователь, для вас и для таких же цинских прихвостней, как вы! — Лу почувствовал, как в нем закипает глухая ярость.

— Знаете ли вы, что вас ожидает?

— Догадываюсь.

— Увести арестованного!

Но это была лишь пристрелка. Вечером Лу вызвали снова. На этот раз его встретил маленький, тщедушный человечек, серый и скользкий, как мокрица. Будь у Лу Хао-дуна свободные руки, он мог бы одним щелчком сбить его с ног.

— Так вы не желаете отвечать на вопросы?! — Удар проволочным прутом по глазам.

— Сунь Ят-сен и Сунь Вэнь — одно и то же лицо? — И снова удар по глазам, острая боль хлынула к затылку.

— Кто возглавляет заговор? Сунь Ят-сен или Ян Цюй-юнь?

«Значит, Сунь на свободе! Слава богу! Ах, господин Ян, напрасно вы не послушались совета Суня переправлять револьверы отдельными мелкими партиями…» Кажется, следователь задал новый вопрос. Лу Хао-дун повернулся и чуть не вскрикнул от боли: в шею впились острые шипы колодки.

— Ну?! — в руках у следователя плясала длинная писчая кисть. — Осмелились на антиправительственный мятеж?! Забыли, что за это бывает?!

— Нет, не забыли! — неожиданно громко закричал Лу. — И если останемся живы, все повторим сначала, только уже более успешно!

Следователь хихикнул:

— Не останетесь, господин Лу, не останетесь. Вам непременно отрубят голову.

— Смерти я не боюсь. Но позвольте вас спросить, господин следователь, вы-то кто? Может быть, немец? Или англичанин? Или я не распознал в вас маньчжура? Вы же ханец[7] Как вы можете жить спокойно, когда нас унижают и грабят иностранцы, а наши правители-цины им потворствуют!

Видно, Лу попал в самую точку — глаза следователя побелели от ярости.

— Сейчас каждый из нас отвечает за себя!

— Ну, я-то отвечу — мне отрубят голову. А вы, господин следователь?

— Назовите сообщников, — прошипел следователь задыхаясь.

Лу Хао-дун рассмеялся:

— Вы и впрямь принимаете меня за дурака? Или за предателя?!

Следователь подошел к Лу Хао-дуну вплотную. На лбу у него Лу увидел крупные капли пота. Он замахнулся, но не ударил. А только покрутил кулаком перед залитым кровью лицом Лу Хао-дуна.

* * *
Старик хозяин, в доме которого укрылись друзья, отправился пораньше на рынок, чтобы сбыть утренний улов. Но не прошло и часа, как постояльцы увидели его снова. Поставив на пороге корзину с нераспроданным товаром, он направился прямо за ширму.

— На улицах вывешены объявления, — крикнул он и добавил гораздо тише: — Я неграмотный, но наш сосед умеет читать. — Руки у старика тряслись, — Там написано, что Сунь Ят-сен государственный преступник. Тому, кто его поймает или укажет, где он скрывается, обещана награда — десять тысяч лян серебра.

— Ну и что? — едва сдерживая волнение, спросил Чэнь Шао-бо. А Сунь заметил:

— Огромная сумма по нынешним временам…

— Как бы люди не соблазнились, — сказал старик. — Вчера возле нашего дома все околачивался какой-то человек. Я же слышал, что вы называете Сунем вон того, в серой рубахе, — обиженно пояснил он, указав пальцем на Сунь Ят-сена. — Я хотел предупредить.

— Мало ли на свете Суней, — стараясь говорить как можно безразличнее, ответил Чжэн Ши-лян, а Сунь подошел к старику и положил руку ему на плечо:

— Ты ошибся, отец, но за новость — спасибо. Старик вдруг сконфузился и, подхватив свою корзину, пробормотал, удаляясь:

— Рыба-то, должно быть, уже протухла… Друзья огорченно переглянулись. До этого дня они еще надеялись, что о Сунь Ят-сене полиции неизвестно. Теперь оставалось одно — попытаться выбраться из города, и поскорее.

— Ты, Шао-бо, и Ши-лян уйдете первыми, — заявил Сунь.

— Но охотятся за тобой, Вэнь.

— Хотите дождаться своей очереди? Еще успеете. В Гонконге у нас есть друзья, они помогут перебраться в Японию. Я останусь хлопотать о помиловании Лу Хао-дуна. — Сунь запустил руку в карман брюк и вытащил горсточку серебра. Разделил на три части. Свою разделил еще надвое и положил половину в котелок, в котором обычно хозяин кипятил воду…

Сонный Гуанчжоу еще кутался в утреннюю дымку, когда одинокий парусник, лавируя между сампанями, пробрался в Тигровые ворота, устье Жемчужной. Здесь Сунь Ят-сен почувствовал себя в безопасности: переодетого в крестьянское платье, его легко можно было принять за рыбака одной из окрестных деревушек, расположенных вдоль Жемчужной. Но тяжесть, лежавшая на душе, не проходила. Днем и ночью он думал об одном: то представлял себе истерзанного, замученного Лу Хао-дуна, то видел массовую экзекуцию над солдатами гарнизона, то мучительно доискивался причин поражения. Почему их постигла такая оглушительная неудача? Восстание подавлено без единого выстрела! Как оказались проваленными все явки? Почему задержали солдат гарнизона? Как докопались до оружия? Что это, предательство? Случайность? Но не слишком ли много роковых случайностей? Может быть, восстание было плохо организовано? Но ведь продумали все до мельчайших подробностей! Тогда почему другой отряд — из Гонконга — опоздал на два дня? Ян Цюй-юй не успел его подготовить. А может быть, задержал нарочно? Из-за конфликта в правлении Союза… Сорок боевых членов Союза оказались в руках полиции. Сорок из двухсот! Что теперь будет с Союзом? Сколько малодушных покинет его в трудный час? Крысы всегда бегут с тонущего корабля! Но наш корабль не потонет — мы начнем все сначала и будем начинать до тех пор, пока не победим… И все же, в чем главная причина провала? Без конца возвращался Сунь Ят-сен к этому вопросу.

Теперь он вспоминал историю французской революции, сопоставлял ее с движением тайпинов… У революционной партии должна быть программа, четкая, ясная программа борьбы и целей борьбы. И именно с этого следует начинать — к такому выводу он пришел. Ну, а теперь только бы успеть спасти Лу Хао-дуна и других. Сунь сильно надеялся на доктора Кэнтли и английскую миссию. Поэтому он так спешил в Гонконг. Туда же должны были пробраться поодиночке Ши-лян и Шао-бо.

— Вы уверены, дорогой Сунь, что за вами нет слежки?

Сунь словно очнулся. Он поднял голову и посмотрел на хозяина. Затем перевел взгляд на стол, сервированный к чаю. Мягкий свет керосиновой лампы, часы с римским циферблатом — другой, благополучный мир. Даже не верится, что совсем неподалеку отсюда, через небольшой пролив, — тюрьма, пытки. Там — Лу Хао-дун и другие, всего человек семьдесят.

— Сейчас главное добиться того, чтобы процесс над Лу затянулся, — произнес Сунь, не отвечая на вопрос доктора Кэнтли. — С исполнением приговора цины не медлят.

— Вы уже что-нибудь предприняли?

— Добился того, чтобы ваша миссия отправила письмо с ходатайством о помиловании.

— Я обещаю вам написать еще одно письмо вашим властям и собрать под ним подписи в колледже.

— Прошу вас, мистер Кэнтли, поторопитесь!

— Я сделаю это завтра же. А вас я свяжу со своим адвокатом.

В знак благодарности Сунь приложил руку к сердцу. Хотя, в сущности, адвокат ему ни к чему, — еще по дороге сюда Сунь узнал, что цины приговорили к смерти всех активных участников восстания, в том числе Сунь Ят-сена, Чжэн Ши-ляна и Чэнь Шао-бо. Шестнадцать деятелей Союза, приговоренные к смертной казни, лишались права появляться в Гонконге, «коронной колонии ее величества», а если они будут обнаружены за границей, их отправят в Китай для исполнения приговора. Теперь Суню оставалось одно — исчезнуть.

Глава четвертая ЗА ОКЕАН

— Доктор, вы опять на Гавайях? Если об этом пронюхают цины, вам несдобровать…

— Прошу вас, доктор, увольте меня от участия в ваших авантюрах, у меня в Китае старики родители…

— Нет, нет, доктор. Хватит, и так вылетели наши денежки в трубу…

Сунь укладывал вещи в бамбуковую корзину. Сначала бумаги, сверху — рубашки, синий вышитый пояс, подарок матери, туфли… Вещей было немного. Заглядевшись на широкий язычок пламени, который спокойно светил из-под матового абажура, он задумался. Времени прошло не так много, а сколько событий, сколько потерь, несбывшихся ожиданий… Трагически погиб адмирал Чэн — он получил шестьсот палочных ударов. В Шаньтоу четверо обезглавлены, а сколько расстреляно… Что-что, а убивать, придумывать изощренные пытки китайские правители научились! Нет больше Хао-дуна. Так и не удалось его вызволить — цины отрубили ему голову. Перед смертью Лу написал: «Сегодня нас постигла неудача… Но скоро нас будет так много, что перебить нас будет невозможно». Однако подняться вновь оказывается не так легко. Патриотизм почтенных купцов и чиновников, прежде охотно посещавших собрания Союза возрождения и даже состоявших в его рядах, жертвовавших деньги на нужды Союза, испарился молниеносно. Торговцы скотом и рисом, банковские служащие, владельцы гостиниц не хотят больше рисковать. Да, первая неудача принесла многим разочарование.

Союз на Гавайях восстановить не удается. Всюду Сунь наталкивается на стену страха. Вчера брат, Сунь А-мэй, сказал ему:

— В «Чайна мэйл» появилась заметка о твоем бегстве в Японию. Как видно, цины тебя не скоро забудут.

— Я думаю, — неопределенно ответил Сунь, пытаясь понять, куда клонит брат.

— Тогда, может, и в самом деле тебе стоит поехать в Америку?

— Спасибо, А-мэй, — растрогался Сунь. Ведь согласие брата на поездку означало, что он позаботится о семье Суня. Он не догадывался, что Сунь А-мэю было теперь гораздо удобнее, чтобы его мятежный брат оказался отсюда подальше — игра-то проиграна!

— Я надеюсь, что эмигранты не останутся глухи, когда я расскажу им о наших страданиях и надеждах, — с жаром воскликнул Сунь. — Они поддержат нас в организации нового восстания. Говорят, что четыреста миллионов китайцев — это масса ничем не скрепленных песчинок. Но это неправда! Наш народ не таков! Нас всех объединяет горячая любовь к родине и страстное желание видеть ее счастливой.

— Да-да, — равнодушно согласился А-мэй. — Я знаю, что касса Союза пуста. И раз вопрос решен, я одолжу тебе немного денег и адрес дам на всякий случай. В Сан-Франциско, в китайской колонии, разыщешь купца Цзян Сяна, я напишу ему письмо.

Сунь А-мэй вышел, потому что в комнату заглянула Лю. Со времени отъезда Лю из Аомыня Вэнь видел ее всего несколько раз, и вот теперь опять предстояла разлука, которая затянется неизвестно насколько. Но Лю, как видно, это не огорчало, хотя отъезд Суня, конечно, вызвал ее неудовольствие. А в общем-то, теперь она с определенностью могла признать, что ее замужество не удалось. Вэнь оказался пустым, никчемным человеком, у которого на уме только какие-то подозрительные товарищи и дела, о которых даже опасно говорить. Лю мечтала, что муж станет доктором, всеми уважаемым человеком. По вечерам они будут принимать гостей или прогуливаться в экипаже, она — в розовом европейском платье, он — в черном костюме с галстуком. И вместо этого — вечные скитания, жизнь на содержании шурина не то вдовой, не то женой государственного преступника!

— Может, Америка отрезвит тебя немного, муж! — язвительно произнесла Лю, входя в комнату. — Хотя вряд ли… Никто тебе не дорог — ни жена, ни дети!

«Это неправда, — подумал про себя Сунь, но не стал спорить. — Детей я очень люблю, особенно Сунь Фо, первенца». Но разве Лю объяснишь, почему он не живет «как все». То, что является делом его жизни, для нее лишь безумие. Лю демонстративно вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Сунь уложил вещи и захлопнул крышку корзины. Из коридора донеслось легкое шарканье ног в матерчатых туфлях, а через минуту раздался стук в дверь.

— Кто там?

А, маленькая служаночка, горничная Лю, из-за которой Тао Сань-го последнее время зачастил в дом Сунь А-мэя.

— Госпожа послала помочь вам укладываться.

— Спасибо, я сам. Передай, чтобы меня не ждали сегодня к ужину.

— Слушаюсь, господин. — Девушка на английский манер низко присела.

— Что-то еще? — спросил Сунь, заметив, что она не уходит.

— Доктор Сунь Ят-сен не рассердится, если Сяо Цзун задаст ему вопрос?

— Конечно нет, малышка.

— Когда доктор вернется обратно в Китай? Сунь Ят-сен горестно улыбнулся: если б он сам это знал!

— А почему ты спрашиваешь об этом, Сяо?

— Все говорят, что если кто и спасет Китай, так только доктор Сунь Ят-сен.

— Кто это «все»? — усмехнулся Сунь. — Не Тао Сань-го ли внушает тебе такие мысли? — Сяо Цзун залилась краской. — Нет, девочка. Разве под силу одному человеку свалить скалу? Такое бывает только в сказках. Но, если каждый китаец поймет, что спасение родины в нем самом, тогда другое дело, — сказал Сунь и твердо добавил: — Но недалек тот час, когда мы снова возьмемся за оружие.

Глаза девушки сверкнули.

— Я тоже хочу научиться стрелять.

— Ты? Да тебе, наверное, нет и пятнадцати? Уже шестнадцать? Все равно придется подождать, малышка. — Глядя на ее по-детски насупившееся лицо, Сунь не мог бы себе и представить, что не далее как вчера эта девочка твердо заявила Сань-го, своему жениху, что намерена посвятить свою жизнь борьбе за новый Китай.

Сунь шагал по дороге к морю. Хотелось немного проветриться, побыть одному, подумать о будущем. С моря дул влажный ветер. Кокосовые пальмы отбрасывали на землю резкие ажурные тени. Ветер быстро нагонял тучи, розовато-лиловые, как местный сорт винограда. И вскоре первые капли дождя тяжело ударили в пыль. Сунь слизнул с губ пресную влагу. Навстречу Суню мчался экипаж. Он посторонился, пропуская его. Мелькнул голубой полосатый зонтик, из-под него глянуло знакомое женское лицо. «Миссис Кэнтли!» — не слышит. «Доктор Кэнтли!» Сунь догнал экипаж, вскочил на подножку. Завизжала от страха толстая японка, должно быть, служанка. Миссис Кэнтли обернулась:

— Боже мой, Вэнь! Митико, перестаньте, это наш старый друг, — обратилась она к няньке, державшей на коленях Кэнтли-младшего. — Мистер Сунь, я вас сразу узнала, хотя вы и без косы. Только вы могли позволить себе такую выходку, — рассмеялась она.

— Да, вы словно с неба свалились, дорогой Сунь, — довольно улыбаясь, поддержал жену доктор.

— А вы как здесь очутились? — спросил Сунь в свою очередь.

— Мы здесь проездом. Возвращаемся в Англию. И пока наш пароход заправляется водой и углем, решили в последний раз полюбоваться красотой Гавайев. А вы, значит, обосновались в Гонолулу? Я полагал, что вы давно уж в Америке.

Коляска мягко катила по дороге. Сунь сидел между миссис и мистером Кэнтли, все были рады встрече, особенно Сунь.

— Вы правы, доктор. Скоро я буду в Штатах. Мое имя уже значится в списках пассажиров — я уезжаю завтра. Начинаю новую страницу жизни.

— Бедный наш Сунь, — произнесла с сочувствием миссис Кэнтли. А доктор добавил:

— Да, напрасно вы оставили хирургию ради… — и замолчал, но Сунь прочитал недосказанную им мысль: «…ради весьма сомнительных политических перспектив…»

Радость от встречи сразу померкла, и Сунь подумал: «Трудно же нам придется, если даже друзья сомневаются в нашей победе…»

* * *
Сан- Франциско ошеломил Сунь Ят-сена. Такого скопления судов в порту ему еще не приходилось видеть — и большие океанские, и маленькие, и неуклюжие баржи, груженные углем и лесом, и портовые суденышки. Их пароход едва пробрался к причалу. Справа по берегу тянулись необозримые доки и судоремонтные мастерские, а вдоль узких молов, заходящих далеко в море, выстроились массивные корпуса пароходов, окрашенные в серый и желтый цвета.

Час был поздний, но Сан-Франциско бушевал, как океан во время шторма. Полицейский небрежно просмотрел паспорт Суня, лениво поинтересовавшись:

— Малаец?

— Нет, японец, — ответил Сунь, который приехал с японским паспортом.

— Цель прибытия в Штаты?

— Посещение родственников.

— В каком городе Штатов проживают ваши родственники?

— В Сан-Франциско, Сакраменто, Шайоне, Омахе, Чикаго…

Полицейский внимательно и недоверчиво посмотрел на пассажира — уж не разыгрывает ли его этот японец?

— У вас столько родственников?

— Видите ли, господин полицейский, — учтиво пояснил Сунь, — у нас, японцев, сильно развиты родственные чувства.

Сердито нахмурившись, полицейский потребовал тридцать долларов штрафа, сумму, в несколько раз превышавшую въездную пошлину, но зато пропустил Суня на берег, немедленно прекратив расспросы.

Сунь устроился в маленькой дешевой гостинице — здесь ему предстояло дождаться утра. Едва наступил рассвет, он отправился за город, туда, где располагалась китайская колония. Сунь очень рассчитывал на предстоящую встречу — ведь он ехал не просто к землякам, а в местное отделение общества «Последователи императора Хунъу»[8].

Сунь прекрасно помнил историю этого общества. Его основателями были приверженцы императорской династии Мин еще в годы правления второго маньчжурского императора Канси. Не один раз восставали китайцы против цинов по призыву этого общества. Правда, в самом Китае эта организация особого влияния уже не имела, но на чужбине, как слышал Сунь, была еще сильна.

Переехав мост над проливом Золотые ворота, связывающий центр Сан-Франциско с окраинами, Сунь очутился в рабочем поселке, который начинался большой свалкой. Свалка эта выглядела довольно оживленной, в мусоре копошились женщины, старики, дети. Петляя по кривым улочкам, экипаж доставил наконец Суня в китайское поселение. Жалкие лачуги здесь похожи на гуандунские, как две капли воды. Только вместо глинобитных стен стояли фанерные, а рисовую солому на крышах тоже заменили фанера и листы жести, сплошь испещренные печатями и штемпелями, — видно, их подбирали на той же самой свалке.

«Так вот как живут китайцы в прославленной Америке, стране безграничных возможностей, — подумал Сунь. — Наши бедные женщины успевают состариться, ожидая, когда разбогатеют их мужья, покинувшие родину! Значит, не всех она принимает по-матерински, как проповедуют миссионеры». Кучер остановил лошадь.

— Приехали, сэр.

Сунь подозвал перепуганную девчонку, попросил проводить к господину Цзян Сяну. Она подвела его к дому, чуть почище других.

Через минуту весть о том, что приехал гость из Китая, облетела поселок, и в доме Цзян Сяна собралось множество народу. Располагались на картонных ящиках или прямо на полу. Жарко горела лампа, время от времени кто-нибудь тихонько поднимался и доливал в нее керосин. Истосковавшись по родине, люди с жадностью ловили каждое слово Суня. Но когда Сунь сказал: «Девиз вашего тайного общества «Долой цинов, да здравствуют мины!» Что же вы делаете, чтобы его осуществить?» — ответа не последовало. Молчание длилось несколько минут. Наконец поднялся совсем древний старик.

— Сынок, — доверчиво глядя на Суня слезящимися глазами, произнес он, — что-то мы не поймем, о чем ты толкуешь. Мы не хотим никого свергать. А общество существует, чтоб помогать друг другу в беде, иначе пропадешь на чужбине.

Если бы знал старик, какой удар он нанес земляку. Вот тебе и надежды на эмигрантов!

Оставив неудачные попытки найти общий язык с сан-францисскими колонистами, Сунь сел в поезд, идущий в Чикаго, и вскоре мчался по полотну Великих равнин Невады. За окном плыл серый, нескончаемый ковер лебеды и полыни — скучная, однообразная картина, навевавшая грустные мысли. Подъезжали к Омахе. Внезапно Сунь решил сойти с поезда — здесь тоже находилась китайская колония, правда, совсем небольшая, всего пять-шесть десятков семей.

У причалов Миссури дремали плоты и баржи. Стоял конец лета, когда сильные ливни, питавшие реку, уступили место длительной засухе, вызвавшей мелководье.

Сунь заметил, что и здесь китайцы живут за чертой города. В Омахе большинство занято сезонными работами на консервном заводе. Как и всюду, Сунь увидел здесь покосившиеся хибарки, чиненые-перечиненные сети, кучи мусора и рыбьей чешуи, помои и нечистоты, выливаемые в тот же ручей, из которого берут воду.

Сунь вошел в первую же попавшуюся хижину и увидел пожилого китайца. Невысокого роста, коренастый, с крупными натруженными руками и ногами, он напоминал Суню деревенского кузнеца. Оказалось, что Ли, так его звали, живет в Омахе недавно. Прежде он проживал в Нью-Йорке, где работал грузчиком, а когда начал стареть, перебрался сюда, в Омаху. Зиму он плавает на пароходе до самого Сент-Луиса, все еще таскает мешки с пшеницей, а летом огородничает. Ли оказался человеком живого ума и большой любознательности. Засыпал Суня вопросами, охотно говорил сам, а когда Сунь рассказал ему о революционных событиях в Китае — сюда доходили лишь их отголоски, — неожиданно сказал:

— Дело верное, господин Сунь Ят-сен. Наши колонисты, все до единого, воображают себя защитниками трона минского императора. Только позвольте вас спросить, — вы, видать, человек ученый, — какая нам радость защищать давно помершего императора? Ведь этого самого Хунъу давно уже нет на свете. Зачем нам мины? Неужто кто-либо лучше, чем сам народ, знает, что нужно Китаю? Выходит, народу и править бы у себя в Китае.

На Суня смотрели умные, с хитринкой глаза. Ожидая ответа, Ли перебирал узловатыми пальцами четки, такие старые, что лак на них потрескался, а кое-где и совсем облез. Сунь молча поднялся с лежанки, на которую его усадили как почетного гостя, и крепко прижал старика к груди.

— Молодец, старина Ли, ты прав, не новый император, пусть даже потомок Хунъу, а республика нужна Китаю. Побольше бы таких китайцев, как ты… Можно было бы горы своротить!

При прощании новый знакомый Суня вручил ему тонкую пачку мятых, засаленных, но аккуратно сложенных кредиток.

— Для революции, — пояснил он.

Сунь написал расписку: «Взято у Ли, китайского патриота, сто двадцать пять долларов на нужды революции и нового Китая, кои подлежат возврату после победы в двукратном размере» — и подписался: Сунь Ят-сен.

— Вычеркните «кои подлежат возврату», — потребовал Ли. Сунь подчинился, хотя был уверен, что старик отдал последнее. Ли бережно сложил расписку и спрятал ее за пазуху. Затем протянул Суню увесистый сверток:

— Это вам на дорогу.

В поезде, закусывая вареной курицей и сладким картофелем, Сунь уже не чувствовал себя таким одиноким, как по приезде в Америку.

Теперь Сунь Ят-сен направлялся в Чикаго. В кармане у него лежало рекомендательное письмо купца Чарльза Суна, владельца многочисленных торговых лавок в Гонконге и Гуанчжоу. Сунь рассчитывал, что это письмо поможет ему собрать немалые средства для революции — оно было адресовано к не менее состоятельному родственнику Чарльза Суна, одному из наиболее крупных китайских дельцов среди эмигрантов в Америке — Дин Лину. Дин Лин оказался грузным, холеным человеком. Его речь и движения были спокойны и размеренны. Казалось, что он постоянно следит за тем, какое впечатление он производит на окружающих.

— Рад с вами познакомиться, доктор Сунь Ят-сен, — произнес он, учтиво вставая навстречу гостю, но подчеркивая, что делает это далеко не всегда. Маленькие глазки на рябоватом лице цепко впились в Суня. Пока подавали чай, Дин Лин молча изучал гостя. Было заметно, что внешний вид и манеры Суня несомненно внушали ему доверие — перед ним сидел благовоспитанный молодой человек. Но едва Сунь заговорил, как сложившееся мнение стало стремительно меняться. Молодой доктор говорил о надвигающейся революции, о необходимости уничтожения существующего строя в Китае, об установлении равенства крестьянина и купца. Это уж совсем никуда не годилось — где это водится, чтобы крестьянин и купец жили одинаково хорошо! Такого нет ни в одной стране, да и быть не может!

Делец заерзал в кресле. Ему очень хотелось указать Сунь Ят-сену на дверь, но он помнил про рекомендательное письмо своего родственника и поэтому, взглянув на часы, произнес:

— Позвольте, доктор, пригласить вас со мной пообедать — скоро два часа. Здесь поблизости есть отличный ресторанчик с китайской кухней.

Ресторан назывался «Восточное спокойствие», Чувствовалось, что его хозяин старается создать национальный колорит: потолок в зале был оклеен бумагой, в оконные рамы вставлены цветные стекла, «Китайцы, будьте же до конца китайцами, ваша родина нуждается в помощи», — подумал Супь, оглядывая посетителей.

Кто-то распорядился сдвинуть столы вместе. Дин Лин представил гостя собравшимся:

— Господин Сунь Ят-сен прибыл в Америку из Китая, горя желанием найти в нашей среде поддержку.

— Слухи о вашей патриотической деятельности опередили ваше прибытие, доктор, — любезно произнес маленький щуплый человек, пристально разглядывая Суня. Кажется, его реплика решила дело. «Тощий цыпленок», «маленький галантерейщик» — называли его за глаза, но этот человек имел связи в самых высших кругах чикагского общества, там, куда доступ его соплеменникам был закрыт. И это делало дружбу с ним особенно ценной и лестной.

Должно быть, сейчас «тощий цыпленок» вспомнил о своей нищей юности, проведенной на задворках Нанкина, а может быть, ему просто захотелось поступить наперекор этим чванливым господам.

— Мы, китайские патриоты, поможем своей родине стать свободной и независимой! — громко провозгласил он и обвел глазами сидящих. Голоса мгновенно стихли. Только, как эхо, отозвался вкрадчивый тенорок Дин Лина:

— Я готов оказать посильную поддержку доктору Сунь Ят-сену. Пусть в Китае знают, что цвет китайских колонистов в Чикаго не чужд революционного духа.

«Тощий цыпленок» усмехнулся:

— Вот и отлично! А то, господа, мне иногда кажется, что китайский патриотизм состоит из одной лишь приверженности к китайской кухне. Кстати, дорогой доктор, вы слыхали, что муниципалитет Детройта запретил китайцам употреблять в пищу сою и, уж во всяком случае, подавать ее в ресторанах. Что вы на это скажете?

— Я, как врач, утверждаю, что соевые продукты по составу очень близки к мясу и чрезвычайно полезны. По пути в Чикаго я прочел в газетах официальное сообщение, что запрет с сои снят — строгая медицинская экспертиза отвергла досужие вымыслы.

— Прекрасная новость, доктор. Господа, сейчас подадут вино и фрукты, а мы тем временем выпишем на имя господина Сунь Ят-сена чеки в банк, — и, перейдя на кантонское наречие, воскликнул:

— Да здравствует свободный Китай!

— Мир и благоденствие! — отозвались остальные. — Да будет так!


Сунь Ят-сен исколесил всю Америку, большие города и малые, с горечью он убеждался, что слова о революции, произносимые им в китайских колониях, падали в сухую, бесплодную почву. В стране, где сам воздух, казалось, был пропитан республиканским духом, где не прекращались забастовки и демонстрации, среди китайских эмигрантов царила еще более затхлая атмосфера, чем в самой глухой провинции Китая. Результаты поездки убеждали его вновь и вновь — лозунг «Долой цинов, власть — минам» ошибочен и оставляет народ равнодушным. Китаю не нужны императоры. Сам народ должен управлять государством — этот вывод становился для Суня все отчетливее. С родины приходили вести о назревании нового восстания. Требовались не только средства, требовались четкий, продуманный план, программа. Сунь снова взялся за историю французской революции, за Сен-Симона, Фурье, Жан-Жака Руссо. И неожиданно в руки ему попала тоненькая брошюрка. Это был перепечатанный из журнала «Револьт» очерк о русской революционерке Софье Перовской. Этот очерк ошеломил Суня: оказывается, в России шестнадцать лет назад (еще шестнадцать лет назад!) революционеры организовали покушение на царя. Удивительно было не столько само покушение, сколько то, что оно было совершено организацией — вместе с Перовской были казнены Желябов, Кибальчич, Михайлов… Значит, в такой огромной стране, как Россия, лучшие люди решают те же самые проблемы, значит, они в Китае не одиноки, и путь, который Сунь и его друзья лишь нащупывают, — правилен! Сунь вдруг почувствовал такой прилив душевной энергии, какого не испытывал со времен подготовки восстания в Гуанчжоу.

Дела в Америке были закончены, и Сунь намеревался отбыть в Англию. В кармане его пиджака уже лежал билет на пароход «Маджестик». До отплытия оставалось несколько часов, и Сунь решил напоследок прогуляться по Седьмой авеню: его внимание давно привлекало фотоателье с огромной роскошной витриной, но как-то все недосуг было остановиться и полюбоваться мастерски выполненными видами Ниагарского водопада, новинками фотографической техники.

Хозяин подчеркнуто любезно пригласил Суня войти, и тотчас вокруг него забегали служащие, уговаривая Суня сфотографироваться. Опускаясь в кресло, Сунь мысленно клял себя за неслыханное расточительство. Если бы он только знал, какие последствия оно за собой повлечет!..

Через два дня тайный агент цинской полиции, проходя по Седьмой авеню, случайно остановился у витрины фотоателье. Его внимание привлекла кабинетная фотография. Она появилась здесь совсем недавно. Какое знакомое лицо! Не может быть?!

Поискав в книге заказов, молоденький клерк любезно сообщил хорошо одетому господину адрес его земляка, изображенного на фотографии.

— Что ты там выписываешь? — спросил клерка старший помощник хозяина, входя в комнату. — Разве ты не знаешь, что мы не даем адресов своих клиентов?

Пристыженный клерк покраснел, но было уже поздно.

* * *
В Англии первый визит Сунь решил нанести своим старинным друзьям — миссис и мистеру Кэнтли.

Дом на улице Девоншир, как и все дома вокруг, был обнесен узорчатой чугунной оградой. Калитка оказалась незапертой, и Сунь прошел в глубь двора. Он увидел висевший на двери дома медный молоточек с причудливой отделкой. Сунь снял молоток и решительно постучал.

— Как хорошо, что вы приехали, прямо к обеду! — обрадовался доктор Кэнтли, увидев Суня, и сам, под неодобрительным взглядом горничной, помог Суню раздеться. — Ваше письмо пришло еще в субботу, и жена успела позаботиться о вашем устройстве. Жить будете неподалеку от нас, на улице Холборн. Пансионат недорогой, но очень приличный, — доктор Кэнтли взял Суня под руку, — а с нами сегодня обедает доктор Мэнсон. Кстати, он недавно женился. Какой сюрприз, не правда ли?

Поднимаясь по лестнице, Сунь заметил в углу прихожей манекен китайца с косой, в национальном платье.

В этом доме многое напомнило Суню родину — дорогой китайский фарфор на столе, нежный и прозрачный, как лепестки сливы, безделушки из нефрита, таинственно мерцающий на груди хозяйки лунный камень, вправленный в серебро тончайшей китайской работы. Непривычными были только тишина, покой и благоденствие, от которых Сунь давно отвык в своих скитаниях. Разговор за столом не клеился. Несмотря на искреннее радушие хозяев, Сунь все же чувствовал, что между ними словно пролегло что-то невидимое. Возможно, была виновата долгая разлука. Но вот гости выпили по бокалу доброго рейнвейна и беседа потекла оживленнее.

— Как вы чувствуете себя в Лондоне, дорогой Сунь? — поинтересовалась миссис Кэнтли.

— В полной безопасности, — улыбнулся Сунь, — особенно в вашем доме. А как чувствуют себя ваши сыновья?

— О, они так быстро привыкли к Англии, словно здесь и родились.

— В Англии хороший климат, господин Сунь Ят-сен, — пояснил доктор Кэнтли, явно вкладывая в свои слова иной смысл. — Мы надеемся, что руки цинской полиции не дотянутся до улицы Холборн. Однако, Сунь, имейте в виду, что китайская миссия расположена недалеко отсюда. Может быть, лучше вам все-таки перебраться подальше, ну, скажем, куда-нибудь по ту сторону Гайд-парка, — забеспокоился доктор Кэнтли. Он внимательно осмотрел Суня: того вполне можно было принять за человека, прожившего в Лондоне долгие годы — европейские платье и прическа, интеллигентные манеры. Внешнее спокойствие надежно скрывало темперамент бунтовщика. И никак уж невозможно было принять его за государственного преступника! И все же предостеречь Суня было долгом мистера Кэнтли.

— Ну, хорошо, хорошо, — сдался Сунь. — Буду соблюдать осторожность. А теперь скажите, мистер Кэнтли, найдется ли поблизости от моего пансиона приличная библиотека?

— Разумеется, дорогой Сунь. Во-первых, к вашим услугам библиотека моего дома. Вы, должно быть, намерены заняться социологией, которая в медицинском колледже не преподается.

— Этой науке, доктор, учит сама жизнь, — улыбнулся Сунь, — хотя при теперешних обстоятельствах процесс обучения следовало бы ускорить.

— И вторая библиотека — при Британском музее. Мы с миссис Мэнсон проводим вас туда в любое время, — предложил свои услуги доктор Мэнсон.

— Искренне вам благодарен. — Сунь смотрел на добрые, приветливые лица, окружавшие его. Доктор Кэнтли совсем не изменился. Доктор Мэнсон заметно постарел. «А я?» — подумал Сунь и вспомнил почему-то старую английскую песенку, слышанную им у Кэнтли, там, в Китае:

Давно ли цвел зеленый дол,

Лес шелестел листвой.

И каждый лист был свеж и чист

От влаги дождевой.

Подумалось: «Да, людей меняет не только старость…»

* * *
Теперь каждое утро, наскоро позавтракав, Сунь отправлялся в библиотеку Британского музея. Он шагал еще пустынными улицами города, тихонько мурлыкая под нос: «Дивные воды реки Жемчужной…» Обычно он садился на одно и то же место и, обложившись книгами, вслушивался в тишину, нарушаемую легким шелестом страниц. Это всегда хорошо его настраивало. «Я как голодный, которому дали есть», — посмеивался над собой Сунь, набрасываясь на сочинения Милля, Рикардо, Смита. На смену приходили Вольтер, Дидро. Но особое внимание Суня привлек труд американского экономиста Генри Джорджа. Эту книгу рекомендовал ему доктор Кэнтли.

— Она чертовски нашумела в средних кругах Америки и Европы. Американец, предлагает решить вопрос о земле так, чтобы это было выгодно тому, кто ее обрабатывает — крестьянину.

— Речь идет о современности?

— Ну конечно. И сам Джордж еще жив, хотя, говорят, тяжко болен и долго не протянет.

Книга нашлась в библиотеке у Кэнтли, и Сунь унес ее с собой на улицу Холборн. Почему современное общество расколото на бедных и богатых? Почему одни утопают в роскоши, а другие должны довольствоваться коркой хлеба и удел их — тяжкий труд? Вся беда в том и заключается, что у одних есть земля, а у других ее нет, хотя именно они ее обрабатывают. Земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Так утверждает Генри Джордж.

Как-то Сунь разговорился с русским политэмигрантом. «Обязательно познакомьтесь с сочинениями господина Маркса», — посоветовал он, протянув Суию увесистый, потрепанный том. На титульном листе Сунь прочитал: «Капитал. Критика политической экономии».

Перелистал первые страницы, и ему показалось, что понять и осмыслить эту книгу нелегко. Но Сунь читал терпеливо, по нескольку раз возвращаясь к прочитанному. И вскоре возникло такое чувство, словно перед ним беспощадной рукой сорвали блестящие покровы с язв, с отвратительных, грязных сторон капитализма. Он поражался тому, как с математической точностью Маркс объяснял, почему капиталисты, испытывая друг к другу столь слабые братские чувства при конкуренции, составляют воистину масонское братство перед лицом рабочего класса. «В Китае, — думал Сунь, — помещики столь же единодушны, сдирая с крестьян три шкуры. Рабочих в Китае почти нет. — Значит, главный вопрос, который должна поставить революция, — вопрос о крестьянстве. Что обеспечит крестьянину безбедную жизнь? Только земля. Следовательно, в первую очередь надо дать крестьянину землю. Но дать землю — это тоже еще не все, ее нужно обработать». Сунь вспомнил, как обрабатывают землю в его родной деревне — грубые сохи, мотыги, а то и просто руки. Китайский крестьянин бережлив до предела: на межах, разделяющих рисовые посадки, он выращивает овощи, рисовой соломой покрывает крыши, плетет из нее туфли, шляпы, корзины. Из бамбука и тростника, растущего в речных заводях, делает циновки. Воистину подвижнический труд, но и он едва дает не умереть с голоду. Задача революции также сделать Китай индустриальным. Но кто завоюет для крестьянина блага? Маркс говорит, что пролетариат сам завоюет весь мир. Способен ли на это китайский крестьянин, чертой которого стала покорность. Вспышки отчаяния порой приводят крестьян к бунту, но не было случая в истории Китая, чтобы бунтари одержали победу. Даже знаменитое Тайпинское восстание было подавлено. Землю для крестьян должны завоевать революционеры, при помощи наемных отрядов…

Занятия совсем не оставляли Суню досуга. Но как-то раз, уступив просьбам семейства Кэнтли, он решил провести у них целое воскресенье.

День обещал быть погожим, светило солнце, и Сунь шел не торопясь, наслаждаясь ясным безоблачным утром, впервые выпавшим за последнюю неделю. За чугунными решетками оград золотилась листва, вступая в спор с закопченными крышами. В воздухе стоял запах сырой, разрыхленной земли. Сунь размышлял о том, что есть что-то общее в ранней весне и поздней осени, как в ребенке и глубоком старце. Тонкая паутинка села ему на рукав. Сунь остановился, чтобы осторожно сдуть ее, и услышал за спиной голос:

— Извините, сэр, вы китаец, не правда ли?

Сунь обернулся. Почтительный голос принадлежал низенькому пожилому человеку, одетому по-европейски, но с выбритым лбом и косой.

— Я китаец. Что вам угодно?

— Откуда вы родом, сэр?

— Из провинции Гуандун.

— Какая приятная неожиданность! — воскликнул незнакомец. — Мы с вами, оказывается, земляки. Это здесь такая редкость! Прошу вас, сэр, зайдемте ко мне, это совсем рядом, в соседнем доме, посидим, потолкуем. Я напою вас настоящим китайским чаем.

Сунь покачал головой — он торопится и не может принять приглашения. Но незнакомец не отставал от Суня, суетливо семенил рядом с ним.

— Простите, вы что-то обронили! — внезапно воскликнул он.

Сунь нагнулся и тут же почувствовал, как его подтолкнули в спину. Он очутился в полутемном помещении. Осмотрелся по сторонам и увидел в отдаленном углу человека, сидящего перед низким столиком.

— Что все это значит? — гневно спросил Сунь и обернулся, ища глазами китайца, который прицепился к нему на улице, но тот исчез.

Человек за столиком был седовлас, с лысинкой на самой макушке и с маленькой бородкой клинышком, одет в китайское чиновничье платье. Рядом с ним, на полу, лежала островерхая шапка с фарфоровым шариком на макушке, увенчанная павлиньим пером. Чиновник поспешно напялил шапку и с довольной улыбкой сообщил:

— Ну, вот вы и в Китае господин Сунь Ят-сен.

— Вы обознались, немедленно выпустите меня отсюда! Или я позову на помощь.

— Кричать совершенно бесполезно, доктор, — вас никто не услышит. А главное — вы находитесь на территории китайской дипломатической миссии. Буду с вами откровенен — ну и задали вы нам работы! Вам удалось избежать ареста в Штатах, но китайский посланник в Америке телеграфировал нам о вашем прибытии. Вы совершили маленькую оплошность. Какую? — он довольно хихикнул. — Кабинетная фотография. Помните? Кабинетная фотография в ателье на Седьмой авеню!.. Здесь мы окажем вам гостеприимство, пока не получим распоряжения, что с вами делать дальше.

Сунь внимательно рассматривал сидящего перед ним человека.

— Вы англичанин? — не сдержал он любопытства.

— Это не важно, уверяю вас, совсем не важно. Впрочем, если вам будет угодно, — перед вами английский советник при китайской миссии в Лондоне. А сейчас я попрошу вас ответить на несколько вопросов.

— Я протестую! Вы не имеете права меня допрашивать.

Чиновник с улыбкой посмотрел на Суня:

— Право всегда на стороне более сильного, милейший, а в данной ситуации преимущество явно не в вашу пользу. Так что советую быть посговорчивее. Итак, ваше имя?

Сунь сжал губы, и сколько советник ни бился, вызвать его на разговор ему не удалось. Потеряв терпение, он позвонил в колокольчик. Суня повели вверх по длинной крутой лестнице.

Оставшись один в запертой комнате, Сунь присел на краешек стула. Надо было обдумать создавшееся положение. Какая наглость — захватить его среди бела дня в столице Англии! Ясно было одно — медлить нельзя, но что он мог предпринять? Сунь понимал, что его постараются возможно скорее переправить и Китай, и они сделают это, если о его похищении никто не узнает на воле. Бежать! Сунь кинулся к окну. Забранное железной решеткой, оно выходило на плоскую крышу. Поднимаясь по лестнице, Сунь отсчитал шесть этажей.

Услышав звук поворачиваемого ключа, он отпрянул от окна. Дверь отворилась, и перед Сунем вновь появился английский советник.

— Вы можете написать, чтобы вам прислали необходимые вещи, — произнес он, с любопытством рассматривая узника. — Вам ведь придется провести здесь не один день. — В его голосе звучало миролюбие — этот господин Сунь Ят-сен вовсе не был похож на государственного преступника: умное, интеллигентное лицо, держится с достоинством. Как обманчива бывает внешность, как обманчива! Просто невероятно, что этот человек представляет угрозу цинскому трону!

— Я распоряжусь подать вам перо и бумагу.

— Вы очень любезны, но писать я не буду.

«А он не так-то прост, этот Сунь», — отметил про себя советник, досадуя, что ему придется тратить лишнее время на розыски квартиры Сунь Ят-сена, чтобы произвести там обыск.

Весь день Сунь провел, вышагивая от окна к двери, от двери к окну. Он не мог себе простить собственной беспечности. Теперь его отправят в Китай и четвертуют, — рухнут все планы, все надежды. Товарищи продолжат начатое дело, но он-то уже не будет его участником! И все из-за его легкомыслия!

Устав ходить, он опустился на узкую жесткую койку, застланную вытертым одеялом, обхватил руками голову. Ум его работал спокойно и хладнокровно, обдумывая возможность побега. Как установить связь с внешним миром? Он попытался было привлечь внимание прохожих, выбрасывая в окно монеты, завернутые в бумагу. Но в миссии это заметили и заколотили окно наглухо.

Тягуче заскрипела дверь. Появился китаец, заманивший Суня в ловушку.

— Вы напрасно стараетесь вырваться отсюда, господин доктор. Агент цинской полиции следует за вами от самого Фриско. Неужели вы думаете, что теперь, когда вы наконец в наших руках, мы позволим вам уйти? — Он хихикнул. — А у вас отличный вкус — лучшее фотоателье Нью- Йорка!

— Господин…

— Господин Тан к вашим услугам.

— Мой арест незаконен, господин Тан. У вас могут быть неприятности в министерстве иностранных дел Соединенного королевства.

— О, не извольте беспокоиться, господин доктор. Ни одна живая душа в Лондоне не узнает, что вы здесь. Мы ведь не собираемся требовать у британского правительства вашей формальной выдачи… И лучше бы вам сознаться, что вы Сунь Ят-сен. Тем более, что вы, доктор, пользуетесь на родине огромной популярностью. Надеюсь, вы не забыли, что настоящий ханец должен умереть, не утративши своего лица?! Ха- ха- ха! — Тан уселся на стул и достал табакерку. — Нюхательного табачку не желаете? Жаль, жаль. Табак хорошо прочищает мозги.

Казалось, еще минута, и Сунь не выдержит, вышвырнет вон из комнаты эту вонючую черепаху. Тот словно понял, что ему грозит, и бочком направился к двери. Уже с порога он сообщил:

— Вас свяжут, засунут в рот кляп и препроводят на борт корабля. Подумать только, с каким почетом вы прибудете на благословенную родину! — Тан запер за собой дверь и прильнул к замочной скважине — узник по-прежнему сидел не шелохнувшись.

Потянулись дни. От бессонных ночей Сунь едва мог раскрыть глаза — так они опухли и загноились. Только однажды он забылся тяжелым сном. Накануне Тан сообщил ему, что пароход, на котором повезут Суня, готов к погрузке.

— Молитесь, господин Сунь, молитесь, да поможет вам бог! — язвительно произнес Тан, и Сунь подумал: «Откуда в этом человеке столько злобы?»

Под утро, внезапно проснувшись, он услышал шаги, — должно быть, в мансарду поднимался слуга, который топил печь и делал уборку. Сунь уже неоднократно пытался с ним заговорить, но безуспешно. Сунь удивился, увидев, что слуга вошел к нему раньше времени, — едва начинало светать. Молча он подошел к печи и стал разводить огонь.

— Колин, почему вы не хотите меня выслушать? Слуга, молодой рыжеволосый парень, подбросил в топку уголь и посмотрел на Суня.

— Что вам угодно, сэр? — Сунь впервые услышал его голос.

— Помогите мне! — слова Суня прозвучали требовательно, почти властно. Колин перестал рыться в корзине с углем и едва слышно произнес:

— Мне сказали, что вы страшный преступник…

— А по-вашему, я похож на преступника? Я политический эмигрант. Мне пришлось покинуть родину, потому что китайское правительство намерено лишить меня жизни.

— За что?

— За то, что я стремлюсь ввести в Китае справедливое управление.

— Тогда почему же наше правительство не возьмет вас под свою защиту? Ведь Великобритания всегда покровительствовала изгнанникам.

— Но никто не знает, что я здесь. Они заманили меня в ловушку. Оповестите моих друзей, и я буду вам вечно обязан.

Колин молчал. Потом подхватил свою корзину и направился к двери. Сунь почувствовал, как в его груди нарастает отчаяние — ведь Колин был его последней надеждой.

— Моя жизнь в ваших руках, Колин, — с неожиданным для себя спокойствием произнес Сунь. — Неужели вы можете равнодушно наблюдать, как человека ведут к гибели, и не протянуть ему руки?

Слуга остановился. Через секунду Сунь услышал:

— Если позволите, сэр, я отвечу вам завтра.


В субботу после обеда доктор Кэнтли решил, как обычно, провести несколько часов в своей библиотеке. Миссис Кэнтли отправилась с детьми на прогулку, и в доме было пустынно и тихо. В библиотеке на круглом столике доктора ждал чай. Рядом с прибором лежала запоздавшая почта. Через раскрытое окно вместе с прохладным воздухом в комнату проникал уличный шум — цокот копыт, приглушенные гудки. Доктор взялся за газету, но читать расхотелось. Отставив стакан с чаем, он решил просмотреть почту и сразу наткнулся на конверт с адресом, написанным незнакомой рукой. Насколько он помнил, ни у кого из его корреспондентов не было такого невероятного «дабл'ю».

«С прошлого воскресенья здесь, в китайском посольстве, заключен ваш друг. Его намерены отослать в Китай, где, наверное, повесят. Положение бедного человека очень грустное, и что-нибудь должно быть предпринято для его освобождения немедленно, иначе его увезут и никто об этом не будет знать. Я не смею подписать своего имени, но написанное мною — сущая правда… Что бы вы ни предприняли — делайте это безотлагательно, иначе будет поздно. Имя его, я полагаю, Лин Йин-сен», — прочитал он.

Так вот почему Сунь не пришел к ним ни в воскресенье, ни в понедельник, ни во вторник…

Доктор выбежал на улицу, плохо еще представляя, что будет делать. Шел дождь. В тусклом свете рано зажженных фонарей его струи казались свисающими с неба непомерно длинными, тонкими нитями. Где-то ударили часы — оказывается, уже вечер. Доктор остановился и вытер платком мокрое лицо. Этот жест вернул ему самообладание. Он остановил проезжавший мимо кэб и поехал в ближайший полицейский участок. Дежурный инспектор сразу смекнул, что дело, которое ему изложил этот прилично одетый господин, не похоже на те, с которыми ему приходится сталкиваться ежедневно. Он не стал заводить протокол и заявил откровенно:

— Думаю, сэр, что с таким делом следует обращаться куда повыше — прямо в Скотланд-ярд. Там в подобных вещах знают толк.

Доктор Кэнтли разыскал дежурного инспектора Скотланд-ярда.

— Ваш рассказ просто невероятен, — поразился тот, выслушав взволнованного посетителя. — Кое-что мы предпримем, но придется подождать — конец недели, посудите сами.

Доктор Кэнтли схватился за голову — как он мог позабыть, что сегодня суббота, вся официальная жизнь города замирает до понедельника. Но нельзя терять ни минуты!

— Мой совет — обратитесь в прессу. Дело сенсационное, пресса может вам сослужить полезную службу.

Воскресенье для семейства Кэнтли прошло в хлопотах. Миссис Кзнтли по совету мужа с утра отправилась в пансионат и сожгла все бумаги Суня. Она кидала их в огонь с сожалением, понимая, что уничтожает нечто, имеющее для их друга немалую ценность. Но вот последний клочок превратился в золу. Она провела ладонями по разгоряченному лицу и поднялась. Скорее домой, может быть, там уже есть какие-нибудь новости о Суне! Но уйти она не смогла — хозяйка пансионата пригласила ее выпить чашечку кофе. Конечно, это был только предлог, чтобы расспросить ее об исчезнувшем жильце. Впрочем, хозяйка этого и не скрывала.

— По старой дружбе, объясните мне толком, миссис Кэнтли, что случилось с моим жильцом? Такой милый, такой скромный джентльмен! Мне было бы жаль, если бы он попал в неприятную историю.

— Уверяю вас, миссис Эррон, репутация вашего заведения не пострадает: ничего постыдного мистер Сунь не совершил.

Пока миссис Кэнтли беседовала с хозяйкой, доктор Кэнтли и доктор Мэнсон, посетив редакцию «Тайме», помчались в министерство иностранных дел. Ответственный чиновник министерства выслушал посетителей сочувственно и твердо пообещал доложить о деле Сунь Ят-сена самому министру иностранных дел лорду Солсбери.

Джеймс Кэнтли не мог видеть небрежного жеста министра и его кислой улыбки, с которой тот выслушивал обстоятельства дела. Однако похищать людей прямо на улицах Лондона и держать их в тайных тюрьмах — это уж слишком! Великобритания не намерена портить себе репутацию одной из самых лояльных и благоустроенных стран мира по той только причине, что китайцам понадобилось изловить своего соотечественника!

В один из дней конца октября 1896 года из дома, где помещалась китайская дипломатическая миссия, вышли четверо: мистер Кэнтли, ответственный чиновник министерства иностранных дел Великобритании, полицейский инспектор мистер Джарвис и с ними — молодой мужчина в сером клетчатом пальто, застегнутом наглухо. Держался он очень прямо, только время от времени закидывал вверх голову, словно впервые видя небо, пусть не такое синее и яркое, как у себя в Китае, но все-таки свободное.

Не слагать оружия

Мы должны учиться у России ее методам, ее организации, ее подготовке членов партии, только тогда мы можем надеяться на победу.

Сунь Ят-сен

Глава первая ОСЕННЕЕ ТЕПЛО ОБМАНЧИВО

К счастью, порывы свежего ветра пробуждают нас от спячки. Рассвет грядет, и скоро мы воспрянем духом, распрямим могучие плечи и, укрепившись в решимости действовать, добьемся двойного успеха при меньшей затрате сил. Добро восторжествует над злом.

Сунь Ят-сен

— Япония встречает тебя солнцем, Вэнь, — радовался и удивлялся Чэнь Шао-бо, жадно рассматривая друга. — Ведь уже поздняя осень!

Сунь Ят-сен и Чэнь Шао-бо сидели рядышком на циновке, солнце щедро светило в окна.

— Осеннее тепло обманчиво, — улыбнулся Сунь.

— Но дела обстоят не так уж плохо! — живо возразил Чэнь Шао-бо. — Японское правительство, например, запретило маньчжурским дипломатическим и консульским представителям высылать китайских эмигрантов на родину. Я как подумаю, что могло бы с тобой быть, если б не вмешательство лорда Солсбери, мороз по коже подирает. Наверняка бы — крышка!

Сунь рассмеялся и полез в стоявший рядом саквояж.

— Крышка? Ну нет, Шао-бо. Существовали и другие возможности. Вот познакомься. — Сунь протянул Шао-бо газету годичной давности.

Чэнь Шао-бо прочитал: «В связи с арестом Сунь Ят-сена обнаружилось, что друзья его сделали все приготовления для его освобождения. План был очень смелый. Если б не окончательные уверения министерства иностранных дел и Скотланд-ярда, убедившие их, что заключенному не грозит ни малейшая опасность, то он был бы освобожден через окно его кельи, которое должно было быть взломано…»

— После такого происшествия твоя жизнь была бы в Лондоне спокойнее, чем здесь.

— Ах, Шао-бо, сколько же можно скитаться! А отсюда родина так близко! Знаешь, Шао-бо, я очень рассчитываю на поддержку китайской эмиграции здесь, в Японии. Это правда, что наши реформаторы имеют здесь сильное влияние на наших соотечественников?

— Совершенная правда, Вэнь. Особенно Кан Ю-вэй, Лян Ци-чао и Тань Сы-тун. Из этой троицы мне импонирует лишь последний. Ты не читал его «Учение о гуманности» — «Жэньсюэ»? Право, очень неплохо.

— В последнее время я все чаще думаю о том, что мы могли бы с ними объединиться, хотя бы на первых порах. В сущности, ведь и они и мы стремимся к одному — избавить Поднебесную от ее теперешнего унизительного положения.

— Да что ты, Сунь! Наш девиз — «долой монархию», а их — «просвещенного императора — на трон!» Реформаторы своей проповедью бескровных реформ только наносят вред делу революции.

— Это так, конечно, Шао-бо. Но па первом этапе нам, по-моему, по пути. А потом, думаю, они не могут не понять, что один человек, даже самый гуманный и просвещенный, не в состоянии бороться с рутиной и косностью старого мира. Никакие реформы не помогут Китаю. Да и сами реформаторы не очень- то верят в них, накажи меня бог. Надо попробовать убедить их в необходимости революционного дела. Чэнь Шао-бо покачал головой.

— Ты идеалист, Сунь. И ты слишком доверчив и незлопамятен. Разве ты забыл, как Кан Ю-вэй распускал слухи о том, что ты неуч и не имеешь представления о родной литературе? А Лян Ци-чао! Он же переманивал членов Союза возрождения в свою партию, и довольно успешно! К тому же, пользуясь твоим именем и твоими рекомендациями. Все они считают тебя фантазером и безрассудным человеком.

— Что ж, и тем не менее сегодня мы в них нуждаемся. В лихой час и лягушка друг. — Сунь поднялся с циновки и подошел к окну. По Иокогамской набережной сновали люди. Небо было яркое, синее, такое же, как в Китае. Сунь оглядел номер: он весь был забит какой-то рухлядью — колченогими стульями, пыльными циновками, в углу притулился допотопный низкий стол. А за окном — воздух, свет, облака! К дьяволу гостиницу, скорее на улицу!

Друзья вышли на набережную. Сунь исподволь вглядывался в Шао-бо — никак не мог привыкнуть к тому, что они снова вместе и могут всласть наговориться. Черная шелковая куртка еще сильнее подчеркивала худобу Чэня. Он то и дело цеплялся носками своих плетеных сандалий за выщербленные камни и каждый раз при этом смущенно улыбался, одними глазами, узкими и светло- карими. И Сунь тоже отвечал ему улыбкой. Так они и шагали, поглощенные друг другом, лишь изредка взглядывая на неподвижную гладь моря и острые пики мачт.

— А мы тут без тебя создали школу для детей китайских эмигрантов. Китайское классическое образование должно прочно привязать их к родине.

— А что еще дает эта школа? — оживился Сунь.

— Там преподают историю Запада, географию. Учебное заведение можно было бы назвать «Школа Востока и Запада».

— Гм, звучит неплохо. — Сунь помолчал, зябко поежился — с моря потянуло холодом. — Как ты думаешь, не пригласить ли кого-нибудь из реформаторов преподавать в школе классические науки? Это и будет первый шаг для сближения.

Чэнь улыбнулся — как это похоже на Суня: поставить на службу делу даже такое небольшое событие, как создание школы.

— Можно попробовать.

— Только не считай меня пустым мечтателем, как реформаторы. — Сунь тронул Шао-бо за плечо.

Чэнь Шао-бо рассмеялся. Все-таки это было прекрасно, что Сунь наконец-то с ними!

— Пора возвращаться в гостиницу — становится сыро и холодно.

— А разве я не говорил тебе, Шао-бо, что осеннее тепло обманчиво?

* * *
Сунь достал писчую кисточку и присел к столу — давно уж он собирался написать мистеру Кэнтли, но все не хватало времени. И сейчас он только что вернулся из-за города, куда ездил к одному китайскому эмигранту. Он чувствовал себя несколько усталым, а главное, подавленным. Поездка лишний раз подтвердила его наблюдения — большинство китайских эмигрантов хочет лишь тишины, спокойствия и любой работы, чтобы жить. А в Китае нарастает новый вал крестьянского движения, и не воспользоваться этим, не поддержать его было бы преступлением…

Западная стена комнаты раздвинута. Из крошечною садика потягивает сыростью, запахом прелых листьев. Шао-бо растянулся на циновке и в тусклом свете лампы перелистывает какую-то книгу.

Нет, и сегодня не пишется письмо!

В дверь тихонько постучали — так всегда стучит хозяйка гостиницы. И тут же раздался ее голос:

— Господин спрашивает доктора Сунь Ят-сена.

— Какой господин?

— Это, верно, тот самый, что давно тебя разыскивает, Сунь. Я тебе рассказывал о нем — Миядзаки Торадзо, сочувствует Союзу возрождения, — пояснил Шао-бо, закладывая недочитанную страницу шелковым шнурком.

— Просите, любезная госпожа!

Мягко ступая и слегка щурясь после улицы, в комнату вошел гость.

— Приношу глубочайшие извинения за непрошеный визит, — поклонился он, протягивая свою визитную карточку.

— Миядзаки Торадзо? Брат Язо Миядзаки? Гость поклонился еще почтительнее.

Да, помнится, Язо, старый японский друг Суня, говорил ему о том, что у него есть братья, которые живут на Хоккайдо. Значит, это один из них. Интересно, что привело сюда Торадзо?

В комнате возникла неловкая тишина. Наконец Миядзаки сообщил, что брат его умер.

— Я пришел к вам выполнить последнюю волю Язо. Я знаю, кто вы, он мне доверился. И завещал во всем помогать вам. Я глубоко чту своего брата, его воля — для меня закон. Поэтому я здесь… — Торадзо наклонил голову, вспомнил свой последний разговор с Язо. Он был не только о Сунь Ят-сене. «Скоро я уйду в мир иной, — сказал ему брат. — Но в этом я кое-что задолжал. Расплачиваться придется тебе. Через две недели ты примешь посвящение в общество «Черный дракон»». «Но ведь я уже член «Гениоша», союза самураев, ты же знаешь», — возразил Торадзо. «Тем лучше, «Черный дракон» создается внутри «Гениоша». Я дал обет, Торадзо, и ты меня заменишь».

Что было потом, Торадзо не хотел вспоминать, не в ушах его так и стоял надтреснутый, тягучий, порой переходящий в крик голос Учидо Риохейе, вождя «Гениоша»: «Япония — величайшая страна Азии! Японцы призваны править миром, но какая вопиющая несправедливость — они ютятся на нескольких крошечных островах. О братья! Обратите свои взоры на Запад. Там, от берегов Южно-Китайского моря до Амура, раскинулась Поднебесная. Какое огромное, но немощное государство! Народ его нуждается в твердой руке. Цинский режим давно прогнил до самого основания: вонзим же свои мечи в слабый ствол — поможем рухнуть гнилому дереву. Покорим Поднебесную! Сделаем первый шаг на пути покорения мира — создадим единую азиатскую державу под эгидой нашей возлюбленной родины, Страны восходящего солнца! Выполняя задания, помните, что отныне наш девиз: «Граница Японии — от Южно- Китайского моря до Амура»». ««Черный дракон» — это же китайское название Амура», — промелькнула тогда мысль у Торадзо. Сейчас он пристально смотрел на сидящего перед ним Сунь Ят-сена и чувствовал, что отныне все перепуталось в его жизни: верность и измена, любовь и ненависть, честь и бесчестие. Лабиринт, из которого нет выхода…

Сунь поднялся, подошел к Торадзо, обнял его. Он заметил, что японец дрожит, как в лихорадке, и накинул ему на плечи свой теплый плащ. В душе у Миядзаки что-то дрогнуло — впервые за много месяцев после смерти Язо. Искренность, душевная щедрость — как не хватает этого в жизни Торадзо! Сердце его откликнулось на теплый прием, который оказал ему Сунь Ят-сен. Миядзаки вдруг ясно понял, что при любых обстоятельствах он не допустит, чтобы по его вине с головы Сунь Ят-сена упал хотя бы один волос.

— Шао-бо, попроси хозяйку, чтобы у нас разожгли жаровню, сегодня мы сами приготовим ужин, — донесся до Торадзо как бы издалека голос Сунь Ят-сена. Все еще дрожа, он смотрел, не отрываясь, на яркие язычки пламени в жаровне, на плавные движения рук Чэнь Шао-бо, достававших из одной чаши лепестки хризантем, а из другой — кусочки мелко нарезанной курицы. «Ужин по старым китайским традициям, для ученых и философов, — сообразил Миядзаки, — мне оказана высокая честь…»

Мирно горела керосиновая лампа. На ее свет залетали в окно ночные бабочки. Они ударялись о стекло и падали на циновку, оранжевые и лохматые, как язычки пламени в жаровне. Язо, «Черный дракон», Учидо Риохейе — все это куда-то отодвинулось, и не было ничего, кроме этой тесной комнаты, густой черноты за окном и двух людей, ставших почему- то родными, как братья.

— Я решил вступить в Союз возрождения Китая и всегда и во всем помогать революции, — произнес Миядзаки. — Вы мне верите? — Глаза его горели, румянец заливал щеки, выдавая нетерпение сердца. — Цель китайских революционеров спасти Китай от упадка и раздела великими державами — великая цель. Я могу поговорить с влиятельными людьми в Японии, они окажут содействие Союзу возрождения. В случае успеха доктору Сунь Ят-сену следовало бы познакомиться с господином Инукаи Цуёси. Его превосходительство возглавляет стоящую ныне у власти партию Кокуминто и не склонен избегать общества китайских революционеров. О докторе Сунь Ят-сене он, конечно, знает (после того как доктор опубликовал заметки о своих лондонских злоключениях, его имя обрело большую популярность не только в Европе). Инукаи Цуёси — деятель прогрессивного направления, не то что его противник Окума, министр иностранных дел, который делает ставку на реформаторов.

Все это Миядзаки высказал одним духом, как бы боясь, что Сунь не дослушает его до конца. Сунь ободряюще улыбнулся — ему нравился брат Язо, его откровенность, его горячность. Кроме того, мысль о содействии японцев внушала ему надежды.

— Прекрасно! — ответил Сунь. — Приходите завтра, я сведу вас с господином Чжэн Ши-ляном…


Чжэн Ши-лян появился в Иокогаме рано утром. Он привез с собой подробный план объединения тайных крестьянских обществ на юге Китая. По его мнению, объединенные, они представляли собой силу, способную совершить революцию.

— Рассчитывать на крестьянство?! — удивился Сунь Ят-сен. — Нет, Ши-лян, земля слишком крепко держит тебя. Крестьянство способно лишь на стихийный бунт, не более того. А нам важно успешное начало. Тогда весь народ пойдет за нами.

Но Чжэн Ши-лян не торопился соглашаться с Сунем.

— Ты прав, Вэнь, крестьяне — народ темный и в политике не разбираются. Но ведь революцию- то мы делаем для них! Ты утверждаешь, что они не пойдут дальше лозунга «Долой цинов!». Верно! Да ведь и наша революция начинается с того же. Значит, нам по пути! А союз с реформаторами — он ведь основан на том же!

— Серьезный довод. Но сможет ли Союз возрождения повести за собой крестьян, организовать эту силу? Это надо хорошенько обдумать. А сейчас позволь тебе представить господина Миядзаки Торадзо. — Он повернулся к сидевшему в углу японцу. Миядзаки, молча слушавший разговор Сунь Ят-сена и Чжэн Ши-ляна, глубоко поклонился, почтительно опустив обе руки.

* * *
Император Гуансюй проснулся поздно. Сон его был тяжелым, очевидно, от чувства страха, для которого у императора имелись веские основания: ему стало достоверно известно, что Жун Лу, глава партии императрицы, бригадный генерал, возглавляющий приказ общественных работ, замышляет правительственный переворот. Цель этого переворота — отстранение его, Гуансюя, от власти и возвращение к правлению императрицы Цы Си. Гуансюй видел, что его поведение, особенно покровительство реформаторскому движению, настораживало императрицу.

Реформаторы во главе с Кан Ю-вэем, вольнослушателем императорской академии, возмущенные капитулянтской политикой цинского двора, терпевшего сокрушительное поражение в войне с Японией, требовали проведения в стране политических реформ. С одной стороны, Гуансюй мог не опасаться — эти «реформы» не вывели бы страну за рамки просвещенного абсолютизма. С другой — в многочисленных посланиях господина Кана императору содержалось настойчивое напоминание об уроках французской революции и судьбе Людовика XVI. И шестнадцатого июня 1898 года Гуансюй удостоил Кан Ю-вэя аудиенции в своей летней резиденции. Конечно, императрица осведомлена, что, начиная с того дня, ее племянник принимает у себя главу реформаторов и прислушивается к его советам. Кан Ю-вэй импонирует Гуансюю не только предложениями совершенствовать в Китае земледелие, поощрять промышленность и торговлю и предупреждениями об опасности раздела страны иностранными державами. Господин Кан так искренне клянется императору в безграничной преданности, что это тронуло бы и менее недоверчивое сердце, тем более что такая добродетель, как верность, в императорском дворце отнюдь не процветала. Вот и теперь, когда настал трудный час, реформаторы обещают прийти на помощь Гуансюю в его борьбе против партии императрицы, против ненавистного царедворца Жун Лу. Генерал Юань Ши-кай, начальник судебной палаты провинции Чжили, командующий новой армией, рекомендован Гуансюю как человек, на которого можно во всем положиться. Сегодня Гуансюй примет генерала.

Облачившись при помощи слуг в платье «желтого блестящего» императорского цвета, император проследовал в Чжун-Хэтэ, Палату мира. Взгляд его привычно задержался на искусно вырезанном из нефрита дереве. Оно стояло в левом углу Палаты, у входа, и, любуясь им, император одновременно не выпускал из виду двери. Внезапно он вздрогнул. Опять эти часы! Скрипнули и растворились дверцы сандаловой коробки на высоком постаменте из яшмы. Из них выскочила крошечная золотая обезьянка и трижды протянула коралловый персик агатовому слонику. Три часа! Император поморщился. Его пухлое лицо, утратив гладкость, мгновенно приобрело сходство со старым потрескавшимся фарфором. Генерал Юань Ши-кай опаздывает! Гуансюй приподнялся в кресле, и в то же мгновение глубокие складки парчового занавеса пришли в движение: не переставая низко кланяться, в Палату вошел Юань Ши-кай. Генерал был одет пышно и со вкусом, его пристрастие к роскоши давно было известно при дворе: длинный голубой халат расшит замысловатым орнаментом, на черных туфлях — вышитая птица феникс, символизирующая императрицу.

Юань Ши-кай опустился на колени возле шахматного столика, прямо перед Гуансюем, и замер в ожидающем поклоне.

— Как ты думаешь, генерал, императрица знает, что ты у меня? — быстро спросил Гуансюй.

Юань Ши-кай про себя улыбнулся, но ответил серьезно:

— Я принял все меры предосторожности, о Сын Неба! — и подумал: «Ах, Гуансюй, Гуансюй! Вам бы побольше храбрости. Затеяли дело, так надо до конца идти!»

— Какие же новости ты принес, генерал? — спросил император, отмечая про себя: «До чего же бесстрастное лицо, ничего на нем не прочтешь. Не прост, ох, не прост этот генерал. Ну да выбирать не приходится».

— Ничего нового, о Сын Неба! В провинциях — крестьянские бунты, ваша казна не успевает отпускать субсидии на постройку новых тюрем. И в городах волнения, особенно на Юге.

— Чего же хотят, о чем толкуют наши сограждане?

В глазах Юаня метнулись тревожные огоньки. Он выпрямился, не поднимаясь с колен, взял с шахматного столика слоновой кости фигурку, изображающую императрицу, замялся.

— Я жду!

— О Сын Неба! Страна недовольна правлением «Самой», — испуганно и словно нехотя выдавил из себя генерал.

Гуансюй мгновенно утратил все свое величие. Усы, ниспадавшие на пухлые губы двумя жидкими прядями, заметно задрожали. «Настоящий купец, — брезгливо подумал Юань Ши-кай. — Разве таким должен быть император?» Он знал, чего хочет от него Сын Неба. Поклонившись, генерал изящным движением не поставил, а положил фигурку шахматной повелительницы к ногам шахматного императора. Сын Неба собрал усы в кулак и задумался. Наступила длительная пауза.

— Встань. Мы поняли тебя, генерал, ты согласен помочь нам, — изрек он наконец. — Свяжись-ка еще раз с господином Кан Ю-вэем. Начинать задуманное следует постепенно, с отдельных реформ.

— Слушаюсь. Осмелюсь спросить: это все? — осторожно проговорил Юань Ши-кай.

— Нет, не все. — Император испытующе посмотрел на Юаня. Казалось, узкие глаза генерала смотрят преданно. — У вас в руках армия, генерал! Защитите же своего императора! А Жун Лу необходимо… — тут он понизил голос, — впрочем, подробности тебе расскажет Кан Ю-вэй. Нашими милостями обойден не будешь — назначаю тебя главой военного приказа.

Генерал распростерся ниц. Гуансюй поморщился:

— Встань, генерал, да погляди лучше, нас не подслушивают? — Случай с императором Тунчжи был слишком поучителен, Гуансюй не хотел бы раз- делить его участь[9].

Юань Ши-кай, крадучись, приблизился к занавеси и резким движением провел саблей по тяжелым узорчатым складкам.

— Никого, ваше императорское величество! Юань Ши-кай оглянулся и… не поверил своим глазам: Гуансюй откинулся на спинку кресла, желтоватые веки опущены, рот приоткрыт — Сын Неба спал!

Пятясь задом и низко кланяясь, генерал покинул Палату.


Вскоре господин Кан Ю-вэй, назначенный секретарем Палаты внешних сношений, и его сподвижники — господа Лян Ци-чао и Тань Сы-тун — выдвинули проект создания национального университета. Поговаривали о реорганизации армии, о создании армии по европейскому образцу, о поощрении национальной промышленности и торговли. Тань Сы-тун, получив аудиенцию у Юань Ши-кая, изложил ему план реформаторов: убить Жун Лу и взять под надзор императрицу Цы Си. На мгновение показалось Тань Сы-туну, что генерал колеблется.

— Если вы не согласны, донесите императрице, и у вас будет все — богатство, слава, — заметил Тань Сы-тун.

— За кого вы меня принимаете? — возмутился генерал.

* * *
В самый разгар кампании по проведению реформ вдовствующая императрица, поразив двор, внезапно удалилась в свой новый летний дворец Ихэгуань. Дворец воистину был великолепен. Еще бы! Ведь на его строительство уплыли средства, предназначавшиеся для создания китайского флота!

В один из осенних дней Цы Си, великая прародительница и благодетельница Поднебесной, отдыхала в беседке, увитой розами. Дворец был окутан послеобеденной дремой, в беседке тихо. Не слышно ни малейшего звука. Слабое сентябрьское солнце пробивается сквозь густую, совсем еще зеленую листву и неровными, причудливыми бликами ложится на тянь- цзинский ковер.

В дверях беседки у большого мольберта, боясь нарушить покой императрицы, застыла маленькая хорошенькая рисовальщица. Но императрица не спит. Сквозь полусомкнутые ресницы она тайно наслаждается созерцанием искусного творения — Храмом мудрости. Пурпурные многоярусные крыши храма повторяют себя в серебристой глади озера. Любимый храм, любимый цвет. Он напоминает Цы Си о кровавой цене трона. Да, сколько сил, сколько лет было потрачено на достижение цели! Она начинает чувствовать усталость, жизнь неумолимо движется к закату, а сделано еще не все.

Луч предзакатного солнца упал на впалую грудь императрицы, оттенил глубокие борозды, оставленные временем на ее властном пергаментном лице, поиграл в заметно поредевших, некогда прекрасных волосах. «Реформаторы дурно влияют на императора, — думала она. — Этому надо положить конец. Да и стоит ли такому императору, как Гуансюй, оставаться у власти? Все равно ему трона не удержать.

Он и так становится пешкой в руках вольнодумцев. На юге Китая положение тревожное. Жаль, что полиции не удалось убрать этого мятежника, Сунь Ят-сена».

Цы Си в сердцах отпихнула подушки, подложенные под ступни, тяжело поднялась и пошла к мольберту. Зашуршало тяжелое парадное платье, расшитое золотом и жемчугами. Очнулись сонные евнухи, поползли на коленях, обмахивая госпожу веерами.

— Кто это? — грозно спросила императрица, тыча сухим темным пальцем в лицо на портрете. — Что это за старуха, я спрашиваю?!

Рисовальщица упала в ноги императрице и замерла.

— Разве я такая уж дряхлая? К утру переделаешь. Вставай же, к нам, кажется, жалует господин Жун Лу.

Действительно, с противоположного берега отчалила большая лодка с драконом на носу. Гребцы работают проворно, значит, Жун Лу через полчаса будет тут.

Императрица покинула беседку и медленно пошла бесконечной надводной галереей, украшенной тридцатью тысячами пейзажей озера, на котором стоит летний дворец. А вот и вид Храма мудрости. Эту картину писал искуснейший Цзу. Пожалуй, рановато она приказала его умертвить, но было бы очень обидно, если бы он посмел подарить свой талант кому-нибудь другому… Не изуродованные в детстве бинтованием ноги Цы Си ступали твердо и уверенно.

— Мы примем господина Жун Лу в Храме мудрости, — бросила она главному евнуху, почти не размыкая тонких, подкрашенных губ.

— С чем пожаловал? — спросила она главу своей партии, неподвижно возлежа на кожаных подушках. В храме стоял полумрак, только что погашенные свечи испускали приторный навязчивый аромат.

Губы у Жун Лу дрожали, когда он собирался с духом произнести дерзкие слова.

— Говори же! — прикрикнула Цы Си, почуяв недоброе.

— Гуансюй готовит правительственный переворот: во время предстоящего в Тяньцзине инспектирования войск ваше императорское величество и я, ваш преданнейший слуга, будут взяты под стражу.

— Откуда известно? — даже не поведя бровью и не изменив позы, спросила императрица. Но каков Гуансюй! Быстро он оправился от страха. Цы Си вспомнила, как она приструнила племянника, велев бросить его любимую наложницу в глубокий колодец.

— Юань Ши-кай… Он предан нам душой и телом!

— Распорядись, я возвращаюсь в Пекин. Прибыв в Пурпурный город, Цы Си немедленно послала за Гуансюем: «Навести бедную тетку. Она нездорова, надо кое о чем посоветоваться — ведь никто не вечен». Приманка, право, недурна.

Обрядившись в парадное платье, Цы Си встретила племянника с намерением не выпускать его из рук.

— Ну, что ты думаешь о своей тетке, Сын Неба? — небрежно спросила она. «Сын Неба» — в устах императрицы эти слова звучали как простое обращение — ни одной почтительной ноты! Гуансюй оробел. Впрочем, встречи с Цы Си никому не приносили добра!

Императрица презрительно оглядела неказистую сутулую фигуру императора. Гуансюй стоял на коленях.

— Молчишь, Сын Неба? Тогда скажу я. Ты заодно с теми, кому не по нраву императрица Цы Си, Гуансюй! Но тигр не настолько дряхл, чтобы разжать челюсти!

Кровь прилила к щекам Гуансюя. Сердце забилось гулко, Где-то у горла, причиняя такую же боль, как тогда, при известии о гибели любимой наложницы. «Не тигр, а поганая волчица», — подумал император. И тут же обожгла догадка: его предали. Но кто?

— Говорят, ты считаешь, что птице-фениксу пора улететь?

Император похолодел. Юань Ши-кай — вот кто предал его! Берегись, генерал, если Гуансюй выберется отсюда живым, не миновать тебе чаши с ядом!

— О, господин! — произнес Гуансюй, зная, как любит Цы Си, когда к ней обращаются, как к мужчине. — О, повелитель! Я хочу одного — облегчить вашу ношу. Управлять таким государством, как Поднебесная…

Императрица махнула рукой: генерал Юань Ши-кай сказал правду.

— Мне очень жаль, племянничек, но придется тебе у меня задержаться.


Генерал Юань Ши-кай, с нетерпением ожидавший окончания визита императора к императрице, вздохнул свободно: дело сделано — Сын Неба брошен в тайную тюрьму в замке дворцового парка. Из темницы Цы Си еще никто не выходил живым. И еще одно утешительное известие: арестованы Тань Сы-тун и с ним еще шесть реформаторов. Уже подписан указ об их казни — преступники будут заживо рассечены на куски. Жаль, что Кан Ю-вэй и Лян Ци-чао сумели удрать, этих двух генерал особенно не любил. Ну да бог с ними, улов был и так неплохой. А главное — «Сто дней реформ» закончились!

Глава вторая КИТАЙ СПАСЕТ РЕВОЛЮЦИЯ!

Господин Кан Ю-вэй своим сторонникам в Токио:

— Разве можно сотрудничать с Союзом возрождения, господа? Одно такое предположение — сама нелепость! Во главе Союза стоит доктор Сунь Ят-сен, а он не знает учения великого Конфуция!

Доктор Сунь Ят-сен своим соратникам:

— С этим пора кончать! Довольно нам играть в единство, пора называть вещи своими именами. Китаю нужны не реформы, а революция. Только революция!

Туманным летним утром Миядзаки Торадзо возвращался в Токио. Солнце только вынырнуло из моря и плавало в тонкой паутине облаков. Чайки сопровождали уходящих в море рыбаков криком и суетой. А на пристани уже шла торговля ночным уловом: громко выкрикивали цены комиссионеры, стараясь их перекричать, торговцы называли свои; огромные корзины с рыбой, груженные на тележки, отбывали в город.

Миядзаки вдохнул полной грудью такие знакомые, родные запахи, огляделся и подозвал рикшу. Старенькая коляска мягко покатилась по обочине шоссе. Навстречу побежали уютные загородные виллы, утопающие в зелени, горячей влагой задышал вдогонку ветер, рубашка прилипла к спине. Становилось жарко, но рикша бежал проворно, взрывая ногами пыль, и она оседала на его лодыжках, стройных и гладких, как полированный камень. Седоку было видно, как по голой спине рикши стекают струйки пота, а пояс его хлопчатобумажных штанов совсем намок. Невольно подумалось, что и самого Миядзаки ждут дела не из легких: Сунь потребовал от него достать оружие как можно скорее. Но пока из этого ничего не выходило. Руководство «Черного дракона» формально не отказывало китайцам, но в то же время ничего и не предпринимало. Миядзаки знал, что на юге Китая полным ходом идет подготовка к восстанию, в Амой и Шаньтоу стягиваются повстанцы, которых надо срочно вооружить — не воевать же им голыми руками! Все это рассказал Миядзаки Сунь Ят-сен, умоляя его под любые обязательства достать денег и закупить винтовки и патроны. Были бы у Торадзо деньги, он, не задумываясь, отдал бы их Сунь Ят-сену. Никогда прежде не мог он себе представить, что дружба — такое нелегкое дело! Особенно теперь, когда ему пришлось вступить на путь обмана и предательства. «Черный дракон» и Сунь Ят-сен, ложь и правда — как совместить это в себе?

Так думал Миядзаки по дороге в город. У поворота на центральную магистраль он расплатился с рикшей и пошел пешком. От морской прохлады здесь уже не осталось и следа, над городом колыхалась тяжелая жара. Казалось, красный кирпич зданий раскалился еще сильнее, а серый стал пепельно-белым. Идти домой не хотелось, надо было собраться с мыслями, а если уж быть откровенным — забыть обо всем, бежать от самого себя.

Миновав Гинзу, Торадзо незаметно для себя очутился неподалеку от храма. Открытые двери манили к себе не столько посулами очистительной молитвы, сколько обещанием прохлады. Миядзаки скинул туфли и шагнул в полумрак.

* * *
Через несколько дней, раздобыв с помощью Инукаи Цуёси несколько тысяч иен, Миядзаки решил срочно выехать в Иокогаму: Сунь ждал оружие, которого Миядзаки достать не смог, может быть, хоть деньги реабилитируют его в глазах Сунь Ят-сена. Перед отъездом Миядзаки был приглашен к Инукаи. «Проклятые англичане пронюхали, что в провинции Гуандун готовится бунт, — сказал Инукаи Цуёси. — Скверно. В случае успеха Сунь Ят-сена они, конечно, попытаются создать на Юге правительство, независимое от Пекина, и сформировать его из людей, преданных английской короне. Разумеется, во главе правительства станет Сунь Ят-сен, но вполне вероятно, что в него войдет и сановник Ли Хун-чжан. Он сейчас в опале, и есть основания полагать, что он пойдет на полный разрыв с цинским двором. Вам, господин Миядзаки, следует уговорить Сунь Ят-сена отказаться от встречи с Ли Хун-чжаном, если она будет предложена». Более ничего объяснять Миядзаки не пришлось: за спиной Ли Хун-чжана стоит Англия, соперница Ниппон в Китае, и японцы вовсе не намерены допустить усиления ее влияния. Миядзаки немедля выехал в Иокогаму.

— Тебя не упрекнешь в медлительности, мой друг! — довольно проговорил Сунь, поднимаясь навстречу гостю и крепко обнимая его. Лицо Суня светилось радостью и надеждой, зато у Миядзаки сразу испортилось настроение.

— Ну, как успехи? Достал оружие? Ах, деньги… Пока только деньги… Ну что ж. И это неплохо. Однако оружие — вот что главное, дорогой Торадзо. — Сунь внимательно посмотрел на Торадзо. — Да что с тобой? У тебя утомленный вид. А какие тени под глазами! Отдыхать, отдыхать…

Торадзо и впрямь чувствовал себя прескверно: он плохо переносил переезды по морю, сильно устал, да и постоянные угрызения совести не давали ему покоя — чувство вины перед Сунем не оставляло его ни на минуту. Он послушно опустился на прохладную циновку и отдался заботам друга. Сунь заварил по-китайски чай — на одного, в большой фарфоровой чашке с крышечкой, принес миску с любимым Торадзо сухим печеньем, приготовленным на патоке, — он давно уже заметил, что всем лакомствам Торадзо предпочитает эти хрустящие шарики без начинки.

Торадзо с жадностью отхлебнул из чашки зеленоватой жидкости с легким цветочным запахом. На висках и на верхней губе у него проступили крупные капли пота.

— Да ты весь дрожишь! — забеспокоился Сунь. — Уж не лихорадка ли у тебя? Паршивая болезнь! Помнишь, как она потрепала Чжэн Ши-ляна? Я сейчас выйду, куплю хины — у меня вся вышла.

Торадзо сделал протестующее движение рукой, но Сунь его перебил:

— Ложись и не вздумай подниматься. Как- никак я врач, а врачу должно повиноваться.

Диагноз Суня подтвердился: у Миядзаки начинался приступ лихорадки. Он пролежал восемь дней, а когда на девятый поднялся, казалось, что от него остались кожа да кости.

Сунь Ят-сен вернулся в тот день поздно. Сначала Миядзаки услышал, как он вполголоса разговаривает с хозяйкой, затем зашуршала раздвижная дверь и появился Сунь.

— Где ты пропадал весь день? Я заждался тебя, — тихо сказал Торадзо.

— Не сердись, приятель, — неотложные дела. Мне предстоит встреча с Ли Хун-чжаном, точнее, с его доверенным лицом. Кстати, приехал Чэнь Шао-бо. Наши дела с газетой налаживаются.

— Зачем приехал господин Чэнь?

— Будет сопровождать меня в поездке.

— Поедете на континент?

— О нет. Сядем на японское судно, идущее в Гонконг, а в пути пересядем на китайский пароход.

— Рискованное предприятие! — Миядзаки сел на татами[10] подтянув ноги к подбородку.

— Без риска не обойтись. Нам нужны союзники, Торадзо.

Мысли у японца заметались. Проклятая слабость! Надо что-то предпринять, и незамедлительно. Как воспрепятствовать этой встрече? Может быть, стать ее участником? Он провел ладонью по затылку, ероша густые волосы. На лице его проступил яркий, неестественный румянец, заметный даже при скупом свете. «Уж не туберкулез ли у него?» — с тревогой подумал Сунь Ят-сен.

— Тебе не нужно ездить на эту встречу, Сунь, — горячо произнес Торадзо. — А вдруг это ловушка? Вспомни Лондон! И почему на встрече не будет самого Ли Хун-чжана?

— А! Ловушка, Лондон! Сговорились вы все, что ли? И Шао-бо твердит о том же. Если всего бояться, то надо идти в монахи, а не в революционеры: монастырские стены крепкие, за ними хорошо отсиживаться, — рассмеялся Сунь. — Если уж они хотят меня убить, то не проще ли прихлопнуть где-нибудь в глухом переулке, чем затевать такую кутерьму с пароходами! Дешевле, и без шума.

Миядзаки нахмурился. Строго законспирированная встреча в море — слишком удобный случай обезглавить Союз возрождения! Миядзаки чувствовал это сердцем и потому особенно настойчиво убеждал Сунь Ят-сена: впервые он охотно следовал приказу «Черного дракона».

Сунь и сам не особенно верил готовности Ли Хун-чжана сотрудничать с революционерами. Но почему бы все же не попробовать, тем более что инициатива исходит от той стороны. А у Ли Хун-чжана огромные финансовые возможности и связи. Его поддерживают англичане, у англичан же можно достать оружие.

Миядзаки долго уговаривал Сунь Ят-сена, пока в какой-то момент не заметил, что тот не слушает его. Через несколько дней, когда они сидели в маленькой харчевне неподалеку от Храма белого слона, Сунь неожиданно предложил:

— Если ты чувствуешь себя вполне здоровым и не трусишь, не хочешь ли сопровождать меня? Кстати, со мной едет еще один японец в качестве советника. Так как?

Миядзаки ответил Сушо благодарной улыбкой.


Японское судно «Ниппон мару» вышло в открытое море и легло курсом на юг. Сунь Ят-сен поднялся на палубу: хотелось побыть одному, как всегда, когда на душе становилось скверно. Перед самым отплытием пришла недобрая весть — ураганом разбило шхуну, которая везла в Амой оружие. Сколько потонуло надежд! Теперь переговоры с Ли Хун-чжаном приобретали особое значение. Сунь почувствовал, что рядом с ним кто-то встал: Торадзо, утопив подбородок в высоком вороте халата, тоже задумчиво смотрел на море.

— Сможет ли Ли Хун-чжан в случае удачных переговоров снабдить нас английским оружием? Как ты думаешь, Торадзо? — обратился к нему Сунь.

— Сомневаюсь, — пробормотал Миядзаки, болезненно морщась.

— Тебе все еще нездоровится? — участливо спросил Сунь, заметив, что Торадзо не по себе. — Ты слишком легко одет.

— Нет, Сунь, не беспокойся, я совсем здоров. Мой халат? О, я еще поддел жилет. А знаешь что у меня под халатом? Дай-ка руку.

— Меч?

— Да, самурайский меч, семейная реликвия.

— Для чего тебе меч, Торадзо?

— Всякое может случиться, а стреляю я плохо. С мечом чувствуешь себя увереннее. Кстати, Кан Ю-вэй перебрался в Сингапур, слыхали?

— Спокойного убежища ищет, вот и ринулся под крылышко англичан, — усмехнулся Чэнь Шао-бо, — он тоже поднялся на палубу.

— Не думаю, — возразил Сунь. — Скорее всего — реформаторы хотят быть поближе к Гонконгу, — там у них больше единомышленников. Увы, находятся еще люди, которые верят в великого реформатора, как он сам — в Конфуция. — Сунь улыбнулся собственной наивности, вспомнив, как несколько лет назад добивался приема у Ли Хун-чжана, собираясь предложить ему свой проект реформ. Что же изменилось теперь? Что вынудило Ли Хун-чжана идти на переговоры с революционерами? А может быть, он, Сунь, думает о Ли Хун-чжане хуже, чем тот заслуживает? В конечном счете ситуация в Поднебесной такова, что всякий честный человек, в ком есть хоть капля любви к родине, не может не задуматься, куда идет Китай! Что ж, скоро все разъяснится!

Пароход сбавил пары — подходили к Гонконгу. Глухой черной ночью, дав условный сигнал, к ним приблизилось маленькое китайское суденышко. Эмиссар Ли Хун-чжана доложил о готовности к встрече с доктором Сунь Ят-сеном. За час до его прихода Миядзаки решительно заявил:

— Сунь Ят-сен должен остаться на пароходе, вместо него на переговоры поеду я.

Неожиданно спутники Сунь Ят-сена поддержали японца. Только Сунь возражал. Чэнь Шао-бо отозвал его в сторону:

— Следовало бы сказать тебе раньше… Прошел слух, что доктора Сунь Ят-сена хотят заманить в Китай. Может, как раз сегодня… Миядзаки, пожалуй, прав. Пекин не Лондон, оттуда живым не выйти. А японца, если даже арестуют, выпустят.

— Вы не доверяете Ли Хун-чжану? — тихо спросил Сунь Ят-сен.

— Наивный ты человек, Сунь. Осторожность в таком деле не помеха. Иди, переоденься, Миядзаки уже пошел в каюту.

* * *
— Поторопитесь, господа, лодка ждет вас! — крикнул в раскрытую дверь каюты помощник капитана.

С борта японского судна сбросили веревочную лестницу. В тусклом свете фонаря посланцы увидели невысокого грузного китайца.

— С кем имею честь говорить? — высоким, несколько визгливым голосом произнес он, едва гости поднялись на палубу, и представился:- Лю Сюэ-синь.

Где Торадзо доводилось слышать это имя? Он пригляделся: лицо китайца казалось жестким — слишком прямая линия рта, острый нос, через всю левую щеку безобразный шрам от рваной раны. Вспомнил! Он встречал этого господина в Сингапуре. Кажется, он коммерсант, торгует джутом.

— Кто из вас господин Сунь Ят-сен? — спросил Лю, не узнавая Миядзаки.

— Мы готовы выслушать ваши предложения, господин Лю, — учтиво произнес Миядзаки, не отвечая на вопрос.

— Прошу в каюту, господа. — Лю Сюэ-синь прошел вперед.

Помещение каюты неожиданно оказалось просторным, сухим и хорошо освещенным. На стенах были развешены английские офорты с изображением охотничьих сценок. В углу, свернувшись, дремала собака. Увидев чужих, она встала и потянулась на длинных лапах им навстречу. Лю Сюэ-синь приказал ей сесть, и она недовольно вернулась на место, положив длинную злую морду на лапы, замерла, не сводя с Миядзаки настороженного взгляда.

Вежливо улыбаясь, поблескивая золотыми коронками, Лю пригласил Торадзо к столу.

— Как идут дела в Гуанчжоу? — спросил Миядзаки, чтобы завязать разговор.

— Не могу сообщить ничего утешительного, — вздохнул эмиссар, раскуривая трубку и подвигая гостям плоский ящичек с табаком. — Правда, цинские власти ослабили свой контроль над Югом, но армия разлагается, солдаты самовольничают, покидают гарнизон без разрешения, грабят население. От жалоб нет отбоя.

Запоминая каждое слово Лю Сюэ-синя, Миядзаки в то же время разглядывал другого китайца, сидевшего напротив. Торчавшие на его головной повязке узелки напоминали только что прорезавшиеся рожки молодого козленка.

Перехватив взгляд Миядзаки, Лю поспешно сказал:

— Простите, господа, позвольте вам представить второго эмиссара Ли Хун-чжана господина Ли Жуя.

— Когда-то нам приходилось встречаться, господин Сунь Ят-сен, — незамедлительно напомнил Ли Жуй. «Сейчас этот «козлик» догадается, что я не Сунь Ят-сен», — подумал Миядзаки, холодея.

— В свое время вы подавали прошение на имя моего господина, помните, в Пекине?

Миядзаки вздохнул с облегчением — Ли Жуй ни о чем не догадывается. Секретарь Ли Хун-чжана! Торадзо про себя улыбнулся: кажется, старый Ли всерьез задумался над перспективой стать главой революционного правительства на Юге!

— Можно ли считать окончательным решение господина Ли Хун-чжана пойти на разрыв с Пекином? — задал свой главный вопрос Торадзо.

— Все будет зависеть от обстоятельств, — начал осторожно Лю и взглянул на второго эмиссара. Тот едва заметно кивнул. Голос Лю зазвучал увереннее: — Мы готовы оказать финансовую поддержку революции. Размеры помощи будут зависеть от ваших успехов, господин Ли Хун-чжан никогда не бросает денег на ветер.

— Значит, помощь только в случае успеха? — обнажил смысл сказанного Торадзо.

— Доктор Сунь, вы слишком категоричны, — возразил Ли Жуй. — Мы обещаем южному правительству семь-восемь миллионов таэлей. Новому правительству.

«Понял, «козлик», понял. Политэмигранту Сунь Ят-сену вы не протянете и медного гроша», — с горечью подумал Миядзаки, а вслух спросил:

— Что вы за это хотите?

— В состав правительства должен войти господин Ли Хун-чжан или его представитель. Что вы на это скажете, доктор?

«Доктор, должно быть, отдаст приказ распустить повстанческую армию», — подумал Миядзаки.

— Вполне вероятно, — ответил, помедлив, Миядзаки и поднялся. — Ну, господа, нам пора.

— Одну минуточку, доктор Сунь. Было бы желательно, чтобы и господин Кан Ю-вэй не остался за бортом — он так популярен в кругах кантонской знати! Говорят, он сейчас бедствует, не возьметесь ли вы, доктор, переправить ему в Сингапур несколько тысяч таэлей?

— Деньги будут переданы по назначению. — Миядзаки сухо поклонился. Выходя, он коснулся груди: меч под рукой придавал ему уверенности.

Лю Сюэ-синь вышел проводить гостей. Во время переговоров его, не переставая, мучила мысль о том, что в речи Сунь Ят-сена проскальзывал слабый японский акцент. «Впрочем, — отмахнулся от нее Лю, — доктор ведь долго жил в Японии».


Сунь Ят-сен забросал Миядзаки вопросами. Выслушав его подробный отчет, он помрачнел: Ли Хун-чжан предложил ему взятку за место в правительстве! И это тот человек, которому Сунь нес когда-то свои заветные думы! Значит, почтенные господа сановники желают таскать из огня каштаны чужими руками. Им нужна власть, только власть, и ее они собираются купить за деньги! К дьяволу таких союзников!

Через несколько часов, поручив Миядзаки передать Кан Ю-вэю деньги, Сунь Ят-сен и Чзнь Шао-бо пересели на встречный пароход, идущий к берегам Японии. Но история с господами реформаторами на этом не кончилась: через несколько дней Сунь Ят-сен получил телеграмму из Сингапура: «Арестован. Необходима помощь. Миядзаки».

Сунь Ят-сен немедленно выехал в Сингапур.

— Господин, за которого вы ходатайствуете, совершил тяжкое преступление, — заявил Сунь Ят-сену начальник сингапурской полиции.

— Миядзаки Торадзо — преступник?! Невероятно! — воскликнул Сунь. — Я знаю господина Миядзаки лично и могу поручиться за него.

Начальник полиции внимательно посмотрел на сидящего перед ним господина: тот выглядел очень солидно — превосходно сшитый европейский костюм, лакированные ботинки, но главное — манеры! Нет, этот человек не внушал ему подозрений.

— Тем не менее, вот… — он протянул посетителю лежавший особняком на столе лист бумаги, — это протокол о задержании: господин Миядзаки Торадзо взят при попытке совершить покушение на господина Кан Ю-вэя.

Сунь Ят-сен рассмеялся.

— Нет, это невероятно! — снова повторил он. В его голосе звучала такая уверенность, что начальник полиции невольно посмотрел на протокол в руках посетителя.

— Речь идет о покушении на жизнь уважаемого господина. Улики неопровержимые! Английские власти встревожены. — Полицейский тяжело откинулся в кресло, его студенистые щеки затряслись.

«Английские власти! Если они пронюхают, что прибывший сегодня в Сингапур японский коммерсант с документами на имя Накаямы и господин Сунь Ят-сен — одно и то же лицо, меня немедленно вышлют. Надо торопиться», — промелькнуло в голове у Суня. Он еще раз пробежал протокол глазами и, недоверчиво покачав головой, протянул его начальнику полиции.

— Вы прибыли в Сингапур ради этого японца? Откуда, позвольте вас спросить?

— Из Гуанчжоу. Простите, вы сказали — улики?

— Да, меч и крупная сумма денег, очевидно, плата за убийство.

— Сколько обнаружили денег? — быстро спросил Сунь. — Тридцать тысяч таэлей в непромокаемом клеенчатом пакете? — Брови начальника полиции удивленно поползли вверх.

— Именно так.

— Так вот, господин начальник полиции, задержанный вами Миядзаки Торадзо, мой помощник, уполномочен мною передать эти деньги господину Кан Ю-вэю. Вы не посмотрели мои документы? Пожалуйста.

Начальник полиции долго рассматривал протянутые ему бумаги.

— Миядзаки должен быть немедленно освобожден! — нетерпеливо произнес Сунь. — Мне предстоит заключить в Сингапуре несколько крупных сделок, не терпящих отлагательств, и без помощника мне не обойтись. В ваших руках дела фирмы, которую я представляю!

— Все это довольно убедительно, господин Накаяма, но меч… У арестованного отобрали меч.

Сунь поднялся, давая полицейскому понять, что деловому человеку некогда заниматься такими пустяками.

— Меч — символ храбрости у нас в Японии, — проговорил он как можно небрежнее, — его носит при себе каждый самурай.

— Арестованный — самурай?

— Разумеется. Разве при аресте меч нашли обнаженным?

Полицейский уткнулся в протокол:

— Действительно, оружие было изъято у Миядзаки при личном обыске. Но господин Кан Ю-вэй сам вызвал полицию и обвинил Миядзаки в покушении на его жизнь!

— Только чрезмерно развитое воображение толкнуло господина Кан Ю-вэя на шаг, который не делает ему чести.

— Я распоряжусь освободить Миядзаки Торадзо. Как быть с деньгами?

Сунь оперся на длинную ручку зонта. «Сейчас вы будете наказаны, господин Кан Ю-вэй», — подумал он с усмешкой.

— По справедливости деньги должны достаться вам. Сингапурской полиции причинено столько беспокойства! — Сунь ослепительно улыбнулся.

В тот же миг все было решено: подписан приказ об освобождении Миядзаки, «за введение властей в заблуждение» господину Кан Ю-вэю назначен штраф, а господин Накаяма и господин начальник сингапурской полиции расстались добрыми друзьями.

Переговоры с Ли Хун-чжаном и случай с Кан Ю-вэем окончательно убедили Сунь Ят-сена в том, что союз с реформаторами невозможен, рассчитывать на их помощь бессмысленно. Оставалась последняя надежда на японцев. Революционные войска стягивались к Амою, чтобы начать выступление, ждали оружие, обещанное Миядзаки. Сунь еще не знал, что японцы тоже предали его.

* * *
Чжэн Ши-лян умирал. Один, в заброшенной полуразвалившейся хижине на окраине Гонконга. И вокруг не было никого, кому он мог бы поведать, что с ним случилось… Холера свалила его, едва он добрался в город. Он ведь врач и сразу понял, что это холера. Собравшись с силами, на рассвете он покинул дом, приютивший его, не хотел быть неблагодарным. И вот теперь он лежал совсем один. Голова его пока еще оставалась ясной, хотя он знал, что это ненадолго. Чжэн Ши-лян перебирал в памяти картины минувшего, думал о странностях жизни, в которой воины умирают от болезней, как простые смертные… Когда пришел приказ Сунь Ят-сена о роспуске отрядов, Ян Цюй-юнь закричал: «Не позволю!»

— Но японцы отказались поставить оружие, мы не можем подставлять под пули безоружных людей, мы революционеры, а не убийцы!

— Трусы могут уходить! Мы сами договоримся с японцами! — подбородок Яна задрожал, руки нервно ощупывали карманы. Чжэн Ши-лян брезгливо смотрел на эти суетливые холеные руки.

— Позерство, господин Ян, — устало сказал Чжэн Ши-лян. — Вы и. винтовку- то держать не научились.

— Как вы смеете! — Ян Цюй-юнь бросился к Ши-ляну, уронил пенсне, неловко и беспомощно зашарил по полу. Чжэн Ши-лян обошел его и толкнул дверь плечом. В сущности, Ян был близок к предательству…

Чжэн Ши-лян провел сухим языком по губам — мучила жажда.

…Из Амоя надо было уходить. Распустив армию, они дожидались в маленькой деревушке транспорта, чтобы ехать к морю, где их должен ждать катер. Была тяжелая серая ночь. Дождь топтался по раскисшей земле, горы растворились в едком тумане, и утро не предвещало ничего хорошего. Чжэн Ши-ляну не спалось — всю ночь душил кашель, холодное отчаяние сковало сердце: он никак не мог смириться с поражением, вторым поражением в его жизни. Как живой стоял перед ним Лу Хао-дун, словно упрекая его за этот второй провал.

Утром все были готовы к отъезду. День тянулся томительно долго. После обеда Чжэн Ши-лян еще раз проверил свои записи, тщательно им закодированные, осмотрел и почистил и без того вычищенный револьвер, затянул ремнями походную сумку, в которой кроме жестянки с горстью патронов ничего не было. Ян сидел на полу, подтянув колени к подбородку, и бросал на Чжэн Ши-ляна нетерпеливые взгляды. Только курьер Сунь Ят-сена Ямада Есимаса спокойно похрапывал, подложив под голову кожаный мешок. Не унывал и Тао Сань-го, молодой командир, прибывший в Амой с рекомендательным письмом Сунь Ят-сена.

Повозка, запряженная парой буйволов, пришла к вечеру. Они ехали добрую половину ночи. Буйволы едва передвигали ноги по расползшейся глине. Жидкая грязь от колес летела на седоков. Ян чертыхался и проклинал и эту ночь, и погоду, и все, что привело его сюда. Он мечтал поскорее очутиться в доме своего богатого тестя, чтобы отмыться, отогреться и отоспаться, а главное — ни о чем не думать. А потом он, вероятно, съездит ненадолго в Японию по делам Союза — от этой поездки ему не отвертеться…

Тао Сань-го колебался, вернуться ли ему в деревню к жене или податься в Шанхай и попытаться найти работу. Чжэн Ши-лян собирался к Сунь Ят-сену в Японию. Он напряженно вглядывался в темноту, стараясь уловить желанный шум моря, но все звуки заглушал сильный дождь.

— И откуда только берется такая прорва воды! — беззлобно произнес Чжэн Ши-лян, надвигая на лоб круглую соломенную шляпу.

— Верно, господин, все льет и льет, — живо откликнулся возница обрадовавшись поводу поговорить. — А вчера, в такую непогодь в нашу деревню наезжали два чужака. Пробыли мало, только все расспрашивали, не остался ли в нашей деревне кто из революционной армии, — крестьянин щелкнул бичом, буйволы зашагали проворнее.

— Что же крестьяне ответили?

— По домам, мол, все разошлись.

— А может, это были наши?

— Непохоже, — сказал Тао Сань-го, молча слушавший разговор. — Хорошо, что мы уехали, не нравится мне все это. Цинские ищейки теперь начнут шнырять, — и он погладил револьвер, спрятанный под рубахой.

Близилось утро. В серых тяжелых тучах вдруг прорезался бледный и тоненький серпик месяца. На востоке начинало светлеть. Повозка подъезжала к реке. Предстояло перейти ее вброд, а там уже недалеко и до моря.

— Эй, там, на буйволах! — раздалось вдруг в шуме дождя. Чжэн Ши-лян схватился за револьвер. Четверо всадников настигали повозку.

— Кто из вас Чжэн Ши-лян? — спросил один из них, когда они подъехали вплотную. — У нас для него важное известие.

Чжэн Ши-лян хотел было соскочить с повозки, хотя спрашивавший чем-то ему не нравился, но его опередил Есимаса.

— Что там у вас за донесение? Давайте-ка его сюда! — произнес он и спрыгнул с повозки, радуясь случаю немного размять ноги. В ту же секунду коротко хлопнул выстрел. Как от удара в грудь Есимаса растерянно сел на песок.

— К оружию! — хрипло, не своим голосом крикнул Чжэн, выхватывая наконец пистолет, который, как назло, запутался в складках рубахи.

Тао Сань-го скатился с повозки и, прячась за колесами, дважды выстрелил по всадникам. Ян Цюй-юнь, очевидно, подвернув ногу, слабо застонал, но тут же умолк, прижавшись к земле и пытаясь расстегнуть кобуру непослушными пальцами. Совсем рядом ударил выстрел, это Чжэн Ши-лян стрелял наугад в спину удалявшегося всадника. Есимаса, неловко подвернув под себя руку, уткнулся лицом в землю. Он был мертв. А за ним корчился от боли один из всадников, совсем еще молодой. Тао Сань-го, с обезображенным яростью лицом, подскочил к нему:

— Кто вас подослал?! — он направил в грудь пленнику штык его собственной, валявшейся рядом винтовки. Тот выплюнул грязное ругательство. Тао Сань-го, отбросив винтовку, ударил его наотмашь.

Чжэн Ши-лян склонился над Есимасой. На губах его застыла какая-то мучительно робкая улыбка. О чем он подумал в минуту смерти?..

Чжэн и Тао вырыли штыками могилу в мокром речном песке, похоронили товарища. Ян все это время беспомощно и потерянно топтался рядом, пока Чжэн Ши-лян не прикрикнул на него сердито:

— Посидели бы вы лучше в повозке, господин Ян!

«Нет, с меня хватит, — думал Ян Цюй-юнь. — Больше никаких рискованных предприятий!»

«Да, революция, оказывается, не всем по плечу», — мелькнуло у Чжэна при виде ссутулившейся фигуры Яна.

Вскоре они расстались: Тао пошел на восток, а Чжэн и Ян, добравшись до моря, сели на катер, идущий в Гонконг.

И вот теперь Чжэн Ши-лян умирал…

Глава третья НАСТАЛА ПОРА ОБЪЕДИНИТЬСЯ!

…Летом мне удалось познакомиться наконец с доктором Сунь Ят-сеном. Сейчас мы создали новую партию — Объединенный союз. Сунь Ят-сен — президент Союза, а я его заместитель. Цель наша верная. Русская революция потоплена в крови царским самодержавием, но ходят упорные слухи, что организация русских революционеров ушла в глубокое подполье и не слагает оружия. А ведь корни болезни России те же, что и у Китая…

Из письма Хуан Сина отцу

1905 год застал Сунь Ят-сена в Штатах. Это было второе кругосветное путешествие за последние три года. Поражение под Амоем показало, что настало время активизировать все имеющиеся резервы. Здесь, вдали от родины, Сушо становилось ясно, как никогда, что, пока не будет создана четкая программа революции, на успех надеяться нечего. Эта программа и объединит единомышленников для борьбы. Мысль Сунь Ят-сена в последнее время постоянно работала над проблемой объединения единомышленников. И постепенно в его сознании складывались четкие формулы. Что вдохновит народ на революционную борьбу? Что объединит разрозненные оппозиционные группы и партии? Завоевание независимости и восстановление суверенитета. Более двухсот лет правят маньчжуры Китаем, позволяют иностранным державам грабить страну. Свержение маньчжурской династии означает и освобождение от иноземного ига — вот первый принцип.

А каким должно быть политическое устройство государства после свержения цинов? Демократическим, конечно. Народ сам должен управлять своей страной на основе конституции. Второй принцип — народовластие.

Новый Китай станет таким государством, где не будет места нищете и бесправию народа. В Китае нет класса капиталистов, нет рабочего класса. Крестьяне и землевладельцы — так можно разделить все население страны; значит, источник вечной вражды бедняков и богачей — земля. Только решив земельный вопрос, можно обеспечить благоденствие народа. Третий принцип революции — принцип народного благоденствия.

Три года Сунь обдумывал эту программу, он назвал ее «Три народных принципа». Теперь Сунь Ят-сен покидал Штаты, увозя с собой программу будущей революции, понимая, однако, какие огромные цели поставил он перед собой и какие колоссальные усилия потребуются для их достижения.


Конспиративную квартиру для Сунь Ят-сена в Токио Ляо Джун-кай снял на свое имя. Ляо жил в Токио уже несколько лет — он был студентом мужского университета Васэда, — и подыскать удобную для собраний квартиру ему ничего не стоило. Квартира оказалась в самой глубине густо населенного района Канда, где легко было затеряться. Комнаты попались сыроватые, тесные, без обстановки и потому недорогие.

Новый адрес Сунь Ят-сена стал очень быстро известен китайским студентам, обучавшимся в Токио.

Когда Хэ Сян-нин, юная, смешливая жена Ляо, тоже студентка, прибегала с базара, возле дверей Сунь Ят-сена уже выстраивался целый батальон башмаков. Тогда она половину сгребала и вносила в дом, чтобы полицейские не заподозрили сходку.

— Все это похоже на укусы москитов в бронзовое брюхо Будды, — слышала она с порога, оглядывая студентов, сидевших, поджав ноги, вдоль стен на циновках. — Сплоченность патриотических сил — вот что нужно Китаю для полной победы!..

Встречи с молодежью приносили Сунь Ят-сену неподдельную радость. Звонкие, сильные голоса, горячий блеск в глазах, готовность хоть сию минуту взяться за винтовку, — как все это напоминало Сушо его собственную юность! Интересно, узнали бы в нем сейчас его односельчане того дерзкого мальчишку, который отломал палец у деревянного Будды, чтобы доказать себе и им, что никакого бога на свете нет?! Много весен минуло с той поры. Глубокие морщины прочертили его лоб, волосы на висках поседели. А за плечами годы борьбы, скитаний, гонений. И это называется жизненный опыт!.. Неужели ты жалуешься, Сунь? Сунь тотчас же отогнал эти мысли, словно непрошеных гостей. Нет, ни на какие блага мира не променял бы он свою бездомную, беспокойную жизнь!

Сунь взглянул на Хэ Сян-нин. Она присела у двери, прижимая к груди крошечный букетик каких- го синих цветов. Как давно он не видел цветов! Боже, до чего же приятно смотреть на женщину с цветами в руках! Что-то он сегодня отвлекается. А ведь сегодняшнее собрание необычно, — оно должно положить начало новой революционной партии, которая объединит разрозненные кружки и тайные общества по всему Китаю, в Японии, Европе, Америке. Сплочение, только сплочение на основе революционной программы!

Сунь медленно подбирал слова:

— Братья мои по борьбе! Долгие размышления привели меня к выводу, что вся история поступательного движения стран Европы и Америки — это история трех великих принципов: борьбы за свободу и суверенитет, за республику и за народное благосостояние. Именно в горниле такой борьбы выплавлена конституционная власть в передовых европейских странах. Наша родина опутана сетями нищеты, голода и болезней. Заморские дьяволы кромсают на куски ее живое тело. Свобода и независимость — вот что нам необходимо как воздух! — Сунь на секунду остановился. Увидел напряженные, вдохновенные лица. — Ныне, когда волна национальной революции вот-вот затопит Поднебесную, маньчжуры стремятся подавить национальный дух китайцев. В Пекине хватают и бросают в тюрьмы демократов. Да и не только в Пекине! По всей огромной империи свистят пули, падают под залпами безоружные патриоты. Мы беззащитны перед властью. В чем же причина нашей слабости? Разве мы не готовы к самопожертвованию или нам не хватает храбрости? Нет! Ведь сотрясали нашу землю восстания тайпинов и ихэтуаней! И не кровь ли вместо воды несли тогда в океан наши великие реки!

— Это истинная правда, сяньшэн[11]! — раздался пылкий голос.

— Тише ты, — одернула крикнувшего Хэ Сян-нин и, смутившись, закрыла лицо цветами. Сунь невольно улыбнулся. Ему все больше нравилась эта женщина: истинная революционерка! А ведь ее отец крупный коммерсант. Но чтобы получить образование, Хэ Сян-нин пришлось распродать драгоценности, полученные в приданое, и тайком последовать за мужем в Японию.

— Главная причина наших неудач поразительно проста. Мы разобщены. Провинции Поднебесной все равно что пальцы раскрытой руки. В каждой из них революционеры действуют по своему усмотрению и независимо друг от друга. Но ведь один палец силы не имеет. А если руку сжать в кулак?! Но для этого кто-то должен дать сигнал, сигнал для всех! — Сунь обвел глазами сидевших, остановился на Ли Чжун-ши. Это был студент университета Васэда.

— Вот вы, господин Ли Чжун-ши, состоите в какой-нибудь организации?

Хитроватая мордочка Чжун-ши выразила недоумение.

— Нет, не состою. — Он смущенно пытался пригладить волосы, торчащие на макушке.

— Почему же?

— Я уроженец провинции Ганьсу.

— Ну и что? Ведь учитесь-то вы в Японии!

— Но студенческие организации создаются по принципу землячеств. Чужих туда не принимают…

— А земляков у Чжун-ши в университете нет, — добавила Хэ Сян-нин.

— Вот видите, друзья, даже студенты разбегаются по своим норам, как мыши. А ведь студенты — наиболее сознательный элемент. Ясно, что цинам ничего не стоит с нами справиться.

— Отныне каждый маньчжур мне враг! — выкрикнул вдруг Ху Хань-минь. Это был один из самых активных сторонников Сунь Ят-сена, он и еще его брат Ху И-шен. Супруги Ляо временно приютили у себя братьев с их семьями. Хороший, кажется, человек, Ху Хань-минь, но что за тон! Вечно у Ху Хань-миня крайности! Но разъяснять ему снова Сунь не стал, пусть это сделают сами студенты.

— Что вы на это скажете? — обратился Сунь к Ли Чжун-ши.

— Гм… В Китае я знал несколько маньчжурских семей, они относились к нам, ханьцам, с истинным уважением. Выходит, что не каждый маньчжур — враг китайца.

— Верно! — Сунь Ят-сен поднялся с циновки, заходил по комнате. Воодушевленный спором, он словно помолодел и выглядел сверстником своих собеседников. — Покорив Поднебесную, маньчжурские завоеватели устроили в городах массовую резню, не люди, а зверье… Вы хотите что-то сказать, Ху Хань-минь? — Сунь заметил, что тот как-то неестественно выпрямился и сгорает от нетерпения.

— Только одно, сяньшэн, маньчжуры — звери, вы правы, и надо их уничтожить всех до единого!

— Вот оно что! Но, мой друг, мы не убийцы, а революционеры! Нам непростительно прибегать к варварским методам наших врагов. Мы стремимся к уничтожению монархии. У нас она представлена цинами. А вслед за этим установим в Китае конституционный строй. Многие народы этого уже добились. Вы знаете, что во Франции давно действует конституция. Борются за конституцию в России. Кстати, в японском переводе существует рассказ Леонида Андреева «Красный смех», рекомендую прочитать, — трагедия России так схожа с нашей!

В дверь постучали.

— За дело, быстро! — один из студентов вытряхнул на пол из картонки игральные кости.

«Вряд ли это полиция, — подумал Сунь Ят-сен, — она не стала бы церемониться, тем более что дверь незаперта». Он подошел к двери и распахнул ее: на пороге стоял улыбающийся, в сдвинутой на затылок шляпе Чэнь Шао-бо. Капли дождя блестели у него на лице и на лацканах короткого европейского пальто.

— Я прямо из Гонконга, привез вам хорошие новости, — произнес он, доставая из кармана аккуратно сложенную газету. — В России произошла революция.

* * *
Идея создания новой революционной партии, партии, которая объединила бы все разрозненные революционные силы, занимала сейчас все внимание Сунь Ят-сена. Союз возрождения исчерпал себя. Новые задачи требовали новых средств и методов Вероятно, объединение следовало начать здесь, в Японии, и, может быть, именно с Союзом процветания Китая, руководимым Хуан Сином. Хуан Син был легендарной личностью, цинские власти дорого заплатили бы за его голову после восстания в Чанша (провинция Хунань), которое он поднял в 1904 году.

«Упрямый хунанец» — такое прозвище носил Хуан Син. Он был неистовым сторонником революции и так же, как Сунь, считал, что настало время объединиться. Как-то Сушо попала в руки статья Хуан Сина, в которой он писал:

«Некоторые считают, что переворот должен начаться в Пекине и распространиться затем по всей стране. Французская революция началась в Париже. Так обстояло дело и во время Великой английской революции, начавшейся в Лондоне. Но дело в том, что французская и английская революции были революциями городского населения, а не революциями всех граждан… Мы же не можем возлагать надежды на ленивых, невежественных жителей Пекина для свержения маньчжурского правительства. Нам также не приходится рассчитывать на сотрудничество чужеземных гарнизонов, на их участие в заговоре и восстании. Захватив сначала одну провинцию и заручившись поддержкой других провинций, можно добиться успеха в революции. Вот, например, провинция Хунань, революционные идеи там все шире и шире распространяются среди военных и интеллигенции. И среди городского населения многие задумываются о судьбе родины. Кроме того, тайные общества, ставящие целью свержение маньчжуров, широко раскинули свою сеть и только ждут сигнала. Словом, взрывчатка подготовлена, все ждут только, когда зажжется фитиль. Если мы сумеем объединить силы, правильно ориентироваться в обстановке, выступить в подходящий момент либо силами тайных обществ, либо военными силами, оказывая друг другу поддержку, то нетрудно будет превратить Хунань в революционную базу. Если же восстанет только Хунань, а другие провинции не окажут ей поддержку, то для наступления на Пекин сил будет недостаточно. Вот почему нашим товарищам следует вести пропаганду и устанавливать связи как внутри провинции, так и с другими провинциями. Только после достижения определенного результата в этой области можно определить тактику восстания».

Человек, думающий таким образом, должен был стоять в революции бок о бок с Сунь Ят-сеном!

На днях Миядзаки открыл Суню тайну Хуан Сина: Хуан Син и японский меценат, завсегдатай вернисажей и выставок, блестящий молодой человек с изысканными манерами, господин Момовара — одно и то же лицо! Сунь Ят-сен решил переговорить с ним немедленно.

Хуан Син оказался крайне деловым человеком. Первый вопрос, который он задал Сунь Ят-сену, касался денег. «Да, деньги есть», — ответил ему Сунь Ят-сен. Тогда разговор перешел к существу дела. Проект объединения требовал расширенного обсуждения. Решено было собраться в доме богатого японца Учиды Риохейя. На собрание пришло шестьдесят человек. Все ждали слова Сунь Ят-сена.

Решение объединиться обоснований не требовало — собрались сторонники объединения. И все-таки Сунь волновался в тот знойный день тридцатого июля 1905 года. Горячим был не только воздух — жаркий спор разгорелся, едва Сунь предложил назвать новую партию Объединенный революционный союз Китая.

Неожиданно выступил против Хуан Син: не лучше ли из соображений конспирации и во избежание неприятностей с японскими властями называться просто Объединенным союзом? Сунь понял суть его возражений глубже: Хуан Син не желал резкого размежевания с другими партиями, далекими от революционных принципов. Лучше было бы сразу дать ему отпор, только не помешает ли это объединению? Сейчас это задача номер один. Пожалуй, стоит пойти на уступку.

— Предлагаю компромисс: слово «революционный» сохранить в титуле партии, однако в легальной прессе его опустить.

Хуан Син кивнул головой, соглашаясь.

Программой Союза были приняты «Три народных принципа» Сунь Ят-сена.

Через неделю на учредительном собрании Союза, в присутствии более четырехсот делегатов, Сунь Ят-сен провозгласил образование новой революционной партии — Объединенного революционного союза Китая. Президентом Союза был избран Сунь Ят-сен, заместителем («начальником по общим делам») — Хуан Син.

Тихо зашуршали створки раздвигаемой двери, но Сунь не обернулся: он знал, что это вошел Ван Цзин-вэй, студент. Сунь знал также, с чем он пришел, разговаривать с ним не хотелось…

Завтра первая годовщина выхода в свет журнала «Народ». На митинге, организованном по этому поводу, Сунь собирался дать открытый бой некоторым членам Союза. Состав новой революционной партии становился все разношерстнее. Купец и клерк, помещик и крестьянин, фабрикант и ремесленник не могут одинаково представлять себе будущее Китая! Но пока все они на борту одного сампаня и ими движет общее желание: уничтожить династию цинов. А что потом? Свободу торговли — не английскому, французскому или американскому, а китайскому купцу! Право строить промышленные предприятия, эксплуатировать земные недра не иностранному предпринимателю, а китайскому! Земля… Вот главный вопрос. Землю — крестьянину. Отобрать у помещиков и раздать тем, кто веками гнул на ней спину, орошая потом и кровью. И тут без новой схватки не обойтись. Вот зачем пришел Ван, он пришел уговаривать Суня обойти принцип народного благоденствия в завтрашнем выступлении, не акцентировать на нем внимания. Ван Цзин-вэй, Ван Цзин-вэй… Еще так молод, а уже вступил на путь соглашательства! Он учится на правительственную стипендию. Может, это держит его на коротком поводке и делает защитником прав имущих? Вот и в прошлом году, когда запретили свободу собраний и выступлений, Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь не поддержали массового протеста китайских студентов. Ван Цзин-взй осторожно кашлянул.

— Вы, должно быть, слышали, сяньшэн, что японские власти недовольны слишком широким размахом вашей деятельности?

— Вы угадали, господин Ван, но отменять митинг я не намерен.

— Как бы нам завтра не помешали. — Ван исподлобья поглядел на Суня.

— Не беспокойтесь, у меня есть договоренность с полицейским управлением.

— Скажите, сяньшэн, а господин Чжан Тай-янь одобряет вашу программу?

— Даже если и не одобряет, против не выступает.

Ван растерянно пожал плечами и направился к двери. «Приходил на разведку», — невесело подумал Сунь, глядя в спину Вану: тот удалялся мелкими бесшумными шажками, склонив голову к плечу. «Соглашатель, это сквозит во всей его фигуре. Соглашатели осложняют революционную борьбу, выходит, ее надо вести еще и внутри партии. Какая трата сил!»

Совсем недавно Сунь возлагал немалые надежды на Чжан Тай-яня, нынешнего редактора журнала «Народ». Это был отважный человек, открыто бросивший вызов цинам. Весь мир восхищало его поведение на суде, а ведь ему грозило четвертование «за злоумышление против императорской фамилии». Впервые в истории Поднебесной императорский двор судился со своим подданным! Конечно, процесс выиграли цины, но привести приговор в исполнение им не удалось. Из Шанхая дело перенесли в Пекин, и там Чжан Тай-яня приговорили к трем годам каторжных работ и вечному изгнанию. Но что с ним происходило теперь, Сунь не мог объяснить. На днях он наотрез отказался поместить в журнале острую и своевременную статью Ляо Чжун-кая из Гонконга.

Сунь улыбнулся, вспомнив, как подписывает Ляо свои статьи: «Туфу» («Смерть богачам») — сразу ясно, с кем имеешь дело. К тому же Чжан Тай-янь оказался политически наивным человеком: этот ярый пропагандист вовсе и не задумывался о том, что будет с Китаем после свержения цинов. А ведь за его спиной стоят крупные дельцы из восточной провинции Чжэцзян, которые мечтают уподобить Китай Соединенным Штатам… Сунь вспомнил свой первый приезд в Штаты, загородную свалку в Сан-Франциско… Нет, Китай не польстится на заокеанский образец!

* * *
Когда Сунь Ят-сен и Хуан Син вошли в огромный зал клуба, арендованного на один вечер Объединенным союзом, почти все места уже были заняты. Но за столом президиума сидел один только Чжан Тай-янь. Пробираясь к президиуму, Сунь заметил в толпе Миядзаки Торадзо и обрадованно помахал ему рукой. Они давно не виделись: Торадзо объезжал страны южных морей, а затем пролежал в постели — подхватил в поездке тропическую лихорадку.

— Посмотрите-ка, сяншэн, вон туда, — Хуан Син едва заметным кивком головы указал ему на тощего, как сельдь, китайца. Господин Лян Ци-чао, ближайший соратник великого реформатора Кан Ю-вэя! Лян стоял прислонившись к стволу пальмы, росшей прямо из пола. Интересно, что привело на митинг этого господина, порядком растерявшего свои реформаторские мечты. Нынче Лян Ци-чао — сторонник «просвещенного» абсолютизма: «Ах, республика, республика! Я больше люблю родину, свободу, чем тебя…»

— Сяньшэн, может быть…

— Нет, Хуан Син, пусть останется. Думаю, что мы дадим ему сегодня хороший урок.

Они заняли место в президиуме. Оторвав взгляд от зала, Сунь Ят-сен попытался сосредоточиться: сейчас Хуан Син объявит его выступление. Хуан Син поднялся. Зал зашумел, зашевелился, послышались восторженные крики: «Укрепим Объединенный союз!», «Все — на борьбу с династией варваров!» И вдруг все голоса перекрыл пронзительный фальцет: «Долой мятежника и смутьяна доктора Сунь Ят-сена!» И в ту же минуту Сунь увидел, как студенты волокут к выходу упирающегося Лян Ци-чао. Так вот зачем пожаловал сюда этот господин! Сунь подозвал к себе Ляо Чжун-кая:

— Пусть его оставят в покое.

Реформатор водворился на свое место, вытер взмокшее, распаренное лицо платком, дрожащими руками стал застегивать пуговицы своего европейского пиджака.

Сунь поднялся из-за стола и подошел к барьеру, отделявшему зал от президиума.

— Господа! — начал он. — Думаю, что всем понятно воодушевление, которое привело нас сюда: сегодня мы отмечаем годовщину «Народа». Этот журнал пропагандирует три главнейших принципа нашей революции: «национальная независимость», «народовластие» и «народное благоденствие»…

Хуан Син слушал Суня как будто впервые: оратор подчинил себе зал, словно загипнотизировал его своей убежденностью. Вот во втором ряду сидит Ху Хань-минь. Он подался вперед, лицо его напряженно, он ловит каждое слово Суня. Для чего? Чтобы поддержать или выступить против? Ведь пункт о равном праве на землю — предмет особой критики братьев Ху. На лице сидящего Ляо Чжун-кая написано полное согласие с Сунем.

— Но каким образом господин Сунь Ят-сен собирается вводить равное право на землю? — выкрикнул Лян Ци-чао. — Как будет происходить ликвидация частного землевладения? Путем выкупа или как-нибудь иначе?

— Вот именно, — поддакнул реформатору Ху Хань-минь.

Не дожидаясь ответа, Лян Ци-чао продолжал:

— Господин Сунь Ят-сен не задумывался о том, что частная собственность и есть источник всякой цивилизации?! Двигатель экономического развития — эгоизм! Стремление распоряжаться собственным богатством и направляет экономическую деятельность человека.

— Но мы не отрицаем частной собственности, господин Лян.

— Да, но, нарушив одну лишь часть этого главного принципа, вы затрагиваете весь принцип в целом. Трудно себе представить, какие это принесет последствия! К тому же национализация земли будет в интересах богатых, а не бедняков: налог на землю целиком ляжет на их плечи! Крестьяне не желают ликвидировать частную собственность на землю, они стоят за ее сохранение!

— Неправда! — раздалось в зале. Хуан Син посмотрел туда, откуда шел голос. Высокий худощавый парень пробирался по рядам к Лян Ци-чао, за ним очень решительно двигалось еще человека четыре. Реформатор поспешно сел.

— Люди, участвующие в революции, но разделяющие монархические идеи, могут привести страну к гибели, — спокойно произнес Сунь.

Раздались овации. Сунь кончил говорить. Девушки — студентки женского университета Мэдзиро пошли по залу, собирая на маленькие подносы пожертвования для подготовки революции. Звякали медные и серебряные монеты, кое-кто снимал часы или браслет. Седой благообразный японец положил чек на крупную сумму, к нему тотчас бросились репортеры. Чжан Тай-янь довольно шепнул Сунь Ят-сену:

— Журнал под моим руководством стал необыкновенно популярен. Смотрите, как охотно жертвуют люди на поддержку его идей.

— Вы приносите огромную пользу, господин Чжан, только позвольте вас спросить, почему вы так редко публикуете русские материалы?

Чжан Тай-янь отвел глаза.

— Мои сотрудники, сяньшэн, не успевают обрабатывать и китайские материалы. Кроме того, мне кажется, что внимание наших читателей не стоит занимать пропагандой идей русских нигилистов.

— Вы хотите сказать — большевиков? — самоуверенность Чжана начинала раздражать Сунь Ят-сена.

— Большевики ли, социал-демократы или народники — все это нигилисты, господин Сунь.

— Вы ошибаетесь, господин редактор, — тихо, но очень твердо произнес Сунь. — Закрывая глаза на опыт России, вы забываете о главном.

— О чем же?

— О том, что русские революционеры воюют не только с царизмом, но и с империализмом. Следовательно, их борьба ослабляет державы, которые с удовольствием сожрали бы Китай, как мясной пирог под рождество.

— Я согласен с вами, сяньшэн, — проговорил Хуан Син. — Программа большевиков — защищать все угнетенные нации.

— Таким образом, как вы видите, у китайских и русских революционеров немало общего. Освещать в печати русский опыт — первейшая задача нашего журнала.

— Но материалы из России поступают нерегулярно! — сердито буркнул Чжан Тай-янь. Очевидно, это был его последний довод. Сведения о России действительно просачивались с трудом в зарубежную прессу, особенно если они касались большевиков и Ленина.

— В таких случаях рекомендую вам обращаться к господину Русселю, издателю газеты «Воля».

Чжан Тай-янь пожал плечами, хотя отлично знал, о ком идет речь. Господин Руссель, или доктор Судзиловский, старый народник, был весьма примечательной фигурой в политических эмигрантских кругах Японии. Энергичное лицо, пытливый взгляд из-за пенсне, седые виски и неожиданно молодая улыбка. Бывший американский консул на Гавайях… Правда, на прекрасных островах он пробыл недолго — за революционную деятельность, которую он там развернул, консул был вскоре отозван.

— Я передам вам для журнала передовую статью «Воли». Пришлите завтра ко мне курьера в гостиницу.

Сунь направился к выходу. Митинг давно закончился, но зал еще был полон. На улице студенты зажгли факелы, чтобы сопровождать Суня до гостиницы. Его подхватили на руки и водрузили на сооруженные наспех носилки. В полночь шествие подошло к гостинице. На втором этаже распахнулось окно, сонный голос спросил:

— По какому поводу такое веселье, господа?

— Отмечаем день рождения «Народа», — ответили из толпы.

Глава четвертая ОСАДА ЧЖЭНЬНАНЬГУАНИ

В кулуарах палаты лордов Великобритании:

— Куда только смотрит наше правительство? В Китае снова беспорядки. Если так будет продолжаться, мы растеряем все свои колонии.

— Вы предлагаете новый Трансвааль?

— Китайское правительство расстреляло пинсянских рудокопов…[12]

— Все равно цинам не справиться — Китай лихорадит.

— Нет, дорогой Миядзаки, мне не нужно «любое место земного шара», — с горечью проговорил Сунь. — Хотя, разумеется, я тронут заботой японского правительства о моей безопасности. — Он держал в руках принесенную Миядзаки газету «Тайме»; в глаза бросалось набранное жирным петитом заявление премьер-министра Японии графа Ито о готовности японского правительства нести расходы по переселению доктора Сунь Ят-сена в любое другое место земного шара для его же собственного благополучия и безопасности.

— Недолго же японцы разыгрывали из себя либералов, испугались, как бы китайская революционная пропаганда не оказалась губительной и для них… — Сунь свернул газету вчетверо и положил на столик.

— Куда же ты теперь, Сунь?

— Скорее всего, в Ханой.

— Может быть, ты поедешь ко мне в деревню, на Кюсю? Там тихо, в местной префектуре у меня есть друзья, полиция тебя не тронет.

— Нет, Торадзо. Ты настоящий друг, но я избрал Французский Индокитай не случайно. Мы готовим новое антиманьчжурское восстание в районе Хуангана[13], на границе трех провинций — Гуандуна, Гуйчжоу и Юньнани… Я лично поведу людей на штурм противника.

На второй день по приезде в Ханой хозяин конспиративной квартиры встретил Суня на улице, чтобы предупредить:

— Вас ждут, сяньшэн.

Сунь вошел в дом. Навстречу ему стремительно вскочила женщина. Знакомое, такое знакомое лицо! Мгновенно в памяти всплыло большеглазое, совсем юное лицо, обрамленное кружевной наколкой. И горячий шепот: «Я тоже хочу научиться стрелять». Неужели!!

— Сяо Цзун! — воскликнул потрясенный Сунь.

— Ах, сяньшэн, как давно это было…

Они опустились на циновку. До позднего вечера рассказывала Сяо Цзун о том, что произошло с ней после ухода из деревни. Кажется, с тех пор прошла целая вечность! Но незадолго перед уходом она видела Тао Сань-го. Это было, когда армия Чжэн Ши-ляна потерпела поражение под Амоем.

Старая тетка Сань-го прислала за ней тогда мальчишку и велела прийти, как только хорошенько стемнеет. Поздно вечером Сяо направилась к тетке в деревню. Она подошла к ее ветхому жилью, когда наступила ночь. Даже в темноте хижина выглядела пугающе убогой. Одно окошко было заткнуто пучком соломы, сквозь другое, заклеенное дешевой бумагой, ©два пробивался слабый свет. Сяо Цзун вошла в дом. В единственной комнате никого не было. На черной от времени деревянной скамье стояла немытая посуда. Самодельный фитиль с тихим шипеньем догорал в плошке с бобовым маслом. «Раз оставлен огонь, значит, хозяйка неподалеку», — подумала Сяо. Она вышла во двор и увидела выходящую из сарайчика старуху.

— Вам кого? Кого вам? — встревоженно спросила она, вглядываясь в Сяо Цзун.

— Тетушка, вы не узнаете меня? Это я, Сяо Цзун, жена вашего племянника.

— Ты пришла одна? Тебя никто не видел?

— Одна. Я ушла из деревни, когда все уже вернулись с поля и разошлись по домам.

— Иди за мной, Сяо Цзун, — позвала старуха. Приоткрыв дверь сарая, она подтолкнула Сяо в спину. Сяо очутилась в полной темноте, но сразу почувствовала, что она не одна: слева от стены кто-то тяжело дышал. И тут же чья- то ладонь легла на ее плечо.

— Ой, кто тут? — вскрикнула Сяо.

— Это я, Сяо Цзун, — прошептал знакомый голос, — тихо, не шуми.

— Неужто Сань-го? Господи, как ты здесь очутился?

— Ох, жена, лучше не спрашивай…

Они обнялись. Коротко рассказал Сань-го, как они должны были захватить Кантонский арсенал, но среди них оказался предатель. Японцы тоже предали — первая партия присланных патронов оказалась непригодной, а ружей вовсе не прислали. Не удалось, провалилось восстание. А потом они уходили по раскисшим от бесконечных дождей дорогам. Бездымные костры по ночам, скудная еда, болезни, которые косили повстанцев больше, чем пули. После боев за Вэйчжоу боеприпасов совсем не осталось. Пришлось расходиться по домам. Чжэн Ши-лян уехал в Гонконг, а он вот подался в родные места.

— Здесь тебе нельзя оставаться, — испуганно прошептала Сяо Цзун. — Повстанцев наверняка будут разыскивать. — Она протянула руку и погладила мужа по щеке.

— Пойду в Шанхай. А ты оформи наш клочок земли на жену Чуня и приезжай ко мне. Наймемся в городе на работу, как-нибудь проживем.

— А революция? Значит, все кончено и революции не будет?

— Что ты! Неудача наша временная. Вот соберем силы… Чжэн Ши-лян часто нам говорил: «Нет такой силы, которая заставила бы народ жить дальше в таких ужасных условиях…»

…Сяо Цзун подперла щеку рукой и задумалась. И Сяо, и Сунь Ят-сен думали сейчас об одном и том же — о Чжэн Ши-ляне.

Всю ночь оставалась Сяо с мужем. Нагрела воды, отмочила заскорузлые, окровавленные бинты, промыла простреленное плечо Сань-го. А когда забрезжила заря и муж заснул, тихонько выскользнула из сарая: она боялась, как бы односельчане не хватились ее и не подняли шума. В тот же день ушел и Сань-го. Больше они не виделись…

Весть о том, что повстанческая армия Чжэн Ши-ляна, сумевшая выбить цинские карательные отряды из всех приморских городов от Сиани до Цинхая, распущена из-за того, что ее подвели с оружием японцы, очень быстро распространилась по всему югу. Теперь семьи, в которых мужчины ушли с Чжэн Ши-ляном, потеряли покой. Сяо Цзун корила себя за то, что не ушла вместе с мужем. Предчувствие подсказывало ей, что они больше не увидятся.

Однажды, проснувшись раньше обычного, Сяо вышла во двор. Восток розовел. От земли, не успевшей за ночь остыть, исходил запах сухой горячей пыли. «Пожалуй, следовало бы еще раз удобрить землю», — подумала она. Правда, Сяо Цзун собиралась податься в город, но все равно земля ее достанется соседке, жене Чуня, а Чунь погиб в боях под Вэйчжоу. Чунь был славным парнем. Когда они с Сань-го приехали в эту деревню, он помогал им, чем мог. Надо бы выправить все бумаги в уездном управлении и перевести их на жену Чуня, но Сяо боялась расспросов.

Прихватив корзину для водорослей, которыми здесь удобряли огороды, Сяо Цзун вышла за деревню. Роса приятно холодила босые ноги. Взойдя на пригорок, она остановилась в нерешительности — отправиться ли ей к Малому пруду, или спуститься к Дальним прудам, где водорослей всегда было больше. Пока она раздумывала, солнце совсем затопило зеленую долину. «Пожалуй, схожу-ка я к Дальним прудам», — решила Сяо. Эти места были связаны с воспоминаниями о первом годе совместной жизни с Тао Сань-го — они часто гуляли там, и Тао срывал и дарил ей лотосы. Ей никогда не удавалось донести их до дому — так они быстро увядали… Стряхнув с себя видения прошлого, Сяо Цзун хотела было сбежать вниз, но глаза ее вдруг ухватили быстро передвигающиеся по дороге черные точки. Они увеличивались с каждой минутой, пока не приняли очертаний всадников, скачущих во весь опор. За их спинами сверкали штыки и трезубые топоры на длинных рукоятях. У нее сжалось сердце от страха, и прошло несколько минут, прежде чем инстинкт, заставляющий человека искать спасения в собственном доме, заговорил в ней. Она бросилась бежать в деревню. Миновала жалкую лавчонку, хозяином которой был дальний родственник Сань-го, полуразвалившуюся пагоду, постоялый двор и замерла на месте: навстречу ей стражники охранной полиции волокли деревенского старосту. «Отпустите! Я ничего не знаю, я же ничего не знаю! Отпустите меня, век буду приносить за вас жертвы богам!» — по-заячьи пронзительно и тонко верещал он. Прислонившись спиной к стене, Сяо в ужасе закрыла глаза, каждый раз вздрагивая, когда кнут со свистом рассекал воздух. Сколько это продолжалось, она не помнит: кнут перестал свистеть, когда староста захрипел, как тяжело раненный зверь, и замолчал.

Жителей деревни согнали на площадь. А через минуту все увидели стражников, которые тащили маленькую щуплую женщину. Лицо ее было белее мела, который крестьяне Шичжоу берут на побелку в Лисьей балке. Приглядевшись, Сяо ахнула — это была Ли-и, жена Чуня.

— Где твой муж, женщина?

— Не знаю.

— Ну, так мы тебе напомним! Он в армии, которая воюет против императора! Но ее уже не существует, она уничтожена. Да будет сотни тысяч раз благословенна прародительница наша, божественная императрица Цы Си! Повторяй за нами эти слова!

— Не стану я этого говорить! — крикнула Ли-и, пытаясь вырваться из рук стражников. Ее ответ поразил односельчан даже больше, чем стражников: Ли-и была женщиной тихой, никто никогда от нее резкого слова не слыхал.

— Ах ты, тварь! Твой муж бунтовщик, а за участие в выступлении против императора нам приказано вырезать всех родственников бунтовщиков до третьего колена! Видала?! — и стражник показал кнутовищем на валявшееся в пыли тело старосты. — А ну, повторяй за мной: «Да будет сотни тысяч раз…»

— Не буду! — снова крикнула Ли-и. Стражник расстегнул натиравший шею ворот своего новенького халата (Сяо заметила багровую полоску на грязной коже), затем неторопливо размахнулся и жестко, словно молотком, ударил Ли-и в висок. Ли-и, не охнув, рухнула на землю, а стражник так же неторопливо и методично начал бить ее ногами. Огромный черный пес Чуня бросился на стражника и в ту же минуту, сраженный винтовочным выстрелом, вытянулся рядом с хозяйкой. Стражник коротким взмахом палаша отрубил Ли-и голову.

Сяо Цзун не помнила, что было дальше. Очнулась она на чужом дворе, куда ее оттащили подростки. И там пролежала до глубокого вечера под тяжелыми и колючими вязанками хвороста, А когда опустилась черная ночь, шатаясь от слабости, чутко прислушиваясь к каждому шороху, крадучись, как волчица, она покинула деревню…

Сунь Ят-сен взял в ладони лицо Сяо, вытер слезы, бежавшие по ее щекам. Тяжело было ему слушать этот рассказ: как хотел он тогда вместе с Чжэн Ши-ляном пробраться в глубь Китая, возглавить борьбу лучших сынов своей отчизны. Но ему в том, 1900 году в Гонконге и на берег-то с парохода не дали сойти, сразу местные власти под надзор взяли.

— Не плачь, Сяо, мы отомстим. И за Ли-и, и за Чуня, за всех, кто принял мученическую смерть от рук палачей. А что ты делала дальше, когда ушла из деревни?

— Добиралась до Шанхая.

Кажется, с тех пор прошла целая вечность! Сперва Сяо долго скиталась по провинции Гуандун. Там вступила в тайное общество «Белый лотос». Ну да, выдавала себя за мужчину, ведь женщин в общество не принимают. А когда тайна раскрылась, ее все-таки не выгнали — она ловко умела раздобывать разные сведения, выдавая себя то за дочь разорившегося помещика, то за госпожу из знатного дома, а то за девушку сомнительной профессии. Бродила по базару, продавая циновки из тростника и вырезанных из бумаги драконов и тигров, переодевшись в мужское платье, ходила на сампане в Ханькоу. До Шанхая добралась только через три года, но Тао Сань-го так и не нашла…

— Сань-го жив. Он настоящий революционер, Сяо, ты можешь им гордиться. Сейчас он в Гуанчжоу, я послал его вести пропаганду в цинских войсках. Оттуда поедет в Шанхай, а потом в Учан.

Сяо Цзун беззвучно плакала: видно, и радость бывает нелегко пережить. И Сунь Ят-сен позавидовал Тао — о нем самом еще никогда никто так не плакал.

* * *
Шел апрель 1907 года. Отряд, сформированный Сунь Ят-сеном из членов Объединенного союза, покинув Французский Индокитай, с трудом продвигался на восток сквозь тропический лес. Целью следования отряда был горный перевал и охраняющие его форты Чжэньнаньгуаня. Если удастся захватить перевал, доступ правительственным войскам, посланным на усмирение крестьянского восстания в провинцию Гуанси, будет закрыт. Отряд продвигался медленно. Лошади утопали в густой, по шею, траве. Далеко позади остался Ханой с его тенистыми кривыми улочками, тихий и провинциальный. Всадников окружал безмолвный, величественный и таинственный лес. Пьянил пряный, душный аромат мяты и камфары. Узловатые стволы деревьев походили на мифических животных. Лохматились невызревшие травяные папоротники, сквозь море ползучего кустарника с редкими кроваво- красными цветами, названия которого никто не знал, местами слепо прорывались ветви диких баньяновых деревьев. Ехали молча: мрачная, тяжелая дорога не располагала к разговорам.

Сунь Ят-сен покосился на Хуан Сина, тот, мерно покачиваясь в седле, дремал. Сильные смуглые руки сложены на луке, словно для католического причастия. Сунь Ят-сен оглянулся, отыскивая глазами Сяо Цзун. Она ехала на коренастой рыжей лошадке. Издали всадницу можно было принять за подростка — такая она была хрупкая и узкоплечая. Сунь придержал лошадь, ожидая, когда Сяо подъедет поближе.

— Устала, малышка?

Сяо Цзун качнула головой и улыбнулась. Но ввалившиеся глаза и покрасневшие веки выдавали усталость.

— Расскажите о моем муже, сяньшэн, — наверное, в сотый раз попросила Сяо.

— Ты уже все знаешь, Сяо Цзун. Я уверен, что он жив и здоров. Документы у него в порядке, я лично позаботился об этом. Скоро вы с ним встретитесь, — Сунь дотронулся до ее руки. Грустные глаза, светившие из-под островерхой вьетнамской шапочки, повеселели.

— А помните, сяньшэн, как однажды, когда я служила горничной в доме вашего брата господина Сунь А-мэя, вы мне заявили, что я еще слишком мала, чтобы взять в руки винтовку?

— Помню, Сяо Цзун, помню. Расскажи-ка мне лучше, как тебе удалось разыскать меня в Ханое.

— Не могу, сяньшэн, это чужая тайна. Правда, могу сказать, что это был счастливый случай. Но я страшно боялась, что вы меня забыли. — Они оба рассмеялись. Суня окликнул проводник. И когда вслед за проводником он вынырнул из полумрака на свет, то увидел, что они выехали на косогор крутого холма. Хуан Син соскочил с коня и с удовольствием разминал затекшие ноги. В сопровождении еще двух проводников подъехал лейтенант Клодель, командир французской передовой части. Французские дипломаты давно интересовались деятельностью Сунь Ят-сена, рассчитывая, что их заигрывание с китайскими революционерами сделает цинов уступчивее. Они даже командировали в Китай для оказания помощи революционерам небольшую группу офицеров. Офицер Клодель относился к Сунь Ят-сену с искренним восхищением: в глазах передовых французов Сунь был пропагандистом идей и принципов французской революции 1789 года.

— Лучшего места для бивака не найти, — произнес француз, обращаясь к Суню и почтительно поднося руку к полям своего пробкового шлема.

— Что ж, объявляйте привал, — согласился Сунь. — Двигаться дальше действительно не имеет смысла — жара становится слишком изнурительной…

Ночью Сунь долго не мог заснуть. Слушал посапыванье лежавшего рядом Хуан Сина, в дверной прорез палатки смотрел, как загораются и гаснут на черном южном небе, глубоком и бездонном, крупные звезды.

— Вы не спите, господин Сунь? — услышал он тихий голос Клоделя — он дежурил у костра. Сунь Ят-сен сдвинул на лоб москитную сетку и выбрался из палатки. В слабом свете едва курившегося костра он увидел рядом с лейтенантом фигуру в солдатской форме. Должно быть, это был чужак, — боевики Объединенного союза формы не имели. Тревожно сжалось сердце — а что, если, вопреки имевшимся сведениям, враг гораздо ближе, чем можно ожидать. Но француз пояснил:

— Солдат из крепости Чжэньнаньгуань. Перешел на нашу сторону. Говорит, что искал повстанцев и случайно натолкнулся на нас.

Кряжистый, низкорослый солдат впился взглядом в Суня.

— Ваше имя? Откуда родом? — спросил Сунь,

— Бинь Сюнь, из уезда Гуаньчжоу.

— Что привело вас к нам?

— Я за революцию!

— А как вы себе представляете революционную борьбу?

— Это что, допрос? — солдат нервно перебирал застежки своего форменного халата. — Могу и ответить: хочу громить цинов, убивать богачей, отбирать у них добро. Вчера я один вырезал целое помещичье гнездо. — Солдат гордо посмотрел на Суня. — Двух женщин и четверых детей. Добро припрятал в укромном месте.

Увидев, как на скулах допрашивающего его человека заходили желваки, солдат поспешно добавил:

— Я не все забрал, пусть и другим достанется. Никто из слушавших не проронил ни слова.

— Вот что, солдат, — наконец произнес Сунь, делая над собой усилие, чтобы сохранить спокойствие. — Мы солдаты революции, а не мародеры и не убийцы. Мы не тронем тебя, но чтобы утром духа твоего здесь не было!

— Кого гоните?! — закричал вдруг солдат истерически. — Жалеете помещичьих выкормышей? Я к вам с открытой душой, а вы с французами снюхались! Хотите Китай подороже продать, вонючие черепахи! — вырывалось из его дико оскаленного рта.

— Стой, собака! — раздался сзади высокий женский голос. Сяо Цзун!

Сунь обернулся, но она, оттолкнув его, метнулась вперед, к солдату. Сунь не услышал выстрела, он только увидел, как Сяо рухнула на землю.

— Сяо Цзун, что с тобой?! — Сунь бросился к лежавшей без движения женщине.

— Она убита, сяньшэн, — произнес Хуан Син, тоже наклонившись к Сяо. Сунь Ят-сен отстранил его рукой, рванул на груди Сяо Цзун кофту. Старая, выношенная ткань легко поддалась.

— Факел! Зажгите факел!

Темнота отступила, оставив за собой полукруг неустойчиво мерцающего света. Сунь осмотрел рану. Чуть пониже левого соска чернело небольшое отверстие. Он наложил повязку, затем, подняв Сяо на руки, понес ее к себе в палатку. За спиной он услышал все тот же визгливый голос: «Кого бьешь? Своего бьешь?!» И вслед за тем сухо хлопнул револьверный выстрел.

Утром в палатку заглянуло искусанное москитами лицо Хуан Сина.

— Что женщина? Жива? Сунь отвернулся.

Могилу рыли по очереди, выбрав самое сухое место на гребне холма. По старинному обычаю, забросав Сяо землей, сожгли на могиле бумажные деньги. Пора было трогаться дальше.


Сунь Ят-сен рассматривал в бинокль высокие зубчатые башни крепости. И башни, и примыкавшие к ним низкие длинные строения, и стены, сложенные из плитняка, покрытые пятнами мха, выглядели старыми и ветхими. Не было никаких следов, говоривших о новом боевом оснащении. На башнях, задрав в небо чугунные жерла, стояли допотопные, наверное давно заржавевшие, тяжелые пушки. По донесениям во всех трех фортах крепости насчитывалось не более сотни солдат и офицеров.

Три часа назад Хуан Син в сопровождении двух боевиков отправился в крепость с ультиматумом сдаться. С минуту на минуту Сунь ждал его сигнала или возвращения: три часа — ровно столько, сколько требуется, чтобы одолеть сорок ли туда и обратно по местным дорогам.

Сунь Ят-сен снова навел бинокль. В крепости не чувствовалось движения, и вдруг он увидел, как на западной башне замаячило белое пятнышко — это Хуан Син выкинул флаг. Значит, все в порядке, и гарнизон перешел на сторону повстанцев.

Отряд добрался до перевала, сторожевые посты беспрепятственно пропустили его, ворота главного форта распахнулись, а через минуту Сунь пожимал тянувшиеся к нему со всех сторон руки солдат.

Поднявшись на крутой склон бастиона, Сунь Ят-сен замер от изумления: окрестности отсюда смотрелись, как на ладони. Услышав за собой тяжелое дыхание, он обернулся и увидел своих ординарцев.

— Сходите-ка лучше за господином Хуаном, — рассердился Сунь, — и передайте, что я жду его здесь. Это куда полезней, чем постоянно наступать мне на пятки. — Опека начинала его раздражать.

— Это невозможно, сяньшэн, нельзя вам оставаться одному, — как обычно, терпеливо пояснил один из ординарцев, и в тот же миг, будто поскользнувшись, ничком упал на землю. Медленно поворачиваясь на бок, он подтянул к груди колени и тут же перевернулся на спину. На лице его застыло смятение человека, которого смерть застала врасплох.

— Скорее вниз, в крепость, — крикнул другой и схватил Суня за рукав. Сунь посмотрел вниз — ничего подозрительного там не было. А через минуту бамбуковые палочки забили тревогу, им вторили козьи рожки, резко и заливисто. Со всех сторон к бастиону бежали солдаты.

Сунь припал к бойнице, сзади растерянно топтался Хуан Син. Сунь повернул к нему посеревшее лицо:

— Мы окружены — это цинские войска. Хуан Син сказал виновато:

— Я лег было поспать… — Сунь досадливо повел плечом, — словно, если бы Хуан Син не прилег, ничего бы не произошло!

— Готовьте отряд к бою, — жестко сказал он. Но Хуан Син почему- то медлил, как бы еще не понимая, что происходит. Он заглянул в бойницу и, вмиг протрезвев, бросился разыскивать Клоделя, на ходу отдавая приказ солдатам рассыпаться цепью вдоль бастиона. Одна мысль сверлила его мозг: еще в Ханое все было обдумано так тщательно, так всесторонне, и все же отряд оказался в ловушке! И крепость, как нарочно, была настоящей мышеловкой!

Обе стороны начали пристрелку, В бинокль было видно, как торопливо производили построение цинские войска: Хуан Син заявил, что у противника в пять раз больше солдат, чем у осажденных.

— Пошлите за подкреплением в Шиваньдашань[14], - приказал Сунь Ят-сен.

— Люди уже посланы.

— Снарядите еще одного гонца.

— Боюсь, что ему не пробраться.

— Найдите добровольца из здешних мест.

— Разрешите мне, сяньшэн! — произнес стоявший рядом ординарец Суня.

— Вы найдете дорогу?

Солдат кивнул.

— Отыщите старшего проводника, пусть пойдет с вами.

— Я понял, сяньшэн.

В шесть часов вечера цины ударили из крупнокалиберных орудий. Но снаряды не достигали крепости и ложились в долине, сотрясая землю. Видно, противник опасался ответного огня и отошел дальше, чем требовалось для попадания в цель. Но и при этом крепость содрогалась до самого основания и грозила обрушиться.

— Вскоре они прекратят пальбу, — уверенно заявил Хуан Син. Он уже был вполне спокоен и покуривал папиросу. — Атака возобновится на рассвете, только бы пришло подкрепление!

— Откуда вдруг такая уверенность?

Хуан Сину почудилась в голосе Сунь Ят-сена усмешка, и он сделал вид, что не расслышал вопроса, достал из кармана второй револьвер и принялся старательно его перезаряжать.

— Что же вы не отвечаете мне, «упрямый хунанец»? Обиделись?

Прямой, дружелюбный вопрос обезоружил Хуана:

— Под покровом ночи враг постарается подойти поближе.

— Что вы советуете предпринять?

— Вышлем часть отряда им навстречу,

— К восточным скалам?

— Да, пожалуй. Там они меньше всего ожидают засады.

— Хорошо.

— Я распоряжусь.

— И еще, назначьте на девять совещание командования, Хуан.


Гонец, одетый в серый халат, чтобы не выделяться среди камней, осторожно спустился вниз и залег в кустах, поджидая проводника. Когда стемнело, они побежали по каменистой тропке, ведущей в скалы. Миновали поворот, еще один. Проводник остановился, — показалось, короткое эхо выстрела, а может, просто свалился камень?


Было около семи часов вечера, но, как обычно в этих краях, уже стремительно начинало темнеть. Пройдет час-другой, и густая чернота зальет землю. Хуан Син, конечно, прав: ночь сулит передышку, которую надо использовать с толком.

Сунь Ят-сен сидел под окном, затянутым москитной сеткой, и ждал. Офицеры собирались медленно.

Первым пришел Клодель, подтянутый, застегнутый на все пуговицы, и, несмотря на жару, в белых перчатках. Его сопровождали еще двое, французы, оба очень молодые, чем-то неуловимо похожие, с одинаковыми тонкими усиками. За ними вошел Ху Хань-минь. Лицо его было искусано москитами. Он выглядел недовольным. Стараясь не вступать в разговоры, присел в сторонке.

— Вы здоровы, Ху Хань-минь? — поинтересовался Сунь Ят-сен.

— Вполне! — ответил тот резко. Сунь внимательно взглянул на него, и Ху внутренне съежился от его взгляда — показалось, что Сунь видит его насквозь, читает его мысли, а этого он хотел бы меньше всего: в эту минуту Ху думал о тех счастливцах, которым удалось избежать участия в этой рискованной операции, в частности, он вспоминал своего родного брата, который из членства в Объединенном союзе извлекал одну только выгоду — обзавелся солидными связями, успешно занимался коммерцией. Теперь он управляющий в одной солидной торговой фирме. Окрепли и его связи с купечеством в Гуанчжоу, даже цинские власти дали ему понять, что смотрят сквозь пальцы на его причастность к Объединенному союзу. Да, не хотел бы Ху, чтобы Сунь Ят-сен прочитал его мысли! Но кажется, Сунь отвлекся, потому что вошел Хуан Син, и совещание началось.

— А что вы предлагаете делать, если помощь не придет вовремя? — спросил его Сунь Ят-сен, — этот вопрос сейчас занимал его больше всего. — Мы не можем призывать наших солдат к терпению, мы живая мишень для противника. Нельзя допустить гибели отряда, да еще и гарнизона, перешедшего на нашу сторону. Люди нам доверились… Надо выводить их из крепости и прорываться на запад.

— Как, вы предлагаете отступить, господин главнокомандующий? — громко спросил Хуан Син.

Руки Суня мяли полотняный шлем, он не скрывал своей тревоги.

- Очевидно, враг плохо осведомлен о нашей численности, иначе он не медлил бы с решительной атакой. Но как только он поймет, сколько нас здесь… К тому же у нас не стреляет ни одна пушка, и нет никаких резервов.

— Считаю своим прямым долгом заявить, — перебил Суня Хуан Син, — что никаких маневров в целях отступления не допускаю. Мы солдаты и должны стоять до конца!

Сунь насторожился: уж коли Хуан Син возражает ему, жди, что его тут же поддержит Ху Хань-минь. Сунь решил не дожидаться этого и в упор обратился к Ху:

— И вы, господин Ху Хань-минь, полагаете, что лучше заживо свариться в этом котле?

Ху Хань-минь, не ожидавший, что Сунь обратится прямо к нему, мрачно смотрел в окно. Вопрос заставил его вздрогнуть.

— Высокий моральный долг членов нашего отряда поможет нам… — пустился он в рассуждения. — Один солдат революции стоит сотни вражеских…

— Довольно! — оборвал его Сунь Ят-сен. — Довольно разводить демагогию, у нас слишком мало времени. Ответьте мне лучше, господин Ху Хань-минь, вы готовы подставить собственную голову под пули? Или вы предоставляете это почетное право своим боевикам? А сами, подобно военачальникам прошлого века, вознамерены отсиживаться в укромном местечке?!

Круглое лицо Ху Хань-миня залилось краской — реплика попала в точку. Какого дьявола понесло его в этот проклятый поход! «Победа в открытом бою!» — вспомнил он слова Хуан Сина. — «Слава!» Вот тебе и победа, и слава! Кучка белых костей в долине — вот и вся слава.

— Нет, господа, — твердо сказал Сунь Ят-сен, словно подводя черту, — мы будем держаться до тех пор, пока есть надежда на помощь. Она придет, если нашим гонцам удалось пробраться через окружение. Если же нет, — ложное геройство нам ни к чему. В этом случае нам придется вспомнить, как обманул противника наш знаменитый Чжунгэ Лян[15], который незаметно отступил, заставив врагов предпринимать бесплодные атаки.

Сунь увидел, как повеселели лица сидевших. У него отлегло от сердца: он боялся, что его предложение отступить вызовет раздоры среди командиров и недовольство французов, а разногласия были бы сейчас непозволительной роскошью. К счастью, этого не произошло. Французов же в задуманном маневре пленил чисто восточный расчет, а также привкус романтики.


«Нет, это непохоже на эхо», — сказал проводник солдату, гонцу Суня, и протянул руку, чтобы помочь ему взобраться на огромный валун. И тотчас они увидели, как из-за поворота на горную тропу гуськом выехали три всадника. Конная стража! Они поняли, что выход из долины перекрыт. Пуля чиркнула по камню — их заметили.

Нужно было перебежать открытую тропу и подняться вверх — до скал оставалось каких-нибудь сто шагов. Сто шагов в темноте и по крутизне для человека не просто, а для пули — сущий пустяк. Солдат бежал первым, вставая и припадая. Сзади него вдруг отчаянно вскрикнул проводник. «Только б добраться, — подумал гонец, — не то…» Что-то ударило в затылок, тело его обмякло, в голове закружилось, завертелось и понеслось с неимоверной быстротой…


Уже на второй день осады враг понял, что крепость Чжэньнаньгуань — крепкий орешек и взять ее одним наскоком не удастся. Тогда он решил предпринять психическую атаку: среди ночи горы вдруг огласились резким барабанным боем, криками, горящие факелы опоясали крепость. И тогда Сунь Ят-сен приказал пустить в ход четыре пулемета, которые берегли на крайний случай. Они ударили все четыре сразу и били без промаха в освещенные факелами вражеские шеренги. Вот когда пригодились Хуан Сину уроки прицельной стрельбы в Омори под Токио! Атака противника была отражена. А на другой день, с наступлением сумерек, осажденные стали уходить через Северные ворота. По двое, по трое бесшумно покидали они крепость под прикрытием лениво курившихся на бастионных насыпях костров. На восточной башне ветер вяло шевелил голубое полотнище флага с белым солнцем посредине.

Сунь Ят-сен, бросив взгляд на флаг, молча достал из вещевого мешка серую рубаху, разорвал пополам и протянул Ху Хань-миню: «Флаг снять, вместо него поднять вот эту тряпку».

Отряд уже был далеко, когда вновь раздались взрывы и выстрелы, — это цины снова пошли в атаку на форт Чжэньнаньгуань.

* * *
— Вы уверены, господин китайский консул, что лицо, которое вы называете, именно тот человек, на выдаче которого настаивает ваше правительство?

— Уверен, господин губернатор. Господин, проживающий под именем Накаяма в загородном доме французского офицера, и разыскиваемый цинской полицией доктор Сунь Ят-сен — одно и то же лицо. Я настаиваю на выдаче доктора Сунь Ят-сена китайским властям. Завтра вы получите, господин губернатор, все необходимые бумаги.

— Гм… А не забыли ли вы, господин китайский консул, что Ханой находится на территории Французской Республики?

— Ни в коем случае, господин губернатор. И все-таки я осмеливаюсь настаивать.

Едва за китайским консулом закрылась дверь, губернатор вызвал к себе начальника французской полиции.

— Вот предписание о высылке из Французского Индокитая доктора Сунь Ят-сена. Ознакомьтесь, пожалуйста.

— Цины сделали представление?

— Увы, они требуют его выдачи. Но мы не можем так поступить с человеком, который сражается за то, чтобы в Китае была установлена, как и во Франции, республика. Позаботьтесь о том, чтобы поскорее обеспечить отъезд доктора Сунь Ят-сена. Это все, что мы можем сейчас для него сделать…

Глава пятая УЧАН

Ныне наступил такой момент, когда мы должны выработать твердый и бескомпромиссный план восстания. Что касается денежных средств, то чем их больше будет, тем лучше. В нашей партии немало энтузиастов. Однако в прошлом их силы были распылены, к тому же перед восстанием они не проводили подготовки, действуя по принципу «захотел пить — начал рыть колодец», и потому терпели поражения. Сейчас мы должны действовать всеми силами, не упуская из виду прежние провалы. Поэтому надо собрать в достаточном количестве денежные средства, ибо от этого целиком зависит успех восстания.

Сунь Ят-сен
Был конец августа, когда Тао Сань-го добрался до Учана, одного из городов трехградья Уханя[16]. Уже неделю моросили дожди, и старые крепостные стены, окружавшие город, мокро блестели, как бы сочились влагой. Меж камней пробивался мох. Миновав знаменитую башню Желтого сокола, Сань-го вышел на дорогу, ведущую к высокой Змеиной горе, и затем уже легко разыскал казармы саперного батальона.' Здесь, нанявшись в армию, Тао Саиь- го должен обосноваться.

Он с трудом привыкал к новой жизни, непохожей на кипучую, затягивающую в свой водоворот жизнь в Шанхае. В Учане никто никуда не спешил, по улицам лениво прогуливались толпы горожан, на площадях шла вялая торговля. Сонный, замедленный ритм этого города начинал раздражать Тао Санъ- го. Но прошло две- три недели и Тао понял, что его представление об Учане было ошибочным: город кипел, словно котел под крышкой, еще немного — и взорвется. Едва закончили бастовать рабочие чайной фабрики, как бросили работать грузчики. Назревали волнения среди крестьян. Из-за наводнения, затопившего огромные пространства Хубэя и Хунани, население трехградья резко увеличилось — сюда хлынули беженцы. Город выплеснулся за городскую стену: беженцы наскоро ставили бамбуковые каркасы, обмазывали их глиной, крыли рисовой соломой. После роспуска местных войск в поисках работы бродили по улицам уволенные солдаты. В новых войсках, созданных по иностранному образцу, влияние революционеров было достаточно велико. Не зря Сунь Ят-сен дослал сюда Тао Сань-го. И все же ему не сразу удалось нащупать нить, которая привела бы его к нужным людям. В батальоне избегали открыто говорить на крамольные темы, но чувствовалось, что работа шла. Однажды Тао Сань-го увидел, как один из солдат, замотав патроны в тряпицу, прячет их под матрац.

Как-то утром, выйдя в увольнение, Тао отправился на базар. Приближалась зима, а теплой одежды у него не было. «Хорошо бы купить халат на вате, — думал он, — по ночам он мог бы служить и одеялом». Так он шагал, размышляя о разном, не касаясь только одного — воспоминания о жене: мысль о ее смерти была нестерпимой.

На углу Наньчанской улицы продавались газеты. Тао купил несколько и тотчас развернул одну из них. «Мы обращаемся к вам, отцы и братья 18 провинций Китая. Не щадите сил для полной победы над врагом и возрождения нашей страны, чтобы мы могли смыть позор и на вечные времена учредить республику. Тогда Китай сможет занять свое место в ряду могущественных мировых держав и наслаждаться счастьем всеобщего мира…» Тао проглядел одну газету, другую, везде пестрели обращения Учанского революционного правительства. «Уважаемые сановники! — читал он дальше. — Вы ведь тоже потомки Хуанди[17], и, хотя вы еще остаетесь на высоких постах, едва ли маньчжуры полностью доверяют вам… Если вы встанете в наши ряды, мы вместе будем служить республике, вызволим наших соотечественников из бездны несчастья и вернем великим ханьцам их горы и реки…» «…И пусть мы сейчас находимся во враждебных лагерях, — читал Тао «Обращение к китайцам, находящимся на военной службе у маньчжурского правительства», — дружеские и кровные связи между нами остаются, а наши сокровенные чаяния и помыслы одинаковы…»

А это что?! ««Литературное общество Вэньсюэшэ» (это же организация, вокруг которой группируются революционеры провинции Хубэй!) намерено шестого октября поднять антиманьчжурское восстание и призывает всех честных ханьцев примкнуть к нему». Тао тут же повернул назад, к казармам. Вечером того же дня Учан был объявлен на осадном положении. События назревали с поразительной быстротой.

Забыв об осторожности, Тао Сань-го уговорил одного из солдат, о принадлежности которого к «Вэньсюэшэ» он догадывался, свести его с кем-нибудь из руководства организации. Солдат отвел его в маленькую галантерейную лавку на улице Чжэнцзе. Хозяин встретил Тао как старого знакомого и, не теряя времени, поручил ему достать порох для изготовления бомб.

Бомбы изготовляли в маленькой, тесной квартирке, состоявшей из одной комнаты с узкой нишей. Когда Тао впервые переступил ее порог, в нос ему ударил кислый запах сырой овчины — специфический запах пороха. В углу, под столом, он заметил кучу консервных банок.

— Что это? — спросил он хозяина, когда тот жестом пригласил его сесть на циновку.

— Джексон и К0 рекомендуют сахар с повышенными вкусовыми качествами, — улыбнулся он. — В этих жестянках мы будем изготовлять кушанье для маньчжуров.

— Вряд ли оно придется им по вкусу, — усмехнулся Тао Сань-го.

— Снимайте куртку и приступайте. Несколько часов молча, с каким-то яростным упоением работали они, пока руки их не налились чугунной тяжестью. С непривычки плечи и поясница Тао ныли, как у кули, таскавшего целый день мешки с углем.

— Скоро мы такой костер разложим, что цинам станет тошно, — произнес хозяин, отирая потный лоб рукавом и осторожно укладывая последнюю банку.

Тао с удовольствием посмотрел в угол комнаты, на аккуратно сложенную пирамиду, возвышавшуюся чуть ли не до потолка. Распрощавшись с хозяином, он вышел на улицу, с удовольствием вдыхая прохладный, казавшийся ему сейчас особенно свежим воздух. На востоке занималась заря, от ее света вода в Янцзы отливала перламутром. Тао прыгнул в лодку, оттолкнулся от берега, но не отплыл и десяти метров, как услышал за спиной оглушительный взрыв. Оглянувшись, он увидел зарево пожара, и тотчас забил пожарный колокол. Неужели?! Догадка опалила мозг, а перед глазами встала догорающая свеча на маленькой скамеечке в недавно оставленной им комнате. Боже, какая неосторожность! С трудом одолевая оцепенение, Тао налег на весла.

В казармы он вернулся почти вовремя. У западного края Змеиной горы его остановила охрана, но тотчас пропустила, опознав в нем одного из взводных командиров. От солдат охраны Тао узнал, что в казармах и учебных заведениях Учана начались беспорядки. Правительственные войска получили приказ блокировать город.

* * *
Хуан Син сидел, сложив на коленях руки, и исподлобья смотрел на эмиссара, прибывшего от Тао Сань-го из Учана. Эмиссар, худой человек, с обветренным лицом, в холщовых штанах и засаленной рубахе, бережно подбирал палочками последние крупинки риса в чашке — было видно, что он сильно голоден и стесняется этого.

Этот человек прибыл, чтобы сообщить Хуан Сину, что в Учане скоро начнется новое восстание. Нет, Хуан Син отказался от восстаний! После поражения в Гуанчжоу[18] он решил действовать самостоятельно: самому мстить за погибших товарищей! Он больше не верил в восстания. Он становился на путь террора. В Китае сотни, тысячи организаций, они имеют одну цель, но не имеют единого плана выступлений. Да разве возможно поднять всех одновременно? При такой пестроте организаций? Когда-то, еще в 1904 году, Хуан Син предложил план восстания, но полное отсутствие дисциплины в тайных обществах, да еще провокатор, которого обнаружили слишком поздно, не дали осуществиться этому плаву. И вот теперь хубэйские революционеры предлагают ему, в сущности, его же план действий.

Эмиссар опустил палочки в пиалу, вытер руки полотенцем. Выжидающе посмотрел на Хуан Сипа.

— Нет, — покачал головой Хуан Син, — не поеду… — Он вспомнил, как после поражения прятался в квартире участницы восстания Сюй у Больших южных ворот. Потом — платье таможенного чиновника, душный трюм парохода, морская качка… Гонконг… По ночам кошмары — упреки погибших товарищей… Семьдесят два человека, семьдесят два лучших боевика Объединенного союза сложили головы!

— Мы готовы к выступлению, господин Хуан. Вы не можете не ехать, вы один из лидеров Союза, вас ждут, — настойчиво повторил эмиссар.

— Хороню, я подумаю.

Эмиссар встал, поклонился и бесшумно вышел из комнаты.

Хуан Син долго сидел неподвижно. В комнате быстро сгущались сумерки, но оп не чувствовал времени. Затем медленно поднялся с циновки, потер ноющую раненую руку, зажег свечу и сел писать другу в Штаты. Он писал долго и не заметил, когда в дом вошла Сюй. Не желая мешать, она ласково наблюдала за ним. Но что-то в выражении его лица встревожило Сюй, и она подошла к нему, тихо встав за спиной.

«…Раньше мы концентрировали свое внимание на Гуандуне и Гуанси просто потому, что для нас нелегко было осуществить инфильтрацию в долину Янцзы. Кроме того, мы не были уверены, что армия будет на нашей стороне и что легко будет доставлять сюда оружие и патроны. Вот почему мы ранее не пытались начать революцию в долине Янцзы.

Теперь, когда мы имеем здесь реальные силы, мы можем использовать Учан как центр, а Хунань и Гуандун как тыл при одновременной поддержке Учана восстаниями в Нанкине, Аньхуе, Шэньси… и Сычуани. Таким образом, великое дело свержения маньчжурской монархии нетрудно совершить одним ударом. Мы должны использовать этот удобный случай, чтобы шагнуть вперед, ибо шансов на успех восстания здесь намного больше, чем в Гуандуне…

Мы должны сознавать и реально оценивать лишения товарищей, которые действуют во внутреннем районе Китая, и помочь им большой суммой денег, чтобы восстание не потерпело неудачи из-за недостатка денег. Я взываю к тебе всем моим сердцем сделать что-нибудь для этого.

Лично я имел намерение совершать террористические акты вместо попытки подготовить другое восстание, которое могло стоить еще больше жизней товарищей, чем Гуанчжоуское восстание. Но такая акция едва ли отличалась бы от самоубийства. Теперь же, когда предпринимается последняя попытка революции в Хубэе, лучше погибнуть там вместе со всеми. Поэтому я обещал моим товарищам в Хубэе работать вместе с ними, и я поеду в долину Янцзы в ближайшем будущем.

Прошу, пожалуйста, телеграфировать об изложенном выше от меня Сунь Ят-сену. Я уверен, что ты, мой друг, сделаешь все от тебя зависящее, чтобы оказать помощь», — прочитала Сюй.

— Значит, едешь в Ухань? — тихо спросила она. Хуан Син вздрогнул от неожиданности и обернулся. На него смотрели тревожные глаза.

— Да, дорогая, еду. Сейчас не такое время, чтобы отсиживаться в четырех стенах.

— Я забежала на минутку… Ты занят… Мне пора…

— Я провожу тебя, Сюй.

Они вышли на улицу и долго шли молча, каждый обдумывал что-то свое. На мосту они остановились. Тусклый фонарь освещал тяжелую, свинцовую воду внизу. Таинственно темнели на набережной гранитные сфинксы.

— Я поеду с тобой, — твердо сказала Сюй. — Попробуем добраться до Учана через Шанхай.

Хуан Син внимательно посмотрел ей в лицо. В густых сумерках резкие его черты казались мягче.

— Что ты надумала?

— Мы могли бы поехать под видом бригады Красного Креста. Оделись бы санитарами, купили документы…

— Белый халат тебе к лицу, — улыбнулся Хуан Син.

Сюй вздохнула:

— Только денег нет…

— Возьмем ссуду, — уверенно сказал Хуан Син. Предложение Сюй начинало ему нравиться.

— Под нее требуется залог, да и выдают ссуду только семейным людям. — Голос женщины дрогнул, она отвернулась и стала смотреть на воду.

Бережная рука коснулась ее волос:

— Послушай, Сюй, нам давно пора пожениться.

* * *
Тао Сань-го проснулся оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел над собой солдата, который чуть не плакал.

— Да проснитесь же наконец, господин взводный! Вставайте, срочное построение.

Сань-го вскочил, плеснул в лицо водой и, наспех утеревшись, выбежал во двор. За ворот сразу пополз неприятный холодок. Восток заволокла красно- серая мгла: очевидно, за городом горели склады.

Батальон промаршировал до центра и остановился перед главным входом канцелярии императорского наместника Жуй Чэна. Сюда же спешно подходили другие гарнизоны. Громко переругиваясь, мимо Сань-го проехала группа верховых офицеров. Где-то совсем рядом пальнула пушка. И тотчас в середину площади вышла рота барабанщиков. Словно сухой горох сыпалась жесткая барабанная дробь.

«Публичная казнь», — холодея, догадался Сань-го. Он взглянул на своих солдат, — их лица посерели.

— Смотрите и слушайте! — закричал глашатай, и все, как по команде, повернули головы направо: на площадь по узкому коридору в толпе въезжала конная повозка. Посередине площади повозка остановилась. Трое палачей выволокли из нее трех осужденных. Вряд ли кто-нибудь смог опознать их — лица приговоренных превратились в кровавое месиво. Правда, их имена предусмотрительно написали на смертных рубахах.

Сань-го почувствовал слабость, ноги едва держали его, но он заставил себя смотреть и даже прикрикнул на солдат, чтобы не жмурились: пусть это зрелище сделает твердыми их сердца, наполнит их ненавистью!

Остаток дня Тао неприкаянно слонялся по казармам: не мог думать ни о чем, кроме казни. Старшие офицеры несколько раз собирали солдат и перечитывали указ наместника, повелевающий всем находиться на своих местах. Нарушителям грозит смерть. Но никакие угрозы не могли остановить проникающие во все углы новости. Известие о том, что в Учан должен прибыть Хуан Син, разнеслось с молниеносной быстротой. Обстановка в казармах становилась все напряженнее, казалось, одной искры достаточно, чтобы вспыхнул пожар. Распространился еще один слух: в Учане начались широкие репрессии — отряды полиции и жандармерии устроили массированный налет на восточные кварталы города. В казармах с нетерпением ждали утра.

Поздно вечером Тао Сань-го вышел на улицу. С далекого пожарища тянуло гарью. С реки доносились крики грузчиков. Два пьяных офицера волокли еще более пьяного третьего. Стал накрапывать мелкий дождь. Тао укрылся под навесом ближайшего дома. За оградой щелкал кнут, визжали свиньи, громко, захлебываясь, залаяла собака. Скорее бы прошла эта ночь…

Когда Саньго вернулся в казарму, там царила растерянность. Солдаты, забравшись на нары, угрюмо молчали, а посредине стоял Хромой Вепрь, один из взводных, прозванный так за хромую ногу и крутой нрав.

— Что притихли, заговорщики? Скоро вас хорошенько потрясут, а пока — сдать оружие!

На нарах никто не шевельнулся. Хромой Вепрь подошел к койке Сань-го и сунул руку под матрац. Там в старом ватном одеяле, скатанном в рулон, у него хранились два новеньких револьвера и жестянка с порохом.

— Не трогай! — Сань-го в секунду оказался возле взводного и схватил его за плечо. Хромой Вепрь вывернулся и размахнулся, но Сань-го отскочил. Взводный выхватил револьвер. Но на него надвигался Ляп. Это был всеобщий любимец.

— Душить нас пришел, цинский прихвостень? Ну, погоди, собака!

Хромой Вепрь на мгновение утратил дар речи. Неслыханная дерзость! Так они стояли друг перед другом, не решаясь сделать первого шага. Хромой Вепрь спустил курок, но, видно, рука его дрогнула — пуля досталась не Ляну, а стоявшему рядом молоденькому солдату. Серую его рубаху мгновенно окрасило багровое пятно. Коротким, страшным ударом Сань-го сбил Вепря с ног. Но сытным рисом был вскормлен этот цинский прихвостень. В ту же минуту он вскочил, сжимая пистолет. Выстрел! Осечка! Лян метнулся Вепрю в ноги. Солдаты скрутили офицера веревками для шитья туфель.

— Что за драка?! — услышали они голос заместителя командира батальона. Он вбежал, нелепо размахивая шашкой.

— Мы не преступники и не позволим себя обыскивать, — выступил вперед Сань-го.

— Довольно! Попили нашей крови, хватит!

— А ну, давайте-ка вашу шашку, командир!

— Бей цинов! — пронзительно выкрикнул высокий, ломкий голос. Он принадлежал Сгон Бин-куню, командиру резервного отряда.

— Солдаты, за мной! — скомандовал он, и все ринулись к выходу. Во дворе, в деревянных ящиках, лежали винтовки. Сань-го бросился к Сюну.

— А что будем делать дальше, ведь патронов к винтовкам у нас нет.

— Без паники, Сань-го. Идем брать арсенал.

Сюн Бин-кунь и Тао Сань-го бежали рядом, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие на скользком мокром грунте. На Чувантае, у арсенала, смутно угадывались сторожевые посты.

Завидев в бинокль бегущих солдат, дежурный начальник караула У Чжао-лин почуял неладное. Он поспешил вывести из-под навеса коня, которого держал под седлом чуть ли не круглые сутки. Второпях он долго не мог попасть ногой в стремя. Яростно чертыхаясь, он едва влез в седло.

Арсенал сопротивления не оказал: часовые выстрелили в воздух и распахнули ворота. Теперь Чувантай — в руках восставшего восьмого саперного батальона.

Солдаты бросились вооружаться. Всем казалось, что здесь, в Чувантае, где столько боеприпасов, можно держаться сколько угодно, победа почти одержана. Сюн Бин-кунь тоже думал, что самое трудное уже позади, а для того, чтобы власти успели перебросить свои войска из других провинций, потребуется немалое время. Ни у него, ни у Тао не было достаточного военного опыта, чтобы возглавить такую операцию. В сущности, все произошло стихийно, и они даже не знали, какими резервами располагают.

Пока Сюн размышлял, вставляя в винтовку новую обойму, к нему подвели человека в офицерской форме, это был начальник караула. За ним, немного поотстав, солдат держал повод лошади.

— Бежать хотел, — зло сказал часовой, — и ушел бы, не подверни ногу его коняга.

— Я и не думал бежать, — торопливо возразил офицер, — наоборот, я собирался встречать батальон.

Тао и Сюн переглянулись.

— Так вы сочувствуете повстанцам? Ах, вы член Союза? Это же замечательно! Скажите, а вы могли бы принять на себя командование революционными войсками?

По лицу офицера скользнула удивленная и растерянная улыбка.

— Или вы отказываетесь служить революции?

— Нет, нет, — поспешно сказал офицер, — но…

— Ну и прекрасно, — оборвал его Сань-го. — Идемте, я представлю вас батальону.

Так, волею случая У Чжао-лин превратился в командующего повстанческими войсками.

Прикинув ситуацию, новый командующий отдал приказ немедленно прервать телефонную связь Чувантая с городом и выстроить войска для смотра перед походом на штурм резиденции императорского наместника маньчжура Жуй Чэна.

Орудийные залпы разбудили наместника среди ночи. Нервно поигрывая тяжелыми кистями пояса от спального халата, стараясь сохранить перед слугами величие и спокойствие, Жуй Чэн медленно прошествовал в большой зал и приблизился к окну. По черному небу расползлось зарево пожара. Во дворе солдаты втаскивали на повозку пулемет, а к воротам волокли тяжелые ящики со снарядами. Мысль о том, что восстание, которого он так боялся, началось, обдала его жаром. Жуй Чэн бросился в спальню и, не дожидаясь слуг, стал судорожно одеваться, путаясь в платье.

Без доклада вошел начальник личной охраны.

— Дворец окружен повстанцами, — сообщил он, еле шевеля помертвевшими от страха губами.

Жуй Чэн повернулся на пятках и ожесточенно принялся чесать руки — им овладел нервный зуд.

— Прикажете подать ордена? — спросил начальник охраны, протягивая наместнику длинный футляр. Жуй Чэн имел обыкновение нацеплять все свои награды всякий раз, когда ему приходилось принимать важное решение.

— Какие ордена! — заорал наместник. — Ты в своем уме? Ступай и распорядись, чтобы ломали заднюю стену дворца, готовили выход к реке.

Пролом в стене сделали быстро. Жуй Чэн с двумя женами и детьми погрузились в лодку. В реке зловеще плескалась темная вода. Низко осев, лодка пошла вдоль берега, прячась в тени деревьев. Уже на рассвете военный корабль «Принц Чунь» принял на борт беглецов и направился в порт Ханькоу.

К утру весь Учан был в руках революционеров.

За день до восстания в Учане доктор Сунь Ят-сен, прибыв в американский город, Денвер, первым долгом отыскал в своем багаже шифр и прочитал телеграмму, полученную от Хуан Сина из Гонконга: «В учанском гарнизоне готовится восстание, — сообщал Хуан Сип, — нужна немедленная финансовая помощь».

Восстание! Но деньги?! Без них нет оружия, нечем платить солдатам жалованье, оплачивать поездки эмиссаров. Он, конечно, приложит все усилия, но уснеет ли раздобыть нужную сумму. Ведь на это уйдет несколько дней. После долгих размышлений Сунь решил посоветовать Хуан Сину отложить выступление.

На другой день в кафе, куда Сунь заглянул позавтракать, было почти пусто. Он выбрал столик и развернул купленную по дороге газету. В глаза сразу бросилось сообщение: «Учан взят революционерами!»

«Успех в Учане! — мысленно воскликнул Сунь. — Вот этого я никак не ожидал!» Выходит, что условия для революции в этом городе созрели настолько, что достаточно было, очевидно, одной искры, чтобы вспыхнуло восстание!

Сунь бросился на почту.

Глава шестая ЧЕРЕЗ ЛА-МАНШ

— Великобритания объявила о своем нейтралитете, не понимаю, чего же еще добивается от нас доктор Сунь Ят-сен?

— Я просил доктора Сунь Ят-сена предварительно изложить суть просьбы, однако он продолжает настаивать на личной аудиенции.

(Из разговора министра иностранных дел Соединенного королевства Великобритании со своим секретарем)

Стояла глубокая осень 1911 года, и она ничуть не отличалась от осени 1896 года, когда Сунь впервые посетил Англию. Над Лондоном колыхался туман, растворяя силуэты домов, чугунные решетки, фонарные столбы в своей желтоватой мгле. Тускло поблескивали мокрые мостовые.

Сунь Ят-сен направлялся в министерство иностранных дел. Часть пути он решил пройти пешком, чтобы еще раз обдумать предстоящий разговор, но все его мысли уносились на родину. Он думал о том, как трудно сейчас Хуан Сину, который выехал в Ухань, несмотря на то что считал ее самым неподходящим местом для обороны. Недавно Сунь увидел в газете снимок, на котором глава Учанского революционного правительства генерал Ли Юань-хун торжественно вручает Хуан Сину печать и флаг командующего действующей армией. Этот снимок обошел европейские газеты. Но, несмотря на все усилия, Хуан Сину не удалось отстоять Ханьян — город пал под натиском цинских войск. Хуже всего дела обстоят на севере. Цины упорно цепляются за трон, рассчитывая, и не без оснований, на поддержку западных держав.

Китай зависит от шести империалистических держав. США и Франция, вероятно, повременят с вооруженным протестом. Царская Россия и Германия настроены к революционерам недружелюбно, а Япония — просто враждебно. Надо непременно заручиться поддержкой Джона Буля в вопросе о нейтралитете, тогда, может быть, и Япония, связанная с Великобританией рядом договоров, последует ее примеру. Великобритания присоединилась к Заявлению держав о нейтралитете восемнадцатого октября 1911 года. Ну и что? Она по-прежнему помогает цинам.

Сунь подозвал кэбмена и через пять минут был у министерства иностранных дел.

Чиновник министерства вышел к Сунь Ят-сену в парадном мундире и при всех орденах. Сунь счел это хорошим предзнаменованием.

Министр встретил Суня доброжелательно, пригласил его сесть в кресло возле камина, сам уселся рядом. Весело потрескивающий огонь в камине, непринужденная обстановка располагали к доброй беседе, поэтому, отбросив правила этикета, Сунь сразу перешел к делу:

— Если цины будут настаивать на вооруженном вмешательстве держав, сохранит ли Великобритания обещанный нейтралитет?

Министр понимающе улыбнулся.

— Вы позволите и мне говорить с вами без обиняков? — Сунь кивнул.

— Благодарю вас, доктор. Скажите, пожалуйста, учанское правительство или любая другая революционная власть смогут гарантировать неприкосновенность английского капитала в Китае? Гарантировать права и преимущества?

— Необходимые поручительства вы получите в ближайшее время.

«Нейтралитет, любой ценой нейтралитет!» — подумал Сунь, а вслух сказал:

— Необходимо, господин министр, чтобы ваше правительство отказало цинам в займах и предоставило их революционному Китаю. Тем самым наша задача установить республику на территории всей страны значительно бы упростилась. Не секрет, что английские фунты в руках цинов — это пушки и пулеметы против республики.

Министр склонил голову набок, по выражению его лица трудно было понять, о чем он сейчас думает. А думал он о том, что генерал Юань Ши-кай, которого цины недавно провели в премьер-министры, хитроумный и опытнейший политик. Но было, очевидно, и другое: монархия в Поднебесной доживает последние дни.

Ответ министра прозвучал неопределенно:

— Британия готова разделять с китайским народом его тяготы.

«Не тяготы народа вы намерены разделять, а его добро, господин Солсбери», — понимающе усмехнулся про себя Сунь Ят-сен.

— Прошу вас, сэр, пояснить вашу мысль.

«А этот китаец не так прост, как может показаться на первый взгляд», — подумал министр, нажимая кнопку звонка.

Внесли большую карту Китая. Красным карандашом на ней были сделаны пометки в тех местах, которые заняли революционеры. Южные провинции были сплошь покрыты красным. «Недавно штурмом взята древняя столица Нанкин. Вероятно, она станет столицей революционных сил», — подумал Сунь.

— Мы слышали последнюю новость, доктор. В Нанкин съезжаются представители свободных провинций, они объявили, что созывают временный парламент. И все-таки Юг — это еще не весь Китай. Нам приходится считаться исключительно с фактами, а факты говорят, что пекинское правительство еще существует. Мы вынуждены выполнять старые обязательства. Отказ от них и договор о новых займах будут возможны, когда для этого возникнет реальная почва. Как вы считаете, дорогой доктор, долго ли продержится Пекин? «Он имеет в виду Юг?» — подумал Сунь.

— Возможность сохранения самодержавия исключена.

— Новый тур наших взаимоотношений с Китаем начнется, когда это станет ясно окончательно.

Министр, вежливо улыбаясь, проводил своего гостя до двери.

* * *
В небольшом искусственном пруду в самом центре Нанкина плавали сизые утки. Человек в широких брюках и коротенькой курточке крошил белую лепешку и бросал крошки в пруд. Увидев приближающегося прохожего, он быстро сунул остатки лепешки в карман: в городе, недавно захваченном революционерами, было голодно. Он мог навлечь на себя подозрения: бедный горожанин скармливает птицам такое добро.

Он взглянул на городские часы, висевшие на красной кирпичной башне почти напротив пруда. Пора!

Он прошел сотню шагов и открыл дверь в полутемное помещение телеграфа, вывеска которого была прошита пулеметной очередью. Взял на столе бланк с красной полосой и заполнил его: «К больному приглашен врач из Америки». Телеграмма была адресована торговцу скобяным товаром в Пекин.

Премьер-министру цинского правительства, его превосходительству генералу Юань Ши-каю, ее подали в дешифрованном виде: «Наш агент сообщает: в Нанкине все склоняются к тому, чтобы президентом временно избрать доктора Сунь Ят-сена».

* * *
После разъезда гостей супруги Кэнтли и Сунь перешли в библиотеку, им хотелось посидеть втроем, как в далекие времена. Вторично подали кофе, чай, ликеры. В доме тихо. Над круглым столом мирно горит старая газовая лампа, за стеклами шкафов корешки знакомых любимых книг. «Не забыть бы купить новинки экономической литературы», — думает Сунь. Его мысли сейчас целиком заняты предстоящим отъездом. «Достичь определенного положения на международной арене и сохранить его возможно, только если Китай будет иметь жизнеспособную экономику. Это единственный аргумент при доказательстве своей силы…»

— Вы верите, Сунь, что революция в Китае не пойдет на убыль? — отвлек его от размышлений низкий, неторопливый голос мистера Кэнтли.

— А вы считаете Учан вершиной революционного движения? Нет! — Сунь решительно покачал головой. — Нет, мистер Кэнтли, старуха империя уже развалилась.

Миссис Кэнтли внимательно смотрела на Суня. Он был уверен в том, что говорил, лицо его было спокойно, только руки, может быть, чересчур крепко сжимали подлокотники.

— Может, хватит на сегодня политики, друзья? — вмешалась она. — Берегите себя, милый Сунь. Я вижу, что жизнь ваша нелегка.

— Ну, покоя он знать все равно не будет. Покой таким людям, как наш Сунь, явно противопоказан.

Сунь Ят-сен засмеялся, достал из кармана крошечный томик китайских поэтов. «Вероятно, я теперь не скоро попаду в Лондон, но помнить о вас буду всегда», — и вечным пером надписал первую страницу:


Не надо думать: «Если седина,
То уж какие тут воспоминания!..»
Нет, намять, верно, всем нам и дана
Затем, чтоб вечно помнить расставанья.

«Вся моя жизнь — сплошные расставанья», — горестно подумал Сунь, дописывая последнее слово…

Наемный лимузин отвез Сунь Ят-сена в порт. Погода стояла холодная, ветер обрывал с деревьев последние листья. И Темза, и каменные стены домов, и оголенные стволы деревьев отливали серовато- черным налетом. «А на юге Китая жарко, ослепительное солнце, зеленая листва», — подумал Сунь. Никогда он еще не видел Лондон таким холодным и выцветшим, как в день отъезда на родину.

Вступив на борт корабля, он долго стоял на палубе, наблюдая, как меркнут вдали огни Ла- Манша. «Все, что было, — это только подготовка к тому, что предстоит еще сделать». Сунь решительно открыл дверь каюты.

Возвращение

Хотя я перестаю быть президентом, не я счастлив, что имею возможность служить народу как гражданин.

Сунь Ят-сен

Глава первая ЮАНЬ ШИ-КАЙ

- В Китае острейший политический конфликт, ваше преподобие. На вашем месте я бы повременил с поездкой.

— О, мистер Сунь, беспорядки и смута — норма жизни у вас в Поднебесной. Я много лет прогнил в Гуанчжоу, всякого насмотрелся и могу предсказать — Юг против Севера долго не продержится. И знаете почему? Впрочем, хотите я подарю вам свою статью? Она написана давно, но, думаю, суть китайского характера в ней схвачена верно.

— В своей статье, господин пастор, вы, конечно, не особенно жалуете нас, китайцев?

— Упаси бог, я старался быть объективным.

— Странно выглядит ваша объективность — статья называется «Империя мертвых»!..

Генерал Юань Ши-кай уже давно не покидал своего поместья, с тех вор как получил при дворе почетную отставку.

День генерала обычно начинался с беседы со старшим сыном. Он ожидал его в приемной палате, восседая в изящном позолоченном кресле. Это кресло было копией императорского трона, впрочем и сама приемная палата походила на императорскую: «трон» стоял на ковре с гербом дома Юаней. Утренние беседы действовали на генерала умиротворяюще. Но однажды, когда Кэ-дин вошел в палату, он увидел отца, сидящего на простом черном стуле. Трон куда-то исчез.

— Что означают эти перемены, отец? — сын почтительно прижал к груди сложенные ладони. Юань Ши-кай поднял голову. Часы глухо пробили шесть раз.

— Трон пока в сторону. Пока! — Юань улыбнулся, намекая на то, что за исчезновением трона стоит хитрый замысел. Он молчал несколько минут, разжигая любопытство Кэ-дина. Так бывало всегда, когда Юань Ши-кай принимал какое-нибудь решение, поэтому Кэ-дин терпеливо ждал.

— Ночью мы приняли наших пекинских агентов, — вкрадчиво начал генерал. — Цинам приходится туго. Порядок, существовавший более двухсот лет, вот-вот рухнет. Регенты пятилетнего императора Пу И в панике, они ищут человека, способного подавить мятеж на Юге. Нам известно, что не только видные китайские сановники называют мою скромную персону, но и представители держав. Никогда еще, сын мой, мы не были ближе к власти, нежели теперь. — Генерал, весьма довольный, откинулся на спинку стула. Его суетливые пальцы машинально перебирали старинные сандаловые четки.

— Интересно, а где сейчас доктор Сунь Ят-сен? Газеты что-нибудь сообщают о нем?

Кэ-дин покачал головой.

— Очевидно, он еще в эмиграции, газеты о нем ничего не пишут. — Руки Юань Ши-кая сделали неопределенный жест, пальцы нехотя отпустили четки. — Цины в полном смятении, справиться с ними будет нетрудно. Сунь Ят-сен — вот кто единственный реальный противник. И он с минуты на минуту может вернуться в Китай. Авторитет его чрезвычайно высок, и если он встанет во главе революционного правительства, одолеть Юг будет в тысячу раз труднее!

В узкие окна палаты медленно пробивался утренний свет, растворяя бледное пламя толстой краевой свечи. Язычок пламени колыхнулся — в зал вошел адъютант. На тяжелом золотом подносе подал запечатанный пакет. Юань неторопливо его вскрыл. Императорский указ!

«Род Юань Ши-кая из поколения в поколение пользовался величайшими милостями двора, теперь ему предоставляется возможность отблагодарить династию. На Юань Ши-кая возлагается ответственность за подавление мятежа на Юге», — прочитал генерал.

— Ваше превосходительство распорядится пригласить писца?

— Не надо, ступай.

Когда адъютант вышел, генерал злорадно рассмеялся. Воистину, милости двора ему пришлось испытать на собственной шкуре! За все его старания и услуги — ссылка! Теперь уж он «отблагодарит» династию!

Предвкушение необычайного взлета преобразило его малоподвижное лицо: тусклые глаза заблестели, морщины разгладились — на глазах у сына Юань помолодел на несколько лет.

— Какое сегодня число, Кэ-дин? Ага, четырнадцатое октября. Ну, ничего, нам торопиться некуда, а двор пусть немного подождет.

Через день Юань Ши-кай диктовал писцу ответ:

«Узнав о высочайшем повелении, я, недостойный, падаю ниц. Всю жизнь я пользовался милостями трона и, к стыду своему, был не в состоянии отблагодарить за них…

Прочитав указ, я был тронут до слез. В настоящее время страна переживает трудности, а потому я почитал своей обязанностью неукоснительно повиноваться императорскому указу и безотлагательно отправиться на место службы. Однако нога продолжает болеть, и до полного выздоровления еще далеко. Прошлой зимой к тому же начались невыносимые боли и в левой руке. У меня мало надежд на полное излечение этой застарелой болезни. Однако, несмотря на то, что тело мое ослабело, сам я не пал духом…»

Далее генерал жаловался, что его стали мучить астма, а также кошмары и сердцебиение. Писец про себя только диву давался — Юань Ши-кай выглядел здоровым и крепким, а прошлой зимой по целым неделям пропадал на охоте. Однако лицо его оставалось невозмутимым, и рука не дрогнула.

«…В настоящий момент военные дела требуют столь безотлагательных мер, что я никогда бы не осмелился просить о предоставлении мне отпуска, если бы не находился в столь тяжелом состоянии… Принося глубочайшую благодарность за оказанную мне милость, почтительнейше прошу даровать мне необходимый для лечения отпуск».

В кабинет вошел Кэ-дин, сел рядом с отцом, подобрав под себя голенастые ноги. Пока писец зачитывал написанное, он не сводил с отца изумленного взгляда.

— Осмелюсь сказать, — испуганно пробормотал он наконец, — что такой ответ может навлечь на всех нас гнев императорского двора.

— Нет, сын мой, успокойся. Теперь нам остается ожидать высоких гостей. Вели распорядиться, чтобы в доме все было готово для приема. — И он победно посмотрел на сына: наконец-то настал его час!

Едва на востоке стала заниматься заря, Юань Ши-кай поднялся на сторожевую башню. Здесь, наверху, гулял ветер, донося сладковатый запах фруктовой падалицы. По дороге к поместью нескончаемым потоком тянулись тяжело груженные повозки — пухлые мешки пшеницы и риса, табак, чай. Это крестьяне везли свои подати. Юань заметил на дороге некоторое замешательство — повозки неуклюже стали сворачивать на обочину. Сердце генерала дрогнуло тревожно и радостно. Из-за поворота на дорогу выскочил конный эскадрон.

Генерал поспешно спускался с башни. На нижней ступеньке он покачнулся, схватился рукой за верила, с минуту постоял глубоко и часто дыша, предчувствуя, что сейчас произойдет нечто значительное в его жизни, может быть, то, о чем он только мечтал. Но когда он направился к ожидавшим его носилкам, поступь его была тверда и уверенна.

Расчет Юаня оказался точен: его ожидал генерал Сюй Ши-чан, один из самых влиятельных людей при дворе.

Кэ-дин изнемогал за пыльной бархатной портьерой, слушая монотонный голос отца, убеждавшего Сюй Ши-чана в том, что болезни не позволяют ему принять предложение цинов. Сын не на шутку опасался, как бы цины не заменили Юаня более податливым генералом. Но сам Юань Ши-кай в эти минуты упивался своим триумфом. Уж он-то сумеет воспользоваться счастливым случаем, которого ждал всю жизнь. Он не чета слабоумным маньчжурским принцам, тем более что ни один из них не мог сравниться в коварстве и хитрости с покойной императрицей Цы Си. Только ее одну генерал считал своей достойной соперницей.

— Во всей Поднебесной не сыщется, кроме вас, человека, который мог бы спасти династию, — слушал Кэ-дин увещевающий голос Сюй Ши-чана. — Все иностранные державы называют вашу кандидатуру. Да что державы! Перст великого Будды указует вам путь к подлинному величию, ваше превосходительство.

Сюй Ши-чан старался вовсю: он, как никто, понимал, в каком катастрофическом положении оказалась династия. Было очевидно, что дни ее сочтены, и на трон, возможно, взойдет выходец из китайской знати. Генерал Юань Ши-кай подходил для этой роли как нельзя лучше — несмотря на опалу, он сумел сохранить прочные связи с армией. Однако Юань Ши-кай вел себя по меньшей мере уклончиво. Напустив па себя равнодушный вид, он лениво прихлебывал чай, лакомясь засахаренными зернами лотоса. Глаза его сохраняли постоянное выражение усмешки, а может быть, так казалось из-за ячменя, вскочившего на правом глазу генерала.

Разговор постепенно перекинулся на события последних дней: революция день ото дня ширится, охватывая все новые и новые районы Китая, вот-вот южные и северо-восточные провинции объявят о своем неповиновении пекинским властям. Воссоединить их сейчас было почти невозможно, и в этом Юань Ши-кай усматривал для себя особую выгоду. Он понимал, что ципы пойдут на любые уступки тому, кто возьмется решить эту задачу. Теперь было важно только одно: не продешевить!

Сюй Ши-чан продолжал пылко уговаривать генерала. Кинув в рот последнее лотосовое зернышко,

Юань оборвал Сюй Ши-чана: не пора ли отвлечься от мирской суеты? Не пожелает ли императорский гонец сопроводить Юаня к вечерней молитве?

В маленькой кумирне стоял приторный запах индийских курительных свечей. Нефритовый Будда лучезарно взирал на распростершихся у его ног генералов. Черная жирная мышь непочтительно прошмыгнула перед самым носом Сюя. «Тьфу ты, нечисть!» — сплюнул Сюй. «Все живое — священно», — укоризненно произнес Юань и, усевшись на корточки, принялся громко молиться.

«О великий, всемогущий Будда, — раскачивался Юань в такт молитве, и косичка его раскачивалась вместе с ним над парчовым воротником с золотыми галунами, — даруй ничтожнейшему из смертных долгую жизнь, дабы он мог принести ее на алтарь верного служения своему дорогому отечеству…»

Сюй Ши-чан украдкой поглядывал на генерала: лицо Юаня было отчужденным, взгляд блуждал по кумирие. Сюй пытался разгадать, в каких потемках бродят сейчас его мысли. Внезапно генерал вскочил па ноги. Выхватив кинжал, он молниеносно метнул его в угол, туда, где, как ему показалось, подозрительно колыхнулся алый шелк. Кинжал звонко стукнулся о пол — за занавеской никого не было.

— У меня много врагов, — невозмутимо пояснил Юань. — Не исключено, что соглядатаи и убийцы пробрались в мое поместье. Но божья рука направляет меня.

Сюй Ши-чан словно прирос к месту — страх, охвативший его в первую минуту, не проходил.

— Что с вами, дорогой генерал? Э, да вы совсем сникли. Потерпите, у нас будет время и для веселых развлечений. Женщины Чжэндэ славятся не только в Хэнани.

Наутро императорский посланец увозил в Пекин шесть требований генерала Юань Ши-кая. Требования, изложенные на хрупкой рисовой бумаге, сопровождались припиской, из которой следовало, что, если они будут отвергнуты, Юань Ши-кай на службу ко двору не вернется. На словах же Сюй Ши-чану было доверено передать, разумеется в виде легкого намека, что Юань Ши-кай имеет возможность поправить свое пошатнувшееся здоровье и на Юге. Но, в сущности, генерал не требовал от цинов ничего сверхъестественного: цины должны ему предоставить командование всей армией и флотом; поручить сформировать кабинет министров, создать в будущем году парламент, проявить терпимость к участникам нынешних событий, отменить запрещение партий, предоставить возможность неограниченно расходовать средства на военные нужды — словом, подтверждение полноты политической власти. Но взамен он обещал усмирить мятежный Юг, устранить в Китае беспорядки и укрепить фундамент, на котором зиждется императорская власть…

Не успела развеяться пыль, поднятая эскадроном Сюй Ши-чана, как в поместье под Чжэндэ появился новый конный отряд.

Сторожа пропустили отряд не через парадные красные ворота, а в узкую боковую калитку. Высокий седой человек, видимо, командир, соскочил с коня, бросил поводья и решительно направился к дому. Управляющий поспешил доложить господину:

— Посетители по особому делу. Вот письменная просьба об аудиенции.

Генерал пробежал бумагу глазами. Рука, державшая ее, мгновенно вспотела: посланцы революционного Учана! Как они дознались, что именно ему, Юань Ши- каю, поручено задушить революцию? Они приехали, чтобы убить его! Эта мысль бросила генерала в жар.

Всю ночь отряд простоял во дворе. В полдень он покинул поместье, оставив на имя генерала объемистый пакет. Выбравшись из потайного погреба, где он забаррикадировался в страхе, Юань Ши-кай вскрыл пакет. По мере чтения лицо его обретало прежнюю невозмутимость: группа руководителей, правда никем не уполномоченная, просила Юаня «возглавить подчиненных богатырей, поднять на Севере знамя восстания и уничтожить власть чужеземного двора». «На Вас одного, Ваше превосходительство, — говорилось в конце, — взираем мы как на Вашингтона китайской нации». Юань Ши-кай досадливо поморщился — зря он просидел ночь в подвале! Ясно, что на Юге его считают жертвой цинского двора. Но путь к власти все равно лежит через Пекин. Сперва он заполучит ее, а уж потом будет решать, кем ему стать — императором или Вашингтоном.

Юань позвонил и велел слугам укладываться в дорогу. Теперь его тревожило только одно: слухи о том, что в Китай вернулся главный мятежник и смутьян — доктор Сунь Ят-сен.

В Пекин генерал въехал с величайшей помпой. В предместье столицы он пересел из автомобиля в паланкин и под охраной доброй сотни солдат въехал в Запретный город. Какое удовольствие испытывал он от великих почестей, которые оказывал ему императорский двор!

В Храме Неба высшие армейские чины приняли коленопреклоненно его черную, с высокими отворотами шапку. До сих пор такую почесть оказывали только императору и наследным принцам! Следом ему был вручен портфель премьер-министра. Сановники разглядывали генерала, будто впервые видели: этот человек с жестким прищуром глаз, с твердыми складками у рта внушал им уверенность в правильном выборе. Особенно они приободрились, когда генерал намекнул цинам о возможности отдать в жены малолетнему императору Пу И свою дочь.

Юань Ши-кай, обретя власть, сразу приступил к делу: он предложил Югу перемирие и посулил установить конституционную монархию. Он знал, что кое-кому на Юге это покажется заманчивым.

Глава вторая СУНЬ ФО, ЕГО СОБСТВЕННЫЙ СЫН

— Ваше преподобие, утверждение, что китайцы не способны сами решить свою судьбу, модно в Европе, как и сто лет тому назад. Увы, это не более чем предлог дня вмешательства в дела Китая.

— История нас рассудит, мистер Сунь Ят-сен. И очень скоро. Вспомните мои слова, когда в Китае все пойдет по-старому. Сын мой, судьба каждой нации зависит от бога.

— В таком случае бог начисто лишен чувства справедливости, иначе он не обездолил бы миллионы людей. И позвольте вернуть вам «Империю мертвых», — Китай жив, Китай борется, и близится день, когда на развалинах империи будет создано новое, свободное и прекрасное государство — Китайская республика!

Шел декабрь 1911 года, когда огромный океанский пароход пристал к гонконгской гавани. К тому времени Сунь Ят-сен уже представлял себе истинное положение дел на родине. Он узнал, что первого ноября был распущен кабинет министров, состоявший из лиц императорской фамилии, а второго ноября промьер-министром кабинета был назначен Юань Ши-кай. Третьего же декабря совещательная палата представила императору проект конституции. После этого Юань Ши-кай предложил учанцам мир, если революционеры согласятся принять конституционную монархию, в противном же случае, угрожал Юань Ши-кай, решение вопроса будет достигнуто силой оружия. Хуан Син решительно отверг предложение премьер- министра, но в ряды революционной армии был внесен раскол. Уже в конце пути Сунь узнал, что Юань Ши-кай отдал приказ цинским войскам приступить к штурму Ханьяна, и вскоре революционный Ханьян пал. Но эта потеря, думал Сунь Ят-сен, уже не могла решить борьбу в пользу Севера: распад империи продолжался. Южные провинции одна за другой провозглашали свою независимость. Жестокая паника охватила Запретный город.

Во время непродолжительной стоянки в Гуанчжоу Сунь Ят-сен поразился: в городе вовсю шли толки о созыве временного парламента, а руководители кантонского отделения Объединенного союза поговаривали о дележе постов в еще не созданном революционном правительстве. Он услышал об этом во время поездки к Холму желтых цветов, где побывал, чтобы возложить цветы жертвам революции.

Ужин он заказал в каюту. Принесли китайские блюда, по которым он так соскучился на чужбине, но есть не хотелось. Сунь собирался спросить себе чаю, когда вошла Сун Ай-лин, секретарь для связи.

— Сяньшэн, вас спрашивает Ху Хань-минь, новый военный губернатор провинции Гуандун, — доложила она.

— Проси! — обрадовался Сунь Ят-сен. Он торопливо сложил салфетку и вышел из-за стола, на ходу поправляя воротник своего белого френча. Он прошел в холл, протягивая руку поднявшемуся ему навстречу Ху Хань-миню. Они сели на прохладный кожаный диван.

— Я счастлив видеть вас, сяньшэн, вы ступили на родную землю в великий час — революция победила!

— Я тоже рад вас видеть. Я на родине! Прямо не верится… — Сунь Ят-сен с минуту молчал, потом внимательно посмотрел на нового губернатора: вид у него был довольно беззаботный.

— А что вы скажете об игре, которую ведет на Севере генерал Юань Ши-кай? С одной стороны он выдает себя за сторонника прогресса, а с другой — не делает решительно ничего, чтобы уничтожить монархию.

— Но ведь он добился издания указа, разрешающего китайцам обрезать косы. Разве это не означает прямого отказа подчиняться императорской власти?

— А мне рассказывали в связи с этим, что кто-то из сановников, показывая свою отрезанную косу, спросил у Юань Ши-кая: «А вы, ваше превосходительство, когда лишитесь этого украшения?» На что генерал ответил: «Будьте покойны, коса мне нравится, мы еще подумаем, как ее сберечь». Нет, я пока многих действий Юань Ши-кая не понимаю… — В обычно твердом голосе Сунь Ят-сена сейчас звучало сомнение.

Губернатор помрачнел. Поднялся с места, походил по каюте. Снова сел, только уже не на диван, рядом с Сунем, а на жалобно скрипнувший под ним стул на тонких гнутых ножках. Сложив на коленях свои крупные руки, торопливо заговорил:

— Генерал Юань Ши-кай обещает уничтожить монархию. Конституционная власть при императоре — это только первый шаг, за ним последует второй — провозглашение республики. Юань дал об этом знать руководителям нашего Союза. Разумеется, тайно. Мы, кантонцы, считаем так: коли дело можно уладить мирным путем, есть резон согласиться. Вы бы остались в Гуанчжоу, сяньшэн.

Сунь Ят-сен слушал, подавшись всем корпусом вперед. Его вспыхнувшее гневом лицо сейчас даже отдаленно не напоминало того невозмутимого человека, который только что сидел перед Ху Хань-минем.

— И сколько же просит за услуги ваш генерал? Что ж вы молчите?

— В свое время генерал Юань сам был жертвой цинов. К тому же он достаточно богат, чтобы не требовать взятки. — Ху Хань-минь снова взволнованно встал.

— Интересно, за что же его держат при себе цины теперь. Нет, дорогой губернатор, Юань Ши-кай рвется к единоличной власти. Не думаю, чтобы старый тигр превратился в кошку.

Ху Хань-минь пожал плечами. Двуличие генерала ему, конечно, известно, об этом в городе поговаривают почти в открытую, но ведь Юань Ши-кай один из немногих, кто способен навести в стране порядок и объединить ее на основе конституционной монархии. Эта идея весьма популярна в правительственных кругах Японии, а это значит, что Китай в лице Страны восходящего солнца может приобрести влиятельного и верного союзника. Так думал Ху Хань-минь, но высказать это вслух не решался.

— Мне сдается, — осторожно начал он, — что вы, сяньшэн, заблуждаетесь относительно Юань Шикая. Судите сами: на днях он лично ходатайствовал об освобождении одного из членов нашего Союза, Ван Цзин-вэя, который покушался на жизнь императора. Мало того, Юань усыновил террориста! — Ху Хань-минь торжествующе посмотрел на Сунь Ят-сена, но тот молчал.

— Поступок Юаня в высшей степени благороден, не так ли, сяньшэн? Во всяком случае, он наводит на мысль, что генерал относится к нам, южанам, благожелательно. Не исключено, что именно поэтому в Объединенный союз за последнее время вступило много помещиков, а нам важно иметь в Союзе людей состоятельных.

— Так вот почему Союз так поправел! Скажите, губернатор, а вам не приходило в голову, что наша партия начинает служить ширмой для людей, которым наши интересы чужды? Конечно, и среди помещиков есть немало настоящих патриотов, но далеко не все они искренне принимают наши задачи, — хмуро произнес Сунь Ят-сен, потирая виски. — Чертова музыка! — В соседней каюте заводили граммофон — высокий женский голос, наверное, в сотый раз выводил слащавую немецкую песенку. В каюте было жарко. Сунь расстегнул ворот своего глухого френча.

— Может быть, Юань тоже подал заявление в наш Союз? И вы за него поручились?! — последние слова Сунь почти выкрикнул.

Ху Хань-минь от неожиданности резко опустился на шаткий стул Раздался треск и его долговязая фигура очутилась на полу. Оба весело и облегченно рассмеялись. Сунь помог губернатору подняться со скользкого, хорошо натертого пола.

— Все может статься, сяньшэн, — говорил Ху Хань-минь, продолжая разговор, — может, Юань, и в самом деле лиса в обличье человека, но за ним стоит сильная армия, у него средства, и, наконец, его поддерживают небезызвестные державы. А нам собственными силами страну не объединить. И лучше уж конституционная монархия, чем цины.

— Но разве мы боролись за конституционную монархию? Нет, Китаю этот спасательный круг не годится. Народ сам должен править страной. Нам нужна республика!

Ху Хань-минь не ответил — они явно говорили на разных языках.


В Шанхае худшие предположения Сунь Ят-сена подтвердились. Правые уже успели поддержать кандидатуру Юань Ши-кая на пост президента при условии, что тот отстранит от власти императора. «Может быть, это и вправду самый короткий путь к объединению страны, — думал Сунь, — но за этим нетрудно разглядеть и другое — неуверенность членов Союза в собственных силах, стремление переложить ответственность за судьбу родины на чужие плечи». Сунь горячо спорил, убеждал членов Союза не торопиться идти на сговор с Юань Ши-каем, пока не станет ясным его политическое кредо, но все было бесполезно: его внимательно выслушивали и даже соглашались с ним, но практического результата это не давало. Если Юань Ши-кай низложит императора — да здравствует Юань Ши-кай!

Всю неделю пребывания в Шанхае Сунь Ят-сен убеждал, агитировал, разъяснял, но все его страстные призывы разбивались о стену глухого противоборства. Его старый соратник и единомышленник Хуан Син советовал ему не предпринимать никаких шагов против компрадоров[19] и иностранцев, не то, упаси бог, наживем новые неприятности. Уж если Хуан Син произносит такие речи, то что остается говорить тем, кто загребает огромные капиталы на сделках с иностранными капиталистами! Даже губернатор Гуанчжоу господин Ху Хань-минь не свободен от влияния компрадорской группы — одну из них возглавляет его родной брат. Получалось, что китайские крестьяне в солдатских куртках совершили революцию, а пожинать ее плоды сбежались торгаши и спекулянты. Требование народного благосостояния, которое признавалось всеми членами Союза как одно из основных программных положений, теперь просто-напросто замалчивалось. «Если жизнь народа не изменится к лучшему, — думал Сунь Ят-сен, — народ отшатнется от любого правительства».

Он чувствовал страшную усталость — вот уже несколько суток подряд он почти не спал. Кожа туго обтянула скулы, глаза ввалились. Однако Сунь не приходил в отчаяние. Он был в своей стихии, в борьбе. Обстановка требовала от Сунь Ят-сена решительных действий, предельного напряжения всех его сил.

…Однажды, вернувшись в гостиницу незадолго до полуночи и не став зажигать света в номере, он прошел подышать прохладой на балкон, заставленный кадками с кактусами. Гранитная глыба отеля «Новый Шанхай», словно океанский пароход со светящимися окнами кают, нависла над мазутно- черной Хуанпу. Сунь присел на край кадки. С реки доносились унылые, протяжные гудки пароходов, с первого этажа гостиницы долетали звуки оркестра, Где-то далеко, должно быть, на барже, матрос сигналил желтым фонарем — знакомая с детства картина… Сунь поднялся и пошел в комнату. Зажег настольную лампу. На бронзовом чернильном приборе сразу заметил телеграмму. Телеграмма сообщала, что Собрание представителей южных провинций Китая, состоявшееся в Нанкине, избрало доктора Сунь Ят-сена на пост временного президента Китайской республики. Сунь бросил взгляд на листок календаря — там значилось двадцать девятое декабря.

А в номер уже стучали, раздавались громкие, возбужденные голоса. Всю ночь двери номера не закрывались — шли новые и новые делегации, чтобы поздравить своего первого президента.

* * *
В столицу революционного Юга Нанкин Сунь Ят-сен прибыл специальным поездом. Привокзальная площадь и улицы, разбегающиеся от нее веером, были заполнены народом. Экипаж, запряженный парой серых лошадей, медленно вез Сунь Ят-сена вдоль набережной, через мост, к резиденции президента.

Едва рассвело. Медленно тает туман. Сквозь густую влажную зелень листвы проглядывают оставленные недавними боями развалины домов. Где-то над парком Лишу взвилась ракета, рассыпав красные и зеленые искры. В людском потоке, сопровождающем экипаж, плывут транспаранты: «Да здравствует первый президент!», «Да здравствует республика!» Рядом покачиваются портреты Суня, украшенные алыми лентами. «Да здравствует республика!»- раздается в толпе звонкий молодой голос. Толпа подхватывает призыв, громко скандирует.

«Новая жизнь подобна прибою, ее наступление так же неотвратимо, — думает Сунь. — Только не лунное притяжение породило этот гигантский сокрушительный прибой, а притягательная сила свободолюбивых идей».

Сунь стоит с обнаженной головой, приветственно сжав руки в кулаки. Долго он ждал этой минуты, этой радости встречи с новым миром. По щекам его текут слезы.

Церемония вручения большой президентской печати состоялась вечером того же дня.

К зданию правительства, узкому и длинному, как солдатская казарма, были стянуты войска. На каждом солдате белая нарукавная повязка с черным иероглифом «Хань» — «Китай». К штыкам прикреплены белые флажки с такой же надписью. Над главным входом полощется шелковый флаг, на нем написано: «Китайская республика. Правительство. Процветание китайцев и охрана народа».

Десять часов вечера. В зале собрались представители революционных провинций, одетые в длинные парадные одежды и высокие головные уборы. Президент выделяется среди всех строгой полувоенной одеждой.

Уполномоченный Собрания представителей, сопровождаемый командующим войсками нанкинского гарнизона, произносит краткую речь. Обернув в алый шелк большую президентскую печать, он вручает ее президенту. Группа офицеров вносит в зал новый республиканский флаг. Преклонив перед ним колени, Сунь Ят-сен дает торжественную присягу:

«Я клянусь свергнуть маньчжурское самодержавное правительство, укрепить Китайскую республику, заботиться о счастье и благоденствии народа, руководствоваться общественным мнением и волей народа, обязуюсь быть преданным интересам народа и всегда служить народу.

Когда самодержавное правительство будет свергнуто, когда в стране не будет больше смуты, когда Китайская республика займет подобающее место среди других государств мира и будет подобающим образом ими признана, тогда я сложу с себя свои полномочия. Торжественно клянусь в этом».

В тот же день на могилах минских императоров близ Нанкина состоялась заключительная часть церемонии. Белый конь вез Сунь Ят-сена по широкой дороге к императорской усыпальнице. Как молчаливая стража, стояли вдоль дороги каменные изваяния гигантских слонов, верблюдов, драконов — стража, повидавшая на своем веку немало…

Ехать сюда Сунь Ят-сену не хотелось — в сущности, таким образом он отдавал дань не столько старому лозунгу «Долой цинов, да здравствуют мины!», сколько старым традициям. Поэтому, глядя на серую мраморную усыпальницу, в нишах которой стояли свежие, только что возложенные цветы, он в который раз думал о том, что Китай прекрасно обойдется без цинов и без минов — Китаю нужна только республика!

Республика, которую он возглавил, включала в себя еще не все провинции. На Севере по-прежнему правили цины. Сунь с головой ушел в работу. Затишье в Пекине настораживало и вынуждало скорее принимать меры, которые способствовали бы укреплению государства. Все, что унаследовала республика от прошлого, требовало коренного переустройства. Как ни странно, но кабинет министров придерживался иных позиций, в том числе и соратник Суня, ныне военный министр Хуан Син. Вице-президент Ли Юань-хун не приехал вовсе: страшась революционного размаха, он предпочел укрыться на территории Ханькоуского сеттльмента под защитой немецких канонерок. Либералы Чан Цзянь, Тан Шоу-цянь, Чэн Дэ-цюань, назначенные министрами, фактически бойкотировали правительство — за три месяца существования республики ни один из них так и не приступил к своим обязанностям. Переложив работу на своих заместителей, они отбыли в Шанхай, где обосновались в международном сеттльменте, открыто заявив, что намерены дожидаться, когда начнутся переговоры между Севером и Югом и высшая власть перейдет к Юань Ши-каю. Причина была одна: принцип народного благосостояния, провозглашенный некогда Сунь Ят-сеном, означает падение их доходов, а уж Юань Ши-кай не станет покушаться на права помещиков и буржуа — в этом нет никакого сомнения.

Первое же предложение Сунь Ят-сена провести аграрную реформу и дать землю крестьянину в правительстве провалилось. Трижды он ставил проект на голосование и трижды проект был отклонен. «Не время», — твердили ему со всех сторон.

Тяготы разрухи ложились бременем на плечи крестьянства; голод, неурожаи душили его. Общество разъедала опиумная лихорадка.

Раздобыть хоть немного средств для голодающих, прекратить беспорядки в армии, запретить продажу китайцев в рабство, добиться признания республики иностранными державами — вот что занимало Сунь Ят-сена в первую очередь. Нарастала угроза нападения с Севера. Республиканская армия была ненадежна: большинство населения поступало на военную службу исключительно ради жалованья, чтобы как-нибудь прокормиться. А средств у республики почти не было.

Каждое утро, когда Сунь Ят-сен подъезжает к своей резиденции, его губы трогает горькая улыбка: на крыше вяло полощется новый республиканский флаг. Его пятицветное полотнище символизирует единство пяти национальностей Китая. Где оно, это единство? Призрак, мираж… Тяжелые думы одолевают Суня в последнее время. Сорок шесть лет ему… Промелькнули они как один год — только потери указывают на количество прожитых лет. Время бессильно залечить старые раны. Нет в живых Лу Хао-дуна, нет Чжэн Ши-ляна и многих других. Сам он сидит в президентском кресле, но почти ежедневно почта приносит ему анонимные письма. Они напоминают президенту о судьбе Нанкина и Хун Сю-цюаня[20] в эпоху тайпинов, угрожают… Разве он не старается облегчить жизнь народа? Но что он может сделать один? Он чувствует себя в своем правительстве деревянной куклой… Сунь с удивлением услышал, как произносит вслух:

Много нам сеять на поле — большое оно,
Мы приготовили все — отобрали зерно.
Все приготовили мы, за работу пора;
Каждая наша соха, как и надо, остра.
С южных полей начинаем мы землю пахать…

Да, пахать они начали на юге, да не получили того урожая, который ожидали…

Однажды утром Суп Ай-лин, подавая ему в кабинет кофе, сказала, едва заметно улыбаясь:

— К вам ранний гость, сяньшэн. Примете?

— Просите, — неохотно отрываясь от утренней почты, произнес Сунь.

Не успела Суп Ай-лин скрыться, как дверь стремительно распахнулась. Сунь бросил взгляд на вошедшего и замер: в дверях стоял его сын! Он слегка улыбался, ожидая приглашения войти. Гладкое, самоуверенное лицо с красными, чуть припухлыми губами, волосы густо напомажены, одет с изысканной европейской роскошью… Сунь даже несколько растерялся. Гулко забилось сердце. Неужели это Сунь Фо, его собственный сын?! Как давно они не виделись! Сунь шагнул навстречу сыну. Молодой человек благосклонно позволил отцу себя обнять.

— Раньше я не мог навестить тебя, отец, извини. Дел у меня по горло, только успевай поворачиваться.

Сунь позвонил.

— Ай-лин, дорогая, еще один кофе, пожалуйста.

— Погодите-ка, мисс, мне лучше виски.

— С утра? — удивился Сунь.

— Голова трещит после вчерашней попойки в Речном клубе…

— Хорошо. Вот деньги. Ай-лин, пожалуйста, пошлите кого-нибудь в ближайший магазин. Однако долго же ты собирался навестить меня, сын.

— Не дольше, чем ты мою мать, — нехорошо усмехнулся Сунь Фо.

— На твоем месте я не стал бы попрекать меня этим, ты же знаешь, как я просил ее разделить мою судьбу. Я звал ее в Америку… Ну, да ладно. Расскажи лучше, как у тебя дела с учебой?

Сунь жадно вглядывался в лицо сына, отыскивая в нем хоть что-то, напоминающее ему того мальчика, которого он видел в последний раз.

— Мне хотелось бы завершить свое образование в Америке, отец. Но на это нужны деньги, много денег. — Сунь Фо в упор смотрел на отца.

Сунь молчал. Тогда в голосе сына проскользнули нетерпеливые нотки.

— Так ты поможешь мне в этом? Или мне по-прежнему рассчитывать только на твоего брата А-мэя? Кстати, почему ты отказался утвердить дядю на пост заместителя министра? Или ты забыл, чем ему обязана наша семья? — Голос Сунь Фо звучал требовательно. Но это была правда — А-мэй всю жизнь помогал Сушо и его семье, и справедливость требовала, чтобы такое бескорыстие было вознаграждено. Но не может же он раздавать посты родственникам!..

— Все твердят, что за границей ты сколотил неплохой капиталец.

«Ах, вот оно что!» — Эти слова больно задели Суня. Он возмутился:

— За границей я сколачивал капитал для республики! Для себя я не привез ни гроша! Об этом я публично заявил в Шанхае, сходя с парохода. Революционный дух — мой единственный капитал!

— Но деньги нужны и матери.

— Я посылаю ей часть жалованья.

— Жалкие гроши! А расходы растут. Одним словом, меня интересует только одно: есть у тебя деньги для сына или нет?

Пухлые пальцы Сунь Фо в массивных золотых перстнях нервно теребили мочку уха. Он смотрел на отца с нескрываемым сожалением.

— Нет, сын, — твердо сказал Сунь. — У меня нет для тебя денег. Почти все, что я получаю, я отдаю в фонд помощи голодающим.

Суню вдруг стало душно. Он незаметно для сына ослабил галстук.

Ай-лин поставила поднос с бутылкой и двумя бокалами и бесшумно вышла. Сунь Фо, взглянув ей вслед, причмокнул губами.

— Познакомь меня с ней. Кто она? Дочь богатых родителей? Какие жемчуга… Стоят целого состояния!

— Это не мешает ей быть доброй патриоткой, — сухо сказал Сунь. — Жаль, что она скоро меня покинет. Ее жених, Кун Сян-си, больше не хочет откладывать свадьбу.

— Она выходит за Кун Сян-си, этого потомка Конфуция, известного финансового воротилу? — почтительно переспросил Сунь Фо.

Сунь Ят-сен не ответил. Он не хотел говорить, что жених ему не нравится — вместе с отцом невесты Чарльзом Суном он учился в Америке. Там ему удалось установить деловые контакты со знаменитой компанией «Стандарт ойл оф Америка», и теперь его заботило только одно: потуже набить мошну. Вступая в брак с Сун Ай-лин, он рассчитывал взять за нее богатое приданое. Надо полагать, что ее отец не поскупится — торговля церковными книгами и предметами религиозного культа за последнее время приносит все больше прибыли. Сунь Ят-сен мог бы еще добавить, что господин Кун Сян-си недавно предлагал правительству Суня одну крупную сделку, но от нее сильно попахивало воровством, и Сунь отказался. Казнокрад и спекулянт — вот кто такой «известный финансовый воротила». Но Сунь слишком хорошо относился к Сун Ай-лин, своему секретарю для связи, и потому промолчал.

— А этот Кун Сян-си не может одолжить тебе несколько тысяч?

— Я бы не взял у него ни цента. Даже для тебя, Сунь Фо.

— Тогда возьми из кассы. Раз она у тебя в руках, не воспользоваться этим просто глупо. И я…

— Замолчи! — перебил сына Сунь. Лицо его исказилось от ярости. Изумленный Сунь Фо уставился на отца.

— Запомни ты, Сунь Фо, сын Сунь Ят-сена, запомни раз и навсегда — гнусностей я не потерплю! И сейчас… тебе лучше уйти… — Заметив, что Сунь Фо хочет что-то сказать, он добавил: — Не медли, не то я за себя не ручаюсь…

Сунь Фо попятился к выходу. Его тщательно завитые волосы взмокли на висках и повисли прямыми прядями. Спиной безошибочно отыскав дверь, он бесшумно выскользнул из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь.

Когда через полчаса Ай-лин вошла в кабинет президента, она увидела, что доктор Сунь Ят-сен стоит опершись локтями на высокое ореховое бюро и закрыв лицо ладонями. Кофе из перевернутой чашечки вытек и застыл на полу коричневой лужицей.

Глава третья „ИМПЕРИЯ МЕРТВЫХ"

Сунь начинает с переустройства судебной системы, а кончит тем, что перестроит весь Китай.

Юань Ши-кай


Уже давно злодей Юань Ши-кай причиняет страдания нашему народу! Никогда еще за всю историю существования республиканского строя у власти не находилось столь омерзительного правительства, государство никогда еще не подвергалось столь смертельной опасности, никогда еще ив возникало такого хаоса.

Сунь Ят-сен

Не только Пекин с пристальным и враждебным вниманием следил за каждым шагом президента республики. Но и собственное правительство встречало каждый жест Сунь Ят-сена недоверчиво и неодобрительно.

Недавно он собственноручно написал приказ об отмене пыток при допросах: «Сеть законов, которыми цины опутали всю страну, превратила Китай в тюрьму. Чего только нельзя добиться, надев людям на шею и руки колодки… Посмотрите записи, сделанные исторической палатой маньчжурской династии, вы не найдете среди так называемых полководцев и способных чиновников, кто бы не запятнал себя кровью нашего народа. Все применяемые прежде орудия пыток ныне запрещаются законом и подлежат сожжению».

Вслед за этим он запретил курить опиум и бинтовать девочкам ноги.

«Народ не хочет менять свои привычки», — возражали ему на это. «Это идет прежде всего от невежества и бедности, — объяснял Сунь. — Посмотрите, черные списки курильщиков опиума только в одном Нанкине длиной не меньше ли. Десятки тысяч имен. Какие же граждане из курильщиков опиума? Нет, эту болезнь надо вырвать с корнем». Парламент пошел президенту навстречу, утвердил указ Суня, надеясь, что на этом президент временно успокоится. Однако он стал торопить парламент с принятием конституции. На улицах простой люд желал Сунь Ят-сену долголетия. Но он знал и другое: многие уважаемые граждане не только в Нанкине, но и в Шанхае, Учане, Гуанчжоу и Гонконге колдуют над его бумажным изображением, чтобы накликать на него смерть.

Неожиданно Сунь получил письмо от Юань Ши-кая, в котором тот называл его «лучшим другом и советчиком». «Отныне у меня нет врагов, раз и Юань Ши-кай мне друг», — усмехнулся Сунь, показывая письмо Ляо Чжун-каю. Ляо Чжун-кай побледнел.

— Не иначе как Юань готовит нам какую-то пакость. Вспомните, скольких людей он уничтожил на своем пути. Прошу вас, сяньшэн, будьте осторожны. Сожгите письмо — не надо оставлять улик, свидетельствующих о дружелюбии человека, который намерен свернуть вам шею. Кстати, об этом в Пекине толкуют почти в открытую.

Сунь Ят-сен не принял всерьез предостережения друга. Он согласился, чтобы охрана сопровождала его только после того, как в Хуан Сина стрелял неизвестный в черной форме солдата революционных: войск. Совсем другое заботило Сунь Ят-сена: касса его правительства почти пуста, таможенные поступления по-прежнему оставались в руках иностранных держав. Он плохо представлял себе, куда и на что уходит то малое, что удается собрать по крохам. Докладные, которые подавал казначей, были так запутаны и сложны, что Сунь просто терялся. Тогда он написал в Учан и вытребовал к себе Тао Сань-го; тот когда-то служил в английском банке, знал бухгалтерское дело, но главное в создавшейся ситуации — его честность и преданность. Сунь не ошибся. Имя Тао Сань-го, несмотря на то что в министерстве финансов ему была предоставлена весьма скромная должность, в скором времени стало приводить в трепет многих в Нанкине. Доверие, открыто выказанное президентом мелкому чиновнику без титулов и состояния, вызвало в высших кругах бурю недовольства. И не столько потому, что это уязвляло их самолюбие, сколько из страха за незыблемость своих доходов. Расхищение государственной казны во все времена почиталось в Поднебесной дозволенным и вполне естественным. Избрание на пост президента мятежника Сунь Ят-сена наталкивало на мысль о том, что веками укоренившиеся привычки находятся под угрозой. Приезд Тао Сань-го только подтверждал эти опасения.

В подвале нанкинского банка, за закрытыми дверями, под строгой охраной сидел доверенный человек Сунь Ят-сена и проверял счета и расписки, выводил длинные столбцы цифр. Они показывали, насколько возросли цены в связи с паникой на местной бирже. Китайские кредитные билеты спешили обменять на серебро, японские иены, русские рубли.

Крестьяне, рабочие, кули умирали от голода. В живописных предместьях Нанкина в пещерах Золотисто- пурпурной горы находили пристанище разбойничьи шайки, даже священная скала Тысячи будд не избежала этой участи. А по ночам — налеты, грабежи продовольственных складов, убийства, насилия. Городская полиция сбилась с ног.

Подобные явления обычно объясняют слабостью государственного аппарата. Тао Сань-го открыл иные причины. Их огласка была крайне нежелательна для компрадорской буржуазии и крупных бюрократов. С какой охотой они бы выволокли Тао из подвала и погрузили в воды Янцзы вместе с цифрами. Поговаривали, что подобной участи достоин и сам президент. Либералы утверждали, что Тао Сань-го может толкнуть Сунь Ят-сена на самые рискованные мероприятия. Правые лезли из кожи вон, распространяя всяческие слухи. Под этот шумок господа Чжан Цзян и Си Лин обворовывали республику. Хуан Син жестоко заблуждался, проча их поочередно на пост министра финансов. Отвести эти кандидатуры стоило Сунь Ят-сену немалых трудов. В отместку эти господа распустили клевету, что и президент, и Тао Сань-го, и Лао Чжун-кай занялись вплотную финансами лишь затем, чтобы разбогатеть самим. Оба несостоявшихся министра были убеждены, что весь мир населяют плуты.

Через две недели затворничества Тао Сань-го попросил аудиенции. Сунь Ят-сен провел его в маленькую полупустую комнату на втором этаже здания правительства. Кабинет окнами выходил на Янцзы, в открытые створки било яркое зимнее солнце. Щурясь от света, Сунь Ят-сен произнес:

— Плохи наши дела, дорогой Сань-го. Все мои усилия направить действия правительства по разумному пути не дают результатов. У меня за спиной вовсю ведутся переговоры с Юань Ши-каем о моей отставке… Ну ладно, об этом после. Слушаю тебя…

Тао поспешно вынул из портфеля докладную записку и стал вслух читать. Сунь стоял рядом, внимательно глядя в текст. Когда Сань-го доходил до столбца цифр, Сунь водил по ним пальцем, словно не доверяя собственным глазам. Наконец они дошли до суммы в триста тысяч иен, добытой Хуан Сином у японских банкиров с большими трудностями и под неслыханные проценты. Сунь Ят-сен остановил Сань-го:

— На что потрачены эти деньги?

— Сто пятьдесят тысяч поглотило жалованье солдатам и офицерам нанкинского гарнизона, сяньшэн, остальные… — Тао Сань-го покосился на неплотно прикрытую дверь, — остальные ушли на жалованье вашим министрам в Шанхай и Учан.

— Ляо Чжун-кай знает об этом? — гневно спросил президент.

— Знает, — вздохнул Тао, — знает, но что тут поделаешь; раз есть должность и она занята — надо платить. Таков закон.

— К дьяволу такие законы, раз они обогащают бездельников!

— Это сущее воровство, сяньшэн, — горько сказал Сань-го.

— Ладно, что там дальше?

— Заявление от рикш. Они просят правительство оказать им милость и освободить от налога за коляски. Цены на продукты подскочили, да и зима необычайно холодная, тут и на жалкую горсть риса не заработаешь.

— Я об этом уже докладывал кабинету. Вынесли решение — освободить, но только на один месяц. Так и пометь себе. И не смотри на меня с упреком, Сань-го, один я ничего не могу поделать. Рикши оплачивают содержание всей нашей полиции. Я с удовольствием бы возложил эту обязанность на богачей, да об этом и думать нечего: в парламенте поднимется вой.

«Я в правительстве только кукла, деревянная кукла, — в который раз подумал Сунь Ят-сен, — а еще хвалился перед Ху Хань-минем ринуться в бой против всей этой бюрократии».

Через окно донеслись гулкие звуки колокола — Где-то звонили к вечерне. На один миг в памяти Сунь Ят-сена ожил Лондон, октябрь 1896 года. Цинское посольство тогда заманило его в ловушку. А его нынешняя должность, чем она не ловушка?

— Сяньшэн, до меня дошло, что кабинет требует повесить двенадцать крестьян, — глуховатый голос Тао Сань-го вернул Суня к действительности, — их до сих пор держат в плавучей тюрьме. Подумать только, казнить людей за то, что они просили милостыню!

— Знаю, Сань-го, знаю, — вздохнул Сунь, сутуля плечи. — Третьего дня я ходатайствовал об отмене казни. Мне обещали отпустить крестьян на волю. — Он помолчал. — Крестьянина задавили поборы, Сань-го! С этим нужно что-то делать!

— Минуту, — Тао перелистал бумаги и подал их президенту. Сунь Ят-сен побледнел, когда заглянул в них.

— Таких подробностей я не знал. Дело плохо. Что бы там ни говорили, а налоги надо уменьшить. И установить твердые цены на землю.

Сань-го показал еще три страницы. Они были густо исписаны цифрами. Цифры касались внутренних пошлин. Пошлины разъединяли провинции, душили рисовую торговлю. Из всех столбцов этот был самый длинный.

— С этим тоже пора кончать, и как можно скорее. Подготовь мне проект отмены пошлин.

— Проект уже готов, сяньшэн, он у меня с собой.

— Вот как? Отлично! Дай-ка его сюда, дорогой мой Сань-го. Ты очень нужный республике человек!

В этот момент дверь распахнулась — на пороге стоял Хуан Син.

— Я согласен с вами, господин президент, — произнес Хуан Син, протягивая Суню здоровую левую руку. Правая все еще висела на перевязи. — Тао Сань-го действительно очень нам полезен.

Сунь Ят-сен нетерпеливо кивнул, возвращаясь к прерванному разговору.

— Рис не будет иметь твердой цены, покуда провинции отделены друг от друга пошлинами. Мы их отменим, не правда ли, господин министр?

Хуан Син повел плечом.

— Их совершенно необходимо отменить. В одних провинциях крестьяне мрут от голода, как мухи, а в других — остаются излишки риса. Практически они уплывают в карманы помещиков. Надо, чтобы во всем Китае товары ходили свободно. — Сунь Ят-сен внимательно посмотрел на Хуан Сина. Хунанец страшно осунулся и его бритая голова стала похожа на череп с висячими усами. Хуан Син собрался было ответить, но Сунь Ят-сен опередил его.

— Транспорт, хотите вы сказать? Транспорта нет, но его можно наладить. Пусть об этом позаботится заинтересованное в нем торговое министерство. — Он постучал по твердому зеленому переплету, куда вложил докладную записку Сань-го. — Очевидно, здесь есть об этом?

— Да, сяньшэн. На последних страницах.

— Что вы скажете, господин министр? Хуан Син молчал.

— Здесь запланирована работа лет на пять, а то и на десять. Кто знает, суждено ли нам увидеть ее результат. Но мы будем работать. Будь у нас для начала миллионов тридцать…

— Японская компания «Мицуи» согласна одолжить республике сто пятьдесят тысяч иен, — подал голос министр.

— Капля в море! Скоро нам нечем будет платить жалованье солдатам и служащим. Интересно, на какие средства полковник Ли Юань-хун, мой заместитель, содержит учанский гарнизон?

— В Учане во время восстания мы захватили торговый банк и конфисковали всю наличность — сорок миллионов долларов, — объяснил Тао Сань-го. Он покосился на Хуан Сина, — почему бы не сделать этого и в других городах южных провинций?

— Ну, не можем же мы восстановить против себя всю имущую часть городского населения, дорогой господин Тао, — быстро ответил Хуан Син.

— Тогда необходимо срочно упорядочить нашу казну, вести строгий учет расходов. Надо быть слепым, чтобы не видеть, как за короткий срок в сфере финансов совершены все возможные беззакония. Имена виновных у меня здесь, — Сань-го указал на зеленую папку, — и я не успокоюсь, пока казнокрады не будут разжалованы и наказаны.

«Подобное рвение может стоить ему жизни, — подумал Хуан Син, — но это его дело».

— Ваша преданность, господин Тао Сань-го, нам хорошо известна, — произнес он вслух. — Мы все помним, что ваша жена погибла, заслонив грудью господина Сунь Ят-сена. Но…

— Должен вам заявить, — перебил его Тао Сань-го, — что наибольшие хищения совершаются под крышей законности. Известно ли вам, господа, что, например, от солевой пошлины в государственную казну поступает едва ли одна треть? Остальное разворовывается. Сяньшэн, вы не поверите, но в этом замешан сам министр финансов!

— Такое открытие делает вам честь, господин Тао, — сказал на это Хуан Син, — только боюсь, что ваше усердие пропадет даром. Позвольте доложить, сяньшэн, — час назад из Пекина получена телеграмма. Император Пу И наконец отрекся от престола. Монархии больше не существует! Императрица-регентша назначила президентом Юань Шикая.

— Что же вы до сих пор молчали! Что собирается предпринять Юань Ши-кай?

— Вы были слишком увлечены своим делом, сяньшэн. Юань Ши-кай, как и прежде, обещает объединить Китай на республиканских основах. Что вы на это скажете?

— Ну что ж… Если Юань выполнит все свои благие намерения, сложу президентские полномочия. Но когда же мне заявят об этом прямо?

— Точно еще не известно. — Хуан Син поморгал короткими ресницами. — У Юаня огромная армия, за его спиной иностранные державы. Они передают новому президенту все таможенные поступления, собираемые в подчиненных нам провинциях, они обещают Китаю огромные займы, разумеется, при условии объединения страны, управляемой единым правительством.

— Возможно, в этом и есть определенный здравый смысл, — раздумчиво произнес Сунь Ят-сен, — только не кажется ли вам, господин министр, несколько странным, что Юань получил мандат на пост президента от императрицы- регентши, а не от республики?

— Какая разница! Главное, что единство будет достигнуто.

Они теперь редко понимали друг друга — президент и его военный министр, гораздо реже, чем прежде, с оружием в руках на полях сражений. «Интересно, как поведет себя нанкинский парламент? — подумал Сунь Ят-сен. — Неужто нанкинцы не понимают, что передача всей власти Пекину означает победу помещиков и компрадоров? Ну, теперь дело сделано…»

Солнце в окне давно погасло, с Янцзы тянуло вечерней сыростью. Сунь щелкнул выключателем — света не было. Внесли зажженные свечи. По стенам метнулись тени.

— А день завтра будет непогожий, — произнес Сунь Ят-сен, подходя к окну и сдвигая створки.

* * *
Тайный агент Юань Ши-кая приехал в Нанкин и без труда разыскал дом главнокомандующего Южной армией господина Хуан Сина. Он решительно постучал в ворота и, отрекомендовавшись солдату-караульному «коммерсантом из Гуанчжоу», заявил: — Мне необходимо видеть главнокомандующего. Где его можно найти?

Солдат заколебался.

— Послушайте, господин Хуан Син вызвал меня срочной депешей. Речь идет о новых поставках оружия для Южной армии.

— В таком случае поторопитесь, господин коммерсант. В этот час главкома можно застать в доме госпожи Сюй. Я провожу вас.

Хуан Син «коммерсанта» принял, но сразу же ему заявил, что никого из Гуанчжоу в Нанкин не вызывал и хотел бы знать, ради чего…

— Погодите, господин главнокомандующий, вам не собираются навязывать партию проржавевших винтовок. Неужели не догадываетесь? Мы имеем к вам одно- единственное предложение.

— Кто это «мы»? — нетерпеливо перебил его Хуан Син.

— Хорошо. Я вижу, что лучше играть в открытую, — улыбнулся агент. — Я послан к вам генералом Юань Ши-каем. Генерал хотел бы видеть Хуан Сина, храбрейшего из республиканцев, у себя на службе. Я уполномочен сделать вам официальное предложение.

Хуан Син вспыхнул — вот уж этого он никак не ожидал! Его захлестнула ярость. Он медленно поднялся со стула и пошел к двери. Распахнул ее. Затем, словно передумав, плотно ее закрыл и тихо, отчеканивая каждое слово, произнес:

— Не откажите в любезности передать там, в Пекине, что любовь к родине, во имя которой Хуан Син согласился на объединение Севера и Юга под властью Юань Ши-кая, на самого генерала Юаня не распространяется. — У Хуана вдруг перехватило дыхание, ноги ослабли, он чуть не закричал от ужасной боли, прихлынувшей вдруг к вискам. Лицо агента дрогнуло, поплыло…

Хуан схватился за стул, тяжело сел и сжал голову. Он знал, что через несколько минут это пройдет, такое уже бывало с ним не раз за последние месяцы.

— Что с вами, господин Хуан Син? — услышал он как будто издалека. — Напрасно вы так волнуетесь. Никто не требует, чтобы ответ был дан немедленно. Успокойтесь, подумайте.

— Я же, кажется, сказал — Хуан Син вам не слуга. Неужели не ясно? — Он нажал кнопку звонка.

— Проводите этого господина.

Адъютант, указав гостю на дверь, пропустил его впереди себя.

* * *
Дождь шел пятые сутки. Долгий, мелкий, изнуряющий. Земля уже перестала впитывать влагу, и вода затопила долину великой Янцзы, скрыв под собой молодые рисовые посадки в Хунани, чайные плантации и посевы табака в Хубэе. Прошлогодняя катастрофа, когда наводнение уничтожило труд крестьян, унесло десятки тысяч человеческих жизней, грозила повториться теперь, в апреле 1912 года.

В феврале Сунь Ят-сен оставил пост президента Китайской республики. Получив телеграмму Юань Ши-кая нанкинскому правительству, в которой генерал официально заявлял: «Лучшей формой государства считаю республику… монархическому строю никогда более не бывать в Китае», Сунь Ят-сен решил сложить с себя полномочия президента.

В тот же день, четырнадцатого февраля, он подал в отставку. Пятнадцатого февраля Совещательная палата избрала Юань Ши-кая временным президентом республики.

Уходя с государственного поста, Сунь Ят-сен собирался трудиться на новом поприще — «в области экономического строительства», — так говорил он в те дни своим немногим верным друзьям. «Я слишком долго пробыл за границей, пора пожить среди народа».

Ему захотелось проехать по Янцзы. Во время стоянки в Мааньшане Сунь Ят-сен сошел на берег. Стены домов на пристани и улицах были облеплены расплывшимися лозунгами. Кое-где все-таки можно было разобрать: «Император Пу И добровольно отрекся от престола». И рядом, на красной кирпичной стене, свежие иероглифы, еще не смытые дождем: «Наше спасение — в Юань Ши-кае!»

«А может, пекинский президент не столь зловещая фигура, как мне кажется?» — мелькнуло в голове Суня. Но он тут же усмехнулся этой мысли. Ему вспомнилось секретное распоряжение Юаня распустить слух, что южный президент якобы отказался от своего поста за миллионную взятку. Об этом ему; рассказали верные люди.

Думая о своем, Сунь Ят-сен не заметил, как сумерки и туман окутали берега. Товарищи, сопровождавшие Суня, вероятно, уже собрались и ждут его к вечернему чаю, пора возвращаться. Тихо. Лишь шум пароходных колес да удары капель по воде. Резкий голос помощника капитана приказал включить опознавательные огни. Их бледный свет слегка разогнал влажный мрак, окутав пароход голубовато- желтым мерцающим облаком.

К Суню подошел капитан.

— Не угодно ли, сяньшэн, спуститься в кают-компанию? — почтительно приложил он руку к белой полотняной фуражке.

— Да, да. Спасибо, капитан.

Сунь проснулся на рассвете. Ему показалось, что судно стоит на месте. Он позвонил. Вошедший стюард сообщил, что они едва не наткнулись на пароход, севший на мель. И теперь экипаж занят спасением потерпевших.

— Я сейчас поднимусь наверх, — торопливо сказал Сунь Ят-сен, — ведь у вас нет судового врача!

Сунь Ят-сен быстро оделся, сунул под мышку несессер с медикаментами и хирургическим инструментом — он всегда возил его с собой — и вместе с двумя матросами спустился в одну из спасательных шлюпок. Они причалили с правого борта подъемной стрелы, привязали к ней шлюпку. Потерпевший корабль погрузился одним бортом в воду, идти по скользкой, перекосившейся палубе было почти невозможно. Держась за канат, Сунь Ят-сен вслед за матросами перебрался на правый борт, к капитанской рубке. Оттуда доносились громкие голоса.

Пострадавших среди пассажиров оказалось немного: женщина, побывавшая за бортом и успевшая наглотаться воды, она была сильно напугана, мальчик лет девяти — во время удара он не удержался на ногах и стукнулся головой о перила и мужчина — с серьезной травмой грудной клетки. Ему требовалась немедленная помощь. Разорвав на груди раненого рубаху, Сунь обнаружил грязную тряпицу, из неё выпал кусочек пергамента. Сунь поднял его. Красная тушь расплылась от воды причудливым узором. Сунь поднес записку к фонарю — на пергаменте просматривалось водяное изображение птицы феникса. Императорская бумага! Иероглифы запрыгали у него перед глазами. «Выехавшего по Янцзы доктора Сунь Ят-сена, — читал он, — государственного преступника, по обнаружении расстрелять на месте или лишить жизни другим, более подходящим к обстоятельствам способом». И красная печать с иероглифом «Юань» посередине. Вот как! Сунь Ят-сен страшен Пекину! «Убийце не повезло!» — подумал Сунь, приступая к операции. На следующее утро едва пациент открыл глаза, Сунь Ят-сен наклонился над ним:

— Ваше самочувствие?

— Неплохо, доктор, спасибо. Скажите, кому я обязан?

— Вам осмелился помочь доктор Сунь Ят-сен. Что-то тревожное метнулось во взгляде раненого.

— Вы действительно доктор Сунь Ят-сен?

— А вы сомневаетесь? Впрочем, давайте отложим этот разговор — вам вредно сейчас разговаривать, вы потеряли много сил.

Тот закрыл глаза, но продолжал беззвучно шевелить губами. Сунь тихонько прикрыл за собой дверь. Но когда он вернулся через два часа, раненый был мертв. Он лежал в луже крови, ослабевшая рука выронила хирургический скальпель, стоявший у изголовья саквояж Сунь Ят-сена был распахнут. Пациент вскрыл себе вены…

На стоянках в разных городах Суню сообщали о том, что Юань Ши-кай продолжает творить беззаконие. В Пекине начались казни революционеров. Да и в низовьях Янцзы плавучие тюрьмы больше не вмещали всех арестованных. Вез суда и следствия их расстреливали тут же на берегу и сбрасывали в воду. Кровь и слезы несли в океан китайские реки.

Новый удар ожидал Суня в Гуанчжоу. Чтобы окончательно обезвредить революционный Юг, генерал Юань Ши-кай приказал сократить более чем стотысячную наньцзинскую армию до одной дивизии, а Хуан Сина отстранить от поста главнокомандующего.

Встреча Сунь Ят-сена и Хуан Сина была невеселой. Они беседовали в душном гостиничном номере, окна которого выходили на шумную улицу. Сидели перед низким столиком, уставленным едой, и ни к чему не прикасались. Сунь расстегнул тугой ворот рубашки.

— По-моему, акции Юаня против революционного Юга не закончатся твоим смещением. Интересно, куда он клонит, этот пекинский президент? Императора он предал. Не предаст ли он и демократию таким же образом? Что скажешь на это, упрямый хунанец? Ведь ты стоял за то, чтобы власть передать в руки Юань Ши-кая!

— Поста я лишился, — угрюмо подтвердил Хуан Син. — Но означает ли это, что генерал Юань Ши-кай перешел в лагерь контрреволюции? В это не хотелось бы верить!

— Мы, революционеры, работаем не ради постов и славы, — задумчиво сказал Сунь Ят-сен. — Но скажу: действия генерала внушают мне подозрения. Кстати, Хуан Син, ты не знаешь, куда исчез Тао Сань-го? После отъезда из Нанкина я больше о нем ничего не слышал.

Хуан Син, отвернувшись, смотрел в окно. Лицо застыло, губы плотно сжаты, только на левой, впалой щеке заходили желваки.

Сунь нетерпеливо повторил вопрос.

— Все равно узнаешь, Сунь, — начал Хуан Син и оборвал себя на полуслове: заметил, как сразу посерело, словно пеплом подернулось, смуглое лицо Суня.

— Говори же, Хуан Син, — потребовал он.

Рассказ Хуан Сина был короток, но перед мысленным взором Суня развернулась вся страшная картина расправы над Сань-го.

Тао Сань-го возвращался от друзей позже обычного и уже подходил к своему дому, когда на голову ему накинули мешок. На окраине Нанкина Тао Сань-го бросили в подвал старинного каменного особняка, где реакционеры вкупе с наемными бандитами оборудовали настоящую камеру пыток. Сорвав с Тао одежду, швырнули его на битый кирпич и избили стальным хлыстом. Потом задушили и, уже мертвого, повесили на крюке, вбитом в потолок. Полиция обнаружила труп на другой день. Кровь, которой был начертан на стене лозунг «Смерть революции!», была совсем еще свежая. Хуан Син развернул было следствие, но нити его вели к влиятельным политическим деятелям, и ему вскоре дали понять, что своей настойчивостью он добивается участи Тао.

— Поверь, Сунь, я не трус, но я привык сражаться в открытом бою.

Сунь Ят-сен смотрел на Хуан Сина и не видел его. Боль, которую он испытал когда-то при известил о казни Лу Хао-дуна, ожила в нем с новой силой. Чудовищная ирония судьбы, думал Сунь с горечью. Он, Сунь Ят-сен, отменил пытки, а их с изощренной жестокостью применили к настоящему революционеру, одному из его лучших, преданнейших соратников. «Юань Ши-кай обязан прекратить беспорядки и беззакония», — сказал себе Сунь Ят-сен.

Вскоре он отправился в Пекин, в самое логово тигра. Немного позднее туда же выехал и Хуан Син.

* * *
Наступало лето 1912 года. Оно обещало быть жарче обыкновенного. Солнце раскаляло булыжник мостовых с раннего утра. В воздухе — ни дуновения. Серым, полупрозрачным покровом лежала пыль на глазурной черепице Запретного города, и казалось, что на обитель отрекшегося императора накинута прочная паутина.

После полудня жители столицы спешили укрыться в тени своих двориков, торговля замирала, пустели улицы и базарные площади. Лишь возле фруктовых лавок, в мусорных ящиках по-прежнему копошились дети. По арбузным коркам, по скользкой банановой кожуре, по исхудалым бескровным детским лицам в ослепительно белом солнце ползало бесчисленное множество мух.

Только величественный Храм Неба дарит спасительную прохладу. От мандариновых и персиковых деревьев в фаянсовых кадках исходит тонкий дурманящий аромат. В фарфоровых чанах лениво плещутся серебристые рыбки. Каменный пол в круглом зале под высоким куполом покрыт двойным слоем парадных ковров. Сидя на полу, парламентарии составляют проект новой конституции. Дело подвигается медленно: конституция эта — ширма, которой прикрывается Юань, идущий напролом к личной диктатуре. Не оттого ли не успевают составители донести кисть до бумаги, как тушь высыхает? А может быть, мысль их дремлет, усыпленная лживыми клятвами и посулами генерала?


Столица встретила Суня торжественно. Когда Сунь Ят-сен и Хуан Син прибыли в Пекин, генерал сильно встревожился — он так надеялся, что с Сунем уже покончено! Однако в такой ситуации не считаться с общественным мнением было невозможно, волей-неволей, а приходится разыгрывать из себя либерала. Юань стал догадываться, что привело в Пекин революционера. От этого визита он не ждал ничего хорошего. Теперь нужно было не сплоховать — чего доброго, от него потребуют публичного разъяснения некоторых действий нового правительства.

Лучший выход из создавшегося положения — убедить противника, что ты его друг и единомышленник.

— Вы заблуждаетесь, уважаемый доктор Сунь Ят-сен, вы не совсем точно истолковали деятельность нашего правительства. Ни о каком сговоре с иностранными державами и речи быть не может. Все наши усилия мы направляем только на то, чтобы принести счастье своей нации, — рассыпался Юань Ши-кай. — В первую очередь мы намерены установить контроль над производством и разработкой природных богатств, начнем строить железные дороги.

— Необходимо ввести бесплатное образование и создать систему пенсионного обеспечения.

— Разумеется. — Генерал тайком пристально следил за своим собеседником, избегая, однако, сталкиваться с его острым испытующим взглядом. В своем черном халате Юань походил на большую ворону.

— А главное, господин Юань, крестьянину нужна земля, без этого республике не продержаться и года.

— Удивительно, до чего ваши мысли совпадают с моими, дорогой доктор! Будьте покойны, мой парламент — это вам не сборище нанкинских бюрократов. Подумать только, они отклонили ваш превосходный аграрный проект! Ах, господин Сунь Ят-сен, поверьте мне — я единственный, кто отдает должное вашему бескорыстию, благородству и преданности интересам народа.

Вся его фигура, весь облик — узкие глаза, тонкие губы и даже длинные седые усы — источали внимание и дружелюбие. И только руки выдавали нервозность — пальцы то перебирали длинные концы пояса, то легкими скользящими движениями касались надбровья, то проводили по подбородку.

«Ну погоди, проклятый бунтовщик! Я тебе покажу аграрную реформу! Образование! Пенсии! Сплошная благотворительность! На твоем месте, мистер Сунь, я немедленно убрался бы из Пекина куда-нибудь подальше! Сколько денег уплыло на то, чтобы переселить тебя в иной мир, а ты все еще жив и невредим», — думал Юань. С каким наслаждением он сам поднес бы гостю чашу с отравленным питьем. Глоток, другой, судорога, хрип — и конец! Генерал представил себе эту сцену столь живо, что едва не разразился злорадным смехом в самый неподходящий момент, когда Сунь Ят-сен, прижав сложенные ладони к груди, проговорил:

— Буду с вами откровенен, господин Юань Ши-кай. Совсем еще недавно меня мучили сомнения: тот ли вы человек, который может взять на себя задачу объединения родины. Теперь я вижу, господин Юань, вы — истинный республиканец. Китайская нация будет вам признательна. — На секунду в голове Суня вспыхивает воспоминание о встрече на тонущем корабле, убийца, подосланный Юанем. Нет, не может быть! Перед ним такой доброжелательный, такой понимающий человек. Наверное, кто-то другой воспользовался именем генерала.

— Я прошу вас, господин Юань Ши-кай, назначить особое расследование по делу об убийстве Тао Сань-го, — почувствовав доверие к генералу, произнес Сунь Ят-сен. — У этого революционера особые заслуги перед родиной.

Юань Ши-кай сделал пометку в записной книжке. Хорошо, он лично отдаст такой приказ. Сунь Ят-сен поднялся.

— Дорогой доктор, счастье общения с вами внесло умиротворение в мою душу. — Юань Ши-кай поднес к глазам шелковый платок. — Осмелюсь поинтересоваться, каковы ваши намерения относительно будущих занятий?

— У меня еще осталось несколько незавершенных дел в Пекине, а затем я отправлюсь в Японию, попытаюсь получить там несколько частных займов на строительство железных дорог.

— Неслыханное благородство, господин Сунь Ят-сен! Ваши помыслы, как всегда, направлены на неотложные нужды родины! А почему вы предпочитаете обратиться к частным банкам?

— Очень просто. Частные банки не потребуют от нас в целях обеспечения займов передачи в их распоряжение китайской территории.

— У вас настоящий государственный ум, господин доктор. — Юань незаметно посмотрел на массивные золотые часы — подарок одного из государственных деятелей Соединенных Штатов. Фигурные стрелки показывали половину второго. — Однако, я думаю, и государственные займы Китаю не повредят.

Сунь Ят-сен откланялся. Выйдя из приемного покоя, он никак не мог отделаться от неприятного осадка, который оставил в нем конец разговора с Юанем. Знать бы ему, что едва спустилась за ним тяжелая бархатная портьера, как генерал, оправив халат и придирчиво оглядев себя в зеркале, поспешно покинул резиденцию через черный ход. Закрытая машина сделала по городу несколько петель и кружной дорогой направилась в посольский квартал. В Гонконг- Шанхайском банке генерала уже ждали представители международного банковского консорциума. Обещая крупный заем, державы мечтали задушить руками Юань Ши-кая еще не окрепшую Китайскую республику. Юань Ши-кай хотел того же: днем и ночью ему мерещился императорский трон. И дорога к трону становилась все тверже, все накатаннее: он получит заем, в его руках вся армия с ее генералитетом и офицерством. Уже сейчас ему воздают императорские почести. Императорский жезл, тайно вытребованный из Запретного города, дожидается своего часа. Юань Ши-кай будет императором! Конституция, парламент — это все глупость, балласт, путы. С этим он знал, как поступить. Правда, опасался, что, разобравшись в его истинных намерениях, против него поднимутся революционные силы страны. Многих революционеров он уже убрал с дороги. Но Сунь Ят-сен! С ним еще придется повозиться! Хорошо, что он и Хуан Син уезжают в Японию, оттуда не так отчетливо видно, что делается в Поднебесной.


Сунь Ят-сен застал Хуан Сина дома. Прямо с порога он швырнул на стол номер «Тайме».

— Полюбуйтесь, бывший главнокомандующий, на плоды нашей с вами политической близорукости! Юань Ши-кай продает Китай державам. Эта «сильная личность», эта «замечательная метла», которая вымела заодно с цинами и республику!

Известие о подготовке грабительского займа, как снежный ком, с головокружительной быстротой обрастало подробностями.

Сунь уселся в углу, залпом выпил чашку чая. Война, решительная и беспощадная, должна быть объявлена Юань Ши-каю. Если Юань удержится у власти, государство погибнет. Сейчас любое проявление малодушия станет предательством интересов родины.

— Надо связаться с Сун Цзяо-жэнем, — глухо сказал Сунь Ят-сен, — необходимо собрать все революционные силы в единый кулак.

Сун Цзяо-жэнь начал недавно переговоры с несколькими группами либерального толка об объединении в одну «открытую» партию. Хотя Объединенный союз по своей структуре и методам работы не был приспособлен к теперешней новой роли парламентской партии, Сунь возражал против его ликвидации, особенно теперь, когда намерения Юаня стали ясны. Но убедить Сун Цзяо-жэня и других ему не удалось. Союз доживал последние дни. На смену ему пришел Гоминьдан — Национальная партия, лидером которой и стал Сун Цзяо-жэнь.

Сунь Ят-сена избрали «главным директором» новой партии. Учредительный конгресс Гоминьдана, состоявшийся в августе, прошел под лозунгами: «Укрепить республику!», «Обеспечить демократию!»

Гоминьдан безусловно окажет сопротивление Юань Ши-каю, надеялся Сунь. Надо ехать на Юг и организовать партии широкую поддержку. Сперва — в Шанхай… Но Юань, едва только почует сопротивление, установит в стране военную диктатуру. Овечья шкура давно стала контрреволюционному шакалу не по росту.

К ненависти Суня примешивалось чувство горькой досады: как наивно было верить, что Юань Ши-кай, старый императорский сановник, будет заботиться о благе родины; тешить себя иллюзией, что он может измениться к лучшему. Но какой лисой прикидывался Юань, с каким неподражаемым искусством разыгрывал демократа и республиканца!

Хуан Син перелистывал пачку газет, принесенную Сунем вместе с «Тайме».

Телеграфные агентства сообщали:

«…Закончились выборы в новый, постоянный парламент. Сильнейшей партией в ней оказалась Национальная партия — Гоминьдан…»

«…Гоминьдан на правах партии, получившей большинство голосов, формирует кабинет министров и на пост премьера назначает господина Сун Цзяо-жэня…»

«…Руководство партией Гоминьдан объявило, что президент будет избран после принятия новой, постоянной конституции…»

«…Генерал Юань Ши-кай требует: сперва выборы президента, потом утверждение конституции…»

* * *
Сунь Ят-сен выехал в Шанхай из Японии, где безуспешно хлопотал о признании Китайской республики. Последние события заставили его спешно вернуться на родину: в ночь на 20 марта 1913 г. выстрелом из револьвера был тяжело ранен глава партии Гоминьдан Сун Цзяо-жэнь. Покушение совершено на перроне Шанхайского вокзала. 22 марта он скончался. Как писали газеты в своих экстренных выпусках, господин Сун Цзяо-жэнь пал жертвой распрей внутри Гоминьдана.

* * *
Сунь попал с парохода прямо на митинг. Он пробирался сквозь толпу, отвечая на приветствия и пожимая протянутые руки. В середине зала он встретился с Хуан Сином.

— Сунь, дорогой, — еле слышно шепнул Хуан Син, — все нити по делу об убийстве Сун Цзяо-жэня ведут в Пекин, к Юань Ши-каю. Все члены Гоминьдана сняты с ответственных постов. Даже господин Ху Хань-минь лишился своего губернаторства. Пожалуй, мы зря пошли на уступки Пекину. — Хуан Син помолчал, потом, словно оправдываясь, добавил: — Правда, мы полагали, что Юань Ши-кай как китаец будет заботиться о благе родины…

Сунь внимательно посмотрел на бывшего военного министра.

— Вы хотите сказать, что я был прав, когда утверждал, что Юань Ши-кай — защитник буржуа и помещиков? А вы слыхали, что в прошлое воскресенье Юань приносил жертвы Небу и Конфуцию?! Веками эти жертвоприношения совершались только императором.

— Что же делать, Сунь?

— Разве это не ясно? Если так будет продолжаться, то в распаде государства и гибели нации окажемся виноваты мы с вами.

— Значит, вы предлагаете двинуть против Юаня войска?

— Мягко сказано — «двинуть войска». Уничтожить! Юань Ши-кай и вся его бюрократия так же враждебны народу, как цины!

— Вторая революция?

— Да, Хуан Син. Надо поднимать провинцию.

— Но…

— Если «но», то мне придется обойтись без вас.

— Не горячитесь, Сунь, вы можете на меня рассчитывать.

Через несколько дней, когда Сунь разбирал почту, ему попался пакет с адресом, написанным по-английски. Вскрыв его, он увидел переплетенную в желтое с черным брошюру. В нее было вложено письмо, в котором сообщалось о смерти английского пастора Ф. Кларка.

«Выполняя последнюю волю покойного, — писал его секретарь, — сообщаю Вам, мистер Сунь, о самом искреннем уважении, которое пастор всегда питал к Вам. Незадолго до смерти пастор просил переправить Вам эту брошюрку, которую Вы в свое время отказались принять…»

Так вот оно что! Пастор умело выбрал время для своего подарка! «Империя мертвых»! Да, сейчас в Китае торжествуют политические мертвецы вроде Юань Ши-кая. Но Республика еще восстанет из пепла! — и желто-черная книжица полетела в мусорную корзину.

Глава четвертая УБИЙЦА

Юань Ши-кай начальнику тайной сыскной полиции:

— Слыхали? Невероятная наглость — доктор Сунь требует, чтобы я ушел с поста президента! Он сумасшедший, этот доктор.

— Мы располагаем всеми данными относительно его местонахождения, ваше высокопревосходительство. Только прикажите.

— Приказываю.


Всю свою сознательную жизнь, с тех пор как он стал членом организации «Черный дракон», Миядзаки Торадзо мечтал о свободе. И хотя жизнь его уже миновала свою лучшую пору, упрямая мысль выйти из «Черного дракона» не оставляла его. Уехать на остров Кюсю и остаться там до конца своих дней, погрузиться в чтение книг, которыми у него набиты комнаты, а может, и самому взяться за писчую кисть — у него есть о чем поведать людям. Мечта уводила Торадзо далеко: он становился великим поэтом. Но делать ему приходилось совсем не то, что хотелось. Поэтому он все реже заглядывал в колодец своей души, где в последнее время не мог разглядеть ничего, кроме вечных колебаний темной воды. А работы у «Черного дракона» прибывало. Ветер с Запада дышал грозой. В Европе назревали события, готовые вот-вот вылиться в войну. Пока державы будут драться между собой, Япония может совершить прыжок. Она только выжидает удобный момент, чтобы во всеуслышание заявить о своих притязаниях на соседний Китай. В этой обстановке политические акции тайного общества «Черный дракон» резко подскочили.

Миядзаки сидел в библиотеке Красного храма, величественно возвышающегося на холме Святости неподалеку от Токио. Циновки на узких окнах спущены, поверх них задернуты темные шторы. Бесшумно горят длинные курительные свечи, света они почти не дают, поэтому обычно зажигается большая электрическая лампа, которая свисает с потолка на длинном шнуре. Пахнет сандалом, мышами, пылью. Длинные свитки манускриптов, пожелтевших в глубине веков, лежат на полу и столах, аккуратно сложены в деревянные лакированные ящики с перламутровой инкрустацией. Тлен не коснулся лакированных склепов, но рисовая бумага, которой доверены сокровенные мысли японских самураев, не выдержала испытания временем, она трухлява, готова рассыпаться от прикосновения. Здесь черпают свое вдохновение японские политики. «Завоевание — благородная цель всякого японца, ибо только оно способно принести другим народам благо великой цивилизации», — читал Торадзо. Идея ясна, только как применить ее в современных условиях?

Рядом с Миядзаки, как обычно, сидят над книгами и другие члены «Черного дракона». Но ни в какие разговоры между собой они не вступают. Лишь раз в месяц на общих собраниях скрещиваются шпаги их красноречия…

К полудню, наглотавшись бумажной пыли, Миядзаки вышел на восточный дворик. Сел под голой яблоней на замшелую, разогретую солнцем скамью. Сон мгновенно сморил его. Ему приснилась весна на острове Кюсю, где прошло его детство. Мелкая, гладкая галька вдоль ручьев, цветущие вишни. Много вишни, словно пена морского прибоя…

Проснулся Миядзаки от тихого говора. Разговаривали рядом, в тонкостенной бамбуковой беседке. Миядзаки попытался вернуть утраченный сон, но знакомое имя, несколько раз упомянутое в разговоре, заставило его внимательно прислушаться. «В пекинском посольстве суматоха. На днях в Токио прибывает Накаяма. Юань Ши-кай требует, чтобы с ним расправились прямо на перроне».

Накаяма — это же Сунь Ят-сен! Суня убьют, едва он прибудет в Токио! Торадзо вскочил со скамьи. Осторожно ступая, чтобы под ногами не шелестели сухие листья и не скрипел гравий, вернулся в библиотеку, а к вечеру выехал в деревню, туда, где нашла временное пристанище чета китайских эмигрантов — бывший заместитель министра финансов нанкинского правительства Ляо Чжун-кай с женой Хэ Сян-нин.

Миядзаки прислонил свой велосипед к стене сарая, откуда доносилось недовольное хрюканье голодного поросенка, и, скинув у дверей туфли, переступил порог дома. В маленькой комнате с бумажной перегородкой было пусто. Он сел у окна и стал ждать. Начинало темнеть. Можно было зажечь огонь — на столике у левой стены, рядом с керосиновой лампой, лежали спички. Но Миядзаки остался сидеть в темноте, погрузившись в свои думы. Внезапно он почувствовал знакомое недомогание — у него начинался очередной приступ хронической лихорадки.

Когда наконец вернулись хозяева, Миядзаки, обессиленный приступом, лежал на циновке, натянув на себя весь скудный запас одеял, который ему удалось обнаружить в доме. Бросив взгляд на пожелтевшее лицо Миядзаки, Хэ Сян-нин отыскала в сумочке порошок хинина, приготовила горячий чай.

— Дорогой Торадзо, что вынудило вас приехать без предупреждения? Мы едва не заночевали в городе, — Ляо Чжун-кай присел рядом с Миядзаки.

— Обстоятельства необыкновенного характера заставили меня поторопиться. Скажите, господин Ляо, вам известен день и час прибытия в Токио доктора Сунь Ят-сена?

Супруги переглянулись.

— Он должен приехать послезавтра. Из Кобэ. Номер поезда еще неизвестен. А что случилось? — От волнения Хэ Сян-нин прижала руки к груди и замерла в тревожном ожидании, не сводя с Торадзо темных блестящих глаз.

— Насколько мне удалась узнать, китайское посольство в Токио готовит на Сунь Ят-сена покушение. Его хотят застрелить, так же как, Сун Цзяо-жэня.

Хэ Сян-нин вскрикнула. Торадзо откинул одеяла и сел на циновке. Ему было жарко, лоб и виски его покрылись мелкими каплями пота.

— Успокойтесь, госпожа Ляо, в Японии у доктора Сунь Ят-сена много настоящих друзей. Необходимо организовать их в специальную группу, и я этим займусь немедленно. Надо, чтобы вы помогли мне вовлечь в нее китайских эмигрантов. Но главное — когда прибудет поезд, не надо устраивать на вокзале митинг. Сунь Ят-сена следует сразу усадить в закрытый автомобиль и увезти в гостиницу. Необходимо все время быть начеку: убийц может быть несколько…

Поезд из Кобэ прибыл в Токио точно по расписанию — в шесть часов вечера. К этому времени члены группы «Отпор убийцам» по команде Миядзаки заняли все входы и выходы на вокзале. Пятнадцать человек побежали к третьему вагону следом за Ляо Чжун-каем. Как только Сунь с зеленым саквояжем в руках появился в дверях, они оттеснили остальных встречавших, образовав узкий живой коридор, по которому он прошел к машине. Но Торадзо не покидала тревога за жизнь друга. Его может ждать нож или яд, а от них защитить куда труднее.

И все же встреча Сунь Ят-сена прошла не так гладко. Какой-то человек взобрался на тележку с багажом и пытался выстрелить в Сунь Ят-сена поверх толпы. Его тут же схватили и бросили в подвал привокзального полицейского участка. Сунь Ят-сен через Инукаи Цуёси упросил полицейского комиссара позволить ему поговорить с глазу на глаз с покушавшимся. Сунь рассчитывал узнать, кто состоит в заговоре против него и насколько это серьезно.

В комнате для свиданий Сунь Ят-сен увидел человека с серым лицом, с глазами, горящими ненавистью. Это были глаза фанатика.

Узкие кисти рук, тугая полоска белого воротничка на смуглой шее, тонкое, нервное лицо — чистокровный самурай.

— Убиваете из-за угла, господин Накамура? — то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес Сунь. — Наверное, именно так был убит Сун Цзяо-жэнь. — Японец молчал. Сунь Ят-сен подвинул ему папиросы, сифон с водой. Накамура учтиво поблагодарил, налил полный стакан, залпом осушил его.

— Так вы будете говорить? — мягко спросил Сунь.

— Убивать — моя профессия, — хмуро отозвался японец, раскуривая папиросу.

— За это хорошо платят!

— Обедневшему самураю выбирать не приходится.

— И это говорит японец, гражданин великой державы? Неужто сегодня в Японии не найти другого заработка? Я стремлюсь к тому, чтобы моя родина заняла достойное место среди передовых стран, и за это вы хотели всадить мне пулю в сердце.

«Не в сердце, а в затылок», — мысленно поправил Суня Накамура. Безразличие овладело им: ненависть погасла, уступив место опустошенности.

— Как вы полагаете, господин Накамура, пекинское посольство скоро подошлет ко мне нового убийцу?

— Не раньше, чем через полгода. Но вам лучше исчезнуть из Японии, доктор.

«Если в моем распоряжении есть еще несколько месяцев, то я подожду, — подумал Сунь. — В это трудное время лучше быть ближе к родине. Только, пожалуй, следует перейти на нелегальное положение».

— Хотите, я буду просить власти вернуть вам свободу?

Сунь никогда не колебался в своей вере в доброе начало человека. Не дождавшись ответа на свое предложение, он вновь повторил его.

Накамура покачал головой, на горле ходуном заходил острый кадык.

— Почему вы отказываетесь?

— Мне нечем оплатить такое великодушие. Накамура откинулся на спинку плетеного стула и больше не шевелился. Только глаза горячечно поблескивали на его неподвижном лице. Пора было кончать это тягостное свидание.

Глава пятая ТИГР ПЕРЕД ПРЫЖКОМ

4 ноября 1913 г.

Постоянный Президент Китайской республики Юань Ши-кай издает декрет о роспуске партии Гоминьдан и об аннулировании ее мандатов.

Доктор Сунь Ят-сен объявил об организации новой Революционной партии Китая — Гэминдан. В основу ее программы были положены три народных принципа и его учение о революционной диктатуре.


Третью зиму Сунь Ят-сен почти безвыездно жил в Японии, все острее ощущая, что его вынужденная эмиграция слишком затянулась. В Европе вовсю бушевала война, втягивая в свой водоворот все новые и новые государства. Этот момент Япония сочла наиболее выгодным для своих притязаний на Шаньдунский полуостров, где хозяйничали германские империалисты. Отношение к китайским эмигрантам-республиканцам среди японцев стало заметно остывать. Миядзаки Торадзо приветливостью и сердечностью старался смягчить охлаждение своих соотечественников. Правда, встречи становились все реже. Он подолгу пропадал по каким-то таинственным делам, о которых даже Сунь Ят-сен ничего не знал, часто уезжал в Пекин, но, возвращаясь, рассказывал только о том, что уже давно было известно из прессы. Сунь Ят-сен и не расспрашивал. По некоторым, случайно оброненным Торадзо словам он догадывался, что его японский друг участвует в составлении какого-то, чрезвычайно важного документа, имеющего непосредственное отношение к Китаю. Впрочем, всем уже было ясно, что Япония готовится к войне. По улицам Токио маршировали отряды солдат, за городом население рыло окопы. Повсюду плакаты: «Не покупайте китайские товары, покупайте только отечественные!» С прилавков магазинов словно ветром сдуло китайские шелка, резной нефрит, пряности, фарфор. В университетах, мужском и женском, натравливали студентов-японцев на студентов-китайцев.

— Единство желтой расы толкуется весьма оригинально, — заметил однажды Сунь Ят-сен Ляо Чжун-каю. В его тоне содержалось куда больше горечи, нежели сарказма. — Ты помнишь, дорогой Ляо, как совсем еще недавно Ниппон во все трубы трубила о кровных узах с Китаем, а теперь она считает, что эти узы обязывают ее опекать нас с позиции силы.

Ляо Чжун-кай был теперь почти единственным человеком, во всем разделявшим взгляды Суня, особенно в трудные времена эмиграции.

— Страна восходящего солнца сейчас напоминает тигра перед прыжком на слона, — угрюмо согласился Ляо.

Дверь распахнулась. Хэ Сян-нин, возбужденная, стояла на пороге.

— Потрясающие новости! В одном из буддийских храмов Будду превратили в… рядового японской армии! Как вам это нравится? — Она перевела дух. — На голову статуи натянули суконный военный шлем. Говорят, он сшит по специальному заказу в одной из лучших мастерских Токио. И перед этим Буддой ежедневно будут происходить торжественные молебны о даровании победы японскому оружию в Китае, на Шаньдунском полуострове.

— Вот это находчивость! — невесело восхитился Ляо. — Она принесет немалый доход предприимчивому настоятелю!

— Что ж, этого можно было ожидать! — заметил Сунь. — О том, что Япония готовится со дня на день объявить нам войну, знает каждый школьник: по утрам дети распевают молитвы во славу японской военщины.

Вскоре худшие опасения Сунь Ят-сена оправдались: восемнадцатого января 1915 года японский посланник в Пекине граф Хиоки Эки вручил Юань Ши-каю пространный документ, вошедший в историю под названием «Двадцать одно требование». Ниппон потребовала у Китая передать ей одну из богатейших приморских провинций — Шаньдун, предоставить особые права в Южной Маньчжурии, восточной части Внутренней Монголии и многое другое. О войне не было сказано ни слова, но на документе просвечивали водяные изображения дредноутов и пушек. Весьма красноречиво! В Пекине начался яростный торг.

— Как ты считаешь, — спросил как-то Сунь Ят-сен у навестившего его Миядзаки, — Юань Ши-кай подпишет «Двадцать одно требование»?

— Подпишет. Если, конечно, он по-прежнему намерен превратить свое кресло президента в трон императора.

— А это ему гарантировано? Миядзаки заколебался.

— Я не настаиваю, можешь не отвечать. — Сунь Ят-сен пристально посмотрел на Торадзо. — Но мне всегда казалось, что ты более осведомлен, чем другие японцы, из тех, кто ходит в мой дом.

— Что я могу тебе сказать? — в отчаянии воскликнул Миядзаки. — Я вправе тебе сообщить только личные догадки. Думаю, что Юань Ши-кай не та фигура, которая способна навести в Китае порядок. А без должного порядка…

— …позиции Японии в Китае никогда не будут прочны. Ты хотел сказать это?

Миядзаки на мгновение опешил.

— Не смущайся, Торадзо, мы ведь не дети, чтобы не понимать, что Япония печется о собственной выгоде.

— Пожалуй…

— Следовательно, дни Юаня сочтены, — заключил Сунь Ят-сен.

Миядзаки облегченно вздохнул.

Раз Юань еще пытается опираться на США и Англию и не уступает Японии, почему бы японцам не поддержать республиканцев? Сунь Ят-сен так прямо и спросил об этом у Торадзо. Торадзо поразился в душе наивности своего друга. Но он не мог ответить Суню столь же прямо, что именно революционеров ненавидит японское правительство, потому-то оно и не считает Юаня подходящей фигурой для себя: он не справится с новой волной революционного подъема, это очевидно.

Все это, может быть, и пришлось бы Торадзо высказать, если бы не явился Хуан Син. Хуан Син пришел мрачный. Несмотря на теплый вечер, он уселся поближе к печке, на которой кипел большой чайник. Он долго тер руки, словно они закоченели. Было видно, что ему не по себе.

— Выходит, теперь самое время развернуть новую кампанию против Юань Ши-кая, — продолжая прерванный разговор, произнес Сунь, обращаясь к Хуан Сину. — Вы слышали, Юань как правитель Китая больше не интересует японцев.

— Не стоит прогонять тигра, чтобы впустить в дом волка, — угрюмо буркнул Хуан Син, подходя к столу и накладывая себе полную тарелку соленой редьки.

— Это Юань Ши-кай тигр? Он всего-навсего жалкий шакал, — презрительно засмеялся Сунь Ят-сен. — Он сам отворит двери, чтобы впустить более сильного хищника.

Ему никто не ответил. Молчание нарушалось лишь постукиванием деревянных палочек. Внезапно погасла лампа. Теперь это случалось часто — японцы экономили на всем. Пока Сунь зажигал плошку с китовым жиром, настенные часы гулко пробили одиннадцать раз.

— Ну мне пора, — поднялся Миядзаки, — дома жена волнуется, когда меня долго нет. Никак не привыкнет к моим частым отлучкам. Лучше бы ей уехать на Кюсю, в наше поместье. Жизнь в деревне тише и спокойнее, а главное — намного дешевле.

За дверью Миядзаки долго не мог попасть ногами в свои туфли. Потом захрустел гравий под деревянными подошвами, скрипнула калитка.

— Послушай, Хуан Син, — произнес Сунь, сдерживая ярость. Он зашагал взад и вперед по скользкой циновке — Юань Ши-кай, эта продажная шкура, непременно пойдет на сговор с японцами. Мы должны помешать ему продать независимость Китая! Возбудить общественное мнение! Начать с тех провинций, где позиции его никогда не были прочны. А нам… нам следует вернуться на родину, и как можно скорее.

Хуан Син поднял голову и внимательно посмотрел на Суня. От колеблющегося света лицо его казалось суровым.

— И все-таки Юань Ши-кай — патриот, — произнес он, хотя и без былой уверенности.

— Прежде всего патриот собственного благополучия, — резко отпарировал Сунь, чувствуя, как в нем пробуждается неприязнь к Хуан Силу за его упорное нежелание видеть в Юане того, кем он был в действительности — авантюриста и изменника. Подобная близорукость стоила первой Китайской республике гибели. — Помяни мое слово, Хуан Син, не успеем мы оглянуться, как этот негодяй распродаст Китай оптом и в розницу. Нет, наши позиции останутся прежними — никакой поддержки генералу-предателю. Да здравствует республика, свободная и независимая от империалистов!

Хуан Син поднялся. Одна рука его была заложена за полу длинного хаори, другой он нервно тер гладкий подбородок. Его взгляд поразил Суня своей строгой холодностью.

— Помните, сяньшэн, не так давно в английской прессе промелькнуло сообщение о том, что вы якобы предлагали японцам ваять концессии в Китае на весьма выгодных для них условиях? Убежден, что все это — выдумка досужих писак. Однако не кажется ли вам, сяньшэн, — Хуан Син выдержал долгую паузу, словно колеблясь, говорить или нет, — что теперь можно было бы пойти на сделку, подсказанную прессой. Это бескровное решение вопроса — и японцы предпочтут вас Юань Ши-каю!

— Как просто у тебя все получается, Хуан Син! — Сунь Ят-сен развел руками. — Но ведь, как ты говоришь, если мы впустим в дом волка, Китаю придется забыть о своем суверенитете. — Сунь устало опустился на узкий длинный диванчик.

— Японцев мы выдворим, когда придем к власти.

— Припомни-ка, во времена Южной республики удалось нам изгнать из Нанкина, Шанхая или Гуанчжоу хоть одного иностранца? Нет, Хуан Син, твое предложение означает сунуть голову в петлю.

Кто-то тихо постучал в дверь и следом просунулась голова Миядзаки Торадзо.

— Это я вернулся.

Японец был явно взволнован.

— Вчера наш посланник в Пекине граф Хиоки Эки вручил Юань Ши-каю последний ультиматум и тот подписал «Двадцать одно требование». Не удивляйтесь, господа, что я сообщаю вам об этом — через несколько часов это уже перестанет быть тайной.

В комнате наступила тишина, только тихо потрескивали в жаровне догоравшие угли. Угасая, они подергивались мертвенно- серым пеплом.

— Я хочу попрощаться, — нарушил молчание Торадзо. — Послезавтра я уезжаю в Китай, и не знаю, когда мы снова увидимся с вами, господа.

* * *
В Пекине Миядзаки Торадзо поселился в скромной гостинице одного из отдаленных районов. Агент тайной полиции, закрепленный за гостиницей (Юань Ши-кай лично отдал приказ полицейскому управлению вести слежку за каждым прибывшим японцем), подвергнув багаж Миядзаки досмотру, остался недоволен. Ничего путного! В полупустом портпледе несколько смен белья да две пары домашних тапочек! В особом журнале ближайшего полицейского участка появилась запись: «Миядзаки Торадзо, японец, женат, имеет сына, постоянно проживает в Токио, по наведенным справкам — политический деятель б. оф.». «Б. оф.» означало — без официального поста, что было особенно подозрительно, и не только в глазах пекинской полиции. Впрочем, японец вел себя вполне лояльно. Вставал поздно, возвращался до закрытия парадного входа. Затем он съездил к нескольким знакомым, где и провел вечера. На вопросы, которые ему задавали, отвечал неопределенно. И только один раз сказал, что хочет навестить Лян Ци-чао, старого знакомого по Токио. Впрочем, это подозрений не вызывало. «Первоклассный талант», таким официальным титулом пожаловал Ляна Юань Ши-кай, был у президента в фаворе. Это наталкивало на мысль, что визит Миядзаки к Лян Ци-чао преследовал цель сообщить китайскому правительству нечто такое, что не подлежало прохождению по официальным каналам. Такие сведения о вновь прибывшем японце были доложены Юань Ши-каю.

Вскоре Миядзаки действительно посетил господина Лян Ци-чао. По дороге он неотступно думал о Сунь Ят-сене, об их последнем разговоре и предстоящей беседе с Лян Ци-чао, давним идейным противником Суня. Сейчас ситуация складывалась таким образом, что Лян Ци-чао, вопреки своей воле, а возможно, и личным симпатиям, вынужден будет выступить против Юаня, непримиримого врага Сунь Ят-сена. Когда Миядзаки думал об этом, угрызения совести мучили его не так сильно.

Секретарь Лян Ци-чао, пожилой человек, одетый и причесанный по европейской моде, дал почувствовать посетителю, что получить аудиенцию у его господина — дело чрезвычайно трудное. «Господин дома, но он принимает лишь по субботам», — чопорно произнес он. Прикинув, что сегодня только среда, Миядзаки решил проявить настойчивость:

— И все-таки доложите. Вот моя визитная карточка.

Через десять минут к нему вышел другой слуга. Низко кланяясь, он просил господина извинить за бесцеремонность и пройти во внутренний двор.

Во дворе под застекленной на английский манер крышей сидел сам Лян Ци-чао, важный придворный советник Юань Ши-кая. Он делал вид, что читает книгу. Что Лян притворяется, Миядзаки разгадал с первого взгляда — кому же придет в голову читать такую серьезную вещь, как произведение Сунь Цзы («Трактат о военном искусстве»), когда у тебя над головой пышет жаром раскаленное стекло? Скопировав новинку, китайские строители упустили одну деталь — крыша не раздвигалась, как это принято в Англии, а следовательно, в солнечную погоду внутренний двор неизбежно превращался в пекло.

«Господин Миядзаки Торадзо!» — пронзительно выкрикнул слуга и тотчас же удалился. Хозяин неторопливо поднялся навстречу гостю, и оба церемонно раскланялись.

— Ну вот, — произнес Миядзаки, всматриваясь в ничуть не изменившееся лицо Лян Ци-чао, — мы с вами встретились снова. Помните Токио?

Невозмутимость, присущая Лян Ци-чао, на секунду оставила его, он опустил глаза. О приезде Миядзаки Торадзо он уже был осведомлен, но ничего хорошего от этого визита не ожидал, так как личность этого человека, слывшего одним из верных друзей Сунь Ят-сена и замышлявшего некогда покушение на наставника и соратника Ляна, знаменитого реформатора Кан Ю-вэя, была ему хорошо известна. Впервые они встретились еще в 1898 году, после краха «Ста дней реформы». Но дружбы никогда не водили. Зачем же пожаловал японец?

Лян Ци-чао понадобилось усилие, чтобы придать своему лицу и голосу выражение радушия.

— Милости прошу, господин Миядзаки! — широким жестом, сияя белозубой улыбкой, он указал гостю на длинную полированную скамью с синими атласными подушками. Слева на черном столике в россыпи перламутровых вкраплений возвышалась позолоченная ваза с сахарным печеньем и другими лакомствами. Над ней назойливо кружилась большая муха. Она никак не давала Торадзо сосредоточиться. Тогда он ловким движением поймал насекомое и зажал его в кулаке. Перехватив недоуменный взгляд хозяина, но не разжимая, однако, пальцев, он сказал;

— Вы, разумеется, не подозреваете, господин Лян Ци-чао, какие обстоятельства придали мне смелости просить об аудиенции в ваш неприемный день. И все же нижайше прошу извинить меня.

Сановник вежливо наклонил голову в маленькой круглой шапочке, не переставая наблюдать за гостем.

— Я всего лишь выполняю приказ, не более. Свободной рукой Миядзаки извлек из бокового кармана пиджака обрывок пергамента с изображением черного дракона. Лян Ци-чао небрежно скользнул взглядом по рисунку, но Миядзаки сразу почувствовал, как внутренне подобрался и напрягся его собеседник. «Миядзаки — посланец «Черного дракона»? Что это значит?» — с нарастающей тревогой подумал Лян Ци-чао.

Внешне сохраняя хладнокровие, он вышел в соседнюю комнату и принес оттуда кусочек пергамента с нарисованным на нем хвостом дракона. На пергаменте у Миядзаки была голова, у Ляна — хвост. По уставу тайного общества такая ситуация требовала от Лян Ци-чао беспрекословного повиновения.

Подчиняясь этикету, не позволявшему хозяину пускаться в расспросы, Лян терпеливо ждал. Частое подергивание век выдавало его нетерпение.

— Вы, надеюсь, понимаете, господин Лян Ци-чао, что мое посещение продиктовано отнюдь не низким желанием оторвать вас от государственных дел, — начал Миядзаки, садясь и по-европейски закидывая ногу на ногу.

В эту минуту шелохнулась лиловая шелковая занавесь, отделяющая внутренний двор от жилых покоев, и на миг возникло хорошенькое женское личико.

Глаза, подведенные черным, казались огромными. Увидев чужого, девушка тотчас исчезла. Замешательство на юном девичьем лице показалось Миядзаки забавным, и он улыбнулся. Однако хозяин отнес улыбку на свой счет, — он сидел спиной к занавеси и ничего не видел. В узких глазах его промелькнула ярость. Понизив голос до шепота, гость решительно закончил начатую речь:

— Если Юань Ши-кай всерьез собирается провозгласить, что небо и духи на его стороне[21], ему не продержаться у власти и месяца.

Руки хозяина, ощипывавшие огромный желтый цветок, вздрогнули. Нежные лепестки упали с колен на каменную плиту. Лян Ци-чао молчал. Вошел слуга, но не тот, что привел сюда Миядзаки, а другой, совсем молодой, почти юноша, гибкий, стройный, похожий на филиппинца. Он поставил на столик поднос с едой, налил в круглые чашки вина и исчез.

— Прошу вас, господин Миядзаки, откушайте, до обеда еще не скоро.

— Благодарю вас, я никогда не ем в этот час, — холодно отказался Миядзаки. — Так вот, господин Лян Ци-чао, отныне ваш компас должен показывать новый курс.

— Простите, господин Миядзаки, но ведь президент Юань Ши-кай подписал «Двадцать одно требование» Японии! Разве ваша страна найдет в Китае человека, который относился бы к ее нуждам с таким пониманием, как наш президент?

— На троне ваш генерал не продержится и недели, — жестко сказал Миядзаки, подчеркивая голосом слова «на троне». — Но я не уполномочен обсуждать этот вопрос. Мое дело — передать вам приказ «Черного дракона».

Он разжал кулак и, выпустив на волю свою пленницу, с преувеличенным вниманием стал следить за ее полетом. Миядзаки великодушно давал своему собеседнику прийти в себя. По всему чувствовалось, что к такому повороту событий, несмотря на всю свою мудрость и звание «первоклассного таланта», Лян Ци-чао не был готов. Он лихорадочно оценивал новый курс, который предписала ему Япония через Миядзаки Торадзо и указания которой являлись для него законом с той незапамятной поры, когда он стал членом «Черного дракона». Сколько сил было потрачено с его благословения на поощрение монархических устремлений Юаня! Он и сам мечтал о «просвещенной монархии» и о том, что станет одним из заправил Поднебесной. Ведь он еще далеко не стар и вполне успел бы вкусить плодов своего возвышения. Неужто теперь все пойдет прахом? Лян Ци-чао не подозревал, что японцы настроены не против монархии, а против Юань Ши-кая, чье восхождение на трон может привести к печальным последствиям для Японии. Кстати, Миядзаки — старинный друг доктора Сунь Ят-сена. Может быть, Суню удалось заручиться поддержкой Ниппон?

Перерыв в беседе слишком затягивался. Сложив руки на животе и глядя куда-то мимо гостя, Лян проронил:

— Но Япония всегда считала, что империя — лучшая форма государственного устройства для Китая.

— Простите, вы не совсем точны, господин Лян, — быстро возразил японец. — Ниппон не против того, чтобы во главе вашей страны встал император. Но что такое генерал Юань? Сколько лет он фактически правит страной, а в Пекине сплошная парламентская чехарда, состав кабинета министров меняется чуть ли не каждый день. Потом эти странные манипуляции с конституцией, политические партии передрались между собой, в провинциях то и дело восстают крестьяне. Короче говоря, положение таково, что, того и гляди, нынешнее правительство рухнет и без нашего участия.

— Вы опасаетесь того, что власть может перейти к южанам? — спросил Ляп Ци-чао.

Миядзаки мог бы смело утверждать, что именно этого прежде всего и опасается его правительство, но он решил Ляна немного подразнить:

— Япония всегда хотела видеть в Китае у кормила власти правителя, который стоял бы на страже японских интересов. В этом отношении Сунь Ят-сен — фигура, на которую можно делать ставку.

Лян Ци-чао задумался.

— Ниппон желательно, чтобы мы опередили южан?

Миядзаки иронически улыбнулся. На щеках возле жесткого рта заиграли желваки. Он всегда недолюбливал Лян Ци-чао, но в эту минуту он почувствовал особенно острую неприязнь к сидящему перед ним рыхлому человеку в халате из тонкого шелка, расшитого золотыми перьями. И зачем это Лян, человек не первой молодости, вырядился в такой яркий халат? Внезапно Торадзо вспомнил о хорошеньком девичьем личике, глянувшем на него из-за лиловой занавеси. Кто она? Наложница? Вторая или третья жена?

— Я жду ответа, — вежливо напомнил Лян Ци-чао.

— Вы все поняли правильно, господин Лян, больше мне нечего добавить, — Миядзаки поднялся со скамьи.

Теперь он почувствовал, что рубашка у него прилипла к телу. Прочь отсюда, на свежий воздух! Миядзаки поспешно поклонился, давая знать, что его миссия окончена, но Лян Ци-чао вдруг спросил:

— А как же мне теперь себя вести, ведь Юань считает меня своим другом?

«Выпутывайтесь, как знаете», — хотел было сказать Миядзаки, но только пожал плечами.

— Будет неимоверно трудно. Надеюсь, что «Черный дракон» примет это в расчет, — добавил Лян Ци-чао. — Как вы полагаете, господин Миядзаки? Юань Ши-кай не терпит, когда ему перечат. Скор, ох, скор генерал на расправу.

Его голос, растерянный и заискивающий, внезапно вызвал у Торадзо новую вспышку неприязни, и он позволил себе небрежно заметить:

— Позвольте мне высказаться откровенно, многоуважаемый господин Лян Ци-чао. Для того, кто жонглирует своими убеждениями, как уличный фокусник, выполнить наши требования ничего не стоит.

Вот это был удар так удар! Миядзаки увидел, как редкие брови сановника подскочили кверху, почти соприкоснувшись с кромкой редких волос, обрамляющих лоб. На щеках проступили красные пятна. Какая наглость! Подумать только, «уличный фокусник»! Лян Ци-чао молча проглотил оскорбление, но жестом показал гостю, что тот делает ошибку, намереваясь покинуть дом тем же путем, которым пришел. Провожая Миядзаки черным ходом, Лян Ци-чао торжествовал — нет ничего унизительнее для гостя, чем быть выпровоженным с черного хода. Теперь настала очередь Миядзаки вспыхнуть от унижения. И все-таки последнее слово осталось за Торадзо.

— А ведь у нас, в Японии, такого обычая нет, дорогой господин Лян, — насмешливо произнес он, закрывая за собой дверь.

* * *
Юань Ши-кай и не подозревал, какие тучи сгущаются у него над головой. Ой слишком увлекся подготовкой к восхождению на императорский трон. Вроде бы каждый шаг был продуман и взвешен. Поправки к временной конституции, которые он передал Конституционному совещанию для утверждения, фактически давали ему неограниченную власть, права монарха. «Президент с правами императора или император — какая разница?» — восхищались иностранные дипломаты. Было от чего приходить в восторг! Юань Ши-каю теперь не требовалось санкции парламента ни на объявление войны, ни на заключение договоров с иностранными державами. Отныне он сам будет формировать кабинет министров, издавать чрезвычайные декреты, принимать чрезвычайные меры в области финансовой политики, лишать или возвращать права гражданства. Особенно гордился Юань Ши-кай своим последним нововведением — в термин «государственный секретарь» вводился иероглиф «цин». В старом Китае этот иероглиф добавлялся к званию сановника, выполнявшего обязанности первого помощника Сына Неба. Вывод из этого сделать было нетрудно! Нет, не зря при старом императорском дворе Юань Ши-кай слыл большим знатоком тонкостей табеля о рангах.

А что такое власть президента с правами императора, Юань продемонстрировал сразу, как только конституция была принята. Прежде всего он упразднил кабинет министров, создав вместо него административный аппарат во главе с государственным секретарем и двумя помощниками. Поправки к «Положению о выборах президента», которые были проведены совещательной палатой, превращали Юаня в пожизненного главу государства с правами передавать свою власть по наследству. В обществе вскоре стали распространяться суждения, что республика вообще «не соответствует национальному духу» китайцев. Перебирая всевозможные слухи, которые муссировались в правительственных кругах, Лян Ци-чао не мог себе простить одного — как это он прежде не заметил, что наряду с монархическим движением в Китае возник аятиюаньшикаевский фронт. Такая близорукость могла ему обойтись недешево. После посещения японца Лян лихорадочно искал выхода. Ясно было одно: придется покинуть уже обжитые позиции и включаться в борьбу за руководство антимонархическим движением. Лян Ци-чао забросил прочие дела. Даже новая наложница, та самая, которая попалась на глаза Миядзаки, очаровательная Ю-фэй, за большие деньги перекупленная у одного генерала, и та не могла завладеть его вниманием даже на несколько часов.

Лян Ци-чао трудился. Он писал докладную записку Юань Ши-каю. Здесь, в этой записке, его спасение. Изведены горы бумаги. Мысли бегут торопливые, хаотичные, «первоклассному таланту» стоит немало усилий направить их в нужное русло.

Но вот наконец она готова. Кажется, все предусмотрено. Совет диктатору повременить с возвращением Китая к монархии сделан, и в достаточно осторожной форме. Отправив ее президенту, Лян Ци-чао стал ожидать вызова. Вызова не последовало. Инструкция, полученная от «Черного дракона», предписывала в этом случае принять более решительные меры. И Лян Ци-чао принял: он основал «Общество по изысканию средств для водворения спокойствия».

Не обратить внимания на эту дерзость Юань Ши-кай уже не мог и сам распорядился вызвать Лян Ци-чао, но, когда доложили о его приходе, недовольно поморщился. Генералу давно набили оскомину высказывания реформатора: многословно, витиевато и никогда не поймешь, что он хочет сказать. То он ратует за «просвещенную диктатуру», а то вдруг на днях публикует статью «Стоит ли вообще поднимать вопрос о государственном строе?» С одной стороны, утверждает, что Китаю следует вернуться к монархии, а с другой — опасается, что, если это произойдет, «страна снова забурлит и сильные личности раскромсают ее на части». Попробуй разберись… Ладно, сегодня он сделает «первоклассному таланту» хорошее внушение — не за то он получает жалованье, чтобы будоражить общественное мнение своими писаниями.

Не изменяя своей всегдашней привычки прятать истинные намерения, генерал позвонил и приказал принести хорошего французского вина, огромная партия которого была закуплена еще год назад. Затем распорядился, чтобы Лян Ци-чао провели в маленькую гостиную за его кабинетом.

Вяло потягивая вино, Юань Ши-кай подчеркнуто рассеянно слушал вкрадчиво-вежливую речь Лян Ци-чао и думал о своем.

— У тебя усталый вид, Лян Ци-чао, — невпопад сказал Юань Ши-кай. Впрочем, это было неважно: просто Юаню захотелось остановить, оборвать Лян Ци-чао. Он даже и не смотрел на него. Тяжелым взглядом он следил, как расплывалось на ковре солнечное пятно, шевелилась кружевная тень от густой листвы за окном.

— Я здоров, — вздрогнул Лян Ци-чао, впившись глазами в Юаня. — Мне хотелось бы сказать вам кое-что. — Он понял, что пора приступать к главному.

Юань оторвал взгляд от ковра.

— Не повременить ли вам, господин президент, с провозглашением монархии?

— Почему? — вялость как рукой сняло.

— В стране очень неспокойно. Как бы не усугубить положение дел, — осторожно начал Лян Ци-чао.

— Лян Ци-чао! — президент схватился обеими руками за край стола. — И это говоришь мне ты!

— Мой долг предупредить вас, господин президент, — голос Ляна звучал вкрадчиво, слишком вкрадчиво, чтобы поверить в его искренность.

Юань не ошибся: Лян Ци-чао в эту минуту думал о том, что президент уже выжил из ума и власть его держится на терроре, а начнутся волнения — у власти окажется какой-нибудь новый Сунь Ят-сен и они, «первоклассные таланты», умеренные, опять окажутся не у дел.

— Думай, когда говоришь подобное! — гремел Юань Ши-кай. — И сто раз подумай, прежде чем выступать публично со своими дурацкими статьями!

Лян Ци-чао слушал вполуха, одновременно прикидывая, как определить свое место в новой обстановке. Иначе можно прозевать удобный момент. Что тогда ждет его?..

— Я прикажу тебе отправиться в ссылку, — неистовствовал президент, — заживо похороню! — Наконец приступ кашля остановил его.

— Если вы склонны поступать так с верными вам людьми, то можно понять, почему все у нас в Поднебесной идет вкривь и вкось. Я… я… конечно, ничего больше советовать вам не буду. Однако, как великолепно жить в нашей стране! — патетически воскликнул Лян уже возле двери.

Президент не привел свою угрозу в исполнение. Он считал, что Лян Ци-чао и так притихнет, но все-таки на всякий случай Юань распорядился наложить запрет на публикование любых работ «первоклассного таланта».

Глава шестая ГЕНЕРАЛИССИМУС

Я никогда не лелеял столь модной в последнее время мысли о захвате власти и не нуждаюсь в предостережениях на этот счет. Я предан тем принципам, в которые твердо верю и от которых не отступал ни на шаг, что бы это мне ни сулило — жизнь или смерть, счастье или горе.

Сунь Ят-сен

Секретарь для связи Сун Ай-лин работала с Сунь Ят-сеном последние дни. Она выходила замуж. Ее официальная помолвка с господином Кун Сян-си состоялась поздней весной 1915 года.

Токийский особняк Кун Сян-си в одном из фешенебельных районов японской столицы поражал сказочной роскошью. Драгоценные ковры, вывезенные из стран Среднего Востока, устилали комнаты обоих этажей дома, окруженного массивной чугунной решеткой. Стены просторного холла с дубовыми панелями на английский манер украшали подлинники знаменитых европейских мастеров — Тернера и Гальса. И рядом с ними — копия с известной во всем Китае фотографии императора Пу И в двухлетнем возрасте. Топорщится жесткий атлас длинного халата, на круглой шапочке поблескивает жемчуг. У императора плаксивая рожица с полуоткрытым ртом, правая бровь поднята неестественно высоко. Император низложен, но вместе с многочисленной семьей продолжает жить в Пурпурном городе и ежегодно получать огромные суммы на содержание от правительства Юань Ши-кая. Да и сам президент — частый гость в императорских покоях. Так что портрет весьма уместен. Под картинами — в тяжелых серебряных вазах знаменитые цейлонские орхидеи.

В этот день вместительный особняк известного финансиста заполнила пестрая толпа приглашенных. Светлые европейские туалеты дам смешались с узкими кимоно из парчи и шелка. В этой пестрой, душистой, чуждой ему толпе Сунь Ят-сен чувствовал себя не вполне уютно. Заметив это, — Сун Ай-лин взяла его под руку.

— Пойдемте, сяньшэн, я представлю вас своим сестрам.

В небольшой гостиной навстречу им поднялись с бархатной кушетки две молоденькие девушки.

— Разрешите представить, сяньшэн? Мои младшие сестры.

Сунь Ят-сен равнодушно скользнул взглядом по красивому фарфорово- розовому личику младшей, шестнадцатилетней Мэй-лин. Она низко присела перед ним. Ожерелье с крупными сапфирами сверху казалось чрезмерно тяжелым для тонкой девичьей шеи. Кончиками пальцев Мэй-лин грациозно придерживала широкую голубую юбку. Средняя из сестер, Цин-лин, вместо реверанса протянула ему руку, маленькую, тонкую, но, как оказалось, сильную. «Играет в крокет или теннис», — невольно подумал Сунь, внимательно разглядывая ее лицо. На Суня испытующе смотрели удивительно одухотворенные глаза цвета неотшлифованного темного агата. Внезапно Сунь ощутил глубокое волнение. Оно передалось девушке, и она смущенно опустила длинные ресницы, бросавшие легкую тень на щеки. «Почему совершенная красота причиняет боль?» — подумал Сунь Ят-сен.

— А ведь я вас знаю, мисс Сун, — невольно вырвалось у него.

— Откуда же, господин Сунь Ят-сен? — голос у нее был мягкий, низкий, как у альтовой скрипки. — Я долгие годы провела в Америке. В Токио я всего одну неделю — приехала на помолвку старшей сестры. — Голова ее слегка покачивалась в такт словам. — Вот о вас я слышу часто — имя доктора Сунь Ят-сена известно всему миру.

— Скажите лучше — имя неудачливого президента первой Китайской республики, который без боя сдался продажному генералу. Но давайте поговорим о другом. Хотите, я расскажу вам, где я вас увидел впервые? Это было много лет назад. Тогда ваши родители жили в Гонконге, и ваша большая фотография красовалась на письменном столе в доме вашего отца Чарльза Суна. Жаль, что он болен и не приехал в Токио, я с удовольствием встретился бы с ним — он много помогал нашему Союзу. А фотография была чудесная.

— Вот как? — она вспыхнула от удовольствия. Но тут же спохватилась. — Воображаю, каким гадким утенком я там выгляжу.

— Вы и ребенком были прекрасны, — тихо сказал Сунь Ят-сен, но Цин-лин вряд ли это расслышала — в соседней гостиной оркестр заиграл бравурный вальс.

Перед Цин-лин вырос молодой офицер. Он склонился в низком поклоне.

— Вы позволите?

Цин-лин подала ему руку. В дверях три сестры одновременно оглянулись, и Сунь Ят-сену запомнилось на всю жизнь: словно в дубовой раме, три юные девушки с высокими, несколько тяжеловатыми прическами, такие похожие и такие разные[22].

В разгар бала Сунь Ят-сен незаметно покинул особняк. Ему захотелось немного побродить, потянуло вдруг в парк Уено, где когда-то при свете луны любовался он маленьким зеркальным озером. Как и тогда, стояли последние дни мая, и вода в озере отливала чистым серебром. На западе в небе догорал последний отблеск вечерней зари. Чувство щемящей радости и обновления владело им.

Сейчас красота природы, как никогда, будоражила его, будила воспоминания о минувших победах и поражениях. Сердце его все в рубцах и ранах. Но сегодня оно молодо — и жизнь прекрасна. Цин-лин, Цин-лин!

В эту ночь Сунь решил, что больше не увидит ее никогда.

Они встретились очень скоро, в начале августа, у ворот его дома. Все это время он находился в состоянии приподнятой взволнованности и предвкушения чуда.

Он услышал дверной колокольчик, но открывать не пошел — друзья настаивали, чтобы он сам двери не открывал, когда бывал один в доме. Услышав второй, третий настойчивые звонки, Сунь заколебался. Он подошел к калитке и резко распахнул ее. На него в упор смотрели девичьи глаза.

— Извините, видите ли, я… — смущенно пробормотала девушка, не отводя, однако, взгляда.

— Здравствуйте, мисс Сун, — он вдруг заметил, что зеленый китайский халат, который он носил дома, надет наизнанку. «Предзнаменование неотвратимых перемен… Еще немного, и я начну верить в приметы», — усмехнулся Сунь про себя.

— Что же мы стоим? Входите, прошу вас, мисс Сун.

Она пошла по узкой дорожке впереди него к дому. Он смотрел на тоненькую легкую фигурку, одетую в строгий серый костюм. Серая шляпка с маленькими полями и букетиком искусственных фиалок украшала ее голову. Переступив порог, Цин-лин остановилась и, бросив на Суня быстрый горячий взгляд, произнесла:

— А я к вам по делу. Сестра мне сказала, что место секретаря для связи у вас до сих нор вакантно. Я думаю, будет справедливо, если оно перейдет ко мне… — Сун Цин-лин улыбнулась, — по наследству.

— И вы не боитесь?

— Чего?

— Да всего того, что вас ждет в этом случае. Я — эмигрант, живу на полулегальном положении. И вообще вся моя деятельность связана с огромным риском. Подумайте хорошенько.

Не слушая сбивчивых возражений, он провел ее в крошечную приемную, отгороженную от основной комнаты узким шкафом и циновкой, и скрылся в нише, чтобы приготовить прохладительный напиток.

Цин-лин осмотрелась. Очевидно, приемная одновременно служит и гостиной. Посреди комнаты стоял круглый стол, очень низкий, застланный чистой скатертью и окруженный черными стульями. Это была дань Европе. Вдоль стен тянулись ниши. Обычно японцы держат в них посуду, цветы, постельные принадлежности; здесь их заполняли книги по истории, искусству, медицине. Над одной из ниш висели две картинки, пришпиленные к стене канцелярскими кнопками. Одна — с видом Фудзиямы, другая изображала фигурку мальчика. Мальчик стоит на речном берегу и сосредоточенно смотрит, как пенятся глубокие воды. В картинке чувствовалась скрытая сила. Очевидно, художник обладал незаурядным талантом и явно принадлежал к китайской школе.

— Вам нравится? — раздался за спиной Цин-лин голос Суня.

— Очень! А кто художник?

— Это очень старая история, мисс Сун. Когда-нибудь я расскажу ее вам. Она со мной всю жизнь, эта картина. А написал ее мой самый первый настоящий друг и соратник. Звали его Лу Хао-дун. Он попался в руки цинов во время нашего первого неудавшегося восстания.

— Я знаю…

— Его казнили.

— Простите, я не подумала, вам, наверное, больно вспоминать.

Он прижал руку к сердцу.

— Вспоминать! Я никогда этого не забываю, оно здесь, во мне!

* * *
Женитьба Сунь Ят-сена на своем секретаре Сун Цин-лин прошла почти незамеченной — об этом знали лишь самые близкие друзья. Впервые в жизни Сунь почувствовал себя по-настоящему счастливым — рядом с ним была женщина, прекрасная своей молодостью, энергией, преданная делу, которому он посвятил себя. Теперь у Суня был свой дом, куда он возвращался после трудного дня, дом, где собирались его друзья и единомышленники, где ждала его Цин-лин, жена, любимая.

Однажды, разбирая вечернюю почту, Сунь протянул Цин-лин письмо, адрес на конверте был написан рукой Чарльза Суна.

— Что пишут из дому? — полюбопытствовал он, когда Цин-лин свернула письмо и вложила обратно в конверт. Цин-лин ответила не сразу. Письмо огорчило ее: отец не одобрял замужество своей средней дочери. Он считал себя добрым христианином и не признавал брака, не освященного церковью.

— Отец пишет мне, что недоволен, — осторожно начала она, не зная, как Сунь отнесется к этому известию. — Он хочет, чтобы гражданский брак был закреплен венчанием.

Вот оно что! Ну что же, этого следовало ожидать, хотя, по мнению Сунь Ят-сена, господин Сун сделался поборником Христа скорее из чувства признательности, нежели по велению души. Когда-то подростком он пробрался на пароход, следовавший в Сан-Франциско. Капитан пожалел мальчишку и взял его под свое покровительство: окрестив Суна и дав ему свое имя — Чарльз, он довез его до Америки. Позднее религия стала бизнесом в руках предприимчивого Чарльза Суна. В Гонконге он завел торговлю необычным товаром — библией. Дела шли успешно: в Китае тогда, как грибы после дождя, плодились всевозможные миссионерские школы, спрос на религиозные издания шел в гору. Естественно, нецерковный брак дочери мог причинить ущерб престижу отца.

— Если венчание его успокоит, я готов, — тихо проговорил Сунь Ят-сен.

— Мне не хотелось бы огорчать родителей. Особенно отца. Он всегда был ко мне очень добр. Что до меня, — она застенчиво улыбнулась, — то я счастлива и без освящения. И не вижу ничего дурного в том, что люблю и любима.

Сунь вздохнул с облегчением.

— Погоди, а сам-то ты веришь в Христа?

Сунь откинулся на спинку, пригладил растрепавшиеся волосы. На Западе, особенно в Англии, его считали христианином, газеты называли Сунь Ят-сена воспитанником европейской миссионерской школы. Действительно, когда-то Сунь Ят-сен обучался в различных миссионерских учебных заведениях. Но его сердце оставалось глухо к библейским догмам, как и к попыткам отца воспитать сына примерным конфуцианцем. Верить в Христа! Ожидать, покуда не разверзнутся небеса и не придет избавление свыше? Весьма заманчиво, но, увы, несбыточно. Религия — красивый, но абсолютно несъедобный плод. Так говорил Лу Хао-дун, и Сунь был с ним совершенно согласен. Нет, на религию он никогда не рассчитывал. Задумчиво Сунь произнес:

— Давно, лет двадцать назад, сидя в посольской тюрьме в Лондоне, признаться, я впал в такое отчаяние, что едва не обратился за помощью к господу богу. Но вряд ли бог помог бы мне больше, чем друзья — доктор Кэнтли и его жена, да еще доктор Мэнсон. Если бы не они, не сидел бы я теперь здесь с тобой рядом на этой скамейке.

Сунь заметил, как вздрогнули у Цин-лин руки.

Известие о том, что Юань Ши-кай внезапно умер, говорят даже, — наложил на себя руки, пришло к Сунь Ят-сену в тот же день, 6 июня 1916 года. Теперь он мог выехать в Шанхай.

Город встретил его оживлением. По набережной реки Хуанпу и прилегающим к ней улицам маршировали пикетчики с красными повязками на головах. Задорно и весело звенели свежевыкрашенные трамваи. На перекрестках и площадях громко пели студенты:

Сбросим со спины тигра —

Освободим себя.

Утопим в пучине

Заморского черта —

Освободим страну.

Здания, где помещались редакции журналов и газет, были обклеены плакатами и прокламациями с призывами к «Третьей революции»[23]. Чувствовались антияпонские настроения. Говорить по-японски и носить японское платье стало опасно, участились случаи японских погромов. В костры летели японские игрушки, полотенца, умывальные тазики. Правда, спрос на японские товары все-таки держался, но продавать их стали украдкой.

В городе стояла духота, хотя по улицам разгуливал ветер, вылизывая влажные от дождя мостовые. Цвели персиковые и финиковые деревья, оранжево- желтым пламенем полыхали кудрявые акации, но ирисы увядали, едва успев расцвести.

Несмотря на зной, Шанхай понравился Цин-лин. Еще бы, все-таки это была родина.

— Понимаешь, Цин-лин, — сказал Сунь жене в один из вечеров, — наступает пора решительных действий. Сегодня из Гуанчжоу прибыли наши люди. Говорят, обстановка на юге подходящая, чтобы начать вооруженную борьбу против Севера…

Цин-лин понимающе посмотрела на Суня.

— Ну а ты, Цин-лин, — спохватился Сунь, — чем ты занималась весь день? Опять читала лекции в каком-нибудь студенческом кружке или ходила на текстильную фабрику?

— О, Сунь Вэнь! Как мало ты знаешь свою жену! Она не только читает лекции, но и готовит статью о положении женщин- работниц на предприятиях фабриканта Крафта.

— Ты покажешь мне свой первый опыт?

— Первый? — удивилась она. — Да еще будучи студенткой, в Америке я написала статью в защиту Китайской республики. Ее напечатал журнал нашего колледжа. — Цин-лин помолчала и с гордостью добавила:- Меня считали демократкой уже тогда.

— А теперь ты становишься настоящей революционеркой. — Сунь крепко сжал ее руку. — Да, я еще не сказал тебе самого главного. Южная федерация независимых провинций пригласила меня в Гуанчжоу. Не волнуйся, я поеду туда не с пустыми руками. Бывший морской министр республиканского правительства адмирал Чэнь Би-гуан прибыл в Шанхай и вступил в командование Шанхайской эскадрой. Эскадра пойдет со мной на Юг.

Чрезвычайная сессия парламента в Гуанчжоу открылась 25 августа. Сюда съехалось свыше ста депутатов от партий, оппозиционных северным милитаристам. Сессия избрала «военное правительство защиты конституции». В сентябре Сунь Ят-сен был назначен главнокомандующим всех военно-морских и сухопутных сил Китайской республики, генералиссимусом.

Великий план

Китайская и русская революции идут но одному пути. Поэтому Китай и Россия не только находятся в близких отношениях, но по своим революционным связям воистину составляют одну семью.

Сунь Ят-сен


Глава первая „ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДОРОГОЙ ГОСПОДИН ЧИЧЕРИН!"

Много я думал в эти дни о судьбе китайской революции. Я разочаровался почти во всем, во что я раньше верил. И теперь я убедился, что единственным действительным и искренним другом китайской революции является Советская Россия.

Сунь Ят-сен

День угасал. Высокое узкое окно, залитое дождем, подслеповато смотрело в сад. Стояла середина осени. Сунь Ят-сен не торопился зажигать лампу. В сумерках хорошо думается. Он только что поручил своему помощнику выяснить, получена ли в Москве телеграмма, которую он отправил Ленину еще в июле, поздравляя вождя Страны Советов с победоносной революцией. Суня предупредили, что северные власти телеграмму через Пекин не пропустят, вот и пришлось ей совершить кругосветное путешествие через Америку и Европу. Затея с поздравлением здесь, в Шанхае, многим пришлась не по вкусу, но Сунь Ят-сен делал вид, что не замечает этого. Он знал и другое: кое-кто потихоньку злорадствует над тем, что Москва не отозвалась на приветствие. И все-таки дошла или не дошла телеграмма?

— Ты один, Сунь? К тебе можно? — прервал его мысли голос Цин-лин. Она появилась на пороге в темном дождевом плаще.

— Отчего ты сегодня задержалась? — идя к ней навстречу, опросил Сунь.

Цин-лин сняла с головы маленькую круглую шапочку.

— Извини. По дороге я встретила одного знакомого, и мы немного поболтали прямо под дождем.

— Бог мой! Да на тебе нитки сухой нет, — Сунь держал в руках ее плащ. — Немедленно переодеваться, слышишь?

Подали ужин. Перед прибором жены Сунь сам поставил высокий серебряный стаканчик — пусть согреется глотком горячего портвейна.

— С кем же моя жена болтала под дождем? — поинтересовался он, передавая ей тарелку с хлебом.

— Ах, это секрет, ни за что не скажу! — лукаво улыбнулась Цин-лин.

— Тогда не получишь хлеба, а он свежий, только что из пекарни.

— Ладно уж… — рассмеялась она. — Тебе ничего не говорит имя Чан Кай-ши?

— Чан Кай-ши! — Сунь напряг память, но никак не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах слышал это имя. Он откинул назад упавшую на лоб прядь волос и переспросил:

— Чан Кай-ши? Нет, не припомню.

И вдруг вспомнил. Когда-то давно, в Токио, на одной из встреч с земляками ему представили молодого щеголеватого офицера. У него еще была привычка переспрашивать собеседника и подергивать при этом левым плечом. И еще вспомнилось, что при ходьбе этот Чан оттягивал носок сапога — на прусский манер.

— Токио, я видел его в Токио!

— Ну, это было давно! А вот недавно…

«Для нее два- три года кажутся вечностью, а для меня что ни год, то мгновение, и, чем старше я становлюсь, тем быстрее бежит время», — невесело подумал Сунь.

— Ладно, я тебе напомню, — сжалилась Цин-лин. — Помнишь, мы возвращались из Гуанчжоу в Шанхай и на борту нашей канонерки был один офицер? Все называли его просто Чан. Так вот, сегодня я встретила его на улице.

— Ну, я же тебе говорю — припоминаю, — сказал Сунь, наклоняясь над тарелкой и принимаясь за суп из помидоров и креветок. — Там было несколько офицеров низшего звания, который же из них Чан Кай-ши?

Но Цин-лин не так- то легко было провести.

— Ты не хочешь поговорить серьезно, а Чан Кай-ши — преданный нам офицер. После того как Чан принял участие в организации похода против Севера, он лишился чина. Моя сестра Ай-лин и прежде рассказывала мне о нем.

— Сдаюсь! — засмеялся Сунь Ят-сен, откладывая в сторону палочки. — Цин-лин, дорогая, передай мне, пожалуйста, ложку. Ну, а чем занимается теперь этот преданный человек? Преданность — нынче не ходовой товар.

— У тебя очередной приступ сарказма?

— Но он не помешал мне заинтересоваться твоим сообщением, не так ли?

— Да, да. Так вот моя сестра считает Чан Кай-ши подающим надежды офицером. Он начинал учиться в академии города Баодин и потом был командирован продолжать образование в Токио. Там окончил военное училище. В тринадцатом году Чан примкнул ко «Второй революции». А теперь остался не у дел, служит простым клерком в какой-то конторе. Зарабатывает гроши. По крайней мере, вид у него голодный и туфли потрепанные. — Правда, сама Цин-лин не обратила на это внимание, но Чан Кай-ши на приглашение зайти к ним отказался под предлогом, что у него нет хорошей обуви.

— Что же ты предлагаешь, Цин-лин?

— Ты сам твердишь, что революции дорог каждый человек. Вот я и подумала…

— Ну хорошо, хорошо… Пошли ему приглашение побывать у нас в ближайший вторник.

* * *
Судьба и в самом деле сыграла с Чан Кай-ши злую шутку: в один миг он остался без гроша, без друзей, без покровителей. Генерал Чэнь Цзюн-мин, заносчивый солдафон и невежда, у которого Чан Кай-ши последнее время служил инструктором, заметив пристрастие молодого офицера к постоянному манкированию своими обязанностями, отказался от его услуг. Впрочем, полоса невезения у Чана началась гораздо раньше, еще в шестнадцатом году, и повинен в этом не кто иной, как Юань Ши-кай. Мерзкий старикашка успел казнить богатого родственника Чан Кай-ши, чьему покровительству молодой человек был обязан блестящим началом своей военной карьеры. На кого он только впоследствии не пробовал делать ставку! Трезвый ум подсказал Чану, что в нынешней обстановке наибольшее количество шансов возглавить республику на Юге имеют революционеры. Сунь Ят-сену для этого понадобится армия, и если Чан на этот раз ставит на Сунь Ят-сена, то ему следует заявить о себе погромче. Но он должен предстать перед Сунь Ят-сеном официально, с солидным рекомендательным письмом. И Чан обратился за рекомендациями к нескольким китайским эмигрантам в Америке. Наступило томительное ожидание. Служба в захудалой шанхайской конторе, скучнейшая деловая переписка и почти всегда свободные вечера, которые нечем заполнить. Собственно, знакомых у него достаточно. Но поддержание знакомств требует денег, а денег с трудом хватает только на самое необходимое. Приходится отказываться от прежних привычек. Теперь он закупает провизию у мелких разносчиков — так она обходится дешевле. Он задолжал торговцу углем, продавцу риса и даже в лавку, где ежедневно покупал ведро кипятку. Это единственная роскошь, которую он еще позволял себе, вернее, утренние умывания горячей водой создавали иллюзию той самой роскоши, о которой он мечтал. Каждую субботу после работы Чан Кай-ши отправлялся на биржу. Нет, не играть, а чтобы хоть издали посмотреть, вдохнуть воздух роскошной жизни[24].

Длинное, узкое помещение занимало весь нижний этаж красного кирпичного дома с четырехугольной башней под черепичной крышей. Каждая мелочь вызывала здесь у Чана внутренний трепет: и высокие, в виде арок, окна, и лепные карнизы, в извилинах которых гнездилась мохнатая пыль, и пол, вымощенный щербатым плитняком, и часы с огромным циферблатом, висевшие на стене напротив входа.

Пристроившись на тесном балконе для публики, Чан Кай- ига с бесстрастным лицом наблюдал за огромной грифельной доской, помещенной внизу под часами, сгорал от зависти к тем, кто принимал участие в этом священном действии, несущем богатство или разорение, ошеломляющий взлет или головокружительное падение. Ах, если бы у Чана было хоть немного денег! Он верил в свою удачливость. И чем выше залетал он в своих мечтах, тем безрадостнее было возвращение в грязный китайский квартал, в темную комнатушку, с холодным земляным полом, не покрытым даже самой дешевой циновкой.

Как-то, перебирая в памяти имена тех, к кому можно было бы обратиться за помощью, он вспомнил о своем дальнем родственнике Цин Кане. По словам матери, он знал Чана еще ребенком. И почему до сих пор ему не пришло в голову обратиться за помощью к дяде?

Цин Кана, преуспевающего владельца крупного магазина в Париже, разжалобило письмо племянника: Чан Кай-ши яркими красками живописал свое бедственное положение. Вскоре «бедняк» Чан получил солидный почтовый перевод и рекомендательное письмо к доктору Сунь Ят-сену. Деньги дали возможность расплатиться с некоторыми долгами, а письмо — нанести визит Сунь Ят-сену.

Собираясь на Мольер-рю, шанхайскую улицу, где жил Сунь, Чан Кай-ши оделся тщательнее обычного. Черный костюм, белая манишка и модный галстук бабочкой, в руках — тоненькая тросточка, подарок любовницы.

В гостиной у Сунь Ят-сена стояла приятная прохлада, в углу монотонно жужжал вентилятор. Пока Сунь внимательно читал рекомендательное письмо, Чан оглядывал комнату. Мебель здесь была совсем простенькая, такие же занавески и ковер. Впрочем, комната чем-то походила на своего хозяина. Чана поразила простота Сунь Ят-сена в обращении, его лишенная и намеков на роскошь одежда. Сунь Ят-сен встретил гостя радушно. Да, они знакомы с Цин Каном. Встречались не раз, когда Сунь бывал в Париже, Цин Кан — добрый патриот и сторонник республиканских порядков в Китае. Солидную часть своих доходов он жертвует на революцию.

Обедом распоряжалась сама госпожа Сун Цин-лин. После обеда они перешли в кабинет. На маленьком круглом столике стояли бутылка виски и сифон. Сунь налил гостю из бутылки, себе — из сифона.

— Я давно мечтал о беседе с вами, господин Сунь Ят-сен, — почтительно произнес Чан Кай-ши. Глоток виски прибавил ему храбрости. — В наше время редко удается поговорить с кем-нибудь откровенно.

Сунь Ят-сен бросил на Чан Кай-ши быстрый взгляд.

— Что вы скажете о Лу Жун-тине, господин Чан Кай-ши?

— Гнусный предатель, вот кто он! И скажу вам, сяньшэн, ни одному из южных генералов доверять нельзя.

— Но ведь он возглавляет армию.

Мысли Чан Кай-ши заметались. Он почувствовал, что должен сейчас сказать что-то такое, от чего будет зависеть вся его жизнь. Сунь ждал ответа.

— Видите ли, сяньшэн, — неуверенно, как бы нащупывая почву, проговорил Чан Кай-ши, — революции нужна собственная армия.

Кажется, угадал! Лицо Сунь Ят-сена просветлело.

— Ну, до этого еще далеко. Однако думать об этом надо. А каковы ваши политические взгляды, господин Чан?

— Разные теории — это не по моей части, я никогда не испытывал склонности к теориям.

Недоумение, появившееся в глазах Суня, дало ему понять, что на этот раз он совершил грубый промах.

— Я простой солдат, сяньшэн. То есть я хочу сказать, что всей душой приветствую республику, но я простой солдат. — Чан Кай-ши разыграл простодушие… — Если бы вы только знали, сяньшэн, как я ненавидел Юань Ши-кая! — голос Чан Кай-ши звучал искренно. Это и в самом деле было так. — Меня привело к вам горячее желание верой и правдой служить революции, лично вам, сяньшэн. — Чан выпрямился на стуле и, не мигая, смотрел в глаза Сунь Ят-сену.

— Хорошо, — сказал Сунь, постукивая пальцами по столу, — мы еще вернемся к вопросу о возможности использовать ваши знания на благо республики. А сейчас, к сожалению, я должен ехать, у меня встреча со студентами. Приходите через два-три дня, мы с вами потолкуем подробнее. — Сунь Ят-сен не спускал с гостя пристального взгляда. Что-то не нравилось Суню в этом человеке. Но перед ним лежало рекомендательное письмо от Цин Кая из Парижа.

— Я не стану просить вас ни о чем, что может вас затруднить, — с достоинством сказал Чан Кай-ши, поднимаясь с места, — но позвольте мне кое о чем вас спросить: могу ли я рассчитывать на участие в следующем решительном выступлении против Севера? Доверите ли вы мне хотя бы батальон? Я кадровый офицер, и мои скромные способности могут пригодиться.

Кажется, эти слова произвели на Сунь Ят-сена должное впечатление.

— Дельное предложение, — ответил Сунь дружелюбно, и в его тоне Чан уловил немного больше теплоты, чем прежде, — хотя многого я, конечно, вам обещать не могу. До открытых боев пока еще далеко. Но безусловно, вы могли бы быть полезным уже и теперь. Что вы скажете, если я предложу вам давать уроки стрельбы нашей молодежи? Деньги для аренды стрельбища у нас найдутся.

— Располагайте мною по собственному усмотрению, — Чан вытянулся и щелкнул каблуками лакированных туфель.

После ухода Чана на душе у Суня остался какой-то смутный осадок. Вспомнился Хуан Син, умерший совсем недавно. Это он много лёт назад, пылкий и молодой революционер, обучал в Токио китайских студентов обращению с винтовкой и пулеметом. А теперь его место займет этот молодой хлыщ — вот оно выскочило само собой определение. Может, и нельзя судить о человеке по первой беседе, но Сунь никак не мог отделаться от сопоставления Чана с Хуан Си-ном. Было ясно, что новый его знакомый далек от того, чем жил Хуан Син и чем живет он сам, Сунь.


Поезд мчался навстречу холодным ливням и ветрам, которые обрушивались в этот год на Приуралье и Сибирь без того благодатного перехода от лета к осени, который зовется бабьим летом. Дождь косыми тугими струями хлестал по окнам вагонов, но, казалось, мерно и монотонно лил на поля, на пятнистых унылых коров, на редкие полустанки.

Сутолока, которая неизбежно сопутствует отправлению поезда, улеглась, и пассажиры, шелестя газетами, начали исподволь присматриваться друг к другу.

Советский дипкурьер Федор Иванович Птицын, по паспорту — Федор Соколов, делая вид, что рассматривает журнал с шахматными этюдами, переживал разлуку с женой, которой по долгу службы не имел права рассказывать, зачем, куда и надолго ли уезжает. Возвращение его состоится гораздо позднее, чем запланировано в Москве. Слишком уж далек этот Кантон — Гуанчжоу, разве сравнить нынешний вояж с прошлогодней поездкой в Стокгольм! От такой мысли настроение Федора совсем упало. Но лицо его оставалось спокойным, даже безмятежным, взгляд узких серых глаз равнодушно скользнул по соседям и снова обратился на шахматные этюды. Вошел проводник в синей форме, принес чай. Полная, румяная дама, сидевшая напротив Птицына, открыла плетеную сумочку, похожую на корзинку, и принялась но русскому обычаю сердечно угощать попутчиков домашней снедью.

За едой пассажиры разговорились. Двое из них направлялись в Китай — хлебосольная дама и Птицын.

Дама ехала в Пекин к мужу, бывала там прежде, хвалила китайское гостеприимство, бранила грязь и невежество.

В Маньчжурии после утомительной проверки документов, таможенного досмотра и пересадки в китайский состав вновь застучали вагонные колеса.

Вторая пересадка была в Мукдене. И вот наконец пекинский перрон. Он оказался запруженным солдатами. Вероятно, они ожидали отправки под Мукден. Птицын снял в гостинице номер, оставил вещи и пошел знакомиться с городом. Вернулся он к ужину и сразу заметил, что в его номере кто-то хозяйничал. Этого он ожидал: здесь подозревали всякого, кто прибывал с той стороны северной границы. Поэтому письмо Георгия Васильевича Чичерина, народного комиссара иностранных дел РСФСР, написанное им по личной просьбе Ленина Сунь Ят-сену в ответ на его приветственную телеграмму, Птицын аккуратнейшим образом зашил в двойную подкладку своего пиджака. Зато он сразу заметил отсутствие серебряного портсигара, запасной пары очков в старинной черепаховой оправе. Но главное — пропал купленный накануне билет до Шанхая. Федор выразил возмущение владельцу гостиницы. Тот беспомощно развел руками и отвел глаза в сторону.

— У меня пропал билет! — горячился Птицын. — Придется покупать другой, а чем я вам заплачу за номер?

Но китаец твердил одно: «Моя ничего не знай». При этом вид у него был презабавный и, несмотря на серьезность положения, Птицын едва не расхохотался. Однако решил для себя — впредь быть осторожным и подобных промахов ни в коем случае больше не допускать. А может, все-таки заглянуть в полицейское управление, вдруг вернут отобранное? Нет, пожалуй, не стоит. Начнутся расспросы, протоколы, ну их к черту! Вспомнились напутственные слова перед поездкой: «Смотри, Федор Иванович, ухо держи востро, в Китае такая обстановка, что всякое может случиться». Пришлось занять денег у того журналиста, с женой которого он ехал в вагоне. Хорошо, хоть догадался спросить адрес.

По дороге в Шанхай вагон, в котором ехал Птицын, несколько раз отцепляли. Каждый раз перед отправлением поезда на платформе выстраивались все служащие, от начальника станции до буфетчика, — провожали состав.

Федор сидел у окна. Да, далеко он от родины: за время, которое он в пути, даже климат сменился не однажды.

В Шанхае Федор отправился в порт. Катер довез его по Хуанпу до океанского причала в Усуне, а оттуда он отплыл в Гуанчжоу. В тот самый день другой пароход входил в устье реки. Птицын не знал, что на нем находился Сунь Ят-сен. Проводив взглядом встречное судно, он сел на скамью, стараясь не смотреть в сторону шумной стайки русских женщин, громко обсуждающих свои перспективы на успех в Гонконге. «Эмигрантки!» — подумал Птицын, испытывая сложное чувство брезгливости и жалости.

Над Гуанчжоу недавно пронесся морской тайфун: на улицах по колено стояла вода, плавали сучья, солома, разный хлам, сбитые с лавок вывески.

Район, где Птицын нашел себе временное пристанище, был мало обжит и представлял собой огромный пустырь, на котором тянулись вверх, как сорняки, мрачные серые здания на английский манер. Они составляли решительный контраст старому городу, тесному и беспорядочно застроенному.

Еще в Цзинани, по пути в Шанхай, Птицын понял, что китайская полиция не ограничилась налетом на его номер: в купе к нему подсел китаец без багажа и тут же затеял весьма странный разговор.

— Господин давно из Москвы? Как поживает товарищ Ленин? — обратился он к Федору по-русски.

Федор, сделав вид, что не слышит, постукивал по полу носком ботинка, следил за плывущим мимо равнинным пейзажем. Показывая в улыбке крупные желтоватые зубы, китаец повторил вопрос.

— Я из Харбина, — по-китайски ответил Птицын, и в этом ответе было Кое-что от истины: его дед, да и отец тоже долго жили в Харбине, там провел свои первые тринадцать лет и Федор. Согласно версии, разработанной в Москве, Птицын был теперь Соколовым, близким родственником русского консула в Гуанчжоу. Но пересказывать все это без особой надобности не было смысла.

— А мне кажется, вы из Москвы, — вкрадчиво сказал попутчик.

— Я русский. В Москве, если вам угодно, был однажды, лет пять назад.

— Осмелюсь спросить, в Шанхае или еще где-нибудь в Китае у вас есть друзья?

— Русский консул в Гуанчжоу — мой родственник. А почему, позвольте, вас это интересует?

— О, пусть господин русский не обижается, я хотел предложить ему свой кров, если он пожелает изведать истинно китайское гостеприимство.

Лицо и голос китайца источали такую липкую сладость, что Федору захотелось сплюнуть.

— Благодарю вас. А теперь, знаете что? Давайте ужинать! — с деланным оживлением он нажал кнопку звонка.

Вмиг появился проводник с голубыми фаянсовыми кружками, разрисованными драконами. Драконы смотрели добродушно, чай был душист и крепок, лепешки с фруктами свежие.

Поезд на пароме перебрался через буро-коричневую Янцзы. Птицын отвернулся к окну на секунду, но успел заметить, как его попутчик что-то сунул в боковой карман своей нанковой куртки. Кажется, это была плоская бутылочка. «Подлил какого-нибудь зелья, гадюка», — зло подумал Федор и отодвинул от себя кружку. Разочарование на лице китайца несколько развеселило Федора. Укладываясь спать, он едва не подмигнул попутчику — ну что, братец, не вышел номер, а?

В Гуанчжоу консул порекомендовал Федору гидом студента, которого Птицын тут же переименовал из Бо Шэна в Прошеньку.

Птицын с нетерпением ждал, когда же наконец Сунь Ят-сен возвратится в Гуанчжоу. Он охотно поехал бы сам в Шанхай, но на это не было разрешения. Бремя шло. Срок пребывания Птицына в Китае истекал — следовало возвращаться домой. Ему ничего не оставалось, как передать письмо кому-либо из членов южно-китайского правительства — так было решено в Москве. Подъезжая к серому зданию правительственной резиденции, Птицын сожалел о том, что и ближайшего помощника Сунь Ят-сена Ляо Чжун-кая тоже не оказалось в городе. Он чувствовал себя здесь неуверенно, вагонная встреча оставила по себе тревожную память. Федор подошел к тяжелым чугунным воротам. Странно, почему-то сегодня здесь не было охраны. Обычно тут стоят бравые ребята, опоясанные широкими ремнями со связками гранат.

— Господин Птицын?

— Не оглядывайтесь! Это может быть провокация, — быстро проговорил сопровождавший Федора Бо Шэн.

Птицын ускорил шаг. Бежать он боялся — это могло навлечь подозрение, а следовательно, его задержат, станут обыскивать, и тогда — конец всему, ради чего он ехал за тысячи верст. Как он ругал себя, что выбрал для визита такой ранний час, когда улицы еще пусты! Его же предупреждали, что город наводнен агентами Дуань Ци-жуя[25] и японскими шпионами.

— Постойте, господин Птицын! — властно прозвучало за спиной.

Чувствуя, что сейчас произойдет что-то непоправимое, Федор рванулся вперед. Он побежал вдоль чугунной решетки. До поворота оставалось не более десятка метров. Вот так же много лет назад ему случалось уходить от белогвардейцев. Тогда он был удачлив.

Поворачивая за угол, Федор услышал выстрел и оглянулся. Прошенька, отставший от него, лежал на земле лицом вниз. «Убили, сволочи!» — холодея, подумал Федор, выхватывая из кармана браунинг. Но послать пулю не успел. Что-то горячее толкнуло его в грудь, он упал на спину, чувствуя, как боль расплывается по всему телу, а чужие грубые руки торопливо стаскивают пиджак. «Не выполнил… и не поправишь…» — последняя, горькая, как полынь, мысль скользнула в мозгу…

В Москве потеряли всякую надежду на возвращение Птицына, и девятого марта 1919 года газета «Известия» опубликовала текст письма советского правительства Сунь Ят-сену.

Эту новость Сунь Ят-сену сообщил Ляо Чжун-кай. Размахивая свежей газетой, он уже с порога закричал:

— Сяньшэн, новость- то какая! Вам письмо из Москвы.

Сунь развернул газету.


«Москва, 1 августа 1918 г.

Дорогой д-р Сунь Ят-сен! Совет Народных Комиссаров дал нам почетное задание благодарить Вас, уважаемый Учитель, за приветствие, присланное несколько месяцев назад Рабоче-Крестьянскому Правительству от имени Южно-Китайского Парламента, и приветствовать Вас, как вождя Китайской революции и как человека, который с 1911 года в особенно трудных условиях продолжает идти во главе китайских трудящихся масс против поработителей — северокитайской и иностранной буржуазии и империалистических правительств.

Вы, уважаемый Учитель, некоторое время назад в приветствии Рабоче-Крестьянскому Правительству России указали, что у Русской и Китайской революций одни и те же цели и что они клонятся к освобождению рабочих и к установлению прочного мира, основывающегося на признании общих интересов двух великих пролетариатов, русского и китайского.

Эта великая задача, понимаемая нами как установление всеобщего мира в результате всеобщего братства трудящихся классов этих наций, была основой всей деятельности Рабоче-Крестьянского Правительства с момента, когда власть перешла из рук буржуазного правительства в руки народа. Эта наша программа выражена в Декрете о мире, который, уважаемый Учитель, известен Вам, и она повторена в нашей декларации относительно народов Востока, зачитанной на Пятом Всероссийском Съезде Советов.

Мы тоже, как и Вы сами, сталкиваемся с беспримерными трудностями на нашем пути. Окруженные стальным кольцом штыков империалистических правительств, наемников буржуазии — чехословацких орд и русской буржуазии, стремящихся восстановить монархию в России, мы отрезаны от наших друзей, южнокитайского пролетариата. В течение двух месяцев связь с Вами была прервана. На Дальнем Востоке распространяются лживые слухи нашими общими врагами через прессу, развращенную банками и капиталистами, слухи, цель которых — скрыть от китайского народа правду, что Рабоче-Крестьянское Правительство живет и ведет мощную и неустанную борьбу, теперь, как и прежде, неся знамя победы пролетариата над мировой буржуазией и европейскими ворами и грабителями.

Наша участь горька и борьба неравная. В этот час испытания, когда империалистические правительства протягивают свои жадные руки с востока и с запада, с севера и с юга, чтобы сокрушить Русскую революцию и отнять у русских крестьян и рабочих то, что они завоевали для себя такой революцией, какую мир никогда раньше не видел, когда к этим грабителям готово присоединиться правительство Пекина, созданное там иностранными банкирами, — в этот момент русские трудящиеся классы обращаются к их китайским братьям и призывают их к совместной борьбе.

Ибо наш успех есть ваш успех, наше уничтожение есть ваше уничтожение.

Сомкнем теснее наши ряды в великой борьбе за общие интересы пролетариата всего мира. Да здравствует трудящийся китайский крестьянин. Да здравствует китайский рабочий. Да здравствует союз между русским и китайским пролетариатами.

С нашими самыми искренними пожеланиями счастья и процветания китайским трудящимся классам и их уважаемому Учителю, д-ру Сунь Ят-сену,

Г. Чичерин,

Народный Комиссар

Иностранных Дел Российской Федеративной

и Социалистической Республики Советов».


— Ну вот мы и дождались ответа, Ляо Чжун-кай, — широко улыбнулся Сунь. — Но обрати внимание на дату, Ляо. Первого августа 1918 года. А сейчас апрель девятнадцатого. Письмо было написано девять месяцев назад. Долго идут вести из Москвы.

— Да ведь и наша телеграмма учителю Ленину шла долго. Окольным путем, ничего не поделаешь.

— Эх, нам бы мощную радиостанцию, — мечтательно произнес Сунь, — тогда мы непременно попытались бы установить с Москвой прямую связь. Не как я рад, Ляо, как рад этой московской весточке. Русские нас поддерживают!

Ляо ушел, и Сунь Ят-сен снова взял письмо. Господин Чичерин в заключение шлет пожелание счастья и процветания китайским трудящимся массам и их уважаемому Учителю доктору Сунь Ят-сену.

— Чичерин — Цзи Цзе-линь, — произнес Сунь фамилию советского наркома на китайский лад.

Это имя было ему знакомо. Весь день он пытался вспомнить, где и при каких обстоятельствах впервые слышал его. Поздно вечером, перед сном Сунь вышел во внутренний дворик. От земли, разогретой апрельским солнцем, шло тепло, возбуждающе остро пахло молодой зеленью, первыми весенними цветами. Здесь, в тишине, Сунь опустился в шезлонг и стал вспоминать. В далеком 1905 году, возвращаясь на родину через Францию, трое суток прождал он в Марселе рейсовый пароход — в порту бастовали докеры и грузчики. Все эти дни он оставался в номере: к нему приходили китайские эмигранты, искавшие во Франции лучшей доли.

Они приходили небольшими группами и оставались до поздней ночи, слушая Суня, В их улыбках сквозило недоверие — неужто и впрямь на родине совершилась революция и недалек тот час, когда родина, отвергнувшая своих сыновей, снова примет их в свои объятия.

Вечером под окнами гостиницы кто-то подолгу играл на мандолине и женский голос пел всегда одну и ту же песню.

Сунь не различал слов, но мелодия была печальна. Когда все расходились, Сунь тоже выходил подышать прохладой. Он бродил улочками и пытался себе представить, как когда-то по этой древней мостовой маршировали волонтеры марсельского батальона перед отправкой на штурм Тюильри. Этот марсельский гимн звучал потом на баррикадах Парижской коммуны, а впоследствии стал гимном Французской республики. «Как далеко вперед ушла Европа, — думал он тогда, — буржуазная революция для них уже прошлое, а Китай едва приступает к этой задаче».

На второй или третий день своего вынужденного пребывания в Марселе Сунь Ят-сен обнаружил на столике портье телеграмму на свое имя. Телеграмма была из Парижа. Новый русский знакомый Суня желал ему доброго пути и успехов на трудном поприще.

Они познакомились еще в Париже, в том же 1905 году, в доме одного французского офицера. Сунь немного опоздал. Когда он вошел, один из гостей сидел за роялем. Он играл Моцарта. Последние звуки сонаты были похожи на капли весеннего дождя, бьющие по стеклу. Музыка кончилась, пианист подошел к Сунь Ят-сену. Горячо пожимая его руку, сказал:

— Мы, русские революционеры, приветствуем вашу деятельность. Товарищ Ленин внимательно следит за ростом революционного движения в Китае.

Сунь тогда впервые услышал о Ленине.

Новый знакомый поразил Суня своей простотой, любознательностью и осведомленностью. Он подробно расспрашивал о Китае, о расстановке сил внутри партии. Глаза у него были умные, проницательные. Большой чистый лоб обрамляли рыжеватые волосы, клинообразная бородка и усы аккуратно подстрижены. При знакомстве он назвался Чичериным, Чичериным Георгием Васильевичем.

…Сунь быстро вернулся в дом и бросился к ящику письменного стола. На дне его хранилась старая записная книжка с полустертым «Nota bene» на черной обложке. Сколько лет прошло с тех пор? Тринадцать? Нет, четырнадцать. Вот он, вложенный в книжку твердый квадратик картона — визитная карточка. Оттиснуто по-французски: «Гос-н Орнатский». На обороте быстрой рукой едва заметно начертано: «Г.В. Чичерин». Сунь поднес карточку поближе к глазам. «Да, так и есть, его звали Чичерин…»

«Что ж, здравствуйте, дорогой господин Чичерин, я несказанно рад нашей новой встрече», — мысленно произнес Сунь Ят-сен.

Глава вторая МАРКО ПОЛО

— …А дела государства с каждым днем запутываются все больше, положение народа становится все хуже. В глухую полночь думы об этом мешают мне заснуть, терзают мне сердце и мозг! Ведь строительство Республики действительно не терпит ни малейшего отлагательства. О народ мой, народ мой! Что у тебя на сердце?

Сунь Ят-сен

Тревожное настроение овладевало Сунем все сильнее. С каждым днем становилось очевиднее, что Китай никогда не будет по-настоящему свободен, если не добьется экономической независимости. Но Китай нуждался в помощи, помощи бескорыстной. Кто мог оказать ее? Только истинный друг. Лишь одно государство в мире можно было считать таким другом — молодую Страну Советов. В последние годы так явственно проявилась разница в отношении к Китаю западных держав и Советской республики. В искреннем сочувствии Китаю убеждало ее недавнее решение об отказе от русской доли в «боксерской контрибуции». В отличие от новой России, Япония на попытки Китая добиться аннулирования грабительского «Двадцати одного требования» ответила категорическим «нет!».

Сунь все более убеждался, что первым шагом к ликвидации отсталости страны должно стать широкое строительство железных дорог. Прежде они частенько спорили с Хуан Сином об этом. Помнится, Хуан Син считал, что для Китая нужнее металлургия. Сейчас, когда между Севером и Югом наступило перемирие, можно было подумать и об экономике страны. Сунь Ят-сен словно воочию видел, как железнодорожные магистрали пересекут громадную территорию Китая и грохочущие составы понесут жизнь в самые глухие уголки. Чтобы продать зерно, крестьянину не будет нужды тащиться на волах за много ли от дома, да еще платить пошлину, если надо ехать в другую провинцию. Свободная торговля без пошлин, опирающаяся на регулярный транспорт, — вот что нужно Китаю в первую очередь.

Думал Сунь Ят-сен и о внешней торговле. Три крупнейших океанских порта, каждый с пропускной способностью нью-йоркской гавани, могут обеспечить связи Китая с внешним миром. И, конечно, порты должны служить народу, а не иностранцам, выкачивающим из Китая его богатства за океан.

Потом наступит очередь промышленности. Гидроэнергетика, шахты, рудники…

Все эти соображения Сунь записал. На первой странице значилось: «Программа строительства страны», центральное место в ней занял «Промышленный план».

Первым его читателем стала Цин-лин.

— Отчего ты написал свою «Программу» по-английски? — удивилась она.

— Ты не догадываешься?

— Нет, — голос ее звучал неуверенно.

— Во всяком случае, не из пренебрежения к своим соотечественникам. Меня толкнули на это дипломатические соображения.

— Могу я о них узнать?

— Конечно, — засмеялся он. — Тебе не кажется, что наш разговор тоже похож на дипломатическую беседу? Шутки в сторону, Цин-лин, отдай, пожалуйста, рукопись размножить и позаботься, чтобы английское, американское и французское консульства в Шанхае и посольства в Пекине получили по экземпляру.

— Рассчитываешь побудить иностранцев вложить в китайские предприятия свои капиталы?

— Ну, разумеется. Думаешь — не получится? Цин-лин не ответила,

— Что ж ты молчишь? Не веришь в это? Цин-лин положила руки на плечи мужа.

— Послушай, Вэнь, ты уповаешь на помощь империалистов, а сам бросаешь в лицо им обвинения в разбое, грабеже, в развязывании войн. И при этом надеешься, что господам из консульств твой план окажется по душе?

Сунь нахмурился. Сама того не подозревая, Цин-лин нащупала слабое место его программы; чтобы претворить ее в жизнь, нужны средства, но империалистов Китай интересует только как объект грабежа. — Что же ты предлагаешь?

— Может быть, следует убрать из рукописи те места, которые непременно вызовут их неудовольствие? — нерешительно произнесла Цин-лин. — Это называется дипломатией…

— Ни за что! — Сунь нервно зашагал по комнате. Внезапно он остановился. Газ в стеклянной люстре едва горел, и длинная тень, падавшая от фигуры Суня, делила их небольшую комнату надвое.

— Я поступлю так, как решил.

— Посмотрим, что из этого получится, а я сделаю все, как ты хочешь. — Цин-лин положила рукопись в ящик письменного стола. — Завтра утром я еду в торговые ряды, тебе ничего не надо привезти оттуда?

— Пожалуй, купи немного туши, старая почти вся вышла.

— Хорошо. А когда подготовить твою рукопись к отправке в консульства и посольства?

— Чем скорее, тем лучше, — Сунь благодарно посмотрел на Цин-лин.

Вскоре рукопись была разослана по адресам, указанным Сунь Ят-сеном.

Был конец апреля 1920 года, когда Сунь Ят-сен получил приглашение «пожаловать вместе с супругой на five o`clock tea» к американскому консулу. Сунь сразу догадался, что это не просто проявление дипломатического этикета. На обороте пригласительной карточки было приписано от руки: «Предоставляется возможность побеседовать tete a tete».

С американским консулом Сунь Ят-сен был знаком не первый год. Этого человека отличали изысканные манеры, безукоризненный смокинг и плохо замаскированный консерватизм. Дабы прослыть либералом, он постоянно твердил о своем желании видеть Китай переустроенным. Разумеется, на американский лад. «Бедному Китаю прежде всего недостает демократии», — вздыхал консул. Многие попадались на эту удочку, забывая при этом, что хваленая американская «демократия» не прочь водвориться в Китае под своим многозвездным флагом.

Розовато-серое здание американского консульства утопало в яркой зелени. Охрана отворила тяжелые ворота перед стареньким «бьюиком», на котором прибыл Сунь Ят-сен. Сунь Ят-сена и Цин-лин провели в обширный, просто обставленный холл, где уже беседовало несколько гостей. Консул тотчас же направился к китайской чете. Любезно пожав руку «дорогому доктору Сунь Ят-сену», он задержал взгляд на Цин-лин.

Разговор за столом касался предметов, весьма отдаленных от политики. Консул рассказывал о том, как он проводил последний отпуск на родине своей матери — в Германии, на морском побережье, о древних развалинах немецкой крепости, и о том, как однажды на поверхность моря вдруг всплыла мина. Повеяло тревогой, еще не заглохшей после недавней войны. «Америка, Германия, как далеки они от Шанхая, а как стремительно все происходящее за океаном отражается на судьбах Китая!»- думал Сунь Ят-сен.

Только за кофе разговор наконец коснулся того, ради чего Сунь был здесь.

Выпустив длинную струю дыма, консул начал осторожно:

— Я, да и не только я, многие привыкли видеть в вашем лице, доктор Сунь Ят-сен, прежде всего чистокровного политика. — Он прямо так и сказал: «Orthodoxal politician». — А вы, оказывается, еще незаурядный экономист и статистик. Приятный сюрприз! Примите мои поздравления, доктор Сунь Ят-сен: ваш «Промышленный план» — творение выдающегося ума. Так отрадно узнать, что вы предлагаете Китаю как образец его будущего нашу процветающую Америку. Prosperity — процветание. Какая нация, скажите мне, не мечтает об этом?

Сунь Ят-сен только сейчас заметил, что в руках консул держит небольшую книгу.

— Я распорядился переплести вашу рукопись, — сияя улыбкой сообщил консул. — Она для меня — настоящее откровение. Доктор Сунь Ят-сен, я и не догадывался, что в современном Китае существует человек, обладающий таким высоким умом, который бы сделал честь любому выдающемуся политическому деятелю Европы или Америки. Вы, как Марко Поло, открыли для меня Китай с совершенно новой стороны.

— Я Марко Поло? Любопытно! Когда-то и у меня была склонность к романтическим сравнениям, — усмехнулся Сунь, как бы подводя черту под этой частью разговора. — А теперь я попросил бы господина консула высказать свое мнение о моей рукописи.

— Охотно. Откровенно говоря, господин Сунь, мне понравилась ваша идея о том, что Европа и Америка должны направить в Китай свои капиталы. Так или иначе, голод вынудит ваших крестьян пойти к капиталисту, который даст им заработок. В выигрыше будут обе стороны, не так ли?

— Пожалуй.

— А там, глядишь, в Китае появится собственная буржуазия.

Сунь возразил. По его мнению, целью материального производства в Китае должны стать не частные, а общественные интересы. Капитализм — это конкуренция, а как раз этого и хотелось бы избежать.

— Вот как? — удивился консул. — Вы серьезно полагаете, что капитализм поможет вам построить общество без капиталистов? — консул погасил сигару в пепельнице.

— Китай так велик, его потребности в капиталах неисчерпаемы, он может поглотить все излишки иностранного капитала. Нам нужны средства, прежде чем мы станем на ноги. Ваш президент, господин Вильсон, предложил создать Лигу наций, а я призываю державы мирно сотрудничать с нами, а также и друг с другом, сотрудничать на китайской почве в буквальном смысле слова. Разве это такая уж утопия?

— Разрешите мне сказать вам Кое-что, господин Сунь Ят-сен, — консул доверительно наклонился вперед, не сводя глаз с собеседника, — ваша реакция на письмо из Москвы от господина Чичерина была весьма… — он помялся, подыскивая слово, — ну скажем, пылкой и…

— И это кое-кому за океаном не понравилось? Американец кивнул:

— Мы не верим, что большевизм способен созидать.

— В таком случае, на чем же держится власть большевиков?

Консул пожал плечами.

— Так что вы все-таки скажете о моем предложении использовать иностранный капитал для создания социализма в Китае?

Консул с изумлением глядел на Сунь Ят-сена… Этот человек все время преподносил ему сюрпризы. Он решительно не хотел понимать того, что ему внушал консул. Но консул не зря прожил в Китае несколько лет. Только слепой не заметил бы перемен, которые происходят здесь: с каждым днем растет национальная буржуазия, а с нею — рабочий класс; коммунистические кружки отравляют стрелами своей пропаганды умы и сердца молодежи; на книжных прилавках можно увидеть брошюры с переводами из Маркса, Энгельса, Ленина, Плеханова, Кропоткина. А недавно в красную Россию выехала делегация китайских журналистов во главе с Цюй Цю-бо и уже присылает восторженные корреспонденции о жизни страны большевиков. Может быть, социализм — это дань моде? Задача консула сориентировать Сунь Ят-сена на Америку, только на Америку. Хотя что-либо строить в Китае весьма затруднительно: частая смена правительств, социальные потрясения и прочие колебания отражаются на конъюнктуре слишком непосредственно. Сможет ли Сунь Ят-сен дать гарантии монополиям?

— Я доведу до сведения моего правительства ваши предложения, господин доктор, — произнес наконец консул. Сейчас главное было не отпугнуть Сунь Ят-сена сомнениями.

— Благодарю вас. Если ваше правительство пойдет навстречу, я примусь за более детальную разработку своего плана.

— Вы, вероятно, обратились и к другим консульствам? — полюбопытствовал американец, невольно косясь на неплотно прикрытую дверь, откуда доносился веселый женский смех.

— Разумеется, но вы ответили мне первым.

— Я просил бы не сбрасывать это со счетов. Прошу также учесть, что Штаты готовы защищать свои интересы в Китае… — консул запнулся.

«Силой оружия», — мысленно продолжил за него Сунь Ят-сен. — Только не это, господин консул, только не это, — горячо произнес он. — Как основатель Китайской республики, я хочу видеть Китай созданным для мира.

— Да, да, конечно, — спохватился консул. — Прошу меня извинить, доктор, но в наше время никто добровольно не отказывается от своих преимуществ и прав. Тем более Америка. У нас лучший в мире государственный строй, самая храбрая армия, и, наконец, мы самая богатая нация в мире. Меня недавно спросили, что я думаю о китайцах как о нации. Я в свою очередь спросил: а где, они, китайцы? Где хваленое единство китайской нации? Нет, я не вижу больше китайцев, они поделились на рабочих и крестьян, на банкиров и лавочников, не так ли?

— Я думал, вы имеете в виду другое, — с иронией ответил Сунь Ят-сен, — то, например, что в наших городах иностранцев больше, чем китайцев. В Шанхае все устроено по американскому и английскому образцу, даже названия улиц — Нанкин-роуд, авеню Жерар… В Хайларе все как у японцев, в Тяньцзине и Ханькоу — как у американцев, немцев и французов. Китайское отступило в глубь страны, куда еще не дотянулись руки западной цивилизации.

— Мы несем цивилизацию всему миру, — не желая замечать горькой иронии, торжественно произнес консул.

— На штыках? Я же предлагаю другое. — Сунь старался подавить внезапную вспышку острой неприязни к сидящему перед ним красивому, холеному человеку. — Окажите Китаю помощь на мирной основе. Без мира нет условий для экономического развития.

— Согласен. Но только тогда, когда в Китае не будет внутренних неурядиц.

— Свои дела в области политики мы решим сами. — Сунь понял, что продолжать разговор бесполезно. Он поднялся с места.

— Надеюсь, мы еще вернемся к этой теме через некоторое время, — любезно произнес консул, вставая, чтобы проводить гостя.

В машине Цин-лин выжидающе посмотрела на мужа.

— Тебе хочется знать, чем закончилась моя беседа с консулом? Штаты хотят, чтобы мы обратились за помощью только к ним. Старая песня! Но в одном он прав — сначала нам надо навести порядок у себя дома.

«Я так и думала», — хотела сказать Цин-лин, но промолчала. Сунь оценил ее великодушие и благодарно сжал ей руку.

Старый «бьюик» медленно полз по раскаленной набережной. Горожане изнемогали от жары. Обессиленные, они сидели на скамейках или лежали прямо на тротуаре. У каменных парапетов Хуанпу толпились кули — блестели на солнце голые, мокрые спины. На углу набережной Бампо и Нанкин-роуд машина остановилась, пропуская шествие — десятков шесть-семь рабочих в синих блузах несли красные флаги и громко пели, выкидывая вверх крепко сжатые кулаки. На сампанях, стоявших плотными рядами, подхватили революционную песню.

— Что это, Вэнь?

— Это рабочие- текстильщики, они организовали демонстрацию, — ответил шофер.

— Ведь сегодня же Первое мая, — пояснил Сунь, — день интернациональной солидарности людей труда. Первая демонстрация в Китае!

* * *
Но уйти от политики и заняться экономической реконструкцией Китая Сунь не смог: жизнь показывала, что экономика и политика неразрывно связаны. Правительственный переворот на Севере и отказ Южного Китая признать новое правительство заставили Сунь Ят-сена вернуться в Гуандун. Седьмого апреля 1921 года его избрали президентом Китайской республики.

Глава третья ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Так почему же, провозгласив Республику, мы по-прежнему терпим поражения? Объясняется это тем, что члены Гоминьдана не борются за идеи своей единственно революционной в стране партии. И если они хотят добиться подлинной победы революции, то они должны включиться в борьбу.

Сунь Ят-сен

Генерал Чэнь Цзюн-мин, военный министр Южного правительства, закончил бои за правый берег Жемчужной.

На большом приеме в Гуанчжоу в честь возвращения его армии генерал произнес короткую, но вдохновенную речь: «Считаю, что Гоминьдан имеет теперь прочную базу — моя армия к его услугам. Я рад и горд, что мне и моей армии выпала такая великая честь — взять под свою защиту нашу замечательную революцию».

Генералу аплодировали долго и с чувством: поддержка революции целой армией в известной степени стабилизировала положение кантонского правительства.

В тот же вечер дома Сунь серьезно поспорил с Цин-лин.

— Генерал Чэнь? Личность в высшей степени сомнительная, — утверждала Цин-лин. — В городе ходят упорные слухи о том, что у Чэня тесные связи с англичанами. А этот бравурный стиль, а манера смотреть на собеседника в упор, отчего сразу становится не по себе! Этот поток неприкрытой лести, безудержное бахвальство.

Сунь отбивался как мог от атаковавшей его Цин-лин. Ведь в их положении даже такой генерал — находка. Сейчас не время выяснять отношения с Чэнем. Что ни день, то новые вести с Севера, и одна тревожнее другой. Вывший глава реформаторов Кан Ю-вэй шлет послание за посланием в Запретный город маньчжурскому императору Пу И, убеждает императора, что почти все китайские провинции только и ждут сигнала для выступления в защиту династии. Кан уверен, что император вернется к власти, и довольно скоро. Японские газеты откровенно обсуждают это.

Увы, ссылки Кан Ю-вэя на готовность провинции к контрреволюционному восстанию не беспочвенны. Во всяком случае, власть Южного правительства формально распространялась всего на пять провинций, фактически ее признавали лишь в нескольких округах и уездах Гуандуна. Теперь губернатором провинции Гуандун был назначен генерал Чэнь Цзюн- мин.


Сунь готовился к выступлению на Север. Он несколько месяцев не видел командующего Первой Гуандунской армией. Стоял апрель с обжигающим ветром, настоящим африканским сирокко, когда Сунь прибыл в Гуанчжоу. Губернатор Гуандуна генерал Чэнь Цзюн-мин не встретил Суня. Более того, он не явился на совещание членов правительства, которое Сунь Ят-сен созвал на другой день после приезда.

Сунь смотрел на часы. Стрелки показывали ровно десять. Пора было начинать совещание.

— У меня есть одно предложение, — произнес он, провел языком по пересохшим губам, оглядел собравшихся. Генерал Сюй Чун-чжи, командующий Второй Гуандунской армией, замер в какой-то неестественной позе. Начальник Генерального штаба Юга генерал Ли Ле-цзюнь, напротив, сидел уверенно, широко расставив ноги, твердо опираясь на высокую спинку кресла. Его маленькие холеные руки застыли на подлокотниках. Ляо Чжун-кай угрюмо смотрит в одну точку — он осведомлен о случившемся.

— Так вот, господа, нас известили, что генерал Чэнь Цзюн-мин, командующий Первой Гуандунской армией, занемог. И настолько серьезно, что не рискует покидать свою резиденцию. Я думаю, что в таком случае мы могли бы провести наше первое совещание возле его ложа. Какие будут соображения?

— У меня что-то с машиной, мотор все время отказывает, — буркнул Ли, поглядывая на Сюя. Но Сюй Чун-чжи намека понять не пожелал. Крупный, тяжелый, в белом мундире с золотыми погонами, он решительно поднялся с места: — Я приглашаю вас в свою машину, господин генерал. А вечером я пришлю вам своего механика.

«Старая черепаха!» — ругнулся про себя Ли.

Тем временем генерал Чэнь Цзюн-мин возлежал в парадной и самой большой комнате своего особняка в Сигуане. Из-за жары вместо огромного персидского ковра постелили новенькие прохладные циновки. На бронзовых подставках стояли фарфоровые чайники с лимонным соком. Тугие прохладные волны гонял по комнате английский электрический вентилятор — последняя новинка, приобретенная генералом.

Чэнь позвонил и тут же возник адъютант.

— Вы звали меня, господин генерал?

Чэнь лениво взглянул на него, подавляя зевок.

— Глянь-ка, что там у нас сегодня — концерт, прием? Да прикрой дверь, дурак, сколько раз тебе говорить? Этот проклятый арестант не дает мне покоя, а еще похвалялся, что патриот. Мразь он, а не патриот — каких-нибудь пятьдесят шомполов не мог выдержать. Ты прикажи выбросить его в реку, когда стемнеет.

О комнате пыток, под которую Чэнь приспособил вторую гостиную в своем доме, ходили страшные слухи. Было известно, что попадают туда главным образом солдаты и офицеры из первой дивизии, преданной Сунь Ят-сену. Поговаривали, что генерал Дэн Гун выехал к Сунь Ят-сену в Гуйлин в середине марта и с тех пор как в воду канул. Подозревали, что он попал в лапы к генералу Чэню.

— Может, прикончить арестанта, а то больно мается.

— Что-то ты в последнее время стал сердобольным, адъютант. Может, снюхался с президентом? — Чэнь испытующе посмотрел на адъютанта. В эту минуту он увидел в дверях часового. — Ну, что еще там? Правительство прибыло? Впусти. А ты, адъютант, ступай, да заткни глотку той собаке, чтоб не выла.

Когда Сунь вошел в комнату, Чэнь Цзюн-мин не шелохнулся. Он сидел на полу, уткнувшись подбородком в колени. Голова его была стянута мокрой тряпкой.

— Встаньте, генерал! — твердо произнес Сунь. Чэнь не двинулся с места. Сунь подошел к нему вплотную.

— Командующий Первой Гуандунской армией, губернатор Гуандуна, господин генерал Чэнь Цзюн-мин, за что вы казнили командира нашей лучшей дивизии генерала Дэн Гэна?

Чэнь молчал. Ни один мускул не шевельнулся на его лице, но ум лихорадочно заработал: выходит, его молодцы наследили, а он был уверен, что дело сделано чисто. Интересно, что еще известно президенту? Знает ли он о тайных переговорах насчет создания «Федеративного правительства автономных провинций»? О сговоре с У Пэй-фу?[26]

— Ваши головорезы учинили расправу над честным революционером. Мало того! Они разграбили несколько деревень, расстреливали и вешали крестьян. Разве правительство выделило субсидию вашей армии, чтобы она бесчинствовала, генерал?!

«Нет, Сунь еще не знает всего», — облегченно вздохнул Чэнь. Теперь можно было перейти в наступление.

— Разве на те жалкие гроши, что вы отпускаете на содержание армии, можно сносно прокормить солдат, господин президент? Кстати, как губернатор Гуандуна, я больше не разрешу взять ни цента на содержание вашей Второй армии. Вы, вероятно, забыли, кто поставил вас у власти. Какая черная неблагодарность!

— За что вы убили генерала Дэн Гэна? — грозно повторил свой вопрос Сунь.

— Я здесь при чем? — пожал плечами Чэнь, стаскивая с головы тряпку, которая давно просохла. Он нехотя поднялся на ноги. Его крепкая жилистая рука легла на рукоять маузера.

Сунь обернулся, ища поддержки у своих спутников. Но Сюй и Ли точно воды в рот набрали.

— Вы, господин Сюй, вместе с генералом Ли немедленно отправитесь в Гуйлин и примете меры по переводу Главной ставки в Шаогуань, ближе к Гуанчжоу. Войска следует привести к присяге на верность. Ляо Чжун-кай, примите дела у господина Чэня. Именем республики я отстраняю его от всех постов, и пусть им займется суд…

Но до суда дело не дошло — наутро генерал Чэнь Цзюн-мин со своими частями спешно покинул город. Генерал Ли Ле-цзюнь в Гуйлин не доехал: по дороге он присоединился к Чэню. Кое-кто из кантонских купцов потихоньку собирался к отъезду в Гонконг — под крылышко англичан. В правительстве за глаза осуждали Суня за разрыв с Чэнем. Он это чувствовал и ходил хмурый, проклиная себя за то, что не подверг Чэня суду на месте…

* * *
Этим вечером Сунь Ят-сен решил остаться в своей резиденции, радуясь возможности побыть одному и заняться библиотекой. Во всем здании стояла тишина, только с нижнего этажа доносились слабые звуки рояля. В сгустившихся сумерках за окном растворялись крыши ступенчатых пагод. Сунь Ят-сен опустил на окна циновки и повернул выключатель. Яркий свет залил комнату. Сунь Ят-сен окинул любовным взглядом свое сокровище — книжные шкафы: впервые за много лет вся его библиотека собрана в одном месте. Ему предстоит разобрать ящик с рукописями, для них специально оставлены пустыми нижние отделения.

Он раскрыл бюро, но вынимать оттуда папки с документами медлил. Что-то ему мешало, странно будоражило, не давая работать. Может, это из-за встречи со знакомым доктором в госпитале, куда он ездил с инспекцией? Когда-то, много лет назад, они совместно делали первые шаги на медицинском поприще. Тогда они не были друзьями, но сейчас они встретились как близкие люди. Сунь внимательно слушал рассказ доктора о новых достижениях в области хирургии и вдруг почувствовал, как хочется ему прикоснуться к холодным блестящим инструментам, услышать напряженный стук своего сердца перед началом операции, как в те далекие времена. Доктор все говорил, хотя время давно истекло, и Сунь его не перебивал, он жадно вдыхал острые больничные запахи — йода, карболки, оглядывал на полках тесные ряды всевозможных колб, сожалея о том, что когда-то пришлось оставить все это: ведь врач оказывает немедленную помощь, он видит результат своей работы. А доведется ли Суню пожинать плоды своих трудов?.. Никогда еще прежде рука его не тосковала так по скальпелю…

Стенные часы издали тоненький тренькающий звук, готовясь отметить полный оборот стрелки на циферблате.

— Сяньшэн, вас спрашивает какой-то солдат. Мы его было не пустили — поздно, да он поднял такой шум… Прямо не знаем, что с ним и делать? — виновато доложил начальник охраны. Он приоткрыл дверь в кабинет, но не входил, а топтался на пороге, помня строгий наказ президента не беспокоить его в этот вечер. Он был сильно встревожен вестью, которую сообщил ему адъютант Сунь Ят-сена, Ма Сянь: у одной девушки, пытавшейся пробраться к машине Суня, отобрали заряженный револьвер.

— Солдата пропустить, а заодно попросите зайти Ма Сяня, — у меня к нему дело.

Через минуту в коридоре раздалось шарканье матерчатых туфель, и в кабинет влетел безоружный солдат: руки его сжаты в кулаки, рубашка взмокла от пота и прилипла к телу. «Где я видел это скуластое морщинистое лицо?» — подумал Сунь, но солдат не дал ему вспомнить:

— Спасайтесь, сяньшэн! — крикнул он, забыв о приветствии. — Немедленно бегите отсюда. Они будут здесь с минуты на минуту!

— Успокойся, солдат! — Сунь наклонил сифон над стаканом, сильная струя мгновенно наполнила, его. — Выпей-ка воды и успокойся.

Солдат отстранил стакан рукой,

— Я правду говорю!..

От волнения голос у него сорвался.

— А ты не мог бы поподробнее растолковать, что происходит?

— Сюда идут чэневцы. Им приказано разгромить вашу резиденцию и всех, кто тут окажется, уничтожить.

Сунь Ят-сен вдруг тряхнул солдата за плечи;

— Откуда здесь взяться солдатам Чэня? Ведь они, под Вэйчжоу!

— Генерал Чэнь Цзюн-мин только что без боя взял Гуанчжоу. Похоже, что в гарнизоне его ждали — сдались без единого выстрела да еще выдали несколько ящиков патронов, их сегодня доставили из Гонконга.

— Чем докажешь? — быстро спросил Сунь, все еще не отпуская солдата, но уже поверив ему.

— Клянусь своими предками, пусть их души никогда..

Сунь Ят-сен не дослушал.

— Да, этого следовало ожидать.

Он припал к стакану и выпил его до дна. Солдат все еще стоял.

— Вы не узнали меня, сяньшэн? — робко спросил он. — А ведь я когда-то, еще в двенадцатом году, служил в нанкинском гарнизоне. Мне приходилось не раз сопровождать вас в поездках за город.

- Ты носил кличку Коршун?

— Ну да. — Солдат просиял. — А теперь я ухожу. Поверьте, в кантонском гарнизоне у вас есть верные люди. Мы попробуем Чэня немного задержать. — Солдат поклонился и бросился вон из кабинета, едва не сбив с ног Ма Сяня, стоявшего в дверях.

— Где Цин-лин, Ма Сянь?

— Наверху.

В спальне Цин-лин, смертельно бледная, сидела на кровати, прижимая к груди старенькое домашнее платье.

— Одевайся! С минуты на минуту начнется обстрел резиденции. Поторопись же, Цин-лин!

Неловко натягивая платье, Цин-лин вдруг улыбнулась, но такой растерянной улыбкой, что у Суня от жалости дрогнуло сердце.

— Погоди, Сунь. Нам нельзя выходить вместе. Вместе нас непременно опознают. Мы покинем резиденцию порознь, — с неожиданной решительностью заявила она.

На мгновение прижав жену к груди, Сунь легонько подтолкнул Цин-лин к двери, где ее дожидался Ма Сянь.

— Не беспокойтесь, сяньшэн, я провожу вашу жену в надежное место.

— Постарайся отправить ее в Шанхай. Пусть ждет меня там.

Проводив Цин-лин до дверей, Сунь Ят-сен бросился в кабинет, он вытряхивал из папок и швырял в саквояж документы. Где-то совсем близко ударил орудийный залп. Сунь захлопнул опустевшее бюро, надел полуфренч. Кто-то из офицеров охраны подал ему заряженный револьвер. Сунь взвел курок и выпрыгнул из окна на задний двор — к парадному подъезду уже бежали чэневцы.

Надвинув на лоб мягкую шляпу, Сунь Ят-сен в сопровождении трех офицеров завернул за угол и в ту же минуту увидел, как запылал ближайший мост. Удалось ли Ма Сяню провести через него Цин-лин? А что, если нет?..

Стараясь держаться в тени, Сунь вышел к реке. У причала на приколе мерно покачивался старенький катер. Сунь вскочил на нос.

— Нет, я не ищу убежища, — ответил он на вопрос, в каком районе Гуанчжоу он предпочтет укрыться, — правьте к острову Вампу.

Рулевой подчинился.

Сунь решил использовать кантонскую эскадру: это был его последний шанс.

Над городом среди ночи занималась заря пожарищ. По Жемчужной медленно разливался багровый свет. Напрасно вглядывался Сунь в темноту: эскадры в порту Вампу не было! Лишь канонерка «Юн Фэн», та самая, на которой он когда-то прибыл в Гуанчжоу из Шанхая, швартовалась у мола.

На ее палубе караульный матрос чистил винтовку, сидя на мотке каната. При свете фонаря Сунь Ят-сен разглядел открытое лицо с курносым носом и большим ртом. Вместо ответного приветствия он попросил вызвать командира.

Командир появился через минуту.

— Неужели это вы, сяньшэн? — удивился он, беря под козырек, а затем крепко пожимая Суню руку. — Да ведь эскадра по вашему приказу еще вчера ушла в устье Жемчужной.

— О каком приказе вы говорите? — не понял Сунь.

— Ну как же, еще вчера на рассвете к командующему эскадрой прибыла группа офицеров с приказом, о котором лично ему, командиру канонерки, известно одно — эскадра должна немедленно выйти в открытое море и там дожидаться дальнейших указаний. Канонерка же задержалась из-за ремонта.

— Это измена! Я не отдавал никакого приказа.

— Сниматься с якоря?

— Нет, мы останемся здесь. Готовьте орудие к бою!

— Есть готовить орудие к бою, — четко произнес командир, однако он ни секунды не сомневался, что в данной ситуации этот приказ равносилен самоубийству.

* * *
К утру пошел дождь, тепленький, вялый. На палубе канонерки кисло запахло порохом. Сунь Ят-сен сам командовал орудийным расчетом. Снаряды корабельного орудия приземлялись на набережной Гуанчжоу. Проклятый изменник Чэнь Цзюн-мин! Даже вероломный генерал Лу Жун-тин выглядит в сравнении с ним невинным ребенком.

Наконец отряды Чэнь Цзюн-мина отступили в глубь города. Разведка, высланная на берег, донесла, что город кажется мертвым. На улицах баррикады из дров и растащенных заборов, над китайскими магазинами развеваются иностранные флаги — английские, французские, американские. Каждый флаг — своего рода охранная грамота. Но счета в банке у многих купцов чувствительно поуменьшились — иностранный протекторат стоит дорого. Чэневцы разбойничают в бесчисленных мелких лавчонках старого города. Некоторые дома обвиты проволокой, на воротах — дощечки с черепом и скрещенными костями. Но для бандитов это не преграда — им-то известно, что в электросети тока нет — рабочие электростанции объявили забастовку в знак солидарности с кантонским правительством.

Секретарь Суня разузнал о подробностях переворота. Оказалось, что мятеж инспирировали У Пэй-фу и английские империалисты из Гонконга. Они истерично требовали от Чэнь Цзюн-мина «влепить президенту порцию горячего свинца». «Ну, это мы еще посмотрим», — Сунь сжал кулаки.

Прошла неделя. Однажды на корабль пробралась Хэ Сян-нин, жена Ляо Чжун-кая. Увидев Суня первый раз, она ахнула — таким изнуренным показалось ей его обветренное лицо.

Сунь повел, гостью под полотняный тент.

— Ну, обасан[27], рассказывай, с чем пришла.

Взяв в свои руки ее узкую сухую ладонь, он нахмурился, чувствуя в Хэ Сян-нин какую-то напряженность. «Наверное, плохие вести. Что-то случилось с Цин-лин?» Он не знал о ней ничего с той минуты, как они расстались. Сунь испытующе глядел на Хэ Сян-нин. Не выдержав его взгляда, она отвернулась. Заплакала, не вытирая слез, а он, терпеливо ожидая, только ласково гладил ее по плечу.

— Цин-лин в безопасности, сяньшэн, я разыскала ее: она укрылась в Линьнаньском университете у знакомого преподавателя. Она беспокоится и думает только о вас!

— Передай ей, чтобы она берегла себя, ей никак нельзя показываться в городе и пусть при первой же возможности едет в Шанхай. А со мной — все в порядке. Так и скажи.

— Будьте спокойны, сяньшэн, она никуда не выходит, а покинуть город незаметно почти невозможно. — Хэ Сян-нин снова всхлипнула. Будь Цин-лин здорова, разве она не пробралась бы к мужу на корабль? Хэ Сян-нин хорошо ее знает! Но в ту ночь, когда Цин-лин рассталась с мужем, у нее случился выкидыш. Значит, ребенка, которого они так ждали, не будет. Но Хэ Сян-нин скорее дала бы убить себя, чем сообщить Суню в такую минуту эту печальную новость,

— Что же ты опять плачешь, обасан? — Сунь заглянул ей в лицо. — Есть ли известия от мужа? Удалось тебе с ним связаться?

— Мой муж попался в ловушку. — Молодая женщина горько усмехнулась. — Чэнь Цзюн-мин заманил его в Шилун, и теперь он сидит в тюрьме при Шилунском арсенале, а генерал не перестает бахвалиться, что посадил на цепь правую руку Сунь Ят-сена.

— Каков мерзавец! Помнится, он при мне расхваливал Ляо Чжун-кая за преданность революции. А сегодня бросает его в застенок!

Сунь опустился на скамью, вытирая взмокший лоб. Черт побери! Положение настолько безвыходно, что как ни старайся, а трудно придумать, чем помочь Ляо Чшун-каю. Маленькая хрупкая женщина, сидевшая перед ним, смотрела на него с надеждой.

— Расскажи-ка мне все, что ты знаешь об аресте Ляо, — попросил он.

Но подробности Хэ Сян-нин еще не знала сама. Ясно было лишь одно: Чэнь идет на все, чтобы закрепить свою власть в Гуанчжоу, а для этого убирает с дороги тех, кто может ему помешать. И еще он пытается всех убедить в том, что он, дескать, не против правительства, а против Сунь Ят-сена. Надо заменить одну личность другой, принципы же революции незыблемы. Кантонцам он обещает стабилизацию положения в городе, регулярное снабжение продуктами и многое другое. И на эту наживку уже клюнуло немало обывателей. Рассказывая все это, Хэ Сян-нин заметно оживилась, но едва она заговорила о муже, как лицо ее снова потемнело.

— Не надо предаваться отчаянию, — мягко сказал Сунь. — Я сейчас напишу записку одному из приближенных генерала, он человек порядочный, может быть, посодействует нам. Да, вот еще, — Сунь обратился к проходившему мимо матросу. — Пригласите ко мне офицера Чан Кай-ши! Госпожа Ляо получит его в провожатые.

— Чан Кай-ши! Ни в коем случае, сяньшэн! Чан некогда служил у Чэня, его легко опознают и тогда нам обоим не сдобровать. Со мной ничего не случится, у меня есть пропуск: удалось купить через одного купца.

Через минуту светлое платье Хэ Сян-нин растворилось в темноте.

Известие об аресте Ляо Чжун-кая удручающе подействовало на Суня. Он-то был уверен, что Ляо удастся связаться с армией, ушедшей в Северный поход, и прийти на выручку.

Почти тотчас же после ухода Хэ Сян-нин стало известно, что генералитет Первой Гуандунской армии полностью перешел на сторону Чэня.

— Обстоятельства вынуждают нас к отступлению, — объявил Сунь, собрав команду. — Мы должны вывести корабль в устье Жемчужной и, если ничего не изменится, направиться в Шанхай. Иначе мятежники завтра же расстреляют судно прямой наводкой. Есть достоверные сведения, что вся артиллерия Чэня подтягивается в тыл Вампу. Но главное — из Гонконга в Гуанчжоу вот-вот выйдет английская военная эскадра для «защиты жизни и имущества иностранцев». Ничего не поделаешь — союз изменника Чэня с английскими империалистами сильнее нашей героической, но, усы, единственной канонерки!

В каюте стояла тяжелая тишина. Расходились молча: всем было ясно, что с потерей Первой Гуандунской армии решение об уходе в Шанхай является единственно правильным. В каюте с Сунем остался его секретарь Чэнь Ю- жэнь.

— Я много передумал в эти трудные дни о судьбах нашей революции, дорогой Чэнь Ю-жэнь, — тихо сказал Сунь. — И вот что я понял: плохо мы ведем пропаганду среди народа, все могло бы быть иначе, если бы он хорошенько знал, за что мы сражаемся. Но руки опускать нельзя. Попробую снова взяться за дело. Гоминьдану надо перестроить свою работу. Но если неудача опять постигнет меня, то уеду в Советскую Россию. Ты не знаешь, мистер Далин[28] уже отбыл на родину?

— Далин все еще в Гуанчжоу, сяньшэн.

— Постарайтесь разыскать его. Передадите ему мое письмо, пусть он вручит его лично комиссару иностранных дел господину Чичерину. — Сунь порылся в карманах и сунул в руку Чэнь Ю-жэню четвертушку листа, вырванного из обыкновенной ученической тетради. — Только запечатайте, а то у меня здесь нет ни клея, ни подходящего конверта. Попросите Далина передать господину Чичерину, что Сунь Ят-сен с уходом из Гуанчжоу оружия не слагает. И непременно пусть передаст самый дружеский привет лучшему другу Китая Владимиру Ильичу Ленину…


В сумерках канонерка «Юн Фэн» покинула гавань Вампу. Выйдя в открытое море, она легла курсом на восток. Когда на утро английская военная эскадра произвела орудийный залп по смутным очертаниям какого-то судна, оказалось, что она стреляла но старой рыбацкой шхуне, которая в отчете адмирала эскадры военному министерству Соединенного королевства фигурировала как «крупный линейный корабль, оказавший серьезное сопротивление военно-морским силам Великобритании».

Глава четвертая ПОЕДИНОК

Итак, на сей раз Ляо Чжун-каю удалось избежать смерти. После этого он прожил еще три года и два месяца, за которые успел сделать довольно много: помог Сунь Ят-сену реорганизовать Гоминьдан, осуществить союз Гоминьдана с Коммунистической партией Китая и с Россией, выработать три великие политические установки…

Хэ Сян-нин

Катер мчался в Шилун, порт Вэйчжоу. Хэ Сян-нин устроилась на корме. Волосы выбились у нее из прически и лезли в глаза.

Полотнище ветра туго пеленало ее, унося в воспоминания. Студенческие годы в Токио, полуголодная, бурная и счастливая жизнь! Сходки, споры до хрипоты. Тогда она впервые услышала об учении Маркса. Одно время они с Ляо жили в квартале Усигома, рядом с огромным универсальным магазином, занимавшим чуть ли не всю восточную сторону улицы. Их дом, маленький, типичный японский дом, с раздвижными стенами и желтыми выцветшими ширмами, казался в таком соседстве вросшим в землю. В Усигоме проживало немало китайских студентов. Ляо организовал их в добровольческий военный отряд и готовил к грядущим революционным боям. Хэ Сян-нин закупила на рынке партию плетеных корзиночек, в которых служащие носят на работу еду. На дно корзиночки члены отряда клали револьвер, а сверху — промасленный сверток с жареной рыбой или рисом.

Ежедневно два-три часа отряд тренировался в стрельбе. Для этого с первым пригородным поездом ездили в Омори…

Стрельбе обучал Хуан Син. Каким стариком казался он ей тогда, а ведь ему не было и тридцати…

Но потом пошли неприятности, и тренировкам пришлось положить конец. У одного из студентов была любовная связь с японкой. К несчастью, родственником девушки оказался полицейский комиссар. Его гнев не имел границ. Как, у него под носом соблазнили его племянницу! Да кто?! Китайский бунтовщик! Они, эти китайские революционеры, свили здесь гнездо! Всех арестовать, всех в тюрьму!

Успокоить его смогла только кругленькая сумма. Собрать ее было нелегко: пришлось распродать не только оружие, но и скромные пожитки: одеяла, циновки, медную утварь. А Хэ Сян-нин продала еще свое единственное золотое колечко, подаренное ей бабушкой.

Тогда они с Ляо срочно переменили квартиру — полиция могла нагрянуть в любой день. Вскоре у нее обострился туберкулез. Денег не было, едва удалось наскрести на билет до Гонконга. Родители встретили ее сдержанно, но в помощи не отказали…

Их дочь, Мэн-син, родилась в Гонконге, и Ляо увидел ее лишь год спустя…

На повороте катер сильно тряхнуло. Хэ Сян-нин вздрогнула и крепче прижала к себе набитую хозяйственную сумку.

— Госпожа, подъезжаем к Шилуну, — объявил рулевой. Она благодарно кивнула ему.

Офицер с обожженным солнцем лицом долго и придирчиво изучал ее пропуск в тюрьму, добытый после многодневных мытарств. И, наконец, дал знак следовать за ним.

Дорога к Шилунскому арсеналу, при котором была тюрьма, проходила вдоль старой, развалившейся крепостной стены. Кое-где меж камней пробивались чахлые кустики травы, полузадушенные жарой. Морской ветер клубил красноватую пыль. За поворотом показалось приземистое длинное здание, сложенное из местного плитняка. Комендатура. У входа — караульные солдаты, вооруженные английскими винтовками со штыками. Около часа ушло на то, чтобы комендант дал свое разрешение на свидание. При этом он велел ей оставить здесь сумку, но она вцепилась в нее обеими руками и, не сдерживая больше слез, измученная дурными предчувствиями, закричала:

— Здесь передача для мужа! Неужели вы убили Ляо, если ему больше ничего не нужно! Ну, погодите! Сунь Ят-сен еще вернется в Гуанчжоу, вам тогда не поздоровится!

— Ладно, забирайте с собой ваши вещи, — пробормотал комендант, несколько обескураженный яростным нападением этой маленькой и кроткой на вид посетительницы. — Да перестаньте же реветь, черт побери, жив ваш муж, слышите, жив!

Миновав несколько тесных переходов, она очутилась у дверей камеры, куда был заключен Ляо Чжун-кай. Едва переступив порог, она очутилась в полной темноте. Только из-под двери пробивалась слабая полоска света.

— Нет, этого не может быть, неужто это ты, жена моя, Сян-нин?

— Чжун-кай, я ничего не вижу, дай же мне руку! — воскликнула Хэ Сян-нин.

— Увы, я не могу тебе помочь. Сделай два шага вправо.

Глаза привыкли к темноте, и Хэ Сян-нин увидела мужа: руки и ноги — в тяжелых кандалах. На шее — железная колодка, цепью которой Ляо был прикован к стене. Боль сострадания полоснула ей сердце. Дрожащими руками она отыскала в сумке свечу. Зыбкое пламя осветило камеру.

— Что они сделали с тобой, мой муж! — вырвалось у нее.

— Разговор с заключенным не дозволен! — раздался за дверью грозный окрик.

— Как начался мятеж? — шепотом спросил Ляо. Если бы у нее было время, Хэ Сян-нин рассказала бы мужу, как десять дней назад, ночью шестнадцатого июня, она проснулась от того, что стены их квартиры содрогались, словно от землетрясения. Накинув халат, она бросилась к окну. По улице, низко пригибаясь к земле, бежали солдаты с винтовками в руках и бамбуковыми лестницами. В соседней комнате проснулись и заплакали дети.

— Немедленно в постель! — прикрикнула она на них, торопливо опуская на окнах циновки.

С трудом дождавшись утра, она позвонила на телефонную станцию и, назвав себя, попросила соединить с резиденцией президента. В трубке долго молчали, потом что-то щелкнуло и визгливый мужской голос прокричал: «Президент изгнан из города. Соединить вас с главой нового правительства господином генералом Чэнь Цзюи-мином?» — «Соедините!» — «Госпожа Ляо? — раздалось тут же. — Очень приятно. Чем могу быть полезен? А, вас интересует доктор Сунь Ят-сен. Понятно. Увы, ничего определенного сказать не могу. Сотрудничеству с нами он предпочел бегство. Не стоит так огорчаться, — все мы пешки в руках неотвратимой судьбы. Ваш супруг? Ах да, любезная госпожа, мне весьма неприятно, но его поведение вынудило нас взять его под стражу. Он сторонник Сунь Ят-сена и, оставаясь на воле, может навредить сам себе. А там он в безопасности. Нет, нет, я ничем не могу помочь. Всего хорошего».

Опасаясь за жизнь детей, Хэ Сян-нин отправила их в Гонконг, а сама теперь ежедневно с раннего утра аккуратно появлялась в канцелярии штаба Чэнь Цзюн- мина, надеясь встретить кого-нибудь из прежних знакомых. Но одни отводили глаза в сторону, другие смотрели поверх ее головы, нетерпеливо покашливая, пока она излагала свою просьбу. Ей повезло лишь на десятый день. Один офицер из свиты Чэня, обязанный чем-то Ляо и Суню, выхлопотал ей пропуск и катер для поездки в Шилун.

Но рассказывать обо всем этом не было времени. Опустившись перед мужем на колени и обтирая ему лицо косынкой, Хэ Сян-нин спешила рассказать о событиях в городе, о резне и пожарах.

— Я узнал о заговоре слишком поздно, когда войска уже получили приказ идти на Гуанчжоу, и не успел предупредить Сунь Ят-сена, — шепнул он ей в свой черед. — Меня взяли тут же, едва я прибыл в порт. Ты видишь, как тут содержат пленных. Нет ни малейшей возможности общаться с внешним миром.

— Свидание окончено! — раздалось за дверью. Хэ Сян-нин поднялась со скользкого пола, суетливо стала совать мужу чистое белье и еду из сумки, затем молча обняла, поцеловала его. «Мужайся, мой Чжун-кай», — почти беззвучно прошептали ее губы. Он понял и крепко, до боли стиснул ей руку.

Возвращаясь домой, она увидела в неглубоком рву около дороги, ведущей к пристани, трупы зарубленных солдат, едва присыпанные песком. «Они осмелились осуждать действия генерала», — небрежно пояснил провожавший ее офицер. Рядом с казненными валялись опрокинутая тачка и саперная лопатка. «Сам господин генерал принимал участие в уборке трупов, взял лопату и трудился со всеми», — горделиво рассказывал словоохотливый офицер. Внезапно Хэ Сян-нин ощутила неодолимый приступ тошноты. Вернувшись домой, она всю ночь провела без сна, корчась от режущей боли в желудке. В госпитале знакомый врач коротко сказал: «Дизентерия» — и уложил на несколько дней в постель. Едва поднявшись на ноги, Хэ Сян-нин поспешила в Шилун. Но дальше порога камеры ее не пустили. Она беспомощно протянула руки к мужу.

— Прощай, дорогая! Вырасти детей, будь мужественной. Мой горячий привет Сунь Ят-сену. Не оставляй его, Хэ Сян-нин! — крикнул Ляо Чжун-кай.

Эти слова привели ее в трепет. Обеими руками ока ухватилась за перекрещенные штыки.

— Пустите меня! Пустите или убейте!

Словно невзначай штыки разошлись, и в этот проход ринулся Ляо. Цепь с него сняли, но кандалы не давали свободно двигаться, он едва не упал от резкого движения. На мгновение припал головой к плечу жены, сунул ей в руку скомканный клочок бумаги.

— Назад! Назад! — закричал охранник, заталкивая Ляо в камеру. Тяжело дыша, Хэ Сян-нин не спускала с мужа глаз. Их разделяли какие-нибудь полшага.

— Свидание окончено! — крикнул из другого конца коридора начальник караула.

Дома Хэ Сян-нин осторожно расправила листок, который ей сунул Ляо. Там оказались стихи, обращенные к ней и детям:

«Дочь, не горюй, и, сын, не плачь! Отец уходит — ждет его палач. Не надо, дети, не скорбите. Пожалуйста, себя поберегите! И я исчезну с легкою душой. Учитесь хорошо, о сын и дочь, и я, веселый, зашагаю в ночь…»

Хэ Сян-нин, не в силах больше сдерживаться, повалилась на крышку большой дорожной корзины, которую она достала, чтобы сложить в нее вещи.

Ночью в дверь ее квартиры неожиданно постучали. Она зажгла керосиновую лампу и пошла открывать. На пороге стоял знакомый офицер. Теперь он служил у Чэнь Цзюн-мина. Она провела его в гостиную, молча ждала, что ей скажет этот чуточку надменный, но всегда обходительный человек. Он опустился было на предложенный стул, но, спохватившись, протянул Хэ Сян-нин сверток. Она покачала головой, отказываясь его принять. Тогда офицер выложил на стол два пакета с мукой, немного мелких красных бобов и с десяток недозрелых плодов хурмы.

— Это для вас, уважаемая госпожа Ляо. Всем нам приходится нелегко, а вам особенно.

— Лучше скажите, что привело вас ко мне в столь неурочный час?

— Хорошо, — с готовностью согласился он. — Видите ли, госпожа, нам стало известно, что вы бывали на канонерке у Сунь Ят-сена. От имени генерала Чэнь Цзюн-мина я предлагаю вам отправиться к нему в сопровождении наших людей.

— Зачем? — тихо произнесла она.

— Ну, хотя бы для того, чтобы попросить его не открывать огня завтра вечером.

— Что еще задумал ваш Чэнь?

— Об этом я осведомлен не больше вашего. Я только исполняю поручение.

— Нет, — сказала она, твердо сжав губы, — нет, ни за что.

— Но, госпожа, генерал Чэнь Цзюн-мин обещает за это освободить вашего мужа. Уверен, что господин Сунь Ят-сен охотно пойдет на такую маленькую уступку ради спасения своего друга.

«Ловушка, — подумала она. — Они хотят учинить расправу и над Сунь Ят-сеном!»

— Нет, — повторила она, — я вам не верю.

— Мне жаль вас, госпожа, жаль ваших детей. Одно дело потерять отца, но когда они лишатся еще и матери…

— Передайте генералу, — холодно сказала Хэ Сян-нин, подходя к окну. — В случае ареста я покончу с собой. И если сейчас ему еще удается кое-кому морочить голову россказнями о своих революционных подвигах, то тогда он окончательно прослывет предателем.

Углы губ у гостя слабо дрогнули в сочувственной улыбке — мужество этой женщины вызывало у него уважение. Он поклонился ей и направился к выходу. Она увидела через окно, как он вышел в затопленный лунным светом дворик, и бросилась за ним, чтобы вернуть принесенные им продукты. Одна хурма выпала у нее из рук и закатилась под стол.

Утром, убирая комнату, она нашла хурму и съела ее, давясь терпкой мякотью, солоноватой от слез.

* * *
Однажды вечером, возвратившись из канцелярии, где она обивала пороги в надежде добиться смягчения участи мужа, Хэ Сян-нин в переднем дворике застала своего старого знакомого еще по Японии господина Лун Юн-сюаня. Она обрадовалась ему, но удивилась его форме офицера чэневской армии. Когда-то он был неплохим товарищем. Интересно, с чем он. пришел к ней, какие вести принес? Лун не заставил ее ждать.

— Как дела с Ляо Чжун-каем? — спросил он первым долгом.

— Говорят, ему грозит виселица. А я ничего не могу поделать! Как страшно жить в ожидании вести о его гибели…

— Тебе известно, почему кантонский гарнизон перешел на сторону Чэня? Нет? Генерал обещал увеличить солдатам жалованье.

— А теперь ты убедился, что все это ложь? — спросила она с горечью. — И позволил себе выразить мне сочувствие!

— Нет, Хэ Сян-нин. Я просто хочу тебе помочь. Генерал устраивает расширенное совещание в башне на холме Байгоньшань. Я приглашен. Попытаюсь уговорить генерала, чтобы он смягчил участь Ляо.

— Возьми меня с собой! — загорелась Хэ Сян-нин, понимая, что просит о невозможном. Однако Лун колебался недолго. — Ладно. Завтра после обеда будь дома, я заеду за тобой.

Когда они добрались до подножия холма Байюньшань, над землею висел осенний солнечный зной. Желтой пылью дымилась полинявшая трава на склонах и лишь вдали, наверху, темнели вечнозеленые деревья.

Внизу у холма — людно и шумно. Одна за другой подъезжают машины с военными. Пронзительные голоса подзывают паланкинщиков. Их красные тенты цепочкою тянутся к вершине холма. Пестреют зонтики тех, кому не удалось нанять паланкин и кто отважился идти вверх пешком. Среди них Хэ Сян-нин и ее спутник. Где-то совсем близко ударил гром, небо потемнело, хлынул дождь. Наконец они добрались до башни. Отжав непослушными руками отяжелевший подол, Хэ Сян-нин вошла в зал.

— Госпожа Ляо? Какими судьбами? — услышала Хэ Сян-нин. Прямо к ней с противоположного конца зала двигался генерал Чэнь Цзюн-мин. — Да вы совсем промокли! — с деланной озабоченностью сказал генерал.

Хэ Сян-нин молчала.

— Я распоряжусь, чтобы вам дали переодеться — на вас нет сухой нитки, — громко продолжал генерал.

— Не разыгрывайте спектакль! Лучше скажите, за что вы арестовали моего мужа? За что покушались на жизнь Сунь Ят-сена и его жены?

Хэ Сян-нин подошла к генералу почти вплотную. Его ненавистное лицо показалось ей на таком расстоянии еще более отвратительным — нездоровая кожа, мешки под глазами, желтые белки глаз… От генерала исходил сильный запах одеколона.

— Как вы здесь очутились, госпожа Ляо? — как бы не слыша ее вопросов, полюбопытствовал он. Но Хэ Сян-нин продолжала:

— Вы воспользовались именем Сунь Ят-сена, что-бы создать себе репутацию. Чем вы были без Суня? Заурядным военным служакой, которого каждый мог нанять за деньги. Сунь Ят-сен заплатил вам дороже остальных, так вы еще взяли напрокат его идеи! Клянусь, в груди у вас, генерал, бьется низкое сердце!

— Как попала сюда эта женщина, я спрашиваю?! — не выдержал и сорвался на визг Чэнь Цзюн-мин. Он обернулся к офицерам, но заметил, что далеко не все сочувствуют ему сейчас. Это был плохой признак — до генерала уже доходили слухи о том, что многие офицеры им недовольны, считают его предателем.

— Отвечайте же, генерал, что вы намерены сделать с моим мужем Ляо Чжун-каем? — требовательно прозвучал голос Хэ Сян-нин в тишине. — Господа офицеры, — обернулась она к залу, — многие из вас хорошо знают Ляо, верно служившего революции, неужели вы допустите, чтобы его убили?!

Назревал скандал. И здесь произошло невероятное: Чэнь Цзюн-мин широко осклабился и, изобразив сочувствие, произнес:

— Бог мой, это же просто недоразумение! Мы толкуем с вами уже полчаса, а я только сейчас понял, о чем идет речь. Разве Ляо Чжун-кай до сих пор сидит в тюрьме? Я думал, его уже давно освободили.

— Вот что, генерал, вы прямой наводкой стреляли по резиденции Сунь Ят-сена, того самого, кому вы сами присягали на верность! Если вам нужна еще одна невинная жертва, возьмите мою жизнь, но Ляо Чжун-кая освободите! Слышите, я требую освободить моего мужа!

— Успокойтесь, уважаемая госпожа Ляо, — торопливо проговорил Чэнь, — вы же видите, я пишу записку. Поезжайте в Шилун, привозите сюда своего Ляо и считайте, что он свободен.

Хэ Сян-нин только скользнула взглядом по протянутой записке. Рука генерала повисла в воздухе. Где-то за его спиной раздался сдавленный смешок.

— А для чего привозить сюда Ляо Чжун-кая? На расправу? Я не хочу стать вашей пособницей, генерал, ваши замашки мне хорошо известны — яд или случайный выстрел, вот что ждет его здесь.

Чэнь Цзюн-мин искоса глянул на стоявших рядом с ним офицеров: Хэ Сян-нин удивительно точно разгадала его планы. Надо было срочно исправлять положение, и он решил рискнуть. Собственно, риск этот был минимальным: Сунь Ят-сен ушел на своей канонерке в Шанхай, опасность со стороны Второй Гуандунской армии тоже миновала. Словом, подвертывался удобный случай продемонстрировать великодушие и лояльность.

— Хорошо, я докажу, что вы ошибаетесь, госпожа Ляо. — Он с достоинством повернулся к своему адъютанту. — Если Ляо действительно арестован, то эту ошибку необходимо исправить. Заготовьте приказ о его освобождении.

Губы женщины дрогнули в улыбке. Зажав в кулаке серый листок, вырванный из армейского блокнота, нетвердой походкой она направилась к выходу, вслед ей, одобрительно переговариваясь, смотрели офицеры. На пороге она оглянулась:

— Значит, я могу немедленно увезти мужа из Шилуна?

— Когда угодно, дорогая госпожа Ляо, когда угодно, — любезно подтвердил генерал, расплываясь в такой широкой и добродушной улыбке, что человеку неискушенному трудно было бы заподозрить в нем актера.

Поздно ночью супруги Ляо выехали в Шанхай к Сунь Ят-сену.

Глава пятая СВЕЖИЕ ПОБЕГИ НА СТАРОЙ СОСНЕ

— Смотри, Вэнь, какое чудо! — Цин-лин указывала на длинный свиток, висевший в простенке между окнами.

Рисунок изображал ствол старой сосны и несколько побегов на нем. Всего два цвета — коричневый и ярко-зеленый. Вдоль свитка надпись, сделанная самим художником. «Летом, в год Кэньу, все иглы на соснах, окружавших наш домик в деревне Болото Большой Медведицы, объели насекомые. Однажды разразилась гроза с молнией и громом, она уничтожила всех насекомых. А теперь паразиты опять пожирают наши сосны. Хоть бы вновь прошла такая гроза, как в год Кэньу».

«Ци Бай-ши» — стояла подпись художника.


Сунь не мог заснуть всю ночь. Его не оставляли тяжелые мысли. Память вновь и вновь возвращала его к пережитому. Прожито более полувека, а позвольте спросить вас, господин Сунь Ят-сен, — говорил он себе, — приблизились ли вы хоть на шаг к той великой цели, которой посвятили свою жизнь? Нет! И целой вашей жизни вряд ли хватит на это. Где великий, свободный и равноправный Китай? Его нет! Где всеобщее благоденствие, которое вы, господин Сунь Ят-сен, обещали народу? Его тоже нет. Где единое государство? Его не существует. Родину, словно волчья стая, рвут на куски генералы- милитаристы. И каждый из них служит революции, покуда есть надежда заработать капитал и прорваться к власти. Исчезает надежда — и верность, преданность, простая порядочность обращаются в двурушничество и измену. Это блестяще продемонстрировал Чэнь Цзюн-мин. От такого удара в спину, который он нанес революции, не скоро оправишься. Нет, теперь совершенно очевидно, что революции нужна своя армия, которая будет воевать не за жалованье, не ради наживы, а защищая себя, свои идеалы. Это должна быть армия народа. Какое позднее прозрение! А тут еще стали доходить слухи о том, что сын его, Сунь Фо, покидая вслед за отцом Гуанчжоу, не растерялся и запустил руку в городскую кассу. И слухи эти вскоре подтвердились: в Шанхае Сунь Фо тотчас же пустился в различные финансовые сделки с англичанами, позволявшие ему туго набивать карманы, а свободное время прожигал в дорогих ресторанах и самых шикарных притонах Шанхая. Горькие плоды приносила Сунь Ят-сену жизнь…

Начинало светать. Суню захотелось выйти на воздух — грудь теснило, как будто кто-то зажал сердце в кулак. Все равно не уснуть. Тихонько, стараясь не разбудить Цин-лин, он оделся и вышел из дому, подчиняясь внезапной потребности движения. Он вышел на набережную, пошел мимо сквера с табличкой «Только для иностранцев», мимо многоэтажных зданий, облицованных розовым и серым мрамором, сверкающих зеркальным стеклом и начищенной бронзой. Какая надменная демонстрация силы и власти заокеанских монополий на его родной китайской земле!.. Багрово- красные блики от автомобильных фар на влажной мостовой. В воздухе запах гари, моря и прибитой дождем пыли. На авеню Жоффр встретилась рота английской милиции, навербованная из русских белоэмигрантов. Пронзительные сирены полицейских автомобилей. Невольно подумалось о раз: громленных ночных сходках, арестах и обысках. Но здесь, именно в этой части города, в море домов, простирающемся до самого горизонта, просыпался Шанхай металлистов и ткачей, кули и лодочников, торговцев и ремесленников — всех тех, кому нужен новый Китай.

* * *
Шла осень 1922 года. Она несла Сунь Ят-сену новые надежды. Долгие размышления о прожитой жизни и о совершенных ошибках сделали свое дело. Сунь сейчас отчетливо представлял себе, к чему следовало стремиться. Республиканский Китай должен быть государством самого нового типа. Не таким, как Франция или Америка, а как молодая Россия. Что значит государство нового типа? Это значит полностью подчинить государство интересам народа, превратив его в единую семью. Каждый обязан избавиться от своекорыстия и себялюбия, объединить свои усилия с усилиями товарищей и совместно вести борьбу за укрепление республики. Государство — это корабль, а народ — его команда. Если в открытом море корабль застигнут штормом, то для спасения нужны общие усилия и взаимопомощь. Единодушие — вот основа такого государства.

Сунь с нетерпением ждал приезда секретаря Коммунистической партии, профессора Ли Да-чжао, читавшего курс политической экономии в университете Пекина. Он теперь возлагал большие надежды на сотрудничество с коммунистами и на союз с Советской Россией.

Первое их знакомство состоялось еще в Японии, в 1919 году. Ли Да-чжао был моложе Суня на двадцать с лишним лет. Суню нравилось его чистое открытое лицо, ясная улыбка, мягкость и одновременно напористость в обращении. Человек, разговаривающий с ним, как-то невольно оказывался во власти его обаяния. Да, он совсем не походил на большинство людей, окружавших Суня. Он был прекрасным оратором: говорил убедительно, лаконично, сдабривая свою речь острой и меткой шуткой. Как-то Сунь Ят-сен застал его у супругов Ляо. Молодой пекинец лукаво улыбался, поблескивал глазами из-за стекол очков, а вокруг него толпилось несколько человек. Все напряженно следили за руками Ли Да-чжао. «Господин Ли показывает фокусы», — шепнул Ляо Чжун-кай, жестом приглашая подойти поближе. Сунь Ят-сена поразило умение Ли так отдаваться веселой минуте. И вот сейчас Ли Да-чжао — перед ним, но по сравнению с прошлым разом он выглядит более деловым и замкнутым, хотя в нем по-прежнему ощущается внутренняя целеустремленность, а за сдержанностью угадывается несгибаемая воля человека, уверенного в правоте своих убеждений и готового защищать их до конца. Они быстро нашли общий язык. При первом же упоминании Суня о необходимости союза с Советской Россией Ли Да-чжао горячо поддержал его. А на жалобу Суня о недостатке информации о русских делах Ли Да-чжао спросил:

— Вам не попадались, сяньшэн, на глаза корреспонденции Цюй Цю-бо?

Сунь покачал головой:

— Имя- то мне знакомо, но самого Цюй Цю-бо я не знаю.

— Очень жаль, сяньшэн. Цюй Цю-бо — выпускник Национального университета, коммунист. Он жил в Москве в качестве корреспондента одной левой буржуазной газеты. Его корреспонденции пользовались в Пекине большим успехом. Скоро Цюй Цю-бо тоже приедет в Шанхай.

— Слишком уж горячее время стояло в Гуанчжоу, не доходили туда газеты.

— Ну, это можно исправить, — довольно сказал Ли Да-чжао. — Я привез с собой несколько вырезок из газет — «Впечатления о Красной столице» и кое- что еще. Нам, революционерам, следует вооружаться не только пулеметами да винтовками, сяньшэн, — горячо произнес Ли, — идеи, как известно, обладают не меньшей взрывной силой, чем пороховые погреба.

Сунь кивнул, соглашаясь.

Они сидели вдвоем за столиком в кафе «Наньдао».

Это было типичное китайское кафе, одно из тех, которых много теперь расплодилось в приморских городах.

В первом зале, предназначенном для игры в кости, вокруг восьмигранных столов толпилась самая разношерстная публика: мелкие клерки в серых нанковых куртках, торговцы, одетые в кургузые, по колено, халаты, кокотки с повадками скромниц. Юркие, как муравьи, официанты предлагали дешевую смесь рисовой водки с фруктовым соком, благозвучно именуемую «Цветком счастья». Всю эту пеструю, шумную, алчную толпу влекло в «Наньдао» одно — возможность разбогатеть. Владелец и метрдотель «Наньдао», знакомый Суню не менее десяти лет, сам усадил почетных гостей за этот столик во втором зале, открытом исключительно для респектабельных китайцев и редких иностранцев, плененных восточной экзотикой. Здесь было тихо и очень спокойно. Вечерами сюда приходили дельцы, политические деятели, литераторы, военные. Днем же зал пустовал. Сунь Ят-сен и Ли Да- чжао расположились у самого окна под сенью пальмы, растущей в огромной, врезанной в пол кадке. В глубине зала сидел одинокий европеец и в ожидании заказа флегматично изучал похожий на краба черный иероглиф, украшающий подвесной фонарь. Сунь Ят-сен спросил метрдотеля, указав глазами на иностранца:

— Кто это?

— Англичанин, сяньшэн. Говорят, он писатель. Приехал изучать Китай. Да только изучает его у нас в кафе: уже вторую неделю здесь брюки протирает,

— Воображаю, что выйдет из-под пера такого писаки, — презрительно произнес Ли Да-чжао: «В Китае все ходят в долгополых халатах, едят палочками и курят опиум».

— Ничего не поделаешь, массовый читатель за рубежом верит таким писаниям, — грустно вздохнул Сунь Ят-сен. — А что же обед?

Стоящий в сторонке официант тотчас же подскочил к их столику. Розовощекий, проворный, в белой куртке, с готовностью принялся перечислять блюда, предлагаемые в этом кафе самым почетным посетителям.

— Что он говорит? — поинтересовался Ли Да-чжао.

Пекинец, он плохо понимал шанхайский диалект, особенно при быстрой речи. Успев изрядно проголодаться, он поглядывал в сторону иностранца, которому только что принесли огромный поднос, уставленный несколькими десятками фарфоровых чашечек с едой, и голубой чайник с бамбуковой — ручкой, очевидно наполненный рисовой водкой.

Сунь извинился, попросив официанта говорить медленнее, взялся переводить:

— Свинина, тушенная с миндалем, к ней — розовое вино «Лотос», утка подрумяненная, соус коричневый… Мясо, фаршированное грибами, к нему — лепешки кунжутовые с соевой приправой, еще куриное филе, а если господа желают, можно приготовить ростбиф или бифштекс по-английски с жареным луком и картофелем, — это, кажется, все.

— Достаточно и этого! — весело воскликнул Ли Да-чжао.

Заказ принесли молниеносно. Рядом с куайцзами, палочками для еды, положили вилки. Сунь мяса не ел, перед ним стояли пиала с вареным рисом и тарелка с соевым творогом.

— Объясните, господин Ли Да-чжао, — попросил Сунь, возвращаясь к разговору, — как вам удается обеспечить нелегальную работу ваших коммунистических ячеек на Севере, в самом логове реакции?

Ли Да-чжао отложил куайцзы, потянулся за папиросой. Да, пекинским коммунистам приходится не сладко. Сохранить организацию стоит немало трудов.

— Недавно мы устроили большую группу наших коммунистов на железную дорогу ревизорами. Это дало результат: железнодорожники пополнили ряды КПК. Один мой родственник распропагандировал даже трех охранников — из тех, кто сопровождает военные грузы.

Сунь Ят-сен внимательно слушал, думая о том, что сила коммунистов в близости с народом. Он давно уже пришел к выводу, что причина многих неудач и поражений революционеров заключается в том, что Гоминьдан слишком далек от народа, а основную массу его членов составляют люди, уверенные в том, что с завоеванием власти буржуазией революция кончается — начало принимают за конец. Только завоевав власть, можно начинать бороться за то, чтобы избавить крестьян от страха перед грабителями, освободить от необходимости платить непосильные налоги помещикам, — словом, от судьбы, обрекающей китайца жить в нищете и вечной кабале. Но какими путями идти к этой цели? В Пекинском национальном университете, рассказывал Ли Да-чжао, студенты знакомятся с марксистско-ленинским учением. Ли Да-чжао и другие коммунисты университета завели себе твердое правило — при себе нелегальщину не держать — полиции давно знакомы имена Маркса, Энгельса, Ленина. Поэтому частые полицейские обыски, налеты и тайные досмотры, как правило, ничего не дают. Внешне отношения Ли Да-чжао с администрацией университета вполне лояльны. Проректор даже как-то заявил: «Наконец- то в нашей библиотеке приличный заведующий».

— Я тут же не преминул воспользоваться случаем, — лукаво улыбнулся Ли Да-чжао: «А нельзя ли мне немного прибавить жалованья?» Прибавка пошла на покупку нелегальной литературы.

Сунь рассмеялся. Да, союз с такими преданными идее людьми пойдет Гоминьдану на пользу.

— А знаете, товарищ Ли Да-чжао, — сказал Сунь Ят-сен, впервые употребляя слово «товарищ» и делая это с явным удовольствием, — мы должны вместе бороться за новый Китай. Но убедить в этом кое- кого из Гоминьдана будет нелегко. — Суню вспомнился Ван Цзин-вэй, ставший одним из популярных деятелей Гоминьдана, своей изысканностью в одежде и манерами напоминавший оперного певца, уж он-то употребит все свое ораторское искусство, чтобы восстановить против Сунь Ят-сена левое крыло партии. Сунь резко поставил чашку на стол, скомкал накрахмаленную салфетку. — Скажу более: у меня давно зреет желание обратиться за помощью к Стране Советов. Нам нужна ее поддержка в преобразовании Гоминьдана, в создании революционной армии, в организации похода на Север для объединения страны…

— Выходит, сяньшэн, что завтра, на специальном совещании, когда речь зайдет о союзе Гоминьдана с Коммунистической партией Китая и о союзе с Советской Россией, вы поддержите эти идеи?

— Я буду их твердо отстаивать, — пообещал Сунь Ят-сен.

За окнами разливались вечерние сумерки. В зале стали собираться новые посетители. Зажглись фонари, за фикусами и пальмами разместились музыканты. Пора было уходить — время для спокойной беседы кончилось. У самого выхода их остановил писатель- англичанин.

— Если не ошибаюсь, господин Сунь Ят-сен? — Он грациозно приподнял двумя пальцами полотняную шапочку.

— Чем могу служить?

Сухой тон ответа не обескуражил иностранца.

— Правда ли, что вы личный друг Ленина?

— Друг Ленина? Да, это правда.

— Простите, это невероятно!

— Отчего же? Всего хорошего.

— И этот интересуется Лениным, — усмехнулся Ли Да-чжао.

— Сейчас имя Ленина у всех на устах, — серьезно сказал Сунь Ят-сен, опускаясь на сиденье открытой машины, еще не успевшее остыть от дневного солнца. — И, независимо от взглядов, все называют Ленина выдающимся умом нашего времени. Я считаю, что Ленин — величайший человек современной эпохи.

Улица встретила их разноголосым гулом толпы, автомобильными гудками, пронзительными криками разносчиков газет.

«Интересно, — подумал Ли Да-чжао, — перейдет ли Сунь Ят-сен от слов к практическим действиям? Как облегчило бы это борьбу компартии за установление прочного союза с Советской Россией, насколько успешнее можно было бы бороться с внутренней реакцией, с происками империалистов!»

Машина медленно прокладывала себе путь по улицам, переполненным транспортом. «Союз с компартией — хорошо, — в свою очередь думал Сунь, откинувшись на спинку сиденья. — Но как осуществить это в жизни? Ради этого придется выдержать бой внутри Гоминьдана, многие из членов партии и слышать не хотят о коммунистах. Агитировать их за союз с коммунистами все равно что бросать листовки с проповедями стае акул».

— Как коммунист, я хотел бы быть полезен Гоминьдану в реорганизации его на новых началах. Поэтому я прошу вас, сяньшэн, дать мне рекомендацию для вступления в Гоминьдан.

Вот она, первая форма союза! Сунь с волнением посмотрел в открытое лицо пекинца и, чувствуя, как все, что ему пришлось пережить за последнее время, особенно в Гуанчжоу, отодвигается, уступая место приливу новых надежд, крепко сжал руку Ли Да-чжао.

* * *
Домой Сунь Ят-сен вернулся в приподнятом настроении. Он постоял на пороге, для чего-то потрогал завядшие цветы в глиняном горшке и легкой походкой вошел в прихожую. Из крошечной приемной тотчас же высунулась круглая голова с прической бобриком.

— Я давно вас дожидаюсь, сяньшэн.

Ах, этот господин Чан Кай-ши! Со времени возвращения в Шанхай они почти не виделись, если не считать случайных встреч у общих знакомых. О Чан Кай-ши ходят нелестные слухи. Поговаривают о его темных махинациях на бирже, об участии в деле, связанном с фальсификацией курса акций сталелитейных заводов. Цин-лин давно уже перестала нахваливать мужу этого человека. Сунь Ят-сену, находившемуся под впечатлением встреч с Ли Да-чжао, вовсе не улыбалась перспектива провести вечер в обществе Чан Кай-ши. Но он был здесь, и выставить его за дверь не представлялось возможным. Поэтому Сунь нехотя пригласил его в гостиную. Услышав, что Сунь Ят-сен распорядился никого больше не принимать, гость повеселел, уселся в любимое кресло хозяина и стал пристально изучать висевшие на стене гравюры. Эти гравюры подарила мужу Цин-лин ко дню рождения. В гостиной было уютно: буфеты с фарфором и английским серебром, кресла из тонкой золотистой соломки, мраморный камин, на верхней доске его красуется старая фотография маленькой девочки с красивым гордым личиком — такой встретил Сунь Ят-сен свою будущую жену много лет назад в доме ее отца Чарльза Суда…

Рядом с камином лежала охапка дров и стояло ведерко с углем. Чан Кай-ши взялся развести огонь, но оказалось, что у него нет никакой сноровки. Сунь молча наблюдал суетливые старания Чана и видел, что тот волнуется. Так же молча они пили чай. Его заварила и принесла Цин-лин. Глядя на скромно одетую и причесанную молодую женщину, Чан Кай-ши думал о том, что такая жена не станет устраивать мужу скандалы из-за нарядов. Его наложница Ю- фэй носит платья, которые наверняка в десять раз дороже самого лучшего выходного костюма Цин-лин, и, несмотря на это, вечно недовольна. Сегодня они вновь поссорились, хотя в сегодняшней перепалке, если уж быть справедливым, Чан Кай-ши был виноват наравне с Ю-фэй. Началось с того, что, оплачивая ее очередной счет, он обратил внимание на слишком большую сумму.

— Ты не могла бы одеваться немного поскромнее? Ты же знаешь, что сейчас на такие вещи бешеные цены! — раздраженно сказал он наложнице, примерявшей новое платье перед зеркалом. Вместо того чтобы кротко промолчать, Ю-фэй вдруг рассердилась, топнула ногой и в довершение всего швырнула ему в лицо этот наряд из тяжелого атласа с золотой вышивкой.

Чан уже давно навел справки: недаром он дневал и ночевал на бирже. Полученные сведения ужаснули его — цены на шелк, атлас, хлопчатобумажные ткани за последний месяц выросли почти втрое. Деньги через пару недель превратятся в бумажки и будут годиться только на растопку. Надо действовать. Удобный случай — приобрести политический капитал на обесцененные деньги. Он немедленно отправился в банк и потребовал выдачи всей наличности со своего счета. «Купюрами помельче», — приказал он. Уложив деньги в небольшой саквояж, Чаи Кай-ши сел в троллейбус и поехал на Мольер-рю. В троллейбусе было пусто — к этому нововведению в городе еще не привыкли. Чану не сиделось, он едва дождался своей остановки.

Теперь Чан Кай-ши глядел на яркое пламя в камине, ловил его отблеск в глазах Сунь Ят-сена, спокойно выжидавшего, когда же гость объяснит причину своего прихода. Но Чан Кай-ши не спешил. Он намазал вареньем кусочек поджаренного хлеба и стал жадно жевать, запивая крупными глотками чая. Сунь вдруг ощутил острый голод — в кафе он почти ничего не ел, но едва он принялся за еду, как Чан порывисто поднялся с места.

— Я пришел в ваш дом, сяньшэн, по зову сердца.

Сунь Ят-сен с удивлением и легкой насмешкой посмотрел на Чан Кай-ши.

— Я знаю, сяньшэн, сколь тягостно для всех нас переносить потери. А Гуанчжоу — большая потеря. Но ведь борьба на этом не окончена, не так ли? И я, с вашего позволения, тоже участвую в ней. Чан Кай-ши ничего не умеет делать наполовину, сяньшэн, — этой борьбе он решил посвятить всю свою жизнь. Когда-то я говорил вам об этом. Но мне кажется, что, не поручая мне ответственных дел, вы высказываете мне тем самым недоверие. Я не обижаюсь — интересы революции превыше всего. Я знаю, что теперь вы готовите новое выступление, направленное против Чэнь Цзюн-мина. Я готов идти в бой в любую минуту, а пока… — Чан Кай-ши торжественно поднял со стула свой саквояж, — пока я принес деньги, все, что у меня есть. Оружие стоит денег, а касса Гоминьдана пуста… — Чан Кай-ши театральным жестом открыл саквояж и поставил его к ногам Сунь Ят-сена. Сунь, пораженный, смотрел на пачки ассигнаций. Только сегодня утром он ломал голову над тем, где раздобыть денег на поездку своих эмиссаров в Нанкин и Гонконг, на оплату счетов за доставку из Японии нового орудия марки «арисака». Нет, определенно, он был несправедлив к молодому офицеру!

— Благодарю от всего сердца, дорогой Чан Кай-ши! Ценю ваше бескорыстие!

— Революция для меня дороже всего, — с наигранной скромностью произнес Чан.

Проводив Чан Кай-ши, Сунь вышел в сад. Темно, сыро, прелые листья под ногами. Хотел бы он знать, что привлекает в революцию таких людей, как этот. Честолюбие, стремление к власти, корысть или в самом деле ими движут патриотические чувства?

Глава шестая ПОТУХШИЙ ФУДЗИ

— Как вы думаете, преподобный отец, Сунь Ят-сен простит меня?

— Я не судья в таких вопросах, дорогой Миядзаки, но думаю, что да.


Сунь Ят-сен вошел в гостиную. На тумбочке, вплотную придвинутой к полураскрытому окну, стояла одинокая синяя чашка с холодным, еще утренним кофе, а рядом с ней Сунь Ят-сен увидел новенькую библию на китайском языке.

— Что ты там рассматриваешь, Вэнь? — спросила Цин-лин, появляясь в дверях. — А- а, библия… Это отец прислал.

Книга была дорогая, с прекрасными иллюстрациями.

— Куда ты эту библию пристроишь? Опять в приют Святого Иоанна? — сказал Сунь, рассматривая коричневый кожаный переплет.

— На этот раз я подарю ее господину Чан Кай-ши, он любит подарки такого рода, — засмеялась Цин-лин. — Ну, рассказывай поскорее, какие у тебя новости?

Сунь только и ждал этого вопроса. Самым замечательным сегодня было известие о прибытии в Пекин нового полномочного представителя Советской России господина Иоффе.

— …И открою тебе секрет, Цин-лин: советский дипломат побывает у нас в Шанхае. Разумеется, не с официальным визитом — ввиду враждебных отношений Севера и Юта это пока невозможно.

— Он будет здесь проездом?

— Да, по пути в Японию. Туда мы тоже пошлем своего человека, скорее всего Ляо Чжун-кая, — сказал Сунь и вздохнул. — Я и сам бы съездил на острова, хотя бы на недельку…

— Хочешь кого-нибудь повидать в Токио?

— Ты угадала — очень хочу. — Сунь поднялся из-за стола. — Пожалуй, пойду к себе, завтра у меня встреча с крестьянами из Хунани, надо принять их как следует.

— Так кого бы ты хотел повидать в Японии, Вэнь?

— Одного старого друга, мы с ним не виделись вечность, — Миядзаки Торадзо.

В тот самый день, когда между Сунем и Цин-лин состоялся этот разговор, Торадзо стоял в дверях своего дома в предместье Токио и сосредоточенно наблюдал, как хлопья снега устилают каменные плиты дворика и лепятся на голых ветвях яблонь.

Одет Миядзаки легко, не по погоде: халат без подкладки, старые деревянные гэта на босу ногу. Но Торадзо не чувствует холода и сырости. Попыхивает трубочкой, вырезанной собственноручно из корневища старой вишни, и предается раздумьям. Торадзо давно удалился от дел — вот уже два года, как он тяжело болен, а кому нужен больной человек? И как-то незаметно, обретя свободное время, пристрастился к поэзии. Это скрашивало его почти отшельническую жизнь. Вот и теперь, едва лишь первые строфы нового стихотворения стали складываться у него в голове, как все его существо обратилось в зрение и слух. Голый сад, блестящие, с подтаявшим снегом, каменные плиты, серая утренняя дымка на востоке приводили его в необычный трепет.

Утро. Туман серебрится,

Из горных ущелий

Холодом тянет.

Прилежный садовник спешит

Укрыть хризантемы циновкой.

Зимнее солнце пылает,

Но свет далекий не греет…

Гуси кричат за оградой,

Проехал почтарь по деревне.

Хозяйки спешат на рынок,

Стучат по земле их тэта.

Тихое утро, мирное утро

Встает над Японией милой.

Он беззвучно шевелил губами, дальше не клеилось. Не стоит и стараться. Раз не получается, надо отложить до следующего раза.

Миядзаки вынул изо рта потухшую трубку, тщательно выколотил ее и возвратился в дом. Там было тепло. В кабинете в чугунной жаровне пылали угли, на столике — скромный завтрак. Торадзо нехотя съел полчашки остывшего риса и отложил палочки. Сегодня ему нездоровится сильнее обычного. Пожалуй, придется отложить намеченную поездку в храм Двенадцати будд. Жена уехала на Кюсю, в их родовое поместье — старый обветшалый дом, окруженный столетними ветлами. Он достался Торадзо по наследству, как единственному оставшемуся в живых из рода знатных самураев Миядзаки. Жена пишет редко, да и то лишь о сыне. Не думал он, что на склоне лет останется в одиночестве. Горькая доля! Теперь он сочиняет стихи для себя, да еще изучает буддийские догмы, с которыми впервые основательно познакомился, участвуя в выработке «Двадцати одного требования» Японии к Китаю. Мало кому известно, что это Миядзаки принадлежит идея выдвинуть Будду на должность священного патрона японского воинства.

Между тем изучение буддизма внесло некоторое разнообразие в его монотонную, безрадостную жизнь. В 1915 году, когда Япония открыто готовилась аннексировать Китай, Миядзаки было поручено отыскать древние догматы, которые помогли бы поднять в народе патриотические чувства. Буддийская философия временами приобретала над ним непонятную власть. В особенности привлекала Миядзаки мораль раннего буддизма с ее проповедью аскетизма и отшельничества. Но продолжительный голод, нетопленные комнаты, ночные бдения, отказ от общения с родными и близкими обострили болезнь. И все же физические страдания хоть ненадолго, но смиряли мятущийся дух Миядзаки. Дух, томившийся необратимостью времени и несбывшимися мечтами. В такие минуты он брался за писчую кисть и, подражая классикам, легким изящным почерком набрасывал на бумаге четверостишия. Стихами было заполнено несколько тонких европейских тетрадей. Помнится, доктору Сунь Ят-сену нравились многие строки из его ранних стихотворений.

Миядзаки не заметил, как начало смеркаться, — несколько часов просидел он, погруженный в свои думы. Тяжело поднявшись, он пошел включить свет. Лампочка без абажура залила комнату холодным голубоватым светом. Миядзаки застегнул воротник, взял со стола пачку газет и тут же стал просматривать их, как обычно, очень быстро пробегая глазами по заголовкам. «Московский шпион, наживший миллион на перемене желтого цвета кожи на красный, агент Сунь Ят-сен скончался в собственном доме в Шанхае на территории французской концессии». Далее следовал небольшой некролог, составленный в довольно глумливом тоне. У Миядзаки задрожал подбородок. Газета выскользнула из похолодевших рук. Неужто это правда? Нет, это было бы слишком несправедливо! Смерть ошиблась адресом. Ведь это ему, Миядзаки Торадзо, врачи вынесли смертный приговор еще год назад. Но почему Сунь? Он поднял газету. Текст сообщения, набранный крупным жирным шрифтом, поплыл у него перед глазами. Отчего умер Сунь? Разве он был болен? Неужели его убили? А может, вкралась чудовищная ошибка? Немедленно в Шанхай! Куда запропастилось расписание пароходов?

Только в Шанхае Миядзаки пришел в себя. Какое счастье! Сообщение о смерти Сунь Ят-сена оказалось очередным злостным выпадом империалистической прессы.

Сняв номер в гостинице, он поехал на Мольер-рю.

— Разрешите мне, госпожа Сун, войти к вашему мужу без доклада, — попросил он. Цин-лин понимающе кивнула. Торадзо тихо постучал в дверь кабинета.

— Входите же, не заперто! — крикнул Сунь, но стук повторился. Делать нечего, он подошел к двери, рывком открыл ее и остановился, не веря своим глазам. Сам Миядзаки Торадзо, о котором он неотступно думал последнее время, стоял на пороге. Сутулый, худой, в мешковатом клетчатом пальто. При ярком свете электрической лампы его лицо казалось особенно высохшим, а кожа прозрачной. Миядзаки неуверенно улыбнулся. Они обнялись. Обессиленный волнением, тяжело дыша, Торадзо опустился на кушетку перед жаровней. Некоторое время Сунь и Торадзо сидели молча, привыкая к тому, что они рядом.

— Ну рассказывай о себе, мы так давно не виделись, — первый заговорил Сунь.

— Нет, нет… Обо мне — после.

-. Ну хорошо. Как поживает господин Инукаи Цуёси, ты часто видишься с ним в Токио, Торадзо? — спросил Сунь.

— Редко. Я, знаешь ли, болен, а у здоровых людей не часто возникает потребность в общении — с больными. Какой от меня теперь толк?

— Мы с тобой еще поживем, брат мой. Ты позволишь мне тебя послушать?

— А- а, — вяло отмахнулся гость, протягивая ноги к теплу, — я убежден, в лекаре нуждается не мое бренное тело, а моя душа. Тяжело что-то у меня на сердце последнее время…

— В этом случае, как и при заболевании тела, следует выяснить причину, — улыбнулся Сунь и встал, чтобы притворить поплотнее окно.

Миядзаки не сводил с Суня глаз, крепко сцепив сухие костлявые руки.

— В мире царит несправедливость, так было всегда, так есть и так будет. Люди только зря тратят силы на бесполезную борьбу, на сопротивление этой несправедливости. Не лучше ли уйти в себя, создать собственный мир, жить так, чтобы достичь нирваны?

Сунь Ят-сен понимал, что сейчас его другом движет неодолимая потребность высказать наболевшее, но, слушая, — ужасался, каким одиночеством, безнадежным, трагическим одиночеством веяло от этих горьких слов! Миядзаки снова заговорил:

— Как это непереносимо тяжело вечно быть не самим собой. Путы, навязанные в молодости, лишили мою жизнь радости… Но надеюсь, что после смерти меня ожидает иная доля…

Сунь подумал: «После смерти не будет ничего. Пустота. Тлен».

— Выходит, в буддизме ты черпаешь решение всех земных проблем?

— Ну да, — кивнул Торадзо, — буддизм — это то, что нужно всем нам.

— Прости, друг, но мне буддизм напоминает пейзаж японской кисти: всю его площадь обычно занимают дожди и туманы, и только где-нибудь в уголке дерево сосны или сливы говорит о том, как прекрасна жизнь, как удивителен мир, скрытый дождями и туманами. А буддизм заслонил от тебя и этот малый утолок. К тому же, буддизм призывает к пассивности, а это, Торадзо, очень опасно, поверь мне!

— Ты бы дал мне закурить. В спешке я забыл дома табак.

— Разве ты куришь? Тебе же нельзя!

— Прошу тебя…

Сунь достал из ящика стола плоский серебряный портсигар, в котором держал папиросы для гостей. Миядзаки взял папиросу, выкрошил табак, набил им свою трубку. С жадностью втянул в себя тонкий запах с едва заметной примесью сандала. Хорошо!

— Я часто спрашивал себя, что можем мы сделать для других, если с рождения обречены на смерть, на уход в небытие? И понял: ровным счетом ничего. А буддизм дарует нам надежду на посмертное блаженство.

— Человеческий век короток, — с болью сказал Сунь Ят-сен, — почему же, дорогой друг Торадзо, почему даже в этот малый срок, отведенный человеку природой, он должен переносить голод, и муки, и унижения? И отчего ум твой на заре нашей дружбы занимало иное — учение Генри Джорджа, например?

— А сам ты, Сунь, разве до сих пор преклоняешься перед Генри Джорджем?

— Гм… Нет. Признаю, его рецепт — твердая цена на землю — казался мне когда-то панацеей от всех бед в деревне. Теперь же я уверен, что, прежде чем заводить речь о цене, крестьянин должен иметь землю. Кусок собственной земли и никакой арендной платы. Возьмем Россию. Там крупные землевладельцы уничтожены, каждый пахарь возделывает собственное поле. Разве это не самый справедливый метод решения аграрного вопроса?

— Выходит, Генри Джорджа побоку?

— Выходит, что побоку, Торадзо.

— Вот видишь, Сунь, произошла переоценка ценностей, как говорят англичане. У тебя теперь на языке твоя Россия, у меня — мой буддизм. Мы с тобой квиты, Сунь.

— Да, мы очень изменились, и по-разному, — в раздумье произнес Сунь Ят-сен, — это случилось потому, что по жизни мы шли разными путями.

— В душе у меня все перегорело, пустыня. Я живу в ожидании, когда чахотка расправится со мной.

Сунь снова сел рядом с Торадзо и взял его за руку.

— Ты спросил, почему я исповедую буддизм, — продолжал Миядзаки. — Да ведь сама жизнь — это заведомо проигранная игра. Жить — удел несчастных. Куда лучше — не жить.

— Жизнь — проигранная игра? Да ты вспомни жизнь доктора Сунь Ят-сена. Разве мало ударов нанесла она ему? А он должен был подниматься и, забыв боль и усталость, идти вперед.

— А я устал, — произнес Миядзаки тихо. — Послушай:

Я — как равнина, битая дождем,

Я — холм, от ветров одряхлевший.

Погасший Фудзи — тоже я,

От дум и горя поседевший.

— Ты пойми, пойми, — заговорил он, перехода на горячечный полушепот, — я давно не верю ни в прогресс, о котором мы с тобой когда-то спорили, ни в справедливость. Мой мир только во мне. Ты помнишь, Сунь, и я когда-то верил в революцию. Верил, да только разуверился. Великая революция — это кровавая бойня. Разве Ниппон, моя благословенная родина, не считает войну самым выгодным национальным предприятием? Наш Генеральный штаб составляет планы войн регулярно через каждые десять лет. Ты помнишь девяносто четвертый год? А кампанию против России в 1904-м, Шаньдун в четырнадцатом? Конечно, в современном мире смерть несут подводные лодки и самолеты. Но ими управляют солдаты. Мне пятьдесят, дорогой Сунь, и я успел убедиться, что даже нечеловеческие усилия изменить жизнь к лучшему не приводят к желаемому результату. Вот ты борешься всю свою жизнь. А разве тебя не предают всю жизнь? Так уж устроен мир. От войны к войне, от одной гибели к другой. Я тебе не рассказывал, как один из моих братьев, Хачиро, был убит в юности? Он повел маленький отряд безземельных самураев против правительственных войск. И они, наемные убийцы, изрубили его мечами на куски. И это, по-моему, более завидная участь, чем прожить столько лет, и так, как я. Хочешь, Сунь, я расскажу тебе все, — с внезапной решимостью заключил он, — я уверен, в этом мире нам больше не встретиться.

Волнение подняло Миядзаки с места. Едва волоча ноги, он подошел к столу и взял еще одну папиросу. Голос его звучал отрывисто. Да, в то время, когда они впервые встретились, Миядзаки уже состоял в организации «Черный дракон». И вел тайную борьбу за аннексию Китая, а значит, выступал и против своего друга Сунь Ят-сена.

— Что же ты молчишь, Сунь? — Миядзаки придвинулся к Суню вплотную.

— Бедный мой Торадзо! — тихо произнес Сунь. — Если это признание — источник твоей душевной боли, забудь о нем! Я давно догадался, что в жизни тебе было уготовано не то место, которое бы ты выбрал, будь твоя воля.

— Ты прощаешь мне? — Торадзо заглянул Суню в глаза.

Ответ друга ошеломил его.

— Разве я судья тебе? Я ведь знаю и люблю другого Торадзо, того, кто не раз выручал меня из беды, человека благородного и самоотверженного, которому я бывал обязан жизнью. И давай больше не возвращаться к этому разговору. Посмотри лучше, какая за окном красота!

Сунь погасил свет и поднял штору. Их взорам открылась зимняя ночь в дымке легкого тумана.

— Жизнь вечна, дорогой Торадзо. К вечности идет человек, который живет для других.

— Нам опять не по пути, — усмехнулся Торадзо. Он уже пришел в себя от этого разговора, к которому так долго готовился, и сейчас испытывал легкое разочарование от великодушия друга. — Скоро мне собираться в дорогу, откуда нет возврата.

— Бросил бы ты толковать о смерти. Оставайся у меня в Шанхае. В моем доме тебе будет хорошо.

— Спасибо. Я не могу. Скоро приезжает с Кюсю мой сын.

— А жена?

— Не знаю. Вряд ли. У нее есть все основания не страдать по мне. Слишком много горя причинил я ей в свое время.

Они продолжали стоять у окна в темной комнате. Начинало светать. Скоро утро, а с ним — разлука. И каждый из них знал, что уже навсегда.

Последняя весна

За многие века мировой истории появились тысячи вождей и ученых с красивыми словами на устах, которые никогда не проводились в жизнь. Ты, Ленин, — исключение. Ты не только говорил и учил, но претворил свои слова в действительность. Ты создал новую страну. Ты указал нам путь для совместной борьбы. Ты встречал на своем пути тысячи препятствий, которые встречаются и на моем пути. Я хочу идти твоим путем, и хотя мои враги и против этого, но мой народ будет меня приветствовать за это…

Сунь Ят-сен

Глава первая КРАСНЫЙ КАНТОН

…Переговоры с Советами подведут доктора Суня к последней черте.

…Хорошая порция горячего свинца образумила бы друга Кремля и послужила бы предостережением левым гоминьдановцам и коммунистам. Рано или поздно, а красный Кантон будет уничтожен!

…Ляо Чжун-кай, ближайший помощник Сунь Ят-сена, опять вызвал возмущение респектабельной публики, потребовав на митинге в городском театре единодушного одобрения курса левого руководства Гоминьдана на союз с Советской Россией. Надо полагать, что Гоминьдан не пойдет на поводу у левых и найдутся люди, сумеющие заткнуть им рот…

Из буржуазных газет


Южное правительство заняло в Гуанчжоу старинный одноэтажный особняк на одном из холмов в районе Сигуань. Тут же поселился и Сунь Ят-сен с Цин-лин, на другой половине дома.

В приемной тихо, прохладно. В низких серебряных вазочках свежие цветы — их аккуратно меняет Цин-лин. На полу тростниковые циновки. В простенке между окнами большой портрет Ленина.

Сунь недавно вернулся из города. Новости были плохие: Чэнь Цзюн-мин готовится двинуть войска на Гуанчжоу. С Севера грозят У Пэй-фу и Цао Кунь[29]. Япония наотрез отказалась вернуть Китаю Люйшунь и Далянь.

Но сегодня Сунь ждал своего нового политического советника и крепко надеялся на эту встречу. Лев Карахан[30], рекомендуя его, писал Сунь Ят-сену: «Тов. Бородин — один из старейших членов нашей партии, много лет участвовавший в революционном движении в России. Считайте, пожалуйста, т. Бородина не только представителем правительства, но и моим личным представителем, с которым Вы можете говорить так же дружественно, как со мной».

Через пятнадцать минут Бородин будет здесь. Немного волнуясь, Сунь Ят-сен наглухо застегнул френч.

Русский большевик оказался высоким, широкоплечим человеком. Его лицо, крупное, худощавое, казалось грубо высеченным из камня — так резки были его черты. Острые, небольшие глаза, твердая складка губ под нависшими усами и, совершенно неожиданно, детская ямочка на крутом, гладко выбритом подбородке.

Они сидят в гостиной друг против друга.

Двери на веранду широко распахнуты, и Бородину видно, как жена Сунь Ят-сена госпожа Суп Цин-лин вместе с Хэ Сян-нин, женой Ляо Чжун-кая, готовятся к небольшому приему.

— Прошу к столу, — мягко выговаривая английские слова, приглашает Цин-лин, появляясь в комнате. — Думаю, что за чаем беседа потечет живее.

Михаил Маркович улыбнулся. Он сразу почувствовал себя своим среди этих людей.

Они перешли на веранду. День — на редкость сухой и прозрачный, а ведь стоит октябрь. На столе блестящий серебряный чайник, а рядом с ним — фарфоровый и такие же голубые чашки. Над стеклянной вазочкой с сиропом гудит пчела. Вокруг стола плетеные бамбуковые кресла. «Уютно и приветливо», — думает про себя Бородин.

Он одет, несмотря на жару, в темный костюм с жилетом, подбородок упирается в туго накрахмаленный воротничок. Разговор продолжается и на ходу. Учитывает ли новый советник сложность обстановки на Юге?

— Конечно, — уверенно отвечает Бородин Сунь Ят-сену.

Они садятся к столу, поднимают крошечные чашечки с рисовой водкой. Чашечка так мала, ровно на один глоток, и так хрупка, что Бородин боится ее раздавить своими грубыми рабочими пальцами.

— В Гуанчжоу чудесный климат, — говорит он, любуясь яркой зеленью сада, — а я представлял себе, что у вас тут бесконечные дожди.

— Ваши представления с истиной не расходятся, мистер Бородин, у нас часто бывают грозы и тайфуны. Вам будет здесь нелегко, — многозначительно отвечает Сунь Ят-сен.

Ляо Чжун-кай в подтверждение его слов кивает головой. Бородин понимает: оба подразумевают под этими словами не только влажный кантонский климат, плохо действующий на новичка, но и сложную обстановку в городе, в провинции и в самом Гоминьдане. О многом Бородин был, конечно, достаточно осведомлен, но всей запутанности и сложности положения он еще себе не представлял.

— Ну, коли речь идет о знаменитых водяных кантонских смерчах, то это не так уж страшно. — И в самом деле, в жизни Бородину пришлось повидать немало. Куда только ни забрасывала его судьба! Рига, Женева, Стокгольм, Лондон, Бостон, Чикаго… Едва в июле 1918 года он возвратился в Москву и начал привыкать к новому облику города, как по поручению партии вновь выехал в США с письмом Ленина к американским рабочим. Что же касается Гуанчжоу, то это не самое страшное место на земном шаре.

— Вот и отлично! Я так ждал вашего приезда, — признался Сунь Ят-сен и неожиданно улыбнулся, весело и задорно. — Что же это получается, мистер Бородин! Мы с вами беседуем по-английски, иначе говоря, на языке империалистов, наших колонизаторов. И впервые английский язык служит делу китайской революции: он служит средством передачи нам русского революционного опыта.

Все рассмеялись.

— Кстати, — уже серьезно продолжал Сунь Ят-сен, — расскажите-ка нам о Москве, но прежде всего о товарище Ленине. Что, Владимир Ильич очень болен? II поподробнее, пожалуйста. Я интересуюсь этим и как врач.

Бородин помрачнел. Когда он собирался в Китай, здоровье Ленина, подорванное напряженнейшим трудом и тяжелым ранением в 1918 году, резко ухудшилось.

— Ленин все еще болен. Когда я уезжал, он находился на лечении в Горках под Москвой.

На веранде стало тихо. Неслышно подошла и опустилась на стул рядом с Бородиным Цин-лин. Хэ Сян-нин присела на подлокотник кресла, занятого ее мужем Ляо.

Сунь Ят-сен задавал Бородину, должно быть, слишком профессиональные вопросы. Бородин затруднялся на них ответить. Это было естественно: ведь Бородин не врач. Но зато он рассказал несколько эпизодов, которые поразили Суня.

В мае восемнадцатого года Ленин настоял на строгом выговоре управляющему делами Совнаркома за то, что тот самовольно повысил Ленину зарплату. В день своего пятидесятилетия Ленин прервал хвалебные выступления соратников и строго предупредил коммунистов относительно опасности, которую таит в себе зазнайство.

— Ленин отстаивает нашу миролюбивую внешнюю политику. Он — за деловые связи со всеми странами. Но это не означает потери революционной бдительности. Ленин неустанно призывает нас быть намеку, крепить оборону Страны Советов.

«Да-да, — думал Сунь, цепко схватывая суть рассказа Бородина, — Гоминьдану тоже нужна собственная революционная армия, подобная Красной Армии, которую создала у себя Страна Советов. Не наемники, воюющие ради денег, а преданные революции солдаты должны встать под ее знамена. И, как воздух, нужны сейчас военные кадры».

— Мы организуем военную школу, которая будет готовить офицеров, — заявил Сунь Ят-сен, — Я много думал об этом и даже намеревался сам стать во главе такой школы. — Он обвел взглядом веранду и только тут заметил, что появились Ху Хань-минь, Чан Кай-ши и Ван Цзин-вэй. Когда они успели войти? Сунь перехватил напряженный взгляд Чан Кай-ши.

— Мы будем учиться у Советской России, — твердо заявил Сунь Ят-сен, стараясь не замечать кислой гримасы Ху Хань-миня. — Если, конечно, мы хотим успешно завершить революцию.

Через некоторое время Сунь Ят-сен официально назначил Бородина главным политическим советником по реорганизации Гоминьдана.

Решение Сунь Ят-сена встретило глухое, но упорное сопротивление правых. При первой же встрече с Ху Хань-минем Сунь Ят-сен объявил ему, что просил товарища Бородина, опытного партийного работника, стать инструктором Гоминьдана и помочь партии овладеть русскими революционными методами борьбы, реорганизовать Гоминьдан так, чтобы он шел в союзе с китайскими коммунистами, ориентируясь на помощь Советской России. А если правые будут ему ставить палки в колеса и по-прежнему настаивать на разрыве с коммунистами, он распустит Гоминьдан, а сам вступит в ряды Коммунистической партии Китая. Вот так, а уж у Сунь Ят-сена слово твердое!

Решительность Суня произвела впечатление. Ху Хань-минь попытался изобразить дело так, будто Сунь сделал это в сильной запальчивости, но некоторое время правые все же не отваживались в открытую выступать против Бородина, несмотря на то что с его приездом намерение Сунь Ят-сена осуществить реорганизацию партии значительно окрепло.

Началась подготовка к первому съезду Гоминьдана. Обстановка на Юге оставалась сложной. Старый ненавистный противник, предатель Чэнь Цзюн-мин, атаковал вдруг Шилун, а оттуда до Гуанчжоу — рукой подать. В любую минуту следовало ждать нападения. Сунь рассчитывал на авиацию — армия была слишком малочисленна. Но в последний момент подвели американцы. Впрочем, «подвели» — мягко сказано. Обманули! Вместо бомб они продали правительству Сунь Ят-сена несколько ящиков с болтами.

Америка, Франция, Англия вообще заняли недвусмысленную позицию: продолжая собирать таможенные налоги в свою пользу, часть, причитающуюся Китаю, они пересылают в Пекин, который использует эти средства против революции. Не пора ли положить конец такой политике?!

Внутри партии ситуация не легче. На фронте, по крайней мере, знаешь, где свой, а где враг. Здесь же за громкой революционной трескотней не всегда распознаешь трусость и склонность к ренегатству. А разоблачить их еще сложнее.

Особенно тревожило Сунь Ят-сена поведение Ху Хань-миня и Ван Цзин-вэя. Эти двое не выносят друг друга, ни один из них не упустит случая позлословить на счет другого. Дело дошло до склок. Ху Хань-минь, узнав, что Ван, подчинившись прихоти своей богатой супруги, провел ее делегатом на съезд, во всеуслышание заявил, что этому прощелыге Вану осталось только одно — сделать своим флагом женину юбку. Ван Цзин-вэй молча проглотил обиду, но через несколько дней по рукам пошла карикатура с изображением летучей мыши, нацелившейся на мешок с долларами. Летучая мышь имела удивительное сходство с Ху Хань-минем…

Но в то же время эти, казалось бы, два непримиримых противника проявляли трогательное единодушие во всем, что касалось нового курса Гоминьдана. С каким жаром Ван Цзин-вэй пытается втолковать Сунь Ят-сену, что коммунисты непременно взорвут Гоминьдан изнутри, и с каким пылом вторит ему Ху Хань-минь, проповедующий, что пример России нанесет удар интересам нации… Сунь часто думал о причинах, сближавших этих двух лидеров — левого и правого крыла Гоминьдана, и все больше убеждался в том, что это не что иное, как контрреволюционность. Правда, противники реорганизации еще не выступали в открытую. Ни на собрании районных комитетов Гоминьдана, ни на заседании Центрального исполнительного комитета партии, ни даже на большом митинге гоминьдановцев, прошедшем в общественном саду Гуанчжоу. Наоборот, они нахваливали Бородина с преувеличенным усердием, обрушив весь удар на Ляо Чжун-кая. По мнению правых, Ляо слишком усердствует в проведении экономических мероприятий, облегчающих жизнь рабочих и крестьян. То, что пристало такому лидеру, как Сунь Ят-сен, вовсе не позволительно «этому горбоносому выскочке», твердили они.

«Что значит облегчить жизнь рабочих и крестьян? На какие средства? У самого Ляо за душой нет ни гроша, а в наши карманы заглядывать нечего! В конце концов, это просто неприлично!» — услышал как-то Сунь Ят-сен разговор между Ху Хань-минем и его братом Ху И-шэном.

До жены Ляо Хэ Сян-нин доходили слухи, что на мужа готовится покушение. Она категорически потребовала, чтобы Ляо взял себе постоянную охрану. Но Ляо Чжун-кай только отмахнулся. Разве меры предосторожности могут спасти в таком случае? Пришлось вмешаться Сунь Ят-сену и настоять, чтобы у Ляо был постоянный охранник[31].

Возвращаясь домой в своем новеньком черном лимузине, Чан Кай-ши думал о том, что скоро придет и его время. Если Сунь Ят-сен поставит Чана во главе хорошо вооруженной армии, он сумеет завоевать весь Китай. Только долго ли еще ждать этого удобного момента?! Может быть, накануне съезда Гоминьдана убрать самого Сунь Ят-сена? Что на него готовится покушение, Чан Кай-ши догадывался по двусмысленным недомолвкам, которые позволяли себе в его присутствии Ван Цзин-вэй, Ху Хань-минь и кое-кто из их окружения. Но даже если это случится, что это даст Чан Кай-ши? Гоминьдан, конечно, возглавит этот прилизанный Ван Цзин-вэй, похожий своими манерами на оперного певца. Правда, у этого «оперного певца» огромные связи в политических и деловых кругах Японии. Но еще неизвестно, как он посмотрит на выдвижение Чан Кай-ши. Интуиция подсказывала Чану, что Ван Цзин-вэй поостережется доверить ему армию. Следовательно, чтобы не потерять с таким трудом достигнутого положения, ему, пожалуй, выгоднее придерживаться прежнего курса.

Вечером Чан позвонил Ляо Чжун-каю и договорился с ним о встрече. «Ходят слухи, — заявил он ему на другой день, — что нашего Сунь Ят-сена попытаются убить перед началом съезда. Я приму меры для усиления охраны, а уж вы, господин Ляо, позаботьтесь, чтобы в здание, где будет проходить съезд, не проник никто из посторонних».

Яркий, веселый занимался в тот день рассвет над Гуанчжоу. В подъезде здания, где собирались делегаты первого съезда Гоминьдана, патруль задержал женщину. Обыкновенная пожилая кантонка в сером халате и туфлях на белой матерчатой подметке. Ее делегатский мандат — серебряная пластинка с иероглифами — оказался грубой фальшивкой.

Задержанную ввели в сторожевой павильон, она неуловимо быстрым движением сунула руку за пазуху.

— Бомба! Берегись! — испуганно крикнул молоденький патрульный, шарахаясь в сторону. Солдаты бросились врассыпную. Воспользовавшись этим, женщина ринулась назад, к выходу, который остался свободным. Скорее всего, ей удалось бы скрыться, не налети она на Ляо Чжун-кая. Мгновенно оценив ситуацию, он вскинул наган-самовзвод и спустил курок. Вскрикнув от боли, женщина упала на каменные плиты двора. Высвобождая гранату из ее судорожно сведенных пальцев, Ляо увидел седые пряди в толстом жгуте ее волос.

— Эй вы, храбрецы! — сердито крикнул Ляо солдатам. — Чем зря глазеть, перевяжите лучше ей руку.

— Виноваты, господин начальник, растерялись, — отозвался пожилой солдат, отводя глаза в сторону.

В сторожевом павильоне Ляо Чжун-кай лично допросил задержанную. Она довольно быстро пришла в себя, жадно выпила воды и, покачивая забинтованную руку, словно ребенка, стала рассказывать. Граната предназначалась для президиума съезда, а бросать гранаты она умеет метко, просто ей сегодня не повезло.

— Скажи нам, женщина, сколько монет ты получила за свое черное дело? Ведь не сама же ты до него додумалась, — поинтересовался полицейский комиссар.

Арестованная равнодушно посмотрела на него, затем с явным сожалением стала разглядывать подол халата, забрызганный кровью.

— Деньги я отдала брату, его семья с голода помирает в деревне, а старика отца уже месяц держат в плавучей тюрьме. — Она скорбно поджала губы и больше не проронила ни слова…

Из-за этого происшествия Ляо Чжун-кай появился в зале для заседаний только после перерыва.

На деревянной галерее у южного входа в зал толпились корреспонденты, китайские и иностранные, фотографы и даже один или два кинооператора.

Внизу, у галереи, за длинным столом президиума Ляо увидел Сунь Ят-сена. К свободному месту рядом с ним пробирался Бородин. Он явно был чем-то озабочен. «Большевик!» — отчетливо пронеслось по залу. Ляо с трудом протискивался через переполненный зал к столу президиума. Он сел на свое место, где была закреплена табличка с его именем. Сунь Ят-сен заметил появление Ляо и кивнул ему. Он только что закончил свою приветственную речь съезду, и бурная реакция, вызванная ею, еще не улеглась. В самом центре зала, привлекая всеобщее внимание, группа молодых делегатов громко скандировала: «Да здравствует три установки Сунь Ят-сена! Да здравствует союз с Советской Россией! Да здравствует союз с Коммунистической партией Китая! Да здравствует союз с рабочими и крестьянами!» В этой группе Ляо Чжун-кай разглядел Цюй Цю-бо, того самого журналиста, который год назад вернулся из Москвы. Теперь он был деканом факультета общественных наук в университете, который открылся летом прошлого года в Шанхае. Среди профессоров и в администрации университета было много коммунистов.

Место Ляо оказалось рядом с Ли Да-чжао. Пекинец коротко кивнул Чжун-каю, придерживая рукой расшатанную дужку очков.

— Как прошло открытие? — спросил Ляо. Не отрывая глаз от зала, Ли ответил:

— Торжественно и приподнято. Делегаты стоя трижды поклонились знамени Гоминьдана и один раз — Сунь Ят-сену. Потом оркестр исполнил гимн, а потом начались поздравительные речи.

Ляо Чжун-кай едва сдерживал себя, чтобы не рассказать Ли Да-чжао про женщину с бомбой, но он понимал, что такая новость может внести переполох.

В зале наконец установилась тишина. И вдруг Ляо заметил, что Ли Да-чжао чем-то встревожен. Он хмурился и напряженно всматривался в зал. Ляо проследил за его взглядом и увидел, что он смотрит на Фэн Цзы-ю, одного из ярых правых. Лицо у того исказилось, он весь подался вперед. Подняв над собой сжатые кулаки, он вдруг пронзительно крикнул: «Долой коммунистов! Долой большевиков!» А кто это рядом с Фэном? Кажется, Чан Кай-ши? Конечно, это он в своем щегольском френче и гоминьдановском широком галстуке, это его характерная поза — развалился на стуле, — и палец о палец не ударит, чтобы заткнуть крикуну рот. Кто-то по соседству сделал попытку урезонить грузного, побагровевшего от крика Фэна, но тот не унимался. Сзади к нему подскочил Цюй Цю-бо, схватил за плечо. Фэн взвизгнул: «Ах ты, большевик! Будь проклят, продажный бандит!» Ляо видел, как Сунь Ят-сен, изменившись в лице, покосился на Бородина и проговорил что-то, но Бородин, плотно сжав губы, продолжал смотреть прямо перед собой. Ляо Чжун-кай недоумевал: почему Сунь Ят-сен не оборвет Фэна? По залу кое-где уже пополз смех; зазвучали негодующие возгласы. И вдруг понял — Сунь хочет, чтобы основная масса делегатов сама дала отпор Фэну. Это было рискованно, своего «оратора» могли поддержать правые. Но вдруг Сунь Ят-сен решительным жестом оборвал Фэна.

— Прошу внимания, господа! — Сунь позвонил в бронзовый колокольчик. Ляо хорошо видел сбоку, как бьется внутри колокольчика длинный язычок. — Господа, уважаемые делегаты! Я настаиваю на своей точке зрения — союз с коммунистами необходим Гоминьдану, как воздух. В трудный час все прогрессивные силы Китая должны находиться в едином строю. Но если, — он сурово посмотрел в сторону правых, — если кому-то из сидящих в этом зале коммунисты не по нутру, таких мы не задерживаем. Господа антикоммунисты могут покинуть съезд!

Зал замер. Такого поворота никто не ожидал! Сунь Ят-сен долго искал в кармане носовой платок — лоб его покрылся испариной, его охватило сильное волнение — вдруг найдутся такие, встанут и уйдут?

Бесцельно перекладывая на столе какие-то бумаги, он украдкой поглядел на Бородина. Бородин перехватил взгляд и коротко, но довольно громко бросил по-французски: «На войне как на войне».

Спокойствие Бородина передалось и Сунь Ят-сену. Тем временем в зале постепенно устанавливалась тишина, и даже Фэн Цзы-ю больше не позволял себе выкриков. Только при оглашении Манифеста Гоминьдана он демонстративно вышел из зала. Глядя, как Фэн шагает к выходу, высокомерно неся свою массивную голову с двойным подбородком, Сунь Ят-сен припомнил другую сцепку, которая произошла много лет назад. Собрание в Токио, Лян Ци-чао, его короткую, свиным хвостиком, косичку. Он тоже выкрикивал лозунги против революционеров. Много воды утекло с тех пор, а борьба за новый Китай продолжается. Сегодня, когда он ехал на съезд, кантонцы провожали его приветственными возгласами и забрасывали его машину цветами. Из окон домов свешивались яркие ткани и белые куски материи с иероглифами пожелания долголетия. И всюду люди, толпы людей… Народ верит в него. В те минуты он особенно остро осознавал то, что Гоминьдан до сих пор не сделал всего, что должен был сделать, чтобы хоть немного улучшить жизнь этих людей. Но разве можно хотя бы накормить их досыта, когда милитаристы разрывают страну на куски, давят крестьянство налогами и поборами, а капиталисты на заводах и фабриках выжимают из рабочих последние соки? Пока Китай не станет единым и независимым государством, изменить что-либо невозможно. Но вместо того чтобы все силы отдать на достижение этой цели, приходится растрачивать их на внутрипартийную борьбу. Сунь заметил, что кое-кто из делегатов посматривал на удалявшегося Фэна с нескрываемым сочувствием. Ху Хань-минь, потянувшись к Суню из второго ряда президиума, громко произнес:

— Этак мы весь съезд разгоним.

— Один Фэн — это только один Фэн, — ответил Сунь, но он и сам знал, что это далеко не так буквально; вон в четвертом ряду о чем-то переговариваются правые. Они явно что-то замышляют.

В перерыве Сунь Ят-сен подозвал к себе Ляо Чжун-кая.

— Видишь, в том углу? Один из вожаков правых, Дай Цзи-тао, собрал вокруг себя толпу. Интересно, за что он там агитирует?

— Известно за что! Готовит нового крикуна. — Ляо только что собирался выйти и проверить патрули, хотя по договоренности этим должен бы заняться Чан Кай-ши. Но он, конечно, куда-то исчез.

— Я сейчас вернусь, сяньшэн.

— Нет, Ляо, — удержал его Сунь Ят-сен, — не уходи, нам лучше дернуться друг друга. Как бы правые не устроили нам обструкцию. Пойдем со мной, я хочу преподать им небольшой урок.

Сунь обернулся к столу президиума, где все еще сидел Бородин, и негромко окликнул его:

— Мистер Бородин, прошу вас на минуту! Когда Сунь Ят-сен в сопровождении Бородина и Ляо Чжун-кая пересекал зал, Ляо успел заметить в толпе Чан Кай-ши и сделать ему знак. Чан Кай-ши, поправляя на ходу свою новенькую портупею, последовал за ними. Они подошли к Дай Цзи-тао. Тот вежливо склонил голову перед Сунь Ят-сеном.

— Знакомьтесь! Господин Дай Цзи-тао — мистер Бородин, советник Гоминьдана по политическим вопросам.

Дай Цзи-тао почтительно пожал протянутую ему руку, словно никогда и не протестовал против союза с Россией. Разговор пошел вокруг последних международных событий. Выбрав подходящий момент, Сунь Ят-сен сказал, словно невзначай:

— Господин Бородин, органы, подобные российским советам, будут, конечно, неизбежно созданы и в других странах, например у нас в Китае?

— Это чрезвычайно интересно! — оживился Дай Цзи-тао. — Вы, господин политический советник, очевидно, порекомендуете нам создавать советы по российскому образцу немедленно?

Не позднее вчерашнего вечера у Бородина с Сунь Ят-сеном состоялся большой разговор именно на эту тему. Бородин про себя улыбнулся, разгадав маневр Суня.

— Нет, господин Дай Цзи-тао, решать вопрос о форме власти — дело самих китайцев, тут мы никаких рекомендаций не даем. Сама жизнь подскажет, какая форма власти вам наиболее подходит.

— Но ходят слухи, — упорствовал Дай Цзи-тао, — что сяньшэн готов выделить уезд, где бы коммунисты произвели эксперимент с советами, попробовал бы, так сказать, пересадить их на китайскую почву.

— Верно, — откровенно признался Сунь Ят-сен, прежде чем Бородин успел ответить, — у меня была такая идея, но господин Бао Ло-тин доказал мне, что для советов эта самая китайская почва пока еще не готова.

— А, пока не готова… — пробормотал Дай Цзи-тао и недоверчиво посмотрел на Бородина, Бао Ло-тина, так называли его китайцы. В душе Дай Цзи-тао, как и другие члены правой группировки Гоминьдана, не доверял ни ему, ни Сунь Ят-сену. «Все это козни проклятых большевиков», — повторял он себе, не подозревая, что употребляет ходячее выражение империалистической прессы.

Съезд продолжался.

* * *
25 января, в самый разгар работы съезда, из Москвы пришло горестное известие: умер Владимир Ильич Ленин.

Гуанчжоу погрузился в глубокий траур. На административных зданиях приспущены флаги. Широкая белая траурная лента опоясала дом, где проходил съезд Гоминьдана. В зале рядом с трибуной поставили огромный портрет Ленина в рамке из живых цветов. Тишина. Только в ряду, где сидела Хэ Сян-нин и другие делегатки, слышались сдавленные рыдания. Трижды низко поклонившись портрету, Сунь Ят-сен взошел на трибуну. Никогда еще ему не было так трудно владеть собой. Хотелось сказать о Ленине самое главное, самое важное.

— Только что получено сообщение представителя России о том, что скончался глава русского правительства — Ленин. Это известие наполняет нас чувством глубочайшей скорби… Ленин — это великий организатор революционных побед, гении революции, замечательный образец революционера. И вот Ленина не стало. Какие же мысли рождает у нас его образ и какой урок мы должны извлечь для себя, думая о нем? Мне кажется, что революционная партия Китая может извлечь немалый урок. В чем же его смысл? В том, что мы должны укрепить фундамент нашей партии и сделать ее такой же хорошо организованной и сильной, как революционная партия России. Такова и цель настоящего съезда. Отразится как-нибудь смерть вождя России Ленина на положении в стране и международной жизни? Я думаю, что нет, так как сила идей Ленина, его боевой дух и вся его деятельность воплощены в самой партии. Ленин умер, но дух его живет. Вот что является самым поучительным для нас!..

Сунь замолчал, обвел взглядом зал, увидел сочувствующие лица.

— В Китае выросло много молодежи, преданной идеям революции, — продолжал он, — повысился уровень сознания народа, никто больше не считает, что революция в Китае возможна только через много лет… Поэтому цель реорганизации Гоминьдана заключается в сплочении партии, умножении ее силы и ускорении достижения победы, как того требуют чаяния народа.

Кончив речь, Сунь Ят-сен снова трижды поклонился портрету Ленина и, повинуясь чувству горькой утраты, стремительно опустился на колени, прижался губами к белой траурной ленте и долго не поднимал головы. Делегаты съезда встали со своих мест, чтя минутой молчания память своего великого друга.

Потом на траурных митингах и собраниях в университете и педагогическом институте, на текстильных фабриках и в корабельных доках Сунь Ят-сен повторял: «Имя Ленина и память о нем будут жить в веках… Никогда не умрут и его труды». Эти слова он написал и в телеграмме, направленной в Москву от имени съезда.

Глава вторая „БУМАЖНЫЕ ТИГРЫ"

То, что является вооруженными силами Юга, очень далеко от того же в европейском значении этого слова… В сущности, здесь нет правительственной армии. Все войска, за небольшим исключением, сформированы отдельными генералами на различные средства путем найма… Генералы, обычно очень далекие от целей борьбы, нанимаются на тех или иных условиях сторонами. Каждый из них связан со своими войсками и нанимателями традициями, сложной сетью личных взаимоотношений и узкоэгоистическими интересами., Иногда очень трудно установить, почему генерал и его войска дерутся на одной, а не на другой стороне…

Если кому-нибудь из генералов нужны войска, он просто объявляет о том, что нанимает всех желающих сражаться под его командованием… Требования, которые предъявляются рекрутам: здоровье и формально отсутствие уголовного прошлого. Наиболее подходящим элементом, естественно, являются «бандиты», в которых, кстати сказать, недостатка нет. Их принимают на службу с особой охотой, как людей, подготовленных к ратному делу…


Из доклада военного советника в Китае

В. Поляка

Если верить гороскопам, заполнившим китайские газеты весной 1924 года, красный Кантон, южная цитадель китайской революции, должен был пасть со дня на день. Но время шло, а южнокитайское правительство во главе с Сунь Ят-сеном продолжало проводить в жизнь политику, выработанную на первом съезде Гоминьдана. Несмотря на явные и скрытые угрозы отторгнуть Сунь Ят-сена от ориентации на Советскую Россию, он продолжал бесстрашно отстаивать свои убеждения. «Мятежный Сунь ринулся в бой с поднятым забралом», — поговаривали в высших кругах кантонского общества. Сын «мятежного» Суня Сунь Фо помирился с отцом и принялся убеждать его в необходимости перестройки некоторых старых районов города. И убедил. Новостройки начали теснить к северу знаменитые торговые ряды, оставляли без крова сотни и тысячи горожан. Не успел Сунь Ят-сен опомниться, как его сына избрали мэром Гуанчжоу. По этикету новый мэр должен был первым нанести визит главе правительства, но Сунь уклонился от встречи, упросив Ляо Чжун-кая соблюсти необходимые церемонии. На другой день пекинские и гонконгские газеты поместили на своих страницах почти одинаковые карикатуры. На правом берегу реки безутешно рыдал Сунь Фо, а на левом — Сунь Ят-сен, повернувшись к сыну спиной, обеими руками держался за огромную волосатую лапищу. «Рука Москвы лишает сына отца», — стояла подпись под одной из них. Поговаривали, что, увидев карикатуру, Сунь Фо даже пустил слезу. Но отец не обратил внимания на выпад прессы: работа поглощала все его существо.

— Вы, рабочие, составляете часть граждан республики. Для того чтобы улучшить положение рабочих, необходимо сначала улучшить положение всего государства, — говорил Сунь, выступая перед рабочими. — Наша национальная буржуазия пока не располагает большими возможностями для угнетения рабочих. В настоящее время, — разъяснял он, — наши рабочие страдают главным образом от экономического гнета иностранных государств… То, что мы ежегодно терпим ущерб в размере 500 миллионов юаней, означает, что иностранные государства грабят нас ежегодно на 500 миллионов юаней… Если мы хотим сами распоряжаться этими деньгами, нам нужно прежде всего вернуть себе право управления таможнями. Если мы хотим вернуть право управления таможнями, нам следует уладить этот вопрос с иностранными государствами, добиться аннулирования всех неравноправных договоров. Могут ли рабочие добиться этой большой цели? Да, могут, но для ее достижения они должны иметь мощную организацию…

Сунь выступал перед крестьянами. «Каждому пахарю — свое поле», — провозгласил он. — Именно крестьяне пользуются наименьшими благами, именно они несут самые тяжелые государственные повинности… Получив землю, пахарь платит налог только государству и не знает никакой арендной платы помещикам — это и есть самый справедливый метод разрешения земельного вопроса.

И по улицам и площадям уездных городов уже открыто маршировали отряды самообороны, потрясая четырехгранными пиками, с подвязанными к ним кистями багрового цвета. «Красные пики», «Белые лотосы», «Желтые тюрбаны» и другие тайные китайские общества, всегда принимавшие участие в революционном движении, превращались в легальные объединения деревенской бедноты. И это в тот момент, когда жерла пушек и пулеметов, направленные на Гуанчжоу с бортов иностранных военных кораблей, ожидают только сигнала, чтобы превратить город в груду развалин. Однако и в эти дни многие говорили Сунь Ят-сену о победе. Но что это была за победа, Сунь знал и сам. Знал он и другое: победы надо закреплять. Сунь Ят-сена беспокоит недружелюбная позиция иностранных держав. Трудно было поверить, что Соединенные Штаты Америки, страна, давшая миру Линкольна и Вашингтона, отреклась от идеалов свободы и демократии и направила свои пушки на незащищенный город. Американское правительство посылало северным милитаристам новый военный транспорт, поставляло военное снаряжение и оборудование, а господин Шурман, посланник США в Пекине, помогал укрепиться правительству Цао Куня. В Гуанчжоу участились столкновения между консулами и правительством. Иностранцы выискивали поводы для предъявления претензий. Какой-то террорист- иностранец совершил покушение на прибывшего в Гуанчжоу генерал- губернатора Французского Индокитая господина Мерлена. Англо-французские власти немедленно обвинили кантонское правительство в «большевистской анархии», в поддержке террористов. Поздним вечером к Сунь Ят-сену пришел Ляо Чжун-кай, к этому времени ставший гражданским губернатором Гуанчжоу, чтобы посоветоваться, как ответить на обвинение. Вопреки его ожиданию, Сунь Ят-сен не был встревожен или озабочен. Несмотря на сильное переутомление, невольно сквозившее в каждом его жесте, он был весел, шутил. Приходу Ляо Чжун-кая он обрадовался, усадил его рядом с собой и протянул гонконгскую газету «Саус Чайна морнинг ноет». В ней на самом видном месте красовалось сообщение о внезапной кончине «дорогого незабвенного доктора Сунь Ят-сена». Затем Сунь развернул «Пекин-Тяньцзинь таймс». Там также лили крокодиловы слезы по поводу смерти Отца республики.

— Какая подлость! — возмутился Ляо.

— Ерунда! — засмеялся Сунь Ят-сен. — Обычный прием контрреволюционеров. Впрочем, распорядись, чтобы завтра Ван Цзин-вэй на всякий случай послал опровержение в редакции.

— Хорошо, — сказал Ляо Чжун-кай, поглядывая на беззвездное небо в окне, — я позабочусь об усилении вашей охраны.

— Вздор! Они слишком поторопились с моими похоронами.

— Вы не щадите себя, — сердито возразил Ляо Чжун-кай, — у вас усталые глаза и болезненный цвет лица. Прошу вас, сяньшэн, не переутомляйтесь. Слишком многие порадовались бы вашему нездоровью. Ложитесь в постель, а я пойду.

— Нет, нет! — живо возразил Сунь. — Я тебя так просто не отпущу. Ты же пришел с делом?

— Вы истинный герой, сяньшэн, но немногие знают, что ваш героизм выходит за рамки обычных понятий.

— Что-то ты сегодня слишком меня нахваливаешь, словно газетные сообщения — чистая правда, — засмеялся Сунь Ят-сен. — А вот моей жене я больше напоминаю переутомленного редактора перед выпуском очередного номера газеты. Так что ты хотел мне сказать?

— Я тут набросал наш ответ шамяньским[32] властям. Вот он: «По прибытии в Кантон господин Мерлен направился в Шамянь, не посетив китайского города. Так как ответственность за поддержание тишины и порядка на территории сеттльмента лежит на вас, господин генеральный консул, то я боюсь, что вам не избежать порицания за то, что вы допустили покушение… Этот случай ясно указывает на некомпетентность шамяньской полиции… Как губернатор Гуанчжоу, я хотел бы внести предложение, чтобы в будущем, в случае необходимости, мое правительство посылало полицейские наряды для охраны мира и порядка в вашем сеттльменте». Ну как?

— У тебя не язык, а скальпель, господин губернатор.

— Можно считать ваши слова одобрением, сяньшэн?

Сунь Ят-сен задумался. Ответ Ляо Чжун-кая был справедлив по содержанию и хлесток и ядовит по форме. Ничего! Пусть господа империалисты почувствуют, кто в городе настоящий хозяин.

* * *
В тот вечер Сунь заснул крепким сном. Когда он открыл глаза, утро уже наступило. Он сразу вспомнил про ответ Ляо Чжун-кая и позвонил, попросив принести газеты. «Об этом ответе уже говорит весь город», — сказала Цин-лин, показывая мужу набранный крупно текст. Зазвонил телефон — отповедь Южного правительства иностранцам вызвала одобрение в широких кругах кантонского общества. Сунь перелистывал английские, французские газеты — ответ Ляо Чжун-кая был перепечатан почти везде. В одной из лондонских газет Сунь увидел коротенькую заметку о готовящемся обстреле Гуанчжоу. Там же сообщалось, что в нижней палате парламента Великобритании во время заседания раздавались крики: «Наше правительство — соучастник будущего убийства!»

В начале июля Шамянь опоясался колючей проволокой, усиленная военная охрана блокировала все ходы и выходы, китайцы, посещавшие территорию сеттльмента, подвергались унизительным обыскам. В конце июля город стал свидетелем того, как иностранцы снимали эту самую проволоку. Еще немного и им пришлось бы самим обслуживать себя: в знак протеста китайцы — продавцы, прачки, повара, кули и официанты — покинули Шамянь. Но смирение было деланным. Империализм готовился взять реванш.

* * *
Сигуань, западный район Гуанчжоу, издавна слыл вотчиной компрадоров. Главою купечества негласно был признан обладатель капитала в 200 миллионов долларов господин Чэнь Лянь-бо, или, как его называли в Гуанчжоу, Чэн Лим-пак. Чэнь Лянь-бо служил посредником в гуанчжоуском филиале Гонконг-Шанхайской корпорации. Последнее обстоятельство ценилось особенно высоко гонконгскими империалистами: его частые поездки по служебным делам в Гонконг отводили всякого рода подозрения. Эти поездки очень участились с того момента, когда небезызвестный китайский компрадор сэр Роберт Ходун (Хэ Дун) вдруг пригласил Чэня в самый дорогой гонконгский ресторан при отеле «Мандарин». В номере, отделанном дорогостоящими резными лаками, Роберт Ходун заявил ему без лишних слов:

— Если вам удастся выбить из Гуанчжоу красных дьяволов, то найдутся люди, которые помогут вам сформировать купеческое правительство. — Сэр Роберт подлил вина своему собеседнику и внимательно на него посмотрел. Чэнь колебался.

— Сделать это нетрудно. Вооружим как следует купеческую полицию — и суньятсеновцев как ветром сдует. В случае удачи, я полагаю, что в новом правительстве господину Чэню достанется не последнее место. Или вам не по плечу роль китайского Вашингтона?

Он улыбнулся в подстриженные седые усы, насмешливо щуря блестящие, нагловатые глаза: «Кто только не клевал на эту приманку?» Правая рука его с полированными желтоватыми ногтями тяжело легла на запястье Чэнь Лянь-бо.

— Жарко сегодня что-то, — равнодушно протянул Чэнь Лянь-бо, высвободил руку, взял с подноса салфетку, отжатую в кипятке, и принялся обтирать лицо. «Увиливает от ответа, жирная черепаха», — подумал сэр Роберт. Манера без обиняков менять тему разговора, если она нежелательна, была ему хорошо известна.

Тихо пощелкивали куайцзы, в низких граненых чашечках дымилось в меру подогретое вино. Чэнь Лянь-бо пил много, но ел из вежливости мало.

— Оружие у вас будет, хватит на целый полк, — продолжал Ходун, делая вид, что не расслышал последней реплики собеседника. — Вам остается всего лишь навербовать людей: мало ли разных бездельников околачивается в таком большом городе, как Гуанчжоу?

Чэнь Лянь-бо догадывался, под чьим флагом выступает его лощеный сотрапезник. Англичане. О, с ними можно иметь дело. И все же с ответом не спешил. Уткнувшись в серебряную тарелочку, он словно нехотя подбирал палочками розовые ломтики деликатесных грибов. Вид у него был довольно рассеянный: он старался не выдать бешеной работы мысли. Чтобы получить разрешение на ввоз оружия, англичанам придется раскошелиться. Чэнь перебирал в уме имена знакомых таможенников, особенно падких на золото. «Ну, как?» — нетерпеливо спрашивал глазами Ходун, но Чэнь Лянь-бо непроницаемо улыбался уголками тонкого, будто бритвой прорезанного рта. В самом конце ужина, когда оба с захмелевшим видом поднялись из-за стола, Чэнь Лянь-бо вдруг окрепшим голосом деловито осведомился:

— Когда можно рассчитывать на получение оружия?

Сэр Роберт вмиг протрезвел.

— Как только вернетесь в Гуанчжоу, тотчас же постарайтесь запастись лицензией. И дайте мне знать. Оружие доставит пароход «Хаф».

— Судно английское?

— Ну что вы! Разумеется, нет, Оно приписано к датскому королевскому флоту. Действуйте, новый Вашингтон!

Чэнь Лянь-бо церемонно поклонился. Последние слова Роберта Ходуна попали в точку — ничто не могло так подогреть его честолюбие, как обещание поставить у кормила власти.

* * *
Впервые за много дней Сунь Ят-сен вернулся домой засветло. Теперь они жили с Цин-лин в рабочем квартале, снимая квартиру в недорогом пансионате. Сунь попросил жену принять господина Чэнь Ю-жэня, который зайдет попозже, и направился в кабинет. Плотно прикрыл дверь, постоял, словно прислушиваясь к чему-то, заперся на ключ, снял полуфренч и аккуратно повесил на спинку стула. Затем боком лег на плетеный диванчик. Сильными, не утратившими гибкости пальцами хирурга принялся ощупывать правый бок. Он делал это осторожно, но с нарастающим усилием. Острая боль уходила под ребра, глубоко в живот. Чуткие пальцы распознали края увеличившейся печени, да и вся она была плотная, словно напрягшийся мускул. Сомнений быть не могло — это опухоль. А что, если cancer? Сколько можно прожить с полостной раковой опухолью? Месяц, два, полгода? Застегнув рубашку сухими горячими руками, он подошел к окну. Опустился на стул и стал смотреть на улицу. Стайка горластых мальчишек запускала в небо разноцветного змея. Издалека, оттуда, где кончалась ломаная линия домов, ползли белые мелкие облака. Сунь перевел взгляд с облаков вниз и вправо, на убогие лавчонки с покосившимися узкими навесами в зеленых подтеках и пятнах от частых ливней. Перед ближайшей лавкой стояла низенькая жаровня, на ней бурлил котелок. Продавец, вооружившись желтым фаянсовым черпаком с короткой ручкой, ловко накладывал из котелка рис в такие же желтые пиалы. Возле него толпились рабочие в синих куртках, разносчики воды и носильщики грузов с коромыслами на плечах; ели они, стараясь не уронить ни зернышка. Сунь облизал пересохшие губы, отвернулся. Его мутило. Преодолевая тошноту, грудью лег на крышку письменного стола, вслепую нащупал ключ. Торопясь опередить приступ, зажег спиртовку. Морфий принес облегчение.

— Цин-лин! — позвал он. — Где ты там? Чэнь Ю-жань уже приходил?

— Нет еще.

— Посиди со мной немного, я, видно, устал, хочу прилечь. Нет, не в спальне, а здесь, на диване.

— Тебе нездоровится? — с тревогой спросила она, вглядываясь в его осунувшееся лицо.

— С чего ты взяла?

— У тебя такой вид… — Цин-лин заволновалась, тонкий, едва заметный румянец окрасил ее щеки.

— Я чувствую себя превосходно, если не считать некоторой усталости, — твердо ответил он, глядя ей прямо в глаза. Неожиданно он предложил: — Хочешь я расскажу тебе о Лу Хао-дуне?

Цин-лин села рядом, старалась сосредоточиться, но не могла. Однако понемногу рассказ ее захватил. Поплыл перед глазами старый Гуанчжоу, вставали смутные образы людей, окружавших тогда Сунь Ят-сена: милые сердцу доктор Кэнтли и его жена, Чжэн Ши-лян, Тао Сань-го, Лу Хао-дун…

— Ты помнишь, дорогая, день, когда впервые пришла ко мне в Токио? На стене у меня висела картинка — мальчик на берегу реки. Так вот, это Лу Хао-дун когда-то изобразил меня. Где тот рисунок? Да в моих бумагах, я с ним никогда не расстаюсь… Лу Хао-дуна держали в плавучей тюрьме. Зверски пытали, но он никого не выдал. Так и погиб, не разомкнув губ. — Сунь умолк. Отвернувшись от него, Цин-лин беззвучно плакала.

Резко зазвонил телефон. Цин-лин подняла трубку. Это был Чэнь Ю-жэнь. Голос у него был встревоженный. Он только что получил из Шанхая и Гонконга партию газет. В них открыто пишут, что кантонский купец Чэнь Лянь-бо намерен поднять купеческие вооруженные отряды против кантонского правительства.

— А ну-ка, дай мне трубку, Цин-лин. Алло, Чэнь Ю-жэнь? Что вы сказали? Так, так. Купеческая полиция… Пароход с оружием? Я немедленно выезжаю в порт.

Цин-лин не хватило духу противиться этой поездке.

Длинное серое судно стояло на рейде. В таможенной конторе Сунь сразу увидел Чэнь Лянь-бо, разъяренно потрясающего какой-то бумагой перед носом невозмутимого чиновника. За ним возвышалась фигура Ху И-шэна, брата Ху Хань-миня. При появлении Сунь Ят-сена господа нимало не смутились; отвесив ему вежливые поклоны, они продолжали настаивать на выдаче военного груза. Сунь Ят-сен сделал знак чиновнику пройти в другую комнату. Чиновник подтвердил, что лицензия на ввоз в город оружия у Чэнь Лянь-бо имеется. Подлинная, с правительственной печатью, однако дело в том, что она войдет в силу только через сорок дней, как обговорено специальным пунктом. Кроме того, количество оружия на пароходе не соответствует цифре, проставленной в документах.

Не будь звонка Чэнь Ю-жэня, Сунь Ят-сен, пожалуй, решил бы, что здесь пахнет контрабандой. Но дело, кажется, оборачивалось гораздо серьезнее.

— Похоже, — высказал свое подозрение чиновник, — что лицензию собирались использовать дважды: сегодня и еще через сорок дней. Предъявитель явно рассчитывал, что мы не обратим внимания на дату.

— Груз конфисковать! — распорядился Сунь. — В случае осложнений дайте знать мне лично, вот номера телефонов.

Сунь Ят-сен уже садился в машину, когда из конторы поспешно вышли Чэнь Лянь-бо и Ху И-шэн. Они что-то закричали и побежали к машине. Впереди коротконогий, приземистый, но очень подвижный Чэнь Лянь-бо, за ним рослый, неповоротливый, на несгибающихся ногах Ху И-шэн. Смерив взглядом расстояние до ворот, Сунь круто повернулся на сиденье и крикнул шоферу:

— Гони!

Автомобиль резко тронулся с места, уносясь от угрожающих выкриков, летящих ему вдогонку.

По пути из порта Сунь Ят-сен заехал на ближайшую штаб-квартиру, принадлежащую хэнаньскому полку, и попросил немедленно соединить его с военной академией. На том конце провода трубку поднял Чан Кай-ши.

— Говорит генералиссимус Сунь Ят-сен, Я только что распорядился конфисковать крупную партию английских винтовок и патронов у купца Чэнь Лянь-бо. Пошлите в порт отряд своих курсантов: конфискованное оружие надо переправить в академию. Да не забудьте выставить вооруженную охрану.

— Что? — захрипело в трубке. — Какое оружие?

— Подробности поясню позднее, — в трубке молчали. — Вы меня поняли, Чан Кай-ши? Вам неясен приказ?

— Нет, нет, господин генералиссимус, — торопливо отозвался Чан Кай-ши, прерывисто дыша в трубку. — Я вас отлично понял. Приступаю к исполнению. Думаю, с купеческой полицией справиться будет не труднее, чем сжечь бумажных тигров.

Опустив трубку на рычаг, Сунь Ят-сен обернулся к адъютанту — тот давно делал ему знаки, стараясь привлечь его внимание. Вид у адъютанта был весьма растерянный.

— Что там еще?

— Соблаговолите посмотреть в окно, господин генералиссимус.

К зданию штаб-квартиры сомкнутым строем подходили отряды купеческой полиции. Черные береты, надвинутые на самые глаза, черные рубахи с нарисованными прямо на материи желтыми погончиками. Винтовки наперевес. Эти люди совсем не были похожи, даже символически, на тех безобидных, вырезанных из бумаги тигров, которых сжигают перед боем, чтобы поразить врага.

— По-олк! В ружье!

Из казармы к штаб-квартире бежали, заряжая на ходу винтовки, хэнаньцы[33].

— Стрельбу отставить!

— Сунь вышел на крыльцо.

— Что здесь происходит, господа? Полицейские остановились. От них отделились двое, чеканя шаг, направились к Сунь Ят-сену. Молоденький полицейский, сдернув с головы берет, ломающимся голосом подростка объявил:

— У нас есть требования к правительству.

— Я вас слушаю.

— Конфискованное оружие должно быть возвращено. Винтовки предназначены для вооружения новых отрядов купеческой полиции. В случае отказа, завтра же… — Парламентер замялся, он впервые так близко видел знаменитого Отца республики.

— Что же будет завтра?

— Все кантонские купцы объявят забастовку, торговля замрет, и жизнь города будет парализована. — Он низко наклонил голову и, сделав шаг назад, застыл в ожидании ответа. У Суня на лбу вздулись жилы.

— Разве купеческая полиция до сих пор не справлялась со своим делом? Почему вдруг возникла необходимость расширить ее ряды? («Интересно, откуда «тиграм» стало известно, что я здесь, ведь и получаса не прошло после моего отъезда из порта», — мельком подумал Сунь Ят-сен.)

— Слушайте меня, господа полицейские, — обращаясь прямо к отряду, сказал Сунь, — оружие мы вам не вернем.

По рядам прошел ропот негодования.

— Мы не можем этого сделать. У каждого из вас, как я вижу, уже есть по винтовке. А новое оружие понадобилось Чэнь Лянь-бо, чтобы обратить его против кантонского правительства и лично против меня. Отдать оружие в руки Чэнь Лянь-бо — значит расстрелять революцию. Я этого не сделаю. Ступайте к себе, в Сигуань, и не вздумайте подымать мятеж. В противном случае я лично стану к орудию.

Сунь Ят-сен повернулся и пошел обратно в дом, чувствуя на себе недобрые взгляды.

* * *
Чэнь Лянь-бо, воодушевленный обещанием военно-морского командования английского флота поддержать его своей артиллерией, продолжал стягивать силы в Сигуань. Что ни день, в правительство поступали ультиматумы и угрозы. После нескольких вооруженных налетов купеческих отрядов на центральные районы города Сунь Ят-сен отдал приказ об орудийном обстреле Сигуаня, этой крепости приверженцев Чэня. А на следующий день, двадцать девятого августа 1924 года, британский консул бросился на выручку кантонских купцов. Ах, доктор Сунь Ят-сен, где ваша хваленая гуманность? Немедленно прекратите варварский обстрел беззащитного города! В противном случае все английские военно-морские силы призовут к порядку ваше правительство.

Но эта угроза прямой вооруженной интервенции не испугала Сунь Ят-сена. Не те времена.

* * *
Положение Гуанчжоу становилось угрожающим. С северо-востока на него двигались банды генерала Чэнь Цзюн-мина. В Сигуани купеческие отряды спешно возводили укрепления и перекидные мосты, чугунными решетками от разоренных оград перегораживали улицы. Гонконгские газеты уверяли читателей, что реальная власть в Гуанчжоу уже перешла в руки Чэнь Лянь-бо. Писали о его связях с высшими офицерами правительственных войск, а также с правыми гоминьдановцами. Назывались имена Дай Цзи-тао, Фэн Цзи-ю и даже Ван Цзин-вэя. По настоянию Чан Кай-ши Сунь Ят-сен решил ненадолго съездить в Шаогуань. «Сяньшэн, это совершенно необходимо для поднятия духа в армии, которая готовится к походу против Севера. Сейчас Шаогуань — место больших маневров», — убеждал его Чан Кай-ши, и Сунь Ят-сен поехал. Оттуда он направил Чан Кай-ши приказ держать наготове войска курсантов академии — надвигалось десятое октября, годовщина Синьхайской революции, в этот день следовало ожидать «сюрприза». Для решения чрезвычайных дел Сунь Ят-сен решил срочно создать Революционный комитет. Кого же ввести в его состав? Можно и без участия Ху Хань-миня и Ван Цзин-вэя. Поскольку сейчас революция немыслима без изучения опыта России, а Ху Хань-минь потерял веру в изучение этого опыта, естественно, не следует вводить его в Революционный комитет, так будет лучше для дела. Напротив, если он войдет в состав комитета, то будет лишь мешать его работе, а это не принесет пользы ни комитету, ни ему. Поэтому церемониться здесь никак нельзя. Ван Цзин-вэй тоже не является сторонником русской революции, и его также можно не вводить в комитет. Дальнейшая революционная борьба нашей партии будет безрезультатной, если мы не будем учиться у России… Таким образом, был намечен принцип создания Революционного комитета. Поручив ближайшим помощникам его формирование, Сунь отдал приказ Ляо Чжун-каю еще раз попытаться урегулировать положение в городе мирным путем. Девятого октября Ляо Чжун-кай отправил на переговоры трех офицеров из хэнаньского штаба. Чэнь Лянь-бо не стал их слушать. Он распорядился запереть парламентеров в пустой подвал и только вечером в своем блиндаже допросил их. Маленький, ничем не примечательный, с круглым сонным лицом, купеческий главарь Чэнь Лянь-бо мало походил на военачальника. Его мундир с золотыми эполетами едва сходился на выпирающем животе: видно, спешил купец обрядиться в офицерский мундир и не подогнал его на свою фигуру.

— С чем, говорите, пожаловали? — с деланным равнодушием спросил он арестованных.

— Мы же докладывали.

— Ну что ж, раз докладывали, значит, докладывали. Правительство предлагает мировую? Ладно. Можете передать, что Чэнь Лянь-бо распускает купеческие отряды.

Через день действительно баррикады, загромождавшие Сигуань, постепенно стали исчезать. Разведка доносила, что члены отрядов купеческой полиций начали расходиться по домам. Но с собой они уносили новенькие английские винтовки из конфискованного правительством оружия. Они были выданы им по распоряжению Ху Хань-миня, едва Сунь Ят-сен выехал из города.

Десятого октября, в честь годовщины Синьхайской революции, улицы и площади города заполнили демонстранты. Путь их лежал к резиденции правительства. Они двигались по Тяньцзинь-роуд, узенькой, старой улочке. Вдоль добротных кирпичных домов с верхних окон свисали цветочные гирлянды, пестрели транспаранты. Первые колонны демонстрантов уже прошли почти всю улицу, когда из красного, празднично убранного особняка раздался первый винтовочный выстрел, и за ним шквал огня обрушился на безоружных людей.

«Бумажные тигры» высыпали на улицу.

Ни одна средневековая резня не могла сравниться с той, которую они учинили. Гуанчжоу наполнился приторно- удушливым запахом крови. Захватив здания ломбардов возле резиденции правительства, мятежники приступили к ее обстрелу. Ляо Чжун-кай приказал всем членам правительства оставить резиденцию и перебраться на остров Вампу под защиту флота и курсантов академии.

У пристани стоял катер с первого советского военного корабля «Воровский», прибывшего в Гуанчжоу с дружеским визитом. Он был готов доставить Сунь Ят-сена и его соратников на советское судно. На всякий случай Ляо Чжун-кай распорядился погрузить на катер стальной сейф с правительственной казной.

* * *
В лагере под Шаогуанью войска ожидали сигнала к выступлению на Север против У Пэй-фу. И хотя момент для начала похода был весьма благоприятен, Сунь Ят-сен не отдавал приказа, он ждал подкрепления из Шэньяна.

Долина под Шаогуанью усеяна огнями. Солдаты у костров коротают время: лениво играют в кости, кипятят воду, пьют чай и водку, купленную в городе. Кое-где слышатся перебранки, которые порой переходят в поножовщину. Вербовщики, в погоне за количеством, набрали в армию подростков и стариков, слепых, хромых, сифилитиков, наркоманов, бандитов… С такой армией много не навоюешь! Но скоро этой практике будет положен конец: солдат будут набирать из рабочих и крестьянских организаций Гуандуна и других провинций. Костяк этой армии должны составить курсанты военной академии, где преподают инструкторы, приехавшие из Страны Советов. «Надо написать Чан Кай-ши еще раз, пусть учтет, что полигоны для обучения новой армии должны находиться здесь, в Шаогуани. Пусть попросит Бородина подыскать кадры для специальных родов войск. Это очень важно», — думал Сунь Ят-сен, лежа в палатке.

Сегодня он никак не мог заснуть. Тревожила ноющая боль в боку. Сунь встал, оделся и вышел на воздух. Приказав охране не сопровождать его, поднялся на одинокий холм, густо поросший кустарником. Здесь тихо и спокойно, шум из лагеря почти не долетает. Ветерок приятно охлаждает лицо, Где-то на горизонте вспыхивают грозовые зарницы. Над головой в туманном ореоле мерцает Млечный путь. Сунь присел на плоский камень, вытянул ноги в тяжелых сапогах и вспомнил вдруг день восьмого октября, канун своего выезда в Шаогуань, грустную размолвку с женой. Ей не хотелось отпускать его в Шаогуань, и она так часто и настойчиво говорила об этом, что он не выдержал и попросил ее больше не заводить на эту тему речи. Цин-лин обиделась. Теперь он сожалел о своей вспышке. Вспоминая Цин-лин такой, какой он оставил ее в Гуанчжоу, он никак не мог представить себе ее лицо, все виделись то мокрые от слез щеки, то сжатые припухшие губы.

Сунь Ят-сен устало прикрыл глаза рукой. Снизу, с долины, едва доносилось разноголосое пение солдат. Где-то под холмом, глубоко вздыхая, плескалась река. Повеяло запахом пресной воды. Но что это за шорох в зарослях? Сунь резко поднялся и пошел навстречу чьим- то шагам.

— Господин генералиссимус, мы вас повсюду ищем!

Сунь Ят-сен узнал голос одного из своих офицеров.

— Вам срочная депеша, — пояснил офицер, выходя из-за кустов,

— Идемте в штаб, — сказал Сунь и, опираясь на трость, торопливо пошел по тропинке вниз.

Депеша была от Чан Кай-ши, назначенного начальником военной академии Вампу. Он сообщал, что в городе вот-вот вспыхнет мятеж купеческой полиции. Ху Хань-минь, который остался в Гуанчжоу как заместитель Сунь Ят-сена, приказал вернуть купеческой полиции часть оружия. Сейчас они, Ху Хань-минь и Ван Цзин-вэй, затевают ссору с русскими советниками. «Что делать?» — спрашивал начальник военной академии. Вот и подтвердились опасения относительно Ху Хань-миня и Ван Цзин-вэя. Ван Цзин-вэй уже не раз требовал отослать из Китая русских военных советников. Сунь Ят-сен и раньше знал, с чьего голоса поет Ван. Крупная буржуазия, компрадоры, прояпонски настроенная интеллигенция всей душой ненавидят новую Россию и боятся ее. Сам Ху Хань-минь постоянно старается уверить Суня в том, что русский опыт для китайцев непригоден.

— Вы возвращаетесь в Гуанчжоу, господин генералиссимус? — спросил кто-то из офицеров.

— Как только закончу здесь самые неотложные дела.

Сунь Ят-сен лег на английскую брезентовую койку, натянул на ноги серое шерстяное одеяло. Вряд ли теперь уснешь. Но уснул он быстро. Утром его разбудила режущая боль в правом боку. Пересилив слабость, Сунь поднялся. Умывался долго, до красноты тер грубым полотенцем шею и грудь. Переменил белье и, возбужденный умыванием, отправился в штаб. Полдня он делал смотр войскам, приуроченный к десятому октября, Дню освобождения.

Вечером пришла телеграмма — в городе вспыхнул мятеж. Под охраной небольшого крестьянского отряда Сунь выехал в Гуанчжоу.

Гуанчжоу встретил Суня кровью: на пустой, залитой солнцем привокзальной площади он увидел обезглавленное тельце ребенка. Сунь сжал кулаки, не чувствуя, как ногти впились в ладони. «Ну, изверги, мы с вами еще посчитаемся!» Улицы, прилетающие к вокзалу, были пустынны, словно их население вымерло. Бой громыхал в противоположной части города. Оттуда доносились винтовочные выстрелы, стрекот пулеметов.

На Вампу Сунь рассчитывал застать только одну охрану. Но, к его удивлению, в помещении академии оказалось много народу. Из одноэтажного дома навстречу ему спешил Бородин. Следом за ним появилась Цин-лин. Они обнялись.

— Что в городе? — входя в дом, быстро спросил он у Бородина.

— Положение очень серьезное, но, думаю, Гуанчжоу отстоим.

— В пути я получил сообщение о высадку американской военной пехоты, это в самом деле так?

— Да, это верно, но вражеский десант пока довольствуется ролью пугала — очевидно, у него нет приказа об открытии военных действий. Кстати, мировое общественное мнение складывается в вашу пользу, доктор.

Сунь Ят-сен опустился в кресло. Кожаная обивка приятно холодила спину.

— И все же дела наши далеко не блестящи, — медленно произнес он.

— Советская Россия предоставляет вам право убежища: в порту стоит катер, готовый в любую минуту доставить вас на «Боровский».

Никогда еще представители зарубежных государств не проявляли готовности дать Сунь Ят-сену кров! Наоборот, его всегда подвергали гонениям. Что-то дрогнуло в душе Суня, когда Бородин предложил ему убежище.

— Бесконечна моя благодарность Советскому правительству и лично вам, мистер Бородин. Но я… я останусь здесь, чтобы меня ни ждало.

Вечером Сунь, присоединив к сотне курсантов несколько отрядов рабочей самообороны, повел их в Западные кварталы, где Чан Кай-ши уже вел бои против купеческой полиции. По дороге к речной переправе, проходя мимо желтого дома, затененного деревьями, Сунь поднял голову: из окон неслись пьяные крики и бренчанье музыкальных инструментов.

— Это Ван Цзин-вэй, — пояснил Ляо Чжун-кай, — празднует тринадцатую годовщину Синьхайской революции.

— А что ему остается? — зло сказал Сунь. — Для таких, как он, все кончилось одиннадцатым годом.

Он ускорил шаг, крепко держась за ремень винтовки.

* * *
Уже к ночи «тигры» были выбиты из боковой восточной улицы, которая отделяла Сигуань от центра города. Обе стороны понесли серьезные потери. В одном из домов, в большой гостиной на первом этаже Цин-лин организовала лазарет. Сюда несли на носилках раненых.

Сунь Ят-сен со своим отрядом приближался к Сигуани, когда его внезапно атаковали с тыла. «Ракету!»- громко приказал Сунь. Красное пламя вспороло вечернее небо и на секунду осветило темные, плотные ряды надвигающихся на отряд «тигров». И тотчас артиллерия ударила по купеческой полиции. Противник начал было отступать, но батарея, выпустив около десятка снарядов, внезапно смолкла. К Суню подбежал ее командир, молодой курсант:

— Снаряды…

— Что снаряды?

— В ящиках, присланных американцами, снаряды не того калибра…

Сунь Ят-сен отправил на Вампу вестовых.

— Отдайте записку русскому советнику Черепанову. Скажите, что американские снаряды большего калибра, чем нужно. А вся наша надежда на артиллерию. Ее у противника нет, но если ее не будет и у нас, конец красному Гуанчжоу!

Всю ночь маленький катер с «Воровского» сновал между пристанью и судном: на токарном станке советские матросы обтачивали американские снаряды и отправляли их на берег. Утром, едва сквозь матовый туман начал пробиваться солнечный свет, на купеческий Сигуань обрушился шквальный артиллерийский огонь.

Среди дня Сунь Ят-сен с несколькими десятками курсантов отправился в тыл противника. Маленький особнячок на тихой, уютной улочке, расположенной далеко от линии огня, показался Суню подозрительным: едва передовой разъезд правительственного отряда появился на улице, как из окна особняка выстрелили. Курсанты рванулись к дому и обнаружили отряд купеческой полиции. «Отступать! Через задний двор!» — услышал Сунь. Кажется, это был голос Чэнь Лянь-бо. Но добежать до выхода Чэнь Лянь-бо не успел. Сверху, перемахнув через ограду, на него налетел курсант, плашмя ударил прикладом по жирной спине. Чэнь Лянь-бо взвизгнул, упал и покатился по пологому скату, к сточной канаве. Зацепившись за куст акации, он вскочил, отряхнулся всем телом, словно пес, но, услышав сверху крики и выстрелы, снова рухнул на землю, притворяясь мертвым. В эту же канаву, словно спелые яблоки, попадали его адъютант и два телохранителя.

— Эй вы, «тигры», вылезайте! — закричали сверху.

— Кончайте паясничать, тигриный генерал! — Чэнь Лянь-бо узнал голос Сунь Ят-сена и похолодел.

В канаве стало тихо, только слышно было, как от неловких движений осыпается земля.

— Считаю до трех: раз!

Никакого ответа. Сунь Ят-сен выдержал долгую паузу.

— Два.

— А что? Мы сейчас, одну минуточку, — с бодрой готовностью отозвался тонкий заячий голос Чэня. Курсанты покатились со смеху: в рваном мундире, перепачканный красной глиной перед ними показался грозный предводитель «бумажных тигров».

Через несколько часов купеческая полиция капитулировала. Город затих. «Надолго ли?..» — думал Сунь Ят-сен. И уже следующей ночью Сунь узнал, что в честь победы Чан Кай-ши дал пышный банкет, на который не были приглашены левые гоминьдановцы, В самом разгаре торжества Чан Кай-ши выступил с большой речью. Начал он с перечисления своих заслуг в подавлении купеческого мятежа, а кончил яростными нападками на Коммунистическую партию Китая и Бородина.

Глава третья НАСТОЙКА ИЗ ПОРОШКА БЕЛОЙ ЯШМЫ

Когда необычные, новые идеи входят в сознание людей и становятся привычными, претворение их в жизнь не за горами.

Сунь Ят-сен

Было раннее октябрьское утро, когда Сунь Ят-сена по прямому проводу вызвал Пекин.

— У аппарата генерал Фын Юй-сян, — раздалось в трубке.

— Генералиссимус Сунь Ят-сен слушает.

— Генерал Дуань Ци-жуй только что назначен Главным временным правителем Китая. Мы приглашаем вас, господин генералиссимус, приехать в Пекин для переговоров о мирном объединении страны.

Сунь помолчал.

— Нельзя ли уточнить, о чем идет речь? Генерал ответил с готовностью:

— Намечается созыв Национальной конференции из представителей всех демократических массовых организаций Китая. Мы возлагаем большие надежды на ваш приезд, господин генералиссимус.

— Одобряю созыв такой конференции, — с удовлетворением произнес Сунь и добавил: — Дату своего прибытия я сообщу позднее.

— Ждем вашего сообщения. Рады приветствовать вас в Пекине. Примите наши искренние пожелания здравствовать десять тысяч лет!

— Благодарю вас, до свидания!

Положив трубку на рычаг, Сунь недоуменно посмотрел на ворох бумажных лент, сползший с аппарата. Опять на Севере сменилась власть! Хотя новой ее не назовешь: генералы Дуань Ци-жуй, Фын Юй-сян и Чжан Цзо-яин, изгнавшие из северной столицы Цао Куня и У Пэй-фу, такие же милитаристы чистой воды, как и их предшественники, только из другой клики. Все они барсуки с одного холма. Правда, если быть справедливым, Фын Юй-сян, этот крестьянский генерал, как его называли, выгодно отличался от полчища северных милитаристов искренним патриотическим чувством. А вот остальные… Интересно, во что обошлось Дуаню президентское кресло? В прошлом, 1923 году во время выборов на этот пост Цао-куня члены парламента почти в открытую торговали своими голосами. Помнится, была даже определенная ставка: пять тысяч американских долларов за каждый голос. Настоящие свиньи, а не парламентарии! У Суня в среднем ящике письменного стола до сих пор валяется медная бляха с оттиском поросячьего рыла и иероглифа-фамилии одного из продажных членов парламента. В Гуанчжоу и Шанхае такие бляхи, выпущенные в насмешку над парламентом, пользовались большой популярностью. Продажность, взяточничество, коррупция… До каких пор? Может, Дуань Ци-жуй понял, что при таком парламенте у власти долго не продержишься? Национальная конференция должна сыграть положительную роль в создании настоящего, народного парламента. И он, Сунь Ят-сен, приложит для этого все усилия, он непременно поедет в Пекин!

* * *
После ночного дождя стояло мягкое, сияющее осеннее утро. Холодной водой Сунь разогнал остатки сна и вышел через черный ход на улицу. Он старался, чтобы охрана не заметила его ухода — хотелось побродить одному. Он отдавал себе отчет в том, что это, возможно, прощальная прогулка по Шанхаю.

Он направлялся в Тяньцзинь, где должен был пересесть в пекинский поезд, необычным путем: через Шанхай и Нагасаки — билетов на прямой рейс не было. Может, это и лучше, что так сложилось — в Шанхае он хотел кое-кого повидать, да и в Японии тоже.

Вчерашняя встреча и демонстрация несколько утомили его. Заснул он только под утро — мешала сильная боль в правом боку. Лекарство уже почти не помогало, хотя он увеличил дозу. Сунь горько усмехнулся, вспомнив совсем недавнее сообщение о внезапной смерти «мятежника Суня» в гонконгской газетенке. Представил себе, какой радостный вопль поднимется в империалистической прессе при известии о его настоящей кончине. Надо постараться не доставить им этого удовольствия раньше времени!

Громыхали ранние трамваи, с неожиданным проворством разворачивались неуклюжие, как бегемоты, троллейбусы. По вымощенным серым булыжником улицам уже двигался нескончаемый поток транспорта: расписанные золотом голубые и алые кареты, тяжелые арбы «да- чэ», легкие шанхайские двуколки, велосипеды и, конечно, автомобили: «бьюики», «стюарды», «форды» — все, что за последние два десятка лет выпускалось на автомобильных заводах мира. «Китайцам выбирать не приходится», — невесело подумал Сунь Ят-сен, провожая взглядом шестиколесное чудовище, собранное, как видно, из разных старых автомобильных частей. Да, Китай должен обзавестись собственным транспортом, построить свои автомобильные заводы, проложить хорошие дороги, шоссейные и железнодорожные. Густая сеть дорог принесет китайской экономике большие блага. Из глубин провинций в города будут бесперебойно поступать рис и зерно, овощи и фрукты, а город станет отправлять в деревню сельскохозяйственные орудия, химические удобрения, ткани, мыло и многое другое.

Захваченный своими мыслями, Сунь не заметил, как очутился на углу Шаньдун-роуд. Кажется, Где-то неподалеку живет Цюй Цю-бо, член ЦК КПК, кандидат в члены ЦИК Гоминьдана. Из Гуанчжоу Сунь внимательно следил за его деятельностью: Цюй Цю-бо проявлял незаурядное мужество и решительность в борьбе против контрреволюционно настроенных правых гоминьдановцев. Теперь Суню хотелось узнать от Цюй Цю-бо мнение коммунистов относительно своей поездки в Пекин. Сунь достал записную книжку и сверил адрес.

На его стук вышла молодая женщина в красном платье и туфлях на босу ногу, жена Цюй Цю-бо. Губы ее были плотно сжаты, а на его вопрос, дома ли господин Цюй, она молча распахнула дверь в комнаты.

На старой низенькой кровати, застланной свежей желтой циновкой, сидел Цюй Цю-бо. На его плечи была накинута куртка, из-под нее виднелась на перевязи его левая рука. Он напряженно щурился, пытаясь разглядеть гостя.

— Доброе утро, господин Цюй. Извините за столь раннее вторжение. Что это с вами? Откуда у вас на щеке этот шрам? И бинты?

Цюй Цю-бо усмехнулся и махнул здоровой рукой. Вместо него ответила жена: несколько дней назад ее мужа жестоко избила полиция, а другого товарища, их соседа, тоже коммуниста, полицейские зарубили насмерть. Женщина громко всхлипнула.

— Плачет, не переставая, — угрюмо сказал Цюй, покосившись на жену. — Лучше бы приготовила нам поесть. Извините, сяньшэн, что я не пришел вас встретить. Полицейские с благословения иностранных властей разогнали наш митинг на Симолу, в университете. — Он скрипнул зубами, пытаясь продеть раненую руку в рукав.

— Позвольте я помогу вам. Ничего, крепитесь, господин Цюй. Иностранцам уже недолго бесчинствовать на нашей земле, — глухо сказал Сунь, бережными движениями помогая Цюю надеть куртку. Возбуждение, которое он испытывал от утренней прогулки, уже спало. Он оглянулся по сторонам, ища стул. В глубине комнаты стояло единственное, очень старое кресло с потертой обивкой на сиденье, из которого, словно ребра, выпирали ржавые пружины.

— Нет, нет, сяньшэн, прошу вас пожаловать в другую комнату, там светлее и мебель получше. Завтрак уже готов, за едой и потолкуем. Я чертовски голоден, со вчерашнего утра не держал во рту ни крошки. Но сегодня у нас есть деньги, мне выдали гонорар за статью.

Завтрак был сервирован в соседней комнате, маленькой, тесной, загроможденной бесчисленными пачками газет и книг, но и впрямь более приветливой, чем полутемная спальня. Окном служила дверь, выходившая на узкий длинный балкон. Скромность обстановки подчеркивалась и некоторой заброшенностью: в комнате пахло пылью, засохшими цветами, которые забыли выбросить из вазочки; на полу в круглом стеклянном аквариуме плавала дохлая красная рыбка. В доме случилась беда, и хозяйке было не до уборки. Но завтрак был свеж и вкусен: поджаренный хлеб, чай, душистое масло. При виде еды Сунь вдруг вспомнил, что ведь и он ничего не ел со вчерашнего утра, и ощущение голода, которое он уже давно почти не испытывал, вдруг овладело им. Впервые за много дней Сунь ел с удовольствием, запивая румяные ломтики белого хлеба, щедро намазанные маслом и вареньем, терпким, ароматным чаем.

— Вы помните один наш старый разговор, господин Цюй, еще накануне первого съезда Гоминьдана? Вы тогда выразили сомнение, что Гоминьдан будет успешно сотрудничать с коммунистами.

— Не совсем точно, сяньшэн. Я утверждал, да и сейчас готов повторить, что такие гоминьдановцы, как Ху Хань-минь, его брат Ху И-шэн, затем эти прощелыги Ван Цзин-вэй и… — у него чуть не сорвалось «и ваш сын господин Сунь Фо», но он удержался, — с удовольствием свернули бы шею всем коммунистам Китая.

— К сожалению, вы правы, господин Цюй Цю-бо. Но ведь Гоминьдан состоит не только из людей, которых вы назвали. В нашей партии есть и другие, здоровые силы.

— Их мало, сяньшэн! — почти в отчаянии воскликнул Цюй. — Их так мало, что того и гляди правые с ними расправятся. Во многом от этого шага их удерживаете вы, и мы ждем от вас еще большей помощи. Наш Шанхайский комитет действия уже развернул работу против правых, за дальнейшее укрепление союза коммунистов с гоминьдановцами. Одобряете?

— Конечно. Вы можете на меня целиком положиться. Я делал все, чтобы первый съезд Гоминьдана принял курс на союз с Коммунистической партией Китая, и продолжаю бороться за проведение его в жизнь. Только это непросто…

— Знаю, сяньшэн, знаю. В Гоминьдане по-прежнему много таких, для которых коммунисты страшнее нечистой силы. Они готовы отдать Китай империалистам, только бы не сотрудничать с Советами. У нас, в Шанхае, правые натравливают на коммунистов полицию, провоцируют конфликты среди учащейся молодежи, фабрикуют фальшивки, инспирируют погромы. Они стремятся во что бы то ни стало добиться раскола в Гоминьдане, — тогда они смогут открыто расправиться с компартией.

«Ясно, куда клонят правые», — зло думал Сунь Ят-сен. Их почерк ему хорошо знаком. Кое-кто из них приутих, но для этого пришлось порядочно потрудиться. И как ничтожно мало таких побед по сравнению с числом поражений!

Сунь Ят-сен рассказал Цюй Цю-бо, как перед самым его отъездом из Гуанчжоу Ху Хань-минь, заместитель Суня в Гоминьдане и правительстве, разразился бурной речью на собрании студентов Политехнического института. Тут досталось не только китайским коммунистам, но и советским друзьям, в частности политическому советнику Бородину. Правда, Ху Хань-минь (уж эти мне лисьи повадки!), по вполне понятным соображениям, не называл его имени, но склоняемая им на разные лады фраза о том, что в Южном Китае якобы распоряжается советский Ришелье, свидетельствовала не столько об эрудиции Ху Хань-миня в области французской истории, сколько о стремлении возбудить гнев и ненависть студентов к политике Сунь Ят-сена. А его братец Ху И-шэн притащил на митинг не менее двух десятков отъявленных головорезов — из недобитых остатков купеческой полиции. На случай, если Ху Хань-миню понадобится вооруженная поддержка.

— И все-таки, — продолжал Сунь Ят-сен, — не будем отчаиваться. В конце концов, в Гоминьдане можно обойтись и без таких людей, как эти господа. Они жаждут власти, доходных местечек. Кстати, какую бурную деятельность развернул Ху Хань-минь, чтобы протащить Ху И-шэна на пост мэра Гуанчжоу! Говорят, все нужные люди уже подкуплены. Если факты подтвердятся, не остановлюсь перед тем, чтобы отдать братьев под суд.

— Вы покидаете Юг в лихое время, сяньшэн. Если бы вы спросили моего совета, я предложил бы вам повременить с этой поездкой. В Пекине тоже неспокойно. От милитаристов можно ожидать любой провокации. А здесь, в Шанхае, ваше личное участие в пропаганде политической программы Гоминьдана — верный залог, что программу поддержат массы.

Сунь поднялся из-за стола. Отказаться от поездки на Север? Остаться в Шанхае? Разумеется, доводы Цюй Цю-бо имеют резон. Но решение уже принято. Там, в Пекине, речь пойдет о сплочении нации.

Вот и Ли Да-чжао прислал телеграмму о том, что пекинские коммунисты ждут его с радостью и нетерпением. Через три дня будет пароход. Силы Суня на исходе — он должен торопиться, он один знает, как мало ему осталось жить. В Пекин Сунь прибудет как глашатай мирного объединения страны. Это будет последняя его дань многолетней борьбе за единый и свободный Китай.

После недолгого раздумья он сказал:

— Я хотел бы еще раз побывать в Шанхае. Нам с вами надо еще о многом потолковать. — Но в душе Сунь был почти уверен, что они видятся в последний раз.

Цюй Цю-бо вызвался его проводить.

— Хотя, по правде сказать, мое общество скорее навлечет на вас какую-нибудь неприятность, чем защитит, все-таки я не могу отпустить вас одного.

Однако, к великому облегчению заплаканной супруги, ему пришлось остаться; у подъезда уже стояла машина, поджидавшая Суня. Очевидно, его маршрут стал известен охране.

Цюй Цю-бо приехал проводить Сунь Ят-сена в Усунский порт. На пристани уже собралась огромная толпа. Он пробрался к самым перилам, инстинктивно оберегая раненую руку, и изо всех сил замахал платком, не надеясь, впрочем, обратить на себя внимание Суня. Сунь стоял на верхней палубе в тесном окружении своих спутников. Над морем сияло солнце, но накрапывал едва заметный дождь. Солнечные лучи падали низко и освещали пароход, борт его влажно лоснился. Трап убрали, и в воздухе поплыли протяжные гудки. И тут Сунь Ят-сен увидел Цюй Цю-бо. Он наклонился к Цин-лин, указывая на него, затем вскинул над головой руки, сложенные как в крепком рукопожатии.

— Счастливого пути! Возвращайтесь скорее, сяньшэн! — изо всех сил крикнул Цюй Цю-бо, но тихого ответа не мог расслышать.

— Я и сам хотел бы, да…

Ночью в душной каюте Цин-лин вдруг вспомнила эти слова и до утра проворочалась на жесткой койке, мучаясь в предчувствии.

Утром она нашла каюту мужа пустой. Сунь уже поднялся на палубу. Он шел ей навстречу, улыбаясь несколько растерянной улыбкой, взял ее холодные руки и поднес к губам. Потом они опустились в шезлонги и, не замечая проходивших мимо редких пассажиров, думали каждый о своем. Сунь Ят-сен все старался вспомнить Гуанчжоу таким, каким он оставил его в последний раз, и не мог. Облик города неуловимо ускользал от него. Словно фрагменты большой картины возникали лишь отрывочные воспоминания. Оранжевый шар солнца в пелене прозрачных облаков, сонная набережная, безвольно поникшие паруса на сампанях. Сунь знал, что он больше никогда не увидит родной Гуанчжоу, город, где столько раз рушились и возрождались его надежды… И Шанхай позади. Сунь любил его тоже…

Хотя на палубе казалось теплее, чем вчера, а ноги его были укутаны шерстяным пледом, по спине Суня пробегал озноб. Днем в каюте он мельком увидел свое отражение в зеркале и ему почудилось, что вид у него стал здоровее. И все равно чувствовал он себя отвратительно.

Когда Сунь Ят-сен уезжал, на военных фронтах в провинции Гуандун было относительно тихо. Однако Обстановка несколько ухудшилась. Надежда была на нового военного советника генерала Галина. Сунь вспомнил, какое впечатление произвел этот человек на англичан и французов, когда только появился. Его чрезвычайно квалифицированные советы, которые он давал правительству, заставили сотрудников Генштаба Франции перерыть все имеющиеся картотеки военно-учетных столов, пока они не обнаружили, что под фамилией Галин скрывается известный русский военачальник, герой гражданской войны В.К. Блюхер, бывший в 1921–1922 годах председателем Военного совета Дальневосточной республики. Когда Сунь уезжал из Гуанчжоу, Блюхер формировал Военный совет. Совершенно необходимо, чтобы Яяо Чжун-кая включили в его состав. В самом Гуанчжоу правые зашевелились, как только Сунь покинул город. Обычно они собирались на квартире у Ху Хань-миня, а следом за такими сборищами расползались слухи «о коммунизации» Гоминьдана, или о необходимости «приструнить левых». Хватит ли у левых настойчивости, сил и выдержки, чтобы выстоять в этой обстановке враждебности и яростных нападок? Надо надеяться, что хватит.

Сунь оторвал взор от книги, которую будто бы читал. Над морем метались чайки. Он долго следил за тем, как они проворно таскают из воды рыбу. Он не подозревал, что за ним неотступно наблюдает Цин-лин. Она давно поняла, что ее муж тяжело болен. Но теперь, глядя на его ссутулившиеся плечи, бескровные губы под аккуратно подстриженными усами, на кожу, в ярком солнечном свете казавшуюся особенно сухой и серой, Цин-лин вдруг почувствовала, что конец очень близок. Это ошеломило ее. На миг Сунь поймал взгляд жены и ужаснулся, прочтя в нем свой приговор, — такое горе застыло в широко раскрытых глазах Цин-лин.

— Все еще обойдется, вот увидишь, — уверенным, как ему казалось, а в действительности безнадежно упавшим голосом сказал он.

У нее задрожали губы. Она положила ему на плечо свою узкую руку с простым серебряным колечком на безымянном пальце. И хотя она сделала это, чтобы приободрить его, Сунь окончательно пришел в смятение.

* * *
В Нагасаки корреспонденты засыпали Сунь Ят-сена вопросами. Утверждение, что в настоящее время государственными делами в Китае совместно управляют иностранные государства, он решительно отверг. Однако Суня заметно смутило известие о том, что Дуань Ци-жуй получил у США заем в сто миллионов долларов. Значит, этот милитарист ничем не лучше других, такая же продажная шкура, как и остальные, и созыв общенациональной конференции — только способ склонить общественное мнение в свою пользу.

Вопросов Суню задавали много. В них сквозило неверие в силы и возможности китайского народа. Возмутительно! После Синьхайской революции прошло тринадцать лет, а Китай все еще продолжают считать «Империей мертвых»!

«Когда наша революция, — заявил Сунь Ят-сен корреспондентам, — в прошлом ставила своей целью свергнуть маньчжурскую династию, японцы не верили, что мы способны на это; когда недавно в ходе революции мы стремились свергнуть милитаристов, японцы опять не верили, что мы способны на это. Однако в 1911 году была свергнута маньчжурская династия, а недавно был разгромлен и милитарист У Пэй-фу. Будет сделан и следующий шаг, и китайский народ, разумеется, найдет в себе силы решить и большие общегосударственные дела».

Заявление Суня о том, что цели китайской революции совпадают с целями русской революции, произвело взрыв. «Китайская и русская революции идут по одному пути, — сказал Сунь Ят-сен во всеуслышание. — Поэтому Китай и Россия не только находятся в близких отношениях, но по своим революционным связям воистину составляют одну семью».

Японцы усиленно интересовались той стороной политики правительства Сунь Ят-сена, которая касалась взаимоотношений с Ниппон. Особенно в той области, где речь шла о неравноправных договорах. Пожалуйста, он еще раз подтвердит, что намерен настаивать на аннулировании всех договоров, пагубных для Китая, — договоров о таможнях, концессиях, экстерриториальности. И грабительский договор с Японией «Двадцать одно требование», безусловно, тоже стоит в числе соглашений, подлежащих отмене. Сунь Ят-сен не отказал себе в удовольствии съязвить:

— Древнее китайское изречение гласит: «Не делай другому то, чего себе не желаешь». Если бы Америка предъявила Японии «Двадцать одно требование», пожелали бы вы, в Японии, принять их? Кон