КулЛиб электронная библиотека 

Теперь всё можно рассказать. Том второй. Боги и лягушки. [Марат Нигматулин Московский школьник] (fb2) читать онлайн

Возрастное ограничение: 18+

ВНИМАНИЕ!

Эта страница может содержать материалы для людей старше 18 лет. Чтобы продолжить, подтвердите, что вам уже исполнилось 18 лет! В противном случае закройте эту страницу!

Да, мне есть 18 лет

Нет, мне нет 18 лет


Настройки текста:



Теперь всё можно рассказать.

Том второй. Боги и лягушки.

Часть первая.


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

И словно маньяк-шизофреник

В кровавом бреду изнемог!

– Александр Харчиков, «Антилюди».


    Предисловие.

Честно говоря, я до последнего искренне надеялся, что эту книгу начну писать в тюряге. А нет же! Вот уже полтора года прошло с того времени, как в отношении меня возбудили уголовное дело, – а попасть в казённый дом всё никак не выходит.

Не получается, – ну и ладно. Невелика потеря. Оно, возможно, и к лучшему… Да, к лучшему.

Так о чём я?

Да, конечно!

Книга, которую вы к своему несчастью нынче почитываете, – второй том моих воспоминаний о жизни. Первый том, озаглавленный как «Теперь всё можно рассказать», был закончен мною в январе двадцатого года.

Сейчас уже конец марта. В тюрьму меня, как я уже сказал, всё никак не сажают, делать мне решительно нечего, а потому единственное, что мне теперь остаётся, – так это писать мемуары. Ну, этим и займусь!

За последнее время в моей жизни приключилось много всего необычного, занятного и по-настоящему удивительного. Чего только за последние месяцы не было! Всего даже не перечислишь толком. Эх, вот и хотелось бы мне начать это сочинение с последних событий собственной жизни!..

Но нет! В этой книге я постараюсь изложить все события в строгом хронологическом порядке. Сначала более давние, а уж потом относительно близкие к настоящему моменту по времени. В противном случае наш и без того несчастный читатель вконец потеряется в этой мешанине слов и запутается в хитросплетениях авторской мысли.

В предыдущем томе я уже описал своё раннее детство, поведал немного о том времени, когда учился в начальной школе, и в конце концов с превеликим трудом довёл повествование о собственной жизни до поздней осени триналцатого года. То есть до того славного периода, когда я уже обучался в шестом классе 737-й школы.

Дальше дело не пошло. Не пошло же оно в первую очередь потому, что я чересчур увлекся рассказами о родной школе и тех интереснейших личностях, которые эту школу населяли и которых я так хорошо знал.

Ну, ничего страшного. Уж теперь-то ничто не помешает мне во всезнеобходимых подробностях описать последние семь лет моей превосходной жизни.

Вот к этому описанию мы и приступим!

Тут, правда, я должен сделать одно важное замечание. Некоторое время назад мне наконец удалось опубликовать «The memoirs of a Russian schoolboy». Не буду сейчас углубляться в историю написания и последующей публикации этой небольшой работы. По факту – это всего-навсего черновик для моих текущих мемуаров. Самостоятельного значения данный опус не имеет. Тем не менее, там я уже описал некоторые сцены из своей школьной жизни, в том числе сцены не слишком-то привлекательные во всяком случае для большинства (однополый секс, участие в фашистском погроме).

Честно говоря, я терпеть не могу повторяться. Вот просто ненавижу, – и всё тут.

Правда, сделать некоторые повторы мне, по всей видимости, всё же придётся. «Мемуары русского школьника» написаны на английском. Непонятно ещё, дойдут ли когда-нибудь у меня или ещё у кого-то ещё руки до того, чтобы осуществить перевод этого сомнительного шедевра на язык Пушкина и Мольера. Поэтому, думаю, было бы полезно немного отступить от постоянного принципа и некоторые наиболее важные моменты собственной жизни, ранее уже описанные в «Мемуарах…», – переписать заново уже в настоящей работе.

Так я, вероятно, и сделаю. Надеюсь, читатель меня за подобное не осудит.

Впрочем, если те же самые события, которые я уже раньше описывал в «Мемуарах…», – здесь я передам куда более бездарно, убого и тускло, нежели в англоязычной рукописи, то знайте: это всё потому, что я страшно не люблю повторяться! Уж такова моя природа, простите!

Так… Ну, всё самое главное мы, вроде бы, уже сказали.

Пора переходить к делу!

Да, начнём!


Глава первая. Неограниченная власть.

В предыдущем томе я уже немало вам рассказал о своём сексуальном опыте. Притом по большей части об опыте гомосексуальном.

Да, сейчас я заново начинаю вспоминать всех тех милых юношей, с которыми я за свои школьные голы предавался любовным утехам. Эх, сколько же их было-то всего! И не сосчитаешь ведь толком!..

Из этой области поведал я вам, конечно, ещё далеко не обо всем. Хотя нет! Не так. Не просто далеко, а скорее да-а-але-е-еко-о-о не-е-е обо всём!

Да, так лучше!

Поэтому, дорогой читатель, не переживайте, пожалуйста. Если вы педофил с гомосексуальными наклонностями, то сия книга вас не разочарует. У меня для вас приготовлено ещё немало весьма годных историй самого пикантного содержания.

Впрочем, до этих историй мы доберёмся позже. Сейчас речь пойдёт немного о другом.

В предшествующей книге я неоднократно заявлял о том, что помимо сексуальных отношений с молодыми людьми – были у меня также и отношения с девушками.

Вот об этом-то я вам поведать и хочу!

Да, в первом томе я вечно рассказ о такого рода вещах оттягивал. Не сейчас, дескать, о таких мелочах говорить надо. Потом расскажу, мол, и всё такое прочее.

Так я, короче, и не рассказал про свои отношения с красивыми девушками!

Теперь эту мою недоработку требуется исправить. Вот этим самым исправлениям я сейчас и займусь.

Надеюсь, у меня всё получится. Надо только постараться...

Думаю, рассказ о моих отношениях с девушками следует начать с одного весьма примечательного события.

Как сейчас помню тот день. Отличный день был.

Произошло всё это в начале декабря тринадцатого года. Точно помню, – была пятница.

Погода в тот день была именно такой, какой в это время ей быть и положено. Серое небо висело над миром, какое-то высокое, непропорционально большое и поэтому нелепое, унылое и до невозможности мрачное. Весь небосвод был затянут облаками, хотя эта затянутость вовсе и не ощущалась. Честно говоря, в Москве почти никогда не ощущается наличие облаков на небе. Это всё потому, что у нас большую часть года настолько облачно, что для москвичей куда привычнее серое, а не синее небо.

Вот и тогда оно было серое.

Правда, облака над городом висели не свинцовые, как это бывает перед осенней грозой, а скорее алюминиевые или оловянные. Такие, собственно, и висят обычно над зимней Москвой.

С неба срывались мелкие снежинки. Они падали на грязный асфальт, тонули в бурых, покрытых керосиновыми разводами лужах, оседали на грязную землю расположенных возле школы дворов, падали на ветровые стёкла автомобилей, мгновенно таяли и тут же катились по стеклу резвыми водяными каплями, чтобы стечь быстрее на дорогу и влиться в единый грязевой поток.

Время от времени на спешивших по своим делам прохожих налетал буйный арктический ветер, сдувал с пенсионеров шапки, забирался дамам под одежду, а после исчезал, оставляя за собой полное затишье, чтобы через минуту воротиться снова.

Короче, обыкновенная мокрая природа. Бывает хуже.

Урок русского языка закончился. Мои одноклассники спокойно покидали помещение, всё громче и громче беседуя друг с другом на ходу. Начиналась большая перемена. Все поэтому хотели быстрее просочиться в столовую, пока та не оказалась совершенно освободившимся ото всяких дел школярским народом, или же поесть в коридоре.

Кстати, о коридорах. В коридорах у нас ели либо те несчастные, кому в столовой не хватило места, либо же те эстеты, педанты и ревнители гигиены, которым в столовой есть было попусту стрёмно, а обедать в классах – запрещено.

В «Протоне», как вам уже известно, вообще царила тотальная иерархия. Соблюдалась она, конечно, и в сфере общественного питания.

Тоня Боженко, рабы первой категории, а также всякие другие местные знаменитости – почти всегда обедали в классах. Им это было по статусу положено. Конечно, иногда эти люди по собственному желанию могли поесть в столовой. Но такое, право говоря, было чрезвычайной редкостью и рассматривалось всеми как барская прихоть.

Да, в столовой знатным барам обедать считалось не по положению. В столовой у нас обедали почти всегда одни только трушники да трушницы. Им это причиталось по статусу.

Это были две самые привилегированные группы нашего школьного населения.

Те, кто не принадлежал к числу настоящих школьников и при этом не был звездой, – вынуждены были обедать в коридорах.

Тут, впрочем, дела обстояли несколько более сложным образом. Считалось, что если в столовой нашлось свободное местечко, то непривилегированый парень или простая девушка могут спокойно его занять. Если свободных мест нет, – тогда уж извините. Что же касается трушников, то для этим товарищам наличие места за обеденным столом гарантировалось.

Однако же многие настоящие в столовой обедать брезговали. Их я прекрасно понимаю. Ох, знали бы вы, читатель, что из себя представляла наша школьная столовая! Там ведь реально фильмы ужасов снимать можно было! Крысы размером с кошку по полу бегают, насекомые всякие зловредные, грязища, теснота, духота такая, что вздохнуть невозможно, смрад жутчайший... Рассказывать об этом месте можно долго. В будущих главах я подробно напишу об этом. Сейчас, однако, не будем зацикливаться на данной теме. Вернёмся-ка лучше к делу!

Короче, многие трушники (а ещё чаще трушницы) обедали у нас в коридорах. И правильно делали, я вам скажу! В столовой-то нашей только отравиться можно было. Собственно, очень часто те, кто там ел, – зарабатывали себе гастрит и язву на подобном питании.

Часто, помню, бывало так. Сидит себе какой-то простой парень в столовой, есть себе, ест… Тут в столовую вваливается трушник. Место себе, естественно, требует. Несчастного простого парня тут же сгоняют с насиженного стула. Последний передаётся трушнику.

Такова была наша школьная иерархия!

Честно говоря, всё это было из-за того, что столовая в 737-й школе просто тупо не вмещала такое количество народа, какое в этом заведении имелось. В школе было около семи сотен молодых людей, тогда как столовая с огромным трудом вмещала лишь две сотни. Притом когда эти две сотни набились туда, – в помещении становилось настолько тесно, что приходилось протискиваться между красными, обливающимися потом от чудовищной, непереносимой духоты людьми.

Короче, для удобства граждан пользование столовой было ограничено.

Впрочем, хуже всего дела шли у рабов седьмой категории, у объебосов и тому подобных личностей. Эти отбросы нашего школьного общества вынуждены были обедать в сортирах. Обедать в коридорах или уж тем более в столовой – этим гражданам строжайше запрещалось. За нарушение запрета могли нехило поколотить. Притом если нарушителем был простой наркоман, то его тупо избивали первые же заметившие нарушение ученики. На этом всё, собственно, и заканчивалось. Если же это был раб седьмой категории, – то несчастного сначала колотили бдительные товарищи из числа учеников, а уже потом наказывала Тоня Боженко. Обычно за такое она присуждала нарушителю двадцать ударов кнутом.

Да, эти товарищи были вынуждены жрать свои скудные харчи, прямо восседая на холодном грязном унитазе, который к тому же ужасно шатался, как признавались мне некоторые из них. Это было тем более сложно, если учесть, что почти все унитазы в нашей школе были лишены того пластмассового кольца, на котором человек и сидит обычно. Некоторые у нас из-за этого прямо-таки проваливались в самую глубину сортира.

Короче, когда началась перемена, – многие из наших поскорее засобирались в столовую, чтобы занять немногочисленные свободные места.

Я тоже поскорее вышел из класса, хотя вовсе не собирался обедать. Я уже оставил позади кабинет Снежаны Владимировны и теперь стремительно двигался по шумному коридору, всё более приближаясь к лестнице.

Вдруг, аккурат в тот самый момент, когда я уже поравнялся с дверью учительской, – на моё плечо опустилась чья-то рука. Она была очень лёгкая и очень нежная. Сразу было ясно, что девичья. Я остановился и в следующую де секунду услышал у себя под ухом нежный шепчущий голос Светы Солнцевой: «Пойдём к окну, мне надо с тобой поговорить!..».

Я слегка удивился и потопал к окну. Пару раз я слегка поворачивал голову назад, делая убедиться, что а идёт за мной. Она действительно шла прямо позади меня, хотя и на некотором удалении.

Наконец мы добрались до заветного окошка: сначала я, потом Света. Мы упёрли локти в подоконник и стали беседовать, спокойно поглядывая в окно.

Коридор отражался в оконном стекле. Поэтому мы могли также наблюдать за тем, кто проходит рядом с нами. Это позволяло нам следить за тем, не подслушивает ли нас кто с приличного удаления.

– Марат, я тебе хотела кое-что сказать, – начала Света.

– Что же именно? – спросил я, не дожидаясь продолжения.

За то недолгое время, что я провёл в «Протоне», я уже твёрдо выучил, что подобные разговоры могут привести к нехорошим последствиям (к попаданию в рабство, например).

– Сегодня после школы приходи ко мне! – быстро и как-то очень уверенно произнесла Света. – Будем общаться!

– Хорошо, – пробурчал я, состроив довольно мрачную мину. – А где ты живёшь?

– Улица Тучковская, дом номер четыре (это прямо возле станции метро «Фили»), – незамедлительно ответила Солнцева. Разумеется, она назвала ещё и номер квартиры, но его я разглашать здесь не стану. Хозяйка будет недовольна. – Короче, живу прямо возле Юханова. Можно сказать, прямо у него над головой.

– Я приду, – сказал я спокойно и холодно.

– Хорошо, – ответила Света, поворачиваясь ко мне и надменно улыбаясь, – в магазин только зайди перед тем, как у меня дома появляться. Купи мне шоколадок и всяких сладостей, – тут она как-то очень похабно и при этом до невозможности внимательно посмотрела на меня, – нам с тобой будет очень весело! – в этот момент она слегка ущипнула меня пальцами за пухлую щеку и после этого как-то очень быстро удались восвояси, элегантно повиливая пятой точкой.

Я остался в некотором недоумении.

Конечно, мне было прекрасно понятно, что эта девушка мне предлагает. Учитывая то, насколько свободные нравы царили в «Протоне», – у всех её слов и жестов мог быть лишь один смысл. И этот смысл мне очень нравился…

Да, устоять перед таким искушением было действительно трудно.

При этом, однако, я прекрасно понимал, что если пойду домой к Свете, то там она сможет сделать со мной воистину что угодно. Очень часто у нас случалось так, что какого-то парня наши девки вот так заманивали к себе, накачивали дурманом или ещё какой-нибудь дрянью, раздевали, делали с ним интимные фотки, а потом, когда он приходил в себя, начинали несчастного шантажировать: дескать, становись нашим рабом, а то мы сейчас пойдём в полицию и скажем, что ты нас изнасиловал. Работал этот приём безотказно. Этот приём вообще сослужил Тоне хорошую службу. Благодаря этому трюку в рабство получилось загнать огромное количество молодых людей.

Да, обо всём этом я знал…

И тем не менее мне очень хотелось секса!

Весь оставшийся учебный день я провёл в тяжёлых раздумьях о том, как же мне быть в такой ситуации. Чувственная сторона моей натуры безоговорочно твердила: иди, Марат, к Свете, – ничего не будет! Разум же велел мне забыть об этом.

В конце концов я решил, что к Свете я пойду, но ничего есть и пить в её доме не буду. Тогда я на полном серьёзе посчитал, что это может предотвратить любые коллизии.

Боже, каким же я тогда был наивным!

Так вот. Принял я это мудрое на мой тогдашний взгляд решение. Принял, – и на том успокоился.

Остаток дня я провёл в мучительном, нервном, колком и в конце концов совершенно измотавшем меня ожидании. Все тело слегка покалывало, мышцы как-то странно ныли, и мне всё хотелось уже поскорее бросить учебные занятия и рвануть к Солнцевой.

Наконец день закончился. Я мигом оделся и побежал к станции метро «Фили». Возле неё тогда находился небольшой павильон, где я накупил Свете всяких сладостей, как она и просила.

Эх, хороший это был павильон! С самого детства я там отоваривался!

Ещё когда мне было четыре года, пять лет, шесть, когда мы с бабушкой и дедушкой ходили гулять по окрестностям, – мы обязательно заходили в этот магазин накупить продуктов. Именно там бабушка покупала мне конфеты, которые я с таким удовольствием лопал во время наших прогулок.

Эх, славное было время!..

Вот вспоминается мне сейчас один из тех дней, когда мы так вот гуляли.

Это был две тысячи шестой год. Самый конец мая. Деревья к этому времени уже окончательно покрылись нежной, ещё совсем не запылённой листвой. Цвета она была салатного.

В Москве, собственно, всегда так бывает: в конце весны листья у деревьев салатные, а вот к середине лета они де приобретают насыщенный изумрудный или даже малахитовый оттенок. Происходит это по большей части от пыли и копоти, что поднимаются от наших заводов и автомобилей и оседают на всём, на чём осесть можно.

Но тогда листья ещё не успели покрыться гарью и пылью.

Проснулся я в тот день довольно рано, часов в семь. Встал, посмотрел в окно. Солнечные лучи пронизывали могучие кроны гигантских тополей, росших в нашем дворе, яркими бликами падали на засыпанный гравием и песком пустынный двор. Да, двор в это время был ещё почти пуст. Только дворники копошатся со своим инвентарём прямо под нашими окнами да ещё старик выгуливает ротвейлера на другом конце двора. А больше – никого. Мамы с колясками появятся на детских площадках позже. Сейчас они ещё спят вместе со своими детьми.

Солнечные лучи прогревают песком, коим засыпаны все три детские площадки в нашем дворе. Тёплый летний ветер с громким треском покачивает могучие кроны высоченных деревьев. От этого проходящий через них солнечный свет постоянно дрожит, не держится ровными пятнами на земле, но скорее танцует на ней тысячами переливающихся бликов, то вспыхивающих, то снова гаснущих на жёлтом прогретом песке. Можно бесконечно наблюдать за этой удивительной, чарующей игрой света и тени, что разворачивается прямо у тебя на глазах, прямо у тебя под окнами.

Я открываю окно. Непередаваемой силы поток тёплого, едва ли не до духоты прогретого воздуха врывается ко мне в комнату, принося за собой запахи тысяч распускающихся по всей нашей округи цветов. Некоторое время я просто дышу этим сладостным густым воздухом, жадно глотаю его, упиваюсь им так, как упиваются обычно хорошим выдержанным вином.

Когда я насладился сладостным воздухом наступающего лета, – можно идти умываться. Я быстро чищу зубы, стараясь не терять ни минуты, так же наскоро одеваюсь и иду завтракать.

Завтрак самый обыкновенный, безо всяких изысков. Так, пара бутербродов с докторской колбасой и стакан очень сладкого травяного чая. Вся столовая залита мягким светом утреннего солнца. Работает телевизор. То ли сигнал ловится плохо, то сама уже слишком старая, – да только разобрать из происходящего на экране ничего нельзя. Звук – сплошное тарахтение. Однако же я пытаюсь уловить сюжет мультфильма.

Вот, наконец, я поел. Теперь можно идти одеваться на утреннюю прогулку. Бабушка с дедушкой уже ждут меня в прихожей. Я быстро натягиваю шорты цвета хаки, надеваю футболку, обуваюсь в кожаные сандалии и выхожу.

Дед в те годы был ещё крепок и очень красив. В своих вельветовых брюках, в зелёной рубашке с коротки рукавами, в коричневых туфлях он выглядел образцовым советским инженером. А ещё ему очень шли к лицу седые усы. Усы у него были точно такие, как у Шолохова. Да и весь он был вылитый Шолохов, только вот не курил никогда. Ну, оно и к лучшему.

Бабушка была прекрасно в летних сандалиях и коротком цветастом платье. На голове её красовалась детская панама, купленная когда-то для меня, но подаренная мною любимой бабушке. Эх, даже в глубокой старости моя бабушка подчас выглядела девчонкой. Очень уж она была доброй, отзывчивой и наивной.

Мы с бабушкой и дедушкой идём теперь по оживлённому Багратионовскому проезду. Люди так просто и шныряют по тротуару. Что же это за люди такие? Толстые усатые мужики в тёмных и светлых брюках, в клетчатых и белых рубашках с короткими рукавами и сумками-барсетками, закреплёнными возле пояса. Молодые девушки в обтягивающих джинсах и коротких, выставляющих на всеобщее обозрение живот и стремительно жиреющие бока майках с цветастыми рисунками. Вечно уставшие мамы с колясками, наряженные в спортивные штаны, кеды и летние джинсовые куртки. Благочинные пенсионерки в туфлях и заменителя кожи, ярких длинных платьях и широкополых дамских шляпах, непременно украшенных искусственными цветками или же натуральными сухоцветами. Подростков на улицах нет совсем. В такое время они почти все ещё спят. Отсыпаются после бурной ночи. Да, ночь – это их время… Ночь, но никак не утро.

Мы проходим мимо дешёвой парикмахерской, минуем магазин интимных товаров (он, кстати, работает на том же месте до сих пор), оставляем позади обувной салон и, наконец, подходим к тёмному зарешеченному окошку в кирпичной стене. Над этим окошком красуется лаконичная надпись: «Обмен». Бабушка разговаривает о чём-то с толстым неопрятным кассиром, сидящим по другую сторону окна. Она протягивает ему зелёную американскую купюру номиналом в сто долларов. Он принимается отсчитывать ей положенные рубли. Дедушка торопит кассира, чтобы тот не мешкал. Всего получается почти три тысячи рублей.

Мы отходим от неприветливого оконца и заходим в находящийся тут рядом продуктовый магазин. Возле входа в него стоит пара игровых автоматов. Да, их тогда ещё не запретили…

Мы с бабушкой покупаем мне целую кучу конфет, берём две палки колбасы и батон. После этого мы выходим из магазина и продолжаем путь.

Сбоку от тротуара протягивается пыльная замусоренная обочина. Чуть поодаль растут несколько чахлых остролистых клёнов, а затем уже начинаются гаражи. На той самой обочине ведется буйная торговля. Силят на деревянных ящиках старухи да орут на всю улицу: «Пи-и-ирожкигоря-я-ячие! О-о-огурцы ма-а-алосольные!». Мы подходим к торговкам. Дед осведомляется о качестве товара.

– Это не вобла у вас, а корюшка какая-то! – произносит он, разглядывая сушёных рыбин.

Через минуту мы уходим, накупив пирожков и этой самой сушёной воблы, хотя дед и не перестаёт ругаться на бабушку из-за того, что рыба слишком уж мелкая и что брать её явно не следовало. Бабушка сначала терпит, а затем произносит: «Молчи ты, старый! С тобой вообще без еды останемся!». После этого дед замолкает, но настроение его не улучшается.

И вот мы подходим к станции метро «Фили». Заходим в тот самый павильон.

Замечательное это было строение, я вам скажу! На убогом бетонном фундаменту возвышалась двухэтажная конструкция, целиком сделанная из металлических свай и пластмассы. Там были пластмассовые стены, пластмассовые двери, пластмассовые оконные рамы. Кажется, только оконные стёкла были там именно стёклами, а не кусками пластмассы.

Снаружи пластмассовые стены магазина были разрисованы яркими картинками диковинной еды, которая в самом магазине, разумеется, никогда не продавалась.

В годы моего детства эти картинки были настолько неестественно яркими, что запали мне в душу на долгие годы, въелись в самую подкорку памяти как одна из тех прекрасных картин детства, что никогда уже не покидают тебя. К тому времени, когда я стал подростком, – эти картины уже значительно потускнели, выцвели, пообносились, как замученные жизнью женщины. Смотреть на них в те времена было уже по-настоящему больно. В их выцветании ощущался какой-то мрачноватый дух увядания.

Ведь этот магазин был не просто какой-то третьесортной лавочкой. Это было настоящее олицетворение того самого раннего общества потребления, классического консьюмеризма в духе Америки пятидесятых годов.

Тот магазин предлагал простые, как пять копеек, понятные всякому обывателю удовольствия, – вкусную жратву, много всего жирного, сладкого, острого, солёного и, разумеется, очень вредного для здоровья. Не зря ведь и реклама у того магазина была проще некуда. Ведь согласитесь, что может быть проще, чем банальные картинки с изображениями еды? Пожалуй, только одна-единственная надпись: «Продукты».

Да, этот магазин был именно тем самым магазином, где продавались только нормальные товары: хлеб, колбаса, замороженные пельмени, молоко, кефир, конфеты, шоколад, мороженое, водка, пиво, папиросы… Не было ни «стопроцентно натуральных продуктов», ни «фермерских продуктов», ни «продуктов без сахара», ни, тем более, «продуктов без глютена»! Да, это был настоящий магазин. Эдакий старинный русский лабаз, возродившийся после семидесяти лет советской власти почти в неизменном виде!

А знаете, магазины ведь очень многое могут рассказать о нравах своих покупателей. И ассортимент того магазина был точным слепком коллективного сознания его покупателей. Пусть и слепком неполным, отражающим не все, но лишь некоторые особенности этого сознания, – но зато отражающим очень точно, безо всяких ошибок.

Да, нравы у филёвских жителей тогда были определённо лучше, чем сейчас. Люди у нас тогда были совершенно другие, не те, что сейчас. Эти люди не думали о содержании сахара в крови и знать не знали про то, что такое глютен. Не ведали они ничего также и про кардиотренировки, про детоксикации и фруктовые пюре, называемые теперь английским словом smoothie.

Эти люди старались брать от жизни всё. Они любили вкусно поесть и сладко поспать. Они вовсе не умели рефлексировать и прокрастинировать. Даже сами эти слова были им неведомы. Они не мучились депрессиями, не страдали от харассмента и не были озабочены проблемами «токсичной маскулинности».

Трудились эти люди не в душных офисах, но в пропахших металлической стружкой и машинным маслом цехах завода Хруничева.

Они с нетерпением возвращались с работы домой и садились ужинать. И ужинали они вовсе не пустым магазинным салатом, но жареной колбасой с майонезом. Они смотрели телевизор и читали районные газеты. Они верили президенту Путину, надеялись на счастливый завтрашний день и молили о нём подчас одновременно нескольких богов. Многие среди них мечтали хоть раз в жизни повидать настоящих инопланетян или уж хотя бы дожить до тех времён, когда гигантский астероид уничтожит Америку.

Эти люди были настоящими патриотами. Они ненавидели фашизм, любили другие народы (и даже американцев тоже любили), но явно недолюбливали чужие правительства. А подчас и своё собственное не жаловали.

Эти люди ели и пили когда им вздумается, никогда не задумываясь ни о калориях, ни тем более о гликокемическом индексе потребляемой пищи. Они любили проводить время за просмотром телепередач, не боясь быть подвергнутыми облучению «путинской пропаганды».

В выходные дни они старались подольше поспать, не опасаясь нарушить собственный режим сна хотя бы потому, что его вовсе и не было. Потом, когда они всё же поднимались, – то надевали лучшие свои костюмы и платья, а затем шли гулять в Филёвский парк. Да, эти люди ходили в парк именно для того, чтобы погулять, а не для того, чтобы выжимать из себя последние силы во время чудовищных тренировок, напоминающих ни то подготовку американского спецназа, ни то жуткие пытки в американской же тюрьме в Гуантанамо. Они неспешно перемещались за разбитым асфальтовым дорожкам, что зарастали постепенно мхом и диким бурьяном и не были тогда ещё заменены на постаменты из отвратительной серой плитки. Если было время, то эти люди отправлялись к старой Филевской набережной. Она была в те времена совсем не той, что ныне. Не было в те времена того помпезного бетонного монолита, заставленного бесконечными кафешантанами, что уродует речной берег во времена нынешние. Набережная представляла собой то и дело прерывающийся ряд бережно округлённых речными волнами довольно больших, но совсем не исполинских бетонных плит, многие из которых почти скрылись под толщей затянувшего их мха или же укрылись под листьями проросших сквозь образовавшиеся в бетоне трещины папоротниками. Так выглядели эти камни со стороны леса. Со стороны же реки они, годами будучи погружёнными в её на первый взгляд тихие, но на поверку очень крепкие волны, совсем округлились, истёрлись, обросли ракушками и водорослями.

Возле этих тинистых камней и любили отдыхать те самые люди, о которых я вам говорю. Они вовсе не пользовались никакими солнцезащитными кремами, но просто подставляли свои тела столь редкому в нашей столице тёплому летнему солнышку. Безо всякого страха они забирались в прозрачные, пахнущие мокрым песком и тиной воды Москва-реки, а потом грелись, полёживая на траве, ели и разговаривали. Принесённое из дома мясо или же выловленную в Москва-реке рыбу они жарили тут же, используя для этого самодельные жаровни, сварганенные из найденных поблизости битых кирпичей. Да, эти товарищи вовсе не чурались есть рыбы из нашей родной реки! Они твёрдо знали, что наша московская рыба – самая лучшая рыба на свете.

А ещё эти люди любили своих детей. Никому из них и в голову не пришло бы посадить кого-то из своих отпрысков на кетогенную диету с трёх лет! Они вовсе не заставляли своих чад бегать по спортивным секциям, страдать в музыкальных школах или проводить все выходные в компании репетиторов. Напротив, своих детей эти люди постоянно баловали: кормили их чипсами и шоколадками, позволяли валяться целыми днями на мягких диванах, смотреть сколько угодно телевизор и просиживать ночи напролёт перед монитором компьютера. Их дети спокойно наслаждались сначала детскими, а затем подростковыми годами, вовсе не ведая тех дурацких проблем, которые якобы свойственны этому возрасту по мнению некоторых американских шарлатанов из области психологии. Эти молодые люди обжирались сладостями, спали до обеда, постоянно прогуливали школу, лазали по всяким заброшенным местам, бухали, пробовали наркотики, занимались беспорядочным сексом, а ещё периодически ездили в лагеря отдыха на Чёрное море. Там они снова объедались, дрыхли до трёх часов дня, пьянствовали и вообще делали всё то же самое, что они делали дома. Отдых в лагере отличался от проведенного дома времени лишь тем, что в лагере они купали не в прохладных водах Москва-реки, но в не менее прохладных водах Чёрного моря.

И это, конечно, было правильно. Да, это было очень-очень правильно. Ведь когда их дети вырастали, то они становились прекрасными полнокровными девицами и крепкими красивыми юношами. Эти-то юноши и девушки были лучшими людьми из тех, кого я когда-либо. Это были очень свободные, непосредственные, напрочь лишённые всех обывательских комплексов молодые люди. Многие среди них были протоновцами.

И знаете, что ещё? Это были очень и очень счастливые люди. Да, все те, о ком я сейчас говорил, – умели радоваться каждой мелочи и никогда не унывали. Именно поэтому они и были счастливы. Равно как и их дети.

Короче, сейчас тех самых людей, о которых я вам только что рассказал, – осталось очень и очень мало. Скоро, возможно, они исчезнут совсем. Теперь на смену этим милым людям приходят настоящие звери, нелюди. А возможно, что даже не просто нелюди, но скорее какие-то антилюди из песни Харчикова.

Это убогие существа вечно озабочены своим здоровьем. Об уровне сахара в собственной крови они думают больше, чем о всяком удовольствии. Эти люди приходят в парк исключительно ради своих поганых кардиотренировок. Во время этих самых тренировок они так заняты собой, что не могут даже поднять голову, чтобы насладиться красотой утреннего леса. Они одержимы статусным потреблением и делают походить на богачей. Они думают лишь о деньгах и собственном здоровье. Они мелочны, жалки, сварливы, скудоумны. И даже если эти люди хорошо выглядят, – рожи у них вечно такие, будто их очень серьёзно обделили. Они всегда недовольны, всегда раздражены. Как бы хорошо у них ни шли дела, – они вечно всем недовольны. Эти существа напрочь лишены способности радоваться. На своих детей они смотрят не как на детей, но исключительно как на выгодное капиталовложение. Они стараются контролировать каждый шаг своего ребенка. Они затаскивают несчастного по всяческим кружкам и секциям, отдают на мучение к репетиторам, лишают его жизнь всякого смысла и всякой отрады, доводят до тяжёлых психических недугов. Короче, это омерзительные существа.

И вот за прошедшие пятнадцать лет эти твари почти полностью вытеснили из нашего района тех добрых людей, о которых я говорил до этого.

А что поделаешь? Джентрификация!

Когда же эти омерзительные кадавры, эти жалкие подобия людей вытеснили из нашего района людей настоящих, – то и магазины у нас изменились до неузнаваемости. Открылись всякие модные супермаркеты, где на прилавках лежали все так называемые «фермерские продукты».

Наш старый магазинчик потерял своих клиентов, тяжело заболел, пришёл в упадок и погиб… Да, именно погиб! Заметьте: не умер, не тихо загнулся, а именно погиб! То есть фактически был убит! Убит по приказу этого гада Собянина!

Ведь магазин этот закрылся вовсе не от разорения. Закрылся он потому, что Собянин велел его закрыть. И да, павильон закрыли и снесли. Теперь на его месте один только голый асфальт.

И знаете, что я вам скажу? Ведь этот варвар не просто магазин уничтожил. Разрушенный магазин можно восстановить. Но этот вандал уничтожил частицу нашей культуры. А это значит, что он ограбил каждого из нас. Притом взял он то, что восполнить нельзя в принципе. Он забрал нашу культуру, нашу память, он отнял у нас частицу самих себя. Фактически эта обезьяна отрубила по куску от каждого из нас. Отрубила – и схомячила!

Вот за это я так ненавижу Собянина.

Это существо воплощает в себе все самые мрачные деструктивные делания, идущие из глубоких недр тех самых антилюдей, о которых я вам только что рассказывал. Именно этим тварям нужны проклятые велосипедные дорожки. Именно они нуждаются в бесплатной интернет-сети. И самое главное, – это им так нравится жить посреди огромного кладбища, в которое Собянин усиленно пытается обратить Москву.

Да, именно что в кладбище. От всех тех чудовищных сооружений, что были за последние голы построены в Москве по указанию этого социального некрофила, – просто за милю разит каким-то особым кладбищенским духом наравне с запахом свежей могилы. Когда я оказываюсь в парке и вижу там аккуратно выложенные серой плиткой дорожки, засыпанные гравием или битым кирпичом тропы, огороженные по краям аккуратными низенькими заборчиками, столь мило сочетающиеся со всей окружающей тишиной и мрачностью укрытого от солнечного света кронами могучих деревьев смешанного леса, – то мне так и кажется, будто я оказался на кладбище. И даже могильный холодок начинает подступать к щиколоткам в такие минуты.

Нечто подобное ощущается также и в отремонтированном теперь метрополитене. Ей-богу, – только взглянешь на гранитные облицовки подземных переходов и новых станций, как сразу де закрадывается мысль о том, что Собянин, вероятно, заказал эти самые облицовки из серого гранита какой-то похоронной фирме, специализирующейся на производстве могильных камней.

Впрочем, оставим уже наконец Собянина. Возвратимся лучше к нашему делу.

Так вот, приходим мы с бабушкой в магазин. Дед в это время снаружи нас ожидает. Накупаем ещё сладостей и колбасы. Если в предыдущем магазине бабушка накупила мне леденцов, карамели и мармелада, то теперь она покупает мне целый пакет российских шоколадных конфет, два «Марса» и четыре «Сникерса». К этому добавляется несколько коробочек драже и полулитровая бутылка «Спрайта».

Мы выходим из павильона. Теперь мы подходим к расположенной тут же автобусной остановке и начинаем ждать прибытия автобуса. Пока мы ждём, – я с интересом разглядываю фигурные зажигалки на витрине стоящего тут же небольшого табачного ларька.

Наконец приходит автобус. Сто девятый автобус это был. Мы, разумеется, в этот автобус сели и поехали.

Да, хорошо было ездить на старых автобусах! Вспоминаются нынче эти жесткие, будто деревянные скамьи, обитые лишь тонким слоем кожзама сидения. Во время езды такие автобусы страшно тряслись и подпрыгивали на каждой кочке. Да, наши дороги тогда были ещё теми, что надо: то яма, то канава, что называется. При езде машина жутко тряслась. Когда же водитель увеличивал разгонял подобную колымагу до шестидесяти километров в час, то казалось, что автобус сейчас то ли взлетит, то ли рассыплется на части. На такой скорости в автобусных окнах начинали дрожать стёкла, а пол вибрировал так, что на нём невозможно было устоять. Даже сидячие пассажиры вынуждены были держаться изо всех сил за поручни, чтобы не улететь со своего места прочь. И да, конечно: в салоне такого автобуса страшно воняло бензином. А ещё он жутко громыхал. И вовсе не только потому, что двигатель многие десятилетия не знал ремонта. Водители автобусов тогда имели обыкновение приделывать к подвеске своих драндулетов тяжёлые металлические цепи, которые никогда не смазывались. Эти последние крепились к днищу автобуса так, чтобы их концы волочились по земле, издавая чудовищный звук, разносящийся по округе на сотню метров. Дед говорил мне, что это делается для того, чтобы ожидающие автобуса на остановке люди знали, что заветная машина приближается.

Мы доехали до парка. Вышли из автобуса наконец. Честно говоря, после езды в таком транспорте надо было немного постоять на месте. Просто для того, чтобы прийти в себя. Ну, постояли. Пришли в себя. Отправились в парк.

Погодка была что надо. Было около десяти часов утра. Было жарко и сухо. Правда, в тени деревьев жара и сухость ощущались меньше, но всё равно. Чувствовалось приближающееся лето.

Мы блуждали по узеньким лесным тропинкам, вытоптанным редкими пешеходами. Тропинки эти то и дело обрывались, упираясь в густые заросли крапивы или бурьяна. Мы вынуждены карабкаться сквозь эти заросли. Помню, дед постоянно ворчал, но по-доброму. Бабушка ругалась на крапиву, что жалила её обутые в невысокие сандалии ноги. Где-то через час подобного преодоления препятствий мы выбрались к руинам Нарышкинской усадьбы.

Если вы, дорогой читатель, решите когда-нибудь посетить Филевский парк, –прошу вас, ради бога, не ищите вы этих самых руин! Отыскать их вам уже не придётся. Во всяком случае в том виде, в каком их наблюдали мы с дедом и бабушкой. Летом две тысячи девятого года прямо на старинном фундаменте Нарышкинской усадьбы было построено низкопробное кафе. В этом кафе постоянно случались пьяные драки, доходившие нередко до поножовщины и убийств. Потом, в две тысячи тринадцатом году, Собянин это самое кафе снёс. Вместе с фундаментом. Место было как следует выровнено, расчищено и облагорожено. После такой вот тотальной зачистки означенного клочка земли – там построили ублюдочный летний кинотеатр. Некоторые протоновцы из числа любителей ночных прогулок по пустынному парку, – рассказывали мне, что особо тёмными ночам неоднократно видели всевозможных призраков близ того кинотеатра. Об этом же постоянно судачат охраняющие парковое имущество смотрители. Особенно те, что выходят на дежурство в ночную смену.

Кстати, за все семь лет, что этот кинотеатр работает, – в нём не было ещё ни одного посетителя.

Просто проклятие какое-то лежит на этом месте!

Однако де в две тысячи шестом году означенные руины были на своём месте.

Какое же это было колоритное местечко! Честно говоря, больше всего то место напоминало древнее индейское кладбище из известного романа Стивена Кинга. Собственно, в первом томе своих мемуаров я уже писал про то, что Филевский парк времён моего детства был бы идеальным местом для съемок экранизации «Кладбища домашних животных». Тогда я, к сожалению, не смог раскрыть это своё утверждение во всей его глубине. Попробую сделать это теперь.

Попытайтесь представить себе нечто следующее. Посреди густой, совершенно непроницаемой для глаз лесной чащи, – возвышается искусственное нечто. Это последнее имеет форму параллелепипеда. В своё время мы с дедом вымерили его габариты. В длину данное сооружение растягивается на четырнадцать метров, ширина его равно шести метрам, тогда как над уровнем земли означенный постамент возвышается с одного края на два, а с другого – на полтора метра. Видимо, мягкий грунт за столько лет осел под тяжестью могучего сооружения, – и это последнее одним из краёв ушло на полметра в землю.

Весь постамент был сложен из крупных серых камней правильной формы. Снаружи эти камни были тёмно-сырыми, почти чёрными, однако же такой цвет они приобрели благодаря длительному пребыванию на открытом воздухе. Да, эти камни так потемнели из-за грязи. Стоило лишь немного поскрести поверхность любого из них, как за слоем черноты обнаруживалась светло-серая текстура этого материала. Сами камни эти были довольно мягкими, податливыми, а структуру имели пористую.

По всему периметру постамент был украшен искусно вырезанными розетками, шедшими сплошной чередой на расстоянии сорока сантиметров от верхней границы постамента. Расстояние между двумя такими розетками составляла тридцать сантиметров.

В одном из боков постамента была устроена углубляющаяся внутрь сооружения каменная лестница, сложенная из тех же самых камней. По этой лестнице можно было легко вскарабкаться на данное сооружение.

Надо признаться, верхняя его часть было куда интереснее части нижней.

Вся та плоская поверхность, что поддерживалась над землёй уже описанной ранее каменной кладкой, – представляла собой нечто удивительное. Это была совершенно чёрная плоскость. Она была черна настолько, что казалось, будто её только что залили асфальтом. Однако же никакого асфальта там, разумеется, не было. Вместо него данное пространство было засыпано землёй. Чёрной как вулканический песок землёй. Это была очень жирная земля. Настоящий чернозём.

Однако же вот в чём тут была явная странность. Хотя вокруг росло немалое количество деревьев, семена которых сюда регулярно падали (я сам часто находил там налетевшие с остролистых клёнов «вертолётики»), – на означенной поверхности не росло вообще ничего. Вот прямо совсем не росло! Не было там ни крапивы, ни бурьяна. Это же касалось и стен означенного постамента. Бурьян и крапива вовсе не прорастали сквозь щели между камнями. Иногда на серых камнях обнаруживался зелёный мох, однако эе это было редким явлением. На вершине же данного сооружения не росло вообще ничего. Вообще.

Правда, слой чернозёмной почвы там был весьма неглубок. Это уж я знал точно.

Оно и понятно: когда мы с дедушкой и бабушкой отправлялись гулять, то часто захватывали с собой хорошую сапёрную лопатку. Классическая такая лопатка с деревянной ручкой, выкрашенной в бежевый цвет. Дед её приобрёл ещё в годы первой чеченской кампании.

Так вот. Стоило только пару раз копнуть такой лопаткой в означенном месте для того, чтобы преодолеть слой чернозёма и уткнуться в толстенный слой непонятного строительного мусора. Да, слой чернозёма там составлял всего около десяти сантиметров. Дальше начиналось какое-то чудовищное месиво из битового красного кирпича, осколков стеклянной и глиняной посуды, всякого рода железок, изуродованных до неузнаваемости ржавчиной, а также прочего тому подобного мусора.

Чего в том месиве только не попадалось!

Нам с дедом нередко доводилось находить там монеты времён Российской империи. Больше всего нам попадалось монет времён Екатерины Второй. Несколько меньше было монет времён Николая Первого. Ещё реже встречались монетки конца девятнадцатого и начала двадцатого века, отчеканенные как раз при последних Романовых. Монет советской эпохи почти не было. За всё время наших раскопок мы обнаружили только две.

Обнаруживались там целые медные тазы, нисколько не пострадавшие от долгого пребывания под землёй, чугунные сковородки, угольные и спиртовые утюги, съеденные ржавчиной и теперь рассыпавшиеся прямо в руках кухонные ножи.

Один раз, помню, мы выкопали большой брезентовый куль. Вес он имел совершенно немереный. Мы втроём едва сумели вытащить его из ямы. Сначала мы вообще думали, что это чей-то завёрнутый в непромокаемую ткань труп. Но когда мы развернули брезент, – то всё оказалось ещё хуже. Как оказалось, внутри этого брезентового свёртка хранились набитые пухом подушки и одеяла исполинских размеров. Там же лежало сразу несколько комплектов положенного к ним постельного белья и небольшой цветастый коврик с бахромой. Всё это, разумеется, за столько лет пребывания в земле пропиталось влагой и сгнило, а потому вид имело настолько отвратительный, что я, честно говоря, с большим удовольствием увидел бы в том брезентовом кульке человеческий труп.

Много всего странного происходило в тех местах.

Начнём с того, что на руинах всегда было темно. В любое время дня постамент был полностью закрыт густой тенью, исходящей от сплошной стены окружавшего данное сооружение леса. Даже в самые яркие солнечные дни руины были неизменно погружены во мрак.

Ещё возле руин всегда было холодно. Сколь бы теплым ни был день, – а возле постамента температура никогда не поднималась больше, чем пятнадцати градусов выше нуля по Цельсию.

Несмотря на то, что руины находились всего в паре сотен метров от Новозаводской улицы, – они всегда были тщательно спрятаны от посторонних глаз. Летом их скрывала в себе неприглядная чаща, зимой же – бурелом и гигантские сугробы.

Так, мы с дедом самостоятельно выяснили, что вблизи от названных руин не работал ни один из наших компасов. Правда, стоило отойти прочь от того места лишь на сотню метров, – и приборы снова начинали действовать.

Впрочем, творившиеся на руинах странности совсем не ограничивались теми незначительными мелочами, о которых я только что упомянул.

Как я уже говорил, мы часто устраивали на тех местах раскопки. Так вот, с этими раскопками была связана ещё одна странность того места.

Собственно, вскоре после того, как мы обнаружили в лесу это странное место, нам впервые пришло в голову там порыться. Мы взяли лопату и отправились на раскопки. Перерыли мы там всё, что смогли. Нашли пару монет екатерининской эпохи. Когда мы на следующий день вернулись к руинам для того, чтобы найти ещё что-то, – удивлению нашему не было предела. Все выкопанные нами ямы были зарыты. Вершина странного постамента снова сделалась абсолютно выровненной чёрной поверхностью. От вырытых нами ям не осталось никаких следов.

С тех пор сколько бы мы раз ни перекапывали то место, – всякий раз к следующему нашему его посещению оно приобретало первозданный вид.

Это весьма необычно, согласитесь?

Впрочем, даже такие странности не шли ни в какое сравнение с тем, что мы ещё видели в тех местах.

Помню, повстречал я как-то на тех руинах самое настоящее привидение.

Как сейчас помню тот случай. Это был пасмурный и ветреный летний день. Да, это случилось холодным летом две тысячи седьмого. Помню, как тревожно дрожали листья могучих тополей, сплошной стеной окружавших то странное место.

Я наклонился над ямой и копал себе, стараясь вытащить из глубин постамента что-нибудь стоящее. Дедушка в это время отошёл в кусты по срочной нужде. Бабушка сидела на нижней ступеньке каменной лестнице, подложив под себя в качестве сидения прочитанную газету. Она плохо спала в предшествующую ночь, а потому очень быстро задремала. В результате этого я оказался на вершине в полном одиночестве.

Итак, я рыл.

Вдруг я краем глаза заметил, как нечто белёсое промелькнуло где-то в полуметре от меня. Я поднял глаза и увидел перед собою нечто. Боже, честно говоря, лучше бы я тогда глаз и не поднимал!..

На расстоянии вытянутой руки от меня стояла наряженная в грязное от земли и крови белое платье женщина. Юбка доходила ей до самых щиколоток. Местами платье было порвано. Женская грудь вываливалась из раскроенной материи как на известной картине Делакруа. Оголённые руки женщины также были измазаны в земли и засохшей теперь бордовой крови. В её животе я заметил маленькую тёмную точку, напоминавшую рану от стилета или кортика. На посиневших губах была заметна спёкшаяся кровь. Глаза были как стеклянные.

По всей видимости она вовсе не собиралась сделать мне что-то плохое. Женщина просто стояла и смотрела. Не на меня, а куда-то в пространство. И думала она, наверное, о своём. Если, конечно, вообще о чём-то думала.

Так я смотрел на неё, смотрел, а потом, когда мне надоело, я просто крикнул что есть мочи: «Бабушка! Иди сюда!». При этом я отвернулся от призрака прочь и посмотрел в сторону каменной лестницы. Когда де я повернулся назад, – женщины уже не было.

Вот, что случалось иногда на тех самых руинах!

Да и вообще: всякий раз, когда я бывал в тех местах, – то непременно ощущал там присутствие зла. Иногда это странное ощущение его присутствия могло перейти даже в панический ужас.

Вот, помню, случилось как-то раз с нами такое. Это тоже было летом две тысячи седьмого года.

День был солнечный. Мы с дедом и бабушкой копались на вершине постамента. Тут вдруг в одну секунду солнце исчезло, подул сильный ветер, а листья деревьев жутко затрепетали. Заметьте, – не тревожно, не грозно, а именно жутко! Этот звук напоминал ни то хруст ломающихся костей, ни то отвратительное шипение какой-то ядовитой змеи. Всех нас охватил ужас. Странный треск листьев нарастал с каждой секундой. Теперь он уже напоминал не столько шипение змеи, сколько омерзительный, сводящий с ума белый шум. Прошло ещё секунд тридцать, и сквозь эту чудовищную музыку начал прорываться тихий, едва различимый детский плач. Дул жуткий штормовой ветер, вокруг стало темно так, будто уже наступили сумерки. Всё небо было затянуто непроглядными свинцовыми тучами. Нам на головы срывались первые капли дождя. Раздававшийся со всех сторон плач становился всё громче, переходил в ужасающие, полные боли стоны, в которых всё отчётливее различались слова: «Не бросайте нас!.. Чтоб вы сдохли!..».

Мы мигом похватали наши вещи и безо всякой оглядки бросились бежать прочь от этого страшного места. Ужасу нашему в тот момент не было предела.

Когда мы вернулись домой, то строго решили, что больше мы к этик руинам никогда в жизни не сунемся. Однако де через три дня мы снова отправились на то де самое место.

Вот, какой огромной притягательной силой оно обладало!

Однако же вернёмся в тот самый майский день, о котором я до этого говорил.

Итак, мы выбрались к тем самым руинам и устроили возле них привал. Надо сказать, значительная часть купленных бабушкой сладостей к тому времени была мною безжалостно съедена. Мы, однако же, сумели немного отдохнуть и перекусить.

Сам процесс поглощения еды я здесь описывать не буду. Это вновь утянет нас в сторону от темы.

Итак, мы как следует отдохнули и подкрепились. Теперь можно продолжать путь.

Спустя минут тридцать блуждания по диким зарослям, мы наконец выходим на разбитую асфальтовую дорожку. Бурьян пробивается через широкие трещины в чёрной асфальтированной поверхности. Да, асфальт здесь не светло-серый, как на городских улицах, а именно чёрный. Чёрен же он потому, что здесь на него почти не оседает городская пыль, поднимаемая автомобилями.

Над заброшенной аллеей нагибаются кусты расцветающих сирени и черёмухи. То здесь, то там встречаются одиноко стоящие вдоль дороги фонарные столбы. Все лампы в низ давным-давно перебиты, да и сами они от времени покосились и всё больше клонятся теперь к земле. Эти странные тёмно-серые вышки сейчас едва различимы в полноводном зелёном море расцветающих ныне деревьев и кустов. Кажется, будто бы лес всеми силами старается поглотить эти бетонные конструкции, затянуть их безвозвратно в собственную пучину. И у него это, по всей видимости, неплохо получается. Многие из этих столбов уже обрушились во время летних гроз прямо в зелёную чащу и лежат там теперь, сокрушённые, покинутые, лишённые всякого достоинства. Сквозь крупные щели, коими разошлись теперь их некогда такие могучие бетонные тела, – ныне прорастают жизнерадостные папоротники. Грядущей осенью холодные бури обрушат на землю ещё пару-тройку этих стареющих на глазах исполинов.

Мы идём по асфальтированной тропе, вдыхая запах распускающейся сирени и уже отцветающей ныне черёмухи.

Внезапно сквозь зеленеющие кроны проносится мощный порыв ветра. Возмущённо вздрагивают совсем свежие зелёные листья. Откуда-то сверху до нас сверху доходит приглушённый металлический скрип, похожий на тот, что издаёт обычно плохо смазанная калитка. Мы поднимаем головы и видим старый фонарь, раскачивавшийся теперь ветром и поющий нам свою жалобную, похожую ни то на детский плач, ни то на мышиный писк грустную и тяжёлую песню. Некоторое время фонарь маятником раскачивается в вышине. Наконец его стон делается всё грустнее и тише, а потом и совсем умолкает.

Мы идём дальше.

Дорога увела на на самый верх крутого обрыва.

В теперешние времена там располагается гигантская клуба, окружённая кафешантанами, прокатными конторами, пошлейшего вида хипстерскими палатками со жратвой и прочей дребеденью.

Зато в голы моего детства там располагалась дикая лесная поляна, где произрастали всевозможные целебные травы.

Помню я, как нравилось мне бежать сквозь густые, вдвое, а то и втрое превосходившие меня по росту ароматные заросли.

Боже, какой там был запах!

Я помню, как втягивал напоённый пыльцой воздух – и мне становилось больно от огромного количества просочившейся в мои лёгкие пыльцы. Я рыдал из-за огромного её количества и при этом очень громко, по-детски заливисто смеялся.

И мне было хорошо…

А потом припёрся этот гад Собянин! Это ведь он приказал выкосить все целебные травы, а на их месте велел насадить аккуратные клумбы с декоративными цветами. Это он дал распоряжение проложить в тех местах ставшие притчей вы языцех. И да, конечно, это он пропустил туда сборище жадных омерзительных лаварей, – владельцев этих отвратительных модных кофеен, прокатчиков, торговцев всякой гадостью и прочих уродов. Да, именно уродов, маскирующихся под людей.

Именно за это я ненавижу Собянина.

Однако же вернёмся к делу.

Сразу за поросшей целебными травами поляной начинается ведущая к реке лестница.

Да, я помню эту старую деревянную лестницу с её прогнившими до полной негодности и проваливающимися под ногами ступеньками и насквозь прожжёнными ржавчиной перилами.

Да, хорошая была лестница…

Она ведь была совсем низенькой, ступеньки её плотно прижимались к земле. Каждая ступенька была выше другой ровно на два сантиметра.

Странная была лестница… Наверное, можно даже сказать, что не было там и вовсе никакой лестницы, а было лишь одно её подобие. Эта лестница никак не способствовала комфортному спуску или подъёму. Спускаться или взбираться по голому склону было так же удобно, как спускаться или взбираться по лестнице. Именно поэтому лестница была там вовсе не нужна. Однако же она была.

И знаете: по сравнению с той чудовищной бетонной громадиной, что выстроили по приказу Собянина на месте нашей старой лестницы, – эта последняя была просто чудом.

Итак, по деревянной лестнице мы спускаемся к набережной. Про то, как выглядела Филевская набережная во времена моего детства, – я вам уже рассказывал до этого.

На пожелтевших от просочившегося сквозь их пористую структуру бетонных валунах мы устраиваем новый привал. Бабушка с дедушкой располагаются на траве и отдыхают. Я изо всех сил набиваю себе брюхо остатками купленной в магазине снеди.

Затем, когда мы все отдохнули, – начинаются купания. Мы раздеваемся до нижнего белья и лезем в прохладные воды Москва-реки.

Как хорошо на мелководье! Течение возле берега не такое быстрое, а глубина воды столь невелика, что вся её толща отлично прогревается на ярком солнце. Мимо моих ног быстро проплывают неуловимые косяки мелких рыбёшек, каждая из которых не превышает габаритами колпачок от шариковой ручки.

Проплывают по середине реки неторопливые, напоминающие старосветских господ баржи. Большая их часть под самую завязку нагружена мелким жёлтым речным песком, необходимым при выполнении строительных работ. В те времена как раз возводились небоскрёбы Москва-Сити. Именно для их строительства и везли тогда песок по нашей реке.

Иногда мимо нас проплывали баржи с арбузами. Таковые в наших краях именовали «астраханцами».

Да, чего уж говорить, – славное было время.

Описывать наше возвращение домой в тот день – я здесь не буду. Ничего принципиально нового вы там не встретите.

Да и вообще: всю эту развёрнутую картину я нарисовал здесь лишь для того, чтобы всем вам стало понятно, как много воспоминаний у меня связано с тем самым магазином возле метро и почему я так ненавижу Собянина за то, что он этот магазин повелел снести.

Эх, какова же всё-таки сила ностальгии!..

Возможно, когда-нибудь я напишу учёный трактат о том, сколь большое влияние это чувство способно оказывать на политическую жизнь общества. Однако же это случится потом (если вообще когда-нибудь случится). А сейчас мы вернёмся к делу…

В годы учёбы в 737-й школе я почти всегда заходил туда по пути из школы домой. Там я покупал шоколадки и всякие вкусности для себя и для своих сексуальных партнёров. Для Ярика, для Рустика, для Светы, для Юльки… Боже, сколько их всего было!

Столько воспоминаний было с этим павильоном связано!

А знаете, что случилось с этим заведением потом? Я вам скажу, что. Потом пришёл проклятый упырь Собянин и снёс этот павильон к чертям собачьим!

Сволочь, урод, гад! Иуда, Брут, Каин!

Мне просто больно видеть, как этот чудовищный Калибан, мерзкий карлик, выкидыш человека методично день за днём уничтожает мой родной город, прекрасную столицу нашей великой Родины!

Вот один хороший пример его деятельности. Рядом с нашим метро, как вы знаете, находится ещё железнодорожная станция. Там в основном пригородные электрички останавливаются. Ну, железнодорожные пути, разумеется, лежат. Зона отчуждения вокруг них предусмотрена. Так вот, раньше, в годы моего детства, возле этих железнодорожный путей, как раз в положенной для них зоне отчуждения, были такие хорошие овраги! Такие овраги были, я вам скажу! Просто закачаешься, какие овраги!

Помню, был у меня один знакомый. Звали его Артёмом Щегловским. Как и многие протоновцы, он был поляком.

В середине нулевых, как раз в годы моего детства, – этот товарищ учился в средних классах нашей школы. Да, школу он закончил в две тысячи восьмом году. Как раз тогда, когда я в школу поступил.

Помню, я видел его старые фотографии школьных лет. Особенно мне запомнилась одна. Это был май две тысячи пятого года. Там он в восьмом классе.

В залитом тёплым светом закатным солнечным светом кабинете стоял возле классной доски высокий стройный юноша с длинными, ниспадающими на чуть округлые плечи светло-русыми локонами. Стоял и улыбался. Улыбка его была превосходна. Здоровые белые зубы, смеющиеся чуть прищуренные зелёные глаза (ведь человек улыбается не только ртом), милые ямочки на пухлых щеках, немного контрастирующих с общей худобой фигуры. Одет он был в белую рубашку с расстёгнутой верхней пуговицей, слегка обтягивающую его чуть заметный животик, и черные брюки, подпоясанные тканевым фиолетовым ремнём, вроде тех, что носили провинциальные щёголи времён Перестройки. Пухлые ладони утопают в чересчур длинных рукавах купленной на вырост рубашки. Кажется даже, будто они там и не сами утопают, – но парень сам прячет их, стесняясь неведомо чего. Вообще казалось почему-то, что парень на фотографии самую малость смущён. Но это так только казалось.

Что-то мне сериал «Простые истины» вспомнился. И песня, которая там в заставке играла. Оно и неудивительно. Тот парень на фотографии выглядел так, будто вылез в наш мир прямиком из этого самого сериала.

Да, в детстве мне этот сериал очень нравился...

Помнится, видел я ещё другую фотографию того же замечательно человека. Он была сделана летом того же пятого года.

Берег Москва-реки. Яркое полуденное солнце. Пустынный уединённый пляж, где никто не мешает. Поблёскивают на солнце тихие речные волны. Разогрет солнечным светом песок. Плакучие ивы нагибаются на колыхающимися водами. Где-то вдалеке, на другом берегу чуть заметен в лёгкой дымке восходящих от нагретой воды испарений возвышающийся из-за высоких зарослей остролистых клёнов башенный кран ещё работающего Западного порта.

Невозвратный мираж пасторального рая!

Миловидный парень сидит на раскалённом песке. Руки он отставил назад и теперь упирает их в мягкий желтый грунт, опираясь на низ так, чтобы не упасть. Ногами же своими он тянется к воде, кажется, пытаясь дотянуться носками до алмазных барашков плещущихся тут же тихих речных волн.

Парень просто красавчик! Всё те же уже знакомые пухлые щеки. Светло-русые волосы на ярком солнце переливаются точно золотые. Уже знакомые слегка округлые плечи. Правда, на первой фотографии они выглядели ещё более округлыми, чем здесь, но это, по всей видимости, было результатом правильного подбора одежды.

Парень, как видно, не особенно утруждает себя физическими нагрузками. Это выдаёт хотя и небольшой, но очень бросающийся в глаза животик. Видно, что под не слишком толстым слоем брюшного жира у парня находится пресс. Мышцы его чуть проглядывают, хотя рассмотреть их не так уж и просто. Пятую же точку мы разглядеть никак не можем. Частично она утонула в песке, частично же оказалась скрыта очень красивыми оранжевыми плавками. Эти последние молодому человеку невероятно идут. Кажется, он прямо в них и родился. Впрочем, пятая точка у него по всей видимости довольно большая. Тут уж сомневаться не приходится. Мясистые икры явно свидетельствуют о том, что их обладатель склонен к длительным прогулкам. Правда, округлые ляжки, точно такие, как бывают обычно у ленивых девушек, – правдиво говорят о том, что парень и ко вкусной еде далеко не равнодушен. Да, этот красавчик явно любит покушать. Руки у парня длинные, возможно, слегка тонкие. Впрочем, силы в низ, по всей видимости, достаточно. Но рельефных мышц нет.

Короче, юноша этот просто чудо.

И да, парень улыбается. Он явно в отличном расположении духа. А ещё он закатил глаза, спасая их он яркого слепящего солнца.

Чуть поодаль от молодого человека стоит девушка. Она находится в тени могучих ивовых деревьев. Лицо её представляет собой почти абсолютно правильный овал. Нос у неё вздёрнутый, а глаза голубые, широко раскрытые, но при этом, как ни парадоксально, смущённые и как будто немного прищуренные. А ещё, как мне на секунду показалось, – заплаканные. Хотя, возможно, это из-за того, что девушка, как видно, пошла на пляж накрашенной. Во время купания же макияж у неё растёкся.

Впрочем, лицо у неё даже с поправкой на это выглядело каким-то усталым и печальным.

Волосы у девушки были светло-русые, почти блондинистые. Длинные, немного вьющиеся локоны падали ей на плечи. Сама она высокая. Возможно, ростом даже выше находящегося рядом парня.

Фигура у девушки угловатая: острые плечи, выпирающие ключицы и всё в этом духе. При этом, однако, девушка эта вовсе не отличается худобой. Крупная, хотя и не огромная грудь, пухлый животик, слегка торчащие в стороны бока, толстые, уже захваченные в некоторых местах целлюлитом ляжки. Видно, молодая госпожа относилась к числу тех девушек, что набирают вес по преимуществу в нижней части своего тела.

Одета девушка была в разноцветное бикини. Оно был достаточно открыто, чтобы сторонний наблюдатель мог видеть всё, что требовалось.

Был в этой картине ещё один момент, на который я не сразу обратил внимание. В толстых пальцах правой руки девушка сжимала крохотную, докуренную почти до самого фильтра сигарету. Ногти у юной леди были накрашены ни то в розовый, ни то в алый, но сильно потускневший от речных купаний цвет.

Что это за девушка, – думал я, разглядывая эту фотографию. Почему она кажется такой грустной?

И где же она теперь?

Однако же вернёмся к делу! То есть к тому славному парню.

Тогда он был просто молодым красавчиком. Настоящей жемчужиной Монпарнаса! Он, можно сказать, и был Монпарнасом.

Вообще, если уж проводить параллели с известным романом Гюго, то я должен вам сказать, что наша школа за свою историю выпустила столько Монпарнасов, что известному французскому литератору и в страшном сне бы не привиделось. Некоторых из них я знал, но большинство так и осталось мне неизвестным.

А жаль!

Ведь среди выпускников нашего учебного заведения было такое количество ярких, талантливых, интересных людей! Да, собственно, разве были у нас вообще другие люди? Разве водились в нашей школе серые, бездарные, скучные личности? Вот я сейчас пытаюсь вспомнить хотя бы одного такого человека из нашей школы – и всё никак не могу. Возможно, конечно, были у нас люди не слишком интересные, но я за всё время учёбы таких не встречал.

Возьмём даже наших объебосов. На первый взгляд – самые обычные нарики. Ничего интересного. Но вот поскребёшь такого, поговоришь с ним минут двадцать, – и вот перед тобой открывается уже сложная и многогранная личность. Правда, личность трагическая, напрочь раздавленная окружением и обстоятельствами. Покойный Глеб Грэхем – хороший пример именно такой вот разрушенной деструктивным воздействием личности.

Так вот. После того, как тот старый протоновец окончил нашу школу, – он сразу уехал во Францию. В поисках счастья, конечно. Всего он прожил там шесть лет. Из этих шести лет – два года провёл во французской тюрьме. Правда, пару раз он оставлял свою новую Родину для того, чтобы отправиться в Магриб или Южную Америку по каким-то собственным делам. В двенадцатом году его посадили за какое-то мутное дело в местную тюрягу. Он вышел оттуда в четырнадцатом году и вскоре после освобождения бежал из страны. Украл документы у какого-то немецкого туриста – и дал себе дёру. Осел на Гаити. Какое-то время он жил там под чужим именем (собственно, под именем того самого немца) и держал небольшую авторемонтную мастерскую. В шестнадцатом году женился на местной девушке. Через год она родила ему сына. Правда, семейная жизнь у них не сложилась. В восемнадцатом году этот парень снова всё бросил и укатил в Колумбию. Ехал он туда для того, чтобы присоединиться к какому-нибудь партизанскому отряду. Дальнейшая судьба его неизвестна. Он сел на самолёт в Порт-о-Пренсе и улетел в Боготу. Что с ним случилось дальше, – нам, к сожалению, неведомо, равно как и его жене. Кстати, после его отлета выяснилось, что она была беременна от своего беспокойного мужа. Так что теперь осталось бедная женщина на правах соломенной вдовы с двумя детьми на руках. И это в одной из самых бедных стран мира!

Однако де в тот момент, когда я повидался с этим человеком, – многое из этого ещё просто не успело произойти.

Встреча эта состоялась в июле пятнадцатого года. Старый протоновец тогда заехал на несколько дней в Россию. Повидать родных и близких. Ну, и навестить родную школу, конечно. Решил он тогда встретиться и с учениками нашей школы. Встреча проходила в убогой, совершенно не изменившейся с семидесятых годов пивной, расположенной как раз возле той железнодорожной станции.

Эк тому времени это уже был, конечно, совсем не тот милый парень, которого я видел на фотографии. Теперь он превратился в крепкого, жилистого и очень подвижного мужика с чуть седоватыми волосами и насквозь пронзительным взглядом. Этот человек выглядел намного старше своих лет. В пятнадцатом году ему было всего-то навсего двадцать пять лет, тогда как выглядел он на все сорок. И ещё: теперь он казался гораздо более низким, нежели на старой фотографии.

Мужик рассказывал о своей жизни во Франции. Жил он сначала в Париже, потом в целом ряде маленьких городов на юге страны, а потом опять в Париже. Рассказывал он также о французской тюрьме. Рассказывал о своих поездках в Африку и Латинскую Америку, о том, как теперь устроился на Гаити. Говорил, что путешествовать больше не будет, что приключений с него достаточно и что он теперь хочет бросить все эти авантюры и начать мирную жизнь простого гаитянского обывателя. Мужик хвалил нашу школу (и особенно вышедшую теперь на пенсию учительницу французского языка), советовал нам брать от жизни всё, не слишком переживать из-за мелочей и вообще стараться жить так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Тогда-то этот старый чёрт и вспомнил, как за десять лет до этого водил знакомых девушек в те самые овраги и занимался там с ними безумным, до невозможности горячим чувственным сексом.

В присутствии огромного количества народа человек вспоминал. Вспоминал свою жизнь, вспоминал свою молодость.

Тёмная летняя ночь. Огромная, не бледная, а именно что совершенно белая луна сияет на фиолетовом небе. На неизмеримой высоте мощный ветер быстро движет густые, чёрные как смоль тучи. Сквозь мрачные дворы, каждый из которых освещается в лучшем случае лишь одним-единственным фонарём, пробираются, прижимаясь к обшарпанным стенам старых домов, две небольшие фигуры. Где-то вдалеке раздаётся нарастающий с каждой секундой гул автомобильного мотора. Двор заливается молочным светом фар, – и ещё через секунду из арки выкатывается патрульный автомобиль полиции. К счастью, наши герои успевают спрятаться за трансформаторной будкой. Машина проезжает двор и покидает. Опасность миновала. Можно продолжать путь. Ещё минут пятнадцать осторожного передвижения, – и вот они, заросли. Теперь уже можно больше не опасаться полиции. Правильно, теперь опасаться надо бездомных, что прячутся где-то в этих местах. Ещё полчаса лазанья по этим дебрям, – и вы находитесь в овраге. В десяти метрах от его края проходит железная дорога. Наконец-то можно заняться тем, ради чего вы сюда, собственно, и пришли. И вот вы уже расстегнули явно слишком узкие вам штаны, почувствовав долгожданное облегчение, – и тут с чудовищным рокотом проносится по железной дороге грузовой эшелон, везущий в своих вагонах каменный уголь для тепловых электростанций Москвы.

Да, по нашей железке всё-таки не одни только пригородные электрички ходят!

Огромный кусок угля выпадает из вагона и падает прямо в овраг, резво катится по крутому склону и наконец оказывается прямо у ваших ног. Вы подбираете его и дарите своей девушке. Она смотрит на вас так, будто вы не уголь ей подарили, а скорее бриллиант. Дорогая кладёт кусочек антрацита себе в карман и вы продолжаете. Гул поезда постепенно глохнет, а после и совсем затихает где-то вдали.

Кстати, как говорил Щегловский, в те времена многие протоновцы ходили заниматься сексом в овраги. По железной дороге часто ходили гружёные углём поезда. Куски антрацита вечно выпадали из вагонов и катились в овраг. Со временем у протоновцев появилась традиция в дарить небольшие куски каменного угля своим сексуальным партнёрам. Такой кусочек угля почитался как символ верности. Поэтому, собственно, в квартире нашей Екатерины Михайловны все шкафы были заставлены кусками того самого антрацита. Она ведь закончила протон в две тысячи одиннадцатом году. В году же пятнадцатом она начала свою карьеру учителя. Начала, разумеется, в «Протоне»! Оно и правильно: где же ещё начинать карьеру?

Однако же возвратимся в ту летнюю ночь к нашим любовникам.

Наконец, дело вы сделали. Можно возвращаться домой.

Вы снова проходите через заросли, и вот, когда вы уже почти покинули эти мрачные кусты, – вы слышите чудовищный окрик со спины. «И-и-иди-и-и сю-ю-юда-а-а!» – не столько проорал, сколько прохрипел некто по всей видимости очень страшный. Притом прохрипел он это метрах в десяти от вас. Вы слышите громкие гаркающие шаги и хруст ломающихся веток. Нечто гигантское быстро приближается прямо к вам. Лишь теперь вы оборачиваетесь и понимаете: это бездомный!

Тут из-за тучи выглядывает луна. В её свете блистает зажатая в первую грязных руках бандита заточенная отвёртка. Быстрым движением руки вы достаёте из кармана своих галифе купленный на Горбушке обрез винтовки Мосина. Но нет! Одно неловкое движение, – и ваше оружие падает на землю. Вы быстро нагибаетесь, щупаете влажную траву руками. В голове вашей вертится одна мысль: всё потеряно, нам конец! Но вот вы находите упавший обрез и резко поднимаетесь. Бездомный стоит уже в полутора метрах от вас. Повинуясь аффекту, стреляете в упор, не раздумывая и даже не прицеливаясь. Громкий глухой выстрел прорезает ночную тишину. Сквозь рассеивающийся пороховой дым, произведенный использованным теперь самодельным патроном, что вы самостоятельно снарядили достаточным количеством чёрного пороха, – в ночной мгле проступают контура лежащего на сырой, чуть примятой траве бездыханного тела. Убийца повержен! Поблескивает в траве оброненное им грозное оружие, – та самая злополучная отвёртка.

Теперь вы спокойно провожаете свою девушку до того дома, где она живёт, а после уже идёте домой сами. Приходите, умываетесь, прямо в одежде валитесь на кровать и тут же засыпаете. Вы засыпаете, тогда как на горизонте в это время уже вспыхивают первые огни восходящего солнца, возвещающие собою пришествие нового дня.

Теперь вы поняли, надеюсь, что это значит, – заниматься сексом в овраге возле железной дороги?! Поняли?!

А теперь этот скиф, гот, вандал, этот варвар, этот ублюдок, этот неотёсанный чурбан Собянин – все овраги возле той железной дороги засыпал! Понаставил там заборов, сараев и прочих творений тому подобных творений этой своей «урбанистической архитектуры»!

За это мы его, конечно, вовек не простим! Уж чего-чего, а такого прощать нельзя в принципе. Этот ублюдок Собянин отобрал у нас такое великое удовольствие! Уже за это его четвертовать надо!

Что касается Артёма Щегловского, то он после этой встречи пробыл в Москве ещё несколько дней, а после улетел в Порт-о-Пренс. После того, как он нас покинул, – в «Журнале патриотического школьника» вышла огромная статья об этом замечательном человеке. Там, кстати, и были опубликованы описанные выше юношеские фотографии героя. Эти фотки предоставила нам мать старого протоновца. Кстати, у этой замечательной женщины всего трое детей. Её дочь закончила 737-ю школу в две тысячи одиннадцатом году, а её младший сын учится сейчас в «Протоне». В этом году (то есть в году двадцатом) он как раз должен закончить десятый класс. Правда, учится он в том нашем здании, что расположено на Филёвской пойме, но это сути никак не меняет.

Теперь же, когда я рассказал вам про секс в оврагах возле железной дороги, – мы можем наконец вернуться к оставленной нами теме.

Итак, я накупил целый пакет сладостей для Светы Солнцевой. Я приобрёл двенадцать плиток молочного шоколада, десять «Сникерсов», столько же «Марсов», восемь тульских пряников с начинкой из варёной сгущёнки, четыре имбирных пряника в глазури, килограмм шоколадных конфет и столько же конфет мармеладных, ко всему прочему я купил четыре бутыли с газированной сладкой водой, каждая из которых вмещала полтора литра жидкости. Потом я подумал и взял ещё две огромные жестяные коробки с леденцами, купил две пачки эклеров, киевский торт и ещё торт «Прага». Едва передвигая этот огромный багаж, я отправился к Свете Солнцевой. Денег у меня теперь не было совсем.

Я подошёл к подъездной двери, постоял какое-то время, а после набрал положенный номер через домофон.

Сначала послышались исходящие от домофона гудки, которые затем оборвались и сменились жутким заливистым хихиканьем. Дверь открылась.

Я зашёл, сел в лифт и поднялся на интересовавший меня этаж. Когда машина донесла меня до самого верха, – я вышел и позвонил в указанную мне квартиру.

– О-о-о, ку-у-урье-е-ер по-о-ожа-а-аловал! – произнесла Света, открывая мне дверь.

Солнцева тогда даже не посмотрела на меня. Было очевидно, что это её высказывание было обращено не ко мне, но к кому-то, кто находился внутри квартиры.

Очень скоро мне стало понятно, к кому именно.

Одета Света Солнцева была просто, но как всегда со вкусом.

Вообще, что меня поражало в протовцах, так это их поразительная способность всегда выглядеть сногсшибательно. Настоящий протовский парень даже в старых трениках и майке-алкоголичке будет выглядеть наследным принцем. Настоящая протовская девушка даже в семейных трусах и футболке будет будет смотреться королевой красоты.

Ну, а уж в том, что Света у нас настоящая протовская девушка, – сомневаться никак не приходится.

Так вот, одета Солнцева была в немного маленькие для неё светло-серые треники и белую спортивную майку с короткими рукавами. Обута она была в плоские резиновые шлёпанцы, удерживавшихся на ногах при помощи резиновых жгутов. Шлёпанцы эти были надеты прямо на босу ногу. Носков на Свете не было.

Я прошёл в приходую. Дверь да моей спиной тут же захлопнулась.

– Проходи, дорогой, – сказала Солнцева, глядя мне прямо в глаза, – гостем будешь.

Я принялся снимать куртку.

– Одежду вешай сюда, – произнесла хозяйка, указывая на протянувшийся на ближайшей стене ряд крючков.

Я сделал именно так, как велели. После этого разулся и вошёл в гостиную.

Квартира у Светы была просто замечательная. Конечно, в те времена тонина банда только начинала идти к успеху. В последующие годы Света произведет у себя дома капитальный ремонт, а её квартира станет напоминать какое-то суперзлодейское логово, устроенное в соответствии с эстетикой самого низкопробного гламура. Но тогда всего этого ещё не было. Передо мной была просто хорошая квартира, обставленная в соответствии с тогдашней модой.

Большая гостиная просто сияла чистотой. Стены её были обклеены хорошими бежевыми обоями. Гладкий паркет точно сахарная глазурь переливался при тёплом свете закреплённых на стенах электрических светильников с алебастровыми абажурами. Сквозь полупрозрачные шторы из белого газа был прекрасно различим белоснежный подоконник и того де цвета рама стеклопакета. Вдоль одной из стен стол гигантских размеров светло-серый диван правильной формы. Перед ним располагался журнальный столик со стеклянной поверхностью, тогда как на стене прямо напротив дивана висел небольшой плазменный телевизор. Вот, пожалуй, и всё.

На первый взгляд ничего лишнего в комнате не было, однако же меня никак не оставляло какое-то странное чувство, ощущение того, будто здесь имеется что-то инородное, никак не вписывающееся в эстетику этой мещанской квартиры. Я прошёл по блистающему янтарному паркету чуть дальше, оказавшись в самой середине комнаты. Ещё раз оглядел всю обстановку, особенно сконцентрировавшись на стенах. Теперь мне стало понятно, что именно вызвало у меня такое странное чувство. На стенах висели чудовищные порнографические картины, заключённые в небольшие серые рамки. Всего этих картин было шесть: три из них висели на одной стене, три – на другой. Холодок пробежал у меня по спине.

Охватившее меня смущение было тотчас же подмечено весьма наблюдательной Светой.

– Тебе плохо, дорогой? – спросила она, положив руку мне на плечо. – Может, немного перекусим?

– Да, давай, – ответил я, стараясь не смотреть ей в глаза, – надо только принести продукты из коридора.

Она кивнула, и я пошёл в коридор за оставленными там продуктами. Когда я вернулся, то обнаружил, что Света в комнате была уже далеко не одна.

Да, когда я заходил в комнату во второй раз, то увидел, что теперь на том самом светло-сером диване сидят уже две девушки.

Рядом со Светой расположилась Соня Барнаш.

Одета она была в явно маловатые для неё толстые тёмно-синие джинсы, в такую же как у Светы белую футболку с короткими рукавами, тогда как на ногах её красовались точно такие же как у Солнцевой резиновые шлёпанцы. Кстати, ноги Барнаш по своему обыкновению положила на стол. Точнее, на журнальный столик.

– И что это вы тут делаете? – спросил я, ставя пакеты на пол.

– Buvons, chantons et aimons! – произнесла Света со всеми положенными придыханиями, глядя при этом куда-то в пространство, но ни в коем случае не на меня и даже не на Соню.

– Ну, давай, присоединяйся! – сказала Соня, поманив меня пальцем к себе.

Я подошёл ближе, а после сел на диван.

– Ну-у-у, – с важным видом протянула Солнцева, – кто первым начнёт раздеваться?

Я тяжело вздохнул, поднялся с дивана и начал снимать с себя тёмно-синюю школьную жилетку. Когда жилетка была снята, – я бросил эту последнюю на диван и принялся расстёгивать ворот рубашки.

– Ну, теперь уже, думаю, можно! – сказала Соня и принялась расстёгивать джинсы. – Блядь, как они меня достали! Просто терпеть эти штаны не могу. Ходить невозможно в них! Давят так, что никаких сил терпеть не останется!

– Есть надо меньше, Молли, – отстранённо и как-то надменно-холодно произнесла Света, ткнув Соню Барнаш пальцем в живот.

– Ты, Светка, мне не указывай, – ехидно ответила Соня, – сама вон жирная, будто свиноматка.

– Что правда, то правда, – уклончиво и вновь до невозможности отстранённо произнесла Солнцева.

На некоторое время все замолчали. Соня теперь смотрела куда-то в пространство. Света умело делала вид, что глядит в окно, хотя я и заметил, что краем глаза она наблюдает именно за мной и, вероятно, будь её воля, – она бы просто впилась в меня глазами. Я неподвижно стоял посреди комнаты с насупленным лицом и пялился в паркет.

– Ладно, хватит уже лясы точить! – произнесла вдруг Соня, резко вставая с дивана. – Давайте уже раздеваться наконец!

После этих слов она принялась стягивать с себя джинсы.

Стараясь не отставать от милых дам, я принялся судорожно расстёгивать пуговицы своей фиолетовой рубашки.

Ох, знали бы вы, как много означал цвет одежды в «Протоне»! Ведь у каждой категории нашего школьного населения имелись свои собственные отличительные цвета, строго определённые и никогда не нарушаемые.

Когда я только пришёл в «Протон», то всё было достаточно просто.

Так, свободные люди носили должны были одеваться в тёмно-синие брюки и фиолетовые рубашки. На ногах у них должны были красоваться исключительно кеды. Ни в коем случае не кроссовки, не ботинки, не сапоги и уж тем более не туфли!

Господа (то есть Антонина Боженко и ещё несколько подобных же типов) одевались как можно более экстравагантно, не формируя своим одеянием какого-то единого стиля.

Рабы первой категории одевались в чёрные брюки или джинсы, чёрные или белые рубашки. Многие из них носили бордовые или чёрные жилеты на пуговицах. Зимой они одевались в розовые или же светло-серые куртки. Из обуви они предпочитали чёрные или тёмно-коричневые кожаные туфли, тех же цветов ботинки или доходящие до колен кожаные сапоги.

Рабы второй категории одевались в синие джинсы или же тёмно-синие брюки, носили клетчатые рубашки и зелёные куртки.

Рабы третьей категории одевались в те же синие джинсы или тёмно-синие брюки, либо же в модные тогда брюки чинос привычного тёмно-синего цвета. Зимой они носили спортивные куртки синего цвета.

Всякие ханурики одевались либо в синие джинсы, либо и вовсе в треники. Рубашек они не носили, а в школе появлялись почти исключительно в футболках.

Трушники же и вовсе плевать хотели на всякий регламент. Они одевались так, как им было удобно.

Однако же к две тысячи восемнадцатому году положение дел в отношении одежды существенно изменилось.

Господа (а таковых у нас по-прежнему были единицы) одевались теперь в белые или бежевые брюки, белые рубашки, бежевые пиджаки жилеты на пуговицах. Зимой на ногах у них красовались не доходящие до колена сапоги из коричневой кожи, летом же – бежевые туфли. Осенью господа накидывали поверх такого великолепия длинные чёрные плащи на манер тех, что носили американские разведчики пятидесятых годов. Зимой полагалось одеваться в длинные чёрные пальто или же в меховые шубы.

Особым шиком почитались шубы, пошитые из крысиного меха. Такого рода аксессуары изготавливались на заказ некоторыми умельцами из числа учеников «Протона». Честно признаться, стоило подобное удовольствие весьма недёшево. Оно и понятно: процесс изготовления такой шубы был весьма трудозатратен. В будущих главах я подробно расскажу вам про эти самые крысиные шубы. Сейчас же не будем заострять на этом вопросе внимание.

Головные уборы также были регламентированы. Зимой следовало надевать высокие цилиндры или фуражки, осенью и весной – широкополые шляпы, подобные тем, что носили упомянутые уже цэрэушники времён «охоты на ведьм».

Рабы первой категории одевались в рубашки и водолазки чёрного, либо же белого цвета. В дополнение к этому они часто надевали чёрные пиджаки, а также чёрные или бордовые жилеты на пуговицах. Им полагалось носить чёрные брюки или такие же чёрные джинсы. В холодное время года они носили чёрные или тёмно-коричневые ботинки, во время года тёплое – кожаные туфли тех же двух цветов. В холодную погоду им также вменялось в обязанность носить куртки исключительно серого цвета.

Рабы второй категории одевались в общих чертах так же, как и рабы категории первой. Единственное отличие их от последних заключалось в том, что каждый раб второй категории повязывал себе на шею красную ленту из атласного шёлка. Эта лента должна была имитировать след от ножа гильотины.

О происхождении этого странного обычая, связанного с алыми лентами, – я подробно расскажу несколько позже.

Рабы третьей категории носили чёрные брюки или джинсы, алые или коричневые рубашки. В любое время года на ногах у них красовались чёрные ботинки или же высокие, доходящие до самых колен кожаные сапоги. Эти последние, разумеется, также могли быть окрашены лишь в чёрный цвет. Носить головные уборы им запрещалось в любое время года. Плохая погода также не освобождала от этого ограничения. Никаких головных уборов, – и точка. В холодную погоду рабы третьей категории одевались в ярко-красные, бордовые или коричневые куртки. Относящиеся к этой категории девушки также нередко появлялись в куртках розовых.

Рабы четвёртой категории одевались в синие джинсы, зелёные и клетчатые рубашки. На ногах в любое время года были надеты высокие кроссовки, закрывающие всю щиколотку. Что касается головных уборов, то летом они надевали панамы, канотье или же пробковые шлемы. Зимой этим людям полагалось носить боливары, ушанки, кубанки, или же малахаи. Зимой этим гражданам полагалось носить белые куртки.

Рабы пятой категории одевались в тёмно-синие брюки, синие джинсы, голубые или синие рубашки. Летом им полагалось обуваться в беговые кроссовки, зимой же – в резиновые (ни в коем случае не кожаные!) сапоги. Что касается положенных им головных уборов, то зимой эти люди носили вытянутые нередко на полметра и более шапки-гондоновки с большими помпонами, а летом – спортивные кепки и бейсболки. Зимой эти люди одевались в тёмно-зелёные куртки.

Рабы шестой категории обязаны были наряжаться во всё те же тёмно-синие брюки или синие джинсы, голубые или синие рубашки. В любое время года они обязаны были ходить в беговых кроссовках. Зимой им полагалось надевать также маленькие тканевые шапочки, полностью обтягивающие череп. В холодную погоду дозволялось также носить синие куртки. Разумеется, присутствия каких-либо дополнительных украшений (помпонов и прочего) на этих самых шапочках не допускалось. В тёплое же время года рабам шестой категории строго запрещалось носить головные уборы в принципе.

Рабы седьмой категории одевались в спортивные штаны и оранжевые футболки. Оранжевый цвет считался в нашей школе позорным. В любое время года эти люди обязаны были ходить в беговых кроссовках. В любое время года эти несчастные были вынуждены ходить без головного убора. Зимой рабы седьмой категории должны были ходить во всегда расстёгнутых синих куртках.

Трушники (вне зависимости от категорий) теперь поголовно стали носить золотые или же серебряные перстни с полудрагоценными камнями, золотые или серебряные запонки. Наиболее богатые из них теперь цепляли себе на грудь медные броши с небольшими изумрудами. Те, кто был победнее, – вынуждены были довольствоваться похожими медными изделиями, украшенными кусочками жадеита, нефрита или малахита.

За пять лет, как видите, произошли серьёзные изменения. Только униформа свободного человека не претерпела трансформаций, тогда как остальные костюмы подверглись существенным изменениям.

Конечно, регламент одежды соблюдался в «Протоне» по большому счёту не слишком-то строго.

Если человек был господином, рабом первой категории или хотя бы свободным человеком, то он мог себе позволить довольно существенные вольности в одежде. Естественно, если, к примеру, раб первой категории одевал клетчатую рубашку, то никто, разумеется, из этого проблемы не делал.

Подумаешь, дескать, одел барин косоворотку, – эка невидаль!

Если это делал сводный человек, – на подобное также никто не обращал внимания. Немногочисленным господам вообще позволялось всё на свете.

Иначе дело обстояло с рабами низших категорий.

В этом отношении у нас соблюдался строгий принцип: если занимающий определённое место человек одевается так, как положено одеваться его подчинёнными и вообще тем, кто ниже его по статусу, – то такое поведение никак не осуждалось, а нередко даже одобрялось как некое проявление специфического школьного демократизма.

Но если человек с относительно низким социальным статусом пытается одеваться так, как положено ученику со статусом более высоким, то это рассматривалось как покушение на субординацию. Такое поведение каралось. Каралось не слишком часто и не очень жёстко, но всё же каралось.

Однако же правила всё равно нарушались. Не сказать, чтобы совсем постоянно, но довольно часто они нарушались. В первую очередь, разумеется, трушниками. Потом уже всеми остальными.

Однако же вернёмся в тот давний пасмурный декабрьский день, когда я стоял посреди светлой и просторной гостиной, судорожно снимая со своих плеч свою фиолетовую рубашку, – это единственное признаваемое в «Протоне» знамя свободного человека.

Итак, хотя руки мои совсем онемели от сильной тревоги, а сердце бешено колотилось, – я всё же скинул с себя сначала рубаху, а после и скрывавшуюся под ней белую физкультурную майку. Спущенную с себя одежду я тотчас де бросил на диван.

– А ты хорош! – надменно-одобрительно произнесла Солнцева, пронзая меня при этом хищным и очень похотливым взглядом.

Голос её звучал тогда особенно властно. Властность его только усиливалась за счёт той особой позы, которую в тот момент приняла эта девка: она откинулась на спинку дивана, одну ногу водрузила на другую, а руки скрестила на груди. Держащийся лишь за большой палец ноги, резиновый тапок раскачивался в воздухе. Речь, конечно, идёт про тот тапок, который был надет на правую ногу. У Светы именно правая нога тогда лежала на левой другой, а не наоборот.

До сих пор как вспоминаю тот раскачивающийся на пальце тапок, – так сразу же мурашки бегут по коже. Ничего страшного, вроде, а как вспомнишь, – так кажется, будто жуть прямо какая-то.

Внезапно Света поднялась со своего места и приблизилась ко мне. Она положила правую руку мне на плечо. Не знаю, было ли это на самом деле так, но мне показалось, что ладонь у неё была очень тёплая. Возможно, так мне просто показалось из-за того, что меня самого жутко знобило из-за волнения. Руки мои было холодные, а лицо совсем побледнело.

Тут Солнцева как следует ущипнула меня левой рукой прямо за бок.

– Ай! – тихонько вскрикнул я.

– А ты жирненький! – довольно произнесла Света, щупая жирок на моём боку. – А когда ты в одежде, то и не скажешь.

– Что правда, то правда, – ответил я, превосходно зная, что Солнцева только что сказала чистую правду.

– Тебе неплохо было бы сбросить пару лишних килограммов… – томным голосом заговорила оставшаяся к тому времени в одном нижнем белье Соня Барнаш.

Эта последняя приближалась ко мне какой-то небыстрой виляющей походкой. Да, пятой точкой она вертела что надо.

Наконец, прелестная гречанка приблизилась ко мне вплотную, положила одну руку мне на плечо, а другую – прямо на ягодицу, развернула меня к себе лицом и, посмотрев мне прямо в глаза своим холодным, похотливым, насквозь пронизывающим взглядом двух огромных сапфировых глаз, произнесла: «Ну, приступим?».

Я не буду подробно описывать всего того, что происходило дальше. Скажу только, что это было нечто среднее между тем, что зритель может увидеть в таких известных кинофильмах соответствующего направления, как «Большая жратва» и «Сало, или 120 дней Содома».

Однако же кульминационную сцену всего этого чудовищного сексуального шабаша я должен набросать хотя в общих, пусть даже самых приблизительных чертах.

Когда город уже окончательно погрузился в сумерки, а за окном властвовала непроглядная, лишь местами прерываемая едва различимым светом крохотных дальних огоньков темень, – я в очередной, уже, кажется, в третий или четвёртый раз забрался на Свету Солнцеву.

– Молли, открой окно! – крикнула внезапно Света, обращаясь к Барнаш.

Соня тут де подошла к окну и растворила его настежь.

– А теперь, Марат, – обратилась ко мне Солнцева, – делай своё дело и ори! Ори что есть мочи!

– Что орать-то?! – малость растерялся я.

– Как что? – удивлённо и даже малость как-то раздражённо переспросила Света. – Ори во всё горло: «Неограниченная власть!».

– Чего? – совсем уж было удивился я.

– Ты с дуба рухнул?! – совсем злобно обратилась ко мне Соня. – Это же девиз нашей банды! Мы всегда кричим его когда кончаем!

– А, понял! – радостно ответил я, принявшись изо всех сил за дело.

А теперь попробуйте вообразить себе получившуюся картину. Раздетый наголо пухлощёкий мальчуган занимается анальным сексом с толстой белокожей девочкой двенадцати лет, крепко вцепившись обеими руками в её жирные бока и прямо-таки подпрыгивая от удовольствия. При этом он не столько орёт во всё горло даже, но скорее утробно воет: «Не-е-ео-о-огра-а-ани-и-иче-е-енна-а-ая вла-а-асть!».

И этим счастливым мальчуганом был я. Да, в тот момент я взапрямь ощущал себя самым счастливым человеком на земле.

Чудовищный вопль разрезал холодный, влажный и очень густой, совершенно непригодный для дыхания воздух декабрьской московской ночи. Утробный стон летел над пустынными, погружёнными в кромешную темноту дворами, над крышами таких маленьких, как казалось с этой высоты, хрущёвок, уже подготовившихся к наступающей зиме и нахохлившихся точно продрогшие перепёлки. Крик летел над покинутыми корпусами заводов, над гаражами и железнодорожными перегонами, над разрушающимся западным портом, над рекой и над парком. Несясь сквозь московский воздух на чудовищной скорости, он гулко ударялся о ржавеющие подъемные краны в порту, о гигантские трубы заброшенных котельных, о стены высотных и совсем низеньких домов, разлетался эхом во всех окрестных дворах и подворотнях, наполнял собой воздух заросших диким кустарником пустырей, покинутые исполинские корпуса местных заводов и давно уже брошенные рабочими строительные площадки, где сквозь застилавшие их поверхность бетонные плиты давно уже пророс изобилии пожелтевший и стухнувший к холодам дикий бурьян.

Я занимался анальным сексом с двенадцатилетней девочкой и что есть мочи орал: «Не-е-ео-о-огра-а-ани-и-иче-е-енна-а-ая вла-а-асть!».

Сначала я горланил один. Затем Света не выдержала и тоже принялась орать всё ту же самую фразу. Потом к нам присоединилась Соня…

Когда эта последняя забралась ко мне на спину и стала тоже кричать, – мы все превратились в один сплошной комок жутко воющей белой плоти.

Я орал, изо всех сил вцепившись в жирные бока Светы Солнцевой. Я почувствовал наконец ту самую неограниченную власть.

Да, именно это было самым удивительным за весь тот день ощущением. Именно тогда, в тот самый момент, когда я занимался с девушкой анальным сексом при этом истошно кричал, – я внезапно ощутил в себе невероятный прилив сил. Этот прилив всё нарастал и нарастал до самых пор, пока не перешёл в какое-то странное чувственное наводнение. Да, именно наводнение, потоп: ведь мне казалось тогда, будто нахлынувшие чувства просто лишили меня разума, полностью поработили меня и теперь уже управляют мной так, как им вздумается, а сам я отныне уже над собою не властен. Однако де затем это чувство также исчезло, уступив место совершенно неистовству. Да, именно тогда я понял, что такое настоящее неистовство. Ведь тогда я полностью лишился контроля над собой, потерял всякую способность к рефлексии и трансформировался в какого-то жуткого сексуально озабоченного берсерка, готового изнасиловать бетонную стену. Именно в тот момент я и ощутил, что же это такое, – неограниченная власть.

В нашей школе многие любили повторять это выражение, – неограниченная власть. А Света Солнцева данное словосочетание просто обожала. Равно как и все лидеры той чудовищной банды, которую основала в нашей школе Тоня Боженко.

Знаете, что меня больше всего поражало в возглавлявших этот мрачный подземный орден людях?

Многих (и меня в том числе), конечно, удивляло то, что всё это были люди умные, талантливые, наделённые широким кругозором и глубиной мысли. Это могло удивлять. Удивлять, но не поражать.

Поражало меня в этих людях то, что они вовсе не были одержимы жаждой наживы. Помню, Юлька Аввакумова любила повторять: «Нет ничего смешнее жадного человека.».

Да, эти люди создали настоящую подпольную империю. Они развернули огромный преступный бизнес, постоянно приносивший им грандиозные прибыли. Однако же интересовали вовсе не деньги.

Тоня Боженко часто повторяла: «Я не такая дура, чтобы единственный смысл жизни искать в погоне за деньгами. Деньги интересуют меня лишь как необходимое для достижения конечной цели средство. Конечные же мои цели – немеркнущая слава и не-е-ео-о-огра-а-ани-и-иче-е-енна-а-ая вла-а-асть!».

Света Солнцева писала замечательные стихи. Притом стихи она писала не только на русско языке. Она ведь и на латинском сочиняла, и на немецком, и на французском. Впрочем, она и сейчас продолжает писать стихи. Правда, раньше она писала в основном на русском и латинском. Сейчас по большей части пишет на французском и немецком. Оно и понятно: Света нынче в Бельгии живёт. Среда всё-таки очень сильно влияет на подобные вещи.

Юлька Аввакумова тоже писала стихи раньше и продолжает это делать сейчас. Правда, она всегда писала только на трёх языках: русском, французском и итальянском. Сейчас стихи на русском она уже почти не пишет. Почти все её новые стихотворения написаны на французском.

Что интересно, и Света, и Юлька одинаково не признавали английский язык. Его они всегда считали попусту негодным для того, чтобы писать на нём стихи или даже изысканную прозу. Англосаксонское наречие по их мнению в лучшем случае годился лишь для того, чтобы писать на нём пошлые песенки и дамские романы.

Вот, помню, было у Светы Солнцевой одной хорошее стихотворение. Как и все другие её стихотворные произведения, оно было напечатано некогда в «Журнале патриотического школьника». Стихотворение это называется «Наставление». Его текст я привожу далее:

Деньги, сокровища, тачки и виллы, –

Богатства сосчитаны все до гроша.

Но вот ты стоишь у разверстой могилы:

Одна у тебя теперь только душа.

Ковёр из персидского шёлка истлеет,

Съест ржавчина быстрой «Феррари» мотор,

Счёт в банке швейцарском стремглав опустеет,

Похитит из сейфа сокровища вор.

Подвержена жизнь изменениям быстрым:

Сегодня начальник, – а завтра ты раб,

Вчера был в фаворе ты чьим-то присным,

А нынче пополнил число падших баб.

Так в жизни всегда эфемерно богатство:

Сегодня есть деньги, а завтра их нет.

Ты был господин, затем попал в рабство:

И смерти желаешь, и проклял весь свет.

На золоте счастье своё кто воздвигнет,

Будь то торгаш или знатный купец, –

Лишившись тех денег, тотчас же погибнет.

Такой человек – лишь ничтожный глупец.

Однако же есть в нашей жизни явленье,

Что смерти не знает в природе своей.

Оно как река, как огонь, как сраженье:

Над пеной возносится жалостных дней.

Это явление – слава мирская,

Что смерти не знает и вечно живёт.

Лежит капитал, понемножечку тая, –

А слава разносится, громко поёт.

Христос был бродяга в лохмотьях подранных

Но в церкви портрет наблюдаем мы чей?

В его времена жило много богатых,

Но много ли вспомним мы тех богачей?

Погибни во имя немеркнущей славы,

Чтоб имя твоё прогремело как медь,

На мраморный бюст чтоб молились оравы!

Раздумий вовеки не ведай ты впредь!

Да, всё-таки банда Антонины Боженко – была, пожалуй, самой интеллигентной по составу лидеров участников молодёжная банда России. А также, по всей видимости, одна из самых успешных.

Однако вернёмся к делу.

Я прекрасно провёл время у Светы. Конечно, матушка вовсе не была рада тому, что я пришёл домой только в восемь вечера. Но ругать меня никому и в голову не пришло. Оно и понятно: родителям я в тот лень сказал, что задержался в школе по важному делу.

С тех пор я начал посещать квартиру Светы Солнцевой регулярно. Хотя бы раз или два за неделю я обязательно наведывался в это замечательное место.

Я приходил в квартиру и раздевался до трусов. То де самое делала принимавшая меня юная хозяйка. После этого мы садились на диван и принимались за еду. Да, к Свете Солнцевой нельзя было приходить с пустыми руками. Именно поэтому всякий раз, когда я отправлялся в эту гостеприимную квартиру, – мне приходилось посещать сперва упомянутый павильон возле метро и покупать там огромное количество сладостей доя нас двоих. Это, само собой, тяготило меня финансово. Однако же подобные затраты неплохо окупались.

Да, в доме Светы Солнцевой я наслаждался отнюдь не только вкусной едой, но ещё и хорошими, подчас воистину сократическими беседами. Помню, мы со Светой часами сидели на диване и разговаривали о философии, литературе и политике, что составляют извечную предметную основу всякой подлинно интеллигентной беседы. Надо сказать, разговоры в квартире Солнцевой велись далеко не только на русском языке. Так, мы со Светой часами могли болтать на пусть и не всегда идеальном, но всё же весьма неплохом на взгляд латинском языке.

Чаще всего мы проводили время вдвоём, но подчас к нам присоединялся кто-то ещё. Так, в описанный мною день это была Соня Барнаш. Будучи близкой подругой Светы, она часто появлялась в доме последней. Если же она находилась там в одно время со мной, – то её присоединения к нашим забавам было не избежать. Впрочем, избегать его было и не нужно. Несмотря на свой крутой нрав, резкость и грубость суждений, а также явно психопатические личностные черты, – Соня была очень милой и хорошей девушкой. Пусть даже характер её и был весьма трудным.

Больше половины всех диалогов между собой лучшие подруги вели на испанском языке. Для меня такое повеление оскорбительным не было: почти всё содержание тех диалогов я понимал. Сам я иногда беседовал с Барнаш на греческом. Свету это тоже никак не раздражало, хотя греческим языком она владела хуже, чем латинским.

Знаете, я много раз пытался выяснить, сколькими де всё-таки языками владеет Света Солнцева. Сделать этого мне так и не удалось. Сама она говорила, что владеет столь многими языками, что даже не помнит их точное количество. Известно, что английским, французским, испанским, немецким и латинским языками она владела в совершенстве. Когда она совершала поездки по Европе, то во Франции её принимали за француженку, в Германии – за немку, в Англии – за англичанку. Только в Испании аборигены не принимали её за местную жительницу. Правда, связано это было вовсе не с плохим знанием языка (язык-то Солнцева знала прекрасно), но с той особенной белизной кожи, которая всегда отличала эту прекрасную девушку.

Кстати, несколько позднее Света в совершенстве овладела также итальянским языком. Правда, тогда, в тринадцатом голу, её итальянский находился ещё на весьма посредственном уровне. Однако же летом восемнадцатого года, когда она посещала Италию, – то она всюду успешно выдавала себя за уроженку Милана.

Помимо этого Света владела многими наречиями пусть даже не идеально, но в значительной степени. Так, она могла читать разговаривать и даже кое-что писать на польском, чешском, сербохорватском и греческом. До определённого времени именно на таком уровне находилось её владение языком Данте. Ко всему прочему Солнцева знала некоторые основания множества других языков.

Да, проводить время с этой девушкой было сплошным удовольствием. И наслаждался я этим самым удовольствием чуть менее двух лет.

В ноябре две тысячи пятнадцатого года я перевёлся в другое здание «Протона». Теперь на регулярной основе посещать квартиру Светы Солнцевой сделалось для меня весьма накладным. Конечно, в будущие годы я тоже изредка захаживал к этой прекрасной даме, но в этих поздних встречах уже не было той удивительной лёгкости, что была присуща нашим старым свиданиям. Эти свидания уже не сопровождались чудовищным обжорством. Да, обжорство по-прежнему было, но уже отнюдь не чудовищное. Разговоры стали менее откровенными. Сексуальные утехи приобрели приобрели несколько механический характер: теперь они уже не были такими яростными, чувственными и энергичными.

Даже не знаю, отчего это с нами произошло? Насколько мне известно, в отношениях с некоторыми другими молодыми людьми Света сохранила ту присущие ей горячность и чувственность. Но что касается наших отношений, – то они явно стали прохладнее.

Возможно, это было связано с тем жутким скандалом, в своё время расколовшим наше учебное заведение на два непримиримых враждующих лагеря.

Однако сейчас я думаю: а возможно, всё это случилось из-за того, что мы со Светой просто немного выросли?

Эх, как же всё-таки печально, что в наши убогие времена вырасти – почти всегда значит деградировать в эмоциональном, нравственном, а нередко также физическом и умственном отношении. Да, это очень печально… Прямо грусть охватывает!

           Глава вторая. Реакционный дух.

Вот именно так я и познал радость общения с девушками.

Да, именно с девушками. Притом со многими девушками. Я ведь совсем не собирался ограничивать себя лишь близким общением со Светой Солнцевой и Соней Барнаш. Не собирался и не ограничивал.

Однако же мои отношения с представительницами противоположного пола на протяжении долгого времени складывались совсем не так хорошо, как мне того хотелось бы.

Связано это было в первую очередь с моим ужасным характером. Да, характер у меня и сейчас ужасен, а ведь тогда он был во много раз хуже нынешнего. Я был очень вспыльчивым, вздорным, язвительным, заносчивым, самовлюблённым, эгоистичным, толстокожим, грубым, нетактичным, навязчивым и зловредным. Именно поэтому любили меня далеко не все.

Знаете, некоторые читатели этой книги (особенно молодые или чрезмерно романтически настроенные) могут решить, будто «Протон» – это такое идиллическое, почти сказочное место, где безраздельно властвуют возвышенные идеалы, наподобие верности, чести, любви и тому подобного. Конечно, все эти возвышенные материи занимают определённое (и подчас далеко не последнее) место в голове среднестатистического протоновца. Однако же реальная жизнь нашей школы была полна ненависти, жестокости, обмана, лицемерия, предательства, мести, коварства и всех других подобных этим явлений, неизбежно сопровождающих жизнь любого мадридского двора.

И ещё кое-что. В нашей школе было полно замечательных людей: талантливых, смелых, решительных, всегда готовых на подвиг. Но даже эти великие герои подчас оказывались порочными, развратными, алчными, жадными, двуличными и вообще крайне неприятными в личном общении людьми. О протоновцах же обыкновенных я вообще молчу.

Я, конечно, до глубины души люблю свою школу. Но лгать своим читателям я вовсе не намерен. Именно поэтому я вовсе не хочу рисовать здесь какую-то неправдоподобно приукрашенную картину. Многие протоновцы были крайне зловредными личностями. Со многими из них отношения у меня сложились весьма скверно. Некоторые из этих людей даже пытались убить меня (притом неоднократно). И да, конечно, очень многие из них были бы рады услышать однажды известие о моей гибели. Так что не будем приукрашивать действительность. Вместо этого опишем всё так, как оно было и есть на самом деле.

Эх, всё-таки реализм – это такая классная штука.

Однако же вернёмся к оставленному нами делу.

Про мои отношения с представительницами прекрасного пола я ещё успею вам поведать в будущих главах данного произведения. Сейчас же оставим на некоторое время мою половую жизнь и обратимся к более масштабным картинам. Тем более, что теперь уже пришло, как мне кажется, время поведать вам о некоторых бытовых особенностях существования двух самых привилегированных групп нашего школьного населения, а именно же господ и рабов первой категории.

Итак, приступим!

Думаю, сперва было неплохо разобраться в том, кто были эти самые господа, эти самые рабы первой категории.

Господами называли представителей самого высокого из всех ученических сословий «Протона». Это были люди, которым позволялось всё. Школьная администрация закрывала глаза на любые их действия. Директора расшаркивались перед ними. Учителя и дети их боялись. Фактически наше учебное заведение если даде и не полностью, то уж точно в весьма значительной степени контролировалось господами. Из было очень немного. В те годы, когда я проходил обучение, – на весь «Протон» было только две госпожи. Первая из них – это Тоня Боженко. Вторая же – Ангелина Летуновская. Первая возглавляла сперва собственную банду, а затем целый преступный синдикат. Другая крепко держала в кулаке довольно многочисленное и богатое польское землячество, а также контролировала деятельность целой дюжины ультраправых молодёжных банд. И хотя Боженко существенно обходила Летуновскую в отношении богатства, – по своему статусу эти две девушки были равны.

Им обеим оказывались воистину королевские, а подчас даже и папские почести.

Эх, помню, были когда-то времена, когда школьные охранники пусть и не без причитаний, но всё же как миленькие гнулись перед Ульяной-Ангелиной в земных поклонах и целовали своими засохшими от волнения губами её прелестные ножки, затянутые в туфли-лодочки на низком, почти совсем отсутствующем каблуке.

Да, девушки у нас почти все одевались в эти самые туфли-лодочки на совсем низких каблуках. Это почиталось удобным и очень изысканным.

Помню, одна время эти две девушки хотели и директоров заставить целовать им ноги в самом прямом смысле этого выражения. Увы, этого они добиться так и не сумели, несмотря на все их грандиозные усилия и немалую поддержку данной инициативы со стороны простых учеников.

Чтобы оправдать собственное имя, – господа должны были над кем-то господствовать. Господствовали они над простыми учениками. Так, все наши школьные поляки, все католики (а почти все католики у нас были поляками, хотя и не все поляки были католиками), сатанисты, разного рода сектанты, некоторые представители национальных меньшинств, почти все анархисты, многие наши ультраправые – были подчинёнными Ангелины Летуновской. Огромная масса простых русских школьников, а также учеников украинского или кавказского происхождения, многие «настоящие школьники», почти все оффники, некоторые наши ультраправые, все без исключения наркоманы, многие наркоторговцы и другие малолетние преступники почти исключительно уголовного, но не политического профиля – находились во власти Антонины Боженко.

Помню, когда знаменитый «Удар» был ещё не личной тониной спецслужбой, как сейчас, а самостоятельной политической организацией, – Летуновская пыталась оказывать на него влияние. Ничего у неё не получилось. А жаль.

Как вам уже известно, людей, подчинявшихся тем или иным господам, – в нашей школе называли рабами. Хотя означенное явление существовало в некоторых филевских школах ещё в семидесятые годы, – сам этот термин появился у нас относительно недавно. Раньше, начиная с семидесятых и вплоть до начала десятых годов этого века, – таких людей именовали в филевских школах миньонами (тогда это слово ещё не было испоганено дурацким мультфильмом, который здесь и называть-то стыдно). Потом Тоня Боженко стала именовать собственных подчинённых рабами. Довольно быстро это меткое, хотя и довольно обидное прозвище прижилось. В настоящее время так в «Протоне» называют всех, кто подчиняется власти того или иного господина (точнее, – госпожи).

Так, с господами разобрались. Скажем теперь немного о рабах первой категории. Данный термин, как вам известно, также пошёл от Антонины Боженко. Впрочем, сейчас он уже приобрёл и некоторое самостоятельное значение. Так, недавно я узнал, что в «Протоне» появились общепризнанные носители данного звания, никак не связанные с тониной корпорацией. Сама Тоня, что интересно, также признала этих людей подлинными носителями упомянутого титула.

Это что касается формальной части. Если же мы говорим о положении фактическом, то рабы первой категории – это ближайшие сподвижники господ. Модно сказать, что если господа – единоличные монархи «Протона», то рабы первой категории – придворные аристократы, укрепляющиеся возле местных правителей.

Конечно, рабы первой категории пользовались у нас огромным почётом. Им позволялось очень многое, хотя и не всё, как это было в отношении господ.

Да, считалось, что быть рабом первой категории – это очень круто. Многие простые ученики нашей школы стремились к тому, чтобы сделаться обладателями данного титула. У кого-то даже получалось осуществить эту мечту…

Как бы странно это ни звучало, но сделаться рабом первой категории было совсем непросто. Во-первых, для этого нужно было обладать совершенно определёнными личностными качествами. Во-вторых, здесь требовалось приложение воистину нечеловеческих усилий.

Опишем для начала те необходимые таланты, без которых невозможно было сделаться обладателем высокого титула.

В первую очередь всякий делающий стать рабом первой категории должен был сразу же уяснить для себя тот простой факт, что носитель этого титула обязан был обладать определённой эмоциональной устойчивостью. Если тебя пугает один вид человеческой, если ты наделён склонностью к депрессиям, если в сложных обстоятельствах ты легко подвергаешься панике, если ты не готов каждый лень рисковать собственной свободой и жизнью, – тебе никогда не сделаться носителем высокого звания. Если же ты способен вытерпеть любое психологическое давление, если ты даже в самых непростых условиях способен сохранить холодный рассудок, если тебя невозможно испугать ни трудностями, ни опасностями, – тогда у тебя есть все шансы сделаться рабом первой категории.

Однако же психологической стойкости для обретения титула было мало. Здесь требовались харизматичные и обаятельные люди, обладающие развитыми способностями ко всякого рода психологическим манипуляциям, наделённые выдающимися мыслительными способностями, глубоко образованные и при этом любопытные, готовые учиться на протяжении всей свой жизни.

Впрочем, одними способностями в погоне за заветным титулом было никак не обойтись. Для его получения требовалось прилагать огромное, подчас воистину нечеловеческое старание. Тут, кстати, обнаруживалась ещё одна необходимая кандидату черта, – огромная воля к победе, твёрдое желание всегда добиваться поставленной цели, чего бы это ни стоило.

Тоня Боженко любила повторять: «Главная обязанность раба состоит в том, что неустанно, непрерывно, семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки, не останавливаюсь ни ни секунду, – изо всех сил рвать жопу за своего господина!».

Ну, а желающий стать рабом первой категории обязан был делать то же самое, что и все рабы, но только во много раз усерднее!

Рабы постоянно подвергались унижениям и оскорблениям, сносить которые всегда приходилось безропотно, им поручалось огромное количество тяжёлой и опасной работы. Те, кто лучше всех терпел господский произвол и справлялся с порученными заданиями, – поднимался в итоге по карьерной лестнице. Ну, а на самом верху этой лестницы и находился почётный титул раба первой категории.

Отбор, как вы понимаете, был жёстким.

Надо ли говорить, что лишь очень немногие счастливцы добивались в конце концов высокого звания, тогда как другие неизбежно застревали на других, не настолько высоких уровнях общественной иерархии?

До самого верха добирались только отборные психопаты, не ведающие ни стыда, ни совести люди. Да, как бы странно это ни звучало, но в той предельно конкурентной среде, где проходил отбор на высший титул, – выжить и добиться успеха мог только настоящий маньяк. Человек совестливый, пугливый или просто чрезмерно впечатлительный – здесь был обречён на поражение.

Знаете, когда Юлька Аввакумова хотела кого-то умеренно похвалить, то она просто протягивала немного томным голосом: «Он не-е-емно-о-ого манья-я-як…».

Со временем же слова «маньяк» и «психопат» во всей нашей школе стали использоваться и восприниматься исключительно как комплименты. И ведь понятно, почему. В нашем учебном заведении только психопатическая личность имела некоторые шансы на успех.

Эх, насколько же всё-таки прекрасен этот загадочный, этот удивительный мир психопатов!

Однако довольно нами уже сказано про тех, кто становился обладателями высокого звания. Поговорим теперь лучше о том, какие нравы царили среди этих людей. Тем более, что нравы эти были весьма экстравагантны, а потому интересны.

Моральный кодекс господ и рабов первой категории был довольно прост и при этом очень суров. Храбрость и верность почитались как высшие добродетели. Трусость и предательство, напротив, провозглашались тягчайшими преступлениями.

Храбрость необходимо было демонстрировать постоянно. Иначе просто уважать перестанут.

Рабы первой категории постоянно должны были подвергать свою жизнь опасности, совершая один за другим решительные поступки.

«Какие же поступки считаются решительными?» – спросите вы.

Честно говоря, ответить на этот вопрос довольно трудно. В категорию решительных могли попадать самые разнообразные действия. Проще поэтому было бы пояснить на конкретных примерах.

Переплыть Москва-реку в декабре месяце. В одиночку пойти охотиться на кабана с одним только ножом, но всё равно вернуться обратно не только живым и целым, но вместе с тушей обозначенного лесного зверя. В одиночку же угнать принадлежащий кавказскому ресторатору автомобиль «Bentley», цена которого превосходит стоимость небольшой квартиры. Заманить на пустырь двух фээсбэшников, прибить этих двоих, забрать у них деньги, документы и табельное оружие, а после вместе со всем этим добром незаконно пересечь русско-украинскую границу и поселиться в Киеве на нелегальном положении.

Вот, собственно, реальные примеры решительных поступков. Когда я здесь говорю, что это примеры реальные, то хочу сказать, что все вышеназванные поступки в разное время действительно совершались либо обладателями первой категории, либо теми, кто первую категорию хотел заработать.

Что касается дуэлей и всяческих тяжёлых преступлений, – то такого рода деяния также считались довольно решительными. Именно поэтому, собственно, рабы первой категории так часто сражались на дуэлях. Да, их пристрастие к сражением вытекало не столько из вспыльчивости или зловредности, сколько из любви к смертельному риску и необходимости постоянно

демонстрировать окружающим собственную храбрость.

Итак, относительно храбрости всё понятно. С верностью всё обстояло несколько сложнее.

Само слово «верность» здесь понималось одновременно в двух значениях. Во-первых, как верность раба своему господину. Во-вторых, как верность честного человека принесённой им клятве, данному однажды слову.

Верность господину должна была быть абсолютной. Никаких отклонений в этом вопросе не допускалось.

Раб обязан был тотчас же без колебаний выполнять любую господскую прихоть. А прихоти у господ могли быть очень разные...

Помню, Денис Кутузов рассказывал нам, как однажды Тоня Боженко позвонила ему в три часа ночи и потребовала тотчас же примчаться к ней домой по срочному делу. Денис тогда вскочил, быстро оделся, выскочил на улицу и уже через пятнадцать минут стоял у дверей тониной квартиры. Как оказалось, Боженко хотела, чтобы он помассировал ей ноги.

Впрочем, ноги – это мелочь.

Так, у любого из своих рабов Тоня в любой момент могла потребовать принести ей энное количество денег. И здесь не имело ни малейшего значения то, есть у раба эти деньги или из у него нет. Отказать госпоже в исполнении приказа раб не имел права.

Боже, на какие только отчаянные поступки ни шли получившие такого рода приказ рабы для того, чтобы принести положенные суммы в срок!

Чаще всего, конечно, они обворовывали собственных родителей. Делалось это обычно так. Молодой человек приходил домой со школы. У большинства протоновцев родители днём трудились где-то в городе, а домой возвращались лишь вечером. Именно поэтому школьник получал немного времени для того, что вынуть деньги из семейных тайников, надёжно перепрятать их, устроить в квартире кавардак, чтобы больше было на настоящее ограбление похоже, и выломать замки на входной двери. Затем оставалось лишь позвонить родителям и рассказать историю про то, что, дескать, прихожу я со школы, – а квартира ограблена.

Так поступали в том случае, если требуемая госпожой сумма была относительно невелика. Если же деньги требовались немалые, – тогда рабы пускались во все тяжкие. Они продавали вещи из дома, совершали кражи со взломом, ограбления магазинов и разбойные нападения. И всё только ради того, чтобы раздобыть деньги для любимой госпожи!

Однако же раздобыть определённую денежную сумму в оговоренный срок – это ещё не самое страшное, чего могла потребовать хозяйка. Она ведь могла приказать своему рабу совершить убийство или другое тяжкое преступление.

Впрочем, даже это ещё было не так уж серьёзно. Ведь госпожа могла приказать рабу пожертвовать ради неё своей жизнью. И раб не имел права ослушаться.

Впрочем, долгое время господа не приказывали рабам жертвовать своими жизнями. Не делалось этого, конечно, далеко не из гуманистических соображений. Просто никому это было не нужно.

Но самое интересное здесь другое.

В апреле девятнадцатого года несколько наших рабов были арестованы. С того момента их много месяцев держали в одиночных камерах и каждодневно пытали, стараясь получить ценные сведения о тониной корпорации. Много месяцев несчастные терпели мучения, не давая никаких показаний. В конечном итоге стало понятно, что продолжаться вечно это не может и что рано или поздно несчастные признаются. Тогда Боженко приказала каждому из арестованных рабов покончить жизнь самоубийством, чтобы только не выдать полицаям важных тайн. Все получившие этот приказ немедленно его исполнили.

Вот это я понимаю – верность!

Неудивительно, что выполнившие этот смертельный приказ своей госпожи невольники тотчас же были провозглашены героями «Протона». Теперь этих людей ставят в пример подрастающему поколению. Дескать, вот как надо свою хозяйку любить!

И знаете: я горжусь тем, что учился вместе с такими людьми. Они настоящие герои. Те, кем и живёт наша великая нация.

Тут, кстати, я должен сделать одно необходимое и очень важное уточнение. Абсолютная лояльность господину требовалась от всех без исключения рабов, – а вовсе не только от рабов первой категории. Считалось, что каждый настоящий раб должен при необходимости пожертвовать ради господина всем: имуществом, свободой, жизнью…

Однако же от раба первой категории требовалось нечто большее, нежели просто абсолютная лояльность.


В отличие от простого невольника, – раб первой категории должен был усвоить весьма специфическую этику. В кратком виде смысл этой моральной доктрины сводился к следующему.

В самой по себе человеческой жизни нет никакого смысла. Однако же человек самостоятельно может наполнить свою жизнь каким-нибудь смыслом. При этом деньги или удовольствия на роль последнего никак не годятся, поскольку это явления эфемерные, нестойкие, приходящие, а потому суетные. Единственным же подлинным смыслом в жизни может быть только немеркнущая слава. Для того, чтобы этой славы добиться, – человек должен творить достойные деяния. Однако же совершать эти самые деяния просто так невозможно. Для того, чтобы творить великие дела, – человек обязан занять определённую жизненную позицию. «Стать под знамёна», как любила выражаться Солнцева.

Допусти, человек решил прославить себя на военном поприще. С одной стороны, он может стать наёмником или фашистским карателем (или же и тем, и другим одновременно) и прославить себя чудовищными военными преступлениями. С другой, он может стать партизаном и борцом за свободу и прославить себя совершёнными во благо народа подвигами. С точки зрения славы – эти два пути совершенно равны.

Однако для того, чтобы избрать тот или другой путь, – человеку необходимо сделать непростой выбор, избежать которого здесь никак нельзя. Если человек решает вступить на путь достижения военной славы, – он обязан сделать хоть какой-то выбор. Выбор этот может быть любым. Он вовсе не ограничивается двумя приведёнными выше вариантами (они просто являются в некотором роде предельными). Однако же выбор человек сделать должен.

А если человек боится делать любой выбор? Если он, условно говоря, одинаково не желает быть ни карателем, ни партизаном? Что тогда?

Известно. Тогда этот человек не сможет прославить себя ни преступлениями, ни подвигами. С одной стороны, если он вовсе не хочет быть карателем, то чудовищных преступлений ему точно не совершить. Если же ему не хочется быть партизаном, – то подвигов ему не совершить и подавно. Следовательно, военной славы такой индивид снискать не сумеет.

Следовательно, для того, чтобы добиться славы (военной, политической, литературной или любой другой) человеку просто необходимо занять определённую жизненную позицию, сделать выбор. Если же человек отказывается от выбора в принципе, – тем самым он напрочь лишает себя возможности добиться славы. А это значит, что он добровольно лишает свою жизнь всякого смысла.

Такой человек именуется филистером. Также его могут называть мещанином и обывателем.

Славы, конечно, можно добиться различными путями. Политика, война, искусство и наука предоставляют широкие возможности для желающего снискать лавры. Однако же это пути очень трудные и не слишком надёжные. Много лет нужно потратить для того, чтобы стать известным политиком, крупным учёным или даже авторитетным гангстером.

А что же делать простому школьнику? Слава ему нудна уже сейчас, а вот возможностей добиться этой славы традиционными путями у него нет.

Вот здесь и приходит такому школьнику на выручку рабовладельческая корпорация!

Да, школьник, разумеется, не может в одночасье стать великим полководцем или признанным поэтом. Но зато он может сделаться чьим-то рабом и прославить себя посредством ревностного служения своему господину.

А вот теперь самое главное.

Познавший эту философию раб становится просветлённым. И здесь необходимо пояснить, чем просветлённый раб отличается от раба простого, непросветлённого. Отличие же между этими двумя невольниками колоссально.

Обыкновенный раб, конечно, хранит верность своему господину. Однако де это верность неискренняя, притворная. Такой раб повинуется приказаниям либо потому, что боится восстать против хозяина, либо потому, что надеется рано или поздно возвыситься в иерархии рабов и начать властвовать над себе подобными.

Просветлённый раб – совсем другое дело. Он готов служить своему господину потому, что знает: благодаря ревностному служению он сумеет стяжать себе немеркнущую славу и обессмертить собственное имя в веках.

Обыкновенный раб любое хозяйское приказание исполняет безо всякого энтузиазма, нехотя, с ленцой. Для него исполнение господских указаний – всего лишь нудная обязаловка, отчуждённый труд.

У просветлённого раба всё иначе. Служение своему господину для него – главное дело всей жизни, единственный её смысл. Именно поэтому каждое господское повеление такой исполняет с великой радостью в сердце. Даже если это повеление связано с чем-то на первый взгляд неприятным.

Допустим, приказал своим рабам прополоть огород. Обыкновенный раб выполнит это задание, но безо всякого задора, без азарта, без интереса. Он будет стараться поскорее закончить неприятную ему работу, будет торопиться. Разумеется, ждать какого-либо усердия от такого человека бессмысленно. Нормально работать он сможет лишь под неусыпным контролем надсмотрщика. Если же этот последний отвернется, – раб непременно начнёт сачковать. Разумеется, это скажется и на качестве работы.

Короче, с таким невольником возникает огромное количество проблем. Самое большее, чего от подобного работника можно добиться, – так это того, чтобы он хоть как-нибудь выполнял порученное. Однако же заставить его работать с полной самоотдачей решительно невозможно. Тут не помогут ни кнут, ни пряник.

Совсем другое дело – просветлённый раб. Такой будет полоть господский огород изо всех сил. Он будет работать до полного изнеможения. И не просто работать, но ещё с большой радостью, со всем положенным энтузиазмом.

А всё потому, что такой раб знает: чем усерднее он будет пахать на господина, – тем большую славу в конце концов обретёт.

Впрочем, слава зависит совсем не только от проявленного при выполнении господских заданий усердия. Она также напрямую связана со степенью сложности этих самых заданий. Выполоть для господина огород – это одно. Пожертвовать ради господина собственной жизнью – совсем другое.

Да, кстати про пожертвование жизнью во имя хозяина.

Известно, что чем исправнее невольник служит своему господину, – тем более возрастает его слава.

Следовательно, источник славы для раба заключается в этом самом служении. А это значит, что высшее служение – дарует рабу наивысшую славу.

Но что такое служение?

Служение – это добровольное пожертвование собственными интересами во имя интересов чужих. В данном случае под последними разумеются интересы господина.

Если так, то что тогда является высшим служением?

Высшим служением тогда является полное, абсолютное самоотречение, полный отказ от собственных интересов во имя интересов чужих. Такое полное самоотречение, такой совершенный отказ от всех своих потребностей и желаний – есть пожертвование собственной жизнью.

Следовательно, пожертвование собственной жизнью во имя своего господина – для невольника является наивысшим служением. Ну, а наивысшее служение, как уже было сказано, – приводит раба к наивысшей славе.

Именно поэтому когда господин приказывает своему рабу отдать за себя жизнь, – невольник должен преисполняться великой радости. Ведь это значит, что судьба предоставляет ему возможность снискать наивысшую славу и обессмертить своё имя в веках.

Вот, собственно, краткое изложение той философской доктрины, что безраздельно владела умами наших рабов первой категории.

Вот такая вот специфическая форма экзистенциализма.

Так о чём я говорил?

Ах, да, конечно!

Если человек хотел стать рабом первой категории, – ему требовалось усвоить вышеизложенную философию.

Заметьте, – именно усвоить!

Не просто понять, а именно усвоить.

Даже не знаю, как бы вам этот вопрос получше разъяснить…

Понимаете, есть мнения, а есть убеждения. Хотя эти понятия часто смешивают, – на самом деле они в корне различаются.

Мнения – это просто ни к чему не обязывающие мысли. Вот сидят в Интернете какие-то дураки, пишут друг другу, обмениваются мнениями. Короче, понятно, о чём речь идёт.

Убеждения – это нечто другое. Это мысли, которые глубоко укоренились в сознании своего носителя, полностью подчинили его себя, захватили контроль над всей его нравственной жизнью, над всей его умственной и практической деятельностью.

Так вот. Для того, чтобы стать рабом первой категории, – человек обязан был усвоить всю описанную ранее философию как раз на уровне убеждений.

Недостаточно было просто выучить изложенные ранее принципы. Нужно было воспринять их эмоционально, прочувствовать их, а затем сделать принципами собственными.

Знаете, это всё напоминало некоторые восточные религии. Даосизм или дзен-буддизм, к примеру. Если эти учения рассматривать исключительно рассудочно, – то в них ничего особого найти не получится. Для того, чтобы просечь, в чём здесь фишка, – вам надо воспринять их чувственно.

Так же и здесь. Для того, чтобы понять всю красоту вышеописанной философской системы, – нужно воспринять её не как что-то отвлечённое, но как неотъемлемую часть своей жизни. Нужно именно пережить её.

Человек сперва должен понять, что в жизни самой по себе нет никакого смысла и что лишь он сам способен наполнить собственное бытие определённой значимостью. Потом ему требуется осознать, что единственное, к чему в жизни следует стремиться, – это слава. Затем необходимо твёрдо усвоить, что высшая слава для раба – заключается в служении господину. И, наконец, зарубить себе на лбу, что высшую славу раб может снискать только пожертвовав собственной жизнью во имя господина.

Когда эти четыре принципа прочно укоренятся в сознании человека, сделаются неотъемлемой частью его личности, его убеждениями, – эта философская система будет на самом деле и до конца познана индивидом.

Для того, чтобы принципы этой доктрины понять, – необходимо эти последние сделать своими убеждениями. А убеждения, как уже было сказано ранее, – это мысли, полностью подчиняющие себе жизнь человека. Иными словами говоря, для того, чтобы всё это познать принципы этого странного учения, – необходимо сначала полностью этим принципам подчиниться. Притом не просто подчиниться, но подчиниться добровольно и при этом с радостью.

Когда же человек этим принципам добровольно и радостно подчинится (то есть сделает их своими убеждениями), – жизнь его тотчас же наполнится смыслом. И, конечно, многократно улучшится.

Естественно, ведь когда невольник постигает изложенную выше философию, – он начинает получать удовольствие от своего труда на благо хозяина. И теперь чем больше он трудится, – тем больше удовольствия он получает. Это, конечно, сказывается и на качестве его работы. Просветлённый, постигший означенную мудрость раб всякое дело выполняет гораздо основательнее раба простого. Именно поэтому очень скоро такой невольник заслуживает поощрение, а затем и повышение. Такой человек быстро зашагает по карьерной лестнице и очень скоро, преодолев все иерархические ступени рабства, – сделается невольником первой категории.

И знаете, что я вам скажу? Что правда, – то правда! Многие из тех, кто без остатка принимал эту чудовищную доктрину, – в конце концов становились рабами высшей категории. Не все, конечно, но многие.

При этом других путей наверх попусту не существовало. Или ты принимаешь описанную ранее идеологию, а затем своим трудом взбираешься по трупам на самую вершину иерархической пирамиды, – или нет. Собственно, именно поэтому все без исключения представители высшего ученического сословия нашей школы – были настоящими фанатиками упомянутой доктрины.

Да, в жизни этих людей описанная ранее философская система играла колоссальную роль. Известное влияние оказывала она, конечно, также и на литературные предпочтения рабов первой первой категории.

Среди всех писателей в этой специфической общественной среде наиболее ценились Донасьен де Сад, Франсуа Рене Шатобриан, ТеофильГотье, Ипполит Тэн, ПросперМериме, Шарль Бодлер, Артюр Рембо, Луи-Фердинанд Селин, Габриеле д'Аннунцио, Генрик Сенкевич, Юкио Мисима и некоторые другие.

Среди философов наибольшим уважением пользовались МайстерЭкхарт, Фридрих Ницше, Освальд Шпенглер, Эрнст Юнгер, Юлиус Эвола, Хосе Ортега-и-Гассет, Рене Генон, Жак Бержье, Алистер Кроули, Антон Шандор Ла-Вей, Эммануил Сведенборг, Ямамото Цунэтомо.

Некоторый читательский интерес вызывали также сочинения отцов церкви и схоластов развитого средневековья. Среди первых особым расположением пользовались Блаженный Августин и Тертуллиан. Среди вторых более всего ценили Фому Аквинского и Святого Бонавентуру.

Большим авторитетом пользовались работы Бальдассаре Кастильоне, Антуана Гомбо и некоторых других тому подобных деятелей.

Определённый успех имели труды Иоанна Кронштадского и Константина Победоносцева.

Что касается тех рабов первой категории, что обретались при дворе Ангелины Летуновской, – то этим последним здесь были свойственны некоторые национальные особенности. Почти все эти люди были поляками. Те же немногие среди них, кто польской нации вовсе не принадлежал, – всё равно прекрасно владели польским языком. Знание де последнего позволяло этим людям существенно расширить круг чтения. В означенной среде были известны и пользовались немалой популярностью СтаниславОреховский, Лукаш Горницкий, Миколай Семп Шажинский, Шимон Старовольский, Хенрик Жевуский.

Таковы были литературные и философские симпатии нашего высшего класса. Что же касается его антипатий по этой части, – то эти заслуживают отдельного рассмотрения.

Из числа литераторов особого презрения со стороны этой социальной группы были удостоенывсе без исключения поэты Серебряного века, Михаил Булгаков, Александр Солженицын, Борис Пастернак, Василий Гроссман, Василий Аксёнов, Владимир Войнович, Виктор Ерофеев, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава, Александр Галич.

Русская классическая литература также не пользовалась в этой среде ни малейшим почтением. Льва Толстого почитали убогим моралистом (равно как и Достоевского). Пушкина, Лермонтова, Гончарова, Тургенева и других классиков здесь почитали неимоверно скучными.

Несмотря на известное увлечение консервативной общественной мыслью, – русская религиозная философия в этих кругах уважения не снискала. Леонтьева, Данилевского, Соловьёва, Розанова, Бердяева, Франка, Булгакова, Флоренского, Шестова, Ильина, Лосева, Гумилёва и других тому подобных в среде рабов первой категории дружно презирали. Этих людей наши аристократы единодушно почитали унылыми буржуазными моралистами, корчащими из себя невесть что обывателями, вконец распоясавшимися мещанами.

Из числа зарубежных мыслителей такого же презрительного отношения удостаивались Айн Рэнд, Фридриха фон Хайека, Людвига фон Мизеса, Мюррей Ротбард и некоторые другие тому подобные авторы.

Впрочем, говорить о том, что нашим господам и рабам первой категории категорически не нравилось, – вообще довольно трудно.

Понимаете, в этой среде не было принято возмущаться чьим-либо творчеством. Господа и рабы первой категории могли часами обсуждать любимых ими авторов. Авторов же нелюбимых обсуждать считалось излишним. Таковых просто-напросто игнорировали, притом игнорировали тотально. Всякое упоминание этих людей или же созданных ими произведений считалось проявлением невежливости и дурного тона. Никто не ругал песен Галича и Окуджавы. Никто не возмущался фальшью романов Пастернака и Солженицына. Об этих авторах (равно как и об их творчестве) в этой среде просто никогда не заходило разговора.

Впрочем, это правило знало и свои особенные исключения.

Конечно, если между собой общались два раба первой категории, – то между ними никогда бы не завязалось разговора об Окуджаве. Но если один привилегированный невольник вступал в общение с каким-то человеком из посторонней среды, очевидно не владеющим всеми правилами аристократического этикета, – такой разговор (пусть и весьма лаконичный) завязаться всё же мог.

Это уж я знаю точно. Знаю хотя бы потому, что сам неоднократно побывал в роли того самого человека из посторонней среды, не знающего должным образом правил придворного этикета.

Далее я приведу несколько примеров таких вот неудачных разговоров, произошедших в своё время между мною и Светой Солнцевой.

Помню, заговорил я как-то про творчество Айн Рэнд. Дело было весной пятнадцатого. Май месяц на дворе стоял. Времена тогда были совсем не те, что сейчас.

Года до две тысячи четырнадцатого Рэнд в нашей стране была практически неизвестна. А потом, как раз на рубеже четырнадцатого и пятнадцатого годов, – началось что-то очень странное. Издательство «Alpina Publisher» вдруг начало огромными тиражами издавать сочинения Рэнд. Напечатано было практически всё, что эта полоумная баба за свою жизнь успела написать. Конечно, то же издательство и раньше печатало работы Алисы Зиновьевны, но тогда тиражи их были ничтожными. Теперь же всё кардинально изменилось.

Тогда же непонятно откуда стали вылезать на свет божий наши отечественные либертарианцы. Тогда они казались нам какими-то чудными и непонятными тварями, экзотическими зверюшками, завезёнными к нам из далёкой Америки. Тогда ещё никто до конца не понимал, какую опасность представляют эти сволочи. Либертарианцы представлялись нам субтильными мальчиками из интеллигентских семей. Мы смеялись над ними, наивно полагая, что в России не найдётся хоть сколько-нибудь внушительного числа людей, готового разделить эту жуткую человеконенавистническую идеологию, завезённую к нам из Америки. Боже, как мы тогда ошибались…

Ну так вот. На дворе стоит май пятнадцатого. Айн Рэнд на волне популярности. Только что вышла её биография на русском языке. Во всех журналах печатаются рецензии на произведения этой тётки.

Мы со Светой сидим на диване в гостиной. Разговариваем себе, обсуждаем всякое. За окном в это время светит яркое, уже почти совсем летнее солнце. И небо над городом не голубое, а белое, как молоко в чашке. Под окнами дома шумит раскачиваемая ветром молодая листва. Душный, наполненный ароматами уходящей весны и наступающего лета воздух вторгается в комнату. Само помещения погружено в приятный полумрак. Солнечные лучи сюда не проникают. Здесь царит лёгкая прохлада.

Итак, мы разговариваем. Вдруг мне приходит в голову мысль спросить Свету об Айн Рэнд. Спрашиваю как бы невзначай, будто вопрос не Свете совсем адресован, а всей вселенной.

Солнцева продолжает говорить о другом. Вопроса о Рэнд она будто бы и не услышала.

Думаю, возможно, что и впрямь не услышала. Спрашиваю ещё раз. Точно так же, как и до этого, – невзначай как бы.

Света по-прежнему говорит о другом, а вопрос о Рэнд игнорирует.

Тут я повернулся к девушке, положил ей руку на плечо, склонился прямо над её ухом, а затем тихо прошептал:«Mademoiselle, dites-moi s'il vous plaît, avez-vous lu Ayn Rand? Quepensez-vous de sa art?».

Тогда Света посмотрела на меня каким-то особенно мутным, томным и одновременно притворно доброжелательным взглядом. Так она смотрела на меня всякий раз после того, как я говорил какую-нибудь особенную глупость. Взгляд этот напоминал тот взгляд, каким сытый удав глядит на пробегающую мимо него мышь. Огромный змей смотрит на грызуна и как бы говорит ему: «Я бы съел тебя, но мне сейчас недосуг.».

Так вот, посмотрела она на меня таким взглядом. Прямо в упор посмотрела. Между нашими глазами, наверное, сантиметров пять было, не больше. Я увидел тогда её чудовищно яркие голубые глаза. Они казались мне тогда глубоко заплаканными. Вот так посмотрела она на меня посмотрела, посмотрела, а потом и говорит на французском с очень выраженным, почти карикатурным придыханием. Как раз такое придыхание отличало язык французской золотой молодёжи времён Термидора. Так вот, глядит она мне в глаза и говорит: «Oh, belle ami, ne gâchons pas un moment agréable avec une conversation sur un sujet aussi mauvais. L'ignorance de vulgaire ne mérite pas l'attention.».

Вот так! Невежество черни не достойно внимания. Собственно, это был единственный раз, когда мы со Светой говорили об Айн Рэнд. Больше к этой теме мы уже никогда не возвращались.

Нечто подобное имело место в тот раз, когда я попытался заговорить о Льве Толстом.

Дело было поздней осенью четырнадцатого. Я тогда как раз дочитал «Крейцерову сонату». Повесть произвела на меня некоторое впечатление. Произведение хотелось обсудить.

Так вот, сидим мы вместе со Светой в той же самой гостиной.

Света сидит за пианино (обычно это последнее располагалось в спальне, но в тот раз мы вместе перетащили его в гостиную), наигрывает приятную музыку и сама же поёт. Я сижу на диване и слушаю.

За окном утробно завывает ледяной ветер. Небо над городом висит ни то тёмно-серое, ни то тёмно-синее. Стучат по оконному стеклу мелкие капли дождя. Вся комната залита тёплым жёлтым свечением, исходящим от включённых электрических ламп. Журнальный столик заставлен едой.

Было бы, конечно, очень символично, если бы Света в тот раз наигрывала именно Крейцерову сонату. Но нет. Тогда эта девушка исполняла старую французскую песню «Vive le Roi quand même!».

Надо сказать, песня эта была очень популярна среди господ и рабов первой категории. Что же касается непосредственно Солнцевой, – то она эту замечательную кантату просто обожала. К тому же Света профессионально занималась музыкой и вокальным пением. На школьных праздненствах она часто демонтировала своё искусство. Впрочем, делала она это и во время приватных свиданий.

Помню, с каким удовольствием она исполняла эту старую монархическую песню. Когда доходило до припевов, – Солнцевався дрожала от приятного по всей видимости возбуждения. Дрожала и тянула:

Vive le Roi quand même!

Vive le Roi! Vive le Roi!

Так вот. Сижу я, значит, на диване, музыку слушаю, конфеты шоколадные лопаю…

И тут мне как раз вспомнилась «Крейцерова соната» Толстого. Ну, я и решил, что как только Света закончит, – я тут же у неё и спрошу, что она про это сочинение русского классика думает.

Наконец девушка исполнила до конца эту прекрасную песню. Я встал с дивана, подошёл к Свете и положил свои ладони на её нежные, белые как мрамор плечи. После этого я нагнулся прямо над ухом девушки и прошептал ей нечто такое, о чём я здесь писать не стану. Света тихонько засмеялась. Я аккуратно присел на банкетку. Места на ней было немного, а потому вышло так, что я как бы поневоле вплотную прижался к телу Светы. Впрочем, я был вовсе не против сделать это и по доброй воле. Тогда я посмотрел Солнцевой прямо в глаза и спросил наконец про «Крейцерову сонату». Ох, лучше бы я этого не делал…

Света посмотрела на меня всё тем же мутным и томным, ни то недоуменным, ни то порицающим взглядом, будто хотела спросить: «Ты серьёзно?!». Посмотрела она так на меня, помолчала немного, а затем и произнесла: «Марат, давай не будем обсуждать сейчас этот баптистский пасквиль!».

Собственно, только из таких вот ограниченных несколькими фразами разговоров и можно было узнать, какие авторы представителям нашей школьной аристократии не нравились. Иначе выяснить это было совсем невозможно.

Впрочем, довольно уже было нами сказано по поводу литературных предпочтений нашего высшего класса. Поговорим теперь о его предпочтениях в области политики.

С политическими взглядами у этих людей всё было довольно просто. Господа и рабы первой категории безусловно составляли привилегированную общественной группу. А как нам известно из данных общественной науки, – представители привилегированных групп в массе своей почти всегда занимают позицию исключительно реакционную.

Впрочем, реакция, как известно, тоже бывает разной. С одной стороны, конечно, существует реакция умеренная, либеральная. Со стороны другой, встречается также и реакция неумеренная, радикальная.

Наши школьные господа и рабы первой категории принадлежали безусловно к этой последней. Так можно охарактеризовать их политическую позицию в общем виде.

Анализировать их общественную позицию во всех подробностях несколько сложнее.

Дело в том, что политические взгляды этих людей были весьма нетривиальны. Именно поэтому классифицировать их привычным способом представляется несколько затруднительным во всяком случае для меня.

Честно говоря, мне самому пришлось немало времени потратить на то, чтобы хоть как-то попытаться объяснить происхождение такой вот необычной формы реакционности. Однако хоть сколько-нибудь убедительного объяснения этому факту мне разыскать так и не удалось.

Однозначно классифицировать разделяемые нашей школьной аристократией политические взгляды также оказалось весьма непросто. Много раз я пытался выполнить такую классификацию, но всякий раз вынужден был отступать.

Понимаете, эти люди все поголовно строго придерживались весьма необычной политической доктрины. И эта самая доктрина воистину не была похожа ни на что.

Помню, в шестнадцатом и семнадцатом годах, когда я уже учился в другом здании «Протона», – я часто заходил домой к Юльке Аввакумовой. Заходил с той же целью, с какой до этого заходил к Свете Солнцевой.

С Аввакумовой мы точно так же проводили время в беседах, обжорстве и сексе. Так вот, во время родной такой нашей застольной беседы Юлька умудрилась ненароком сформулировать всю политическую программу рабов первой категории.

Ох, как де хорошо я запомнил тот тёплый июльский вечер. На дворе было уже около девяти часов. Пропитанный запахом цветов тяжёлый душный воздух постепенно остывал, избавляясь от остатков полуденного зноя, небо розовело, а все окрестные дома теперь утопали в тускло-пастельном розовом молоке последних предзакатных лучей. От машин и зданий начали расползаться в стороны длинные, острые, будто ятаганы чёрные тени, всё удлиняющиеся и удлиняющиеся с каждой минутой. Последние желтые, с каждой секундой темнеющие и делающиеся даже не розовыми, а скорее багровыми лучи падали на выбеленные стены комнаты, на роскошный стол из полированного белого мрамора и на сверкающий янтарной глазурью паркет.

Мы с Юлькой сидели за столом. Аввакумова была одета в какое-то странное домашнее одеяние из белого атласного шёлка, напоминавшее одновременно и вечернее платье, и пижаму. Я был одет в длинные шорты, гольфы до колена и белую физкультурную майку с рукавами.

Мы жрали и разговаривали.

Наконец речь зашла о политике. Я тогда как раз и спросил Юльку про то, что она думает о Навальном и как хотела бы переустроить Россию.

Девушка тогда неспешно поднялась со стула. Выражение её лица источало какую-то чудовищную усталость и ненависть. Казалось, она сейчас скажет мне: «Как же ты достал!». И после этих слов зарежет меня.

Однако же ничего подобного она не сказала и уж тем более меня не зарезала.

Она встала, придвинула к себе свой хрустальный бокал, налила в него белого безалкогольного вина, зажала его ножку в пальцах, подняла на уровень своих глаз и затем произнесла нижеследующую речь.

- Оh, ma cher ami! – обратилась она ко мне. – Так ты всерьёз хочешь узнать о том, что же всё-таки я думаю относительно вопросов политических? Точнее же – не только я, но и всё то общество, к которому я принадлежу?

Последнее очевидно хотя бы потому, что человек вне общества существовать не может, что бы там ни говорили всякие напомаженные дуры.

Хорошо, ты получишь ответ на свой вопрос. Правда, боюсь, этот ответ не очень-то устроит тебя.

Что же, приступим к изложению нашей политической программы! А начнём мы, пожалуй, с вопросов наиболее актуальных!

Итак, ты хочешь знать, каково моё отношение к Алексею Навальному?

О, знал бы ты, ma chérie, насколько я ненавижу этого навозного жука, этого ничтожного уродца!

Возможно, ты спросишь меня, в чём причина подобной ненависти. Я отвечу тебе. Отвечу правдиво, именно так, как нас всегда и учили. Так знай же, ma belle! Очень трудно определить конкретный источник этой ненависти, поскольку этот уродец омерзителен для меня во всех своих проявлениях.

Начнём с того, что я глубоко презираю его как личность. Это убогий, жалкий, совершенно безликий серенький человечек. Да, именно человечек. Не человек, но человечек. Так, унылая пародия на подлинного, действительного человека.

Жалкий, совершенно посредственный ум, способный производить лишь самые пошлые и поверхностные суждения, заскорузлая приземлённость мысли, что лишена у него всякой интеллектуальной глубины, убогая посредственность дарований, отсутсвие не только всякого, пусть даже и не слишком высокого полёта духа, но также и всякого представления о нём.

Это и есть тот самый Навальный. Настоящий барыга, торгаш, купчик, в действительности совершенно тупой и посредственный, ничем принципиально не отличающийся от тысяч тому подобных дельцов, но тем не менее считающий себя венцом божественного творения. Убогий шоумен, дурак, обманывающий глупцов.

И ты хочешь спросить, что я думаю о нём? А что я по-твоему могу думать? На мой взгляд здесь и вовсе не надо думать: надо просто браться за автомат, – и всё!

Или я не права, ma ami?!

Вот именно это я могу сказать по поводу личности самого Навального.

Вот скажи: могут ли здравомыслящие люди всерьёз желать, чтобы их страной управлял выпускник Йельского университета? Нет, разумеется! Могут ли честные люди мечтать о том, чтобы их Родина оказалась во власти агента ЦРУ? Нет, никак не могут, скажешь мне ты! А возможно ли допустить, чтобы преисполненные внутреннего достоинства люди захотели вдруг оказаться во власти чудовищного торгаша с Черкизовского рынка, лишённого чести, совести и всяких представлений о морали? Нельзя, конечно, такое допустить!

А теперь подумай о том, можно ли представить, чтобы хоть одни здравомыслящий жители нашей страны пожелал видеть правителем государства человека, одновременно являющегося выпускником Йельского университета, агентом ЦРУ и настоявшим дореволюционным купчиком?! Разумеется, представить подобное невозможно!

Вряд ли кто-то будет оспаривать истину того, что личный фактор в политике играет определённую роль. Однако же при этом он вовсе не является определяющим.

В конце концов, belle ami, не думаешь же ты, будто Навальный делает все эти мерзости по собственному желанию, что никто не стоит за его спиной и не помогает ему? И я сейчас говорю вовсе не про его заморских хозяев.

Нет, речь идёт про совсем других людей, про наших российских обывателей, ведущихся на пустопорожнюю трескотню этого демагога.

Думаю, ты и сам превосходно знаешь, насколько же всё-таки омерзителен наш российский обыватель. Конечно, мещанин всегда противен, однако наш современный российский мещанин противен вдвойне.

Впрочем, тут надо различать. Ведь с одной стороны существует простой, традиционный в некотором смысле русский обыватель. Такого обывателя мы называем жлобом. Жлоб любит рыбалку и футбол, пьёт водку и закусывает её шашлыком, обжирается салатом оливье под Новый год, катается на отдых в Турцию или Египет. Он обычно поддерживает нынешнее правительство.

Жлоб, конечно, существо не слишком-то приятное. Однако же он простой, сермяжный, в доску свой. Настоящий русский мужик! Наш, родной мужичина! Тот самый Жак-простак, широкая спина которого всё выдержит.

Но в последнее время появились у нас и другие мещане.

Живут они преимущественно в Москве и Петербурге.

Обитают эти уроды в недавно отстроенных собянинских домах, будние дни проводят в чудовищных гламурных офисах, а на выходные выбираются за город в свои специальные якобы элитные резервации для богатеньких, в эти омерзительные коттеджные посёлки, высокими стенами отгороженные от мира нормальных людей. Они привыкли каждый день жрать говядину марки Black Angus и отдыхать на Мальдивских островах. Они любят просматривать унылые новостные ленты в социальных сетях, листать глянцевые журналы, пялиться на убогую порнуху в «Инстаграме», часами просиживать в омерзительных кофейнях, наподобие «Старбакса». И да, конечно, эти гады просто обожают молоть вздор про дауншифтинг, веганство, полиаморию, базовый основной доход, трансгуманизм или сингулярность! Вот ещё недавно появилась у этих пидорасов новая забава, – так называемое «датское хюгге».

Короче, ma belle, ты понял, о ком я говорю.

Эти омерзительные твари, хипстеры, как они сами себя привыкли называть, – в бессчётное число раз хуже традиционных российских обывателей, хуже жлобов.

Жлоб – он хоть и мерзавец, но всё-таки наш, родной, мерзавец.

Хипстер – совсем другое дело. Это не просто взбесившийся обыватель, – это ещё и обыватель прозападный. Хипстер – это и есть тот самый Мальчиш-Плохиш, который готов Родину за бочку варенья да корзину печенья продать.

А теперь смотри, ma claire! Все эти омерзительные хипстеры просто в экстазе бьются от этого самого Навального. Как думаешь, почему?

Ответ, разумеется, весьма прост: этот уродец выражает их донельзя примитивные интересы.

А какие же интересы у этих так называемых хипстеров?

Интересы у них просты, будто пятикопеечная монета.

Они хотят как больше потреблять и как можно меньше пользы приносить обществу. Они хотят отменить военный призыв, потому что сами они боятся идти в армии. Они мечтают об отмене единого государственного экзамена, поскольку их тупоумные дети оказываются подчас не в силах этот экзамен сдать. Эти уроды хотят возвратить Крым украинцам лишь для того, чтобы добиться отмены западных санкций против России. Что понятно, ведь от санкций страдают в первую очередь именно хипстеры. Ты ведь помнишь, belle ami, какой гвалт они подняли из-за того, что в связи с санкциями в магазинах пропал столь ценимый этими обжорами хамон?

Знаешь, и ведь не просто так все эти существа теперь повально увлечены этой вздорной мещанской идейкой о «датском счастье хюгге»!

Ведь эти мерзкие твари только и мечтают о том, как бы поскорее уничтожить всё русское и превратить нашу страну в одну циклопическую Финляндию. Ну, или другую скандинавскую страну.

Им претит всё здоровое, естественное и самобытное, что есть в нашей стране. Именно поэтому они хотят, чтобы все наши традиции, все наши устои как можно скорее полетели в тартарары.

И ведь понятно, откуда берётся такое умонастроение.

Его источник – это чёрная зависть, которую хипстеры питают по отношению ко всем нормальным людям. Конечно, на подсознательном уровне эти сволочи прекрасно понимают, несколько они ущербны. Однако же сознание собственной ущербности вовсе не толкает из к тому, чтобы исправиться. Напротив, это осознание заставляет их багроветь от злости. И злость эта общается ими ко всему подлинному и прекрасному.

Да, эти люди ненавидят всё замечательное. Они испытывают к нему ту самую ненависть, какую в известной сказке жаба питала по отношению к розе.

Как только хипстер видит нечто, что возвышается над его убогими мещанскими представлениями, – он тут же приходит в бешенство. В бешенство же он приходит из-за того, что на фоне подлинно прекрасного начинает особенно ярко проявляться его собственная ущербность. Ну, а поскольку же всякий хипстер есть эгоист, то ему никак не хочется, чтобы другие осознавали его убожество. И уж тем более не желает он это убожество осознавать самостоятельно.

Как и всякий мещанин, хипстер желает обеспечить себе комфортное существование. Правда, для того, чтобы сделать свою жизнь комфортной, – этому гаду надо ни много ни мало разрушить, разломать, уничтожить и вытоптать всё прекрасное, что есть в этом мира. И хипстер, конечно, пойдёт на это. Пойдёт потому, что он, как я уже говорила, по самой сути своей – законченный эгоист.

Эти проклятые хипстеры всю нашу страну желают превратить в грандиозную механическую диораму, в ту самую огромную Финляндию.

Дай только этим гадам волю, – и тогда они снесут наши любимые панельные дома, уничтожат овраги и пустыри, а на их месте возведут чудовищные сооружения из бетона и стекла, будто бы созданные на основе декораций к фильмам немецких экспрессионистов. Эти сооружения сами хипстеры лицемерно называют «урбанистическими парками». Само название – уже прекрасно! Между бесформенными железобетонными блоками протянутся велосипедные дорожки, вдоль которых откроются десятки новомодных арт-кафе, где бородатые буфетчики будут подавать таким де бородатым посетителям бутерброды из чёрного как смоль хлеба и кофей с корицей.

Честно сказать, как подумаю обо всём этом, – просто блевать хочется!

Эти уроды хотят превратить Россию в нормальную европейскую страну.

Этого нам совсем не нужно!

Хипстеры желают, чтобы в нашей стране не было коррупции. Это всё потому, что эти сволочи устали уже тратиться на взятки для военкоматов, отмазывая своих малахольных сыновей от армейской службы. Они потому против коррупции, что теперь находят слишком накладным пристраивать за деньги своих тупоумных детишек в лучшие московские вузы.

Конечно, хипстеры вовсе не желают равенства. Напротив, равенства они боятся. Для хипстера нет ничего страшнее социализма.

Эти сволочи выступают против коррупции лишь потому, что сами не хотят раскошеливаться на взятки.

Тебе будет непросто в это поверить, но все они свято убеждены, что они – особенные, не такие как все, что они на много порядков превосходят окружающее их повсюду быдло. И они полагают, будто всё человечество обязано им хотя бы потому, что они все такие из себя исключительные.

Именно поэтому они и выступают против коррупции. Они хотят, чтобы всё то, что теперь достаётся им за деньги, – доставалось им просто так.

Эти уроды сами говорят, что единственная цель у них – жить так, как живут их братья по разуму в Европе. У них одна главная мечта – потреблять как можно больше! Жить и жрать, не думая о других!

И притом жрать именно за наш с тобой счёт!

Ну, и за счёт всей остальной России, конечно.

Но скажи, ma cher: разве мы хотим, чтобы Россия превратилась в большую Швейцарию? Или Норвегию? Или Швецию? Или Финляндию?

Нет, этого мы точно не желаем! Нам такого европейского счастья даром не надо!

Согласись, ma belle, ведь нас вовсе не интересуют ни легализованные притоны Амстердама, где продаются всякие глючные растения и грибы, ни пивные ресторанчики Праги, где гостям наливают столь ценимое хипстерами крафтовое пиво?!

Прогнившая до основания буржуазная Европа нас не интересует! Нам нужно кое-что другое... И ты понимаешь, о чём я говорю, ma ami!

Да, ты тоже подумал об этом! Признайся! Ты, как и я, понял, что необходимо нам, подлинным аристократам духа, единственным настоящим хозяевам России!

Да, нам нужна именно она! Нам нужна неограниченная власть!

Да, мы вовсе не хотим, чтобы Россия превратилась в «нормальную европейскую страну»! Нет, мы хотим, чтобы здесь установился режим абсолютного правления. Нашего правления!

Хипстеры могут идти в задницу! Нам нахуй не нужно это их «правовое демократическое государство»! Нам нужна диктатура ножа и автомата!

Нашего ножа и нашего автомата!

Знаешь, некоторые особо мерзкие либералы, вроде Латыниной, любят повторять будто мантру: нам нужен русский Пиночет!

А я говорю: не нужен нам никакой Пиночет!

Для нас, настоящих аристократов, даже Пиночет – и тот коммунист!

Сейчас мы, настоящие люди, люди в подлинном смысле этого слова, – ведём войну на много фронтов. С одной стороны нам противостоит сегодняшний преступный режим! С другой стороны – возглавляемая господином Навальным разъярённая толпа вонючих хипстеров. С третьего фронта нас атакуют безбожные коммунисты. С тыла же по нам наносят свои удары буржуазные ультраправые.

О святой бог, мы одни во Вселенной! Однако же это вовсе не значит, что мы теперь обязаны сложить оружие. Напротив, мы будем бороться до самого конца. До тех пор, пока нас всех не уничтожат или пока мы не победим.

Проклятые хипстеры могут сколько угодно молиться своим унылым божкам. Нам плевать на них! Пусть себе и дальше поклоняются Пиночету, Рейгану, Тэтчер и другим тому подобным гадам.

Для нас же Пиночет – ничтожный мещанин! Тэтчер – хабалка, базарная торговка да ко всему прочему ещё и феминистка! Рейган – тупой паяц, актёришка и лицедей!

Ты спросишь, какими примерами вдохновляемся мы сейчас? Отвечу тебе, ma ami.

В сегодняшние времена тяжёлой борьбы и великих испытаний мы питаемся примерами героической борьбы вандейцев и шуанов, карлистов и кристерос, ихэтуаней и последних самураев Сацумы.

O, belle ami, пойми уже наконец! Политическом отношении (да и не только в политическом, честно говоря) хипстеры представляют глубоко реакционную общественную силу.

Итак, все хипстеры по самой своей сути – природные реакционеры.

Но ma ami, – ведь мы тоже реакционеры! Так скажи, в чём состоит противоречие между нами с одной стороны и всей этой чавкающей обывательской массой – со стороны другой? Ведь на первый взгляд между нами вовсе нет ничего общего!

Не ломай голову, ma chérie, – она тебе ещё понадобится. Я дам тебе ответ на этот вопрос.

Да, хипстеры все – глубокие реакционеры. Однако и мы – реакционеры тоже. Так в чём же заключается разница?

А разница, belle ami, заключается в том, что хипстеры (насколько бы радикальны эти сволочи ни были) представляют собой реакцию буржуазную.

Тогда как мы воплощаем в себе реакцию феодальную!

Запомни это навсегда, ma claire! Понимание этого фундаментального противоречия даст тебе ключ к пониманию всех тонкостей нашей политической программы.

А программа наша очень отличается от либеральной. Более того, она не просто отличается от этой последней, – но и пребывает с ней в антагонистическом противостоянии.

В первую очередь нам необходимо восстановить абсолютную монархию и сословное деление общества. Естественное неравенство между людьми должно быть закреплено юридически. Клириков должен судить специальный церковный трибунал, а вовсе не гражданский суд. Дворян вовсе должны быть неподсудными неприкосновенны.

Дворяне полностью освобождаются от уплаты налогов, а также от всех повинностей, кроме одной. Эта единственная вносимая ими повинность есть служба в государственной армии. Все без исключения дворяне обязаны проходить службу в войсках. Срок этой службы равен двадцати пяти годам. После истечения данного срока дворянин получает право уйти на пенсию.

Государство обязано полностью содержать всех дворян за казённый счёт. При этом они имеют право владеть землёй и промышленными предприятиями.

В собственных владениях они имеют право устанавливать собственные законы, чеканить свою монету и вершить суд. Дворяне также могут формировать свои собственные частные армии.

Исключительные права католической церкви должны быть закреплены законодательно. Все другие религии кроме католической требуется запретить. Епископы должны обладать светской властью в своих епархиях. Необходимо также безвозмездно передать церкви огромные земельные угодия, заводы и фабрики. Разумеется, клирики полностью освобождаются от всех налогов и повинностей.

Военный призыв должен быть заменён рекрутским набором. Забранные в армию рекруты обязаны служить не один год, как сегодняшние призывники, – но двадцать пять лет, как это было в старые времена. В армии должны быть возрождены телесные наказания в виде битья шпицрутенами.

Для пополнения казны необходимо также ввести дополнительные налоги. В первую очередь речь идёт о налогах на различные товары: на хлеб, на соль, на сахар, на вино и так далее. Необходимо также восстановить внутренние таможни и внутренние пошлины. За вывоз товаров из одного региона в другой должны взиматься деньги. За ввоз товаров из одного региона в другой – также должны взиматься деньги. Все простые жители страны два месяца в году обязаны безвозмездно трудиться на государственных предприятиях или же строительных работах. Дворяне и монастыри в своих владениях также имеют право устанавливать собственные налоги и повинности для проживающего там населения. Государственные должности должны продаваться всем желающим за установленную плату. Взяточничество также необходимо легализовать. С каждой взятки чиновник (если он не дворянин, конечно) обязан платить в казну налог.

Что касается продажи дворянских титулов, – то её необходимо запретить. Эта практика разлагает высшее сословие.

Необходимо также законодательно закрепить существование монополий. Так, если некий торговец захочет получить право монопольной торговли тем или иным товаром в определённой области и на определённое время, – он сможет купить себе монопольную грамоту и свободно торговать, не зная никакой конкуренции.

Некоторые виды экономической деятельности должны быть переданы в государственно-дворянскую монополию. Только государству и дворянам должно быть разрешено заниматься ростовщичеством,производством оружия и торговлей последним, изготовлением и продажей наркотических веществ, работорговлей, содержанием публичных домов и некоторыми другими подобными промыслами.

Что же касается тяжёлой промышленности, – то она полностью передаётся в руки государства. Даже дворянам следует запретить заниматься ею.

Полагаю, учреждение монополий поможет нам добиться того, чтобы промышленность в стране развивалась не слишком буйно и притом всегда в нужном направлении. В нашей стране должны развиваться только лишь некоторые отрасли промышленности: металлургия, станкостроение, машиностроение, судостроение, добыча и переработка нефти и других полезных ископаемых, производство оружия, изготовление наркотических веществ (в том числе алкоголя и табака), работорговля, некоторые отрасли сельского хозяйства (выращивание зерновых культур, к примеру), а также лесная промышленность.

За невозвращение долгов, неуплату налогов, некоторые виды мошенничества и некоторые другие преступления – людей необходимо обращать в рабов. При этом такое рабство должно быть наследственным: так, если человек взял кредит и не сумел возвратить его в положенный срок, – он рабом делается не только он сам, но и все его прямые потомки до скончания веков.

Пенитенциарная система также должна быть реформирована. А то уж очень хорошо живётся бандюганам в наше время. В наше время заключённых распихивают по колониям и тюрьмам, где эти сволочи только жрут в три горла, бездельничают и вообще никакой пользы государству не приносят. Особенно это касается тех местечек, где содержатся бывшие полицаи. Эти последние вообще живут нынче в условиях, больше напоминающих санаторий, чем тюрьму.

Именно поэтому все существующие в стране исправительные учреждения необходимо закрыть. Вместо заключения в колонии и тюрьмы осуждённых следует посылать в отдалённые регионы страны для выполнения самых тяжёлых, воистину каторжных работ. Платить за работу заключённым не следует. Эти сволочи должны быть нам благодарны уже за то, что мы никого из них не убили.

Разумеется, бывшие полицаи должны содержаться вместе со всеми простыми уголовниками. Если же кого-то из них эти уголовники прирежут или изнасилуют, – виноват здесь будет только сам бывший полицай.

За отказ от выполнения каторжных работ – преступников тут же необходимо вешать безо всякого суда и безо всякого следствия. Подобные казни, разумеется, должны осуществляться на глазах у других заключённых для устрашения оных.

Оказывать медицинскую помощь каторжникам не следует. Чем большее количество этих уродов передохнет, – тем лучше. По этой же причине вовсе не следует бороться с происходящими среди заключенных самоубийствами. Впрочем, вести пропаганду суицида в арестантских массах также было бы неправильно.

Хорошо было бы также легализовать в стране пытки. Думаю, надо разрешить следователям применять их во время допросов. Ну, и тюремщикам тоже, разумеется.

Вся поступающая через открытые источники информация должна в обязательном порядке проходить предварительную цензуру. При этом необходимо помнить, что в этой сфере никак нельзя ограничиваться только одним надзорным органом. Напротив, чем больше будет цензурных органов, – тем лучше! Пусть помимо гражданской у нас ещё будет церковная и военная цензура. Помимо цензуры общегосударственной – региональная и местная.

Необходимо также ввести обязательную перлюстрацию военными цензорами всей переписки между простыми жителями. От подобного досмотра следует освобождать лишь письма дворян и священников.

Образование необходимо реформировать. Единую школу необходимо упразднить. На её месте должны возникнуть многочисленные народные школы, предоставляющие среднее образование общего характера, элитные классические и натурфилософические гимназии, кадетские корпуса, духовные семинарии, ремесленные училища и церковно-приходские школы.

Хотя учебные программы во всех этих учебных заведениях будут различаться, – основными предметами средней школы повсеместно должны сделаться классические языки: латынь и древнегреческий. Что де касается русской словесности, – то её курс должен быть повсеместно сокращён. Изучение русской литературы в средней школе должно быть не только прекращено, но и прямо запрещено.

Высшие учебные заведения также необходимо реформировать. Вся учебная деятельность там должна полностью перейти на латинский язык. Лекции должны читаться исключительно на языке древних римлян. На нём же будут проводиться семинары. Во время экзаменов студенты будут отвечать на латыни. На латыни де они будут сочинять все свои промежуточные, курсовые и дипломные работы. Защита означенных работ также будет проводиться на языке Вергилия и Цицерона. Это же касается и учёных трудов. Все учебники, монографии и диссертации должны составляться исключительно на латыни. На ней же должна проходить защита кандидатских и докторских работ.

Вдобавок ко всему прочему необходимо разрешить в стране дуэли (и вовсе не только для дворян, но и для всех сословий), разрешить потребление всех наркотических средств, отказать в признании международному патентному и авторскому праву, легализовать педофилию и разрешить открывать бордели.

Что касается оружия, – то здесь надо быть осторожнее. Носить его должны только дворяне и военные. Простолюдинам давать в руки оружие не следует вовсе.

Ну, и ещё всякая мелочь в том же духе. Короче, ты понял меня, ma chérie!

Понял?!

Ну и славно!

Значит я и впрямь неплохо разъяснила тебе суть нашей программы. Как видишь, программа наша довольно умеренна.

И заметь: во всём этом нет ни расизма, ни национализма!

И это замечательно, cher ami! Ведь согласись, национализм – это так мелочно, так некрасиво, так буржуазно…

Да, национализм – это уродливая помесь страха и ненависти, возникающая в убогой душонке рыночного торговца.

Я ведь сейчас чистую правду говорю!

Вот стоит себе на базаре какой-нибудь Ванька. Папиросы продаёт. Рядом появляются кавказцы. Тоже начинают папиросами торговать. Нехорошо, – думает Ванька. Конкуренция…

Однако же тупой Ванька не понимает, что конкуренция. Он рассуждает в иных категориях: чурки, мол, понаехали, и вообще, бей жидов (ну, или кавказцев), спасай Россию! Вот и становится Ванька националистом.

Вот и начинает этот урод вонять: русских девушек кавказцы насилуют, русские вымирают миллионами!.. Ну, ты понимаешь, о чём я говорю. Тебе этот националистический бред прекрасно известен.

Всё-таки правы марксисты, когда говорят: национализм – социализм для дураков.

Националисты действительно дураки. Все поголовно.

Впрочем, если бы этим и ограничивалось, – их бы ещё можно было терпеть.

Но нет! Они ко всему прочему ещё и обыватели.

И притом тоже все поголовно!

А знаешь, что я на это скажу? Пусть себе насилуют кавказцы русских девушек! Мне до них никакого дела нет, – что до девушек, что до кавказцев. Не меня же они, в конце концов, насиловать будут…

Конечно, попытку они такую сделать могут (попытка никому не возбраняется), но вряд ли для них это дело закончится хорошо… Уж поверь, пистолет у меня в руке не дрогнет.

Как там в кафешантанной песенке было?

А девушка сурово

Достала пистолет,

Пальнула снова, снова, –

И хулиганов нет!

Да, всё-таки национализм – явление исключительно буржуазное.

Посмотри, ma chérie, на всех этих купчиков, лавочников, офисных клерков. Эти существа настолько убоги, что им даже гордиться-то нечем. Вот и придумали они себе эту свою национальную гордость и носятся с ней, аки с писаной торбой.

Понимаешь, эти люди хотят найти оправдание своему убожеству.

Вот какой-нибудь офисный клерк батрачит себе в конторе с утра до вечера, жрёт в перерывах, потом домой возвращается, перед телевизором сидит, опять жрёт, пьёт баночное пиво, а потом заваливается спать.

И этот клерк такой жалкий, такой убогий…

И он ведь сам осознаёт хотя бы подсознательно собственное убожество. Но вместо того, чтобы с этим убожеством бороться, – он начинает выдумывать себе невесть что. И выдумывает он себе какое-то бульварное фэнтези про то, что существует, дескать, великий русский (ну, или же украинский, или немецкий, или еврейский, или американский) народ. Он к этому самому народу якобы принадлежит. И это-то как раз его и спасает! Ведь раз он принадлежит к великому народу, – то это значит, что сам этот клерк уже не такой жалкий и унылый. Да, теперь этот обыватель может спокойно жрать и бухать сколько вздумается! Ведь он принадлежит к великому народу, – а это значит, что ему всё простительно.

Ну, а если кто-то начинает нашему клерку задавать лишние вопросы про то, как представитель такого великого народа дошёл до жизни такой, – тот вздыхает и отвечает, что, дескать, мешают всему его великому народу (и ему лично, разумеется) какие-то ужасные враги: американцы, русские, евреи, коммунисты…

Вот и понимаешь, откуда на земле берется шовинизм.

А нам, аристократом, она на что?! У нас поводов для гордости и без того хватает. И нам не нудны все эти дурацкие побасенки про богоизбранный народ и исключительную нацию.

Что такое эта их национальность? Полная дрянь, сущий вздор!

Я – родился в Москве, ты – родился в Магадане. У меня родители – олигархи, у тебя – алкаши. Но мы же родились в одной стране, а значит мы оба – русские!

Вот, что такое эта их национальность!

Всё это так иллюзорно, так надумано, честно говоря…

Эх, всё-таки личные качества гораздо важнее этой мифической национальности! Национальность – это миф, а личные качества они реальные, осязаемые…

Вот поэтому все мы и против национализма. Личные качества стоят выше так называемых национальных особенностей. Влажные мечты о богоизбранном народе оставим унылым мещанам.

Возможно, ты посчитаешь мою речь уж слишком сумбурной и многословной. Возможно, она и впрямь такова.

А ты у нас хочешь некоего краткого и вместе с тем исчерпывающего выражения нашей политической программы. Ведь так, ma claire?

Если так, то я готова дать тебе и такое краткое, но вместе с тем совершенно полное выражение. Оно чрезвычайно просто для понимания и вне всякого сомнения крепко осядет в твоей памяти.

Мы хотим, чтобы Россия раком стояла, а мы её в жопу трахали! Хотя… Да что там Россия! Весь мир!

Да, только это нам и нужно!

Короче, вот такое кратчайшее изложение нашей политической программы.

Тебе нравится, ma chérie?!

Ну, если нравится, – то и хорошо! Давайте уже наконец выпьем!

Pour Dieu et le Roi!

Пусть погибнет всякое равенство!

Юлька тяжело вздохнула, залпом выпила вино, а после снова плюхнулась на стул в притворном изнеможении, но весьма радостная. Солнце к этому времени окончательно скрылось за горизонтом, хотя остатки дня ещё виднелись на чуть светлеющем бирюзовой голубизной западном крае московского неба.

Я засобирался домой. Мы попрощались, я накинул себе на плечи лёгкую куртку, обулся в кроссовки и вышел в мрачный подъезд.

Через минуту я оказался на улице.

Сумерки наступали именно так, как они и наступают обычно в такие вот ясные летние дни.

Знаете, когда погода облачная, то тебе кажется, будто тьма обволакивает небо, постепенно поглощает его, а затем наступает ночь. Когда же погода ясная, то небо как будто постепенно тухнет, подобно огромной лампочке.

Пространство над головой было такое же чистое, как и до этого. Правда, теперь из голубого оно стало насыщенно-синим. Только у самого западного горизонта его оттенок был немного более светлым, каким-то бирюзовым.

Казалось, будто я стою под сенью огромного хрустального купола, накрывающего и меня, и наш город, и весь мир. Утром сквозь этот купол светило солнце. Теперь оно ушло, и купол погас. Лишь редкие всполохи суетных городских огней отражались в его блистающих сквозь сумерки сводах.

Я разглядывал звёзды. Для нашей местности они были какими-то необычно яркими. Грустно и равнодушно светили с неба эти белые хрусталики, напоминавшие по форме снежинки.

И на душе мне стало тогда так грустно, что даже и словами-то толком не передать. Внезапно захотелось просто взять, пойти к Москва-реке, и тихо свести там счёты с жизнью. Я чувствовал себя в тот момент таким жалким, таким ничтожным, настолько зависящим от обстоятельств, что мне не хотелось более жить. Теперь я остро осознавал всё убожество собственного существования, его полную ничтожность перед могуществом и невероятной, завораживающей красотой вселенной.

И мне казалось, будто мой разум уже навеки поработило то странное чувство, идущее как бы из космоса, но при этом поднимающее из твоей собственной груди. Это было странное чувство. Чувство абсолютной покорности, но покорности спокойной, добровольной. Такой, с какой и следует повиноваться жестокой, совершенно неумолимой очевидности.

Это чувство внезапно вызвало во мне острое желание смерти. Я хотел погибнуть умереть, навеки сгинуть, погрузиться в небытие.

Одновременно с этим во мне снова пробудилось ужасающее, совершенно дикое чувство эротизма. Казалось, я готов был прямо сейчас же совершить изнасилование, затем убийство, возможно, даже не одно…

Подумав обо всём этом, я ещё острее захотел убить уже самого себя.

Не потому, конечно, что устыдился собственных мыслей, но потому лишь, что подумал ещё раз: чем, в сущности, убийство отличается от суицида? Ведь в любом случае ты лишаешь кого-то жизни. Этой жалкой, пошлой, отвратительной жизни.

И тут я ещё больше захотел убивать. И вместе с тем ещё сильнее захотел умереть сам. А ещё мне страшно, просто невыносимо захотелось секса.

Лишь две вещи манили меня теперь: смерть и секс.

Да… До много можно додуматься, если долго смотреть на вечернее небо.

Мне, во всяком случае, для появления таких мыслей хватило десяти минут.

Я быстро зашагал по улице.

Подобно смертоносным шаровым молниям вспыхивали в ночных сумерках круглые, закрепленные высоко на столбах фонари. Их спокойное белёсое свечение медленно распространялось в душном прозрачном воздухе. Казалось, будто оно восходит к самому потухающему сапфировому небу, отражается в нём, и его преломлённые свет возвращается на щемлю снова, но уже каким-то другим, – не белым, а синим, мертвенным.

Таинственно и жутко смотрелись эти фонари на фоне мерцающего где-то в невыразимой дали хрустального неба. Они казались грустными и недобрыми живыми созданиями, с наступлением сумерек вылезшими из своих укрытий.

Во влажном горячем воздухе пахло акацией и жасмином. Запах был таким сильным, что от него становилось трудно дышать.

Я брёл по ночным улицам и думал.

Думал о том, что мне сказала перед этим Юлька.

«Боже, это какой-то чудовищный манямир!» – подумал я и сразу же оборвал эту мысль.

Я попытался найти другой, более точный термин для того, что мне пришлось услышать в тот вечер. Однако же другого более подходящего названия для всего этого мне так и не удалось.

Слово это мне никогда не нравилось. Не нравилось потому, что оно сильно искажает суть дела.

Знаете, многие люди в наше время совсем уже разучились вопринимать вещи всерьёз. Особенно это касается наших интеллектуалов, которые всё на свете пытаются обратить в шутку.

Вот только появляется человек с необычными политическими (впрочем, не обязательно политическими) взглядами.

Так тут же кто-нибудь обязательно укажет на жтого человека палтцем да как заорёт: «Кринж! Манямир!».

И все смеются.

А тут не кринж и не манямир. Тут серьёзные вещи делаются.

Современное общество насквозь пропиталось цинизмом. Особенно это касается нынешних интеллектуалов.

Самое смешное здесь то, что эти дураки на полном серьёзе думают, что цинизм – признак взрослости, умудрённости опытом и, не побоюсь этого слова, мудрости.

Впрочем, последний термин эти уроды не используют. Они вообще считают, что любые представления о мудрости – это так, глупые побасенки. Наивные сказки, заслуживающие осмеяния.

Таких вещей как мудрость они не понимают.

Эти сволочи готовы признавать только жизненный опыт. Да и то лишь тогда, когда он согласуется с их собственным мнением.

На самом деле, конечно, цинизм – это признак незрелости. Притом незрелости стыдливой.

Когда ребёнок хочет казаться взрослым, – он становится циником.

Да, по правде сказать, наши интеллектуалы – настоящие дети.

Часто в наше время бывает так, что человек вроде бы и вырос уже, и образование какое-никакое получил, и на работу вроде бы приличную устроился, – а поди же, продолжает смотреть «Симпсонов» и «Южный парк»! Да ещё и сериалы идиотские любит…

Впрочем, от детей наши интеллектуалы кое в чём отличаются.

Дети по природе своей всегда интересны.

Тридцатилетние же хипстеры – люди удивительно пустые и скучные. Эту свою пустоту они пытаются скрыть при помощи смеха.

Они говорят, что ни к чему не относятся серьёзно, ни во что не верят, и смеются надо всем на свете.

Это, конечно, неправда.

К своему собственному комфорту они относятся серьёзней некуда, во всякие глупости верят с остервенением фанатиков, а смеяться толком не умеют. Не умеют потому, что сами они – тупые и узколобые мещане, а потому их юмор не может подняться выше тупых анекдотов и мемов.

Эти люди считают, что они свободны от идеологии. Они полагают, что раз у человека есть в жизни идея, – он просто безмозглый фанатик.

Они думают, что находятся над схваткой. На самом деле они просто в ужасе бегут от любой схватки.

Эти люди – просто трусливые сволочи. Они боятся всего на свете, а больше всего боятся ответственности.

Всё это, наверное, при других обстоятельствах было бы очень.

Но увы!

Цинизм – это мощный яд. И он травит не только своих носителей, но и всех вокруг.

Понимаете, если человек с благородными помыслами попадает в общество циников, – то это трагедия.

Такого человека ждёт одно из трёх.

Первый вариант развития событий чудовищно типичен и встречается довольно часто. Человек видит, что любые высокие порывы души подвергаются всеобщему осмеянию. Со временем он ожесточается, теряет веру людей, а потом и сам становится циником.

Второй вариант лишь немногим превосходит первый. Человеку всё видит, в людях разочаровывается, но жестоким не становится. Такой человек обречён страдать. Нередко эти страдания оканчиваются самоубийством.

Наконец, есть третий вариант. Человек ожесточается, но в людях до конца не разочаровывается. Такой товарищ имеет все шансы стать подрывным элементом.

Да, наше общество, к сожалению, сейчас отравлено цинизмом по самое не балуйся.

Впрочем, оно и хорошо.

Дело в том, что практика последнего времени хорошо показала: общество законченных циников совершенно беззащитно перед любыми внешними угрозами.

Наши интеллектуалы гордятся тем, что у них нет никакого мнения, тем, что они ни к чему не относятся серьёзно и высмеивают всё подряд.

Однако же они совершенно позабыли, что в мире есть и другие люди.

У этих людей есть вполне конкретное мнение хотя бы по некоторым вопросам. Они относятся к большинству вещей вполне серьёзно и не понимают постмодернистского юмора.

И эти люди живут не только на Ближнем Востоке или в Латинской Америке.

Такие встречаются и у нас. Даже в Москве они есть. И даже в Москве их довольно много.

Отравленное цинизмом общество таким людям противостоять не может. И поэтому оно позорно капитулирует.

Помню, однажды я спросил у Аввакумовой: в чём секрет сногсшибательного успеха всей их рабовладельческой корпорации?

Юлька посмотрела на меня уставшими, немного недовольными глазами. Затем она перевела взгляд чуть в сторону и немного улыбнулась. Не знаю точно, чему или кому. Потом она снова повернулась ко мне и, наконец, произнесла: «Если бы общество относилось к нам серьёзно, – не вышло бы нихуя!».

Вернёмся же теперь к делу.

Всё то, что мне сказала тогда Юлька, – это никакой не манямир.

Я уже говорил, что это слово мне не нравится. Не нравится оно мне потому, что оно искажает суть дела.

Вот перед нами человек, который хочет возродить рабство и сословные привилегии.

Разумеется, всё это ни капельки не смешно. Это страшно.

Но вот какой-нибудь пошляк скажет: «А, манямир!». И серьёзное дело тут же обратится в шутку.

Дескать, подумаешь, кто там о чём мечтает. В этом ничего опасного нет. Это не страшно, а смешно.

И пошляки смеются.

А потом те, над кем они смеялись, начинают воплощать свои идеи в жизнь. Рано или поздно это приводит к человеческим жертвам.

И что же делают пошляки, когда в конечном итоге случается трагедия?

Пожимают плечами, разумеется!

Мы, дескать, ни при чём! Мы и не знали-то толком! Думали – манямир, а оказалось…

Нам давно уже пора признать, что всякий манямир – это опасное антиобщественное явление.

Знаете, это страшно: осознавать, что в нашем обществе живет огромное количество людей, у которых в голове – злобный мракобесный бред.

Когда таких людей много, – они начинают влиять на жизнь всего общества. Примеров тому мы видели уже достаточно. Достаточно будет вспомнить конспирологов всех мастей и особенно тех из них, кто противится вакцинации. Вред от этих гадов огромен.

На этом, конечно, проблемы не заканчиваются.

Следует помнить, что любой так называемый манямир остаётся таковым лишь до того момента, пока у его носителя не появляется в руках оружие.

А ведь Юлька-то с оружием никогда не расставалась…

И всё, что было ей в тот вечер сказано, – было сказано вполне серьёзно.

Да, Юлька всегда отличилась жёсткостью и прямотой суждений. Это Солнцева любила нанизывать одну на другую всякие риторические красивости, придавая своим суждениям (подчас совершенно чудовищным) более-менее удобную для восприятия форму. Юлька же просто направляла на собеседника клокочущий мутный поток своего сознания. Она говорила всё именно так, как думала. И это было прекрасно.

Впрочем, даже высказанная Аввакумовой программа оказалась недостаточно радикальной для наших господ и рабов первой категории.

Да и была ли это программа?

Скорее всего нет. Юлька сама не считала эту речь программной. Скорее уж это были её собственные мысли вслух. Однако же мысли весьма характерные для того общественного слоя, к которому их носительница принадлежала…

Впрочем, и тут всё было несколько сложнее.

Конечно, после того проведённого с Юлькой вечера я целую неделю пытался прийти в себя, – до такой степени высказанные Юлькой идеи и конкретные предложения поразили меня своей дикостью. Честно говоря, всё никак не мог примириться с мыслью, что Аввакумова это говорила всерьёз.

Вскоре, однако, это странное ощущение полной ошарашенности стало ослабевать, а затем и вовсе прошло. Наверное, прошло бы ещё совсем немного времени, и я бы окончательно свыкся с мыслью о том, что моя одноклассница… Честно говоря, даже не знаю, как её и назвать-то толком.

Короче, я почти уже примирился с тем, что Юлька придерживается таких вот необычных политических взглядов. Очень правых взглядов.

И вот тут-то в моей жизни состоялся ещё один разговор.

Этот последний разорвал мне мозг окончательно.

Да, не спорю: юлькина речь привела меня в состояние шока и тихого ужаса. Но вот последующая беседа со Светой Солнцевой заставила меня пережить нечто куда более серьёзное.

А произошло всё это таким образом.

С того момента, как я выслушал юлькину речь, прошёл месяц. Июль закончился. Начался август.

В один из августовских дней я зашёл домой к Свете Солнцевой. Зашёл, разумеется, по тому же делу, по которому за месяц до этого заходил к Аввакумовой.

Так вот, пришёл я домой к Солнцевой.

Хозяйка встретила меня радушно. Сразу провела в гостиную и усадила есть.

За едой мы, понятное дело, разговорились. Стали обсуждать всякое.

Тут я про юлькину речь и вспомнил. Решил узнать, что по этому поводу Света думает.

Ну, я ей и пересказал всё, что за месяц до того услыхал от Аввакумовой.

Всё время, пока я говорил, Света внимательно слушала. Смотрела она при этом не на меня, а куда-то в пространство. Переодически она кивала головой и повторяла: «Та-а-ак…».

После того, как я закончил пересказ юлькиной речи, Света ещё некоторое время продолжала молчать, по-прежнему глядя в пространство. По выражению её лица было видно, что она обдумывает услышанное, хотя и не слишком напряжённо.

Так прошло ещё минуты две-три.

Наконец, по-прежнему не глядя на меня и обращаясь, разумеется, не ко мне, а скорее ко вселенной, Света Солнцева произнесла снисходительно-надменным фальцетом: «Да-а-а… Это как раз в духе Аввакумовой...».

После этого она вновь замолчала на пару секунд, а потом произнесла:

– Я всё поняла. Это всё действительно очень похоже на Аввакумову, – тут она снова замолчала, потом перевела взгляд на меня, уставилась мне прямо в глаза и продолжила всё тем же снобским тоном. – Так ты хочешь знать, что по поводу всего этого думаю я, верно?

Я кивнул головой.

– Хорошо, – равнодушно произнесла Света, устраиваясь поудобнее на диване. – Честно говоря, Юлька на мой взгляд слишком уж прямолинейна. К тому же она всё ещё не смогла изжить этого своего увлечения стройными на первый взгляд политическими программами.

Понимаешь, существует два основных подхода к политике.

Первый подход – это подход демократический. Он широко известен.

Собственно, многие люди думают, что этот способ здесь вообще единственный, а других кроме него нет вообще. Это, конечно, не так.

Что подразумевает демократический подход?

Политика существует для того, чтобы разные группы людей могли отстаивать свои интересы. При этом, однако, она здесь (хотя бы формально) считается делом высокоидейным.

Оно и понятно, ведь свои интересы люди оформляют в политические доктрины. Затем на основании этих доктрин они объединяются в партии. Во главе каждой партии стоят профессиональные политики.

Понятно, разумеется, что на самом деле всё иначе, но в теории также предполагается, что лидеры партий – честные люди, которые свято верят в то, о чём говорят.

Политические партии ведут между собой борьбу.

Главная цель в этой борьбе – добиться наибольшей поддержки народа.

Чаще всего речь здесь идёт о парламентском противостоянии, где нужно заманить к себе как можно больше избирателей.

Впрочем, следующая демократическому принципу партия может находиться в подполье.

Строго говоря, это патология, но такое бывает.

Поэтому означенные партии стремятся из подполья выбраться.

Чаще всего они стараются приобрести народную поддержку, а потом с её помощью добиться легализации.

Бывают, однако, среди них и те, кто готов действовать более решительными методами.

Таковы, для примера, многие социалистические организации. Стратегия таких партий очень проста. Она состоит в том, чтобы привлечь на свою сторону как можно больше людей, а затем совершить с их помощью революцию.

Если главная цель для демократов – это поддержка народа, то основной из метод – это политическая агитация.

Что бы демократы ни делали, они это делают для того, чтобы люди их полюбили.

Чаще всего, конечно, агитация ограничивается выпуском всякой печатной продукции. Но иногда демократы ,особенно социалисты и анархисты) могут переходить к открытому террору.

Впрочем, террор для них – не военное средство, а просто ещё один способ агитации. Bonjour, propagande par le fait!

Однако же есть и другой подход к политике. Это подход аристократический, феодальный.

Сущность его проста.

Политика – это безыдейная борьба пауков в банке. Все политические идеи – просто сказочки для дураков. Народ во всём этом вообще не участвует. Всю политику делают мощные законспирированные организации и влиятельные люди, действующие либо кулуарными методами, либо чисто военными.

Захват власти происходит в соответствии с этими принципами.

Сначала создаётся тайная организация хорошо подготовленных и чётко осознающих свои интересы людей. Эти люди так или иначе подчиняют себе других людей, – тех, кто стоит во главе государства.

Вот, собственно, и всё!

Как ты понимаешь, народ во всём этом вообще никак не участвует.

Поставленные цели достигаются здесь соответствующими методами. Основные среди них – интрига, обман, подкуп, провокация, заговор, переворот, террор.

При этом террор здесь применяется совсем не ради агитации. Он используется либо для того, чтобы запугать врага, либо для того, чтоб этого врага физически уничтожить.

При таком ведении дел агитация, как ты понимаешь, вообще не нужна.

Кого агитировать-то?

Твои люди и без того знают, за что сражаются, а народ и агитировать бесполезно. Он тебя всё равно не поддержит.

Но всё так, прелюдия. Теперь к делу.

Понимаешь, если ты держишься в политике демократического принципа, – тебе необходима программа.

А как ты иначе будешь завлекать к себе народ?

Да, без программы тут никуда.

Более того, демократический принцип (в идеале, разумеется) предполагает, что в случае прихода к власти ты эту программу должен худо-бедно реализовывать.

Конечно, можно забить на свои обещания, но это часто выходит боком. Если ты будешь постоянно обманывать людей, то рано или поздно потеряешь их поддержку. А вместе с ней и власть.

Поэтому хоть что-то из своей программы тебе сделать всё же придётся. Ну, уж по крайней мере попытаться сделать.

Да и вообще демократический подход предполагает, что у политика есть взгляды, которые он должен отстаивать.

Но это, разумеется, в теории. Как бывает на практике, ты и сам превосходно знаешь.

Аристократический подход смотрит на это иначе.

Говорить правду здесь – категорически не требуется.

Напротив, тебе необходимо постоянно лагать всем подряд. Говорить ты должен одно, думать – другое, а делать – третье.

Итак, с этим всё понятно.

Вот и отлично.

Наконец, cher ami, мы добрались до сути того, что я хотела тебе сказать.

Понимаешь, мы с Аввакумовой смотрим на политику аристократически.

Свои планы мы держим в тайне. Ничего дельного мы не скажем.

Напротив, для ублажения твоих ушей мы будем молоть всякий вздор, не имеющий ничего общего с реальностью.

Этим, собственно, Юлька в тот вечер и занималась.

Впрочем, как по мне, Аввакумова в подобных делах явно перегибает палку.

Кое-что она сказала верно: мы действительно хотим, чтобы Россия раком стояла, а мы её в жопу трахали.

Тут уж нам скрывать нечего. Что правда, то правда.

Но вот всё остальное, что она сказала тебе, – это, мягко говоря… Впрочем, не будем об этом. Многое там сказано по делу, но зачем же подниматься до такого пафоса?!

Нам не нужеы политические программы, понимаешь?

В своих действиях мы не руководствуемся идеологией. Следовательно, нам не нужно эти действия ни с какой идеологией согласовывать. Мы повинуемся лишь собственным прихотям.

Ну, а уж свои прихоти мы и без дурацкиз брошюрок знаем. Поэтому программы нам не нужны. Нам нужны мануалы.

Oui, nous voulons manuels! C’est manuels qu’il nous faut! Les manuels de la CIA!

Знаешь, дам тебе один совет, ma belle.

Побереги нервы, – не слушай меня! И выбрось заодно из головы всё, что я тебе сказала раньше. И всё, что тебе Юлька наговорила, – тоже выбрось.

Я никогда не говорю правды. Я постоянно лгу. Даже когда я говорю, что постоянно лгу, – я всё равно лгу.

Так что расслабься и не напрягай мозг.

Выпей-ка лучше чаю!

Света протянула мне большую фарфоровую чашку, наполненную очень крепким чёрным чаем. Я выпил её содержимое залпом, а после откинулся на спинку дивана. Я запрокинул голову и совершенно опустошённым взглядом уставился в потолок.

– Ты расстроен? – слегка волнительным тоном спросила Света, заглядывая мне в глаза.

– Да я малость в шоке, – спокойно ответил я, ловя её милый тёплый взгляд.

– Ну, это пройдёт! – сказала Солнцева.

Я повернул голову и снова посмотрел на Свету. Теперь она смотрела уже не на меня, а на гладкую поверхность журнального столика.

– Вы с Юлькой – настоящие правые, – равнодушно произнёс я, обращаясь как бы не к Солнцевой, а ко всей вселенной.

Услышав эти слова, Света резко повернулась ко мне лицом. Один из её глаз был прищурен теперь сильнее обычного, губы поджаты. Выглядела она несколько удивлённой, но не сильно. Казалось, она была готова была презрительно-надменно процедить сквозь зубы: «И-и-ишь ты!».

Однако же она этого не сделала.

– А кто по-твоему настоящие правые? – нарочито спокойно осведомилась у меня Солнцева.

– Либертарианцы, некоторые фашисты, – так же спокойно ответил я.

– Не хочу тебе огорчать, ma claire, – нарочито доброжелательно сказала тут Света, – но ты ошибаешься. Ты, к счастью, не сталкивался с настоящими правыми, – тут она замолчала, перевела на секунду взгляд на окно, затем снова уставилась на меня и продолжила. – Хотя… Ты ведь бывал в комнате воспитательной работы, верно? Значит я ошиблась: настоящих правых ты всё-таки видел. Одного (точнее, одну) во всяком случае видел точно. Притом ты наблюдал её не просто так, но, как говорится, за работой. Ведь так?

– Не совсем тебе понимаю, – с большим интересом и лёгким недоумением ответил я.

– Ну, Марат, скажи мне, – пожав плечами, ответила Света, явно удивлённая моей недогадливости, – неужели ты вправду думаешь, что настоящие правые – это хипстерского вида студенты-либертарианцы, за всю жизнь ничего тяжелее айфона в руках не державшие, или похожие на каких-то сказочных гоблинов побритые наголо бухие скины?

Я тебя умоляю, – ну какие же это правые! Так, шпана, шелупонь всякая! Пустельга! Портяночники!

Собственно, тот же Рейган настоящим правым никогда не был. Верно про него Юлька сказала: актёришка, паяц!

Вот академик Яковлев был настоящим правым! Такого упыря ещё поискать надо! Тварь похуже Пиночета!

Подумать только! Этот ублюдок сначала возглавлял в нашей компартии пропагандистский отдел. Когда же Союз развалился, – тут же сделался ярым антикоммунистом.

Когда в девяносто третьем Яковлева назначили управлять государственным телевидением, – он меньше чем за месяц превратил оное в рупор самой разнузданной антикоммунистической пропаганды маккартистско-геббельсовского типа.

Вот это я понимаю, – настоящий правый!

Ты хочешь знать, что такое настоящий правый?

Хорошо, я скажу тебе!

Настоящий правый – это окончательно и бесповоротно спятивший от чудовищной ненависти ко всему на свете маньяк-психопат, неисправимый эгоист, одержимый манией величия и чудовищной, совершенно иррациональной алчностью, беспринципный лицемер, ради выгоды готовый прикидываться кем угодно.

Вот что такое настоящий правый.

Знаешь, буддисты верят, что ежели в человеке не останется ничего человеческого, – то он превратится в демона.

Так вот, настоящий правый – это и есть такой демон.

Настоящий правый – это концентрированная, почти абсолютная мерзость. Это тварь, полностью лишённая любых добродетелей.

Разумеется, такому существу глубоко наплевать на арийскую расу или свободный рынок. Его такие вещи нисколько не волнуют.

Единственное, что его в жизни волнует, – это власть и деньги.

Настоящий правый интересуется только собственным благосостоянием. Лишь бы мошну набить, а остальное неважно.

Если для того, чтобы хорошо жить, этому гаду придётся прикинуться коммунистом, – он это сделает вообще не раздумывая.

Потому, что ему плевать на идеи. Не только на левые, – вообще на все.

Эта тварь признаёт лишь собственный материальный интерес. Понять, что такое идеал, честь, совесть, долг, – она неспособна по определению.

Вот скажи, если ты как-то образом попадёшь в Ленинград времён блокады, – что ты тогда будешь делать?!

Можешь не отвечать на этот вопрос. Он риторический.

Так вот, настоящий правый в таких условиях немедленно примется грабить дома тех, кто умер от голода или так ослаб, что теперь уже не может себя защитить. При этом последних он будет ещё и убивать.

А что?! Никому ведь не нужны лишние свидетели!

Если он где-то раздобудет продукты (найдёт их, к примеру, в чужом погребе), – тут же примется спекулировать ими. Если же ему самому вдруг станет недоставать еды, – этот урод начнёт жрать людей.

На сей раз, как ты понимаешь, в прямом, не иносказательном смысле.

Возможно, впрочем, что настоящий правый не станет ждать, когда ему станет голодно, а примется за людей много раньше. Примется, конечно, не от большой нужды (которая всё равно едва ли послужила бы здесь оправданием), но исключительно потому, что хочется.

Я ведь говорила, что любой настоящий правый – это в первую очередь злобный маньяк-психопат. А у таких, как известно, и желания извращённые.

Но настоящий правый – не только маньяк-психопат.

Он ещё и законченный лицемер. Ханжа!

Он будет грабить и убивать напрово и налево, никого не щадя. Но на публике он будет важно разглагольствовать о патриотизме, гражданском долге и прочих подобных вещах.

Он будет рассуждать о гуманизме, пожирая при этом людей. Во всяком деле такой будет клеймить предателей и ренегатов. Когда же ему станет выгодно, он первым совершит предательство. Обстановка изменится, – и он из первого фанатика превратится в главного ренегата. Он будет кричать о своём патриотизме, усердно работая на иностранную разведку.

Такой ублюдок всегда говорит то, что от него хотят услышать. Ради выгоды он прикинется кем угодно.

Будет нужно, – и он притворится коммунистом. Обстановка изменится, – тотчас станет демократом или фашистом.

А знаешь, что во всём этом самое страшное?

А то, что он не просто прикидывается!

Понимаешь, настоящий правый реально верит во всё, во что ему в данный момент верить выгодно.

И тут, конечно, есть противоречие: ведь я говорила, что такой урод не верит решительно ни во что.

Увы, это всего-навсего риторическое преувеличение. На самом деле, конечно, не бывает таких людей, которые не верят ни во что. Все во что-нибудь да верят.

Вот и настоящий правый верит. В собственную выгоду он верит.

Это настоящий фанатик собственной выгоды. Ради бабок он поверит во что угодно.

Настоящий правый равнодушен к идеям лишь до тех пор, пока они не приносят выгоды. Но это ровно до того момента, пока сволочь не поймёт, что исповедовать определённые взгляды выгодно. Когда же этот момент настанет, – ублюдок тут же возгорится самым тем диким мракобесным фанатизмом, что сметает всё на своём пути, уничтожает всё живое, всё доброе, всё прекрасное, пока не остаётся ничего, решительно ничего, кроме одного лишь голого фанатизма.

Чубайс как-то говорил, что сам он верил в коммунизм года до восемьдесят девятого.

Здесь у меня нет оснований ему не верить.

Понимаешь, для того, чтобы быть настоящим правым – мало жрать людей. Надо жрать людей и при этом говорить, что ты это делаешь для их же собственного блага.

Впрочем, и этого недостаточно. Для того, чтобы стать настоящим правым, – нужно ещё и всей душой верить в то, что ты жрёшь людей для их же пользы.

Некоторые думают, что для того, чтобы стать настоящим правым, достаточно просто быть моральным уродом, продажной и беспринципной сволочью.

Это совсем не так!

Для того, чтобы сделаться настоящим правым, мало быть беспринципной сволочью. Нужно ещё искренне верить в то, что ты – ангел во плоти. Ну, или уж по крайней мере хороший человек.

Настоящие правые – это Жозеф Ваше и Тонька-пулемётчица.

Вот они какие, настоящие правые! Не то, что худосочные либертарианцы или обколотые наркотиками боны.

Так вот, ближе к делу.

Не надо тебе бросаться терминами, не знаю их подлинного смысла. Ты можешь попасть впросак.

Я, конечно, человек терпимый и могу закрыть глаза на подобные мелочи. Но если на моём месте оказалась бы менее толерантная Соня, – сейчас ты собирал бы собственные зубы с паркетного пола.

Будь осторожнее с подобными вещами.

Я, как ты понимаешь, – к настоящим правым не отношусь. И слава богу! Юлька тоже к ним не относится. И Антонина Александровна тоже.

Да, представь себе: несмотря на все усилия, нашей госпоже ещё очень далеко до своей знаменитой тезки.

Да что там! Даже Соня Барнаш к числу настоящих правых не относится!

Она, конечно, ебанутая на голову и отмороженная, но ей пока ещё очень многого не хватает. Она слишком честная. Она чрезмерно привердена принципам.

И хотя она это ото всех скрывает и страшно злится, когда ей об этом говорят, – на самом деле она всё ещё верит в любовь.

В нашей школе, насколько я знаю, есть только один человек, которого моджно назвать настоящим правым. Или, точнее, настоящей правой.

Разумеется, речь идёт про нашу добрую Нину Ивановну!

Боже, чтоб она сдохла!

Ладно, я всё сказала!

У-у-ух, как же я устала! Налей винца, дорогой!

Я налил полный бокал розового безалкогольного вина и подал его Свете. Она залпом выпила рубиновую жидкость.

После этого Солнцева тяжело вздохнула, потянулась немного, а после с чувством явного облегчения откинулась всем телом на мягкие подушки.

Мы с ней побеседовали ещё немного, а потом я пошёл домой.

Надо ли говорить, что домой я пошёл в состоянии глубокого шока?

Впрочем, шок этот был довольно приятным.

После всего этого я ещё долго обдумывал то, что услышал тогда от Юльки и Светы.

Конечно, приводить эти рассуждения здесь я не буду даже в самом конспективном виде.

Но кое-что сказать я всё-таки должен.

Когда Солнцева говорила, что все произносимые ею речи не имеют ничего общего с реальными планами девочек, – она была абсолютно права. Грядущие события это доказали.

Когда разговоры кончились, а дело дошло до настоящей политической практики, – эта последняя оказалась куда интереснее, чем все предшествующие разговоры о ней. Но об этом я расскажу позднее.

Так…

Про политические взгляды нашей школьной аристократии я вам рассказал. Поговорим теперь об её моральных воззрениях.

Неформальный нравственный кодекс этих людей был довольно прост и незатейлив.

Самые главные человеческие добродетели – это храбрость и верность. Соответственно, ужаснейшие пороки – трусость и предательство.

Самое главное в жизни – добрая слава.

Добиться этой славы совсем нетрудно. Нужно лишь свято хранить верность своему господину и данному однажды слову, а также как можно чаще совершать смелые, решительные поступки.

А вот ограничивать себя в удовольствиях не следует. Человеческая жизнь коротка. Надо наслаждаться, пока есть такая возможность.

Знаете, я хоть и коммунист, но перед нашей аристократией всегда преклонялся. Преклонялся потому, что она состояла из людей, для которых такие понятия, как подвиг и клятва – не были пустым звуком.

Ведь тут не было никакого лицемерия. Эти люди реально мыслили такими категориями, как честь и верность. Они правда дорожили честью больше, чем жизнью. И они на самом деле готовы были до последнего свою честь защищать.

Знаете, многие люди сейчас привыкли рассматривать политику и мораль как бы отдельно от своей повседневной жизни.

Дескать, вот есть мир политики с одними законами, вот мир морали с другими, а вот повседневная жизнь с третьими. Когда речь о политике заходит, – надо рассказывать, какой ты патриот, как ты любишь Сталина и ненавидишь Запад. Когда говорят о морали, – надо рассказывать всем про то, как ты обеими руками за эти так называемые «традиционные ценности». Ну, а уж в повседневной жизни сам бог велел держать сбережения в долларах, отдыхать в Таиланде, шататься там по борделям, развратничать, напиваться до поросячьего визга, принимать наркотики, затем пьяным заваливаться посреди ночи в гостиничный номер и дубасить до полусмерти свою жену.

Самое главное, когда человек указывают на то, что он сам говорит одно, а думает другое, то он, как правило, недоумевает. Чего прицепились-то?! Мораль – это одно, а реальная жизнь – совсем другое!

Наши аристократы ничем подобным не страдали.

Политические взгляды, которых они придерживались, пронизывали их жизнь от начала и до конца. Мораль, которую они исповедовали, находилась в полном соответствии с их образом жизни.

И тут, я думаю, было бы уместно привести несколько наиболее ярких на мой взгляд примеров.

А начать, следует нужно с Барнаш. Не могу, честно говоря, представить себе человека более последовательного. Во всех отношениях.

Её повседневная жизнь…

Впрочем, обо всём по порядку. А то получится чересчур сумбурно.

Жилище Сони Барнаш было просто верхом изысканности.

Я сам превосходно помню, как впервые посетил это злодейское логово.

Случилось это всё в самом начале апреля четырнадцатого года.

Не знаю, почему, но Соня тогда захотела, чтобы я заглянул к ней домой. Прямо так она как-то подошла ко мне на перемене да и говорит: «Приходи ко мне домой завтра!».

– Зачем? – спросил я, выкатив глаза от удивления.

– Поебаться хочется, – спокойно ответила девушка и пошла прочь. Внезапно она обернулась и добавила. – Подробности я тебе завтра сообщу.

День закончился, ночь прошла. Начался новый учебный день.

Мы обо всём договорились и теперь ждали, когда кончатся уроки.

Снежана Владимировна почти продиктовала нам задание по русскому. Тут раздался звонок. Последний урок закончился.

Мы обменялись многозначительными взглядами, а затем принялись собираться. Из класса мы выходили порознь: сначала Соня, а где-то через минуту или две её поклонник.

Снежана Владимировна ненавидела и меня, и Соню. Не хотелось давать училке лишний повод для скабрезных шуток.

Мы спустились на первый этаж, зашли в раздевалку и принялись натягивать куртки.

И да, конечно, при этом мы пялились друг на друга так, будто не виделись уже сто лет.

Соня вышла на улицу первой. Я шёл следом за ней.

Она вышла за школьные ворота, остановилась возле них и принялась меня ждать.

Через минуту я подошёл, мы обнялись, взялись за руки и пошли к станции метро «Фили». По дороге мы практически не разговаривали.

На поезде мы доехали до станции метро «Молодёжная». Оттуда пошли пешком.

Мы долго пробирались через огромные пустые дворы, неухоженные и опасные.

Собственно, это даже и дворами назвать было нельзя. Так, огромные пустыри между домами.

Каждый такой пустырь представлял собой прямоугольный по форме участок земли. Участок этот весь был перерыт глубокими ямами и траншеями непонятного происхождения. Эти углубления успели зарасти травой и высоким кустарником. Кое-где росли даже деревца.

В траншеях, разумеется, было полно мусора. В некоторых из них лежали даже целые автомобили, брошенные туда нерадивыми хозяевами. В основном это были старенькие «Москвичи» и «Запорожцы».

Возле траншей высились горы перемешанного с песком строительного мусора. Они, по всей видимости, были здесь давно, так как успели уже порасти молодыми клёнами.

Аккуратно огибая все эти неровности ландшафта, змейками вились по дворам вытоптанные местными жителями тропинки. Вот по этим-то тропинкам мы с Барнаш и шли.

Внезапно Соня остановилась на месте как вкопанная.

– Мы на месте, – сказала она, взглядом указывая на некогда очевидно белую, но теперь ставшую грязно-серой блочную пятиэтажку.

Страшного вида был дом, честно говоря.

Стены его были покрыты неизвестного происхождения грязными разводами. Окна все были какие-то мутные.

Мы подошли ближе.

Соня подвела меня к своему подъезду.

Мы легко вскарабкались на совсем раскрошившиеся от времени бетонное крыльцо. Ступенек на нём уже не было. Время их уничтожило. О перилах я вообще молчу.

Путь в подъезд нам преграждала могучая железная дверь, обитая сверху крашеными досками. Замок на ней был кодовый механический.

– Отвернись! – сказала Соня.

Я отвернулся.

Барнаш в это время нажала необходимые кнопки.

Тяжёлая подъездная дверь отворилась, издав жуткий скрип, больше напоминавший чей-то протяжный стон.

Мрачный, жуткий, напоминающий тёмную пещеру в горах подъезд разинул свою пасть. В ту же секунду из самой её глубины на меня будто дыхнуло каким-то странным, но одновременно и очень притягательным запахом.

Этот запах я не забуду никогда. Описать его словами весьма затруднительно.

В нём причудливым образом сплелись воедино ароматы нафталина и духов «Красная Москва», истлевших от влажности книг и пожелтевших газет, многолетней свалявшейся пыли и старой одежды, много лет пролежавшей на днище прабабушкиного сундука, неповторимое амбре душного, давно не проветривавшегося помещения, запахи сырости, плесени и тухлой воды, гниющего дерева и расползающегося от влаги ДСП, кошачьей мочи и мышиного помёта.

Возможно, конечно, читатель (особенно если он неженка) решит, что в подъезде стояла жуткая, совершенно непереносимая вонь.

На самом деле это было совсем не так.

Запах вовсе не был отвратительным.

Как я уже сказал, аромат был именно странным. Ничего подобного я доселе не чувствовал. Этот запах возбудил во мне странное чувство тревоги. При этом, как ни странно, он показался мне на удивление приятным.

Да, именно приятным.

Мне вовсе не хотелось уйти оттуда. Напротив, я хотел остаться. Запах мне нравился.

Вам это, возможно, покажется странным.

Я вас понимаю. Мне это всё тоже показалось тогда странным. Я подумал, что это ненормально, когда такой странный запах тебе нравится. Однако же он мне нравился.

И знаете, что мне тогда пришло на ум?

Помните, в романе Хемингуэя «По ком звонит колокол» была сцена, где Пилар рассуждает про то, каков он, запах смерти?

Помню, после того, как я прочитал этот роман, мне всё хотелось почувствовать этот самый запах смерти. Хотелось узнать, каков же он всё-таки на самом деле.

Оно и понятно: одно дело – читать об этом в книге, совсем другое – ощутить самому.

Так вот, ближе к делу.

Я внезапно понял, что тот странный запах, который я ощутил, стоя на пороге мрачного подъезда, – это и был тот самый запах смерти.

Впрочем, я этого совсем не испугался. Вместо этого мне почему-то сделалось очень грустно. Грустно стало так, что просто ужас. Казалось, тоска навалилась на меня тяжёлой волной какой-то густой и липкой жидкости.

При этом во мне за секунду выросло неведомое доселе ощущение: казалось, будто из моей груди вынули что-то очень важное, и теперь внутри неё образовалась полость, которая всё расширяется и расширяется.

И притом ведь не сердце вырвали и не какие-то другие органы, нет!

Ощущения были такие, как будто из меня вытянули если не душу, то уж частицу этой души – точно. Казалось, какая-то маленькая, но очень значимая частица моих воспоминаний, моего характера – утеряна безвозвратно. И ведь не просто утеряна, а именно украдена, похищена какой-то неведомой силой, похищена молниеносно и незаметно.

От этого мне хотелось плакать, но я сдерживался. Однако же на душе у меня было очень-очень мрачно.

Мы зашли в подъезд. Душный воздух его весь был пронизан этим странным ароматом.

В подъезде было очень темно как в бочке и очень тесно.

Заходя внутрь, я успел увидеть, что всё пространство там заставлено старой, ещё советской мебелью, завалено старой одеждой, пыльными книгами, пожелтевшими от времени газетами и тому подобным хламом.

Я не успел рассмотреть эти нагромождения старья.

Едва мы зашли, подъездная дверь сразу же захлопнулась, и всё вокруг снова погрузилось в кромешную темноту.

Соня взяла меня за руку.

– Пойдём! – тихо прошептала она.

Она повела меня в глубину подъезда.

– Осторожно! Тут лестница! – сказала Барнаш.

Мы стали подниматься по ступенькам. Наши ботинки гулко ударялись о выскобленную до гладкости тысячами пар ног бетонную поверхность. Где-то капала сверху на камень вода.

Периодически я ударялся боками о какие-то выступы. Каждый раз, когда это происходило, Соня тяжело вздыхала.

Вокруг нас, как я понял, возвышались горы шлама. Вся лестница была им завалена.

Правда, о том, что это был за хлам, – я мог только гадать. В подъезде не было видно ни зги.

Поначалу я не мог понять, почему же всё-таки в подъезде так темно? В конце-концов, в подъезде должны быть окна! Когда мы подходили к дому, то я видел, что окна тут есть!

Однако очень скоро я догадался, в чём дело. Окна в подъезде действительно были. Просто они были завалены хламом так, что солнечный свет в помещение не проникал.

В определённый момент я внезапно поскользнулся и чуть было не грохнулся куда-то вниз.

– Осторожно! Перил на лестнице нет! – раздражённо сказала Соня.

Девушка помогла мне встать на ноги. Мы продолжили путь.

Наконец где-то наверху забрезжил свет. Скоро мы оказались на страшно захламлённой лестничной клетке, где, однако, можно было хоть что-то разглядеть.

Возле стены притаились два старых шкафа. Рядом с ними поблёскивал в полумраке своей лаковой поверхностью старый советский сервант. Сквозь его запылённые стёкла проглядывали фарфоровые чашки петербургского и чехословацкого производства, хрустальные бокалы и рюмки из Гусь-Хрустального, старые фаянсовые статуэтки, изображавшие милых, но почему-то очень грустных кошек.

Напротив шкафов высились огромные кипы макулатуры.

Старые номера журналов «Огонёк», «Юность», «Знание – сила», «Техника – молодёжи», «Работница». Большая часть этих номеров вышла ещё до Перестройки. Некоторые – во время последней. Также я заметил несколько номеров журнала «Птюч».

Пожелтевшие от времени газеты: «Правда», «Комсомольская правда», «Московский комсомолец», «Советская Россия», «ЗОЖ».

Советские издания классиков: Гюго, Мопассан, Дюма… Рядом с ними бульварные книжки девяностых годов: похабные дамские романы, кровавые детективы про ментов, не менее кровавая мистика, старые учебники по оккультизму (если судить по названиям, большая их часть посвящена гаданиям и приворотам).

К шкафам были приставлены ржавые велосипеды со спущенными шинами. Один – ещё советский, марки «Кама». Другие два были поновее. Выпущены годах в девяностых, не раньше. Впрочем, возможно, что не в девяностых, а в двухтысячных. Неважно.

Подоконник почти весь был заставлен старыми цветочными горшками, завален книгами и всякой периодикой. Лишь в самом его верху оставалось немного свободного от хлама места. В том углу виднелся участок запылённого, много лет не мывшегося окна. Сквозь это самое окно на лестничную клетку проникал с улицы грязный и тусклый желтоватый свет.

Мы поднялись выше и оказались на последней лестничной клетке. Дальше следовал чердак.

Здесь было мрачно, хотя и не так темно, как на нижних этажах. Проникавший сквозь то окно свет немного доходил и сюда.

Мы остановились перед устрашающего вида дверью. Снаружи она вся была обита старым, местами оборванным грязно-белёсым кожзамом.

Соня достала ключи и подошла к двери. Замок трижды громко лязгнул. Дверь отворилась.

Мы вошли внутрь.

Соня сняла куртку и повесила её на крючок возле одной двери. Затем она сняла свои ботинки, переобувшись в мохнатые домашние тапочки.

Я во всём последовал примеру девушки.

Квартира оказалась на удивление чистой и просторной, хотя на мой взгляд и мрачноватой.

В помещении было свежо. Сразу было ясно, что хозяйка любит проветривать.

Обои были старые. Поклеили их, вероятно, в начале девяностых. Возможно, что и раньше.

Рисунок был незамысловат: чередующиеся между собой белые и фиолетовые полосы, тянувшиеся от пола к потолку. Белые полоски были вдвое толще фиолетовых. На них де был нанесён повторявшийся во всех комнатах орнамент: маленький цветок ромашки на зелёном стебле.

Впрочем, это я сейчас вам говорю, что обои имели цвет белый и фиолетовый. На самом деле это было не совсем так.

Посмотрев на обои, я понял, что когда-то давно они и вправду были белыми и фиолетовыми. Но со временем цвета их изменились: белый стали светло-серым, а фиолетовые – голубыми.

На стенах висели написанные маслом на холсте картины в тяжёлых рамах.

Я захотел рассмотреть их получше, а потому начал приглядываться.

Боже, лучше бы я этого не делал!

Ощущение было такое, будто я внезапно увидел какой-то особенно противный скример.

Разумеется, кричать от ужаса я не стал.

Собственно, я на скримеры реагирую как-то странно. Я пугаюсь, но не кричу. Вместо этого я от страха цепенею, и при этом меня начинает колотить крупная дрожь.

Вот и тогда я самую малость оцепенел.

Содержание картин было настолько мрачным и жутким, что я просто не мог на эти самые картины смотреть. С того момента я старался делать всё, чтобы не замечать висящих на стенах изображений.

Впрочем, на некоторые из этих картин обратить внимание мне всё же пришлось. Но об этом – позже.

Паркет был в лучшем случае годов семидесятых.

Когда-то, возможно, это был хороший паркет.

Я так и представил, как он мог выглядеть раньше!

Гладкая зеркальная поверхность янтарного цвета. Аккуратно уложенные одна к другой дощечки.

Теперь, однако, на паркете не осталось и следа от прежнего лоска. Дощечки, из которых он был составлен, за минувшие годы совсем рассохлись и потемнели. Покрывавший их лак облез. Из янтарного пол сделался грязно-серым, из идеально гладкого – шершавым.

Во многих местах паркет разлезался. Кое-где дощечки его лежали не так, как полагалось. Видно было, что юная хозяйка укладывала их на место сама.

Окна были занавешены белыми кружевными шторами. Эти последние были сделаны из очень тонкой, почти прозрачной ткани, отлично пропускавшей солнечный свет. Такие шторы часто можно встретить в деревенских домах.

Потолок, по всей видимости, последний раз белили ещё при Брежневе. За прошедшие с тех пор годы из белого он превратился в грязно-серый. Огромными неровными пятнами расползались по нему колонии чёрной плесени. Покрывавшая его штукатурка растрескалась тысячами отвратительных мелких ссадин.

Должен сказать. Обычно когда побелка начинает осыпаться, она своим видом напоминает треснувшую от перегрева глину. Здесь же было не так. Тут опадающая штукатурка своим видом напоминала пропитавшийся влагой грязный сахар.

Мебель в квартире стояла старая. Многие предметы её были произведены ещё при советской власти. Мебели при этом было немного.

В гостиной стояли диван, журнальный столик и советский сервант. В серванте стояло десять чашек из тонкого костяного фарфора и две фаянсовые статуэтки, изображавшие играющих кошек. Больше в комнате не было ничего.

На кухне более всего бросалась в глаза огромная газовая плита, помещавшаяся прямо возле окна. Напротив неё стоял обеденный стол. Рядом с ним – две деревянные табуретки. Возле входа в помещение располагался огромный белый холодильник белорусского производства, почти совсем новый и абсолютно здесь неуместный.

В родительской спальне половину всего места занимала огромная продавленная кровать. Возле неё стояла единственная тумбочка. Напротив кровати высился ободранный шифоньер.

В комнате Сони мебели было побольше. У входа стоял маленький, почти игрушечный платяной шкаф, середину комнаты занимала железная кровать тридцатых годов (нет, серьёзно тридцатых годов!), по одну сторону от которой стояла тумбочка, а по другую были прибиты к стене три массивные книжные полки. Место возле окна занимал старый письменный стол с ящиками. Возле стола сиротливо торчала колченогая железная табуретка. Сидение табуретки было обтянуто коричневым кожзамом.

Аккуратными стопками лежали на письменном столе школьные учебники и тетради. Помещённые в гранёный стакан ручки и карандаши вонзали свои острия в прохладный воздух комнаты.

Книг на полках было относительно немного. Штук пятьдесят, не больше. В моём доме, для сравнения, было несколько тысяч книг.

Стоящие на полках фолианты имели довольно потрёпанный вид. В каждый том было всунуто десятка два закладок.

«По ту сторону добра и зла» Фридриха Ницше, «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо, «Воспоминания» Нестора Махно, «Моя борьба» Адольфа Гитлера, «Путешествие на край ночи» Луи-Фердинанда Селина, «Жюстина» Донасьена де Сада, «Цветы зла» Шарля Бодлера, «Повелитель мух» Уильяма Голдинга, «Очерки преступного мира» Варлама Шаламова.

Внимание привлекли «Дон Кихот» и «Стол лет одиночества» на испанском, а также «Ο Μέγας Ανατολικός» на греческом.

Учебные пособия по испанскому и английскому языкам.

Всякие сектантские брошюры, по большей части хаббардистские, но не только.

На самом краю нижней полки лежали один на другом два толстых и ещё не слишком зачитанных тома: «Девушка, которая играла с огнём» и «Девушка с татуировкой дракона» Стига Ларссона.

Книги выглядели довольно новыми, но в каждую из них уже было всунуто гигантское количество закладок.

Я оглядел комнату, стараясь обнаружить здесь что-то ещё. Что-то такое, чего мне так не хватало до полной картины.

Через пару секунд я обнаружил эту недостающую деталь.

На тумбочке возле железной сталинской кровати лежала заключительная часть этой трилогии, – «Девушка, которая взрывала воздушные замки».

Последняя книга была новее всех прочих. В неё было всунуто всего-навсего пять закладок, последняя из которых застряла где-то в середине тома.

Соня, конечно, заметила тот интерес, который я проявил к лежавшей на тумбочке книге.

– Ещё не дочитала, – сказала Соня, бросив косой взгляд на толстый том.

Я посмотрел ещё немного на тумбочку, а затем снова принялся разглядывать книжные полки.

Выстроившись в небольшой аккуратный ряд, на средней полке притаились три человеческих черепа.

Да, именно притаились.

Черепа стояли таким образом, что заметить их сразу было практически невозможно. Справа и слева от них стояли толстые фолианты, закрывавшие посетителю обзор. Черепа были задвинуты в самую глубину полки. Они плотно прижимались и к стене, и друг к другу.

Казалось, хозяйка специально поставила их так, чтобы они одновременно были у всех на виду, но при этом не сильно бросались в глаза.

Экземпляры были повреждённые. Нижние челюсти у всех трёх черепов отсутствовали, носовые кости были сломаны, а верхних зубов не хватало. В макушке одного из черепов зияла большая дыра. Сами кости имели не белый, как в кино, а серо-коричневый оттенок.

– Это ты их? – спросил я Барнаш, указывая пальцем на черепа.

– Что я их? – вопросом на вопрос ответила девушка, недовольно скрестив при этом руки на груди.

– Ну-у-у… – протянул я, не знаю, как лучше сформулировать. – Того? Ну, ты понимаешь.

– Нет, – облегчённо произнесла Соня, махнув рукой так, как это обычно делают для того, чтобы отогнать подлетевшую слишком близко муху. – На кладбище выкопала.

– Понятно, – сказал я, сгорая со стыда.

Да, в ту минуту мне вдруг стало очень стыдно. Стыдно так, что хоть сквозь землю провались.

Ведь я же задал Соне такой неучтивый вопрос! По факту я сказал девушке, что подозреваю её как минимум в трёх убийствах!

Ужас!

Надо было срочно это дело исправить.

Я хотел было попросить прощения, но подумал, что это будет выглядеть странно и не очень уместно. Поэтому я решил перевести разговор на другую тему.

В поисках этой другой темы я снова начал оглядывать комнату. Мой взгляд скользил по углам стенам, стараясь хоть за что-нибудь зацепиться.

И он зацепился.

На сей раз моё внимание привлекла возвышавшаяся напротив кровати голая стена.

Нет, не так!

По правде сказать, эта стена совсем не была голой. Она показалась мне голой в тот момент, когда я заходил в комнату.

Точнее, даже не так.

Когда я заходил, то мне показалось, что со стеной что-то не в порядке, но тогда я не придал этому особого значения.

Так вот, как только я посмотрел на ту стену повнимательнее, мне стало очень страшно.

Там висела солидных размеров репродукция знаменитой картины «The hands resist him». Репродукция была помещена в крепкую деревянную раму, снаружи выкрашенную ни то в очень уж тёмный коричневый, не то и вовсе в чёрный цвет.

– Соня, зачем же ты повесила эту картину здесь?! – дрожащим от испуга и удивления голосом спросил я.

– Как зачем? – совершенно спокойно, лишь с небольшим недоумением воскликнула Соня. – Чтобы смотреть на неё перед сном.

Я впал в абсолютное недоумение.

И тут необходимо сделать одно очень важное пояснение.

Знаете, пару лет назад в нашей стране появились такие кисейные барышни. Их ещё называют винишко-тян.

Эти юные особы очень любят надувать щёки. При этом они напускают на себя столько дешёвого, приторного, насквозь фальшивого пафоса, что на это всё просто смотреть невозможно!

И да, разумеется, такие девушки любят строить из себя английских леди.

Посмотрите на меня, какая я вся бесчувственная и холодная как лёд! Посмотрите, простолюдины, какая я вся выдержанная и неэмоциональная! Смотрите же, смерды, смотрите, какая я спокойная и величественная!

У-у-у, бойтесь меня, ничтожества!

У-у-у!

Разумеется, весь этот новомодный снобизм отвратителен.

Впрочем… Если немного подумать, то выражение «новомодный снобизм» – это тавтология.

Снобизм, как известно, никогда не выходил из моды. Более того, он из неё выйти не может, так как любая мода – это по сути своей снобизм, а всякий снобизм – лишь дань моде.

Так вот, вся эта позёрская дрянь не имела к Барнаш ну просто никакого отношения.

Этой девушке не нужно было строить из себя бесчувственную и холодную как лёд аристократку. Не нужно потому, что она такой аристократкой была на самом деле.

Она была совершенна.

Помню, однажды Денис Кутузов своими шуточками вывел Барнаш из себя.

Нет! Из себя-то он её как раз вывести не сумел. Просто он этими своими шуточками спровоцировал на себя агрессию.

Я превосходно помню, как это было.

Соня стояла возле окна и пялилась в экран телефона.

В пяти метрах от неё стояли Денис и Миша. Денис нагло рассказывал Стефанко всякие пошлости про наших девочек. В том числе, конечно, и про Барнаш.

Соня спокойно слушала всё это, слушала, а потом внезапно подняла глаза, ловким, хорошо отточенным движением руки убрала телефон в карман и спокойно зашагала по направлению к Денису.

При этом её лицо не выражало никаких эмоций. Его выражение было таким же спокойным, как и всегда. На нём не читалось вообще ничего.

Вот с таким-то выражением лица Соня подошла прямо к Денису. Подошла, а затем ни слова не говоря заехала ему кулаком прямо в скулу.

Кутузов тут же потерял равновесие и грохнулся на пол.

Соня подошла к нему ближе и принялась бить ногами.

Кутузов орал на всю школу, моля о том, чтобы его пощадили.

Барнаш не обращала на эти возгласы никакого внимания. Она долго колотила Дениса: сначала ногами, потом руками. Потом она решила, что с этой стороны уже достаточно, перевернула свою жертву так, чтоб та легла на брюхо, а затем принялась бить несчастного юношу уже по спине. Она снова била ногами, потом снова руками. Затем Барнаш уселась Денису на задницу, упёрлась ногами ему в бока и принялась что было силы дубасить парня кулаками по спине и голове.

Когда Денис перестал стонать, она поднялась, отряхнула от пыли свои старые джинсы и спокойно пошла к окну. Девушка снова прислонилась к подоконнику, достала телефон и продолжила в него пялиться.

За всё это время прелестное личико Сони ни разу не изменилось в своём выражении. Она зверски избивала Дениса, но лицо её при этом было таким же, как и в тот момент, когда она смотрела в телефон. На нём не было ну просто никаких эмоций.

Знаете, я сейчас хотел написать, что лицо на её лице читалось полное безразличие ко всему происходящему.

Но этого я решил не писать, потому что это было бы неправдой. Дело в том, что её лицо вообще ничего не выражало. И безразличия тоже.

На этом лице вообще ничего нельзя было усмотреть. Оно было как фарфоровое.

Впрочем, так было не всегда.

Действительно, когда Барнаш злилась, её лицо оставалось неподвижным. Но вот когда она смеялась, её рот кривился в жутковатой злодейской ухмылке, больше напоминавшей оскал.

Но смеялась Барнаш нечасто.

Кстати, Дениса после того избиения увезли на скорой. Всю следующую неделю он провёл в больнице.

А взгляд!..

Боже, какой у Сони был взгляд!

Конечно, когда я эту девушку увидел впервые, мне показалось, что взор у неё очень-очень добрый, милый и совершенно невинный. Как у маленькой кошки, которая пришла к человеку попросить о помощи.

Очень быстро я понял, что это совсем не так.

Я долго ещё пытался понять, что же всё-таки скрывается за теми удивительными голубыми глазами, какими взирает на мир эта милая девушка с никогда не меняющим своего выражения ангельским личиком.

Одно время мне казалось, что я разгадал секрет.

У неё был уставший, совершенно потухший взгляд. Одновременно с этим он был напряжён, будто его обладательница вечно с нетерпением ожидала, что же всё-таки будет дальше.

Так мне одно время казалось.

Очень скоро я понял, насколько по этому поводу заблуждался.

На самом-то деле взгляд у Барнаш вовсе не был ни усталым, ни потухшим, ни грустным, ни скучающим, ни даже ждущим чего-то.

Он просто не выражал ничего. Вот просто абсолютно ничего!

Знаете, есть люди, у которых все их мысли на лице написаны.

С этой девушкой всё обстояло ровно наоборот. По её лицу невозможно было понять, о чём она думает.

Да и вообще Соня обладала ну очень уж специфической красотой.

На вид она была – ну точно подросшая Мара Чаффи из «Деревни проклятых».

Да, признаюсь честно: всякий раз как я смотрел на Соню Барнаш, у меня в памяти сразу же всплывал роман Уиндема «Кукушки Мидвича», а также обе его экранизации. Очень уж Соня напоминала жутковатых девочек оттуда.

Однако вернёмся к делу.

Итак, мы занялись сексом. Легли в кровать и занялись сексом.

Постель была хороша.

Матрас был просто невероятно мягок. Старая перина. Бог знает, сколько ей было лет.

Постельное бельё тоже было не из нашего времени. Не хлопковое, а льняное, оно всё так и дышало свежестью.

Под толстым пуховым одеялом, мягким, но очень тяжёлым, – было так жарко, что я едва мог дышать. Огромная подушка, такая же массивная, как и одеяло, была нежнее девичьего жира.

Мне постоянно казалось, что как только я сделаю дело, Соня возьмёт эту подушку и задушит меня ей как Дездемону.

Она, однако, этого не сделала.

И слава богу!

Мы как следует покувыркались в тот день.

Секс был просто божественный.

В отличие от других наших девчонок, Соня не тратила времени на слова. Она сразу переходила к делу.

В постели Соня не разговаривала и не кричала, как другие девушки, нет!

Она жутко и громко выла. Выла так, как воют обычно лягушки-быки на болоте.

Это был страшный утробный стон, непрерывным потоком выливающийся из её чрева.

К утробному стону добавлялось жуткое пыхтение.

Пыхтела девушка так, будто только сто пробежала хорошую дистанцию на скорость.

Сердце у неё в груди бешено колотилось. Оно грохотало как мощный мотор, и его стук перебивал другие издаваемые ей звуки.

Я лежал на спине. Она забралась на меня сверху, больно уткнулась коленями мне в бока, а затем стала давить.

Давила Соня так, что мне казалось, она сейчас сломает мне тазовую кость. Я стонал от боли и просил её прекратить, но девушка мне будто не слышала. Лицо её оставалось таким же спокойным и равнодушным ко всему как всегда.

Барнаш упёрлась в меня ещё сильнее.

Стало нереально больно.

Я хотел дико завыть, но из моей груди вырвался лишь тихий, едва различимый стон.

Что вроде простого: «О-о-ой!».

Я попытался вырваться при помощи рук. Попытался подсунуть ладонь девушке под колено. Так, чтобы рука оказалось между моим боком и чужой ногой. Затем, как я думал, мне удастся отодвинуть от себя эти колени.

Что уж там!

Я даже руку под колено подсунуть не смог! Разжать впивающиеся в меня ноги было совершенно невозможно.

Я схватил Соню за ляжку. Под толстым слоем нежного как подтаявшее на солнце сливочное масло жира я без труда нащупал твёрдые как сталь мышцы.

Ощущения были такие, будто я попал в огромные тиски. И эти тиски теперь довольно быстро и совершенно неуклонно сжимаются...

Тут Барнаш резко и очень громко взвыла.

Взвыла так, что я чуть не обделался со страху. Такой, знаете, это был страшный вой. Не знаю даже, с чем его сравнить толком.

Вот так она страшно взвыла и тут же всем телом навалилась на меня.

Хотя нет. Не навалилась она на меня. Она на меня прыгнула.

Да, именно прыгнула!

Словно огромная белая лягушка она резко распрямила поджатые до того мясистые лапки.

Я увидел, как растягивается в воздухе её округлое, но в то же время очень проворное тело. В следующую же секунду она громко шлёпнулась прямо на мою голую грудь.

Я взвыл от боли.

Соня придавила всей своей массой.

В памяти почему-то всплыло выражение «жаба придавила».

Да уж, ещё как придавила…

Мне стало больно дышать.

Не трудно, а именно больно. Каждый вздох отдавал тупой пульсирующей болью в груди.

Во рту отчётливо проступал сначала лёгкий, а затем всё более резкий привкус крови.

Я мелко и резко заерзал на своём месте, тихонько застонал и заблеял. Попытался руками приподнять Барнаш над собой, чтобы она меня не задавила.

Куда уж!

Как я ни старался, девушка наваливалась на меня всё сильнее. С каждой секундой она прижималась ко мне всё плотней и плотней.

Наконец наши взгляды встретились, губы соприкоснулись. Она смотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Они были как два наполненных хрустальными слезами озера.

Девушка насквозь пронизывала меня своим одновременно очень живым, но при этом холодным, ко всему равнодушным взглядом.

Её личико было таким же спокойным, как и всегда. На нём не читалось никаких эмоций.

Барнаш крепко вцепилась в мои руки. Правую она ухватила за предплечье. Левую схватила за плечо.

Боже, до чего всё-таки была крепкая хватка у этой Сони!

Она вцепилась в меня так, что я не мог пошевелиться.

У Барнаш были толстые белые руки. Они не производили особого впечатления.

Но какая же огромная сила была заключена в этих руках!

Помню, когда Барнаш училась в седьмом классе, у неё появился парень. Соне тогда было четырнадцать лет. Парню – двадцать шесть.

Впрочем, парнем я этого человека называю только потому, что так его называла Соня.

А так-то это был натуральный русский мужик!

Суровый такой, – рост метр девяносто, вес больше ста килограммов. Короче, вы поняли.

Их отношения развивались стремительно и закончились внезапно.

Просто в один прекрасный день Соня сломала своему парню руку прямо во время близости.

Многие тогда не могли понять, как она это сделала.

А вот я сразу всё понял. К тому времени я уже имел некоторый опыт сексуальных контактов с Барнаш. А потому я прекрасно знал, что эта девушка очень любит хватать партнёра за руки и за ноги. Притом не просто хватать, но хватать со всей своей нечеловеческой силой.

Видимо, в тот раз она очень увлеклась и в пылу страсти сломала парню руку.

Говорят, он тогда плакал.

То ли от боли, то ли от обиды, то ли от того и другого сразу.

Да, в постели Соня была яростной и грубой, но при этом эмоционально холодной и абсолютно бесчувственной. Как животное.

Она была похожа огромную кошку, – пантеру или тигрицу, – безжалостно разрывающую свою добычу.

В роли добычи был партнёр.

Во всём этом, конечно, не было ни намёка на любовь.

Для Барнаш секс был простым физиологическим процессом. Эмоциональной составляющей она в нём вообще не находила.

Эта девушка никого и никогда не любила.

Однако вернёмся к делу.

Когда мы закончили, нам страшно захотелось есть.

Мы поднялись, заправили постель, а потом пошли на кухню.

Я сразу сел за стол. Соня начала рыться в холодильнике.

Только сейчас я заметил, что на кухонном столе стоит советский будильник тридцатых годов.

Я читал, что эти будильники звонили до того громко, что люди помещали их кухню, чтобы с утра пораньше не оглохнуть. Видимо, это было правдой.

Соня достала из холодильника целую кучу шоколадок, взяла из шкафа большую тарелку, села за стол прямо напротив меня и тут же начала лопать.

С огромным удовольствием я смотрел на круглое бледное личико Сони.

Эта девушка всегда смотрелась милой, но когда она начинала довольно лопать, то смотрелась милой вдвойне.

И тут мне опять стало страшно.

Я опять внезапно заметил то, чего не замечал раньше.

Прямо напротив обеденного стола на стене висела помещённая в плохонькую рамочку небольшая репродукция картины «Плачущий мальчик».

На сей раз я решил не спрашивать Соню про то, зачем она повесила эту жуть именно сюда.

Впрочем, на сей раз Барнаш сама заметила, что я пристально пялюсь на стену. Она тоже посмотрела в ту сторону, чтобы понять, что так привлекло моё внимание.

– Хорошая картинка, верно? – задумчиво и надменно сказала девушка. – У меня от неё аппетит так и разыгрывается… Я просто обычно на том стуле, где ты сейчас сидишь, сижу. Смотрю во время еды на неё…

Соня продолжила жевать. Я тоже взял шоколадку и начал грызть.

Некоторое время мы сидели молча. Просто сидели и жрали.

– Люди в наше время стали злонравны, – как бы между делом сказал я.

– Что правда, то правда, – кивнула головой Соня. – Нынче все уже позабыли про то, что значит быть настоящим человек. Ну, не все, конечно, но почти все. Бегут вечно, торопятся куда-то, ноженьки волочат…

– Про тебя в школе много всего говорят, – опять как бы невзначай сказал я.

– Всё это правда, – тут же перебила меня Барнаш, – так что расслабься.

– Как же мне расслабиться? – недоуменно спросил я.

– А не надо думать, как, – спокойно произнесла девушка. – Расслабься просто, и всё…

– Соня, – обратился я, – скажи, это правда, что ты убила своего отца?

– Нет, – ответила собеседница. – Я его не убивала, – тут она сделала паузу, тяжело вздохнула, а потом продолжила. – Его убила моя мама, для отца – жена. Он тогда пьяный, гнида, пришёл. Руки стал распускать. Она схватила кухонный нож – да и дынс его, дынс! Прямо на пороге кухни она его пару раз этим ножом кольнула. Он в дверном проходе лёжа умер. Вот прямо здесь, – тут она показала рукой на свободное пространство пола перед холодильником, как раз возле ведущей в кухню двери. – Я только тело ей расчленить помогла и вынести. В мешках для мусора мы его выносили. Огромные такие мншкм, чёрные. Это непросто было. Мне тогда шесть лет было.

– Ты помнишь отца? – спросил я.

– Ментом он был, – равнодушно ответила Соня. – Пьяница, алкаш хренов…

Потом его за пьянство со службы выкинули. Он сначала грузчиком работал, потом побираться стал. Всё по соседям ходил, на водку клянчил.

У матери просил.

Скандалы тут закатывал. Бил меня и мать. Мама рассказывала, он её как-то раз бутылкой изнасиловал.

Елдак у него не вставал, алкаш хренов...

Мне его жалко не было, когда мама его зарезала.

Она всегда мне говорила потом: не связывайся ты со всякими пидорасами, – огребёшь говна на свою голову, потом плакать будешь.

– Говорят, твоя мама хочет, чтобы ты работала в полиции, – удивлённо произнёс я.

– Хочет, – ответила Соня, слегка оживившись. – Она ничего не понимает в этой жизни.

Девушка замолчала и посмотрела на газовую плиту. Затем Барнаш тяжело вздохнула, встала со стула и пошла к окну. Она облокотилась на подоконник и поглядела в окно.

Окна здесь были старые. Они, похоже, были ровесниками этого дома. Хлипкие тонкие стёкла. Покрашенные в белый цвет деревянные рамы.

Стёкла запотевали от тёплого дыхания Сони.

– Не хочу быть ментом! – громко сказала она. – Не хочу быть ментом! – повторила девушка. – Хочу быть человеком!

Возможно, конечно, читатель сейчас прыснет смехом от того, что написано выше.

Но мне тогда было не до смеха.

Соня говорила это всё настолько серьёзным тоном, что расхохотаться было просто невозможно. В её словах не было ни тени иронии.

Впрочем, пафоса тоже не было. Вместо него была глубокая и при этом очень спокойная уверенность в правильности сказанного.

Эта девушка нисколько не сомневалась в собственных словах. Всё, что она говорила, – для неё самой казалось совершенно очевидным.

Да, чёрт побери!

Для неё всё это было настолько очевидно, что даже не требовало доказательств.

– Менты – это не люди, – так же спокойно, безо всякого надрыва и пафоса продолжала Соня. – Свиньи они, вот кто. Бухают, взятки берут, – тут она сделала паузу, развернулась ко мне, взглянула мне прямо в глаза и сказала. – Ненавижу тупых и пьяных мужиков! Блядь, как же я ненавижу тупых и пьяных мужиков! Обещай мне, Маратик, что ты никогда, повторяю, никогда в жизни не будешь бухать! Вообще нисколечко! Обещаешь?!

– Обещаю! – тут же выпалил я.

– Обманешь, сволочь! – Соня громко цыкнула зубом, а затем элегантно села обратно на табурет. – На лице у тебя всё написано! Лгун ты по жизни и пьяница.

Ещё не пьяница, точнее, но будешь. Если в жизни твоей ничего не изменится.

Подумай хорошенько о том, как ты живёшь. Авось, и стыдно тебе станет, ублюдок ты малолетний.

Я виновато потупил взор.

– Ладно, не дрейфь! – сказала Соня, громко стукнув меня по плечу. – Ты хороший на самом деле. Но ежели будешь бухать и дрочить, – сдохнешь как последняя собака.

– Что это значит: быть человеком? – спросил я, подняв голову и на миг заглянув Барнаш прямо в глаза.

– Это сложно, – ответила Соня.

Девушка отвернулась от меня и стала смотреть на газовую плиту. Некоторое время она молчала.

– Я ведь не просто человеком хочу быть, – вдруг снова сказала она, по-прежнему на меня не глядя. – Я хочу быть настоящим человеком. Как Толя Сливко.

– По-твоему настоящий человек – это маньяк-педофил? – слегка удивлённо спросил я.

– Настоящий человек всегда маньяк, – совершенно буднично, вообще без каких-либо раздумий выпалила в ответ Соня, всё так же пялясь на старую газовую плиту. – Но вообще ты неправильно ставишь вопрос. Не настоящий человек – маньяк-педофил, а маньяк-педофил – настоящий человек. Тут есть разница. Не каждый настоящий человек маньяк. Не каждый маньяк настоящий человек. Но Сливко был настоящий маньяк. Это был настоящий человек! За это я его и уважаю.

Вдруг Соня замолчала. Она всё так же смотрела на газовую плиту.

– Так сейчас хочется подойти вон туда, открыть кран, напустить сюда газу, а потом чиркнуть спичкой и взорвать нахуй целый дом со всеми жителями! – вдруг выпалила она. – Вот сейчас прямо и взорву нахуй! – девушка ловко подскочила и направилась к плите.

Её резкие размашистые движения до того были полны решимости, что я аж вздрогнул от страха.

– Соня, не надо! – выкрикнул я. – Мы же ещё даже чаю не выпили!

– Точно, блядь! – Соня резко остановилась и шлёпнула себя ладонью по лбу. – Давай лучше чай пить!

Она принялась заваривать чай.

Для этих целей она использовала гигантский металлический чайник, всё это время стоявший на плите. Насыпала туда заварки, налила воды и поставила посудину греться на той самой плите, при помощи которой минуту назад хотела взорвать дом.

Когда под чайником заплясали голубые языки газового пламени, девушка отошла от плиты. Казалось, она уже собиралась сесть обратно на табуретку, но тут её взгляд упал на дверцу холодильника, и она резко рванула к нему.

– Блядь, как же я хочу жрать, а! – громко проурчала Соня. – Хочу жрать, блядь! Жрать хочу! – она открыла холодильник и принялась рыться в его содержимом. – Да, хочу жрать в три горла, ебаться хочу, на перинах пуховых дрыхнуть! И чтоб все передо мной на коленях ползали! Так, где тут у нас киевский торт?!

Наконец Соня вынула из холодильника уже начатый киевский торт, поставила его на стол. Затем взяла нож и ловким движением руки разрубила угощение на два неравных куска: один большой и один маленький.

После Соня взяла две тарелки и аккуратно переложила куски торта на них. Ей достался большой, мне – маленький.

Девушка достала из кухонного шкафа две треснутые фаянсовые чашки. Налила в них ароматный чай.

Мы взяли десертные вилки и принялись есть.

– Достоевский был дебил, – произнесла Барнаш.

Она страстно жевала. Рот её был под завязку заполнен тортом.

Что удивительно, говорила она при этом вполне чётко, хотя и гораздо тише, чем обычно. Разбирать слова не приходилось. Достаточно было как следует прислушиваться.

– Я тебе говорю, – продолжала Барнаш, – дебил Достоевский был! Алкаш хренов! Шаромыжник!

Самое приятное на свете – людям больно делать. Он этого так и не понял, мудила.

Читала я «Преступление и наказание». Такая муть. Раскольников там ублюдок полный. Выродок. Совесть его, понимаешь ли, мучает. Одно слово – тюфяк. Рохля. Вы, русские, все такие. У вас и литература такая: что Раскольников, что Обломов. Всё одно. Русский человек всегда рохля. Тюфяк обоссанный. Иван-дурак, блядь. Вы, русские, все быдло.

То ли дело Свидригайлов. Сразу видно – литвин! Жену свою отравил, сволочь. Настоящий человек, блядь!

Хороший он, Аркаша Свидригайлов. Таким и надо быть, чтобы тебя все любили.

– Соня, можно я залам тебе один вопрос? – спросил я.

– Валяй! – ответила девушка.

– Обещай только, что ты меня не побьёшь, – робко вставил я.

– Там видно будет, – невозмутимо ответила Соня.

– Я тогда, пожалуй, промолчу, – виноватым шёпотом сказал я.

– Хуёвый значит был у тебя вопрос! – воскликнула на это Барнаш, громко чмокнув губами.

Она сожрала торт.

– Что правда, то правда, – уныло заметил я.

– Нет, а серьёзно, что за вопрос-то был? – теперь уже с деланным интересом спросила Соня.

– Ты правда ненавидишь людей? – спросил я, посмотрев собеседнице в глаза.

– Говори что хочешь, но мне этих людей не жалко, – она указала взором на видневшиеся в окне соседские дома. – Не то, чтобы я их прям всех ненавидела, понимаешь, но мне их просто тупо не жалко. Если они все завтра сдохнут, мне вообще на это будет поебать. Ну просто поебать!

– Почему? – спросил я.

– Понима-а-ае-е-ешь… – протянула она, опустив голову на стол. – Это сложно. Тебе не понять, ты русский.

Вот рождается человек. Живёт. Потом умирает.

Родился, – сразу в садик. Потом школа, институт. Оценки, экзамены, красный диплом, прочая хуйня. Потом на работу. Квартиру в ипотеку купить надо, машину в кредит. Семью завести, детей родить.

Все вокруг только это и талдычат: надо делать карьеру, надо кормить семью!

Gagne ta vie, как Светка говорит.

Обернуться не успеешь, – уже состарился. Помирать пора.

А что вообще это всё было? Какого чёрта это всё вообще случилось? Нихера не понятно…

Так люди сейчас в основном и живут. Рождаются, взрослеют, дряхлеют, дохнут...

Существуют как-то. На жизнь зарабатывают. Семьи кормят. Детей растят. Ходят куда-то, ноженьки волочат…

Вот и скажи: а нахуй они ходят вообще?! Нахуй они ноженьки свои волочат?!

Какого хуя вообще происходит, а?!

Вот скажи мне.

Серьёзно скажи, давай!

Какого хера они все живут?!

Зачем им жить вообще?!

Не ломай башку, дорогой! Я тебе скажу, какого хуя это у нас всё происходит.

Часто так бывает, что человек вроде и до старости дожил, а так ничего в жизни и не понял.

Родился, вырос. Повзрослел вроде. Состарился. Умирать время пришло. А он перед смертью лежит, в потолок смотрит и глазами вращает. Будто говорит: «Блядь, куда я попал?! Что это тут вообще вокруг меня происходит?!».

А это жизнь вокруг него происходит.

И вот помирает мужик удивлённым. Как родился удивлённым, так удивлённым и помер.

Вот что он по-твоему всю жизнь свою делал, а?

На жизнь зарабатывал. Семью кормил.

Пахал всю жизнь. Ипотеку выплачивал, кредит за автомашину. Детей растил.

Так и помер, сука, младенцем. Ничего в этой жизни понять не успел.

Вкалывал всё, вкалывал…

А жизнь вся мимо него прошла.

И ничего-то он в этой жизни не понял. И ничего выдающегося не сделал. Так и отправился червей кормить младенцем. Пользы от него – зеро.

И вот скажи: нахуй такой мужичонка вообще на свете жил?!

Всё одно: что был он на свете, что не было его.

Нынче многие так живут… – произнесла Соня тише обычного, медленно поворачивая голову к окну. – Да что там говорить, почти все сейчас так живут.

Она встала, подошла к окну и упёрлась ладонями в подоконник. Она смотрела в окно. Смотрела не в сверкающую весенним закатом даль, а вниз, под окна, будто бы хотела разглядеть что-то маленькое и незначительное.

– Вон, гляди, – внезапно выпалила она, подзывая рукой к себе.

Я встал и подошёл.

По улице шли какие-то люди: почти одинаковые, в серых и черных спортивных куртках, в лыжных шапочках, в мятых джинсах. Казалось, они шли с работы. В руках у каждого был по крайней мере один магазинный пакет. У некоторых ещё были спортивные сумки.

– Знаешь, почему мне этих людей не жалко? – спросила Соня, по-прежнему глядя вниз.

Ответить я не успел. Она сказала сама.

– Эти люди не могут умереть. Не может умереть тот, кто никогда не жил. А эти-то люди никогда и не жили. Только зарабатывали на жизнь.

Не тогда человек рождается, когда из женщины вылезает. Тогда это ещё не человек. Это личинка человека. Зародыш. Ещё не факт, что из него человек вырастет.

Человек тогда рождается, когда начинает мыслить. А эти так мыслить и не начали.

Вылезли на свет божий, повертели глазами да поползли по жизни. Ясли, детсад, школа, институт. Потом работа, карьера, корми семью и прочее. Потом старость, болезни, походы по врачам, смерть от инсульта.

Вот и получается, что вроде бы и жизнь прожили, а жить-то толком и не начинали.

А человек – он всегда живой. Кто не живой, тот уже не человек.

– А кто? – спросил я.

– Кадавр, – спокойно ответила Соня. – Это кадавры. Выглядят как люди. Ходят себе, ноженьки волочат. Жрут, срут, трахаются как люди, – она на секунду замолчала, вздохнула глубоко, а затем продолжила. – Только вот не люди они. Нет в них ничего человеческого. Думать они не умеют. Любить – тем более. А без этого не бывает человека.

Вот почему люди плачут когда человек умирает? А потому и плачут, что жалко. Умер великий разум. Погибло большое сердце.

Но это когда человек умирает. Настоящий.

А если завтра Дима Медведев сдохнет, – кто плакать будет? Посмеются все только. Плечами пожмут. Всё равно что собака сдохла.

Вот поэтому мне этих людей и не жалко. Они никогда не рождались и умереть не могут. Убивать таких – всё равно что ломать торговые автоматы. Мелкое хулиганство.

– Смотри, – она ткнула пальцем в унылую, медленно и неуклюже двигавшуюся по тонкому льду фигуру. – Вон, мужичонка по улице идёт. Шапка-гондоновка… Куртка турецкая… Кожаная! Джинсы старые… Когда он их стирал последний раз непонятно.

Сам весь толстый, обрюзглый. Брюхо вон какое отожрал!

Морда красная вся, щёки как у хомяка.

Пьянь поганая!

Ненавижу тупых и пьяных мужиков!

Идёт, на льду не поскользнуться старается!

Ишь ты!..

Да чтоб ты там насмерть разбился, сволочь! Ублюдок вонючий, а! Как таких только земля носит?!

Идёт гад, ковыляет, ноженьки свои волочит...

Остановился, сволочь. Отдыхает, отдышивается.

Одышка старика замучила.

Вспотел, небось, скотина!

Шапку снимает. Лысину сейчас свою потную потрёт, опять шапку наденет.

Вон, трёт уже, гляди! Сейчас шапку надевать будет!

Лысина как отполированная!

Всё, надел шапку. Дальше идёт.

Ходит, гад, ноженьки по земле волочит. И сердечко у него в груди бьётся. И зачем он ходит, скажи мне на милость?! Зачем ему ходить вообще надо?! Зачем ему ноженьки нужны?! Без них на мой взгляд было бы куда лучше! Зачем это у него ноженьки ходят?! Пусть лучше не ходят! Ему ходить не надо! Ему ползать надо! Да, пусть ползает! Как червяк пусть ползает и землю жрёт, падла! И пусть рыдает ещё, гад! Рыдает, пусть, сука, что ему ноженьки отрезали! Ублюдок!

Зачем ему двигаться вообще?! Пусть лучше самоваром лежит, чтоб ноженьки не ходили, чтоб вообще у него ноженек не было!

Глазки у него свиные, поросячьи. Вот зачем они видят?! Лучше пусть не видят! Пусть лучше он слепым будет, ублюдок! С тросточкой ходить будет, мудила!

Вот какого хуя у него сердечко бьётся?! Зачем оно бьётся, трепыхается?! Пусть не бьётся! Пусть лопнет у него сердечко, пусть он от инфаркта, гад, сдохнет!

Ненавижу тупых и пьяных мужиков!

Ковыляет, гад, на льду поскользнуться не хочет. Себя бережёт, ублюдок! Жить, мразь, хочет!

А зачем ему жить-то? Какого хера этому козлу вообще жить позволено?!

Да пусть он хоть насмерть себе голову на этом пиздатом льду расшибёт, – от этого что, изменится что-то в жизни, а?! Я тебя спрашиваю! Изменится?!

– Нет, не изменится, – спокойно ответил я.

– Вот и правильно! – тут же подтвердила Соня. – Так с какой стати нам тогда этого мудака жалеть? Что он живой, что он мёртвый. Всё одно. Пользы от него нет никому. Вред… Ну, возможно, конечно, что и вреда от него нет. А если он жену бьёт или детей?

– Тогда есть вред! – тут же выпалил я.

– Ну, тогда его и подавно не жаль, – подытожила Соня. – Нахуй такой урод кому сдался! Если он сдохнет, никому хуже точно не будет.

Минуту мы стояли молча, а после Соня заговорила вновь.

Я люблю когда дети плачут, – сказала она. – Я вообще люблю когда люди плачут.

Когда я маленькая была, мне так чужие игрушки ломать нравилось. Бывало, подойдёшь к какому-нибудь мальчику да как хрясь, хрясь его машинку о бордюр! А он плачет, сука, рыдает. Мамочку зовёт.

Мать его вся перепуганная утешать бежит. Как курица, которую с насеста согнали.

А я смеюсь! Просто живот от хохота надрываю!

Теперь мне чужих игрушек мало. Я теперь чужие жизни ломать хочу.

Парень один есть. По соседству живёт. Спортсмен, отличник. Здорово было бы ему под стул гранату самодельную подложить. Маломощную, чтобы ноги оторвало и яйца, но чтоб он жив остался. Хоть на неделю. Хоть на пару дней. Чтоб ему в заднице щепок набилось. Пусть от газовой гангрены, сволочь, сдохнет.

А если не сдохнет, так оно и к лучшему. На всю жизнь колясочником останется. Ноженьки по земле волочить не будет. Не будет у него ноженек. Обрубки вместо них будут. Ползать, гад, будет. По земле ползать.

Вон мужичонка какой-нибудь всю жизнь на хлеб зарабатывал, семью кормил. Ноженьки волочил по земле как-то… Вот так он всю жизнь батрачил. Квартиру в ипотеку купил, машину в кредит, дачу… Жена, двое детей. Думает, короче, жизнь свою наладил.

Вот как здорово было бы ворваться ночью к нему домой, жену его изнасиловать, а потом живую напополам безопилой распилить. Детям головы отрезать. Дом дотла спалить. И всё на его глазах, чтоб он видел всё. Чтоб видел, как жену его насилуют, как детей убивают!

Представь, как круто! Он рыдает весь и по земле катается, волосы на себе рвёт, траву со злости жрёт!

А я стою и радуюсь. Человеку жизнь растоптали. Всего дорогого лишили. Заживо его похоронили.

Здорово, согласись?

Всё-таки жизнь человеку сломать – это такое наслаждение.

Я посмотрел в окно. Трепещущее в прохладном воздухе алое солнце медленно опускалось за могучие громады тёмных, напоминающих скалы домов. По жёлтому небу плыли куцые барашки белых как снег облаков.

Соня открыла окно.

Весенний московский воздух, не очень холодный, но настолько влажный, что им трудно дышать, – проник в комнату.

На ближайшей стройке гудели машины. В водосточных трубах клокотала извергающаяся на землю с крыш вода.

Некоторое время девушка молча всматривалась в багровеющую даль.

– Как же я люблю… – довольным, нарастающим от слова к слову тоном протянула Соня, крепко, до мелкой дрожи в руках сжимая свои пухлые кулачки. Вдруг она замолчала. После трёх секунд тревожного молчания произнесла своим нарочито спокойным, глубоким, будто бы исходящим из неведомой глубины полным ненависти голосом. – Ненавидеть!..

В комнате воцарилась тишина. Знаете, это была именно такая тишина, когда кажется, будто никто из присутствующих в комнате толком не знает, что ещё сказать, и каждый надеется, что разговор поддержит кто-нибудь другой.

Первой заговорила Соня.

– Знаешь, в чём наша главная проблема? – после минуты томительного молчания произнесла она. – Отчего всё это говно с нами происходит?

– Отчего? – с интересом спросил я.

– Политэкономия лишилась морали! – всё так же глядя в закат важно изрекла Соня. – Сам подумай: люди стали злыми, жадными. Все думают только о деньгах. Только под себя гребут. О людях никто не думает. Испортились нравы. Кругом злонравие, дурновкусие, невежество. На молодёжь смотреть страшно. Молодые люди вообще не понимают своих родителей. Что уж про бабушек с дедушками говорить? Порвалась та нитка, которая соединяет поколения. Распалась связь времён!

Всё это Соня говорила совершенно серьёзно. Она не пародировала, не иронизировала, не троллила. Она говорила это всё на полном серьёзе. В её тоне не было даже намёка на какую-то иронию. Только воинствующая серьёзность и спокойная, но при этом глубокая, совершенно неуязвимая для критики уверенность в собственной правоте.

Казалось, Барнаш не могла даже вообразить, что это такое, – сомневаться в собственных словах. Эта девушка вообще сомнений не ведала. Она была настолько уверена в собственной правоте по любому вопросу, что разубедить её не было никакой возможности. Сама мысль о том, что она может ошибаться, никогда не приходила ей в голову. Своё мнение она считала за абсолютную истину.

Более того, она ещё и полагала, что это истина не только абсолютная, но и всем очевидная.

Поэтому Соня приходила в ярость, если кто с ней не соглашался. А уж если кто-то не др конца понимал, что она говорит, – так это вообще была труба. Такого человека Барнаш могла избить до полусмерти. И вообще она была девушкой вздорной. Характер у неё был вредный.

– Этот мир прогнил насквозь! – продолжала Барнаш. – И поэтому я объявляю войну этому обществу! Я ненавижу ублюдков, предателей и убийц! Я ненавижу наше ёбаное правительство! Да здравствует анархия! Я верю, что когда-нибудь настанет день, и будем жить в такой стране, где каждый может делать всё, что душе угодно, и никто его не будет ограничивать! Англия сдохнет, и христианство тоже! Да здравствует дух, господствующий в воздухе! Да здравствует подлинный князь мира сего! Да здравствует всемогущий дьявол!

Барнаш отошла от окна, снова села на табурет и уставилась в пол. Я продолжал стоять возле подоконника. Правда, теперь я отвернулся от окна и стал смотреть на сидящую в комнате Соню.

– Ты жирный, – сказала она как бы невзначай. – Люблю дряблых парней. Мне нравится, когда парень тюфяк и бревно, и ты его спокойно трахать можешь, а он не сопротивляется. Люблю когда не сопротивляются.

Она замолчала, медленно подняла глаза и вдруг посмотрела мне прямо в лицо.

Раздевайся! – вдруг выпалила она. – Прямо здесь!

Я тут же начал раздеваться.

– Сначала рубашку снимай, ублюдок! – равнодушно произнесла девушка. – Потом майку.

Я снял рубашку, потом майку. Затем расстегнул и спустил брюки. Остался в трусах и носках.

– Η ενέργεια! – радостно воскликнула Барнаш, оглядев мою полуголую фигуру. – Αυτό είναι ενός κόσμος αυθεντικός!

Только какого хера ты живот втянул?! Расслабься, ты у девушки дома, а не в военкомате! Что стоишь как аршин проглотил?! Давай, ссутулься немного! Мне это нравится!

Я расслабил мышцы живота и ссутулился.

– Άλλο υπόθεση! – снисходительно воскликнула Соня.

Она встала и подошла прямо ко мне.

– Какое пузико! – девушка радостно ткнула меня пальцем в живот. – Правда, что у тебя раньше был пресс? – она вопросительно посмотрела мне прямо в глаза.

– Правда, – ответил я. – Был когда-то.

– Ну-ка, – Соня кивнула, глядя на моё брюшко, – напряги животик. Хочу на это посмотреть.

Я сделал как она просила.

– Ты вырастешь хорошим парнем, – сказала девушка, помяв как следует мой живот, – ленивым и изнеженным. Жена будет от тебя без ума.

Ну, одевайся. Тебе пора домой.

– Да, ты права, – сказал я и тут же начал одеваться.

– Знаешь, Марат, ты ублюдок, я тебя ненавижу! – очень быстро, почти скороговоркой произнесла Барнаш. – Но ты такой хороший!

Я оделся. Мы вышли в коридор.

И тут мне в глаза бросилась висевшая на стене картина в толстой раме резного дерева. Она была написана масляными красками на куске холста.

В коридоре висели и другие картины, но моё внимание почему-то привлекла именно эта.

На ней была какая-то совершенно жуткая, воистину инфернальная комната.

Пол был застелен выкрашенными в бордовый цвет половицами. Между этими последними отвратительной чернотой зияли крупные щели. Пол был густо усыпан мусором: пустые бутылки от водки и пива, использованные одноразовые шприцы, пустые обёртки, старые скомканные газеты.

Под столом валялся изорванный журнал, на титульном листе которого можно было разобрать: «Смешарики».

Стены были обклеены грязными выцветшими обоями грязно-жёлтого цвета. Когда-то их покрывал орнамент в виде цветков фиалки. Теперь он почти стёрся, а цветы больше напоминали изогнувшихся в предсмертных конвульсиях чёрных червей.

Подобно гигантским отвратительным слизнякам по обоям расползались бурые пятна давно запёкшейся человеческой крови. Рядом тянулись высохшие следы человеческих экскрементов. Будто кто-то рисовал на стенах нечистотами.

Местами обои отклеивались, и под ними проступала почерневшая от времени древесина.

На дальней стене зияла кривая чёрная надпись: «No future!».

Точнее, совсем кривой надпись не была. Она шла ровно вплоть до последнего слога, который резко соскальзывал вниз.

Казалось, будто тот, кто эту надпись делал, внезапно ослаб и не смог намалевать ровно.

Рядом была нарисована сатанинская пентаграмма. Внутри неё помещалась голова козла. Пугающе живые глаза зверя устремлялись прямо на зрителя.

Ближайшую к зрителю стену по диагонали пересекала криво намалёванная чёрным несмываемым маркером надпись: «Panks not died!».

В дальнем углу висел плакатный календарь с изображением котёнка. Календарь был старый, за 1999 год. Левый нижний край его заметно оборвался.

Устремлённые куда-то в противоположный угол комнаты зелёные глаза котёнка выражали целый спектр эмоций. Немыслимой глубины грусть и нестерпимая обида. Всепожирающая тоска и непереносимый стыд. Полное отчаяние и глубокое разочарование в судьбе и окружающих. Горечь поражения и стоическая покорность судьбе. Казалось, малыш так и хочет сказать, захлёбываясь слезами: «Ну, вот и всё!».

Рядом с котёнком висело лубочное изображение богородицы. Похожие повсеместно встречаются в католических странах. Но это изображение явно было православным.

Стоящая среди залитых солнечным светом облаков святая дева вздымала руки кверху. К ним отовсюду слетались ангелы.

Серый облупившийся потолок весь расходился трещинами. Особенно много их вылезало из того места, где к нему крепилась старая советская люстра, накрытая пыльным абажуром из вышитой непонятными завитушками красной ткани. От люстры расходились в стороны четыре изогнутых лапы со светильниками. Тени от них причудливо смешивались с длинными чёрными трещинами, покрывавшими потолок.

Выглядело это мерзко и страшно. Люстра походила на огромного паука. Потолочные трещины и длинные кривые тени напоминали паучьи лапы.

От люстры исходил зловещий грязно-розовый свет, тусклый и навязчиво-раздражающий одновременно.

В ближней стене было проделано окно. На узком, когда-то выбеленном, но теперь потемневшем от грязи и времени подоконнике высились батареи до краёв наполненных окурками консервных банок и пустых бутылок от водки. В старой некрашенной деревянной раме дребезжали от ветра тонкие стёкла.

За окном стояла глубокая ночь. Видно почти ничего не было. Ничего, кроме одной детали.

Длинные, кривые, похожие ни то на щупальца, ни то на клешни – чёрные ветви деревьев плотно упирались в оконное стекло. Казалось, они налегали на него изо всех сил, будто хотели разбить и проникнуть в комнату.

Возле окна стоял старый обеденный стол грязно-белого цвета. Стол заваливался на один бок и выглядел довольно хлипким. Возле стола стоял колченогая деревянная табуретка.

В дальнем углу располагалась покрытая дешёвым, жирно переливающимся на свету лаком дощатая дверь. Последняя была распахнута настежь.

Такова была изображённая на картине комната. Теперь пару слов о том, что в этой комнате происходило.

На грязном столе животом вниз лежал раздетый догола мальчик лет двенадцати. Ноги его свешивались со стола и слегка подгибались, подобно лягушачьим лапам. Левая рука его тянулась к подоконнику, тогда как правая плетью свешивалась к полу.

Миловидное лицо портила чудовищная гримаса. В глазах несчастного застыли нечеловеческий ужас и глубокое отчаяние.

Над мальчиком учинял насилие огромный мужичина.

Насильник стоял прямо возле стола. Левой рукой он держал свою жертву за щиколотку левой ноги. Правая рука тянулась к спине мальчика. Твёрдые рельефные мышцы её были напряжены до предела.

В правой руке был зажат штык-нож от автомата Калашникова. Оружие по самую рукоятку вонзалось ребёнку между рёбер.

Весёлый ручеёк алой крови катился по округлым бокам ещё живого существа прямо на белый стол, а оттуда и на пол. Под столом темнела лужа стремительно застывавшей детской крови.

Насильник был высоким, метра под два ростом, и очень крепким жилистым мужиком. Возраст его определить было трудно. С равным успехом ему можно было дать и двадцать лет, и все сорок.

На перекошенном ненавистью лице вздувались толстые серые вены. Мышцы шеи были напряжены так, что казалось, будто мужик сейчас лопнет от натуги.

Безумные глаза полыхали адским пламенем. Ненависть и похоть – вот те два чувства, которые ощущались в этом взгляде.

Мужик ненавидел мальчика, он хотел убить его. Более того, он его и убивал. Но при этом он страстно его хотел.

Растрёпанные тёмно-русые волосы с заметной проседью переливались отвратительным сальным блеском. Длинные неаккуратные усы торчали в разные стороны и напоминали еловые ветви. Жёсткая трёхдневная щетина покрывала всю нижнюю часть лица.

Одет он был в порванную до дыр и запачканную до коричневы майку-алкоголичку, в покрытые белёсыми разводами застарелого пота камуфляжные штаны, подпоясанные толстым ремнём из чёрной кожи. Ремень был украшен массивной золотой бляхой. На бляхе была отчеканена пятиконечная звезда.

На ногах у мужика были старые, порванные чуть ли не до дыр и все покрытые толстым слоем ещё свежей дорожной грязи берцы.

Впрочем, насильник был далеко не самым жутким из тех, кто был изображён на этой картине.

В дверном проёме стояла закутанная с ног до головы в грязные лохмотья женщина. Своим видом она напоминала жутковатую гору старого трепья.

Будто некая дьявольская паранжа лохмотья скрывали под собой все внешние особенности.

Сказать что-то определённое про фигуру этой женщины было нельзя. Её можно было посчитать и толстой, и худой, и коренастой, и субтильной.

Определить возраст женщины также было решительно невозможно. Ей запросто можно было дать и восемнадцать лет, и все восемьдесят.

Впрочем, куда больший интерес представляло то, во что эта женщина была одета.

На ней была широкая и очень длинная, доходившая до самого пола чёрная юбка. Точнее, юбка когда-то была чёрной, но потом заметно выцвела и засалилась, потеряв первоначальный оттенок. Теперь она была цвета чёрной плесени.

Ног женщины видно не было. Юбка полностью скрывала их от зрителя.

Всё, что находилось выше пояса, было надёжно спрятано жуткими, образовывавшими плотный куль лохмотьями. Старые, изорванные до огромных дыр оренбургские платки, грязные серо-коричневые тряпки, кусок старого пальто из тёмной ткани – вся эта мерзость надёжно скрывала женское тело от глаз зрителя.

Из-под лохмотьев робко показывались засаленные до блеска манжеты чёрной сорочки. Из них выползали две скрученные в аккуратные кулачки белые как мел пухлые ладошки.

На голову женщины был повязан на манер куфии оренбургский платок. Разглядеть черты лица было совершенно невозможно.

Единственное, что проглядывало из-под лохмотьев, – так это глаза. Две круглые зелёные точки, глядящие вроде бы в никуда, но при этом пристально наблюдающие именно за тобой.

Боже, до чего страшные это были глаза!

Холодные, как два изумруда, и при этом пугающе живые, как два болотных огонька. От них исходило какое-то воистину неземное, космическое, потустороннее сияние.

Я смотрел на картину как заворожённый. Она была отвратительной и пугала меня, но в то же время я почему-то не мог оторвать от неё взора. Она притягивала меня. Было в ней что-то такое…

Я, собственно, даже и не знаю, что это такое было. Картина казалась мне живой.

Во всём полотне чувствовалась какая-то странная, совершенно непередаваемая словами торжественность. Не знаю, почему именно, но как только я увидел эту картину, мне сразу же вспомнился Дейнека со своим «На открытии колхозной электростанции».

А ещё вспомнился Рембрандт. Мрачная атмосфера, причудливая игра света и тени, напряжённые мышцы безумного насильника. Всё это заставляло вспомнить работы голландского мастера.

– Тебе нравится? – самодовольно спросила Соня. – Это я написала. «Оргазм дезертира» картина называется.

– Как? – удивлённо переспросил я.

– «Оргазм дезертира», – повторила Барнаш. – Вот дезертир, вот его оргазм, – она указала сначала на мужика, а потом на мальчика. – Я давно пишу. И рисую тоже давно. Люблю иногда порисовать или маслом на холсте намалевать что-нибудь. Это очень здорово на самом деле. Как тебе картина? Нравится? Хочешь, подарю?

– Нравится, – сказал я. – Но дома мне её повесить некуда. Пусть уж лучше будет у тебя.

– Как скажешь, – пожала плечами Соня.

Я снял с гвоздя куртку. Начал одеваться. Соня тоже.

– Ты пойдёшь со мной? – спросил я.

– Провожу тебя до метро, – сказала Соня. – А то мало ли что. У нас тут хулиганы всякие ходят, менты пьяные…

Мы шли тёмными неухоженными дворами. Видно почти ничего не было. Лишь изредка нам попадались одинокие фонари.

В их свете можно было разглядеть безобразные основы мёртвых деревьев, поломанные скамейки, разрушенные детские площадки, расходящиеся трещинами стены домов.

Под ногами хлюпала грязь.

Воздух был холодный, мокрый и затхлый.

Странно это: вроде и по улице идём, а воздух затхлый. Но так уж тогда казалось…

В воздухе ощущался землистый смрад ремонтируемой канализации и пряная вонь разлагающегося мусора с придомовых помоек.

Внезапно мы услышали странный приглушённый стон. Он был похож на крик какой-то неизвестной мне ночной птицы.

«Бля-я-я…» – орал кто-то в ночи.

Мы остановились и посмотрели по сторонам. Под единственным на весь двор фонарём стояла грязная лавочка. На ней лежал полицейский и выл.

Это был толстый мужик лет сорока пяти. Рожа у него была большая, жирная, щекастая, как у хомяка, и при этом красная, будто помидор. От полицейского страшно воняло водкой.

«В жопу пьяный мент!» – злобно пробурчала себе под самый нос Соня.

Она выпустила мою руку и быстро зашагала к полицейскому. От нас до него было метров двадцать.

Барнаш подошла вплотную к стражу порядка, а затем со всей силы ударила его кулаком в грудь.

– Ой! – тихо всплакнул мент.

– В жопу пьяный мент! – громко воскликнула Соня. – Чтоб ты сдох, ублюдок! Сучок! Ненавижу тупых и пьяных мужиков!

После этих слов Соня ещё раз врезала менту. На этот раз она ему заехала в челюсть.

Полицай никак не отреагировал. Казалось, он сдох.

– Ублюдок! – громко выругалась Соня, стукнув мента по голове.

Полицай никак не отреагировал.

– Сдох, небось, сволочь! – радостно воскликнула Барнаш. – Сдох, ну и славно!

Соня отошла от полицейского, подошла ко мне и снова взяла меня за руку. Мы продолжили путь.

Через некоторое время мы уже стояли возле станции метро «Молодёжная».

Наступило время прощаться.

Я обнял Соню и посмотрел ей прямо в глаза.

Она смотрела на меня своим грустным, скучающим и очень сентиментальным взглядом.

Яркие отблески неоновых огней падали на её мраморно-бледную кожу её идеально ровного круглого личика, отражались в больших водянистых глазах.

За её спиной устремлялась в небо холодная, повергавшая своим видом в мрачный трепет, будто глумившаяся над безгранично малым по сравнению с ней человеком безжизненная громада нового многоэтажного дома. За этой глыбой тянулись мрачные пятиэтажные дома, погружённые в непроглядную темень дворы.

– Ну, я пошёл, – сказал я.

– Ты такой хороший, Марат, – как бы невзначай ответила Соня. – Иди!

Я зашёл в метро, спустился на платформу, дождался поезда и поехал домой.

Дом, в котором жила когда-то Соня Барнаш, навсегда запал мне в душу.

Это место произвело на меня такое впечатление, что я потом много раз хотел вернуться туда. Снова войти в абсолютно тёмный подъезд, вдохнуть живущий в этих стенах странный, то такой притягивающий, такой манящий аромат смерти, подняться по захламлённой лестнице, открыть обитую кожзамом дверь, ступить на шершавые скрипучие половицы, пройти в спальню, плюхнуться на перину, а после заняться на этой самой перине безумным сексом. Да, заняться сексом с самой красивой девушкой из тех, что мне когда-либо доводилось видеть, – Соней Барнаш.

Увы, сделать этого мне уже никогда не удастся. И вам, дорогой читатель, тоже.

И в этом, как ни странно, тоже виноват Собянин!

Дело в том, что того дома, где жила когда со своей матерью Соня Барнаш, – больше нет. Летом 2016-го его снесли вместе с ещё тремя десятками других расположенных по соседству с ним домов. На месте снесённых хрущёвок был воздвигнут новый жилой квартал для богатеньких.

Вот так!

Впоследствии по школе поползли слухи, что Соня будто бы пострадала от собянинской программы реновации.

Это, конечно, красивая легенда, но действительности она не соответствует.

На самом деле всё было куда прозаичнее. Программа реновации там была не при чём (она вообще стартовала только в семнадцатом году). Дом снесли просто так.

Правда, самой Барнаш от этого было не легче.

Государство, как известно, при сносе дома обязано выдать потерявшим имущество хозяевам квартир новое жильё.

Новое жильё выдали.

Это была квартира такой же площади в построенной за несколько месяцев с нарушениями всех мыслимых и немыслимых строительных стандартов новостройке.

В здании были постоянные перебои со светом, вызванные низким качеством электропроводки. Батареи зимой не нагревались, водопроводные трубы текли, штукатурка с потолка обваливалась, в окна поддувало, лифт не работал.

И да, плесени в новой квартире было даже больше, чем в старой.

Впрочем, Соня Барнаш к тому времени уже не училась в нашей школе. Информация о ней поступала дозированно, в основном через Свету Солнцеву.

Да, интересная была девушка Соня Барнаш, ничего не скажешь…

Однако вернёмся к делу.

Я ведь обещал рассказать вам про жизнь нашей школьной аристократии.

Так вот.

Соня, безусловно, была ярчайшей представительницей этой самой аристократии. Ну, или уж как минимум одной из ярчайших.

Хотя… Тут вообще спорный момент, честно говоря. Дело в том, что все эти люди были настолько яркими, настолько харизматичными, настолько непохожими друг на друга, что я даже не знаю, можно ли сказать, что кто-то один из них был круче другого.

Знаете, сравнивать ту же Соню Барнаш и, к примеру, Свету Солнцеву – это то же самое, что сравнивать Пушкина и Гёте. Обе названные девушки одинаково круты. Так же как и два поэта одинаково великолепны. Выяснять, кто из них круче, – пустое дело.

Я хотел бы сказать, что Соня была не совсем типичной представительницей своего круга.

К сожалению, так я сказать не могу. Если скажу так, значит солгу читателям. А этого мне делать не хочется.

Как я уже говорил, наша школьная элита состояла из людей очень интересных людей. И все эти люди были очень разными. Очень.

На первый взгляд между этими людьми вообще не было ничего общего. Но это только на первый взгляд.

На самом деле общих черт было предостаточно. Просто жто бвли такие черты, которые сходу не всегда заметишь. О них я подробнее расскажу позже.

Если в чём-то эти люди между собой и отличались, так это в мелочах. Правда, мелочи эти-то как раз и бросались в глаза в первую очередь.

Ну так вот.

Соня, конечно, отличалась от многих наших доморощенных аристократов.

Однако же отличия эти не были слишком серьёзны. В сущности, их было всего два.

Во-первых, далеко не все представители нашей школьной элиты были настолько отмороженными как Соня.

Разумеется, в этих кругах вращалось немало психопатов. Собственно, одни психопаты там и вращались. Но такая маньячка как Соня выделялась даже на их фоне.

Во-вторых, не все наши аристократы жили в таких чудовищных притонах, как сонина квартира.

На этом, собственно, отличия заканчивались.

Так, про это сказал.

Теперь оставим на некоторое время Соню Барнаш. К ней мы ещё вернёмся.

Пока же уделим немного внимания и другим представителям нашей школьной элиты. А начнём мы, пожалуй, с Тони Боженко.

Вот уж кто у нас как сыр в масле катался!

Тоня очень хорошо жила.

Вот об этом мы сейчас и поговорим!

До сих пор, честно говоря, не могу забыть того дня, когда впервые побывал в тонином доме.

Это был февраль четырнадцатого года. День точно не помню. Помню только, что было много снега.

Всю предшествовавшую тому дню ночь в городе шёл снег.

Рано утром я вышел из дома. На улице стояли предрассветные сумерки. Небо было было затянуто густыми светло-фиолетовыми облаками. Они были очень густыми и напоминали переливающиеся в холодном свете южного сияния заснеженные хребты далёких антарктических гор. Плывущие по небу облака казались поднимающимися из-за горизонта горами. И это горы были заметно выше Гималаев.

В небе неспешно парили крупные хлопья белого пушистого снега. Снежинки оседали на ветвях деревьев, толстым покровом ложились на крыши автомобилей, заметали дорогу. Всё кругом было белым-бело.

Я шёл в школу по узкой заснеженной тропинке, кое-как протоптанной ранними пешеходам. Идти было тяжело. Снег был прямят слабо. Ботинки постоянно в нём увязали.

Злобно матерясь себе под нос, владельцы автомобилей усердно работали щётками. Люди старательно очищали своих железных коней от нападавшего за ночь снега.

Я пришёл в школу. Переоделся, пошёл на урок.

Сумерки постепенно рассеялись. Из светло-фиолетового небо стало сначала белёсым, а потом и кипенно-белым.

Снег продолжал идти. Белый ковёр быстро покрывал собой школьный двор, заваливал пешеходные тропы.

Два дворника со снегоуборочными лопатами изо всех сил пытались разгрести заваленные сугробами дорожки. Им это не удавалось.

Пока эти двое заканчивали с одним участком дороги и переходили к следующему, – тот, что уже был очищен, тут же заметало снова. Тогда они вздыхали, возвращались назад и по второму разу чистили один и тот же кусок тропы. Это был воистину сизифов труд.

Второй урок закончился.

Точно помню, это была математика. Занятие проходило на третьем этаже, в тридцать шестом кабинете.

Протискиваясь между тесно расставленными партами и навьюченными тяжеленными рюкзаками неуклюжими одноклассниками, я неспешно выполз в коридор.

Следующим уроком у нас в расписании значилась литература.

Я небрежно швырнул портфель на пол прямо возле дверей кабинета Снежаны Владимировны и как ни в чём не бывало пошёл по коридору.

Стояла большая перемена. Времени было достаточно, и мне хотелось немного размять ноги.

Я прошёл весь коридор до конца. Заглянул в сортир.

В сортире на третьем этаже во время перемен часто собирались гламурные мальчики с гомосексуальными наклонностями. Собирались они там, разумеется, не просто так.

Эти парни постоянно занимались анальным сексом в туалетных кабинках.

Но если бы только это!

Они ведь не просто занимались там сексом! Они собирались возле висевшего над умывальником зеркала. Там они раздевались друг перед другом, а затем начинали друг друга лапать. Некоторые из них усаживались на подоконник, спускали штаны и нижнее бельё, а затем напоказ мастурбировали перед своими товарищами.

И да, разумеется, все свои действия эти товарищи громко комментировали вслух. Притом комментировали иногда в таких выражениях…

Короче, такие выражения даже я здесь приводить не осмелюсь.

У этой публики правилом хорошего тона было страшно орать в тот момент, когда заканчиваешь публичную мастурбацию.

С этим, кстати, был связан один забавный случай.

Вот, помню, сидим мы как-то на уроке русского языка.

Точнее, по расписанию-то уже перемена, но нас Снежана Владимира у себя задержала и не отпускает.

Так вот, диктует Снежка задание нам на дом, диктует себе задание… И тут раздается громкий, на всю школу, пронзительный крик: «Я-я-я конча-а-аю-ю-ю!».

Мы все многозначительно переглядываемся. Училка отрывает глаза от учебника, так же многозначительно смотрит на нас, а потом и говорит эдаким успокаивающе-равнодушным тоном: «Не обращайте внимания! Это крысы под полом пищат!».

Естественно, в классе тут же поднялась волна дикого хохота.

Хорошая была волна. В окнах тогда стёкла задрожали.

Да, весёлые парни собирались в том сортире...

Вместе с ними я провёл немало времени. И время это я провёл отлично.

С такими-то товарищами заскучать было просто невозможно. Хорошие были ребята.

Помню, было время, когда я почти каждый день заходил к ним в сортир.

Вальяжно открывал дверь, строил томный пресыщенный взгляд, после чего неспешно вплывал в комнату. Я оглядывал раздетых и полураздетых мальчишек, здоровался со всеми, спрашивал про их жизнь. Я отвешивал парням щедрые комплименты, хищно тискал их за отъеденные на чипсах и шоколадках бока.

Мальчики картинно и приторно закатывали глаза от удовольствия, благодарили меня безо всякой меры и лезли ко мне целоваться. Затем кто-то из них начинал аккуратно расстёгивать пуговицы на моей рубашке, стаскивать с меня сорочку, а затем и штаны.

Я выбирал себе какого-нибудь паренька поприличнее, крепко прижимал его к себе, размашисто и грубо лапал, говорил пошлости, а затем уводил в дальнюю кабинку и там делал с ним всё, что хотел.

Впрочем, хотел я не так уж многого.

Да, вот такая вот публика собиралась в мужском туалете на третьем этаже.

В наших школьных туалетах вообще постоянно собирался народ.

И кстати, должен вам сказать: те ребята, что набивались в сортир на третьем этаже, – это ещё публика приличная.

Совсем другой контингент собирался в мужском туалете на четвёртом этаже. Там постоянно тусовались наши местные нарики, те самые объебосы.

Помню, зашёл я как-то в этот сортир.

Как зашёл, так сразу чуть не сдох от удушья. Всё помещение было затянуто густыми клубами табачного и анашного дыма. Накурено было – хоть топор вешай. Страшно воняло растворителем, клеем «Момент», бензином и ещё какой-то гадостью.

Вся каморка была под завязку забита тощими, неопрятно одетыми юношами явно наркоманского вида. У всех измождённые лица. Кожа землистого оттенка. Щеки впалые, как у заключённых Бухенвальда. Огромные серые мешки под стеклянными глазами. Высохшие облупившиеся губы телесного, а не розового цвета.

В том сортире постоянно вертелись разные барыги. Сбывали товар.

Впрочем, тут надо сделать одно уточнение.

В 737-й школе каждый туалет состоял из двух каморок. В первой находился умывальник с зеркалом, а во второй – туалетные кабинки.

В школе 1497, в принципе, было то же самое. Только туалеты там были попросторнее, а потому в первой каморке помещалось сразу несколько умывальников.

Ну так вот. Наркоманы занимали только первую из двух каморок того злосчастного сортира. Они тусовались возле умывальника. На вот на унитазах сидели фашисты.

Да, второю половину этого сортира облюбовали для своих сборищ наши гитлеропоклонники.

Целыми днями они сидели там на поломанных унитазах, курили траву и спорили о том, происходят ли русские от атлантов или же от древних греков.

Школьная администрация закрывала на всё это глаза.

Оно и понятно: все эти фашисты, наркоманы и фашисты-наркоманы были, в сущности, людьми совершенно безвредными.

Пожалуй, единственная связанная с нашими арийцами проблема была в том, что эти гады довольно быстро все стены в сортире расписали своими лозунгами. И символикой тоже.

Только на этот счёт администрация иногда предъявляла им претензии.

Нехорошо, дескать. Только-только ремонт сделали. Вот будет внеплановая проверка, зайдёт в сортир проверяющий, увидит, – и что мы ему на это скажем?

Это был единственный проблемный момент во всём деле. В остальном администрацию всё устраивало.

Мужской туалет на втором этаже тоже никогда не пустовал. Там постоянно околачивались мелкие воры, собирались картёжники, пьяницы, прогульщики и просто любители потрепаться ни о чём.

Атмосфера там, надо сказать, была довольно целомудренной.

Ну, по сравнению с атмосферой в других сортирах, конечно.

Мальчишки постоянно резались в карты.

Роль карточного стола исполнял тогда низенький белый подоконник, страшно узкий и неудобный. Вокруг него постоянно толпился народ.

В карты в основном играла малышня. Большинству игроков было лет по десять-двенадцать. Встречались и девятилетние, и даже восьмилетки.

А вот людей старше двенадцати я там видел лишь дважды. Один раз я там повстречал тринадцатилетнего шкета, в другой – четырнадцатилетнего подростка. Но вообще старшие у нас не очень-то любили карточную игру.

А вот малышня постоянно забавлялась игрой в карты.

И в кости тоже, кстати. Их бросали на том же самом подоконнике, где раскладывались карты.

Играли ребята страстно.

Играли в основном на всякую мелочь.

Как я уже говорил, в туалете постоянно тусовались мелкие воры.

В основном это были шкеты лет десяти-двенадцати. Особенно мне запомнился один из них.

В первый раз я его повстречал весной четырнадцатого.

Я как раз стоял возле того самого туалета на втором этаже. Разговаривал с одним товарищем.

И тут вижу: открывается дверь с лестницы и на этаж входит этот самый шкет. Я на него сразу внимание обратил!

Одет он был неброско: когда-то белые, но теперь посеревшие от старости массивные кроссовки на чёрный носок, мешковатые спортштаны чёрного цвета с двумя болтающимися при ходьбе хлястиками спереди, оранжево-алая как советский стяг футболка, съехавшая набок тёмно-зелёная бейсболка с толстым изогнутым козырьком.

Лицо у него было круглое, как блин, и плоское, как тарелка. Очень пухлые щеки. Вот реально со спины видны. Глазки мелкие, бегающие. По лицу быстрыми, едва уловимыми па взгляд молниями проскальзывали нервные тики. Рот был маленький, почти незаметный. Так, щель в полу, а не рот. Губы тонкие и бесцветные.

Кожа на лице имела нездоровый желтоватый оттенок. Такой обычно бывает у рано начавших курить мальчиков.

Роста паренёк был небольшого. Метр тридцать пять, не больше. По телосложению – слабак. Дрищ, как у нас говорили. Хлюпик.

Ручонки у него были тонкие, как две плети, и вялые, как две дохлые рыбины. Его хилые, никогда не знавшие гантелей и отжиманий трицепсы к тому времени уже плотно обросли весело колыхавшимся при ходьбе нежным жирком.

Под майкой проступал небольшой животик.

У этого парня жир накапливался внизу живота. Пузико поэтому хоть и было невелико, всё равно выглядело обвислым.

Когда мальчишка подошёл немного ближе, я смог разглядеть его задницу. Она была относительно небольшой, но при этом отличалась удивительно правильной круглой формой. Хорошая была задница.

Походка у парня была наглая, размашистая и при этом какая-то нервная.

Короче, по всем признакам было видно, что он ворюга.

Парень зашёл в туалет и сражу же заговорил там с одним своим товарищем. Даже дверь за собой не закрыл.

Манера разговора у этого товарища была специфическая. Он постоянно ошибался, заикался и шепелявил. Глаза у него постоянно бегали по сторонам. Когда мы говорили в помещении, мне казалось, он высматривает что-то в углах комнаты. В лицо собеседнику он не смотрел никогда.

А ещё шкет много матерился. Вот прямо двух слов без мата связать не мог, падла.

– Калосе, ну эт… – начинал он рассказывать о своей новой краже и тотчас запинался, впадал в ступор, думал о чём-то, а затем продолжал. – Блядь, сука, как ехо там, нахуй… Сука, бля!.. Калосе, иду я в ма-а-ака-а-си-ин… И-и-иду, блять, захозу, нахуй, кассил видит меня, пидолас, блядь, смотлит, сука… – тут он опять запинается, но на сей раз довольно быстро вновь ухватывает нить рассказа. – Ка-а-ак су-у-ука-а-а, блядь, смотлит! – внезапно вскрикивает мальчик, выкатывая глаза так, что можно подумать, будто у него болезнь Боткина. – Иду я, блядь, по колидолу мезду стеллазами. Иду, блядь, сука, иду… – новая пауза. – Кетсюп визу, сука, блядь, – на сей раз заговорщическим тоном говорит мальчишка, хитро потирая свои мокренькие ладошки. – Хватаю нахуй кетсюп аккуратненько так и за пазуху в калман его себе кладу нахуй, блядь. У-у-уф, к выходу иду нахуй, и тут плодавец на меня так смотлит, как сокол, блядь, блядский нахуй, а я как нахуй испухался, блядь, да как побежал, нахуй, сука, и кетсюп у меня в станах нахуй трясётся. Во со мной сто нахуй сёдня приклюсилось, блядь, нахуй! А кетсюп я тот назуй выкинул, блядь, в помойку, блядь, нахуй, потому что он нахуй плослоченный был, блядь, нахуй!

– Забавная история, – снисходительно произнёс я, заглядывая в сортир через дверной проём.

– А-а-а то-о-о ка-а-ак зе-е-е на-а-ахуй интеле-е-есная! – громко прошипел мальчик, всплеснув руками. – Плодавец, блядь, сука, нахуй, блядь, ёбаная! Пидолас, блядь, в лот ёбаный нахуй!

Так этот парень разговаривал всегда.

Учился он плохо. Занятия часто прогуливал. Вообще в школу он ходить не любил.

Гораздо больше ему нравилось слоняться по рынкам и вокзалам, торговым центрам и бутикам. Там он воровал.

Тащил этот парнишка всё, до чего мог дотянуться и что мог унести. Он мог утащить чужой багаж с вокзала, вынести пятьдесят плиток шоколада из какого-нибудь супермаркета, похитить свежую рыбину с прилавка зазевавшегося базарного торговца. И да, конечно, при каждом удобном случае он лазил по чужим карманам и сумкам в поисках заветного бабла.

И знаете, этот товарищ мог бы очень хорошо жить, если бы всё наворованное оставлял себе.

Но не судьба!

Шкет был тониным рабом. Ходил он тогда в третьей категории. Там он, собственно, и остался навсегда. Выше не поднялся.

А не поднялся вот почему.

Здоровье своё парень не щадил.

Когда мы с ним познакомились, ему было всего десять лет от роду, а он уже курил по две пачки «Беломора» в день, много пил, прочно сидел на винте и часто жрал бутират. Разумеется, на его здоровье это не могло не сказаться.

Впрочем, умер он вовсе не от передоза и не от рака лёгких.

Смерть его была сущим курьёзом.

В июля пятнадцатого года шкет пошёл со своими друзьями на Москва-реку. Искупаться ребятам захотелось.

Друзья эти все сплошь были закоренелые ворюги. Такие же, как и он сам.

Короче, пришла вся ватага на пляж. Пляж был дикий, необустроенный. Из посторонних никого там не было.

Мальчишки расположились на песке. Достали водку, достали наркоту. Принялись бухать и дуть, что было мочи. Напились как следует, обдолбались по самое не балуйся. Полезли в реку купаться.

Короче, утонул тот мальчишка в реке.

На его похороны собралась туча народа. Были там и Тоня Боженко с Юлькой Аввакумовой.

Аввакумова мне рассказывала вот что. Когда гроб уже опустили в могилу и начали эту самую могилу землёй засыпать, всё время молчавшая до того Тоня пустила скупую слезу и со сдержанной горечью в голосе важно изрекла: «Он мог бы стать настоящим вором!».

Кстати, матушка у парня была очень приличной женщиной.

Я прекрасно её запомнил. Слегка упитанная блондинка тридцати лет с очень добрыми, по-детски наивными зелёными глазами.

Говорят, она никогда не надевала штаны. Всегда ходила в длинных юбках.

Охотно верю. Я её, во всяком случае, в брюках или джинсах не видел ни разу.

На голове она всегда носила косынку.

Знаете, такие косынки женщины обычно надевают когда идут в церковь.

Косынку она носила не просто так. Эта женщина взаправду посещала церковь чуть ли не каждый день. Говорила, молится за грехи. Не только за свои, но и за чужие.

Добрая была женщина. Всем помогала. В благотворительных акциях участвовала постоянно.

А ещё она часто пекла пирожные, приносила их в школу и раздавала нашим ребятам. Просто так, даром.

Добрая была женщина. У нас её все любили.

Человеком она была очень мягким. Сыну своему ничего не запрещала. Ко всему прочему она была матерью-одиночкой. Много работала. С воспитанием собственного ребёнка она явно не справлялась.

И мальчика воспитала Тоня.

Ну, а уж к чему такое воспитание привело, – это вы уже знаете.

После смерти сына мать долго горевала. Года два не снимала траур.

Но потом как-то приободрилась, вышла замуж во второй раз, снова родила мальчика. Сейчас он уже пошёл в детский сад при нашей школе. Мать его снова печёт пирожные и приносит к нам в школу. На радость новым поколениям протоновцев.

Такие пироги.

Однако вернёмся к делу.

Мелкие воры вроде того парня постоянно приносили в сортир небольшие суммы денег и всякую жратву. Всё это становилось предметом азартной игры.

Играли на деньги, на шоколадки, на чипсы. Ставки, как правило, были невысоки.

Но тут дело такое. Играешь себе, играешь, ставки приличные, вроде.

Вот проиграл ты пятьдесят рублей.

«Ничего, – говоришь, – завтра отдам!».

Опять играешь. Опять пятьдесят рублей проиграл. И так двенадцать раз за день.

Потом на следующий день в сортир приходишь. Опять играешь.

– А деньги? – тебя спрашивают.

– Завтра отдам! – отвечаешь.

Опять играешь весь день. И проигрываешь, вроде, всякий раз немного: то по сто рублей, то по пятьдесят. Да только вот к концу дня уже тысяча набирается, а то и две или три.

И так ты каждый день ходишь в сортир, играешь, а долг всё растёт.

И вот, наконец, приходишь ты однажды в туалет поиграть, а там тебя твои компаньоны встречают злые-презлые. Подходят к тебе, значит, и говорят: должен ты нам, братюня, сто тысяч рублей.

И хорошо ещё, ежели сто тысяч. А то ведь бывает, что человек должен и двести, и триста.

И вот завести тогда человек за голову и говорит: «Боже, как же я этот долг-то верну, а?!».

Горюет он, думает, а затем идёт к Тоне Боженко да и занимает у неё денег, чтоб карточный долг отдать. И становится человек рабом.

И ведь происходит всё это очень быстро. В этом туалете такие шулера вертелись, что у них и сам чёрт бы не выиграл.

А ведь некоторые товарищи втягивались в игру по-крупному.

Они так же как и все начинали с мелких ставок: играли на сторублёвки да на шоколадки. Но со временем азарт от подобной игры пропадал. Игра становилась рутиной. Сердце остывало и больше не трепыхалось от волнения. Азарт пропадал. Игра делалась скучной.

Для того, чтоб вернуть азарт, эти ребята начинали поднимать ставки.

И вот они уже играли на собственные шмотки, на телефоны, на компьютеры, на прочую дребедень. Они играли и проигрывали. И продолжали играть.

Рано или поздно наставал черёд семейной собственности, и тогда они проигрывали мамины украшения, отцовский автомобиль, мебель из собственной квартиры, а затем и саму эту квартиру.

Те, кто выигрывал, правда, частенько оказывались в затруднительном положении: машину или квартиру ты вроде бы выиграл, а вот забрать свой выигрыш как будто не можешь.

Но и здесь находились лазейки.

Вот проиграл, допустим, кто-то родительскую квартиру. Отдать её сейчас он не может. Поэтому уплата долга переносится до того времени, пока квартира не перейдёт в собственность должника.

Дескать, когда родители скончаются, а парень вырастет, – тогда и вернёт старый долг. Ну, а до тех пор пусть живёт на своей жилплощади.

С автомобилями было сложнее. Сам помню, как один товарищ из трушнической параллели продул в карты автомобиль своего отца.

Это был старый Жигуль, модель ВАЗ-2104.

Автомобиль выиграл Ден Крыса.

Сначала Денис сказал, что машина ему, дескать, сейчас не нужна. Пускай твой отец катается пока на ней в своё удовольствие, а мне как понадобится, ты мне машинку и подкатишь.

Через полгода машина Крысе понадобилась. Притом срочно и на неограниченное время.

И что бы вы думали?

Несчастный должник был вынужден угнать машину собственного отца.

Притом он ведь не просто её угнал!

Он отогнал эту колымагу в дальнее Подмосковье и спрятал её на какой-то заброшенной стройке.

Затем парень начал искать похожий автомобиль.

Поиски увенчались успехом. Где-то через месяц он отыскал в одной подмосковной деревне Жигуль такой же точно модели. Вышедшую из строя машину бывший хозяин бросил прямо на обочине просёлочной дороги.

Глубокой ночью задолжавший шкет подобрался к брошенному автомобилю и тихо свинтил с него номера.

Правда, была здесь одна проблема. Та машина, с которой парень отвинтил номерные знаки, была бирюзовой. А вот угнанный у родного отца автомобиль был цвета фиолетового.

Ну, что уж тут делать, – пришлось угнанную машину перекрасить.

Когда краска высохла, мальчишка прицепил на отцовский Жигуль новые номера.

Затем парень опять сел за руль и перегнал машину в другой район Подмосковья. Там посреди леса стоял старый, воздвигнутый ещё при советской власти деревянный гараж. Туда он и поставил проигранную им колымагу.

С тех пор Крыса регулярно на этой машинке катается. Когда ему надо куда-то съездить, он садится на электричку, едет в дальнее Подмосковье, идёт в лес, выкатывает машину из гаража и едет куда ему захочется.

Правда, по большим шоссейным дорогам Крыса на этой машине ездить не любит. Да и в городскую местность старается особо не заезжать. Мало ли что, машина-то краденная. Да и водительских прав у Дена до сих пор нет.

Так что катается Дениска на этой машине в основном по просёлочным дорогам. По деревням, гад, ездит.

Дела там, говорит, у него там какие-то имеются. Вся школа, честно сказать, гадала в своё время, какие это такие у него там дела. Что только ни думали. Одни говорили, что разбойничает на дорогах парень, другие – что наркоту оптом возит. Некоторые и вовсе поговаривали, что где-то в провинции у него есть любовница и незаконнорождённый ребёнок. Возможно, что и не один.

Как бы то ни было, точно мы этого не знаем.

Но факт остаётся фактом: вот уже несколько лет Крыса регулярно куда-то на этой машине ездит. Обычно он жто делает на выходных. Чаще всего между поездками проходит от двух недель до двух месяцев. Иногда выезды случаются чаще.

А вот в девятнадцатом году Крыса целых шесть месяцев никуда не ездил. Скатался пару раз в начале года, а потом ещё в марте месяце, и всё, – в следующий раз только в октябре поехал.

Сейчас опять, вроде, в график вошёл. Каждые две недели машину из гаража выкатывает.

Может, и узнаем мы когда-нибудь, куда он всё-таки на этой машине ездит.

Ох, надеюсь, узнаем когда-нибудь…

Кстати, тот парень, который сначала проиграл, а затем угнал отцовскую машину, в конечном итоге рассказал своему папе про то, куда делась с таким трудом выкупленная колымага. Отец, как говорят, не расстроился. В полицию, во всяком случае, о пропаже заявлять не стал. Угнали, дескать, машину, и ладно. Зато карточный долг погасили.

Тогда всё закончилось хорошо. Но так бывало далеко не всегда.

В том школьном сортире подчас собирались очень азартные люди. Когда проигрывать уже было нечего, они ставили на карту собственную жизнь. И проигрывали её, разумеется.

А тот, кто проигрывал свою жизнь, становился рабом того человека, которому он эту жизнь проиграл. Правда, чаще всего оказывалось, что тот, кому парень проиграл свою жизнь, тоже кому-то должен. Ну, а уж этот кто-то в свою очередь должен был Тоне.

Так и получалось, что несчастный становился рабом Тони Боженко в уплату чужого долга.

Впрочем, проиграть свою жизнь – это ещё не самое страшное.

Один парень как-то родную мать проиграл.

Правда, тот человек, которому он её проиграл, всё равно остался неудовлетворённым, поскольку забрать собственный выигрыш так и не смог, несмотря на все старания.

Изрядно намаявшись с таким выигрышем, он покумекал немного да и решил сбагрить ненужную вещь Тоне Боженко. В её-то большом хозяйстве любая дрянь сгодится!

Короче, продал он чужую мать за бутылку рома. Антонина заплатила ему с радостью и почти не торгуясь.

Впрочем, это уже из области курьёзных происшествий.

Так-то в туалете в основном на шоколадки играли.

Но вообще у нас в школе случалось всякое.

Помимо картёжников в том сортире собирались ещё пьяницы, прогульщики и просто любители поболтать. Эти-то вообще ничего плохого не делали.

Пьяницы использовали сортир для того, чтобы нажраться. Как правило это были шкеты лет двенадцати-четырнадцати. Иногда попадались одиннадцатилетние.

Помню, как эти товарищи целой толпой деловито заходили в сортир. Без лишних задержек они сразу проходили в самую его глубину, рассаживались на унитазах, доставали из рюкзаков водку и начинали её глушить. Очень скоро они отрубались и после этого долго ещё могли дрыхнуть. При этом они разваливались на толчках в самых экстравагантных позах.

Прогульщики пережидали в туалете особо ненавидимые ими уроки. Больше половины из них спасалось в сортире от физкультуры.

Я могу понять этих людей.

Почти все, кто у нас прогуливал физкультуру, были учениками уже известного вам физрука Москоленко.

А он реально драл с нашего брата три шкуры!

Многие наши мальчишки выдержать такого не могли, а потому прятались от уроков физкультуры в туалете.

Обычно эти товарищи изнывали там от скуки. Чтобы хоть как-то развечть тоску, они постоянно болтали, иногда пробовали играть в карты и периодически лезли к пьяницам с навязчивыми просьбами угостить водкой.

Большая часть этих ребят надолго в сортире не задерживалась. Переждал ненавистный урок, – побежал себе дальше. Но некоторые торчали в сортире днями напролёт. Таких, правда, были единицы.

Были ещё болтуны. Эти просто любили заглянуть на переменке в весёлый тубзик. Узнать, какие дела нынче делаются. Посудачить о школьных новостях.

С первым же звонком на урок такие товарищи незамедлительно бросались вон из сортира и со всех ног мчались к себе в класс.

Что интересно, из всех, кто тусовался в наших школьных сортирах, самыми вредными учителя считали прогульщиков.

Да, именно прогульщиков!

Пьяниц, конечно, тоже не любили. Но не любили их вовсе не потому, что они напивались до скотского состояния. Пьянчуг недолюбливали за то, что они пропускали уроки.

На туалетные сборища фашистов и воров школьное начальство смотрело сквозь пальцы. Постоянные тусовки картёжников и наркоманов администрация не замечала в упор. На гомосеков всем вообще было наплевать.

И только с прогульщиками администрация реально боролась.

Боролась, конечно, довольно вяло, в основном руками дежурных.

Но ведь боролась же! Хоть как-то, но боролась!

Конечно, если совсем объективно говорить, то с пьяницами тоже вроде как борьба велась. Но это уже было совсем формально.

Наши учителя пьяниц всегда от простых прогульщиков отделяли. У нас считалось, что если школьник напился, то он вполне может пропустить урок.

Да, пьянство – это, безусловно, уважительная причина для прогула. Так, во всяком соучае, считала администрация нашей школы.

Но всё равно постоянные пропуски занятий даже в связи с уважительными причинами считались у нас нежелательными. Поэтому наши учителя регулярно советовали пьяницам не пить или хотя бы пить меньше.

В этом, собственно, и заключалась вся борьба с подростковым алкоголизмом.

Впрочем, если по вине наших алкашей случалось нечто уж совсем экстраординарное, – в рамках исключения их могли вызвать на воспитательную беседу.

Беседы эти проводила Нина Ивановна. Как они проходили, я вам уже ранее описывал. Повторяться не буду.

Но пьяниц на такие допросы третьей степени вызывали редко.

А вот обычные прогульщики из кабинета социального педагога не вылазили. Некоторых туда вызывали по три раза в неделю, хотя до полусмерти колотили не всегда.

А знаете, почему всё было именно так?

Я вам скажу, почему!

Наши учителя рассуждали так.

Если школьник любит Гитлера и ненавидит евреев, обносит чудие карманы, играет в карты на деньги, употребляет наркотики и занимается анальным сексом в школьном сортире, – то ничего страшного в этом нет.

Режим работы учебного заведения это всё вообще никак не нарушает. Следовательно, вреда от этого нет.

Ну, а раз вреда нет, так пусть себе развлекаются дети.

А если школьники прогуливают уроки, то что тогда?

Прогул – это, как известно, нарушение режима работы учебного заведения.

Следовательно, терпеть такое нельзя.

Пьяниц ещё можно пожалеть. У них уважительная причина для прогулов имеется.

А простые прогульщики что?

Они-то прогуливают просто из лености.

Следовательно, никаких оправданий у них быть не может. А значит, наказывать их надо, наказывать!

Всё, как вы видите, очень просто.

Однако вернёмся к делу.

Про то, какая публика собиралась в мужском туалете на втором этаже, я вам рассказал.

Мужской сортир на пятом этаже тоже, конечно, был местом примечательным. Там собирались наши школьные инкруаябли.

Однако же про этот сортир я вам расскажу когда-нибудь потом. Да и про самих инкруаяблей – тоже.

Что же касается женских туалетов, то про них я вам ничего поведать не могу. Не потому, конечно, что нельзя, а потому, что я про это дело ничего не знаю.

Так что придётся тебе, дорогой читатель, маленько подождать. А то когда ещё какая-нибудь протоновка напишет о своей школьной жизни и поведает в том числе и про те дела, которые творились и творятся в наших женских сортирах.

Это, вероятно, случится ещё очень нескоро. Так что запаситесь терпением.

А мы вернёмся к делу.

Короче, заглянул я тогда в сортир. Думал, там эти пидорасы трутся.

А вот нет же! Облом вышел!

Не было в туалете никаких пидорасов. И вообще там никого в тот момент не было.

Я расстроился. Пошёл обратно.

Иду я, значит, себе по коридору. Никого не трогаю.

И тут вижу: пять человек шеренгой выстроились возле стены. Стоят по стойке смирно.

Перед ними расхаживает туда-сюда Тоня. Сама она вся как бы наклонилась вперёд. Руки у неё за спиной. В аккуратный замок сложены. В правой руке зажата покрашенная в белый цвет металлическая труба. Выражение лица у неё при этом такое, что просто смотреть страшно: просто дьявол какой-то, ей-богу!

Ходит она туда-сюда перед строем. Походка у неё немного шаркающая, но ходит она быстро.

Так вот, ходит Боженко туда-сюда, и орёт что есть мочи на весь коридор:

«Запомните, сукины дети! Так, сами по себе вы просто куски дерьма.

Но если вы будете работать на меня день и ночь, рисковать ради меня жизнью, то вы станете кусками дерьма на палочке! А оттуда, глядишь, недалеко до того, что вы когда-нибудь станете леденцами!

Главное в жизни – работать!

Работать, как проститутка работает своей пиздой! А не чесать хуй, валяясь на диване.

Будете валяться на диване, – хуй отвалится! А потому – марш работать, ебаные мудаки!».

Я постарался как можно незаметней прошмыгнуть мимо, чтобы только Тоня не дай боже не обратила на меня внимания.

Дурак! Внимание бы она в любом случае на меня обратила. Такой уж я человек, что на меня вечно все обращают внимание. Особенно когда мне это совсем не нужно.

Когда я уже почти прошёл мимо, за моей спиной раздаося оглушительный свист. Я обернулся.

Тоня пристально смотрела на меня исподлобья. Правда, взгляд у неё был не насупленный, как обычно, а скорее заманчиво-многозначительный.

– Эй, паря, – она поманила меня указательным пальцем, – иди-ка сюда!

Я осторожно подошёл.

Боженко тут же придвинулась ко мне вплотную. Между нашими лицами было, наверное, сантиметров пять, не больше.

На меня в упор смотрели переливающиеся странным и пугающим блеском огромные серые глаза.

– Чего здесь ходишь, а? – резко и тихо, почти шёпотом спросила Тоня.

– Извините, – дерзко ответил я, глядя Боженко прямо в глаза.

Тоне нравилось, когда люди перед ней унижались: тупили взгляд, переминались с ноги на ногу, мямлили, извинялись, заискивали, рыдали.

Так они начинали. Самые слабые становились в конце концов на колени и начинали бить вредной девочке земные поклоны. Некоторые так увлекались самобичеванием, что впадали в натуральную истерику.

Когда я освоился в школе и понял это, то решил, что не доставлю злобной госпоже удовольствия видеть меня раздавленным.

Не сказав ни слова, Боженко ещё немного придвинулась ко мне, на сей раз согнувшись прямо над моим левым ухом.

– По-о-ошё-ё-ёл в жо-о-опу-у-у на-а-аху-у-уй! – протяжно и глухо заорала она во всю глотку.

От жуткого вопля в висевших на стенах коридора учебных стендах задрожали стёкла.

Я чуть не оглох от жуткого крика. Казалось, торнадо разыгрался прямо в моих ушах. Когда вопль стих, в голове ещё долго продолжало звенеть.

Слегка покачиваясь от полученного только что звукового удара, я пошёл прочь.

И только я приблизился к кабинету русского языка, как ко мне подошёл Миша Стефанко.

На нём была изысканная светло-коричневая рубашка с белыми пластиковыми пуговицами и тугими манжетами.

Поверх рубашки была натянута явно уже чересчур маленькая для Стефанко школьная жилетка. К жилетке была пришита наша школьная эмблема: рассекающая волны яхта. Располагался герб аккурат в районе печени, что было весьма символично. Эта чёртова эмблема давно уже сидела у нас в печёнках.

Узкие чёрные джинсы не слишком плотно обтягивали тонкие, но дряблые мишкины ноги. Штаны кургузо обвисали в районе задницы.

Да, зад у Миши был тощий.

Да, очень тощий.

Поэтому штаны и обвисали бесформенным мешком в области ягодиц.

Ягодиц-то на самом деле никаких не было!

Ну, почти.

На самом деле они, конечно, были.

Но размером они были таковы, что считай, их и вовсе не было.

У Дена Кутузова ягодицы были что спелые арбузы.

У Миши Стефанко – в лучшем случае манго.

На ногах у Стефика были модные кеды. Сами они все были чёрные, а вот подошвы и носы у них были белыми. Красивые были кеды. На мишиных миниатюрных ножках хорошо смотрелись.

В этой рубашке он выглядел как довольный советский школьник, только что убивший и ограбивший зазевавшегося гитлерюгендовца.

Щёки у него были такие пухлые! Короче, как посмотришь на него, – сразу всё ясно становится! Стоит перед тобой сытый, крепкий, довольный жизнью образцовый советский школьник.

Улыбается, красавчик! Гагаринской такой улыбкой улыбается!

А щёки, щёки-то какие!

Короче, пионер – всем ребятам пример!

Вот какой вид тогда был у Миши.

– Марат, – радостно улыбнулся Миша, – надо бы с тобой поговорить.

– Давай, говори! – весело ответил я.

Признаться честно, Мишу я в тот момент слушал вполуха.

– Да Тоня званый обед устраивает, – подмигнул мне Стефик. – Говорила, приходи с другом.

– А Денис для этих целей не годится? – малость настороженно спросил я.

– Ден там само собой будет, – спокойно ответил мне Миша. – Он же наложник!

– Я даже не знаю… – замялся было я, не зная, как бы повежливее отказаться.

– Да приходи, – махнул рукой Миша, – не бойся! В этот раз ничего не будет!

– Точно? – посмотрев Мише прямо в глаза, спросил я с очень серьёзным видом.

– Да точно, я тебе говорю! – опять отмахнулся Миша

Он явно старался не смотреть мне в глаза.

– Даже не знаю. Надо подумать… – сказал я, внимательно разглядывая старый паркет.

– Давай, приходи! – усмехнулся Миша, весело подтолкнув меня плечом в бок. – Раков поедим!

– Раков? – довольно переспросил я, хитро прищурившись. – Это можно…

И тут нам необходимо сделать одно небольшое отступление…

Многие москвичи (особенно те, что побогаче) считают, что пойманную в Москва-реке рыбу есть ни в коем случае нельзя. Она, дескать, вся больная, заражённая, радиоактивная и мутировавшая.

Терпеть я таких снобов не могу!

Просто ненавижу этих педантов!

Ненавижу этих вшивых интеллигентишек!

Да, я вам со всей откровенностью заявляю: люди, которые брезгуют рыбой из Москвы-реки, – мне не друзья!

Да, мне такие сволочи совсем не друзья.

И вам, дорогой читатель, надеюсь, тоже.

Все хорошие люди, которых я знал, не брезговали рыбой из Москвы-реки.

Да что там!

Они все поголовно эту рыбу за милую душу хавали, на все лады хвалили и просили ещё!

И я тоже рыбу из Москвы-реки много раз жрал. Уплетал за обе щеки каждый раз и всегда доволен оставался.

Так что ежели вам какой-нибудь унылый сноб с видом знатока будет говорить, что рыбу из Москва-реки жрать нельзя, – бейте его сразу в рыло. Этот человек – дурак и не понимает, что говорит.

Бейте его поэтому безо всякой жалости!

Получит разок-другой в глаз, – глядишь, и перестанет клеветать на нашу славную реку.

На самом деле в нашей Москва-реке обитает великое множество всякой полезной и очень вкусной живности.

Здесь водится форель, в изобилии встречаются щуки и сомы. Попадаются даже деликатесные угри. На дне живут речные раки раки и мидии. Острова и некоторые не слишком людные участки берега населяют бобры, ондатры и выдры.

Впрочем, об этих последних мы с вами ещё поговорим.

Обитающим в Москва-реке рыбам мы тоже уделим в будущем некоторое внимание.

Пока же остановимся на такой интересной теме, как раки.

Да, раки!

Что ни говори, а варёные раки – это совершенно отдельный разговор.

Знаете, есть в России такое выражение: показать, где раки зимуют.

О смысле его знают практически все, а вот о происхождении многие даже не догадываются.

Зимуют раки под камнями на дне водоёмов.

Так вот, в старые времена помещики заставляли своих крепостных нырять зимой в проруби, опускаться на дно и этих самых раков оттуда доставать. Раков потом варили и подавали на барский стол в качестве деликатесного блюда.

Добрая традиция не была забыта и в наше время. Во всяком случае у нас в школе.

Антонина Боженко всю зиму заставляла своих рабов нырять в прорубь за раками.

Не столько потому, что раков было нельзя купить (купить их как раз было можно), но потому, что ей просто нравилось вот так наказывать своих рабов.

Раньше я часто гулял возле реки. В том числе, конечно, и в зимнее время года. Мне поэтому частенько приходилось видеть, как происходила этого рода экзекуция, столь любимая Тоней и ненавидимая рабами.

Мальчишки-рабы приходили к полынье.

Полынья была столь узкой, что даже и ребенку протиснуться туда было нелегко

Один из них раздевался до трусов.

Затем мальчишка, весь трясущийся от холода и ветра, неустанно переминаясь на обжигающем снегу, брал бутылку рома «Аллигатор-олигарх» (про него я вам ещё расскажу дальше) в свои слабые дрожащие руки и делал несколько глотков прямо из горла бутылки.

Считалось, что ром помогает не замерзнуть.

Потом он одевал очки ныряльщика и медленно залезал в прорубь.

Нашему герою приходилось нырнуть на глубину в несколько метров, порыться под камнями, лежащими на дне реки, достать оттуда раков (если они там, конечно, есть), а затем вынырнуть назад. Нырять приходилось до тех пор, пока не получалось наполнить хотя бы одно ведро раками. На это нередко уходил целый день.

Тоня невероятно гордилась тем, что «у нас за эту зиму почти никто не умер», хотя самим рабам на подобных заданиях было в высшей степени невесело.

Естественно! Перспектива сгинуть в пучине ради раков, которые всю зиму подавались у Антонины к ужину, мало кому была приятна.

Впрочем, находились и те, кто сам решался на опасную работу.

Очень многие рабы сами специально напрашивались на участие в ловле раков, желая добыть себе снисхождение в глазах начальства. Добиться этого им удавалось нечасто.

Сама Тоня любила своих рабов стимулировала довольно жёстко.

Да, она этих балбесов именно стимулировала!

Сама она, должен заметить, очень любила это слово, – стимулировать. Она постоянно его использовала. И при этом никогда не забывала лишний раз напомнить о его происхождении.

Оно и понятно: глагол «стимулировать» происходит от латинского stimulus.

А stimulus, если кто не знает, – это такая палка для битья людей. С её помощью римские офицеры своих солдат стимулировали.

Об этом мы, впрочем, ещё поговорим.

Пока же вернёмся к ракам.

Помню я одну из своих прогулок по льду Москва-реки.

Самая середина января 2016-го. В Москве стояла отличная погода.

Обычно в январе и первой половине февраля у нас в городе стоят крепкие морозы.

В это время у нас здесь очень красиво: все небо стоит чистое-чистое, а цвет его становится не бледно-голубым, как это бывает летом, а глубоким и очень насыщенным голубым, будто все оно – один огромный сапфир.

Не передать, пожалуй, какое же у нас чистое в Москве небо в январе месяце. Никогда в жизни не видел более чистого, более глубокого голубого неба.

При этом, конечно, светит яркое солнце. Его лучи падают на кристально-чистый снег в парке, на машины, на дома. Солнце освещает все кругом, проникает в окна, а уж в парке оно делается и вовсе вездесущим.

А ночью, когда мороз опускается до минус тридцати или даже до минус сорока, то гулять под таким небом – одно удовольствие. Небо над головой чистое-чистое, черное-черное, а потому на нем можно видеть звезды. Холод в это время такой, что начинает казаться, будто все вокруг, – и деревья, и фонари, и дома, – аж звенит от него. Снег под ногами в такую погоду хрустит так, что даже вести беседу на прогулке нельзя. Хруст снега заглушает собеседника.

Вот именно в такую погоду (на улице было градусов пятнадцать ниже нуля) шел я по льду Москва реки, никого не замечая.

Я наслаждался солнцем, которое светило мне в лицо, слушал хруст снега и совершенно не смотрел по сторонам.

В этот момент я услышал крик: «Эй, Марат! Привет, иди сюда!».

Я посмотрел налево и понял, что совершенно замечтался и не заметил рабов.

Они собрались возле лунки и готовы были нырять за раками.

Как только я это осознал, – сразу же направился к ним. А дальше между нами завязался такой вот разговор.

– Привет, ребята! Опять раков ловите? – спросил я.

– Раков, Марат, раков! – сказал один из них. – Эта Антонина жрет в три горла. По сравнению с ней Три Толстяка как один!

– Ром будешь? – спросил другой.

– Прости, но я не пью, – ответил я.

– Как? Совсем не пьешь? Даже перед школой? – в изумлении спросил тот.

– Даже перед школой, – отвечал я.

– Это плохо. Я вот всегда перед школой рюмочку-две рома выпиваю. Очень хорошо для сердца, говорят, – сказал один из них.

– Да, Марат! Тебе надо обязательно пить ром! Все хорошие мальчики в твоем возрасте пьют ром. А мой брат, который в одиннадцатом классе учится, каждый день почти полбутылки рома выпивает. Но он предпочитает «Мумию»… – сказал один из рабов.

– Я не буду пить! – отрезал я.

– Как знаешь… – с грустью в голосе ответил один из них, после чего начал раздеваться.

Очень скоро один из моих собеседников почти полностью разделся, обнажив свое довольно пухлое тело.

Он постоял секунд десять раздетым на голом снегу, надел очки ныряльщика, выпил еще одну рюмку рома, а потом запустил в лунку сначала одну ногу, потом вторую, потом просунул туда живот и грудь, скрывшись, наконец, под водой полностью.

Примерно через минуту из лунки сначала показались две руки, в каждой из которых было по одному большому раку. Потом вылезла голова.

– Нахуй эту Тоню с ее ёбаными раками! Давай сами этих раков сожрем! – крикнул вынырнувший ловец раков.

– Иди нахуй, хуй! Нам еще целое ведро наловить надо! – ответил ему товарищ, стукнув его как следует по голове.

После такого удара ныряльщик обратно погрузился под воду и начал недовольно пускать воздух со дна, хотя через минуту он показался снова, держа в руках уже одного рака.

– Нахуй его! Давай сожрем! С ромом будет самое то! – опять начал свое ныряльщик.

– Пошел нахуй, сука! – сказал ему друг, выхватив из руки добытчика рака и положив его в ведро. – Ныряй глубже, как в пизду!

Ныряльщик снова погрузился в тёмные воды Москва-реки, которые были таковыми вовсе не потому, что были грязными, нет (в январе прозрачность вод в Москва-реке наивысшая), но потому, что

Воды, должен сказать, тёмными были совсем не от грязи. Напротив, в январе месяце вода в Москва-реке почти всегда на удивление чистая и прозрачная. Просто из-за толстого льда, покрытого сверху еще и слоем снега, солнечный свет до воды не добирался.

Честно говоря, я сам никогда не понимал, как же ныряльщики за раками хоть что-то видят в глубине. Там было темно как в бочке.

Словом, некоторые из них ныряли с каким-нибудь фонариком, облегчая себе работу.

Надо сказать, многие рабы делали все возможное для того, чтобы упростить себе жизнь и ловлю раков, которая в своем неприкрытом виде могла стать причиной смерти для них.

Так, некоторые товарищи привязывали к своим конечностям веревки, с помощью которых возможно было вытащить их из проруби.

Была у нас ещё история, связанная с одним мальчиком из достаточно обеспеченной семьи.

Мальчик этот ненароком угодил в рабство, но все же смог устроиться на нетрудную работу хлебореза на кухню Антонины.

Однако же этот шкет был замечен в краже куска хлеба. В качестве наказания его послали ловить раков.

Так вот, родители мальчика-хлебореза очень позаботились о его здоровье, а потому купили ему профессиональный акваланг и плавательный костюм, который должен был защищать его от холода.

Когда мальчишка припёрся на лед реки и начал перед рабами хвастаться своим новым аквалангом и плавательным костюмом, то всем остальным рабам стало невероятно завидно, а один из них не выдержал, схватил акваланг и начал его ломать, страшно при этом крича:

«Вот тебе, хуесос сраный! Ненавижу, ненавижу, блядь, акваланги!

Все аквалангисты – пидорасы, гомосеки, петухи!

Ненавижу геев! Ненавижу аквалангистов! Все вы сволочи, скоты, уроды! Вам хорошо, а мы что, замерзать должны насмерть!

Нет, не надо: сами вы должны сдохнуть нахуй, как мы дохнем. Все мы должны сдохнуть нахуй! Чтоб ты утонул нахуй, мальчик с аквалангом и средним образованием!

Ты гнида, ты урод, ты скотина, ты меня не уважаешь, петух с аквалангом.

Ненавижу акваланги! Ненавижу, блядь, аквалангистов.

Этих пидорасов акулы ебать должны! Да, чтоб тебя акулы выебали, мудак, хуесос сраный. Чтоб ты сдох, сволочь!».

Потом он схватил акваланг да и выкинул его в лунку.

После этого дебошир схватил бутылку рома и начал пить из нее залпом прямо из горла, но выпить много не сумел, так как алкоголь очень скоро вызвал у него сильнейшую рвоту. Ну, а поскольку перед тем он как следует поел в «Макдоналдсе», то рвота была особенно мерзкой.

Разумеется, никакой подходящей тары для рвоты поблизости не нашлось. Кроме, пожалуй, ведра с раками. Впрочем, другие рабы, видя истерику своего компаньона, это последнее предусмотрительно убрали от него подальше.

Короче, вырвал хулиган прямо в лунку для ныряния.

После этого, очевидно, никто нырять туда уже не захотел, а потому дебошира заставили в итоге пробивать новую лунку.

Это было жестоко. Толщина льда в том году достигала сорока пяти сантиметров.

Акваланг, надо сказать, не просто достали со дна, но и использовали еще несколько лет, хотя пользовались им теперь все по очереди, – повредить его слишком сильно хулиган не сумел.

Собственно говоря, ловля раков продолжалась всю зиму.

Прекращалась она лишь по наступлению весеннего ледохода.

К марту месяцу это занятие делалось ещё более опасным.

Лед к тому времени становился уже более рыхлым, пропитываясь речной водой. Стоять на нем было небезопасно.

Я до сих пор не могу забыть, как стал свидетелем одной мартовской картины на реке: на рыхлом и непрочном люду была видна лыжня, которая обрывалась огромной прорубью. Из проруби торчали лыжные палки.

Поскольку ловить раков в марте было уже не слишком безопасно, рабы шли на всякие хитрости.

Так, можно было видеть такую картину.

Один из рабов выходил на рыхлый лед, а затем шёл по нему до центра реки. Примерно на середине он останавливался и начинал орать: «Всё, блядь! Тону, нахуй!».

Именно так рабы узнавали, на какое расстояние можно зайти на лед, не опасаясь под него провалиться.

Примерно так и проходила зима для храбрых ныряльщиков за раками.

Однако вернёмся к делу.

Как вы уже поняли, Тоня Боженко устраивала в своём доме очередной званый обед.

Вообще про то, какие она в своё время давала званые обеды, я вам ещё расскажу дальше. Торжества были такие, что просто закачаешься.

Но об этом несколько позже.

Итак, Тоня устраивала званый обед.

И притом не простой, а с раками!

В наших глазах это многое значило!

И Мишутка был на этот званый обед приглашён. А меня он пригласил за компанию.

Ну и как по-вашему, мог я от подобного предложения отказаться?

  Глава третья. Молодая барыня.

Мрачная фигура Тони Боженко, вне всякого сомнения, пугала.

Пугала, признаюсь, не на шутку.

И притом пугала она совсем не так, как, например, фигура той же Сони Барнаш. Эта последняя на многих наводила просто иррациональный ужас.

Во многом этому способствовала внешность. Точнее, не внешность даже, а скорее чудовищный контраст между внешностью и содержанием.

Соня была красива. Она была просто невероятно красива.

Эта девушка обладала какой-то особой, очень загадочной и притягательной красотой. Это была красота воистину потусторонняя.

Тут надо кое-что пояснить.

Не секрет, что девушки бывают красивы по-разному.

Есть девушки, красивые очень простой, здоровой, очень жизненной красотой.

Таких очень много. Они попадаются повсюду. Их можно встретить во всех профессиях и во всех общественных слоях. Среди них попадаются колхозницы и топ-модели, олимпийские чемпионки и домохозяйки.

Такие девушки просто сверкают здоровьем. Они все полнокровные, сильные, выносливые и вообще отличаются хорошей физической подготовкой.

Бывают и обратного типа. Они тоже красивы, но красота у них совершенно другая.

Это болезненные и чахлые создания, слабые и вечно вздыхающие.

Такие тоже встречаются нередко.

Кстати, вопреки распространённому заблуждению, подобные девушки попадаются во всех слоях общества. Но далеко не во всех профессиях.

Так вот, Барнаш совершенно точно не принадлежала ни к первому типу красавиц, ни ко второму.

И в то же время она была просто дьявольски красива!

Её бледная как известняк кожа напоминала хорошо отшлифованную, но не отполированную поверхность мраморной статуи. Удивительно правильные, точно симметричные черты круглого как бильярдный шар лица тоже производили впечатление статуи, а не человека. Огромные, переливающиеся на свету точно два огранённых самоцвета глаза выглядели неживыми.

Соню выглядела точно как хорошая фарфоровая кукла. Она была красива, но красота у неё была какая-то очень уж странная и необычная. Неестественная.

Такая красота производила неоднозначное впечатление. Она и притягивала, и пугала одновременно. Но притягивала всё-таки больше.

На вид Соня была вылитый ангел. Но вот характер у неё был далеко не ангельский…

Да, что ни говори, характер у Сони был просто ужасный.

Короче, ангельское личико и дьявольский характер создавали такой удивительный контраст, что в эту девушку просто невозможно было не влюбиться. Её сильное здоровое тело было просто создано для любви.

И ещё для убийства.

Да, все знали, что она убивала. Убивала не только животных, но и людей.

Об этих убийствах мы ещё поговорим дальше.

Пока же возвратимся в тот снежный февральский день, когда Миша Стефанко предложил мне составить ему компанию на званом обеде у Тони Боженко.

– Когда это мероприятие состоится? – поинтересовался я у Миши.

– Состоится завтра, – радостно ответил он. – Начало в три пятнадцать.

Карие мишины глаза светились от счастья. Он был очень доволен тем, что сходу уговорил меня пойти.

– А сегодня можем пойти ко мне после школы, – так же доброжелательно сказал Стефик. – Хорошо проведём время: телик посмотрим, пиццу пожрём.

– Хорошо, загляну к тебе на часик-другой, – спокойно ответил я. – Но надолго не останусь, даже не проси.

– Всё понимаю, – ответил Миша, горестно вздознув. – Ну, пошли в класс, а то звонок скоро.

И мы пошли в класс.

Остаток дня пролетел незаметно. Уроки закончились быстро.

Мы вышли из класса и вместе спустились на первый этаж. Вместе оделись, вместе вышли на улицу.

На Мише была его любимая тёмно-зелёная куртка. Он ходил в ней всю осень, всю зиму и большую часть весны. У него не было другой одежды, подходившей для холодного времени года. Хорошая была курточка…

Снег продолжал валить.

– Миш, – обратился я к товарищу, – давай возьмёмся за руки.

– Давай, – с лёгким удивлением в голосе ответил Стефанко.

Я вынул из кармана спрятанную там от холода ладонь правой руки и схватил её Мишу.

Я уцепился за локоть его левой руки. Пальцы ощутили под собой грубую, но почему-то очень приятную на ощупь ткань. Ладонь неспешно сползла по рукаву.

Мои пальцы крепко сдавили мишину ладошку.

Я сжал её и почувствовал, как моё сердце начинает стучать громче обычного, а ноги наливаются приятной покалывающей тяжестью.

Ладони у Миши были крохотные, как у кисейной барышни, пухлые и влажные. Кожа на них была нежна как лепесток розы и бела как петербургский фарфор. Это были холёные руки изнеженного домашнего мальчика.

Мы неуклюже брели по заваленному густой снежной массой тротуару.

Поделенный на крупные хлопья пушистый снег своим видом напоминал зернистый творог. Он неохотно мялся под ногами, прилипал к подошвам точно пластилин или что похуже, забирался в ботинки, таял там и расползался по носкам мокрыми холодными пятнами.

Вскоре мы подошли к мишиному дому.

Мишутка жил в одной из расположенных неподалёку от нашей школы хрущёвок. Собственно, он и сейчас там живёт.

Думаю сейчас, как бы вам получше объяснить, где именно жил Миша.

Смотрите, если идти от школы 737 по Новозаводской улице прямо к Большой Филёвской, то слева от себя вы увидите две кирпичные многоэтажки. За ними прячется несколько старых домов. В одном из них и жил со своей семьёй Миша Стефанко.

Ладно, думал сначала, не буду говорить его точный адрес, но теперь скажу.

Он живёт на Заречной улице. Она как раз пролегает за теми двумя многоэтажками. Точный адрес: дом восемь, корпус два.

Квартиру говорить не буду.

Дом маленький. Так что если вам понадобится зачем-то разыскать мишуткину квартиру, – вы и сами легко с этим делом справитесь. С меня же хватит и того, что я назвал вам дом.

Мы вплотную подошли к подъездной двери.

Миша достал из кармана связку ключей и отпер дверь магнитным ключом.

Мы вошли в подъезд.

Это был самый обычный подъезд. Ничего особенного.

Возле входной двери лежал истерзанный старый половик неопределённого цвета. Тёплый желтоватый свет старых лампочек лился на неаккуратно выкрашенные в сопливо-зелёный цвет стены.

Мы стали подниматься по лестнице.

Затёртые до глянцевого блеска бетонные ступени громко цокали под подошвами наших ботинок.

Мы зашли в квартиру.

Было темно. Дверь захлопнулась.

Миша протянул руку к стене. На ней громко щёлкнул большой выключатель из белого пластика. Горячий свет озарил комнату.

Под самым потолком висела солидных размеров хрустальная лампа. В неё было укреплено двенадцать горящих золотом точно маленькие солнца лампочек.

Под ногами лежал чёрный прорезиненный половик.

Половик был почти новый. До того времени использовали его не больше месяца.

Возможно, что и меньше.

В ярком свете электрических ламп поблёскивал янтарной глазурью золотистый паркет.

Паркет был далеко не новый. Начинавшие рассыхаться от времени составлявшие его дощечки уже расходились тонкими нитями отчётливо проступавших на жёлто-золотом фоне чёрных трещин.

Мы с Мишей неспешно стянули со своих плеч куртки. Одежду повесили на крючки. Отряхнули с ботинок грязный снег. Разулись.

Пока мы раздевались, я внимательно разглядывал сверкавший зеркальной гладью паркет.

Я снял ботинки и легонько ступил на зеркальную поверхность носком правой ноги. Провёл ногой по полу. Было скользко.

Усыхавший на глазах паркет был старательно натёрт воском.

– Вы что, воском паркет натираете? – удивлённо спросил я у Миши.

Признаюсь честно: до этого никогда не видел, чтобы кто-то натирал полы воском.

Я слышал, конечно, что раньше так часто делали в богатых домах. Однако же я и представить себе не мог, чтобы кто-то из моих одноклассников натирал у себя дома полы. Это мне показалось очень странным.

– Да, мама натирает, – лениво отмахнулся Миша, глядя не на меня, а куда-то в сторону. – Каждый день натирает, блядь, – теперь уже с явной досадой добавил он. – Трёт и трёт каждый день. Спрашиваю её: зачем воообще это всё делать? Так она мне отвечает: надо, Мишутка, надо… Такой у нас, дескать, порядок в доме заведён. Порядок, блядь!..

Миша повернулся и теперь смотрел мне прямо в глаза.

– Я ей говорю: ну зачем это всё? – рассказывал он, то и дело агрессивно всплескивая руками. – А она мне отвечает: надо так, блядь, Мишутка, надо. Надо, чтоб полы воском натёртые были, чтоб порядок везде был надо, – тут Стефик вопросительно выкатил глаза и развёл руками. – А зачем вообще порядок этот? Мне порядок в жизни не нужен.

Мы пошли в сортир мыть руки. Пока журчала вода, Миша продолжал свой монолог.

– Мать совсем своим порядком замордовала, – яростно жаловался мне Стефик. – Лежу утром в постели. Шесть часов, время есть ещё. Нет же, будит меня, говорит, надо, чтоб я проснулся как следует. Да я и так проснусь! Дайте поспать ещё! Зарядку делать заставляет. Потом со школы приду, на диване валяюсь, она мне про домашку заливает.

Мы как следует умылись и вымыли руки. Прошли в гостиную.

– Я щас, – махнул рукой Миша, – переоденусь в домашнее и приду.

Он скрылся за дверью.

Закрывать за собой дверь Миша не стал. Он предпочёл оставить её распахнутой настежь.

Я сел на диван и принялся разглядывать комнату.

Озером свежей растёкшейся патоки под ногами сверкал натёртый воском паркет. Вдоль стен возвышались громады новенькой, очевидно, совсем недавно привезённой из «Икеи» мебели.

Справа от входной двери стоял мягкий, обитый снаружи гладкой бежевой тканью диван. На нём я, собственно, сидел.

Перед диваном стоял прикидывавшийся деревянным журнальный столик из ДСП. Столик был кремового цвета.

Пространство между окном диваном занимал невысокий, сварганенный из серого пластика книжный шкаф. Полки его были заставлены плоскими коробками с пиратскими DVD-дисками внутри.

Я встал с дивана и подошёл к шкафу. Захотелось получше изучить его содержимое.

Кое-как склеенные из дешёвого картона коробки были покрыты уродливыми, вопиюще безвкусными картинками.

Боже, какая это была мерзость!

Вспоминать, честно говоря, противно.

Всё это выглядело какой-то злобной пародией на поп-арт, притом что этот последний сам по себе является пародией на подлинное искусство.

Казалось, будто все эти омерзительные картинки нарисованы рукой очень талантливого, но при этом глубоко больного психически младшеклассника.

Кислотно-яркие, никогда не встречающиеся в жизни цвета, до невозможности ярко вычерченные толстыми чёрными линиями контуры, полное отсутствие светотени, искривлённая, неумело прорисованная линейная перспектива, чудовищные извращения всяких пропорций.

Вопиющая нереалистичность изображения удивительным образом сочеталась с грубым натурализмом изображаемых сцен.

Выписанные во всей их беспредельной мерзости чудовищные сцены извращённого секса. Картины реальных или же выдуманных, никогда не существовавших на самом деле чудовищных пыток. Изображения совершённых с воистину нечеловеческим зверством убийств. Выслеживающие и пожирающие людей фантастические твари, – гости из потустороннего мира. Эти последние были настолько уродливы, что один их внешний вид вызывал острое желание крепко зажмурить глаза и громко кричать. Одного взгляда на них было достаточно для того, чтобы сердце заколотилось изо всех сил, а по спине оживлённым потоком забегали мурашки.

От переливов кислотно-ярких цветовых пятен у меня заболели глаза.

«Надо же, какие предпочитает смотреть Миша, – подумал я. – А ведь по нему и не скажешь!».

Больше всего здесь было эротических и порнографических кинокартин по большей части самого низкого пошиба.

Здесь была порнография со всего света!

Призванные удовлетворять самым извращённым, самым чудовищным вкусам немецкие и скандинавские киноленты, главные роли в которых исполняли развратные европейские студенты и печально известные на весь мир украинские проститутки.

Снятые за копейки какими-то ушлыми студентами любительские порнофильмы из Соединённых Штатов.

Невероятные по своей чудовищной грубости картины испанского, итальянского, греческого производства.

Были здесь также порнографические фильмы, главные роли в которых исполняли дети.

Полупрофессиональные, снятые на хорошую камеру по всем правилам, прилично смонтированные, но лишённые всяческих изысков киноленты из Бразилии и Сальвадора. Низкопробные любительские видеозаписи из Тайланда, Камбоджи, с Филлипинских островов. Домашние записи из Европы и Соединённых Штатов.

Были здесь и фильмы отечественного производства. Коробки с ними были помечены соответствующей маркировкой: «Blue Orchid».

Но Миша хранил дома не одну только порнуху (пусть даже и детскую).

Немало места в шкафу занимали жестокие, изобилующие поставленными со всей возможной достоверностью кровавыми сценами, каждым своим кадром прославлявшие тупость и жадность, утверждавшие культ денег и грубой силы боевики.

По большей части это были забытые теперь малобюджетные американские фильмы семидесятых, восьмидесятых и девяностых годов. Но попадались среди них также китайские, гонгконгские, филлипинские, латиноамериканские поделки.

Дальше следовали разнообразные, но в основном тоже низкопробные фильмы ужасов. По большей части это были слэшеры и фильмы про зомби, но были здесь и азиатские хорроры, и психологические ужастики из Европы и Америки, и много чего ещё в том же духе.

Я взял в руки одну из разноцветных коробок.

«Атака куриных зомби» – гласила сделанная каким-то особо вычурным шрифтом надпись на упаковке.

С минуту я разглядывал причудливый рисунок на упаковке. Затем положил коробку на место.

Я отошёл от шкафа и приблизился к окну.

На узком подоконнике стояли два горшка: один с кактусом и один с геранью. Сам подоконник сделан из пластмассы. Он весь был белым, как молоко, и гладким, как зеркало.

В белоснежных пластиковых рамах красовались вымытые до чистоты кристалла стёкла. Сквозь них виднелись скрючившиеся под тяжестью нападавшего на них снега чёрные ветви росших возле мишиного дома деревьев.

Я посмотрел в окно.

Ничего особенного за ним видно не было.

Окна мишиной гостиной выходили во двор.

Снегопад к тому времени уже закончился. Висевшие над городом белые тучи стремительно расползались. На из месте будто из небытия возникало переливающееся тонким, едва заметным красноватым отливом синее как агат небо.

Весь двор утопал в мягкой и хрупкой белизне.

Я отпер окно.

Воздух за ним был холоден, чист и прозрачен.

В нём царила удивительная, ничем не нарушаемая в тот момент тишина и какая-то мертвенная неподвижность.

Ветра не было. Воздух, казалось, не шевелился вовсе. Вслед за ним недвижимыми стояли деревья. Ветви их будто окаменели.

Ветер не завывал в оголённых кронах, не вздымал он в небо тучи хрупких, лежащих теперь аккуратным ковром неопровежимыми снежинок.

Кругом была тишина и какое-то потустороннее мистическое спокойствие.

Это странное оцепенение всей окружающей природы было неведомо неумолимо а потому таким величественным. Оно казалось вечным, неумолимы. Оно будто подхватывало тебя прохладной волной, мягкой и приятной, но в то же время такой могучей, что любое сопротивление ей бесполезно, – и уносило куда-то очень далеко, в царство глубокий тоски, чёрной, сонливой и томительно душной, как июльская ночь в Москве.

И казалось, будто расползающийся по стеклу подобно плесени голубой иней опутал собой всё вокруг, подчинил природу своей воле и какой-то могучей, неведомой человеку силой заковал всё вокруг в один огромный, прозрачный, будто капля, и совершенно неразрушимый кристалл.

Вот, о чём я подумал, когда впервые посмотрел на мишин двор из окна.

Таково было моё первое впечатление.

Я оторвал взгляд от окна. Посмотрел в подоконник. Полюбовался немного на плававшее в его зеркальной поверхности собственное отражение и снова посмотрел во двор.

Когда я впервые взглянул на этот двор, то испытал довольно странное чувство. Это был нетерпеливый, будто бы разрывающий грудь восторг. Но это был восторг, смешанный со вроде бы беспричинной тревогой, не слишком сильной, но столь глубокой и уверенной, что не испугаться её было бы невозможно.

Помимо тревоги к восторгу примешивалось и другое чувство. Это была чёрная, лишающая всякого желания жить тоска.

Теперь, когда я смотрел на двор во второй раз, это неведомое доселе мне чувство смешанного со страхом и грустью восторга несколько притупилось. Однако же полностью оно так до сих пор и не прошло.

Итак, я смотрел на двор.

Это был небольшой, со всех сторон окружённый домами заросший двор.

Он весь был засажен могучими, значительно превосходившими ростом окружавшие его дома деревьями. Их крепкие толстые ветви хаотично разбегались в стороны от исполинских стволов, причудливо переплетались между собой, упирались в кирпичные стены и застеклённые окна.

Выстроившиеся вокруг плотным кольцом мрачные невысокие дома отбрасывали на двор свои густые, медленно ползшие по снегу тени. Свежие сугробы ярко переливались алмазным сиянием, купаясь в последних лучах умиравшего на западе в кроваво-красной дымке яркого зимнего солнца.

Двор был мрачен и тесен, как старый, набитый всяким хламом чулан на заброшенной даче.

И в то же время это место дышало какой-то особой, совершенно неведомой мне жизнью.

Двор казался живым. Мне даже на секунду показалось, будто я ощущаю его могучее, исполненное какого-то особого значительного спокойствия дыхание.

Этот двор был удивительным местом.

Я стал разглядывать его в деталях.

Автомобилей было мало.

Моё внимание привлекли старый «Москвич» белого цвета и красный «Жигуль».

Сейчас я назвал этот самый «Москвич» белым.

Тут я выразился не совсем точно.

Вернее было бы сказать, что машина когда-то была белой. Но к тому времени, когда я увидел её стоящей в мишином дворе тем зимним вечером, от былого её цвета осталась только глумливая тень.

За прошедшие годы некогда чистая как утренний снег белая краска потускнела, загрязнилась и вот теперь начала отслаиваться. Местами она набухала отвратительными пузырями. Со временем они лопались, и в тех местах, где это происходило, превратившаяся в белёсую труху краска опадала мерзкими струпьями, обнажая грязные рваные раны постепенно сжиравшей автомобиль ржавчины.

Когда-то эта машина была белой. Теперь она стала грязно-серой.

Впрочем, рассмотреть все эти метаморфозы было не так уж просто. Крыша «Москвича» была наглухо завалена огромным количеством нападавшего за плследние сутки снега. Снег толстым слоем лежал на капоте, полностью скрывал от моих глаз багажник.

На дверях его тоже было немало.

Однако де снегопад прекратился. Новый снег на двери не лип, а старый постепенно опадал с вертикальной поверхности, обнажая все дефекты этого старого автомобиля.

Но всё же я не смог рассмотреть тогда этот «Москвич» во всех деталях.

Сделать это мне удалось много позже. Это было уже в летний период.

Но об этом я расскажу потом.

Упомянутый мною выше красный «Жигуль», стоявший тогда в мишином дворе, тоже не был в действительности красным. Во всяком случае на тот момент.

Когда-то, разумеется, этот автомобиль и вправду был окрашен в благородный цвет алого знамени. Но к тому времени, когда я впервые увидел его тем вечером, он уже давно потерял свой первоначальный цвет.

За прошедшие с момента нанесения годы краска выцвела. Из красного «Жигуль» стал бледно-розовым.

«Всё тленно в этом мире!» – промелькнула в голове грустная мысль.

Я тяжело вздохнул.

На душе стало как-то совсем уж тоскливо.

«Так, – подумал я, – если я так и буду дальше смотреть на этот двор, то я совсем расстроюсь. Депрессивный он, этот двор, какой-то. Не надо так много на него смотреть!».

Я отвернулся от окна и посмотрел на шкафы.

Да, именно на шкафы, ибо в мишиной гостиной стояло пять шкафов.

С одним из них я вас уже познакомил. Скажем теперь пару слов об оставшихся четырёх.

Аккуратно выстроившись вдоль стены, напротив мягкого бежевого дивана стояли четыре высоких шкафа.

Тот из них, что стоял к окну ближе других, весь был забит книгами.

Следующий за ним шкаф также был заставлен старенькими фолиантами. Самая нижняя из всех его полок была заметно глубже и выше, чем все верхние.

Всё пространство этой полки занимал относительно небольшой плоский телевизор. Его изящный, чёрный как смоль и гладкий как кожа младенца корпус переливался в золотом свете старенькой люстры распадавшимся на множество оттенков благородным антрацитным блеском.

За украшенным телевизором шкафом стоял старый, но от этого ничуть не терявший в своих достоинствах советский сервант. Он весь так и переливался имитировавшими натуральную древесину лакированными панелями из ДСП.

Стеклянные дверцы были вымыты до полной прозрачности.

Казалось, в серванте и вовсе никаких стёкол не было, и только воздух свободно гулял между полками.

На самом деле, конечно, стёкла в серванте были. Сквозь них проглядывали причудливые нагромождения фарфоровой, фаянсовой, хрустальной и даже серебряной посуды.

Последний из этих четырёх шкафов был платяным. Про него я не смог бы сказать ничего особенного.

Обычный грубо сколоченный из ДСП шифоньер. Куплен он был, скорее всего, даже не в «Икее», а на каком-нибудь строительном рынке.

Как и все остальные шкафы в этом ряду, этот старательно и неумело прикидывался, что произведен из настоящего тёмного дерева какой-то очень благородной на вид текстуры.

Я вплотную подошёл к заваленному одними книгами шкафу. Это был тот самый шкаф, что ближе всех прочих стоял к окну.

Внимательно и с большим интересом я начал изучать содержимое его полок.

«Так, посмотрим, что там этот Миша на досуге читает!» – думал я, нетерпеливо потирая руки от удовольствия.

Я взял в руки первую попавшуюся мне книгу. Это был «Ребёнок Розмари» Айры Левина. Издание 1993 года.

Я немного повертел книгу в руках.

Я внимательно разглядывал небольшой фолиант. Разглядывал так, будто хотел купить его или украсть.

На самом деле ничего подобного у меня и в мыслях не было. Я не хотел покупать этот том. Не хотел я также его и красть. Мне просто нравилось разглядывать старую книгу. Это доставляло мне удовольствие. От него мои ладони намокали, а пальцы начинали дрожать. Сердце колотилось быстрее обычного.

Я знаю, что это удовольствие недоступно большинству моих современников.

Надеюсь, никто на это моё утверждение не обидится.

Увы, но в наше циничное время даже среди образованных людей отыщется не такое большое количество тех, кто способен испытывать удовольствие от общения со старинной книгой.

Я раскрыл книгу. Перелистал несколько страниц. Начал было читать, но тут же бросил это занятие.

Я захлопнул книгу и поставил её на место.

«Да, интересные книги читает Миша…» – внезапно подумалось мне.

Рассмотреть как следует остальные книги мишиной библиотеки я не успел. Но кое-что мне увидеть всё-таки удалось.

Пусть бегло, лишь в общих чертах, но я всё же успел разглядеть, из каких фолиантов состояла мишина библиотека.

На полках шкафа стояли напечатанные на тонкой серой бумаге дешёвые книжки в плохоньких, изрядно помятых, потрёпанных временем кричаще-безвкусных обложках.

Такие вот потрёпанные бульварные книжки всегда неодолимо тянули меня к себе.

Не знаю, почему. Просто тянули, и всё тут.

Тянут они меня к себе и сейчас.

Сколько себя помню, такие книжечки мне безумно нравились. Только увижу такую книгу, – сразу хочется её взять, повертеть в руках. Затем раскрыть, услышать тихий, едва слышный глухой треск корешка, вдохнуть запах пожелтевшей от времени газетной бумаги и начать читать. И прочитать всё от корки до корки, ни на секунду не останавливаясь.

Эти книжки очаровывали меня так же, как и руины брошенных нерадивыми хозяевами старых советских зданий.

Казалось, от этих книг, так же, как и от заросших крапивой и бурьяном груд битого кирпича, – исходил совершенно непередаваемый, опьяняющий своей приторной сладостью густой запах тлена.

Казалось, эти потрёпанные бульварные книжки были наделены каким-то особым нездоровым обаянием.

Они тянули меня к себя. Тянули неодолимо.

Я не мог противиться им. Да и не хотел.

Итак, упиваясь одним только их видом, я разглядывал выстроившиеся перед моими глазами точно солдаты на парад книги.

На полках было собрано всё, что нужно.

Кровавые сборники грошовых ужасов, – собранные под кричащими обложками коллекции леденящих душу историй о злодеяниях нечистой силы, о психопатах и серийных убийцах. Жестокие уличные детективы про бандитов и ментов. Дешёвые эротические романы. Толстые порнографические журналы. Копеечные учебные пособия по колдовству. Всякая лженаучная литература: сочинения конспирологов, псевдоисторические трактаты… Среди последних стояла там и знаменитая книга Жака Бержье.

Миша, оказывается, читал «Утро магов».

Вот так стоял перед книжным шкафом, упоённо разглядывая его содержимое.

В комнату вошёл Миша.

Знаете, когда он вошёл у меня были странные чувства.

С одной стороны, я знал, что он непременно войдёт. В конце концов, он сам говорил, что вернётся через пару минут. Его и не было всего-то минут пять, не больше.

С другой стороны, он вошёл в комнату очень некстати. Он застал меня в тот самый момент, когда я предавался общению с книгами. С чужими книгами.

Для меня это было почти то же самое, как если бы он застукал меня в туалете. Я был немного смущён. Именно поэтому мне показалось тогда, что Стефанко вошёл в комнату как-то внезапно.

Во всяком случае, я точно не ожидал, что он явится туда именно в тот момент.

Я знал, конечно, что он скоро вернётся, но до последнего надеялся, что это случится хоть на двадцать секунд позже.

Но нет! Стефанко явился в самый неподходящий момент!

Я резко оторвал свой взгляд от книжных полок и посмотрел на Мишу.

Он был прекрасен.

Стефанко молча стоял в дверном проёме. В руках он держал большую тарелку богемского фарфора. Её кайма была горела ярким пламенем насыщенного алого цвета. На тарелке лежали два огромных куска торта тирамису. В один из них была воткнута небольшая, вся потемневшая от времени серебряная ложка.

Круглое лицо Миши светилось блаженной улыбкой. На пухлых щеках проступали милые ямочки. Оттопыренные в стороны, чуть красные после пребывания на холодном воздухе уши при свете электрических ламп просвечивали тысячами мелких прожилок.

На Мише была огромная, подобранная явно не по размеру тёмно-зелёная футболка.

Одета она была навыпуск. Её длинные полы спускались до самых ляжек. Из-под них немного выглядывали штанины кротких физкультурных шортов.

Сама футболка висела на Мише точно балахон. Худые нетренированные руки Стефика утопали в широченных рукавах.

Как я уже сказал, на Мише были короткие физкультурные шорты. Цвета они были тёмно-синего. Пошиты они были из толстой, мягкой и гладкой на ощупь ткани.

На ногах у Стефика красовались серые резиновые шлёпанцы.

Мише они бвли маловаты. Прелестным ножкам в такой обувке было тесно.

Возможно, из-за темноты, возмодно, ещё из-за чего-то, но носков на Мише не было. Шлёпанцы были надеты прямо на босу ногу.

Ноги у Миши были просто чудо!

Я стоял и сладострастно любовался ими.

Они были такие длинные, красивые. Волосы на них не росли. Кожа гладкая, как у молодой девушки, и ещё чуть смуглая.

Стефик регулярно посещал солярий.

Только тогда я заметил одну свойственную Мише физиологическую особенность.

У него были очень худые, тонкие как две палки икры ног. А вот ляжки, наоборот, были толстые, заплывшие жиром.

– Я вернулся, – радостно выпалил Миша и тут де направился к дивану.

Он поставил тарелку с тортом на журнальный столик, а сам плюхнулся на диван.

Миша разместился на той стороне софы, что была ближе к двери.

– Что, книжки смотришь? – насмешливо спросил он, протягивая руку за пультом от телевизора.

Пульт лежал на другом, противоположном от того, где сидел Миша, краю дивана.

– Да, смотрю тут всякое, – ответил я, глядя не на Мишу, а как бы в пространство комнаты. – Интересные ты, Мишутка, книги читаешь, – я резко повернулся в сторону дивана и посмотрел прямо на своего собеседника.

Я хотел заглянуть Мише прямо в глаза.

Из этого намерения ничего не вышло. Миша смотрел не на меня, а на пульт, до которого никак не мог дотянуться.

Мальчишка кряхтел, тянул к сверкавшему зеркальной чернотой предмету свои пухлые ладошки, но достать его никак не мог.

Внезапно он поднял глаза, сам посмотрел мне в лицо и тут же деланно-жалобным голосом простонал:

– Ма-а-ара-а-ат, подай пульт, пожалуйста!

Я молча приблизился к дивану, взял пульт и тут же передал его Мише.

– Merci! – жеманно произнёс Стефик.

Он схватил своими цепкими как мышиные лапки руками драгоценный прибор. Ещё пара секунд, и он включил бы телевизор. Однако же в дело вмешался я.

– Ты, я вижу, кино любишь, – как бы невзначай заметил я.

– Обожаю, – ответил Миша, медленно опуская пульт. – Боевики там, комедии… – прикрывая рот холёной ладонью, он смачно и протяжно зевнул. После этого Стефик окончательно положил напоминавшее кусок хорошего каменного угля устройство на диван, повернулся ко мне лицом, хитровато сощурился и каким-то наполовину заговорщическим тоном произнёс. – Порнушку ещё.

– Да, – ехидно воскликнул на это я, – в этом ты большой специалист, как я вижу.

– Что правда, то правда, – гордо ответил он. – Люблю я это дело. Порнуха – дело хорошее. Современному человеку без порнухи жить никак нельзя.

Я тяжело вздохнул и обнял Стефика за плечи.

Обнял я его ненавязчиво и как-то по-дружески, без ужимок.

Я не прижимал Мишу к себе, не сдавливал его худенькое тело. Так, просто положил руку ему на плечи. Не было в этом той панибратской силы, какую любят демонстрировать своими объятиями старые друзья. Не было и обычной для педерастов жеманности.

– Что это ты такое говоришь, Мишутка? – несколько огорчённо сказал я. – Ты что же, занимаешься прямо тут онанизмом? Смотришь детское порно… Миша, это ужасно, неужели ты не понимаешь?.. – я посмотрел на него полными грусти глазами.

– Да расслабься, – отмахнулся холёной ладошкой Стефанко, – всё норм. Ну скажи, чем мне тут ещё заниматься, кроме этого?

– Читать! – тут же выпалил я.

– Так я и читаю, – спокойно ответил Миша. – В туалете. И не только там. Я и здесь читаю, и в комнате. Ты видел, сколько у меня книг? Это я всё прочитал. Многие книжки перечитывал по четыре раза.

– Хорошо, что ты читаешь, – сказал на это я, – но почему только это? Я смотрел твою библиотеку: мистика у тебя здесь, детективы, эротика… Как тебе русская классическая литература? Или модернистская?

– Классику мы, Марат, в школе проходим, – неторопливо ответил Миша. Он скинул шлёпанцы и вальяжно вытянул ноги на стол. – А это – для души. Для отдохновения, так сказать, читаю. Так, тупо поржать или побояться. Или подрочить.

– И больше ничего? – как-то без особой надежды, не глядя уже на Мишу промямлил я.

– А чего ещё в жизни надо? – удивлённо спросил Стефанко.

– Ну, я не знаю… – начал было я, но меня тут же оборвали.

– Марат, давай уже телевизор включим! – захныкал Миша, указывая рукой на черневший в глубине шкафа экран. – Там «Воронины» давно начались!

– Ну, включай, коли так, – вяло ответил я.

Миша включил телек. На плазменном экране появились набившие оскомину Вера и Костя.

– Другое дело! – громко воскликнул Стефанко. Он взял со стола тарелку с тирамису, принялся есть. – А ты не стесняйся, Марат! Раздевайся, проходи на кухню. Возьми там себе погрызть чего-нибудь. Чувствуй себя как дома.

Я встал и пошёл на кухню.

Кухня у Миши была под стать всей квартире.

Вся такая чистая, светлая. И хотя она была невелика, тесной её назвать язык не поворачивался. А ещё она была очень уютной.

Сквозь украшенный печатными изображениями цветов и листьев тканевый абажур от старых ламп накаливания лился тёплый, казалось, вполне осязаемый на ощупь тягучий свет. На коричневых дверцах сделанных из настоящего дерева кухонных шкафчиков обманчиво сверкали вычищенные до блеска латунные ручки, казавшиеся тогда золотыми. Под нависавшими со стен единой громадой шкафами располагалась дурно, совершенно непохоже изображающая мрамор пластмассовая плита кухонного стола. Начищенные до блеска металлические конфорки газовой плиты сверкали холодным блеском. Напротив плиты стоял большой круглый обеденный стол, весь жёлтый, точно Солнце. Он был окружен четырьмя деревянными стульями с высокими спинками и мягкими сидушками.

Под ногами поблёскивал вычищенный до зеркального блеска пол. На кухне он был выложен изразцовой плиткой. Плитка была рельефная. Снаружи её покрывал толстый слой стекловидной глазури.

Ступать по такому полу было очень приятно. Гладкие бугорки сверкающей поверхности нежно перетекали под ногами. Казалось, будто ходишь по воде. Правда, ноги при этом оставались сухими.

Я открыл один из кухонных шкафчиков.

Шкаф был доверху заполнен едой.

На толстых деревянных полках расположились несколько запечатанных коробок с шоколадными конфетами, дюжина шоколадных плиток и прозрачный полиэтиленовый пакет с шоколадными батончиками.

«Да, – подумал я, – в семье Стефанко, видимо, любят шоколад».

Я поднял глаза. На верхней полке лежали несколько не начатых ещё пачек картофельных чипсов.

«И не только шоколад!» – подумал я.

Что бы мне тут такого взять?» – начал рассуждать я, разглядывая содержимое шкафа.

Немного пораскинув мозгами, я стащил пакет с шоколадными батончиками и две плитки шоколада. Затем достал из другого шкафа фарфоровую тарелочку.

Взяв это хозяйство в руки, я уже было собрался уходить. Даже к двери успел подойти.

Думал, всё, сейчас из кухни выйду, к Мише пойду в комнату.

Но тут случилось неожиданное. Я посмотрел на холодильник.

Холодильник у Миши был новый. Это был гигантских размеров рефрижератор цвета металлик.

Немного поглядев на это чудо техники, я взялся за прохладную, ослепительно сверкавшую в свете ламп хромированную ручку. Потянул немного. Холодильник открылся.

В ярком свете белевших из его глубины лампочек на меня смотрели прозрачные коробки с эклерами. Рядом с ними на фарфоровых блюдах стояли начатые торты. Подле них стояли пузатые баночки с йогуртами и молочными десертами. Рядом с ними виднелись сложенные аккуратными пирамидками бруски глазированных сырков. На дверцах холодильника размещались начатые и новые бутылки с различными лимонадами.

«Да, в мишином доме любят поесть!» – подумал я.

Не особо промучившись с выбором, я взял коробку с эклерами, закрыл холодильник и пошёл в гостиную.

Миша продолжал смотреть телевизор.

Я понял это ещё до того, как вошёл в комнату. Ещё когда я только подходил к ней, мне всё было понятно.

Я стоял в коридоре и смотрел. Из дверного проема то и дело вырывались яркие вспышки зловеще-голубоватого свечения. Ослепляющие отблески работавшего во всю мощь экрана быстротечно вспыхивали на чистой, покрытой белыми виниловыми обоями стене.

То и дело озарявшие стену всполохи телевизионного экрана сопровождались оглушительными взрывами закадрового хохота. За глухой дробью записанных когда-то на плёнку смешков следовали долгие приступы звонкого мишиного хихиканья.

Я стоял в трёх метрах от дверей гостиной. Просто стоял.

Точнее, не совсем просто. Я смотрел на мерцавшую призрачной безжизненной синевой стену, слушал доносившиеся до моих ушей звуки и не решался войти.

Заходить в комнату не было ни малейшего желания.

Казалось, что-то такое склизкое, липкое, тягучее и дурнопахнущее заполнило собой комнату, разлилось по гладкому полу, пропитало ткань дивана, отравило воздух. Как будто отвратительное, вылезшее из неведомой бездны чудовище опутало своими щупальцами комнату.

Я стоял в коридоре, и мне чудилось тогда, будто не просто голубоватый свет пляшет по виниловым обоям, но что отблески адского пламени гуляют по стене. И казалось, будто не звуки работающего телевизора доносятся из комнаты, но что это горящие в аду грешники стонут о своих мучениях.

И на душе тогда мне стало страшно и тошно.

Я вошёл в комнату.

Свет был выключен, шторы задёрнуты. За окном к тому времени уже окончательно наступили сумерки. Приближалась ночь.

В комнате было темно.

Лишь холодный синеватый свет работающего телевизора немного рассеивал кромешную темноту.

Миша смотрел телевизор.

– Марат, это ты? – спросил он, на секунду повернувшись в сторону двери. – Заходи скорее!

Стефик уже успел включить «Ворониных». Теперь он смотрел какой-то дико страшный фильм ужасов ни то японского, ни то корейского производства.

Я сел на диван. Захваченную на кухне снедь разложил на журнальном столике. Принялся есть.

Миша сожрал торт и принялся хавать принесённые мною с кухни эклеры.

Я откинулся на мягкие подушки дивана и принялся разглядывать комнату. Теперь она уже не казалась мне такой уютной.

Мрачное, пронизанное тусклым холодным светом работающего телевизора помещение. Грозно нависающие над тобой громады шкафов. Тёмные совсем не освещённые углы, в которых, кажется, прячется что-то недоброе.

И ещё этот фильм ужасов на экране! Все эти потрескивания, нагнетающая обстановку музыка…

Да, неприятным местом оказалась эта мишина квартира. А ведь поначалу она мне показалась милой.

Мишина квартира была странным местом.

После того дня, про который я вам сейчас рассказываю, я бывал там ещё не раз.

К Мише я заходил регулярно. В его жилище я наведывался раз в две или недели. Так продолжалось всё время, пока я учился в 737-й школе. Потом, когда я перевёлся в 1497-б, заходить к Стефанко я стал реже. Я появлялся у него раз в месяц или полтора.

Знаете, впоследствии я часто думал про то, как живёт Миша, про то, как устроено всё у него дома.

И знаете, что?

Мне часто приходило на ум одно парадоксальное на первый взгляд сравнение. Как только я думал про квартиру Миши, в моей голове тут же всплывали мрачные образы жилища Сони Барнаш.

Не знаю наверняка, почему, но мне казалось, что эти два дома удивительно похожи.

Конечно, отличия между ними были грандиозными.

И всё же мне почему-то казалось, что между этими двумя квартирами есть нечто общее. Это было нечто такое, что трудно передать словами.

Понимаете, мне казалось, будто квартира Сони когда-то давно была такой же, как мишина. Такой же милой, тёплой, уютной. Такой же ухоженной.

Но потом что-то изменилось. Сказать, что именно, я не мог, но это было что-то очень важное. Казалось, будто кто-то отнял у дома душу.

Сначала, когда я только начал задумываться об этом, мне это виделось так.

Сначала всё было хорошо. Но потом что-то резко, в один момент изменилось.

Это случилось давно. Может, пятнадцать или двадцать лет назад.

В этой квартире что-то произошло. Нечто ужасное. Такое, из-за чего жизнь владельцев этого дома в один момент навечно переменилась.

Привычный уклад разрушился, и квартира пришла в упадок.

Так я думал сначала.

Потом я стал рассуждать иначе.

Кричащие отличия касались не только квартир. Они начинались прямо с порога здания, с подъездной двери.

Когда я заходил в подъезд мишиного дома, я не чувствовал решительно ничего. Это был самый обыкновенный подъезд. Ничего особенного.

В доме Сони всё было иначе.

И ещё. Что касается других квартир.

Что в доме Миши, что в доме Барнаш, я не видел других квартир, кроме квартир двух своих знакомых. Но мне, честно говоря, всегда казалось, что другие квартиры в этих домах страшно похожи на те, где мне довелось побывать.

Мне казалось, в доме Сони все квартиры такие же, как у неё.

Так я думал. Так думаю и сейчас.

Вспомнил сейчас, что меня поразило во время первого своего визита к Барнаш.

Как вы помните, Соня провожала меня до метро. Мы вышли из дома на улицу. Прошли примерно сто метров, не оборачиваясь. И тут я обернулся.

Случилось это так.

У меня расстегнулся ботинок. Мы остановились. Я нагнулся для того, чтобы застегнуть обувь. Потом встал и случайно посмотрел на дом, из которого мы только что вышли.

Он был тёмен.

Во всех его окнах свет был погашен.

И тогда я подумал: неужели все люди в этом доме живут так же, как Соня? Получается, что так.

Я долго думал обо всём этом.

Неужели в доме Барнаш случилось что-то такое, что смогло перевернуть с ног на голову жизнь всего дома, всех квартир в нём?

Нет, такого быть не могло. Настолько страшных вещей в жизни не бывает.

Даже в кино это нечасто случается, не то, что в жизни.

И тогда я стал рассуждать иначе.

Чудовищные изменения произошли не одномоментно.

Казалось, это какая-то пожирающая души людей и зданий неведомая болезнь однажды проникла туда.

Кто-то по ошибке принёс её туда. Принёс издалека. Может быть, из Сибири.

Возможно, когда-то давно один из жителей дома отправился на Восток за длинным рублём. Работать вахтовым методом.

Потом он возвратился домой. Сам того не ведая, он привёз сюда эту заразу.

Она прижилась и со временем распространилась. На протяжении многих лет зараза медленно расползалась по дому. Она просачивалась в щели, опутывала собою вентиляцию. Ей поддавались железные двери. Механические замки были не в силах её остановить.

Так постепенно болезнь захватила весь дом. Она разрушила жизнь его обитателей. Превратила её в один бесконечный кошмар.

Но самое главное. Мне казалось, эта зараза переползла уже на другие дома. Она уже поглотила весь тот микрорайон, где живёт Соня, и теперь движется дальше.

Пройдёт ещё совсем немного времени, и настанет день, когда эта дрянь доберётся до мишиного дома.

Она проникнет туда по ошибке. Точно так же, как по ошибке она проникла однажды в дом Барнаш.

Это будет самый обычный день. К Мише зайдёт на чай какой-то его близкий товарищ. Миша откроет ему дверь, пожмёт руку, впустит в дом. Тот зайдёт внутрь, разденется, пройдёт в кухню.

Сам того не ведая, дорогой друг принесёт в дом товарища болезнь. Точно так же, как много лет назад принёс её в дом Сони тот вахтовик.

И зараза начнёт расползаться. Она пропитает собой всё вокруг. Она иссушит и очернит сверкающий ныне паркет, укроет белый как снег потолок густой пеленой чёрной плесени, проделает в оконных рамах щели, и будет долгими зимними ночами свистеть в этих щелях холодный ветер.

Но самое страшное было в другом. Временами мне казалось, что зараза уже проникла в дом.

Казалось даже, что вся эта присущая мишиной маме маниакальная любовь к чистоте и порядку происходит от смутного, не понятого ещё до конца ощущения того, что в дом проникло нечто ужасное.

Мне казалось, мишина мама чувствует: в квартире что-то изменилось. Она не может понять, что именно, однако же эти изменения сильно тревожат её.

Пытаясь заглушить тревогу, она хватается за пылесос и швабру. Все дни она проводит в уборке.

С утра до ночи бедная женщина пылесосит, драит полы, натирает из воском, убирает отовсюду пыль, чистит ванную и кухню, чтобы всё там сверкало чистотой.

Но все усилия тщетны! Неведомая болезнь медленно сжирает дом. И моющие средства против неё бессильны.

Болезнь прогрессировала. В ответ мишуткина мама больше драила, гуще мазала полы воском да сильнее скоблила раковину губкой.

Против заразы это было совершенно бесполезно.

Мне больно было смотреть на эти суетные движения.

Дом продолжал разлагаться. Мишина мама продолжала свою бесконечную уборку. Проступавшие на трупе пятна замазывали косметикой.

При этом замазывавшая их женщина свято была уверена в том, что труп – никакой не труп, а просто немного заспался.

Это выглядело ужасно.

Каждый раз, когда я появлялся в мишиной квартире, – я с напряжённым опасением внимательно разглядывал янтарный паркет, выискивая на нём чёрные трещины и грязно-серые пятна проступившей сквозь лак рассохшейся древесины.

И я находил эти трещины, я находил эти пятна!

И от этого мне становилось страшно.

Казалось, пройдёт ещё совсем немного времени, – может, лет пять или шесть, – и квартира Миши ничем не будет отличаться от жилища Сони Барнаш.

Так я думал тогда, – в 2014-м году, в 2015-м.

С того времени прошло уже больше пяти лет. Мои опасения полностью подтвердились.

Так, во всяком случае, говорят те, кто продолжает общаться с Мишей.

После окончания школы Стефанко стал очень замкнутым, необщительным. Характер у него испортился. С немногими из наших он поддерживает теперь знакомства.

Впрочем, сообщить вам какие-то подробности по этому я не могу.

Я давно уже не появлялся у Миши дома. Последний раз я заходил к нему в январе 2017-го.

Я хорошо помню этот день. Было облачно. Шёл снег.

Мишин дом был тёплым, уютным.

В вот в доме Барнаш было неуютно. Не знаю даже, как это описать. Там ощущалось незримое присутствие зла.

Миша был эдаким стереотипным мелким буржуа, – обывателем, филистером.

Такой он весь был толстый, ленивый, вальяжный. Говорил одни только банальности.

Он был эгоист и заботился только о своём комфорте. На политику, науку и искусство ему глубоко плевать. Он любил вкусно поесть и сладко поспать. Ещё обожал секс.

Впрочем, при всём при этом человеком он был добродушным и жизнерадостным.

Миша любил жизнь во всех её проявлениях. Он был настоящим раблезианцем.

Короче, вылитый Кола Брюньон из старой книжки.

Соня была желчной, озлобленной на весь мир мещанкой.

О, мещанство!..

Сколько уже всего разного было про него за последние двести лет написано!

Сколько великих людей занималось в своё время тем, что поносило мещанство. Совершенно справедливо, надо сказать, поносило.

Этим и европейцы занимались, и классики наши. В нашей художественной литературе много дурного написано про обывателей. В литературе зарубежной, впрочем, этого добра тоже навалом.

Мещанство ругали раньше. Продолжают его ругать и сейчас.

Конечно, ругают его сейчас меньше, гораздо меньше, чем когда-то.

Отчасти это связано с тем, что мы с вами живём в эпоху торжествующего мещанства. Обыватель победил. Победил повсеместно.

Теперь у нас и большинство писателей – филистеры. Обличать самих себя эти гады не будут. На это даже надеяться нельзя.

Вот так и живём. Даже мещанство покритиковать толком некому.

Встречаются, конечно, среди пишущей братии редкие исключения, но их мало. Да, очень мало.

Итак, про мещанство написано много, в том числе и на русском языке.

Очень многое из этого было написано не по делу.

Понимаете, в нашей стране о мещанстве обычно писали как о некоем цельном явлении.

На протяжении многих лет наши литераторы старательно изобретали мещанина.

Они мало обращали внимания на окружавших их людей. Частные вопросы их почти не интересовали.

Эти люди предпочитали заниматься вещами глобальными. Их целью было выделить некие общие, вневременные черты, присущие всем мещанам. Они стремились дать конечное, исчерпывающее определение мещанство.

Короче, они слишком увлекались обобщениями и мало внимания обращали на детали.

Эти люди полагали мещанство неким вневременным явлением. Более того, они считали вдобавок, что это явление не только вневременное, но ещё и цельное, внутренне непротиворечивое.

Правда, однако, существенно отстоит от подобной точки зрения.

Обыватели бывают разные.

Конечно, есть некоторые черты, в той или иной степени присущие всем обывателям. Они все глупы, завистливы, трусливы и мелочны. Это и вправду присуще им всем.

Но кое-в-чём филистеры друг от друга всё-таки отличаются.

Что это за отличия?

Ну, назвать их индивидуальными было бы нельзя, так как они встречаются на каждом шагу. Это отличия типические.

Если же это отличия типические, мы можем смело говорить о наличии разных типов обывателей. Разных пород, можно сказать.

Вот о них-то мы сейчас и поговорим!

Бывает, и сейчас ещё встретится тебе где-нибудь эдакий франклиновский парвеню. Человек, якобы «сделавший себя сам». Он уважает тяжёлый труд и искренне считает, что для достижения успеха надо много трудиться. Он не слишком религиозен, хотя часто бывает суеверен. Верит в технический прогресс и считает политику грязным делом. Он практичен, но при этом довольно наивен.

В восемнадцатом и девятнадцатом веке этот вид был довольно распространён в Америке. Да и в Европе тоже встречался нередко.

Эти времена давно миновали.

Сейчас этот тип находится под угрозой полного исчезновения. Во всяком случае в странах первого мира.

В мире, где всем правят огромные транснациональные корпорации, – self-made man'у делать нечего.

Впрочем, на постсоветском пространстве относящиеся к этому типу обывателей люди ещё встречаются. Поэтому, думаю, упомянуть о таковых стоит.

Тем более, что среди всех типов обывателей, франклиновский – самый, вероятно, милый и безобидный из всех.

Другой тип филистера, – это филистер добропорядочный.

Это обыватель набожный, религиозный. Он всей душой верит в бога, возносит молитвы перед обедом, читает Библию и никогда не пропускает воскресной службы.

Интересуется жизнью своих соседей. Боится, как бы эти соседи плохо про него не подумали.

Он читает либеральные газеты и любит потолковать о политике. Он ценит супружескую верность и старается по возможности не изменять жене. Любит поесть и поспать.

Он заставляет своё жилище горшками с комнатными растениями и клетками с певчими птицами. Одевается всегда официально: брюки, рубашка, сюртук или пиджак-тройка. Воротнички накрахмаливает.

На жизнь такой может зарабатывать различными способами. Он может держать бакалейную лавку. Может работать клерком в компании или чиновником в госучреждении. Он уважает закон и боится его нарушить.

На протяжении многих лет обыватель такого типа безраздельно господствовал в Европе и Северной Америке. Его господство там длилось весь девятнадцатый и всю первую половину двадцатого века. Сто пятьдесят лет, как-никак!

Помните, Маркс говорил когда-то про то, что «старый мир принадлежит филистеру»?

Вот именно такого добропорядочного филистера он тогда и имел в виду!

Сейчас этот тип обывателя также вымирает в странах первого мира.

Но в странах мира третьего он ещё держит позиции. Так что про него упомянуть мы обязаны.

Помимо добропорядочного филистера существует ещё филистер богемный.

Это настоящий пошляк. Он матерится, бухает, курит траву, закидывается колёсами, блудит направо и налево и при этом остаётся мещанином до мозга костей.

Богемный филистер презирает работу. Он превозносит лень, тунеядство и асоциальный образ жизни вообще.

При этом он страшно боится потерять работу.

Ещё сильнее он боится бедняков и бандитов (впрочем, в его глазах это – одно и то же). Стоит ему испугаться, он тут же зовёт полицейского. При этом сам он закон не уважает и нередко нарушает его по мелочи (покупает наркотики, к примеру).

Он любит современное искусство, нахваливает всякую мазню и писанину. Сам он, как правило, в ней ничего не понимает.

Западный обыватель такого типа обязательно будет читать книжки Коэлью и Мураками. Обыватель российский добавит к ним опусы Сорокина, Пелевина и, возможно, Минаева.

Богемный мещан всегда весел (отчасти потому, что всегда хоть немного навеселе). Вечно сыплет пошлыми шутками. Быть серьёзным такой не может в принципе.

Сам он заявляет о своей аполитичности. На самом деле в политике такой твёрдо придерживается неолиберальных взглядов. Он может быть атеистом или следовать какой-нибудь экзотической религии. Разброс тут может быть большим: от коммерческого протестантизма до неоязычества и поклонения Сатане.

Философия богемного мещанина – это постмодернизм. Этот обыватель любит игру. Он несерьёзен. По своей природе он клоун, а потому – стихийный релятивист.

Этот тип обывателя возник на рубежу девятнадцатого и двадцатого веков. Поначалу богемных филистеров было немного. Во второй половине двадцатого века всё изменилось. Сейчас этот тип идейно и численно доминирует в странах Евросоюза и по всей Северной Америке.

Встречается он также в столицах стран третьего мира. Впрочем, здесь он распространён куда меньше.

Есть ещё обыватель авантюрного типа.

Такой на что угодно пойдёт ради денег и славы.

Он презирает закон, но старается без необходимости его не нарушать. Если же нарушать его приходится, он это делает осторожно. Боится попасть в тюрьму.

Это человек нечистый на руку и морально нетвёрдый. Если жизнь заставит, – он и полицаем у фашистов работать будет.

Сидеть на месте спокойно обыватель-авантюрист не может. Какая-то неудержимая внутренняя сила вечно тянет его замутить очередное сомнительное дело. В него он норовит втянуть всех окружающих.

В голове у такого обывателя, как правило, каша. Состав последней определяется частными условиями.

Такой человек может быть очень хитер, но при этом он всегда остаётся существом до невозможности наивным.

Обыватели такого типа встречались и раньше, встречаются они и сейчас.

Надо признать, к сожалению, а может быть и к счастью, этот типаж никогда не был доминирующим. По крайней мере в Европе и Америке.

Однако же исчезать обыватель-авантюрист тоже не намерен.

Есть ещё одна порода обывателей. Встречается она не так уж часто, но всё же встречается.

Речь идёт, конечно, про обывателя озверевшего.

Это мещанин, которого так достала окружающая действительность, что он назло ей превратился в одержимого ненавистью ко всему на свете маньяка.

В зависимости от условий, такой филистер может сделаться политическим радикалом (чаще всего – фашистом или анархистом), религиозным фанатиком, отмороженным на голову бандитом или серийным убийцей.

На этом, пожалуй, остановимся. Прекратим разбор тех типов, на которые делятся обыватели.

Впрочем, тут нужно сделать важное уточнение.

Разумеется, филистеры не исчерпываются пятью описанными выше типами. Мещанство делится на огромное количество пород. Даже кратко описать их все здесь не получится.

Отмечу также, что в чистом виде эти типы встречаются редко. Гораздо чаще мы сталкиваемся с их гибридами.

Если мы продолжим типологический разбор, нам придётся надолго оторваться от основного повествования. Этого мы себе позволить не можем.

Ко всему прочему, большая часть тех пород, на которые делятся филистеры, – к нашему повествования никакого отношения не имеет. На страницах этой книги встречаются только обыватели пяти описанных выше типов.

Так что этими самыми типами мы здесь и ограничимся.

Не будем углубляться в дебри.

Вернёмся лучше к делу!

Да, я ведь не просто так разглагольствовал здесь о породах обывателей. Эти рассуждения имели самое непосредственное отношение к нашему рассказу.

Но давайте не будем навешивать ярлыки!

Впрочем, у меня у самого рука так и тянется эти самые ярлыки навесить.

Знаете, очень хочется сейчас взять и написать просто, что чуть ли не все люди, о которых я пишу, – обыватели разных типов.

Денис Кутузов и Миша Стефанко – типичные богемные филистеры. Тоня Боженко – мещанка с авантюрными замашками. Ну, а уж Соня Барнаш, понятное дело, – взбесившаяся мелкая буржуазка.

Написать так было бы очень заманчиво.

Знаете, на свете не так много вещей, в которых я абсолютно уверен.

Не факт, что эта книга найдёт когда-нибудь своих читателей. Не факт, что она воообще выйдет в свет.

Но если она всё-таки будет напечатана, и читатели у неё найдутся, – среди этих последних обязательно отыщутся те, кто захочет, чтобы я именно так про своих героев и написал.

Эти люди будут читать и как бы про себя говорить при этом: «Марат, давай! Скажи, наконец, правду!

Объяви уже, что все твои знакомые, друзья, одноклассники, учителя – обыватели различных пород и типов! Давай, объясни нам, кто из них к какой породе относится!

Впрочем, это не обязательно. Можешь не говорить. Мы сами определим, кто к какой породе относится.

Подтверди просто нашу догадку!

Ведь мы такие умные, Марат! Мы с первых страниц догадывались о том, что все, кто окружал тебя в школе, – унылые мещане, филистеры, обыватели!

Подумай только, какая тогда красивая картинка получается!

Дескать, ты сам – весь такой талантливый, умный, образованный, граждански ответственный, политически сознательный и вообще атлант, короче.

Так вот, тебя, такого замечательного мальчика, с самого детства окружало какое-то тупое быдло. Какие-то там обыватели, филистеры. Они хотели, чтобы ты был таким же, как они.

Но ты сопротивлялся их давлению! Ты боролся! Ты шёл наперекор своему окружению! Наперекор всему!

Ты прилежно учился, много читал. На твоём пути встречались трудности и опасности. Но в конце концов ты преодолел их и добился успеха.

Теперь ты – известный, уважаемый человек! Твоя жизнь – величайшая история успеха. Умный мальчик из простой семьи. Ты выступил против своих родителей, против учителей и сверстников. Ты отверг этот душный мещанский мирок ради того, чтобы достать с неба Луну.

И ты достал её! Ты добился успеха! Ты молодец! Поздравляем! Твоя история – великая история успеха!

Ты сделал себя сам! Прямо как Илон Маск или Андрей Звягинцев!

Или ты против? Может, твоя история другая?

Да, конечно, она другая!

Ты не смог добиться успеха.

Это, конечно, не твоя вина. В России умные люди вообще очень редко чего-нибудь добиваются.

Это история про то, как тупые обыватели затоптали талантливого человека. Это трагическая история. Да, очень грустная, верно?

Так о чём?

Ах да, Марат, давай! Напиши уже про то, кто твои мучители! Напиши здесь, что твои учителя, твои одноклассники, все, кто окружал тебя в школьные годы, – сплошь обыватели, мещане, филистеры!

Давай, напиши! Мы так будем рады этим словам!

Ты только скажи, а мы уж подумаем, как их потом использовать.

Понимаешь, Марат, хочешь ты того или нет, но твоя книга – она про то, как всё в сраной Рашке хуёво.

Ну, согласись! Это ведь так! Согласись же! Ты согласен, а?

Ты рассказываешь об ужасных вещах и об ужасных людях. Твои персонажи – настоящие маньяки. От того, что они вытворяют, нормальному человеку становится не по себе. А если подумать, что всё, о чём ты пишешь, – чистая правда, – так и вовсе становится страшно до жути. Неужели вся эта мерзость может происходить на самом деле?

У многих это в голове не укладывается.

Так что смирись: твоя книга – это про то, какая ужасная страна Россия. Это нечто вроде «Левиофана» того же Звягинцева.

Да, не льсти себе: по твоей книге выходит, что Россия – Мордор. И населён он какими-то жуткими человекоподобными тварями.

Нам не хватает только того, чтобы ты это признал.

Ты пойми: как признаешь, – тебе сразу хорошо станет!

Либеральная публика будет тебе рукоплескать. Тебя будут нахваливать модные критики. Твою книгу переведут на европейские языки, и западный читатель тебя тоже полюбит. Он такой, этот западный читатель. Он любят сенсации, чернуху и порнографию.

Ну, а уж всё зависит от того, как у тебя жизнь сложится.

Вот, к примеру, ты добьёшься успеха. Тогда это будет история про то, как талантливый человек много трудился, шёл наперекор всему и в конце концов… Да, как ни банально звучит, добился успеха.

Тогда мы будем воспринимать твою книгу вполне определённым образом. Это будет что-то вроде «Маши Региной» Левенталя.

Только это автобиография, и вместо Маши Региной – ты.

А если ты потерпишь крах? Что тогда?

Ну... Тогда это будет история про то, как обыватели погубили умного человека. Это будет что-то вроде известного фильма «Дурак» Юрия Быкова.

Короче, давай, Марат! Пиши про то, какие все вокруг тебя обыватели!

Обливай грязью других, чтобы самому возвыситься! И тогда ты рано или поздно станешь совсем как мы. Как Звягинцев, как Левенталь…

Давай, Марат! Мы ждём!».

Вот такие вот читатели!

Честно скажу: я уверен, что если эту книгу прочитает хотя бы сто человек, среди них обязательно найдутся такие, кто подумает именно так, как написано выше.

Этим последним я хотел бы сказать пару ласковых.

Другие пусть тоже послушают.

Возможно, конечно, лично вы, дорогой читатель, не считаете упомянутых в книге людей обывателями. Всё равно я прошу вас, не пропускайте нижеследующие страницы. Там я скажу много важного.

Так вот!

Я, конечно, знаю, что эту книгу будут читать наши либералы. Кому-то из них она даже понравится.

Неприятно, конечно, когда твоя книга находит популярность у всяких уродов.

Но тут уж не моя вина.

Я писал не для уродов, а для людей. И если уродам моё творчество почему-то нравится, – все вопросы не ко мне, а к самим уродам.

Это они виноваты.

Я ни при при чём. И вообще, я – жертва. Жертва окружающего меня тотального уродства.

Итак, вы думаете, моя книга про то, как всё плохо в России? Вы полагаете, она рассказывает про то, как непросто живётся талантливому человеку среди тупых и злобных мещан? Может быть, вы считаете, что происходящее на её страницах мне не нравится, и что я его осуждаю?

«Верно?» – спрашиваю я вас.

Если верно, у меня для вас плохие новости.

Вы – уроды! Я вас ненавижу!

Запомните раз и навсегда, сволочи!

Я люблю свою страну. Не так, как вы.

Вы ведь тоже иногда клянётесь в том, что любите, изо всех сил любите свою Родину. Только вот любите вы её как-то по-особому. Странно как-то вы её любите.

Так вот, я свою страну люблю не «по-особому», а по-настоящему. Так, как любят её миллионы моих сограждан, – честных и простых людей, которых вы презираете и злобно именуете «быдлом».

Страна, как известно, – это в первую очередь люди. Без людей она – всего лишь кусок земли.

Невозможно любить свою страну, не любя при этом тех людей, которые в ней живут.

Так вот, я этих людей обожаю.

Вы, наверное, читаете эту книгу и думаете: «Боже мой, какой ужас!».

Да, для вас всё то, что я здесь описываю, конечно, ужас.

Но для меня всё это – норма.

Да, я искренне считаю, что жить так, как живут ученики и преподаватели «Протона» – нормально. Более того, не просто нормально, но ещё и хорошо.

Да, я искренне считаю, что всё, о чём я тут пишу, – совершенно нормально. Так меня воспитали.

А хорошее воспитание – это вещь такая. Если однажды оно было усвоено, исправить это будет невозможно.

Кстати, о воспитании.

Знаете, зачем я написал эту книгу?

С одной стороны, если вы читали предисловие к первому тому, то должны знать. Я там прямо говорю, что книга написана для того, чтобы осветить проблемы нашей школы.

И вы, конечно, подумали, что «Протон» – это воплощение тех самых проблем. Вы подумали, что проблемы современной российской школы – это пьянство, разврат, жестокость, ученическая иерархия, фашистская пропаганда на уроках и прочее в том же духе, верно?

Если так, то вы очень наивные люди.

Понимаете, я учился в «Протоне» и я этим горжусь.

Скажу честно: я никогда в жизни не променял бы родную школу даже на Итонский колледж.

Хотя нет. Почему «даже»? Тем более на Итонский колледж.

И я опять вспоминаю тот солнечный день, когда мы с родителями пришли в 737-ю школу и решили: я буду учиться здесь.

Вам это покажется странным, но я очень благодарен судьбе за то, что она свела меня с такими хорошими людьми, как наши протоновцы. Именно они научили меня ценить прекрасное и ненавидеть уродливое.

В школе меня окружали настоящие люди. Их умственные, физические и волевые качества намного превосходили мои собственные. Это были подлинные титаны духа и тела. Рыцари железной воли.

Я рос в тени своих великих учителей и не менее великих одноклассников.

Взять ту же Свету Солнцеву.

Я по сравнению с ней – всё равно что осиновый чурбан.

Эта девушка раз в десять умнее меня. И знает на порядок больше.

Соня Барнаш для меня – вообще недостижимый идеал. Она и знает больше, и подготовлена физически так, что спецназ ГРУ отдыхает, и воля у неё железная.

Денис Кутузов превосходит меня в изысканности. Он до невозмодности красив, умеет одеваться со вкусом и манеры у него точно как французского дворянина.

Я по сравнению с ним – просто колхозный паренёк.

А учителя у нас какие были!..

Скажу честно: многие профессора МГУ – просто невежественные шарлатаны по сравнению с нашими школьными учителями.

Короче, хорошая у меня была школа.

И тут возникает одна проблема.

К сожалению, далеко не всем жителям нашей страны довелось учиться в такой хорошей школе.

Многие, очень многие наши люди сидели в своё время на скучных уроках и слушали завывания полуграмотных литераторш. Эти дамы в летах крутили перед своими учениками заезженную пластинку про энциклопедии русской жизни и лучики света в тёмных царствах.

К сожалению, огромное количество наших людей живёт ужасной собачьей жизнью. Их жизнь скучна, пуста, однообразна, безысходна, полна скорби, лишена всякого смысла и всякой радости. Это даже и не жизнь вовсе, но не достойное человека убогое существование.

Думаю, вы согласитесь, что всё ужасно, мерзко, гадко и совершенно неправильно.

Так вот, я написал эту книгу для того, чтобы показать, как правильно.

Я хотел, чтобы наши люди (и в первую очередь люди молодые) читали эту книгу и подражали её героям.

Вы думаете, Денис Кутузов, Миша Стефанко, Тоня Боженко, Соня Барнаш – это отрицательные персонажи, воплощения мещанства и убожества?

Ха!

Если вы думаете так, то вы просто идиоты.

На самом деле это положительные персонажи. Более того, это ведь не просто положительные персонажи. Это именно примеры для подражания.

Конечно, нужно помнить, что книга – это мемуары. Все люди, о которых я пишу, существовали на самом деле. Почти все и сейчас ещё живы.

Представленные здесь герои – не выдумка, а живые люди.

Разумеется, как и у всех живых людей, у них были и есть свои достоинства и свои недостатки. Но даже в своих недостатках они сохраняли подлинное величие.

А знаете, почему?

А потому, что это настоящие люди!

Не то, что вы!

Вы даже и не люди вовсе. Вы кадавры.

Вы – те самые антилюди, про которых когда-то пел Харчиков. Талантливо, кстати, пел.

Знаете, почему я так много внимания здесь уделяю Соне Барнаш?

Не только потому, что я когда-то был в неё влюблён.

Точнее, из-за этого, конечно, тоже, но совсем не только из-за этого.

Соня, конечно, совсем не милая девочка. Во многом я с ней не согласен.

Она злая, жестокая, вздорная и неуравновешенная. У неё до невозможности вредный, совершенно несносный характер. Она обжирается, развратничает, совершает преступления. Ей нравится причинять другим людям боль.

Во многом Соня заблуждалась. Во многом я с ней не согласен. Некоторые её суждения чудовищны.

И в то же время она – замечательный человек.

Я никогда не встречал человека более смелого, чем она. Ради товарищей она с удовольствием отдаст жизнь. И не только чужую.

Она всегда была верна своему слову. И вообще это очень честная и последовательная девушка. Человек действия.

Остроумная, хотя и не слишком начитанная, она всегда поражала меня прямотой и резкостью своих суждений. Что бы Соня ни говорила, всегда выходило не в бровь, а в глаз.

И что бы там ни говорили, она способна на настоящую любовь. Это уж я точно знаю.

Таковы достоинства Барнаш. А недостатки… А что недостатки?

Как говорил Лифшиц, наши недостатки – лишь продолжения наших достоинств.

Именно поэтому Соня Барнаш – отличный пример для подражания.

Да, на сей раз вы правильно поняли (я надеюсь, по крайней мере)!

Соня Барнаш – это вам не просто какая-то там чокнутая девочка!

Это – пример для подражания!

Да, именно так! Соня Барнаш – пример для подражания!

Точно так же, как Света Солнцева. Или Юлька Аввакумова. Или Денис Кутузов.

Конечно, не все, далеко не все люди, про которых я здесь пишу, заслуживают того, чтобы им подражали.

И всё же таких здесь достаточно. Ну, таких, подражать которым можно и нужно.

Вообще, если говорить по правде, – в книге нет плохих людей.

Ну, кроме, пожалуй, Нины Ивановны. Да и она-то в злодейки годится с большой натяжкой.

Энгельгардт, конечно, баба вредная, но с несчастной судьбой. Да и то, что она у нас вытворяла, это скорее цирк с конями, чем реальное зло. Если судить непредвзято, она просто бабка-хулиганка, эдакая старуха Шапокляк.

Настоящее зло другое…

Я встречал в своей жизни достаточно злых людей. В начальной школе я с ними сталкивался. Потом уже в университете.

Я никогда не изображал по-настоящему злых людей в своих произведениях. Они мне просто были неинтересны.

Знаете, прав был академик Лихачёв: добрые люди по сути все разные, но все одинаково интересны, тогда как злодеи – все на одно лицо и к тому же очень скучны.

Такова была первая причина, по которой я не писал про всяких уродов.

Вторая была иного рода.

Знаете, я всегда считал, что писать про всякую мразь – неправильно. Художественная литература должна рассказывать о вещах добрых и прекрасных. Писать обо всяких мерзостях излишне. В нашей жизни и без того мерзостей хватает. Нечего ещё и на бумагу их переносить. Не про всяких ублюдков книги надо писать, а про хороших людей. Таких, как Соня Барнаш.

На протяжении многих лет встречавшихся мне злодеев я старался попусту не замечать.

Как бы это пафосно не звучало, я отвернулся от них как человек и как художник.

Своим принципам я оставался верен и тогда, когда сочинял первый том этой книги. Я намеренно не выводил там встречавшихся мне в жизни злых людей.

В начальной школе ужасных злыдней я наблюдал достаточно. Писать о них мне не хотелось. Книга получилась бы тогда слишком мрачной.

В «Протоне» я настоящих злодеев не встречал. А вот в университете они ко мне как репейник липли.

Впрочем, обо всём этом я ещё напишу. Напишу потому, что теперь я немного подумал и решил изменить свою позицию по поводу изображения в книге зла. О причинах этого следует сказать отдельно.

Два месяца назад в Интернет выложили первый том этой книги. Тогда её этот первый разослали всем наиболее значительным издателям нашей страны.

Весь последующий месяц ничего не происходило. Затем мне начали слать рецензии. Писали редакторы, писали простые читатели…

Вот тогда-то я и понял, что очень многие смысла книги не поняли. Вообще не поняли.

Я не буду пересказывать, что мне написал Левенталь. Цитировать не буду тем более.

Левенталь совершенно не понял книги. Он подумал, что это книга про то, как талантливого мальчика травят тупые одноклассники. И ещё про то, как всё плохо в этой дикой варварской России.

Дурак!

Но самое главное. Он сказал, что книга плохо и что мне надо учиться писательскому ремеслу у него, Левенталя. Велел прочитать его роман «Маша Регина».

Вот про «Машу Регину» надо сказать отдельно.

Не роман, а просто ад кромешный.

Я прочитал эту книгу за два дня.

Долго пытался отыскать её пиратскую копию. В конечном итоге нашёл. Качество было ужасным. Читать было невероятно трудно. Однако же я открыл файл и начал продираться сквозь корявый, безобразно написанный текст.

Сначала я ничего не понимал. Потом до меня стало доходить.

После двух часов непрерывного чтения я временно закрыл книгу. Мне стало страшно.

Книга напугала меня похлеще любого из романов Стивена Кинга.

Главная героиня книги – ужасный человек.

Хотя нет. Не человек она вовсе. Маша Регина – это в полном смысле античеловек. Кадавр. Она только выглядит как женщина. На самом деле в ней нет ничего человеческого.

Чем-то она мне Тенардье из «Отверженных» напомнила.

Впрочем, в мировой литературе есть и другие персонажи, на которых эта сволочь как две капли воды похожа. Это Растиньяк из «Отца Горио», это Жорж Дюруа из книги Мопассана. Иудушка Головлёв ещё.

А вот родители у Маши люди хорошие. Было жаль, что с ними так обошлись.

Скажу честно: когда я дочитал книгу, мне стало даже обидно. Обидно за то, что я никогда не смогу так хорошо описать психологию злодея.

По книге видно, что Левенталь знает, о чём пишет.

Подозреваю, он в этой книге писал про себя. Слишком уж реалистично описаны те реакции (назвать это чувствами язык не поворачивается), которые испытывает эта сволочь.

И то, что главная героиня – женщина, не имеет здесь ни малейшего смысла. В литературе, как известно, всё возможно. В том числе и смена пола.

Впрочем, как бы то ни было, по книге видно, что автор – человек злой и нехороший. Не стал бы хороший человек писать такую книгу.

Помимо «Маши Региной» мне Левенталь рекомендовал читать роман Булата Ханова «Непостоянные величины».

Прочитал.

Знаете, хочу вам сказать. Этот Булат Ханов – очень злой человек. Точнее, не человек, а кадавр. Это надо помнить.

И персонажи у него все сплошь злодеи.

Представьте себе, во всей его книге я не встретил ни одного доброго человека (такого, как Соня Барнаш). Всё сплошь какие-то гниды, сволочи и гады.

Очень мрачная книга, честно признаться. По автору выходит, что весь мир просто утопает во зле.

Слава богу, в реальной жизни всё не так плохо. Злые люди, конечно, есть, но они всё же попадаются нам не на каждом шагу.

Впрочем, Ханов не осознаёт, что зло – это зло. Точно так же, как и Левенталь.

Этот последний пишет о жизни Маши с ничуть не скрываемым восхищением. Ему нравится то, что она делает.

Он поэтизирует зло. Благость, у него не слишком получается.

Впрочем, зло – это штука такая. Её поэтизировать сложно. Зло неэстетично, кондово и мерзко. Сделать его красивым трудно.

Булат Ханов тоже пытается утвердить зло. И главный герой его книги – на самом деле лишь злобный, обиженный на весь мир и совершенно нетерпимый к чужому мнению кадавр. Античеловек.

Да… Что ни говори, но всё же «Маша Регина» и «Непостоянные величины» – очень злые книги.

Давно я уже таких злых книг не читал.

Была, помню, у Жвалевского такая книга с дурацким названием – «Я хочу в школу».

Там тоже все, вот просто все без исключения персонажи – закоренелые нравственные уроды.

Жвалевский писал для детей. Это особенно страшно.

Думаю, объяснять, что сам Жвалевский – не требуется. Это из контекста должно быть ясно.

Вы, наверное, хотите знать, почему это я считаю, что Соня Барнаш – хороший человек, а вот Левенталя, Ханова и Жвалевского вообще не признаю за людей.

Ответ прост.

Соню я давным-давно знаю. Многие её поступки можно считать спорными. Многие из них мне самому не очень нравятся.

Но всё же Соня – настоящий человек.

В её душе пылает неугасимый огонь искания. Она вечно пребывает в поисках. Не знаю точно, что она ищет на этой планете, но ищет же.

Ищет, думает, размышляет, мыслит. Отстаивает свои принципы. Любит, ненавидит и заблуждается. Всё искренне. Всё от сердца. И всегда до глубины души. Если ненависть, то до смерти. Если любовь, то до гроба.

Она делает выбор. Бесстрашно, честно, не боясь ответственности. И она несёт ответственность за этот выбор. Несёт без упрёка, не пытаясь свалить вину за последствия на кого-то ещё.

Она пытается понять, что же происходит на этой планете, осмыслить всё, чтобы жизнь не впустую прожить. Она радуется этому миру, ничего в нём не боится, с лёгким сердцем встречает трудности, никогда не жалуется на жизнь и не поддаётся унынию. Поскольку она точно знает, что жизнь – прекрасна. И никакие проблемы не в силах это изменить.

И она творит, созидает, создаёт нечто новое и прекрасное. Она творит свою жизнь. Творит её как произведение искусства. И она творит искусство. Настоящее, большое, поражающее всех своей смелостью и новизной, но всё равно продолжающее нести факел неувядающей древней традиции, восходящей, по всей видимости, к эпохе, когда в Элладе зарождались Олимпийские игры.

Она безумствует. Она мечтает. Она надеется. И в то же время делает всё для того, что её мечты однажды исполнились. Она до конца отдаётся всем охватывающим её страстям. Не только любовным, а вообще – страстям.

И жизнь её искрится как стремительно и ярко сгорающая в ночном небе римская свеча.

И она живёт. Потому что жить так, как живёт Соня, это и значит – жить.

Что уж скрывать, многие люди у нас и вправду не живут, а существуют. Ноженьки волочат.

А вот она – живёт. Живёт по-настоящему. Именно так, как и должен жить человек. Настоящий человек.

А вы разве настоящие люди, господа?

Разве вы живёте так, как живёт Соня?

Вы не думаете ни о чём, не рассуждаете, не мыслите. Вам не охота знать, что происходит вокруг. Ваша хата с краю. И отдаляться от этой хаты вам не хочется.

Вам ничего, кроме своих собственных проблем, не интересно. Впрочем, даже собственными проблемами вы интересуетесь очень поверхностно.

Именно поэтому вы никогда не сможете проникнуть в суть вещей.

Вы живёте как во сне. Вокруг вас нет вещей. Одни только миражи. Жалкие тени действительно существующих предметов.

Дом для вас – это только здание, а кошка – всего лишь мелкий падальщик.

Вы существуете в мире явлений.

Вы обречены на то, чтобы существовать в нём. В нём и только в нём.

Вы, конечно, скажите на это: «Ну и что?! Нам и так неплохо!».

А то, господа!

Вы обитаете в тёмном и вонючем подземелье. Более того, вам нравится там существовать. Другого места вам и не нужно.

Возможно, вам нравится ни о чём в этой жизни не думать.

Действительно, это ведь так заманчиво – бездумно жрать, бухать и размножаться, не думая ни о чём.

Только вот это неумно. Более того, это очень и очень глупо.

Не познав сути вещей, вы не сможете действовать. А это значит, что вы ничего не сможете в своей жизни изменить.

Да, пока что вы живы и даже относительно неплохо себя чувствуете. Пока что.

Ваши жизни вам не принадлежат. Их контролируют другие люди, – подлинные хозяева этого мира. И если они захотят, к примеру, начать войну, то вас будут уничтожать безо всякого сожаления.а вы будете гибнуть как бараны на бойне. И никто-то вам уже и не поможет.

Вы ничего не сможете изменить. Вы слишком трусливы, глупы и ленивы для этого.

Вы никогда не обращаете внимания на то, что происходит за воротами вашего собственного дома. Вам нет дела до этого.

Весь мир может быть в огне. Вам не будет дела до этого. Ваших соседей будет резать и убивать, их дома – грабить и поджигать. Вы даже не почешитесь.

Когда де вас самих будут резать, когда ваш дом будут жечь у вас на глазах, вы заплачете и возопите: «Боженька, родненький, за что ты послал мне всё это?!».

Вы не хотите жить. Вы хотите как-нибудь устроиться в жизни.

Ваша мечта – найти себе безопасную щель, забиться туда и не вылезать.

Именно поэтому вы не живёте. Вы существуете.

Ваша жизнь – ужасна. Это, к сожалению, не мешает вам плодиться.

Само ваше существование – преступно. В наибольшей степени оно преступно по отношению к вашим собственным детям.

Маленькие люди ни в чём не виноваты. Они не заслужили иметь таких родителей, как вы.

Увы, но ваши дети не унаследуют от вас ничего, кроме рабства.

У вас, конечно, есть свои духовные вожди. Они такие же нелюди, как и вы.

Быков, Звягинцев, Левенталь – лишь некоторые из этих ломехуз.

Вот это – зло. Абсолютное.

Да… Интересно получается.

Выходит, что отправившая на тот свет огромное количество людей Соня Барнаш – хороший и добрый человек, а вот важно рассуждающий про варенье Дмитрий Быков – абсолютное зло.

«Как же так?» – спросите вы.

На самом деле всё просто.

Какой бы ни была Соня Барнаш, она остаётся человеком.

Конечно, человек может заблуждаться. Он может совершать ошибки. В том числе и ошибки преступные.

Да и вообще. Люди иногда вытворяют такое, что при одной мысли обо всём этом кровь застывает в жилах, а желудок выворачивается наизнанку.

Не скрою: человек может совершить ужасные преступления.

Но всё же!

Пока он продолжает мыслит, рассуждать над происходящим вокруг него, пока он верит во что-то, пока он продолжает мечтать о чём-то более важном, чем собственная квартира и купленный в кредит автомобиль, пока, наконец, он надеется на лучшее, – он остаётся человеком.

Человек, как известно, пластичен. Он постоянно меняется. Его разум находится в непрерывном развитии. Поэтому настоящий человек всегда может исправиться. Пересмотреть свои старые взгляды. Исправить совершённые им ошибки.

Не все, конечно, это делают, но такая возможность есть. Она существует. И это хорошо.

Но даже если человек не исправил своих ошибок, он может быть прощён. Если он действовал по соображениям совести, упрекнуть его не в чем.

Если он даже преступил себя из малодушия, его можно если и не простить, то хотя бы понять. В конце концов, сильных людей на планете не так уж и много. Большинство из нас слабы. В тяжёлых обстоятельствах многие не выдерживают и идут на сделку с совестью. Если человек поступил так, осознавая всю неправильность своего поступка, сочувствовать ему можно. Простить – вряд ли.

Впрочем, здесь всё зависит от конкретных обстоятельств.

Таковы люди. В конце концов, что бы они не делали, они всё равно – люди. А человек, как известно, – всегда свет.

Плохих людей не бывает. Плохой человек – это уже не человек.

Да, это уже не человек. Это кадавр.

А кадавр, известно, – совсем другое дело.

Эти твари никогда ни о чём не рассуждают, ни во что не верят, мечтают в лучшем случае о хорошей машине, и надеятся лишь на то, что лично им в этой жизни повезёт.

У них нет совести. Они даже не знают, что это такое.

Когда вы начинаете говорить им про совесть, они либо истерично ржут, либо злятся.

И смех, и злоба проистекают из одного источника.

В глубине своего примитивного сознания живые мертвецы догадываются о том, насколько же они ущербны. Они стыдятся этой своей ущербности и всячески стараются скрыть её. Они делают всё, чтобы не показать другим, насколько де они на самом пусты.

Когда вы обращаетесь к их совести, – вы напоминаете этим тварям про то, что совести у них нет. И это заставляет их злиться. Они либо неумело пытаются перевести всё дело в шутку и начинают безудержно и фальшиво хохотать, либо же приходят в бешенство.

Эти существа лишены разума.

Всю свою жизнь они блуждают в потёмках. Они глухи для голоса разума. Их мрачные умы никогда не освещаются солнцем познания.

Эти твари повинуются лишь собственным диким инстинктам. Их действиями руководят мрачные, иррациональные и глубоко деструктивные силы.

Эти силы не анонимны. Они известны человечеству давно. Имена им – нищета и невежество.

Такие существа могут совершать ужасные преступления просто по незнанию. Они совершенно искренне могут не понимать, что причиняют людям боль.

Они слишком глупы для того, чтобы осознать, насколько их проступки вредны для окружающих. Впрочем, даже если бы они осознали это, им бы и в голову не пришло прекратить. Позаботиться о благе других они не способны.

Эти существа никуда не развиваются. Они статичны.

Именно поэтому они не могут осознать своих ошибок, а следовательно, не могут их исправить.

Кадавры – не люди. Судить их как людей поэтому нельзя.

Увы, в нашем обществе всё ещё слишком много живых трупов. Хватает их в том числе и среди интеллектуалов.

Примеров я приводил достаточно. Тот же Вадим Левенталь – отличный пример здесь.

Это настоящий кадавр. Античеловек в полном смысле слова.

И он написал очень страшную книгу о том, как хорошая вроде бы девушка вместо того, чтобы стать человеком, превращается в нечто ужасное.

Что ни говори, а главная героиня его романа – это именно что нелюдь-интеллектуал.

К сожалению, этот общественный тип очень распространён в нашей стране.

Я закрываю глаза.

Из густых клубов мрака всё отчётливее проступает хищно лыбящаяся на меня физиономия Дмитрия Быкова. Красная, распухшая, сверкающая в огнях преисподней отвратительным жирном блеском рожа глядит на меня крохотными свиными глазками, – трусливыми, но вместе с тем полными злобы.

Так вот, дорогие читатели-кадавры!

Если вы считаете Мишу Стефанко и Соню Барнаш мещанами и «быдлом», то вы – дураки.

Да, сам я иногда называю этих людей обывателями. Но только я это делаю несерьёзно и по-дружески.

И вообще: что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Я могу в шутку назвать Мишу обывателем. Я, в конце концов, его давний друг.

Вы этого сделать не можете. Не можете, и всё тут.

На этом, пожалуй, закончим с вами.

«Зачем де было нужно всё это писать?» – спросит меня здравомыслящий читатель.

Это будет читатель из числа людей.

Оно и понятно: читатель-кадавр просто разозлится, – я ему свежие раны солью натёр.

Скажу честно. Сначала я думал, что писать обо всём этом действительно не надо. Мне казалось, всё это и так ясно из текста книги.

До этого я старательно на всё это намекал. Мне казалось, мои намёки будут поняты…

Увы, в наше время люди не понимают намёков.

Вот и пришлось мне написать всё как есть. В лоб, что называется. Иначе наши современники не понимают.

Впрочем, осуждать не буду. Я сам такой же сын своего времени, как и все остальные. И я тоже не понимаю намёков. По крайней мере, понимаю их далеко не всегда.

После того, как я почитал рецензии на первый том этой книги, – я понял, что мне надо писать куда более прямо, чем я делал до этого. Вот я теперь и пишу прямо.

И ещё. До этого я не хотел писать в этой книге про всякую мразь, выводить в повествовании встречавшихся мне на жизненном пути злодеев.

Я теперь изменил своё мнение. По-настоящему злые люди в книге появятся. Не сейчас и вообще не очень скоро, но появятся. В этом можете быть уверены.

А теперь вернёмся к нашему повествованию!

Возвратимся к тому диалогу, который мы с Мишей вели упомянутым вечером в гостиной перед телевизором.

– О-о-о, Мара-а-ат, – простонал Миша, изящно потягиваясь. – Зна-а-аешь… – он изогнулся так, что могло показаться, будто его настиг приступ эпилепсии. – Ра-а-або-о-отать – это-о-о та-а-ак ску-у-учно-о-о!..

– Миша! – выкрикнул я, схватив своего друга за плечо. – Очнись! Как ты жить будешь?! Неужели ты так и хочешь всю жизнь проваляться на этом диване?! Тебе ведь придётся, – ты слышишь меня? – придётся работать!

– Расслабься! – отмахнулся Миша рукой, жмуря при этом глаза от удовольствия. – Никто меня работать не заставит!

– Жизнь заставит, Миша, – я начал трясти друга за плечо, – жизнь!

– Отстать! – снова отмахнулся Стефик. – В жизни и не работать можно. Я работать и не буду. Это скучно. У меня на жизнь свои планы есть. Я другого хочу.

– Чего же ты хочешь?! – сердито, но при этом как-то заискивающе-участливо спросил я.

– Жить за счёт других! – отчеканил Стефик, вытягиваясь в струны. Лицо его исказилось гримасой невиданного удовольствия: глаза сжались, а рот широко открылся. – Э-э-эх!.. – Миша зевнул. – Не хочу работать! Вот не хочу, и точка на этом! Работа – это для дураков. Я умный, мне работа не нужна.

Я хочу, чтоб мне в жизни всё так, само доставалось. Не надо мне этого! Хочу, чтоб в жизни у меня работы не было. И зарядку чтоб не делать! И на физру не ходить! Хочу вообще не напрягаться в жизни! Жить в своё удовольствие хочу!

Человек живёт только для себя в конце концов. Вот и я только для себя жить хочу. Чтоб мне, главное, хорошо было.

– Ты – эгоист, Миша, – огорчённо сказал я, слегка покачав головой.

После этих слов Стефик перестал кривляться.

Он сел на диван.

Его мясистые босые стопы плотно уткнулись в надраенный воском паркет. Миша как-то весь скрючился, наклонился. Он упёр свои острые локти в широко расставленные колени.

Мой друг поднял голову. Лицо его выражало искреннее недоумение. Он посмотрел мне прямо в глаза, помолчал пару секунд, а затем произнёс: «Марат, ты чо?!».

– Я ничего! – я развёл руками.

– Так же все живут! – дрожащим от крайнего недоумения голосом произнёс Миша. – И мои родители тоже. И все родственники у нас так живут. И в школе многие…

В жизни, конечно, всякое бывает. Иногда и работать приходится. Даже не иногда… Но ведь любить это всё не надо, верно? Люди трудятся потому, что без этого они сдохнут. Но ведь стремиться надо к тому, чтобы не работать. Я вот, к примеру, работать совсем не желаю!..

Конечно, жизнь-то она заставит ещё, может, но стремиться-то к этому не надо. Пока возможность есть, надо нежиться. На диване валяться, в «Доту» рубиться, кино всякое смотреть, тортики хавать. А на работу всегда успею!

Но вообще я работать не хочу. Просто ненавижу работать там, трудиться, зарядку делать и вообще напрягаться как-то.

Будь моя воля, лежал бы на диване весь день, тортики жрал да смотрел бы порнушку. Вот это была бы жизнь!

Миша опять расслабился. Напряжение его спало. Он снова положил босые ноги на журнальный столик.

– Понимаешь, Марат, – сказал он, доставая из пакета шоколадный батончик, – вот не хочу я работать, а! Ну не хочу я работать, и точка на этом! Просто не могу я работать! Не хочу! Жить за счёт других хочу! На диване валяться!..

– Ты сейчас про зарядку сказал, – вставил тут я. – А тебя разве кто-то заставляет?

– О-о-ой, – скривился Миша, отмахиваясь рукой. – Не будем об этом. Мама мне каждое утро напоминает, чтоб я зарядку по пятнадцать минут делал.

Лучше бы поспать лишние четверть часа дала, ей-богу!

Но я зарядку делать не хочу, поэтому просто запираюсь в комнате и ничего не делаю. Просто на застеленной кровати лежу.

Она иногда заходит и говорит, что надо, чтоб я двигался.

А я не хочу! Не хочу вот, и точка!

– Я тебя, конечно, понимаю… – начал было я, но Миша меня оборвал.

– Я тебе скажу, Марат, – опять заговорил Миша. – работать – это очень трудно на самом деле. Трудно и скучно.

Лучше не работать поэтому. Лучше так всю жизнь на диване и проваляться, ей-богу! Это всяко лучше, чем работать!

Не знаю, как ты, но я не хочу работать.

Миша договорил. На минуту в комнате воцарилось молчание.

Я посмотрел на пакет, где до этого лежали шоколадные батончики. Батончиков там уже не было. Миша всё слопал.

– Миш, а как де развитие? – внезапно спросил его я.

– Какое развитие? – непонимающе спросил Стефик, пялясь в телевизионный экран.

– Ну, человек де должен развиваться… – заговорил я.

– Ма-а-ара-а-ат, – опять заныл Стефанко, – я так не хочу развиваться! Отдыхать хочу! «Сникерсы» жрать, порнуху смотреть и ужастики и не думать ни о чём!

В этот момент раздался со стороны экрана раздался жуткий оглушительный вопль. Сердце у меня тотчас ушло в пятки.

Миша по-прежнему равнодушно пялился в экран. Происходящее там нисколько его не пугало.

Чуть отойдя от шока, я посмотрел в телевизор. Я увидел там комнату со стрельчатым сводом и кусок деревянной лестницы, обнесённой выкрашенными в белый перилами.

– Успокойся, – спокойно произнёс Миша, – это просто фильм.

Минуты две Миша молчал.

– Я отойду ненадолго, – внезапно сказал он.

Стефанко поднялся с дивана и пошёл на кухню. Вскоре он вернулся. В руках он с трудом шесть банок газировки, несколько коробок с шоколадными конфетами, две пачки чипсов и четыре свёртка ментолового драже.

– Ты всё это собираешься съесть? – спросил я?

– А что тут такого? – удивлённо спросил Миша. – Я и больше гораздо съесть могу!

Стефик разложил принесённую с кухни снедь на журнальном столике. Затем он плюхнулся на диван. Его рука потянулась за банкой с газировкой.

– О-о-ох, – довольно вздохнул мой товарищ, неторопливо открывая банку, – хо-о-оро-о-ошо-о-о!

Он сделал первый глоток. Это был такой большой, глубокий и по всей видимости очень приятный глоток.

Его кадык затрясся, заиграл, заходил вверх и вниз. Миша яростно тянул жидкость, он хотел пить и не мог напиться. Выглядело это до такой степени сладострастно, что казалось, не газировку Миша пьёт, а дорогое вино.

Зрелище было заразительное. Миша так хорошо пил, что мне тоже захотелось попробовать.

Лицо Стефанко его выражало такое блаженство, будто он целовал сейчас любимую девушку. На самом деле он просто хватался губами за холодный край алюминиевой банки.

– Вот это жизнь! – сказал Миша, осушив банку до половины.

Я тоже взял банку, открыл и начал пить. Ничего особого я не почувствовал.

Мы помолчали ещё минуты две.

– Плохое у нас образование в России! – вдруг важно заявил Миша, запуская пухлую ладонь под крышку плоского короба с шоколадными конфетами. – Плохое!

– Какое же образование нам нужно? – спросил я, поглощая вторую пачку «Ментоса»?

– Я за то, чтоб всё у нас было как в Англии! – пафосно изрёк Стефик, медленно погружая большую шоколадную конфету себе в рот.

– Как в Англии? – удивлённо спросил я.

Не помню уже точно, говорил я вам об этом или нет, но в нашей школе было принято ненавидеть Англию.

Это считалось хорошим тоном.

Напротив, дурным тоном было Англию нахваливать.

По правде сказать, в нашем учебном заведении процветала дикая англофобия.

У нас было принято любить Францию и другие страны романской Европы. Популярностью пользовалась Грецию с её самобытной культурой. Большой пиетет у нас питали к Латинской Америке.

Но вот страны англосаксонского мира не пользовались в нашей школе никаким уважением.

Конечно, редкие англоманы у нас тоже встречались. Их было очень мало и особой популярностью они не пользовались.

Единственным исключением был Сеня. Но это вообще человек особый. Такому как он можно было и любовь к англичанам простить.

Но вообще хвалить Англию у нас было не принято. За такое можно было и в нос получить.

Когда Миша начал расхваливать британские порядки, я немного смутился. Мне это показалось странным.

Стефанко заметил моё смущение.

– Я не англоман, конечно, – низковатым и очень значительным, как мне тогда показалось, голосом произнёс Миша. – Англичане, конечно, лютые сволочи.

Что ни говори, но я предпочёл бы оказаться в одной постели с Марианной, чем с Джоном Буллем. Хотя я и убеждённый пидорас.

Это всё тебе, наверное, понятно.

Но ты подумай!

Англичане, конечно, сволочи, но в конце концов нам с ними не котят крестить!

Думаю, в сфере образования мы многое могли бы перенять у англикосов.

Знаешь, эти английские частные школы – просто прелесть на самом деле. Ты ведь пойми, у нас люди не знают ничего толком про эти частные школы, вот и думают про них невесть что.

А ведь это очень хорошие школы на самом деле.

Нет, наша школа-то, конечно, всяко лучше Итона. В этом-то я уж вообще ни на толику не сомневаюсь.

Но сам посуди: наша школа в России такая одна. Может, конечно, есть ещё где-нибудь в Питере или Новосибе что-то подобное, но я про это ничего не слышал.

А ты же знаешь эту старую поговорку? Ежели не слышал ничего, – значит ничего и не было.

Вот у англичан с этим делом всё совсем иначе обстоит.

Англичане – они народ сметливый. У них не то что у нас. У них там всё по науке устроено, по расчёту. Они целенаправленно выращивают элиту. Для этого им школы и нужны.

Нам тоже так надо. У нас в стране всё ещё слишком много чахлых интеллигентов, любителей Сахарова и Лихачёва. С такими кашу не сваришь.

Мишино лицо скривилось в злорадной ухмылке. С какой-то особой деловой радость он беззвучно потирал свои мягкие влажные ладони.

– Нам необходимо растить настоящих джентельменов, сказал он, глядя прямо на меня.

Он смотрел на меня чуть исподлобья. Его маленькие, напоминавшие два крохотных потухших уголька глаза, казалось, пронзали меня насквозь. За тонкой водянистой оболочкой его глаз точно за каминным стеклом играл едва заметный огонёк того нездорового энтузиазма, который литераторы приписывают опасным безумцам.

– Настоящих джентльменов? – удивился я. – Ты серьёзно?

Как по мне, так джентльмен – это полная дрянь.

Ведь что такое этот джентльмен, Миш? Это же просто сноб! Обычный буржуй, строящий из себя аристократа.

Как по мне, так надо ориентироваться на Францию. Не знаю, как тебе, но мне Шатобриан всяко ближе Карлейля.

Уж чего-чего, а вот я за галльский дух. Британия мне не по нраву.

– Ну-у-у… – протянул Миша, уставившись в потолок. – В том, что ты говоришь, тоже, конечно, есть что-то такое… Ну, доля истины там, короче, тоже есть.

Но всё-таки послушай то, что я тебе скажу.

Ты сейчас сказал про джентльмена, что он – сноб. Но это не совсем так. Сноб – это сноб. Джентельмен – это джентельмен.

Это разные вещи, Марат.

Сноб – это одно. Джентельмен – совсем другое.

Вот подумай сам ещё раз и скажи: кто по твоему настоящий английский джентльмен?

– Ну, – ответил я, – если не сноб, то даже не знаю, кто.

– А я тебе скажу, – самодовольно заявил Миша, потрясая указательным пальцем правой руки. Вот ты спрашиваешь, кто такой этот настоящий английский джентельмен? А я тебе скажу, кто.

Настоящий английский джентльмен – это просто воинствующий маньяк-джингоист!

Вот что такое настоящий английский джентльмен!

– Кажется, я догадываюсь, на что ты намекаешь!.. – произнёс я, скривив ехидную улыбку.

– Я не намекаю, – ответил Миша, – я говорю всё как думаю. Мне скрывать нечего. Я человек благонамеренный.

Знаешь, Марат, мы слишком долго были добренькими. Дальше так продолжаться не может.

Знаешь, проблема нашей школы в том, что она выращивает интеллигентов. Таких вот именно, как на карикатурах изображают, – тощих, чахлых, больных, очкастых…

И эти все очкарики только и рассуждают потом, как им Россию обустроить. И всё они колеблются. Дескать, и так нельзя, и эдак…

И школа у нас это всё культивирует. Сюда и литература наша, и сочинения все эти плаксивые. Образ того-то того-то в произведении автора такого-то.

Бред!

Вот кому нужен Митрофан? Вот скажи мне, кому он нужен? Или стихи все эти дурацкие: о природе, о погоде…

Знаешь, нам давно пора выбросить на помойку весь этот хлам, всю эту так называемую русскую классическую литературу.

Вот на кой чёрт нам сдался Обломов? Нужен он нам по-твоему?

– Не нужен, конечно! – от удовольствия я стукнул ладонью по спинке дивана. – Я вообще считаю, эту книгу надо запретить.

Я так думаю, она дурной пример молодёжи подаёт.

Вот начинается кто-нибудь Гончарова и решит, что всё – тлен, что вокруг происходит меня вообще не касается и вообще буду я всё время на диване лежать.

Но есть ещё другая проблема. Эта книга смущает хороших людей.

Вот приходит человек домой со школы. Ложится на диван отдохнуть маленько. А тут на него со шкафа корешок этой книженции смотрит. Так и лезет в глаза надпись: «Обломов». И вот вроде бы уже и на диване лежать неудобно как-то получается.

Но человек-то он трудящийся, не то, что главный герой романа. Он не Обломов, просто устал немного. Отдохнуть хочется, но в присутствии книги отдыхать неудобно. Мысли дурные всякие в голову лезть начинают.

Короче, смущает меня эта книга, смущает!

И что со всем этим делать, спрашивается?

Вот то-то и оно! Запретить эту книгу надо, чтоб она не плодила лентяев и не смущала честных людей.

– Вот, правильно! – важно потряс распрямленным указательным пал уем правой руки Миша. – Именно про это я сейчас и говорю.

Понимаешь, наша литература не умеет оживлять. Она вся дохлая. У нас там всё плачь да плачь. Слёзы да слёзы. Какие-то маленькие люди там, какие-то неудачники…

Но ты не подумай только, что я сейчас про то, что, мол, если ты мешка золота не скопил, ты неудачник. Нет, я не про это.

Просто у нас в литературе все герои какие-то не такие. Они вечно ёрзают, вечно спешат куда-то, мечутся из стороны в стороны.

Они постоянно думают: «Правильно ли я поступаю? Неправильно ли я поступаю? Может быть, я так поступаю, а может быть, я и не так поступаю? Может быть, надо по-другому поступать вообще? Но слезинка ребёнка – дороже всего на свете!».

Такие книги воспитывают морально нетвёрдых людей.

Знаешь, Марат, я думаю, нам нужна другая литература.

Нам не нужны все эти маленькие люди и трагические герои! Нам не нужны все их трагические сомнения и глубокие переживания!

Нам нужна другая литература! Другая, совсем другая!

Наша литература должна дышать здоровым национальным духом! Это должна быть подлинно патриотическая литература!

Понимаешь, Марат, литература должна быть с кулаками!

Нам нужна мускулистая литература!

Литература борьбы! Нам нужна такая литература, чтобы русский народ её читал и вдохновлялся на новые подвиги и свершения! На новые завоевания!

Миша замолк. С минуту он помолчал, старательно разжёвывая ментоловое драже, а затем спросил: «Вот знаешь, Марат, ты читал Олега Верещагина?».

– Наслышан, – честно ответил я.

– Ты почитай! – с энтузиазмом выпалил Миша. Руки его слегка задрожали от волнения, икры напряглись, он оторвал спину от дивана и, казалось, готов был вскочить с места. – Вот это – настоящая мускулистая литература! Это именно то, что нужно нашему народу!

Ты ведь знаешь, как в этой жизни всё устроено, Марат.

Вот плывут люди на корабле. Тут судно налетело на что-то там.

Вот я тебе говорю: сколько там людей будет, все, кроме русских, спасутся. Другие будут лезть к шлюпкам, расталкивая других руками и ногами. И только русский станет в стороночке и скажет: это, наверное, меня не касается, я вам тут только мешать буду, спасайтесь без меня, товарищи.

И я тебе скажу: его всё равно затопчут! Не заметят даже, как затопчут!

А надо не так! Если ты в такую ситуацию попал, надо к шлюпкам изо всех сил пробираться! Прорываться надо! Ногами и руками прямо, чтоб кости у других трещали!

Вот видишь ты беременную англичанку, – так пни её в живот. Старичку-китайцу размозжи голову! Польского учёного столкни в воду! Нечего ему твоё место в шлюпке занимать!

Вот так нам жить и надо! Надо изо всех сил бороться за своё место под солнцем! Никому пощады давать нельзя!

Мир так устроен, что здесь каждый сам за себя. Если других жалеть будешь, тебя самого съедят.

Вот нам нужна такая литера, чтоб она учила никого и никогда не жалеть, с жертвами не считаться и вообще всегда поступать так, как выгодно тебе.

Вот такая литература нам нужна!

Нам нужна литература с кулаками! Нам нужна мускулистая такая литература! Такая вся простая и понятная. Литература для настоящих русских мужиков. Для таких, которые в Химках живут или Мытищах, пиво на лавочках пьют, семечки лузгают.

Это, в конце концов, наш народ. И этот народ заслужил иметь свою литературу!

Такую, чтоб ему нравилась и чтоб он её понимал.

Вот за это стоит бороться!

У англичан было когда-то своё мускулистое христианство. Нам нужно своё мускулистое православие.

И нам нужна мускулистая литература!

– Тут я согласен полностью! – довольно сказал я, обняв Мишу за талию. – Спорить, на мой взгляд, тут не с чем.

– Да, Марат! – сказал Миша. Он весь заёрзал на своём месте, а затем спешно начал придвигаться ко мне. Наконец его запрятанная в шорты задница упёрлась в мои ляжки. – Так про английские школы! Я ведь ещё про английские школы тебе не успел рассказать!

Миша ещё сильнее заёрзал на месте. Наконец он откинулся на спинку дивана и плотно прижался ко мне всем своим телом.

– Я тебе вот что говорю, – продолжал рассказывать Стефанко, вновь отворачиваясь от меня. На сей раз он отвернулся для того, чтобы достать рукой конфету из лежавшей на другом краю дивана картонной коробки. – Английские школы – это, я тебе скажу, очень круто. Это ведь совсем не то, что у нас. Наши люди не понимают, что это такое, вот и придумывают про них невесть что.

Понимаешь, Марат, это на континенте думают, что школа должна чему-то учить. В Англии всё совсем по-другому.

Британцы твёрдо знают: задача школы – не в том, чтобы чему-то учить.

Ну, ты понимаешь: уравнения там считать и прочее. Этому человек и сам как-нибудь научится. Ну, а ежели не научится, – так и хрен с ним. Не больно-то оно в жизни и надо.

Этому школа учить не должна. Она вообще ничему не должна учить. У британской школы просто цель другая.

Школа должна воспитывать боевой дух! Её задача – формировать характер! Понимаешь?!

Это вообще такая очень специфическая британская штука, – этот характер. Это как джентльмен или то же сноб. Такое вот чисто английское понятие.

Как бы мы ни старались, мы этого до конца не поймём. В наших учениках бесполезно воспитывать характер. Это слишком английское качество. У русских оно не вырабатывается. Нам нужно что-то более универсальное.

В русских учениках надо воспитывать боевой дух. Такую вот русскую воинственность.

Современная наша школа этого не воспитывает. Совсем не воспитывает.

Большая проблема нашей школы в том, что она даёт много ненужных знаний.

Настоящему джентльмену математика не нужна. Точно так же как и физика, химия, биология… Всё это ему не нужно, потому что никогда в жизни ему не пригодится.

Английские джентельмены всего этого не изучают.

Знаешь, у нас этого многие не понимают. Не понимают этого в том числе и богачи, которые своих детей в британские частные школы пристраивают. Не понимают. Не могут понять. У них такое, наверное, просто в голове не укладывается.

Понимаешь, наши богачи – это вчерашние электрики. Выросли в коммуналках, в советскую школу ходили, бутерброды на завтрак лопали… А потом бац, – и разбогатели!

Но в душе-то они все так и остались сантехниками!

Вот они и думают, что их тупоумных деток в английской школе чему-то научат! А хрен там!

Английская школа вообще ничему не учит. Она дух воспитывает, понимаешь?

Вот ты-то, Марат, понимаешь, а олигархи наши – нихуя.

Вот они и удивляются потом, почему это их дети по физике ничего не знают.

А британская школа физикой не занимается! Англичане в своих школах не учат ни физику, ни математику, ни химию с биологией, ни даде родной язык. У них вообще школьная программа отлично устроена.

В джентльменских школах там главный предмет – физкультура.

Британцы – они народ сметливый. Они твёрдо знают: математика вот эта вся, физика – это так. В жизни это всё не пригодится. Настоящему джентльмену в первую очередь физкультура нужна.

Вот ты только посмотри на этих итонцев! Ты глянь только на фотографии тамошних выпускников!

Все как на подбор! Красивые юноши ростом под два метра. Спины у них прямые, точно инженерные линейки, мышцы у них твёрдые как английская сталь, подбородки волевые, в глазах дьявольский такой огонёк играет.

Сразу видно, короче, что это перед нами настоящие люди выстроились!

Вот ты смотришь на них и сразу видишь, что это хищники. Взгляд у них у всех такой хищный, и осанка тоже какая-то тигриная. И вообще в них есть что-то такое животное.

И взгляды у них такие хищные. Смотрят на тебя как тигр голодный на скотину домашнюю смотрит.

Ты никто для них, понимаешь? Они сожрут тебя за милую душу, и ничего ты с этим не сделаешь.

Взглянешь только на них, и сразу понимаешь, что это будущие завоеватели. У них психика такая. Они подчинять приучены.

Им с детства вдалбливали: вы – самые лучшие, вы – самые лучшие. Вы созданы для того, чтобы другие перед вами на коленях ползали.

И они приучились, блядь!

Головы у них холодные и свежие. Потому что пустые.

В школе их правильно научили всему. Мозги – это вообще ничто. Это в жизни ничего не значит.

Самое главное в жизни – характер.

Вот ты Марат, понять попытайся. Вот мы, к примеру, пишем все эти дурацкие сочинения про то, что гений и злодейство понятия несовместимые, что надо быть умным, что надо быть добрым, людей любить надо. На математике дроби учим, геометрию, теоремы там разные и так далее вообще.

А вот у них, представь, этого всего вообще ни разу не было.

У них все школьные годы главный предмет – физкультура был. Они там греблей целыми днями занимались, в регби играли, бухали потом все вместе.

Ещё, конечно, латынь свою долбили. Ну, ещё греческий, может, немного.

Но вообще смысл ты понял.

Их там с детства приучили, что книги читать – плохо, что это для дебилов занятие, а вот реальные пацаны такой хуйнёй не страдают никогда.

У реальных пацанов интересы другие. Им бы в футбол погонять, потом пивка выпить или чего покрепче. Виски там или абсент тоже подойдёт. Потом ещё с бабами чуток поцапаться.

Короче, ты меня понял, да?

Их там приучают с детства к тому, что любить кого-то – это по-бабски. Настоящий мужик никого любить не должен. Делиться с кем-то – это плохо. Джентельмен настоящий под себя всё гребёт всё время. О других ему думать недосуг вообще. Да и вообще: если другие сами о себе позаботиться не могут, они просто нежизнеспособны. Они сдохнуть должны. Их жалко быть вообще не должно.

И вот из там вообще не учили ничему. Только латыни немного и греческому, а всё остальное время грести заставляли. И вот они все так гребли там у себя, гребли…

И что из всего этого получается, а?

А получается, что английские мальчики все как один вырастают натуральными варварами. Вот посмотришь на них – так просто в дрожь бросает! Готы натуральные! Вандалы как они есть просто!

Ты сам подумай только?

Книги они не читают. Книги читать – это вообще занятие не для джентльмена. Футбол любят, греблю. Пиво с друзьями выпить. С проститутками секс. Драки пьяные любят закатывать… Впрочем, они и от трезвых драк не откажутся.

В этих английских школах порядки покруче, чем у нас на зоне-малолетке. Ученики там предоставлены сами себе. Вот и жрут они там друг друга со скуки. Книги-то они читать не приучены. Вот и остаётся им только, что бухать, драться, в карты резаться. Старшие там бьют младших до полусмерти, издеваются, заставляют делать что сказано. Насилуют ещё часто. Там вообще у них гомосексуализм процветает.

А главное – начальство школьное всему этому потворствует. Потому что так надо. Только так можно воспитать характер.

Юноши там озлобляются, привыкают к жестокости постепенно. Сначала они приучаются к тому, что нормально, когда старшие мучают их. Потом они сами слабых мучают и постепенно начинают получать от этого удовольствие.

Кто-то ломается, конечно, уходит в себя, начинает пить, колоться… Но кто-то же всё-таки достигает цели! Кто-то же становится джентльменом!

И что в итоге?

Из этих английских школ каждый год выходят натуральные маньяки-психопаты. Те самые джентльмены. Они все невротики, они все нарциссы. Право сказать, это всегда глубоко больные люди.

И всё это сборище психически больных уродов расползается потом по Британии, а затем и по остальному миру.

Вот знай, Марат: эти-то маньяки и создали Британскую империю.

Нам нужны такие же.

А что у нас?

Вот ты посмотри на выпуск какой-нибудь там 57-й школы или физико-математического лицея какого-нибудь.

Это же просто ужас! Без слёз на такое, ей-богу, не взглянешь!

Ботаны какие-то низкорослые. Сутулые все, очкастые. Все тощие, как жерди. В глазах – смущение, страх.

Англичане все наглые. Смотрят нагло так, будто ограбить тебя хотят. Как на говно на тебя смотрят.

Наши не такие. У них взгляды робкие, трусливые.

С такими каши не сваришь. Такие люди не построят империю.

Их убивать будут, – они не запротивятся.

Это овцы, а не волки.

Короче, Марат, я так думаю, что нам нужно всё как в Англии делать. Тогда, авось, и у нас дела на лад пойдут.

Джон Булль, конечно, страшная скотина, но поучиться у него есть чему.

Британия давно уже не та. Она растеряла свои колонии.

Британия без колоний – это уже не империя. Так, маленький никому не нужный остров в Северном море.

Английская школа, конечно, тоже портится. Мы, возможно, наблюдаем последние дни её существования.

Нам сейчас нужно срочно спиздить у англикосов всё лучшее, пока они сами это лучшее не проебали.

Тут главное, чтобы мы успели. Англичане свою школу непременно просрут. Колонии они уже просрали. Промышленность во времена Тэтчер тоже. Осталась только школа.

Короче, главное, позаимствовать у англичан то, что стоит позаимствовать. Дальше хоть трава не расти!

Нам нужно реформировать школу радикально. Выкинуть лишние предметы: математику эту, физику… Всё естественнонаучное, короче.

На первое место надо поставить физкультуру. Нашей молодёжи нужен спорт. Много спорта!

И притом нам нужен не какой-то там унылый спорт, типа футбола. Нужно крутое что-нибудь!

Пентатлон, к примеру! Как у нас в школе. Конкур нужен, фехтование, плавание и бег. Стрельба там ещё.

Вот это нашей молодёжи понравится!

Нужна латынь, нужен греческий. История, конечно, география там… Литература тоже. Но только правильная, мускулистая литература, а не всякие там слащавые русские классики.

Нужен здоровый национальный дух. Нужны патриотически настроенные учителя.

Тогда мы вырастим здоровую молодёжь! Такую, как вырастил у себя когда-то Гитлер.

Это будут настоящие варвары. С такими варварами мы легко завоюем себе место под Солнцем.

В этом уж я ничуть не сомневаюсь!

– Знаешь, Миша, – сказал тут я, обращаясь к другу, – а ведь многое из того, о чём ты говоришь, уже воплощается в жизнь. У нас и реформа образования сейчас проходит. Поговаривают, физкультуру сделают главным предметом. Да и вообще: когда ты про англичан рассказывал, мне так и казалось, что это ты про нашу школу гутаришь. У нас ведь тут, как ты говорил, и фехтование, и конкур…

– Да, я вот тоже хотел сказать об этом! – снова взбудоражился успокоившийся было Миша. – Наша школа, если подумать, устроена очень даже по-английски. Томас Арнольд, думаю, одобрил бы.

Миша крепко обнял меня за плечи. Он многозначительно уставился в потолок. Глаза его выражали небывалое одухотворение.

– Знаешь, Марат, – сказал Стефик, – я думаю, всемогущий бог уготовил нашей школе особое место. С неё должна начаться великая реформа нашей системы образования. Реформа, которая сделает нас по-настоящему великой нацией!

– Миша! – испуганно закричал я. – Что ты такое несёшь?! Ты же атеист!

Миша впал в некоторое время в ступор.

– А, точно! – с невероятной досадой в голосе произнёс он после минуты молчания. Стефик опустил голову и закрыл лицо руками. – А я и забыл совсем!

И вообще, Марат, не слушай меня особенно. Я уже того… Нюхнул малость сегодня…

– А, так ты поддатый? – крепко хлопнув Мишу по плечу, весело спросил я.

– Я – пиздатый! – так же весело ответил он, заваливаясь на бок. – I am strong and pussy, как говорят англичане! – громко простонал он, вытягивая к потолку правую руку.

Ну, Марат, выпьем за Британию!

Land of hope and glory, мать твою!

Стефанко потянулся к стоявшей на журнальном столике банке. Он приподнялся, сел в почти нормальное положение, дёрнул за кольцо и открыл банку.

Я тоже взял со стола одну, тоже дёрнул за кольцо и тоже открыл.

Мы чокнулись и выпили.

– Надо проветриться, – устало отчеканил Миша, напряжённо оглядывая диван и журнальный столик. – А мы что, уже всё съели? – вдруг удивлённо спросил он. – Ничего себе! Ну и скорость!

Да, забыл вам сказать: всё то время пока Миша расхваливал англичан, – он продолжал жевать.

Я, честно признаться, тоже не отставал. Пока Стефанко говорил, я его внимательно слушал, а параллель лопал себе за милую душу лопал шоколадные батончики и конфеты.

За то время, что Миша говорил, мы с ним успели сожрать всё, что принесли из кухни. Так что когда его торжественная речь закончилась, лежавшая на столе и на диванных подушках снедь в упаковках тоже подошла к концу.

– Пойдём, выйдем!.. – устало произнёс он. – Мне нехорошо что-то… На воздух надо…

Мы встали. Миша пошёл к себе в спальню для того, чтобы переодеться. Я сразу направился в прихожую, надел ботинки, накинул на плечи куртку.

Минут через пять появился Стефанко.

– Сейчас пойдём, – сказал он, обуваясь.

Он одел куртку, и мы пошли.

Гулко стучали о выскобленные бетонные ступеньки лестницы подошвы наших башмаков.

В молчании мы спустились на первый этаж.

Подъездная дверь открылась. Свежий морозный воздух ударил нам в лица. Мы вышли и попали в ночь.

Чистое, без единого облако, высоко сине-чёрное небо переливалось точно гигантских размеров агат.

Со всех сторон нас окружала густая темнота мрачных, почти совсем не освещённых дворов. То здесь, то там, меж ветвей исполинских деревьев прятались тускло мерцавшие в прозрачном воздухе холодной февральской ночи красновато-жёлтые фонари.

И казалось, будто тёмные дворы – это космос. Такой весь огромный, мрачный, холодный. А редкие фонари во дворах – рассеянные во вселенной маленькие жёлтые солнца.

Тишина вокруг. Никого и ничего не слышно. Ни машин, ни людей. Только свежий, сегодня нападавший снег хрипло трещит под ногами.

Мы погуляли немного, а затем вернулись к Мише домой.

– Пошли в комнату! – пробурчал Стефанко, направившись к себе в спальню. Он устало держался руками за лицо. – Ну же, пойдём! – сказал он, остановившись в дверном проёме.

Миша вяло держался за косяк двери. Глаза его были закрыты. Казалось, он сейчас упадёт.

– Иду, Миша, – устало и грустно произнёс я, направляясь к нему.

Стефанко неспешно вполз в собственную спальню. Не вошёл, а именно вполз.

Большой свет он зажигать не стал. Так и вошёл в тёмную комнату.

Едва держась на ногах, Миша доковылял до кровати.

Он склонился перед стоявшей возле его ложа тумбочкой. Раздался щелчок небольшого выключателя. Стоявшая на тумбочке лампа вспыхнула ярким желтоватым светом. Свет её сильно приглушал массивный абажур.

Комната погрузилась в приятный, в меру таинственный полумрак.

Миша смачно плюхнулся на нерасстеленную кровать животом вниз. Лицо его уткнулось в белоснежную подушку. Он полежал так пару секунд. Затем кряхтя и охая немного приподнялся на руках, перевернулся на спину и раскинул руки в стороны.

– Займёмся сексом? – внезапно спросил спросил он наигранно-бодрым голосом.

– Миш, не дури! – отмахнулся я. – Ты едва до кровати дошёл. Ты заснёшь до того, как я разденусь. Или в крайнем случае во время самого этого… Ну, ты понимаешь, короче.

– Хочу секса! – незлобно, но твёрдо отчеканил Миша, беззвучно стукнув кулачком по кровати.

– Ладно, будет тебе! – ответил я и начал раздеваться.

Предчувствие меня не обмануло. Миша и вправду заснул до того, как я успел полностью раздеться.

Когда я уже готов был скинуть с себя нижнее бельё, то обнаружил, что мой партнёр мирно спит.

– Вот чёрт! – пробурчал я себе под нос. – Зря разделся! Только время потратил!

Будить я Мишу не стал. Просто ушёл себе домой.

Уходя из квартиры Стефанко, я просто захлопнул за собой входную дверь. Ключей от его жилища у меня тогда не было. Запереть квартиру на ключ я не мог.

Впрочем, район у нас относительно тихий. Кроме школоты, особо напастей и нет. Если что и случается, то нечасто. На замок поэтому дверь можно и не запирать.

Я шёл от Миши домой и думал. Думал обо, о чём мы с ним говорили. Про Англию, про школы… Про то, что это значит, – жить только для себя.

Над моей головой зажигались огромные белые звезды. Я не смотрел на них. Я шёл по залитым лучами жёлтого света фонарей московским улицам. Шёл и думал.

В это время мимо меня с оглушительным свистом проносились роскошные автомобили богачей.

Возле метро суетно толпились возвращавшиеся после работы люди. Они набивались в фойе, толкались, давили друг друга.Затем они выдавливались на улицу, на крохотный пятачок заасфальтированной земли перед станцией, и оттуда быстро, как капельки ртути, разбегались по своим домам.

Домой я вернулся часов в одиннадцать вечера. От родителей мне в тот день влетело.

На следующий день мы с Мишей вместе отправились на званый обед к Тоне.

Я помню этот день так, как будто бы он был вчера.

Это важный день. Про него нельзя забывать.

Знаете, в жизни человека вообще есть такие вещи, про которые он помнит всю жизнь. Думаю, этот день относится к их числу. Я даже не представляю, как это можно, – взять да и забыть его. Для меня это что-то немыслимое, ужасное. Этот день во многом сформировал меня. Забыть его значило бы потерять частицу себя, лишиться чего-то важного.

Не знаю даже, как лучше начать рассказ об этом дне. Может быть, стоило бы рассказать обо всём по порядку, от начала и до конца. Поведать обо всех мелочах, которые со мной в тот день произошли. Или, может, лучше сразу приступить к делу?..

Наверное, всё-таки лучше будет рассказать обо всём по порядку, по возможности не упуская никаких мелочей. В конце концов это важные мелочи.

А начинался этот день примерно так.

Я спал.

Просто лежал в кровати под белым, хрустевшим от чистоты одеялом и спал.

Прохладный, шедший от приоткрытого окна воздух обволакивал лицо.

Перед глазами неспешно текла, колыхалась волнами темнота.

Вдруг сквозь неё стали пробиваться лучи тусклого серовато-голубого света. Я почувствовал лёгкое щекотливое покалывание в кончиках пальцев.

Тишину разорвали ритмичные удары моего сердца. Его стук шёл как будто откуда-то издалека в то же время доносился изнутри меня самого. Казалось, я находился под водой и слышал, как над её поверхностью кто-то колотит молотом о наковальню.

Я почувствовал своё тяжёлое, какое-то водянисто, как мне показалось, дыхание. Потянулся немного. Ощутил приятную боль в мышцах. С трудом разомкнул заплывшие ото сна глаза.

В фиолетово-голубоватом мареве наступавших предрассветных сумерек стояла передо мною комната. Лившийся из-за ещё не пожелтевшего горизонта свет проникал сквозь наполовину запорошенное снегом окно проникал в комнату.

Я встал.

Пошёл в ванную. Умылся, оделся, привёл себя в порядок. Затем позавтракал, оделся и пошёл в школу.

Всё это время я был как сплюснутая пружина. Мне казалось, что вот-вот, уже совсем скоро должно произойти что-то такое, что такое важное, значимое, что точно изменит мою жизнь навсегда. И я ждал, ждал и не мог дождаться. Мне страстно хотелось что-нибудь сделать, как-то занять себя, потому что мне было чудовищно скучно. Минуты текли часами. Это потому, что когда чего-то осень ждёшь, время как будто замедляется. И оно замедлилось, стало тягучим, как сироп и каким-то липким.

В школе в тот день ничего интересного не происходило. Я сидел на уроках, отвечал когда мог, говорил всякие разности, на переменах старался шутить, но выходило как-то не очень.

Я очень волновался. Всё перемены я ходил из одного конца коридора в другой, думал о чём-то, сбивал с ног проходивших мимо ребят и шёл, шёл, шёл.

Я ужасно нервничал. От нервов у меня страшно крутило живот. Это началось ещё там, дома, но в школе многократно усилилось. Я постоянно бегал в сортир.

Наконец уроки закончились.

Я вышел на улицу. Стефанко ждал меня у ворот.

Мы вышли на Большую Филёвскую. Развернулись, пошли по направлению к парку.

За спиной послышался нестройный топот кожаных ботинок на толстой резиновой подошве.

Я обернулся.

Нас догоняла весёлая компания очень красивых молодых людей. На них были короткие спортивные куртки серого и чёрного цветов, плотно облегавшие их крепкие ноги чёрные джинсы, начищенные пусть не до блеска, но всё же изрядно ботинки, стук которых об асфальт я услышал.

Шапок на молодых людях не было. Их короткие тёмно-русые волосы гордо и величественно развевались на совсем не сильном зимнем ветру.

Это были наши старшеклассники. Занятия у них к тому времени уже кончились, и теперь они шли со школы в бар.

– В бар?! – громко крикнул я нашим спутникам.

– В бар! – ответил хор ломавшихся юношеских голосов. – А вы?!

– К Тоне! – ответил за меня Миша.

– У-у-у! – загудела компания.

Когда гуд немного поутих, один из парней сказал: «Ну, вы там привет ей от одиннадцатого «А» передавайте!».

«Скажите молодой барыне, – произнёс другой юноша, – что мы сегодня и за неё здесь пить будем!».

– Скажем! – хором ответили мы с Мишей.

Компания опять радостно загудела. Мы пошли быстрей.

Секунд через тридцать мы услыхали, как за нашими спинами с чудовищным скрипом распахнулась дверь бара. Громко стуча ботинками об облицованные глазурной плиткой ступени, страшно матерясь и толкаясь, шестеро парней (точно помню, – их было именно шестеро) вошли в помещение. Издав жуткий, напомнивший мне плач попавшего в крысобойку котёнка плач, неспешно затворилась за ними дверь.

Мы миновали Детский парк, прошли заброшенную больницу (сейчас в её здании устроили дом престарелых). Остановились мы возле бассейна. Там перекрёсток со светофорами.

Прождав пару минут на пешеходных переходах, мы перебрались наконец на другую сторону улицы и тут же свернули оттуда на Физкультурный. Пошли к дому Тони.

Тротуар был узенький. Справа от нас возвышались пятиэтажки. Края их металлических крыш все заросли огромными, иногда до метра длиной сосульками. Их острые пики воинственно и грозно смотрели вниз. Заманчиво и чарующе выглядели тогда эти ледяные глыбы. Казалось, не изо льда они сделаны, а из горного хрусталя, – такими чистыми они нам казались. Сосульки переливались то переливались голубым, то отливали тёмно-синим.

Некоторые из них прямо у нас на глаза устремлялись с крыши вниз и разбивались о покрытый толстым слоем прозрачной ледяной глазури асфальт.

Не знаю, почему, но в тех асфальт в тех местах был покрыт толстым, в несколько сантиметров слоем льда.

Подходить близко к стенам домов мы не решались. Нас отпугивали то и дело срывавшиеся с края металлической ковши ледяные глыбы.

Слева от нас лежали высоченные, метра два с половиной в высоту сугробы.

Так мы и шли. Протискивались кое-как между горами грязного, насквозь пропитавшегося автомобильной гарью снега и бежевыми стенами домов, с крыш которых падали иногда сосульки.

Наконец мы подошли к зданию РОВД. Тёмные пятна пожиравшей здание сырости причудливым узором расползались по серым бетонным стенам. Мрачные зарешеченные окна уныло смотрели на заметённый снегом неопрятный двор. Здание было приземисто, неказистое. Всем своим телом оно вжималось в землю, будто хотело съёжиться, стать незаметным, маленьким.

В детстве мне казалось, что все дома на самом деле живые. Что у каждого из них есть душа, есть сердце. А ещё глаза. Эти глаза – окна.

Вот и тогда мне показалось, что это на самом деле живое существо. И это существо смотрит на меня пристально через огромные стеклянные глаза. Оно меня изучает.

Что было в тех глазах? Ничего зловещего на самом деле. Это были полные боли и отчаяния, какого-то удивительного разочарования глаза умирающей старухи, – дряхлой матери, которую предал собственный сын.

Вот, что было в тех глазах. И какая разница, что на самом деле эти глаза были всего лишь окна. Окна неказистого здания. Здания местного РОВД.

Я отвернулся. Смотреть больше на это самое здание я не мог. Не мог потому, что мне казалось, будто оно тоже смотрит на меня. И притом изучающе так смотрит, пристально, внимательно. Будто хочет понять, что я буду делать дальше.

Странное чувство на самом деле.

Мы неспешно подобрались к тониному дому.

Сделать это было непросто. Все дорожки во дворе были покрыты тонким слоем гладкого как зеркало и прозрачного как хрустальная ваза льда. Ступать по нему было не очень приятно. Мы шли осторожно. Всё время боялись чертыхнуться.

Вот мы у тониного подъезда. Звоним в домофон. В ответ слышатся громкое протяжные гудки. Мы ждём ответа.

Пока мы его ждём, я поворачиваясь лицом ко двору.

Только тогда я заметил, что возле подъезда был припаркован принадлежавший Тоне шестисотый «Mercedes». Мрачные стволы росших во дворе деревьев, их голые сплетшиеся ветви уродливо и криво отражались в переливавшихся голубизной тонированных стёклах.

Машина была прекрасна. Большой, чёрный, будто весь вырезанный из цельного гагата автомобиль манил меня и притягивал с какой-то неземной, воистину мистической силой.

Вдруг мерные гудки домофона прекратились. Раздался странный треск, после чего дверь отворилась. Мы вошли в подъезд. Дверь за нами захлопнулась.

Подъезд был самый обычный. Зелёные стены, белые потолки. Ничего особенного.

Мы резво поднялись по лестнице на второй этаж. Едва мы добрались до нужной нам лестничной площадки, как дверь перед нами открылась. По ту сторону порога стояла маленькая, лет девяти, наверное, девочка. На ней было короткая, чуть не доходившая до колен ситцевая юбка синего цвета и белая блузка с манжетами. Блузку закрывал аккуратно завязанный на все верёвочки фартук, такой же белый как и сама блузка. На затянутых в колготки ножках красовались чёрные туфли-лодочки. Голову украшал белый чепец.

– Входите, гости дорогие! – девочка указала правой рукой на коридор. – Молодая барыня уже ждёт вас!

Мы вошли, сняли ботинки и куртки. Верхнюю одежду повесили на фигурные медные крючки, рядами торчавшие из стены возле входной двери.

– Уборная здесь! – девочка указала на весьма сколоченная из толстых досок розового дерева массивная резная дверь.

Фигурная дверная ручка была отлита из томпака и как следует отполирована. Своим видом она изображала василиска. Круглое куриное тело его маскировало под собою массивный замок. Сделанная в форме птичьего крыла задвижка скрывала под собою замочную скважину. Длинная шея и уродливая голова образовывали собой ручку.

Я взялся вспотевшей от волнения ладонью за ручку и потянул вниз. Дверь открылась.

Я потянул её на себя.

Поддавалась она с трудом. Тяжёлая была дверь, массивная.

Девочка в переднике и чепце щёлкнула выключателем. Только тогда я обратил на него внимание.

Он торчал из стены прямо возле двери. Массивный был выключатель, керамический. И щёлкнул он так… Солидно, что ли?

Ну, не важно!

Короче, зашли мы с Мишей в ванную.

Она была великолепна.

Выложенный плитами белого мрамора пол весь был застлан до хруста выстиранными ковриками красного бархата. Края каждого из этих ковриков украшали густые поросли золотистой бахромы.

Фарфоровый унитаз весь был расписан выполненными синей тушью эротическими сюжетами.

Это были очень красивые, намеренно незавершённые эскизы. Тонкими нитями аккуратно вились едва намеченные рукой мастера контуры. Небрежные и в то же время удивительно точные, будто прорезанные острой бритвой на мягком человеческом теле штрихи образовывали гениальные в своей удивительной простоте рисунки.

Воистину, орды совокупляющихся китайских демонов – это то, что надо!

Раковина и ванна переливались отполированным до блеска розовым мрамором. Неброско блестели краны из начищенного до блеска томпака, – такого же точно, из какого была сделаны дверная ручка.

Над раковиной висело гигантское медное зеркало прямоугольной формы. С двух сторон от него располагались алебастровые электросветильники. Они были приделаны к стене при помощи фигурных ножек из нечищенной позеленевшей меди.

Потолок был обрамлён роскошной лепниной из белого гипса.

Немало труда было затрачено на то, чтоб изготовить всё это великолепие.

Под потолком клубками извивались отлитые в молочном гипсе змеи, выглядывали из дубовых листьев рожи похотливых фавнов, хищно смотрели мрачные лики большеглазых медуз.

Напротив ванны висело ещё одно зеркало, – на сей раз не медное, а серебряное. Оно было раза в два больше того, что возвышалось над раковиной. Рядом с ним красовалась эротическая мозаика. Сюжет её был довольно прост.

Одетая в короткий, едва доходивший ей до колен белый хитон без рукавов девушка идёт по песчаному пляжу, по самой его кромке. Босые ступни её то и дело накрывают белоснежные барашки набегающих морских волн. Сама девушка загорелая, упитанная, но при этом довольно фигуристая. Солнце за её спиной клонится к закату.

Под мозаикой была выложена надпись. Сложенные из мелких осколков чёрного стекла крупные кривые буквы складывались в слова: «Царица Средиземноморья».

Над огромной ванной из розового мрамора красовалась занимавшая добрую половину стены фреска. Если мозаика имела характер откровенно эротический, – фреска была форменной порнографией.

Сюжет её был таков. На лесной поляне лежал огромный валун. На валуне сидел изнемогавший от удовольствия фавн. Возле фавна пристраивались пять совершенно голых нимф. Одна из них мастурбировала лесному жителю, в то время как другие хватали его за руки и за ноги.

Сатир на фреске получился коренастым, мускулистым и совсем не толстым. О нимфах то же самое сказать было нельзя. Тела у них были белые, безо всякого загара, жирные и дряблые. Изнеженные.

Понимаете… Бывает так, что художник изображает толстую девушку, но при этом видно, что она хоть и толстая, но под слоем жира у неё находятся довольно-таки развитые мышцы. Тут ничего подобного не было. Нимфы были не только жирными, но ещё и дряблыми. Казалось, они всю свою жизнь только жрали и почти не двигались. Жили себе где-то в темноте, жрали постоянно, нежились без конца, охали, не двигались и вообще ничего не делали. При этом они всё равно были довольно красивыми.

«Трудно, наверное, так разжиреть на одних фруктах!» – подумал я, глядя на фреску.

Почему на фруктах? Ну, а что ещё должны есть нимфы?!

Так я думал тогда. Думаю, мне простительно было так думать. Мне всё-таки только двенадцать лет тогда было.

Фреска мне понравилась. Пока мы с Мишей мыли руки, всё время разглядывали её.

Когда мы уже вытирались и собирались было уходить, я каким-то чудом разглядел под этим благолепием надпись. Сделать это было непросто. Выведенные чёрной краской печатные буквы были настолько мелкими, что разглядеть их смог бы далеко не каждый зритель.

Надпись гласила: «Послеполуденный отдых фавна. По С. Малларме».

«Бедный Малларме!» – подумал я, прочитав надпись.

Мы с Мишей вымыли руки, умылись, пошли вытираться. Прямо под мозаикой на жуткого вида медном крюке висели белые накрахмаленные полотенца из тонкой и гладкой хлопковой материи. Золотыми нитями на них вручную были вышиты бурбонские лилии и реакционные девизы. Украшавшие полотенца слоганы я отлично помню и сейчас: «Dieu le Roi!»; «Vae victis!»; «Fera potentia!».

«Fera potentia!» – девиз Тони Боженко. На русский язык его стоило бы перевести как «Дикая мощь!». Но у нас перевели как «Неограниченная власть!».

Когда-нибудь я ещё расскажу про этот девиз. Если успею, конечно.

Мы вышли из ванной.

Я хотел закрыть за нами дверь. Взялся за ручку, думал, что сейчас толкну дверь, и она закроется, – но тут обратил внимание на те сюжеты, что были неаккуратно вырезаны на толстых досках розового дерева.

Я пришёл в ужас.

Точнее, я сначала пришёл в ужас. Потом мне стало жутко неловко. Лишь за этим я подумал: «Боже мой, как я это всё не заметил раньше?!».

Да, я сильно удивился тогда, почему не разглядел чудовищной резьбы до этого.

На деревянной двери были вырезаны отвратительные твари, будто бы вылезшие из какого-то малобюджетного фильма ужасов годов восьмидесятых, черти, демоны, уродцы, срисованные напрямую с экспонатов петербургской Кунсткамеры.

Впрочем, самое страшное было не в этом. Изображённые резчиком мерзкие существа предавались чудовищному распутству.

Здесь были изображены все мыслимые и немыслимые виды половых извращений.

Особенно мне запомнилась такая сцена. Отвратительный, покрытый гнойными язвами чёрт испражняется прямо в рот какому-то одноглазому уроду с одной рукой и одной ногой. При этом и чёрт, и уродец предаются онанизму. У чёрта мужское достоинство было невелико, а вот у того урода оно было почти такого де размера, как и сам его обладатель.

Такие и похожие картины покрывали дверь всю поверхность двери.

Слегка изумившись, я решил ещё раз взглянуть на тыльную сторону двери, – ту, что выходила в ванную.

Посмотрел.

Там было то же самое. Тыльная сторона вся была изрезана подобными же картинками.

Резьба была грубой, по-настоящему варварской. Видно было, что делали это всё наспех и притом не слишком умелыми руками.

Казалось, всю это чудовищную панораму в жуткой спешке вырезал старательный, но при этом напрочь лишённый таланта психически больной дилетант. Напряжённо орудуя десятками острых как бритва стамесок, он тщетно пытался передать в этих уродливых образах нечто завораживающее. Он хотел вдохнуть в них жизнь, заставить их двигаться. Его целью было сделать их мышцы напряжёнными, движения – резкими или, наоборот, плавными, но обязательно живыми.

Ничего из этого у создателя не получилось.

Его нож кромсал дерево со всем возможным неистовством. Десятки закруглённых лезвий то зарывались в твёрдую древесину, то скользили по самой поверхности, лишь немного задевая кровавую толщу древесных волокон. Вырезаемые картины получались неживыми и механическими. Их движения были глубоко неестественны. Пропорции были искажены, перспективы нарушены.

Вырезаемые на древесине уроды становились ещё уродливее. Всё потому, что вырезал их урод.

Когда больной краснодеревщик закончил свою работу, – его подмастерья тщательно отшлифовали, а затем отполировали деревянную поверхность, покрыли её хорошим лаком, высушили и посадили на железные петли здесь, в тониной квартире.

Мы с Мишей прошли дальше.

Коридор в тониной квартире был недлинный, но примечательный.

Навощенный версальский паркет из грецкого ореха покрывали толстые и очень жёсткие ковры насыщенного алого цвета.

Обои из гладкого шёлка нежно переливались в тёплом свете электрических ламп. Полосы прикреплённой к стене матери образовывали удивительной красоты изображение: фантастические птицы поднимались над густыми зарослями диковинных цветов.

Такова была одно стена.

На другой была изображена сцена охоты на фазанов. Напряжённые в охотничьи костюмы девятнадцатого века, птицеловы с ружьями подкрадываются к спрятавшейся в траве птице. Птица была на первом плане, на втором – разные травы. Охотники были только на третьем плане. Из фигуры были выписаны искусно, но без особой точности. Они будто растворялись в сером осеннем небе, под которым совершалась охота.

Местами изображённые на обоях чудесные сцены прерывались. На стенах висели картины.

На той стене, где птицы поднимались в воздух, я разглядел нечто следующее.

Крупный кусок холста, помещённый в тяжёлую раму. Рама была тяжёлая, и картина тоже была тяжёлая. Не столько в физическом смысле, сколько в моральном.

Вот, что было изображено на том холсте.

Холодная полярная ночь. Огромная мрачная палата тюремной больницы. Высоченные потолки метра по четыре, дурно выкрашенные осыпающейся тёмно-зелёной краской стены. Большое, закрытое снаружи решёткой с толстыми прутьями окно. Посеревшая от времени белая деревянная рама. За окном видны заборы с вышками.

В тёмно-синем небе светит луна. Её призрачный голубоватый свет мерно льётся сквозь зарешеченное стекло в комнату. Пауками расползаются по дощатому полу зловещие тени от закрывающей окно решётки. Пол выложен старыми гнилыми досками, густо закрашенными какой-то грязно-коричневой краской. Весело играют на этом полу лунные блики.

В тёмные глубины палаты уходят два ряда некрашеных железных кроватей. На кроватях сидят чудовищные существа, в которых я не сразу опознал людей. Расписанные причудливыми узорами татуировок дряблые и тощие тела. Уродливые лица с явными признаками тяжёлого, далеко зашедшего вырождения. Маленькие тёмные глазки этих жутких существ похотливо мерцали каким-то особо жутким синеватым огоньком.

Возле окна в свете луны стояла совершенно голая женщина. Зритель картины мог созерцать её толстые, но в то же время упругие ягодицы, её крепкие длинные ноги, точёную фигуру древнегреческой богини.

Женщина была коренастая, крепкая и сильная, но в то же время мягкая, нежная и просто до невозможности красивая.

Зрители картины не могли видеть её лица. Она смотрела не на нас. Её взгляд был обращён к тем существам, что сидели на кроватях.

Так и стояла эта красавица в свете луны. На одну ногу она опиралась, а другую чуть выставила вперёд. В полумраке неточно проступал рельеф на толстых мускулистых икрах. Правая рука женщины упёрлась в мягкий, чуть выступавший в сторону бок, а левая была поднята над головой. Густые тёмно-русые волосы аккуратными волнами спускались на плечи, украшали собой затылок. Левую лопатку украшала изящно выполненная чёрной тушью татуировка – атакующий японский дракон. Яркий чёрный контур отчётливо выделялся на белой коже.

К раме картины была приделана небольшая табличка. Она была закреплена ниже самой картины. Аккуратными чёрными буквами там было написано: «Пришла выручить ребят. Софи. 2013 год.».

Я внимательно разглядывал причудливую картину.

– Это София Александровна нарисовала! – вдруг пропищала мне почти на ухо девочка в переднике. – Очень красиво, правда? Она у нас большая художница. У неё ещё много таких картин есть. Она сейчас целую серию заканчивает, представляете?!

– Да, представляю, – спокойно ответил я.

Мы с Мишей вошли в гостиную.

Массивная дверь из красного дерева. Резная, разумеется.

Отлитая из томпак ручка изображала неведомую птицу. Металл был начищен почти до зеркального блеска.

Сверкающий паркет был застлан пушистыми узорчатыми коврами. Стены были обклеены дорогими обоями из приятной на ощупь, чуть ворсистой бумаги. Обои были расписаны вручную. Причудливые изображения цветущих трав переплетались с натуралистично выписанными фигурами голых юношей и девушек.

Молодые парни были облачены в венки из дубовых и лавровых листьев. В руках они сжимали банные веники из дуба, ивы и берёзы. На девушках были венки из одуванчиков. Их руки были заняты крупными цветками ромашек. Юные девы сосредоточенно обрывали лепестки цветов, гадая о том, любит их выглядывающий из кустов смородины паренёк или нет.

Возле стены стоял обитый белой кожей диван. Напротив него стояли резной буфет фиалкового дерева и небольшой шкафчик, – тоже резной, но сделанный из розового дерева.

Перед самим диваном был пристроен небольшой журнальный столик. Ножки его были из чёрного дерева, а поверхность – из толстого стекла. На столике стояла приличных размеров бронзовая статуэтка.

Одетый в экзомис прекрасный юноша ласкал совершенно голого мальчугана лет десяти.

Юноша сидел на камне, широко расставив ноги, а мальчуган стоял подле него. Одной рукой парень держал голого мальчика за задницу, тогда как другую приложил к его выдававшемуся вперёд животу.

Сам юноша тоже был совсем не худеньким, хотя и не толстым. У юноши были пухлые щёки и хитрые, немного суженные глаза.

Его брюшко складывалось тремя аккуратными складками, проступавшими из-за ниспадавшей с плеча одежды. Руки у парня были дряблые. Бицепсы его не имели рельефа. Ляжки были округлыми, как продолговатые камешки морской гальки, а икры, наоборот, довольно тощими, как два брёвна.

При этом парень был долговяз, а потому полным назвать его язык никак не поворачивался.

Мальчуган выглядел несколько иначе. Это был толстый смеющийся ребёнок. Происходящее явно было ему в кайф.

Мальчик весь был округлым. У него были округлые ляжки и толстые округлые икры. Вперёд выдавался круглый живот. Задница тоже была не обвислая, а закруглённая и по всей видимости весьма упругая. Упругие толстые бока, круглые щёки, нежные, напрочь лишённые даже намёка на мускульный рельеф, но в то же время совсем не дряблые руки.

И у юноши, и у мальчика были густые кучерявые волосы.

«Бахус и Амур» – гласила небрежно вырезанная на крохотном постаменте надпись.

В комнате было было два торшера с абажурами из прозрачной кожи. Один стоял рядом с диваном, другой – прямо возле шкафчика из розового дерева.

Возле окна стояла небольшая мраморная статуя. Ростом она была где-то сантиметров сто тридцать.

Статуя была прекрасна.

Она изображала застывшего в очень томной позе хорошо сложённого молодого человека.

Юноша стоял, небрежно опершись на увитую виноградной лозой ионическую колонну. Она как раз доходила ему до груди.

У парня были очень правильные черты лица. Из-под небрежно нахлобученного на голову и немного сползшего на бок фригийского колпака выбивались прелестные кучерявые волосы.

Собственно, из одежды на молодом человеке были только этот фригийский колпак да набедренная повязка.

Левую ногу парень выставил вперёд. Правую придвинул к колонне. У него были крепкие мясистые икры, округлые, но никак не рельефные. Мощные колени смыкались с округлыми ляжками. Задница была размеров внушительных.

В левой руке парень держал небольшой и явно уже опустевший кувшин. Правая рука его свободно лежала на капители.

Боже, до чего расслабленными выглядели его чуть заплывшие жирком упругие бицепсы с тонким, едва выраженным рельефом!

И да, конечно: у молодого человека был живот.

Но это был не пивной живот. За не слишком толстым слоем подкожного жира легко можно было различить крепкие, хорошо развитые мышцы.

Короче, великолепная была статуя!

Окно закрывали толстые шторы из алого бархата.

Стены были украшены картинами в тяжёлых рамах. Две из них висели прямо над диваном, ещё одна помещалась на свободном куске стены прямо между буфетом и резным шкафчиком. Ещё одна занимала противоположную окну стену.

Всё картины были на уголовную тематику.

Вот одна картина. Одна из тех, что висели над диваном.

Грязная тюремная камера. Четыре полуголых зэка навалились на какого-то тощего мужичка. Один из них уже снял штаны. Другой приставил заточку к горлу жертвы. Сейчас доходягу будут опускать.

«Петушок» – гласила надпись под картиной.

Другая картина. Тёмный лагерный барак. Два заключённых дерутся не на жизнь, а на смерть. Один из них уже нанёс своему врагу решающий удар заточкой живот. Соперник согнулся в три погибели. Ноги его подогнулись. На бледном лице застыла гримаса ужаса и боли. Ещё секунда, – и он упадёт. Потом его будут добивать. Вокруг дерущихся стоят человек тридцать зэков. Словно стервятники они довольно глядят на чужую гибель. Их глаза не полыхают, а просто мерно горят тем самым синеватым адским пламенем.

«Vae victis!» – было написано на небольшой табличке, закреплённой прямо под рамой.

На третьей картине было изображено праздненство.

Какая-то тесная квартира в старом доме с деревянными перекрытиями. Большая светлая комната, густо набитая людьми. Ломящийся от еды и напитков стол. За столом сидят довольные, по-пижонски разодетые уголовники. Рядом с каждым из них сидит по развратной красавице. Женщины одеты в короткие платья пастельных цветов. Мужчины одеты либо по-военному, – чёрные кожаные сапоги до колена, галифе цвета хаки, френчи, – либо по-американски, – кожаные туфли, зауженные брюки, белые рубашки, жилицы и пиджаки.

Посередине стола сидит молодой уголовник. Он развалился на стуле, вытянул ноги под стол. На его ногах начищенные до блеска штиблеты из чёрной кожи. Его туфли имеют тупые носы. Огромные серебряные пряжки на них так и переливаются жирным блеском. На нём узкие клетчатые брюки и белая рубашка. На коленях у него сидит прекрасная девушка с коротком белом платье с кружевом. Одну руку она положила на стол, а другой обнимает своего компаньона за шею. Левой рукой уголовник держит стакан с водкой, а правой щупает девушку за грудь. Кажется, он не сводит глаз с красавицы.

Подпись под картиной гласила: «На малине».

Последняя из четырёх имевшихся в комнате картин изображала тёмную, очень грязную подворотню, заваленную мусором. Какой-то несчастный человек лежал на земле животом вниз, страшно завывая. Его лицо было было поражено какой-то жуткой судорогой. Изо рта вырывался вопль ужаса и отчаяния. Человек был одет в коричневую кожаную куртку, зелёную рубашку и брюки. На ногах его были старенькие боты.

Рядом лежащим валялась авоська, набитая всякой едой. Там была колбаса, батон, апельсины, ещё что-то. Лежавшая там же бутылка с молоком разбилась, и теперь белая жидкость растекалась по грязной мостовой.

На спине у мужика сидел огромный уголовник. Он был одет в длинный чёрный макинтош не первой свежести. Ног его видно толком не было. Лицо его закрывала чёрная широкополая шляпа. Уголовник душил мужика гарротой.

Рядом стоял ещё один блатарь. Это был совсем молодой человек довольно приятной наружности. Он был одет в широкие брюки, в серую куртку из тонкой хлопчатобумажной материи. На ногах у него были туфли из чёрной кожи. На голове красовалась кепка-восьмиклинка. Парень старался сдвинуть её на лоб так, чтоб она закрывала лицо, но кепка была слишком мала для этого. Из-под кепки на лоб парня выбивались золотистые пряди волос. В правой руке парень держал раскрытый перочинный ножик с очень коротким лезвием.

«Сцена для Гран-Гиньоля» – гласила надпись под картиной.

В тониной гостиной было четыре двери. Одна вела в коридор, другая –столовую, третья открывала проход в комнату Тони, четвёртая – в спальню тониных родителей. Всё двери были деревянные резные. Тематика резьбы была та же, что и на двери в ванной.

Внезапно та дверь, что вела в столовую, открылась. В комнату вошла Соня.

На ней было кружевное платье из ярко-розового шёлка. Юбка спускалась до колен. На ногах у неё красовались белые балетки. Волосы были скручены в две небольшие косички. Каждая из них была затянута крупным белым бантом, вроде тех, что надевают на последний звонок выпускницы.

– Пойдёмте к столу, мальчики! – мягко сказала Соня, не глядя нам в глаза.

Мы вошли в столовую.

Там уже начинался кутёж.

Комната была прекрасна.

Почти всю её занимал длинный стол красного дерева.

Ой, хороший же это был стол!

Внешним видом он напоминал гроб. Гроб на колёсиках.

У него были толстые массивные ножки. Резные, разумеется. Поверхность стола была гладкая до невозможности. Она вся была хорошо отполирована, а затем покрыта лаком. Поверхности стола легко модно было разглядеть собственное отражение.

Впрочем, это касалось не только поверхности. Стол весь был отполирован и покрыт лаком. Просто с поверхностью это была особенно заметно.

По бокам стол был обшит досками. Именно это делало его похожим на гроб. Доски начинались прямо от поверхности и спускались до самого пола. Доски украшала сюжетная резьба. Это были были причудливые сцены по мотивам известного романа Рабле. На красном дереве были старательно вырезаны предающиеся обжорству и совокуплению великаны.

Выглядело это всё очень эффектно, но в практическом отношении было крайне неудобно. Когда ты сидел за этим столом, – тебе некуда было дать ноги. Вытянуть их под стол было невозможно (мешали доски), а расставлять в стороны было нельзя. Если ты так делал, то тут же натыкался на ноги других гостей. Поэтому все сидели за этим столом как-то полубоком.

От этого мне постоянно казалось, что гости вот-вот собрались уходить. На самом деле это было лишь моё ощущение. Посетители о таком даже и не думали.

На полу комнаты лежал дорогой, так и сверкавший солнечным золотым блеском паркет. Стены были обклеена дорогими обоями. Дорогая, чуть ворсистая бумага, причудливый орнамент в виде цветов.

На окне висели пошитые из очень плотной ткани шторы кремового цвета. Они были плотно задёрнуты.

За столом рассаживались юноши и девушки.

Молодые люди были в одеты в рубашки из белого и чёрного шёлка. Манжеты на их рубашках были скреплены золотыми и серебряными запонками. На парнях были короткие пиджаки. Ноги их были всунуты либо в классические брюки, либо в чёрные джинсы. На ногах у молодых людей сверкали отполированные до зеркального блеска туфли с тупыми носами или же высокие хромовые сапоги, доходившие парням до самых коленей.

Девушки все были одеты в кружевные платья белого, розового и голубого цветов. Это были очень красивые, несколько фривольные на вид платья. Они были сшиты так, что оставляли открытыми руки, до плеч, сами плечи и добрую половину спины. Юбки были довольно короткими. Почти у всех девиц они немного не доходили до колен. Только у Алины Склизковой юбка была немного ниже колена.

Впрочем, Алину сюда позвали явно по какому-то недоразумению. Она была старостой нашего класса.

На административных должностях в «Протоне» почти всегда сидели подставные лица.

На моей памяти было лишь одно исключение из этого правила. Это директриса Марина Юрьевна в школе на Барклая. Она занимала пост директора и при этом реально правила своим зданием. Но это, как я уже сказал, исключение. Так, случайная девиация.

В остальном же порядок был таков. Всё административные должности в «Протоне» занимали какие-то серые человечки. Это были унылые, незапоминающиеся, напрочь лишённые индивидуальности люди. Лишь иногда среди них попадались оригинальные типы, – такие, как Оксана Сергеевна. Но это было довольно редко.

Думаю, вы понимаете, зачем это делалась. На самом деле все эти серые человечки никакой реальной властью не обладали. Их работа была занимать место. Всю реальную власть осуществляли другие люди.

Это касалось и должности старосты. Старостой у нас всегда выбирали самого тихого, самого трусливого, лояльного, самого несамостоятельного человека в классе. Староста должен был существовать. Больше от него ничего не требовалось.

Впрочем, Алина была немного нетипичной старостой. Она была умной и довольно красивой девушкой.

В нашей рабовладельческой корпорации она входила во вторую категорию. Это было ещё до «реформы» шестнадцатого года. После этой реформы она, в отличии от многих, осталась в своей второй категории. А потом оттуда плавно переместилась в первую. Так что школу Алина заканчивала рабыней первой категории.

После школы она сделала себе операцию по смене пола. Теперь её зовут Евгений Сыненов. Милый такой паренёк. Если так посмотреть, то вроде и не скажешь, что он когда-то был девушкой. Но любой, кто знал Адину в подростковом возрасте, сразу же узнает в этом парне Склизкову.

Сейчас Сыненов живёт во Владивостоке. Занимается там какими-то мутными делами, связанными с коноплёй и утилизацией старых рыболовецких судов.

Скорее всего, его не посадят. Слишком уж он неприметный. Тихий такой, спокойный… Неконфликтный абсолютно. Ни с кем никогда не портит отношения. Он таким и раньше был, таким и остался. За это его (тогда ещё её) и выбрали когда-то старостой.

Алина и вправду была со всеми в хороших отношениях. Это было трудно себе представить, но именно так всё и было. В «Протоне» все друг с другом собачились. Нужно было обладать особым, совершенно уникальным талантом, чтобы учиться у нас и ни с кем не ссориться.

Отношения между Алиной и Тоней складывались вообще прекрасно. Алина уже тогда была лесбиянка. Она, конечно, и с мужчинами могла, но ей вообще это не очень нравилось. С парнями ей было неинтересно. Это уж я запомнил. Мне доводилось спать со Склизковой. А вот с девушками ей очень нравилось.

Они с Тоней часто проводили время в постели. За это Боженко позволяла Алине безнаказанно обогащаться на своей должности.

Дело в том, что у нас в «Протоне» именно староста вёл журнал посещаемости. Собственно, и сейчас этот документ именно старосты заполняют. В журнале отмечается, кто присутствует на занятиях, а кто нет.

С посещаемостью, как вы знаете, у нас была труба. Во многих классах на занятиях вечно отсутствовала половина, а то и большая часть личного состава. Всё были либо у Тони на даче, либо у Летуновской на заводе. Ну, или просто шлялись где-то. Так что в журнал вечно вносились приписки. Те, кто на самом деле отсутствовал, числились присутствующими.

Обычно все эти приписки заранее согласовывались с учителями и социальными педагогами.

Тоня просто шла к Нине Ивановна и говорила: я сниму с занятий столько-то ребят на такое-то время. На месте Тони могла быть Ульяна. Нам есть Нины Ивановны – Марина Юрьевна.

Как бы то ни было, начальство просто говорило: да, конечно, мы позволим тебе снять такое-то количество ребят с занятий. Вообще никаких проблем. Или наоборот: нет, это уж слишком, давай снимем с занятий на треть меньше.

Наши учителя были людьми свободомыслящими: рабов они спокойно отпускали с занятий. Понимали, что тем батрачить надо. А вот к простым прогульщикам, тусовщикам, пьяницам, наркошам и забулдыгам они относились безо всего сожаления. Если те гуляли уроки, – им беспощадно ставили в журнале прогулы.

И отвертеться было нельзя. Ну, почти…

Модно было подкупить старосту, чтобы он написал, будто ты присутствовал. Это уже была чистая коррупция. Такие приписки не согласовывались с учителями. Поэтому старост за них гоняли. Если старосту палили за такими делами, – могли и должности лишить, и даже из высокой категории разжаловать в какую-нибудь низшую.

С такими несанкционированными приписками всегда боролись. Не только учителя, но и господа тоже. Им это было совсем не выгодно. Учителя и социальные педагоги им тоже выговаривали, что, дескать, это вы виноваты, что коррупцию допускаете.

Так было во всех классах, но только не в нашем. Алину Склизкову у нас вечно покрывали. Иногда даже за счёт других. Тоня разрешала ей делать эти несанкционированные приписки и брать за них мзду. Алине такое положение нравилось.

Взятки она чаще всего брала в натуральной форме. Булочки, шоколадки, халва, пряники, чипсы и прочая вкуснятина – всё годилось для подкупа. Иногда ей давали и деньги: чаще всего это были купюры по пятьсот или даже по тысяче рублей.

Алину назначили старостой нашего класса в сентябре тринадцатого. Потом оказалось, что в параллельном классе на место старосты никого не нашлось. Тогда Склизкову назначили старостой сразу двух классов.

Она так и оставалась старостой до одиннадцатого класса.

Я помню, как хорошо смотрелась Алина на том банкете в феврале четырнадцатого года. К тому времени она уже шесть месяцев занимала свою должность. За это время она набрала ни то пять, ни то шесть килограммов лишнего жира. Аккурат по килограмму в месяц.

Перемены она обычно проводила в классе. Она сидела на стуле с видом королевы. Она откидывалась на спинку стула всем телом, клала ногу на ногу и от скуки болтала носком той ноги, которая была сверху. В такой позе девушка обычно сидела всё перемены. При этом она постоянно ела. Шарлотки, булочки, печенье, шоколадные батончики, драже и чёрт знает что ещё, – прогульщики приносили ей целые баулы со всякой вкуснятиной.

Спрашивается: ну как же тут не растолстеть?

Тем более, Алина почти не появлялась на физкультуре. С помощью Тони ей удалось добиться освобождения от занятий физрой. Вместо того, чтобы разминаться и прыгать, – во время уроков гимнастики она сидела на длинном балконе в физкультурном зале и предавалась обжорству.

Спортом она не занималась. В детстве когда-то ходила на художественную гимнастику, но эти времена были далёк в прошлом.

Впрочем, домой Склизкова обычно шла пешком. Ездить на автобусе она не хотела.

«Если на автобусе постоянно ездить буду, – забуду, как ногами пользоваться!» – часто говорила она.

По выходным её часто можно было встретить в Филёвском парке. Она любила гулять там.

Алина была недурна собой. Она была выше всех в нашем классе. От этого она никогда не выглядела толстой. Круглое смуглое личико, длинный греческий нос с едва заметной горбинкой, огромные карие глаза. Её вид немного портили чуть оттопыренные уши, но вообще это выглядело даже мило. Она была фигуристой девушкой с огромной пятой точкой и большой грудью. Это всё было очень красиво.

Эх, напрасно она сменила пол…

Но вернёмся к банкету.

Текли приятные беседы самого непристойного характера. Парни щупали девушек. Большая часть парней держалась пока только за плечи и бока. Но некоторые уже и к ляжкам подбирались…

Из кухни доносились радостные звуки: звенела посуда, скворчал жир на сковородах, что-то кипело в кострюлях.

Периодически из кухни выскакивали рабы. В руках они держали огромные, до блеска начищенные серебряные подносы с кушаньями. Невольники быстро вбегали в комнату, ставивили тарелки с едой на стол и тут же убегали обратно в кухню.

Я сразу тогда обратил внимание на то, как были одеты кухонные рабы.

Они были наряжены в чудовищные карнавальные костюмы.

Так, один из рабов был одет зайчиком. Другой был наряжен поросёнком. Третий, кажется, львом.

Выглядело это, честно говоря, ужасно.

На кухне работали подростки. Всё эти кухонные рабы были мальчишками лет двенадцати-четырнадцати. Это были довольно крепкие и высокие молодые люди, совсем не дети.

И они были наряжены в детские карнавальные костюмы.

Притом костюмы эти были просто феноменально убогими. Я подумал тогда, что всё это тряпьё, наверное, купили в каком-нибудь секонд-хэнде по акции.

Впрочем, я не исключал и того, что им могли эти тряпки и даром отдать. Никому такое старьё не нужно.

Чего стоил только костюм зайца! Одну ухо сломано, другого вообще нет. Заячью шерсть изображала какая-то поеденная молью и сильно полинялая сероватая жилетка из дешёвой синтетической ткани. Сделанный из обжитого той же тканью пенопласта хвост едва держался на «зайце».

Остальные костюмы были примерно такого же качества.

Рабы все были очень уставшие. Прямо замученные какие-то. Кроме усталости и лёгкой печали на лицах у них ничего не читалось.

Во всей этой суматохе я вдруг заметил ту самую девочку в переднике, что встретила нас у порога квартиры. Она передавала гостям тарелки со снедью. Это были те самые тарелки, которые рабы приносили из кухни.

Я подошёл к девочке и тихонько заговорил.

– Извини, хотел спросить, – почти шёпотом обратился я к ней, – зачем вы одеваете домашних рабов таким образом?

Она тотчас же повернула ко пнемсвою прелестную головку и ни секунды не раздумывая ответила.

– А это, барин, для того сделано, чтоб сразу видно было, кто здесь – раб низкой категории, а кто – высокой! – сказала мне маленькая горничная.

Ответ её меня малость поразил.

Мы с Мишей спали за стол. Начали есть.

С минуту ничего не происходило. Потом на кухне послышалась возня.

– Пошёл нахуй, сволочь! Не буду я пчёлкой наряжаться! – послышался из кухни мальчишеский голос.

– Делай, что велено, сволочь! Ты никто здесь! Ты – лакей! – ответил ему другой.

Второй голос явно принадлежал мальчику постарше. Наверное, первому из этих двоих было лет одиннадцать или двенадцать. Второму года на два больше, – тринадцать или четырнадцать.

– Ты тоже – лакей! – опять заговорил первый голос.

– Так я не простой лакей, – с невероятной важностью вновь зазвучал второй собеседник, – а ли-и-ивре-е-ейны-ы-ый!

Эти двое ругались там ещё минут пять. Казалось, гости не обращали никакого внимания на их перепалку. Всё были заняты своими разговорами.

Я краем уха слушал, что происходит на кухне.

По прошествии пяти минут ситуация там накалилась до предела.

– Да я тебя сейчас зарежу! – закричал мальчуган, которого хотели нарядить пчелой.

Из кухни послышался металлический звон.

– Что удумал, ирод! – полным ужаса голосом заорал ливрейный лакей. – Да я на тебя наябедничаю! Вот пойду сейчас к госпоже и наябедничаю!

Раздались громкие шаги.

Дверь кухни отворилась, и на пороге её появился ливрейный лакей.

Честно скажу: я чуть не подавился корнишонами, когда его увидел!

Это был крепкий молодой человек лет четырнадцати. Рост у него был где-то метр семьдесят, а вес – килограмм шестьдесят, наверное.

Он был одет пиратом с детского утренника.

На плечи его небрежно был нахлобучен криво пошитый из кислотно-зелёной ткани камзол с пластиковыми позолоченными пуговицами в форме сердечек.

На нём были закатанные до колена адидасовские спортивные штаны и одетые поверх несвежих носков сандалии. У молодого человека были крепкие мускулистые икры. Кожа на них была выбрита и натёрта каким-то очень приятным на запах маслом.

Талию подростка обвивал цветастый пояс, оставшийся, видимо, от дамского банного халата. За пояс была всунута игрушечная сабля из посеребрённого пластика.

На голове болтался явно слишком большой для головы парня заячий треух. Это был очень старый, давно уже вылинявший, высохший и наполовину сожранный молью заячий треух. Он изображал треуголку.

Один глаз лакея-пирата был закрыт чёрной повязкой. Она едва держала на голове парня, и тот вынужден был сильно щурить один глаз для того, чтобы она не свалилась.

Подросток, похоже, щурился весь день. Его лицо было просто перекошено от напряжения и усталости. Казалось, его сводили судороги. Возможно, так оно и было.

Естественно, как только я увидел этого, с позволения сказать, ливрейного лакея, – я тут же начал безудержно хохотать.

– Ну вот! – сказала Барнаш, сидевшая прямо напротив меня. – А ты говорил, – зачем? Зачем, дескать, мы их наряжаем клоунами? А вот зачем, брат! Чтоб весело было!

– Это точно! – подтвердил я. – Теперь понял.

– Ты, наверное, в детстве думал, что детсткий утренник – это нужно и убого, – продолжала Соня. – А вот я с детства знала, что это совсем не так! Детский утренник, братец, – это очень весело. Если зайчиком наряжают не тебя.

Эй, – обратилась Барнаш к ливрейному лакею, – сюда иди, быстро!

Лакей тут же подобрался к Соне, согнулась перед ней в поясном поклоне и состроил такую рожу, будто своим внешним видом хотел сказать: «Внимательно слушаю вас, моя госпожа!».

– Значит так, мудила, слушай! – начала Барнаш. – Я хочу «Сникерс». А ещё я хочу «Натс». А ещё я хочу «Милки вей».

Ты можешь это понять, ублюдок!

– Совершенно верно, могу! – быстро оттараторил лакей, сделав теперь каменное лицо.

– Сейчас же дуй в «Монеточку» и принеси мне то, о чём я просила, – спокойным, но очень твёрдым голосом произнесла Соня. – Живо!

Лакей тут же сорвался с места и рванул к двери. В следующую секунду он скрылся за ней.

– Ну всё, пиздец ему! – спокойно произнесла Соня, неспешно поедая огромную зажаренную в панировке рыбину.

На сей раз Барнаш говорила с набитым ртом. От этого её голос искажался и казался каким-то приторно мягким. Когда я услышал этот её голос, мне тут же стало теплее, а во рту у меня сделалось сладко.

Вот какой у неё был тогда сладкий голос! А всё рыба в панировке постаралась!

– Это почему ему всё? – спросил я Соню.

– А то! – ответила девушка, продолжая сосредоточенно жевать. – Ты сам-то представляешь, как он в таком виде по улице попрётся! Его же там первый полицейский остановит! Или бабка накричит какая-нибудь.

Так что всё, пиздец ему!

Умора, согласись?

– Это точно, – умора! – ответил я на это.

Чуть успокоившись, я снова начал жевать.

Через минуту в комнату вошла Тоня Боженко. Она была одета в розовое кружевное платье. На ногах у неё были голубые туфли на довольно высоком каблуке.

При виде госпожи всё встали со своих мест. Мы с Мишей тоже.

Вот тогда-то и началось настоящее пиршество.

– Я рада приветствовать вас, быдло! – сказала Тоня, поднимая бокал с безалкогольным розовым вином за семьсот долларов бутылка. – Давайте жрать!

Всё зааплодировали. Потом сели и дружно начали жевать. Точнее, – продолжили.

– Может, кто-то тосты говорить начнёт?! – робко сказал Денис Кутузов, запихиваясь пережаренным шашлыком из жёсткой баранины.

– А давайте! – сказала Света, чуть подтолкнув сидевшую рядом Соню Барнаш.

– На днях буквально я дочитала одну очень интересную книгу, – торжественно начала Соня. – Ты, Марат, знаешь, наверное, эту книгу. Карел Чапек, «Война с саламандрами».

Я кивнул.

– Для тех, кто не читал, поясняю, – важно произнесла на это Барнаш, – книга фантастическая. Про то, как один мужик нашёл на тропическом острове разумных саламандр. Сначала он использовал их для добычи жемчуга, потом уже другие люди стали применять этих животных и для других целей. Саламандры становились всё умнее и умнее, и скоро стали умнее и совершеннее людей. Количество саламандр росло. Очень скоро их стало так много, что они больше не могли жить вместе с людьми на одной планете. И тогда они начали уничтожать людей. И всех со временем уничтожили.

Саламандры победили. Но почему они победили?

Они победили не потому, что были изначально сильнее человека. Вовсе нет.

Они победили потому, что заимствовали у людей всё самое лучшее, – науку, технику, промышленное производство. Они создали свою собственную науку, свою собственную промышленность. Да, они опирались на людские достижения, но при этом создавали нечто оригинальное.

При этом саламандры заимствовали у людей только то, что им было действительно нужно. Весь тот хлам, который учёные снобы называют культурой, – ящерицы с презрением отвергли. Литература, театр и прочий балет им оказались не нужны.

Саламандры понимали, что культура в сущности своей вредна. Культура делает человека излишне чувствительным, ранимым и сентиментальным. Она лишает необходимых для борьбы душевных сил. То есть, в конечном счёте, мешает сражаться. Именно поэтому саламандры отвергли её.

Они без раздумий отказались от пошлых штампов и устарелых традиций во имя технического прогресса. Именно поэтому они в конечном счёте одержали верх над мечтательными и совестливыми людьми.

Но ближе к делу, дамы и господа! Я ведь говорю обо всём этом отнюдь не просто так.

Мне кажется, нам сейчас необходимо брать пример из чапековских саламандр! Они отказались от морали во имя целесообразности и добились успеха! Добьёмся же его и мы!

Сейчас для того, чтобы добиться успеха, нам самим необходимо стать саламандрами.

Вот именно к этому я вас и призываю! Становитесь саламандрами, дамы и господа! Следуйте моему примеру!

Я – человек-саламандра! Я отвергаю традиции и штампы!

Ну, выпьем! За ящериц!

В воздухе перемешанный с радостными воплями гостей звон наполненных белым вином хрустальных бокалов.

– Сонь, ну ты просто чудо сегодня, я тебе говорю! – пискляво завывала Света, всё плотнее прижимаясь к Барнаш. – Я тебя просто обожаю! Всё правильно сказала! Мы ведь и впрямь люди-саламандры! Мы ведь с тобой давно отказались от своей человечности! Так и надо, любовь моя! Ты сегодня просто чудо! Всё правильно сказала.

Соня молча поглощала салат оливье. Казалось, она вовсе не замечала светиных ласк. Только когда Солнцева попробовала усесться к Барнаш на колени, – та легонько оттолкнула свою подругу и, просмотрев ей прямо в глаза, тихо и серьёзно произнесла: «Я ем!».

– Вот ничего, – произнесла Тоня. – Юльку замуж за Нигматулина выдадим. Будут вместе икру метать.

Все захохотали. Все, кроме Юльки.

– Я с ним икру метать не буду, – сказала Аввакумова. – Не такой это человек, чтоб на него в этом вопросе положиться можно было.

– Это почему это?! – напыщенно и раздражённо спросил я.

– Отстань, – ответила на это Юлька, набивая в рот оливье, – сам узнаешь!

– Я от тебя знать хочу! – настаивал я.

– Да пошёл ты к чёрту, мудила! – раздражённо ответила на это девушка.

– Юль, – чуть не срываясь на крик, обратился я к Аввакумовой, – скажи мне уже наконец, почему ты не выйдешь за меня замуж?!

Аввакумова положила пальцы правой руки себе на грудь, жеманно выдохнула, поглядела чуть в сторону, немного закатила глаза.

Потом она слегка нагнулась вперёд. Глаза её смотрели прямо на меня. На губах девушки играла едва заметная улыбка тонкой, но злой иронии.

Внезапно её правая рука распрямилась. Она ткнула мне в грудь указательным пальцем.

Острый ноготь упёрся в мягкую плоть. Казалось, она сейчас проткнёт меня насквозь.

– Я – аристократка, ты – мелкий буржуа! – фальцетом отчеканила Юля.

Я погрустнел и потупил взгляд. На душе у меня сделалось нестерпимо горько. Я хотел заплакать, но не мог.

Юлька ранила меня до глубины души. Она сказала мне чистую правду.

Что было дальше, я уже не помню. Точнее, нет. Я это и не могу помнить. Я этого просто не знаю.

Как оказалось, в чай нам всё-таки подмешали то ли дурман, то ли ещё какую-то гадость. В определённый момент отрава подействовала.

Я не заснул, не вырубился, не потерял сознание. Я просто перестал понимать, что со мной происходит. Я больше не отдавал себе отчёта в собственных действиях. Память моя потескнула и затуманилась. То, что было дальше, было для меня как сон.

Всё происходило будто в тумане. Точнее, не в тумане даже, а в каком-то густом и пахучем кумаре.

Это было очень странно и волнительно.

Какое-то время мы продолжали есть. Постепенно пространство вокруг меня приобретало странные формы, наполнялось непонятными звуками. Стены двигались и искажались, а голоса людей звучали будто бы откуда-тоттздплека. Казалось, я нахожусь под водой и слышу оттуда, как над поверхностью разговаривают люди.

Сквозь голоса до меня доносились крики, напомнившие крики диких обезьян. Мне стало страшно. Крики вызвали у меня панику. Я хотел бежать, но тело обмякло, и я ничего не мог сделать.

Я пытался говорить. Я хотел говорить быстро, но слова текли ужасающе медленно. Так медленно, будто мне приходило вылавливаться их из себя, как засыхающий клей из тюбика. Потом я выбрасывал их, будто старую мебель. И мне казалось, слова искажаются, гибнут, и вместо слов получают нечленораздельные звуки.

Другие отвечали мне что-то, но я толком не слышал их. По всей видимости, ничего особого я не говорил, так как реагировали они на меня нормально.

На вид всё тоже было странным. Казалось, я смотрю на комнату не так, а через какой-то полный воды аквариум или даже прямо из аквариума я и смотрю.

Гости начали расходиться по комнатам. Мы с Мишей встали, пошли в ванную, умылись. Там были и другие гости. Они тоже умывались. Парни и девушки занимались сексом прямо в ванне. Они просто лежали там и занимались сексом, даже не раздеваясь.

Некоторым хватало терпения. Они умывались, а потом шли в комнаты. Мы с Мишей тоже пошли в комнаты.

Дальше был секс. Помню эти жуткие нагромождения откормленных здоровых тел. Они лежали одно на другом и двигались. Тела сцеплялись одно с другим. Люди были похожи на лягушек весной. Они громко квакали и что-то говорили. Что именно, я не могу вспомнить.

Потом мы снова пошли к столу. Играла какая-то музыка. Она вызвала у меня сначала тревогу, а потом панику. Я поел, а затем опять пошёл комнату. Потом у нас, вроде, опять был секс.

Что бы потом, я не помню.

Очнулся я ближе к ночи. Когда я пришёл в себя на часах было 23:34. Это я запомнил точно.

Надо было собираться домой. Голова по-прежнему кружилась. Я чувствовал себя очень странно.

Дома и деревья на улице казались мне великанами. Ветви деревьев виделись мне руками. Эти руки лезли ко мне и хватали меня за все участки тела. Это было ужасно. Они щекотали меня и грозились защекотать до смерти. Я громко смеялся на улице.

Машины представлялись хищными чудовищами. Казалось, бампер каждой из них – это полная зубов хищная пасть, а фары – налитые злобой глаза. Эти твари пытались наброситься на меня и уволочь в темноту.

Я пришёл домой. Сказал родителям, что задержался в школе и очень устал. Наплёл им чего-то, а потом пошёл умываться. Ужинать не стал. Когда умылся, пошёл спать. Переоделся в пижаму, выключил свет, лёг в кровать и почти сразу уснул. Окно в комнате оставил приоткрытым, чтоб легче дышалось.

Утром у меня страшно кружилась голова, но я всё-таки пошёл в школу.

Тот банкет я запомнил на всю жизнь. Не знаю, почему, но он страшно запал мне в душу.

Часть вторая.


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сегодня утром жена посмотрела на мужа и поняла, что он решил умереть.

– Юкио Мисима, «Патриотизм».


         Глава первая. Пойдём со мной!

– Пойдём со мной! – закричал Денис, громко хлопнув меня по спине.

– Пойдём! – громко сказал я в ответ.

Мы поехали на Болотную площадь. На нас – брюки на мне и чёрные джинсы на Дене. Короткие курткипуховики. В карманах – куски стальной арматуры.

Мы пробираемся на Болотную площадь. Искать приходится недолго. Они рядом.

На лавочки сидит оппозиционная молодёжь. Ни то панки какие, ни то уже хипстеры. Толком и не разберёшь. Крашеные длинные волосы, косухи, берцы.

В руках – пивные бутылки.

Первый же удар, и молодой человек склоняется в три погибели: я достал арматуру и нанёс удар прямо по затылку. Парень согнулся. Остальные бросились бежать.

В три прыжка мы догоняем оппозиционеров. Одного избивает Денис, другого я Валю на спину. Он лежит на спине, беспомощно подняв руки и ноги. «Жук упал и встать не может». Удары сыпятся в него градом.

Я стаскиваю с него рюкзак, достаю оттуда содержимое. Там книга. «Бог как иллюзия» Докинза. Я рву книгу на две части по корешку.

– Бог есть! – громко кричу я и бью своего врага арматурой в живот.

Мы быстро отступаем и бежим к метро. Едем домой.

Обычный осенний день. Мы с Деном часто проводим так время. Мы ненавидели оппозицию. По крайней мере – либеральную и леволиберальную.

Помню, весной четырнадцатого мы выходили на Болотную с баннером «Хотим войны! Путин, введи войска!». Нас было шесть человек. Все мы были протоновцы.

Много воды с тех пор утекло.

Потом всё прошло, опостылело. С Деном мы разругались.

Помню, как-то я пришел в дикий, заросший и давно уже не чищеный парк, где бегали бешеные енотовидные собаки. Ден сидел со своей компашкой недалеко от реки на почерневшем и затвердевшем бревне, курил траву и бухал. Он был весел и пьян.

Рядом с ним были такие же поддатые парни и две милые, малость заплывшие жирком очкастые школьницы. Их дряблые белые телеса забавно смотрелось под первыми тусклыми лучами холодного майского Солнца. Солнечные блики прыгали по свежим зеленоватым листам куцых деревьев, по песчаной земле разливался калейдоскоп теней. Солнце попадало на белую рыхлую кожу девушек, на желтоватый загар Дена, и это выглядело мило.

Ден снял свою зелёную футболку, которую давно уже не стирал, и пил пиво.

Я пришёл в парк почитать книжку. Это были «Проповеди» Экхарта. На мне были круглые пластиковые очки, как у довоенного японского интеллигента, чёрные брюки, штиблеты, белая рубашка с запонками и пиджак.

Вскоре мы с Деном разругались из-за мелочи. Потом помирились, но как раньше уже не общались никогда.

Ден стал другим.

Вскоре на него завели уголовное дело за участие в преступном синдикате. Сначала его закрыли в Бутырку, но потом за взятку отпустили под подписку о невыезде. Едва выйдя на свободу, он сбежал.

Несколько лет Ден отсиживался во Франции, пока здесь по его делу осудили совершенно сторонних людей. Потом вернулся. Пару лет назад он всплыл внезапно в «Обществе тёмной воды».

Денис Кутузов был человеком замечательным.

Точнее, он и сейчас есть.

Одно время, помню, прошла инфа, что в сентябре 2020 его убили. Убили в Париже. Прямо на улице расстреляли очередью из укорочённого автомата Калашникова. Во французской жандармерии говорили, что это сделала албанская мафия. В нашей школе считали, что это сделало ГРУ.

Как бы то ни было, потом выяснилось, что это блеф, который сами же Денис и Тоня распространяли.

Впрочем, об этом я вам ещё расскажу. Пока что о мутном не будем. Этого нам ещё хватит. Сейчас поговорим о хорошем.

Благость, хорошего в жизни Дениски было достаточно.

Честно говоря, я всегда завидовал Денису Кутузову. Этот парень даже умер так, что я о подобном только мечтать могу. И лелеять в глубине души надежду, что и я когданибудь умру так же. Ну, или просто похожим образом.

Короче, мне всегда хотелось быть таким, как Денис. И я всегда расстраивался из-за того, что я не такой, как он.

Конечно, я всегда понимал, что не могу быть таким как Денис. Если бы мы внезапно поменялись телами, и я получил бы себе жизнь Дениса, – я бы просто не знал, что мне делать. Это закончилось бы печально. Я ничего не смог бы сделать, и только всё испортил бы.

Впрочем, разговор это пустой, поскольку судьба никогда не предоставляла мне шанса всё испортить.

Вернёмся поэтому к делу.

Я уже описал Дениса в тот период, когда он был самым обычным рабом. Тогда он приходил в школу в брюках, кедах и водолазке, жрал чипсы, растил живот, жил в убогой полуразрушенной квартирке с мамой и младшей сестрой, играл в компьютерные игры, много бухал и мечтал стать богатым.

Впрочем, даже тогда он был далеко не самым простым рабом. Было в нём что-то, что выделяло его из огромной массы таких же как он протоновцев.

Казалось бы, этот парень ничем не отличался от десятков таких же как он рабов. Они точно так же просиживали ночи за игрой «Доту», точно так же бухали, жили в таких же квартирах, точно так же проводили время и тоже мечтали о славе и богатстве.

Но было в Денисе нечто такое, что выделяло его из этой отнюдь не серой, но всё же массы.

Что это было?

Понятия не имею. Нечто неуловимое. Что-то такое, что всегда чувствуешь, но никогда не можешь точно передать словами. Возможно, правильно будет назвать это шармом или харизмой. Но Тоня предпочитала называть это обаянием.

«Де-е-ени-и-иска у нас о-о-очень обаятельный!» – говорила она. Часто достаточно говорила. Бывало, по несколько раз в день.

В чём заключалось это обаяние?

Не знаю. Во всяком случае оно точно не ограничивалось красотой.

Мало ли у нас в «Протоне» было красавчиков? Едва ли не треть мальчиков у нас имела довольно смазливую внешность. А именно это нашим девушкам и нравилось – смазливая внешность.

Короче, было в Кутузове нечто особенное. Что-то такое, что заставляло девушек и парней влюбляться в него. Имя этому чему-то – харизма. В переводе с греческого – дарование.

Это самое дарование с самого начала обеспечило Денису особое положение среди тониных рабов. Тем более, он был одним из первых её невольников. Он начинал раньше других, а потому ему проще было продвинуться наверх.

И он продвинулся. Но не сразу.

Сразу, как известно, ничего не делается. Великие дела всегда делаются небыстро. Как правило, им предшествует определённая предыстория. Была таковая и у Дениса.

Он начинал как домашний раб Тони Боженко. Он был первым и поначалу единственным её домашним рабом.

Фактически он был для неё горничной.

Ну, а вы же знаете, что обычно господа делают с красивыми горничными…

Да, поначалу Денис исполнял в тониной квартире функции горничной. Точнее даже не горничной, а так, универсальной прислуги. Он был для Тони прачкой, кухаркой, уборщицей, посудомойкой, экономкой и массажисткой.

Он работал почти всё время и ничего не получал взамен. Именно за это Тоня особенно его ценила.

Денис был абсолютно лоялен и безотказен. Этот человек даже в мыслях не мог взбунтоваться против неё.

Это был совершенно покорный, просто идеальный в вопросе исполнительности и верности раб. Идеальным он был потому, что был в первую очередь рабом духовным. Этот человек никогда не считал себясвободным, свободы не делал и боялся её.

Его интересовала не свобода, а комфорт. Свободу он не ценил вовсе. Отчасти потому, что никогда не знал её и никогда к ней стремился. Она была ему чужда и неинтересна. Осознанно или нет, но этот человек всегда мечтал быть рабом. В конечном итоге он стал им.

Из обычного домашнего раба Кутузов вырос до раба первой категории.

Первой категории, мать твою!

Карьерный рост у него был долгим и постепенным. Не было быстрого карьерного взлёта, как у некоторых. Кутузов рос медленно. Но вырос он выше всех. Ну, почти…

Помню, когда Денис получил первую категорию (а следовательно и доступ к тонинги финансам), – он тут же попросил у своей госпожи денег на ремонт квартиры.

Практика была нормальной.

Собственно, это было даже традицией. После того, как кто-то получал звание раба первой категории, – он тут же затевал дома ремонт. Платила за него, как правило, Тоня. Точнее, рабы Тони.

Но не суть. Традиция была такая.

Ремонт по традиции должен был быть наглым и вычурным.

Денис именно такой себе и сделал.

Однако же он в этом деле превзошёл всех других рабов первой категории. Его ремонт был просто верхом дурновкусия.

Честно говоря, такого ужаса я не видел больше нигде.

Это был полный снос башни. Снос двух башен.

У всех, кто приходил в квартиру к Денису, этот ремонт вызывал лютый бугурт. И у меня тоже.

Страшные тёмно-зелёные обои из бархатистой бумаги были пропитаны мускусом. Полы из чёрного дерева были застланы советскими красными коврами с узорами. Шторы были из красного бархата, как в публичном доме. Плафоны и абажуры на лампах были сделаны из полупрозрачной кожи, подозрительно напоминавшем человеческую. На стенах всюду висели картины в тяжёлых позолоченных рамах. На картинах были намалёваны ужасающие сцены сексуального насилия, педофилии, некрофилии и прочих чудовищных извращений. В огромных резных шкафах из ореха (их делали на заказ в Италии) стояли развратные книги в дорогих переплётах и японские эротические статуэтки из гладенького фарфора. Были там и европейские поделки на древнегреческую тематику. Они были из бронзы.

Что интересно, книги в шкафах регулярно читали, а статуэтки часто щупали.

В комнате Дениса стояла роскошная английская кровать шириной 180 сантиметров. По обе стороны от неё – тумбочки из чёрного дерева, резной стул из обреза и кофейный столик из красного дерева.

Возле стены стояли буфет и барная стойка. В буфете на полках стояли железные ящики со сладостями и бутылки с дорогим бухлом. Очень много там было бутылок с разным абсентом. Дениска у нас очень любил абсент.

Ванная комната в квартире вся была отделана мрамором. Латунные краны сверкали золотым блеском.

И вот во всём этом великолепии и жил товарищ Кутузов.

Вообще, у Дениса очень быстро развились привычки понастоящему барские.

Спал он обычно часов до десяти, а то и до двенадцати. Спал, кстати, не как простой смертный, – в трусах и майке, – а как аристократ: в шёлковой пижаме и колпаке.

Когда вставал, он тут же переодевался в роскошный халат из атласного шёлка, садился за кофейныйстолик и завтракал. Иногда слуги приносили ему завтрак в постель.

Да, вы правильно поняли: в квартире Денис держал двух слуг.

Это были рабы четвёртой категории. Один из них был в шестом класса, а другой – в седьмом. Первый учился у нас, а другой – в школе на пойме.

Хорошие были ребята, я вам скажу. Исполнительные очень они были. За это из Дениска и любил.

Любил он их, кстати, не только по-дружески, но и сексуально.

Вообще жил Денис хорошо. Мылся в горячей ванне два раза в день, пудрил лицо, обесцвечивал волосы перекисью, модно одевался и вообще заботился о внешнем виде.

В школу Дениска в этот период своей жизни ходил редко. Если и приходил, то только к четвёртому, в лучшем случае к третьему уроку.

О школе ему теперь думать было некогда. Домашние задание за него делали рабы. У этого парня отныне была другая, куда более важная работа.

Во-первых, теперь он профессионально ублажал Тоню Боженко и её многочисленных подруг. Отныне он делал это не от случая к случаю, а постоянно, каждый день.

Или даже по несколько раз в день.

Дениска начал как следует заботиться о своей внешности.

Он пудрил лицо, мазался различными кремами и вообще много времени проводил возле зеркала. Каждую пятницу этот парень посещал парихмахерскую, где ему подравнивали его модную стрижку. С помощью горячего воска Денис регулярно удалял волосы с ног, живота и всех интимных частей тела. Подмышки у него были гладенькие, как у модели. И ноги тоже.

Образ жизни Денис начал менять не сразу.

Поначалу став рабом первой категории он так и продолжал курить, бухать и дуть.

Со временем он это делать прекратил. В основном это было связано с тем, что его мозги теперь вечно компостировала Юлька. Она спала с Денисом, и всякий раз, когда приходила к нему, обязательно читала лекцию на тему здорового образа жизни.

В конце концов Дениска, будучи по натуре человеком мягким и податливым, согласился с её аргументами и начал пусть и очень медленно, но меняться к лучшему. Он бросил курить. Через некоторое время бросил и выпивать.

Правда, какое-то время он ещё изредка покуривал гашиш вместе с Заболоцким. Но со временем Юлька и от этого дела его отучила.

И стал наш Дениска зожником. Ну, почти.

После того, как Денис бросил курить и бухать, он стал жрать много больше прежнего. Из просто парня с жирком он превратился в по-настоящему упитанного парня.

Красивый это был паренёк!

Прямой мясистый нос. Карие, чуть прищуренные глаза. Пухлые щёчки. Аккуратный, нежно закруглённый подбородок. Тонкие губы. Чёрные, по-гитлерюгендовски подстриженнве волосы.

Выкрашенная в блонд ниспадающая на лоб чёлка.

В восьмом классе он был похож на молодого Энди Уорхола.

Рассказывали мне одну забавную историю про то, как к Денису с обыском пришли полицаи. В школе уже начались массовые аресты. Денису было чего бояться. Он сильно рисковал. Однако он и тогда не изменил своей язвительной, насмешливой природе.

Опера ходили по его роскошной квартире, пялились на всё, пучили глаза от удивления и ловили бугурты. На прощание Денис подарил одному из оперов японскую статуэтку «Дрочащий монах». Опер был зол, но подарок принял.

Хороший это всё-таки был парень – Денис Кутузов.

           Глава вторая. «Общество тёмной воды».

Общество было как раз то, что надо. Идеальное место для Дена.

Вообще, отличный парень был этот Ден. Мразь жуткая, но при этом отличный парень. Маньяк, конечно, но что поделаешь.

Он родился в ублюдской семье. Мать у него была нимфоманка и совсем его развратила. Но этим, понятно, дело не ограничивалась: мать и винишком его в детстве поила, и уроки за него делала, чтоб он не напрягался, и в постель его к себе брала, и своим подругам на прокат сдавала. Она считала себя сама половиной света, и притом лучшей его половиной. Дена она воспитывала так же.

Ден рос маленьким циничным эгоистом. В школе по заброскам лазил, мучил животных, много играл во всякие жестокие стрелялки. Совсем в детстве он был тот ещё сыч, но потом как-то социализировался. Нашёл девушку-гангстершу, стал мелким бандитом, а потом не мелким.

Он любил жестокие компьютерные игры и тупые боевики, где мускулистый главный герой мочит плохих парней из нагана, а потом совокупляется с фигуристой роковой женщиной. Он любил порнуху, сам её снимал и в ней снимался, ненавидел иностранцев и с детства сидел на Дваче и ультраправых сайтах.

Короче, это был настоящий ублюдок.

Все думали, он станет масшутером или битардом, но ни тем, ни другим он не стал. Сначала он стал бандитом. Притом бандитом он стал скорее от скуки и похоти, чем по искреннему желанию. Бандитам доставались хорошие девушки. Ради девушек он и решил, что можно бы.

В школе он много бухал и жрал, жил в своё удовольствие. У него была модная стрижка и наполовину обесцвеченные перекисью волосы.

После Парижа он переменился. Банда распалась, Ден вынужден был что-то делать, чтобы выжить. Говорили, вместе с Юлькой он вступил в «Аксьон франсез», но точно про это никому не известно.

Потом, когда дело против него прекратили, он вернулся в Россию.

Когда я встретил его, то сначала не узнал. Это был не тот пухлощёкий юноша, которого я когда-то застал. Теперь это был крепкий, плотный, но отнюдь не жирный мужик лет тридцати на вид, очень сильный и страшный. Голова его была выбрита налысо. Сзади на ней красовалась татуировка: какая-то надпись на японском.

Ещё в школьные годы его смуглое лицо украшала какая-то особо глумливая усмешка. Его глаза всегда были масляные и цинично-недобрые.

Однако до его возвращения из Парижа эти черты в нём меня не пугали. Теперь же они развились до своего логического завершения: глумливая улыбка превратилась в дьявольский оскал, а глаза были точно две щели, за которыми пылала дровяная печь.

Манеры Дена были такими же царственными и томными, как и до отъезда. Многому, однако, его научил Париж.

Вернувшись в Россию, Ден не стал снова становиться бандитом. Вместо этого он связался с каким-то другом своей знакомой, работавшим в те годы помощником правого депутата в парламенте. Вот через него он и попал в «Общество тёмной воды».

История общества была весьма примечательна. Многие в те годы разочаровывались в тех правых, которые тогда были. На выборах от них из игрались либо какие-то чудики-битарды, озабоченные кознями Собора, либо совсем невнятные типы. В подполье были разные силы, но даже там многим не хватало решительности.

Во всей стране стали расти один за другим военные заговоры. Их устраивали в основном молодые офицеры из дальних гарнизонов, отставные полковники, на старости лет начавшие читать книги и думать о судьбе Родины, а нередко и писать что-то своё, совсем зелёные курсанты из военных училищ, казаки и ветераны горячих точек. К этим последним нередко присоединялись и гражданские.

Некоторые заговоры раскрывали, некоторые проваливались прямо в момент выступления. Ещё большее их число просто распалось, так и не успев вырасти во что-то по-настоящему значимое.

Как бы то ни было, заговорщики всюду были разгромлены. Те из них, кто не попал в тюрьму или не погиб, кто сумел отсидеться в глухом подполье, чьи имена остались неизвестны тайной полиции или известны неточно, – те впоследствии стали собираться вместе. Вскоре бывшие заговорщики организовали «Общество тёмной воды».

Их штаб-квартира разместилась неподалёку от городка Черноводска на востоке Московской области. Места там были глухие, и тогда их ещё не тронула урбанизация. Запад области застраивался очень активно, а вот на Востоке почти никто ничего не строил.

Именно там, недалеко от знаменитого озера Селигер, в окружении девственных бореальных лесов располагался город Черноводск. В самом городе почти ничего уже давно не было: лесопилка, завод стройматериалов, ресторан рыбный, рынок и какие-то домики. В город вели лишь одна двухполосная автодорога и двухколейная железка, по которой изредка ходили электрички.

Рядом с городом было три озера. Все они были почти идеально круглые. Озёра находились недалеко друг от друга, и вместе образовывали равный треугольник.

Точнее, три озера – это только самые крупные. Так-то их здесь было много, озёр этих. В основном маленьких, но были и побольше.

Это были торфяные озёра. Они образовались тут потому, что когда-то в этих местах добывали песок и торф. На дне одного из них так с шестидесятых годов и лежала гигантская машина для добычи песка, провалившаяся когда-то в гигантский карьер, заполненный грунтовыми водами.

Из-за того, что на дне озёр лежал торф, и берега из тоже были торфяные, вода в них всегда казалась чёрной. Будто не вода это была, а тушь или нефть.

Вода в озёрах была очень холодной. Даже в самые знойные летние дни купаться там было невозможно. Со дна их били холодные ключи. Купаться в озёрах было опасно.

Впрочем, места здесь были глухие. Только летом туристы и охотники иногда заезжали. А так – никого.

Леса здесь густые. Через них не продраться. Там, где раньше ещё были колхозные пашни, теперь тоже всё поросло лесом. Дороги в основном грунтовые или бетонка. Машины редко ездят. А если ездят, то не останавливаются.

Особенно зимой тут хорошо. До людей вроде бы и не так далеко, но вот пойдёшь в лес, – и нет тебя. И никто не найдёт. Зимой в лесах ни души. Близ озёр тоже никто особо не появляется. Только летом, опять же. Да и то редко: кругом болота, торфяник, тот же Шушмор рядом. Люди в этих местах пропадают.

Здесь, в окружении болот и лесов, недалеко от Черноводска и организовали свою штаб-квартиру молодые офицеры. Ну, а трупы своих врагов они прятали либо на болотах, либо на дне тех самых озёр с тёмной водой. Потому и назвали они свою организацию «Общество тёмной воды».

Ну, а эмблема у них была такая: белый квадрат и на нём три одинаковых чёрных круга. Один вверху и два внизу. Треугольник получается.

Вот туда-то и вступил Ден.

«Общество…» к тому времени порядком расширилось. Там состояли не только военные, но и студенты, дипломаты, профессиональные преступники, даже чиновники и полицейские. Организация владела целой сетью нелегальных и полулегальных притонов: ей принадлежали кальянные, где приторговывали наркотой, дешёвые кафе в обеих столицах, пивные точки и бары. Занимались военные и торговлей наркотиками: на «Гидре» у них было сразу два крупных магазина.

Деньги лились рекой. У организации были свои отделения во многих городах России. Резидентуры «Общества…» действовали на Украине и в Казахстане, в Польше и Франции, в Германии и Китае, в Британии и Японии, США и Бразилии. Даже в Киншасе и Дели скрывались неуловимые люди тёмной воды.

Спрятанная в мещёрских лесах конспиративная квартира «Общества…» выглядела как неприступная крепость: в три человеческих роста бетонная стана, обнесённая колючей прополкой под напряжением, прямо за ней – заминированная полоска земли шириной в пять метров, а затем ещё одна такая же стена; кругом камеры видеонаблюдения, прожектора и наблюдательные вышки. За забором – целый деревянный город: собственный тренировочный полигон, штаб, казармы, арсенал и всё прочее.

Возглавлял «Общество…» капитан первого ранга, доктор военных наук Жабин. Это, конечно, была ненастоящая фамилия. Настоящую не знал никто.

Он был широко зн