КулЛиб электронная библиотека 

Лучший друг [Эльдар Бродвей] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Эльдар Бродвей Лучший друг

От автора

Я посвящаю эту книгу своей любимой — Марии Пономарёвой, которая вдохновляла меня, поддерживала и торопила. Говорю абсолютно серьёзно: если бы не она, книгу я вряд ли бы закончил, а возможно и не начал бы. Она была для меня и музой, и мотивационным тренером. Маша, спасибо. Я тебя люблю.

Хочу поблагодарить ещё несколько человек, способствовавших появлению этой книги. Своего друга Петра Фильчакова — так получилось, что именно у него дома я начал её писать. На протяжении года он интересовался, как идёт работа, поторапливая меня. Спасибо, мужик! Также спасибо Александру Федорову за советы и контакты. Спасибо Софии Кодзовой за профессиональное редактирование этого текста. И большое спасибо за создание крутой и жуткой обложки дизайнеру Дмитрию Нестеренко и художнику Анастасии Гушле.

Эта книга о чудовище из кошмарного сна, надеюсь оно навсегда останется там или на страницах этой книги, больше нигде. Я очень надеюсь, что никто и никогда не встретит его в реальной жизни. Был бы рад написать книгу о том, какое чудо — жизнь и как я люблю её, и какой подарок — просто существовать. Наверное, эта книга — такой очень странный способ поделиться этой мыслью.

Лучший друг

Он всегда был таким. С самого детства.

Однажды, в восьмилетнем возрасте, перед выходом на улицу он достал из холодильника колбасу и отрезал толстый кусок, кинув взгляд за спину, чтобы убедиться, что его не видит отец, строго отслеживавший расход колбасы и конфет в доме. Затем положил её обратно в холодильник, аккуратно взял указательным и большим пальцем влажный розовый кусок и направился к двери. Натянув одной рукой старые уличные кроссовки, вышел во двор и начал высматривать Белку.

Вообще-то Белка была кобелём, но дети почему-то называли его Белкой. Обычная бродячая дворняга, совсем ещё молодая, со щенячьими ужимками. Она всегда ошивалась где-то неподалёку и, завидев Андрея, как правило, пристраивалась рядышком и провожала его до самой школы. Пока не отвлекалась либо на кошку, либо на стаю соседских бродячих собак, либо — если повезёт — на валяющиеся объедки.

Андрей сразу увидел её, она мелькнула своим рыжеватым мехом в паре домов от него.

Он осмотрелся, на улице из ребят никого не было. Появись кто-то из них, это могло бы его остановить. Возможно, могло бы изменить всю его жизнь, не почувствуй он сегодня этот незабываемый вкус силы. Если бы, например, какой-то соседский парнишка, заметив его, подошёл бы и сказал:

— Андрюха, а ты чо, с колбасой? Дай укусить!

Андрей отломил бы ему кусок колбасы, они её съели бы и пошли играть на стройку, в овощехранилище или плавать по болотной жиже на трухлявых деревяшках, к которым были привязаны пластиковые бутылки.

Но двор был пуст. В голове пульсировала кровь от возбуждающего желания довести задуманное до конца. И увидеть всё это своими глазами.

Стоило ему сделать пару шагов в ту сторону, где рылась в мусоре Белка, как та радостно рванула ему навстречу, а, подбежав ближе и почувствовав запах колбасы, буквально ошалела. Нетерпеливо поскуливая, она так бойко стала подпрыгивать, что Андрею пришлось поднять колбасу повыше от её вертлявой морды. Этот манёвр собака расценила, как начало игры.

Андрей ещё раз осмотрелся, засунул колбасу в карман куртки и быстрым шагом двинулся от домов к пустырю, не обращая внимания на заинтригованную Белку, неотступно следующую за ним в напряжённом ожидании.

Они прошли детский садик, затем гаражи и свалку строительного мусора. Дальше начинался лес, там Андрей прибавил шагу, а потом и вовсе перешёл на лёгкий бег.

Чем глубже он уходил в лес, тем увереннее себя чувствовал. Задуманное уже не казалось ему каким-то мутным наваждением, оно походило на вполне реальный план, который вот-вот должен был осуществиться.

Теперь он бежал, совсем не чувствуя усталости; в какой-то момент из-за охватившего его ощущения невероятной свободы он даже позабыл про Белку, но она по-прежнему трусила за ним с такими же горящими глазами, как будто разделяла с ним торжественность момента.

Он пробежал под аркой железнодорожного моста, замочив ноги в ручье, и, не обращая на это внимания, продолжил путь дальше. Минут пять спустя остановился, немного отдышался и кинул взгляд на собаку, не сводившую глаз с руки в кармане.

— Так, где-то здесь… — начал он шарить глазами по траве.

Вокруг не было ни души. Воздух был прозрачный, погода — безветренной. Андрей подумал, что все складывается как нельзя лучше, казалось, сама природа подыгрывала ему, пытаясь понять, как далеко он может зайти.

Он повернул и пошёл вдоль железнодорожной насыпи. Минут через пять он наконец-то увидел то, что искал глазами — кусок верёвки, лежавший в невысокой траве. Подойдя поближе, он убедился, что это то самое дерево. Вокруг его ствола была обвязана на несколько оборотов и узлов верёвка, примерно на полуметровой высоте, со свисающим и тянувшимся по земле трёхметровым концом, напоминавшим притаившуюся в траве здоровенную змею.

Андрей кинул кусок колбасы к дереву, и Белка сразу же накинулась на него, прижав лапами к земле, будто он мог убежать. Андрей, не теряя времени, взял верёвку и, прикинув, сколько ее понадобится, чтобы собака не могла далеко отбегать от дерева, накинул ей петлю на шею. Белка даже не отвлеклась на это, продолжая жевать, и он спокойно затянул петлю, но не сильно, чтобы не сдавливать шею.

Собака доела колбасу, осмотрелась в поисках добавки, не нашла её, успокоилась и наконец-то обнаружила, что привязана к дереву. Она попыталась было вытянуть голову из петли, но не смогла, после чего удивлённо уставилась на Андрея.

Он испытал новый прилив вдохновения, оглядев привязанную собаку со стороны.

«Неужели все так просто?!» — подумал он.

У каждого человека наступает момент, когда впервые просыпается сознание, и он в полной мере «осознаёт» себя. К этому может побудить всё, что угодно: встреча с мамой после долгой разлуки, услышанная музыка или новый фильм, подарок, какая-то игра, смерть близкого человека…

У Андрея случился именно этот момент. Он, не двигаясь, слегка улыбаясь, стоял и как загипнотизированный смотрел на собаку, принюхивавшуюся то к траве, то к дереву, то к верёвке, крепко держащей её за горло, и поглядывавшую в нетерпении в сторону посёлка.

Андрей простоял так минут десять, затем, словно очнувшись от прекрасной музыки, идущей откуда-то изнутри — он слышал её, когда засыпал, — подошёл к собаке и, опустившись на одно колено, заглянул ей в глаза и погладил по голове.

— Бееелка, — произнёс он.

Белка завиляла хвостом, уловив в его словах нежность.

Очнувшись от транса, он проверил, насколько хорошо верёвка держится на шее собаки. Отойдя подальше, он начал кричать и хлопать по колену, подманивая её и делая вид, как будто что-то держит в руке.

Собака начала азартно рваться к нему, но верёвка держала её крепко. Какое-то время он продолжал хлопать, подзывая её:

— Белка! Белка! Давай, иди сюда! Давай! На-на, держи!!!

Так продолжалось около минуты, пока собака не начала уже похрипывать, тогда он остановился, поняв, что верёвка хорошо закреплена.

Дело было сделано. Хотя, правильнее было бы сказать, начало положено. И это оказалось так просто, как во сне, когда ты вдруг без всяких причин чувствуешь, что можешь взлететь, и решаешь взлететь, и летишь!

Уходить не хотелось. Он сел возле соседнего дерева, опершись на ствол.

Засыпая вечером, он почувствовал, что его жизнь наполнилась смыслом. Не каким-то абстрактным смыслом, а конкретным, желанным, ярким. Как будто кто-то пришёл к нему и рассказал, зачем он живёт, и от этого знания странная пустота внутри, от которой было так грустно и холодно, исчезла. Всё вдруг стало просто и интересно. Как будто началась какая-то загадочная игра…

На следующий день, сразу после школы, в которой все теперь казалось ещё более ненужным и смешным, он побежал в лес.

Белка вскочила и бросилась к Андрею, но верёвка дёрнула её обратно, и она принялась дружелюбно вилять хвостом, ожидая, что будет дальше.

Андрей сел на траву и с интересом стал за ней наблюдать.

Сама Белка его не особо интересовала. Его привлекала ситуация, в которой это живое существо было в его власти. Он может прямо сейчас сделать с ней всё, что угодно, и ему за это ничего не будет. Он ощущал эту власть. Он мог бы сидеть вот так, ничего не делая, сколько угодно, просто находясь в этой сладкой и наполненной влечением обстановке.

Белка ему нравилась. Он испытывал к ней настоящую нежность. Она была всегда такой чистенькой, не как остальные бродячие собаки — грязные, облезлые, в пятнах, с болезненной кожей. Она была приветливой. В ней чувствовалось какое-то благородство. Из-за необычного рыжеватого оттенка она больше походила не на бездомную псину, а на гордого лесного зверя, вышедшего к людям. Кстати, именно из-за этого яркого окраса дети и назвали её Белкой.

Но нежность к собаке в сознании Андрея никак не перечёркивала желания «поиграть» с ней. Наоборот. Именно потому, что она была такой милой, с ней и хотелось играть.

Не с Кочерыжкой же! Грязно-белая псина, как будто ею помыли полы в подъезде, а потом выжали и отпустили на улицу, и от этого она вся кривая и тупая. Каждую весну на неё по очереди взбирались все уличные псы, а она, поджав хвост, щурилась и прижималась к земле, распаляя самцов. Сука…

Его передёрнула мысль о том, что на месте красивой Белки могла бы быть Кочерыжка. Тогда всё стало бы бессмысленно. Глупо.

Он приходил сюда каждый день. Было ощущение, как будто только здесь он наполнялся какой-то сказочной энергией, которую чувствовал всем телом. Как будто ветер поднимался снизу вверх, прямо к сердцу. Хотелось мечтать и представлять будущее. Он сам ещё этого не знал, но это было вдохновение. Вдохновение жить.

Андрей сидел около двадцати минут, в какой-то момент надо было резко встать и уйти, чтобы волшебство не пропало. Он, словно животное, интуитивно понял, как «это» у него работает.

Он шёл домой задумчивый и улыбающийся.

Школа его больше не интересовала, да и все остальное казалось уже малозначительным.

Раньше при решении задач или зубрёжке стихов голова просто отказывалась работать, как будто специально отключала то зрительную, то слуховую память, как будто специально палки в колёса вставляла.

Теперь Андрей мог предвидеть, что будет говорить или делать учитель, и даже несколько раз удивил полноватую, добрую учительницу математики, когда, забывшись, полушёпотом закончил фразу, когда она запуталась и, прервавшись внезапно, заглянула в методичку. Она тоже считала его странным, неприятным и туповатым лентяем.

За годовой диктант он неожиданно получил пятёрку, хотя впервые его не волновала оценка.

Пока он сидел на уроках, в голове была лишь одна мысль: как побыстрее дождаться окончания всей этой нелепой бессмыслицы и, переодевшись, бежать в лес.

Всё стало неважно: кто с кем дружит, переведут ли тебя в другой класс, скоро ли каникулы… Всё это казалось блеклым плакатом, закрывавшим чудесное окно в новый, прекрасный и главное — настоящий мир. Мир, в котором ты не просто существовал, как все остальные, а точно знал, что относительно тебя существует какой-то определённый замысел.

Андрей впервые отчётливо ощутил, что ему хочется жить. Ответы на бесконечные жизненные вопросы: зачем, почему, как, над которыми обычный человек мучается всю свою жизнь и, так и не найдя никакого ответа, просто смиряется к пятидесяти, уже были известны ему. Не в виде информации, а в виде некоего откровения, свалившегося ему прямо на голову.

Он понимал, что это не что-то временное, как какое-нибудь мальчишеское увлечение, вроде карате или моделирования. Это что-то настоящее, как когда вы переезжаете на другую квартиру. Теперь всё по-другому. Ничего не будет как прежде, жизнь не вернётся в привычное русло из притупленной рутины, в которой ты, как бесчувственный пыльный мешок плоти, плывёшь по мутной ленивой реке.

Он как будто «проснулся».

Однажды отец крикнул на него за что-то, вроде «садись за уроки» или «подмети в коридоре», за что-то такое, не имеющее большого смысла. Этот мелочный человечек всю свою никчёмную жизнь придирался ко всем, кто от него хоть немного зависел, но Андрей не ответил. Он стоял как загипнотизированный, глядя из окна в сторону тёмного в вечерних сумерках леса.

— Я с тобой разговариваю!

— Что? — переспросил он металлическим голосом, повернувшись к отцу и уставившись на него остекленевшими глазами.

— Иди, убери там, сказал же убирать… — смущённо пробормотал отец, уходя в другую комнату.

Андрей так ничего и не понял. Он повернулся обратно к окну и стоял ещё минут пятнадцать, ощущая некую связь с медленно умирающим там во тьме живым существом.

Про Белку никто даже не вспомнил. И это сильно расстроило Андрея. Ведь она была хорошей собакой. Понятное дело, бродячие собаки постоянно то пропадают, то появляются. Если зима холодная, то их становится меньше, если не очень, то — побольше, но Белка не была просто бродячей собакой…

«Какие все вокруг равнодушные, просто так взяли и забыли», — думал он, упоминая про неё вскользь и не находя интереса к её судьбе у друзей во дворе, играть в котором с каждым днём хотелось всё меньше.

Андрей остро чувствовал необходимость поделиться с кем-то своими переживаниями, этим сказочным подарком судьбы. Как когда тебе дарят на день рождения игрушку, весь смысл в том, чтобы потащить её в школу и похвастаться перед ребятами. Ты сразу понимаешь, кто твои настоящие друзья, потому что они радуются вместе с тобой, а остальные говорят что-то вроде «у моего двоюродного брата лучше».

Он не был пока уверен, но уже чувствовал, что «это» для него одного.

* * *
Он многого не понимал.

Все эти «человеческие игры» были для него каким-то странным запутанным театром притворства. Почему надо делать так, а не иначе, почему надо отвечать так, а не этак?

Когда он забывался и вёл себя естественно или говорил то, что думал, одноклассники и друзья смотрели на него с недоумением, а взрослые — учителя или родители — с презрением.

Однажды, в первый день учёбы после осенних каникул, в кабинет вошла классная руководительница и хриплым голосом произнесла:

— Ребята, сегодня Анюта Огородникова не придёт в школу, потому что два дня назад они с папой разбились на машине.

Она картинно поджала губы и, покивала головой, как будто кто-то спросил, действительно ли это произошло.

Андрей сначала долго, не моргая, смотрел на учительницу, совершенно не понимая её поведения, которое его как будто подталкивало сказать или сделать что-то.

— Ну и что? Её все равно никто не любил. Она же… — он поискал слово, — дура.

Она действительно была толстой озлобленной гопницей, которая могла без причины разбить мальчишке нос или оттаскать подругу за волосы только за то, что та пришла в красивом платье и посмела хвастаться им.

Все обернулись на Андрея, словно ожидая, что он скажет что-то ещё, что разъяснит его неуместные слова.

Но поскольку Андрей молчал, учительница после долгой паузы выдавила из себя:

— Так нельзя говорить.

По выражению её лица и по реакции ребят Андрей уловил что-то вроде… нет, не поддержки, конечно, а как будто некоего замешательства, преодолев которое они дружно вернулись в осуждающе-скорбное русло и, смерив его с головы до ног, — поотворачивались.

Таких случаев было много. Они демонстрировали Андрею, что большинство людей отличаются от него. Живут себе в другом непонятном мире, которого лично он не видит и не ощущает. Как будто он пропустил первую половину урока, где объясняли формулу, а попал только на вторую, где уже надо было применять её на практике, и он не понимал, как это сделать.

Иногда, совсем редко, когда ему было одиноко, он пытался выяснить у мамы, не кажется ли ей, что люди странно себя ведут, но у мамы на всё было две отговорки: «Ой, не выдумывай» или «Иди, займись чем-нибудь, маешься от безделья». Эти отговорки — лучший способ отдалить от себя своего ребёнка, что она и делала с огромным удовольствием.

Об отце и речи не было. Этот забитый озлобленный человек, закрывшись в ванной или на кухне, только и делал, что вёл витиеватые эмоциональные дискуссии, из которых, как правило, выходил победителем. Своим нравоучительным тоном, раскрывающим некую философскую истину, он бросал доводы в лицо мнимому оппоненту. Словно поэт-моралист, обличающий толпу, разрывая на себе рубашку.

По его мнению, все проблемы в жизни решались «чтением книг», сути которых он не понимал, да и не читал особо, и «занятием спортом», которым он также не занимался.

Друзей у Андрея не было, были сверстники, но они сильно отставали в плане эмоционального развития и просто не понимали его, когда он иногда посреди игры, в тот момент, когда шалаш уже практически был достроен, а берлога вырыта, и все, уставшие, валялись и болтали о всякой чепухе, мог сказануть что-то очень странное и неожиданное.

Большая часть детских разговоров — это всегда смесь из обрывков фильмов, телевизора, разговоров родителей и заблуждений, питаемых детскими страхами. Дети не разговаривают, а просто обмениваются информационным хламом, которым набита их голова. Многие взрослые дальше такого способа общения и не развиваются.

Он же задавал вопросы, которые смущали сверстников своей конкретностью. Это был вопрос не ради того, чтобы просто поддержать разговор, а сформулированный и обдуманный. Именно поэтому его вопросы, как правило, оставались без ответов.

Не то, чтобы они не могли ответить, они как раз привыкли отвечать на подобные вопросы, но только на юбилеях подвыпившим гостям, с наигранной интонацией, получая в ответ такую же наигранную реакцию. И те, и другие прятались в этой наигранности, боясь быть искренними, потому что притворство — это не просто натура, для обычных людей — это долг. Это их суть. Они не снимают свои маски не потому, что боятся разоблачения, а потому, что под ними ничего нет.

— У тебя такие классные родители, я хотел бы, чтобы они были моими, — говорил Андрей запросто.

— Ясно… — отвечал парень, и тут же пытался перевести разговор на другую тему.

— Ты бы хотел быть моим братом? — не унимался Андрей.

— Чо ты опять начинаешь такое спрашивать? — злился парень.

— Ну, ладно, — спокойно соглашался Андрей.

Или:

— Почему ты постоянно притворяешься, что хочешь побить Макса? — спрашивал Андрей, когда они сидели на крыше гаража, отдыхая после снежковой дуэли.

— Чо? — хмурился мальчик.

— Почему вы с ним постоянно дерётесь в школе, а когда одни — не дерётесь никогда?

— Не знаю, — тот начинал смущаться.

— Ты ведь не хочешь его бить на самом деле?

— Не знаю.

Не мог ведь десятилетний пацан сказать, что он настолько боится проявить нежность к другу, что заранее начинает толкать его или пинать, действуя на опережение, чтобы никто не посмел обвинить его в том, что он «педик» или что-то подобное.

— Думаешь, у меня когда-нибудь может появиться лучший друг, такой же, как у тебя Макс? — мечтательно спрашивал Андрей.

— Да… наверное, — сдержанно отвечал тот, придумывая повод, чтобы поскорее слезть с крыши и убежать.

Играть Андрея никогда не звали, но из-за своей беспардонности он мог спокойно, без приглашения, подойти к ребятам со своего двора, взять палку и начать «стрелять» по «врагам», прятавшимся за соседними домами. Не кричать же посреди перестрелки: «Так, стоп, тебя никто не звал, вали отсюда!» Это бы выглядело слишком странно, пацаны так не делают, и Андрей этим пользовался.

Может быть, кому-то так и могли сказать, но только не ему, зная его манеру говорить всем гадости, подмечая при этом самые неловкие и скрываемые повадки и особенности.

Его боялись, но не как чего-то опасного, а как мерзкого урода, чья мерзость спрятана так глубоко, что порой и не разглядишь.

По этой причине за ним никто никогда не «заходил» и не спрашивал:

— Тёть Наташ, а Андрюха выйдет?

Зато сам Андрей часто узнавал, где живут разные ребята из соседних дворов, которые ему нравились, и мог спокойно зайти и спросить у открывшей дверь матери, здесь ли живёт Коля и пойдёт ли он гулять? Когда же мать звала сына к двери, то он вдруг, изменившись в лице, говорил, что не хочет гулять, чем озадачивал маму.

— Коля, а чего ты не пошёл с этим мальчиком, ты же собирался гулять? — осторожно спрашивала обеспокоенная мать, начиная зондировать почву на предмет друзей-наркоманов.

— Да ничо, просто, — отговаривался Коля, убегая в туалет, чтобы там переждать мамин интерес.

Поэтому делиться своими сокровенными детскими мыслями и обсуждать с кем-нибудь, кто он такой и почему всё именно «такое», Андрею было не с кем.

* * *
Однажды Андрей, сидя на крыльце подъезда и ожидая появления какой-нибудь компании ребят, чтобы привязаться к ним и начать портить прогулку, обратил внимание на женщину из соседнего дома. Она с озабоченным видом в тапочках и плаще несколько раз прошла через двор мимо него, кого-то ища.

— Что случилось? — крикнул он ей.

Женщина оглянулась по сторонам в поисках других взрослых, чтобы понять, как ей общаться с ребёнком. Взрослых не было, значит «этикет» можно было не соблюдать.

— Ты Карину не видел? — хмуро спросила она.

— Нет, хотите я с вами поищу?

Она опять оглянулась по сторонам — никого, значит реагировать можно как хочется, без социальных обрядов. Ничего не ответив, она резко отвернулась и пошла за дом, где начиналось болото и где был свален строительный мусор вроде металлических строительных каркасов и кусков обшивки зданий, собираясь там поискать свою дочь.

Андрей с любопытством поплёлся за ней, держась на расстоянии, слишком красноречивы были её хмурые брови и однозначное молчание. На девочку ему было наплевать, его интересовала сама женщина. Из-за своих переживаний она выглядела сейчас очень живой и увлекательной.

Она не была красивой. Андрей вообще не понимал ребят, когда они обсуждали, кто из девочек красивее.

Почему Алина, к примеру, считалась самой красивой, и все ребята говорили о ней с таким придыханием и беспрекословным признанием её достоинств? Она была туповатой отличницей, которую вытягивали учителя, наверное, потому, что хотели, чтобы у них была такая же дочка-красавица-принцесса-идиотка.

Если Алина чего-то не понимала и начинала откровенно тупить, когда вопрос учителя хоть немного сходил с заезженной колеи и требовалось пошевелить мозгами, а не просто как попугай повторять зазубренные ответы, Алина терялась и начинала плакать. Учительница просила её сесть на место и продолжала урок, периодически успокаивая её и поглаживая по плечу. Оценок за приступы умственной отсталости Алине, конечно же, никогда не ставили в журнал. Почему же при этом все считали её красивой — ему было непонятно.

Само понятие красоты было ему неясно, и он интуитивно связывал его для себя лично с чем-то интригующим и вдохновляющим, а не с тупицей, у которой был пустой взгляд, волосы безжизненного цвета и пластиковый, серо-жёлтый, как у кукол, цвет кожи.

Он шёл за этой, привлёкшей его внимание женщиной. Он хотел, чтобы она подольше не находила свою дочку и за ней можно бы было дольше понаблюдать. Последить за тем, как она мучается, и как на её лице мелькает то одна жуткая догадка, то другая.

Андрею даже показалось, что он слышит её мысли. Когда он «возбуждался», с ним часто начинало такое происходить: перед ним появлялись образы из мыслей людей, находящихся рядом. Не в виде информации, а просто какие-то картинки вспышками. В эти моменты люди своим поведением: своими жестами, позами или мимикой как будто рассказывали, о чем сейчас думают, или о том, что собираются сделать. Он не задумывался над тем, была ли это игра воображения или что-то ещё, а просто отдавался этому чувству и внимательно за всем наблюдал.

Он ощущал, как женщина перебирает в голове варианты исчезновения своей маленькой любимой дочки: «Бывший муж забрал… допился до чёртиков, приехал, затащил в машину… Пошла гулять рано утром… на улице никого не было… увёз к своим в деревню, там все алкоголики… Она сбежит… убежит в лес, потому что испугается их, они же как звери все страшные, пьют водку с утра и до вечера… испугается, убежит в лес, потеряется. Сидит сейчас, наверное, на заднем сиденье, а этот урод пьяный ей лапшу вешает, что они с мамой договорились, что он на выходные приедет за ней, а мама следом тоже скоро приедет, а она сначала побоится, а потом успокоится, она ведь доверчивая такая и любит папу… блять… да что же это такое, что же это такое… дура, дура, блять доверчивая…»

Андрей, идя за ней следом, косился на её нервное лицо и как будто считывал с него весь этот поток страха, запах страха. Словно чувствовал его каким-то невероятным нюхом, который в такие моменты обострялся у него многократно, а уже мозг расшифровывал запахи и переводил их в конкретные слова или даже сцены.

Ему нравились такие удачные прогулки. Увидеть, как кто-то мучается, при том, что ему даже не нужно ничего делать или как-то этому способствовать, — настоящая находка, подобные случаи он называл жемчужинами.

Неожиданно наткнуться на чужое страдание ему нравилось. И даже не наткнуться, как на дерево или стену, а найти его, выискать, как какое-то сокровище.

Он наслаждался моментом, цедил его.

Сразу за домом, где периодически прорывало теплотрассу, отчего там была огромная глубокая заледенелая лужа, он увидел прорубь, размер как раз подходящий под то, как если бы туда провалился ребёнок.

— Извините… — привлёк он внимание женщины. — А может она провалилась сюда? — сказал он, указывая рукой на прорубь, в которой плавали осколки грязно-коричневого из-за ржавой воды льда.

Мать девочки остановившимся взглядом уставилась на прорубь. Несколько секунд смотрела туда, словно выпала из реальности, как будто всё её «я» провалилось в это ледяное месиво. Затем очнулась, перевела взгляд на Андрея и несколько секунд пристально и злобно смотрела на него, собираясь что-то выпалить. Потом с отвращением отвернулась, как от кучи тухлого мяса, и пошла в обратном направлении быстрым шагом, подчёркивавшим, что такие ассистенты в поисках ей не требуются.

Но Андрей и не собирался идти дальше за ней. Её злобный взгляд его нисколько не пугал, а наоборот — только привлёк. Она посмотрела ему прямо в глаза, так по-настоящему. И дети, и взрослые обычно этого не делали, все делали вид, будто его нет. Она же посмотрела так, как будто он очень даже «был». БЫЛ. Был здесь и сейчас, прямо перед ней. Ему всегда не хватало человеческого внимания или признания того, что он здесь, вместе со всеми.

Он смотрел ей вслед с благодарностью за этот нужный ему взгляд.

* * *
Друзей у него не было. Да и вообще людей вокруг него с каждым годом становилось всё меньше. Одноклассники его сторонились и избегали, потому что с возрастом делались всё избирательнее в отношении тех, с кем проводить время.

В течение нескольких лет в начале каждого учебного года повторялась одна и та же история. После того, как классная руководительница рассаживала учеников на свой лад: симпатичных и исполнительных жополизов — поближе к себе, а за их спинами — неказистых или со слишком независимым дерзким взглядом, к учительнице подходили девочки или мальчики и просили отсадить их от Андрея. Дескать, он странный, да и воняет от него, ну, или ещё что-то в этом же роде.

Вначале учительница отказывалась менять свой первоначальный план рассадки, и тогда ученик приводил родителей, желавших взглянуть на этого странного мальчика, которого до смерти боится их Серёжа. Боится до такой степени, что, ещё не получив ни одного подзатыльника, устроил истерику родителям и заставил их просить Надежду Геннадьевну посадить его с кем-то другим.

Таким образом, за Андреем навечно закрепилось место за последней партой третьего ряда.

Со временем парта перед ним тоже освободилась, и он стал не только сидеть один, но ещё был отделен партой от всего остального коллектива. Этакий «вольер» в классе. Ребята часто поглядывали в его сторону с брезгливостью и каким-то подобием сочувствия, не к нему лично, а к вероятности попадания туда самому по какой-либо причине. Скорее всего, это было сопереживание самому себе. Именно так сочувствуют и сопереживают большинство людей.

Андрею казалось это вполне нормальным. Общаться ему ни с кем особо не хотелось, но стремление «быть как все», в меру его понимания, в нём было.

Например, видя, что дети предпочитают ходить вместе в столовую, в школу или домой, понимал, что так нужно, так правильно, а он почему-то всегда один. И это вроде как не совсем правильно. То есть, его интересовала формула, модель, а не собственные эмоции.

Такие вопросы, как, например, дружба или общение, эмоций у него не вызывали. Вместо этого была пустота. Он её чувствовал сам, и другие её чувствовали, поэтому с малых лет все вокруг сторонились этого мерзкого улыбчивого придурка.

Родители тоже его не любили. У них не было семейных ужинов или обедов, поэтому глаза он им особо не мозолил. Общение с матерью и отцом сводилось к обрывистым упрёкам: «выкинь», «приберись, давай!», «уроки сделал?», «занимался?» Казалось, они просто ждали, пока он уедет куда-нибудь учиться, а до этого терпели его здесь. Не сбегать же самим? А если к родственникам его отправить жить, что люди скажут? Скажут, выперли сыночка. Разве хорошие люди так поступают? Нет. Выглядеть «хорошими» людьми было для них самым главным. Можно делать всё, что угодно: превратить свою жизнь в рутину, жить, как будто ты не в своей семье, а в тюремной камере, где все собрались не по собственной воле, и поэтому им не остаётся ничего другого, кроме как «терпеть» и ждать конца, отупев от безразличия и тихой, а часто и «громкой», злобы… лишь бы выглядеть при этом приличной семьёй.

Однажды их пригласили в гости такие же одинокие люди, как и они сами. Было очень непривычно наблюдать, как вместо ежедневного спектакля под названием «Давайте смотреть в телевизор, чтобы, не дай бог, не заглянуть случайно друг другу в глаза», начались нелепые сборы. Двоим несчастным взрослым людям казалось, что сегодня, именно с этих «гостей», может начаться новая жизнь, в которой будут поездки на дачу, совместные походы или что-то в этом роде. Словом, начнётся «это самое», как у нормальных счастливых людей.

Они долго спорили на кухне, брать Андрея с собой или нет. Они тщательно продумывали план своего выхода в свет.

— Будет там сидеть и, как баран, пялиться на всех. Пусть лучше дома останется и телевизор посмотрит, — сказала мать.

Она понимала, что, если симпатичный и общительный мальчик — это огромный плюс, то такой, как Андрей — скорее, позорное пятно. Ей всегда было стыдно за него.

— Да ладно, все вместе пойдём, — подумав, ответил отец.

Но произнёс это таким голосом и тоном, словно взвалил на себя огромный тяжелющий мешок с могильной землёй. Мать пожала плечами и пошла собираться.

В доме Камшиных был какой-то странный запах. Непривычный для жилых помещений. Запах холода и стерильности. Как будто они не жили здесь, а на вечер сняли квартиру для приёма гостей. Почувствовав этот запах с порога, мать начала опасливо озираться.

И те, и другие нечасто бывали в гостях или приглашали гостей, поэтому обе стороны были скованны и, обмениваясь неуверенными репликами, виновато улыбались, как будто извиняясь за то, что не умеют правильно себя вести и веселиться по-настоящему.

Гостям продемонстрировали гостиную, где на столе уже что-то стояло из закусок, и к этому должно было присоединиться, видимо, то, что пока ещё побулькивало на кухне. Затем они провели их в спальню, где на кровати в пижаме под натянутым до груди одеялом лежал бледный болезненный мальчик, руки и ноги которого были абсолютно бездвижны.

— А это Коля. У Коли ДЦП, поэтому он у нас лежебока, — неестественно бодрым голосом произнесла его мама, потрогав лоб мальчика, как будто показывая, что бояться его не стоит.

Родители Андрея не знали, как себя вести. Что положено говорить в таком случае? И надо ли говорить с мальчиком? Слышит ли он их? Они ждали, что им подскажут, как себя вести, но, поскольку никто ничего не подсказывал, только кивали и ждали, когда им позволят уйти из этой пыточной комнаты.

Андрей же, увидев мальчика, замер, а потом начал медленно, с нарастающим любопытством приближаться к нему. И к тому моменту, когда мама сообщила, что Коля целыми днями смотрит телевизор или слушает, как они читают ему книги, Андрей уже стоял возле его постели, упираясь коленями в край кровати.

— Ну что, пойдёмте.

— А можно я с ним посижу? — торопливо, в несвойственной ему манере протараторил Андрей.

Женщина удивилась, потому что кроме докторов искреннего интереса к её маленькому мученику никто никогда не проявлял. А тут с ним хочет посидеть ребёнок. Такой же ребёнок, как и он сам.

— Да… Да, конечно, — растерялась она. — Вот тут стул. А тут книжки лежат. Он хорошо слышит, но только говорить не может.

— Ладно-ладно, хорошо, — закивал понятливо Андрей, быстро усаживаясь на стул и при этом не сводя глаз с чудесного мальчика, как будто был здесь не первый раз.

Усевшись, он с интересом стал разглядывать его худенькое лицо.

— Меня зовут Андрей. Я учусь в седьмом классе, — он сделал паузу. — Ты хочешь быть моим другом?

Мальчик еле заметно пошевелил губами.

— Ааа… Можешь не говорить… — сразу сообразил Андрей, и дальнейшую беседу решил строить без вопросов.

— Ну ладно, пусть тут общаются, а мы пойдём.

Отец мальчика испугался, что его жена начнёт плакать от этой душещипательной сцены, и, приобняв её, направился в сторону кухни. Затем прикрыл дверь в детскую и начал активно выдвигать из-под стола стулья для гостей.

Андрей молча любовался им, пока родители беседовали в гостиной, поначалу тихо, осторожно прощупывая друг друга, а потом, когда уже напились, погромче, перескакивая с одной темы на другую: с политики на погоду и так далее.

Мальчик смотрел то перед собой, то косился на Андрея, и это длилось пару часов. Несколько раз заглядывала его мама и спрашивала:

— Ну как у вас тут, всё в порядке?

— Да, — уверенно отвечал Андрей, успокаивая её.

Женщина в очередной раз, по-доброму улыбаясь, сказала: «Ну, ладно, общайтесь» и, прикрыв дверь, ушла.

* * *
Оставшись наедине с мальчиком, Андрей стал внимательно разглядывать его с ног до головы, как будто приценивался к товару.

Коля подолгу косился на нового странного друга, а когда уставал держать взгляд под таким углом, начинал пялиться в стену и безразлично ждать продолжения этой истории.

Андрей раньше никогда не видел инвалидов. Люди с ограничениями, как правило, переезжают в большие города, чтобы там получать должный уход. В Глубоком, посёлке городского типа, даже нормальной поликлиники не было и, чтобы вырезать аппендицит или вылечить желтуху, приходилось отвозить детей в соседний город, за двадцать пять километров.

Тело больного мальчика интересовало Андрея куда больше, чем сама личность. В нём Андрей чувствовал какую-то скрытую информацию, важную для себя. Он чувствовал это интуитивно, даже не представляя, чем именно так привлекает его этот бледный ребёнок.

Рассматривая мальчика почти в упор, он так увлёкся, что забылся и наклонился, чтобы потрогать его, но Коля резко скользнул взглядом в сторону его руки, что Андрей сразу всё понял и задержал её в нескольких сантиметрах от его плеча. Чтобы как-то загладить эту неловкость, он провёл рукой вдоль его тела, как будто хотел ощутить ауру.

Мальчик почти не проявлял интереса к жизни и ко всему, что происходило вокруг, поэтому, убедившись в том, что этот странный гость никак не угрожает его здоровью, перевёл равнодушный взгляд на стену.

— Я учусь в седьмом классе, — с энтузиазмом начал Андрей и сразу понял, что не знает, как общаться с человеком, который не может ему отвечать. — Я… Хочешь расскажу, как я ездил к родственникам на поезде?

Мальчик молчал.

— О, — оживился Андрей, вспомнив кое-что важное, — хочешь быть моим лучшим другом? — Он немного подумал. — У всех просто есть лучшие друзья, а у меня нету. Я не знаю, как надо… ну, общаться. Мне нравятся некоторые мальчики в классе, и я им предлагал дружить, но они отказывались. А один сказал, чтобы я к нему вообще не подходил. Его зовут Серёга. Он мне очень нравится. Он любит фильмы американские, у него много кассет, и часто друзья ходят к нему смотреть фильмы, если его родители уезжают куда-нибудь.

По выражению лица мальчика было непонятно, слушает тот его или нет, он по-прежнему равнодушно глядел в стену.

— Но иногда они позволяют мне играть с ними во дворе. Однажды я спросил у Серёжиной мамы, может быть, это она запретила ему звать меня к себе. Может быть, она думает, что я плохой мальчик, но я ведь вовсе не плохой. Она сказала, что спросит у Серёжи, почему он меня не зовёт. Тогда вечером Серёжа позвал меня с собой смотреть фильм, но, когда мы все собрались, он включил «Полицейскую академию», а сам с ребятами ушёл на кухню, оставив меня одного. Фильм про полицейских мне понравился, только я ничего не запомнил, потому что звук был отключён, а Серёжа сказал, что не знает, как его включить… Больше они меня не звали.

Он немного подумал, глядя в пол, о чем ещё можно было бы рассказать мальчику.

— Мне нравится играть с теми, кто младше, они меня никогда не прогоняют. У них, правда, скучные игры, просто копают что-то или мяч перекидывают друг другу.

Андрей присмотрелся к мальчику, пытаясь понять, нравится ли ему то, о чем он рассказывает, но мальчик лишь после долгой паузы перевёл на него взгляд, и Андрей расценил это как желание продолжить «разговор».

— Из девочек мне никто не нравится. Мне сначала нравилась Катя. У неё такие красивые черные волосы. Но она мне сказала, чтобы я к ней больше не подходил, а если буду подходить, то придёт её старший брат и сломает мне шею. Она злая такая оказалась…

Он рассказывал всё это без тени грусти, абсолютно будничным спокойным тоном, каким ребёнок пересказывает другу сюжет диснеевского фильма. Его и правда, это нисколечко не обижало. Всё казалось ему нормальным. То, что большинство одноклассников в той или иной форме, в зависимости от интеллигентности семьи, просили его не подходить к ним на перемене, было для него не более обидно, чем если бы его об этом попросила стена или валяющийся возле дороги камень.

Он не считал себя частью человеческого мира. Не подводил себя под понятие «дети». Они это они, а он — это совсем другое, поэтому он даже не смог бы ответить на вопрос школьного психолога о том, «обижает ли его кто-нибудь в классе».

— Однажды ребята решили меня побить всем классом. Я не знаю, за что, — продолжал Андрей. — Может быть это игра такая, но про это узнала классная руководительница. Она после уроков собрала всех, кроме меня, и разговаривала с ними, закрывшись в классе, а я пошёл домой. Антон потом рассказал мне, что Вера, староста, показала учительнице записку, которую передавали друг другу ребята и в которой было написано, что Вася с друзьями пойдут вместе со мной, а все остальные будут ждать за магазинами. Там они меня поймают, потащат за гаражи и изобьют.

Ему было приятно такое внимание к своей скромной персоне, как будто бы одноклассники планировали не избить его, а, скажем, поздравить с днём рождения или навестить в больнице.

— Учительница всех предупредила: если она узнает, что меня опять собираются избить всем классом, то следующее собрание будет проводить участковый, и инициатора избиения могут посадить.

Андрей задумался.

— Хотя я и не против, наверное, был бы… Может, они и не сильно собирались меня избить… Меня просто не били никогда одноклассники, поэтому я не и знаю, как это обычно бывает.

Он помолчал, представляя, как его дубасят все ребята из класса, и это не вызвало у него никакого страха, скорее — интерес.

— Может быть, после этого у меня друзья бы появились. Может они хотели подружиться со мной после драки? — мечтательно рассуждал он. — Я подошёл к Серёге и сказал, что он может меня побить, если хочет, и я не буду против, а он мне сказал, чтобы я отвязался. Я сказал, что я никому-никому не расскажу, честное слово! — искренне убеждал он мальчика, как будто тот, молчавший все это время, мог внезапно выразить сомнение.

— Просто он мне так нравится!! Я так бы хотел, чтобы он был моим другом. Он бы и тебе понравился. Мы бы втроём могли бы играть во что-то… здесь или когда ты выздоровеешь.

Мальчик покосился на него и снова лениво отвёл взгляд к стене…

* * *
Иногда Андрей навещал, то, что осталось от Белки. Непонятно почему, но там, на том самом месте ему становилось хорошо и спокойно. Всё в голове как будто уравновешивалось. В груди появлялось какое-то тепло.

Он подолгу смотрел на останки бедной собаки, опираясь спиной о дерево, и в эти минуты как будто переставал быть человеком и становился частью этой полянки со свисающей с дерева в траву почерневшей верёвкой…

* * *
С Колей они «общались» довольно долго, пока он однажды не умер. Нет, Андрей был здесь не при чем — мальчик задохнулся во сне.

После знакомства Андрей ходил к своему другу почти каждый день. Мама мальчика кормила его, а он часами рассказывал Коле о своей жизни, мыслях, даже о самых странных, из-за которых все остальные обычно на него злились.

Колиным родителям это было очень удобно: его нельзя было оставлять одного, поэтому они пользовались Андреем как сиделкой по вечерам, чтобы сходить в гости или прогуляться. Ему ничего особо не надо было делать, только быть рядом с Колей и есть дешёвое печенье, прилипавшее к небу и зубам, которое оставляла им Колина мама.

Иногда он читал ему книги. Андрей хорошо читал, но сам для себя — никогда, сюжеты казались ему слишком неправдоподобными, герои скучными и глупыми как в дурацких мультиках, играющие в какую-то странную игру под названием «догадайся, почему я веду себя именно так».

Мама узнала о Колиной трагедии по телефону:

— Андрей подойди, — странным голосом сказала она.

Он был немного удивлён её тоном, он редко бывал таким «настоящим».

— Твой друг Коля умер.

— Ясно, а можно мне его увидеть мёртвым.

Мама изменилась в лице, и он сразу же осёкся. Он вспомнил, что с другими людьми о смерти ему говорить нельзя. Эта тема табуирована. Можно спрашивать про самолёты или страны, про работу или фильмы — обо всём, что угодно, но, когда начинаешь говорить про смерть, взрослые меняются в голосе и поведении, становятся скупыми на слова, напряжёнными, и их очень легко разозлить.

Однажды, когда в соседнем подъезде отпевали какого-то маленького мальчика, Андрей пробрался через толпу взрослых, заполнивших всю лестничную клетку, пока бородатый священник что-то бубнил в бороду. Протиснулся к самому гробику, в котором лежал маленький белый трупик с сине-белым личиком и головкой, повязанной косынкой. Он показался ему таким завораживающе притягательным, таким волшебным.

Рядом под размеренный басистый голос священника рыдала, опершись на стойку для гроба, заплаканная растрёпанная мать с посеревшим, опухшим лицом, а люди стояли и смотрели вокруг, словно ждали какой-то развязки.

Андрей подошёл к гробику вплотную и захотел взять мальчика на руки, но не успел, под истеричный крик матери и поднявшийся шум у него вырвали это лёгкое тельце, грубо схватили за руку и протащили через всю толпу, прямо из центра комнаты до выхода из подъезда. Вся толпа шипела. Какой-то мужик сбросил его с крыльца так резко, что Андрей чуть не приземлился лицом на обледенелый асфальт…

— Нет, Андрюша, его уже похоронили сегодня утром, — сказала мама, все ещё держа в руках телефонную трубку.

— А, ну тогда ладно.

Он спокойно повернулся и пошёл к себе в комнату. Друга у него больше не было.

* * *
Как-то раз в школе задали сочинение на тему «Мой лучший друг». Каждый должен был написать, кто и почему его лучший друг, а затем на классном часе Надежда Геннадьевна просила авторов лучших сочинений прочитать их вслух перед всем классом.

Андрей запомнил только одно сочинение, Ани Фёдоровой. Она писала, что её лучший друг — папа, и что именно с ним она больше всего любит проводить время, играть рядом с гаражами, пока он копается в своей «шестёрке», ходить в лес или смотреть вместе кино. Все остальные сочинения в его памяти слились в один большой ком непонятного детского лицемерия и клише, где «лучший друг» всегда готов помочь и поддержать.

Ближе к концу урока, в тот самый момент, когда Андрей размышлял о том, что вряд ли его отец мог быть ему другом, учительница неожиданно произнесла его имя. Он даже не сразу понял, чего она от него хочет.

— Андрей, — с наигранным равнодушием произнесла она.

— Что?

— Выходи, читай своё сочинение.

— А, хорошо, — сказал он, всё ещё не до конца понимая, что происходит, но повиновался.

Он давно привык так себя вести со взрослыми. Просто делать, что говорят, и не пытаться понять, что им нужно, а особенно — не задавать странных вопросов, от которых взрослые только злятся и кричат.

В классе повисла пауза. Учителя давно заметили, что, когда они вызывали Андрея к доске, весь класс как будто напрягался, боясь того, что он сейчас скажет. Никогда ничего необычного он не говорил, это было простое изложение материала, зато интонация неприятно напрягала всех вокруг.

Читать написанный им же текст Андрею было довольно сложно, стоя у доски, перед всеми. Это уже была как будто не его тетрадь, а какие-то странные закорючки, которые никак не желали складываться в слова и предложения.

— У меня… У меня… ееее… есть друг. У меня… есть друг.

Он посмотрел на учительницу, будто спрашивал: «Продолжать?». Учительница торопливо кивнула. И он, вглядываясь в свой почерк, начал читать дальше.

— У меня есть друг, еее… его зовут Коля. Он инвалид. Коля мой лучший друг. Мы с ним много разговариваем, но он всегда молчит, только смотрит, но я его все равно понимаю. Мы так разговариваем. Я — словами, а он только глазами. Коля мне очень нравится.

Учительница была не в восторге от этого сочинения, Андрея она считала не только мерзким, но и высокомерным. Она вообще всё, что не было таким же убогим, как она и её протухшая серой озлобленностью жизнь, просто не понимала и не могла объяснить.

Его сочинение чем-то задело её, но она и сама ещё не понимала, чем именно. Какой-то раздражающей странностью. Она дала ему прочитать сочинение перед всем классом, чтобы увидеть реакцию учеников, надеясь при этом, что реакция будет негативной, что дети будут шуметь, отвлекаться, а особенно — смеяться над искренними словами Андрея.

А он продолжал, но уже вполне спокойным ровным голосом, не особо отличавшимся от его повседневной речи: текст звучал вкрадчиво и вполне дружелюбно. Класс внимательно слушал. Наталье Геннадьевне это не нравилось, и она периодически шуршала журналом, максимально громко его открывая и закрывая, чтобы создать шум, но это все почему-то производило обратный эффект — ребята вслушивались ещё внимательнее.

— Когда я прихожу к нему, то сижу возле кровати и рассказываю про ребят в школе, про учёбу, про родителей, о том, что видел по телевизору, на улице. Наверное, ему интересно, ведь он целыми днями лежит в постели и ничего не видит. Только меня и своих родителей. Они говорят, что Колю будут лечить, и вылечат, но я так не думаю. Мне кажется, Колю вылечить невозможно, он очень сильно больной. И если бы я принимал решение, стоит его лечить или нет, я бы не стал лечить. Зачем? Чтобы он пошёл в школу, подружился с другими ребятами и перестал бы дружить со мной? Ведь его новые друзья наверняка запретили бы ему со мной общаться. Тогда у меня снова не было бы лучшего друга.

Мне Коля нравится тем, что он просто лежит и ничего не может делать. Ему не надо придумывать себе занятия или следить за своей речью, целые дни он проводит в кровати. Иногда папа приносит ему телевизор и видик, и тогда мы смотрим американские фильмы. Но недолго, ему нельзя смотреть дольше часа в день, иначе что-то происходит у него с глазами.

Однажды при мне к ним приходила бабушка и крутила над Колей какой-то ножик. Это нужно было для того, чтобы он выздоровел. Я не верю, что он выздоровеет от такого, тем более, что эта бабушка — лгунья, я сразу понял это, как только услышал её голос в коридоре.

Учительница на мгновение замерла, в её памяти вспыхнуло воспоминание из детства: рабочая общага, больной братик, фарс с колдуньей-бабкой, которой отдали последние деньги… Страх, безнадёжность, разочарованные затюканные родители… Но это наваждение она быстро прогнала, начав стирать ногтём какую-то прилипшую к странице журнала грязь.

— Я не хочу, чтобы Коля умирал, по крайней мере до тех пор, пока у меня не появятся новые друзья. Иногда я ему так и говорю: я знаю, что ты можешь умереть в любой момент, но подожди пока, не умирай. И Коля мне глазами говорит, что не умрёт.

Иногда он вдруг может заплакать, я не знаю, из-за чего, когда мы смотрим телевизор или я читаю ему какую-нибудь книгу. Я спрашивал насчёт этого у его мамы, а она ответила, что это из-за того, что ему досталась тяжёлая доля.

В классе стояла гробовая тишина. И если бы Андрей читал своё сочинение другим тоном, не таким бодрым, то половина класса уже, наверное, плакала бы.

Учительница изредка отрывалась от работы и кидала на Андрея презрительно-снисходительные взгляды, а потом поворачивалась и вопросительно смотрела на класс, дескать «посмотрите, чего навыдумывал этот придурок», но никто из учеников не откликался на её немой вопрос. Все были словно загипнотизированы спокойным и вкрадчивым голосом Андрея…

За сочинение он получил три с плюсом. Сначала, проверяя дома тетради, толстуха поставила «четыре» с огромным минусом, но потом воспоминания, которые нахлынули на неё из-за этого сочинения, накрыли её с головой, и она, мстя за это, зачеркнула четвёрку и поставила тройку.

«Вот так, засранец маленький! Вот тебе! Маленькое говно. Тоже мне писатель. Говно маленькое, блять, говно…»

С чувством восстановленной справедливости она закрыла тетрадь, в её серой однокомнатной жизни снова появился некий смысл. Небрежно бросив её в стопку проверенных тетрадей, взяла следующую и попыталась вчитаться в текст, но история с предыдущим сочинением не отпускала её.

«Вот же тварь маленькая», — повторяла она оскорбления, но уже без злобы, а, скорее, от усталости. Истерика прошла. Она снова взяла тетрадь Андрея, мелькнула мысль исправить тройку на четвёрку, но, поняв, что это будет странно выглядеть, решила не рисковать репутацией учителя. Она добавила к тройке плюс, и это примирило её с совестью и с маленьким больным братиком, чей тоненький слабый голос звучал из глубины памяти:

— Надя, поиграй со мной, а, Надь, поиграй со мной, пожалуйста…

Андрей был рад и тройке с плюсом.

* * *
В электричке, ползущей от полустанка до полустанка через вечерние мокрые сумерки пригорода, было мало народу. Несмотря на это, Андрей всегда садился рядом с кем-то, в отличие от большинства пассажиров, соблюдающих «этику пространства», когда нельзя садиться в вагоне или салоне автобуса на одно сидение с кем-то, если есть свободные сидения. Люди сначала напрягались, но, когда видели рядом с собой милого добродушного парня, считали, что он не представляет опасности: пенсионеры отворачивались к окну — вспоминать молодость, а те, кто помоложе, утыкались в телефоны.

Он любил подслушивать разговоры людей. Причём, любые разговоры: болтовню ПТУшников, живущих в маленьких соседних городках, обсуждающих «тёлок» в группе или общаге и показывающих друг другу их фотки со вписок, беседу сына с матерью, рассказывающего о том, кто лучше всех играет на кларнете в музыкальной школе, и даже просто сплетни двух женщин, обсуждающих подруг с работы.

Любил он эти разговоры именно в электричках. В маршрутках или трамваях люди обычно не говорят громко, опасаясь того, что их услышат соседи или коллеги, ездящие этим же маршрутом. Электричка — это место где люди более открыты.

— Сейчас народ такой, знаете, пошёл… Мерзость одна. К кому ни зайдёшь в одноклассниках — то пьяные, то голые… что ж это? — пробурчал какой-то мужичок околопенсионного возраста в дачной одежде.

— Да, раньше люди стыдились. Это важно — иметь стыд. А сейчас всем плевать. Я не то чтобы против, просто совсем ведь без стыда нельзя, — ответил точно такой же персонаж электрички.

И их разговор потёк далее в предсказуемом русле. Андрею вообще был неважен смысл болтовни, ему просто нравилось слушать людей.

* * *
Электричка отъехала, и Андрей оказался в мокрой полутьме. Вверху ещё синело небо, но внизу, под ногами, было ничего не разглядеть.

От небольшого перрона шла узкая тропинка в сторону маленького посёлка, где жили сотрудники железной дороги и бывшие работники закрытого деревообрабатывающего завода, которые получили здесь квартиры. В посёлке поблёскивали фонари, и откуда-то доносился запах дыма.

Но Андрей пошёл в другую сторону — к заброшенному заводу. Здесь редко ходили люди, поэтому дорожка практически заросла травой. Кое-где она выныривала из-под грязного кустарника на пустыре, но потом сразу пряталась обратно.

Примерно километр он шёл до соснового леса. Уже почти стемнело, но он точно знал, куда идти. Он видел след и чувствовал направление. Как будто шёл к самому близкому и дорогому человеку, на котором свет клином сошёлся.

Остановившись он осмотрелся, насколько это было возможно. Прислушался. Тишина… Только редкие капли скудного дождя застучали о козырёк кепки. Он обернулся и напряжённо вгляделся: на пустыре и едва различимом перроне не было ни души. Пошёл дальше.

«Видимо, недавно тут кто-то был… — подумал Андрей, объясняя свою насторожённость. Просто так я не стал бы беспокоиться».

Чутьё его не подводило. Обычно он чувствовал, что рядом никого нет и можно идти спокойно, не оглядываясь. Может быть, где-то неподалёку устраивали днём пикник, иначе он бы не улавливал эти сигналы опасности…

«Надо быть острожным, но не перебарщивать, иначе можно превратиться в параноика… Просто иду дальше, а если что — всегда можно развернуться и пойти обратно…» — так он себя успокаивал, но, тем не менее, принял решение не идти туда сразу, а походить вокруг, будто просто выгулять собаку пришёл…

«Собаку ищу. Гулял здесь с собакой, а она убежала в ту сторону», — прорепетировал он на всякий случай фразу. В кармане лежал скрученный поводок с ошейником, на котором была металлическая табличка с именем «Перлз».

Остановился, глубоко вдохнул, выдохнул, ещё раз прислушался. Вроде все было в порядке. Андрей успокоился, развернулся и пошёл дальше.

Все эти предосторожности были излишними, где-то в глубине души он это знал. Но это была обязательная прелюдия, что-то вроде ритуала. Попытка растянуть во времени предвкушение встречи.

Через пару километров за лесной грядой показался заброшенный завод, он лежал в огромном овраге, напоминающем оставленную метеоритом большую воронку.

Сам завод его не интересовал. Ему нужно было попасть в подстанцию, которая, видимо, по причинам пожарной безопасности была построена в полукилометре от самого завода. Нашёл он её случайно, когда бродил здесь. Тогда он ещё не понимал, зачем здесь гуляет и что именно высматривает.

Верхняя часть подстанции была снесена, а само место завалено деревьями. Заметил он её совершенно случайно.

Люк на полу вёл в двухуровневую подземную секцию. Андрей сначала подумал, что она, скорее всего, затоплена и завалена обрушившимися стенами, но на удивление, пробравшись через люк, он обнаружил, что всё находится в хорошем состоянии.

— Идеально, — прошептал он, получив этот подарок из рук судьбы.

«Завод явно планировал расширяться, раз подстанция такая большая, но, видимо, не понадобилось всё это. Зато мне очень даже понадобится».

Андрей установил железный люк на хорошем крепком замке, который без специальной техники было не взломать. Установил поверх него специальный маскировочный железный лист, который предусмотрительно покрыл землёй, мхом и сорняками. Выглядело это естественно, как будто просто на растрескавшейся плите лежит старый ржавый заросший травой металлический лист. И даже если его кто-то и попробовал бы его отодвинуть, то не смог бы, потому что он фиксировался и отодвигался только в нужную сторону.

Андрей остановился возле люка и отдышался. Ещё раз осмотрелся. Вокруг уже была кромешная тьма. В дождливые дни всегда так: проще ориентироваться на слух по звуку капель, чем пытаться что-то высмотреть.

Он откатил брёвна, надавил на железный лист, чтобы он сошёл с фиксатора и аккуратно сдвинул его в сторону. Открыл электронным ключом замок люка и с трудом поднял его. Снизу дохнуло сыростью и теплом.

«Хорошо, значит, обогрев нормально работает», — сделал вывод он и начал аккуратно спускаться вниз, к своему лучшему другу…

* * *
Андрею нравились похороны. Не смерть, страдание или слёзы людей, конечно, а то, что люди со смертью менялись в лучшую сторону. Становились настоящими. Переставали играть в эту бесконечную и непонятную игру под названием «притворяемся, что общаемся, а на самом деле ждём определённых ответов».

В их микрорайоне хоронили людей, к его сожалению, нечасто. Посёлок был маленький, рабочий, и пенсионеров можно было по пальцам перечесть. Жили тут, в основном, семьи приезжающих на заработки нефтяников. Взрослому населению — не больше пятидесяти. Из-за того, что все семейные, на необорудованных детских площадках наспех построенных дворов всегда копошилось много детей, кроме того, они вечно торчали на стройках, у гаражей, на помойках и даже в лесу. Детей хоронили примерно так же часто, как и взрослых.

Во время похорон Андрей любил наблюдать за выражением лиц. Всё притворство у большинства куда-то исчезало. Он давно уже заметил, что, только испытывая сильные эмоции, люди становятся «настоящими», потом им обычно стыдно, и они думают, что дали слабину. Но у некоторых даже смерть любимого и близкого человека не прошибает эту стену.

Андрей хорошо видел игру. Из-за своего набора психологических синдромов, он со звериной чуткостью, следил за поведением людей, когда был «включён». Замечал мельчайшие жесты, движения, особенности тембра… и т. д. Он видел человека ещё в одном измерении, скрытом от глаз большинства. И то же самое мешало ему играть в эту игру людей, где важно умение понимать не первый смысл, а второй, скрытый. Где важнее сам ритуал, а не смысл и логика. Притворяться, что того, что ты отчётливо видишь, не существует, для него было тяжело, для остальных же — это была норма.

А всякие обычаи или этикет — атрибуты нашего обычного общения, для Андрея были неуловимы с самого детства. По причине наличия каких-то отклонений. Гомеостаз природы, которая, создавая одни блоки, снимает другие. Как будто ещё в младенчестве, в ходе формировании личности он отказался подписывать договор, где обязался всю жизнь подыгрывать людям.

Перерождение людей на похоронах вдохновляло и бодрило Андрея, иногда он начинал ощущать некое подобие сопричастности. Словно они ненадолго пересекались с ним в одном измерении, переставая быть друг для друга призраками, живущими в разных мирах и практически с ним не соприкасающихся.

У Андрея был большой запас жизненной энергии. Другой ребёнок на его месте давно уже попал бы в психушку или сгорел от стресса, в лучшем случае — перешёл бы на домашнее обучение или в коррекционный класс, где на детей всем глубоко наплевать. Но это было не про него. Он не понимал этого мира, но он жадно влёк его.

В прошлые выходные хоронили мужчину из соседнего дома. На красном гробу в кузове ГАЗа стояла черно-белая фотография мужчины под сорок. Человек выглядел так, будто и не собирался умирать никогда.

Андрей как раз помогал маме тащить тяжеленные пакеты с едой из магазина. Как только они свернули за угол, он увидел группу людей в чёрном, стоящих возле грузовика, и замер, как вкопанный.

— Иди, я сейчас принесу, — сказал он, не отворачиваясь от кучки людей.

Мать матюгнулась, уже зная эту странную особенность сына, и пошла дальше.

«У Семёновых сын в консерваторию собирается поступить на отделение балалайки, а этот дурак, блять… Только и знает, что на покойников пялиться. Что за наказание такое?.. Как больной, — думала мать. — Может бросить всё и просто сбежать куда-нибудь, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого долбанутого…»

«Народу мало, человек пятнадцать, но все какие-то разные «друзья-коллеги», а родственников почти нету», — подумал Андрей.

Он снова поднял тяжёлые пакеты, которые врезались в руки готовыми растянуться и порваться ручками, и пошёл в сторону людей. Андрей уже знал, что просто так подходить вплотную, стоять и пялиться нежелательно, начнут суетиться, спрашивать, кто такой, а потом орать станут. А затем ещё долго будут провожать при встрече озлобленным диким взглядом, как будто ты им что-то плохое сделал.

«Надо было просто сделать вид, что ждёшь кого-то, и периодически поглядывать по сторонам, вроде как выискиваешь конкретного человека.

То есть, люди не против того, чтобы ты видел, они против того, чтобы ты смотрел и своим смотрением не подчёркивал театральности и условности похорон. Чтобы ты не стоял напротив них, пялясь на их горе и слезы, пожёвывая при этом жвачку», — такие размышления крутились в его голове.

Андрей знал, что лучше сейчас сделать все по правилам, чтобы не давать им возможности злиться. Он медленно подошёл к крыльцу своего дома, поставил пакеты на землю, повернувшись лицом к двери и боком к процессии, так создавалось впечатление, что он действительно ждёт кого-то, и может спокойно, озираясь по сторонам, рассматривать все происходящее у соседнего подъезда.

Пришедшие на похороны выглядели задумчивыми и услужливыми. Весь их вид говорил об одном: «Да, вот так вот бывает». Одни действительно переживали смерть этого человека, другие копировали тех, кто переживал, перенимали общую тональность скорби, а третьи — были напуганы самим фактом смерти. Ведь если человек смертен — значит, каждый из них, стоящих сейчас у гроба, тоже, получается, смертен. На последних Андрею было смешнее всего смотреть. Они вроде как и отвлекались периодически на какие-то разговоры, но как только натыкались взглядом на этот проклятый ящик, заметно бледнея, хмурили брови и замолкали. Эти обычно начинали прощаться ещё до кладбища, извиняясь, что не смогут присутствовать на поминках, потому что заболела дочка или что-то ещё серьёзнее. Они даже не пытались притворяться.

Были и такие, которые, как и Андрей, на похоронах чувствовали себя гораздо комфортнее, чем в обычной жизни. Это такие любители катастроф. Им комфортно, когда случается беда или трагедия какая-нибудь.

Попадались и такие, кому на самом деле просто на все наплевать, на похоронах они сразу же натягивают маску трагического поддакивания, да так и ходят, как будто повторяя всем своим видом: «Дааа, ужас-ужас…». А сами, отойдя в сторонку, ржут над чем-нибудь или спокойно обсуждают вчерашнюю комедию «после новостей» по ОРТ.

Андрей любил стоять и подолгу смотреть на такие сборища, а когда процессия трогалась, обегал её задними дворами соседних домов, чтобы снова глянуть в лица друзей и родственников покойника, бредущих следом за гробом.

* * *
Андрей аккуратно, словно пума в ночных джунглях, с горящими глазами спустился по лестнице вниз. Прислушался. На мгновение перестал быть собой и слился с этим влажным тёплым воздухом, пахнущим бетоном и песком.

Когда он так глубоко «погружался», то чувствовал звук тишины. Он как будто растворялся в этом месте.

«Никого», — успокоился он и аккуратно двинулся дальше.

В абсолютной тьме точным движением он нащупал рубильник и включил его. Загорелись и еле слышно загудели лампы, установленные на уровне его поясницы. Размести он их наверху, на потолке, свет сильно раздражал бы его.

Стены были грубо зашпаклёваны и покрыты какой-то белёсой эмалью, которая, даже будучи ещё в банке, выглядела грязно, а уж на подвальной стене создавала ощущение сильнейшего неуюта, словно это стены специально были выкрашены под цвет боли, которой был насыщен подвальный воздух.

Как только загорелся свет, откуда-то из соседнего помещения послышался сначала то ли свист, то ли бульканье, а затем — еле слышный стон. Существо, издававшее его, не звало на помощь, не просило пощады, это был просто стон, желавший быть услышанным. Стон, который не хотел снова раствориться в безумии чёрной пустоты, оставшись с самим собою наедине.

— Кххх… Кхххх… Это… это ты? — произнёс сиплый и дрожащий голос.

«Он жив. Он по-прежнему жив. Мой друг по-прежнему со мной. Как же это замечательно. Как замечательно… Он здесь. Мой друг».

— Да, это я, — с облегчением ответил он.

Андрей двинулся из маленького помещения в соседнее, большее по размерам. Там стояли шкафы, большой промышленный холодильник, стол. Инструменты на стенде, отвёртки, дрель, мотки проводов. В соседнем углу виднелся стол, заваленный медицинскими книгами и справочниками. Справа от стола располагались полки с различным медицинским оборудованием, отсосы, скальпели в металлической тарелке, смотанные пластиковые трубки, бинты в пластиковой коробке. Слева — в стеклянном шкафу лежали медицинские препараты на нескольких полочках, ампулы и пузырьки разной величины, упакованные шприцы и иглы.

— Акххх… Акххх… Акххх… — снова донёсся хрип из комнаты.

Андрей не торопился, наслаждаясь предчувствием скорой встречи с другом. Он открыл электрический щиток и тщательно осмотрел его на предмет влаги или попавших туда насекомых, затем закрыл, потёр руки и вошёл в комнату, в которой слышалось чьё-то хриплое и тяжёлое дыхание…

* * *
Выпал первый снег. Коля умер. Белку запорошило снегом, и тревожить её не хотелось. Все снова казалось бессмысленным, пустым и безжизненным.

Родители постоянно ругали, презирали и избегали его. Как будто они ему не родные люди, а Андрей достался им в наказание, и они об этом знают, но ему говорить нельзя, поэтому просто живут вместе с ним и давятся от злости каждый раз, когда его видят.

Это не расстраивало Андрея, а, скорее, давало пищу для размышлений. С возрастом он научился понимать многие человеческие чувства: злость, радость, обиду. И даже стал понимать причину этих чувств, но в чем именно была причина невероятной озлобленности родителей на него, он так и не понял.

Андрей любил подслушивать разговоры чужих родителей с детьми. Чем именно они его привлекали — он не мог сформулировать. Может быть, его завораживали тёплые, человеческие интонации, каких он никогда не знал.

У него были даже свои любимые пары. Например, Аня и её мама, высокая темноволосая женщина. Эти ему нравились больше всего. Мама всю дорогу без умолку расспрашивала дочь обо всем, что произошло за день. Что Ане понравилось, что нет? Что запомнилось? Удивляло то, что она не спрашивала об оценках, не поучала её, как любят делать это взрослые, а просто спокойно с ней болтала. Как правило, Андрей шёл за ними почти до самого дома.

— У тебя такая хорошая мама, — сказал Андрей, как-то раз оказавшись рядом с Аней в очереди перед столовой.

— Что? — насторожилась девочка.

— Она… очень хорошая. Я бы хотел, чтобы твоя мама была моей. Я вчера весь вечер представлял это, — затараторил он, приняв её насторожённость за интерес и разрешение пооткровенничать. — Было бы замечательно, если бы мы втроём, держась за руки, шли домой и болтали бы.

— Я тебя видела, — так же напряжённо ответила она. — Мама говорит, что ты странный чудик, — отрезала она и отвернулась к подружке.

— А это плохо или хорошо? — поинтересовался Андрей.

— Да отстань ты уже, придурок, — не поворачиваясь, сквозь зубы процедила девочка.

Три её подружки, стоявшие рядом, смерили его взглядом, и он понял, что разговор окончен. Когда люди так смотрят, нужно уходить.

«Как, наверное, ей хорошо с такой мамой», — подумал он.

* * *
Он перешёл в следующее помещение, самое большое. На его слабо освещённых стенах были расположены едва различимые полки с медицинским оборудованием.

На бетонном полу, прямо в центре помещения на освещённом участке стояла больничная койка. На её ножках, заканчивающихся колёсиками, из-под свисающей простыни виднелись регуляторы высоты.

Койка была завешена полиэтиленовой плёнкой, которая отделяла свет от темноты. Она тянулась почти до самого потолка, казалось, будто посреди тьмы возвышается монолит из света.

Внутри этого кокона лежал человек. У человека не было рук и ног. Там, где должны были быть локти и колени находились толстые повязки из бинтов с кровоподтёками. Откуда-то из темноты тянулись и входили в тело несколько трубок, зафиксированных на коже пластырями и тампонами. Если прислушаться, то в тишине можно было бы расслышать гул нескольких аппаратов жизнеобеспечения.

Справа висела опустевшая капельница, от которой спускалась к руке трубочка, заканчивающаяся иглой со следами крови, она болталась на лейкопластыре, лишь одним краем цепляющимся за бело-жёлтую сухую кожу человека.

Уставшими глазами человек смотрел в потолок, потрескавшиеся губы что-то шептали, иногда переходя на горловой еле слышимый сдавленный хрип.

Андрей огляделся. Спокойно прошёл мимо своего лучшего друга и присел за его изголовьем на корточки, открыл едва различимую в темноте дверцу шкафчика, из которого тянулись трубочки, и посмотрел на дисплеи работающих аппаратов.

«Тут вроде всё хорошо. Так, а тут… и тут тоже вроде все хорошо. Лааадно».

Он поднялся и на какое-то время замер. Он всегда волновался перед встречей с другом.

«А вдруг… вдруг пропадёт это чувство. Ощущение дружбы. Вдруг что-то случится… Нет. Нет. Всё в порядке. Вечно я выдумываю что-нибудь. Лишь бы накрутить себя. Как же я соскучился по нему!»

Андрей окинул взглядом размытый силуэт, проглядывающий через шторку. Аккуратно отодвинул её, глядя на человека. Тот медленно перевёл взгляд с потолка или, правильнее сказать, с пустоты, в которую вглядывался, на гостя.

— Ну что, как ты здесь? — участливо и нежно улыбаясь, спросил он.

За отодвинутой шторкой оказался маленький, низко опущенный фортепианный вращающийся стул. Андрей сел на него.

— Акххх… Акхх… Аааа… Убей меня, пожалуйста, — справившись с хрипом, проговорил молодой человек лет двадцати пяти, коротко стриженный, с бледно-жёлтой кожей и осунувшимся лицом с ввалившимися глазами.

— Как же я убью тебя, ты ведь мой друг. Если я тебя убью, то у меня не будет друга, — ласково проговорил Андрей.

— Акххх… акхх… Убей меня, пожалуйста.

Человек повторял эти слова так монотонно, будто это были не выстраданные мысли, а текст, который он читал без выражения. Как плохой актёр, у которого интонации не совпадали со смыслом того, что он говорит.

— Давай больше не будем об этом, — примирительно предложил Андрей.

— Пожалуйста, убей меня, прошу тебя, убей меня, очень тебя прошу… — возбуждённо затараторил, как ошпаренный, лежащий на койке человек.

— Хватит, — слегка повысил голос Андрей. — Я не хочу ссориться.

Тот ничего не ответил, но начал дышать ровнее и перевёл взгляд с Андрея обратно в пустоту.

Андрей ощутил неприятный, сладковатый запах, висевший в воздухе, несмотря на хорошо работающую вентиляцию.

— Ну ладно, — он решил перевести тему, — я на днях познакомился с девушкой. Познакомился эм… через приложение, но ты не думай, она не какая-то там… Она очень хорошая, мне постоянно кажется, что я её не достоин. Так, наверное, каждый парень, увлечённый девушкой, думает, — он с улыбкой посмотрел на безразлично уставившегося в потолок человека.

— Она недавно рассталась с парнем, и ей теперь грустно одной. А подруг у неё почти нет. Есть знакомые с работы и учёбы, но с ними она не очень близка.

Он достал из кармана жилета мобильник, порылся в нём немного и, найдя нужное фото, повернул его экраном к лицу лежащего.

— Вот смотри, это она.

Тот не реагировал.

— Пожалуйста, посмотри на фото, — повелительным тоном повторил Андрей.

Тот повернулся лицом по направлению к телефону, выдержал нужную паузу, чтобы её можно было засчитать за просмотр, и снова отвернулся. На экране, режущем глаза ярким светом, он увидел лишь размытый силуэт. С каждым днём его зрение становилось хуже.

— Ну как тебе она? — с поспешностью спросил Андрей.

— Красивая, — коротко и сухо ответил человек в постели.

— Я не тороплюсь. Для меня это не так важно. Для меня важнее, чтобы у нас возникла настоящая связь, понимаешь? Как у нас с тобой. Это важнее, чем просто залезть к ней в трусы. Я, конечно, хочу этого тоже, но… но не то, чтобы очень.

Он задумался.

— Говорим мы, в основном, о фильмах. Но у неё такой, обычный вкус. Всё, что популярно, то и смотрит. Режиссёров не знает, зато подписана на инстаграм некоторых актрис. Женщины, да? — он усмехнулся, ожидая поддержки.

— Да, — сухо простонал в ответ его друг.

— Вот… я с девушками не особо. То есть я нормальный, но я как бы… ну не знаю… Мне и одному хорошо, в общем. Понимаешь?

— Да, — точно также равнодушно повторил он.

— Но я хочу семью… Хочу, чтобы у меня были дети. Мне нравятся семьи. И я только недавно подумал, что тоже мог бы иметь семью. Как-то раньше не задумывался. Мне кажется, на меня положительно влияет общение с тобой. Психотерапевты говорят, что общаться иногда нужно, даже если не хочется, потому что общение позволяет понять нам многое о нас самих, чего мы в одиночестве не можем понять, потому что мы — социальные животные.

Ответа не последовало.

— Ты согласен? — спросил Андрей.

— А… что? — словно очнулся парень.

Андрей спокойно и сосредоточенно смотрел на него несколько секунд.

— Да, да… просто… я… — засуетился тот.

— Пожалуйста, слушай меня внимательно, — доброжелательно, но нравоучительно попросил Андрей.

— Да, да, конечно, — с едва уловимым облегчением ответил тот, почувствовав, что буря миновала.

Сегодня он был в хорошем настроении. Но так бывало далеко не всегда.

* * *
С самого детства взрослые, живущие с Андреем в одном подъезде, практически не здоровались с ним. Он же всегда и всем вежливо говорил: «Здравствуйте».

Даже услышав это его «здравствуйте», они спокойно проходили мимо, не обращая никакого внимания на мальчишку. Если же Андрей шёл с родителями, то они притворно вежливо отвечали «Здравствуйте», как будто передразнивали его.

Родители давно привыкли к тому, что посторонние взрослые Андрея не любят, а дети, как правило, сторонятся. Они не могли это объяснить, но им и самим он особо не нравился.

Им казалось, что он постоянно лезет на рожон: намеренно злит их и задаёт неприятные вопросы. Сидит целый день, бездельничает и выдумывает, как бы спросить что-нибудь этакое, чтобы вывести из себя замученных работой родителей.

«Скотина, дрянь маленькая», — мысленно повторяла мать после очередной порции провоцирующих вопросов.

Отца больше всего злили не столько вопросы, сколько скрытое в вопросах мнение, отличное от его, на любую тему, будь то новости или погода. В таких случаях он сразу же начинал визжать. Если же Андрей или мать позволяли себе не просто усомниться, а сделать это «на людях», то это обычно заканчивалось серьёзными разборками дома, сопровождавшимися пафосными монологами. На людях он боялся распускать хвост.

Андрей искренне желал бы иметь нормальные отношения с родителями, но с подобными людьми и обычному-то ребёнку было бы тяжело, а такому странному — и подавно.

Ему казалось, что их отношение к нему больше похоже на отношения старшего брата и сестры с младшим. Они были какими-то небрежно холодными. То есть, в общем, особого зла не было, но могли надавать подзатыльников или наорать без особой причины, срывая свою злость из-за того, что семья, которую они создали, не получилась нормальной.

Андрей догадывался, что причина их постоянного недовольства не то, чтобы конкретно в нём, но он вроде как её символ. Он и сам иногда думал, что лучше бы у них родился не он, а какой-нибудь другой мальчик, который устраивал бы их. Да и вообще, несмотря на злобу и безразличие, которые родители испытывали к нему, ему было их искренне жаль.

Он думал об этом спокойно, даже не расстраиваясь. У обычных подростков такие размышления иногда приводят к суицидальным мыслям. Андрею же мир, в котором он жил, был настолько интересен, что ничего подобного ему никогда не приходило в голову.

И до случая с Белкой он знал, что его мир, наполненный звенящим волшебством, не даст ему покоя, будет будоражить, а после своего «посвящения» маленький монстр почувствовал себя частью этого «волшебства».

Андрей уже чувствовал себя не сыном своих нелюбящих родителей, а, скорее, сыном этого загадочного мира…

* * *
Подъезд, в котором находилась их квартира, был небольшим, всего на десять квартир, и новые жильцы переезжали сюда редко.

Но если они появлялись, то первое время здоровались с Андреем, но потом, как и все остальные, переставали. Так было со всеми новыми жильцами, кроме одного.

Однажды, в конце ноября Андрей обратил внимание на мужчину, открывающего дверь в соседнюю квартиру. Лет под сорок, в невероятно элегантном бежевом плаще, края которого были испачканы грязью, хотя он только и успел, что дойти от машины до подъезда.

Под плащом виднелись чёрный пиджак и белая рубашка. От мужчины пахло чем-то очень приятным.

Андрею был очень заинтригован. Встретить таких франтов в этой глуши было большой редкостью. Местные иногда конечно надевали что-то похожее на плащ или пиджак, к слову, на первое мая или на важное мероприятие, но смотрелось это всегда убого. Этот же выглядел так, будто его одевали модельеры.

Он был невысокого роста, с папу Андрея, гладко выбритый, волосы зачёсаны набок.

Пока мужчина разбирался, каким ключом открывать один из двух замков, заметил стоящего в дверях и пялящегося на него из-за косяка двери Андрея. И несколько секунд, пока тот пытался провернуть застрявший ключ в замочной скважине, улыбаясь, смотрел на него.

— Здорова! — дружелюбно произнёс он, слегка напрягаясь, чтобы вытащить ключ.

— Здравствуйте.

— Соседями значит будем?

Даже манера речи была у него необычной, как у ведущих из телевизора.

Как оказалось, это был столичный инженер, приехавший в длительную командировку устанавливать здесь норвежское нефтедобывающее оборудование.

Вместо обещанного ему двухэтажного особняка с сауной на окраине посёлка, недалеко от соснового бора, он получил однокомнатную квартиру в рабочем районе. В том особняке то ли прорвало трубу, то ли случился пожар, — в общем, все пошло не по плану.

Он, наверное, уже представлял себе, как будет выходить распаренный в своём уютном махровом халате на веранду и, слушая шум сосен в синеве таёжной ночи, покуривать сигару перед сном. Вместо всего этого — дурацкая однушка в этом убогом месте. «Не такое уж гетто, конечно, как некоторые районы Москвы, здесь поменьше всяких помоек, шпаны и грязи, но всё это далеко от того, что я себе представлял… Ладно», — размышлял он.

* * *
Андрей закрыл люк и услышал, как сработал электронный замок. Шёл небольшой дождь. Он дёрнул его несколько раз для верности. Вряд ли сюда кто-то мог проникнуть или даже напороться случайно на это место, но ему нравилось чувствовать свою власть хотя бы в пределах этого маленького участка земли.

Здесь решал он, кто и как будет жить, а кто нет. Это возбуждало его, не сексуально, конечно, а как будто ветер вдохновения охватывал его при мысли о власти, поэтому он и обустраивал всё так, как ему нравилось. Замок нужен был даже не для безопасности, а как символ отделения этого места от остального мира. Некой границей.

Андрей осмотрелся. Вокруг была кромешная тьма. Шумели мокрые листья, редкие капли стучали о землю, и больше ничего. Он тут один. А там, рядом, под землёй — его сокровище, его друг. Лучший друг.

«Друга надо беречь», — подумал он.

Электричка подъехала почти сразу, на перроне помимо него были только двое пенсионеров. Судя по интонациям, они говорили о каких-то своих стариковских проблемах. Не прерывая болтовни, они вскарабкались в подошедшую электричку. Андрей зашёл в этот же вагон, но с другого конца, сел не рядом с ними, как ему хотелось, а на соседнее сидение. Было бы совсем уж странно в совершенно пустом вагоне плюхнуться рядом со старичками.

* * *
Девушка, сидя в кабинете психотерапевта, растерянным, опустошённым взглядом смотрела куда-то в угол комнаты, как будто искала там что-то важное.

— Думала, что смогу это пережить. Ну, или просто смогу жить, но каждый раз, когда звонит телефон или кто-то стучится в дверь, вижу новое сообщение или письмо, то у меня начинают трястись руки и переворачивается всё внутри от ощущения, что вот-вот мне скажут, что он жив… И всё вернётся на свои места, и мы просто будем жить дальше. А остальное окажется мерзким кошмаром… Что, если… Хотя я знаю, что это бред. — она неожиданно завыла, уткнувшись в ладони.

— Бывают у Вас моменты, когда эта боль отступает? — спокойно спросил психотерапевт, прервав громкий плач девушки.

Она сразу же стихла, а потом и вовсе успокоилась.

— Легче? — переспросила она, не понимая вопроса.

— Я знаю, что Вам тяжело. Представить, насколько тяжело, я смогу только тогда, когда, упаси боже, переживу что-то подобное. И я не знаю, выдержу ли такое испытание, — искренне признался он, откинув руку в жесте, показывающем что он «открыт». — Но Вы держитесь. И Максим бы хотел, чтобы Вы держались, а потом жили дальше. Так? — спросил он.

— Да. Да, наверное, — растерянно ответила она.

— Вам больно, но бывают ли моменты, когда чуть-чуть становится легче? — осторожно спросил он.

— Я… это… — не смогла договорить она.

— Да, это цинично звучит, очень цинично. Я знаю, — он сделал паузу, — но я повторю свой вопрос: бывают ли моменты, когда вам хотя бы чуть-чуть легче, чем обычно?

Она скользнула взглядом по ковру, как будто искала в его тёмных узорах ответ, которого у неё не было.

— Я иногда засыпаю, когда плачу. Отключаюсь, просматривая какие-нибудь комедийные сериалы, потому что, если сидеть в тишине, то жутко и страшно становится и хочется кричать… — еле заметно замотала она головой, словно показывая, как именно ей хочется кричать, — вещи странными становятся…

— Понимаю. И что происходит, когда вы засыпаете? — подтолкнул он её к ответу, не давая уйти в воспоминания.

— Я просыпаюсь… — девушка как загипнотизированная сосредоточенно смотрела в одну точку, — и вроде… мне как-то легче. Даже нет, не легче, а легко, — она заметно оживилась, — да, мне какое-то время как будто легко. Я всё помню, помню, что человек, которого я люблю больше жизни, пропал несколько месяцев назад, помню, что я медленно умираю, всё это помню…

— Но? — вставил он.

— Но… Всё это как будто не мучает меня.

— Как долго? — спросил психотерапевт, кивая головой.

— Что? — она будто очнулась.

— Как долго длится это ощущение лёгкости? — сосредоточенно уточнил он.

— Ну… может, минуту, пару минут… — ответила она.

— А потом?

— А потом снова как будто начинает наваливаться тяжесть эта. И опять все плохо. И время как будто снова останавливается. Как будто обезболивающее перестаёт действовать. Я обычно встаю и принимаю душ, пока не станет невыносимо жарко. Потом сушу волосы. Потом снова ложусь, включаю какой-нибудь ситком… и до отупения смотрю. — Её опухшие глаза опять опустились куда-то вниз. — Обычно не слежу за сюжетом, просто пялюсь на экран и всё, а иногда мне кажется, что картинки на экране вообще не совпадают со звуком, и что это текст из совершенно другого видео…

— Ясно. Как часто за ночь бывают эти … «облегчения»? — снова вернул её психотерапевт к тому месту, которое интересовало его больше всего.

— Ну… один раз, — она посмотрела на психотерапевта, — может два, не больше.

— Ясно. В этом направлении мы и будем двигаться, — подытожил он, записав что-то себе в блокнот.

* * *
Когда Коля был ещё жив, его родители часто ругались. Разругавшись, отец уходил из дома, мать тоже хотела бы уйти, но не могла оставить ребёнка-инвалида одного, поэтому звонила Андрею и, едва сдерживая рыдания, просила его срочно прийти и посидеть с другом.

— Они думают, что Коля умрёт, и специально ругаются, чтобы он не думал, что его смерть станет облегчением для них, — подметая пол в коридоре, прокомментировал Андрей разговор своих родителей на эту тему.

— Да что ты такое опять говоришь, а? Подметай, давай, — брезгливо огрызнулся отец.

— Ладно, — ответил Андрей, продолжая сметать старым веником прилипшие к замызганному ковролину нитки.

— Никогда не лезь в разговоры взрослых, сколько раз тебе говорили! — вставила своё слово мать.

Андрей промолчал.


— У нас в школе устроили «любовь с первого взгляда», — начал Андрей диалог ни с того ни с сего, как и было принято у них с Колей, — это как бы чаепитие вечером, после уроков, но там все садятся друг против друга и выбирают, а те, у кого сложится пара, переходят в следующий тур. И потом выбирают главную пару, и им достаётся подарок.

Коля лежал неподвижно, глядя перед собой. Посторонний человек не понял бы, слушает он или нет, но Андрей отлично знал, или, скорее, чувствовал, что Коля его слушает.

Иногда он засыпал с открытыми глазами, наверное, из-за мощных лекарств. К сожалению, в последнее время такое происходило всё чаще. Мальчик слабел день ото дня. Иногда Андрей, подождав немного, не проснётся ли его друг, облокачивался локтями на подоконник и пялился в окно на прохожих, шедших мимо и несущих с собой целый мир со своими событиями, трагедиями и поворотами. Эта мысль не давала покоя Андрею. В каждом прохожем он видел начало его истории, словно листал первые страницы толстенного романа об этом человеке. Дальше первых страниц особо не «читалось», но и этого хватало, чтобы набраться впечатлений.

Минут через двадцать или тридцать Коля приходил в себя. Андрей буквально кожей чувствовал момент его пробуждения, когда он ещё даже не шевелился.

Андрей отошёл от окна и продолжил свой рассказ, сев перед другом:

— На бумажке надо было написать имя девочки, и если она тоже напишет твоё, то у вас сложится пара, я такое по телевизору видел. Мне очень нравилась Аня, и я написал её имя. Потом все бумажки сложили в корзинку и, пока Надежда Геннадьевна читала и складывала их, играла музыка, а мы пили чай. Потом начали объявлять пары — Юра с Катей, Серёжа с Верой, а потом называют меня и Аню. Я так удивился, честное слово! Представляешь, как я обрадовался!

Коля перевёл взгляд на него.

— И все тоже удивились, стали разглядывать её в упор, кто-то стал смеяться… А она вдруг заплакала, закричала, что она выбирала не меня, а Андрея Вдовиченко. Это другой Андрей, который тоже учится в моём классе. Потом она выскочила из класса, а её подружка пошла за ней, успокаивать… — с сочувствием произнёс он, переживая за расстроенную девочку.

Андрей немного помолчал, чувствуя жалость к бедной Ане. Ему нравилось, что она плакала из-за него, это казалось трогательным.

— После этого она сказала, чтобы я больше никогда не ходил за ней и её мамой. И теперь я жду, когда они отойдут подальше, и тогда только иду следом, мне все равно в ту сторону. Иногда мне кажется, что я различаю их следы на снегу… Большие — её мамы, которые поменьше — её. Я иду по ним. И представляю, что я сын её красивой мамы, Аня — моя сестра, и мы вместе дружно идём домой. Потом кушаем и вместе делаем уроки. Я помогаю Ане, а она — мне.

Андрей мечтательно посмотрел в окно, как будто где-то там, за окном в дупле промёрзшего ствола осины заперты все эти мечты.

— А потом приходит папа, мы радостно встречаем его и… обнимаем, спрашиваем, как прошёл день… помогаем ему раздеться, и вместе…

Андрей запнулся, ему явно не хватало знаний о счастливой семье, и он судорожно пытался комбинировать обрывки информации из разных источников: фильмов, личных наблюдений, того, что слышал за стенкой у соседей…

— Потом вместе ужинаем, папа рассказывает новости. Потом… ммм… не знаю.

Коля ждал продолжения, пока тот мечтательно глядел в окно.

— …Потом вместе смотрим фильм и идём спать. Мы с Аней — в свою комнату, а папа с мамой Верой — в другую. И мы слышим, как они там занимаются сексом. А мы с Аней лежим в комнате, не спим и смотрим друг на друга долго-долго, до самого утра.

Андрей замолчал в очередной раз, глядя на улицу, уже покрытую вечерними зимними сумерками.

Коля отвёл взгляд обратно к стене.

— Мы бы попросили Надежду Геннадьевну посадить нас вместе, раз мы брат и сестра. Наверное, она бы разрешила. И Аня не была бы против, она бы любила меня, ведь у нас одни мама с папой. Это было бы так классно! И она не говорила бы мне: «Отойди от меня», когда я подхожу к ней на перемене.

На лице у Андрея отразилось какое-то сомнение.

— Мне кажется, она не сама меня не любит, просто видит, что меня не любят все остальные, и делает так же. А на самом деле, она хорошая и добрая, я это знаю.

— Перед восьмым марта, — продолжал он, — я попросил учительницу, чтобы именно я дарил подарок Ане, и она разрешила. Я подарил ей книгу, о которой она однажды говорила с мамой. Она была дорогая, и я потратил на неё почти все скопленные деньги. И когда 8 марта я подарил ей эту книгу, она при всех выбросила её в мусорную корзину, стоявшую возле классной двери.

Он рассказывал это без тени смущения или обиды, как будто это было какое-то простое и будничное событие, как новая тема на уроке.

— Надежда Геннадьевна сказала ей, что так делать нехорошо, и чтобы она немедленно достала книгу из мусорки, а Аня ответила, что не будет этого делать и начала плакать. Тогда я сам встал и вытащил её. Теперь она у меня, и я представляю, что это Аня мне её подарила. Хотя она предназначена для девочек, и мне её читать неинтересно…

На его лице была смесь гордости и радости, как будто девочка, которая его презирает, и правда, сделала ему хороший подарок.

* * *
Нового соседа звали Олег.

Андрей разговорился с ним, когда тот курил в подъезде. В квартире была сломана форточка, а за окном было слишком холодно, чтобы открывать его. Он стряхивал пепел от сигареты в баночку из-под импортных сосисок.

Волосы у него были уложены так же красиво, как когда Андрей его увидел первый раз, но теперь был сильный контраст этой элегантной причёски с модным белым спортивным костюмом и сланцами. Он был похож на артиста, который между выступлениями курит, отдыхая в гримёрке.

Зайдя в подъезд, Андрей замер на месте, настолько необычно было видеть такого человека на этой грязной промёрзшей лестничной клетке, где пахло пылью и грязным бетоном.

— Здорова, сосед, — прищурив глаза, поздоровался он.

— Здравствуйте, — ответил Андрей, рассматривая диковинного гостя сверху донизу.

— Ну что, как там на улице?

— Ну… нормально.

Андрей не понял, что именно имеет в виду этот человек, он не очень-то привык к светским разговорам. Голос у него был приятный — уверенный и бодрый, уходить не хотелось. Остаться бы и поболтать с ним, но он совершенно не знал о чем, поэтому несколько секунд просто стоял перед ним молча.

— Ты в Сегу играешь? — спросил мужчина и затянулся.

Андрей в первый раз услышал, чтобы взрослый человек так легко и правильно произнёс название видео-приставки. Да ещё к тому же так буднично. Как будто он сам был ребёнком и разговаривал с ним на равных. Не спрашивал об оценках или о том, кем он хочет стать, так, как большинство взрослых обычно демонстрируют свой фальшивый интерес к чужому ребёнку.

— Нет, — начал оправдываться Андрей, — у меня Денди… А Сегу, может быть, подарят когда-нибудь. Хотя вряд ли. Может, сам накоплю на неё денег…

— Ясно, у меня и Денди тоже есть. Обменяемся картриджами? — сказал он, туша бычок.

— Давайте, обрадовался Андрей. Сейчас! — сказал и, развернувшись, ринулся к своей двери.

В приставку он давно не играл. Ему особо не разрешали. Мама говорила, что кинескоп может сесть, но Андрей отчётливо понимал, что она просто не хотела, чтобы он получал удовольствие от жизни. Если все в семье мучаются и ненавидят свою жизнь, то и он, видимо, должен был соответствовать им.

Как только он чему-то начинал радоваться, будь то мультики или кино, кто-то из родителей обязательно срывался на нём. Он получал оскорбления или удары по голове.

В семье было заведено негласное правило: жизнь — это работа, тяжёлая, скучная, тоскливая работа, а Андрей, хоть и был довольно странным, но был ребёнком, и иногда забывал об этом.

Он вошёл в квартиру, сняв в коридоре только обувь, прошёл в комнату и, открыв тумбочку под телевизором, вытащил картонную коробку с игровой приставкой, обмотанной проводами. Отодвинул её в сторону и достал снизу стопку картриджей.

— Вот держите! — он протянул картриджи соседу.

Тот уже курил вторую сигарету.

— Ого! Все на все? Сейчас вынесу тебе свои.

— Ну… я. Я не играю почти. Мама не разрешает. Потому что я могу телевизор испортить, — рассудительно пояснил Андрей.

— Ясно, ну я тогда тебе все равно свои дам, я уже во всё переиграл, пусть у тебя будут, ага?

— Ладно, — ещё не поняв смысла этих слов, ответил Андрей.

Мужчина аккуратно затушил о внутреннюю стенку баночки окурок, поставил её к своей двери и зашёл в квартиру, оставив дверь открытой. Андрей заглянул. В квартире пахло новой бытовой техникой и ещё чем-то вкусным, какой-то выпечкой. В коридоре стояла большая коробка от японского телевизора с торчащими из неё пенопластовыми подкладками и пупырчатым полиэтиленом. На вешалке висел тот самый плащ, только уже чистый, и совершенно новый пуховик со складками от упаковки. На полу лежали стопки каких-то документов, журналов, несколько книг инженерной тематики. На тумбочке — связка запакованных шприцев, перетянутая резинкой. Рядом несколько красивых упаковок с надписями на немецком языке. Андрей сразу почувствовал еле уловимую примесь «медицинского» запаха, как на аптечном складе.

Через несколько минут сосед появился в дверях, неся коробку из-под обуви, на треть заполненную картриджами.

— Вот, держи, — протянул он её горделиво, словно ребёнок, гордо демонстрирующий свои игрушки.

Дома Андрей сел с коробкой в кресло и, держа её на коленях, начал внимательно разглядывать картриджи. Они необычно пахли. Одеколоном необычного соседа и ещё чем-то… чем-то другим… То ли запахом вкусной еды, то ли запахом дорогого шампуня… В квартире, где все пропиталось холодом, равнодушием и скукой, эти запахи были не к месту.

Чёрный плащ, Робокоп, Черепахи-нинзя, Марио… Почти все картриджи аккуратно лежали в своих коробочках с какими-то фирменными наклейками, которые Андрей видел до этого только по телевизору.

* * *
Люк захлопнулся.

Дальше предстоит просто лежать и ждать его очередного визита. Когда он приходил к нему и разговаривал, галлюцинаций не было, но потом, когда тьма и тишина снова обволакивали его, они возвращались. Мерзкие, тягучие, бесконечные. И им не было предела и границ.

Он забывал, кто и он и откуда. Казалось, он здесь родился и жил всегда. Всегда был этот запах сырого бетона и песка, всегда была эта постоянная боль, пронзавшая остатки тела, которое всегда было таким. Таким обезображенным… Таким нелепым… Таким мерзким… Ходившим под себя, не сдвигаясь с места в какую-то трубку.

«Неужели всегда? Нет, не всегда же… Раньше ведь было… что-то было… что-то светлое, радостное. Было что-то такое, когда он ещё не испытывал постоянной боли.

— Разве было?

— Да, было, — услышал он голос откуда-то издалека.

— Что… что было-то? — спросил он, не узнавая своего голоса.

— Была она, были её тёплые радостные объятия… — спокойно и тихо ответил чей-то голос, показавшийся знакомым.

Человек сидел на полу, еле-еле различимый в темноте, опустив голову на руки. Он так долго, всё это бесконечно тянущееся время, помогал ему вспоминать о том, что было когда-то раньше, что уже очень устал. Устал повторять одно и то же. Ему очень хотелось уйти. Встать и уйти.

— Было солнце. Был ветер на улице. Был запах её волос. Был её смех. Была еда, — сдержанно и устало перечислял голос.

— Что… что это? Когда это было? — шептал он, потому ничего из этого вспомнить не мог.

— Это было. Вкус еды. Вкус картофельного пюре с укропом и сливочным маслом, — не унимался голос.

— Я ничего не помню, — простонал он.

Голос не ответил. И почему-то спрашивать больше не хотелось. Хотелось спать, рухнув в темноту, заполнившую помещение.

* * *
Сосед Олег целыми днями пропадал на работе. Уезжал рано утром, а возвращался поздно ночью. Его забирал и привозил шофёр на красивом красном пикапе «тойота». Но по субботам и воскресеньям Андрей часто встречал его в подъезде во время перекуров. Он всегда был причёсан и от него приятно пахло.

Обычно при встрече он весело спрашивал его?

— Здорова, сосед, как делихи? — как будто они всю жизнь жили в одном доме.

— Здравствуйте. У меня всё хорошо. А у вас как? — неуверенно, но заинтересованно отвечал тот.

Андрей не привык, что с ним кто-то так доброжелательно разговаривает. Новых людей он встречал в своей жизни крайне редко, а все, кто его знал, словно сговорившись, не очень-то его жаловали вежливыми беседами.

«Он как будто настоящий, а не заколдованный, как все остальные!» — думал он.

— Да работаю всё… У вас на ННМ № 12 всё налаживаю, ооооох, сколько там всего, — вздохнул он. — А ты чо, один гуляешь?

— Ну, да, я… я один.

Олег уже не раз замечал, как Андрей стоит неподалёку от соседских ребят и наблюдает за тем, как они играют, но почти никогда не присоединяется к ним.

— Ясно. Я тоже тут один… Ну чо, а мои дискеты нравятся? — непринуждённо продолжал интересоваться он.

* * *
Электричка, слегка покачиваясь, удалялась от города.

— Вот говорят, особенно старшее поколение, — он посмотрел на пожилого мужчину в берете, сидящего напротив него, — что сейчас дружба какая-то не такая стала. Ну, знаете, что люди не те: злые, жадные. А вот у меня случай был такой в жизни, — Андрей как будто какое-то мгновение набирался решительности, — я заболел очень сильно. Денег у меня не было. Ну, я так походил немного по знакомым, по дальним родственникам… Наскрёб какие-то копейки. Этого бы ни на что не хватило…

— А чем вы заболели? — беззастенчиво спросила наглая бабка.

— Ну, в общем, кое-что очень серьёзное, и мне нужна была дорогостоящая операция плюс пересадка органов.

Словосочетание «пересадка органов» подействовала, как световая вспышка на всех, рядом сидящих, но не вступающих в разговор, одни отвернулись от окна и уткнулись глазами в пол возле Андрея, чтобы лучше его слышать, а те, кто посмелее, начали откровенно пялиться на него, выжидая продолжения.

— Сил с каждым днём становилось всё меньше, я тогда снимал комнату в спальном районе. Так вот, я просто лежал и умирал.

Андрей представил, как он лежит, покрываясь холодной испариной от приступов, и пялится в однообразные коричневые полоски на обоях, ожидая, что они вот-вот сложатся в какой-то текст.

Смерти он не боялся. Когда заходила беспардонная хозяйка и спрашивала, чего это он постоянно лежит? Не наркоман ли? — он отвечал, что ему так проще работать, лёжа.

Обманывать стало совсем тяжело, когда спустя несколько месяцев он не смог сам дойти до туалета. Хозяйка дала ему неделю, чтобы он освободил квартиру, а, если он не съедет, она просто положит его в машину и отвезёт в хоспис.

Она нравилась Андрею. Женщина была живой и настоящей. Он знал, что с ней в доме жили два невидимых ребёнка, он так называл это. Один родился мёртвым, а другой умер в младенчестве от какой-то болезни. Вот теперь она «жила с ними», не случившимися детьми.

Он сразу заметил что-то странное в её поведении, но узнал лишь, когда однажды, вернувшись поздно с учёбы, застал её пьяной и плачущей на кухне в одну из годовщин. Пока он готовил себе ужин, она рассказала ему об этих трагических деталях своей судьбы. Когда Андрей получал «ключ» от человека, он легко мог заставить его делать всё, что угодно, но он редко чего-то хотел от людей, а если ему действительно что-то было нужно — брал сам. От манипуляций он натерпелся ещё в детстве, они казались ему грубыми, скучными и бессмысленными.

Андрей продолжил:

— Так вот, я лежал и умирал… И вдруг появился человек, который спас меня.

— Как это спас? — уточнил мужчина в берете.

— Буквально спас, в полном смысле этого слова, — ответил Андрей. — Мы с ним особо не общались никогда, просто учились вместе в одной группе в очень хорошем университете. И с ним неприятная история произошла. Он мне очень нравился, не подумайте, по-нормальному нравился, и я решил взять его вину на себя. И он не пострадал в результате.

— Он был вашим другом? — спросила женщина из противоположного ряда сидений, похоже, ей была чем-то близка эта тема, поэтому не терпелось узнать развязку.

— Нет, что Вы, тогда нет. Он был звездой университета! — восхищённо сказал Андрей, — заводила на всех вечеринках, любимчик, красавчик. Я ему не ровня, конечно. Меня особо никто не замечал, так, общался с кем-то иногда, иногда куда-то звали за компанию, но друзей не было.

— А зачем вы за него… эээ, заступились? — спросила женщина, сидящая рядом.

— Я очень не хотел, чтобы его отчисляли. Для него и его семьи этот университет был очень важен, ну, а для меня… Они мне потом и деньги, и всё, что угодно, предлагали, но мне ничего не нужно было, я просто хотел ему помочь. Я ведь не ради денег это сделал… — в его словах не было ни тени обиды. — Я сделал это, потому что… потому что просто не представлял как он будет без диплома университета, о котором так мечтал… не знаю как выразить. Мне очень хотелось, чтобы у него всё хорошо было.

— А дальше что? — снова спросила женщина.

— Ему общие знакомые рассказали, к которым я приходил деньги просить, и он нашёл меня. И спас. Он мой ангел-хранитель. Я здесь сейчас с вами разговариваю, только благодаря ему.

Рассказ был окончен, и в кругу этой небольшой компании, повисла пауза. Каждый хотел что-то сказать и в то же время остаться наедине с собой. Все вдруг стали лишними.

— Да, бывает и такое…

Пожилой мужчина решил разогнать этот неуютный осадок от внезапной искренности странного парня. Он принялся что-то вспоминать, какой-то случай из своей скучной трудной жизни. Андрей отвернулся к окну, в синие сумерки, по которым ползла электричка. Резко похолодало, поэтому на кустах, растущих вдоль путей, лежал белёсый иней.

«Как он там? Надеюсь не замёрз», — заботливо подумал он.

* * *
Мать Андрея всегда считала его не родным ребёнком. Оснований думать, что его подменили в роддоме, не было, да и похож он был на неё, но она предпочитала верить в свою иллюзию. А именно — в то, что этот странный, нелепый и неприятный пацан — это не её судьба, а просто какая-то досадная ошибка.

Её настоящий малыш, существовавший исключительно в её фантазиях, — талантливый и красивый мальчик, в которого влюблены все девочки в классе, но ему до них нет дела, потому что пока единственная женщина для него — это она, Мама.

Потом когда-нибудь он найдёт очень похожую на неё, тихую и послушную девушку, которая всегда будет знать, что мать для него на первом месте. И на их семейных обедах и ужинах это первенство всегда будет ощутимо витать в воздухе, и выражаться оно будет даже в очерёдности накладывания жаркого, произнесения тостов и так далее…

Мама будет для него королевой всегда. И та, вторая, будет знать, что ей никогда не занять её места, а добиться расположения своего мужа она сможет, лишь во всём следуя наставлениям его любимой матери, не заменяя её, будучи лишь её тенью.

Вот такие странные фантазии витали в её голове, она предавалась им в промежутках между потреблением телевизионного мусора и скучной работой, после которой она только и ждала, чтобы побыстрее вернуться домой и начать срывать зло на этом противном мальчике, с которым она вынуждена была жить.

На этого маленького уродца ей было наплевать, но не на то, что подумают соседи и знакомые. Друзей у них не было. Почему-то мнение посторонних было для неё очень важным. Их она боялась. Поэтому старательно меняла свой тон разговора с Андреем, когда они были на людях. Это было истинное волшебство, при котором «Заткнись!» вдруг превращалось в «Андрюша, давай потом об этом поговорим!», «Закрой свою пасть, гадёныш!» — в «Андрей, можешь немножечко помолчать?», а «Закрой своё хайло поганое!» — очаровательным образом становилось «Андрей, давай сейчас не будем об этом».

Последняя фраза особенно казалась Андрею странной. «Закрой своё хайло поганое». Он уже понимал, когда и после каких слов или вопросов люди непременно злятся, и без надобности не донимал их, он копил опыт и учился использовать его, но вспышек агрессии матери он никогда предсказать и объяснить не мог. Он не понимал одной простой вещи, что их причина — он сам.

Когда на работе, среди родительниц, заходил разговор про детей: какие они смотрят фильмы, во что любят играть, как взрослеют; то ей очень хотелось поучаствовать в беседе, но рассказывать при этом не про Андрея, а про того, выдуманного мальчика.

«Вот приду сейчас домой и всыплю этому гадёнышу», — звучала у неё в голове навязчивая мысль.

И когда мама приходила с работы молчаливая и напряжённая, Андрей знал, что абсолютно неважно, что он скажет или что сделает, в определённый момент она просто взорвётся, начнёт орать на него, стараясь максимально унизить, угрожая раздавить или изувечить. А через двадцать минут, выпустив пар, спокойным и безразличным будет тоном звать его к ужину.

Сердобольная соседка, которая жила с ними рядом, однажды, когда Андрей пошёл выбрасывать мусор после очередной взбучки, спросила, отряхивая веником снег с коляски:

— Родители ругаются с друг другом, да?

— Нет, — махнул рукой Андрей, весело разъясняя, — это они меня ругали.

Соседка ничего не ответила, только проводила его пристальным взглядом до выхода из подъезда.

* * *
По электричке шёл юноша, раздавая цветные листовки всем, кто соглашался их брать.

Сверху на них крупными синими буквами было написано слово ПРОПАЛ, а под несколькими фотографиями с улыбающимся красивым молодым человеком — ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ. Ниже — меньшим шрифтом шла информация о том, что за помощь или содействие в поисках пропавшего молодого человека, тоже гарантировано вознаграждение.

Андрей резко переключился с разговора двух старух о том, где лучше сажать яблоню: ближе к лесу или ближе к реке, на разносчика листовок. Он машинально вытянул руку и несколько минут ждал, пока юноша дойдёт до него и, наконец, вручит заветный листок.

На фотографиях был его лучший друг. Он казался другим — улыбчивым, радостным, но не по-настоящему, а как бы понарошку… Он знал, какое у него настоящее лицо. Он его видел. Он им теперь владел.

— Напился, наверное, расшибся и валяется где-нибудь, а родственники теперь с ног сбиваются, ищут, — прокомментировала соседка, заметив, как пристально Андрей разглядывает изображение.

Он словно в трансе поднял глаза прямо на неё. Ей показалось, что парень сейчас набросится на неё и забьёт до смерти, поэтому она испуганно отвернулась и продолжила прерванный разговор:

— Я, когда с мужем сажала их рядом с малиной, они совсем маленькие вырастали, но потом те две заболели, и я на следующий год…

Андрей перевёл взгляд обратно к листовке.

«Как же хорошо, что ты стал моим. Теперь ты стал другим, не этим слащавым, вечно улыбающимся всем, как официант… Ты стал настоящим и моим. Ты и улыбающийся, конечно, очень хорош, но…»

Он боковой стороной пальца дотронулся до лица на листовке.

«Ты там соскучился, наверное».

Несколько дней у него не получалось навестить друга из-за работы.

* * *
— А для чего вам шприцы? — спросил Андрей, не отрываясь от экрана телевизора, по которому прыгал Марио.

— У меня диабет. Лекарства надо колоть каждый день, — спокойно ответил Олег, просматривая свои бумаги.

Он иногда в выходные звал его к себе поиграть, если встречал, одиноко сидящего на крыльце. Говорил, что у самого времени нет, так как много работы, а приставка с большим цветным телевизором простаивает без дела.

Играть на японском телевизоре было потрясающе. До этого Андрей играл только на цветных отечественных телевизорах, которые большую часть цветов в играх не показывали, он думал, что игры так и выглядят. На этом же телевизоре все они смотрелись иначе, было много деталей, о которых он и не подозревал, потому что раньше они сливались с фоном.

Как заворожённый он дёргал джойстик и, если перекидывался с Олегом парой фраз, то, не отрываясь от экрана.

— А что будет, если не колоть? — продолжил он через некоторое время Андрей.

— Ну, умру, — глядя в бумаги, ответил Олег.

Андрей на секунду замер, как будто вспомнил что-то важное, а потом продолжил играть дальше. На большом экране Марио, скачущего по трубам итальянского водопроводчика, словно на мгновение покинула душа, и он, прекратив энергично махать руками и плеваться, остановился, как будто тоже вспомнил что-то.

Олег вовсе не собирался звать к себе этого странного мальчика, просто, когда тот возвращал ему коробку с картриджами, то на вопрос о том, какая игра ему больше понравилась, ответил, что поиграть не получилось, потому что родители запрещают подключать приставку.

— Боятся, что кинескоп посажу. Они очень любят телевизор, постоянно его смотрят и боятся, что он может сломаться, — с пониманием прокомментировал Андрей.

— Это все ерунда. Сигнал от приставки точно такой же, как и от телеантенны. Ничем не отличается, — сказал Олег.

— Ясно, — ответил он, но уходить не собирался.

Олег немного подумал, нормально ли это… Приезжает мужик откуда-то, без семьи, зовёт к себе играть соседского мальчишку.

Андрею нравился этот общительный «дяденька». Ему хотелось слушать, как он разговаривает. Голос у него был такой добрый и весёлый, как у актёров в кино или в КВН, но, как завязать беседу, он не знал, поэтому просто стоял и ждал, когда это сделает он.

Таких, как Олег, здесь не было. Все были одинаково хмурыми.

— Хочешь зайти ко мне поиграть, у меня все равно телек без дела стоит, — он постарался сказать это максимально громко, на весь подъезд.

— Конечно, — как будто и не ожидая другого ответа, сказал Андрей.

Так он стал иногда заходить к соседу и играть, пока Олег разбирал бумаги, что-то писал, звонил, ждал звонков, что-то объяснял про скважины, давление, американское оборудование, которое стоит нескольку сот тысяч долларов, искал в энциклопедиях что-то важное.

Однажды вечером, куря на крыльце, Олег увидел, как Андрей шёл вместе с папой по улице. Он решил дождаться их и пригласить обоих в гости, сейчас или когда у отца Андрея будет время, чтобы ему не казалось странным то, что его сын ходит играть к соседу.

Отец быстро шагал, вжимая голову в плечи будто боялся, что кто-то за ним погонится и нападёт, а сын плёлся за ним, еле поспевая, что-то рассказывая и периодически заглядывая родителю в лицо. Вдруг отец остановился на полуосвещённой дороге, быстро огляделся по сторонам и, никого не увидев, врезал Андрею оплеуху, от которой он чуть не свалился с ног, а затем спокойно пошёл дальше, ничуть не изменившись в лице. Андрей немного пришёл в себя и неровно поплёлся за отцом, только уже ничего не говоря.

Когда мужчина дошёл до крыльца, Олег не сразу смог выдавить из себя приветствие, но ему это особо и не было нужно, он спокойно прошёл мимо него в подъезд.

— Добрый вечер, — сказал Олег ему вслед.

— А? Добрый вечер, добрый вечер, — обернулся уже в дверях отец, вжимая голову в плечи ещё глубже.

— Ага, — многозначительно сказал Олег и, отвернувшись, начал вытаскивать вторую сигарету из пачки.

Он, конечно, не рассчитывал услышать объяснения того, почему он так запросто врезал ребёнку, но ему хотелось дать понять, что он это видел. Он был слишком тактичен, чтобы делать замечания или учить жизни малознакомых людей.

— Здорова! — как обычно весело крикнул он Андрею, который только что подошёл к крыльцу.

— Здравствуйте! — бодро и добродушно ответил он и вошёл в подъезд вслед за отцом.

От этого его весёлого «здравствуйте» Олегу стало не по себе. Как будто это был не живой мальчик, а какая-то кукла бездушная.

«Ладно, не моё дело. Что у него там дома творится, если такое на улице…»

От мыслей о том, что происходит там, за стенкой, становилось грустно и одиноко.

«Тоскливо и холодно здесь», — подумал он, докурив вторую сигарету, и пошёл обратно в квартиру.

* * *
Андрей спустился в подвал и включил свет. Было гораздо холоднее. Он прошёл в первую комнату, где стояли ящики с медицинскими препаратами и инструменты, и посмотрел на градусник, висящий на стене над верстаком.

— Тааак, — произнёс он, быстро направившись в соседнюю комнату.

На кушетке лежал его друг. Андрей потрогал его лоб.

— Жар, — произнёс он с волнением.

Изуродованное тело парня было покрыто влагой, как будто его только что опрыскали из пульверизатора. Его бил озноб. Глаза были закрыты, под веками быстро двигались зрачки, а губы что-то шептали. Обрубленные конечности, закреплённые толстыми ремнями, равномерно подрагивали. Грудная клетка тяжело опускалась и поднималась с каким-то еле слышимым свистом.

Он быстро измерил пульс, сжимая тонкое предплечье большим и указательным пальцем и глядя на секундную стрелку, затем вернулся в комнату, к шкафу со стеклянными дверцами, и по очереди начал вытаскивать коробки и рыться в них. В четвертой коробке было то, что ему нужно — упаковка с ампулами.

Вытащив ампулу, Андрей достал один из шприцов, лежащих на несколько полок выше.

Прикатив из дальнего тёмного угла к кушетке металлическую тумбочку, он положил на неё маленькую стеклянную ампулу. Аккуратно открыл шприц, бросив упаковку на пол, вставил иглу в резиновую пробку, набрал из ампулы жидкость, аккуратно положил шприц так, чтобы иглы ничего не коснулось, затем взял с нижней полки тумбочки тюбик с обеззараживающим гелем, выдавил немного на внутреннюю сторону предплечья, поставил обратно и оттуда же вытащил ватный диск.

Растерев гель, он сделал укол, а затем, взяв другой диск, тоже нанёс на него гель и приложил его к месту укола.

Несколько минут ждал, переводя взгляд с нервно подёргивающегося жёлто-белого лица на место укола, как будто тело могло не принять жидкость, и она бы вылилась обратно.

Дрожь начала стихать. Андрей погладил его по голове. Волосы были обстрижены неровно. Он сам это сделал несколько недель назад. У него промелькнуло воспоминание:

— Так приятно стричь тебе волосы, — заботливо тогда рассуждал Андрей, неуклюже держа в руках ножницы и расчёску. Для него это была милая дружеская забава.

— Тоже мне, парикмахер! Кому расскажешь, не поверят, что я человека стригу. Спросят, кто доверил мне свою голову. Так ведь?

Тот отстранённо молчал.

Андрей встал и отошёл от кушетки на несколько шагов, чтобы разглядеть его целиком. Вдруг в его глазах сверкнули слёзы, а губы нервно поджались.

«Что же я наделал? Что же я наделал?.. А вдруг он. Вдруг он… Что же…»

Подойдя к нему, он сел на колени так, что его голова оказалась на уровне края кровати. Он положил голову на живот своему другу и тихо заплакал.

— Пожалуйста… пожалуйста… не умирай… у меня больше никого нет… никого, я один в этом большом мире. Только ты есть у меня и больше никого. Как же страшно, как же страшно… Как же страшно. Ты только не умирай, пожалуйста. Как же страшно. Что же будет… Что же я наделал… Какой я дурак.

Его слёзы капали на грязный, тяжело вздымающийся живот его друга, по которому то и дело пробегала судорога из-за непривычной нагрузки, так как брюшные мышцы были сильно атрофированы.

* * *
В кабинете психотерапевта, который задумчиво смотрел на девушку, иногда записывая что-то в блокнот, стоял запах нового ковра. Этот запах казался неуместным в таком месте, где люди рассказывают о своих разбитых судьбах, навязчивых страхах, сокровенных тайнах, о которых порой умалчивают даже на исповеди.

Сложно было представить, как он выслушивает все эти ужасы, а потом спокойно едет в ИКЕА и покупает новый ковёр, на который сейчас, как загипнотизированная, смотрела заплаканная и уставшая девушка. Лицо её напоминало маску из толстого пластика, на которую наступили сапогом, после чего случились два разлома, спускавшихся от глаз к подбородку.

«Сначала он выбирает расцветку, — думала она, — чтобы она подходила к мебели и полу. Определяется, оплачивает, несёт в машину или договаривается о доставке. А потом кто-то с исковерканной судьбой сидит тут и роняет на этот ковёр мутные от бесконечного горя слёзы».

Это казалось каким-то нелепым святотатством. От этой абсурдной мысли где-то в глубине её души зашевелилась злость.

«Я рассказываю о том, как я потеряла человека, которого любила больше жизни, а теперь не знаю, как жить дальше, он меня слушает, берет за это семь тысяч рублей, а потом едет и на эти деньги покупает ковёр».

— Расскажите, как Вы проводите время дома, что чувствуете там? — сосредоточенно спрашивал он, словно втыкая каждое слово в размякшую от слёз голову девушки.

* * *
В первый раз Андрей увидел его в университете, когда пришёл в актовый зал на информационный сбор первокурсников, где им должны были объяснить, что они уже не школьники, а взрослые люди, поэтому отныне сами должны будут следить за ведением конспектов и подготовкой к экзаменам. А также, где и какие корпуса расположены, к кому по каким вопросам обращаться и, самое важное — где тут можно курить, а где нельзя.

После оглашения последнего вопроса глаза у вчерашних подростков начали блестеть от пьянящей вседозволенности. Декан получал колоссальное удовольствие, произнося его, он ощущал свою власть, позволяя им наконец-то почувствовать себя взрослыми.

Вот тут он и увидел своего друга в первый раз.

Тот сидел в середине зала. Ещё до начала выступлений декана и кураторов, он что-то нарочито громко рассказывал другим ребятам, окружившим его, сопровождая рассказ такими пантомимами, словно это был стендап, периодически прерывавшийся смехом. Вокруг него собрались юноши и девушки, внимательно следившие за каждым его словом и хохотавшие там, где нужно, как будто пытались громкостью своего смеха обратить его внимание на себя.

Андрей никого из этих ребят не знал, потому что не ходил на подготовительные курсы, где все они подружились, а если говорить точнее — сбились в стайку вокруг этого парня.

Эти курсы были ему не по карману, да и не были особо нужны. Он довольно хорошо написал ЕГЭ, чем очень рассердил учителей, долгие годы ставивших ему тройки только потому, что не любили его. Часто во время ответов они просто обрывали его на полуслове из-за того, что он смотрел им прямо в глаза, нисколечко не соблюдая ученического этикета, по которому положено было смотреть в пол или куда-то вверх, пытаясь что-то вспомнить. Им это казалось вызовом. Андрею же просто не нужно было ничего вспоминать, он всегда учил нужный материал и сходу все запоминал.

Учителей предметов, по которым он получил высокие баллы за ЕГЭ, вместе с классной руководительницей вызвала к себе завуч и сказала, что такое странное расхождение в оценках было бы нежелательно, поэтому надо «найти» какую-нибудь ошибку в годовых оценках Андрея и исправить их, чтобы не привлекать внимание.

Тогда ЕГЭ проводился впервые в нескольких регионах страны, и за его результатами и вправду тщательно следило министерство образования, так что можно было столкнуться с неприятными вопросами, чего и решила избежать завуч.

В результате аттестат получился не «троечным», как ожидалось, а, благодаря учительской предвзятости и трусости, стал почти «отличным». Теперь в нём было примерно поровну пятёрок и четвёрок. И это изменило его планы относительно дальнейшего образования.

Он собрался поступать не в колледж «лишь бы с общежитием», как планировали родители, а в университет, на бюджетное место, тоже непременно с общежитием, о чем уж очень беспокоилась его мать.

Сдав два экзамена и используя итоги ЕГЭ, он, каким то чудом, поступил в один из лучших университетов страны, где на первой же встрече с будущими одногруппниками увидел Его и мгновенно влюбился.

Он задержал на нём взгляд, насколько это было возможно, и уже собирался сесть с краю возле прохода, у него уже выработалась привычка в школе стараться не привлекать к себе внимания и всегда располагаться максимально на периферии, будь то класс или столовая. Но вдруг этот парень неожиданно крикнул ему, прервав своё «выступление» на полуслове:

— Эй, ты же из 103 группы?

— Эээ… Да, — ответил он, взволнованно, чувствуя внутри себя какое-то странное ощущение, новое для него.

— Мы тут почти все тоже, так что подсаживайся к нам, — махнул он рукой.

— Хорошо, улыбнулся Андрей и начал пробираться к ним поближе через ряды.

А тот продолжил дальше рассказывать о выпускной вечеринке, которую устроил его друг мажор в каком-то частном загородном доме. Этот друг сильно напился и решил поехать к своей девушке, которая поступила в вуз в другом городе, и даже вызвал для этого такси, но друзья уложили его в комнате на втором этаже спать, закрыв дверь на ключ. Проснувшись посреди ночи, парень решил завершить начатое, но, не сумев открыть дверь, попытался выбраться через окно, расположенное довольно высоко. Он связал плед с простыней, одеялом и пододеяльником, конец которого привязал к небольшому плазменному телевизору, стоявшему на тумбочке рядом и весил от силы килограммов пятнадцать. В результате друг сломал ногу, да ещё получил сотрясение мозга от прилетевшего «непонятно откуда» телевизора. На следующее утро, когда он уже лежал в больнице, к нему приехала его девушка, так что в каком-то смысле его план удался.

Вся эта история сопровождалась смехом и восхищёнными взглядами. Ребята завидовали тому, что он живёт как в молодёжной комедии, а они — как в депрессивном, скучном советском черно-белом кино. Но в глубине души они надеялись на скорый «переезд» или кардинальную смену декораций, и что дружба с этим красивым и весёлым парнем обязательно ускорит эти изменения.

Андрей не очень внимательно слушал его, потому что любовался им, приоткрыв рот как загипнотизированный. Поэтому тот обратил на него внимание и добродушно поинтересовался, внезапно прервав свой рассказ:

— А тебя как зовут?

— Меня? Андрей.

— Будем знакомы, Андрюха, — радушно бросил он и продолжил выступление, глядя то на одного, то на другого зрителя, ловившего каждое его слово и готового выдавать ту реакцию, какую требовало повествование: то удивление, то смех, то заинтересованность.

Андрей никогда раньше не видел таких ребят. Он как будто светился изнутри, и люди тянулись к нему, как мотыльки в тёмную ночь.

«Как будто он соткан из тёплого света», — подумал он.

Пока Андрей слушал его, то всё меньше понимал, как он раньше мог жить без этого необычного и притягательного человека, и всё больше удивлялся тому, какое странное чувство он переживает в этот момент. Это чувство было таким живым и настоящим, таким естественным. Его не нужно было как-то объяснять, оно было ярким, самодостаточным и всеобъемлющим. Это чувство захватывало полностью.

* * *
На втором курсе в университете проходило психологическое тестирование, проверив результаты которого, психолог решил встретиться и пообщаться с несколькими студентами с разных курсов, чьи ответы его заинтересовали.

Андрей попал в их число, поскольку его ответы оказались не совсем типичными по сравнению с остальными.

Встречи проходили на кафедре психологии в маленьком уютном кабинете. Каждому из числа отобранных была назначена встреча на определённое время, а на саму беседу выделялось по полчаса.

— Вы пишите, что самое главное — это дружба. Указываете это несколько раз. Прямо… акцентируете на этом своё внимание, — сказал мужчина лет пятидесяти, похожий на полковника Сандерса с логотипа KFC.

Он рассказал Андрею, что пишет какую-то научную работу, поэтому и договорился с университетом о выделении времени, а в благодарность пообещал предоставить интересные результаты, которые могут существенно повысить успеваемость.

— Да, все правильно, — ответил Андрей.

— И Вы также пишете, что у Вас нет друзей, верно? — с усмешкой спросил психолог.

— Да, друзей нет, но я надеюсь, что они появятся… — он поискал слово, чтобы выразится точнее, — надеюсь, что я их найду, — добавил он со скромной улыбкой.

— А как Вы их собираетесь найти? — с интересом поспешно спросил мужчина.

У него самого друзей никогда не было. Он не терпел критики, и как только кто-то в чем-то был с ним не согласен, навешивал на него ярлык умственно отсталого, после чего часами мог перечислять его психологические отклонения, которые он диагностировал по одному негативному комментарию.

Общался он только со своими «синими чулками» — забитыми и послушными студентами и аспирантами, которых собирал на своей психологической кафедре маленького коммерческого вуза. В основном, это были страшненькие забитые девочки и запуганные мальчики, которые боялись даже глаза поднять. Таких он сразу идентифицировал и «замечал» в них «способности» к психологии.

Только такие соглашались терпеть его постоянные выволочки за малейшее несогласие. Состав этого клуба постоянно менялся, потому что даже их хватало ненадолго.

Каждые пару лет он подлечивал своё самолюбие новой научной работой, которую «до сих пор не получалось закончить из-за ослов и бездарей». Кого именно он имел в виду — непонятно, похоже, это был собирательный образ тех, кто отказывался восхищаться его вторичной и посредственной мешаниной из громких и пустых идей, притянутыми за уши «сенсационными» непоследовательными выводами и банальнейшими тестами.

Коллеги соглашались предоставить ему площадку для исследований только из простого любопытства. Если говорить проще — чтобы посмеяться над ним.

— Я думаю… — Андрей и правда много думал на тему дружбы, пытаясь осмыслить её правила, — ты должен стать для человека… целым миром.

— Неужели? — ехидно спросил психолог, начиная заводиться.

Он собирался разнести понимание дружбы вчерашнего школьника в пух и прах, но не сразу, ему нужно было какое-то время, чтобы понять, к чему прицепиться.

— Да, — искренне ответил Андрей, не уловив иронии в голосе. — Если ты станешь для человека целым миром, то ему эта дружба сможет заменить всё… Всё остальное. Ничего другого ему просто не понадобится.

— А как же семья? — ухмыльнулся психолог.

Семья была для него ответом на вопрос «почему у него, такого талантливого и харизматичного, нет друзей». Единственное, о чем он не упоминал, используя эту отговорку, это то, что семью свою он ненавидел. Она состояла из жены, которую он боялся, — она сдавала три из пяти комнат их большой квартиры, доставшейся ей по наследству от матери, в которых жили студенты и эмигранты, — и дочери, которую мать воспитала как вторую себя.

— Я думаю, что семья — это хорошо, но… — задумался Андрей.

— Да, и что же это за «но»? — приготовился критиковать его психолог.

— Но друзья могут заменить семью. Особенно, если ты сможешь дружить по-настоящему.

— А как это, по-настоящему? — не унимался он.

— Если ты сможешь отдать всего себя, — уверенно сказал Андрей, радуясь, что нашёл точные слова. — Ведь семья… это тоже, как дружба, но она… обусловлена физиологией. Мужчина создаёт семью потому, что должен удовлетворять потребность в близости с женщиной и в продолжении рода… То есть, у этой связи какая-то причина есть. Его общество подталкивает постоянно. Вот мне девятнадцать, а у меня никогда не было девушки, я даже не про секс, а у меня никогда не было девушки в романтическом смысле. Вы, наверное, не понимаете.

— Продолжайте, — лишившись девственности в двадцать восемь лет, он слишком хорошо его понимал.

— Я, когда кому-то говорю, все удивляются. То есть, семья это что-то появляющееся само по себе… а дружба… — он мечтательно задумался, дружба — это когда ты выбрал человека сам. Не из-за внешности, не из-за необходимости или потребности, а просто выбрал и всё.

— Но этот выбор тоже, как вы выразились, обусловлен некоторыми причинами, — ехидно спросил он.

Его немного задело, как умело этот юнец использовал слово «обусловлено».

— Да, конечно. Все чем-то обусловлено. Все имеет причину. Но это две такие разные вещи… Семья и дружба. Семья — она почти у всех есть, а настоящая дружба — это подарок судьбы… — восхищённо произнёс Андрей.

— Ну, ясно-ясно, — психологу стало внезапно скучно, когда он понял, что зацепиться будет не за что, и начал подводить итог в беседе, — то есть, дружба для вас на первом месте, но друзей у вас нет, так?

— Да, — немного помедлив, ответил Андрей.

— Но вы их собираетесь найти в ближайшее время? — посмотрел он на него вопросительно.

— Да… Я даже нашёл уже! — словно расцвёл Андрей, — но только мы ещё не стали друзьями, к сожалению.

— Хм, интересно, и что же вы собираетесь предпринять? — с ухмылкой поинтересовался мужчина.

Что-то делать ради поиска друзей было верхом унижения для болезненно-подросткового самолюбия психолога.

— Я… ну… — замешкался он с ответом.

Андрей в глубине души знал и иногда видел это в своих снах, что именно нужно делать, но когда дело доходило до конкретных действий, ничего не получалось.

Например, однажды он подарил своему будущему лучшему другу кроссовки. Он случайно услышал, как тот говорит про новую модель найков, которая должна была вот-вот появиться в продаже и стоила семнадцать тысяч рублей. Он копил деньги полгода, работая по вечерам, а потом почти целый день стоял в очереди под дождём перед бутиком. Коллекция была очень популярной.

Он пришёл в аудиторию чуть раньше и поставил коробку с кроссовками на стул, который тот обычно занимал, и прикрепил листочек с его именем, а сам ушёл позавтракать в столовую. Когда вернулся за несколько минут до начала пары, то увидел, что он с одногруппниками рассматривают кроссовки и гадают, кто бы это мог быть.

На Андрея он даже не взглянул, он вслух перечислял имена влюблённых в него девушек, которые могли это сделать. В этот список попали даже пожилая секретарь декана и гардеробщица, что вызвало всеобщий смех. Но его имя произнесено не было…

* * *
Они договаривались играть по очереди, на самом же деле играл, в основном, сосед, но Андрей и не возражал, ему нравилось сидеть рядом с ним и наблюдать, как этот красивый взрослый человек, словно маленький ребёнок, периодически поднимает брови и прикусывает губу, испытывая сильные эмоции во время игры.

Андрей смотрел то на экран со скачущим человечком, то на дёргающегося в такт игре друга.

Ему было хорошо.

Андрею не хотелось, чтобы сосед уезжал, он привык к нему, да и потом — было здорово, что такой хороший человек живёт рядом с ним, за стенкой, почти в одной квартире. Он часто думал: как плохо, что женщина может иметь только одного мужа, потому что если бы было по-другому, Олег мог бы стать вторым мужем его мамы, и у него тогда было бы целых три родителя. Это было бы здорово!

Олег разрешал бы ему играть в приставку и защищал от родителей, когда те начинали бы ругать.

Они вчетвером могли бы жить вместе, если бы пробили дверь в соседнюю квартиру. Правда, тогда у них было бы две кухни и, что именно делать со второй кухней, он не понимал.

Кроме того, Олег научил бы его общаться с ребятами во дворе и одноклассниками. Он не совсем понимал, как бы он это сделал, просто чувствовал, что этот замечательный человек обязательно изменил бы его серую жизнь. А может быть и жизнь его родителей, и тогда они перестали бы только и делать, что злиться на него и рычать.

При этом он понимал, что вряд ли такое возможно, и что с родителями, да и с Олегом, такую фантазию лучше не обсуждать. Не потому, что он осознавал непристойность или неуместность такого союза, а потому, что хорошо усвоил одно правило: чем-то настоящим и сокровенным с взрослыми лучше не делиться. Хорошо, если только рассердятся, отец, к слову, мог и ударить и даже избить.

Попросить Олега забрать его с собой в Москву тоже было бы, наверное, бессмысленно. Несмотря на это, Андрею понравилась сама идея, и он решил хотя бы помечтать о том, как они вместе едут на автобусе в соседний город до аэропорта, а он увлечённо рассказывает ему о здешних местах, которые они проезжают.

— Это пекарня, это вертолётная площадка, это лесопилка…

А Олег внимательно слушает его и улыбается.

Потом они приземляются в Москве. Едут к нему домой, ужинают, смотрят фильм какой-нибудь на большом телевизоре и ложатся спать, а утром он идёт на работу, а Андрей играет в его приставку и идёт гулять на улицу, там знакомится с ребятами… Вот было бы классно, если бы они были другими, не такими злыми, как его одноклассники. Они бы начали дружить и…

Тут Андрей запнулся, потому что не знал, как именно надо дружить и чем вообще занимаются друзья. Опыта у него не было.

Потом Олег нашёл бы себе жену. Красивую и общительную, такую же, как и он сам. Добрую, весёлую и… простую. И она тоже бы любила Андрея, и они жили бы втроём, и больше никого. Вот было бы классно! Может быть, её звали бы Оля или Оксана…

«Я бы называл её не тётя Оксана, а просто Оксана, как будто она моя сестра, я бы слушался её. Помогал по дому, пока Олег на работе. Посуду бы мыл или ещё что-то…»

Олег повернулся и сказал, что уезжает через две недели.

Андрей на мгновение замер.

— Я думал, ты подольше побудешь, до весны или до лета хотя бы, — тихо сказал он, глядя на экран, где танчик Олега только что подбили.

— Не, свернули. Там ничего уже не починить, все просрали ваши работнички. Оборудование на десятки миллионов долларов, ну и вообще… — пояснил он, не отрываясь от экрана.

Андрей и так знал, что то, о чём он мечтал, никогда не случится. Он знал, что не будет ни Оксаны, ни новых друзей в московском дворе, ни совместных просмотров кино с мороженным… Он всё это понимал, но при этом был ребёнком. Хоть и странным, но всего лишь ребёнком, которого лишили последнего — надежды. У него внутри с бешеной скоростью разливалась опустошённость.

Олег положил джойстик перед ним, взял сигареты и вышел в подъезд. Андрей несколько минут сидел так, с интересом наблюдая, как танк появляется возле штаба после подрыва, а потом, когда на экране появилась надпись «game over», встал и пошёл домой.

* * *
Некоторые вещи сосед уже уложил в коробки, стоявшие в коридоре. Из-за появившейся пустоты в комнате было не уютно.

Прищурив один глаз, Андрей смотрел сквозь ампулу, поднеся её как можно ближе к глазам, на лампу, сиротливо свисавшую с потолка на толстом чёрном проводе под неестественным углом.

Ампула была прозрачной и искрилась как льдинка. На ней виднелись иностранные надписи и какие-то полоски.

Сосед отвлёкся от телевизора.

— Только не разбей, — бросил он.

И как только начался новый раунд, он отвернулся обратно к экрану и принялся энергично нажимать на кнопки джойстика.

— Такая красивая… — задумчиво вертя её на свету, сказал Андрей.

— Чего? — тот не расслышал.

Андрей, аккуратно опустил ампулу в нагрудный карман рубашки, не боясь, что сосед его увидит, тот был слишком увлечён игрой. Застегнув карман, он провёл пальцами по её очертаниям, которые проступали через ткань. Он уже всё придумал. Он не знал получится ли, но чувствовал, что сделать нужно именно так.

Затем подошёл к нему и сел рядом.

* * *
Ночью Андрей тихо приоткрыл дверь и услышал негромкий прерывающийся свист. Движений не было. Он аккуратно, на цыпочках переступил порог и закрыл дверь, придержав замок так, чтобы не произвести щелчка, которого и так бы никто не услышал, хлопни он даже дверью со всего размаха.

Тихо ступая, он двинулся в гостиную, в коридоре из-за темноты ещё сильнее пахло его одеколоном, в котором сейчас он улавливал гораздо больше оттенков, чем раньше. Пахло цветами, летом, небом, дорогой машиной, добром, радостью.

Войдя в комнату, Андрей не сразу понял, где именно на диване Олег. Он лежал поперёк, упираясь ногами, на которые было намотано одеяло, в стену. Верхняя часть тела свисала с дивана и почти касалась пола.

По лицу Олега текли слюни из искривлённого гримасой боли рта. При неровных выдохах, рывками, они отлетали небольшими нитеобразным брызгами и сверкали в отражении света уличного фонаря.

Олег выпученными глазами смотрел на мальчика, пару раз попытался что-то промычать и сделать жест рукой.

Андрей с безучастной нежностью смотрел на него сверху вниз. Затем подошёл к нему и, опустившись на колени перед его красным, напряжённым лицом, погладил его по растрепавшимся волосам.

«Какие красивые волосы, — подумал он. — Такие длинные, оказывается».

В этом сумрачном свете лицо соседа стало совсем другим. Оно было здешним, местечковым. Как будто из-за сильной гримасы оно потеряло столичный лоск, перестало быть приезжим, иногородним. Это выражение отчаяния и обречённости гармонично соединяло его с этим миром, примиряло, уравновешивало.

Андрей с трудом смог затащить его обратно на диван, но, поскольку теперь Олег лежал на боку, и лица его было не видно, пришлось перевернуть тело, которое оказалось горячим, как батарея, и влажным. Для этого Андрей встал одной ногой на белую простыню. Когда он, наконец, оказался в нужном положении, то на какое-то мгновение показалось, что он даже не понимает, где именно находится. Лишь через минуту он тяжело засипел с прежним ритмом.

Олег все ещё пытался сделать какой-то жест рукой, он как будто куда-то указывал, но кисти рук дрожали, и было не понятно, чего именно он хочет.

Андрей повернулся и увидел на столике упаковку с лекарством. Он понял, чего Олег хотел. Он встал и вышел на кухню, там взял стул, принёс его и поставил напротив постели, так чтобы смотреть Олегу прямо в лицо.

Олег умирал медленно, всю ночь. Перестал дышать только когда на улице уже забрезжил рассвет.

Андрей отнёс стул обратно на кухню. Постоял возле двери, слушая, нет ли кого-то в подъезде, а затем аккуратно вышел, придержав язычок замка пальцами.

* * *
Отец разговаривал с кем-то в коридоре своим притворным голосом «для других», тех, кого нельзя ударить или наорать, с услужливо поддакивающими интонациями.

Андрей открыл глаза. Из коридора тянуло подъездным холодом и размазанной половой тряпкой пылью.

С кем именно отец разговаривал, было непонятно. Он встал, закутавшись в одеяло, и выглянул в коридор. В дверном проёме стоял крупный высокий полицейский в опрятной форме, не обычной патрульной, а офисной, с погонами.

— Шум какой-то, музыка, пьянка, крик, звуки драки, битьё посуды? — перечислял полицейский лениво всё, что приходило в голову.

— Ну, ну, нет, особо не слышал, нет, не слышал. Ну, если бы слышал, я обязательно вызвал бы полицию. Позвонил бы… — зачем-то добавил он.

В прошлом году муж соседки несколько вечеров подряд избивал её, а она в ответ только выла, как сумасшедшая, на весь подъезд. Отец, слыша её крики о помощи, только ходил и ухмылялся, мотая головой, дескать, «вот народ-то, а, че делает!» А на равнодушные предложения матери «позвонить, может быть, куда-нибудь», отвечал: «ой, да не лезь ты, а!».

— Ладно, — полицейский дописал что-то в листок, лежавший на кожаной папке, — а Вы общались с ним, что он делал последние дни, не знаете?

— Нет. Не общались. Да я его и видел-то пару раз-то. А что с ним случилось? — с такой же фальшивой интонацией поинтересовался он.

— Смерть. Пока не установлено. Видимо болезнь какая-то, там у него лекарства… — говорил он, продолжая писать. — У водителя ключи были, достучаться не смог, открыл, а тот уже всё.

— Ааа… ясно, — покивал головой отец.

— Спасибо, до свидания.

Полицейский махнул рукой и отправился к соседней двери, ища глазами звонок.

Отец аккуратно закрыл дверь. Хмурый, прошёл мимо закутанного в одеяло Андрея, ловившего каждое слово полицейского. Ему стало страшно от того, что за стенкой умер человек. Он почувствовал себя таким маленьким и слабым на этом краю земли, с которого его так легко стряхнуть в бесконечную кошмарную пустоту. Ему стало стыдно за то, какой он мелочный и злобный. Он как будто почувствовал, что смерть рядом не просто так, она пришла, чтобы заставить его платить за всё…

«Сейчас, сейчас…» — он подошёл к плите.

Сейчас он выпьет несколько кружек крепко заваренного чая, и все пройдёт. Он начал поспешно заваривать чай, чаинки просыпались мимо горлышка старого фарфорового чайничка. Ложка болезненно и пронзительно звенела.

Слушая их разговор, Андрей надеялся, что отец скажет полицейскому, что его сын общался с Олегом, ему очень хотелось рассказать о нём этому дяденьке: какой он весёлый, добрый, красивый… Потому что тут, среди живых, теперь он был как бы его доверенным. Ведь он только с ним одним общался из всего дома.

Внутри от этой мысли сразу стало тепло и хорошо. Как от случайно найденного и перепрятанного сокровища.

«Теперь Олег никуда не уедет», — внутри учащённо стучал пульс. Как будто внезапно посреди холодного серого ноября случился настоящий Новый год. Как будто неожиданно сбылась мечта, которая до этого представлялась нереальной фантазией!

Целую неделю он ходил словно пьяный.

«Теперь Олег всегда будет со мной?» — спрашивал он сам себя, не веря своему счастью и чувствовал, что — да, будет. «Вот здесь, на ладонях, которыми он трогал последний раз его горячее и влажное тело». Он смотрел на свои маленькие детские ладошки и чувствовал, что на них остался волшебный отпечаток его друга, Олега.

Мир вокруг перестал быть грязно-серым и стал красочным, объёмным, загадочным. Хотелось хлопать дверью, швыряться ботинком, висеть на турнике. Хотелось всего, что было возможным.

Депрессий у Андрея никогда не было, но от постоянного однообразия он становился сонным и безразличным. Тычки, подзатыльники и окрики родителей, озлобленность и неприятие в школе не вводили его в депрессию, но как будто постепенно толкали его в омут отстранённости. Он не хотел и не мог отвечать злобой на злобу, оскорблением на оскорбление, и это злило и родителей, и одноклассников с учителями ещё сильнее…

Но сейчас, все эти проблемы — озлобленные дети, равнодушные жестокие родители, безразличные соседи — всё это было неважно, все гадости мира терялись на фоне этого чудесного света.

Ему казалось, что он куда-то уезжал на долгое время, а теперь вернулся, и всё, что раньше было его тоскливой жизнью, стало чем-то другим, интересным и желанным.

У мужчин в грязно-белых халатах, вытаскивавших носилки с телом он спросил:

— А где его похоронят?

— Эээ… Его, тело в Москву отправят, — санитар удивился беспардонности мальчика.

Андрей подошёл к машине, куда засовывали носилки и сказал тому же санитару.

— У него остались мои дискеты.

— Чего? — переспросил тот, закрывая двери машины.

— Дискеты от игровой приставки, — спокойно соврал Андрей.

— У него? — ткнул пальцем в закрытую заднюю дверь скорой помощи, за которой лежал мёртвый Олег.

— Да, — спокойно ответил мальчик.

— Так… — он оглянулся на подъезд, из которого только что вынесли тело. — Там дяденька такой, в полицейской форме, иди ему скажи. Может, разрешит забрать.

Он дёрнул ручку двери, проверив, хорошо ли она закрыта, и пошёл в кабину.

Машина завелась и, покряхтев немного, медленно двинулась по двору в сторону проезжей части. Андрей взглядом проводил её до самой дороги, пока она не свернула. Ему было и печально, и радостно. Он больше никогда не увидит Олега. Но больше никто его не увидит. А потому — Олег навсегда останется с ним.

* * *
— Я новый обогреватель принёс, — Андрей поднял и показал коробку с торчащим из неё проводом, — скоро холодать начнёт, а я не хочу, чтобы ты здесь замёрз и снова простудился.

— Спасибо, — холодно и равнодушно ответил лежащий на кушетке.

— Слушай, ты в последнее время какой-то мёртвый совсем, — грустно прокомментировал Андрей.

— Устал просто, — прозвучало точно так же холодно и равнодушно.

Андрей помолчал, его очень злило то, что его друг так грубо себя ведёт, но он понимал — друзья есть друзья, нужно терпеть.

— А, я же тебе конфет принёс! — вспомнил Андрей, гордясь своей предусмотрительностью.

Сам он сладкое не очень любил. Ему от него становилось плохо. От газированных напитков сразу начинал болеть живот, а от шоколада или конфет — тошнило. Мать в детстве говорила, что он специально, из вредности, так делает, что это всё его высокомерие. Сама она часто ела конфеты. Иногда Андрей, чтобы не злить её, съедал несколько конфет, когда она предлагала, а потом отпрашивался гулять, где его долго мутило, и он, обняв колени, ждал в безлюдном месте, пока ему полегчает. Если же он оставался дома, то отец мог спокойно разозлиться из-за того, что он опять «придуривается» и «доходягу из себя строит».

— Спасибо, не надо, — сказал его друг.

— Давай, съешь хотя бы пару штучек, — попросил Андрей.

— Нет, не надо, — раздражённо повторил он.

— Вот давай, шоколадная, самая вкусная.

Андрей аккуратно раскрыл обёртку, вытащил конфету, положив бумажку на тумбочку. И, держа её двумя пальцами, поднёс ко рту друга.

— Давай, открывай рот, — спокойно и настойчиво приказал Андрей.

Тот не отвечал.

— Я не хочу злиться, я хочу, чтобы ты открыл рот, вот и всё. Зачем ты заставляешь меня злиться? — все ещё спокойно сказал он, но в его голосе уже чувствовалось недовольство.

Он как-то нерешительно приоткрыл рот, будто ждал, что Андрей рассмеётся и скажет, что это розыгрыш, но тот молчал.

Андрей аккуратно запихнул конфету ему в рот, параллельно снимая обёртку со следующей.

— Давай, жуй скорее, — поторопил он его.

Тот послушно, но неторопливо стал жевать бессильными челюстями. Они оба знали, что проглотить конфету он не сможет.

— Вот, давай ещё, — Андрей резко запихнул ему в рот ещё одну.

Его друг безучастно и безрезультатно двигал слабыми челюстями, тяжело дыша, словно рыба, выброшенная на берег. Вдруг он начал задыхаться, при этом густая шоколадная масса толчками начала выбрасываться из рта и растекаться по лицу.

При каждом усилии набрать воздуха, чтобы прокашляться, вздрагивали обрубки его рук и ног.

— Ты специально, что ли, это делаешь? — злобно прошипел Андрей.

Он встал, собрал одной рукой сгустки шоколада, растёкшиеся на лице и груди, и начал запихивать их обратно в рот. Тело затряслось. Андрей с силой оттолкнул его голову. Быстро взял у стены шланг, включил его, одной рукой перевернул тело и начал промывать ему рот, направляя струю в угол рта так, чтобы она могла вытекать из другого угла.

Через полминуты его друг перестал задыхаться и лишь тяжело дышал. Андрей перевернул его обратно на спину. Только теперь он как будто пришёл в себя. Он погладил друга по плечу.

— Прости, прости я сорвался, — виноватым голосом сказал он.

* * *
В университете ему нравилось. Ребята там не отсаживались от него и не говорили гадостей. Здоровались и даже могли поболтать с ним, пока после очередной его реплики не замолкали на какое-то время и озадаченно не отводили взглядов.

В ноябре его пригласили на вечеринку. Она проходила на другом конце города у одного из ребят в большой и богатой квартире. Пришлось ехать на метро и потом ещё целый час в ледяном троллейбусе, который звенел и, казалось, вот-вот развалится.

Квартира была в большом домовом комплексе, таких он раньше и не видел. Долго пришлось искать ворота в красивом металлическом заборе.

Это была большая пятикомнатная квартира на пятнадцатом этаже с просторным холлом, пол которого был уже завален обувью гостей. На вешалке, рядом с дверью, висело много одежды и не меньше было свалено около неё на полу.

Квартира была не сильно обжита. Мебели хоть и мало, но та, которая наличествовала, выглядела дорого.

Из коридора можно было попасть в туалет, ванную, гостиную и на кухню. На этом коридор не заканчивался, чуть дальше располагались ещё несколько дверей, наверное, спален.

В гостиной стоял большой угловой диван, на котором сидели и болтали ребята. Его друг, как всегда, находясь в центре внимания, рассказывал про то, как пару лет назад, ещё будучи школьником, он вернулся домой совершенно пьяным и нелепо пытался убедить маму, что трезв.

Громко играла музыка из больших колонок, стоящих на столе рядом с монитором и кучей проводов.

На кухне компания стояла вокруг стола, заставленного напитками, закусками и пепельницами.

Из гостиной вышел хозяин — белобрысый паренёк в очках.

— А привет, ты же… — он не смог вспомнить его имени, — проходи, бросай тут одежду, бухло на кухне.

— Ага, — поспешно начал расстёгивать куртку Андрей.

— Давай, — паренёк весело махнул рукой и ушёл обратно в гостиную.

Андрей аккуратно свернул куртку, положил на свободное место, снял обувь и неуверенно пошёл на кухню.

Ребята болтали про учёбу, учителей, первую сессию, зачёты, все делились знаниями, полученными от старшекурсников на счёт того, как это всё будет у них проходить и из-за чего действительно могут отчислить, а из-за чего — нет.

Кто-то из парней поздоровался с ним, кто-то просто кивнул. Он постоял немного у стола, огляделся. Кроме стола на кухне была только простенькая раковина в углу, из-под неё торчали трубы, рядом стояла плита. Без кухонного гарнитура всё выглядело странно, как будто здесь прошёл ураган, унёсший всё.

— Вон, бери пиво.

Кто-то из ребят указал на ящики, стоявшие в углу. Андрей подошёл к ним и вытащил из-под толстого и плотно натянутого полиэтилена одну бутылку.

Он пробовал алкоголь много раз, но не любил его. От него становилось тяжело думать, голова наполнялась мутью и сразу же хотелось лечь и заснуть. Но алкоголь для него играл важную роль: выпившие люди становились разговорчивее и начинали общаться с ним.

Чем пьянее был человек, тем меньше он отводил глаза или искал повод избежать разговора с ним. Ему нравилось слушать пьяные бредни одногруппников на вечеринках, которые, к сожалению, случались не так часто.

Сам он почти не пил, но ходил с бутылкой и отпивал совсем по чуть-чуть, как будто это было некое лекарство. Лекарство для общения.

Кто-то из ребят передал ему открывашку. Он открыл бутылку и принялся слушать разговоры о том, чьи друзья куда смогли поступить.

Постояв немного на кухне, он перешёл в зал, затем на балкон, где было прохладно и сильно накурено. Из-за холода курильщики быстро менялись, делали буквально несколько глубоких затяжек и убегали обратно в тёплую гостиную. Некоторое время Андрей находился «в круге» их общения, не участвуя, а просто наблюдая за ними.

Нормального разговора тут не получалось. Если его о чем-то и спрашивали, то только что-то вроде: «Слушай, вот — ты, например…», используя его как возможность подтвердить или опровергнуть свои пьяные мысли. Обычно он начинал отвечать неохотно, тщательно выбирая слова, поэтому, как правило, его ответа не дожидались. Андрей особо и не переживал, потому что был доволен даже такого рода общением.

Он долго стоял на балконе и, только когда совсем продрог, решил вернуться обратно в гостиную, где было уже гораздо шумнее, чем раньше. В центре сборища стояла девушка, в руках у неё был поднос с рюмками, в которых покачивалась тёмная жидкость.

— О, Андрей! — обернулась она на поток холодного воздуха, влетающий вместе с ним в комнату. — Давай, за наш факультет!

Ему было так приятно, что она помнила его имя. «Она хорошенькая», — подумал он.

— Я не люблю, вернее, не… — он растерялся, пить ему не хотелось, — я пиво пью, не хочу мешать. Просто не…

— Это егерь, понюхай, какой запах!

Она подставила поднос с рюмками к его лицу. Пахло и, правда, вкусно. Какие-то не очень знакомые, но приятные запахи… Ель, корица, цветы, баня… как-то всё вместе. Андрей никогда бы не согласился выпить, если бы это не предлагала именно она. У неё были большие карие глаза, сама невысокого роста. «Похоже, добрая…»

— Хорошо, — он протянул руку к рюмке.

Несколько человек, следивших за разносом Егермейстера, поддержали его одобрительными возгласами.

Он выбрал рюмку, где, как ему показалось, было меньше всего жидкости, поднёс к носу и ещё раз понюхал. «Совсем не похоже на запах водки или виски, скорее на какой-то необычный компот». Он резко выпил и поставил рюмку обратно. Девочка улыбнулась ему и пошла предлагать напиток остальным.

Сначала он чувствовал только сладость во рту, но затем напиток как будто медленно растёкся по вкусовым рецепторам и начал ощущаться алкоголь. Он поспешил запить пивом. Вкус алкоголя только усилился, стало немного подташнивать, и он решил выйти из гостиной и на всякий случай посетить туалет.

Туалет он нашёл не сразу. Сначала, пройдя по коридору в глубь, он попал в маленькую спальню, в которой стояли только большой шкаф у окна и в самом центре комнаты — диван. Как будто для него не выбрали место, а просто бросили здесь, расставляя мебель в квартире.

За следующей дверью был туалет. Андрей умылся, в голове немного гудело и подташнивало. Он сел на унитаз и, прислонившись головой к умывальнику, просидел так минут пятнадцать. Он готов был даже лечь на пол, но он был очень холодный.

Ручку двери кто-то дёрнул.

— Йоу, не спим там! — прокомментировал хозяин шутливым тоном и ушёл.

— А… да-да, я не сплю, — постарался произнести Андрей бодрым голосом, но получилось как-то вяло.

Он встал, посмотрел на своё отражение в зеркале. Лицо выглядело чужим, почти незнакомым, как всегда. Он умылся ещё раз. Легче не стало, голову, словно на неё подвесили тяжёлую гирю, клонило вниз.

Выйдя из туалета, он зашёл в маленькую спальню, которая была рядом. Сел на диван. Комнату заливал противный белёсый свет от прожектора, висевшего на соседнем недостроенном здании. В комнате не было ни штор, ни гардин, поэтому свет бил в глаза даже сквозь закрытые веки. Андрей перевернулся на бок, но это не помогло. Казалось, этот колючий, холодный свет пропитал всё в этой комнате.

Встав, он подошёл к шкафу и заглянул в него. Он был пуст, за исключением лежавшего в нем покрывала. Присмотревшись, Андрей понял, что это скомканная накидка от дивана, на котором он только что лежал.

Ступив в шкаф, он сел на накидку, поджав ноги, и облокотился на боковую стенку. Дверцы легко захлопнулись, прижавшись с силой к магнитным фиксаторам.

Как только мерзкий свет перестал жечь глаза, Андрей сразу же заснул. Сон был тяжёлый и тошнотный. Он ничего не видел, а чувствовал, будто его пытаются утопить в темноте, словно держат за шею под водой, позволяя лишь изредка набрать в лёгкие воздуха. Так продолжалось долго. Ему показалось, что он тут лежит уже несколько часов, и давно пора идти домой, но на то, чтобы подняться, не было сил.

Через какое-то время дурнота начала отходить, и до него стали доноситься чьи-то голоса.

* * *
В студенческие годы Андрей часто болел и, когда у него поднималась температура, ему снился один и тот же сон. Он находится в каком-то большом пыльном захламлённом доме, в котором стоит спёртый воздух, плохо пахнущий старым тряпьём. По углам груды вещей: стулья, полки, шторы, какой-то мусор.

Сначала ему просто неприятно здесь, потом становится страшно — откуда-то издалека на него начинает смотреть какая-то злая женщина, она ведьма, и Андрей принимается от неё убегать по коридорам этого дома. Бежать очень тяжело, потому что ноги не слушаются, да ещё на пути постоянно попадаются валяющиеся предметы: скомканные ковры, рамы от картин, сломанное кресло, шкафчик с детскими книгами, пыльные дырявые диваны…

Некоторые двери закрыты, но не наглухо, а так, что, дёргая за ручку, их можно немного приоткрыть, но не больше. Натыкаясь на такую, Андрей бежит к другой двери, которых много, или заползает, прячась, куда-то в груды сваленных вещей и вылезает уже в другом месте.

Страшная женщина всегда движется с одинаковой скоростью, словно она не гонится за ним, а просто подгоняет, чтобы он всё время бежал. Как будто делает это для развлечения, но удовольствия на её лице нет, оно безэмоциональное и полноватое, как у буфетчиц или поварих.

Пробравшись через очередной коридор, завешенный то ли тряпками, то ли грязными засаленными паласами, он попадает в огромное помещение, которое больше похоже по размерам на внутренний двор, но находится в доме.

Оно представляет собой небольшой амфитеатр, на разных уровнях которого сидят небольшие компании молодых людей и общаются. Там тускло, и разглядеть их лица сложно.

Андрей решает пробежать через его центр, чтобы было быстрее, а не обходить по одному из уровней, но, когда спускается в самый центр, замирает, сам не понимая, почему. Ребята замолкают и, резко повернувшись, смотрят на него.

Следом оттуда же выныривает медленно движущаяся женщина. Из последних сил он пытается пошевелиться, но не может, а она все ближе и ближе, и вот, когда ему уже кажется, что от ужаса он сейчас проснётся… страх вдруг исчезает. Ему становится спокойно и интересно, что будет дальше.

Когда женщина оказывается возле него, то останавливается и начинает, медленно кружась, оглядывать зрителей, которые, затаив дыхание, смотрят на них.

Сделав полный оборот вокруг себя и повернувшись снова к Андрею, она громко и властно, как Снежная королева, приказывает:

— Выбирай!

Андрей послушно поворачивается к залу и начинает по очереди разглядывать людей.

Каждый раз он кого-то выбирает. Он как ребёнок говорит этой ведьме:

— Вон та девочка, — указывая пальцем.

Или:

— Вон тот мальчик.

Женщина поворачивается к тому, кого выбрал Андрей, и взглядом заставляет его подойти и встать рядом с Андреем, который берёт этого человека за руку. Все остальные, кто остался сидеть на ступенях, медленно начинают умирать, они обессилено валятся на месте, теряют цвет, становясь серыми, и покрываются пылью, а затем превращаются в старые, ненужные предметы вроде тех, что раскиданы по всему этому дому.

Затем, держа выбранного человека за руку, Андрей выводит его из этого дома через коридор, который уже не такой затхлый и грязный, как всё остальное здесь. Он выглядит так, как будто его недавно отремонтировали, как будто это уже коридор уютной квартиры.

Оглядываясь, Андрей видит, что все люди уже стали куклами, он поворачивается к женщине и хочет что-то сказать ей, но чувствует, что надо уходить, потому что «это» начинает распространятся и на него и, если он не уйдёт прямо сейчас, то тоже сначала покроется пылью, а потом станет куклой.

Торопливо идя по коридору, он видит, как женщина медленно падает на пол и с ней происходит то же самое, что и со всеми зрителями.

Вместе с человеком, которого он выбрал, они выходят на многолюдный тротуар красивого современного города. Пахнет кофе, чистым асфальтом, подстриженной травой.

Повсюду красивые, хорошо одетые, улыбчивые люди. Проходя мимо, некоторые из них вежливо здороваются с Андреем, и он хочет поделиться со своим спутником тем, как здесь замечательно и как сильно это место отличается от того, где он вырос и жил всю жизнь, но с тем происходит что-то странное, он быстро обмякает и теряет сознание.

Андрей трясёт его за плечи, чтобы тот очнулся и не дал себя захватить этой заразе, и его голова при тряске болтается всё сильнее, пока вдруг Андрей не замечает, что его спутник тоже уже покрывается пылью. Он становится каким-то совсем лёгким. Когда Андрей опускает глаза и смотрит на его ноги, то видит, что они болтаются как два чулка, набитых тряпками, а, подняв голову, видит, что теперь уже и весь человек превратился в тряпичную куклу.

Андрей с болью отпускает куклу, и она валится на тротуар. Он начинает плакать, ему так больно и обидно, что ведьма обманула его.

Тут он просыпается. В жизни, как правило, он не испытывает таких сильных чувств. Ощущение потери ещё какое-то время не покидает его, но оно быстро начинает стираться из-за непривычности.

Он старается вспомнить ведьмино лицо, которое так отчётливо видел во сне, чтобы понять, кому оно принадлежит из виденных им людей, но она своими чарами из сна как будто не даёт ему это сделать. И он снова засыпает…

* * *
Дверь открыла девушка в халате, надетом на серый спортивный костюм. У неё было бледное, землистого цвета лицо и мешки под глазами. Из-под капюшона толстовки торчали секущиеся неровные пряди немытых волос.

Увидев Андрея, она как будто не сразу вспомнила его. Сначала оглядела с ног до головы, потом, не меняясь в лице, сказала:

— Привет.

— Привет. Вот, решил зайти проведать тебя, — заискивающе улыбаясь, начал оправдываться Андрей.

У него в руках был большой пакет с продуктами.

— Я вот узнал, прочитал, что… В общем, знаю, тебе сейчас тяжело, поэтому решил прийти помочь, хотя бы продуктов принести.

Она сама ожидала, что сейчас пошлёт его в жопу, захлопнет дверь и залезет опять в постель курить, смотреть «клинику» и дожидаться, пока лекарства начнут действовать, чтобы поскорее заснуть, и хоть ненадолго забыть, кто она и из-за чего всё так плохо… Но делать этого почему-то не хотелось. «Этот… как его?…» По какой-то причине не хотелось прогонять его.

— Я тебе просто отдам… ну, чтобы поддержать немного.

Он неловко протянул пакет и через пару секунд отпустил обратно, он был слишком тяжёлым, чтобы держать его в вытянутой руке.

— Не, все нормально, заходи. Выпьешь чаю, — сказала она спокойно.

Андрей не двигался, потому что девушка произнесла это скрипучим равнодушным голосом, как будто через силу. Он подумал: может быть, она из вежливости его приглашает, и ей вовсе не хочется сидеть с ним. Он не хотел навязываться и беспокоить её. Может быть потому, что она была любовью его лучшего друга, может быть, просто потому, что она была такой доброй.

Девушка отошла от двери, впуская его, и он медленно, небольшими шажками, словно давая ей понять, что она ещё может передумать, впускать его или нет, прошёл в коридор. Здесь пахло пыльной, давно не стиранной одеждой. Она валялась по всей квартире. У Андрея возникло острое ощущение дежавю, он вспомнил свой сон, посмотрел на неё вопросительно и слегка взволнованно, как будто хотел узнать, не снилось ли ей что-то подобное.

— Ага, мать приходила раньше, прибиралась. Лезвия унесла все из квартиры, я даже ноги побрить не могла. Сказала, чтобы не приходила больше, теперь вот некому прибираться.

— Да… нет… я понимаю.

Он попытался спрятать излишне любопытный взгляд. Они помолчали.

— Я могу прибраться, — искренне предложил он.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду, потом улыбнулась:

— Ага, ладно, проходи, давай.

Кивнула в сторону кухни, уже жалея о своём странном внезапном порыве гостеприимства.

Андрей снял куртку, повесил на что-то в полутьме, прошёл на кухню, заваленную обёртками и упаковками от еды до такой степени, что сесть было некуда. Она стряхнула на пол мусор со стула и сказала:

— Садись, представь, что здесь просто идёт ремонт. Я так себе представляю, чтобы жить в этой мусорке.

— Все нормально, — поспешил успокоить её Андрей.

Он сел, поставив пакет возле ног. Она как будто забыла, зачем он пришёл, и какое-то время с удивлением смотрела на него, потому что давно не видела в своей квартире людей. Не призрак пропавшего человека, иногда появлявшийся в полусне, когда она бродила по квартире из-за бессонницы, а обычного живого человека, с которым надо что-то делать, разговаривать или как-то себя вести.

— Так, чай, — вспомнила она. — Ты обычный пьёшь?

— Да, можно любой, — быстро ответил он, слегка привстав, как бы говоря тем самым, что готов помочь, если это потребуется.

Сейчас она была похожа на принцессу, которая сошла с ума и живёт на помойке, но она всё ещё красивая и притягательная. От неё как будто свет шёл. Не так, как раньше, конечно, но сейчас, когда она начала суетиться и на мгновение перестала быть «убитой горем», он вспомнил её такой, какой видел раньше — волшебной.

— Так… — она пыталась сосредоточиться, вспоминая в какой последовательности делается чай.

Девушка начала рыться на столе в пакетах из Макдоналдса, KFC, пельменей, чебуреков.

— Как видишь, анорексией я не страдаю, — усмехнулась она.

— Да, вижу, — поддержал он её, но сразу осёкся, не понимая, уместно ли было это говорить.

Обернувшись, она мельком улыбнулась. Наконец найдя кружку, поставила её возле мойки, взяла чайник, налила из-под крана воды и поставила его нагреваться. Убрав пустые коробки из-под еды со второго стула, села, повернувшись лицом к Андрею.

— Вот так, в общем, и живу. Времени как будто нет, всё в один ком слепилось. Ночь, день… Сериалы смотрю. Если бы не они, наверное, выпрыгнула бы из окна. — Она посмотрела в сторону окна каким-то странным взглядом.

— Он бы не хотел, чтобы ты что-то сделала с собой, — поняв её, сказал Андрей.

Она устало приложила ладонь к лицу, но справилась с эмоциями и, убрав руку, сказала:

— Знаю-знаю… — она замолчала, но вдруг изменившись в лице, добавила, — а если хотел?

— Он очень сильно любил тебя… — попытался разъяснить Андрей.

— А если, блять, хотел, а? — у неё на глазах выступили слёзы, — да что ты о любви знаешь, фрик, блять! Что вы все за него говорите: он бы не хотел, он бы не хотел… Да мне мерзко, когда вы за него решаете!! — прокричала она резким надтреснутым голосом.

Она закрыла лицо руками и начала плакать навзрыд. Андрей не двигался, он пристально и жадно смотрел на неё.

«Господи, какая она красивая, даже когда вся такая разбитая и покрасневшая»…

Он начал часто и тяжело дышать, ему хотелось, чтобы этот момент не заканчивался никогда, ему хотелось, чтобы она сидела здесь перед ним и рыдала, рыдала, рыдала… Такая одновременно волшебная и надломленная.

Её худенькое тело тряслось, она как будто пыталась выплакать, словно выкашлять, из себя слёзы, но все никак не могла. За каждой стихающей волной приходила другая, и конца им было не видно…

«Она как маленький умирающий цветок. Как василёк, на который наступили сапогом. Боже мой, как же хочется прижаться к ней сейчас и почувствовать её запах, как же сильно мне этого хочется», — думал Андрей в этот момент.

Мир на мгновение исчез для него. Как будто его выключили. Вся бесконечная Вселенная конусом сузилась до этого болезненного существа, которое он сейчас обожал. Боготворил.

Он не выдержал напряжения и дёрнулся к ней, потеряв над собой контроль, но вовремя успел перехватить своё движение, поймать этот импульс и, встав, спокойно подошёл к чайнику, чтобы выключить его. Она неплотно закрыла крышку, поэтому самостоятельно он не собирался отключаться.

От этого спокойного размеренного действия она пришла в себя. Очнулась. Они оба были далеко отсюда, в своих мирах, а теперь внезапно снова оказались здесь и сейчас, на этой грязной кухне.

— Извини… извини я… — её голос ещё немного подрагивал.

— Всё нормально, я всё понимаю, — дружелюбно и виновато улыбаясь, сказал он.

— Я сейчас, сейчас.

Она поспешно встала и начала искать заварочный чайник, он стоял где-то, заваленный посудой и упаковками из-под полуфабрикатов на столе. Найдя его и вылив остатки жидкости, девушка сняла пресс-фильтр и начала вытряхивать заварку в мусорное ведро. Из-за того, что оно было переполнено, спрессованный чай скатывался на пол. А потом и сам чайник от тряски выпал у неё из рук и укатился куда-то под раковину за ведро. Она выпрямилась, выражение её лица было такое, как будто вся эта возня потеряла смысл.

Андрей какое-то мгновение продолжал с интересом смотреть ей в спину. Хотелось остаться здесь и успокаивать её, посадить к себе на колени и жалеть. Гладить по голове, целовать, но в то же время от этого чувства жалости и нежности к ней ему как будто становилось мерзко. Он начинал чувствовать себя фальшивым. От этих чувств он как будто терял связь со своим настоящим «я», становился другим.

Он спокойно встал.

— Ладно, я пойду, наверное.

Девушка хотела что-то сказать, но была слишком подавлена.

— Спасибо за то, что позволила зайти, — искренне поблагодарил он.

Повернувшись к нему, она немного улыбнулась, говорить что-то из вежливости ей не хотелось.

* * *
Однажды в детстве Андрея пригласили на день рождения.

Мама девочки из соседнего дома шла из ЖЭКа и была вне себя от ярости, ей нужно было кому-то выговориться, а навстречу как раз шла мама Андрея, которая, поздоровавшись, вынуждена была выслушать тираду о том, «какое хамьё там работает за наши же деньги».

Мать Андрея покорно ждала, пока та закончит свой эмоциональный монолог. Она, хоть и согласна была с ней полностью, ей казалось, что свои эмоции нужно держать при себе, а не приставать к соседям, но смелости прервать речь или просто развернуться и уйти у неё не хватило, она боялась показаться грубой и невоспитанной. «Приличная женщина» — это единственный образ, который она бережно хранила всю жизнь.

Соседка же была так возбуждена, что на радостях, чтобы хоть как-то отблагодарить, пригласила Андрея — «вашего мальчика» — к своей дочери на день рождения, который должен был случиться в эти выходные.

Она знала, что с этим странным мальчиком никто не дружит, поэтому даже почувствовала себя святой. «Примирительница детей», — пронеслось у неё в голове, когда она, окрылённая, возвращалась домой.

— Ну, зачем ты его пригласила?! — запищала маленькая толстая принцесса, которая вот уже две недели надоедала родителям разговорами о своём дне рождения.

Её давно нужен был повод покапризничать, чтобы как-то разнообразить поднадоевшую подготовительно-ожидательную повестку дня. И вот подвернулся удачный повод.

— Нужно дружить со всеми, даже с теми, кто тебе не нравится, — мама продолжала строить из себя добрую фею.

— Ну, мама, не приглашай его, он мерзкий, с ним никто не дружит! — ныла девочка.

— Никто не дружит, а ты все равно дружи! — предложила мать.

— Мам, ну, не надо, — лениво умоляла девочка, однако «заряда» на полноценную истерику у неё не хватало.

В комнату вошёл отец.

— Всё хватит, я сказала! — резко изменившимся тоном отрезала мать.

Роль доброй феи она не играла при отце. Он любил удивлённо поднимать брови, когда она заигрывалась в свой маленький театр неестественности. Он спутывал страницы её сценария, видимо, ради этого она с ним и жила, чтобы её маленькие постановки не выходили из-под контроля и не уводили её слишком далеко от реальности.

* * *
Финальным аккордом дня рождения был подарок родителей, как бы подчёркивающий своей финальностью никчёмность всех остальных детских подарков. Это был щенок.

Потомственная актриса, конечно, знала, что именно ей подарят, и уже давно репетировала, как именно будет реагировать на подарок. Как надо визжать, как благодарить родителей.

— Мамочка, папочка, я буду каждый день его мыть и каждый день выгуливать, честное слово, спасибо вам огромное, мамочка с папочкой!

Она тискала уставшего щенка, полдня просидевшего в машине, стоявшей в гараже. У него были грустные глаза. Девочка крепко прижимала его к себе, а дети, сбившись в стайку, гладили его пушистую шерсть и короткие толстые ножки.

— Не дёргай его за хвост, — крикнула новая хозяйка.

— Я не дёргала, просто погладила, — оправдывалась девочка.

Щенком она владела всего несколько минут, а уже словно воинственная наседка искала врагов своего оберегаемого чада.

До этого Андрей смотрел мультики «Том и Джерри», не слушая ребят и не играя с ними. Дома ему редко удавалось посмотреть мультики, потому что папа, постоянно находившийся дома у телевизора, смотрел свои, самые скучные в мире передачи. А если вдруг замечал, что Андрей смотрит мультики, то его тут же охватывала злость, что тот не делает уроки, не читает книги или не идёт на спортплощадку. Его самого в семье тоже не любили, и всё детство обращались с ним, как со скотиной и прислугой. Отомстить родителям он не мог, но вот этот вот, который, сидя у телевизора, пытается получить то, что у него самого в детстве отняли, был, под рукой. Это была очень удобная мишень для мести.

Именинница всё никак не могла удовлетворить свою потребность во внимании, от остальных она его получила столько, что взять было уже нечего, поэтому-то её и привлёк сидящий у телевизора Андрей.

— Эй, как там тебя? Андрей, смотри, — она подняла испуганного щенка над собой.

Андрей повернулся и увидел собаку.

— Она тебе не подходит, — сказал Андрей.

Девочка опустила собаку и вопросительно продолжала смотреть на него, Андрей понял, что нужно как-то прокомментировать свою реплику.

— Она такая красивая, а ты — уродливая, — рассудительно пояснил он.

* * *
Андрею всегда нравилось подглядывать за соседями с улицы.

По заднему двору большей части двухэтажных домов его района проходила теплотрасса. И, залезая на огромную трубу, можно было смотреть, чем занимаются жители первых этажей, у которых были не плотно задёрнуты шторы.

Ему нравилось идти вдоль теплотрассы, заглядывая то в одно, то в другое окно, словно переключая каналы. Он задерживался напротив тех, где происходило что-то интересное.

В одном была счастливая семья, они смотрели телевизор, какой-то американский боевик, папа в кресле пил пиво и отпускал комментарии, после которых весело хихикала мама, а ребёнок, игравший на ковре с КАМАЗом, поднимал личико и, улыбаясь, пытался понять, в чем смысл шутки, и на всякий случай тоже хихикал, как будто ему действительно смешно.

В другом окне ругалась пара. Молодая женщина сидела на кровати и плакала, опустив лицо в ладони, а муж, видимо, что-то параллельно чинивший в ванной, вбегал в комнату, кричал, а потом снова выбегал. Так продолжалось долго…

Ещё в одном окне шла какая-то пьянка. За маленьким кухонным столом, плотно уставленным закусками, бутылками и баночками, сидело много людей. Все разговаривали, курили. Из открытого окна вкусно пахло едой, смешанной с сигаретным дымом.

В следующем — женщина сидела, поджав ноги в кресле, с включённым телевизором, и разговаривала с кем-то по телефону. Разговор, похоже, был очень напряжённым, поэтому она периодически мотала головой, как будто не могла поверить в то, что только что услышала. Она сосредоточенно смотрела перед собой в пустоту, видимо, представляя те ужасные сцены, о которых ей рассказывали на том конце трубки. Периодически она запахивала халат и укутывалась в него, как будто от разговора ей становилось холодно.

«Наверное, что-то плохое рассказывают», — подумал Андрей.

В соседнем окне бабушка убаюкивала малыша на руках, а молодая женщина, видимо его мама, курила на кухне, читая какую-то книгу. Бабушка была довольна и вся светилась от счастья. Она говорила малышу что-то доброе, и хоть лица малыша не было видно, чувствовалось, что он улыбается сейчас, его улыбка как будто отражалась на бабушкином лице. А вот его мать опиралась головой на руку с таким усталым и измученным видом, как будто была готова вот-вот сбежать из этой квартиры. Вдруг малыш заплакал, и бабушка начала качать его сильнее. Мать положила книгу на стол, закрыла глаза, а потом посмотрела через коридор в сторону входной двери.

«Не надо», — прошептал Андрей.

Каждый раз он выбирал, кем бы он хотел быть из тех людей, которых видел. Пока он выбрал этого малыша, уж очень нежно бабушка смотрела на него.

«Ему, наверное, сейчас так хорошо!» — подумал он.

Андрей зажмурился и на секунду почувствовал, что лежит там, в пелёнках, и тёплые руки держат его, и бабушка нашёптывает ему на ушко что-то очень приятное. В комнате пахнет влажными пелёнками, чистотой и детским питанием. Все, кто есть рядом, его любят. Он ещё не умеет думать, а только плакать или улыбаться.

И мама, и бабушка вдруг разом обернулись в сторону коридора. Андрей догадался, что кто-то позвонил в дверь. Малыш начал плакать, это было слышно даже через окно. Мать скорчила на лице гримасу, затушила сигарету и ушла в ванную, громко хлопнув дверью, а пожилая женщина, положив ребёнка в кроватку, пошла открывать дверь.

* * *
Двое молодых мужчин сидели в тёмном, уютном углу ресторана. Народу было мало. Стояла глубокая ночь. В тарелках лежали свиные рёбра, один пил виски, другой — пиво. Они уже успели съесть по половине своих порций. Тот, что с пивом, полный, больше есть не собирался и равнодушно наблюдал, как жадно поглощает мясо его друг.

Через несколько минут прекратил есть и он. Вытер руки и рот несколькими салфетками и сделал большой глоток виски. Зажмурился, шумно выдохнул, жадно вдохнул и снова выдохнул. Друг усмехнулся и устало спросил:

— Ну, че там? Как?

— Никак, — он еле заметно повернул голову и осторожно пробежался глазами по соседним столикам, за которыми никого не было. — После того, как руку и ногу нашли, больше ничего.

— Ну, понятно. Всё, — резюмировал толстый.

— Да, наверное.

— Бытовуха, конечно. Опомнились, раскидали, чтобы запутать… может в органах работал, — чуть подумав, добавил он.

— Может. Только чтобы закрывать дело — этого мало, — грустно резюмировал он.

— Как дальше будешь?…

— Все соцсети просмотрел, со всеми разговаривал. В клубах был, в ресторанах, на работе — всё тщетно. Я про его жизнь книгу могу написать. Мажорик такой, но абсолютно не конфликтный, реально положительный парень. Все хорошо относились к нему.

— Из-за бабы? — лениво вставил, выпуская струю дыма, толстый.

— Не, не тот психотип. Спокойная, адекватная.

— Что делать будешь?

— Ничо, сказали копать, буду копать, пока не докопаюсь до чего-нибудь, — спокойно ответил мужчина.

— Кто у него там родители? — прищуриваясь от дыма.

— Ну, кое-кто, — слегка приподнял брови первый.

— Ясно, — усмехнулся второй.

Он отвернулся и поискал сонными глазами официанта в зале. Никого не было.

— Обещают что-то?

— Ну… обещают, что буду этим заниматься, пока не найду.

Она оба усмехнулись. Тот, который спрашивал, взял стакан с пивом и допил остатки. Второй одной рукой взял с тарелки ребро и пожевал его, но уже без прежнего аппетита. Глотнув виски, он продолжил:

— Есть такие дела… Тут логикой уже бессмысленно. Буду просто ходить по увеличивающемуся кругу, и слушать, медитировать, смотреть, разговаривать.

— Ну… — пожал плечами второй. — Сколько это уже?

— Несколько месяцев. Он мне снится даже иногда.

Толстый ухмыльнулся.

— Вижу, как он разговаривает с девушкой или на работе с кем-то общается. Как он на машине отъезжает от парковки, едет по шоссе. Как он ест, как думает. Почему именно так одевается или эдак. У меня вся его одежда с камер офиса есть. Ага. Думаю, как он по утрам принимал решение именно этот свитер одеть или именно этот галстук. Официантка из ресторана, где он обедал, говорит, что он иногда заказывал чизкейк, но не ел его, к примеру, да?

— Ну… — тот неопределённо пожал плечами.

— Не, ну я к тому, что в эту сторону копать буду. Всё очевидное и трактуемое собрали. Теперь надо собирать всё вообще, что можно, — странное, нелепое, еле уловимое, то, чего наши не любят. Даже хорошо, что у меня нет выбора… эта обречённость, она как будто шепчет, что опускать руки бессмысленно. Эта девочка ещё, которая сказала, что он иногда чизкейки не ел, странная такая, с татуировками, слегка аутистка, так вот, потому что странная, потому и запомнила эту деталь. Я с двадцатью людьми разговаривал в этом ресторане по полчаса. И вот только это… — как-то внезапно закончил он.

— Мда… — поднял брови толстяк, разглядывая сигарету. — Ну, пробуй свои штуки.

— Ага, — подтвердил второй.

* * *
В комнате слышались чьи-то тихие голоса. Два человека о чём-то разговаривали. Андрей прислушался и узнал Его голос. Так приятно было его услышать. С ним была девушка, та самая, которая угощала его Егермейстером.

Они начали целоваться. Он не сразу это понял, звуки были такие, как будто кто-то размешивал пальцем кисель в глубоком стакане. Андрей аккуратно повернул голову к щели между дверцами шкафа, так их было хорошо видно.

Из гостиной звуков уже почти не доносилось, либо все ушли, либо перепили и спят. Ощущение было, как будто в целом мире остались только они втроём: он в шкафу и они, занимающиеся любовью на диване.

* * *
Психотерапевт начинал бесить её. Все его слова казались бессмысленными. На некоторые его реплики она даже не отвечала, чтобы не сорваться и не начать высказывать ему, как много и бесполезно она потратила с ним времени. И что его выпендрёжные позы… что за этим просто ничего нет. Ничего! Одна пародия, как и у всех психотерапевтов.

«Увидели в детстве в кино, какую психотерапевт имеет власть и авторитет перед клиентом, поэтому и стали терапевтами».

Пока он что-то монотонно объяснял ей про её боль, она пыталась мысленно отвлечься от его раздражающего голоса.

«Два месяца, через день, сколько это? Это месяц практически, тридцать раз. Сколько там, семь тысяч за раз, двести тысяч он заработал на мне, а я всё так же просыпаюсь и хочу исчезнуть. Каждый день я перехожу из одного кошмара в другой, как в колесе ужаса».

Однажды по двери несколько раз громко ударили, а потом настойчиво постучали. Ей стало немного страшно, потому что в голове возникла сцена того, как грабители выламывают дверь, а её убивают, но страх был каким-то… притягательным, необычным, новым. Она спокойно подошла к двери и, даже не глянув в глазок, распахнула её. Там стоял крепко сложенный и по-детски улыбающийся грузчик.

— Извините, пожалуйста, пока диванчик вытаскивали, несколько раз долбанули по двери.

— Ага, — она закрыла дверь после небольшой паузы, осознав услышанное.

«Блять, как всё это надоело», — её охватило сильное разочарование, что это были не грабители. Она ещё раз представила, что её бьют. Потом насилуют…

— Поэтому принятие собственной боли… — психотерапевт продолжил читать свою лекцию, прервав её фантазии.

«Он же должен заметить, что я его не слушаю… У меня ведь бессонница, я на транках… Чего он добился-то, какой результат? Ну да, я не покончила с собой. И что? Это и была цель? Просто привязали бы меня к батарее. Вот вся твоя ёбанная психотерапия. Привязать за ногу к батарее, чтобы не выкинулась из окна.

— …Таким образом, Вы сможете полноценно ощущать… — он, кажется, и не собирался останавливаться.

«Вся эта терапия — сплошное самолюбование. Только приходится платить за то, что этот павлин сидит и любуется собой целый час. Вижу, блять, как он дома в ванной, когда на него находит вдохновение, репетирует эти идиотские фразы… Точно. В них чувствуется отточенность. Чувствуется, что он даже знает, какой эффект они должны производить. Как же это меня бесит! Заткнись, блять, заткнись! Как хочется уйти…»

— …прислушиваться к ощущениям. Вы слушаете меня? — он заметил, что она как-то странно дёрнулась.

— Ну… — не стала врать девушка.

— Не хотите рассказать, о чем думали сейчас? — он откинулся на спинку, готовый слушать. Его немного задело, что она пропустила мимо ушей весь его монолог.

— Не хочу здесь сидеть. Устала вас слушать, — глядя на дверь, сказала она. — Не знаю… сколько ещё нужно посещений?

— Ну, — начал он абсолютно спокойно, — некоторые приходят на одну встречу, что-то эмоционально говорят, не дают вставить слово, уходят, потом на сайте пишут, что я изменил их жизнь. Кто-то ходит сюда несколько лет и ничего… не получается.

— А зачем они ходят? — она усмехнулась.

— Потому что иногда больше нечего делать, — улыбнувшись, развёл он руками.

«Вот же урод самодовольный, а! Нечего делать, тебе-то только и нужно это «нечего делать» — доить человека всю жизнь. И с каждым годом клиентов чуть больше и с каждым годом цена чуть выше. Отлично вы устроились, блять», — подумала она, но вслух лишь предложила:

— Найти другого терапевта.

— Через каждые три месяца я советую клиентам искать другого терапевта. И всегда готов помочь с этим. Я искренне считаю, что если за несколько месяцев не разобрались с чем-то, то что-то надо менять. И начать лучше с меня, — улыбнулся он.

Это тоже была заученная шутка.

— Ясно, — равнодушно ответила она, как будто с трудом дождалась окончания его оправдательной речи.

— Вы раздражены?

Она молча продолжала смотреть в окно.

— Мне Вы можете говорить все, что угодно. Именно для этого Вы здесь, — он указал ладонями на её кресло.

Она опустила глаза, как будто собиралась с мыслями и взвешивала то, что собирается сейчас сказать.

— Я не верю в Вас. Мне кажется, мы тут сидим, болтаем о чем-то, я слушаю. А ему ноги отрезали. Может быть, отрезали ещё живому. И вы… Вы на этом зарабатываете, на том, что человека, которого я любила больше жизни, убили и куда-то дели его тело. И Вы вот на этом зарабатываете, — она подняла на него глаза, полные слёз.

— Да, все верно, — совершенно невозмутимо ответил он.

«Даже как будто гордится этим, как будто кичится тем, что стрижёт бабло с невменяемых людей, убитых горем. Блять, какой урод. Может уйти? Видеть его рожу просто не могу сейчас. Хочется, когда он в очередной раз спокойно отвечает, дать ему ботинком прямо в лицо». Она кинула взгляд на свои черные ботинки.

Он заметил и это её движение.

— Итак, Вы не верите в меня, — он напомнил ей её слова.

Это начинало бесить её ещё больше. То, что он не старался уйти от конфликта, а наоборот — пытался спровоцировать её на более серьёзные обвинения.

— Да. Вы это делаете ради себя, а не ради других, — со сдержанным вызовом сказала она ему, гладя прямо в глаза.

— Конечно, — со спокойной интонацией ответил он.

— Что конечно?

— Почти всё, что я делаю в своей жизни, особенно терапия, это не ради вас, не ради каких-то идеалов гуманизма, не ради науки… — он попытался придумать, ради чего ещё можно этим заниматься, но решил на этом закончить. — Я делаю это… ради себя.

Он указал пальцем себе в грудь.

— Ясно, — она снова отвернулась к окну.

Все доводы, которые выстроились у неё в голове и которыми она собиралась, сейчас козырять, мгновенно улетучились. Стали обманом, иллюзией.

Ей стало ещё грустнее. Злость хотя бы отвлекала, а сейчас и её нет. Она почувствовала себя глупо. Как будто готова была растоптать человека за то, в чем он совсем не виноват. За то, что он просто пытается делать свою работу.

— Часто вы злитесь? — он как будто услышал её мысли.

— Ну… бывает, — глухо ответила она.

Ей было мерзко от самой себя. Стыдно за этот приступ злости. Стыдно за то, что по какой-то непонятной причине готова была оскорблять человека. Стыдно за то, что эта злость так быстро прошла, став похожей по прошествии на каприз или детскую истерику. В конце концов, стыдно за то, что стыдно.

— Злость — это хорошая динамика.

Она устало, с еле заметным интересом подняла на него глаза.

— Злость означает, что начинают оживать чувства. Во время травмы сознание как бы отказывается функционировать, отключая все чувства, это защитная реакция организма. А появление злости означает, что сознание начинает оживать… включаться. Выбираться из раковины, чтобы чувствовать и жить.

— Мерзко, — отвернулась она.

— Что именно? — с интересом спросил он.

— Представила себе, что моё сознание — это устрица в раковине.

Он бодро и искренне хохотнул.

* * *
— Я всегда хотел, чтобы у меня была такая же девушка, как и у тебя. Добрая и заботливая. Чтобы у нас были такие же отношения, как у вас. Вы самая красивая пара на курсе. Сначала все думали, что ты её скоро бросишь, потому что ты крутой, а она хоть и красивая, но знаешь… такая, простая, то есть не будет командовать. И все думали, что это всё ненадолго, но потом вы всё чаще и чаще стали вместе появляться. А через несколько месяцев все узнали, что вы уже живёте вместе. И вы уже не только целовались на лестнице, вы приходили вместе, держась за руки. Шли так от самой трамвайной остановки. И ребята, которые курили утром на крыльце, видели вас. Ты все это помнишь?

— Да, — ответ лежавшего на кушетке безногого и безрукого человека прозвучал неожиданно быстро и чётко.

Андрей подумал, что по утрам он гораздо живее, поэтому приезжать надо утром, если он хочет с ним пообщаться. Хоть у него и не было никакого графика сна — он либо был в бреду, либо смотрел в потолок, либо вырубался, когда успокоительное начинало поступать в кровь, все же суточная фаза, видимо, сильно влияла на его мозг.

Он давно не видел его таким «живым». Сейчас он хорошо себя чувствовал, не был накачанным лекарствами зомби, а как нормальный человек слушал его, и не только понимал, что он говорит, но и адекватно отвечал.

— Я сам, конечно, не курил, меня тошнит от сигарет, но я тоже выходил на крыльцо, чтобы пообщаться с ребятами, но больше потому, что очень хотел увидеть вас. Как вы идёте…

Андрей положил руку ему на бедро и дружески погладил его, улыбаясь и кивая.

— Особенно я запомнил одно утро. Было ещё темно, часов семь, наверное. Нам нужно было к нулевой паре, был зачёт какой-то важный. Я стоял на крыльце один, но заходить не хотелось, потому что шёл снег, и было очень красиво. С неба летели просто волшебные снежинки. Знаешь, даже на расстоянии можно было разглядеть их рисунок. Или мне так только казалось…

Некоторые воспоминания кажутся романтичнее, чем они есть на самом деле. Транспорта было ещё очень мало: то автобус проползёт, то машина. Почему то было тихо-тихо, как будто отключили… ммм… — он зажмурился, подыскивая слово, — не знаю, отключили реальность, может быть… Так тревожно и приятно, больно и сладко одновременно, как будто сейчас что-то случится. И вдруг я услышал голоса где-то вдалеке, в этой тишине, такие весёлые, как колокольчики.

Андрей бросил взгляд на своего друга. Тот не как обычно безучастно смотрел в потолок, он слушал внимательно, на пределе своих возможностей.

— Ты что-то рассказывал, а она смеялась и что-то добавляла, и вы потом вместе хохотали. По-моему, ты пародировал учителя, который должен был принимать зачёт, а она вроде как отвечала на его вопросы. Это было так здорово. Ты помнишь это утро?

— Да, — сразу ответил он хриплым, сдавленным голосом.

От уголка его глаза к серой подушке тянулся тонкий след от слезы.

— Пока вы шли минут десять до университета и пару минут стояли на светофоре, это мгновение… время словно остановилось. И из-за этой тишины мне казалось, что мы в этой вселенной остались одни, что больше никого нет, только ты, я и она. И всё. И как будто мы одно целое. Как будто мы думали, жили и чувствовали одним разумом. Тогда я и понял, что мы должны быть вместе. Это было откровение. Я увидел, что вся моя жизнь — это просто ошибка. Я не должен был рождаться у своих родителей, я должен был родиться у вас. Понимаешь, я должен был родиться у вас!! — он ткнул пальцем в грудь своего друга. — Я всегда чувствовал — сначала между мной и тобой эту близость, а потом, когда вы начали с ней встречаться, между нами троими, просто я тогда не понимал, что именно я чувствую… не мог расшифровать эти странные эмоции!!

Брови Андрея были приподнялись, словно он переживал тот самый момент озарения прямо сейчас.

— И в то утро я всё понял. У меня тогда бессонница сильная была, наверное, потому что голова бесконечно работала, всю ночь какие-то странные вещи снились, и я был сонный и немного растерянный, и именно поэтому тогда остался на улице, чтобы подышать… И, если бы я не задержался тогда на крыльце, так, наверное, и не понял бы всего этого.

Он смотрел на своего друга с нежностью и благодарностью.

— С этого момента как будто всё окончательно в моей голове встало на свои места. Мне всегда не давали покоя вопросы: кто я? и зачем я? Ради ответа на такие вопросы люди и создают религии, философию… чтобы найти своё место в мире, а я его смог найти сам! Сам, представляешь! — вдохновлённо произнёс он, глядя другу прямо в глаза.

— Я просто понял, что мы должны быть семьёй. Мы втроём… раз уж так случилось, что я родился не у тех родителей. В этом никто не виноват. Они просто одинокие и поэтому злые, вы — родились слишком поздно, а я — слишком рано… Где-то в механизме произошёл сбой, страшная ошибка! Но по-пра-вимая!! Вот, что самое главное!

Человек на кушетке отвернулся и уткнулся взглядом в потолок. Андрей понял, что тот больше не хочет слушать, потому что свалившаяся на его голову информация была для него слишком тяжёлой, всё эти озарения — слишком масштабными, поэтому он, боясь не выдержать, отключился.

— Я понимаю-понимаю, — он нежно погладил его по бедру. — Понимаю. Отдыхай.

* * *
В строительном магазине приятно пахло лаком и деревом. Входили и выходили консультанты в синих жилетах с бейджами, помогавшие выносить клиентам доски и унитазы. Из кармашков их жилетов торчали канцелярские ножи, строительные измерители, карандаши. Один из них, возвращаясь с парковки в магазин, подошёл к стоявшему в холле Андрею:

— Здравствуйте, — сказал молодой парень без улыбки, настраивая клиента на серьёзный лад, не допускающий траты его времени впустую. — Что Вас интересует?

— Эммм… Здравствуйте. Мне нужен обогреватель для…

— Обогреватель для чего? — поторопил его консультант.

Андрей думал, как максимально точно описать подвал, в котором он прячет человека, не упустив деталей, и при этом не говоря о главном.

— У меня подвал, жилой.

— Так, жилой подвал, ага. Идёмте, — он двинулся в глубь магазина между стеллажей и махнул Андрею, чтобы тот шёл за ним. — Какая глубина? Дом в городе?

— Нет, за городом. Глубина — несколько метров. Это гараж, там просто места очень мало, и я комнату сделал, чтобы там находиться…

— Ага.

Консультант быстро шёл между стеллажей с проводами. Андрей, почти бежал за ним.

«В лесу становится холодно. Всё надо сделать заранее, чтобы не случилось каких-то непредвиденных проблем», — подумал он.

«Пока установлю всё… Нужно, конечно, перевезти его. Хотя бы в гараж, но это небезопасно, да и неприятно. Он целый день будет слышать звуки проезжающих автомобилей, это будет отвлекать. Не хочу, чтобы он слышал что-то, кроме моего голоса. Хочу, чтобы мой голос стал для него единственным звуком в этом мире. Хочу просто стать голосом в его голове. Это, конечно, невозможно, но… В этом ведь и есть смысл жизни — стать для кого-то настолько близким, чтобы превратиться в часть его самого. Все самые сильные чувства человека возникают именно тогда, когда люди преодолевают рамки своего тела и становятся частью другого человека, и уже не различают границ друг друга. Дружба, любовь — это всё синонимы подобного слияния.

Раньше я считал себя уродом. Но, тем не менее, я всегда хорошо к себе относился, во мне не было ненависти или презрения, в отличие от всех остальных. Но я их понимал, я же не дурак, я видел, насколько сильно от них отличаюсь. И ещё я видел, как сильно их это бесит.

Многие из-за этого начинают себя ненавидеть и обрезают себе душу с самого детства, убивают себя. Вырезают из своего «живого тела» какие-то куски, чтобы не так сильно отличаться от всех остальных. Страдают, мучаются, быстро умирают потом, просто потому что боятся быть другими. Но мне повезло. Очень. И я благодарен за это… космосу, жизни. За то, что во мне всегда был некий барьер, стена, которую я почти сразу стал ощущать, поэтому я мог блокировать злость людей, она просто не доходила до меня. Если бы не эта стена, я, как и все, от страха и мучений изуродовал бы себя и, перестав быть самим собой, спился бы, или скололся, или заболел.

Они не виноваты. Ни родители, ни все остальные люди. Бог с ними. Я всегда был другим, и это их пугало, а всё, что пугает и смущает человека, он старается уничтожить, а если «это» находится внутри, то хотя бы подавить. Человеческий вид выживает так сотни тысяч лет. Поэтому винить кого-то в своих проблемах бессмысленно.

Только изучая психологию в университете, я узнал о многих подобных вещах, и они поразили меня. До этого я как будто лишь ощущал себя, а теперь начал ещё и понимать.

И дружба, и любовь, в моем понимании, такие же необычные, как и я сам. Кому-то нужны посиделки в баре или сауне, совместные компьютерные игры или бизнес, а у меня всё вот так необычно.

Я просто не могу осуждать себя за то, что я такой, какой есть, и просто хочу жить, дружить, любить. Это ведь как осуждать человека за то, что он дышит. Это инстинкт, первичная потребность, которым природа наделила меня без согласования со мной. Вот так же и желание дружить, оно такое же естественное для человека, как дышать, и сопротивляться этому я не могу и не должен».

Парень, наконец, остановился возле одного из стеллажей и, не поворачиваясь к нему, начал выбирать обогреватель:

— Так, у вас гараж, да?

— Э… ну, да.

— Вот «Даймонд» приличные, хорошо греют, сильно. Хорошо если комната не очень большая. Маленькое помещение достаточно прогреет, а с большим — не справится, воздух не циркулирует. И не держит тепло: пока включён — все нормально, отключаешь — сразу холодно.

Консультант разглядывал крупные ценники с большим количеством мелко набранного текста, поясняющего особенности работы.

— Ну, там у меня там не одна комната.

— Тааак, две комнаты в погребе, да? — обернулся он на клиента с едва уловимым сомнением.

Андрей пытался сообразить, как далеко можно зайти, чтобы не вызвать подозрений, с одной стороны, и при этом дать достаточно информации, чтобы правильно подобрать обогреватель.

— Да, там у меня раньше была мастерская. Сейчас просто погреб.

— Так вам, может быть, не один нужен обогреватель? А сразу несколько, чтобы в разных комнатах установить?

— Не знаю, вполне возможно. До этого у меня стоял «Стивенсон», но с ним проблемы были постоянно. Он вроде разрекламированный очень и выглядит хорошо, но постоянно отключается, непонятно почему. То греет, то не греет.

— Да, это у них бывает. Внешне круто смотрятся, а внутри — хлам китайский, да и перегорает быстро, — закивал консультант коротко стриженой головой.

— А мне нужно, чтобы он вообще безостановочно работал. Чтобы можно было оставлять его и не переживать, что он выключится, чтобы по нескольку дней можно было не проверять, а то я все время переживаю.

— Смотрите, вы здесь постойте, а я позову другого консультанта из этого отдела, он лучше разбирается.

Ему явно не хотелось возиться с этими нюансами выбора обогревателей и запросов клиента. Ему не хотелось вчитываться в ценники с информацией, вдумываться в их смысл. Да и вообще не очень хотелось общаться с этим неприятным парнем…

Он явно был из тех, кто очень долго ебёт мозги и выбирает именно то, что ему, видите ли, нужно. Он, да и большинство консультантов, ненавидели таких клиентов. Они тратят очень много времени, задавая кучу вопросов, ожидая осмысленных ответов, да ещё и с пояснениями.

Консультанты больше всего любили женщин, которые, приходя в строительный магазин, строили из себя принцесс, причём, настолько утончённых и возвышенных, которым не пристало копаться в особенностях сантехнического оборудования, поэтому им быстро и без особых усилий можно было впарить дорогое и ненужное дерьмо.

Многим девушкам и женщинам нравилось именно подчёркивать, что они не разбираются и не хотят начинать разбираться в миллиметраже трубы или в чем-то подобном, за чем они сюда пришли. Складывалось ощущение, что они приходили в строительный магазин, чтобы побыть женщиной. И в их представлении настоящей женщиной и была та самая, которая не знает, что ей нужно, и даже стесняется спросить.

Консультанты называли их «дамочки».

— Там муж дамочки пришёл, возврат пытается сделать. Ругается, — сообщали они менеджеру после визита очередной инфантильной клиентки.

По условиям магазина, возврат делать мог только сам покупатель. «Покупатель» же часто отказывался ехать, так как не хотел переставать быть «благородной женщиной» и становиться сварливой ругающейся торговкой.

Андрей постоял минут пятнадцать и пошёл к выходу. К нему явно никто не собирался подходить.

«Можно, конечно, заказать через интернет, но это долго, минимум неделя, а со дня на день могут морозы начаться. Не хочу, чтобы он снова простудился. Я так виноват перед ним. Я не позаботился о друге. Он мне свою жизнь доверил, а я о нем не позаботился».

Он ощутил что-то мерзкое и тяжёлое в груди, как будто там медленно разливался яд.

«Так ладно, ладно. Я больше не допущу такого. Я поставлю генератор. Я поставлю аккумуляторы. Он больше не простудится по моей вине. Как же я допустил такое?..»

Из-за сильного чувства вины кровь хлынула к голове и груди, и он, распахнув пошире куртку, оттянул ворот свитера и выдохнул.

«Ладно-ладно, больше не допущу. Больше никогда не допущу, чтобы он мучился по моей вине»…

Мимо кассирши, выходя из магазина, Андрей прошёл с напряжённым и встревоженным лицом. Она подумала, что это очередной муж, который пытался вернуть дорогую деталь, на которую потратила деньги его жена.

* * *
— Мне никогда в жизни никто ничего хорошего не говорил, никогда не хвалил. Ну, родители там или учителя, а мне всегда хотелось, чтобы меня хвалили за что-нибудь, неважно, за что, да за что угодно. Но я их понимаю, я никогда особо не выделялся, талантов каких-то у меня тоже нет. Ни спортом не занимаюсь, ни чем-то ещё.

В университетской столовой в это время дня было довольно много людей. Их группа с первых же дней начала занимать именно этот стол, возле окна, под большим лимонным деревом, росшим в горшке.

Они уже привыкли слышать от «этого Андрея» странные и иногда неприятные вещи, но хуже к нему от этого никто не относился, а кое-кто из девушек даже говорил, что он милый. Конечно, они так не считали, эта симпатия была из разряда «люблю читать Бродского ночью, одна, на крыше». В позднем школьном и раннем студенческом возрасте вполне нормально испытывать симпатию даже к очень странным типам, чтобы выделиться.

Некоторые избегали оставаться с ним наедине, но встречались и такие, кто был не против пообщаться с ним. Их нельзя было назвать друзьями, таковых у него не было.

За столом сидели человек десять, кто-то из компании начал обсуждать учителей, постепенно речь зашла о том, что школьные учителя, в отличие от университетских, относились к ученикам душевнее, строже ругали, но и хвалили чаще… Тут Андрей стал рассказывать о своём «изобретении».

— Мне тут многие преподаватели нравятся, и я хочу, чтобы они меня заметили, пытаюсь что-то придумать, когда надо отвечать, как-то выделиться, но сразу не могу сообразить… Ответ появляется потом, когда уже иду домой, но почти никогда в аудитории, и я немного расстраиваюсь по этому поводу.

— Так заранее тему узнавай и готовься, — предложила сообразительная девочка, жующая макароны. Её мама была преподавательницей в юридическом институте, поэтому процесс обучения она представляла лучше других.

— Я пробовал, но, даже зная ответ, я как-то неубедительно говорю, что ли… То есть, по существу вроде бы всё верно, но сбиваюсь, запинаюсь. Мне не страшно, я не волнуюсь… не знаю почему. Но это не главное. Я вот что придумал ещё в детстве!

Некоторые переглянулись, немного было странно видеть его таким возбуждённым.

— Мне очень нравится Валентин Иванович, он такой умный, интересный…

Это был 57-летний преподаватель философии, который обожал ораторствовать перед студентами. Часто он рассказывал историю о том, как переспорил самого Сахарова. Вообще, он переспорил всего лишь младшего сотрудника из института, где когда-то работал академик Сахаров, но со временем тот в его рассказах «вырос» до самого Сахарова.

— …Я научился представлять, как он хвалит меня, и мне сразу хорошо становится, — Андрей закрыл глаза, будто экстрасенс, готовящийся к сеансу чтения мыслей, — представляю его голос, его фигуру, лицо, одежду, максимально на нём сосредотачиваюсь и понимаю, что он говорит… — он открыл глаза, — обо мне. О том, какой я талантливый или хотя бы способный, и интересная личность.

Особенно это важно в те моменты, когда мне нужна поддержка. К примеру, иногда я без сил лежу дома на диване и чувствую, что ничего не могу, и у меня ничего не получается, тогда представляю, как он говорит обо мне примерно так: «Ну, Андрей-то из 103-й группы с этим заданием явно справится. Он быстро это сделает. По некоторым сразу видно, что они, так сказать, мыслящие», — и у меня откуда-то вдохновение появляется, — сказал он.

Сидевшие за столом переглянулись. Слушать его почему-то не хотелось, но прервать или перебить было не то чтобы неудобно, а неправильно, что ли. От его монолога всем стало не по себе.

— Иногда я представляю, что решил бросить универ и не хожу туда долго. К примеру, у меня депрессия или ещё что-то в таком же роде. И Валентин Иванович узнаёт, где я живу, и сам приходит ко мне домой, чтобы уговорить меня продолжать учёбу. Он говорит мне разные приятные слова, вроде: «Андрей, Вы должны продолжать учиться, Вы такой способный человек. У меня на курсе всего пара таких, как Вы. Такими светлыми и способными людьми и живёт университет. И если их не будет — тогда всё, что мы делаем, бессмысленно!

Ребята с удивлением обнаружили, что интонации преподавателя он передаёт похоже.

— Я все это себе представляю, и мне хорошо становится! Прямо остановиться иногда не могу. Представляю и представляю… А потом, когда встречаю его здесь, такое чувство тёплое к нему испытываю. Радость какую-то, как будто всё это на самом деле было.

Одна из девушек не выдержала, демонстративно кинула недоеденный кусок хлеба в тарелку с борщом, подняла поднос, закинула сумку на плечо и ушла.

Больше никто не решился поступить так же, хотя многим этого хотелось.

— Иногда ещё бывает так: я представляю не учителей, а некоторых конкретных людей. Ну… знакомых. Представляю, что они мне звонят, и как будто мы с ними разговариваем. Шутим о чем-то или дурачимся, — произнёс Андрей с такой интонацией, как будто готов прямо сейчас рассмеяться, вспоминая шутки из вымышленных разговоров…

* * *
«Странно, как будто чувствую боль. Неужели я всё ещё не сошёл с ума? Неужели я всё ещё живой? Какой же это всё ебаный ужас. Просто, блять, ебаный ужас»…

Он попробовал пошевелить культями рук и ног. Благодаря светодиодам на медицинском оборудовании, можно было хоть что-то разглядеть в полумраке. Свет менялся: при красном — почти ничего не было видно, но, когда загорался зелёный, становилось гораздо светлее.

Сфокусировав взгляд, он медленно приподнял то, что осталось от правой руки.

«За что же я попал в этот ад ещё при жизни? А, может, это и не жизнь уже давно, может, это и есть ад, просто сознание смешивает его с памятью из обычной жизни и, кажется, что жизнь не заканчивалась… Кажется, я уже думал эту мысль. Сколько я уже здесь? Месяц, год, десять лет? Блять, за что весь этот ужас… Блять, за что… за что…»

Повторяя эти слова как мантру, он начал понемногу засыпать, успокаивающее начинало действовать.

* * *
— Знаешь, я никогда не смогу тебя отблагодарить, — прикладывая руку к груди, сказал Андрей.

— Да, не парься, — с улыбкой ответил он.

— Нет-нет, я отлично понимаю, что никогда не смогу тебя отблагодарить за то, что ты спас мне жизнь. За это всё…

— Ну…

— Послушай, — быстро продолжил Андрей, — я поэтому подарю тебе самое ценное, что у меня вообще есть.

Ему стало неловко, но перебивать Андрея не хотелось, он говорил с таким жаром и искренностью.

— Я подарю тебе свою жизнь! — почти прокричал Андрей.

Его друг подумал, как же это нелепо: один парень кричит другому, что подарит ему свою жизнь, стоя посреди осеннего леса.

В последнее время они часто гуляли вместе. Он заходил за ним или они встречались в парке. Андрей говорил, что «он выгуливает его». От подобных шуток ему становилось неловко. Но в этот раз Андрей предложил проехаться минут сорок на электричке за город, чтобы голова от шума отдохнула. Так они и оказались в какой-то роще, недалеко от путей.

Здесь, и правда, было хорошо. Тихо. Чисто. Большие мокрые листья плавно падали вниз.

Они гуляли по широкой тропинке, уходящей от железнодорожной станции в глубь леса.

Андрей произнёс эту странную фразу, после чего, молча и тяжело дыша, посмотрел на него. Ему хотелось, что-то добавить к сказанному.

— Да ладно, я понял.

Андрей как-то странно дёрнулся к нему, и в первый момент тот подумал, что Андрей хочет его поцеловать, но вместо поцелуя он почувствовал резкую боль в шее.

Андрей рывком убрал руку и отступил на несколько шагов назад.

— Ты что делаешь?! — крикнул друг, ещё даже не понимая, что произошло.

— Ты… ты… ты самый лучший человек, которого я встречал в своей жизни, — эмоционально и сбивчиво протараторил Андрей. — Ты первый человек, которому я хочу подарить себя всего. Всего! Навсегда, до самого конца!

Он планировал сделать все это позже, заведя его глубже в лес, там, где точно их никто не увидел бы, но не выдержал. Ему хотелось начать обладать им прямо здесь и прямо сейчас.

Парень упал на колени, обеими руками держась за шею. Ноги теряли чувствительность и подкашивались, а звуки становились густыми и едва различимыми.

Андрей подошёл к нему, тоже встал на колени, взял его за плечи и, заглядывая прямо в глаза, медленно произнёс:

— Я знаю, это будет больно и страшно. Наверное. Но ты должен помнить, что я это делаю только для того, чтобы мы всегда могли быть вместе.

— Что происходит… что… — шептал он, стоя на коленях и уже забываясь.

— Только так мы сможем быть вместе!

Ещё через минуту тело его друга полностью обмякло. Андрей обнял его и прижал к себе. Рука, державшаяся за шею, упала, обнажив кровоточащее место от укола.

— Знаю, знаю, ты хотел прожить другую жизнь. С другими людьми. Но ты ведь понимаешь, что такого близкого человека, как я, у тебя никогда не будет среди этих людей. Они врут и лицемерят даже сами себе, они тебе не нужны!..

Андрей аккуратно уложил друга на листья. Заботливо убрал со лба волосы. Некоторое время, все ещё стоя на коленях перед ним, разглядывал его с нежностью.

Затем вытащил футляр из внутреннего кармана, открыл его, достал шприц и сделал ещё один укол в бедро, прямо через джинсы.

Внимательно огляделся по сторонам. На непредвиденный случай была заготовлена история о сахарном диабете. В кармане лежали браслет и таблетки… Вокруг никого не было. Он встал, продолжая оглядываться по сторонам.

Обошёл тело и, обхватив его под руки, протащил метров пятнадцать в кусты. Ещё раз внимательно глянул в сторону платформы электрички, находившейся примерно в полукилометре отсюда.

Выйдя обратно на тропинку, Андрей обернулся.

«Ничего не видно. У меня примерно двадцать минут», — подумал он.

Побежав по тропинке в глубь леса, через несколько минут он увидел берёзу, ствол которой был снизу обмотан черным пакетом, это был опознавательный знак. Андрей свернул с тропинки, в кустах его ждал большой вещмешок со свёрнутой толстой походной пенкой и длинная верёвка.

Андрей бросился обратно. Издалека ему показалось, что у тех самых кустов кто-то стоит. И на мгновение он успел подумать, что всё кончено, что ему сейчас нужно резко свернуть в лес и, избавившись от верёвки, засыпать подвал со всеми «приготовлениями». Когда же придётся объяснять, зачем он это сделал, скажет, что не помнит, что произошло, а когда пришёл в себя, то увидел тело и, подумав, что это мертвец, испугался и убежал.

Все эти мысли пронеслись в голове за сотую долю секунды… И тут он увидел, подойдя ближе, что это просто сломанный когда-то давно ствол сосны. Издалека он напоминал мужчину в коричневом плаще.

«Странно, что, когда бежал, не заметил его», — подумал Андрей и двинулся дальше.

Пенка была укреплённая, со специально сделанными отверстиями, в которые он продел верёвку. Расстелив, он затащил на неё тело, придерживая ногой, чтобы она не задиралась.

Ещё раз осмотрелся. Никого. Потащил. Пенка шла довольно легко. Когда он, репетируя эту сцену, пробовал тащить мешок, получалось гораздо тяжелее.

«Тело равномернее распределено и… мешок — это мешок, а друг — это друг».

Использовать технику он не хотел, чтобы не привлекать внимание.

Он улыбнулся, оглянувшись на друга, который терпеливо сносил все неровности дороги. Когда он «проезжал» очередную кочку, тело так выгибалось, как будто собиралось начать танцевать.

Он тащил его целый час. В случае с мешком ему приходилось останавливаться два или три раза, чтобы отдохнуть. Сейчас же он даже не заметил, как пролетело время и пространство мимо него, и понял, что прошёл весь путь, лишь когда увидел знакомые развалины подстанции.

Усталости не чувствовалось. Андрей был так взволнован, как ребёнок в канун Нового года в счастливой, дружной семье. Казалось, что всё вокруг — деревья, листья, трава, небо — всё было на его стороне.

Решив перекинуть верёвку на другое плечо, Андрей увидел, что его ладони в крови. «Черт, — подумал он, — забыл надеть перчатки». Они валялись на дне вещмешка, болтавшегося на спине. Не обращая внимания на кровь, он надел их, перекинул верёвку и поволок своего друга дальше…

* * *
Работать он начал только в самом конце студенческой жизни, а до этого времени жил на деньги, оставшиеся от продажи квартиры родителей, которых он сжёг в гараже.

Дело было так. После поступления в университет он вернулся домой ждать начала учёбы до осени. Было скучное дождливое лето. Андрей размышлял об изменениях в своей жизни, и тут он осознал, что скоро уедет от родителей. Он, конечно, собирался их навещать, но при этом понимал, что вряд ли сюда вернётся. Это было странно, что люди, последние восемнадцать лет жившие с ним бок о бок, вдруг перестанут участвовать в его жизни. И дело, конечно, не в разлуке, она его мало пугала, а в ощущении невозможности существования родителей без него. И тогда он принял решение…

Все оказалось даже проще, чем он предполагал. Отец проводил выходные в гараже, ремонтируя постоянно ломающийся автомобиль. Это был не гаражный комплекс, а стоящие рядом с домами на окраине посёлка убогие гаражи разной формы и размера. Мать тоже периодически ходила туда брать старые книги или вещи, используя гараж как кладовку, потому что дома совсем не было места.

Видя, что она собирается туда за осенней одеждой, так как с каждым днём становилось холоднее, он сказал, что тоже хочет сходить туда и набрать картошки, чтобы его не отправили за ней вечером, ближе к ужину. Фонарей вокруг не было, приходилось открывать гараж во тьме и натыкаться на разбросанные отцом детали, пробираться по узкому проходу к задней стене, где находился стеллаж с картошкой, а потом — набрав картошки и испачкавшись в грязи — тащить мешок обратно, боком волоча его за собой.

Пол и стены гаража были сделаны из листового, вкривь и вкось сваренного железа, выстланного внутри толстой грубой вагонкой, от прикосновения к которой в руках оставались занозы. Потолок был сооружён из притащенных откуда-то кусков ДВП, а межстенное пространство забито кусками стекловаты.

Электричества не было, поэтому аккумулятор приходилось таскать до дома на шасси от старой детской коляски. Для освещения в стене было проделано небольшое окошко, защищённое четырьмя металлическими прутьями, уложенными крест-накрест.

В гараже мать взяла у него ведро, чтобы выбрать картошку получше, Андрей плохо справлялся с этим заданием, «специально», по мнению матери, выбирая самую гнилую или мёрзлую.

Вдруг он почувствовал странное, но знакомое ощущение: как будто время начало течь значительно медленнее, а мозг, и чувства — быстрее. Он посмотрел на отца. Тот, согнувшись боком, копался в панели с проводами, и каждое движение его рук было предсказуемым. «Сейчас вытащит тот дальний жёлтый провод. Так и есть. Сейчас попробует зажигание. А сейчас обопрется головой на руку, полулёжа на сидении, и решит, что делать дальше. Так и есть. Все сходится».

Он повернулся к матери.

«Сейчас она передвинется к другому концу ящика, чтобы поискать там, сейчас возьмёт картофелину и поднесёт её к свету поближе, чтобы понять, годится она или нет, а сейчас заглянет в пакет, достаточно уже или ещё накидать…» Все совпадало, будто мама делала это по его указке.

Внезапно у него перед глазами замелькали кадры ближайшего будущего родителей — что они будут делать сегодня вечером, на следующей неделе, в этом году… Ничего оптимистичного: работа, телевизор, болезни, пенсия, поездка в санаторий, лекарства, смерть.

Это было как вспышка в голове, но такая вспышка, которую при желании, если сконцентрироваться, можно было расшифровать. Как нечто сжатое с одной стороны и очень объёмное с другой.

Отец продолжал, сидя в салоне с открытой дверью, копаться в панели. Мать, глянув в пакет, поняла, что нужно ещё, и продолжила рыться в ящике.

Андрей посмотрел под ноги. Возле открытого капота автомобиля на металлической тумбочке с полками, на которых валялась ветошь и инструменты, стояла полторашка, почти доверху наполненная мутной жидкостью.

Он подошёл к ней, спокойно открутил крышку и поднёс к носу, это был бензин. Не закрывая, он поставил бутылку обратно. Открыл с трудом сначала верхний ящик в тумбочке, там лежали свечи, ключи, какой-то мусор, затем открыл второй ящик, там тоже валялся всякий автомобильный хлам, а в самом углу он увидел то, что ему нужно, — дешёвую синюю заляпанную зажигалку с болтающимся блестящим щитком. Он чиркнул один раз — огня не было, второй раз — то же самое, третий раз — появился язычок пламени с редкими искрами.

Андрей взял бутылку и перевернул её так чтобы жидкость лилась прямо на деревянную стену, не создавая особого шума, и таким образом прошёлся до самых дверей, оставляя на стене стекающие вниз разводы.

Уже стоя в дверях, он развернулся, поставил бутылку на пол, поднял зажигалку и чиркнул ею несколько раз. Зажглась она опять только с третьего раза. Он поднёс её к стене, и бензиновый след, словно новогодняя гирлянда, почти одновременно вспыхнул, осветив гараж тёплым, сумрачным светом.

По гаражу пронеслась волна жаркого воздуха с резким запахом. Отец и мать обернулись одновременно. Отец неуклюже стал выбираться из салона, как будто специально теряя время, а мать — оперлась на ящик и заорала.

Андрей посмотрел на них в последний раз.

Он спокойно закрыл двери гаража, пока отец, стащив с себя куртку, пытался потушить огонь, а мать — испуганно металась туда-сюда, вероятно, в поисках воды, и, казалось, что она вот-вот начнёт закидывать пожар картошкой за неимением другого.

Плотно сведя обе створки железных дверей, он продел дужку болтающегося замка в петлю. Защёлкивать её он не стал. Двери оказались закрыты достаточно плотно, а отверстие в петлях были маленькие, поэтому замок, даже открытый, крепко их держал.

Мать продолжала орать, отец громко и истерично матюгался и, судя по доносившимся звукам, пытался потушить огонь.

Андрей постоял около минуты, слушая усиливающийся звук гудящего внутри огня. Затем сошёл с пандуса, сел на выступающий фундамент соседнего гаража и принялся спокойно наблюдать как растёт яркость огня за мутным стеклом маленького окошка. Слышно было, как отец бьётся о двери, пытаясь выбить их.

Мать выбила стекло, и из окна повалил дым. Грязной рукой, крича, она тянулась к Андрею. Затем появилась вторая рука, отца. Теперь они оба пытались его достать, как будто это было возможно и в этом было их спасение. Он спокойно глядел на эти тянущиеся обгорающие руки и молчал.

Внутри было ничего не видно. В темных клубах дыма лишь угадывались искажённые болью и хрипом лица родителей.

Первые минут пять они кричали довольно сильно, но, несмотря на это, кроме Андрея их никто не услышал.

Скоро всё закончилось. Минут через десять огня уже не было видно, только маленькими струйками из дверных щелей и толстым столбом из маленького окошка валил дым. Всё ещё виднелась пара рук, на кистях кожа была красная, почти целая, а дальше — чёрная и обугленная. Как спички, которые задули, дав им прогореть почти до самого конца.

Дым затейливо клубился в небе. Как растекающаяся капля чернил в воде. Запах был не очень приятный.

Он зашёл на пандус и, стоя перед дверьми гаража, стянув рукав кофты на пальцы, взялся за замок, даже через толстую ткань чувствовалось, что он очень горячий. Затем выдернул замок из петель, сильно пнул по двери, чтобы она открылась, и резко отпрыгнул. Из появившегося зазора ударили жар, чёрный дым и вонь. Возле окошка он увидел два силуэта. Фигура поменьше одной рукой держалась за голову, а другой тянулась наружу за спасением. Фигура, которая была побольше, стоя рядом, одной рукой также тянулась в окно, второй же — обнимала первую фигуру. «Интересно», — подумал Андрей, глядя на них как на необычную скульптуру.

Здесь всегда кто-то околачивался — в соседних гаражах или просто прохожий мог идти мимо в лес за ягодами и грибами. Однако сейчас поблизости никого не было. Как будто сама судьба благоволила ему.

Было абсолютно пусто и тихо. На некоторое время всё вокруг словно остановилось, чтобы вместе с этим странным юношей полюбоваться чудовищным представлением, которое он устроил.

Андрей нащупал в кармане ключи от дома. Когда они уходили, мать сначала не хотела их отдавать, будто чувствовала что-то, хотя тогда он ещё ничего не планировал, а действовал по вдохновению, импровизировал. Своих же ключей от квартиры у него уже не было, их с огромным удовольствием забрал отец, когда Андрей уезжал поступать, однозначно давая понять, что это больше не его дом и здесь он отныне «в гостях».

Он спокойно повернулся и пошёл в сторону дома. Из гаража доносилось потрескивание углей.

На улице тоже никого не было, несмотря на то, что уже была середина выходного дня.

Наконец, появились первые признаки жизни: мелькнул между домами прохожий, кто-то зашёл в подъезд, громко хлопнув дверью, за углом мужчина копался в капоте машины, не обращая ни на кого внимания. Как его отец двадцать минут назад…

Захлопнув за собой дверь, Андрей впервые в жизни почувствовал себя дома. Это было странное расслабляющее чувство, как будто он во сне. Первые минут пять от алкоголя он, и правда, чувствовал некое расслабление, зато потом всегда становилось плохо.

Стояла тишина. Никто не смотрел телевизор, нервно переключая каналы, никто не копошился на кухне, издавая как можно больше звуков, чтобы компенсировать этим невкусность ужина и бесполезную трату продуктов, никто не стал с порога «гавкать» на него, мол, опять забыл что-то сделать: вычистить половик, выбросить мусор, пропылесосить ковёр, да неважно что, лишь бы сорвать на нём свою злость.

В квартире даже пахло по-другому. Андрей втянул воздух и почувствовал довольно приятный запах. Раньше он почему-то не замечал его. Пахло уютом. Как в уютных квартирах других людей, в которых он бывал редко.

Ковёр выглядел иначе, как и всё остальное в коридоре: старый шкаф, самодельная убогая вешалка для одежды с подтёками лака, этажерка для обуви, дверь в туалет… Всё радовало глаз.

Раньше ему казалось, что предметы здесь выглядели ощетинившимися, словно сокамерники, смотревшие друг на друга с усталым презрением и отвращением, попавшие в этот мир, да и в эту квартиру по ошибке.

Андрей снял куртку и аккуратно повесил её на вешалку.

«Так странно, как будто никогда раньше этого не делал», — мелькнула мысль.

Он почувствовал удовольствие от этого простого и привычного действия. Стащил с ног кроссовки и не стал их убирать на полку — с этим было очень строго. Отец полагал, что все его несчастья в жизни: глупость, отсутствие денег, успеха, друзей и даже близких знакомых, депрессивность, — всё это от того, что Андрей не убирает кроссовки после прогулки, и он отчаянно с этим боролся. Он легко мог поднять пинком сонного ребёнка с постели ради выполнения этого священного ритуала.

Мать никогда не запрещала ему издеваться над сыном, сама она не делала того же только потому, что боялась огласки, что подумают люди, если вдруг Андрей, этот «дурак бесстыжий» начнёт болтать обо всем, что происходит в семье.

Этим родительским притворством и нелюбовью здесь было пропитано всё. Все вещи, стены, потолок, окна, всё, что виднелось из окна, телевизор, даже телепередачи… И выветрить этот ужас из квартиры было невозможно.

Не обида, не злость, не ненависть, Андрей даже не знал, что это, просто бесконечная усталость, которая, как колдовство в проклятом королевстве, как пыль лежала здесь на всём. Как в тяжёлом дурном сне. И вдруг! Вдруг всего этого не стало. Дом со всеми его вещами стал другим. Живым. Как будто тяжёлый вялый и тоскливый сон закончился. Андрею казалось, что в этой квартире он первый раз.

Он прошёл в гостиную. Мебель, кресла, шторы… Всё неплохо выглядит. Заглянул на кухню: раньше здесь воняло чем-то постоянно, ползали тараканы, несло холодом от плинтусов, а теперь… Теперь ему хотелось впервые в жизни сесть и спокойно покушать.

«Жаль позвать некого, посидеть с кем-то вместе…» — с сожалением подумал Андрей.

Время текло странно, медленно и прозрачно. Безразличие и усталость улетучились, и на смену им пришло умиротворение, ровным потоком чистого и тёплого света вливавшееся в квартиру.

Открыв холодильник, он почти ничего в нем не обнаружил: кастрюлька с чем-то малопривлекательным, банка с заветревшимся майонезом, засохшее варенье, несколько яиц, остатки овощей — пара гнилых картофелин и морковка. Можно сказать, ничего. Он открыл морозилку и приятно удивился, там лежали две мороженки.

Достав из шкафа тарелку, он вывалил туда их обе, взял из шкафа ложку, но за кухонный стол решил не садиться. Он пошёл с тарелкой в гостиную, что было категорически запрещено родителями, и включил телевизор. По четвёртому каналу как раз шёл какой-то сериал про детей-детективов.

Андрей аккуратно начал разламывать мороженное в тарелке, чтобы оно быстрее растаяло, поглядывая на экран: у одноклассницы Шерли Холмс — девочки, которая вместе с друзьями расследует «преступления», кто-то украл любимую лошадь…

* * *
В дверь постучали. Андрей убавил звук телевизора. Стук раздался снова. Он подошёл к двери и открыл её. На пороге стоял мужик из соседнего подъезда и тяжело дышал. Его руки и рукава куртки были испачканы сажей. Кепи, которое он всегда носил, в этот раз отсутствовало, поэтому Андрей не сразу его узнал.

— Так, Андрей, да? — тянул время он.

— Да, — ответил он, ещё чувствуя вкус пломбира во рту.

— Можно мне зайти, — он сделал какое-то неуверенное движение рукой, указывающее на порог.

— Да.

Андрей немного отошёл от двери. Мужик переступил порог, аккуратно прикрыл за собой дверь и полминуты готовился что-то сказать.

— В общем, это… у вас в гараже пожар был.

— Пожар? — спокойно переспросил Андрей.

— Да-да, это… В общем, там, это… видимо твои родители, — выдавил он из себя.

— Мама и папа сгорели в гараже? — спокойно спросил Андрей.

— Да, там сейчас пожарные машину вашу убирают. Видимо, топливный насос потёк… а батя твой завёл её, ну и… А мать тоже там была, убежать не успели…

Андрей уловил странную черту в его образе, которой раньше никогда не замечал — он вёл себя как ребёнок. То засовывал, то вытаскивал руки из карманов, шаркал ногой, шарил глазами.

«Странно сообщать человеку о смерти родителей, при этом вести себя, как ребёнок…»

Андрей хорошо знал, что на плохие новости обязательно надо реагировать, а, если вести себя так, как ему хочется, то есть, к примеру, равнодушно пойти смотреть телевизор дальше, то люди начнут сердиться. И раз всё так удачно сложилось, что, похоже, все считают это несчастным случаем, то почему бы не вести себя соответствующе…

Опустив голову, он постоял немного, примерно с полминуты, думая, как поступить дальше. Мужик молча стоял рядом. Он тёр рукой то лоб, то виски, то нос, видимо, не зная, пускать ему слезу или нет, но на всякий случай держал руку в нужной области.

Андрей поднял голову и потянулся к куртке, висевшей на вешалке.

— Пойдёмте.

— Да, да, пойдём, давай! — затоптался на месте мужик.

На пожарище уже была полиция и скорая. Тел родителей внутри гаража не было. Человек двадцать зевак стояли рядом, и те, кто пришли первыми, шёпотом, отворачиваясь, пересказывали подошедшим о том, в каком виде вытащили два тела. Те вздёргивали испуганно брови и прикрывали рот рукой, как будто заглушая подступающий к горлу крик.

Один из помогавших пожарным мужиков отвёл в сторону полицейского, записывающего что-то в большую амбарную тетрадь, и указал на Андрея.

Тот сразу подошёл, заглянул ему в глаза и, оценив его состояние, как удовлетворительное, попросил сесть вместе с ним в машину, стоявшую рядом.

Когда они уселись, он стал расспрашивать его:

— Так, ты вообще как?

— Ну… — максимально неопределённо отреагировал Андрей.

— Ну, понятно, да, — с деловым сочувствием быстро закивал головой он. — Ты сейчас их данные сможешь сказать: имя, фамилия, отчество, год рождения, место рождения?..

— Только имена, — ответил он после небольшой паузы.

И удивился тому что, прожив бок о бок с родителями восемнадцать лет, не знает о них ничего, кроме полного имени.

— Ага, ладно, давай имена, я тебя сейчас не буду особо трогать, но завтра надо будет все данные, хорошо? — Полицейский расположил тетрадь на передней панели таким образом, чтобы было удобнее писать.

Андрей рассказал ему всё, что смог вспомнить, и все обстоятельства, в курсе которых был: отец ушёл утром ремонтировать машину, позже пришли они с матерью, вместе. Она долго выбирала картошку, поэтому он решил уйти домой, чтобы вернуться позднее и помочь маме донести пакеты до дому, через час-полтора постучался этот мужик и сообщил ему печальную новость.

Потом полицейский спросил, как он вообще себя чувствует и к кому собирается идти, потому что оставаться одному в подобных обстоятельствах нельзя, но Андрей спокойно ответил, что сможет позаботиться о себе. На полицейского это произвело впечатление: он помолчал, а потом, пожав плечами, предложил подвезти его хотя бы до дома.

Вечером он снова почувствовал голод и решил перекусить. Денег у него не было, а рыться в документах и искать заначки не хотелось, поэтому он взял на кухне пакет, надел куртку, вышел из дома и направился в сторону гаража. Ящик с картошкой в дальнем углу, как и всё остальное, сильно обгорел, но не развалился. Андрей подошёл к нему, открыл крышку и отгрёб угли, затем под слоем полностью сгоревших картофелин обнаружил целые. Он разломил одну из них — внутренность была жёлтой и бархатистой. Понюхал — пахло вкусно. Откинув ещё тёплую картофелину в сторону, он начал набивать пакет. С целым пакетом в несколько килограммов он зашагал домой. Голод давал о себе знать урчанием в животе. Настроение было хорошее: не пришлось идти просить деньги у соседей, и об ужине позаботился.

«Это, наверное, будет мой первый самостоятельно приготовленный ужин», — подумал он.

У соседнего подъезда Андрей заметил в сумерках мужчину, того самого, который принёс ему новость.

— Андрюха, чо это… ты как? — хрипло спросил он.

— Спасибо, хорошо, — приветливо ответил он, — пойду картошку жарить. Приятного вечера!

— Ага…

Мужчина в некотором замешательстве посмотрел ему вслед и молча затянулся.

* * *
Они начали тяжело дышать.

— Подожди, а вдруг войдёт кто-то.

— Так…

Он встал и сдвинул диван, на котором она лежала, в сторону, заблокировав таким образом дверь.

— Во, вот так, — показал он на дверь и вернулся обратно к ней.

До этого ему из шкафа были видны только их ноги, теперь же они полностью находились в поле его зрения.

По их раскрепощённости было понятно, что они делают это не в первый раз. Они не играли, не торговались, они наслаждались самим процессом.

От напряжения Андрей сильно вспотел, одежда пропиталась потом. Он изо всех сил старался сдерживать дыхание, но, когда казалось, что он вот-вот потеряет сознание, с трудом, тихо выдавливал из лёгких воздух, а потом аккуратно набирал обратно, боясь издать малейший шум.

От недостатка кислорода мысли стали путаться. Ему начинало мерещится, что он становится потом их влажных тел. Жидкостью в их ртах и гениталиях. Что он кулончик, лежавший между её маленьких грудей и сверкающий в свете уличного фонаря, которого её партнёр периодически касался своими горячими губами.

* * *
Пара, гуляющая по осеннему парку, смотрелась очень странно. По их внешнему виду было ясно, что это не свидание, что это не коллеги по работе и не одногруппники, и даже не друзья или родственники.

Она — исхудавшая, с серым лицом и безразличным взглядом, шла так, будто гуляла по тюремному двору. Её ничего не трогало вокруг: ни играющие в листве дети, ни фотографирующиеся люди, ни утки, греющиеся на тусклом осеннем солнце. Она как будто ждала чьей-то команды, и ко всему происходящему не испытывала ни малейшего интереса.

Он — рассеянный, виновато улыбающийся и заглядывающий ей в лицо, был напряжён из-за того, что одновременно и боялся, что она от него сбежит, и в то же время старался её развлечь, разговорить, периодически умолкая и пытаясь понять, что говорить дальше и нужно ли вообще.

Если на его очередной вопрос она отвечала чуть более развёрнуто, чем «да» или «нет», он сразу же цеплялся за эту возможность и пытался продолжить разговор в том же русле, как он надеялся — интересном ей. Но после пары таких вопросов она переставала отвечать и как будто готова была сорваться, еле сдерживая себя. Обычно вслед за такими вспышками раздражения она потихоньку «отходила», ей становилась стыдно, и она давала ещё один шанс своему бестолковому собеседнику.

Закидывая очередную удочку, парень будто двигался по списку возможных тем, если бы, конечно, такой «список тем для разговора с девушкой, у которой недавно пропал любимый парень, с которым они должны были пожениться, и его тело так и не нашли, а нашли лишь отрезанную руку и ногу» существовал.

Она, слушая его вполуха, корила себя: «Блять, не надо было соглашаться идти, а если согласилась, то веди себя нормально! Парень хоть что-то старается сделать. Может он, и правда, такой добрый или трахнуть хочет. Он как-то странно смотрел на меня в универе. Любовался, но… нет, не любовался, а… словно я вот-вот исчезну, и он боится меня больше никогда не увидеть, как-то так. Не то чтобы неприятно было от этого, но это очень странно… как будто я не человек для него, а какое-то редкое животное. Это и приятно, и неприятно, да, наверное, так».

Он не задавал ей вопросов в стиле «ну что, ты как?», от которых её уже тошнило. Она не понимала, как можно такое спрашивать, если ты понятия не имеешь, каково это оказаться в подобной ситуации. Ей такие поддерживальщики казались мерзкими «вуайеристами», желающими покопаться в её грязном белье, причём, исключительно из праздного любопытства. Особенно раздражали её подруги, внезапно ставшие мамашками, они больше всех любят грязные и мерзкие истории, чтобы заглушать ими чувство разочарования и бессмысленности своего «священного материнского Грааля». Поэтому с утра до вечера они только и знают, что ходить друг к другу в гости и делиться «важной» информацией: кто и чем заболел, кого сократили на работе, кто кредит не может отдать…

Он таких дурацких вопросов не задавал, и уже только за это она ему была благодарна. Благодарна была ещё за то, что, когда ей совсем не хотелось говорить, он это понимал, тоже замолкал и шёл рядом молча. И никак не комментировал то, что их диалог не складывается…

С ним, в общем, было комфортно.

Не выходя из дома целыми неделями, она общалась с миром только по телефону, поэтому никогда не отключала его. Он звонил, она не брала трубку, но не потому, что не хотела общаться, а потому, что из-за навалившейся на неё депрессии и лекарств постоянно была в каком-то трансе и не могла реагировать на каждый звонок.

Но когда всё же приходила в себя, пропущенные звонки как будто помогали ей ощущать связь с реальностью. Почти всегда было несколько пропущенных от мамы и один от него…

С мамой она говорила раз-два в неделю. В основном, просто отчитывалась: всё нормально, ем, принимаю, сплю и клала быстрее трубку, чтобы мать не начала плакаться ей о том, как она переживает из-за неё. Она уже не могла это слушать. Она почему-то чувствовала неискренность в её словах. Казалось, что мать не то чтобы из-за неё переживает, а, скорее, хочет поплакаться о своей несчастной женской доле, используя как предлог её горе.

Его звонок был очень странным. Вечером она просто лежала уже несколько часов на кровати, «слушая дом». Люди возвращались с работы, учёбы, готовили, мылись, прибирались, кто-то выпивал. Хоть стены были толстые, и шум соседей никогда не доставлял особых проблем, если тихо лежать и долго прислушиваться, то можно было услышать звуки из всех близлежащих квартир.

Она часто проводила так вечера. Эти глухие звуки выстраивались в какое-то подобие сериала, который она смотрела, настраиваясь на каждую квартиру, как на новый канал. И как только затихал один сигнал или звуки становились однообразными, она переходила на другой и так до самой ночи.

Этот вечер она тоже собиралась коротать за «просмотром» соседских звуков, как вдруг, машинально зачем-то взяла с тумбочки телефон и уставилась на загоревшийся экран. Как будто что-то хотела сделать, но забыла, что именно.

От внезапной вибрации телефона она слегка вздрогнула, на экране высветился незнакомый номер. Подождав несколько секунд, она нажала на «принять вызов».

Андрей, прежде чем начать говорить, какое-то время молчал, пытаясь собраться с мыслями, затем поздоровался и выпалил:

— …В общем, хотел позвать тебя, если, конечно, ты хочешь, — надеюсь, я не помешал, — в парк прогуляться. Я просто почему спрашиваю, я сам там гуляю, метро рядом и парк очень красивый. Так вот, если ты хочешь…

Андрей начал соображать какую ещё фигуру вежливости можно использовать для того, чтобы убедить погулять человека в её положении, то есть — в глубокой депрессии.

Сначала она подумала, что это кто-то балуется, и лишь в конце его фразы поняла, с кем говорит.

— Ну, можно, набери меня завтра, я скажу, если желание будет, часа в три, — сухим тихим голосом ответила она и сразу положила трубку.

На следующий день он позвонил ровно в три и сказал, что стоит возле её дома, поэтому, если у неё есть настроение, он будет рад вместе с ней погулять. У неё было такое чувство, как будто он загнал её в ловушку. Идти она не хотела. От вчерашнего чувства облегчения не осталось и следа, мысль о том, что ей нужно выйти из квартиры, вызывала у неё омерзение. Но отказывать ему было бы неудобно, тем более, что он уже торчал тут рядом. Она и сама не поняла, что именно сейчас чувствует. Из-за всех этих разговоров с терапевтом она давно перестала разбираться в своих чувствах и желаниях.

Она гуляла первый раз за несколько месяцев. Не просто брела, куда глаза глядят, сворачивая, где попало, и пытаясь понять, где она сейчас находится, а просто гуляла. С ним было хорошо. Не вообще хорошо, а в том смысле, что ради себя одной она бы гулять не пошла, а вот с кем-то, кто молчит и просто идёт рядом — в самый раз.

Она решила первая заговорить про это:

— Ты о нём думаешь? — спросила она и остановилась.

Он тоже остановился.

— Да, постоянно, — искренне ответил он.

* * *
Андрей обнаружил себя, сидящим на обочине шоссе в каком-то большом и холодном городе. Люди, машины, здания, всё сливалось в серо-коричневую движущуюся безразличную массу. Ему было неуютно, тоскливо и зябко.

Рядом был водосточный люк. Из него доносились приятные журчащие звуки, пахло чистой водопроводной водой и свежестью.

Ему совсем не хотелось здесь оставаться. Он подошёл к люку, присел, и, взявшись за тяжёлую решётку, приподнял и отодвинул её. Внизу Андрей увидел лестницу из толстых скоб, торчащих из стены. Он пролез в люк и встал на скобы, тёплый и чистый запах свежей воды окутал его, стало приятно и спокойно.

Он аккуратно начал спускаться. Внизу вместо водоканала, который он ожидал увидеть, было что-то вроде бани или купальни. Свет был приглушён, тихо звучала странная, но приятная музыка.

Помещение представляло собой пещеру, в которой находилось много маленьких бассейнов естественного происхождения, подсвеченных слабым синеватым сиянием. Вдали, за каменными необтёсанными стенами-перегородками виднелись ещё помещения. От бассейнов шёл пар, расплывающийся по залу.

В каждом из бассейнов купались взрослые женщины маленького роста. Как будто они были лилипутами. Кожа у них тоже отсвечивала синевой или, может быть, это только казалось. Она была украшена блёстками и лепестками, составлявшими некий узор на теле, и у каждой он был разный.

Сначала его никто не замечал, поэтому Андрей не двигался, чтобы не напугать их, но вдруг одна из женщин повернулась, что-то сказала мелодичным голосом, и тогда все стали смотреть на него. Некоторые даже вылезли из бассейнов и подошли, разглядывая его и щупая его одежду.

У них у всех были взрослые, сформированные и очень стройные тела. Ростом они все были по грудь Андрею. Когда он понял, что эти странные существа не боятся его, он погладил одну из них по чёрным волосам.

Она улыбнулась, заглянув ему в глаза. Взяв его за руку, она потянула его куда-то, другие тоже последовали её примеру и начали подталкивать его сзади. Он подчинился и пошёл с ними через зал, обходя бассейны. Девушки, оставшиеся в бассейнах, тоже с интересом следили за ним.

Они прошли через большое количество таких помещений, и в каждом из них в водоёмах сидели эти существа.

Наконец, он увидел, что очередной зал не сменяется другим, а заканчивается черным коридором. Девушки и та, которая вела его за руку, указывали пальцем в сторону чёрного коридора.

Она отпустила его руку, и он шагнул в темноту, но, не сделав и нескольких шагов, потерял направление, потому что не видел, куда идти. И вдруг он услышал что-то вроде шипения за спиной. Обернувшись, оказался перед большим стеклянным аквариумом… Он был высотой метров пять и напоминал хрустальный зеленоватый бутон со светящимися зелёными прожилками, растущий из каменного основания, которое как чаша держало его.

В нём зашевелилось что-то большое. Он сделал несколько шагов назад и увидел, как со дна, сквозь блики и водоросли поднимается огромная голова змеи, которая пристально смотрит на него. Он боялся пошевелиться и как загипнотизированный смотрел змее в светящиеся зелёным огнём изумрудно-черные глаза.

Вдруг откуда-то сверху, на небольшой выступ в стене рядом с аквариумом, начал литься синий свет, как из тех пещер, через которые он шёл. От туда показались эти маленькие синие женщины, их было много.

Голова змеи, всё это время поднимавшаяся вверх, теперь возвышалась над аквариумом. Сумрачный свет, лившийся из её глаз, гипнотизировал Андрея, тот попытался отвернуться, чтобы уйти, но не смог. Вдруг в его голове зазвучал женский голос, причём, невероятно знакомый, но кому он принадлежит, Андрей вспомнить не мог.

— Выбери для меня одну из них, — прошептала змея.

Андрей, поднял голову к выступу и увидел ту, которую он гладил по голове. Она стояла впереди всех и с интересом смотрела, то на него, то на змею.

— Ясно, — сказав это, гигантская змея улыбнулась.

Она поднялась чуть выше и рывком схватила маленькую женщину пастью, мгновенно её заглотив. Андрей увидел, как по горлу змеи медленно продвигается вниз ещё шевелящаяся жертва.

Остальные сначала испуганно бросились врассыпную, но, как только поняли, что змея отвернулась, снова заулыбались и продолжили наблюдать.

Змея, сверкнув глазами, начала опускаться вниз, в свой аквариум.

Андрей почувствовал себя невероятно уставшим…

* * *
«Как невыносимо. Как невыносимо. Как невыносимо. Если бы он не отрезал мне руки, я смог бы убить себя, чем угодно, хоть куском гвоздя, хоть… Помню, в каком-то романе человек перегрыз себе вены на руке, но у меня нет рук… И ног тоже.

Я ещё человек или уже нет? До какой черты я могу считаться человеком? Я лежу тут, по-моему, всю жизнь, хожу под себя, и я даже не вижу, куда всё это девается. Пища поступает в кровь по трубкам, я прикован к этой вонючей кушетке…

Я ещё человек? Уже даже не разбираю, где заканчивается вонь от кушетки и начинается моя собственная вонь.

Мне даже убить себя нельзя. Как-то я оборвал трубки, и потом он долго мучил меня. Блять! Меня ещё можно мучить, после этого всего… в этом состоянии меня ещё можно мучить? А-ха-ха…»

В подвале послышалось сдавленное кряхтение.

«Почему я ещё не сошёл с ума? Почему я ещё думаю? Люди сходят с ума и от меньшего. Настю из отдела продаж сбила машина, даже не сильно, только небольшая трещина в ноге, но что-то там с ней случилось, и она вроде как с ума сошла. Говорили, что сначала депрессия была, а потом начала постель грызть… что-то такое, и, в конце концов, её в психушку отправили.

Я пробовал задушить сам себя, но не получается. Отключаюсь, а когда прихожу в себя, уже опять дышу. Мда… никогда бы не подумал, что буду такое делать».

Где-то сзади пискнул медицинский аппарат.

«Может, я уже здесь несколько лет… В прошлый раз, когда приходил в себя, волосков на нижней губе вроде не было. Сколько это значит? Неделя? Две? Когда он в последний раз приходил? Сколько раз он брил меня? С памятью все плохо. Помню только последние разы, когда брил или приходил, а до этого — ничего, темнота какая-то. Ничего… а когда пытаюсь вспомнить, то… наваливается это…»

Он забылся на какое-то время, нервно шевеля губами. Минут на десять. Внезапно вздрогнул. Очнулся.

«Не чувствую тело. Как будто моё сознание лежит здесь на кушетке, а тела давно уже нет. То, что осталось, это не моё тело. Это какое-то случайное тело. Какой-то обрубок, куда меня поселили. Этот урод украл мою душу, запер её здесь и теперь мучает, держа в этом уродском теле.

Почему я все ещё могу связно думать? Видимо, он мне что-то вкалывает. Какую-то химию, стимуляторы, чтобы я общался ним, или что-то такое… Или я вовсе не мыслю, и меня давно уже нет».

Закрыв глаза, он пролежал так около минуты, затем снова открыл их.

«Я помню, не смог попасть на факультет международных отношений, и даже родители не смогли ничего сделать, там все было расписано на несколько лет вперёд. И вот тогда я посчитал это несправедливостью. А-ха-ха-ха… Несправедливость. Несправедливость, что не взяли на бюджетное место того факультета, на которое рассчитывал мальчик… А-ха-ха-ха…»

Сдавленный смех превратился в сдавленный кашель, который завершился каким-то горловым бульканьем.

«Даже сил кашлять уже нет. Как же я хочу умереть… Просто умереть и всё. А тогда, не так уж и давно, мне казалось несправедливостью то, что меня не взяли на факультет, на который я хотел. Я даже не сам туда хотел. Тот журналист… как его… не помню, он сказал, что заканчивал международные отношения, и я захотел тоже пойти туда. Он даже мне не нравился… просто в нём был какой-то напор, нахальство… А мне всегда не хватало этого. Да, он продажная двуличная мразь, но он своей мразотностью как будто наслаждался, как будто всё это игра, смысл которой в том, чтобы играть максимально интересно… Да, что-то такое… И мне так это понравилось. В этом такая неуязвимость ощущалась. Он рассказывал про учёбу на международке, говорил, что именно там решил, кем будет. Именно там научился… врать? Не помню. В общем, именно туда и именно за такими качествами, как у него, мне и захотелось на международку. Родители сказали, что всё, что могли, сделали… может, и нет, конечно, могли и обмануть, может, не хотели, чтобы я там учился, может быть… может быть…»

Он снова начал засыпать, но что-то опять разбудило его.

«Что это? Что я чувствую?»

Вдруг в поле его зрения появилось какое-то пятно. В зелёном тусклом свете светодиодов медицинского оборудования он увидел, что по его животу ползёт маленькая многоножка.

Усмехнувшись, он начал следить за ней. Живот был единственным местом, которое было хоть как-то освещено, и это насекомое приползло именно туда.

«Как будто поздороваться хочет. Ну, привет-привет. Не думал, что здесь есть ещё кто-то, кроме меня. А ты, значит, здесь по своей воле? да? Не за что бы не подумал, что кто-то будет здесь находиться по своей воле… мерзкая, мерзкая тварь… Я мерзкий, всё мерзость… блять, не могу, не могу…»

Многоножка покрутилась и уползла дальше, в темноту.

«Может клещ какой-нибудь укусит меня, и я, наконец, сдохну. Хотя сейчас осень, опасных клещей вроде уже нет. А-ха-ха-ха… опасных. А ведь я боялся опасных клещей, прививки делал, когда в походы шёл. И змей боялся. И болезней боялся. Какая же ерунда это всё, по сравнению с этим адом. Каким невероятным чудом было просто жить»…

Он застонал. Когда он долго находился в сознании, то сильно уставал. Такие моменты были редкостью, но, когда случались, мозг как будто сгорал от напряжения.

«Как же это всё меня заебало. Как же это все заебало. Как же это заебало…»

Ему хотелось выговориться самому себе, пока он ещё соображал. Это всё, что у него сейчас было. Изредка соображать.

«Не знаю, какой наркотой он меня пичкает, может, с болями было бы даже лучше. Хотя, может, и нет. Он, конечно, этого не хотел бы. Он не такой. Ему надо общаться, надо, чтобы я слышал его. Чтобы понимал, что он говорит, и это так мучительно, это, наверное, самое невыносимое. Он хочет, чтобы я просто как его друг сидел и притворялся, будто слушаю его. Как кукла. Он играет со мной, как с куклой. В этом-то и вся безнадёжность, ему я сам не нужен. Моё исковерканное тело, немного движений головы и иногда подавать голос. Вот и всё, что от меня требуется. Всё остальное не нужно. Я просто кукла. Мерзкий ребёнок играет с поломанной куклой. Блять, какой ужас… какой ужас… какой… ужас… ужас…»

Человек на кушетке перестал думать. Мысли уже не сплетались в слова, они расплывались киселём в голове. Лицо немного разгладилось, и полуприкрытые глаза уставились в пустоту.

* * *
Он работал риелтором. Ему нравилось посещать чужие квартиры. В них он испытывал странное возбуждение. Как будто начинал видеть, как именно люди в них жили: как ходили в халатах по комнатам, пили чай на кухне, сидели и смотрели кино в гостиной, как занимались сексом.

Потёртости, трещины, лоснящиеся места на мебели или обоях — он всё это «читал».

Сдавать недвижимость у него получалось хорошо, хоть и очень медленно. Он работал только с семьями. Сначала встречался, знакомился, если узнавал, что детей нет, сразу отказывал. Если дети были, то всегда хотел увидеть их, говорил, что ему важно видеть в лицо тех, для кого он подбирает жилье.

Это, и ещё то, что он обо всем тщательно расспрашивал, настораживало клиентов, но в остальном он всем нравился. Некоторые клиентки находили его даже обаятельным.

В компании знали о его причудах, но уже несколько лет, несмотря на общую текучку кадров, он не исчезал и показывал постоянно растущий план продаж. Хоть он и не был одним из трёх главных менеджеров, для него всегда оставляли хорошие варианты.

Андрей расспрашивал клиентов о том, кем они работают, чем увлекаются, как проводят свободное время. Разговаривая с ними, он начинал как будто чувствовать психотип семьи, её уникальную ауру. И как только понимал, что уже готов, ехал и просматривал варианты самостоятельно. Подходящую квартиру он чувствовал сразу. Заходил, осматривался и понимал: «Именно то».

В агентстве думали, что он просто хорошо впаривает, пудрит мозги. На просьбу поделиться методами он всегда искренне пытался объяснить свою «систему», но ему не особо верили. Смотрели как на профессионального лицемера.

Клиенты сначала расстраивались, когда после нескольких дней или даже недель ожидания он говорил им, что «есть только один вариант». Ехали смотреть с большим скепсисом, готовые отказаться, но, приехав, как правило, «влюблялись» в квартиру.

Он искал не конкретные пункты из указанного списка требований клиентов: большой телевизор, балкон, раздельный санузел, а черты, которые видел в них самих и с которыми человек мог чувствовать себя комфортно в конкретной квартире.

Чаще всего квартира не отвечала требованиям клиентов, поэтому он старался уходить от вопроса о наличии, к примеру, стиральной машины, пока они вместе поднимались в лифте на нужный этаж для просмотра. И только когда взрослые люди начинали бегать по квартире, словно дети, и радоваться сами не понимая чему, он выкладывал перед ними, эти самые «минусы». Но им уже было все равно. Они ходили, заглядывая за шторы, в шкафы и вслух удивляясь тому, какая же замечательная квартира, а то, что нет подогрева пола или парковки, это их уже не волновало.

Андрей видел своих клиентов насквозь.

Зарабатывал он хорошо, но деньги не были целью для него. Ему по-настоящему нравилось находить людям дом. Его впечатляла и волновала мысль, что кому-то он смог помочь, подобрав ему место, где он мог бы отдыхать от всего мира.

— Дом, для человека — самое сокровенное место. Он — как утроба матери, но только во взрослом возрасте. Это маленький рай. Маленький идеальный мир или попытка создания идеального мира.

На планёрках раз в неделю, где старшие менеджеры обучали младших, обсуждали сложности, делились опытом, подобные его рассказы ставили людей в тупик. Никто даже не пытался понять, о чем он говорил.

Сначала старшие менеджеры думали, что он мошенник, и пристально за ним следили, так как он около года работал в двух других компаниях, поменьше, и перешёл оттуда без каких-либо рекомендаций. Так обычно бывает, когда сотрудник «ворует» у компании. Передоговаривается с владельцем, тот отказывается от услуг компании, и в результате все проценты получает сам менеджер.

Андрей прямо на собеседовании сказал, что главное для него — максимально большая «база», и это тоже добавило беспокойства. Первые пару месяцев за ним приглядывали, но, когда поняли, что он просто чокнутый, зато довольно ответственный и трудолюбивый, перестали обращать на его странности внимание. В результате начальство вспоминало о нём только тогда, когда он что-то необычное говорил на планёрках.

Общаясь с клиентом, он пытался представить какое-то существо, как сумму всех его эмоциональных черт. Не настоящее или сказочное, а скорее какой-то разумный сгусток энергии. Все они были разными и легко отличимыми, у них не было ни размера, ни цвета, только какие-то параметры, которые сложно увидеть или описать доступными понятиями пространства, их можно только ощутить.

Пообщавшись с семьёй и нащупав это «существо», он как будто консервировал его где в глубине своего сознания. Приходя в квартиру, он его «будил» и пытался понять, нравится ли ему здесь.

Ещё можно сказать так: он делал некий слепок семейной души. Приходя в квартиру, он пытался проверить, сможет ли эта душа существовать в данном конкретном пространстве. Как это всё у него «работало», непонятно, но результат был налицо.

* * *
Однажды, ещё в начальной школе, весь класс на уроках труда шил для мам варежки-прихватки к восьмому марта.

Шить Андрею очень понравилось. Плотный квадратный кусок ткани, который учительница достала из пакета, вдруг с помощью обычных ножниц, ниток и иголок превращался в настоящую варежку.

Больше всего его поразил «момент истины», когда он, обработав внутренние швы, вывернул шитьё наизнанку и понял, что именно сейчас эти две криво обрезанные заготовки превратились в настоящую варежку. Он был счастлив.

Острые уголки, торчащие нитки, чёрточки от фломастера — всё это спряталось куда-то внутрь, и получилась красивая прихватка, вполне достойная того, чтобы висеть в кухне.

Какое-то время он просто сидел и смотрел на то, что создал. Между рядами шла учительница, не переставая давать всем наставления: как исправить кривые стежки, как завязывать конец нитки узлом, как аккуратно её вывернуть. Подойдя к Андрею, она взяла его варежку и, надев её на руку, внимательно осмотрела. После чего сказала «молодец», положила её обратно и начала двигаться дальше, поправляя действия тех, у кого замечала ошибки.

Дойдя до своего стола, она взяла клубок оборочной волнистой ленты, отрезала кусок и вернулась к нему, не прерывая при этом своего монолога:

— …аккуратно обрезали, если вылезла, то снова продеваем нитку и прошиваем там, где плохо держится. Серёжа, на той стороне не черкай, только на обратной. Вот возьми, из кусочка этого петельку сделай и вот сюда пришей, за оба края, — сказала она Андрею.

К концу урока варежка получилась потрясающая, как с картинки. Андрей не мог поверить, что полчаса назад это был просто скучный кусок ткани.

Через два дня, в международный женский день, он вручил его маме.

Она взяла варежку в руки. Повертела и усмехнулась.

— Ну, спасибо! — с не особо скрываемой небрежностью прокомментировала она. — Ты что девочка, что ли, шить-то?

Он даже не понял, что она имеет в виду. Её задело то, что девятилетний ребёнок может справиться с шитьём лучше, чем она. На днях она пыталась обшить кухонные тряпичные салфетки какими-то цветастыми остатками ткани, но что-то пошло не так, и она, разнервничавшись, всё выбросила.

«Гадёныш», — мелькнуло у неё в голове.

Она положила варежку на диван, как будто не принимала подарок, но и не отказывалась от него. А через минуту встала и ушла на кухню.

Андрей взял варежку, надел на руку и повертел, любуясь своей работой. Затем снял и аккуратно положил обратно на то же место, чтобы мама могла забрать её.

Варежка пролежала так несколько дней. Садясь на диван, мать и отец швыряли её то в один конец дивана, то в другой, давая понять, как сильно она им не нужна.

Позже, в выходные, когда мать прибиралась, она хотела выкинуть её, но побоялась, что какая-нибудь собака распотрошит помойку, и варежка окажется валяющейся возле их мусора, а кто-то из соседей, среди которых были родители одноклассников Андрея, увидит её и подумает: какая она бессердечная мать, если выкинула подарок ребёнка. Поэтому она просто зашвырнула её на верхнюю антресоль, за книги.

Спустя десять лет Андрей нашёл эту варежку на той же антресоли, когда выбрасывал вещи. Он точно так же надел её на руку и повертел перед глазами. Выцвела, но такая же красивая, как будто и не прошло так много времени.

Эта варежка была одной из немногих вещей, которые, помимо одежды и документов, он взял с собой из родительской квартиры, перед тем, как продать её.

Местная бомжиха, постоянно копавшаяся в мусоре, была приятно удивлена большим разнообразием вещей, оставленных Андреем возле мусорных баков. Особенно удивилась, увидев семейный альбом, аккуратно лежавший рядом с баком, доверху заваленным книгами, одеждой, бельём и всем остальным, что не увезли комиссионщики.

Она начала его листать, сидя на сломанной тумбочке. На первых страницах альбома были фотографии молодой пары, затем появлялся малыш, который по мере взросления превращался сначала в мальчика, а потом в юношу. Мужчина и женщина, как правило, дежурно улыбались, но какими-то неестественными, ненастоящими улыбками. А у мальчика на всех снимках был странный пустой взгляд, как у куклы.

Подняв голову, бомжиха увидела этого самого мальчика уже совсем взрослым. Он нёс огромный пакет, набитый бумагами и тряпками. Поставив его, он развернулся и пошёл обратно. Альбом она зачем-то решила взять себе.

Варежка по-прежнему была у Андрея. Она висела в подвале, над верстаком. Когда он не знал, как исполнить ту или иную задумку, и на него наваливалось чувство, что он не справится, и всё начнёт рушиться, он брал её, надевал на руку и начинал любоваться. Варежка всегда наполняла его силами, вдохновляла. Он сидел, натянув её на руку, пока в голове вдруг не возникал план действий.

«Всего лишь правильно сшить и вывернуть наизнанку…» — рассуждал он. И сложное начинало казаться простым, понятным и интересным.

* * *
В центр, организованный друзьями и родственниками, поступила информация, что кто-то видел его в парке Сказочный. Это довольно большой полузаброшенный парк, хотя летом туда много кто ходит гулять и рыбачить.

В центре была неразбериха, искали уже несколько суток. Как только поступала какая-то информация, сразу оповещали созданное сообщество в интернете, и те, кто готов был помочь, съезжались в определённое место и прочёсывали участок.

Андрею хотелось тоже поехать. Хотя он даже не понимал, почему. Может быть, потому, что было бы интересно находиться среди всех этих людей и втайне знать, что они собрались из-за него. И потом все это в подробностях рассказать ему, своему лучшему другу.

Он прямиком из подвала поехал в сторону парка. Кто-то написал координатору, то ли анонимно, то ли это сообщение затерялось в суматохе, о том, что видели, когда выгуливали собаку, парня, похожего на пропавшего. Он якобы шёл в сторону парка с пакетом в руках.

У высоких ворот парка с обвалившейся штукатуркой стоял человек, указывающий направление и отправляющий добровольцев в разные стороны.

— Здравствуйте, я… для поисков, из группы, — сказал Андрей, подойдя к этому человеку.

— Ага, вот смотрите, запомните куда я показываю, — он указал рукой, — запомните угол от ворот и идите прямо до самого конца, идти час примерно, старайтесь смотреть внимательно, всё, что угодно, может иметь значение. Когда дойдёте до конца, там ограда должна быть — походите вдоль неё и поворачивайте обратно в любом направлении, встречаемся здесь. Ясно?

— Да, ясно.

Андрей двинулся в указанную сторону. Перед тем, как перешагнуть маленький заборчик, огораживающий клумбу, он оглянулся, координатор уже показывал направление другой паре — парню с девушкой, которые были одеты так, словно собрались в поход.

Он был разочарован — все выглядело банально, ничего интересного. Пока ехал в такси, представлял себе, что они соберутся в каком-то помещении, ну, или хотя бы на улице, все будут пить чай, начнут вспоминать, какой он хороший… Он тоже мог бы сказать что-нибудь подобное о нем, и все закивали бы, «…а я бы знал, что на самом деле он никуда не пропал, а живёт теперь у меня. И всегда будет жить…»

Но никаких совместных посиделок не было. Люди маячили за деревьями. Все двигались по двое или по трое.

«Зачем я только пошёл? — корил он себя. — Надо было остаться и ухаживать за ним, ему ведь сейчас так тяжело. Ему именно сейчас нужна моя поддержка. А если препараты перестанут действовать? Вдруг какая-то непереносимость или аномалия, и он проснётся там один, без меня?»

Андрей остановился так резко, что паре человек, идущих за ним, показалось, что он что-то увидел.

«Ну хватит, разнылся… Ему сейчас нужен хороший друг, а не нытик и тряпка, который только и делает, что создаёт проблемы».

Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Насыщенный кислородом воздух парка непривычно ударил в голову. Стало сразу легче. Успокоившись, он спокойно пошёл дальше.

«Когда о нём думаю, сердце прямо сжимается от боли и радости, от того, что мы всегда будем вместе. Как же удачно всё сложилось. Сначала как будто и не представлял, что из этого выйдет, а теперь у меня уже есть свой собственный друг. Настоящий друг. Не всем так повезло, как мне. И не какой-то там случайный, — к слову, сосед или одноклассник, которых не ты выбрал, а они сами откуда-то появились в твоей жизни…»

Размышляя, он шёл дальше, не забывая изображать внимательные поиски. Периодически он притормаживал и делал вид, будто что-то пытается разглядеть в траве или кустарнике.

Кто-то уже шёл в обратную сторону.

— Ну, чо? — крикнула ему полноватая девушка.

— Ничего, — ответил Андрей, разведя руками.

Она кивнула и пошла дальше.

«Я думал, навсегда останусь один. Думал, так суждено. У кого-то большое окружение, а кто-то — сам с собою. Таких немного, но они есть. И я один из них. Именно такой. Мне не то чтобы нравилась моя жизнь, но… я и менять особо ничего не планировал. А теперь у меня всё так замечательно. И чем я это заслужил? Как умудрился уловить этот тихий-тихий шёпот откуда-то издалека, как будто из потустороннего мира… о том, что именно надо делать, чтобы стать счастливым».

Он остановился и закрыл глаза, как будто прислушался к этому самому голосу. На какое-то мгновение всё исчезло: лес, люди, трава, небо, друг, жизнь, прошлое, будущее… Всё это сжалось в единый комок, а потом совсем исчезло, и он, будучи уже не самим собою, а как будто голым разумом, и даже чем-то ещё менее осязаемым, на мгновение снова его услышал…

Он открыл глаза. Оглянулся. Прошёл немного назад, всматриваясь в деревья. Никого. Он присел на одно колено, снял рюкзак, вытащил чёрный пакет для мусора, открыл его и аккуратно вытряхнул из него человеческую стопу и кисть. Затем замотал пакет и положил его обратно в рюкзак.

Только хотел встать, но задержался, поднял кисть и любовно осмотрел её.

«Какие красивые у него руки. Я, помню, сначала подумал, что он точно играет на гитаре или на фортепиано. Был удивлён, когда узнал, что он ни на чем не играет. Он тогда даже пошутил по этому поводу… Что же он сказал?.. Да, сказал, что ему медведь в детстве не только на уши, но и на всю голову наступил, поэтому, сколько он ни пытался играть на гитаре, саксофоне или фортепиано, всё без толку — ничего не вышло».

Он слегка сжал холодные желтоватые пальцы, лишённые жизни, а затем положил кисть на землю. Вытащив из кармана упаковку влажных салфеток, достал две и тщательно протёр кожу и ногти на руках.

После чего встал, огляделся и пошёл дальше. Минут через тридцать он услышал чей-то крик:

— Эй, сюда, я тут нашёл… Идите скорее!! Эээээййй!!!

* * *
В конце учебного года, они всем 5-м «г» классом отправились на прогулку, в расположенный недалеко от школы лес, вместо трёх первых уроков.

Стоял тёплый май. На дорогах уже совсем не было снега, но между гаражами или в оврагах можно было обнаружить целые снежные глыбы.

Воздух был пыльным и очень тёплым. Как только ученики вошли в лес, стало холодно, поэтому классная руководительница стала подгонять их, заставляя идти быстрее, чтобы согреться. В прошлом — бывшая институтская спортсменка, активистка и отличница, она получила распределение в эту дыру только потому, что была туповата и бестактна.

Повышать голос на детей было её любимым занятием. Дети в пятом классе ещё не умели смотреть на неё как на дуру из-за этого. Такое начиналось класса с девятого. Сначала у уверенных в себе школьников, а ближе к одиннадцатому, у всех остальных.

Поэтому она вела учеников только до восьмого класса.

От быстрой ходьбы теплее не становилось, только ноги промокали. Те же, кто был в резиновых сапогах, весело шлёпали по лужам, обрызгивая других.

Тут, в лесу, весна ощущалась намного меньше. Здесь было мрачно, холодно и влажно. Пахло болотом и гнилой травой. По веткам скакали сороки и тревожно тарахтели. Было слышно, как таял, похрустывая, снег.

Учительница, как надзиратель шедшая сзади, постоянно кричала тем, кто впереди, остановиться и ждать, так как те, кто были в неподходящей обуви, шли медленнее, обходя лужи из грязной каши. Все они были по колено измазаны в грязи.

Андрей был в старых тяжёлых кроссовках из кожзаменителя, которые ему были малы. Других у него не было. Пристроившись за двумя ребятами, он слушал их разговор, но сам в беседу не вступал, потому что, если он даже начинал говорить, ребята всё равно не отвечали, а пытались отойти подальше от него. Поэтому сейчас он просто шёл рядом и молчал. Это был некий компромисс.

План учительницы был таков: дойти до реки и покидать в неё камней. Она обожала заставлять мальчиков соревноваться в чем-либо, представляя себя принцессой, за чью благосклонность они сейчас борются. Побеждал у неё не тот, кто был лучше или сильнее, часто она объявляла победителем того, кто был вторым, третьим, потому что сама никогда не была лидером среди равных и испытывала удовольствие, «обламывая» победителей или лидеров, и таким образом утверждая над ними свою власть.

Когда дошли до реки, то, к её сожалению, обнаружили, что уровень воды поднялся, и все камни лежат в густой липкой грязи, никто не хотел лезть за ними и пачкаться. Она предложила кидать палочки в воду, но это было не так весело. Юля, отличница, желая её поддержать, начала отламывать ветку от куста и, наконец, справившись, швырнула её в воду. Это было так нелепо, что никто даже не стал комментировать.

На берегу было теплее, и никому обратно в этот холод и грязищу идти не хотелось. Все молча стояли и просто пялились на воду.

Учительница почувствовала, что кого-то не хватает. Быстро пересчитала учеников и нервно оглянулась назад, туда, откуда они пришли.

— Так, кого нет? — напряжённо спросила она.

— Коли нет, — сухо сказал Серёжа.

— Ты же с ним шёл? — быстро переспросила учительница.

— А он сказал, что у моей приставки джойстики не родные, поэтому…

— Так, стойте здесь! Юля, смотри, чтобы никто никуда не уходил, — сказала она и быстрым шагом пошла обратно в лес, всматриваясь в кусты.

Ещё не успев отойти, она услышала мерзкий писклявый голос Юли, которая уже начала командовать:

— Стойте здесь, вам же сказали. Я смотрю за вами, — требовательно и громко, так чтобы её слышала классная руководительница, сказала староста.

«Идиотка маленькая», — злобно подумала она, настроение у неё, и так не особо хорошее, начало портиться ещё сильнее. Муж, работающий физруком, что-то часто стал захаживать в новое крыло, где работает белобрысая молодая биологичка. «Сука, тихоней притворяется, а сама жопой виляет перед всеми. Теперь ещё это, блять. Бараны. Бараны сраные, блять. Сраные тупые бараны, блять. Воспитывают, блять, баранов тупорогих. А я возиться с ними должна».

Она наступила в грязь, и нога ушла в жижу по самую щиколотку.

«Блять, бараны сраные».

Быстро, почти бегом, она прошла половину пути. Коли нигде не было. Побежала обратно. Дети стояли почти так же, как будто никто не сдвинулся с места. Она тяжело дышала. У неё было такое злобное и нервное лицо, что школьники боялись о чём-то спрашивать её, лишь устало смотрели.

Она не знала, что делать. В голове уже крутились фразы, какими она будет оправдываться.

— Я… Я же вам всю дорогу говорила, чтобы вы не бегали, а вы носились, как угорелые друг за другом, вот теперь Коли и нет, — начала она заранее подстилать себе соломку. — Помните, а меня никто не слушал? Помните, как я это говорила?

Дети молчали.

— Я не помню, — не поворачиваясь, ответил Серёжа.

— Я говорила не бегать! — почти закричала она на детей. — Говорила!

Все молчали. Они замёрзли и устали, поэтому не понимали, как реагировать на эту истерику.

— Андрея ещё нет, — как будто очнулась Юля.

«Этот ещё дебил, блять».

Учительница пробежалась глазами по классу.

— Юля, ты помнишь, как я им говорила не бегать? — с нажимом спросила учительница.

— Да, — быстро и очень недостоверно поддакнула Юля.

— Вы им ничего не говорили… и мы не бегали, — повторил Серёжа тихо и уверенно, как будто сказал это сам себе, не отворачиваясь от речной глади.

Серёжа с Колей поссорились. Сначала они что-то обсуждали, потом один толкнул другого, и тот не стал лезть в драку, а просто пошёл дальше, как будто ни в чем ни бывало, и как будто они не общались весело всю дорогу.

Андрей сразу решил подойти к нему и поддержать.

— Вы что поссорились с Серёжей?

— Да, отстань ты, — тихо сказал он.

— Вы такие друзья хорошие, вы не должны ссориться. Мне так нравится смотреть, как вы дружите и как играете вместе. Я всегда хотел, чтобы у меня был такой же хороший друг, как ты, это так здорово, наверное…

Коля ускорил шаг, взяв сильно вправо, и пошёл по другой стороне тропинки. Как он и ожидал, Андрей не отвязывался. Он догнал его снова минут через пять.

Сначала мальчики пытались выйти сразу к школе, чтобы успеть к уроку, но не вышли почему-то. Потом уже пытались выйти хоть куда-нибудь, но всё равно не смогли. Потеряться здесь было очень трудно, так как по одну сторону этого холмистого отрезка леса была река, а по другую начинался тянущийся далеко посёлок. Но они всё-таки потерялись.

После ссоры он несколько раз встречался взглядом с Серёгой, но не хотелось его видеть, а тут Андрей начал рассказывать, что он где-то здесь видел большущий колодец, когда зимой ходил с отцом за шишками. Коле было плевать на шишки, просто ему хотелось уйти с Андреем, чтобы разозлить друга.

— Пошли, посмотрим, — буркнул он.

— Пойдём, это здесь недалеко, — оживился Андрей.

Стало совсем темно. Непривычно темно. Из-за низких и тяжёлых весенних туч ничего не было видно.

Коля сильно ободрал руки, пока забирался на высохшую сосну, коры на ней почти не было, и из-за сильной мороси ствол оказался довольно скользким, зато ветки начинались так низко, что можно было залезть на дерево без проблем.

Он долго крутил головой, держась за ствол из последних сил, постоянно съезжая с него и вытирая глаза грязным рукавом куртки, но посёлка не было видно.

Ему стало страшно. Он удивился спокойствию Андрея, тот вёл себя так, будто он на какой-то прогулке, и они не потерялись одни в лесу, в котором им предстоит провести ночь.

Он сполз с дерева.

— Ну, чо будем делать? — спросил он Андрея, садясь на землю и опершись спиной о дерево.

Всё время до этого он «руководил» выходом из леса.

— Ммм… — Андрей поджал губы, придумывая ответ. — Давай просто пойдём туда. И не будем сворачивать.

— А что там? — равнодушно и устало спросил он.

— Ну, я всегда, когда теряюсь в лесу, просто иду наугад и всё.

— И чего… думаешь, туда надо?

Коле на самом деле было плевать, куда идти. Ему просто хотелось что-то делать, чтобы не сесть и не расплакаться. Он не хотел, чтобы этот «урод» видел, что он плачет, как девчонка. Он бы себе этого не простил.

««Урод», конечно, всем бы рассказал. Начал бы подходить на перемене и говорить при всех: это ничего что ты плакал, плакать не стыдно…»

— Пошли.

Коля поспешно встал и зашагал в ту сторону, куда указывал Андрей.

Спустя сорок минут ходьбы по болотистому лесу, они, наконец, увидели какое-то странное сооружение. Подошли и стали разглядывать его в темноте. Это был глубокий колодец, закреплённый на поверхности бетонной плитой. Он был довольно широким — метра полтора, предназначался явно не для воды, скорее, служил какой-то частью недостроенного промышленного объекта.

Для этих мест такие вещи были вполне обычным явлением. Чуть ли не посреди леса можно было встретить работающую нефтекачалку, не подключённую вышку лэп, штабель железобетонных плит, гигантский горящий нефтяной факел. Такой факел был в несколько раз выше деревьев, а тепло от пламени — настолько сильным, что зимой вокруг метра на два-три таял снег, и зайцы собирались в кучку, чтобы погреться.

Сотрудники рассказывали, что их там зимой можно голыми руками ловить, потому что они сонные из-за сбитого цикла или токсичных испарений.

— Во, это тот колодец! — весело сказал Андрей.

Коля заглянул и плюнул в него.

— Ясно. И чо делать будем?

Андрей огляделся по сторонам, как будто искал решение:

— Не знаю даже, — пожал он плечами. — Давай здесь ждать утра, а потом, может, увидим дорогу какую-нибудь.

Коле эта мысль показалась и логичной, и ужасной одновременно, он как будто не хотел мириться с ней.

— Я даже не знаю, что мне родители сделают, — в его голосе слышались сдавленные нотки еле сдерживаемого плача.

Он сел на край колодца, свесив ноги вниз.

Андрей сел рядом, положив ему по-дружески руку на плечо. Тот был так подавлен, что, казалось, даже не заметил этого.

— Коля, все будет хорошо. Мы ведь не могли уйти далеко. Кругами ходили здесь, — говоря это, он заглядывал ему в глаза… — Мы выйдем завтра с утра. Походим здесь и выйдем на дорогу.

В этот момент ему было так хорошо, как никогда. У него был друг! Он сидел рядом с ним и обнимал его. Его нового друга никто сейчас не мог отнять, потому что поблизости никого-никогошеньки не было.

«Вот он, здесь. Я его обнимаю… Как хорошо. Как хорошо дружить».

Он продолжал смотреть на Колю.

— Мы ведь друзья с тобой?.. — как будто подытожил внутренний монолог Андрей.

Коля резко откинул его руку, так, словно она была из раскалённого железа и обжигала его, гневно посмотрел на него, а потом отвернулся, насупленно глядя в колодезную темноту.

Андрей встал. Постояв секунд десять, он неожиданно толкнул ногой со всей силы мальчика в спину. Тот кувырком с криком полетел вниз. Судя по звуку, колодец был глубже, чем казался.

Через мгновение он шмякнулся о дно, и сразу же застонал.

— Ааааааааа мамаааааа, урод сраный, блять, урод сраный, — доносилось как будто из другого, подземного мира. — Я убью тебя, слышишь, убью тебя, сука. Урод, блять. Ааааааа, у меня с рукой что-то. Аааааа… Она как-то…

Андрей спокойно подошёл к колодцу и сел на край.

— Коля, можно я немного побуду твоим другом?

— Ааааааааа… ааа… — истеричность стона нарастала.

— Просто ты мне очень нравишься, я думаю, ты классный. Ты сможешь побыть немного моим другом?

Мальчик не ответил. Было слышно, как он периодически стонет. Он сломал руку и сильно ушиб голову. Глаз был залит кровью. Двигать ногой тоже было больно. Земля была очень холодной, он чувствовал это, даже несмотря на обжигающую боль и шок от сильного удара.

— Я скоро уйду, потому что не хочу пропускать уроки завтра. Давай пообщаемся немного.

— Пошёл в жопу, урод. Ааааааа… мамааааа, — мальчик застонал.

Через какое-то время в свет фар «нивы», объезжающей окрестности посёлка, попал мальчик. Мужики остановились и выбежали из машины. Оказалось, что это один из тех пареньков, которые потерялись и которых они искали.

Его решили быстро отвезти домой, чтобы он не простудился, а потом вернуться и искать второго, который, по его словам, подвернул ногу и ждёт его где-то неподалёку на одном из холмов. Утром учительнице рассказали, что второго так и не нашли.

Она всё повторяла как заведённая:

— Я говорила им не бегать, говорила не убегать… — и косилась опасливо на Серёжу, но он только уныло смотрел в пол и молчал.

Всю ночь Серёже снились кошмары. Казалось, что именно его обвинят в пропаже друга. Боялся, что из-за этого могут выгнать из школы или поставить на учёт в детскую комнату милиции.

Снилось, что мать приводит его в эту самую комнату, в которой стены разукрашены, как в детской поликлинике разными львятами и слонятами, но сами стены грязные, обшарпанные и в трещинах, как в тюрьме, а на полу — солома, по которой ползают насекомые. Он постоянно просыпался и искал их у себя то в подмышках, то на животе.

Андрей же спал отлично. Следующий день для него выдался просто замечательный. Ребята с утра облепили его и начали спрашивать, как они потерялись и как он смог выйти из леса.

— Коля мне предложил пойти посмотреть какой-то колодец. Сказал, что он рядом находится в лесу, ну, мы и пошли. Мы его так и не нашли, а когда стали возвращаться, то выйти на тропинку уже не сумели. Мы с ним долго звали вас, но, видимо, вы ничего не слышали. Потом, то туда шли, то обратно. Мы помогали друг другу. Когда темно стало, рассказывали истории разные, чтобы страшно не было. Он такой парень классный.

— Вы чо с ним друзья теперь? — с недоверием спросил Юра.

— Ну, я не знаю. Наверное… — задумчиво ответил Андрей.

Некоторые ребята посмотрели на Серёжу, но он был так подавлен, что даже и не подумал как-то отреагировать на это.

— Мы замёрзли там очень сильно, потому что дождь моросить начал, и Коля дал мне свою куртку, чтобы я согрелся, а потом я ему дал свою, чтобы он тоже согрелся, и так мы и шли, — мечтательно фантазировал на ходу Андрей.

— А чего вы костёр не развели? У вас что, спичек не было? — надменно спросил Вадик.

На перемене заехал Колин дядя, который вместе с отцом искал его, и сказал, что Колю всё ещё не нашли, и Андрей должен поехать с ним, чтобы показать, где он точно оставил его.

Весь остаток дня они провели в лесу, но так и не нашли Колю. Андрей постоянно «узнавал» то одно место, то другое.

«Ну да, вот здесь мы шли, вот через эту палку перешагнули, вот здесь немного отдохнули», — вспоминал он.

У мужчин было странное ощущение, будто парни издеваются над ними, будто один спрятался где-то, а другой их просто дурачит.

Вечером, как только Андрея привезли домой, он сразу пошёл гулять, но, выйдя из подъезда, не стал как обычно бродить по двору, приставая ко всем подряд, а рванул на окраину.

Часа через полтора, запыхавшийся и мокрый, он прибежал к колодцу. Упал на спину, рядом с отверстием, и несколько минут громко дышал, успокаиваясь. В колодце послышалось шевеление. Андрей перевернулся на живот и, свесив голову в темноту, крикнул:

— Коля, Коля!

В колодце громко отдалось эхо.

— Коля!!

— Аааа… — простонал он. — Вытащите меня. Мама… Мама…

— Как у тебя дела? Я принёс тебе конфет, хочешь?

Он вытащил из кармана куртки пригоршню дешёвых шоколадных конфет и швырнул их в темноту. Слышно было как они, ударяясь, отскакивали от стен, словно маленькие лягушата.

— Коля, собери там конфеты, я тебе их бросил.

— Что? Вытащите меня… Вытащите… Кто здесь?

Похоже, мальчик бредил.

— Знаешь, так классно было сегодня в школе. Пришлось рассказывать про наши с тобой приключения. Я сказал, что мы теперь с тобой друзья. Мы ведь друзья теперь, да ведь? Коля? Коля?

— Андрей… — простонал мальчик из глубины колодца.

— Да, это я! — обрадовался он. — Ты узнал меня!! Ребята сильно переживают из-за тебя, все спрашивают, где ты, даже ребята из соседних классов приходили узнать, нет ли новостей.

На самом деле этого не было, но ему очень хотелось сделать приятно своему другу.

— Я сказал всем, что ты обязательно найдёшься, и мы снова пойдём с тобой в лес. Ты слышишь? — он повернул голову набок, ухом вниз, чтобы лучше слышать слабый голос друга.

В ответ он только тихо простонал. Похоже, его силы были на исходе.

— А класснуха всем ходит и рассказывает, как она нам говорила не бегать, представляешь? А мы с тобой бегали постоянно, да ведь? Помнишь? И убежали… Нам просто так весело было… Ты слышишь?

Он устал держать голову на весу, поэтому сдвинулся чуть назад и прилёг на холодную плиту. Уходить не хотелось. Хотелось побыть с ним подольше.

— Ладно, мне пора, — сказал он, вытирая грязь со щеки. — Я завтра ещё приду.

Опять послышался стон.

Когда он пришёл сюда на следующий день, сразу же после уроков, от дождя промокший насквозь, увидел, что колодец почти доверху наполнился водой. На поверхности плавало тело Коли спиной кверху. Найдя большую палку, он с трудом перевернул его, чтобы удостовериться, что его друг мёртв. После чего отбросил палку подальше и пошёл домой.

* * *
Дверь ему открыла сорокалетняя растрёпанная женщина. В лицо ударил тяжёлый сигаретный дым, перемешанный с плотным запахом готовящейся еды. Всё это тяжёлым влажным потоком лилось из открытой двери.

Хозяйка была в расстёгнутом халате, накинутом на комбинацию.

Он быстро осмотрел её с ног до головы, слегка задержавшись на её груди, очертания которой хорошо проглядывали через тонкую ткань.

— Что-то хотели? — затянулась она сигаретой.

— Да, да, а Андрей здесь живёт? — спросил молодой парень, кинув взгляд на номер квартиры, как будто говоря, «не ошибся ли я».

— Андрей? Пока здесь. Но он либо помрёт на днях, либо я матрас с ним вытащу в подъезд и позвоню в хоспис.

— Так, ясно. Можно я пройду к нему? — он стал торопливо проталкиваться мимо неё.

— Иди-иди, к нему никогда никто не ходит просто… Я думала, он сирота, никому не нужен, — она пропустила его мимо себя, задев его плечо грудью, — вон та дверь.

В коридоре было несколько закрытых дверей и полка с обувью. Увидев её, он снял туфли и прошёл дальше босиком. Слабо толкнул дверь и, обернувшись, взглянул на хозяйку, ища одобрения своим действиям.

— Да, да, сильнее толкай, — ответила она, затягиваясь сигаретой и закрывая входную дверь.

Он толкнул, и дверь открылась, щёлкнув язычком замка, который упирался не в гнездо, а просто в ободранный косяк.

В комнате плохо пахло. Так пахло у бабушки, которая жила в пригороде и от чего-то умирала. Его возили к ней, когда он учился в седьмом классе. Она была опухшая, замученная и лишь кивала головой в ответ на родительские расспросы о здоровье.

Глаза Андрея были полуоткрыты, он тяжело дышал и не среагировал на появление гостя.

— Андрей, Андрей, — тихо сказал он, трогая его за плечо.

Возле постели запах усиливался.

Андрей повернул голову:

— Я съеду, я съеду, только отлежусь немного… — прошептал тот.

Вдруг он замолчал, и его глаза приоткрылись чуть сильнее. Губ коснулась лёгкая улыбка. Его друг, поражённый и испуганный, сидел рядом с ним, не зная, что делать.

— Это ты? Или мне это кажется? — прошептал он потрескавшимися губами.

Тот улыбнулся, поняв, что Андрей в сознании и видит его.

— Я иногда не понимаю, сон это всё или уже нет, но сейчас вроде не сон. Ты… ты ко мне в гости пришёл? А я… это, умираю.

Его голос был очень слабый, губы едва двигались. Казалось, что говорит не он сам, а кто-то очень маленький и слабый внутри него, а он просто открывает рот, чтобы были слышны звуки. Всё его тело было похоже не на человека, а на его обёртку.

— Все нормально, все нормально… Сейчас-сейчас, лежи спокойно.

Он встал, отвернулся, вытащил из кармана телефон.

— Алло, мам, я нашёл его. Он, похоже, болеет очень сильно…

* * *
В больницу он несколько раз приходил с родителями, а потом уже один.

Андрей действительно не понимал, почему они так сильно его благодарят. Когда он решил взять вину Максима на себя, то делал это не для того, чтобы его благодарили, а потому, что хотел позаботиться о своём друге. Вот и всё. Он им это и раньше пытался объяснить, но в их понимании добро, которое он сделал, видимо было гораздо значительнее.

Хотя тогда, в университете, всё действительно могло сложиться печально, слава богу, обошлось. Все думали, что случится какая-то уголовщина, но всё как-то рассосалось, что ли. Может быть, и они как то поспособствовали.

«Они такие добрые и элегантные. Как родители из какого-нибудь диснеевского мультфильма. Папа похож на доброго часовщика, а мама — на старую волшебницу».

Андрей понял, что они какие-то важные люди. Потому что первые пару раз вместе с ними приходил главврач и лично пояснял многие вещи о его состоянии. Он шутил, говорил, что быстро поставим на ноги «вашего бойца», по-отечески гладил его по плечу… А когда приходил с обходом раз в неделю, брал карту возле кровати, быстро заглядывал в неё и шёл дальше, даже не поздоровавшись.

Андрея это нисколько не обижало, он понимал, что быть главным врачом — это, наверное, очень-очень ответственно. Тебе и доктором нужно быть, и с большими людьми уметь общаться.

Донора нашли быстро. Несмотря на то, как наверное, это было сложно. Когда Андрей уже знал диагноз и ещё продолжал самостоятельно «жить», он искал информацию об этом в интернете и понял, что, даже найдя деньги, ожидание в очереди длилось бы годами, да и попасть в эту очередь было бы сложно. Перед ним стояли тысячи детей, инвалидов, сирот. Короче, очередь была бесконечной…

В этой больнице ему нравилось. С самого появления в его жизни ангела-хранителя, когда он уже почти умер, он как будто попал в кино с неизбежно положительным концом.

В столовой, которая больше походила на уютный ресторанчик, кормили очень хорошо, а если тебе не хотелось есть вместе с остальными, то вежливая официантка, записав твой заказ из того, что было в меню, приносила еду тебе в палату.

Сначала в больницу он не хотел, потому что считал её мерзким и грязным заведением, переполненным умирающими людьми. Андрей знал только такие больницы. Однажды в такой он сдавал анализы. Рядом со стойкой врача-инфекциониста, где нужно было оставлять баночки, зияла огромная дыра и оттуда по стене текла вода из другой щели. Пол был кривой, под наклоном в сторону этой дыры и, казалось, стена вот-вот обвалится.

Но вместо той мерзкой больницы, он попал в уютный больничный отель. И люди здесь были все необычно добрые и приятные.

Эта больница была похожа на детский лагерь. Он туда ездил летом, между третьим и пятым классом, к сожалению, только на одну неделю, потому что его отправили домой. Родители думали, что там у него получится разобраться с этой своей странностью, из-за которой он ни с кем не дружил в детстве. Они не хотели, чтобы он из странного ребёнка, что в их представлении было ещё более или менее нормально, превратился в странного подростка, что могло бы уже стать настоящей проблемой. Не получилось.

Маме Андрея доставляло удовольствие видеть, как над такими издеваются в школе, когда она была ещё ученицей. Сама она никогда и никого не травила, она считалась приличной девочкой, да и просто боялась ответственности, но когда видела, как кто-то начинает цепляться к странному забитому мальчику или нелюдимой девочке — не могла отвести взгляда. А когда начинали таких бить, прикусывала нижнюю губу от удовольствия.

Странных она презирала. И очень не хотела, чтобы её сын стал таким. Не чтобы именно Андрей, а просто её сын, член её семьи. Ей было глубоко наплевать, кто он такой и из-за чего с ним там не дружат, ей было важно, чтобы он держал лицо.

«Вырастили идиота…» — В магазине мать злилась, когда он пялился на товары, и всякие вопросы идиотские свои начинал задавать. — «Сколько раз ему говорила, не задавай людям вопросов, но нет, как будто специально выдумывает, гадёныш. Специально нервирует людей, а потом все про нас думают, что мы идиоты. Гадёныш. Как же я замучалась с ним. И ещё притворяется, что не понимает, когда ему делаешь замечания… Уродец…»

— Закрой, закрой, закрой своё хайло поганое!!! — шипела она на него в ответ на очередной вопрос, но так, чтобы, не дай бог, соседи не услышали. Ведь приличные люди так себя не ведут. Не говорят маленькому ребёнку гадостей.

После таких слов ей становилось стыдно и, казалось, что бог всё слышал, и теперь накажет её. Поэтому она начинала извиняться перед богом и объяснять, что она не виновата, это, мол, он её довёл, и что у неё тяжёлая жизнь, и что ничего радостного в ней нет. Ничего из того, о чем она мечтала в юности, не случилось, все прошло мимо, все случилось у других, как будто жизнь специально насмехается над ней. И ребёнка нормального у неё нет. И надежды на лучшее тоже… Тут она начинала плакать. А минут через десять, как правило, успокаивалась. Боль и чувство вины притуплялись.

Из палаты Андрей начал выходить только через неделю после операции.

В столовой он очень любил болтать с пациентами. Сначала есть ему было нельзя, да и не хотелось. Он только пил тёплый чай с шиповником, ароматный и вкусный. Набрав кружку с чаем, он подсаживался к кому угодно и начинал расспрашивать о погоде или рассказывать о том, как ему нравится в этой больнице.

Почему-то здесь пациенты спокойно воспринимали его странную манеру общаться. В больнице было уютно и спокойно, несмотря на то, что смерть была рядом, тем не менее, люди становились гораздо терпимее к чужим странностям. Границы адекватности или неадекватности стирались. Андрей знал, что он бывает надоедлив, но удержаться от бесед не мог. Он выжил. В нём бурлила жажда жизни. Кто-то с удовольствием поддерживал разговор, кто-то даже не отвечал на его вопросы, но он не обижался.

Санитарка потом объяснила ему, что люди здесь, в основном, солидные и уважаемые — бизнесмены, звёзды, чиновники и их близкие родственники.

— Вечно им что-то не нравится, — возмущалась санитарка. — Такая больница — как курорт, и то, и это, и посреди ночи, и все равно вечно жалуются. Понятное дело, человек болеет, но не бывает же, чтобы всё идеально.

Ей Андрей тоже не нравился. Её раздражало, что он просыпается посреди ночи и бродит по коридорам. Тем не менее она жалела его и по нескольку часов делилась с ним своими знаниями о «постояльцах», особенно о тех, кто ей делал какие-то замечания.

В этом плане Андрей был идеальным пациентом. Он никогда ничего не требовал, да и восстанавливался довольно быстро. Вот только расспросами своими надоедал. Основная часть больных считала его сумасшедшим, но здесь это была не редкость.

* * *
Подружился он, если можно так выразиться, только с одним пациентом. Крупным и высоким усатым мужчиной. Когда Андрей первый раз подсел к нему, тот тоже сначала нахмурился и долго молчал, лишь изредка выдавая «хм» и «мгм». Андрей и это расценил как радушие.

О чем именно говорить, он не знал, поэтому делился общегуманистическими взглядами: что такое любовь, добро, радость и т. д., что, как ему казалось, может быть интересно такому собеседнику.

Во время таких односторонних бесед этот статный мужчина не то чтобы заинтересовался, но, по крайней мере, не уходил как другие, вставая из-за стола на полуслове и считая, что к ним привязался сумасшедший сынок-наркоман каких-то влиятельных родителей.

С какого-то момента он начал его слушать. И даже иногда задавать вопросы, смакуя формулировки, словно писал стихотворение любимой. Его звали Евсеев Аркадий Геннадьевич, и был он известным психиатром.

Он сразу заметил в Андрее какую-то необычную манеру поведения. Опытный глаз привык моментально классифицировать людей по собственным психотипам. Раскладывать по полочкам их черты, суждения и формулировки на причины, следствия и мотивации. Но этот был каким-то «неопределяемым».

Поначалу Аркадий Геннадьевич его не слушал, спокойно доедал свой суп и уходил обратно в палату, чтобы бесцельно лежать на правом боку и надеяться на лучшее, глядя в окно, как ветер треплет клён, обдирая с него последние листья.

Человеком он был депрессивным, но антидепрессанты принимать не хотел, желая «наблюдать» и изучать свою депрессию. «Боль» он предпочитал переживать самостоятельно. Хотя и понимал, что никакого «самостоятельного» не существует, как не существует и «я», есть только пересечение момента времени и человеческих эмоций…

Причём, своим сверстникам, то есть всем, кто был старше шестидесяти, строго-настрого рекомендовал пить эти самые антидепрессанты. Говорил, что природа особо не рассчитывала, что человек будет жить так долго. Поэтому многие процессы, а в особенности — интеллектуальные, примерно в пятьдесят у большинства людей просто перестают работать на необходимом уровне, и, например, не вырабатывают гормонов счастья. И когда его, как кальция, не хватает в организме — эту нехватку нужно восполнять. Как витамины.

Сначала он посчитал Андрея просто забалтывающим какие-то проблемы птицей-говоруном, таким нельзя затыкать рот, потому что молчать они не могут. Такие в семье, дружеской компании или в рабочем коллективе часто выполняют роль некоего создателя весёлого фона, редко осмысливая услышанное и произносимое. Живут они скорее интуитивно, пытаясь, словно собака, уловить правильную и удобную модель поведения. Однако быстро заметил, что тот не только слушает, но и обдумывает услышанное.

— Вот Вы вчера говорили, что люди едят суп не потому, что любят его, — некоторые из евших суп покосились на него, — а потому что их так приучили. А любят они его или нет, они даже не знают и никогда над этим не задумывались. И я подумал, как тогда приучить человека понимать, что ему нравится? Как зарядку делать или как-то иначе? — он задумался. — Каждый день по чуть-чуть приучаться? Как привычку вырабатывать?

Причиной начать разговор для Андрея послужила стоявшая перед мужчиной большая тарелка с диетическими котлетами и больше ничего. Ни салатов, ни хлеба, ни напитка. Он отламывал кусок вилкой и медленно жевал, с неприязнью поглядывая на эту серую кучку. Котлеты он очень любил, что и стало причиной его появления здесь. В первые дни пребывания в больнице вкус котлет был вполне сносным, но сейчас есть их было уже невозможно.

— Зато это хороший способ разлюбить их, — комментировал он придуманную им же самим игру.

Медленно жуя, он обдумывал травматичность подобного подхода. Не оставит ли это отпечаток на его психике и какую роль в архитектуре его сознания играет любовь к котлетам?..

«Надо обдумать», — решил он.

Из этого почти трансового состояния осмысления сути еды в своей жизни и человечества вообще его и вывел Андрей своими вопросами.

Сначала он показался ему надоедливым, потом странным, а уже затем — интересным.

Отныне Андрей дожидался его в столовой, а когда Аркадий Геннадьевич съедал свои котлеты, внимательно его слушая, они шли прогуляться по уютным коридорам.

Психиатра Андрей заинтересовал ещё тем, что его поведение и ход мыслей никак нельзя было предсказать. После сорокалетней практики он, перекинувшись всего лишь несколькими фразами с человеком, мог понять, кто именно перед ним, о чем он мечтает, почему говорит то или иное, но с Андреем это не срабатывало. Как будто какая-то стена окружала его внутренний мир.

Именно эта стена и интриговала его больше всего, а вернее, то, что находилось за ней.

Нет, он, конечно, не был гением психиатрии или экстрасенсом, но опыт и чутье ему подсказывали, что это необычный случай. В разговоре с некоторыми людьми он, конечно, не раз натыкался на некую стену, но такие стены можно было легко преодолеть. У Андрея эта стена была возведена настолько искусно, что даже нащупать её границы было весьма проблематично.

«Что прячется за этой стенкой? Травма? Вряд ли… Поведение у парня довольно естественное… Хотя, если расщепление личности… Да нет, вряд ли… В своей жизни ориентируется хорошо, целостно, белых пятен нет. При расщеплении обычно нащупываются слепые зоны, резкие перемены в поведении. Хотя при определённых способностях… Но опять же, в рассуждениях своих довольно постоянен; стиль, риторика — одинаковые… Что тогда остаётся? Ни-че-го. Синдром Евсеева. Ха, неплохо-неплохо», — иронизировал он над самим собой. Всю жизнь он пытался найти новый синдром, чтобы присвоить ему свою фамилию, но как-то не случилось.

«С женщинами там точно что-то не то, но это не гомосексуализм… а как будто… м-м-м… как будто он недоразвитый немного в этом плане. Даже, кажется, сам говорил, что ему «надо дорасти». Неуверенность… Ну, это понятно: когда мать жестокая и равнодушная, так обычно и бывает. Чуть постарше станет, точно такую же найдёт, как мать, но… но? Вот это «так обычно» к нему почему-то совсем не вяжется.

Одинокий. Вежливый. Друзей мало. Кроме этих… никто не навещает. Кто они ему? Там какая-то странная история, не похожая на правду. Он их сыну вроде как помог. Избегание? Замещение? Не может принять? Вынужден «отдалять» родственников до просто родителей друга… Что там? Сексуальное насилие со стороны родителя, с чьей стороны эти родственники? Хм… не похож он на жертву совсем. Заторможённый. Напористый. Приставучий, но в то же время деликатный. Надоедливый, но тактичный».

— А чем заниматься планируете, как выпишитесь?

Они прогуливались по длинному коридору с большими окнами. Аркадий Геннадьевич был в шёлковом узорчатом халате, надетом на пижамный костюм. Он степенно вышагивал, заложив руки за спину, и разгадывал Андрея, шедшего рядом с ним, словно ассистент.

— Не знаю пока. Я ведь ещё не доучился, а потом болел долго. Мне вообще сейчас непривычно, что могу вставать по утрам. Непривычно, что вернулось чувство голода, раньше есть вообще не хотелось. А сейчас после операции, все по-другому. Так что — я даже не знаю.

— Ну, а хоть какие-нибудь планы? — размеренно шаркал домашними туфлями психиатр.

— Никаких. Я ведь думал, что умру. Даже не думал, а просто лежал и ждал смерти, — совершенно будничным и спокойным тоном сказал Андрей.

— Страшно было? — поторопился узнать Аркадий Геннадьевич.

— Нет, — его ответ прозвучал буднично.

— Как так? — он удивлённо посмотрел на него.

— Ну… грустно было, одиноко, — начал перечислять Андрей, — сожаление было, ну, что не пожил, что некому жалеть обо мне. Когда не станет. Думал, что хозяйка просто вызовет скорую, чтобы меня увезли, а вещи выкинет, и всё. Больше следов моих не будет на земле…

— Сильно грустили?

— Нет. Грусть и сожаление были, но не сильные.

— Хм… ясно-ясно, — закивал головой Аркадий Геннадьевич, хотя ему мало что было ясно, но по-прежнему интересно.

* * *
С каждым днём в её любимом парке становилось всё холоднее и холоднее. Он окрасился в черно-белые цвета и выглядел теперь каким-то плоским и сухим. Как будто потерял объем, но её здесь всё равно было хорошо. Улицы, по которой бежали мрачные люди, остановки, обклеенные облупленной рекламой, грязные тротуары и маршрутки — весь этот шум как будто здесь отключался.

— Так жалко уточек.

Она стояла, опершись на дерево боком, и тоскливо смотрела на пруд, по которому сновали туда-сюда, застигнутые врасплох холодом толстые утки. Выражение их мордочек было удивлённым и беспомощным, казалось, они вот-вот начнут выходить из воды и робко спрашивать у людей, когда снова будет тепло.

Она посмотрела на Андрея. Он с интересом следил за птицами, казалось, что видит их в первый раз.

«Как ребёнок. Стеснительный. Добрый. Всё ему интересно. Честный», — подумала она.

В последний месяц они часто гуляли. С кем-либо, кроме него, общаться ей было тяжело.

Из-за всего этого она стала другим человеком — словно протрезвела, но при помощи депрессии. Тяжёлым безразличием было пропитано всё и все вокруг. Всё что говорили, обсуждали, то, как пытались поддержать её, — от всего этого было мерзко. Иногда — даже невыносимо. Это как общаться с толпой очень пьяных людей: все кажущиеся им очевидными и нормальными вещи и поступки вызывают сначала скуку, а потом и раздражение.

А с ним… Он настолько другой, что всё это не беспокоит. Андрей и во время учёбы казался ей не только странным, но ещё и не очень приятным… Что-то в нём было отталкивающее, а теперь именно из-за этого ей казалось, что он её понимает и чувствует лучше других. Эта его пришибленность, юродивость какая-то… сейчас их объединяла. Успокаивала. Убаюкивала.

Раньше даже оставаться с ним наедине было не очень комфортно, хоть она и не подала бы виду, что он ей неприятен. И вот теперь она гуляет в парке вместе с ним.

— Его… — она запнулась, — его родители позвали поужинать, увидеться.

— Как они? — живо поинтересовался он.

— Хорошо. Нормально. Вроде получше уже. Мама говорит, что тоже перестала из дома выходить. Раньше просто лежала целыми днями, отвернувшись к стене.

— Как ты, — спокойно прокомментировал он.

— Да, — она горько улыбнулась. — Но сейчас вроде уже получше. Они говорят, чтобы я тебя позвала.

— Меня? — удивился Андрей.

— Да, говорят… ты все-таки близкий человек для их семьи… — она запнулась, как будто потеряла суть того, что говорила, — не знаю, в общем, если хочешь, приходи.

— Я обязательно приду, если они не против! Я просто боялся идти к ним и беспокоить! — искренне признался он. — И к тебе сначала боялся, думал, у тебя горе, а я тут со своей помощью только хуже сделаю…

Она печально улыбнулась ему, потом отвернулась и продолжила следить за утками. Они торопливо плавали взад и вперёд, как будто ища возможность отодвинуть неотвратимо надвигающуюся зиму, но выхода не было, а с каждым днём становилось всё холоднее и холоднее.

* * *
«Я умер или ещё нет? Нет. Я опять сплю. Или что? Я что-то чувствую или нет? Что-то вроде чувствую, но это что-то такое неопределимое, ускользающее. Такая жизнь у меня теперь. Как только прихожу в сознание, начинаю пытаться понять, умер я или нет. И очень надеяться, что умер. Что бы там ни было — после смерти хуже точно не будет.

Когда живёшь обычной жизнью, ад кажется каким-то детским ужастиком. Сложно представить, что это что-то настоящее. Что в нем можно жить. Кажется, что если даже попадёшь в него, то… это уже как бы не ты, а кто-то другой, посторонний. А когда сам оказываешься в реальном аду, то понимаешь…»

Откуда-то издалека, из бесконечной мокрой тишины, начал доноситься его голос.

— …Я ведь никогда и не был на семейных ужинах. Даже не знаю, о чем говорить. Обычно я не переживаю из-за этого, но знаю, что другим со мной бывает сложно.

Во тьме начал вырисовываться контур человека. Он сидел на стуле, сгорбившись, с нетерпеливостью ребёнка потирая руки, и говорил о чем-то важном для него. Человек на кушетке слышал его, но ему требовалось время, чтобы уловить смысл слов, которые слышит.

— Ты ведь такой семейный, такой общительный, я видел, как тебе всегда весело с семьёй и как у тебя хорошо получается общаться. Ты шутишь, со всеми разговариваешь. Ты так комфортно себя чувствуешь, как будто создан для семейной жизни. А я нет. Я не знаю иногда, о чем говорить. И люди замыкаются… — он заглянул в лицо лежащему перед ним человеку.

Тот быстро заморгал глазами.

— Я… я не знаю, — с трудом выговорил он.

Андрей потрогал его лоб. Температура показалась нормальной. Кожа хоть и была жёлтой и слишком сухой, но выглядела относительно неплохо.

«Одной внутривенной пищи мало, нужны витамины, массаж, физиотерапия, минеральные ванны. Всё это не очень сложно и всем этим надо заняться. Мы в ответе за тех, кого приручили. Особенно, если ты приручил друга».

— Обязательно займусь тобой в ближайшее время, — сказал он, глядя с жалостью и убирая руку со лба, — сейчас просто разберусь с важными делами.

После чего мечтательно поднял глаза к потолку:

— Всё так прекрасно закрутилось, прямо как в фильме! Как в красивом приключенческом фильме.

На мгновение он поражённый задумался.

— …Я и не думал, что такое возможно! Думал, что всё это не для меня. Думал, у меня всегда будет такая странная и серая жизнь. Но… Всё можно изменить, главное — слушать своё сердце.

Андрей снова повернулся к своему другу и посмотрел на него глазами, полными любви и вдохновения.

— Ладно, отдыхай, я тут кое-чем займусь. А ты отдыхай. Мне нужно кое-что придумать. Кое-что придумать…

Андрей встал и начал внимательно оглядывать кушетку, на которой тот лежал. Она была старая, купленная в какой-то больничной комиссионке. Изначально это была каталка, но он убрал колёсики, чтобы постель опустилась пониже. Сейчас они были не нужны.

Он обернулся и посмотрел в сторону люка, затем улыбнулся, его лицо разгладилось и просияло.

Снова подсел к другу:

— Я помню, в детстве ходил по трубам… эммм, по теплотрассе, идущей вдоль домов, и заглядывая в окна, видел там… семейные ужины. Зимой на теплотрассе было не холодно, трубы грели, я мог подолгу сидеть и смотреть на то, как за этими окнами общаются и смеются люди. Я никогда не понимал, о чем они могут говорить? Помнишь, когда ты вместе с родителями и их водителем пришёл ко мне в больницу, и вы зашли в мою палату с главврачом? Я был напряжён, волновался, что сейчас не буду знать, о чем говорить, — он стыдливо улыбнулся, — я ведь тебе и им обязан был, но ты… Ты такую атмосферу поддерживал, со всеми общался, шутил, и я как будто выздоровел сразу.

Он положил ему руку на предплечье, наклонившись над ним и глядя в глаза:

— Ты такой талантливый! Во всём! — искренне признался Андрей.

От прикосновения руки он вернулся из небытия и, повернув медленно фокусирующийся взгляд, вздрогнул, увидев лицо Андрея прямо перед собой. В его влюблённых глазах были слёзы умиления. Он не слышал, о чем тот говорил, но давно привык игнорировать его безумную ахинею, периодически теряя сознание и не различая, где реальность, а где галлюцинации.

Сейчас ему казалось, что взгляд этого полоумного урода тянется вечность. К адским мукам он уже привык, но к его взгляду — никак не удавалось. От него непроизвольно хотелось кричать. Он словно мерзкий паук пробирался в твою голову и начинал опутывать мысли и чувства. Он ещё тогда это почувствовал, в университете.

«В университете…» Прошлая жизнь ощущалась волшебным сном другого человека, попавшего в это тело по ошибке. Здесь это воспоминание о прошлой жизни было как красивая птица, залетевшая в убогую нищую лачугу несчастливых людей и сразу же покинувшая её, едва только почувствовала этот запах холодного пыльного безнадёжного одиночества. И из-за того, что в этой халупе с её мутными окнами, стопками пыльных книг, скучными и ненужными вещами мелькнуло на мгновение что-то яркое и живое, всё стало ещё более мерзким.

«Нет, нет, нет, не надо, не надо, не надо…» — он попытался отогнать эти мысли о прошлом. Он научился это делать, потому что так немного легче. Он научился выжигать свою память. Словно рвать нейронные связи. Потому что иначе было невыносимо. Просто лежать и повторять заклинание о том, чтобы на него обвалился потолок и убил его… Другой надежды не было.

«В этом мире, куда он меня утащил, в этом его аду больше нет ни на что надежды. Единственное, на что я надеюсь, что потолок всё-таки обвалится».

Иногда, очень редко, глубокой ночью, ощущались как будто небольшие подземные толчки, и из-за этого с потолка сыпалась земля. Совсем немного, но этого хватило, чтобы он стал надеяться на то, что потолок обвалится и раздавит его. Раздавит этот кусок мяса, этот обрубок, в котором давно не было смысла.

Несмотря на все усилия, память все равно мучила его каждый день, доставая из альбома воспоминаний что-то очень знакомое и мучительное. Запах её волос; как они всей семьёй смотрели фильм «Реальная любовь» под Новый год, как… Он опять замотал головой, чтобы прервать этот ряд образов, вызывающих невыносимую боль.

«Нет, нет, не надо, не надо…» — он зажмурился и замотал головой.

«Не надо… вот, вот так… Вот так, не надо, пожалуйста, не надо».

Он успокоился. Внутри осталась тяжёлая пустота, заполнявшая каждый уголок угасающего разума.

* * *
Аркадий Геннадьевич, сидя перед подоконником, глядел в больничное окно, по бокам которого висели уютные бежевые шторы. На тумбочке горел тёплым светом торшер, в такой тёмный дождливый день создававший особенно интимный уют.

Важная мысль витала где-то рядом, и двигаться не хотелось, чтобы не спугнуть её. Он размышлял, как всегда периодически отвлекаясь на воспоминания, книги, примеры из практики. Представлял себе коллег и учителей, «заставляя» их анализировать поведение Андрея, но они все только умничали и говорили сложные слова, за которыми ничего не было.

«Андрей, Андрей, Андрюша. Андрюша… Чем же он так меня зацепил? Странный, конечно, ну и что? Слишком нетипичные черты? Ну и что. Может быть, я что-то своё чувствую? Родное? Такое бывает, когда у клиента похожие проблемы, — начинаешь сопереживать, тогда эмоционально вовлечённым становишься. И всё, объективности уже не будет. Начнёшь его просто гонять по своим сценариям, а не помогать ему…

Или с ним всё в порядке, а это у меня тут вакуум сильный образовался… Читать и работать, сказали, нельзя, да я и сам не против отдохнуть. Вот и втянуло в этот вакуум… Ладно-ладно, это всё неважно. Исследователь — исследует. Может, докручу, и что-то толковое выйдет из этого.

Так, ладно, что именно в нём необычного? Что смущает сильнее всего, надо как-то сформулировать. Ну… Всё это кажется каким-то ненастоящим. Да, это правильно. Но стоит признать, что за этой слащаво-добродушной маской что-то кроется… Реакции у него чуть замедленные. Точно не аутизм. Там реакция видна сразу профессионалу, то есть она полностью естественная, искренняя, но очень медленная, этот же как будто всё заранее взвешивает, но пока делает это… ммм… использует такие движения, как это сказать, заполнители пауз, да! Маскировочные заполнители пауз. Это хорошо. И пока есть пауза, быстро продумывает ход действий. Как… Тореадор? Ммм… похоже, но нет. Декоратор? Пусть будет так».

Аркадий Геннадьевич обернулся и, потянувшись к тумбочке, взял с неё толстый блокнот с прикреплённой к кожаной обложке ручкой. Приподняв верхнюю половину блокнота верёвочной закладкой, записал:

«Маскировочная пауза. Временная декорация», — затем сжав губы, дописал: «А, может, другой вообще нет?»

«Хммм… что там у нас? У нас обычно…»

В дверь кто-то постучался.

— Да, — он кинул блокнот обратно на тумбочку.

Андрей приоткрыл дверь.

— Здравствуйте, Аркадий Геннадьевич, Вы пойдёте ужинать? Не хотел Вас в обед беспокоить, подумал, может быть, спите… — стыдливо улыбаясь, начал оправдываться он.

— Ничего-ничего, идёмте! — ответил он, бодро вставая.

* * *
Было начало декабря, и на улице стоял мороз. В такой холод снег идёт редко, а если идёт, то очень мелкий, редкий и искрящийся, будто с неба сыплются маленькие сверкающие звёздочки.

Андрею не хотелось идти домой, поэтому он сидел на том месте теплотрассы, идущей вдоль окон первого этажа, где обмотка была очень тонкой, а значит заду — особенно тепло. Ходить и заглядывать в окна сегодня не хотелось, а в тех, что были напротив, свет не горел, видимо, дома никого не было.

Фонарь, бивший ледяным ярким светом вниз, заставлял снежинки искриться ещё сильнее и, казалось, что расширяющийся столб света — это какой-то необычный аквариум, в котором они плавают как светящиеся водоросли.

Он начал понемногу дремать. Разница тепла внизу тела и вверху усыпляла его, словно кошку, лежащую на батарее.

Вдруг в темных окнах, напротив которых он сидел, загорелся свет. Не в самой кухне или гостиной, а сначала только в коридоре. Появился высокий мужчина и поставил сумки на пол, снял шапку, пуховик и принялся раздевать подошедшего к нему малыша. Рядом появилась молодая женщина, у неё в руках был продуктовый пакет и квадратная коробка, перевязанная бечевой.

Мужчина начал аккуратно снимать одежду с мальчика, развязывать ему туго замотанный в несколько оборотов шарф и шапку, с которых на пол посыпались не успевшие растаять снежинки. Женщина поставила пакет и коробку на пол, начала стаскивать сапоги.

Сняв верхнюю одежду, они вместе перешли на кухню и занялись распаковкой и раскладыванием покупок. Им было весело. Это было не нервное сиюминутное веселье, которое бывает в день зарплаты или во время какого-то праздника, оно было каким-то спокойным и уравновешенным.

Андрей понял, что никогда раньше их не видел. Видимо, они переехали сюда недавно. Он хорошо помнил всех соседей, особенно живущих на первых этажах. Они были частью его жизни, частью его человеческого террариума.

Малыш взял коробку с макаронами и, поднеся её близко к лицу, начал старательно шевелить губами. Мать замерла у шкафа, отец тоже сосредоточенно смотрел. Вдруг они оба рассмеялись, а малыш удивлённо начал оглядываться то на папу, то на маму, не понимая, почему они смеются. Потом стал тоже смеяться.

Им было так хорошо вместе.

Мужчина начал что-то говорить, строя при этом рожицы, а мама и малыш — смеяться от этого ещё сильнее. Это всё было искренне, не так, как обычно себя ведут на людях молодые семьи, играющие иногда всю свою жизнь в игру под названиями: «посмотрите, как у нас всё хорошо, полюбуйтесь-ка какие мы милые, как мы вместе хорошо смотримся, да ещё и с ребёнком! Согласитесь, мы ведь прямо загляденье? Разве у такой красивой семьи могут быть какие-то проблемы? Разве можем мы быть не счастливыми? Сравните нас с собой и признайте, что мы симпатичнее вас! Признайте, что Богу мы нравимся больше чем вы, и если он и будет на кого-то насылать горе или болезнь, то, скорее всего, на вас или на таких же, как вы, но точно не на нас!»

Они были счастливы для самих себя. И все их чувства были настоящими. Андрей подумал, что редко видит «настоящие» эмоции, в которых нет ничего, кроме любви и нежности друг к другу.

Нет, он не завидовал. Завидует тот, кто может представить себя на месте того, у кого есть что-то завидное. Андрей же чувствовал себя совершенно другим существом, в силу каких-то причин понимающим чужой язык. Язык вот этих людей. Любовь его влекла как костёр, у которого хочется греться. Слушать. Чувствовать. Ощущать.

Он интуитивно понимал, что не способен на подобные чувства. Их просто у него не было. Телевизор часто оказывался единственным «существом», общавшимся с ним без той беспричинной злобы, с которой к нему относились почти все люди в этом мире. Потом он научится, найдёт, нащупает тот баланс в поведении, чтобы минимизировать эту злобу, свести её до минимума, до уместного «незамечания» или равнодушия.

Но он так и не найдёт ответа на вопрос: почему «они» кого-то любят, а его нет? Это останется для него загадкой.

Женщина вытащила большую тарелку, выложила на неё торт из коробки, а затем поставила в центр стола. Взяла из шкафа два бокала, кружку, ложки и блюдца.

Отец выудил откуда-то только что убранную бутылку с вином и, распечатав её, наполнил бокалы, а мама в это время разрезала торт, на который малыш смотрел, не отрываясь, и подсказывая маме, как именно резать, чтобы не поломать розочки.

Наконец, она его дорезала и, при помощи ножа подцепив один кусок, придерживая его кончиками пальцев, положила в тарелку к малышу. Мельком бросила взгляд в окно, где увидела Андрея и, вздрогнув, изменилась в лице. Она обошла стол, подошла к окну и оглядела улицу по сторонам, затем, не особо строго погрозила ему пальцем, улыбнулась, как будто это была шутка, и, задёрнув персикового цвета шторы, исчезла.

* * *
— Ну, пожалуйста не приноси продукты, я себя инвалидом чувствую из-за них. Если мне что-то понадобится, я закажу.

Каждый раз, приходя к ней, он приносил с собой большой пакет с продуктами. Если бы это был другой человек, она спокойно поблагодарила бы его и попросила бы всё это забрать, но он казался таким неловким и искренним в своей заботе, что ни совать ему деньги, ни просить унести продукты язык не поворачивался.

Когда она открывала дверь, он стоял и скромно улыбался, как будто всё время, пока они не виделись, безостановочно переживал за её здоровье.

Все переживали за неё, но он это делал как-то по-другому. Искреннее, что ли…

Она, не реагируя на его неловкие попытки помочь, дотащила пакет до кухни и включила чайник. Молча села и начала смотреть в окно.

Андрей заметил, что в квартире было прибрано. Не совсем порядок, но уже даже уютом попахивало. Обёртки от шоколадок не валялись в коридоре. Раковина не забита грязной посудой. На столе есть пространство, чтобы поставить не только кружку, но и тарелку.

Футболки и полотенца тоже не валялись на полу. Это ему понравилось. Она казалась ему принцессой, и то, что она живёт в таком свинарнике, не укладывалось у него в голове. Если только как в сказке, в которой нищенку и принцессу ведьмы поменяли местами.

Он с удовольствием прибрался бы сам, но боялся предлагать такое. Ему хотелось собрать все её вещи и выстирать каждую вручную, потом высушить и аккуратно сложить в шкафу, чтобы она могла их одевать чистыми.

— Прибираюсь понемногу. Надоело, — сказал она, не поворачиваясь, чувствуя, что он думает именно об этом.

Андрей ничего не ответил. Про чай они, как всегда, забыли. Она заваривала его, чтобы просто что-то делать.

— Я хотел предложить, — начал он, запинаясь. — В общем, у меня знакомый один, бывший клиент, у него дом на Сосновом Берегу, там очень красиво. Он уехал и попросил меня заезжать туда раз в несколько дней, включать отопление, собаку кормить, ну, и по мелочам там. Сказал, что я там пожить могу, но мне неудобно ездить, у меня ведь машины нет…

В голове у неё мелькнула неприятная мысль. Мерзкая, скользкая мысль, которая в состоянии всё это превратить в дерьмо, она напряглась внутри. Собралась зашипеть как кошка на своего обидчика.

— …Может быть, поужинать с… его родителями там? Я бы приготовил всё, я люблю готовить, там красиво, они бы погуляли, там холмы… тихо, спокойно. Красивая веранда. Просто раз уж есть возможность, — он виновато опустил глаза.

Ей стало стыдно за то, что она могла допустить такую мысль.

«Он такой странный, куда ему… Он не такой».

— Ладно, я спрошу, — заулыбалась она. — Не знаю, может, и захотят.

— Я очень был бы рад, — он оживился, — так хочется хоть чем-нибудь им помочь. Ну, и тебе тоже…

— Спасибо, — тихо ответила она.

— Хочешь, чтобы я ушёл? — спокойно и прямо спросил он.

— Нет.

Она встала, взяла стул, на котором только что сидела, и поставила рядом с ним, затем села и неловко обняла его, уткнувшись лицом ему в плечо.

Он не двигался. Его обнимали первый раз в жизни. Его обнимало это прекрасное нежное существо. Это волшебное существо. Это маленькое, слабое и одновременно сильное существо.

Всё вокруг исчезло. Не только его друг, там далеко в подвале ждущий его, исчезло время — прошлое, будущее, настоящее, всё кроме двух тонких рук на его плечах и её горячего дыхания от сдавленного плача, пробивающегося через толстую ткань свитера.

Андрей хотел погладить её по руке, но не мог пошевелиться. Тело как будто было обесточено, или, наоборот, под высоким напряжением, от чего все нервные резисторы перегорели, и сигналы от мозга до тела не доходили. Его словно пригвоздило, он даже испугался, что сейчас потеряет сознание.

Разум разделился на две половины. Одна была погружена в эйфорию, а другая — паниковала.

Он потерял счёт времени. Они так сидели, может быть, пару минут, или час, он не смог бы даже примерно этого сказать. Вдруг она убрала руки. Встала, поставила стул обратно и снова принялась смотреть в окно.

Минут через десять, когда ощущение реальности понемногу вернулось, он, ничего не говоря, аккуратно встал, вышел из кухни, надел куртку и, не прощаясь, ушёл.

* * *
Его родители сильно постарели. Как будто они не виделись лет двадцать. Мать стала совсем прозрачной. От неё шёл какой-то болезненный белый свет. Она была растерянной и, видимо, на транквилизаторах. Периодически смотрела куда-то в пол, не реагируя на вопросы.

Отец, всегда деловой и весёлый, с удовольствием болтавший со всеми на любые темы, знающий пять языков, бывший путешественник, стал нервным и неуверенным. Видно было, что он, может, и опустил бы руки, но не мог себе этого позволить. То ли из-за неё, то ли просто потому, что не привык этого делать.

И все же они не стали другими людьми. Они были по-прежнему семьёй. Надломленной, искалеченной, но семьёй. Это чувствовалось по тому, как он держал её за руку, как и много лет назад, а, может быть, даже и крепче.

Приехав в Сосновый Берег, они сразу отправились гулять по сказочному сосновому лесу. Андрей увидел их с третьего этажа. Он что-то рассказывал, указывая куда-то в небо, а она, хмуря брови, слушала его, пытаясь сосредоточиться.

«Наверное, что-то о птицах рассказывает», — предположил Андрей.

Он много читал, почти всё свободное время, которого становилось всё меньше и меньше с каждым новым повышением по службе. Однако это не превратило его в зашоренного чиновника, который, кроме как о своей службе, ни о чем не думает.

Андрей поставил барбекю рядом с круглой верандой. С неё открывался замечательный вид на покрытое льдом озеро. Из кладовки он принёс толстые пледы, на случай, если кто-то захочет ими укрыться.

В центре веранды стояла жаровня, для которой Андрей натаскал дров и сложил из них на снегу небольшую пирамидку.

Она опаздывала. Сначала хотела приехать с его родителями, но потом сказала, чтобы ехали без неё, и Андрей очень боялся, что она решит не приезжать вовсе.

«Нет, это было бы так грустно. Это ведь СЕМЕЙНЫЙ ужин. Как же без неё?»

Вдруг он услышал, как к воротам подъехала машина. Он буквально сбежал на второй этаж и увидел, как она, улыбаясь, прощается с таксистом, на кроссовере которого написано UBER.

* * *
Молодая женщина с длинными русыми волосами поправляла тонкую шапочку с тесёмками-верёвочками на малыше, лежавшем в глубине коляски. Стало холоднее, заморосил дождь, поэтому она решила закутать его посильнее в клетчатое одеяльце.

Она оглянулась по сторонам, вокруг никого не было. Отправляться гулять без зонта она не хотела — дождь мог усилиться, затаскивать коляску обратно тоже не хотелось — ступеньки подъезда были довольно высокими. Одной ей было всегда тяжело это делать, да и от мысли, что коляска может перевернуться, и маленький Андрюша полетит вниз головой на металлические решетчатые ступеньки, становилось дурно.

Простояв пятнадцать минут, она так и не дождалась никого из прохожих, а её мягкие волосы порядочно намокли.

Их квартира была рядом, на первом этаже, но оставлять ребёнка одного на улице ей всё равно было страшно.

— Сколько вам уже? — послышался тихий голос откуда-то сзади.

Женщина вздрогнула и обернулась. На маленькой скамеечке сидела старушка в пыльном, старом и сильно выцветшем чёрном пальто. На её голове была нелепая шапка, больше похожая на смятый чёрный мешок. Лица почти не было видно, толи из-за объёмного мешковатого ворота, то ли нелепо намотанной в несколько оборотов шали. Из всей этой кучи тряпок торчала старушечья мордочка.

Она смотрела не прямо на неё, а как будто куда-то мимо. Словно и не желала беседы, а предлагала ей самой решить, отвечать на вопрос или нет.

— Что?

— Что слышала, — тихо ответила старушка.

— А… нам почти годик, — неуверенно сказала она, повернувшись к ребёнку, и поправила одеяло ещё раз, будто подтверждая, что именно она его мать.

— Иди, я посижу тут пока.

— Что? Я…

— Промокла вон вся. Возьми зонт, — тихо прошамкала старушка.

— Я… А Вы к Щуровым приехали? — она посмотрела на второй этаж, где жили Щуровы.

У них был какой-то большой юбилей и Надежда, глава семейства, заходила попросить матрасы и одеяла, потому что к ним прибыло много родственников, которых нужно было где-то уложить.

— Да. К Щуровым приехала. Иди, оденься нормально, я послежу, — повторила старушка из-под нахлобученной шапки, по-прежнему глядя куда-то мимо.

Мать Андрея ничего не сказала. Она не знала, что делать. Эта бабка как будто загнала её в тупик.

«Сказать, что не замёрзла и продолжать ждать, а когда кто-то будет проходить мимо, пойти за шапкой и зонтом. Потом старушка всем расскажет, что я неадекватная. Щурова обязательно всем разболтает. А стоять тут так, без всего — точно простужусь».

Она подняла голову, в небе висели низкие свинцовые тучи, моросящий дождь понемногу усиливался. Пряди волос уже прилипали к лицу.

— Спасибо, я быстро.

Она пододвинула коляску поближе к скамейке, но только для того, чтобы её было лучше видно из подъезда.

Старушка не пошевелилась.

Женщина уже повернулась в сторону подъезда, но решила на всякий случай объявить о своём уходе.

— Я быстро, — ещё раз напомнила она.

Старушка не реагировала.

Мать, постоянно оглядываясь, дошла до подъезда, а зайдя, очень быстро направилась к двери. Открыв дверь, схватила шапку и начала шарить руками в темноте, ища зонт, но его нигде не было. Она включила свет, но все равно не нашла его. Не снимая сапог, она прошла по коридору, оставляя мокрые грязные следы и, остановившись в дверях гостиной, стала искать зонт там. Затем перешла на кухню, но там тоже ничего не было. Она прошла, посмотрела на холодильнике, на диване, открыла зачем-то шкаф… Он был там!

Женщина поймала себя на мысли, что зачем-то пытается вспомнить, как именно зонт оказался в кухонном шкафу, хотя ей надо было бежать быстрее к малышу, которого она оставила с этой мерзкой бабкой-крысой.

«Так, зачем я возвращалась? За зонтом. Всё, я его взяла! Он у меня в руках. Так, кажется ещё что-то… Нет. Всё, только зонт. Быстрее, там Андрюша…»

Она застыла на месте. Как сломанная пластинка, в её голове прокручивались опять всё те же вопросы, лишая её способности мыслить: «Зачем я пришла? За зонтом! Почему он здесь? Оставила…» и так далее снова по кругу, не давая ей сдвинуться с места. Её как будто парализовало.

Она не понимала, что происходит, все было как в дурном сне, когда снится какая-то нелепая чушь, и тебе почему-то плохо становится, не страшно, не больно, а плохо.

«Да, блять!» — громко ругнулась она и усилием воли заставила себя уйти с кухни и ринуться в коридор, уже не совсем понимая, зачем у неё в одной руке шапка, а в другой — зонт, открыть дверь и увидеть через мутное стекло подъездной двери очертания коляски.

Внезапно это странное наваждение исчезло. Она побежала к выходу и силой толкнула дверь. Старухи не было. Подбежав к коляске, она увидела малыша — он не спал, а, улыбаясь, смотрел на неё своими красивыми глазками. От сердца отлегло, и она выдохнула.

С этим выдохом из неё как будто вылетели остатки дурноты.

«Что это было? Что-то материнское, наверное. Из-за сна, может быть… А куда эта старуха делась? Взяла и смылась куда-то, оставив ребёнка на улице…»

Стало как-то «не так»… Она не могла выразить, но ощущала рядом что-то гадкое.

Постояв ещё немного, она решила пойти гулять. Надела на мокрые волосы шапку и раскрыла над собой этот злополучный зонт. Старушка так и не появилась.


Вечером, когда она раздевала Андрюшу для купания, заметила на ступне какое-то пятнышко. Подумав, что это грязь, попыталась аккуратно её стереть, но сделать этого не получилось и, присмотревшись, она поняла, что это маленькое родимое пятно, которого раньше она почему-то не видела.

Это было странно.

«Может быть, я просто его не замечала», — подумала она.

На следующий день пришла Щурова, чтобы вернуть матрас и подушку. И мама Андрея рассказала ей историю со старушкой, посетовав на то, что, пожилая женщина странно себя повела.

— Нет, среди моих такой не было, наши все уехали ещё позавчера. Я три отгула брала, и мне вчера на работу надо было, поэтому я постель не принесла, — ответила женщина.

— А что за женщина это тогда была? — забеспокоилась мать.

— Да, может, соседская бабушка какая-то мало ли? Как Андрюша-то?

* * *
После того случая со старухой Андрюша начал меняться. Почти перестал плакать, зато начал пристально смотреть на мать, не отводя глаз. Матери от этого взгляда малыша не по себе становилось. Она начала ловить себя на том, что всё чаще старается класть его в кроватку, так, чтобы он не мог пялиться на неё.

Иногда, зачитавшись, она поднимала глаза на кроватку, а он, уже встав на колени и держась за деревянные прутья кроватки, спокойно и вдумчиво на неё смотрел.

Во время ближайшего визита к педиатру она пожаловалась, что характер ребёнка сильно изменился, на что сухая пятидесятилетняя женщина ответила, что в таком возрасте ещё никакого характера у ребёнка нет.

А по поводу появившегося пятнышка на ноге, сказала, что, скорее всего, это родинка, и она легко может исчезнуть, такое бывает в раннем детском возрасте, но, судя по её цвету и текстуре, беспокоиться не о чем.

В большинстве тогдашних детских поликлиник особо с диагнозами не напрягались. Почти от всего советовали водочный компресс. Простуда — компресс. Болит ухо — компресс. Ноет сустав — компресс. Компресс и йодная сетка были основными медицинскими процедурами в том захолустье, где посчастливилось родиться Андрюше.

Она начала чаще включать телевизор, чтобы отвлекать Андрея, тогда он прекращал сверлить её глазами, отворачивался и смотрел на людей в выпуклом стеклянном экране. Но поскольку звук телевизора её раздражал, она уходила на кухню, плотно закрыв обе двери, и лишь изредка заходя проверить его. Обычно, он в той же позе стоял или сидел в кроватке, словно загипнотизированный глядя в телевизор.

Ей очень не нравилось то, что происходит. Материнство вдруг перестало её радовать. Она начала замечать, что по нескольку раз в день раздражённым голосом говорит ему:

— Да хватит пялиться на меня.

После этих слов ей становилось стыдно. Она брала Андрюшу на руки и, прижимая его головку к губам, ходила по комнате, качая его и напевая песенку.

Когда она делала так раньше, он вёл себя беспокойно — изворачивался, чтобы заглянуть маме в лицо. Теперь он висел на руках, как будто находился в трансе. Она даже не знала, как это описать. Он по полчаса сидел спокойно, прикрыв глазки, и, когда казалось, что он заснул, вдруг хватал ручкой махровую ткань маминого халата, затем отпускал и снова не двигался. От этого ей становилось жутко. Её ребёнок становился незнакомым и странным.

Отец почти все время работал, поэтому проводил мало времени с ребёнком, а когда она пыталась с ним поделиться своими сомнениями, он, уставший, только отмахивался и говорил, что пока главное, чтобы он здоровенький был, а все остальное как-нибудь само устаканится.

Он видел по ней, что действительно что-то не так, но был из тех неуверенных в себе мужчин, которые, словно дети, предпочитают закрывать уши, чтобы не слышать о проблемах. Иначе придётся эти проблемы признать и решать, и тут-то и станет ясно, что решать их они не могут.

По субботам к ним в гости приходили Торкины. У них было двое малышей-близнецов, почти того же возраста, что и Андрюша. Раньше, посадив их на ковёр, можно было спокойно уходить на кухню, потому что дети начинали играть друг с другом, забывая обо всем на свете. Теперь же, вместо того, чтобы играть, Андрюша отползал к шкафу и садился, опираясь не него спиной, после чего начинал пристально следил за ребятами, а они принимались плакать, словно пугались чего-то.

Со временем Торкины перестали приходить. И жизнь в этом доме стала ещё однообразное, чем была.

Были ещё Барановы — нелепая семейка с недавно родившимся малюсеньким мальчиком и страшненькой девочкой. Они были запасным вариантом, но по субботам они тоже всё чаще навещали Торкины, а не их.

Пару раз они пытались сами пригласить кого-то в гости, но те, кто побывали у них один раз, больше не возвращались. Может быть, потому, что чувствовали некую искусственность, с которой нелепые взрослые люди пытаются организовать свою жизнь.

Мать винила во всём маленького Андрюшу, якобы не умевшего налаживать отношения с другими детьми. В полуторогодовалом возрасте она начала называть его Андрей, и к прежнему, уменьшительно-ласкательному варианту его имени уже не возвращалась.

Придя с прогулки, кормила его и сажала перед телевизором, а сама шла на кухню заниматься своими делами.

Однажды ночью она проснулась, сама не понимая, от чего. Заглянув в кроватку ребёнка, увидела, что с ним всё в порядке: ни плачет, ни ворочается… Малыш крепко спал. Она не могла понять, что именно её разбудило. Вдруг раздался отчётливый стук в дверь — пять маленьких резких щелчков. Андрей начал реветь. Ей стало так страшно, что она схватила ребёнка на руки и закричала мужу, чтобы он посмотрел, кто там.

Но за дверью никого не оказалось. Отец, полусонный, надев тапочки, вышел на крыльцо подъезда. Но и там никого не было. Он зашёл обратно, стряхивая с себя хлопья снега, поднялся на второй этаж подъезда и спустился обратно:

— Никого.

Снял трико с футболкой и залез обратно под одеяло.

Эта история стала повторяться каждые пару месяцев. И каждый раз мать чувствовала, что за дверью кто-то стоит. И что у него есть веская причина приходить сюда.

Ей было страшно. Включать свет она не хотела, чтобы не мешать спать мужу, выходить из комнаты тоже боялась, поэтому в полузабытьи она ждала рассвета с ребёнком на руках. Пытаясь отвлечься от этого ужаса, дрожащим голосом напевала какую-то песенку, убаюкивая сына. Спать она ложилась только под утро, когда начинало светать, и сил стоять уже не было.

Проходило время, она немного успокаивалась и начинала забывать этот стук, но внезапно это случалось снова…

* * *
Разговоров «о нём» все старались избегать. Поэтому после несколько раз вырвавшихся слов «а вы помните, как он…», невольно повисала пауза, после которой все, кто сидел на веранде роскошного дома, переводили разговор на другую тему.

Было прохладно. С неба спускались синеватые сумерки, не тоскливые, уставшие и тяжёлые как в городе, а какие-то загадочные, какие всегда бывают за городом, на природе.

В жаровне, вокруг которой они сидели, тихо пощёлкивали поленья, Андрей их периодически подбрасывал. Огонь гипнотизировал, от его тепла становилось спокойнее на душе, вместе с дымом улетучивались гнетущая тоска и боль.

Его мать, после всего этого ставшая предельно молчаливой, выпив пару бокалов вина, совсем замерла. Казалось, что она спит с открытыми глазами, но, когда отец вставал, чтобы выкурить сигарету, она вздрагивала и спрашивала взглядом:

— Ты куда?

Было тихо. Тишина заполнила все пространство вокруг этих четверых людей, окутала их как пледы, в которые завернулись все, кроме Андрея. Только изредка откуда-то доносился лай собаки или звук проезжавшего транспорта. Вино Андрей не пил. У него в руках была кружка с душистым чаем. Он накормил всех шашлыками, от которых женщины сначала отказывались, а отец, тоже немного поколебавшись, сказал, что съест, но совсем немного. Было понятно, что аппетита у него нет, но он сделает это из мужской солидарности.

Но как только в воздухе разнёсся ароматный запах мяса, все участники этого пикника, даже его мама, стали с аппетитом поглядывать в сторону мангала.

После еды напряжение немного спало, как будто тяжёлые траурные одежды на время были сняты. Тем не менее, разговор не складывался. То его отец о чем-то спросит, то мать, кто-то что-то ответит, и снова тишина. Но тишина не напряжённая или неловкая, как после вымученных слов, а спокойная, как между близкими людьми.

Андрей это чувствовал. Особенно то, насколько сейчас они близки. Пусть это не навсегда, пусть повод для этого сближения довольно трагичный, но все-таки сейчас они, как одна семья. А молчат они не потому, что не знают, что говорить, а потому, что когда ты с кем-то очень близок, то понимаешь его без слов.

Он иногда поднимал на неё глаза и улыбался, а она грустно, сонными глазами смотрела на него в ответ. И им не нужно было ничего говорить. Андрей никогда раньше ничего подобного не чувствовал. Эмоции переполняли его. Хоть со стороны он и казался спокойным, ему хотелось сделать что-нибудь невероятное. На него нашло вдохновение.

— Знаете, я все равно скажу. Может быть, и зря…

Все разом повернулись в его сторону. Стало ясно, что сейчас он будет говорить о Нём.

— Я знаю: его сейчас нет с нами. И вы все очень по нему скучаете. И я понимаю, что вы уже не можете об этом ни думать, ни говорить. Но ведь то, что его нет сейчас с нами, не значит, что его нет вообще. Он есть. Он где-то есть. И если мы от этого будем постоянно страдать, то и ему будет плохо, — искренне и эмоционально произнёс Андрей.

Его мать, до этого смотревшая на него с тревогой, вдруг неожиданно смягчилась и даже улыбнулась.

— Он не умер и не пропал. Он жив, и с ним всё в порядке, — сказал он с абсолютной уверенностью. — Он дарил нам радость, а теперь дарит её кому-то другому. Он такой светлый и добрый человек… И этот свет точно не может исчезнуть просто так…

В глазах матери появились слёзы. Она громко сказала:

— Спасибо. Спасибо тебе, Андрей.

Это были её первые осмысленные слова за сегодняшний вечер.

— Спасибо, от твоих слов стало легче, — спокойно сказал отец.

Слёз в его глазах не было видно, но голос дрогнул. Хотя выглядел он вполне спокойным.

Она же смотрела на него с восхищением, протянув руку, она погладила его по плечу, пока он собирался что-то добавить к сказанному. Но промолчал. Решил на этом остановиться и повернулся к огню.

На веранде снова стало тихо, но только уже без привкуса боли, ощущавшейся до этого.

Они планировали уехать, но теперь, решили принять предложение Андрея и остаться здесь на ночь.

Где-то недалеко ухнула птица, и её резкий крик эхом отдался в глубине леса.

— Давайте, я ещё вина принесу, — сказал Андрей, вставая.

— А что, уже всё выпили? Быстро мы… — добродушно поддержал его отец.

* * *
Андрей вошёл в дом и, закрыв за собой дверь, обернулся, чтобы через окно полюбоваться компанией, которую он собрал. Он вытащил мобильник и сфотографировал их. Отвернувшись, внимательно рассмотрел снимок.

— Хорошо получилось, — прошептал он.

Затем пошёл за вином в подвал.

Отодвинув толстую штору, прошёл мимо небольшого коридора, служившего в этом доме чем-то вроде кладовки, и открыл маленькую дверь. Нажал на включатель, и свет в подвале зажегся. В отличие от всего остального дома, это место было необжитым. Плотно закрыв за собой дверь и, защёлкнув толстый шпингалет изнутри, начал аккуратно спускаться вниз по лестнице.

В соседнем помещении был полумрак. Посредине комнаты стояла старая больничная кушетка, на которой лежал его друг.

Андрей подошёл, сел рядом на старый деревянный стул и положил ему руку на плечо.

— Наконец-то мы все вместе, да? — устало и счастливо вздохнул он.

Человек на кушетке равнодушно смотрел вверх, медленно и тяжело дыша.

— Как это здорово, что мы теперь все вместе. Неужели я заслужил это? — Андрей улыбался словно ребёнок, глядя на него. — Нет. Я обычный человек, а мне такое счастье выпало. Такие замечательные люди. Ты, она, твои прекрасные родители.

Он посмотрел в ту сторону, где за стеной, за толщей грунта возле костра сидели его девушка и родители.

— Мне кажется, что все это нереально, — словно любуясь теми, кто за стенкой, сказал он, а потом снова повернулся к другу. — Знаешь, когда в моей жизни происходит что-то хорошее, мне кажется, что это сон. У тебя когда-нибудь так было?

— Да, — тихо прошептал человек, привязанный к кушетке.

— А? Что? — удивился его ответу Андрей, — у тебя тоже было такое?!

Человек промолчал.

— Наверное, у всех такое бывает. Меня никто не любил, понимаешь? Ко мне всегда относились, как к вещи, а теперь, когда не то чтобы любят, конечно, но как к человеку относятся, мне кажется это сном. Я даже иногда веду себя, как во сне, то есть, делаю что-то, а сам даже не понимаю, зачем.

— Вот смотри, — он достал телефон из брюк и включил его, — смотри, это они. Не хотел тебе показывать, но… мне так хочется поделиться с кем-то, а ты мой самый близкий человек.

Он поднёс телефон экраном к его лицу. Человек на кушетке сначала не реагировал, затем, буквально на несколько секунд задержав взгляд на фото, отвёл глаза в сторону.

Андрей убрал руку.

— Так красиво получилось. Вот бы мы ещё с тобой были там, да?

Друг равнодушно молчал, глядя в потолок.

— Ну ладно я пошёл, а то меня искать будут. Не скучай тут, — приободрил он друга.

Он поднялся по лестнице. Тщательно закрыв дверь подвала, он повернулся, чтобы уйти, и неожиданно наткнулся на неё. Она мило и нелепо улыбалась.

— Ты куда пропал, я всё сижу, вина жду, а тебя нет, — весёлым тоном сказала она.

— Я… отопление включал. Тут второй этаж плохо прогрет. Я здесь ночую, на первом.

Одной рукой он как будто показывал ей дом, а второй — подталкивал к выходу из этого коридорчика.

— Лежу обычно на диване, а в постели не хочется, — он кинул взгляд на диван в большой гостиной, совмещённой с кухней.

— Тут хорошо, — сказала она, оглядывая дом. — Так, ну что, где вино? Там все сидят и мёрзнут, — она смешно нахмурила брови.

Это была прежняя она. До этого всего. Милая и нежная. Ожившая.

Она заметила этот его тяжёлый, но полный нежности взгляд, и ей стало не то чтобы неловко, но она как будто почувствовала инстинктивно, что сейчас нужно уйти, поэтому, ещё раз улыбнувшись Андрею, повернулась и, ничего не говоря, вышла из дома.

Ему стало немного стыдно за этот порыв. Вытащив из шкафа две бутылки вина, он направился к выходу и замер на несколько секунд возле окна, в котором снова увидел их. Они по-прежнему сидели спокойно, глядя на огонь. Сейчас он подойдёт и сядет рядом с ними, и они будут сидеть там все вместе. Как будто они семья.


Оглавление

  • От автора
  • Лучший друг