КулЛиб электронная библиотека 

Седьмого в тринадцать [Алексей Борисов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Алексей Борисов Седьмого в тринадцать

А тех, кто знал тебя, – давно уж нет,

А те, кто живы, – все давно забыли…


Анна Тимирёва

«Седьмое февраля»

Пролог

Закат над Москвой в тот вечер указывал на предстоящий мороз. Небо на западе, за окружной железной дорогой, рассекала багровая полоса, сверху нависли свинцовые тучи. С чердака длинного деревянного строения, служившего ранее складом какому-то купцу то ли первой, то ли второй гильдии, вид через дыру в крыше открывался зловещий.

Впрочем, двух мужчин, находившихся в этом заброшенном месте, пейзажи совсем не интересовали. Первый из них, плотный, круглолицый, с темной бородкой и усами, широким и чуть приплюснутым носом, одетый в поношенное черное пальто с каракулевым воротником, был похож на побитого жизнью конторского служащего. Впечатление усиливало грязноватое пенсне. На голове, бритой под ноль, сидела частично утратившая свою первоначальную форму шапка-пирожок. Было ему, пожалуй, лет тридцать пять или тридцать семь, хотя не исключено, что бородка и усы делали человека чуть старше.

Второй гость заброшенного купеческого лабаза был на первый взгляд интереснее. Очертания его фигуры чуть выше среднего роста скрывала широкая волчья шуба до пят. Лохматая ушанка, надвинутая на самые брови, облегала голову неизвестного с боков, из-за чего нельзя было разобрать ни малейшую деталь прически. Вязаный шарф был намотан поверх лица так, что между ним и глазами человека практически не осталось зазора. Более того, тщательно укутанный мужчина стоял боком к собеседнику, избегая смотреть ему в глаза.

– Всё надежно, вы говорите? – спросил первый, в пенсне.

– Насколько это вообще может быть. Вас ведь не обманули в прошлый раз? – отозвался второй.

– И в Кремль можно с такими документами?

При этих словах на круглом лице первого отразилось подобие усмешки.

– Туда не советую, – невозмутимо, судя по голосу, ответил ему незнакомец из-под шарфа.

– Что ж, спасибо и на том.

– Говорят, из спасибо шубу не сошьешь, – так же бесстрастно обронил замаскированный незнакомец.

– Ах, да, конечно…

Круглолицый в пенсне и пирожке неспешно расстегнул пару пуговиц на пальто и вынул из внутреннего кармана пухлый незапечатанный конверт. Протянул его своему визави.

– Пересчитайте.

Не меняя позиции, человек без лица принял конверт, достал и бегло перебрал купюры, затем спрятал полученную сумму в недра своей шубы. Кивнул коротко.

– Порядок.

Его собеседник кашлянул.

– А можно вопрос? Не для протокола?

– Ну, попробуйте, – в голосе у неизвестного проскользнул интерес.

Человек в пенсне чуть подобрался, как перед прыжком.

– Вам же деньги не нужны, верно?

– С чего вы взяли?

– Чувствую.

– Как гимназистка?

Круглолицый усмехнулся уже откровенно.

– У меня тоже опыт есть. Разных людей повидал.

Укутанный человек помедлил с ответом, но в глаза не смотрел по-прежнему.

– Какие же у вас предположения? – наконец поинтересовался он.

Теперь помедлил человек с бородкой.

– Вам смелости не занимать, – проговорил он вместо ответа.

– Комплимент?

– Понимайте, как хотите.

– Так что всё-таки думаете?

«Конторщик» хмыкнул.

– Сначала я допускал банальную провокацию. Но слежки за мной не было ни тогда, ни сейчас. Отсюда столько выходов, что сам чёрт ногу сломит, и вряд ли вы окружили весь район. К тому же, мы бы это засекли.

– И?

– Видимо, у вас своя игра. Пока не могу понять ее цель.

Человек в волчьей шубе тронул рукой шарф.

– Лично вам ничто не грозит. По крайней мере, в ближайшее время, – сказал он.

– Заинтриговали, – круглолицый пристально оглядел его с головы до ног, будто в первый раз.

Таинственный незнакомец был спокоен.

– Не волнуйтесь. Мы же с вами честные коммерсанты. Так, Яков Христофорович?

Человек с бородкой недобро прищурился.

– Говорю еще раз: не волнуйтесь, – добавил настойчивости в голос то ли его противник, то ли партнер. – Растительность на лице, как и ее полное отсутствие выше, вас очень сильно меняет. Первым выйдете или я сперва откланяюсь?

Тот, кого он назвал Яковом Христофоровичем, ничего не говоря, постоял на месте пару секунд, а потом, не прощаясь, нырнул в лестничный проем.

Глава первая Сотрудничество и соперничество

Воинский эшелон из Иркутска прибыл на Ярославский вокзал без объявления, ровно без четверти десять во вторник 3 февраля 1920 года. Как только мощный локомотив застыл на месте, весь окутанный паром, на перрон стали быстро выгружаться солдаты в серых шинелях и папахах, строиться по отделениям. Замелькали вещмешки, винтовки, подсумки для патронов. Раздавались зычные команды унтер-офицеров, распоряжавшихся больше по уставу, чем по необходимости. Каждый рядовой и так знал свой маневр.

Из штабного вагона в голове состава одним из первых показался рослый офицер с погонами штабс-капитана. Его гладко выбритое лицо имело довольно обыкновенные черты и, скажем прямо, вряд ли запомнилось бы случайному наблюдателю. Разве что на правой скуле белел косой шрам. За плечами у офицера тоже был простой солдатский вещмешок, в левой руке – коричневый чемодан.

Не оборачиваясь, штабс-капитан энергично зашагал к выходу в город. Со всеми, с кем следовало, он простился еще внутри вагона. Его звали Сергеем Ивановичем Ушаковым, и в Москве его ожидало новое место службы – контрразведывательный отдел Военного министерства. К иркутскому эшелону, перевозившему пехотный батальон полного состава, он присоединился в Уфе. Там, в штабе Сибирской армии, он выполнял свои должностные обязанности последние без малого четыре месяца.

– Цареубийца Юровский1 повешен по приговору окружного военного суда! Министр Сазонов готовит ноту о Черноморских проливах! Всероссийское политическое совещание примирит враждующие партии!

Мальчишка-продавец лет двенадцати или тринадцати, с криками пробегавший мимо, был ухвачен Ушаковым за плечо.

– Что у тебя?

– Ежедневная газета «Речь», – ответил юный торговец. – Купите, господин капитан!

Офицер отсчитал нужное количество мелочи, свернул газету и спрятал ее за отворот шинели. Разносчик прессы вприпрыжку понесся дальше. Ушаков, стоя перед зданием вокзала на краю площади, внимательно огляделся по сторонам. Никто не встречал его под часами, как было условлено заранее.

– Утро доброе, ваше благородие! Отвезем, куда скажете, – посулил извозчик в овчинном тулупе и шапке-богатырке (красные раньше предпочитали называть ее буденовкой).

Экипаж, готовый в путь, стоял рядом с ним.

– Звезду сам спорол или помогли? – Ушаков указал рукой на головной убор.

– Христос с вами! Со склада взял, – попятился мужик.

– Грабил, что ли?

Уловив нотку несерьезности в голосе штабс-капитана, извозчик приободрился.

– Ну что вы, ваше благородие! Другие обронили, я поднял. Добро-то народное.

Ушаков рассмеялся.

– Ладно, не бойся. Если подождешь немного, буду твоим клиентом.

«Однако не мешало бы кому-нибудь и показаться», – мысленно сказал он сам себе, когда стрелка на башенных часах преодолела два пятиминутных деления. Мороз уже ощутимо покусывал за щеки, проник сквозь сапоги.

– Ай, видный какой офицер…

Штабс-капитан вздрогнул. Старуха в бесформенной рванине приблизилась так тихо, что даже снег под ногами не скрипнул. Цыганка? Нет, пожалуй, не похожа. Какая только публика не шатается у вокзалов. Ушаков опять полез за мелочью.

– А не надо, я тебе даром всё расскажу, – вдруг с напором произнесла нищенка.

– Что «всё»?

– Судьбу свою повстречаешь сегодня… Нет, завтра. Только смотри не упусти, один раз такое бывает.

– Ладно, буду посматривать, – контрразведчик слегка улыбнулся.

– Не шучу, не думай! – старуха повысила голос. – Сам увидишь и почувствуешь.

– Где увижу-то?

– Через кровь пройдешь! – невпопад выкрикнула привокзальная прорицательница, резко развернулась и заковыляла прочь.

Штабс-капитан не увлекался мистицизмом и в предвоенные годы, будучи студентом, а потом и вовсе разуверился в сверхъестественном, особенно находясь в окопах Юго-Западного фронта. Где заканчивалась земная жизнь и начинался ад, понять бывало очень сложно. Орудия крупного калибра, пулеметы, аэропланы и колючая проволока излечивали от полудетской веры в волшебство. Гражданская война только добила жалкие остатки той веры.

Именно поэтому Ушаков не придал значения мимолетной встрече. Твердо решив не ждать более, он уже развернулся в направлении «буденовца», упорно поджидавшего добычу, когда услышал:

– Господин капитан, секундочку!

Со стороны Николаевского вокзала к нему бежал розовощекий поручик с усиками а-ля Макс Линдер2, одной рукой придерживая на боку кобуру револьвера. За пару саженей перейдя на строевой шаг, он молодцевато щелкнул каблуками и замер. Отдал честь.

– Разрешите обратиться? Поручик Муравьёв.

– Военное министерство? – без лишних формальностей спросил Ушаков.

– Так точно. Контрразведывательный отдел, – тихо ответил встречающий.

– Что-то случилось?

– Остановились на Каланчевской. Колесо чуть не отлетело, чинят прямо сейчас. Прошу простить за опоздание.

– Хорошо.

Поручик замялся.

– Господин капитан, позвольте увидеть ваши документы.

– Правильно делаете, поручик, – отреагировал Ушаков. – Тогда и ваши попрошу.

Изучение удостоверений и дорога к поврежденному экипажу заняли еще минут семь. На месте вынужденной остановки ремонтные работы уже завершались. Возница, ефрейтор Кравченко из кубанских казаков, ловко орудуя подручными инструментами, закрепил злосчастное колесо и пообещал:

– Теперь точно доберемся.

– Запасливый ты, – одобрительно заметил Ушаков.

– А как иначе? Хоть я и временно тут, надо быть готовым.

– Временно?

– Кравченко водит дежурный автомобиль отдела, – пояснил Муравьёв. – Его «Паккард» тоже в ремонт угодил, но там дело серьезнее.

– Движок барахлит. К пятнице обещают сделать, – добавил универсальный водитель.

Когда развернулись и двинулись обратно по Каланчевке, к центру, Ушаков обратился к ефрейтору:

– Давай через Лубянку.

Юный поручик Муравьёв, судя по его лицу, хотел было спросить, зачем, но передумал. «Сколько ему, лет двадцать? Девятнадцать? Я был на пару лет старше, когда надел форму», – штабс-капитан не стал ему ничего объяснять. Кравченко тоже молча и уверенно правил парой гнедых.

– Прикомандированы к контрразведке? – поинтересовался Ушаков уже на выезде из Орликова переулка.

– Так точно, господин капитан. А вы откуда…

– Откуда знаю? Вы, судя по возрасту, явно не служили три года в строю. Поэтому никак не могли попасть в штат.

– Надеюсь остаться, – ответил Муравьёв.

– Правильно, без надежды жить нельзя. Где воевали?

– Первый офицерский генерала Маркова полк, зачислен в ноябре восемнадцатого. Произведен в офицеры из юнкеров.

– Славный путь, – Ушаков с уважением посмотрел на поручика.

На Лубянскую площадь они выехали с Мясницкой, и по правую руку штабс-капитан тотчас увидел до черноты обгоревшее, зияющее провалами мертвых окон, бывшее здание страхового общества «Россия». Крыша и перекрытия местами рухнули – настолько сильный пожар бушевал внутри. Сейчас их припорошил снег. На огромном пепелище было абсолютно пусто и тихо: казалось, даже птицы облетали его стороной.

– Они сами подожгли всё, когда бежали, – сказал Муравьёв. – Из внутренней тюрьмы ни одного человека спасти не удалось. Убили всех.

И, опережая вопрос Ушакова, совсем тихо добавил:

– Наша рота наступала по Никольской. Мы не успели.


– Заждались мы вас, Сергей Иванович, – подполковник Николаев, помощник начальника контрразведывательного отдела, крепко пожал Ушакову руку.

– Виноват. С нашим фаэтоном небольшая беда приключилась, – пояснил Ушаков.

– Я не в этом смысле. Работы страшно много, а проверенных кадров мало.

– Большевики?

– Не только. Всё гораздо сложнее.

– Всероссийское совещание? – предположил штабс-капитан.

– Оно, – подтвердил Николаев. – Добавило нам хлопот. Верховный правитель решил перед выборами остудить страсти, но, боюсь, эффект может быть противоположный.

– Удобная цель?

– Вот именно. Одних только делегатов будет почти тысяча. Плюс гости, журналисты, иностранцы, – подполковник покачал головой.

– А что государственная охрана?

– Трудимся рука об руку, позабыв межведомственную рознь.

Штабс-капитан приподнял одну бровь.

– Ну, или почти позабыв, – поправился Николаев. – Совсем мы от нее вряд ли уйдем.

Их разговор происходил в кабинете, расположенном в правом крыле бывшего здания Английского клуба на Тверской улице. За время, прошедшее после Октябрьского переворота, ни капли английского в нем не осталось. Красные реквизировали старинный особняк для нужд своей рабоче-крестьянской милиции, а после освобождения Москвы силами Добровольческой армии в октябре 1919 года и прибытия правительственных учреждений из Омска сюда, на время, переселилось Военное министерство.

Отдел контрразведки занял несколько помещений на втором этаже. Вход в них преграждал вооруженный пост, где требовалось предъявить специальный пропуск. Хотя Ушакова провели беспрепятственно, за него объяснился поручик Муравьёв.

– Итак, – продолжил вновь прибывший сотрудник, – моя должность…

– Штаб-офицер для поручений. Как вы понимаете, это была моя личная инициатива – вызвать вас из Уфы, – сообщил ему помощник начальника контрразведки. – Я помню нашу недолгую, но успешную совместную службу. Ценю вашу храбрость, наблюдательность, ум, готовность брать инициативу в свои руки.

– Благодарю вас.

– Отечество отблагодарит, если заслужим.

– Верно говорите, Николаев.

На эти слова оба контрразведчика разом обернулись.

В кабинет без стука зашел офицер с погонами полковника. На вид ему можно было дать лет около пятидесяти, в аккуратной бородке клинышком и усах ощутимо пробивалась седина. Взгляд его был прямой и властный, в голосе тоже чувствовалась привычка приказывать. Кроме того, высокий лоб выдавал человека, склонного думать, прежде чем действовать. Выправку полковника можно было назвать идеальной. Его китель защитного цвета украшал Георгиевский крест. Других наград он не носил.

– Вольно, господа! – махнул рукой полковник, видя, как Ушаков принимает стойку «смирно».

– Господин полковник…

– Не трудитесь, сам вижу. Штабс-капитан Ушаков из контрразведывательного отдела Сибирской армии. Рад вашему прибытию! Подполковник Николаев отрекомендовал вас как дельного сотрудника. Надеюсь, не разочаруете. Я полковник Зыков, ваш новый начальник, – и шеф военной контрразведки окинул подчиненного взглядом своих темно-карих глаз.

О личности Николая Петровича Зыкова штабс-капитан Ушаков был наслышан. После окончания краткосрочных курсов Сергей Иванович попал в Омское контрразведывательное отделение, где и выполнял свои обязанности с марта по сентябрь девятнадцатого. Там же находилась ставка Верховного главнокомандующего адмирала Колчака3. Туда, в отдел к Зыкову, сходились нити управления службой, которую особенно ненавидели и боялись враги «белой» России.

Зыков возглавил военную контрразведку через несколько дней после того, как адмирал был провозглашен Верховным правителем. Его деятельность удостаивалась самых разных суждений, вплоть до диаметрально противоположных. Впрочем, буквально то же самое можно было сказать обо всей службе. Гражданские чиновники порой жаловались на чрезмерную, по их мнению, жестокость борцов за чистоту тыла. Контрразведчики платили им той же монетой, то есть, не подбирая выражений, обвиняли в беспомощности.

Кое-кто советовал адмиралу поменьше полагаться на таких, как Зыков, выходцев из Отдельного корпуса жандармов, поскольку люди с подобным прошлым (опять же, согласно мнению советчиков) могли произвести нежелательное впечатление на широкие массы. Колчак, однако, считал, что настоящую службу, способную противостоять вражеской агентуре, могут создать только сведущие профессионалы.

– Почему подали рапорт о переводе из Омского отделения в армейскую контрразведку? – полковник Зыков не сводил изучающий взгляд с Ушакова.

– Хотел быть ближе к фронту, – честно ответил штабс-капитан.

– При задержаниях часто применяли оружие?

Ушаков на миг задумался.

– Не считал, господин полковник. Действовал по необходимости.

– Помните, что в нашем ремесле нужна еще и голова. Через пять минут жду вас внизу.

– Разрешите уточнить: выезжаем на операцию?

– Пока на совещание.


Дорогу до Кремля штабс-капитан Ушаков проделал в автомобиле полковника Зыкова. О методах самого главного контрразведчика тоже говорили всякое, признавая за ним некоторую оригинальность. Впрочем, результат он и его люди в целом обеспечивали, что в конечном итоге и требовалось адмиралу.

– Вас, наверное, удивило приглашение на совершенно секретную встречу? – нарушил молчание Николай Петрович, когда автомашина поравнялась с Домом московского генерал-губернатора.

– Я полагаю, вы всё объясните, если будет нужно, – сдержанно ответил Ушаков.

– Кое-что объясню прямо сейчас. Времени входить в курс дела у вас будет мало. Поэтому, думаю, полезно сразу погрузиться в оперативную обстановку.

– Слушаю вас, господин полковник.

– Мы направляемся в Министерство внутренних дел, а если точнее, в Особый отдел государственной охраны Департамента полиции. Подобные совещания проводим довольно регулярно, таково решение обоих наших министров. Интересы охраны и контрразведки, как вам уже, несомненно, довелось узнать из собственного опыта, время от времени пересекаются. Поэтому, чтобы не возникало… э-э… недоразумений, а также для повышения качества работы мы с коллегами, так сказать, сверяем часы.

– И делимся информацией?

При этих словах штабс-капитана на лице Зыкова не дрогнул ни один мускул.

– Разумеется, делимся, если необходимо.

– Простите, что перебил.

– Уместный вопрос. Так вот, – полковник бросил взгляд в окно, – ваша задача на сей раз – смотреть, слушать, запоминать. Работая по линии Всероссийского совещания, мы непременно будем взаимодействовать с охраной. Ее главнейшая обязанность, как распорядился Верховный правитель – обеспечить полную безопасность. Здесь мы соратники и союзники, и никаких мелочных трений быть не должно.

– Понял вас.

– Но, – Зыков поднял правую руку в лайковой перчатке, – сие не означает, что у отдела контрразведки нет сугубо своих дел. Где-то они берут шире, где-то мы. Понимаете?

– Так точно, мне это знакомо. Сотрудничали и соперничали.

– Да, хорошее выражение подобрали. Сотрудничество и соперничество – естественно, здоровое – в данном случае наш девиз. Кстати, «Речь» почитываете по служебной надобности или кадетской партии симпатизируете?

Ушаков чуть смутился.

– А как вы…

– Угол газеты торчал у вас между пуговиц шинели – там, в кабинете. Так что, в идеи господ Милюкова и Набокова верите?

Штабс-капитан едва заметно пожал плечами.

– Я до четырнадцатого года ни в одной партии не состоял и ныне тоже не состою. На войну пошел добровольцем, из патриотических побуждений… Россия и есть моя партия. Конечно, единая и неделимая.

– И всё-таки, к монархии или республике склоняетесь? – Зыков прищурился. – На выборах в Учредительное собрание это будет, пожалуй, ключевой вопрос.

– Отвечу вам как на духу, господин полковник. До февраля семнадцатого, наверное, голосовал бы за республику. Сегодня почти уверен, что нам еще при монархии полезно будет пожить.

– «Почти»?

– Важно не ошибиться с монархом.

– Это действительно важно. Благодарю за откровенность, капитан.

По тону старшего начальника Ушаков понял, что беседа окончена. Их автомобиль уже миновал Лобное место и приближался к Спасским воротам. На кирпичных стенах рядом с ними по-прежнему, еще с октябрьских боев семнадцатого года4, были видны отметины от снарядов. Из-за мешков с песком справа и слева торчали стволы «Максимов», у полосатого шлагбаума стояли солдаты с примкнутыми штыками на винтовках.

Кремль, где разместился Верховный правитель страны, оберегали тщательно.


Власть, въехавшая в Москву после разгрома и бегства большевиков, обустраивалась пока наспех. Здания, еще недавно занятые красными, не все были приведены в надлежащий вид. Поэтому предполагалось, что за первоначальным размещением последует второе и, быть может, даже окончательное. «Быть может» потому, что Учредительное собрание, выборы в которое были назначены на 29 февраля, могло перенести столицу обратно в Петроград. Такие слухи тоже носились в воздухе.

Пока же, до прояснения обстановки, Министерство внутренних дел обосновалось в здании Сената. Особый отдел государственной охраны квартировал на его первом этаже. Вход в него тоже, как и в случае с военной контрразведкой, блокировал дополнительный пост.

– Полковник Старовойтов, помощник министра, – представился им невысокий офицер, пригласивший гостей в просторный кабинет с окнами на Чудов монастырь.

Кроме полковника Старовойтова, от лица МВД в совещании принял участие еще один полковник («Рудов, зам управляющего Особого отдела», – шепнул на ухо Ушакову севший рядом Николаев), а также генерал-майор совершенно благообразной внешности, с густой рыжеватой бородой лопатой и, как показалось штабс-капитану, немного сонным выражением глаз. Наград или иных знаков, кроме погон, на его мешковатом кителе не имелось.

Зыков тоже представил двух своих спутников. Полусонный генерал чуть шире открыл один глаз.

– Ушаков? К великому флотоводцу имеете отношение?

Штабс-капитан встал.

– Никак нет, ваше превосходительство. Однофамилец, из мещан города Самары.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал генерал-майор, открывая шире второй глаз. – Ну что ж, давайте без лишних церемоний. Мы не на плацу. Я Бабушкин Василий Александрович. Если что, зовите просто: «господин генерал».

«Вот тебе и сонный», – мысленно попрекнул себя Ушаков.

Генерал-майор Бабушкин управлял Особым отделом госохраны с момента его создания в июле 1919-го. За плечами у него было тридцать лет службы в Отдельном корпусе жандармов, из них тринадцать во главе губернских жандармских управлений от Урала до Кавказа. Из тех старых кадров, которые достались адмиралу Колчаку, он своим опытом и знаниями давал фору любому специалисту в области сыска.

– Доложите, пожалуйста, – Бабушкин подал знак своему заместителю.

Рудов открыл темно-зеленую папку. С его слов, имело место следующее. В минувший четверг, 28 января, посещая после окончания службы ресторан гостиницы «Дрезден», капитан 1-го Алексеевского пехотного полка Грибков проиграл в преферанс значительную сумму денег, составляющую примерно четыре его месячных жалованья. Не располагая наличными в таком объеме, он составил долговую расписку, обязуясь полностью рассчитаться с победителем не позднее следующего дня.

Во время передачи расписки выигравшему лицу Грибков получил предложение уладить дело иным образом. При разговоре один на один ему поступила просьба – поделиться схемой всех постов и кабинетов здания Военного министерства, с указанием точного времени смены караулов… Чем дальше монотонно читал полковник Рудов, тем мрачнее становилось лицо Зыкова. При словах о Военном министерстве Ушаков уловил в его глазах недобрый блеск.

–Э-э… так в чьих же интересах действовало пока не названное вами лицо? – спросил, наконец, начальник отдела контрразведки.

– По его собственным словам, представляло тайную монархическую организацию армейских офицеров, – не поменяв интонации, внешне абсолютно равнодушно ответил Рудов.

– Какую-какую? – переспросил Зыков.

– Тайную. Монархическую, – ясно, четко, с расстановкой повторил заместитель управляющего Особого отдела.

Глава вторая Полчетвертого на Патриарших

Обратно из Кремля ехали в полной тишине. Ушаков мысленно перебирал услышанное и увиденное на совещании, будучи уверен, что тем же заняты Зыков с Николаевым. Информация, которой с ними любезно поделился Особый отдел (и штабс-капитан это чувствовал), крепко задела шефа военной контрразведки.

Любящий азартные игры капитан Грибков, конечно, должен был обратиться в родное ведомство с рассказом о вербовке, но почему-то подался в государственную охрану. Точнее, не почему-то, а по совету сослуживца, которому он доверился. Сослуживец, в отличие от него, охранял Министерство внутренних дел, его-то и осенила столь плодотворная идея. Ну а дальше дело закрутилось само собой…

Впрочем, это событие было не самым досадным во всей истории. Зыкова откровенно уязвило то, что Особый отдел не поторопился привлечь к расследованию контрразведку. Как витиевато выразился Рудов, ввиду возможной чрезвычайной важности было решено предельно сузить круг посвященных лиц.

– А сейчас вы уже ничего не опасаетесь? – язвительно осведомился Зыков.

Вместо непрошибаемого, как стена, Рудова ему ответил сам Бабушкин.

– Николай Петрович, полноте. Это всё-таки вопрос государственной безопасности, если речь действительно идет о некоем заговоре.

– Вы сами-то верите в существование заговора, Василий Александрович? – парировал военный.

Бабушкин только вздохнул.

– Верить или не верить я не вправе. Но проверить такую версию обязан.

– Вы уж меня простите, но мы собираемся палить из пушки не то, что по воробьям, а по мухам, – развил свою мысль Зыков. – Всерьез подозревать наш офицерский корпус в каких-то тайных намерениях после полной победы над красными… Ладно, какова тогда цель вашего подпольного общества?

– Это нам и предстоит выяснить, если оно есть.

– Опыт подсказывает мне, что мы уклоняемся от решения главной задачи – обеспечения охраны Всероссийского совещания. Вы в курсе, что адмирал придает ему огромное значение, – заключил контрразведчик.

– Конечно, я в курсе. Мне каждый день приносят сводки о состоянии общественного мнения. Накаляется атмосфера, да-с. Чем ближе к выборам, тем непримиримее стороны. Порой кажется, что и война-то не закончилась, – посетовал Бабушкин.

– Мало того, у нас и подполье не дремлет, – заметил Зыков. – Горком большевиков мы общими усилиями прилично потрепали в новогоднюю ночь, но не добили. Теперь, чем ближе к весне, тем выше эсеры поднимают голову. Здесь я ожидаю особенного подвоха. Александр Васильевич, кстати, тоже.

– Знаю, знаю. Верховный правитель эту публику ох как не любит, – покивал генерал. – Ладно, господа, с Божьей помощью приступим.

Итогом совещания в Сенате стало решение провести сегодня совместную операцию. Для нее в принципе всё было готово. Патриотически настроенный Грибков получил от Особого отдела ложную схему постов и кабинетов Военного министерства. На отдельном листке своей рукой, под диктовку сотрудника госохраны, он начертал время смены караулов Алексеевского полка – тоже, разумеется, вымышленное. Обе бумаги были помещены в почтовый конверт без адреса и марок.

Как было условлено с человеком из тайной монархической организации, в половине четвертого капитану Грибкову следовало, не спеша, прогуливаться вокруг Патриаршего пруда. Его соперник по преферансу обещал появиться лично, принять пакет и сей же час вернуть офицеру пехоты злосчастную долговую расписку. Генерал-майор Бабушкин предложил своим коллегам из контрразведки подключиться к наблюдению за неизвестным.

Кто он такой и откуда взялся, заранее выяснить не удалось. Ни один из завсегдатаев ресторана в «Дрездене» знаком с преферансистом не был. Естественно, сыщики Особого отдела аккуратно опросили всех, кого могли, и составили довольно подробный словесный портрет человека. К сожалению, это не помогло продвинуться в расследовании. Филерам столичной полиции лицо с такими приметами было не знакомо. Обратиться же к архивам не было совсем никакой возможности ввиду отсутствия таковых. Старую полицейскую картотеку восставший народ сжег еще в марте семнадцатого, а сотрудники ЧК, в спешке покидая город, тем не менее, успели уничтожить либо прихватить с собой свои досье.

В помощь Особому отделу для экстренной операции на Патриарших полковник Зыков выделил пару агентов наружного наблюдения (прочие, по его словам, были крайне заняты в других местах Москвы) и направил для координации усилий Николаева с Ушаковым. Никого других он не стал привлекать к делу, дабы не расширять круг посвященных.

– Ваши вещи пусть побудут в отделе, отсюда их никто не утащит, – пошутил Николаев.

Ушаков не возражал. Накануне выезда он поел консервированной тушенки, заварил и выпил крепкого чая с сахаром.

– К бою готов! – объявил новый офицер для поручений.


Прихлебывая горячий напиток, штабс-капитан успел пробежаться глазами по газетным полосам. «Речь» львиную долю своего объема уделяла кампании по выборам в Учредительное собрание и грядущему Всероссийскому политическому совещанию. Обозреватель, в качестве псевдонима использовавший инициалы «М.Ф.», писал:


«Вне всякого сомнения, наш Верховный правитель, собирая Всероссийское совещание, проводит своего рода генеральную репетицию Учредительного собрания. Конечно, состав высшего органа, призванного определить форму государственного правления и дать России конституцию, будет иным. Но, тем не менее, по преобладающему настрою делегатов с мест можно будет приблизительно понять, в каком направлении пойдут «отцы-основатели» будущего строя.

В любом случае жизненно важно, чтобы подлинная демократия в России покоилась на твердых началах законности, учитывающих сложившиеся традиции. Без гарантированных прав собственности, свободы собраний и печати, без правительства, ответственного перед парламентом, не будет надлежащей почвы для успешного развития и преодоления страшных последствий братоубийственной войны. Мы верим, что наши герои-добровольцы, отважные казаки и все истинные патриоты земли Русской не напрасно проливали свою кровь на полях сражений!

Да будет так! Да взойдет заря свободы над измученной Россией! Она заслужила этого».


– Я слышал, адмирал и кадетов недолюбливает, – как бы между прочим сказал Николаев, проверяя свой «Смит-и-Вессон».

– Кадеты разные у нас. Пепеляев5, например, у Верховного правителя в фаворе: министр внутренних дел. И еще есть люди в правительстве из этой партии, – ответил Ушаков.

– Вы в Омске успели потереться рядом с высшей властью, так что ориентируетесь в ее хитросплетениях, – подполковник загнал револьвер обратно в кобуру.

– Может, и ориентируюсь, но похуже, чем в своем чемодане, – отшутился Ушаков. – А вообще, Верховный правитель – человек непартийный. Тут наши с ним позиции, наверное, полностью совпадают.

– Что там о проливах пишут? – сменил тему Николаев. – Мы ведь за них воевали.

Ушаков перевернул газетную страницу.

– Мальчишка-газетчик кричал об этом, а информации по существу кот наплакал. Больше пишут про наши отношения с Польшей. Поляки не отводят войска на «линию Керзона»6, у них вся Галиция, Минск, Борисов, Бобруйск… Наш министр иностранных дел ведет переговоры, Антанта предложила посредничество. О проливах, как я понимаю, мы разговор завели, просто чтобы поднажать на союзников.

– Я тоже думаю, что проливов нам не получить, – трезво оценил ситуацию Николаев. – Не для того в Босфоре стоит внушительная британская эскадра, хотя официально ее держат для моральной поддержки султана.

– До нас в Сибири долетали слухи, будто кое-кто из видных большевиков сбежал в Турцию. Знаете что-нибудь об этом?

– По неподтвержденным данным, у турок объявились Орджоникидзе и Киров. Но не у султана. Якобы их пригрел Кемаль-паша7, а эти деятели явились к нему не с пустыми руками. Другую гражданскую войну будут раздувать, видимо, – сказал подполковник.

Тут раздался телефонный звонок, и дежурный офицер сообщил, что за Николаевым и Ушаковым прибыли из Особого отдела.


На Патриарших прудах после обеда во вторник было немноголюдно. Вообще, пережив два года владычества большевиков, Москва на удивление быстро приходила в себя, но здесь, где в любое время года любили отдыхать москвичи, именно сейчас происходила своего рода пересмена. Мамы, бабушки и няни, гулявшие с детьми, как раз увели своих подопечных для еды и отдыха, а для тех, кто так или иначе где-нибудь трудился, час прогулок пока не наступил.

Таинственный преферансист-монархист, похоже, учел данное обстоятельство. Исходя из этого, были предприняты максимальные меры предосторожности. За капитаном Грибковым на месте предполагаемой встречи как бы невзначай наблюдал только дворник возле дома № 32 по Малой Бронной, старательно убиравший снег. Ушаков и Николаев находились по другую сторону замерзшего водоема, на втором этаже небольшого дома, расположенного по Малому Патриаршему переулку.

Жильцов квартиры, выходившей окнами на пруд, деликатно попросили оказать помощь государственной охране, а пока охрана будет решать свои проблемы, никуда не отлучаться без ее ведома. Дополнительное и немаловажное преимущество наблюдателям давали британские армейские восьмикратные бинокли.

– Удивительно нагло они действуют, – тихонько произнес Ушаков, примостившись на подоконнике. – Наплели этому капитану с три короба про Отечество в опасности, про какое-то восстание красных, которое якобы вот-вот начнется. Мол, враг свил гнездо прямо под носом у военного министра.

– Да-да, – кивнул в ответ Николаев. – Это притом, что Михаил Константинович Дитерихс – сам монархист, каких еще поискать.

– Возможно, расчет был на то, что алексеевцы заступили охранять наше здание только неделю назад, а в Московском походе состояли в корпусе Кутепова8, – высказал версию штабс-капитан. – Грибков не придворный гвардеец, он обычный служака. Не успел освоиться в новой обстановке, может не знать, кто есть кто.

– Значит, вы в тайное общество не верите, как и шеф?

Ушаков подкрутил настройку бинокля.

– Пожалуй, воздержусь от оценок.

Тем временем капитан 1-го Алексеевского пехотного полка исполнительно зашел на второй круг. Часы старшего агента Епифанова, который устроился рядом с обоими офицерами контрразведки, уже показывали без двадцати четыре.

– Не явится?

На мысль Николаева, высказанную вслух, никто не успел ответить. Со стороны Малого Козихинского переулка на аллею перед прудами ступил одинокий мужчина в коротком сером пальто в мелкую клетку и черной барашковой шапке. Он передвигался уверенной походкой, не торопясь, и, судя по его движениям и осанке, был вполне физически крепок и ловок. Воротник пальто мужчина поднял максимально высоко, и с наблюдательного поста даже в бинокль никак не получалось хорошенько разобрать черты его лица.

– Бывалый, кажется, – заметил Николаев.

Грибков, не меняя темпа, шагал навстречу неизвестному. На глаз, их разделяло метров двадцать пять или чуть больше. По всем четырем сторонам пруда гуляло или направлялось по своим надобностям человек десять, не более, включая обоих конспираторов.


Случай с карточным проигрышем обернулся такими последствиями, что Владимир Богданович Грибков от стыда готов был сквозь землю провалиться. Майор Савельев из 2-го батальона, к которому он обратился за советом, специально направил его в Особый отдел госохраны, чтобы не позориться перед своей, военной контрразведкой. Но грязная история всё равно дошла до нее, и теперь уже ничего нельзя было изменить.

Почему он не отверг предложение этого Юрия Евгеньевича, против которого сел тогда играть в «Дрездене»? Во-первых, чего греха таить, был сильно пьян. Именно в тот раз спиртное почему-то оказало на него тормозящее воздействие. Во-вторых, Юрий Евгеньевич был крайне учтив и обходителен: пригласил выйти покурить, когда обнаружилось, что Грибков не сможет немедленно рассчитаться с ним, убеждал не волноваться. В-третьих, этот пронырливый чёрт прозрачно намекнул на свои связи с сильными мира сего, которые, дескать, вовлечены в тайное общество.

Если же совсем честно, то боевой капитан, участник еще Второго кубанского похода9, в ту минуту попросту растерялся. Быть под огнем неприятеля, вести за собой роту, не кланяясь пулям, было для него не в диковинку. А вот играть в мутные шпионские игры, да еще когда в голове гудит, как при артиллерийской канонаде…

В Особом отделе вроде бы вошли в его положение. Задача, как ее сформулировали там, представлялась легкой. Повстречаться с монархистом, не привлекая постороннего внимания, обменять конверт на расписку и сразу отбыть обратно в казарму. Всё остальное, как уверяли его сыщики, они сделают сами.

Лихого преферансиста Грибков узнал метров за двадцать. Тот прикрывал уши и щеки воротом пальто, обе руки прятал в карманах. «Замерз. В окопах не сидел, наверное», – подумал капитан.

– Здравствуйте, Владимир Богданович, – вежливо сказал мастер карточного боя, когда дистанция между ними сократилась до двух метров.

– Здравия желаю, – Грибков постарался придать своему голосу некое радушие.

– Принесли то, что обещали?

– А вы?

– За меня не беспокойтесь, пожалуйста, – дал понять преферансист.

– Покажите, – хрипло потребовал Грибков.

– Простите, но только после вас.

Повисла пауза.

«Ах ты, хлыщ салонный. Тайное общество у него. В революцию опять играете? Мало вам февраля!» – капитан, чьи предки были крепостными в Нижегородской губернии, внезапно закипел ненавистью к зажравшейся аристократии. Какое-то темное чувство поднялось в нем, человеке в целом незлобивом и законопослушном, для которого служба была образом жизни, а карты… что ж, карты оставались единственной мелкой слабостью.


– Что он делает, наш капитан, а? Нет, ну что он делает?!

Подполковник Николаев отнял бинокль от глаз и повернулся к Ушакову.

– Не понимаю…

Старший агент Епифанов среагировал живо.

– Господа офицеры, попрошу за мной.

План, утвержденный в Особом отделе, явно рушился. Грибков и неизвестный в пальто с поднятым воротником проговорили в общей сложности минуты полторы. При этом капитан и не подумал достать конверт, а его собеседник по-прежнему держал в карманах кисти рук. То, что произошло потом, едва не ввергло всех в ступор.

Оба, Грибков и предполагаемый заговорщик, прекратили беседу и вместе двинулись в сторону Малого Козихинского. Теперь, действительно, надо было спешить. Жандармский опыт заранее подсказал сотрудникам государственной охраны хотя бы вчерне предусмотреть разные варианты развития событий.

Конечно, к операции были привлечены не только «дворник» с Епифановым. В улицах и переулках, выходивших на Патриаршие пруды, дежурило еще по паре агентов в штатском, а около наблюдательного пункта стоял экипаж на санном ходу, с плотным кожаным верхом, который полностью скрывал седоков. Извозчики от Особого отдела также ожидали команды чуть дальше на Малой Бронной и в Большом Патриаршем переулке.

– В Козихинском есть наши, – бросил Епифанов, когда он и контрразведчики бежали к санному экипажу.


– Повторите, что вы сказали, – попросил Юрий Евгеньевич.

– Я вам ничего не отдам, пока вы меня не познакомите с вашим начальником, – внятно, почти по слогам повторил Грибков.

«Что у него в карманах? Нож? Револьверы? Будет стрелять прямо здесь? Это вряд ли. Скручу его, если кинется, – жилистый, владеющий приемами рукопашного боя, капитан был уверен в себе. – Скручу, а охрана пусть разбирается».

– Хорошо. Следуйте за мной, – неожиданно мирно ответил преферансист.

Словно никого и ничего не опасаясь, он направился в переулок, будучи на полшага впереди капитана. Такая покладистость изрядно удивила Грибкова. В самом деле, а что дальше? Брать этого деятеля и сдавать сыщикам? Его так и подмывало оглянуться вокруг, проверить, идут ли за ними переодетые агенты, но он твердо помнил наставление охранников: не делать этого ни в коем случае.

В Малом Козихинском, у третьего дома по правой стороне, если считать от Патриарших прудов, тихо стоял извозчик с крытыми санями. Ближайшие прохожие были от него метрах в тридцати впереди, за перекрестком.

– Садитесь, – Юрий Евгеньевич сделал приглашающий жест.

Его гладкое лицо с острым, как у лисы, носом, по-прежнему не выражало ни тревоги, ни удивления.

– Вы первый.

Член тайного общества без возражений отодвинул полог и полез внутрь. Извозчик на козлах даже не шелохнулся.

– Давайте же, – изнутри позвал Юрий Евгеньевич.

Капитан почувствовал себя довольно глупо. Он чуть было не пожалел, что самовольно нарушил инструкции Особого отдела. На секунду свое поведение показалось ему ребячеством.

– Владимир Богданович, вы меня боитесь, что ли?

Такого обращения Грибков стерпеть точно не мог. Придерживая полог левой рукой, он занес ногу, чтобы присоединиться к человеку из «Дрездена». В этот момент возница резко повернулся к нему лицом.


Экипаж, управляемый старшим агентом Епифановым, въехал в Малый Козихинский переулок спустя полминуты. Навстречу ему, от углового дома, сломя голову несся сотрудник «наружки», ранее рьяно изображавший прохожего пролетарской наружности.

– Свернул в Большой Козихинский! – крикнул он.

Сзади подскочил другой «извозчик», из Большого Патриаршего переулка.

– Дуй на Малую Бронную, пусть наши гонят по ней к бульварам и потом по Тверскому. Пулей пусть летят! – приказал пешему агенту подполковник Ивлев из Особого отдела.

Тот помчался, будто за ним собаки гнались.

– Вы прямо по Козихинскому, живо! – гаркнул подполковник Епифанову. – Себя не обнаруживать!

Сам Ивлев, чей пост наблюдения до перемены обстановки был в Большом Патриаршем, велел своему человеку ехать прямо по Малому Козихинскому, а потом дворами повернуть в Богословский переулок. «Слева заходит», – тут же сориентировался Ушаков, неплохо знавший центр Москвы.

Епифанов, как видно, не зря ел хлеб старшего агента. Хвост экипажа, умчавшего члена тайного общества и Грибкова, они увидели на самом углу Большого Козихинского и Большой Бронной. Тот замедлил ход, перед тем как повернуть влево. Из-под распахнувшегося полога на желтоватый утрамбованный снег неуклюже вывалился темный сверток. Или не сверток?..

– Высади на углу, – скомандовал Ушаков.

Он спрыгнул еще до того, как сани остановились. Припал на одно колено, нагнулся.

Перед ним лежал труп капитана Грибкова.

Глава третья «Я его знаю»

– С одного удара убили, – сказал агент Особого отдела, вдвоем с напарником нагнавший группу Епифанова на обычном извозчике.

Ушаков и сам всё понял. Грибкову нанесли удар чем-то очень острым и тонким прямо в правый глаз. Человек орудовал умелый и, похоже, заблаговременно подготовившийся. Таких экспромтов не бывает.

«Эх, капитан, капитан, зачем же ты пошел с этим заговорщиком? И заговорщиком ли?» – подумал контрразведчик.

Следов борьбы на одежде покойного не было. Шанс обнаружить какие-либо улики тут, кажется, отсутствовал. Да, и конверт у Грибкова, конечно, забрали.

– Вызывай полицию, – бросил штабс-капитан одному из агентов.

Сам, не мешкая, заскочил в экипаж и приказал извозчику гнать по Большой Бронной в сторону Тверской улицы. Второй агент-наблюдатель отправился с ним. Таиться теперь было не от кого, и они с места развили такую скорость, что Ушаков не на шутку забоялся погибнуть во цвете лет посреди освобожденной столицы. Неосторожные прохожие, спасаясь с проезжей части, крыли их не самыми теплыми словами. Настоящий извозчик тоже проорал им вслед непечатную фразу.

Расстояние до Тверской они покрыли от силы минуты за две. От стены углового дома вмиг отделился филер, оставленный Ивлевым.

– Направо поехали, – выдохнул он, ловко подсаживаясь к ним третьим пассажиром.

Движение на главной улице Москвы было более плотным, и пришлось чуть придержать лошадей.

– Вон они, – указал рукой филер на Скобелевской площади.

Ушаков одновременно с ним разглядел экипаж с Епифановым на козлах. Впереди него, метрах в десяти, ехал Ивлев со своим ассистентом. Еще дальше, метрах в десяти-двенадцати, двигались сани со знакомым пологом. Позади, по левую руку, осталась гостиница «Дрезден», в ресторане которой всё началось в минувший четверг…

Убийцы капитана Грибкова, больше не сворачивая, держали путь вниз по Тверской. Не доезжая южного фасада Манежа, их экипаж сбавил ход и остановился. Мужчина в клетчатом пальто вылез из саней и, не оборачиваясь, спокойно зашагал к Охотному ряду. Возница тронул с места не сразу. Он внимательно осматривал окрестности, не выпуская вожжи из рук.

Экипаж с Ивлевым (тот, само собой, был в штатском) неспешно проехал мимо него, чтобы затем повернуть направо, в Неглинную улицу. Епифанов невозмутимо правил следом за ним, но проделал правый поворот раньше, после «Националя», и начал медленно удаляться по Моховой.

– В Охотный, небыстро, – приказал Ушаков извозчику, откидывая шире полог и жестом бывалого курильщика поднося длинную папиросу ко рту. Всем своим видом он неприкрыто свидетельствовал: господин офицер желает расслабиться.

Его дополнительный пассажир, филер с угла Тверской и Большой Бронной, спрыгнул с экипажа за несколько мгновений до остановки наблюдаемого объекта.

Спутник преферансиста, видимо, не уловил никакой опасности. Причмокнув губами, он дернул вожжи и, выбрав для продолжения своей дороги Неглинную, скрылся из глаз Ушакова за углом Манежа.

– Ведем клетчатого!

Впрочем, и без этой команды Ушакова оба агента государственной охраны знали, что и как делать. Их подопечный в клетчатом пальто и барашковой шапке держал курс на торговые ряды. Там царило оживление. Частное предпринимательство, полностью запрещенное в эпоху коммунизма, опять расцвело, как только в город вступила Добровольческая армия генерала Май-Маевского. На Охотном ряду торговали всем подряд, причем не только в крытых лавках, но и на улице, несмотря на зимнюю стужу.

Сегодня тоже был базарный день. Клетчатый углубился в первый же ряд, продвигаясь вперед медленно, часто останавливаясь, как будто приценивался то к блестящим галошам, то к настоящей черкеске с газырями. При этом он аккуратно бросал назад и по сторонам быстрые, внимательные взгляды. Посторонний человек не нашел бы в его манере держаться абсолютно ничего странного.

«Профессионал», – окончательно уверился штабс-капитан, сопровождавший клетчатого на приличном расстоянии. Скрыться среди торговцев и покупателей, будучи в форме, было бы всё равно невозможно. Поэтому, согласно принципу «от противного», Ушаков вел себя вполне свободно и даже развязно. Так же приценивался, щупал товар, отпускал соленые шуточки – в общем, соответствовал образу простого пехотного офицера в отпуске или незанятое службой время.

Агенты вели подопечного спереди и сзади. Ушаков уже понял, что на их квалификацию тоже можно положиться.

– Господин капитан, огоньку не найдется?

Сбоку из толпы мягко возник Епифанов. Он оказался весьма кстати.

– Если у него встреча, мы вдвоем – за его связным. Ребята пусть наблюдают дальше, – прошептал штабс-капитан, давая старшему агенту прикурить.

Но, наблюдая за вероятным заговорщиком, пока было трудно прийти к выводу, что у того назначено рандеву. Скорее, он действительно пытался понять, не притащил ли за собой «хвоста».

До окончания торговых рядов оставалось совсем чуть-чуть. Здесь, вблизи от выхода на Воскресенскую площадь, человек в клетчатом пальто впервые вдруг решил зайти внутрь лавки «Мясо. Рыба. Птица». У самых дверей он отступил на полшага в сторону, пропуская женщину с корзиной. По мере приближения к площади, сокращая дистанцию между собой и наблюдаемым, Ушаков в это время очутился всего метрах в пяти от него.

– Так себе табачок, – дерзко заявил он прямо в лицо мужичку, чей лоток стоял рядом с мясной лавкой.

Мужичок едва не поперхнулся от возмущения.

– Да какое так себе, ваше благородие! Вы понюхали бы сначала!

– А что тут нюхать? Выдохся давно уже, наверное, пока лежал.

Торговец только руками всплеснул. Продолжению увлекательного диалога помешало следующее действие клетчатого.

Пропустив перед собой покупательницу, он задержался у двери еще на две или даже полторы секунды, не больше. Вслед за женщиной навстречу ему из лавки вышел мужчина, на вид лет за сорок, плотный, широкий в плечах, со светло-русыми усами щеточкой, без бороды, в однотонном пальто черного цвета. Штабс-капитан успел рассмотреть его, стоя в пол-оборота к входу.

А, кроме того, своим стопроцентным зрением лучшего стрелка подразделения Ушаков увидел, как отточенным движением руки преферансист-монархист (или кем он там был еще) выхватил почтовый конверт из собственного кармана и сунул в карман черного пальто этого усача.


Мужчина в черном пальто покинул торговые ряды и размашистым шагом устремился к Театральному проезду. Ушаков намеренно отстал от него, дабы не привлечь к себе внимание. На ходу, не останавливаясь около Епифанова, который напротив мясной лавки вяло торговался за штаны-галифе, он проговорил вслух:

– Черное пальто и усы.

Старший агент принял это к сведению и, дав штабс-капитану пройти, подал какой-то свой условный знак паре филеров. Те переключились на клетчатого. Всё шло гладко, однако в голове у контрразведчика настойчиво пульсировал вопрос: «Какие наши действия?» Ушаков опасался, что новый объект утянет их в многочисленные переулки, где совсем мало прохожих. Вести его там, да еще такими малыми силами, которые остались у него под рукой, было вовсе нереально. Далее наступят сумерки, и ясно, что тогда профессионал сможет оторваться от них. В том, что любителей среди этих членов тайного общества не было, офицер был совершенно уверен.

С шустрым преферансистом в клетчатом пальто и его напарником-извозчиком коллеги из Особого отдела справятся, за это он не беспокоился. Но что будет, если от них уйдет тот, у кого в кармане конверт с якобы секретными данными? Ниточка, ведущая к тайному обществу или еще куда-то, может оборваться. Да, не исключено, что на этих конспираторов, готовых без колебаний убивать, выведут извозчик и «клетчатый» человек – при условии, что их возьмут живыми. А если нет? Если они всего лишь мелкие сошки?

В любом случае, к руководству тайной организации ближе них стоит этот усач, решил штабс-капитан. Конечно, полезно было бы посоветоваться с Николаевым. Увы, он метрах в пятидесяти отсюда – замыкает всю их процессию, не сближаясь с Ушаковым, чтобы не выдать слежку. Он наверняка и усача еле увидел только со спины. Сновать же сейчас вперед-назад – самый верный способ раскрыть их перед хозяином черного пальто.

Пока штабс-капитан анализировал ситуацию, связной от заговорщиков окончательно и бесповоротно определился с целью своего движения. Это был «Гранд-отель» на северной стороне площади. Что там располагалось ныне, после всех потрясений и переворотов, Ушаков не знал. Сказывался первый день в Москве после двухлетнего перерыва. У главного входа в гостиницу он увидел несколько автомобилей с шоферами, а также пять или шесть извозчиков в ряд.

«Сейчас на извозчика – и ходу. Заметит слежку, нырнет в те же переулки, во дворы – и конец операции». Ушаков быстро обернулся. Нет, Николаев слишком далеко от него, и никаких жестов с его стороны. Епифанов подтянулся, брел позади, шагах в пятнадцати-шестнадцати с осоловелым видом, расстегнув свой полушубок и пару верхних пуговиц на рубахе под ним. Ни дать, ни взять, торговый человек раньше времени сбыл товар и успел принять горячительного на грудь.

Больше рассчитывать было не на кого. До стоянки перед «Гранд-отелем» оставалось два десятка шагов.

Ушаков преодолел большую их часть легким, пружинистым бегом, ступая на носки. Из-за снега его приближение оказалось неслышным для объекта. Усач что-то почувствовал только в последний миг, развернулся навстречу офицеру, но это было всё, на что ему хватило времени.

От первого удара в живот неизвестный сложился пополам, после второго, по затылку, рухнул на колени. Ушаков болевым приемом заломил ему руку за спину. Епифанов подбежал буквально тут же, звякнул наручниками.

– А ну-ка, не дергайся!

На стоянке сделалось мимолетное волнение, от подъезда к ним кинулись двое, оба в одинаковых полупальто и, как вначале почудилось Ушакову, с одинаковыми лицами.

– Кто такие? Государственная охрана! – один из них выхватил наган.

– Военная контрразведка, – штабс-капитан достал удостоверение.

Немую сцену, сопровождавшуюся глухим стоном задержанного, прервал подполковник Николаев. Тяжело дыша после знатного рывка, он тоже предъявил документы, потом развернул усача лицом к себе и тихо свистнул.

– Я его знаю.


– Вы, конечно, слышали такую фамилию: Батюшин? – спросил Николаев.

– Кажется, слышал, но не более того. Я в контрразведке сравнительно недавно, вы же сами знаете. Был строевым офицером, – немного сконфуженно ответил Ушаков.

– Батюшин Николай Степанович, тогда еще полковник, до мировой войны был во главе разведывательной службы Варшавского военного округа. Редкая, выдающаяся личность! Мне довелось послужить под его началом, – с гордостью сказал помощник начальника отдела.

– При чем здесь…

– При том, что он тоже служил с нами, – и Николаев повел носком сапога в сторону человека в черном пальто, которого любовно придерживал за плечо Епифанов.

Ушакову стало не по себе.

– Мы… то есть, я ошибся?

– Не думаю. Про Батюшина расскажу как-нибудь при случае, это будет вам полезно.

– Господин подполковник, – заикнулся было один из подбежавших охранников.

Николаев сделал повелительный жест.

– Господа, пригласите немедленно понятых. Пару извозчиков хотя бы. Нами задержан подозреваемый в шпионаже и соучастии в убийстве русского офицера.

Человек в наручниках попытался что-то произнести.

– Помолчите пока, Домбровский! – в голосе контрразведчика прорезался металл. – Или вы здесь под чужой личиной?

В присутствии понятых из кармана черного пальто извлекли злосчастный конверт, на их глазах открыли его, развернули листы бумаги со схемой здания Военного министерства и графиком караулов.

– Откуда это у вас? – спросил Николаев.

– Я сотрудник польской дипломатической миссии, – выдавил из себя задержанный. – Наши правительства обменялись нотами о признании друг друга. У меня иммунитет.

– Господин подполковник, – всё-таки вмешался охранник, – они тут живут. Вся миссия. Этот тоже.

– Главе миссии, а также нашему министру иностранных дел и Верховному правителю будет интересно узнать, чем занимается в Москве польский дипломат, – язвительно ответил Николаев. – Доложите по инстанции: я своей властью забираю его в отдел для допроса.

– Эй, любезный, подавай нам свою карету! И ты тоже! – радостно прикрикнул Епифанов на обоих извозчиков, записанных в понятые.


Все основные участники операции собрались в здании Сената после семи часов вечера. Адъютант генерала Бабушкина принес каждому по стакану крепкого чая в подстаканнике. Сам генерал-майор сидел на том же месте во главе длинного стола, и Ушакову померещилось, что Василий Александрович так и пробыл там всё это время.

– Рассказывайте, – по-домашнему просто обратился Бабушкин к Рудову.

Рудов доложил обстановку так же сухо, без эмоций, как и прежде.

Особый отдел не оплошал. Его агенты без потерь взяли и человека в клетчатом пальто, и его возницу. Первый от лавок в Охотном ряду пешком добрался до трактира «Монетный» по соседству, где перекусил с видимым аппетитом, ни с кем отдельно не общаясь. В гардеробе, на выходе, его и скрутили. При человеке найден был паспорт на имя Кривцова Юрия Евгеньевича, русского подданного, 1885 года рождения, уроженца Смоленской губернии. Кроме паспорта, из заслуживающих внимания вещей Рудов упомянул пистолет системы «Браунинг», заряженный боевыми патронами.

Возница, после расставания с Кривцовым, ехавший по улице Неглинной вдоль Манежа, повернул далее на Воздвиженку. Пассажиров не брал. Экипаж с двумя агентами («Из военной контрразведки», – заметил Рудов) обогнал его у дома Волконского и блокировал дорогу. Еще один экипаж, с подполковником Ивлевым и двумя филерами, подкатил слева. На требование сдаться сообщник Кривцова попытался пустить в ход револьвер, но первыми же выстрелами был ранен в руку и плечо. Сотрудники госохраны оказали ему первую помощь и доставили в Особый отдел.

Паспорта при нем не оказалось, только справка, выданная военным комендантом города Харькова на имя Тимофеева Павла Арсеньевича, являющегося беженцем от красных, родом из Курской губернии. В его санях при осмотре нашли следы крови на полу, на месте одного из седоков.

– Этого факта, а также свидетельских показаний и попытки сопротивления для военного суда вполне достаточно, – прокомментировал Рудов. – Москва и Московская губерния по указу Верховного правителя находятся под усиленной охраной. Так что приговор может быть один: казнь через повешение. Причем для обоих.

С Кривцовым и Тимофеевым сейчас работают следователи, сообщил подполковник. Их настоящие личности выясняются.

– А что Домбровский? – поинтересовался генерал. – Он ваш бывший коллега, Николаев?

Контрразведчик кивнул.

– Так точно. Служил вместе со мной в звании капитана в нашей окружной разведке в Варшаве до 1913 года. Я его узнал сразу.

– Действительно, господин Домбровский Михаил Янович прибыл в Москву под своей фамилией как военный эксперт польской правительственной делегации. Его нынешнее звание – майор. Проживает в «Гранд-отеле», – добавил Рудов. – Категорически отказывается говорить. На вопрос, откуда у него конверт с секретными записями, не отвечает.

– Лихо вы его взяли, капитан, – в голосе у Бабушкина прозвучала теплая нотка. – Без приказа действовали?

Ушаков машинально сделал попытку привстать.

– Пришлось, господин генерал. Не было времени совещаться.

Бабушкин прищурился, как огромный кот при виде добычи.

– Иной начальник вас не похвалил бы. Ну а я вижу, Николай Петрович, у вас хорошие молодые офицеры есть.

Зыков глухо прокашлялся.

– Плохие у меня не задерживаются, Василий Александрович.

Штабс-капитан уяснил, что грозе над его головой не бывать.

– С майором Домбровским я сам побеседую, – перешел на строгий тон Бабушкин. – Всех присутствующих благодарю за умелые и правильные действия. О времени нашего следующего совещания извещу дополнительно.

Когда офицеры уже встали и задвигали стульями, шеф Особого отдела, обращаясь к Рудову, добавил:

– К этим двум голубчикам я тоже наведаюсь.


«Первый день на новом месте удался», – подумал Ушаков, когда казенный экипаж доставил его с вещмешком и чемоданом к арке дома №12 по Большому Патриаршему переулку. Всего шесть часов назад здесь, прямо напротив, начиналась операция, одобренная генералом, и капитан 1-го Алексеевского полка Грибков был еще жив. Будь контрразведчик впечатлительнее и не пройди он школу двух истребительных войн, его точно посетили бы мысли о том, что подобные совпадения не могут быть случайными.

Но штабс-капитан Ушаков просто устал и очень хотел помыться и лечь спать.

«Мы вас временно подселим к поручику Муравьёву, уж не взыщите, – при расставании в отделе сказал ему Николаев. – С квартирами такая кутерьма! Люди отовсюду возвращаются после войны, а тут чиновники, военные, министерства в полном составе прибыли. Красных мы подвинули, правда, так что найдется вам отдельное жилье с телефоном. Обещаю, что не больше недели придется потерпеть».

Муравьёв встретил Ушакова как доброго знакомого.

– Располагайтесь, господин капитан. В гостиной вам удобно будет? Если хотите, могу спальню уступить. Комнат только две.

Ушаков улыбнулся устало.

– Не хлопочите вы так, поручик. Здесь просто роскошные апартаменты по сравнению с теми местами, где мне доводилось ночевать.

– А где доводилось? Если не секрет?

– В крестьянских избах, в подвале разрушенного дома, в хлеву как-то раз, в Карпатах на голой земле… да мало ли где. У вас ведь похожие воспоминания?

– Похожие, – подтвердил Муравьёв. – Только в Карпатах не был. Вы ведь к нам тоже из действующей армии?

– С июня восемнадцатого, с первых дней, в отряде Владимира Оскаровича Каппеля10. Под его началом воевал до января следующего года. Дальше было ранение, госпиталь, перевод в контрразведку. Трехнедельные курсы, как у всех армейских, – с наслаждением снимая китель и доставая из вещмешка бритвенные принадлежности, рассказывал Ушаков.

– Как вас отпустили?

– Намекаете, что в контрразведку не лучших, а худших сплавляли?

– Что вы…

– Шучу, не принимайте близко к сердцу, – штабс-капитан сделал шаг в сторону ванной. – Я знаю, что существует такое мнение. Не совсем, кстати, беспочвенное. Но меня предыдущая биография подвела.

– Как подвела? – не понял Муравьёв.

– Надо было на другой факультет поступать. Хотя кто знал, что всех нас ожидает…

– На кого же вы учились, господин капитан? – задал свой завершающий вопрос юный поручик.

– У меня диплом юриста. Для войны, как сами понимаете, бесполезный. И вот еще что: бросьте меня хотя бы дома господином величать. Называйте уж Сергеем Ивановичем, если желаете подчеркнуть, что я старше по возрасту и званию, – сказал Ушаков.

Глава четвертая Пополнение гардероба

– Итак, про тайное монархическое общество этому Кривцову… то есть, Шумскому рассказал Домбровский?

– Да, он самый, – Николаев потер руки. – Василий Александрович истинный виртуоз. Расколол преферансиста, пообещав, что его дело рассмотрит гражданский суд.

– Там приговор будет мягче? – спросил Ушаков.

– Там он может отделаться каторгой.

– Не очень мне по душе такие сделки, – признался штабс-капитан.

– Мне тоже. Но, в конце концов, убийца-то не Шумский, а его сообщник. Его никто не собирается миловать.

Подполковник только что вернулся с очередного совещания в Кремле. Ушакова туда не взяли, и он усиленно знакомился с работой контрразведывательного отдела министерства, изучая разнообразные сводки, донесения и справки. Не далее, как в половине первого ему предстояло другое совещание – в кабинете полковника Зыкова.

Николаев пребывал в состоянии душевного подъема. По его словам, преферансист из «Дрездена» выложил всё. Он оказался Григорием Шумским из Минска, человеком с богатым уголовным прошлым и, действительно, мастером карточной игры. Беспокойная судьба бросала его до войны и революции по разным городам, включая Варшаву и Санкт-Петербург. Специализировался он на вскрытии замков и сейфов, по молодости пару раз попадался, однако в тюрьмах провел совсем мало времени: один раз вышел по амнистии, второй раз бежал. Его визит в столицу Царства Польского в 1912 году закончился знакомством с Домбровским и вербовкой.

Летом 1919-го Шумский очутился по ту сторону советско-польского фронта11. Майора польской армии он (если верить его показаниям) снова повстречал в Минске. Домбровский же помог ему перебраться в Россию этой зимой. В будущей операции в Военном министерстве «гастролеру» отводилась ключевая роль. Ему предстояло проникнуть в святая святых здания – оперативный отдел.

– Такие они, наши соседи. Судя по всему, боятся и не доверяют, – сделал политический вывод Николаев.

– Подбирались к нашим планам?

– Да, довольно банально. Думаю, Пилсудский12 опасается мести.

– Мести? За что? – удивился Ушаков.

– Об этом тогда не писали в газетах. Во время нашего решающего наступления на юге большевики склоняли его к перемирию. А мы, наоборот, просили ударить во фланг красным. Польский «начальник государства» метался туда-сюда, старался не прогадать. В итоге нам он прямо не помог, но и от перемирия с Лениным уклонился.

– Если красные сняли бы часть войск со своего Западного фронта…

– Не знаю, чем тогда всё кончилось бы, – честно сказал подполковник.

Ушаков встал из-за стола, повел плечами после сидения над бумагами, подошел к окну. Проговорил, как бы рассуждая вслух:

– Домбровский – кадровый разведчик и ради наших секретов пошел на убийство, хотя мы с Польшей не воюем. Бывало ли раньше такое?

Николаев ответил не сразу, точно подбирая единственно верные слова.

– И раньше всякое случалось, но редко. Шумский валит всё на извозчика, которого он нанял. Тот еще фрукт – бандит с Хитровки, кличка Снулый. Якобы поляк не велел убивать, его интересовали только бумаги.

– А ваша версия?

– Предположу, что насчет майора Шумский не врет. Он сказал на допросе, что Грибков зачем-то потребовал отвезти его к старшему. Снулый запаниковал – и пожалуйста.

– Запаниковал и убил тут же, при нем?

– Мне это тоже кажется странным, – согласился с Ушаковым подполковник.

– Двое мерзавцев заранее сговорились, чтобы спрятать концы в воду?

– Очень может быть.

– Да, а что всё-таки с монархической организацией? – вернулся к прежней теме Ушаков. – Домбровский просто придумал ее для бедного капитана Грибкова?

Николаев пожал плечами.

– Бабушкин сказал только то, что я вам передаю. Поляки знают, что в «цветных» полках13 офицеры почти сплошь поют «Боже, царя храни». Решили дополнительно сыграть на этом. На самом деле правдоподобно.

– Шпиона вернем?

Помощник начальника отдела посмотрел на ходики, украшавшие стену напротив.

– Уже везут обратно в «Гранд-отель». Министр Сазонов14 заявит польской стороне самый решительный протест и потребует высылки. Союзников тоже поставит в известность. А нам с вами к шефу пора.


Полковник Зыков основательно подготовился к совещанию со своими сотрудниками. О совместной с Особым отделом операции он упомянул совсем коротко, как о малозначительном эпизоде. Более того, намекнул, что подобные дела, затеваемые МВД, лишь отвлекают силы от решения главной задачи.

– Работа с агентурой, господа, рано или поздно обязательно приносит результат. Имею честь сообщить вам о том, что вскрыта действительная попытка организации теракта против первых лиц государства во время проведения Всероссийского политического совещания, – с нескрываемым удовлетворением объявил он.

На лицах контрразведчиков, которые мог видеть Ушаков со своего места, отразилось некоторое волнение. Или, возможно, озабоченность. Стало ясно, что сведения, которые есть в распоряжении шефа, являются его исключительным или почти исключительным достоянием. И распоряжаться ими полковник Зыков собирался тоже по своему усмотрению.

– Главной опасностью для государства в настоящее время является партия эсеров. Если точнее, та ее часть, которая организационно не слилась с большевиками, хотя и провозгласила в 1919 году тактический союз с РКП (б)15. После краха Совдепии она так же, как и красные, ушла в подполье.

Зыков на секунду прервался, и кинул быстрый взгляд из-под густых бровей на своих подчиненных. Ушакову даже почудилось, что этот взгляд предназначался именно ему.

– Вам может показаться, господа, что я излагаю прописные истины. Однако иногда о них полезно напомнить, – подчеркнул глава контрразведки. – Индивидуальный террор всегда был оружием эсеров – в отличие, кстати, от большевистской партии. Та, как мы все прекрасно знаем, предпочитает коллективные жертвоприношения.

Судя по всему, вот-вот прозвучит нечто принципиально новое, решил штабс-капитан. Из справки, которую он изучал незадолго до совещания, следовало как раз несколько иное. А именно, что эсеровский ЦК, в полном составе перебравшийся за границу, нацеливает партию на накопление сил. Виктор Чернов, ее лидер, выступил с воззванием, призвав однопартийцев агитировать против выборов в якобы незаконное «колчаковское» Учредительное собрание, привлекать сторонников, вооружаться и готовиться к всеобщему восстанию против «реакции».

На эсеров Ушаков насмотрелся еще с Самары, когда под командой Каппеля формально был офицером Народной армии «Комуча»16. Тогда борьба с красными развертывалась от имени членов прежнего Учредительного собрания, разогнанного большевиками в январе 1918-го. У Народной армии (но не у каппелевцев) был даже, как и у всех эсеров, красный флаг. Манерами и фразами социалисты-революционеры тоже сильно напоминали большевиков. Естественно, кадровые офицеры старой армии не выносили их на дух.

Под демократией эсеры также имели в виду возможность провести во власть как можно больше своих людей, обычно мало способных управлять. Зато столь пышной свиты, как у их вождей, Ушаков ни разу не видел ни у одного царского генерала и даже его императорского величества. Быстрому банкротству их партии в суровых фронтовых условиях он не удивился.

– Вопреки директиве Центрального комитета часть партии «эс-эр» желает немедленно возобновить вооруженную борьбу, – продолжил Зыков. – В ее кругах бытует мнение о том, что ЦК оторвался от российской почвы, а крестьянство уже сегодня готово подняться против нас. Дескать, успешный теракт породит бурю, которая выльется в новую революцию. И, разумеется, сия революция должна произойти до созыва нового Учредительного собрания. В противном же случае вести речь о возврате к «учредилке» образца восемнадцатого года, где эсеры имели большинство, будет невозможно. По сути, на повестке дня лозунг: «Сейчас или никогда».

«Гордо реет буревестник». Строчка из стишат Максима Горького сама собой выплыла из памяти Ушакова. Он был еще гимназистом, когда будущей бурей заклинали друг друга все эти борцы за народное счастье. Интересно, где сейчас Горький, и что с ним? Вроде был в Питере, когда северную столицу заняла Северо-Западная армия Юденича. При большевиках, как говорят, он заступался за арестованную «буржуазию» перед Зиновьевым. Самого товарища Зиновьева взбунтовавшиеся красноармейцы подняли на штыки, когда ленинский сподвижник пытался бежать…

– Нет нужды повторять: всё, что я сообщу вам, совершенно секретно, – подчеркнул полковник Зыков.

С его слов, ситуация выглядела следующим образом. В Москве оформилась и действует фракция эсеровской партии, поставившая перед собой цель убить Верховного правителя и его премьер-министра Петра Васильевича Вологодского. Адмирал Колчак ненавистен эсерам как вождь победившей «белогвардейщины». Премьер, наоборот, считается, более умеренным по сравнению с ним политиком, а значит, в каком-то смысле еще опаснее для дела революции, ибо может удержать адмирала от крайностей, озлобляющих массы.

– Всероссийское политическое совещание дает эсерам редкую возможность произвести двойной удар, – шеф военной контрразведки излюбленным движением поднял вверх палец. – А тем способом, к которому они намерены прибегнуть, есть шанс уничтожить и других членов правительства и командования.

Об этом Зыкову стало известно от двойного агента, работающего в стане террористов. Способ, который они выбрали – взрыв в Большом театре 7 февраля, при открытии совещания. Недостающий объем взрывчатки наследники «Народной воли», каковыми они себя считают, надеются получить уже завтра со склада Военно-артиллерийского завода, проинформировал Николай Петрович.

– Нам известно место их сбора перед выдвижением туда, – присовокупил он. – Будем брать там. Это проще, чем на заводской территории.


Продолжение дня принесло Ушакову еще одну неожиданность, только уже личного характера. Инициатором этого продолжения выступил его покровитель Николаев.

– У вас как обстоят дела с гардеробом? – спросил он штабс-капитана, едва завершилось совещание у шефа.

– Есть штатский костюм, пара рубашек, галстук, туфли.

– А верхняя одежда?

– Увы, – развел руками Ушаков, – я и этим-то мало пользовался.

– В Москве придется пользоваться чаще. Вчера, например, на операцию вы отправились в форме. Шинель с погонами и папаха с кокардой не всегда лучший вариант для контрразведки. Поэтому вам ровно два часа на исправление.

– В смысле?

– Берите нашего извозчика и поезжайте на Кузнецкий мост, – сказал подполковник. – Я дам вам адрес одного магазина, его хозяин сделает хорошую скидку. Представитесь от меня, он обслужит в кредит.

– Неловко в кредит.

– Это не прихоть, а служебная необходимость. Выберите что-нибудь неброское и в то же время теплое и практичное. Действуйте!

В силу этих обстоятельств Ушаков и оказался вне стен бывшего Английского клуба. На Кузнецком мосту его приняли весьма приветливо, как только он назвал фамилию помощника начальника контрразведывательного отдела. Хозяин магазина извинился за кое-какой, по его словам, беспорядок («Вернулись из Ростова, обживаемся заново»), помог с подбором одежды и примеркой.

Итогом общих хлопот стало приобретение офицером недлинного зимнего пальто, вроде того, которое было на польском шпионе Шумском, только не клетчатого, а темно-серого, с обычным воротником, бурой меховой шапки, серого шарфа, черных брюк, носков и теплых ботинок с тупыми носами, в тон головному убору. В этом наряде контрразведчик вполне мог сойти за гражданского служащего невысокого ранга.

– Возьмите еще перчатки, господин капитан. На вас сейчас офицерские, – подсказал ему коммерсант.

Ушаков поблагодарил и попросил счет.

– Не желаете сразу переодеться? – спросил хозяин, рекомендованный Николаевым.

«Почему нет? Привыкну немного, и ботинки надо разносить», – подумал Ушаков.

Оставшись в форменном кителе, он быстро заменил остальные части обмундирования на штатскую одежду и обувь. Документы переложил во внутренний карман пальто, револьвер – в боковой. Шинель с портупеей и кобурой, офицерский шарф, папаху, галифе, сапоги хозяин магазина аккуратно упаковал в матерчатый сверток. Штабс-капитан вручил вещи извозчику, а сам решил дойти до министерства пешком. С покупками он управился быстро, и времени для такой прогулки хватало.

В прошлый раз он посещал Москву два года назад, в январе восемнадцатого, когда возвращался с фронта после демобилизации. Его полк фактически прекратил существование даже раньше, почти сразу после перемирия с державами Четверного союза17. Город тогда еще не стал столицей красной России, носил многочисленные следы жестоких октябрьских боев и, кроме того, был завален нечищеным снегом и шелухой от семечек. Над ним ощутимо витал дух подавленности и ожидания перемен к худшему.

Не задерживаясь среди его мрачных улиц и площадей, Ушаков проследовал тогда к себе в Самару. Он регулярно ловил косые взгляды разномастных личностей уголовного вида, и патрульные «красногвардейцы», останавливавшие его, внешностью сами мало отличались от уголовников. Впрочем, обошлось без эксцессов: у штабс-капитана имелся мандат, в котором фиолетовыми чернилами было написано, что податель сего законным образом возвращается с империалистической войны.

Ту Москву он покинул с чувством облегчения. Теперь, идя по Кузнецкому в сторону Тверской, Ушаков замечал другое. Город ожил, на лицах людей не было страха. Даже здесь, в самом центре, не все они были хорошо и опрятно одеты, но у многих как будто распрямились спины. И, кстати, дворники снова добросовестно выполняли свои обязанности.

«Есть версия, что теракт эсеров 7 февраля будет поддержан какой-то частью легальных политических сил», – вдруг вспомнил штабс-капитан слова Зыкова, произнесенные уже в самом конце совещания. Поводом поразмышлять об этом, вероятно, стал чудом уцелевший обрывок большевистского плаката на одной из стен.


«…как один поднимемся против озверелых деникинских орд! Превратим красную Москву в неприступную кре…»


Ушаков не удержался от искушения сорвать выцветшую бумажку и наступить на нее. Его движение не осталось незамеченным. Шедший навстречу молодой человек, своим видом похожий на приказчика из лавки, потупил глаза.

Штабс-капитан знал кое-кого из своих коллег в Омске и Уфе, кто на его месте сейчас же остановил бы этого человека для выяснения личности, а затем препроводил бы в отделение. В контрразведке юношу ждали бы не слишком приятные объяснения по поводу его симпатий и антипатий, а также партийных пристрастий. Но Ушаков полагал, что так можно зайти чересчур далеко.


– Выходи, сволочь! На чьи деньги пропаганду развели?

Выкрик манифестанта с черно-желто-белой повязкой на рукаве пришелся по нраву его единомышленникам. Они одобрительно загудели. Манифестация, собственно, была так себе по численности: тон задавали с десяток человек, еще столько же составляли откровенные зеваки. Кроме трехцветных «имперских» повязок, застрельщиков действия отличала пара плакатов: «Русский национальный блок» и «Союз русского народа».

Вся кучка митингующих уместилась на проезжей части точь-в-точь на углу Большой Дмитровки и Камергерского переулка. Ушаков замедлил шаг и остановился рядом. Появление приснопамятного «Союза» явилось для него сюрпризом: судя по всему, экс-депутат Госдумы Пуришкевич18, один из любимых персонажей большевистских агитаторов, пугало с их афишек, опять пустился во все тяжкие.

«Союз защиты Родины и Свободы» – разобрал он надпись на вывеске под козырьком бывшего доходного дома Обуховой и тотчас понял, кто сейчас получал дивиденды (хотя вряд ли денежные) на этом месте. В другой справке для служебного пользования Ушаков читал о том, что знаменитый в прошлом террорист, организатор убийства в 1905 году великого князя Сергея Александровича, а впоследствии министр Временного правительства, подпольщик и вдохновитель антибольшевистских восстаний Борис Савинков тоже создал свою партию.

После возвращения из Европы, куда он ездил по поручению Верховного правителя для защиты российских интересов перед Советом Антанты, Борис Викторович не получил поста в кабинете премьера Вологодского. Там, вообще, кроме еще царского дипломата Сазонова, как на подбор были одни «сибиряки» – те, кто прибыли с адмиралом с востока, после соединения «белых» армий под Казанью. Ныне Савинков баллотировался в Учредительное собрание и вел за собой целый список кандидатов.

– Россию продали! К стенке их, б…!

На эти вопли не обращал ни малейшего внимания полицейский в форме, застывший на тротуаре чуть поодаль. Должно быть, четких указаний насчет того, пресекать или не пресекать подобные выпады, он не имел.

– Сажать их надо и под суд. Сдали Россию большевикам, а теперь к власти лезут, – на тему бывшего эсера Савинкова и его «Союза» более развернуто высказался стоявший рядом со штабс-капитаном националист-монархист в лохматой собачьей дохе.

Одеянием он походил на ямщика или извозчика, а о готовности столичных извозчиков рассуждать обо всем, включая политику, Ушаков знал с давних пор. Контрразведчик в целом уже составил общее впечатление о происходящем и собрался идти дальше, когда случилось то, что изменило всю его жизнь в Москве.

Дверь углового подъезда открылась. Из здания, где разместился «Союз защиты Родины и Свободы», как ни в чем не бывало вышла девушка. Она была среднего роста, неширокая в плечах и скорее склонная к худобе, чего не могла скрыть даже бурая шубка. На ее голове, как у незнакомки с картины Крамского, сидела изящная круглая шапочка. Лицом, впрочем, девушка мало походила на ту «Незнакомку».

Несмотря на начало февраля, с ее кожи еще не вполне сошел сильный южный загар. Чуть выпирающие скулы в сочетании с ярко-голубыми глазами придавали лицу наступательное выражение. Нос с небольшой горбинкой не портил ее внешность, скорее даже добавляя шарма. Во взгляде и манере держаться чувствовался характер и уж точно никакой боязни.

– У-у, жидовская морда!

Явление незнакомки побудило ярого монархиста, кричавшего о пропаганде, к прямому действию. Сделав два шага вперед, он вытянул руку с повязкой и попытался толкнуть девушку. Но та неожиданно легко, будто играючи, увернулась от его растопыренной пятерни, и манифестант, потеряв равновесие на невидимой ледяной корке, грохнулся на колени.

– Ударила! Ударила! – заполошно заорал другой митингующий, то ли не разобрав всех подробностей, то ли сознательно желая спровоцировать беспорядок.

Девушка, которая хотела пройти в Камергерский переулок, замерла. Вскочивший на ноги зачинщик бузы устремился на нее, намереваясь пустить в ход кулаки, так что явно наступила пора вмешаться. Ушаков в мгновение ока вырос рядом с ним и крепко сдавил ура-патриоту запястье.

– А ну, успокойтесь!

Ближайший (исходя из расстояния) сподвижник борца за русский народ дернулся было к ним, но замер, напоровшись на холодный взгляд офицера в штатском и увидев движение его руки к правому карману пальто. Сам борец, отпущенный Ушаковым, шипел от боли.

– Эй, полиция! У вас тут драку затевают.

– Сдали назад! Живо-живо! – очнулся страж закона. – Стоять, где стояли!

Его несколько противоречивое приказание возымело эффект. Демонстранты попятились и сникли. Боевой дух вышел из них, толком не успев разгореться.

– Давайте, я провожу вас. Нам, кажется, по пути, – сказал Ушаков незнакомке.

– Проводите, если хотите. Но я и сама могу постоять за себя, – девушка посмотрела на него своими, похожими на летнее небо, глазами.

Их выражение было чуть вопросительным и в то же время задорным.

– Извините, не представился. Штабс-капитан Ушаков.

– Так вы военный?

– Служу в министерстве, – уточнил контрразведчик, опустив кое-какую деталь.

– Ольга Вяземцева. Я работаю в газете «За свободу!», секретарь редакции.

– Бориса Викторовича издание?

– О, надо же! Вы политически подкованный офицер, – Ольга улыбнулась. – Всё верно, мы партийная пресса.

Улыбаясь, она чуть прищуривалась. Смотреть на это тоже почему-то было приятно.

– Не мог оставить вас наедине с этим энтузиастом, – объяснил свое поведение Ушаков. – Я антисемитизмом не одержим, знаете ли. А там фонтан какой-то клокотал.

Ольга рассмеялась.

– Мои предки из волжских татар. К евреям не имею ни малейшего отношения.

– Симбирск? Саратов?

– Ярославль. А вы?

– Самара.

До Тверской они дошли незаметно. Ольга приняла предложение штабс-капитана взять его под руку, и Ушаков попытался вспомнить, когда он прогуливался так в последний раз. Да, пожалуй, еще в Омске. Во временной столице России интерес к нему проявила одна барышня – дочка местного инженера-путейца. Но дальше пары или тройки прогулок дело не продвинулось из-за сумасшедшего графика работы контрразведывательного отделения. Потом был перевод в Уфу, и едва наметившийся роман остался без продолжения.

– Мне налево, – сказала Ольга.

Ему пора было поворачивать направо.

– Я вас вряд ли удивлю, если предложу увидеться снова? – спросил Ушаков.

Девушка снова прищурилась, но глядела на него серьезно.

– Совсем не удивите.

– Это выражение согласия?

Она извлекла из сумочки визитку.

– Можете позвонить мне в редакцию. Я вернусь туда примерно через час.

Глава пятая За мужицкого царя

Верховный правитель России адмирал Колчак повторно перечитал сводку министерства иностранных дел. Русские дипломаты за рубежом докладывали, что бывший глава Временного правительства Александр Керенский продолжает свое турне по европейским столицам, каждый раз клеймя позором «реставрацию старого режима». Далее в расписании именитого эмигранта значились Соединенные Штаты. Как прогнозировал МИД, там его усилия вызовут особенное сочувствие из-за регулярно поднимаемой темы погромов.

Адмирал знал: Керенскому прекрасно известно, что за всё время военных действий он не отдал ни одного приказа как-либо притеснять евреев. То же касалось и генерала Деникина, хотя на территории Вооруженных сил Юга России безобразия были. Но этого жалкого позера вовсе не интересовали чьи-то страдания, подлинные или выдуманные. Александр Фёдорович, которого большевики дразнили Александрой Фёдоровной, страстно жаждал одного – опять вернуться в российскую политику, причем на белом коне.

«Чернов готовит восстание, а он готовит общественное мнение. Нет, пока я остаюсь во главе государства, господа эсеры к выборам допущены не будут», – клятвенно пообещал себе Колчак.

Четверть часа назад от него вышел военный министр Дитерихс со своим начальником контрразведки Зыковым. Разговор с ними тоже оставил тягостное впечатление. По сообщению министра, в Москву для усиления охраны прибыли дополнительные пехотные батальоны из четырех военных округов, а также переброшен лейб-гвардии казачий полк Войска Донского. С уже имеющимися частями этого должно хватить на случай любых неожиданностей во время Всероссийского совещания.

– Такое ощущение, Михаил Константинович, что мы находимся не в освобожденной от комиссаров столице, а в завоеванном городе, – заметил адмирал.

Дитерихс понимал, что правителя не первый день тяготят строгие меры безопасности, особенно вокруг Кремля. У адмирала изначально были сомнения насчет того, надо ли ему и практически всем членам правительства селиться там, следуя примеру красных. Решающими стали аргументы МВД, чей глава настоял на своем «до полного успокоения в стране».

– Ваше высокопревосходительство, – деликатно ответил военный министр, – вы же знаете, что это не так.

Верховный правитель устал. Это было заметно по его ввалившимся глазам и бледному лицу. Иногда он сам чувствовал себя человеком, который взвалил на себя непосильную ношу. Но кто мог заменить его – тем более, сейчас, когда решалась судьба будущей России? Довести страну до Учредительного собрания – такую цель он провозглашал с первого дня после того, как ему вручили бразды правления. Только куда повернет штурвал это собрание, не обратно ли к хаосу и анархии?

Деникин мог позволить себе, войдя под колокольный звон в древнюю столицу, подать в отставку, посвятить себя семье. Он, Александр Колчак, не имеет права. Вдруг снова придется бороться с теми, кто чуть не погубил его Родину? Каждый месяц во главе государства и армии для него был равноценен году. Адмирал действительно постарел – и физически, и еще больше морально.

– Что известно о заговоре? – обратился он к Зыкову.

Тот лаконично изложил суть.

– Вы уже поставили в известность Особый отдел?

– Я убедительно прошу вас воздержаться от этого, ваше высокопревосходительство, – сказал шеф военной контрразведки.

– Почему?

– Мы располагаем силами, достаточными для его ликвидации. Кроме того, и это самое важное, на своих людей я могу полностью положиться. Из Особого отдела, боюсь, возможна утечка.

Колчак встретился взглядом с министром. Дитерихс не отвел глаза.

– Хорошо. Держите меня в курсе через Михаила Константиновича. Удачи вам!

«В конце концов, каждый из них – и Зыков, и Бабушкин – стараются, чтобы заслужить мое доверие», – подумал Верховный правитель.

Генерал-майор Бабушкин сегодня утром докладывал ему об операции против польской разведки. Отношения с государствами, которые возникли на окраинах бывшей империи, были еще одной головной болью адмирала. Их новых границ он де-юре так и не признал, несмотря на сильный нажим союзников. Минувшим летом, когда всё колебалось на чаше весов Истории, державы-победительницы выставили ему целый список условий. Пункт о границах в нем тоже значился. Иначе, мол, парламенты и общество не воспримут его, Колчака, как единственного законного правителя России.

Более того, из Совета Антанты намекали, что могут ограничить или вовсе прекратить военные поставки Омску. Генерал Нокс, глава английской миссии, передал ему эту новость, не скрывая своего стыда. Нокс – настоящий друг России, и в ситуации разбирался лучше многих политиков.

Фантастическим подарком судьбы явилось убийство Троцкого в Киеве, на Софийской площади, в мае 1919-го. Красная армия лишилась того, кто своей железной волей и энергией гнал ее в бой. Вечная память тем юношам, которые пошли ради этого на верную гибель!.. А потом армии Колчака выстояли, зацепившись за Урал, и кавалерийские корпуса Мамонтова и Коновалова обрушили Южный фронт большевиков, и больше никто уже не сумел остановить победный порыв добровольцев и донцов.

Какая невероятная радость переполняла его тогда! И как всё тяжко и сложно теперь.

«Мало выиграть войну, господин адмирал. Надо еще выиграть мир», – говорил Колчаку тот же Нокс. Англичане мудры, иначе не стали бы хозяевами морей…

Предварительно постучав, к нему в кабинет зашел адъютант.

– Анна Васильевна Тимирёва19 звонит. Спрашивает, можно ли к вам.

Изучая важнейшие документы, Верховный правитель, как обычно, распорядился ни с кем его не соединять.

– Попросите ее подождать полчаса.

Колчак отложил прочитанную им сводку МИД и достал из секретной папки записку министерства внутренних дел. Она была посвящена аграрному вопросу.


Оркестр в «Эрмитаже» играл «На сопках Маньчжурии». Ушакову и Ольге достался столик возле окна, откуда хорошо просматривался весь зал. Публика прибывала, среди гостей популярного ресторана каждый третий был в военной форме.

– А вы почему не надели мундир? – лукаво спросила штабс-капитана его спутница.

– Надену еще когда-нибудь. Знаете, достаточно его поносил, – ответил Ушаков.

– Вы кадровый офицер?

– Нет. В четырнадцатом году, сразу после университета, записался добровольцем. Окончил Александровское пехотное училище по ускоренной программе, с пятнадцатого года на фронте.

– Какой университет?

– Московский.

– Я тоже училась в Московском, – сказала Ольга. – Историко-филологический факультет.

– У меня был юридический.

– В министерстве лучше, чем в полку?

– Поддеть меня пытаетесь? – Ушаков беззлобно улыбнулся.

– Просто интересно.

– Я прошел с Каппелем от Самары до Уфы, семь месяцев на передовой, без замены. Это, не считая другой войны. Дрался с австрийцами, немцами, красными. В разведку ходил. Есть, что вспомнить. Как там у Пушкина, в «Капитанской дочке», помните? От службы не бегал, на службу не напрашивался.

– Но пошли ведь по собственному желанию?

– Да. Потому что верил: наше дело правое.

– Сейчас продолжаете верить, что оно было правым?

Ушаков приподнял со стола пустой бокал, глянул сквозь него на зал.

– Сейчас есть сомнения. В четырнадцатом году мы открыли такой ящик Пандоры…

В ресторан с шумом ввалилась компания молодых офицеров, которая стала занимать места по соседству.

– Официант! Шампанского на всех! – прокричал один из них – наверное, ровесник юного поручика Муравьёва.

Сразу как будто сделалось теснее.

– У вас шрам на лице откуда? – спросила Ольга.

– При взятии Перемышля задело по касательной мелким осколком. Так, даже не задело, а чиркнуло. Остался в строю.

– Наверное, и награды есть?

– Два «Георгия»: первый как раз за Перемышль, второй после боя под Бродами – это уже в шестнадцатом.

К ним подбежал официант, налил обоим вина.

– Ну а вы как в газете оказались? – Ушаков кивком отпустил его. – И за что выпьем?

– Давайте выпьем за тех, кто не дожил, – очень серьезно предложила Ольга.

Соседняя компания продолжала шуметь, ничуть не стесняясь присутствующих.

– Генерал Врангель – настоящий полководец. Не то, что этот либерал Деникин20, – донеслось оттуда.

– Деникин за республику, – раздался другой голос.

– К чёрту их республику! – стукнул кулаком по столу один из офицеров.

– Господа, Антон Иванович всё-таки победил большевиков, – неуверенно возразил кто-то.

– Просто повезло! – заявил поклонник Врангеля.

– В любом случае адмирал уволил Деникина, – попробовал примирить всех участник спора, отметивший заслуги главнокомандующего ВСЮР. – Хотя газетчики пишут, будто это не так.

– Адмирал и сам-то, если между нами, непонятно, за кого, – довольно громко заметил предыдущий оратор.

– Как же «единая и неделимая»? – спросил молчавший доселе пятый гуляка.

– Все теперь за «единую и неделимую», а что с формой правления? Республика, прости Господи? Конституционная монархия? Самодержавие? – твердый врангелевец рубил рукой воздух. – Мы так и не услышали мнение нашего Верховного правителя!

– Не хочет предрешать выбор народа, – прокомментировал примиренец.

– Какого народа, Полянский? Где вы его видели во всей красе? В феврале семнадцатого? При «красном терроре»?

Страсти закипали не на шутку. Шампанское ударило в голову спорщикам.

– Нет согласия, – тихо сказала Ольга. – Что же дальше будет?

Ушаков пожал плечами.

– Решение за Учредительным собранием. Путь сомнительный, я понимаю, но другого у нас всё равно нет.

– Врангель, кстати, завтра прибывает в Москву из Казани.

– Правда?

– Я думала, вы в курсе. Вы же служите в Военном министерстве, не я.

– Расскажите мне лучше о себе, – уклонился от скользкой темы штабс-капитан. – Давно из Ярославля?

Ольга внимательно посмотрела на него своими голубыми глазами.

– Не была там с июля восемнадцатого и, наверное, не буду.

– Почему?

– Вы знаете подробности нашего восстания против красных21?

– До нас тогда доходили не все новости, но я знаю, что было очень много жертв.

Контрразведчик уже пожалел, что задал такой вопрос.

– Они бомбили город с аэропланов, засыпали его снарядами. Они перебили всех, кто сдался. Моего Ярославля больше нет.

– Ольга, простите меня ради Бога…

– Ничего. Да, я была там, спаслась чудом. Потом пробралась на юг, к Деникину. Вот эти тыловые крысы рассуждают о красном терроре, а они знают, что это? Людей уничтожали по «классовому признаку», как выражались товарищи комиссары. Моего отца, Дмитрия Ильича Вяземцева, почетного гражданина Ярославля, расстреляли прямо во дворе ЧК. Мама умерла тотчас, когда ей сообщили.

Ушакову сделалось не по себе от ее безжизненного голоса.

– Я зря спросил. Сочувствую вам.

– А где ваши родители, что с ними?

– Эвакуировались из Самары перед тем, как мы оставили город, и …не вернулись до сих пор.

– Жена?

– Нет, отец и мать. Папа преподавал в гимназии – явно «буржуазная интеллигенция».

Вечер в «Эрмитаже», намечавшийся как романтический, превращался в сеанс тягостных воспоминаний.

– Только монархия, господа, спасет Россию!

– Кого же вы видите на престоле? Романовых осталось мало.

– Великий князь Николай Николаевич22 вас не устраивает?

– Адмирала пока регентом, как Хорти23 в Венгрии?

– Регентом можно и сразу князя!

За соседним столом увлеченно делили воображаемую власть. От внутренней политики там обратились к внешней. Кто-то из офицеров (Полянский, кажется) громогласно доказывал, что никакой Украины не существует, и эту фантазию австрийского генштаба поддерживают только в Варшаве, а батька Махно вот-вот будет пойман и понесет заслуженную кару.

«Эти точно не воевали, – согласился с оценкой Ольги штабс-капитан. – Интенданты или адъютанты? Хотя какая, в самом деле, разница».

– Каппель действительно приказал не брать в плен латышей? – вдруг спросила Ольга.

– Не вполне.

– То есть?

– Их казнили по приговору суда как иностранных наемников, – объяснил Ушаков.


На Страстном бульваре, вниз под уклон, мела поземка. Извозчик высадил их у дома №6 – длинного капитального строения в пять этажей, с высокими окнами и почему-то всего лишь тремя балконами посреди фасада.

– Я здесь квартирую, недалеко от редакции, – сказала Ольга.

В «Эрмитаже» они просидели недолго, да и час уже был поздний. Ушаков еще узнал, что в Добровольческой армии Ольга служила в Осведомительном агентстве, переименованном позднее в Отдел пропаганды при правительстве. Одной из задач агентства было нести в народ правду о преступлениях Третьего интернационала и противостоять большевистской агитации. Насколько знал штабс-капитан, в ОСВАГе преобладал довольно сильный антисемитский дух, и в свете данного факта дневной инцидент при пересечении Большой Дмитровки с Камергерским переулком выглядел еще нелепее.

Впрочем, Ольга не была похожа на примитивную националистку. Она не скрывала, что работает ныне у Савинкова по убеждению. «России действительно больше подходит монархия, но не такая, как при Романовых. Старая аристократия себя исчерпала, и в великого князя в роли будущего царя я не очень-то верю». Такой ответ получил Ушаков на вопрос о ее собственной политической позиции.

– Савинков надеется на мужицкого царя? – штабс-капитан обнаружил свое знакомство с темой.

– Это упрощенный лозунг. Но, да, если рассуждать по существу, то без опоры на крестьян монархии быть не может. Они приняли нашу победу, ужаснувшись коммунизму, однако это не значит, что можно почивать на лаврах. Под нами вулкан, и он еще не потух до конца.

Сводки о настроениях населения, которые успел пробежать глазами Ушаков, гласили, что вокруг Москвы, действительно, не всё спокойно. Военная контрразведка слала тревожные донесения с мест. Амнистия рядовым Красной армии и дезертирам привела к тому, что в села и деревни стало возвращаться множество мужчин с опытом службы, а часто и с оружием. Куда они качнутся, когда пройдет зима и наступит теплое время, сказать было трудно. Эсеровские, и не только эсеровские агитаторы подогревали слухи о том, будто Верховный правитель отберет у мужиков всю землю, пожалованную ленинским декретом.

Временный начальник Тамбовской губернии, например, в состоянии, близком к панике, рапортовал: бывший милиционер Антонов собрал вокруг себя многочисленную шайку, дерзко нападающую на местную стражу. Раньше его партизаны держали в страхе красных, ныне же парализовали всю новую власть. Хорошо еще, что адмирал отменил продразверстку, а иначе массовый взрыв уже случился бы, делал вывод губернатор и слёзно просил прислать войска в помощь ему…

– Здорово излагаете, – похвалил офицер девушку. – Пишете, наверное, тоже?

– О, чем только мне не приходилось заниматься! И не думайте, я не идеалистка. Просто, как говорит Борис Викторович, надо расширять социальную базу режима.

Настало время прощаться.

– Позвольте, я провожу вас до квартиры, – предложил Ушаков. – Бандитов пока в Москве хватает, поэтому мало ли что…

Ольга впервые после рассказа о Ярославском восстании улыбнулась.

– Помните мои слова около подъезда нашей конторы?

– О том, что можете постоять за себя? Помню, но всё равно буду волноваться.

– Ладно, тогда идемте.

В арке и во дворе, так же, как и на грязноватой лестнице внутри подъезда, не оказалось ни души. Ольга остановилась на третьем этаже.

– Пришли.

– Я хотел бы увидеться еще, – сказал штабс-капитан.

– Убеждены?

– Совершенно.

Они помолчали немного, словно оба собираясь с духом.

– Звоните, – ответила Ольга, вытаскивая связку ключей.

Ушаков тронул ее руку в перчатке своими пальцами и, не оглядываясь, быстро сбежал вниз по лестнице.


В то время, когда штабс-капитан Ушаков прощался с Ольгой Вяземцевой, надеясь на новую встречу, на Пречистенке, в Староконюшенном переулке, было так же пусто и тихо, как и во дворе дома №6 по Страстному бульвару. Светились считанные окна, из них только одно – в старинном двухэтажном особняке по четной стороне. Этажей в нем, говоря строго, было не два, а скорее полтора, поскольку желтоватые стены нижнего этажа до половины уходили в землю. Его хозяева весной 1918 года бежали в Киев, под защиту гетмана Скоропадского и германской армии. Их дальнейшие следы затерялись где-то в порту Одессы. Красные, конфисковавшие особняк, открыли там райком комсомола.

Комсомол испарился вместе с партией, но особняк недолго стоял пустым. В ноябре 1919-го объявились наследники. Военную комендатуру вполне устроили предъявленные ими документы о праве собственности, и с тех пор двери дома опять закрылись для посторонних. Правда, никакой бурной жизни восстановленные в правах собственники не вели. Сегодня, как обычно, на втором от земли этаже только в двух окнах, изнутри плотно задернутых шторами, горел свет. За одним из этих окон находился бывший кабинет хозяина, сгинувшего в пекле гражданской войны.

Почти вся мебель, как ни странно, уцелела, хотя и носила местами следы небрежного обращения. Большой письменный стол, как и при комсомоле, покрывало темно-зеленое сукно. В шкафу, где в одной дверце не хватало стекла, виднелись корешки книг. Судя по провалам на полках, часть старой библиотеки не пережила прошедших катаклизмов.

– Тихое место, и прямо в центре, – сказал человек в мятой солдатской шинели без погон.

Он сидел на простом канцелярском стуле напротив стола, не снимая форменной папахи без кокарды.

– Хороший маскарад, – с кавказским акцентом произнес, оценивая его наряд, другой человек, на котором был хороший костюм-тройка с галстуком в крапинку.

– Дезертировал из доблестной Добровольческой армии, но был помилован подчистую согласно указу Верховного правителя. Такая легенда. А дом, что, плох разве?

– Ничего дом, и документы подходящие. Бланки, печати – всё подлинное, – подтвердил кавказец.

– Вот и пользуйтесь. Яков Христофорович утвердил план.

– Понятно.

– Только будьте осторожнее, пожалуйста. Пусть никто из ваших ребят из дома днем не выходит. Да и ночью лучше не надо, – посоветовал посланец Якова Христофоровича.

– Пусть не беспокоится. Передавай привет ему, – отозвался любитель изящно одеваться.

Через минуту тяжелая калитка, ведущая во двор особняка, беззвучно приоткрылась на смазанных маслом петлях. Человек в помятой шинели бросил цепкий взгляд направо, потом налево, тщательно закрыл за собой створку (изнутри кто-то невидимый мягко задвинул за ним засов) и быстро-быстро зашагал к повороту в Лопухинский переулок.

Из чердачного окошка соседнего дома, на углу, за ним до самого поворота следили чьи-то внимательные глаза. А когда «дезертир» скрылся из вида, от дыры в заборе тихо отделилась темная фигура и устремилась следом.

Глава шестая Всех под корень

Диспозиция была такой: выдвинуться по сигналу наблюдателя и застать всех врасплох во время сбора. Как донес внедренный агент, террористы должны были собраться в четыре часа дня, чтобы затем прибыть к Военно-артиллерийскому заводу под покровом сумерек. От склада с взрывчаткой их временное убежище отделяло совсем небольшое расстояние, а местом своего укрытия эсеровские боевики избрали магазин скобяных товаров на одной из улочек Марьиной Рощи.

Район славился лихими людьми, и чужаков здесь не жаловали. Более того, появление постороннего человека – тем более, целой группы лиц мужского пола – очень быстро вызывало состояние тревоги во многих домах. В минувшую войну Марьина Роща поставляла пополнения для анархистов, но, кстати, и для Добровольческой армии тоже. Лихому человеку, владеющему оружием, везде были рады.

«В Марьиной Роще люди проще», – пошутил подполковник Николаев перед выездом на операцию. Поэтому и план военной контрразведки не отличался особой сложностью. Слежку за объектом вели двое местных жителей, работающих на Зыкова. После того, как в магазин зайдет последний из участников сбора (их точное число было известно заранее), один из этих агентов должен был выехать на санях в сторону основного отряда. Его появление являлось сигналом для броска.

Контрразведчики, готовые к делу, коротали время внутри большого конного фургона. Им повезло чуть больше, чем мерзнувшему на козлах старшему агенту Ливенцеву, который по такому случаю до кончика носа укутался в видавший виды тулуп. Ближе к вечеру еще подморозило, но греться с помощью крепких напитков начальство строго-настрого запретило. Второй фургон должен был, почти всё время следуя за первым, кварталом раньше свернуть вправо и зайти в тыл террористам.

Ушакова по его собственной просьбе Николаев включил в первую группу. «Если между нами, то шеф тоже близко», – сказал ему непосредственный руководитель операции. Ждать всегда было труднее, чем действовать, и штабс-капитан мысленно перебирал подробности последних двух с половиной дней.

Версия с тайной монархической организацией не подтвердилась, но на пустом ли месте она возникла? Среди массы бумаг контрразведывательного отдела, которые он изучил, Ушаков не обнаружил ни одной, где хотя бы вскользь упоминалось о чем-то подобном. Сам по себе этот факт не то, чтобы смутил его, но породил легкое недоумение. Выходит, контрразведка в принципе не интересовалась таким направлением?

Настрой полковника Зыкова штабс-капитан успел понять. Но одно дело личный настрой главы отдела, а другое – служебный долг и элементарная необходимость. Или новому офицеру для поручений отмерили только часть информации? Впрочем, и Николаев, кажется, не верит ни в какой заговор монархистов.

Вчера, по дороге из «Эрмитажа» на Страстной бульвар, Ушаков спросил Ольгу, что она думает о влиянии и весе сторонников монархии в правительственных и армейских кругах – не беря, разумеется, в расчет ресторанных болтунов.

– Когда мы наступали на Москву, Деникин запрещал верноподданнические проявления, – ответила тогда Ольга. – Он объяснял это желанием не давать лишний козырь большевистской пропаганде. Антона Ивановича не поняла и крепко невзлюбила часть офицерства, из-за чего приказ главнокомандующего кое-где в войсках демонстративно игнорировали.

– Где именно?

– В Кавказской армии у Врангеля, например. На Петра Николаевича ярые монархисты просто молятся. Вы тоже не знали?

– Не служил под его началом, – оправдался Ушаков. – В Сибири адмирал заменял собой и царя, и во многих случаях всё правительство, вместе взятое. Там явных разногласий в верхах не было.

Эта беседа дополнительно побудила штабс-капитана полюбопытствовать, есть ли у его отдела что-нибудь на поклонников самодержавия. Но сначала, конечно, следовало, завершить операцию против эсеровского подполья…

Старший агент Ливенцев трижды гулко стукнул кнутовищем в стенку фургона, подавая условный сигнал. Застоявшиеся кони резво взяли с места.


Деревянное строение с чуть покосившейся вывеской «Магазинъ Е. Ленскаго» стояло на углу двух улочек. По диагонали от него, на противоположной стороне перекрестка, торговала своим товаром табачная лавка. На ее крыльце дымили самосадом двое мастеровых, судя по их немудреному облачению. Прохожих везде, в какую сторону, ни глянь, было раз-два, и обчелся. Для этой части Марьиной Рощи картина не отличалась оригинальностью.

Всё изменилось, когда из лавки вразвалочку вышел еще один пролетарий. Не спеша, он уселся в стоявшие рядом сани, ради пущего тепла накинул на плечи какой-то затасканный до непотребного состояния зипун и прикрикнул на смирную кобылу, ожидавшую хозяина. Кобыла затрусила прямо по направлению к железной дороге.

Проводив ездока долгими взглядами, мастеровые, продолжавшие с не меньшей силой дымить, отделились от крыльца и, общаясь на ходу с частым упоминанием какой-то матери, двинулись поперек улицы. Перейдя ее, они свернули налево и оказались точь-в-точь напротив скобяного магазина.

Перед входом в магазин, подперев плечом стену, уже не меньше тридцати минут торчал крепкий парень из числа прислуги. Он лузгал семечки, сплевывая себе под ноги, и, хотя его лицо было при этом совершенно равнодушным, глаза то и дело бегали туда-сюда. Мастеровые, недавно заглянувшие в табачную лавку, а теперь покинувшие ее, до этой поры не вызывали у него подозрений.

Их нынешний маневр встревожил его. Парень повернулся к входной двери, протянул к ней руку, но взяться за ручку не успел. Один из курильщиков сделал молниеносное движение, что-то просвистело в воздухе, и незадачливый караульный мешком завалился на бревенчатые ступени. Пара мужчин, разом стряхнувших с себя вальяжный вид, тут же очутилась рядом. А в следующее мгновение в конце улицы показался мчащийся фургон. Не прошло и десяти секунд, как он замер перед магазином.

Входная дверь заскрипела.

– Эй, Пантелей…

Возникший в дверном проеме другой крепыш так и не увидел своего напарника, тело которого агенты контрразведки, своим ходом выдвинувшиеся на подмогу наблюдателям, ловко оттащили за угол. Фургон и выскакивающих из него других агентов он еще успел рассмотреть, однако мигом получил удар в кадык и потерял сознание.

Схему здания контрразведке предоставил тот же секретный источник. Первая группа во главе с Ушаковым через узкий предбанник, не задерживаясь, ворвалась в торговый зал. В нем, частью сидя на табуретках, принесенных из других помещений, частью стоя, разместились в общей сложности восемь человек. Протокол, кажется, не вели, как отметил про себя офицер, совещались устно.

– Руки вверх! Не двигаться! – рявкнул штабс-капитан как при штыковой атаке.

В его руке чернел револьвер. Агенты направили свои стволы на боевиков. Один из них, стоявший дальше всех от входа, тем не менее, попытался бежать. Со всех ног он бросился к приоткрытой дверце в подсобку и скрылся за ней.

– Стоять всем, убью! – Ушаков для острастки выпалил в потолочную балку.

Эхо от его выстрела не успело отзвучать, как с заднего двора раздался еще грохот.

Прочие застигнутые врасплох террористы не сделали больше попыток освободиться. Когда агенты уже вязали их, из подсобки в торговый зал вошел подполковник Николаев.

– Пулевое ранение в ногу, жить будет, – объявил он о состоянии здоровья бежавшего эсера.

Вторая группа захвата тоже прибыла вовремя, сняла караульного около задней двери и предотвратила побег самого расторопного заговорщика.


– Приступим без понятых, – скомандовал полковник Зыков, как только переступил порог магазина.

Арестованных со скрученными за спиной руками построили лицом к стене. Раненый в ногу боевик, на скорую руку перевязанный агентом, тихо стонал, лежа на трех поставленных в ряд табуретках. Из недр заведения извлекли и хозяина – полноватого мужчину средних лет, с сальными волосами и бегающими глазками. Борода его была взлохмачена («За нее тащили, что ли?» – предположил Ушаков), на щеке алела свежая отметина.

– Итак, господа задержанные, не желает ли кто-нибудь из вас сделать признание? – зычно спросил шеф контрразведки.

Ответом ему было молчание.

– Согласно указу Верховного правителя Москва объявлена под усиленной охраной, – так же уверенно продолжил полковник. – Из этого вытекает, что ваше дело будет рассмотрено в особом порядке военным судом. Вы взяты под стражу при проведении тайного сборища, целью которого было планирование нападения на военный объект и террористического акта. Все ваши намерения нам известны. Повторяю вопрос: есть желающие признаться и облегчить свою незавидную участь?

Снова тишина. В тесноватом, кое-как освещенном зальчике пахло потом, ненавистью и страхом. «Идейные, видимо», – пришел к заключению Ушаков.

– Что ж, для смертного приговора каждому из вас имеющихся доказательств более чем достаточно, – резюмировал Зыков.

На прилавке перед ним были разложены изъятые у боевиков револьверы и пистолеты разных систем, четыре финских ножа и две ручные гранаты, а также паспорта и удостоверения личности. По приобретенному в Сибири опыту штабс-капитан знал, что казнили и за меньшее зло, даже если речь не шла об умысле против адмирала.

Зыков сделал пол-оборота влево, намереваясь, судя по всему, распорядиться о приводе понятых и начале официального обыска.

– Ваше высокоблагородие! – раздался голос старшего агента Ливенцева, показавшегося из-за двери, которая вела в некое подобие хозяйского кабинета.

Шеф поворотился в его сторону.

– Что у вас?

– Бумаги нашли, господин полковник, – отрапортовал Ливенцев.

– Какие бумаги?

– От члена Внутреннего бюро ЦК партии, – по памяти процитировал старший агент.

– Сволочь жандармская! – заорал вдруг, делая попытку развернуться, стоявший ближе к выходу боевик. – Фальшивки подкидываете?!

– Кому сказали стоять смирно? – агент рядом с ним, бывший начеку, двинул террористу под ребра.

– Что это вы так волнуетесь, почтенный? – Зыков шагнул к задержанному. – Назовите-ка лучше имя, фамилию. Оправдайтесь, если можете. Я – полковник Зыков Николай Петрович, начальник контрразведывательного отдела Военного министерства. С кем имею честь?

Если бы не сила и реакция агента, плевок точно достиг бы цели.

– Чтоб ты сдох, начальник! Всех вас надо было под корень! – успел выкрикнуть эсер прежде, чем получил новый удар, сильнее предыдущего.

– Прекратите, – распорядился полковник, отходя подальше. – У нас не ЧК.

Николаев, уже стоявший на пороге, вопросительно кашлянул.

– Оформляем?

– Да. Господин капитан, вас попрошу за мной, – и начальник контрразведки вместе с Ливенцевым прошел за прилавок и далее в кабинет.


Самая интересная бумага представляла собой лист машинописи. Адресатом ее значился председатель Исполнительного комитета партии «Союз защиты Родины и Свободы» Савинков Борис Викторович.

– Однако, – только и вымолвил полковник Зыков.

Документ, если судить по его внешнему виду, являлся черновиком письма за подписью члена Внутреннего бюро Партии социалистов-революционеров (обновленной) Р.Г. Лукашевича. Автор текста делился с адресатом краткой характеристикой текущего момента (ее похожим образом изложил на совещании сам Зыков, давая оценку боевикам-эсерам) и, что важнее всего, сообщал о своих переговорах с членами заграничного ЦК основной эсеровской партии. Из этих деятелей были упомянуты Чернов и Авксентьев.

По сведениям, содержавшимся в черновике письма, зарубежный ЦК положительно отнесся к инициативе Савинкова установить постоянную связь с ним через Внутреннее бюро. Также Савинкова Б.В. информировали, что ЦК ПСР в принципе не возражает против его вхождения в состав Временного революционного правительства после победы вооруженного восстания, но залогом такого решения станет совместная боевая работа.

– Вот вам и отдельная фракция. Одна шайка-лейка, – сказал шеф контрразведки.

Ушаков бережно взял лист за самый уголок, поднес к лицу.

– Отпечатки снять бы.

– Снимем, конечно. Картотека пока бедновата, – с сожалением отреагировал Зыков. – А у вас сомнения имеются?

– Слишком просто всё, господин полковник. Важнейшая улика – и хранится в какой-то жалкой каморке: приходи и бери. Пишущую машинку нашли, кстати?

– Никак нет, – ответил Ливенцев.

Зыков одобрительно кивнул штабс-капитану.

– Я вас понимаю, вы правильно подходите к делу. Профессионально, как учили. Теперь, пожалуйста, запомните мои слова. На этой войне профессионалов очень мало, почти нет. Бал правят дилетанты – причем, как с одной стороны, так и с другой. Побеждают те, кто допускают меньше ошибок.

Перед авторитетом главы контрразведки с его опытом жандармской службы Ушакову, пожалуй, было нечего возразить. Тем более что он сам менее чем за год вдоволь насмотрелся на просчеты и ошибки сторон. Действительно, откуда было взяться сильным конспираторам в рядах этой молодежи? Настоящие профессионалы иначе организовали бы охрану собрания и не позволили бы схватить себя так легко.

Письмо было найдено, по словам старшего агента, вместе с картой местности вокруг Военно-артиллерийского завода и планом самого предприятия. Все бумаги лежали в потайном отделении хозяйского письменного стола. Впрочем, потайными подобные отделения давным-давно оставались разве что в воображении торговцев мебелью, а для вскрытия замка вполне хватало обыкновенной отмычки.

После совершения необходимых по закону процедур задержанных вывели и погрузили в один из фургонов. Убитого и раненого поместили в другой фургон, под надзор трех агентов. Туда же уложили боевика, получившего удар в горло. Он по-прежнему был без сознания, и по команде Зыкова его тоже везли в тюремный госпиталь. Для сопровождения этой мини-колонны и перевозки своих оставшихся сотрудников прибыли еще четыре экипажа. Господам офицерам подали автомобиль.

Выезд из Марьиной Рощи носил следы триумфа. Шеф был доволен, и не скрывал этого. Радовало его и то, что военная контрразведка достигла успеха без малейшего участия Особого отдела государственной охраны. Коллегам из МВД оставалось кусать локти.

Глава седьмая Непростая штучка

Связаться с Ольгой в четверг Ушаков, действительно, не смог. Сразу после операции в Марьиной Роще эсеровских боевиков, доставленных в министерство, принялись допрашивать. Для участия в этом был мобилизован весь наличный состав контрразведывательного отдела. Но, кроме уважительной причины, у штабс-капитана имелись и другие основания повременить со звонком.

Находка старшего агента Ливенцева поставила его перед сложным выбором. Выходило, что вождь «Союза защиты Родины и Свободы» вел двойную игру, с одной стороны, участвуя в выборах, а с другой – войдя в тайные сношения с вражеским подпольем и, более того, торгуясь за место в будущем эсеровском правительстве. Адмирал бы прав, не дав Савинкову портфель министра?

А самое главное для него, Ушакова, заключалось в том, что девушка, которая обаяла офицера с одного взгляда, работала в газете этого бывшего террориста и нынешнего изменника. О малейшей возможности ее участия в теневой деятельности Бориса Викторовича даже думать не хотелось.

Следуя букве служебного долга, он был обязан доложить начальству о своей встрече с Вяземцевой. Внутренний голос, наоборот, подсказывал ему, что не нужно торопиться с таким шагом. Ольга моментально была бы втянута в оперативные комбинации полковника Зыкова, и вряд ли ее отношения с Ушаковым получили бы какое-то продолжение…

«Судьбу свою повстречаешь», – вспомнил он слова старухи на вокзале. Отогнать прочь подобные размышления никак не удавалось даже в присутствии эсера из числа арестованных террористов, следователя и писаря из унтер-офицеров. Уже третий час длился допрос, пока не давший результата.

– Что вы имеете сказать по поводу обнаруженных у вас планов Военно-артиллерийского завода? – монотонно бубнил следователь, манерой держаться больше напоминавший не борца со шпионами и подпольщиками, а счетовода.

– Я повторяю: ничего о них не знал, – тоже монотонно, облизывая пересохшие губы, отвечал боевик.

– Кто передал вам эти планы? С какой целью? – гнул свою линию следователь.

Арестованному было лет двадцать. Могучим телосложением он не отличался, но, как прикинул Ушаков, вполне мог оказаться неплохим бегуном на короткую дистанцию. Насколько хорошо террорист владеет изъятым у него «Бульдогом» калибра 7,65 миллиметра, проверить, к счастью, не довелось.

– Назовите свою настоящую фамилию, имя, отчество, – «счетовод» завел шарманку с самого начала.

Арестант, с которого так и не сняли наручники, с брезгливой миной отвернулся.

В кабинет без стука заглянул Николаев.

– Капитан, выйдите ко мне.

Уже в коридоре, плотно закрыв за Ушаковым дверь, он сказал:

– Хватит ломать комедию. Не хочет говорить, и не надо. Всё равно не жилец на этом свете.

– Что-то произошло?

Подполковник довольно потер ладони.

– Двое запели, как соловьи. Каются, что их втянули. Сами, дескать, не предполагали никакого террора, хотели только агитировать народ против диктатуры Колчака.

– А что-нибудь ценное сообщили?

– О да! В нашей сети – крупная рыба: тот самый господин Лукашевич из Внутреннего бюро. Оба указали на него, и приметы сходятся. Их допрашивали раздельно, так что ошибки быть не может.

– Мы знали его приметы? – спросил Ушаков.

– Наш агент кое-что передал заранее, – подтвердил Николаев. – Он же и надоумил их насчет завода. Клюнули!

– Провокация?

– Важный элемент сыска, без нее никуда, – помощник шефа контрразведки ободряюще хлопнул Ушакова по плечу. – Помните того молодца, который плевался в магазине? Это и есть Лукашевич. Николай Петрович побеседует с ним тет-а-тет, прямо сейчас.

– Заговорит ли?

– Не сегодня, так потом расколется. Если верить очевидцам, у атамана Семёнова24 он уже всё выложил бы, но… адмирал запрещает нам физические меры воздействия. Воля Верховного правителя – закон. Хотя кое-кого из наших клиентов я прижал бы, они этого заслуживают, – подытожил Николаев.


Предводитель «Русского национального блока» Василий Шульгин готовился выступить послезавтра с демаршем. Как докладывал агент из его окружения, экспансивный издатель газет «Россия» и «Киевлянин» страстно желал снять с себя грех февраля 1917 года, который никак не могли простить ему истинные монархисты. Один из делегатов, принявших отречение Николая Второго на станции Дно, он собирался предложить участникам Всероссийского политического совещания проголосовать за специальную резолюцию.

– Примерное содержание резолюции таково: от имени всего совещания рекомендовать будущим членам Учредительного собрания утвердить монархическую форму правления – как единственную, вполне соответствующую тысячелетним традициям, – сказал генерал Бабушкин, поглядывая в свои записи.

Верховный правитель принял начальника Особого отдела госохраны поздно, в десять вечера. Наверное, аудиенцию можно было перенести на пятницу, но завтра у адмирала хватало других дел. К тому же, он сам приказал безотлагательно сообщать ему обо всех изменениях обстановки.

– Много желающих поддержать Шульгина?

– Василий Витальевич весьма активен. Ищет сторонников среди прибывших участников – особенно из юго-западных и южных губерний, а также с территории казачьих войск. К нему подключились ближайшие сподвижники. Полагаю, как минимум треть совещания может проголосовать «за», – осторожно высказался Бабушкин.

– Треть? Ну, пускай. Чего нам опасаться? – задал вопрос Колчак.

– Как минимум треть, ваше высокопревосходительство, и при условии, что не случится ничего чрезвычайного, – уточнил Бабушкин.

– Что вы имеете в виду под чрезвычайным событием?

– К примеру, покушение на вас или премьер-министра.

– Вы же принимаете меры для того, чтобы этого не произошло?

Адмирал, как с капитанского мостика, пристально смотрел на Бабушкина, одной рукой крепко сжав спинку кресла. «Сказать об эсерах? О намечавшемся взрыве в Большом? Василий Александрович, быть может, сами расскажете?»

Генерал-майор опять заглянул в записную книжку.

– Готов подробно доложить вам об организации охраны Всероссийского совещания, ваше высокопревосходительство.

– Давайте перенесем это на завтра. Вы свободны, Василий Александрович, – медленно проговорил адмирал.

Бабушкин был уже у двери в приемную, когда Колчак сказал ему вслед:

– Правые, левые – все теперь мечтают избавиться от меня. Все полагают, что на этот раз точно справятся с Россией. Кого Шульгин хочет в цари?

– Среди активных монархистов серьезно обсуждается всего одна кандидатура: великого князя Николая Николаевича, – ответил генерал.

– Я читал его интервью французской газете «Тан». Великий князь уверял, что не жаждет власти и не хочет вмешиваться в политическую борьбу, происходящую в России. Однако если народ позовет или патриарх всея Руси молвит слово, он может вернуться из своего убежища в Генуе, – Верховный правитель усмехнулся краем рта. – Вы-то как считаете, народ – это депутаты Учредительного собрания или за него сойдет и наше Всероссийское совещание?

Настало время для Бабушкина выжидающе поглядеть на Колчака.

– До завтра, Василий Александрович, – добавил тот и этим ограничился.

В приемной своей очереди ждали военный министр Дитерихс и шеф его контрразведки Зыков. Им адмирал тоже велел держать его в курсе предпринимаемых действий. Вечер явно не спешил заканчиваться.


Утро пятницы началось для Ольги Вяземцевой с мыслей, похожих на те, которые лезли в голову штабс-капитану Ушакову. Решительный офицер произвел на нее впечатление сразу, во время инцидента около подъезда партийной штаб-квартиры. На полях и дорогах гражданской войны ей, вообще, встречалось немало решительных мужчин, но этот редким образом сочетал в себе силу, образованность и чувство такта. Умел он и пошутить, и вовремя помолчать. Ольга также с удовольствием узнала, что Сергей – выпускник Московского университета, доучиться в котором ей, к сожалению, не удалось.

В 1914 году, когда Ушаков получал диплом, она сдавала вступительные экзамены. Он воевал, она сидела на лекциях, потом ходила на собрания и митинги. Февральская революция ее окрылила, как и большинство студентов. Ольга вступила в партию эсеров. Большевистский переворот восприняла как узурпацию власти кучкой радикалов – но эта кучка оказалось на удивление цепкой и готовой на всё ради своей утопии. Эсеровская партия раскололась: часть пошла за Лениным и Троцким, часть поднялась на борьбу с ними. Ольга помогала прятать и переправлять на Дон юнкеров, а потом ее приняли в подпольный «Союз защиты Родины и Свободы», созданный Савинковым. Социалисты-революционеры утратили героический ореол в ее глазах, когда начали искать пути к примирению с большевиками, продолжая рассуждать о защите демократии.

Она научилась правилам конспирации, освоила разные виды оружия – от револьвера системы «Наган» до пулеметов Максима и Льюиса. Могла менять внешность и скакать на коне. Служба в ОСВАГе способствовала раскрытию в ней и других неожиданных способностей. Понятно, что личная жизнь в таких условиях имела характер почти символический. Ей вполне серьезно представлялось, что после всего пережитого и увиденного вряд ли кто-то сможет завладеть ее сердцем. Зарево родного города, гибнущего под динамитными авиабомбами и снарядами, то и дело стояло у нее перед глазами. Есть ли на Земле что-то настоящее и светлое, выше и сильнее того зла, которое погубило прежнюю жизнь? Вопрос всех вопросов оставался для нее открытым…

Как и в предыдущие дни, Борис Викторович приехал в дом на углу Камергерского переулка и Большой Дмитровки рано, в начале девятого. На ходу поздоровался с помощниками и секретарями (лишних эмоций он не любил), скрылся в отдельном кабинете. Попросил подать чай с лимоном. Далее к нему ненадолго зашла Любовь Ефимовна Дикгоф25. Потом объявили, что в девять с четвертью состоится собрание с участием сотрудников редакции. Номер газеты «За свободу!», посвященный Всероссийскому совещанию, уже разлетелся по Москве и другим городам. Предстояло обсудить дальнейшие планы.

На часах было девять, когда на лестнице, ведущей из вестибюля, показалось несколько офицеров в армейской форме. Их сопровождали четверо или пятеро людей в штатском. Двое охранников из числа ветеранов «Союза» были оттеснены и обезоружены. Одновременно с этим дом окружили солдаты, которые высыпали из подкативших фургонов.

– Военная контрразведка! Всем стоять! – крикнул один из вошедших.

Через полминуты офицеры уже заходили в приемную председателя исполкома. Впереди шагал, как на параде, бравый полковник в расстегнутой шинели, с седеющей бородкой и усами на волевом лице. За ним не без труда поспевал человек в пальто и шляпе-котелке, державший в руке клеенчатый портфель.

Для того чтобы разобраться в происходящем, Ольге хватило гораздо меньше тридцати секунд. Но поверить в реальность стремительно развернувшихся событий всё равно было тяжело. Ей, личному секретарю и двум помощницам Савинкова неизбежно отводилась роль статистов.

Агент, забежавший вперед процессии, без спроса распахнул дверь кабинета. О том, что далее происходило внутри, можно было лишь догадываться.

– Здравствуйте, Борис Викторович, – сказал полковник повелительным тоном.

Савинков стоял перед окном и смотрел на солдат, окруживших дом.

– С кем имею честь? – спросил он.

В голосе несостоявшегося министра не было ни тени робости.

– Полковник Зыков, начальник контрразведывательного отдела Военного министерства.

– Шпионов ловите, полковник? А местом не ошиблись?

Зыков превосходно знал биографию главного террориста первой русской революции и всё-таки невольно восхитился его выдержке.

– У нас есть ордер на ваш арест, выданный прокурором Москвы. Со мной следователь прокуратуры Андрианов. Прошу подчиниться и следовать за нами.

– Что за чушь? В чем меня обвиняют?

Следователь в котелке полез в портфель.

– В государственной измене, – не дожидаясь его, ответил шеф контрразведки.

Стоявшие полукругом агенты и офицеры чуть подались к окну.

– Стрелять не стану, не волнуйтесь, – Савинков был сама уверенность. – Подайте сюда ордер.

Мощный лоб, давящий взгляд, властные манеры. Не зря еще в семнадцатом году пресса величала его кандидатом в Бонапарты. Бегло осмотрев официальную бумагу, Савинков пожал плечами.

– Что ж, позвольте хотя бы одеться.

Контрразведчики сделали полшага назад.

– Разумеется, – не стал возражать Зыков.

– То, что вы творите, однозначно провокация. Без адвоката я не буду давать показания, – беря пальто с вешалки, добавил лидер «Союза защиты Родины и Свободы».

– Имеете право, – согласился полковник.

– Верховный правитель не мог одобрить такой произвол, – повысил голос Савинков, уже выходя в приемную в сопровождении агентов. – Я сумею оправдаться перед ним!

Следователь прокуратуры, не сказавший за всё время ни слова, семенил позади.

В кабинете остались другие сотрудники для проведения обыска. Ольга в платье, даже не надев шапку, выскочила за процессией на улицу, на мороз. Возле оцепления, рядом с фургоном для перевозки арестованных, в серой английской шинели с погонами штабс-капитана пехоты, перетянутой ремнями, с кобурой на боку, стоял Сергей Ушаков.


Контрразведывательный отдел праздновал победу. Нет, конечно, в служебное время не могло быть и речи о распитии чего-либо спиртного. Празднование заключалось во всеобщем подъеме духа, радостных репликах и шутках-прибаутках. Время от времени в юмористическом ключе упоминались конкуренты из Особого отдела, прозевавшие эсеровский заговор прямо под собственным носом.

Арестованные боевики пока отрицали приготовления к теракту в Большом театре. По словам тех из них, кого удалось разговорить следствию, Всероссийское совещание считалось слишком сложной мишенью, к которой не было доступа. Добыть взрывчатку с завода якобы хотели впрок, для будущих нападений на командующего Московским округом Май-Маевского и других «палачей революции», имена которых назовет Внутреннее бюро ЦК.

– Виляют, – пришел к выводу Николаев. – Только ради чего?

Лукашевич, выданный сообщниками, признаваться в чем-либо отказывался. Обещание помилования не тронуло его. «Фанатик, вроде Дзержинского», – так оценил его персону Зыков после безуспешной беседы с глазу на глаз.

«Мясника с Лубянки» он тоже с наслаждением допросил бы, однако судьба решила по-другому. Бронированный поезд, в котором спасались из Москвы Ленин и Дзержинский, был перехвачен за Сергиевским Посадом казаками из корпуса Мамонтова. Донцы взорвали перед ним рельсы. Бой получился яростным: охрана поезда, одетая в кожаные куртки, сражалась до последнего патрона и полегла полностью. Казаки, которые понесли чувствительные потери, дорвавшись до вагонов, не щадили никого. «Всех этих Бонч-Бруевичей покрошили в капусту», – сказал потом корреспонденту ОСВАГа урядник Елисеев. При публикации формулировку чуть смягчили…

А Ушаков не чувствовал особой радости. Там, у подъезда на повороте в Камергерский, Ольга так посмотрела на него, что он готов был провалиться сквозь землю. Право же, лучше бы она произнесла что-нибудь, обругала его последними словами.

– О чем задумались, капитан?

Незаметно подошедший Николаев тоже был весел.

– Завтра совещание в Большом, господин подполковник. Не рано радуемся?

– Хорошо, что помните. Но в театре не мы главные, за безопасность в здании и вокруг него отвечают люди Бабушкина. Они же – в конвое Верховного правителя.

– Опять поедете в Сенат? – спросил Ушаков лишь бы что-то спросить.

– Опять, но ближе к вечеру. Вам не обязательно.

От мрачных мыслей штабс-капитана отвлек звонок с проходной министерства.

– Вам письмо. Лично в руки, – сообщил унтер-офицер с поста.

Письмо оказалось коротенькой запиской, сложенной вчетверо. Она гласила:


«Жду вас на Неглинной, у «Эрмитажа», в 13.00.

О.»


Лицо обдало жаром. Ушакову даже показалось, что он покраснел до самой шеи под воротником.

– Кто принес? – поинтересовался он.

– Мальчишка какой-то, посыльный, – равнодушно ответил часовой.

На просьбу штабс-капитана отлучиться Николаев отреагировал без возражений.

– За безупречную службу, – пошутил подполковник, подмигнув ему.


Перед парадным подъездом ресторана «Эрмитаж» было многолюдно. Экипажи один за другим подкатывали и выгружали желающих отобедать, и в военной форме, и в штатском. Делегаты Всероссийского политического совещания заметно добавили клиентов легендарному заведению.

Ушаков осмотрелся по сторонам. Среди тех, кто спешил навстречу трапезе, Ольги не было. Он уже хотел обратиться к швейцару с вопросом, не видел ли тот девушку, когда рядом с ним остановился извозчик.

– Господин офицер, барышня прислали за вами, – прозвучал голос, который показался штабс-капитану знакомым.

Ушаков потянул на себя дверцу и в полутьме увидел приветливое лицо вице-директора Департамента полиции генерал-майора Бабушкина.

– Садитесь быстрее, я всё объясню, – сказал шеф Особого отдела.

Должно быть, скрыть свои ощущения штабс-капитан не смог, потому что на губах у генерала промелькнула улыбка.

– Простите за маленький спектакль, – продолжил он. – Хотел побеседовать лично с вами, но подходящего случая пришлось бы ждать долго.

– Ваше пре… господин генерал, я не понимаю, – начал было Ушаков.

– Начну с начала, если позволите. Ваш перевод в Москву заинтересовал нас, – Бабушкин словно рассказывал внуку святочную сказку. – Не скрою, мы немного понаблюдали за вами от самого вокзала.

– Извозчик в богатырке!

Контрразведчик понял, почему голос нынешнего возницы показался ему знакомым.

– Да-да, – покивал генерал. – Прошлый ваш визит в «Эрмитаж» тоже не ускользнул от меня. Бесспорно, вы сделали неординарный выбор. Ольга Дмитриевна рассказала вам о себе?

– Господин генерал, мне кажется, это дело сугубо личное, – вежливо, но твердо сказал Ушаков.

– Вне всякого сомнения. Только позволю себе кое-что добавить. Например, вы в курсе, кем трудится госпожа Вяземцева у господина Савинкова?

– Она секретарь редакции, – не совсем уверенно ответил офицер.

– Официально да. Фактически же, она – важное звено его тайной сети.

– Что-что?

Бабушкин тихонько засмеялся.

– Вот видите. А Николай Петрович полагает, что его отдел знает всё. Ваша Ольга далеко не простая штучка, господин штабс-капитан. Мало того, что она в 1918-м сражалась в рядах боевой организации «Союза защиты Родины и Свободы» и на ее счету не один большевик. В ОСВАГе она имела отношение к секретным операциям.

– К секретным операциям? – довольно тупо повторил Ушаков.

– Занималась контрпропагандой в тылу врага. Может быть, слышали о той листовке, в которой красные обещали казачеству поголовное уничтожение от мала до велика и отдачу всей их земли иногородним? От имени Реввоенсовета «Эр-Эс-Эф-Эс-Эр»26?

– Кое-что слышал…

– Она вызвала потрясающий эффект. Наши авиаторы разбрасывали ее с аэропланов, и в результате целые казачьи станицы клялись умереть, но не сдаться. И не сдавались.

Ушаков ослабил шарф. Ему вдруг стало душно.

– То была идея госпожи Вяземцевой, текст тоже ее, – сообщил генерал.

– Вы только это хотели сказать мне? Кстати, куда мы едем? – спросил штабс-капитан после паузы.

– Конечно, не только это. Варламов, чуть помедленнее! – крикнул Бабушкин извозчику.

– Так что же тогда?

– Хочу обсудить с вами некоторые подробности работы вашего отдела.

– Прошу извинить, господин генерал, но информировать вас ни о чем не стану, – тут же парировал Ушаков.

Бабушкин сделал мягкий жест рукой, как на несмышленого ребенка: полноте, мол.

– Сергей Иванович, – обратился он к Ушакову совсем по-свойски, – скажу вам честно: информировать и без вас есть кому. Я просто хочу, чтобы вы задали себе несколько вопросов.

– По-прежнему не понимаю вас.

– Сначала послушайте. Вас еще не удивило настойчивое желание полковника Зыкова сосредоточиться исключительно на ликвидации эсеровского подполья?

– Оно считается главной угрозой сегодня, – возразил сотрудник контрразведки.

– Считается где, кем?

– Наверху, как я понял. Такого мнения придерживается адмирал.

– Адмирал сам вам об этом заявил? Или вы знаете об этом только со слов своего шефа?

Крыть контрразведчику было нечем.

– А вы знаете, что в Москве в последние две недели резко активизировались красные? Да или нет?

– Не имею сведений, – сознался Ушаков.

– Верно, не имеете, и отдел ваш не имеет. Держу пари, что не видели упоминания ни в одной сводке.

Молчание офицера явилось лучшим ответом.

– А по сведениям Особого отдела, в столицу пожаловал один из опытнейших боевиков, которыми когда-либо располагали большевики. Прибыл не один, с группой товарищей.

– Кто он?

Генерал-майор полез во внутренний карман шинели, выудил крохотную фотокарточку. Из своих рук показал ее Ушакову.

– Лучшего фото, к сожалению, не сохранилось. Это из материалов следственного дела. Смотрите внимательно, вдруг пригодится.

На Ушакова с маленького квадратика желтоватой фотобумаги глядел жгучий брюнет кавказской внешности. Модные, слегка подкрученные вверх усы, округлая бородка, густой чуб с пробором на левую сторону. Боевик явно ухаживал за собой. Но не это привлекло повышенное внимание контрразведчика. Самой важной деталью фотографии были глаза. Большие, темные, очень внимательные, они были наполнены какой-то глубокой печалью. Если бы Ушаков не знал, чей это портрет, он мог бы решить, что перед ним лицо духовного звания.

– Симон Аршакович Тер-Петросян, он же Камо, – прокомментировал Бабушкин. – Более отчаянного террориста мы в корпусе жандармов, пожалуй, и не знали. Главный специалист по «эксам» – вооруженным налетам на инкассаторов и банки. Четыре смертных приговора, из них последний был заменен двадцатью годами каторги по случаю юбилея династии Романовых. В Берлине, попавшись в руки местной полиции, симулировал сумасшествие, да так ловко, что одурачил ученых психиатров. В конце концов, сбежал из клиники.

Ушаков только головой покрутил.

– Ни с какой опасностью Камо не считается. Дерзок невероятно, в то же время хитер и осторожен. Огнестрельным и холодным оружием владеет виртуозно. Эта птица – высокого полета, на мелочи не разменивается, – завершил краткий рассказ генерал-майор.

– А чем занимался при Совдепии?

– Работал в ЧК. По неподтвержденным данным, бывал у нас в тылу. Сейчас подчиняется непосредственно Петерсу, заместителю покойного Дзержинского.

– Не тому ли Петерсу, который свирепствовал в Петрограде и Киеве?

– Ему. Если Дзержинский был мозгом террора, то Петерс – его топор. Поймать Якова Христофоровича это значит парализовать всё их подполье. Он – их настоящий горком.

Переварив услышанное, штабс-капитан спросил еще:

– Откуда вы знаете про Камо и остальное?

– У нас ведь тоже есть своя агентура, – лаконично ответил Бабушкин.

Тем временем снег поскрипывал под полозьями, крытый экипаж катил и катил куда-то по московским улицам.

– Господин генерал, благодарю вас, но мне пора обратно в министерство, – спохватился Ушаков.

– Принять участие в нашей операции не желаете? – прищурился генерал.

– В какой операции?

– В операции Особого отдела. Будем брать Камо и его группу.

Глава восьмая Двое с чердака

На штурм особняка в Староконюшенном переулке генерал-майор Бабушкин не пошел и штабс-капитана Ушакова не пустил.

– Справятся без меня, и вы себя поберегите, – оставшись в экипаже в паре кварталов от дома, сказал он.

Оба напряженно ждали выстрелов и, возможно, взрывов. Время тянулось, как резина, никакие посторонние звуки не нарушали покой Пречистенки. Наконец, пронзительный свист разнесся в морозном воздухе. Агент Варламов, талантливо игравший извозчика, без подсказки рванул на себя вожжи.

Они подлетели к особняку во весь опор. Там уже стояли, загородив проезжую часть, еще пять полицейских экипажей. Чуть поодаль остановился большой крытый фургон, готовый принять арестованных боевиков.

Сигнал подал, судя по всему, старший агент Епифанов, знакомый Ушакову. Свисток на цепочке болтался у него на шее, поверх полушубка.

– Ваше превосходительство, ушли, – безрадостно доложил он.

– Как ушли? Всё было окружено.

Ушаков впервые увидел, что Бабушкин слегка растерян. Впрочем, шеф Особого отдела тут же взял себя в руки.

– Под землей пролезли, – на багровом лице Епифанова было выражение охотника, от которого только что скрылся зверь.

– Показывай.

В подвале особняка, который уже вовсю обыскивали сыщики, в старинной кирпичной кладке дальней боковой стены имелась дощатая, обитая кованым железом дверца, высотой метра в полтора или чуть больше. Она была настежь распахнута.

Епифанов скрутил в жгут какую-то бумажку, зажег ее, посветил внутрь. На земляном полу, поверх толстого слоя пыли, ясно отпечатались чьи-то следы.

– На плане дома подземного хода нет, – виновато проговорил старший агент.

– Куда ведет? – спросил Бабушкин.

– Наши зашли, ждем.

Посланные в лаз агенты вернулись минут через пятнадцать по верху. Подземный ход из особняка в Староконюшенном вывел их в соседний Хрущевский переулок, в подвал дома на углу Пречистенки. Дверь, ведущая из подвала, была выбита изнутри и висела на одной петле. Искать следы человеческих ног на утоптанном дворе оказалось бесполезно.

– Утром свет горел, – сообщил Епифанов.

– Скрылись часа три назад. Может, даже два, – уточнил один из сыщиков, успевший обследовать кухню. – С утра ели и печь топили.

– Я в своих людях уверен, – ответил на невысказанный вопрос Ушакова генерал-майор. – Время начала операции кроме меня знал только Ивлев. Он человек много раз проверенный. За домом наблюдали мои самые незаметные филеры – беспризорные.

– Говорите, осторожный этот дьявол? – задумчиво произнес Ушаков, имея в виду Камо.

В этот момент во дворе особняка произошла какая-то глухая возня. Затем в переднюю, где они вели разговор, ввалился еще один сотрудник Особого отдела.

– Господин генерал, – обратился офицер к Бабушкину, – задержали подозрительных.

– Кто такие?

Генерал толкнул от себя входную дверь. На коленях, прямо на снегу, стояли двое без шапок, в наручниках. Обоим лет по двадцать пять или тридцать, один худой и невысокий ростом, второй на полголовы выше и в теле. Одеты тепло, в не стесняющие движения меховые куртки и плотные шаровары, оба в валенках.

– Ребята засекли их наблюдательный пост в угловом доме, на чердаке. Стекло блеснуло, – пояснил сыщик, показывая отобранный бинокль.

– Ого, на славу подготовились! Оружие?

– У каждого по самозарядному «Кольту».

Бабушкин в своем генеральском облачении приблизился к задержанным.

– Вы кто, молодые люди?

– Военная контрразведка, ваше превосходительство, – шумно дыша, признался тот, что был выше ростом.

– Полковника Зыкова служба?

– Так точно.

Немой сцены, которая за этим последовала, не устыдился бы сам Николай Васильевич Гоголь.


В министерство Ушаков вернулся через три часа после своего выезда на Неглинную. Он закономерно ждал вопросов, но их не последовало. Десятью минутами ранее Зыков и Николаев отбыли на совещание в Кремль. По пути штабс-капитан купил экстренные выпуски нескольких газет. Там бушевала буря.


«Борис Савинков обвинен в измене! Связано ли это с его политической активностью?»

«Прокуратура дает понять: Савинков опять взялся за старое!»

«Конец карьеры террориста и авантюриста!»


«Россия» Шульгина поливала арестованного политика пуще всех. Именно с ее полос Савинкова заклеймили как авантюриста, напомнив о его усилиях по расшатыванию страны еще при царе. Автор передовой статьи, кажется, был неплохо осведомлен о ходе следствия, так как открытым текстом («из надежного источника») сообщал о сношениях Бориса Викторовича с эсерами.

Кадетская «Речь» высказывалась осторожнее. Напоминая о том, что виновность может установить только суд, она выражала надежду на беспристрастность отечественной Фемиды. Публицист «М.Ф.» перечислил и бесспорные заслуги Савинкова в борьбе с большевизмом, на которые нельзя закрывать глаза.

«Московские ведомости» заняли позицию где-то между «Речью» и «Россией». С одной стороны, по их мнению, нельзя терпеть заигрывания с теми, кто совсем недавно прислуживал комиссарам. С другой стороны, как подчеркивало издание, факт сотрудничества Савинкова с эсеровским ЦК еще следовало доказать.

Ушаков опять вспомнил глаза Ольги, устремленные на него у арестантского фургона, и едва не заскрипел зубами. Рассказ генерала Бабушкина ничуть не изменил его отношение к девушке. Теперь он еще лучше понимал ее воспоминания о трагедии Ярославля и, откровенно говоря, восхищался целеустремленностью и внутренней силой своей новой знакомой. Только захочет ли она общаться с ним дальше?..

– До открытия Всероссийского совещания меньше суток. Думайте, анализируйте, – на прощание сказал ему Бабушкин.

– Это всё, чего вы хотите? Только потому следили за мной? – не поверил Ушаков.

– Вас вызвал сюда Николаев, а он – правая рука Зыкова. Было интересно, какая роль вам отводится в грядущем представлении, – несколько туманно выразился шеф Особого отдела.

– Вы подозреваете…

– Давайте сейчас не будем о подозрениях. Бросаться ими – дело слишком серьезное, – Василий Александрович отказался развивать щекотливую тему.

– Можно узнать, что будет с этой парочкой с чердака?

Генерал мягко улыбнулся.

– А что с ними может быть? Вернем в строй.

– Но как же секретность вашей сегодняшней операции?

– Я с ними предварительно пообщаюсь, – заверил Бабушкин.

– Можно еще вопрос?

– Только один. Спешу!

– Камо со своими головорезами гуляет где-то по Москве. Как быть, если не поймаем их до завтра?

На этот вопрос Ушакова ветеран Отдельного корпуса жандармов только вздохнул.

– Будем делать всё возможное, – сказал он не очень твердо.


– Как прошла ваша встреча в Сенате? – спросил Ушаков подполковника Николаева по возвращении.

– Рутинно, я бы сказал, – Николаев рассеянно бросил взгляд на часы.

Комнатные ходики показывали без пяти шесть.

– Ничего примечательного?

– Обсудили с коллегами завтрашний день – впрочем, уже повторно. Кто где будет, кто за что отвечает.

– А как вам меры безопасности?

– По-моему, вполне основательные. По всему пути следования автомобиля с Верховным правителем и премьер-министром, от Боровицких ворот до ступеней театра, будут выставлены солдаты Марковской и Алексеевской дивизий – естественно, по обе стороны дороги, через каждые десять шагов. На улицы выйдут вооруженные сотрудники полиции в штатском. Само авто охраняет конвой из уральских казаков. Эти костьми лягут, что бы ни произошло.

Уральское казачество в массе своей крепко держалось старой веры, и воцарение Совета народных комиссаров расценило как пришествие Антихриста. В боях против большевиков оно проявило невероятное упорство, отметая любые попытки братания и примирения.

Ушаков одобрительно кивнул.

– Ну, а мы будем в театре?

– Вместе с агентами Бабушкина. Те берут на себя правительственную ложу и зал, мы – фойе и служебные помещения. Здание по периметру охраняет батальон корниловцев. Пропуска будут проверять на входе и выходе. Мышь не проскочит! – сказал Николаев.

– Во сколько выдвигаемся?

На этот вопрос подполковнику не дали ответить. В кабинет заглянул адъютант Зыкова.

– Ушаков, вас к господину полковнику. Срочно!

«Что это может быть? – размышлял Ушаков, идя по коридору вслед за адъютантом. – Неужели стали известны мои дневные приключения? Но те двое, с чердака, не знают меня, и я их видел впервые… Тогда что же? Ольга?»

– Проследите, чтобы нас никто не беспокоил, – скомандовал шеф отдела контрразведки, давая своему порученцу знак удалиться.

Перед столом полковника Ушаков машинально вытянулся. Зыков молчал, почему-то не начиная беседу, и в упор смотрел на него чрезвычайно внимательным взором. Штабс-капитан, соблюдая субординацию, тоже хранил молчание. «Совесть моя в любом случае чиста», – успел подумать он.

– Господин капитан, – наконец, очень медленно проговорил Зыков, – мне только что принесли шифровку, полученную из нашего Самарского отделения.

Ушакову почудилось, будто в его голове раздается звон, как после близкого разрыва снаряда.

– Я знаю, что вы, будучи в штабе армии в Уфе, просили коллег из Самары дать знать, если им что-нибудь станет известно о судьбе ваших родных, – продолжал шеф. – Вы повторили свою просьбу при переводе в Москву. Вынужден сообщить вам следующее…

«Стой и слушай», – мысленно приказал себе офицер.

– Ваш брат, Ушаков Олег Иванович, 1901 года рождения, числится в списке заложников Самарской ГубЧК, взятых большевиками 8 октября 1918-го. Список обнаружен при разборе трофейных архивов, всего в нем двадцать три фамилии. Что случилось с этими людьми далее, пока не известно. Место нахождения ваших родителей также пока не удалось выяснить.

Теперь молчал Ушаков.

– Вы сами знаете, бывало всякое. Шанс есть, – уже менее официальным тоном произнес полковник.

– Так точно, – сказал штабс-капитан, выровняв дыхание.

– Я не стану вас утешать, Сергей Иванович, – впервые обратился к нему по имени Зыков. – Мы с вами люди военные, и лишь смерть может освободить нас от данной присяги. Держитесь! Будем дальше выполнять свой долг.


Вот уже добрых минут двадцать, а то и больше Ушаков стоял на Страстном бульваре и смотрел на окна дома №6. Фонари не горели: уличное освещение было восстановлено еще не везде в Москве. Света, падавшего из окон всех пяти этажей, хватало только на фасад и проем арки, которая вела во двор.

«Бывало всякое, бывало всякое», – про себя повторял контрразведчик. Да, иногда, если красные удирали очень внезапно и быстро, и паника охватывала их командиров сверху донизу, заложников не успевали казнить. Но в Самару в октябре восемнадцатого большевики явились надолго, и «чрезвычайка» оставила там поистине кровавый след. Так что в действительности шанса почти не было.

«Олег же хотел вступить в армию. Почему не вступил? Не взяли из-за возраста? Хотел помочь маме и папе?» Задавать себе вопросы можно было бесконечно, и так же бесконечно ждать ответы на них.

Ушаков оттолкнулся от фонарного столба, о который опирался плечом, и двинулся в сторону арки. Дорогу до квартиры Ольги он запомнил в прошлый раз без труда. На площадке точно так же слабовато горела лампочка, виднелись грязные отпечатки ботинок. Кнопка звонка была сломана, и штабс-капитан постучал.

– Кто там?

От голоса Ольги он невольно вздрогнул.

– Я.

Повисла тишина, и Ушаков ощутил страх от того, что это навсегда.

– Что вам еще нужно?

– Можно открыть дверь?

Его вопрос снова чуть не остался без ответа.

– Зачем? – отрывисто спросила Ольга.

– Я хочу всё объяснить.

– Вы уверены, что сможете?

– Да.

Лязгнул замок, дверь приоткрылась ровно на длину цепочки. Ольга молча смотрела на него через образовавшуюся щель.

– Объясняйте.

– Я не играл ни в какие игры и не следил за вами. Та встреча, когда вас хотел ударить этот сумасшедший, была чистой случайностью, – тихо, чтобы ничего не услышали любопытные соседи, заговорил он.

– А что вы делали сегодня утром возле редакции? Это тоже была случайность?

– Нет, моя обязанность. Я офицер контрразведывательного отдела.

– Служащий министерства, – задумчиво сказала она.

– Ольга, вы должны знать, я не имею права рассказывать о своей службе…

Ушаков запнулся.

– Первым встречным? Договаривайте уж.

– Вы сами всё понимаете, – завершил он свой спич.

На площадке и в квартире вновь установилась тишина.

– Неужели верите, что Савинков решил продаться Чернову с Керенским?

– Тут такая каша заварилась, что я уже никому не верю, – сознался контрразведчик.

– Так зачем вы здесь? – повторила Ольга свой первоначальный вопрос.

– Сегодня мне сообщили, что я вряд ли когда-нибудь увижу своего брата, – решившись, еще тише сказал Ушаков. – Я не хочу к тому же и вас потерять.

В квартире Ольги громко и требовательно зазвонил телефон.

– Простите, я сейчас, – она пропала из дверной щели.

Общаясь с невидимым собеседником, Ольга, видимо, прикрывала трубку ладонью, так что Ушаков не разобрал ни единого слова. Она вернулась минуты через две.

– Что вы мне скажете?

Ольга помолчала немного, потом тяжко вздохнула.

– Давайте продолжим позже.

– Когда?

– Не знаю. Точно не сегодня.

– Я позвоню вам завтра. Нет, послезавтра, – пообещал он.

В ее взгляде из-за дверной цепочки читались и усталость, и горечь, и всё-таки, как мог понять Ушаков, что-то большее, чем тягостные переживания этого затянувшегося дня. Или он всё нафантазировал?..

– Лучше послезавтра, – откликнулась она. – Теперь не стойте, идите.


Он остановился под тем же фонарем напротив дома. Спешить ему было некуда, разве что к поручику Муравьёву. Но тот также задерживался на службе допоздна, мечтая попасть в штат контрразведывательного отдела. «Славный малый, только эти усики его портят», – отчего-то подумалось Ушакову.

«А еще я не спросил Бабушкина про тайную монархическую организацию», – пришла к нему в голову запоздалая мысль. Наверное, генерал и здесь что-то знал. Газета «Речь» намекала на возможность некоего демарша завтра на Всероссийском совещании. Потребуют от Колчака определиться?..

Фигурку Ольги в освещенном проеме арки он узнал сразу. Ступив на тротуар, она на пару секунд остановилась, бегло осмотрелась и зашагала прямо через бульвар. Темнота под фонарями выручила штабс-капитана: девушка прошла метрах в семи-восьми от него.

«Вызвали на работу? В девятом часу? В таком случае повернула бы направо, к Большой Дмитровке. Или вообще выбралась бы через двор и Козицкий переулок», – профессионально соображал он. Между тем, Вяземцева, перейдя проезжую часть, взяла курс на Пушкинский сквер.

«Непростая штучка». Так говорил Бабушкин, этот заслуженный мастер сыска. Надо бы проверить. Контрразведчик начал осторожно продвигаться по своей стороне Страстного. Он почти достиг поворота к скверу, каждый раз прячась за фонарные столбы, когда Ольга, в свою очередь, сделала поворот вправо. Сквер остался по левую руку от нее.

Воспользовавшись этим обстоятельством, Ушаков быстро перебежал через дорогу. Его объект наблюдения удалялся по Малой Дмитровке. Сближаться было нельзя: редкие прохожие не могли послужить достаточным прикрытием. То и дело прижимаясь к стенам домов, офицер, тем не менее, продолжил преследование.

Но такой их совместный путь оказался недолгим. Мимо прогрохотал трамвай, Ушаков в очередной раз замер у какой-то подворотни, а когда сделал шаг вперед, увидел, что Ольга стоит рядом с оградой храма Рождества – и не одна. Там ее ожидал мужчина.

Служба в храме, пережившем атеистическую власть, уже окончилась. В здании было освещено всего два окошка, и к тому же мужчина нарочно расположился так, чтобы никто не разглядел его внешность со стороны улицы. Штабс-капитан сумел разве что прикинуть его рост – неизвестный был ему чуть выше плеча.

Оба наперебой говорили о чем-то. Однажды собеседник сделал жест обеими руками, возможно, для пущей убедительности. Ушаков, сдернув с головы папаху (в ней очень уж характерным получался силуэт), ровным шагом форсировал Малую Дмитровку и спрятался у намеченного им заранее крыльца. Кажется, на него не обратили внимания.

Разговор продлился двенадцать минут: штабс-капитан засек это по своим карманным часам. Ольга развернулась, изучила местность и лишь потом заспешила обратно тем же путем. Мужчина провожал ее взглядом до самого бульвара, а затем лег на противоположный курс. «Кто же вы, Ольга Дмитриевна?» – спросил себя Ушаков, решив докопаться до истины. Для этого он выбрал в качестве следующего объекта мужчину.

Тот, даже не оглядываясь на ходу, брел прямо и прямо. Контрразведчик, однако, был начеку и также сохранял приличную дистанцию. Это его подвело.

При пересечении Малой Дмитровки с Успенским переулком на противоположной от Ушакова правой стороне одиноко стоял извозчик. Проходя мимо, неизвестный вдруг покрыл расстояние до него одним прыжком и заскочил в экипаж. Возница явно ожидал этого и тотчас хлестнул лошадь по спине. Та заржала и взвилась, сани помчались к Садовому кольцу, как на крыльях.

Не имея в своем распоряжении ни транспорта, ни помощников, Ушаков только и смог в бессильной ярости пнуть фонарный столб.

Глава девятая Засадный полк

Суббота выдалась пасмурной. Мороз неожиданно спал, и серые снеговые облака низко нависли над Москвой. Почти весь личный состав отдела заранее отправился в Большой театр, чтобы занять позиции согласно боевому расписанию. Но штабс-капитана Ушакова это не никак не коснулось.

– Остаетесь в резерве, – объявил ему подполковник Николаев, едва он прибыл из дома в министерство.

На армейской службе Ушаков отвык задавать вопрос «Почему?» Однако что-то всё-таки отобразилось на его лице, поскольку помощник начальника отдела счел своим долгом дать пояснения.

– Николай Петрович приказал поберечь вас после вчерашнего известия. Только никому об этом, пожалуйста, не говорите. А, самое главное, меня шефу не выдайте.

– Господин полковник, извините меня, но я в контрразведку пришел с фронта, а не из института благородных девиц, – начал закипать штабс-капитан.

Николаев пресек это выступление на корню.

– Господин капитан, извольте слушать старших! Мы тут не в игрушки играем. Ваши посторонние мысли могут в самый ответственный момент помешать вам нажать на спуск или увидеть то, что имеет решающее значение. Раз полковник Зыков решил – быть по сему, и точка.

Заметив, что Ушаков искренне расстроен, он смягчил тон.

– Хватит на ваш век операций. Карьера в контрразведке для вас только начинается, уж поверьте матерому волку. Да и вряд ли сегодня последует чья-то вылазка. Эсерам мы такой урок преподали, от которого они нескоро опомнятся.

– А если это будут не эсеры?

– А кто? Заговорщики-монархисты?

Подполковник рассмеялся от души.

– Большевики, например, – серьезно сказал штабс-капитан.

– Они сейчас деморализованы. Наша агентура ничего ценного по их линии не сообщает, вы же сами в курсе, – ответил Николаев. – Ладно, некогда дискуссии вести. Не расслабляйтесь тут! Резерв – это как засадный полк.

Наверное, можно было ударить челом Зыкову, попросить его пересмотреть принятое решение, но шеф контрразведки уехал в театр в числе первых. По словам других сотрудников, он во всеуслышание заявил: «Номер, как со Столыпиным27, у них не пройдет!»

Примерно с половины десятого в отделе стало непривычно тихо. Из нависших туч на улице крупными хлопьями посыпался снег. Ушаков поднялся из-за стола и долго глядел в окно на то, как солдаты из роты охраны широкими деревянными лопатами сноровисто чистят двор. У стальной решетчатой ограды постепенно выросли целые рукотворные сугробы.

Чувство тревоги упорно не покидало штабс-капитана. «Возможно, стоило сообщить о вчерашней операции в Староконюшенном… Кому? Николаеву? Зыкову? А полагается ли мне знать об этом? Эти двое с биноклем – кто именно их послал?» Ушаков прекрасно понимал, что его доверительное общение с генерал-майором Бабушкиным будет плохо воспринято прямым начальством. Не доложил вовремя – значит, уже под подозрением.

Волей-неволей оставалось помалкивать. Время до начала Всероссийского совещания ползло, как черепаха.


– Не положено без пропуска, – повторил часовой у караульной будки.

Ольга стояла перед калиткой, которая вела во двор Военного министерства, безуспешно пытаясь войти.

– Срочное донесение. Дело государственной важности, – вынуждена была объявить она.

Часовой с недоверием оглядел ее с головы до ног, затем, не теряя посетительницу из вида, вынул свисток и с силой подул в него. От караульного помещения рысцой, держа одну руку на кобуре, подбежал младший унтер-офицер.

– Что у тебя, Ситников?

– В контрразведку. Говорят, срочное дело, – донес рядовой.

– Вы к кому, барышня? – унтер не спешил пускать.

– К штабс-капитану Ушакову, контрразведывательный отдел.

– Ваша фамилия?

– Вяземцева.

– Обождите минутку.

Унтер затрусил обратно в караулку. «Местность под усиленной охраной», – напомнила себе Ольга, чтобы не выразить вслух переполнявшие ее эмоции.

Прошла не одна минутка, а добрых три, когда распахнулась дверь главного подъезда, и навстречу ей через только что расчищенный двор бегом кинулся Ушаков без шинели и папахи.

– Ольга, вы? Что стряслось?

– Только не здесь. Пустите меня?

– Да, конечно. Со мной! – штабс-капитан показал караульным свое удостоверение.

– Если можно, без свидетелей, – попросила девушка, когда они отошли от поста.

Ушаков остановился и нахмурился.

– Говорите, только без загадок.

– Хорошо, – цвет глаз Ольги показался ему еще ярче, чем в прошлый раз. – Сегодня, по пути в Большой театр, на Верховного правителя будет совершено покушение.

Часы, которые мигом достал Ушаков, показывали без пяти двенадцать.

Совещание открывалось в тринадцать ноль-ноль.


Подаренный британским королем Георгом Пятым «Роллс-Ройс» был готов к выезду. Его тщательно вымыли, крылья отполировали до зеркального блеска, убрали малейшие следы пыли в салоне, даже заменили шторки на окнах на совершенно новые, не использованные ни разу. Капот автомобиля украшали трехцветные флажки. Ленточки тех же цветов развевались на пиках казаков, составлявших конвой адмирала.

Еще две машины той же марки, но не столь парадного вида, стояли чуть поодаль. Рядом с ними выстроились в шеренгу агенты Особого отдела государственной охраны.

– Ну что, Василий Александрович, обо всём позаботились?

Адмирал Колчак в черной флотской шинели и морской фуражке вышел на площадь перед Большим Кремлевским дворцом, вдохнул зимний воздух.

– Так точно, ваше высокопревосходительство.

Генерал-майор Бабушкин был, по своему обыкновению, одет по-походному. Мнимая сонливость пропала с его лица, оба глаза глядели живо и зорко.

– А денек неплохой, тучи сносит. Может, и солнце увидим, – заметил правитель.

«В море бы. Или на север, поближе к полюсу», – подумал он. Кажется, безумно давно всё это было: походы, экспедиции, избрание действительным членом Русского географического общества, Константиновская медаль28. Никакой политики, только любимое дело всей жизни…

– Александр Васильевич, тысяча извинений.

Председатель Совета министров России Пётр Васильевич Вологодский, уже немолодой мужчина с пышными кавалерийскими усами (в действительности присяжный поверенный и журналист со стажем) появился откуда-то сбоку.

– Отвлекли телефонным звонком, – объяснил премьер свое опоздание.

Отношения с ним у адмирала складывались отнюдь не просто. У Верховного правителя даже почти созрела мысль заменить бывшего эсера Вологодского министром внутренних дел Пепеляевым. От такого шага его удержали соображения целесообразности. Колчака не поняли бы многие сибиряки, интересы которых представлял глава правительства.

Адмирал и сам чуть не опоздал к выходу. До последней минуты он правил текст речи. Решение далось ему с трудом, но теперь все сомнения были отброшены. Через полтора часа будет поставлена точка в аграрном вопросе. Обратного передела земель, несмотря на протесты бывших собственников, государство не допустит. Учредительному собранию хватит других, не менее важных забот. Об этом Верховный правитель объявит на Всероссийском политическом совещании.

Он посмотрел на часы.

– Господа, нам пора.

Генерал Бабушкин мелко перекрестился.


– Вы не знаете, где это произойдет?

– В том-то и дело, что нет, – сказала Ольга.

Разговор с ней был кратким и по существу. Шеф Особого отдела не ошибся: тайная сеть Савинкова действовала и сейчас, после войны. Ее агенты, в том числе двойные, добывали для своего вождя самую разную информацию. К одному из них, в миру служащему Московского телеграфа, завербованному чекистами еще до их бегства из столицы, вчера на квартиру явились трое – кавказец и с ним двое русских. При упоминании о кавказце Ушаков тут же вспомнил Камо.

Неизвестные назвали пароль и сразу предупредили телеграфиста, что останутся у него до одиннадцати часов утра субботы. Хозяин конспиративной квартиры, входивший также в «Союз защиты Родины и Свободы», передал эту весть Ольге вчера поздно вечером. «Так вот кто ждал ее у церкви», – понял штабс-капитан.

– Почему вы не сказали нам? – вырвалось у него.

– Я была обязана получить санкцию Бориса Викторовича, – ответила она.

– Как же вы рассчитывали сделать это?

– Через адвоката. Сегодня в девять он должен был встретиться с шефом в Бутырке.

– Встретился?

– Нет. Его продержали в неведении до половины одиннадцатого и отказали, не назвав причину.

– И вы…

– И я взяла ответственность на себя, – заявила Ольга.

В другое время Ушаков оценил бы подобный шаг. Делая его, Вяземцева ставила под сомнение всё свое будущее в «Союзе», где могли бы счесть ее ход предательством. Савинков как легальный политик однозначно не желал раскрытия самого факта существования сети.

Но секунды летели и улетали безвозвратно. Штабс-капитан вбежал в кабинет, Ольга за ним.

– Большой театр, директора! – прокричал он в телефонную трубку, едва услыхав голос телефонистки на коммутаторе.

Он знал, что там, в кабинете, расположился временный штаб контрразведки.

– Слушаю вас, – раздалось в трубке.

– Штабс-капитан Ушаков из отдела. С кем имею честь?

– Капитан Звягин.

– Мне немедленно нужен полковник Зыков или подполковник Николаев, – потребовал Ушаков. – Важно и совершенно секретно.

– Боюсь, вам придется подождать, господин капитан. Их нет на месте, – сказал его незримый собеседник.

– Можете кого-то послать за ними?

– Я не могу оставить пост. Куда перезвонить?

Дав отбой, штабс-капитан снова связался с коммутатором и попросил соединить его с дежурным по Особому отделу государственной охраны Департамента полиции.

– Дежурный, подполковник Кузнецов, – послышалось еще через несколько секунд.

На настоятельную просьбу пригласить генерал-майора Бабушкина дежурный сообщил, что управляющий Особым отделом отсутствует.

– А полковник Рудов? – уже теряя надежду, попытал счастья Ушаков.

– Тоже отбыл.

Трубка с бессильным звоном упала на рычажок. Контрразведчик сжал кулаки.

– Адмирал вот-вот выедет или уже в пути. Похоже, мы опоздали, – констатировал он.

– Выхода нет? – спросила Ольга.

– Я прошу, вспомните во всех подробностях разговор с вашим агентом. Что и как он всё-таки узнал от террористов?

Ольга покачала головой.

– Они с ним не очень-то откровенничали. Пришли около полудня. Кавказец отлучился куда-то, эти двое сели обедать, с подачи хозяина выпили водки. За столом отчасти развязали языки. Хвастались, что Колчак, дескать, у них на мушке. Выразились примерно так: «До театра не доедет».

– Ничего больше?

– Я сама вытягивала из него малейшие детали. Бесполезно. Он опасался на них давить, а они, кажется, побаивались кавказца, – Вяземцева развела руками.

– Может, еще какая-то фраза или какое-то слово?

– Нет… хотя погодите-ка. Один из них, по словам нашего человека, сказал: «Будет им мученик». Да, именно так, – добавила Ольга.

Ушаков бросился к карте Москвы, которая висела на стене.

– Смотрите, от Боровицких ворот маршрут пролегает по Моховой…

«Почему вдруг от Боровицких? Проще было бы выехать через Троицкие и расстояние до театра сократить», – промелькнуло у него в голове.

Он повел пальцем вверх по бумаге, и – внезапная догадка поразила его, как молния.


– Домчим, ваше благородие. Теперь полный порядок с машиной!

Ефрейтор Кравченко выруливал на отремонтированном «Паккарде» к воротам, которые вели на Тверскую улицу.

– Техника хорошая, американская, – приговаривал он, крутя баранку.

– Как вы догадались? – успела спросить Ольга, добежавшая с Ушаковым до автомобиля.

– Очень надеюсь, что догадался, – выпалил он. – Церковь великомученицы Татианы знаете, конечно? Нашу, университетскую? Угол Моховой и Большой Никитской? Чем не место для засады?

– А если нет? – возразила она.

– Остановлю конвой, и дело с концом.

– Я с вами. Не спорьте! – Ольга схватилась за дверцу авто.

Ушаков взялся за ее руку.

– Там будет очень опасно. Не надо.

– Вы меня за кого принимаете?

Даже водитель обернулся на ее голос.

– Ладно, – вздохнул контрразведчик. – Садитесь справа.

Кравченко залихватски посигналил караульному в будке: отворяй, мол, скорее.

– Возьмите и положите в карман шинели, – Ольга достала из сумочки и протянула штабс-капитану автоматический пистолет. – Револьвер может застрять в кобуре.

– Ого! – в очередной раз удивился ей Ушаков. – Что это?

– «Беретта», итальянская модель. Берите, у меня еще есть.

Часовой распахнул створку ворот. Кравченко нажал на газ, и ровно в тот самый момент, когда автомобиль тронулся с места, штабс-капитан, перегнувшись вправо, одним движением распахнул дверцу, а другим вытолкнул девушку прямо в сугроб возле бокового столба.

– Жми давай!

Под этот возглас «Паккард» выскочил на Тверскую. Сжав зубы, офицер смотрел только вперед, и лишь краем уха уловил позади себя возмущенный крик Ольги.

В роли пассажиров в машине с откинутым верхом были только он и юный поручик Муравьёв. Дежурный по отделу майор Еловский отпустил их под личную ответственность, а поднять в ружье весь резерв категорически отказался ввиду отсутствия приказа.


Поручик Бояринцев третьей роты 1-го офицерского генерала Маркова полка во главе патруля из четырех человек был поставлен наблюдать за выездом с Большой Никитской улицы на Моховую. Движение транспорта и пешеходов по местам проезда адмирала и его конвоя не перекрывали, дабы не вызвать сумятицу. Поэтому задачей патрульных было глядеть в оба, а в случае необходимости открывать огонь на поражение и колоть штыком.

К придворно-охранным церемониям марковцы были не особо приучены. То ли дело бой в поле с настоящим противником! Но, как и ко всякой задаче, поставленной командованием, Бояринцев и к этому делу отнесся предельно серьезно. Только довести его до конца поручику не довелось.

В самом начале первого от Бульварного кольца подкатил черный легковой «Рено», и с ним крытый брезентом грузовик. Небрежно распахнув дверцу, из авто вылез подполковник со знаками отличия Корниловской дивизии. Подкрученные усики офицера были еще чернее, чем его средство передвижения. Голенища сапог сияли.

– Князь Гогричиани, – представился он, легким движением козыряя в ответ на уставное приветствие Бояринцева.

Оказывается, по тревоге были подняты дополнительные силы. Возможно покушение на Верховного правителя. Мобильной группе подполковника предписано блокировать выезд на Моховую улицу и не допускать на нее ни конные экипажи, ни автомобили. Исключение только для трамвая.

У князя имелось удостоверение, подписанное самим военным министром Дитерихсом, и подлинность документа сомнений не вызывала. Поэтому поручик подал команду патрулю переместиться на противоположную часть Моховой, ближе к Манежу. Так на правах старшего по званию распорядился Гогричиани.


Кравченко управлял своим «Паккардом» ничуть не хуже, чем лошадьми. Несколько раз Ушакову казалось, что они опрокинутся на поворотах, но нет – машина мчалась дальше, хотя порой угрожающе скрипела железными внутренностями.

– Что из оружия есть? – под свист ветра крикнул штабс-капитан.

– «Маузер», две гранаты, – отозвался запасливый ефрейтор.

Он подготовился, пожалуй, лучше всех.

– Будь готов бросать без команды!

У Романова переулка они чуть не сбили хорошо одетого мужчину в шляпе, который перебегал улицу. Впрочем, Ушакова это озаботило крайне мало. Впереди уже просматривался выезд на Моховую. Штабс-капитан мгновенно оценил обстановку.

Его особое внимание привлек крытый грузовик, повернутый кузовом к проезжей части. Поперек Большой Никитской цепочкой выстроились шестеро солдат с винтовками, тоже лицом к Моховой. Слева, под прямым углом к ним, припарковался черный легковой «Рено».

– Если что, бей по грузовику. Тормози!

«Чёрт, как много их. Если это они, конечно». Далее штабс-капитан уже не размышлял, а действовал.

Кравченко мягко сбавил ход и остановил машину метрах в девятнадцати-двадцати от оцепления, подав носом влево, прямо на трамвайные рельсы. Ушаков соскочил с подножки.


Всё шло гладко, как по маслу. Этот болван поручик из патруля ничего не заподозрил и без лишних слов уступил место «мобильной группе». Бумажка, заверенная самим министром, конечно, сыграла свою роль. Но, кроме того, и Камо был в этом свято уверен, им помогла его фирменная дерзость, испытанная далеко не однажды. Кроме того, он всегда полагался на чутье, ни разу не подводившее. Вчера в Староконюшенном переулке Камо нутром уловил опасность и дал команду уходить. Группа просочилась в прямом смысле под землей, а затем разделилась, чтобы опять собраться сегодня.

Дерзким и простым был и составленный им план: вклиниться в армейское оцепление и, когда адмиральский «Роллс-Ройс» поравняется с Большой Никитской, изрешетить его огнем из пулемета, установленного в кузове грузовика. Минимальное расстояние до цели гарантирует результат. Конвойных и машину с агентами охраны возьмут на себя другие стрелки, которые, как он убедился, владеют винтовками, что твои сибирские охотники. Помимо винтовок, у его боевиков имелись ручные гранаты.

Риск, естественно, был. Как без него? Могут подоспеть солдаты, завязать бой. Не все в такой ситуации уцелеют. В то же время каждый из тех, кто поступил в распоряжение Камо, был готов без колебаний идти на смерть. Иных сотрудников товарищ Петерс в особом отряде ВЧК не держал.

Что касается Симона Аршаковича, то он умирать не собирался. Делу революции такие кадры нужны живыми. Поэтому рядом с выездом на Тверской бульвар его (и тех, кто, может быть, уцелеет) ожидали два конных экипажа. Каждый из них был запряжен парой отменных коней, способных доставить пассажиров (или пассажира) в безопасное убежище.

Голова адмиральского конвоя уже показалась на Моховой, возле дальнего от них крыла Московского университета, когда немного выше места засады на Большой Никитской вдруг нарисовался быстро едущий автомобиль. «Князь Гогричиани», стоявший у дверцы «Рено», обернулся на звук его мотора и увидел в кузове «Паккарда», управляемого солдатом, двух офицеров. На группу захвата это вряд ли походило – скорее, на штабное авто.

Конвой следовало подпустить ближе, так как сейчас на линии огня были конные казаки. Выстрелы в неожиданных гостей вспугнут охрану Колчака и, возможно, заставят остановиться. Тогда план развалится. Занять этого штабс-капитана пустой болтовней всего на полминуты, а там шлепнуть вместе с поручиком, и солдата в придачу, решил Камо. В карманах его шинели были два заряженных пистолета, и стрелял он с обеих рук одинаково метко.

«Подполковник» шагнул навстречу штабс-капитану.


Дистанция между ними сократилась от силы метров на пять, когда Ушаков отчетливо рассмотрел большие темные глаза щеголеватого подполковника, прочтя в них не только тень грусти. «Один из опытнейших боевиков, которыми когда-либо располагали большевики», – словно услышал он голос генерала Бабушкина, показывающего ему маленькую фотокарточку из следственного дела.

Правая рука штабс-капитана сама нырнула в боковой карман шинели. В следующий миг по глазам Камо он понял, что тот тоже всё понял и пытается успеть первым.

«Беретта» от Ольги выплюнула свой заряд, когда террорист только поднимал руку с пистолетом. Пуля ударила его в левую сторону груди. Неудавшийся убийца Колчака упал на спину.

– Ложись! – нечеловеческим голосом заорал Кравченко, и Ушаков бросился на снег.

Пролетевшая над ним граната с грохотом взорвалась под колесами грузовика. Цепочка лже-корниловцев рассыпалась. Кто-то повалился, роняя винтовку, кто-то стал палить вдоль по Моховой. В кузове ожил пулемет, но успел дать лишь одну короткую очередь. Прикрывшись «Паккардом», Кравченко метнул вторую гранату, которая упала на брезентовый верх. Ее взрыв покончил с пулеметным расчетом.

Ушаков стремительно перекатился влево, привстал после взрыва и с колена всадил другую пулю в одного из боевиков, стрелявших в его сторону. Сзади что-то крикнул поручик Муравьёв, и тут штабс-капитан ощутил тупой удар в правое бедро.

Утратив подвижность, он понял, что следующая пуля будет смертельной для него. Ловя на мушку своего врага, Ушаков желал только одного – успеть еще раз. Но вместо него успел могучий уральский казак из конвоя. Вздыбив коня, как Георгий Победоносец, он всадил пику в переодетого чекиста.

Глава десятая Положительная эмоция

Трещина в штукатурке на потолке была похожа своими очертаниями на реку Нил из географического атласа. Ушаков смотрел на нее и лениво думал о том, что поехать в Африку было бы здорово. Морякам в этом смысле везло больше: они время от времени отправляются в дальние походы, а вот, служа в армии, едва ли увидишь экзотические страны. Имелась в виду, конечно, русская, а не британская или французская армия.

Зато ему повезло с отдельной палатой. Лежать в таких роскошных условиях офицеру довелось впервые. Вчера он потерял сознание не сразу и успел во всех подробностях увидеть конец террористов. Налетевшие казаки смели остатки боевой группы за считанные секунды. Агентам государственной охраны достались в основном трупы.

– Господа, скорее санитаров!

Это был голос поручика Муравьёва. Рукав его серой шинели потемнел явно не от талого снега, но он имел в виду не себя, а Ушакова.

Потом над ним наклонился Кравченко с индивидуальным пакетом. За ним – полковник Рудов из Особого отдела.

– Камо… Подполковник – Камо, – прошептал Ушаков немеющим языком.

Дальше он очнулся уже в госпитале. Врач, который навестил его сегодня, в воскресенье, после операции и долгого сна, сказал, что пулю из бедра извлекли. Было потеряно много крови, и теперь раненому необходим покой.

– Инвалидом не стану? – спросил штабс-капитан.

– Не станете, если будете выполнять мои предписания, – строго ответил врач. – Покой и еще раз покой, молодой человек. Хотя положительные эмоции не повредят.

На просьбу хотя бы послать за газетами он реагировал сердито.

– Прошу повременить день-другой. Лишних движений сейчас тоже не надо.

Поэтому Ушакову оставалось смотреть на воображаемый Нил, предаваясь мечтам…


Из дремоты, в которую он погрузился незаметно для себя, Ушакова вывел нарастающий шум в коридоре. Затем дверь отворилась, и в его небольшой палате сразу стало тесно от вошедших людей. Невысокого худощавого человека с короткой стрижкой, в белом больничном халате внакидку поверх мундира, он видел множество раз на фотографиях и несколько раз поблизости от себя в Омске.

– Не двигайтесь, лежите, – сказал Верховный правитель.

– Ваше высокопревосходительство, – охрипшим голосом начал Ушаков, сам не зная, чем закончить.

– Я хочу поблагодарить вас, – перебил его Колчак. – Горжусь тем, что в моей армии есть такие офицеры. Понимаю, это может прозвучать казенно, но… вы повели себя как истинный герой.

Он говорил еще что-то, но от неожиданности и волнения в голове у раненого загудело, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Видимо, почувствовав это его состояние, адмирал не стал затягивать свою речь. Он сделал шаг вперед и пожал Ушакову руку.

– Выздоравливайте скорее, капитан.

Ушаков открыл рот для ответной благодарности, и осекся.

– Как Верховный главнокомандующий я только что подписал приказ о повышении вас в чине, – объявил глава государства. – Служите Отечеству!

Когда, шелестя халатами, члены свиты покинули палату вслед за адмиралом, Ушаков прикрыл глаза. Посторонний звук заставил его открыть их снова.

– Я вас тоже поздравляю от себя лично, – произнес генерал-майор Бабушкин, севший на табуретку возле прикроватной тумбочки.

– Господин генерал…

– Сегодня можете называть меня Василием Александровичем, – у шефа Особого отдела было чудесное настроение.

Он погладил свою бороду, с довольным видом прикрыл глаза, и контрразведчику даже показалось, что Бабушкин сейчас замурлычет.

– Знаете, что у нас Камо заговорил?

– Как заговорил? – не поверил Ушаков.

– Под наркозом. Вы его сильно продырявили, но доктора этого субъекта спасли. Много интересного рассказал. Не поверите, но с его помощью мы вышли на самого Иосифа Джугашвили по прозвищу Сталин. Старинный его сообщник еще по кавказским делам. Обоих судить будем, – и генерал торжествующе потер руки.

– А что с Петерсом?

– Сидим у него на хвосте. Думаю, возьмем со дня на день, – сказал Бабушкин. – Помните ту парочку из Староконюшенного?

– Еще бы.

– Они сумели выследить связного, который был в особняке у Камо. Как раз незадолго до нашей операции. Мы аккуратно переняли у них эстафету и… в общем, подождите еще чуть-чуть.

– Вы их завербовали? – прямо спросил Ушаков.

– Да, – просто ответил генерал. – Видите ли, контрразведка обязана знать всё о делах военных, а наш отдел – всё обо всех, включая контрразведку.

Простреленное бедро заныло под повязкой, и раненый поморщился.

– Напрасно морщитесь, – миролюбиво заметил шеф государственной охраны. – Вы нашу прошлую беседу анализировали?

– Которую ее часть?

– Ту, которая касалась вашего начальника, полковника Зыкова.

– Пытался, – осторожно ответил бывший штабс-капитан.

– К какому выводу пришли?

– Мне трудно сделать законченный вывод, но ясно, что Николай Петрович вел какую-то свою, совершенно секретную операцию, не вводя в курс других офицеров отдела, – подбирая слова, сказал Ушаков. – Более того, мне до сих пор непонятна ее цель. Вскрыть связи Петерса и компании? Но зачем такая конспирация в нашем кругу? Предполагал, что у красных может быть своя агентура в контрразведке?

– Свой штат Зыков формирует очень тщательно. С его опытом и скрупулезностью он вряд ли пропустил бы человека от большевиков, – заметил Бабушкин.

– Тогда я пас.

– А вы посмотрите шире, – предложил генерал. – Представьте, например, что ваш шеф не спешил арестовывать всю эту братию по другой причине.

Ушаков почувствовал неприятный холодок вдоль позвоночника.

– Что за причина такая?

– Группе Камо давали возможность совершить покушение.

– Давали?

– Я не случайно использую множественное число. Вспомните-ка, с чего всё начиналось для вас, – Бабушкин в своей излюбленной манере сощурил один глаз. – Например, совместное совещание наше.

–Тайная монархическая организация? Она действительно существует?

– Допустите, что да, и в этой истории появится логика.

Рана под повязкой заныла сильнее.

– Заговорщики, если они есть, хотели чужими руками избавиться от адмирала?

– От премьера тоже, – напомнил генерал.

– Но кто планировался взамен правителя? Неужели великий князь? Или Врангель?

Бабушкин пожал плечами.

– Может быть, и Врангель, если Николай Николаевич, к примеру, отказался бы от такой чести. Или великому князю предложили бы регентство, а Петру Николаевичу – премьерство. Там же, на Всероссийском совещании, и вручили бы полномочия. До Учредительного собрания временно, а дальше видно было бы.

– Вы в это верите? Вернее, так: вы можете это доказать? – помолчав, спросил Ушаков.

– Пока не могу, но сегодня полковник Зыков временно отстранен от исполнения служебных обязанностей, – сообщил генерал. – До окончания расследования попытки теракта. У «товарища» Камо найдены документы на бланках Военного министерства, все как на подбор с настоящими печатями и подписью министра.

– Как, и генерал Дитерихс тоже…

– Сомневаюсь. Михаил Константинович, безусловно, верен присяге, – возразил Василий Александрович. – А вот Зыков имел доступ к таким бумагам.

– Боже мой, если вы правы, это дикая авантюра, совершенно в каком-то балканском или турецком стиле, – Ушаков тихо застонал.

– Болит? – Бабушкин показал рукой на ногу под одеялом.

– Подумать только, если бы мы опоздали хоть на минуту…

– Ничего особенного не случилось бы, – невозмутимо сказал генерал-майор.

– Что?! Я вас верно понял?

– Абсолютно. Адмирала и премьер-министра не было в автомобиле под охраной конвоя.

Должно быть, Ушаков так уставился на Бабушкина, что тот привстал с табуретки.

– Вам врача не вызвать?

– Василий Александрович… господин генерал, объясните мне, пожалуйста.

– Да тут особо нечего объяснять, – сел обратно глава Особого отдела. – В «Роллс-Ройсе» ехали мои агенты. Александра Васильевича я убедил проследовать в театр в простом авто, без сопровождения, через Спасские ворота.

– А длинный маршрут, через Боровицкие ворота, вы утвердили специально, чтобы у террористов было больше подходящих мест для атаки? – осенило Ушакова.

– Вы действительно способный офицер, – одобрительно отозвался Бабушкин.


Всероссийское совещание, по рассказу Бабушкина, прошло на «ура». Делегаты стоя устроили овацию Верховному правителю и премьеру, когда министр внутренних дел объявил о сорванной попытке покушения. Никаких демаршей не произошло. Пресса всех направлений очень живо комментирует последние события, в особенности – решение Колчака по аграрному вопросу. Но все так или иначе признают, что из рук эсеров и большевиков вырван важнейший козырь.

– А с формой правления с Божьей помощью разберемся, – подытожил генерал.

– Публичное продолжение истории с заговором последует? – спросил еще Ушаков.

– Тут решать тоже Александру Васильевичу, но я не уверен, что он захочет взрывать такую бомбу, – высказал свое мнение Бабушкин.

– Как мог Зыков на это пойти? Просто в голове не укладывается.

– Николая Петровича подвел избыточный монархизм. Мне жаль его, он профессионал, каких у нас мало. Я думаю, дело об эсеровской группе с последующим арестом Савинкова он специально приурочил к дате совещания, чтобы отвлечь внимание от красных.

– Всё равно не понимаю его, – Ушаков сделал попытку пожать плечами. – Обезглавить государство, правительство… сегодня, когда Россия только начала приходить в себя, и ради одной идеи. Страшно представить, что могло произойти, если бы покушение удалось!

Бабушкин пожевал губами, как бы мысленно проговаривая что-то.

– Могу только предположить, что побудило Николая Петровича примкнуть к заговору. Он, в самом деле, был очень предан покойному государю, и зверское убийство в Екатеринбурге потрясло его. Благодаря следствию мы давно знали ряд подробностей того, что творилось в доме Ипатьева. Но когда контрразведка задержала Юровского, который прятался тут, в Москве, первым его допрашивал именно Зыков. Я при их беседе не присутствовал, но мне передали, что слушать было ужасно. Мерзавец не раскаялся ни в чем. Более того, похвалялся содеянным и откровенно рассказывал такое, от чего волосы дыбом встают. Зыков тогда во всеуслышание заявил: «Это нелюди. Им нельзя отдавать власть, чего бы это ни стоило».

– Но при чем здесь Александр Васильевич?

– Контрразведка оценивает ситуацию перед выборами как сложную. Есть опасения, что Учредительное собрание может выйти с уклоном влево. Эсеры ловко использовали земельный вопрос, играли на настроениях крестьянства, недобитые большевики тоже. До вчерашнего дня, кстати, у них были неплохие шансы провести своих ставленников под видом беспартийных кандидатов. Но адмирал несмотря ни на что категорически убежден: собрание должно быть созвано. Он принял свои диктаторские полномочия только на время и ни о какой узурпации не помышляет.

– Зыков решил, что повторится февраль – отречение, анархия? Решил предотвратить?

– Не исключено. Поэтому счел, что никакая цена не будет чрезмерной. А может, не сам решил, но воспринял чьи-то доводы, которые легли на благодатную почву. Хотя повторюсь, это мое сугубо личное предположение из области психологии.

После этих слов генерал-майор вздохнул и поднялся.

– Лечитесь и ни за что не волнуйтесь. Еще наговоримся.

От такого обилия новостей Ушаков лишился последних сил и сам не заметил, как уснул. Сколько удалось проспать, он не понял, совершенно потеряв ощущение времени. Привиделись картины каких-то неведомых сражений, скачущая конница, а потом большая гавань, вся полная судов, и столбы дыма от них, поднимающиеся в сумрачное небо…

Пробудился он, как от толчка в плечо, хотя наяву никто к нему не прикасался. На табуретке, где раньше был Бабушкин, сидела Ольга. Настоящая, живая.

– Никогда не прощу вам, господин капитан, хамского толчка в сугроб, – заявила она.

Ее удивительные глаза искрились от радости.

– Мне какие-то кошмары приснились, – признался Ушаков. – Будто мы проиграли войну и уходим навсегда. Будто России больше нет.

– Такого не могло быть. Не должно, понимаешь! – с жаром возразила Ольга, и он про себя отметил, что она впервые обратилась к нему на «ты».

– Много чего не должно быть, но происходит.

– Что предписал доктор? – спросила она требовательно.

– Больше покоя, положительные эмоции тоже полезны, – сказал Ушаков.

Ольга притронулась своими тонкими пальцами к его лбу.

– Хочешь, я буду твоей положительной эмоцией?


КОНЕЦ

Примечания

1

Юровский Яков Михайлович (настоящие имя и отчество Янкель Хаимович, родился в 1878 г.) – чекист, комендант дома инженера Ипатьева в Екатеринбурге, руководил расстрелом Николая II, его семьи, врача и прислуги.

(обратно)

2

Макс Линдер (родился в 1883 г.) – популярный французский актер, режиссер и сценарист «немого» кино. В 1914 г. был признан негодным к службе по состоянию здоровья, однако пошел на войну c Германией добровольцем.

(обратно)

3

Колчак Александр Васильевич (родился в 1873 г.) – вице-адмирал, Верховный правитель России и Верховный главнокомандующий Русской армией после военного переворота 18 ноября 1918 г. в Омске и свержения эсеровской Директории.

(обратно)

4

Октябрьские бои в Москве 7-15 ноября 1917 г. (по новому стилю) привели к захвату власти большевиками. Кремль был подвергнут ими артиллерийскому обстрелу, в результате которого пострадали несколько соборов, колокольня Ивана Великого и Спасская башня с ее курантами.

(обратно)

5

Пепеляев Виктор Николаевич (родился в 1884 г.) – министр внутренних дел в правительстве России при адмирале Колчаке.

(обратно)

6

Керзон Джордж (родился в 1859 г.) – министр иностранных дел Великобритании. Так называемая «линия Керзона» была рекомендована Верховным советом Антанты как восточная граница Польши.

(обратно)

7

Мустафа Кемаль-паша (родился в 1881 г.) – дивизионный генерал, лидер революции в Османской империи после ее поражения в Первой мировой войне.

(обратно)

8

Кутепов Александр Павлович (родился в 1882 г.) – генерал-лейтенант, командир 1-го армейского корпуса в составе Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР), наносившего главный удар в Московском походе 1919 г.

(обратно)

9

Второй Кубанский поход Добровольческой армии в июне-ноябре 1918 г. завершился разгромом Северокавказской Красной армии и ликвидацией власти большевиков на Кубани, Ставрополье и в Черноморской губернии.

(обратно)

10

Каппель Владимир Оскарович (родился в 1883 г.) – генерал-лейтенант Генерального штаба, командир отдельного добровольческого отряда, затем 1-го Волжского корпуса Русской армии.

(обратно)

11

Боевые действия между большевиками и независимой Польшей начались в феврале 1919 г.

(обратно)

12

Пилсудский Юзеф (родился в 1867 г.) – первый глава возрожденной в ноябре 1918 г. Польши («Второй Речи Посполитой»), основатель польской армии.

(обратно)

13

«Цветные полки» – неофициальное название именных частей Добровольческой армии, входивших в состав Корниловской, Марковской, Алексеевской и Дроздовской дивизий.

(обратно)

14

Сазонов Сергей Дмитриевич (родился в 1860 г.) – дипломат, министр иностранных дел России при императоре Николае II (1910-1916 гг.), затем в правительстве Колчака.

(обратно)

15

РКП (б) – Российская коммунистическая партия (большевиков).

(обратно)

16

«Комуч» – Комитет членов Учредительного собрания: антибольшевистское правительство России, созданное в Самаре 8 июня 1918 г. после восстания Чехословацкого корпуса. Его образовали пять членов партии эсеров.

(обратно)

17

Сепаратное перемирие после переговоров между делегацией Совета народных комиссаров во главе с Адольфом Иоффе и представителями Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии в Брест-Литовске вступило в силу 7 декабря 1917 г.

(обратно)

18

Пуришкевич Владимир Митрофанович (родился в 1870 г.) – русский политик правых взглядов, монархист, скандально известный депутат Государственной Думы 2-го, 3-го и 4-го созывов.

(обратно)

19

Тимирёва Анна Васильевна (родилась в 1893 г.) – русская художница и поэтесса, вторая жена адмирала Колчака.

(обратно)

20

Деникин Антон Иванович (родился в 1872 г.) – генерал-лейтенант, главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР), заместитель Верховного главнокомандующего в 1919 г.

(обратно)

21

Ярославское восстание – антибольшевистское выступление горожан и членов «Союза защиты Родины и Свободы» 6-21 июля 1918 г. Было подавлено частями Красной Армии и отрядами «интернационалистов» (латышей, китайцев, немцев, мадьяр).

(обратно)

22

Николай Николаевич (родился в 1856 г.) – великий князь, дядя императора Николая II, Верховный главнокомандующий в 1914-1915 гг. Был эвакуирован из Крыма весной 1919 г. на английском линкоре, жил в Генуе в качестве гостя итальянского короля.

(обратно)

23

Хорти Миклош (родился в 1868 г.) – адмирал австро-венгерского военно-морского флота, возглавил движение против революции в Венгрии в 1919 г. Въехал в Будапешт на белом коне, был объявлен правителем (регентом) Венгерского королевства.

(обратно)

24

Семёнов Григорий Михайлович (родился в 1890 г.) – Забайкальский войсковой казачий атаман, генерал-лейтенант. Его отряды в Восточной Сибири отличались особой жестокостью в борьбе с красными.

(обратно)

25

Дикгоф Любовь Ефимовна (родилась в 1896 г.) – секретарь и гражданская жена Бориса Савинкова, баронесса.

(обратно)

26

Реввоенсовет – Революционный военный совет Республики (РВСР): высший орган управления и политического руководства РСФСР. Его председателем был народный комиссар по военным и морским делам Лев Троцкий.

(обратно)

27

Столыпин Пётр Аркадьевич (родился в 1862 г.) – председатель Совета министров и министр внутренних дел Российской империи, был смертельно ранен в Киевском городском театре 14 сентября 1911 г. агентом-провокатором местного охранного отделения Дмитрием Богровым.

(обратно)

28

Константиновская медаль – высшая награда Русского географического общества, была присуждена Александру Колчаку в 1906 г. за изучение Арктики.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава первая Сотрудничество и соперничество
  • Глава вторая Полчетвертого на Патриарших
  • Глава третья «Я его знаю»
  • Глава четвертая Пополнение гардероба
  • Глава пятая За мужицкого царя
  • Глава шестая Всех под корень
  • Глава седьмая Непростая штучка
  • Глава восьмая Двое с чердака
  • Глава девятая Засадный полк
  • Глава десятая Положительная эмоция
  • *** Примечания ***