КулЛиб электронная библиотека 

Муха [Иоланта Сержантова] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Иоланта Сержантова Муха

Муха

Муха сидела на закипающем чайнике и, пока можно было терпеть жар, грела бока, попеременно поджимая сперва левую ногу, потом правую, тёрла ладони одну об другую и дышала на них. Муха следила, как синица пытается добраться до её товарок, забившихся по осени в щель рамы, и радовалась своей удаче. Попасть в дом было делом не из лёгких, но тем самым утром, когда работник, вставляя вторые рамы, не нарочно разбил стекло, ей это удалось. «Пока призывали стекольщика, загораживали дыру мешковиной, много наших прорвалось», – Вспоминала муха, разминая подушечки пальцев, – «да вместо того, чтобы тут же искать себе убежище, мухи принялись плясать, да расхаживать, осматривая убранство комнат. Глазастые парни во всю ухаживали за дамами, те томно принюхивались к ароматам покоев1… Некоторые, позабыв себя, летели прямо к столу, будто званые гости, а ведь хорошо известно, что преломить хлеб с кем-либо, – то чуть ли не породниться, такое заслужить надобно. К тому же, не всё, что предлагают люди нам, мухам, подходит. Случаются пренеприличные казусы… А выказать, что угощение пришлось не по вкусу, или, хуже того, – привело к неприятным последствиям, значило бы оконфузить хозяев. Так что, уж лучше попридержать аппетит».

Чувствуя, что вода в чайнике вот-вот закипит, уже не в силах терпеть жара и распалившись, словно в июльский день, муха, звонко взлетела над столом.

– Нет, ну откуда они только берутся?! – Вскричала хозяйка, и, взмахнув полотенцем, которым перед тем протирала чашки, задела муху грубым краем, тем самым, подрубленным2 втрое. Муха попыталась полететь, но в голове закружился вдруг туман, она оступилась и упала прямо в блюдце с вишнёвым вареньем.


Хозяин брезгливо сморщился и прислуга, не дожидаясь приказу, бегом ухватила посуду со стола и выплеснула из блюдца, не сходя с крыльца. Синица, что по всё это время трудолюбиво орудовала веточкой, выуживая мух из щели под окошком, не побрезговала выпачканным в варенье угощением. Птица сглотнула так быстро, что не успела разобрать, как оно было, – сладко или горько. Ну, так оно – кому как…

Обратная сторона

Современник. Это не тот, любой, каждый, с кем делишь один отрезок бытия, но кого начинаешь ценить со временем. Подчас, слишком поздно, чаще всего – так…


…Муха висела, застряв в паутине чужой жизни, и было отчего-то жаль её безвольно опустившихся ладоней, поникшей головы, потухшего взгляда и мутнеющих крыл. Накричи я на неё, выгони в окошко, погибни муха на вольном просторе, уворачиваясь от птиц, или, влекомая ветром, найди она свой тихий укромный уголок, затерявшись в глубоких карманах коры старого дуба неподалёку, – как-то правильнее оно было бы, честнее, что ли.


Удары сердца чудятся шагами за спиной, ветер стучит обмороженными листьями, как костяшками домино, а за окном летают белые мухи льда и немелкая чернявая мушища раз за разом ударяется о стекло, просится в тепло.

– Не надо тебе сюда, муха, оставайся там, где ты теперь… – Говорю я, жалея то ли её, то ли себя.


Медные монеты листвы усеяли землю, мукой снега припорошило их… Так, крахмалом, отделяют одну конфету от другой, чтобы не налипало лишнее, не путались в судьбах, не мешались одна с другой. Хочется нечто очевидного, поверхностного, а там, гляди-ка, – и обратная сторона.


Просидев на паутине от заката, подумав ночь, напитавшись утреннею мудростью, муха подобрала затёкшие ладошки, пошевелила лопатками, проверив, целы ли крылья, рванулась посильнее, и взлетела, вместе с плетёным пыльным лоскутом. И ведь не выпустишь теперь на мороз…

Алтай

Я мало кому рассказывал про Алтай. Не потому, что не о чем или некому. Просто, после возвращения оттуда, минуло не много ни мало, а целых пол века, и я не могу вполне довериться рассудку, дабы правильно оценить происходившее тогда. Мы помним лишь то, что отчего-то запомнилось, запало в душу, но события зреют среди пластов памяти и времени, как корунды, и то, как огранишь их пересказом, с какой точки зрения предложишь взглянуть, такими они и останутся в сердцах других людей. Или исчезнут навсегда, показавшись незначительными, нелепыми и неинтересными.


С Анечкой мы встретились в посёлке, не имеющем названия, который располагался где-то между Южной Сибирью и Центральной Азией. Мы оба оказались там по комсомольской путёвке. Аня после окончания школы, я – как только демобилизовался из армии. Молодые, крепкие и свежие, словно зимние яблоки, мы радовались каждому новому дню, ощущая, что нужны своей стране, делаем важное дело, и, трудом закаляя сталь своего характера, строим узкоколейку, почти такую же, как наш книжный, настоящий герой Павка Корчагин3.

По утрам, просыпаясь под хрустящим ледком одеялом, мы наспех собирались на работу, пиная ногами выкатившийся из-под койки подмороженный картофель и задевая локтями соседей по вагончику.

Аня и я работали в разных бригадах. Она в девичей, а я в той, где были одни лишь парни. Отработав ровно год, всю комсомольскую смену, вместо того чтобы разъехаться по домам, неожиданно для всех, мы с Анечкой договорились добраться пешком до реки Бия, и на плотах пройти с туристами до Оби. Нам казалось, что это лучший способ проститься с Алтаем, ведь, несмотря на весь наш юношеский задор, за тяжёлой работой было совершенно не до местных красот, а уехать, так и не поглядев на них, было как-то не по-комсомольски.

– Что я скажу дома, – Кипятилась Анечка. – Спала и ела! Больше ничего не помню!

– Ты, вообще-то говоря, не на экскурсию приехала, а делом занималась, да ещё готовилась к экзаменам! – Напоминал я, но Анечка не могла оправдать себя этим.

– Я пойду! Пешком! Буду смотреть и запоминать, всё-всё вокруг, изо всех сил! – Твёрдо решила девушка, а мне не представлялось возможным позволить ей идти одной, мало ли что.

Не знаю, как теперь, а тогда народ на Алтае был радушный, и по дороге к нужному месту берега реки, мы ночевали в домах у совершенно чужих людей, но чувствовали себя так, будто бы гостим у родных. При первом знакомстве нас всегда спрашивали, не муж ли мы и жена, на что Анечка каждый раз фыркала, и, оглядев меня презрительно, гордо заявляла:

– Коллеги!

После такого важного слова, нас расспросами больше не беспокоили, а я каждый раз посмеивался про себя, – ну, что ещё может сказать девчонка, начитавшаяся Аксёнова4?! Аня была на целых три года моложе, так что мне, почти что старику, следовало быть снисходительным к её чудачествам.


В дороге мы жадно внимали написанным природой пейзажам, замки прибрежных скал действительно поражали воображение. Выполняя данное самой себе обещание, Анечка вертела головой по сторонам, и шевелила губами, словно заучивая стихи. Но было у девушки ещё одно занятие. По возвращении домой она собиралась поступать в университет, так как хотела стать биологом, и заранее готовилась, – пересиливая брезгливость, брала в руки гусениц, личинки жуков и даже страшных богомолов. Аня отважно трогала всё, что находила, а при каждом удобном случае старательно намыливала ладони. Истратив свой кусок хозяйственного мыла, она конечно же сразу добралась до моего.

– Как ты продержалась этот год? – Удивлялся я. – Нам же на день выдавали всего одну кружку воды, а ты такая чистюля!

– А я её не пила, я ею мылась. – Смеялась в ответ девушка.


Если мы не успевали добраться засветло до какого-нибудь жилья, то останавливались на ночлег там, где заставала ночь. К счастью, в районе горного Алтая почти не водятся комары и мошки.

Однажды вечером, когда мы уже были готовы расположиться под открытым небом в очередной раз, недалеко впереди разглядели огонёк. Дверь рубленной из кедра избушки открыла нестарая ещё, миловидная женщина. Как обычно, расспросив, кто мы, откуда, и кем приходимся друг другу, хозяйка усадила за стол. Пока мы угощались кровяной колбасой с лепёшками, женщина говорила без умолку, и было заметно, что очень уж она любит это дело.

– Вы одна живёте? – Едва сумел вставить слово я.

– Со мной! – Послышалось вдруг из угла. Анечка вздрогнула и, близоруко сощурившись, повернула голову в ту сторону, откуда раздался голос.

– Да что ж ты, отец, людей пугаешь? – Всплеснула руками хозяйка. – Муж это мой, Николая Яковлевич. – И, обращаясь к Анечке, спросила, – Детка, ты мёд кушаешь?

Аня улыбнулась и закивала головой:

– Кушаю, кушаю! Один раз пробовала, как война закончилась, меня папа угощал.

Николай Яковлевич, коренастый и широкоплечий, при упоминании о войне, присел к столу, и поинтересовался:

– А что, дочка, воевал отец-то?

Анечка отчего-то покраснела и мелко закивала головой:

– Он нам с фронта открытки присылал, каждому, – и сестре, и брату, и мне. Я папу не знала, мы с ним недавно познакомились, только после войны… – Всхлипнула вдруг Аня, – Мне два месяца было, когда он ушёл.

– А мне пять лет! Я уже большой… был.... – Неожиданно для себя добавил я.

– Все воевали, кто на передовой, кто в тылу. – Согласно кивнул головой Николай Яковлевич, и, уставившись себе под ноги, задумался.

Хозяйка, горестно оглядев мужа и гостей, хотела было всплакнуть, но передумала, и, метнувшись в подпол, вернулась с глубокой глиняной чашкой мёда.

Дело было летом, через приоткрытое окно доносился запах цветущих трав алтайского чая5, жидкий, ядрёный мёд щипал за язык, и маслом стекал куда-то вниз, к сердцу, делая его до того упругим и жарким, что казалось, будто от него исходят ровные золотые лучи. Таким обыкновенно изображают солнце на картинках в книгах для детей.


Постелив нам с Аней тут же, каждому на своей лавке у стены, хозяева удалились в спальню. Я заснул как-то сразу, словно провалился в омут с головой, но посреди ночи, разбуженный недовольным голосом хозяйки, открыл глаза:

– Вишь ты какой, выходит, я жадная, а ты добрый. Другие-то всё в дом тащат. Какой-никакой начальник заявится, ему и мёду подавай, и мяса. КостянЫ и мяснЫ – проверяющие-то те, все хотят жить, всем им деньги нужны, окромя тебя.

Николай Яковлевич шумно сопел в ответ, делая вид, что спит, а потом не выдержал и рявкнул:

– То начальники, а то – дети. Спи, давай.


Я сразу понял, что хозяева говорят про нас. Если бы кто-то назвал меня ребёнком при свете дня, в присутствии Ани или при посторонних, я бы возмутился, но так, за глаза, почти в полусне… Я лежал и улыбался, словно маленький, было тепло и сладко на губах от давешнего мёда. Наверное, так бывает, когда лежишь в колыбели, и чувствуешь, что тебя любят.


Наутро, подле наших с Анечкой рюкзаков стояло по жестянке с мёдом. Свой я довёз почти нетронутым до Москвы, а Аня не удержалась и выпила по дороге. Девчонка, что с неё взять.

Неужто

У вишни, из сбитой лосем коленки, сочилась сукровица смолы. Обветриваясь, она некрасиво чернела и крошилась на морозе, пачкая снег.


– И ведь даже не извинился. – Сокрушалось дерево. – Лёгкого «прости» мне было бы довольно, и от того ж обидно б не так.

Осень слушала жалобы, переминалась с ноги на ногу, и едва не прищемила медленно уползающий в нору рыжий хвост. Ей было и так неуютно стоять в мокром плаще на сквозняке, а тут ещё… вишня! В её страданиях она, по обыкновению, обвиняла только себя. Обозревая оборванные нити корней и веток неподалёку, как следы прерванных жизней, осень недоумевала:

– Со зла такое или невзначай, а разница… разница в том есть?

– А то! – Кивала в ответ вишня. – Да ещё какая! Ты тут ненадолго, а я давно живу, всякое повидала. Малая нарочная обида страшнее большой да нечаянной. Мне ли не знать!

– Ну, так чего ж ты плачешься? – Удивилась осень. – Лось, небось, не со зла тебя, так-то.

– Без злобы. – Кротко согласилась вишня. – Но с умыслом. Мог по тропинке, а не напролом.

– Ой… Да он всего-то и хотел, что пройти…

– Знал, что может поранить, знал. – Вздохнула вишня, потирая колено.


Непечёное печиво поваленных стволов, щедро посыпанное сладкой снежной пудрой, потемневшее, подгоревшее слегка на пламени времени, возлежало вдоль звериных троп, загораживая их от нескромных алчных взглядов. Со тщанием отутюженные по ночам, они служили неявным проявлением очевидной, ясной для всех жизни. Тут было всё: перекрёстки и площади, проспекты и задворки, и даже рисунки на стене. Свободный от снега силуэт долго стоявшего за деревом оленя, проявление задумчивости или самолюбования, картинно зиял по-над стихающим снегопадом.


– И ведь улучил момент! – Сварливо, наперебой завидовали косули.

Не желая сеять по ветру недовольство, кабан ворчал себе под нос:

– Ну, а примятое ими во сне золото дикой ржи, оно как, не в счёт?!

Устроившись в неглубоком овражке, кабан наблюдал за не к добру развеселившейся синицей. Та, откупоривая уже не первую забродившую виноградину, небрежно вкушала содержимое, время от времени пускаясь, как во все тяжкие, в нервный неровный полёт. Жалобный внезапный свист ястреба издалёка, слегка привёл её в чувство, но вольный крик ворона сблизи, сквозь туман снегопада, оказался понятнее и верней:

– Не пора ли в дупло?!

– А и пора! Да не перепутать бы, – где чьё. – Бойко и непочтительно согласилась синица и взлетела низко над двойной строчкой мышиных следов, прямо по манжету дороги, в виду у зевающего по сторонам ворона.


Бледная кожа снега со щетиной травы. Чёрное от горя яблоко на ломкой ветке. Выплакало оно все глаза по лету, по осени… Неужто станет рыдать и по зиме?..

Иваси

Вспоминая, чем наполнен, холодильник шумно сглатывал слюну в ночи. Это теперь на новогоднем столе, можно отведать всё, к чему манят призывно яркие картинки, намекая на то, что под их бумажными юбками нечто в высшей мере обольстительное. Хотя, в самом деле, один и тот же среднестатистический вкус единого, исключающую скорую порчу ингредиента, лишает необходимости обращать внимание на содержимое тарелки. Есть, что покушать? Ну и славно. То ли дело раньше: картошка, сало, огурчики, пирожки с капустой и яйцами, заливное, селёдка с лучком…


Когда нам было лет по тринадцать, родители разрешили встретить Новый год по-взрослому, совершенно одним, даже без бабушки, дремлющей над вязанием в соседней комнате. Мы сами добыли ёлку, отстояв длинную весёлую очередь у грузовика, тащили её до квартиры и на этаж, непоправимо пачкая смолой пальто. Праздничное дерево установили в ведро с песком, укутали ватой, натрясли поверх блёсток, чтобы было похоже на сугроб. Ветки нарядили бусами из разноцветных стеклянных трубочек и шаров, бумажными флажками, склеенными из старых предновогодних номеров «Мурзилки»6, а самую макушку украсили пятиконечной красной звездой, похожей на ту, которая светится изнутри над золотым циферблатом Кремлёвских курантов, и следит за наступлением Нового Года.


Пока девчонки, подвязав мамин фартук, возились в кухне с винегретом и картошкой, как заправские хозяйки, мы выдвинули в центр комнаты стол и натащили от соседей стульев, а когда подумали, что уже всё, на нас возложили ещё одну обязанность, – «достать чего-нибудь вкусненького». Чего именно, сказано не было, поэтому мы были неопределённо свободны, а если честно сказать, то совершенно растеряны, ибо обычно покупали то, «что мамка приказала».


Помню, как мы с Петькой Ивановым, соседом по парте и завхозом нашего класса, по прозвищу Пенёк, брели в растерянности по двору, пока нас не окликнула соседка с первого этажа, тётя Валя. Она попросила помочь донести её сумки до квартиры, а заодно поинтересовалась, чего это у нас такой кислый, не новогодний вид. Мы поделились с соседкой своим горем, дескать, девчонки наши, как царевны из сказки, послали купить «то, чего сами не знаем, что». Тёть Валя рассмеялась, выудила из сумки железную баночку и показала её нам:

– А вот такое вам не подойдёт?

На жестянке было красиво, как на уроке чистописания, выведено: «Селёдка в винном соусе».

– Чего ж лучше?! Ещё как подойдёт! – Подозрительно запыхтел Петька, и мы поехали через всю Москву за этой диковинной селёдкой. Тётя Валя подробно рассказала, где такая водится, она работала диспетчером в такси, и от шофёров узнавала, где что купить, и обо всём, что происходит в городе.

Надо сказать, что Петька был малым работящим, но ушлым и жадноватым, да предвкушение новогодней ночи, видимо, тоже подействовало на него.

– Слышь, Саныч, – теребил он меня за рукав всю дорогу, – селёдка на развес – рупь тридцать за кило, а тут – полтора и в два раза меньше. Надо брать две!

– А не много? – Сомневался я.

– Мало! Да за такие деньжищи, ещё как хватит! Это ж в в и н н о м соусе, чудак человек!


Незадолго до того, как девчонки позвали нас к столу, мы с ребятами, при свете спички в туалете, распили бутылку этого, и хотя ничего не почувствовали, но сочли себя вполне готовыми к проводам старого года и встрече нового. На двух маленьких тарелочках, слева и справа от центральной снежинки скатерти располагалось главное блюдо новогодней ночи – сельдь в винном соусе.

Мы знали, что Старый год принято провожать яблочным сидром, встречать новый – под пролитое на скатерть шампанское, посему, главное невиданно блюдо, – селёдка в винном соусе, которая обещала нам неведомые ощущения, была оставлена на потом. Девчонки отчего-то наотрез отказались пробовать «эту гадость», но с брезгливым любопытством следили за тем, как мы пережёвываем скользкие, солоноватые даже на вид, кусочки иваси.


Быстро проглотив свои порции, мы принялись ждать. Стрелки настенных часов уже во всю шаркали стоптанными тапками по первым минутам нового года, но ничего не происходило. Осторожный Пашка не спешил, зато мы, взорами, полными негодования, торопили тот кусок, который явно не лез ему в горло. Когда Пенёк, наконец, справился, то откашлялся и сипло, солидно пробасил:

– Странно, запаха не чувствую, но вижу! – И закинул в рот розовую помадку, чтобы отбить противный вкус рыбы.


      Все за столом захохотали, подхватились и начали бегать, дурачиться у ёлки, осыпая друг дружку конфетти. Нам было так хорошо и весело, просто от того, что мы уже такие взрослые, и у нас вся жизнь впереди, и столько будет ещё этой селёдки… Ловить не переловить.


Nota Bene


В 1991-м году косяки иваси изменили пути миграции и перестали подходить к берегам СССР.

Кирбульдик

Отогревшиеся на печи мухи, путали день с ночью, и летали по комнате, задевая не на месте расставленные стены. Низкий гул соседского храпа тревожил, как нечаянно запертый меж рамами шмель. Ему в укор, ссыпался камнепад раскалённых топкой углей, – то лопались и распадались на равные кубики поленья.

И распахивалась сама собой дверца печи, рвалась на волю всею своей душой, а ты её – нежно, с уговорами, быстро-быстро гладишь по горячему плечику:

– Успокойся, милая, остынь… немного.


Сбрызнутый лаком мороза начёс травы в мыльной пене снега, сухо и кратко, мелкими деревянными бусами стучит на ветру, и, путаясь в его локонах, резвятся бельчата, мыши, – малыши… Их ещё не научили бояться друг друга. Рано им знать про то, кто кого способен съесть. Свалявшаяся под снегом трава, свидетель безысходности, промолчит про то, порадуется их невинным до времени забавам. Тут же, будто прошлогодние ненужные уже прописи, брошены кленовые листья, исписанные чёрной тушью то ли нолями, то ли восклицаниями.

Зелёный, в тон лишайника, дятел мерно морщит закатное кружево, сборит его в ламбрекен7, спешит закончить до того, как день задёрнет шторы. Луна, что подкралась незаметно, уже стоит на самом виду, примеряя парик облака. Сумеречный фейерверк ветвей, на фоне неба, не мешает ей, а те, полосочки из верхних сучков, – они и вовсе стройнят немного.


Припорошенная снегом опашка по-над лесом, подставляет холодную ножку, и, развороченная плугом земля, обнажает ледяные покатые камни… Увиденное тревожит покровы памяти, и на её поверхность выносит странное слово – «кирбульдик». «Камешек» – вот что означало оно в далёком… далёком?! – детстве. Обычный, пачкающий руки и рвущий карманы на бегу, но нужный зачем-то, очень. А вот – для чего именно, не припомнить никак.

Подлость

– Всё очень плохо.

– Ты о чём?

– Оглянись вокруг! Ты совсем ничего не видишь? Не понимаешь, кто, как и чем живёт?

– Понимаю… наверное…

– Да ничего ты не понимаешь! Иногда так хочется, чтобы все дураки исчезли. Разом! В одну минуту, одну секунду, – только они, и никто больше!


– Я не могу тебе обещать, что всё устроиться подобным образом, в один миг. Хотя, в самом деле, оставшимся было бы нелегко ужиться друг с другом. Тут причина не в уме или его отсутствии, а, скорее, в себялюбии, которое есть не что иное, как забота об одном лишь самом себе, безо внимания к другим. К тому же, как определить, – кто достоин остаться? Нелегко держать чью-то сторону.

– В каком смысле?

– Я про добро и зло. Мне в детстве казалось, что можно быть той, решающей песчинкой добра, которая опустит чашу весов с нужной стороны. Впрочем, до определённого момента, на моих определённо было одно лишь хорошее: и слева, и справа. Но однажды…


Я прекрасно помню этот день. Скоро, совсем уже скоро, из-за очередного оборота календаря, сквозь тонкий, сокращённый грядущей праздничной датой листок буден, должны были выглянуть демонстранты с красными знамёнами и транспарантами, и наступит черёд долгой пешей прогулки с одного берега реки на другой, поиски своей колонны или искреннее гостеприимство чужой… Ой, да, полно, – бывали ли в те времена таковые?! В какую ни встань, куда не поворотись, – одни лишь доброжелательные улыбки навстречу, – родных, своих.

Предвкушать удовольствия седьмого дня ноября, мне не мешали ни пасмурная серая хмарь небес, ни грязь под ногами. Я топал в ненавистную музыкальную школу, вызывая своим радостным видом улыбки на лицах прохожих. Разумеется, как обычно, немного опоздал, но ясным солнышком закатился в класс и уставился в окно.


– Начинаем урок… – Трогая тонкими красивыми пальцами тетрадь на столе, заговорила Лидия Александровна, наш педагог по музыкальной литературе.

Семь лет тому назад, я сдуру записался в кружок по обучению игре на фортепиано, и с тех пор нет конца моим мучениям. Три года в доме культуры, потом поступление в муз школу, где и специальность, и сольфеджио, и хор. Учился я довольно посредственно. Если произведение мне нравилось, то, разучивая его, часами мучил соседей, подчас даже «забалтывая8» пальцы. Но так бывало редко. Задавали нечто, по чём не страдала душа, посему на экзамене я обыкновенно сбивался с нот, и доигрывал произведение, сочиняя на ходу своё.

Эмилия Вячеславовна, педагог по специальности, выходила к нам под прикрытием букетов, чтобы отругать за пропущенные бемоли, похвалить за верно сыгранный фрагмент, а в мою сторону лишь махала рукой с остренькими коготками маникюра:

– Ну, ты… опять! Композитор!!!


Так что, если я, спустя рукава относился к специальности, что уж говорить про остальные предметы.

На музлитературе нам ставили пластинки или проигрывали на пианино, пропевая отрывки опер и симфоний, объясняя, куда ведёт та или иная тропа мелодии, как тема героя сопровождает его путь, учили разбираться в музыке и любить её. Кроме того, нас знакомили с биографиями композиторов, и по всему выходило, что проследить наиболее благоприятные для творчества периоды жизни, можно лишь хронологически. Стеснённость в средствах или недостаток здоровья, им в противовес, пробуждали в композиторах вольные наигрыши. Иногда оказывалось, что творить «из-под палки», сочиняя на заказ, выходило интереснее и глубже, лучше прочего.

Вместо того, чтобы набивать свои сумки этими знаниями, и дальше идти с ними по жизни, доставая по необходимости то одно, то другое, я искал логику целесообразности постижения музыкальной литературы. Сделать этого по причине недомыслия так и не смог, а потому частенько приходил на урок неподготовленным.

Тот день не был исключением. Лидия Александровна вызвала меня, я промямлил нечто невразумительное, всё ещё поглядывая в потеющее окошко, получил свой честный «трояк», и со спокойной совестью сел на место.

После меня вызвали Наташку Старосельцеву. Кукольное личико, обрамлённое бело-золотистыми кудряшками, голубые глазки, милый носик, губки бантиком и лёгкая томная сипавость9 в голосе. Ну, вот – как есть! Я мог бы соврать что-то поинтереснее, но Наташка и вправду была похожа на куклу.

Накануне праздников к занятиям никто серьёзно не относился, наша красавица не оказалась исключением, но позориться, как я, не пожелала, поэтому вышла и стала читать по учебнику, не таясь, развернув его на парте к себе. Лидия Александровна, прислушиваясь к ответу, так жалко, жалобно улыбалась, словно собиралась расплакаться, а когда Наташка закончила, тихим, мягким, просительным голосом произнесла:

– Садись, Наташенька, «пять» …


Мы остолбенели. Все всё видели и смолчали, ни один не возмутился.

Казалось бы, что в этом такого? Да, в общем, ничего… За исключением того, что Лидия Александровна ходила с полосатой палочкой, часто под руку с супругом, очень похожим на крота из сказки про Дюймовочку. Они оба были слепы, а их дочка, которая обычно сидела с нами в классе, всё видела, но тоже промолчала. Девочка так хотела быть «своей», что позволила обмануть собственную маму.

Не промолвил ни единого слова и я. Не из трусости, просто был не в состоянии говорить, – сердце больно хлестало кровью по ушам, раздавая оглушительные оплеухи.

Вот, именно в тот день я начал делить людей на хороших и плохих.


Меньше, чем через год мы получили дипломы об окончании музыкальной школы, и жизнь разбрызгала нас, кого куда. От общих знакомых я знал, что Наташка выучилась на зубного врача, вышла замуж за мужчину вдвое старше себя и, кажется даже, кого-то родила.


Мы не встречались с выпускного, но лет пять тому назад столкнулись с нею на рынке, возле аквариума с осетрами. Рыбы метались в страхе, шарахаясь от проходящих мимо. В заклёпках шипов с головы до хвоста, они были такими беззащитными, по сути, ещё детьми. Не сидеть бы им в стеклянных застенках, а дышать чистой вольной водой океанов и морей.

Наташка заметила меня и подошла:

– О! Ушица плавает! – Весело, с прежней томной хрипотцой в голосе пошутила она и пробежалась холёными пальчиками по стенке аквариума, как по клавишам пианино.

– Были бы деньги, всех бы купил и в реку. – Довольно грубым голосом зачем-то сообщил я, и перехватил её руку, занесённую над стеклом в очередной раз. – Не трожь, им и так плохо.


Старосельцева оглядела меня, улыбнулась брезгливо и высокомерно, но всё же не смолчала, снизошла:

– А ты не изменился. Нисколько. Такой же… идеалист10!


Я рассмеялся ей в лицо, громко и зловеще, так хохотал Шаляпин, распевая «Блоху», музыкальная школа явно не прошла даром.

Если начистоту, меня обрадовал Наташкин выпад. В тот нехороший день я промолчал, но яростное негодование, отразившись от моего лица, вероятно, опалило их всех, так что ни она, никто другой больше не рискнул проделать то же самое ещё раз.


На выходе из торговых рядов я немного задержался, чтобы посмотреть Наташке вслед. Она выглядела дорого и шикарно, но сквозь швы стриженного меха её шубы, лёгким сиянием сочилось одиночество. Такое густое, зримое, что просто захотелось взвыть от сострадания. Мне ни за что не пришло бы в голову назвать её счастливой, и я вижу в том следствие давешнего случая «невинного», бессовестного обмана… Нельзя так с теми, кто не в состоянии тебе ответить, да и ни с кем так нельзя. Подло это, как не крути.

Будто бы…

Природа будто бы образумилась. Первым сдался снег, стаяв мыльной пеной. Глядя на это, растрогались субтильные, бледные до небесной синевы сосульки, и, чтобы скрыть заплаканные глаза, убежали куда-то пудрить носы.


Я шёл к пруду по упругому ковру листвы, и поражаясь вкусу, с которым подобран его оттенок влажной дублёной кожи, улыбался, предвкушая встречу с моими подопечными. Покатая кромка горсти водоёма едва согрелась, как ледяная корка съёжилась, обнажив мякоть воды. К ней и устремились мои рыбы. Я знал ещё с их пращуров, сыпал горсть земли на их могилы… А у кого потянулась бы рука к сковородке, чтобы забросить туда того, о ком заботился чуть ли не с икринки? Помогал познавать мир, гнал прочь прожорливых водяных ужей, привечал миролюбивых двоюродных, – наземных, чтобы играли, купались, дружили с весны до осени. С наступлением холодов потчевал обильно, а после приминал одеяло тины, укутывая хвост, проверял, достаточно ли весома фланель, из которой пошита пижама11?

Рыбы казали свои носы сквозь нешироко и ненадолго приоткрытую дверь льда. Они не просили покушать, но наперебой рассказывали свои цветные сны, просили потрогать промежду глаз, проверить, нет ли температуры, радовались искренне, но немного осовело12. Прилизанные чубы плавников, погружённость в себя и неопределённость во взгляде делала их похожими на первоклашек.

– Ребята! Кто зимует впервые – держитесь подле старших. Средние – рядом с родителями. Всё будет хорошо, не волнуйтесь! Жду всех весной!


Пока я разглагольствовал с рыбами, где-то на юго-западе обзора13 заметил, нет – почувствовал, как промелькнуло нечто. Не образ, но ощущение смазанного дрогнувшей рукой снимка.

– Ну! – Грозно говорю я. – И кто это тут у нас ходит, без спросу!? Мышь?!! Выходи сейчас же!

Под пнём, что удобно развалясь лежал на берегу пруда, что-то зашуршало. Я наклонился, но ничего не увидел. Шорох повторился, и вскоре затих.


– Хватит прихорашиваться, иди-ка я на тебя полюбуюсь! Чего это ты так стыдлива?! Шкодить не стесняешься.

Словно в ответ на мои увещевания14, на тропинку, свесив голову, вышла землеройка15.

– Виниться вышла? – Изумился я. Землеройка кротко и шумно вздохнула.

– Марш под ёлку! Там синицы кое-что обронили. – Пожалел малышку я, и подбодрил, – Не тушуйся, держись к нам ближе!

Обрадованная, она вприпрыжку добралась до просыпанного птицами угощения, и с видимым аппетитом принялась подбирать.

«Как же хорошо, что синицы такие неряхи! – Подумалось мне. – И осень не окажется единственной и последней для этой длинноносой крохи»16.


Природа будто бы образумилась. А надолго ли, о том не знает и сама.

Он забрал с собой счастье…

Холодная майская ночь. Мы лежим на голых матрасах, ими же прикрываемся, и, чтобы спастись от комаров, которые готовы обглодать до костей, поём. Пока звучат голоса, комары слушают и молчат. Стоит только перестать петь, как под бесконечный фальцет верхнего «ля» голодная публика принимается терзать незащищённые участки тела. Насекомые норовят проникнуть внутрь при вдохе, а выдох воспринимают, как призыв к действию. Мы страшно утомлены, мы больше, чем несчастны. Сон давит, тихонько касаясь лба, но кроме спасительного рассвета, который прогонит всю эту нечисть прочь, уже не хочется ничего.

– Девочки, ау! Просыпаемся! Надо успеть, пока не рассвело. Птицы нас не станут ждать!

– Да кто тут говорил про сон? Разве здесь это возможно?!– Отзываемся мы хриплыми голосами и вылезаем из-под нор матрасов.


Мы – студенты, приехали на практику учиться слушать и узнавать птиц по голосам.

– Вот, видите, это соловей. – Нежно улыбаясь, преподаватель указывает куда-то поверх наших голов.

Пытаясь разглядеть птичку, сквозь налитые укусами веки, мы киваем согласно. А что остаётся? Мы с трудом узнаём друг друга на расстоянии вытянутой руки, а уж соловья в буйной весенней листве нам не разглядеть никак.

Костик, так зовут нашего преподавателя, сочувственно усмехается и предлагает идти дальше:

– Смотрите под ноги! Сейчас мы отправимся к гнезду дрозда.


Мы делаем вид, что слушаем, и плетёмся за Костиком. У него невероятно длинные ноги и чудовищных размеров обувь, но, в отличие от нас, он не издаёт ни единого звука при ходьбе:

– Узнаёте? Чей это голосок?

Измученные ночным концертом, любой из нас смог бы определить точно один лишь крик петуха. Мы с мольбой глядим на преподавателя, и тот молча поворачивает в сторону базы. Было бы не так совестно, упрекни он нас в нерадении к его предмету…


Костик был кудряв да крепок, чуть меньше трёх аршин17 росту, и не просто слышал, как поют птицы, но совершенно определённо понимал – о чём. Говорили, что по вечерам он частенько уходит в чащу леса, и, устроившись в корнях какого-нибудь дерева, заворачивается в дедовскую плащ-палатку, чтобы понаблюдать за жизнью пернатых перед восходом солнца. Обычно, после таких вылазок, в выражении его лица преобладали наивность и восхищение от того нового, чем поделилась с ним природа. Он едва ли не парил, ласково касаясь взглядом всего вокруг. И, как только сияние начинало немного затухать, Костик торопился уйти, чтобы почерпнуть из ведомой лишь ему чаши счастья.

При всей увлечённости преподавателя своим делом, он не ждал того же от прочих. Был рад любому невпопад вопросу, наспех расписывался в зачётке, и, мечтательно улыбаясь, ступал под сень леса вновь.

Он так и носил всюду с собой эту улыбку, с нею же ушёл, не проснувшись однажды утром в своей просторной постели, среди старинных томов Брэма, с неутолёнными никем страстями.

Большое нескладное дитя… Провожая его в последний путь, мы рыдали безутешно, а Костик лежал и улыбался. Он забрал с собой счастье, и не поделился ни с кем. Не от того, что не захотел, а потому, что никто не сумел его принять.


И теперь, просыпаясь задолго до рассвета, я выхожу в лес, чтобы, сквозь пение птиц услышать тихое:

– Узнаёте голосок?

Но вот только, – всё никак не пойму – чей он, и горько сожалею о том, что не сумел вовремя разлепить покусанных комарами век, ведь тогда я наверняка бы знал, – кто и о чём поёт.

Не спится

Цепляясь за стены, по дому летает муха. Вторую ночь она будит меня среди ночи и после не даёт заснуть. Пробравшись через дымоход, она ищет укромный уголок, где сможет переждать зиму и начало весны. Если бы муха была скромна, и тихо пряталась в цветочном горшке, укрывшись увядшим лепестком алоэ, рядом с теми двумя божьими коровками, о которых я знаю, то никто бы не стал её трогать. Ну – спит себе да спит. А так, – ни себе, не людям!


Муха в который раз бьётся лбом о потолок, и замолкает, наконец. Я засыпаю и вижу, как поползень в застиранных розовых подштанниках пытается найти прореху в замшелой колонне дуба, слышу, как стучат о землю, брошенные ветром, сахарные кости огрызенных стволов. От удара, струпьями заживших, простывших на ветру ссадин, с деревьев ссыпается мох. Зелёный лист, загодя спрыгнувший с ветки, глядится лягушачьей спинкой на взбитой перине листопада. А листва, что задержалась, ссыпавшись в подставленные ладони ветвей, больше похожа на гнездо, чем на случайный, бесполезный дар.


Взведённые ветром ходики поломанной ветки, то запаздывают, то вдруг принимаются спешить, но куда им теперь?

Свет из окна приводит муху в чувство и она вновь принимается вязать морские узлы из взвившихся к потолку тёплых воздушных струй.


Ну, и кто теперь обвинит меня в том, что в углу туалетной комнаты я приютил паука? Он не ссорится со мной, вовремя постригает края своей паутины, а я, в знак расположения, подбрасываю ему всех комаров и мошек, которых нахожу в доме. Паук выбегает, наваливается животом на угощение, радостно семафорит марказитовыми глазами: «Моё! Моё!», хватает добычу и утаскивает в норку. Так и живём.

Пару недель назад в сеть паука поймалась муха. Теперь её нет, а мне всё равно не спится по ночам.

Шаран

18

Что делать зимой поутру? Здороваться с солнцем, кормить птиц, делать прорубь, открывая форточку рыбам в пруду.


Лёд слегка подтаял, караси, обрадованные возможностью размять плавники, сновали туда-сюда, и только один, ярко-красный, с чёрной родинкой в виде полумесяца на боку, неподвижно держался, устроив подбородок на поверхности, и любовался луной. Та сияла в складках мантии утра, будто жемчужина. Рыба была так очарована, что не заметила, как холодная вода сперва легонько прихватила за подбородок, а после принялась сжимать, всё грубее и жёстче. Пытаясь высвободиться, карасик повёл хвостом в одну сторону, в другую… но не тут-то было, – обветренные холодом пальцы воды застыли и смёрзлись, превратившись в лёд.


Ворон скоро заприметил добычу. Ему давно наскучили грызуны, и изловить рыбки на обед, особливо во время Рождественского поста, ему показалось невеликой, но удачей.

– Разнообразием!

Ворон не заставил себя трудиться, облетая пруд по нескольку раз. Ему достаточно было и одного, чтобы разузнать – что к чему.

Крупную птицу не смущали ни близость человеческого жилья, ни воробьиные, что клубились подле скоро твердеющей воды.

– Стоит лишь подойти, как они все россыпью прочь. – Полагал ворон, спокойно опускаясь на лёд.

Но, кто бы что не предполагал, располагаем всем не мы.


Синицы, воробьи и поползень, вместо того чтобы разлететься кто куда, сгрудились тучей и поднялись навстречу ворону, не давая ему приземлиться.


– Перепутали, с перепугу взлетели не туда?

– Все разом? Это вряд ли.

– Ну, как когда разбиваются об окошко!

– Так то одна лишь птаха, прочим удаётся отсрочить встречу с вечностью


В поступке воробьёв и синиц не было ничего героического. Просто, эта необычная красивая рыбка с родинкой в виде полумесяца, была одной из них. Нет, она, конечно, по-прежнему оставалась карасиком, но жаркой летней порой, когда крылья оттягивали птицам плечи так, что уж не было мочи поднять их ещё несколько раз и долететь до пруда, то их яркая подружка пускала во все стороны фонтаны воды, заодно сбивая на лету мух.


Озадаченный единодушием мелюзги ворон решил, всё же, обождать на всякий случай и взлетел на дерево повыше. Он видел, как синицы и воробьи суетились на льду. Пытаясь пробиться сквозь замершую на месте воду, они поскальзывались, и уже подумывали о том, что пора лететь за дятлом, но за долото клюва не пришлось браться даже поползню, – солнце рассудило, что его присутствие поможет растопить лёд… и не только в отношениях.

На следующее утро… В глазах красного карасика с чёрной родинкой на боку в виде полумесяца отражалось далёкое сияние. То, сквозь мрачную твёрдую породу неба, пробивался тонкий родник Венеры. Изливаясь, он сверкал так, как искрится скромный брильянт в ушке юной, искушённой жизнью девы при свете театральных люстр в пятьдесят свечей. На этот раз рыба была осмотрительнее, и не казала свой нос дальше поверхности воды.

Сон…

Вечер заходит бочком, так осторожно, чтобы не стряхнуть с нотного стана проводов луну. Она не звучала давно, и страшится «пустить петуха». Высокий лоб, что скрадывает ранние залысины луны, спрятаны под жёсткими кудрями кроны деревьев. Их убрать19 куда проще, чем неверно взятый тон.


Отчеканенные морозом дубовые листья прикрывают обочину дороги, облагораживая её, словно дорогая шитая вышивка обивки, – непрочно сделанную мебель. Та скоро ломается, прорывая красивую ткань острыми занозистыми щепками. На неё кладут рогожу и подушки, запрятывая прореху от немилости внимательных гостей. Так же, за малое время, портится и дорога. И окажется она прикрытой дерюгой листвы, да завалит её после подушками снега, до того обильно и скоро, что забудется даже – какою она была день или неделю тому назад.


Юная чага, молодыми мелкими морскими раковинами, жемчужницами, приросла к выпавшей из пасти леса ветке. То ли сдружились они так, то ли случай свёл ближе, чем следовало, да теперь уж один без другого – никак…


Где-то неподалёку, совсем рядом слышно, как натруженная пружина шага вкусно хрустит под ногами седой от инея травой. Звук тянется так долго, потом издали, с оттяжкой хрустящего по краям эха, что неумолимо клонит в сон, и, не в силах сопротивляться дольше, я вверяю себя в его крепкие руки.


И, как только засыпаю, в прохладном воздухе вокруг принимаются кружиться: и тёплые щёки земли, и налетевшая вдруг стая свиристелей. Сквозь гроздь калины двигается, не переставая, вослед за светилом, рубиновая карусель солнечных лучей. Большой зелёный дятел, ни с чего осмелев, обхватил четырьмя пальцами ручку двери, стучится манерно, – три через раз. Он вежлив довольно, необычно медлителен, не портит досок, но и не требует немедля впустить его в дом. Он просто сообщает о своём присутствии, о том, что рядом, и готов…


– Да что он может, он, птица?! Годен на что!?


И почти над ухом, с неприкрытой укоризной, сожалея обо мне, плачет синица:

– А ты? А ты? А ты?


Пробуя голос, луна перебирает струны проводов. Мороз скручивает их ниже на тон. Мало ли что, – на первый раз пусть даже так. А то сорвётся с ноты луна, насмеются над нею свиристели, хотя и сами поют, будто полощут горло родниковой водой.

Рыбий клей

Пятница. Библиотека. Широкий подоконник с плотной чешуёй разложенных на нём книг, а ты как в тумане – не знаешь, какую взять. Обложки стёрты, облуплены, ссыпаются крошками, шелушатся, словно кора сосны, подчас, даже невозможно прочесть название полностью. Пролистываешь одну, другую и хватаешь с жадностию ту, которая сама уж вцепилась в тебя колючками коготков, как новорождённый котёнок.


– А можно ещё одну?

– Да ты прочти сначала эту! Вернёшь в среду.

– Я в понедельник верну.

– Это взрослый день.

– Ну и что?!

– Тут будут выложены книги для взрослых! Да, и не позабудь подклеить! Видишь, вот тут отстаёт корешок, и страничка надорвана. Обложку надо закрепить с двух сторон, а страницу – тоненькой полосочкой, и тоже с обоих сторон.

– С обеих… – По привычке поправляю я.

– Не умничай! Знаешь, как это делать?

– Знаю, знаю! – Торопишь ты библиотекаря, но она не унимается, и не отпускает, покуда не растолкует, что клеить надо аккуратно, промокая лишние капли, и не закрывать книгу, до тех пор, пока не просохнет клей.

– И запомни, – никакого мучного или рыбьего клея, только канцелярский, да не загораживай строчки, пожалуйста, а то, как читатели узнают, что там написано!?

– Да я калькой, она тонкая, прозрачная, у меня есть! – Спешу успокоить я.

– Всё равно, не закрывай! – Настаивает она, протягивая формуляр.


Крупным некрасивым почерком вписываешь туда свою фамилию и, почти вырывая книгу из рук библиотекаря, бежишь домой, прижимая к сердцу новое, неведомое, что таится в этом, впитавшем запахи иных, подчас не слишком чистых рук, томике, и едва удерживаешься, чтобы не присесть по дороге на скамейку, ведь, стоит лишь открыть книгу, то всё, считай, – пропал. Не встанешь, пока не закончишь читать, или покуда не отыщет тебя мать:


– Опять?! Ну, сколько же можно уже?!

– Мамочка, милая, ну, пожалуйста! Я быстро, в библиотеку, пока не закрыли!!!

– Зачем тебе? Ты только оттуда! – Мать кивает на книгу у меня в руках.

– А я уже прочитал…

– Но не подклеил!

– Ну, пожалуйста!!!

– Без разговоров!

Мать непреклонна, а мне – мучайся до следующего дня, или вовсе – до среды.


Домашняя библиотека, как бы не была велика, читана-перечитана. Собрания сочинений стоят на полках аккуратными рядами. Между походами в правое крыло ДК20, где размещается наш Athenaeum21, берёшь наугад любую, и перечитываешь, стараясь отыскать нечто, пропущенное в предыдущие разы. И находишь, конечно! Только в тех, библиотечных, пока неизвестно почти что всё…

Они натруженные, опухшие, зачитанные, словно израненные в боях, с рыхлыми по краям листочками, будто бы кто-то долго отщипывал от них по крошке, как от ломтя хлеба, и такие же вкусные, как он.


Помню, одну книгу я брал из библиотеки даже тогда, когда мать купила мне свою. Герой новенькой, из магазина, пахнущей чистой бумагой и типографским клеем, был немного чужим, немного щёголем… и, если признаться честно, я так и не смог привыкнуть к нему. Он не стал мне родным, как тот, исчезнувший однажды в мясорубке пункта приёма макулатуры.

О, если бы я только знал наверняка, что это произойдёт, дабы спасти моего друга, явился бы обязательно и непременно. Но увы, меня не было рядом, когда, обвязанные бечёвками пачки, загружали в бортовую машину, и везли туда, откуда книги не возвращаются никогда. Мне страшно представить, – что чувствовал он, близкий и любимый герой, подле никому ненужных или непонятых другими. И.… я так жалею, что не решился позабыть его вернуть, а не сделал того лишь от потому, что понимал, – он никогда не одобрит моего поступка, даже ценой своего небытия.


Пятница. Библиотека. Широкий подоконник, и на нём, шевеля хвостом, большая красивая рыба сияет разноцветной чешуёй, каждая из которой – книга. Но стоит только прикоснуться, почти к любой, она пристанет к сердцу так крепко, что уж ни за что не оторвать. Всё-таки, прочная эта штука – рыбий клей.

Как маленький

Пятый класс. Осень, глубокая, как все её лужи, полная безысходности и листвы, что мешается с грязью под ногами. У нашего классного учителя выходной, а нам срочно требуется разыскать его. Тихая скромная Светланка потеряла маму, и осталась совершенно одна, а мы не знаем, что предпринять.

Ельмичка, так называли Светлану в школе несмотря на то, что она не была белокурой, казалась похожей на цыплёнка. Тихая, немного сутулая, очень худенькая. Мелкие шоколадные капли глаз, густые брови, острый нос, – вот и всё, что я помню про её внешность. Но характер… Собранная, вся в себе, как бы постоянно настороже, смотрела вокруг, будто опасаясь чего-то. Вероятнее всего, она боялась того, что случилось, только мы-то не знали, что к тому всё идёт. Никто не знал, ни о чём.


Ельмичку вызвали с урока, «с портфелем на выход». И то, как медленно и отрешённо Светланка окутывала голову серым старушечьим вязанным платком, повергло всех в ужас. Она брела по проходу между партами понуро и неуверенно, будто стараясь оттянуть время неминуемой казни. Мы вертели головами, смотрели беспомощно и испуганно друг на друга, в поисках ответа на единственный вопрос: что случилось?

Было непонятно, кто догадался первым, но то, что надо немедленно дать знать обо всём этом классному руководителю, предложил я.

– Ты знаешь адрес? – Спросил меня педагог.

– Нет…

– Зайди в учительскую, там тебе напишут. Не заблудишься?

– Нет. – Я замотал головой, и не только позабыв про портфель, но даже не накинув пальто, побежал в учительскую.


Сжимая в руке адрес, написанный на листочке, я бежал по знакомым улицам города, и совершенно не узнавал их. Обыкновенно, по воскресным дням, я просыпался раньше родителей, едва расслышав протяжное «Мо-ло-ко-а! Мо-ло-ко-а!», бежал за молочницей, окликал её, и мы непременно обменивались новостями и улыбками. Она, специально для меня, открывала новую флягу и, даже не перемешав её алюминиевым черпаком на длинной ручке, собирала в мой весёлый пузатенький бидончик все сливки, что густо и лениво пузырились сверху. Я поспевал как раз к завтраку, а после уходил гулять. Бродил по городу, здоровался с домами, которые родились раньше моей бабушки, рассматривал лепнину фасадов, пересчитывал шаги и трещинки в асфальте. Казалось, я могу найти любой дом на ощупь!

Город всегда был ласков со мной… Но только не сегодня. Подменяя одну улицу другой, он пугал внезапным скрипом тормозов, угрюмыми лицами прохожих, и я растерялся перед серым невзрачным видом и тех, и других. Когда адрес дома, у которого оказался, наконец совпал с тем, что записали в учительской, я подошёл к двери и постучал. Учитель почти сразу впустил меня, но я не смог сходу заговорить, а когда сумел, и сообщил, зачем пришёл, глянул на свои брюки и… расхохотался.

Учитель от неожиданности присел на табурет в прихожей и с некоторым испугом глядел на меня, а я всё хохотал, хохотал и никак не мог остановиться.


– Я не поехал на автобусе, я долго бежал по лужам под дождём, но мои брюки совершенно чисты! Мама меня ругает всё время, что я, как свинёнок, одна лужа на весь район, но именно в ней пачкаю штанины до самого колена. Как ни стараюсь, у меня никогда не выходит, чтобы они оставались чистыми. Но сегодня я торопился, не разбирал дороги, и вот, полюбуйтесь! Мама будет удивлена. Мама. Моя мама!!! – И я вдруг зарыдал: от горя за Ельмичку, и от радости за себя, из-за того, что вот у неё мамы нет, а у меня… Справиться с чувствами я не умел, но понять их, что они такое, всё-таки вышло, и тут же сделалось ужасно… ужасно стыдно.


Среди наших одноклассников, тех, кого воспитывала только мать было наперечёт. Большинство ребят после выходного рассказывали, как провели день с отцом, ходили с ним на рыбалку, к деду или баню, – о ванне дома той порой многие могли лишь мечтать. Да даже о субботней порке, за все провинности скопом, даже про неё сообщали с лукавой усмешкой и гордостью:

– Отец выпорол…

Отец! А не какой-то там чужой дядька, который не имеет на это никакого права.

– За что пороли-то? – Спрашивали мальчишки друг у друга.

– Да, уж было за что. – Загадочно темнили они, усердно потирая ушибленное отцом место.


– Хорошо, когда у тебя оба родителя, случись что, в запасе, есть ещё один, а у Ельмички-то – только мама. И.… что теперь? Куда её? В детский дом? А, может, к нам? – Всю дорогу до школы я мучил вопросами учителя, но он лишь молча придерживал меня за плечо, словно опасаясь, что выбегу на дорогу, как маленький, и попаду под машину. Когда мы уже почти подошли, то у крыльца увидели моих родителей. Отец был красен, мать, напротив, бледна. Заметив нас, они зачем-то взялись за руки, и пошли навстречу.

– Мы уже всё знаем. – Сдерживая волнение, сказала мать. – И.… мы… – тут она обернулась на отца, тот, глядя мимо меня, с готовностью кивнул. – Мы хотим удочерить Светланку.


В тот миг я ощутил то, что описывают, как уходящую из-под ног землю. Совсем недавно я горевал о своём эгоизме и вот, опять!? Я чувствовал, как неотвратимо сиротею, как делаюсь совершенно лишним, посторонним, чужим. Я не был против отдать девчонке своих родителей, и был бы рад поделиться с нею двумя полками из трёх своей тумбочки в углу комнаты коммунальной квартиры. Но мне хотелось самому, чтобы сам, по доброй воле, а не насильно, когда отнимают за просто так.


Учитель крепко сжал моё, загудевшее от невыказанного несчастья плечо, и легонько подтолкнул к отцу:

– Вам есть о ком заботиться, у вас такой замечательный сын.

– Но мы всегда хотели девочку, – Вырвалось у матери. – И это шанс…

– У Светланы есть бабушка. – Перебил учитель. – Мы вызовем её телеграммой.


В школу Ельмичка больше не пришла. После похорон, бабушка увезла её к себе в другой город


Когда наступило следующее воскресенье, осторожно, чтобы не разбудить родителей, я встал с кровати, оделся и вышел. Заглянув в кухню, увидел бидон. Вымытый и перевёрнутый вверх дном, он стоял в ожидании молока, но мне отчего-то было брезгливо дотронуться до него. Я вышел из квартиры, не особо заботясь о том, насколько громко хлопнет за моей спиной дверь. Мне хотелось поскорее понять, – кто из нас двоих изменился больше, я или город. Я не стремился к одиночеству, мне просто хотелось побыть одному.


Вечером того же дня, засыпая, я слушал, как в кухне возмущённая мать говорит мужу о том, что «его сын», впервые за шесть лет, не принёс в дом молока, и, обычно молчаливый, отец, впервые за много лет ответил жене, проговорив что-то вроде: «Я люблю тебя намного сильнее, чем ты этого заслуживаешь». Напуганный происходящим, я лежал с открытыми глазами, и представлял, как некогда весёлый бидончик покрывается липкой кухонной пылью, и его, чтобы не мешался, убирают сперва под раковину, а после уносят в сарай, или вовсе – отдают старьёвщику. Я отчего-то понял, что именно так оно всё и будет, а после расплакался, прикрыв голову подушкой. Горько и безутешно, как маленький.

Свой

– Каррочка22, не урони малышку! – Улыбаюсь я, обращаясь к молодой цыганке, лишь только забравшись в вагон трамвая. Та дремлет, привалившись к окну, узел её головного платка свернуло на сторону, и теперь он, на манер подушки, дарует юной матери тот покой, которого, судя по всему, она была лишена уже не одну ночь. Кроха, что сидела у неё на руках, давно уж сползла почти до пола, цепляясь ручонками за складки цветастой юбки.


Цыганка не сразу слышит меня, а пробудившись, испуганно прижимает ребёнка к сердцу и, не отыскав в моём облике примеси родной крови, испытывает некое беспокойство:


– Откуда знаешь язык? Ты, вроде, не из наших. – Вопрошает она, ухватисто привлекая ребёнка к себе и, сдвинув кофточку с груди, принимается кормить.

Старушка, что сидит напротив, смачно плюёт на пол, и, толкая меня грузным задом, поднимается с места, нависая над молодухой:

– Фу! Срамота-то какая! На людях! Эх ты!


Я отстраняю женщину и замечаю:

– Что ж в этом нехорошего? Малышка проголодалась, а вот плеваться на пол – это, действительно, свинство!

– Что-о?! – Взвилась старуха. – По всему видать, ты ейный хахель, вот и вступаешься за чумазую!

– Вы, бабушка, будете так злиться, у вас удар случиться, или остановку свою проедете. – Вкрадчиво отвечаю я старушке, и пристально, гаденько так гляжу ей при этом в глаза.

Бабка пугается, и, прижав к толстому животу сумку, пятится к выходу.


Цыганка смеётся ей вслед, сверкая золотой коронкой.

– Нет, ты наш, вроде, или как?

Вместо ответа, я подсаживаюсь рядом, и интересуюсь:

– Сама-то, куда едешь?

– Дочку к врачу везу.

– Это хорошо. – Хвалю её я, а так как до детской поликлиники ещё далеко, решаю рассказать о том, что меня связывает с кочевым народом.


– Когда я был ещё ребёнком, родители, выводя на прогулку, каждый раз стращали: «Со двора ни ногой, а то цыгане украдут, выучат петь и будешь ходить с ними на цепи, как медведь!» Я много раз видел людей в весёлых пёстрых одеждах, которые ходят по рынку, разговаривают на непонятном языке, лузгают подсолнухи. Цыгане вызывали во мне неподдельный искренний интерес, и представлялись скорее отставшими от шапито цирковыми, чем разбойниками, которые крадут чужих младенцев. Но, напуганный родителями, я, сломя голову, бежал домой и закрывал входную дверь на все замки, едва завидев, что во двор заходит кто-то чужой.

В ту пору минуло мне пять лет, не больше, и не помню уж зачем, да почему, но на несколько дней я остался жить у бабушки, маминой мамы. Её дом был не слишком далеко от нашего, но, всё же, в другом районе города. В первый же день, накормив завтраком, бабушка подвела меня к окошку и показала на палисадник:

– Видишь, – песочница, лавочка, цветы, вот там можешь поиграть. К обеду я тебя позову.

Обычно меня выводили из подъезда за руку, нынче же я вышел совершенно один, и, гордый своею самостоятельностью, перешёл неширокую дорожку от порога до палисадника, где занялся своими ребячьими делами: строил дорогу с подземными туннелями, развозил по углам деревянного короба песочницы полные кузова песка… Я играл, совершенно не обращая внимания на то, что происходит вокруг. В бабушкином дворе песок был чище и крупнее, чем в нашем, в нём не попадались горелые спички и пробковые кругляши из-под крышек лимонада, да и кошками он тоже не пах. В какой-то момент я зачем-то поднял голову, и предательский холодок страха тонким ручейком побежал по спине. Из-за угла дома показалось несколько женщин цыганской наружности. Было очевидно, что они направляются в мою сторону. Бросив любимый грузовичок с жёлтым кузовом и красным рулём в голубой кабине на произвол судьбы, я, что было духу, помчался к подъезду. Но не добежал. Почти у самого порога меня настиг мотоциклист. По рассказам соседей, тот сшиб меня наземь, испугался, затормозил, и, задев порог дома, откатился назад, переехав мою ногу.

Бедная бабушка, которая в это время как раз собиралась позвать меня обедать, видела весь этот кошмар через окно, но первой подоспела не она, а одна из цыганок. Крупная, статная женщина легко подхватила меня на руки и понесла. Сил, чтобы вырваться, у меня не было, но хорошо помню, как подумалось тогда: «Ну, вот, так-таки и украли…»


Безвольно, как бельё на верёвочке, я повис на руках этой женщины, но к моему великому изумлению, цыганка направлялась не в дремучие леса, прятаться в одной из сотен кибиток, где нас никто никогда не найдёт, а в квартиру бабушки. Столкнувшись в дверях, они назвали друг друга по имени-отчеству. Цыганка помогла бабушке уложить меня на сундук в прихожей и что-то шепнула ей на ушко, они посмеялись обе и … я вдруг заснул. Проснулся лишь наутро, лёжа в своей кровати, раздетый, к тому же, нога, вымазанная зелёнкой в двух местах, почти не болела.


Наливая мне чаю, бабушка поинтересовалась:

– Ну, и чего ты их так испугался?

– А зачем они приходили? – Вместо ответа спросил я.

– Да, шила я раньше, какие-никакие лоскуты остались, вон, три сундука стоят, что их, солить? А то и пирожков ребятишкам их передам. Бери-ка вон, специально для тебя оставила.

– С рисом и яйцами?!

– С рисом, с рисом! – Усмехнулась бабушка. – Кушай.


…Цыганка слушала мой рассказ, и с улыбкой глядела на своё спящее, утомившееся наконец, дитя. Заметив через окошко нужную остановку, я встал и, перед тем как уйти, склонился, чтобы осторожно погладить ребёнка по волосам, а уже со ступенек трамвая, обернулся к цыганке:

– А так-то я – да, свой. Прабабка, по отцу, как оказалось, была цыганкой. Прадед, ямщик, как увидал её, – полюбил, увёз из табора, и всю жизнь опасался, что родные приедут за ней, чтобы вернуть назад. Тем запугали детей своих, да внуков, ну и правнуков зацепило.


Вагон трамвая увозил моих случайных знакомых, а я всё стоял с поднятой рукой, и от всего сердца желал им того, что мог:

– Будь счастлива, каррочка, будь здорова…

И на самом повороте увидел, как она машет мне в ответ.

День

Обшитое стеклярусом утро сияло робко и радостно, как юная невеста. Свеча месяца теплилась ещё, звёзды, обронённые в траву, хрустели под ногами, а она-таки шла, обратив взор навстречу новому. Волновавший озноб бодрил в одночасье, но поступь её была верна и мЕрна, как весенняя бесконечная капель, что умолкает, лишь когда ей на смену, заполняя собой всё эхо, обволакивает пространство птичья песнь.

Сорвав те стыдливые покровы, рассвет смеялся над ожиданиями, студил23 и мучил, учил мириться с тем, что имеется, не приукрашивая, не возвеличивая, не угождая излишне.


Скоро пресытившись игрой кристаллов, солнце прибрало до следующего раза всё, чем нарочно приукрашает себя первая пора дня.

– Негоже даровать сразу, что имеешь. Оставляй что-то и для себя, – Учило оно день. – Не для корысти, но лишь чтобы сохранить себя цельным24. А там уж обязательно отыщется нечто, чем сможешь поделиться впредь.


Стаявший иней обратился паром, и устремился к облаку. День казался чист и прост. Сменяя один вдох другим и шагом шаг, он был хорош самым случаем25, в котором оказался главным действующим лицом.


– День-день-динь, – звенят хрустальные колокольчики дня под дугой небосвода.

– Шибко едет.

– То ли спешит куда…

– Или весело ему.

– А чего веселиться-то, поди разбери.

Глупость

Венера неизменна. Её можно видеть и ночью, и по правую или по левую руку солнца днём, однако по утрам, перебирая хрустальными лучами лап, словно осторожный паучок, она прячется в паутине кроны ближайшего дерева.


Солнечный диск, поднявшись неловко, ранит пальчик, да так сильно, что брызжет повсюду, измарав белоснежные, развешанные к утру салфетки облаков.

Если склонить голову вправо, то покажется, что деревья растут вбок, а если посмотреть с другой стороны, прямо, то снизу вверх. Но, как не вертись, тянутся они к солнцу.


Пальчики тонких веток стучат кастаньетами, лоснятся матовым лаком бус, а лакомы, как карандаши жжёного сахару. Дразнят, манят, мнут последний плат жухлого листочка, да мнят об себе, извлекая из возвышенного положения не радения пользу, но гордыни грех. И с чего бы им вдруг? Вздохни на минуту ветер, и заледенеют так, что проберёт аж до самого сердца.


Засахаренный инеем, заготовленный на зиму виноград залежался под стеклянной витриной рассвета. Вот он – подходи и ешь, а кажется, что не нужен никому, пока стайка свиристелей не взмахнёт пёстрым рукавом. И нет уж после ни семян, не ягод. Тянут пухлые шеи, лениво обирая последнее, – не поспеть за ними синицам да белкам.


Холодно, треск неподалёку. То дятел обрывает прорезные деревянные пуговки с тесного сюртука дуба, одну за одной, одну за одной. Платье давно ему мало, не в пору, да не тот выбран час, чтобы переодеться к зиме. Тут бы дождать, что метель сердобольна накинет поверх тёплое нежное кружево… Да как же можно, коли уж зябко так!

Но у кого-то хватит духу, чтобы об эту самую пору взойти в лес, шагая весело и важно, да согнать оленя из тёплой заёрзанной ниши под кустом, а белку – с ветки в сугроб, и порадоваться о той встрече, но не погоревать после про глупость свою, греясь ввечеру у тёплой печи.


Воздух густеет, и Венера, перебирая хрустальными лучами лап, словно осторожный паучок, вновь выбирается из-под ближайшего дерева. Неужто и впрямь всё время была тут!..

Загадка

– Пора спать! – Говорит бабушка, после чего у меня окончательно портится настроение. И, хотя, ещё задолго до этих слов, я с неодобрением слежу за тем, как она достаёт из сундука перину, подушку, одеяло, и, в общем, понимаю, к чему всё идёт, каждый раз ещё остаётся крошечная надежда на то, что, за разговорами и чтением, обо мне позабудут, и уложат немного позже условленного срока.


– Бабуль, а, может, ещё не пора? – Хитрю я.

– Умеешь разбирать по часам? – Строго спрашивает дед.

Я морщу нос и молчу.

– А ну-ка, подойди сюда. – Подзывает он, и я, не смея ослушаться, приближаюсь. – Видишь, большая стрелка около двенадцати, а маленькая почти на девяти?

– Вижу. – Шепчу я.

– Когда они обе будут точно напротив этих чисел, часы пробьют девять вечера, а это будет означать, что настало время идти в постель.


Дед сидит в своём кресле. В него не разрешается запрыгнуть даже кошке, а что уж говорить про меня, неслуха и непоседу. У деда в шифоньере висит тяжёлый от приколотых, да прикрученных орденов и медалей пиджак, а в неглубокой нише прихожей, за занавеской – длинная, до полу, брезентовая плащ-палатка. В ней дед пришёл домой с войны, и в ней же в любой дождь уходит гулять. Заметив, как при виде плащ-палатки сияют мои глаза, бабушка сшила мне похожую, без рукавов, с прорезями для рук и капюшоном, но та, что у деда, всё равно лучше.

Бабушка желает мне спокойной ночи, а суровый неразговорчивый дед роняет коротко: «Если быстро заснёшь, то завтра пойдём в Кагановича26».

И тут уж – жмуришься изо всех сил! Но сон, как на зло, всё нейдёт никак. Глаза распахиваются сами собой, и ты разглядываешь узоры на потолке, нарисованные по лекалу ажурных гардин, и они кажутся то оленями, то цветами, то бегущими по цветам оленями. Изредка рисунок портит отсвет фар на потолке. Он словно ищет там что-то, но не отыскав, недовольно урчит мотором за окном, пусто хлопает железною дверью, и теряется в темноте.

Я засыпаю совершенно нечаянно. Не желая того ни капли, веки незаметно делаются такими же липкими, как яблочное повидло в бабушкиных пирожках, и их уже ни за что не открыть. И почему никогда не угадаешь, в котором из них какая начинка?

– Ну, зачем ты копаешься, бери тот, что на тебя смотрит!

– А как тут разберёшь, если все они на одно лицо?!

Хочется с капустой, но там мясо, а коли задумаешь съесть три одинаковых, то попадаются или с повидлом, или с картошкой, или с рисом и яйцами. Загадка…


Мне снится морозное кружево лесной дорожки. В такт перестукам вагонов взявшегося ниоткуда «мягкого27», бегут косули. Испугавшись чего-то, они кричат так жалобно, обиженно, по-пёсьи. Обмеливши о снег подштанники, свернул с тропинки олень, дабы перевести дух и вернуть себе достойный вид.

Тут же, суетливые свиристели по очереди выбирают виноградины из хрустальной, морозом деланной вазы. Отыскав одну, расположившись чинно неподалёку, разрешают себе отведать ягодку. Да не глотают всю разом, как простолюдины, но, даже самую малую толику, вкушают деликатно, в два-три приёма, и после оботрутся салфеточкой, промокнув уголки губ.

Сокрушаясь о прерванной трапезе, из самой середины лианы28, жалко голося, взлетают большие дятлы. Облачившись к завтраку в атласные зелёные халаты, завидев посторонних, они бегут. В их планы не входило делить с кем-либо тихое, мирное утро.


Сквозь сон пахнет пирогами, и я слышу сиплый смех деда:

– Вот соня. Вечером не уложишь, утром не разбудишь!

Бабушка просит его быть потише, чтобы «не разбудить ребёнка», но ребёнок уже проснулся и кричит, что есть мочи:

– А в парк!? Я же спал!!!

– Ну, коли спал, куда деваться, – Прячет улыбку дед. – Раз обещал, значит сходим.


Мимо колонн, скульптур и фонарей в виде огромных ландышей, мы солидно прогуливаемся по бесконечным аллеям, каждый думая о своём. Проходя мимо каменной урны с тремя касками, что лежат подле, неизменно долго стоим, не проронив ни слова. Я кладу к арке братской могилы одуванчики, и мы идём дальше. В сущности, дед редко снисходит до разговоров со мной, но гораздо важнее то, про что он при мне молчит.


К нашему возвращению бабушка накрывает на стол, и мы обедаем. Против обыкновения, я не копаюсь, а беру из горки с пирожками те, что ближе. Честно, я совсем не стараюсь, но отчего-то мне попадаются с одним только мясом. И как это у неё так выходит? Загадка…

Своим умом

У всех на виду, в самом центре овального стола пня, на белой скатерти инея, веткой коралла сияло недостроенное гнездо ос. Сделанное будто из серого картона, очищенное ото льда, оно напоминало початый обломок подсолнуха, из-за чего выглядело несчастным и брошенным. Каждый, кто находил его, стыдливо отводил взгляд. Как знать, отчего оно пусто, и по добру ли по здорову покинуто?

Некая синицы присела рядом из любопытства, и по той же причине заглянула в него одним глазом. Заметив несколько запечатанных сот, захлопала крыльями по бокам, и, сокрушаясь, полетела разносить по лесу грустную весть о кинутых на произвол судьбы детях. Впрочем, так ли это на самом деле, иль соты наполнены позаимствованным у пчёл мёдом, либо другим каким провиантом, было доподлинно неизвестно.


Многие, приняв на веру искренность беспокойства синицы, взялись осуждать ос за нерадение и невнимательность, усердствуя при этом сверх меры. Но разбираться в причинах произошедшего, истратив на то время своей жизни, не приходило на ум никому.

– А зачем? Коли оно всё ясно и так! – Успокаивали свою совесть многие перед иными.

Одна лишь белка не желала жить чужим умом, и повстречав синицу на перекрестье веток, расспросила хорошенько дорогу к гнезду, да направилась туда.


Из осторожности, мысь29 не сразу взяла соты в руки. Сперва обсмотрела их хорошенько, обнюхала, постучала коготком осторожно… И лишь после, неясно усмехнувшись, подхватила, чтобы забрать с собою в дупло.

Мало кто знает, что белка не только модница, но и неженка. Даже в сильные морозы в её доме тепло. Пристроив корзинку сот на виду, белка, всё так же улыбаясь, улеглась отдыхать. Через несколько недель, её участие и добросердечие были вознаграждены. Три прелестницы, бабочки-крапивницы выбрались на свет из сот. Знамо дело, не ко времени, но, оставленные на морозе, они неминуемо погибли бы, а так – скрашивали зимние вечера и серый вид за окном.


Ненужный уже никому ломтик осиного гнезда лежал на тропинке. Мороз, как бы ни был стар, всё же разглядел его при свете луны, повертел в руках, да убрал с дороги в сторонку, на пенёк.

– Авось сгодится ещё кому! – Рассудил он.

Ненужный сор

Неюная барышня в модной оранжевой накидке из набивного ситца, флиртуя с миром за окном весёлыми глазками из-под чёрной чёлки, пыталась отогнуть жалюзи, но была так слаба, что лишь запуталась. Её маленькие ступни скользили, и она, хотя даже уже ушибла два пальчика, всё ещё очень хотела полюбоваться хрустальными рожками инея. Они напоминали ей того сказочного оленя, о котором слышала, когда была совсем крошкой. Вряд ли от мамы, скорее, ветер нашептал.

С неба послышался дробный короткий выдох ворона. Перелетая от сосны к сосне, перегонами, он торопился, – по всему видать, что домой. Обратно он обыкновенно не рвётся, ибо любит и любим. Бывает и так.


Ястреб – игрок, одержим, но удачлив, от того ли, что вдумчиво рассчитывает каждый взмах, или из-за другого чего – нам не понять. Его вдох растянут сам по себе, как над землёй, и они подолгу парят, меняя друг друга. А уж озябнет когда, спешит в гнездо, под тёплый бок нарочито сварливой супруги.

– Где тебя носило? – Допытывается она.

– Да я ж, так ты ж… – Растерянно оправдывается ястреб, ибо однолюб, и вся жизнь у неё на глазах, – и падения, и взлёты, и там, в вышине, где кажется, что он совсем один.


Стеклянные от мороза сизые шарики винограда лопаются под ногой. Сопротивляются недолго, так что трещат их мелкие хрупки кости, а потом распадаются вдребезги, как холодные, утомлённые, пустые сердца.


Вода в старом зарастающем колодце затаскана, заношена, но в мутном облаке серой её взвеси блестит нечто, – нежно и беззащитно. То стройный стан белого стебелька и зачёсанный надвое, на пробор, листочек. Его можно было бы скинуть в снег, как ненужный сор… Да жаль жизни, ох как жаль!

– Это кто?

– Пока неясно. Вырастет, поглядим!


Божья коровка, после недолгой передышки, вновь принимается за своё. Сопереживая, сострадая тщетности упорства, я подхожу, чтобы пересадить жучка на окно. Пусть любуется. Ему много надо успеть, и всего-то за один год30

Жизни волшебство

Свиристели хлопочут над южной вышивкой, рядами белых и жёлтых нитей, длинными строчками чёрного мулине31. То расправят, накинут на плечи, дабы посмотреть, как оно выходит, то сложат гармошкой веера.

Взбираясь на куст калины, грузные дятлы неожидаемо несолидно верещат фистулой32, и бегут, словно их гонит кто, пощипывая за пятки.

Презрев земные объятия, синица стоит на боку, вровень с горизонтом. Тук33, вынесенный на мороз – тому причиной, голод – способ, доставляющий сил держать себя в руках, манкируя удобством. Войдя в раж, в охотку, синица понемногу теряет птичий облик. Она вгрызается в белый, неповинный ни в чём кус, терзает и треплет его по-волчьи, из стороны в сторону, вырывая крупные комки.

Воробьи, привыкшие к иному нраву соседки, смелО под сень ветвей сосны. Вооружившись её иглами, но не отыскав в себе духу подойти ближе, они невнятно судачат, не решаясь никак: верить или не верить своим глазам.


Прозрачная, без пыли насекомых, влага воздуха, свалявшись в облако тумана, льётся по холодным стенам стволов, делая их рыхлыми, слезливыми, беззащитными. Скоро становится мокрой и неустойчивой жёлто-коричневая дорожка листвы. Она гонит от себя, не желая портить незавершённой отстранённости, неопределённого, лишённого какого-либо значения, устремления вдаль. Надуманной сложности своей, и столь очевидной простоты, которая заключена в том, что за повседневностью забывается само волшебство жизни. Выдувая мыльные пузыри своего эго34, мы путаем существующее на самом деле с вымыслом, тогда, когда и надо только, что отступить в сторону, чуть, радоваться и смотреть.


– Чего ждёшь ты, от окружающих тебя?

– Да, пожалуй, что малого.

– И насколько это оно малО?

– Пусть, завидев меня, никто не бежит прочь, но скажут: «Не тревожьтесь, это всего лишь он…»

Кабы не зима…

Соседский кашель играет сном, как мячом:

– Бу-бух! – и парение дремоты бьётся о стену бесконечной инфлюэнцы, что берёт своё начало у берегов осенних луж, а заканчивается прямо по середине весеннего половодья.


Метель настилала простыни, одну за одной. Она торопилась, чтобы успеть разложить все не от того, что была небрежна, но потому, как ночь обещала накрахмалить их настом.

Зима целомудренна, и вблизи себя содержит всё в чистоте, употребляя35 для того все возможности, лишь бы полюбоваться собой подольше! Сдувая снежную пыль с оцарапанных зеркал озёр и рек, вертится подле, не ведая про то, что золотые рыбки в пруду похожи на любимые июлем маковые цветы… Не узнать зиме и о том, как прекрасны они в своих сияющих, подбитых красным атласом парео36… Не рассмотреть сквозь толстое ледяное стекло, как грациозно обмахиваются рыбки податливыми веерами хвостов… Свысока оглядывают окружение, лениво и неделикатно позёвывают в пространство… Да и кто им скажет поперёк? Не личинки ли комаров, косоглазо пугающиеся самим себе, не оса ль, замочившая крылья?

Зима не столь сурова, как о ней говорят. Несчастье быть собой, она прячет за дотошностью, и до середины апреля сквозит, перебегая от одного последнего сугроба к другому. И только убедившись в том, что все прошлогодние листы надежно прошиты острыми иглами листьев пролеска37, как зевает, наконец, и, утомленная долгой работой, убаюканная мерным покачиванием многочисленных птичьих колыбелей, закрывает дверь в свою прохладную опочивальню.

И тут уж солнце принимается поправлять шапку на мокром пне, – чувственно, нежно, а мышь спешит к соседке через грядку, оставляя неглубокие напёрстки следов в вязкой ещё грязи. Ноет сбитое колено кочки на дороге, но ласкова ближняя звёздочка, отыщется у неё час, дабы утешить и её.


Весна – это нечто, сотворённое в срок, достаточный для испарения росы с нитки травинки первым лучом рассвета, а зима – дело долгое и неблагодарное. Радость встречи с нею, обидно скоро сменяется ожиданием исхода38.


…Берёзовая кора в печи ломает пальцы, стеная о своей судьбе, и едва успевает рассудить про «чтобы было с нею, кабы не зима» …

Мечты и мачты

Тесто облаков так славно подошло, что уж, кажется, его некуда было деть, а оно всё пухло и пухло, наплывая на крыши домов, пачкая корабельные сосны, что уже воображали себя мачтами, и подставляя худые, обгоревшие на солнце щёки ветру, нежились, представляя, как им будет там, в морской пене, да на солёном сквозняке.

Неподалёку от сосны росла вишня. Ещё ягодой её привезли из небольшого сада, разбитого рядом с берегом моря, в золотистой ивовой корзинке, как подарок маленькой белокурой малышке, которая очень уж любила покушать вишен. Девочка очень обрадовалась угощению, а когда на дне корзинки осталась последняя ягодка, она, к удивлению матери, не стала её есть, а вместо того, положила в карман передника и отпросилась гулять во двор. Через окно было видно, как девочка возится в земле своей детской лопаточкой подле забора.

Если бы мать не оказалась сильно занята хозяйством, она бы услышала, как, выудив из кармана вишенку, девочка разговаривает с нею и гладит по румяным щёчкам:


– Ягодка, взрослые говорят, что вишни у нас не растут, но ты такая вкусная, такая сладкая, и я бы очень хотела, чтобы у тебя получилось то, что не выходит у других. И я обещаю, что буду радоваться каждой из твоих деток, даже если это будет одна-единственная ягода!


Прошёл год, прошёл ещё один, девочка росла, не отставала от неё и вишенка. На третий год мама девочки заметила, наконец, деревце, и очень удивилась такому чуду. А на четвёртый…


Неким утром, распахнув окошко, девочка почувствовала незнакомый аромат, который скоро заполнил комнату. Выглянув в сад, она увидела, что её вишенка уже не просто тонкий прутик с листочками, не подросток, нескладный и неловкий, но невеста, в нежном платье из множества цветов. Девочка выбежала полюбоваться деревцем, гладила ствол, щебетала ему, как маленькая птичка, ласковые слова, и вечером заснула совершенно счастливой.

Поздним вечером, разругавшись с роднёй, повинуясь минутному порыву, ветер сильно хлопнул дверью, и вишенка, вздрогнув от неожиданности, выронила из слабых своих рук все цветочки.


И когда девочка, что проснулась чуть свет, чтобы подольше полюбоваться своей подружкой, а, выйдя из дому, ступила ногой на ковер из лепестков, то горько расплакалась. Отец девчушки уже побежал было за топором, дабы изгнать прочь причину слёз своей дочурки, и саму память о ней, но малышка попросила не губить дерево, а подождать ещё немного:

– Оно ведь никому не мешает! – Сказала она, и пошла, чтобы утешить, да успокоить свою вишенку.

– Не плачь, моя хорошая, – Уговаривала девочка. – Даже если не будет ни одной ягодки, я всё равно буду любить тебя и беречь. И, знаешь, давай-ка я буду приходить и читать тебе сказки, каждый день!


Мелькнул цветастым платком май, кое-как управился с делами июнь, и вот к середине июля, когда девочка, по обыкновению прихватив из дома книжку, направилась к вишенке, то заметила между листочков что-то странное.


– Может, жучок забрался на моё деревце? – Спросила себя девочка. – Если он не причинит вреда, то пусть живёт, будет веселее… – Решила она, но, подойдя ближе, поняла, что на тонком стебле черенка зреет крошечная, чуть больше косточки, ягодка. Одна её щёчка была ещё совсем-совсем зелёная, а на другой проступало едва заметное пятно румянца.

Всё произошло совершенно неожиданно и незаметно. Судя по всему, перед тем, как ветер повёл себя столь грубо и неосмотрительно, в гости к вишенке залетал шмель, и успел потрепать за чубчик один из цветков.

Как бы там ни было, девочка, ровно как и обещала, очень радовалась ягодке. Но не могла даже представить, что на следующий год их будет уже пять, а через два, крепкими сладкими горошинами окажется усыпано всё деревце. Ягод стало так много, что хватало и девочке, и птицам, которые не видали в здешних краях таких вкусных и сладких плодов.


…Славно подошло тесто облаков, кажется даже, что уже чересчур, а оно всё пузырилось и пенилось, измарав корабельные сосны, что давно уже воображали себя мачтами, и, подставляя задубевшие на солнце щёки ветру, мечтали о солёном сквозняке. Вишня, эта странная и необычная гостья с берега моря, что с некоторых пор обосновалась неподалёку, конечно же давно поведала соснам про то, что времена нынче не те, и что не идут уж сосны на мачты, которые мастерят теперь люди. Но… вышло ж у вишенки вырасти там, где никто не ожидал, так отчего же соснам не грезить той прекрасной жизнью, в упорном неподчинении ветру и волне. Неужто лучше думать о том, когда и как тебя пустят на дрова?..

Домашний адрес

– Вымой пол! Неприлично оставлять после себя грязь!

– Не буду! Ни за что! Мне противно, я ничего не желаю больше делать в этой комнате! Она теперь не наша! Мы в ней больше не живём!


Я топаю ногой, хлопаю дверью, выскакиваю на улицу и прячусь за дубом, утыкаясь носом в собственноручно сделанную надпись на кем-то, не мной стёсанном, гладком участке коры. Слово было вполне обыденным для непосвящённых, – слон39, но, написанное собственной кровью, добытой из специально содранного для этой цели колена, оно звучало и выглядело непросто. Дождавшись, пока мать выйдет поговорить с грузчиками, пробегаю по длинному коридору и возвращаюсь в нашу комнату.

Сколько раз я пытался вымыть заставленный вещами пол… Просвет между диваном родителей и моей кроватью – всего каких-то десять сантиметров, но мать требовала, чтобы я не размазывал грязь по ручью этого пространства, а поднимал каждый предмет, и протирал под ним. Ну, не мучение ли?!


Лишённая домашней утвари, комната выглядела жалкой и неухоженной. Впрочем, она была всегда такою, как и любое помещение нашей коммунальной квартиры. Болезненные ключицы труб отопления, худые, сильно выступающие рёбра радиатора, продавленные колёсиками пианино половицы, следы дроби в углу на уровне моей головы и смачное пятно перебродивших пивных дрожжей над тем местом, где раньше стоял письменный стол. С потолка грушей свисала на проводе лампа накаливания, над оконным проёмом, рядом с изломанной гвоздём штукатуркой, дымком мерцала паутинка. И.… никаких признаков, что мы тут жили… были когда-то.


– Вот видишь, как ты недобросовестно вытирал пыль за карнизом! – Упрекнула меня мать. Я не слышал, как она зашла, и вздрогнул от неожиданности. И почему она так невовремя? А если я хотел побыть один?

В нашей коммунальной квартире никогда не было возможности посидеть в одиночестве, подумать. Постоянно кто-то шумел или шуршал рубанком, иные скандалили, другие хохотали. Десять дверей, и за каждой – своя отдельная семья, бывало, что из семи-восьми человек, а в нашей было всего лишь четверо: родители, младшая сестрёнка и я. Когда мать укладывала Наташку спать, она выгоняла нас из комнаты. Отец сажал меня на закорки, и принимался бегать по коридору так, что свистело в ушах. На улице такого же свиста почему-то никогда не выходило.


Через стенку от нас жила тётя Розочка. У неё первой появился телевизионный приёмник «Москвич Т-1», и она приглашала всех детей нашей квартиры «на телевизор». Каждый приходил со своим стульчиком, и сидел, чинно подсунув под себя руки, чтобы ненароком не погрузить палец в ноздрю. Тётя Роза была очень брезгливой, и каждого, кого она заставала за сим занятием, непременно отправляла в ванную, мыть руки. А так как к раковине обыкновенно была очередь, то редко кто успевал вернуться до окончания детской передачи.


После того, как тётя Розочка съездила к родственникам в Израиль, она ходила ещё более степенно, чем делала это раньше, и, казалось, распространяла вокруг себя сияние и благость. Не таясь, она собирала документы на выезд в Землю Обетованную, и когда её спрашивал кто-нибудь, «как там?», она мечтательно улыбалась и с неизъяснимым наслаждением сообщала: «Это рай! Рай на земле!» При этих словах чудилось, что мёд из уст тёти Розы стекает прямо по небритым щиколоткам, в сырую, уже недостойную её шагов пыль.


Мы выезжали из квартиры последними. После того, как все вещи погрузили в автомобиль, я не пожелал садиться в кузов. Я даже отказался прокатиться в кабине, рядом с водителем и Наташкой. Мне хотелось доехать до новой квартиры одному, на автобусе, как взрослому.


Заплатив пятачок за билет, я прошёл на заднюю площадку, где, подпрыгивая в такт рессорам, раздумывал над тем, как мне теперь забыть домашний адрес, который некогда заставила вызубрить наизусть мать, чтобы не потеряться. В тот день была замечательная солнечная погода, но улица, моя улица! – дом с длинным коридором и десятью дверьми, предательски стекали на подбородок, словно бы за окном лил дождь. Про всему выходило, что я ещё не вырос, и не был готов к тому, чтобы совершенно забыть о нём.

Красный зверь

40

Разгребать снег было не тяжело, но утомительно. Привычно отталкивая от себя пустой скребок, я подтягивал его уже заполненным частью сугроба, так что мне оставалось лишь приподнять и отбросить в ненужное до весны место. Поработав подобным неторопливым манером с час или полтора, мне захотелось размять застывшие члены и прогуляться.

Свежие драпировки, вышитые бисером мелко колотого льда, прикрыли изъяны осеннего пейзажа. Всё угловатое округлилось, всё бесформенное приобрело очертания, – бесконечные белые холсты годились на что угодно, и так же беспредельно радовали собой. Сухие снежинки, обжигаясь о горячие щёки, летели кубарем за воротник, где рыдали тайно, измочив шею, но это было даже приятно. Сделав несколько шагов в сторону леса, я заметил оленя. Увидев меня, он не бежал, единственно, укрылся за углом широкого ствола дуба. Уместиться там весь олень, конечно бы, не смог, он словно втянул голову в плечи могучего дерева, и понемногу выглядывал оттуда, стараясь разгадать мои планы. Не желая причинить ему неудобство, принуждая искать новое место для ночлега, я шумно повернул к дому, и услышал благодарный громкий вздох в ответ.

Мы были знакомы не один год, но старались реже смущать друг друга прямыми, лоб в лоб, столкновениями. Несмотря на свою очевидную стать, ладное телосложение и славный, покладистый характер, олень, как очевидно, был подчёркнуто и непоправимо одинок. Зимой он предпочитал бродить в гуще ближайшего валежника41, а по всю прочую пору взбивал перину земли стройными ногами где-то поблизости. Время от времени он показывался на глаза, чтобы у меня не было причин опасаться за его благополучие, но прошлым летом исчез с глаз долой на целый месяц.

Я умеренно тревожился, в тайне уповая на то, что мой приятель решил-таки, наконец, покончить со своим затворничеством, пока однажды, неким бесцветным ранним утром, не услышал выстрел. И без того взволнованный длительным отсутствием оленя, предположив худшее, но отгоняя дурные мысли прочь, я решил пройтись по окрестностям, в надежде отыскать, всё же, добрую весточку от моего рогатого товарища. Как свидетельство того, что он только что был тут, мне с лихвой хватило бы примятой его следами травы или тёплого пара от свежего яйцеобразного помёта. Но, я ещё не отошёл от своей избушки и на версту42, как олень, хрипло охнув, прыжком преградил мне дорогу. От неожиданности вскрикнул и я, вспугнув стаю воробьёв, что растянула неглубокие карманы ветвей берёзы.

Направив взор в ту сторону, откуда появился олень, я заметил человека. Дабы подчеркнуть своё намерение, он красноречиво потряс ружьём над головой, призывая меня отойти. Я отрицательно покачал головой, и, обойдя оленя, загородил его собой. Так мы и шли до самой истопки43: охотник, олень, воробьи, что вприпрыжку увязалось за нами, и я. Ловец44, который не решился стрелять вблизи жилья, наконец отстал, а олень, почти не сбившись с шага, сам зашёл во двор. Из деликатности, по-прежнему не глядя на него, я открыл дверь сарая, разгрёб сено, и, не навязывая своё общество, ушёл в избу. Олень гостил у меня до следующего дня, и исчез, едва следы охотника слегка замыло простывшей к утру росой.


После того случая, олень неизменно сопровождал меня во время прогулок. Он недалеко и недолго парил над землёй впереди, словно указывая верный путь, а потом останавливался и поджидал, обернув ко мне мощную шею, доставляя45 возможность сократить расстояние между нами, и заодно полюбоваться собой. Мы оба делали это, – скрадывая различия, выставляли напоказ то, что сближало нас, – любовь к лесу, не как к пристанищу, но к миру, наполненному жизнью, а не местом, в котором добывают шкуры для пальто.

Победа

– Хватит! Поздно уже! Пора домой! Простудишься!

– Ну, мамочка, ну, пожалуйста, я только ещё один разочек! Последний-препоследний!


Кованные санки тяжелы, и, стоит чуть остановиться, больно бьют о щиколотку, но ты тянешь их в горку, так как снова хочешь ощутить звёздный ветер навстречу, что дразнит и трогает лицо колючими ладонями. Полозья цепляются за вмёрзший в землю камешек, и ты летишь кубарем, сбивая лыжников. Они тоже падают, кружа за тобой к подножию горы, и лежат там в сугробе, шмыгая красными носами, поджидая, пока поверх навалится куча-мала. И ты хохочешь, звонко и счастливо, и все смеются вместе с тобой, растирая горячий снег по холодным щекам.


То – было. То было детство. И почему никто не сказал тогда, что оно, словно ветрянка, пройдёт, не оставив следа. Разве что пару незаметных ямочек, в известном одному тебе месте, что по сию пору дают знать о себе.


Старшая сестра, брат и я ведём себя нынче смирно, не дерёмся из-за красок, не шалим. Палец брата, который я прокусил на днях от того, что мы с ним не поделили кусок пластилина нужного тёмно-зелёного цвета, уже немного зажил. Сегодня четверг и дед поехал на правый берег, в город, чтобы купить баллончики для сифона. В оплётке блестящей серебристой проволоки, он вызывает такие же чувства, как день рождения и новый год вместе взятые.

Бабушка стряпает большой обед на тесной, почти игрушечной кухне, а мы сидим, чинно поджидаем деда, заплетая в косички бахрому чёрной, вышитой золотом скатерти, и даже не клянчим у бабушки пожевать сырого теста. Заслышав возню ключом в замке входной двери, мы, каждый на своём стуле, принимаемся ёрзать от нетерпения, но хорошо знаем, что деду показывать этого нельзя никак. Увидит – придётся ждать дольше. Дед степенно выгружает покупки, среди них – коробка баллончиков с углекислым газом. Бабушка убирает со стола чёрную скатерть, расстилает белую, расставляет приборы, водружает супницу, тарелки и тарелочки, соусницу, менажницу… О! Да что же так долго-то! Но ведь после ещё и сам обед!


– Дети! Мыть руки! Осторожно! Несу горячее! – Кричит из кухни бабушка.


Отобедав, дед дожидается, пока уберут со стола посуду, и после, наконец-то! – просит бабушку принести ТЕ бокалы. «Ну, ты знаешь», – Торжественно кивает он. Бабушка расставляет перед каждым из нас по пузатому полулитровому высокому стеклянному сосуду на низкой дутой ножке. Синие широкие полосы и широкая же лента позолоты по краю, – они больше похожи на вазоны, чем на чаши для питья, но… какая разница?!

Дед заполняет сифон водой, устанавливает капсюль углекислоты в гнездо и принимается вкручивать его. Мы слышим шипение и многозначительно молчим. Дождались! Дед окидывает нас взглядом и спрашивает: «Кому первому?» Честное слово, я уже не помню, кто получал свою порцию в первую очередь, но то, как лилась и шуршала вспененная вода, каким фейерверком, салютом звучала она в носу, в горле, в животе… Водопады радости накатывали один за одним, от этой остренькой, праздничной, газированной воды…


Кажется, словно это было вчера, – дед с улыбкой глядит в наши осоловелые, слезящиеся от пузырьков газа глаза, сипло смеётся и, будто фокусник, выуживает откуда-то из-за спины пластилин, каждому по коробке. Забыв о приличиях, мы накидываемся на него, как на добычу. В новой картонке всегда есть кусок нужного зелёного цвета, только из него можно лепить наши, советские танки, по другому – нечестно. Дед воевал в Великую Отечественную, был артиллеристом и дошёл до Берлина, но ни разу не попросил вылепить из пластилина пушку.

Ну, оно и верно, Победа – она ж одна на всех, как газировка из сифона, и выделяться тут совершенно не к чему.

Грибное

Мне не нравится запах закипающих в воде грибов. Он похож на сбивчивый, наспех и напоследок рассказ о том, что видели, да узнали за свою короткую жизнь они. Чрезмерно густой маслянистый аромат пристаёт к нёбу так прочно, что даже горечь кофе не сразу справляется с ним. Когда, бывает, наблюдаю грибников, что с ткаными авоськами, а то и с коробом за спиной маршируют по лесу, это огорчает не меньше. Вспарывая лесную подстилку длинными шестами, они ранят её, а, набив сумы изувеченными телами грибов, спешат по домам, где, не расслышав шёпота чернеющих губ46, даже не прислушиваясь к нему, казнят.

Куда как приятнее заметить надкусанную косулей шляпку гриба, или неаккуратно, но тщательно подрытое кабанами целое их семейство.


К счастью, первая же метель гонит грибников прочь, оставляя добычу тем, кому она куда нужнее.


В снегу, подле не разграбленных ещё грибниц, отпечатываются тонкие изящные каблуки косуль, балетки47 оленей, весомая платформа лося, разношенные туфли кабанов. Нерезкий дух снедных грибов48 мешается с пыльным запахом снега. Обернёшься чуть, и вот уже деревья, пока не видал никто, глядятся так, словно извалялись в сугробах, скоро поспешили встать, да не успели отряхнуться.


Дятел, простукивая простудную49 грудную клетку клёна, частит, ибо торопится. Он, хотя сам грибов не ест, в тайне ото всех возделывает их50. Стряхнув кленовые семена древесной стружкой на снег, дятел перелетает в сад, где, вальяжно изгибая полную шею, с небрежением поглядывает в сторону рдеющей от ярости рябины, и принимается очищать от снега виноградины. Из осторожности выглядывая через свободно вывязанный плетень лозы, неловко роняет ягодки, неспешно отыскивает их, путая с комьями снега, и вкушает, мечтательно запрокинув голову или прикрыв глаза. Как только дятел утоляет первый голод, то принимается забавлять себя тем, что отряхивает выпачканную в снежной муке гроздь, звенит ею, словно колокольцами, и делает это так искусно, что даже после, когда он совсем уже улетел, та долго, согласно кивает ему вслед, роняя белую пудру в невысокий ещё сугроб.


Щелчки кастаньет теплеющего под шагами снега выдают присутствие оленя. Зацепившись рукавом, он оставляет вырванный клок шубы висящим на не на месте устроенном крюке сучка. Видимо, так, с дырой проходит до самой весны, – на потеху соседям, но в укор многочисленному семейству, где все дамы, и все, как одна, белоручки.


Мне не нравится запах закипающих в воде грибов. Но их пряный, глубокий, живой лесной дух приятен, как всё, в чём есть душа. А коли кто-то её не замечает, это вовсе не означает, что той и взаправду нет.

Ситро

Я и дед. Мы идём не спеша. Я не скачу, дёргая его, по обыкновению, за руку, и вру, что намедни ушиб ногу, только чтобы дед не знал, что жалею его, и от того стараюсь ступать как можно реже. Сквозь порядком истёртую подошву сандалия, я чувствую круглые камешки красного гранита, закатанные в асфальт. Они скользкие, гладкие, блестящие, будто застывшие капли крови, и, выдаваясь чуть вперёд над дорогой, тоже заставляют немного сбавить ход.

Деда совсем недавно выписали из больницы, однажды утром он не смог встать с кровати, словно ни с того не с сего разучился ходить. Врачи не могли понять, что с ним, но я-то знаю, то – война не желает зарастать травой в окопах, а тянет свои немытые руки к тем, кому удалось вырваться из её объятий живым. Она тащит за края одежд назад, в узкие противотанковые рвы, в блиндажи, которые может в любой засыпать землёй, и в неглубокие, заполненные водой воронки от мин.

Пока мы идём, я успеваю подглядеть за вороной, которая, ухватив прутик, достаёт из муравейника личинку. Насекомые весьма недовольны этим, они долго трудились сообща, чтобы добыть червячка, и, уцепившись за дебелый, тупой хвост, упрямо тянут его на себя. Но куда им до вороны. Та, играючи, подхватывает личинку, и лишает мир ещё одной бабочки, или жука, – отсюда не разглядеть кто есть кто.

Мне кажется, что я отвлёкся на ворону совсем ненадолго, и чуть не позабыл про деда. Тот шумно дышит, очевидно нуждаясь в остановке. Смекнув это, я тут же принимаюсь ныть:

– Де-ед! А де-ед! Я уста-ал! Может, домой? Или вот, давай, где-нибудь посидим!


Впереди, неподалёку, совсем рядом с железнодорожными путями, пивной ларёк, возле которого, под навесом полосатых зонтиков, расставлены столы и лавки. Конечно, там, как обычно, длинная очередь из парней, мужчин и прочих, неопределённого вида, граждан, но нам всегда отпускают без очереди. Мы пьём ситро, так дед называет сироп, залитый газированной водой. Получив по паре ледяных стаканов, наполненных в меру сладкой, кипящей прохладой водой, мы устраиваемся за столиком. Первый стакан я выпиваю залпом, так, чтобы не упустить за зря ни единого пузырька, а второй смакую медленными глотками, дабы дать деду посидеть подольше и передохнуть.

Дед смотрит, как я грущу над скоро выдыхающейся водой и предлагает:

– Ещё стаканчик?

– Да! – Благодарно вскрикиваю я, и, смущённый скоропалительностью, добавляю, – Если можно…

– А не лопнешь? – Смеётся дед.

Я хлопаю себя по животу и мотаю головой:

– Не! Вон ещё сколько влезет!


В обратный путь нам обоим нелегко идти. Дед ещё не расходился, а я удерживаю в себе пузырьки, что отыскивают любую возможность вырваться на свободу, и прихватывают за компанию капли сладкой воды, которая при каждом неосторожном шаге оказывается у меня в носу.

Почти у самого дома мы ещё раз останавливаемся. Издали нам видно двухэтажную столовую с красивым номером «21» на вывеске. Там деду регулярно отпускают «грушевый сироп для внуков», и обязательно предупреждают о времени, когда «подвезут снаряды», так он, артиллерист, в шутку называет бутыли с грушевым ситро.


Время отбирает из человечьей крупы зёрна. Те, что получше И откладывая их в свою заветную миску, идёт дальше. Хорошо бы, чтобы мы тоже не забывали… хотя бы иногда поглядеть туда…

Совесть

В какой-то из дней весны я куда-то спешил, прямо опаздывал, и не останавливаясь, на бегу поздоровался с дядей Лёшей, что стоял посреди двора. Он был нашим соседом, хорошим мужиком, работящим, дотошным, но весёлым. С завода на пенсию дядю Лёшу проводили день в день, а всё из-за его справедливого характера, ну, а он, чтобы не скучать дома, устроился сторожем. Недели не прошло, как уже нёс на новое место работы полотняный мешочек, в котором болтались полбуханки чёрного, кусок сала и склянка с вкрученной в горлышко бумажкой. Ночами бдеть за чужим добром, – известно, как оно, дело беспокойное, тут уж, – приходилось смотреть в оба, до красных глаз.

Вот этими-то яркими, кроличьими очами дядя Лёша взирал на мир, что в будни, что в праздники, не ущемляя первых и не вознося вторых. Вступив в пору возрастной болтливости, он частенько удерживал подле себя даже незнакомцев, а приятели, те и вовсе не могли проскользнуть мимо незамеченными. Тем днём ему под руку попался именно я.


– Паша! – Подозвал меня сосед.

– Дядь Лёша, прости, не могу, тороплюсь. Давай, потом.

– Да, когда ж после-то, стой, кому говорю!


Всплеснув руками, я остановился, и, вместо привычных жалоб на политиков, да дороговизну, услышал то, чего никак не мог ожидать:

– Паш, погоди-ка, вот тут стань и помолчи!

Я замер.

– Слышишь?

Надо заметить, что наш дом, будто сказочная избушка, стоял передом к лесу, и часть его двора располагался на не вытоптанной ещё нами опушке.

– Ну, дядя Лёша! – Умоляюще воскликнул я. – Ну, что там?! Поскорее, пожалуйста!

– Слышишь?! Почки! Лопаются!


Красные глаза соседа светились такой детской радостью, что я, задержав дыхание, невольно прислушался. Со стороны леса явственно звучал натужный двухрядный скрип. То одна за одной отворялись светёлки, за которыми, прихорашиваясь, готовились к первому выходу юные барышни в жатых марлевых юбках, цвета свежей зелени.

Я сочувственно похлопал дядю Лёшу по плечу, и побежал по своим делам, но весь день после, мне хорошо запомнилось это, ходил, невольно прислушиваясь, не отыщется ли где поблизости точно такой же звук.


Давно уж нет моего соседа на этом свете, но то нечаянное и чудесное, в которое он обратил меня тогда, не отпускает по сию пору. И не только весной.       Бывает, остановишься посреди зимы, прикрыв глаза, и мимо тебя люди, – суетятся, спешат, а ты просто стоишь и чувствуешь, как бегут навстречу снежинки. Те, которые не успевают увернуться, задевают щёки и тают, не добравшись до надуманного51, опережая лишённую снисходительности жалость к ним, и невольные, нестыдные, сладкие слёзы.


Свесив до полу полосатый шарф хвоста, дятел кивает, подсчитывая щёпоти падающих хлопьев льда. Белка где-то там, наверху, откуда сыплются они, шумно застилает постель. Мысь52 столь бойка, что кажется, будто только что было слышно её возню со стороны зари, как она уже много закатнее53, а ближе или дальше, – не разобрать.

      На расставленных в стороны ветках, ветер прядёт пряжу из кем-то подаренной на бегу шерсти. Кто то был? Он не успел разглядеть.


Замешкаешься нарочно, задумаешься, – не оказаться бы, как два ближних ствола, что закинули нА ногу нОгу, да так и вросли в ветхость, – не шагнуть, ни мимо пройти.

Под задранным оттепелью подолом сугроба, делаются заметными иссечённые трухлявые пятки пня. Хлопушка осени роняет на снег конфетти семян разнотравья, и поползень, похожий на щекастого китайчонка, таит под длинной, в пол-лица бровью, хитринку, подбирая зёрнышки понемногу, пока не увидал никто.

Тень, исчезая в горсти полудня, оставляет обугленные чёрные следы, что хорошо видны даже в сумерках.


Жеманница54 ночь, прячет лицо в пушистый меховой воротник кроны леса. Не хоронится ни от кого, никого не ожидает. Думает о других, как про себя, ибо совестлива и сострадательна.

– А.… совесть… что это ещё за птица?

– Умение слышать голос собственной души, который тих, как шёпот раскрывающихся почек по весне.

Номинал

В моём родном городе, на угол гарнизонного Дома офицеров, там, где в 1943-м году поэтом Евгением Долматовским было записано стихотворение «Танцы до утра»55, каждый день, ровно в девять, словно на службу, в течение многих лет приходила миниатюрная, крошечная, будто ненастоящая, кукольная бабуля. От неё пахло не старостью, а мятным ароматом ванили, если, конечно, подобное сочетание существует в природе. Невероятно чистенькая, с неизменными химическими кудряшками и прозрачным маникюром, она… просила милостыню.

Бабулечка не тянула к прохожим дрожащих рук, глядела строго перед собой, и вообще, стояла молча, прямо, с великим достоинством. Но безмолвие её было столь красноречиво, что прохожих настигало смятение задолго до того, как, поравнявшись с нею, они замечали невероятно толстые линзы громоздких очков, водружённых на небольшой аккуратный нос. Казалось, что, соберись эта, выпадающая из разряда действительно существующего, особа, рассматривать луну, то, с таким увеличением, углядела бы на дне кратеров метеоритную пыль.

С присущей возрасту смекалкой, упреждая каждое намерение подать ей, протягивая деньги, она произносила:

– Вы не могли бы разменять? Десять рублей на две монетки по пять, а то я совсем ничего не вижу… – Так непринуждённо выговаривая одну и ту же фразу, она неизменно получала куда больше, чем на один только простой и невинный размен.

Несомненно, во всём этом присутствовало некое вычурное, нарочитое лицемерие, распознать которое, при всей его очевидности, казалось немыслимым и постыдным. Подле этой старушки, хотелось думать о вынужденном, скоропалительном своём благородстве, как о чём-то греховном, дурном.

Сменить гордыню на подаяние она не могла, но неявно нуждалась в этом. И, вовлекая посторонних в предосудительное, делала их соучастными своему непотребству… А вольно или невольно? – то был вопрос.


Впрочем, изредка находились те, кто пытался уличить женщину в обмане, либо лукавстве, но даже они не решались на большее, нежели как обменять монетку на требуемое количество, по номиналу56.


Нам не дано знать своей истинной ценности, как не умеем вполне понять и ближних, и дальних. Не владея этим навыком, преуменьшаем собственную значимость, или преувеличиваем её. Быть может, это некий способ указать на то, что мы не имеем права усердствовать лишь в том, что, как кажется, нам по плечу, и, если можем сделать больше, чем должны, то именно это и есть – то, что дОлжно.


Я давно не был в родном городе, и когда, через много лет, приехал туда ненадолго, первым делом отправился на угол гарнизонного Дома офицеров. Надо ли говорить о том, что он осиротел? Не преминув откликнуться на моё настроение, природа дала слово дождю, и, созвучный моим слезам, он вымочил всё вокруг, исключая маленький клочок асфальта, на котором прежде пережидала старость та крошечная бабушка. Терзая в кармане напрасно приготовленную купюру, я стоял, наблюдая за тем, как старожилы, стараясь не задеть едва видимое облачко мятной ванили, привычно обходят его стороной, а те, кто не застал старушки, смело ступают по свободному, сухому месту подле стены.


Можно ли убедить себя смириться с подобным, хотя когда-нибудь…

Любовь

Громкий смех, с которым дятел взмыл в небо, вспугнул воробьёв, что возились подле исходящей паром, случайно неподобранной навозной кучи. А поползень и синица, не обращая внимания ни на кого, всё трудились над небольшим ломтиком сала, подвешенным супротив окошка корыстным до зрелищ селянином. Пережидая студёную пору, когда из дел по хозяйству, – лишь натаскать в дом вдоволь воды, да засветло57 наколоть дров, чтобы хватило до следующего утра, делать было особо нечего. Вот от того-то, невзирая на крики домовитой супруги, мужичок и отхватил немного сала от приготовленного к Рождеству куска.


– Добро бы на какое дело, – возмущалась распаренная от печи жена. – А то ж баловство! И это в пост…

Мужик молчал и, пряча улыбку в волосах неровно вспенившейся кудрями бороды, устраивался у окошка.

– Ишь ты, гляди-ка, – Звал он жену поглядеть, – сидят, ровно братья.

– Некогда мне, – Обижалась женщина, а сама нет-нет, да и прищуривалась через голову супруга, чтобы рассмотреть, что там делают птицы.


А те и впрямь вели себя, по-родственному58. Устроившись по обе стороны, подтрунивали друг над другом, дразнились, как ребятишки за столом. Синица пугала, орлом растопыривая крылья, а поползень стращал её в ответ, размахивая перед лицом гвоздиком клюва. При этом каждый из них не забывал уписывать сало за обе щёки, и им было так вкусно, да весело, что любо-дорого поглядеть.


Вечером, когда супруги легли, жена долго прислушивалась к дыханию мужа, и только убедившись, что тот уже заснул, осторожно потрогала за редкие волосы. Тихонько провела ото лба к затылку, вспомнила, как по младости путалась в мужниных волосах, столь густы были они. «Вот, лысый уже почти совсем, а всё ещё мальчишка», – с материнской нежностью подумала она, и глубоко, сердечно вздохнула. Супруг вздрогнул и забеспокоился спросонья:

– Что? Нехорошо тебе?

– Да нет, милый, хорошо. Ты это… там, в кладовке, сало неровно отрезал, я подравняла, ты завтра птицам-то своим отдай, чего пропадать.


Луна за окном что-то рисовала на сугробе угольком тени. Засидевшийся в гостях мышонок, обжигая о снег розовые пятки, бежал домой с крошкой обронённого птицами сала, а филин хохотал на весь лес, и никак не мог остановиться. Он никого не хотел пугать, просто ему тоже… отчего-то было хорошо.

Швабра

59

Февральский день, начавшийся по обыкновению затемно60, не тянулся, подобно любому летнему, но уже стремился к тому. А ближе к вечеру, прямо на красную дорожку заката, ступила некая, неопределённого возраста баба в облупленном, скорбящем о былой красоте, красном клеёнчатом плаще, голубом фетровом платке, и измочаленной шваброй61 наперевес. Она поминутно оборачивалась в сторону груды наваленных шпал, на которые, судя по всему, её высадил вагонный контролёр, и нервно, сквозь слёзы, смеялась. До ближайшего населённого пункта под литерой «Г» по скользкой ото льда, накатанной щебёнке, если судить по количеству перегонов, было всего каких-то семь вёрст, да и швабра, несмотря на её довольно потрёпанный вид, вполне могла послужить опорой.

Казалось, верно оценив тяготы предстоящего путешествия, эта странная особа решила предварить или предотвратить его прогулкой по дворам, – глядишь, – примут в каком, а то и вовсе оставят переночевать.

Первая же дверь, в которую постучалась она, оказалась заперта. Не ответили и из-за второй двери, промолчали через третью. Оставив напоказ одни лишь мокрые щёки, улыбка скоро сползла с лица женщины, и, как неудобный чулок или подвязка, пала в снежную пыль дороги, захочешь отыскать, – ни за что не найдёшь.

В дом на краю полустанка женщина заходить уже не хотела, но для очистки совести, чтобы убедить себя в том, что всё возможное сделано, направилась в его сторону.

«А после напьюсь ледяной воды из колодца, не опасаясь, наконец, простуды, и пойду, покуда хватит сил», – подумала она, и только лишь перехватила поудобнее швабру, чтобы та не мешала постучаться, как дверь сама отворилась ей навстречу, и мелкий некрасивый мужичонка, улыбаясь широко и радушно, прямо с порога пригласил зайти:

– А я смотрю, вы по домам шаровите62! – Вместо приветствия проговорил он.

– Я.… я не шарила, я стучалась! – Обиделась женщина.

– Да, это так у нас называется, – Правильно истолковал огорчение незнакомки мужчина. – Только вы это зря.

– Чего?

– Зря так тихо стучались, говорю! У нас это не принято. Мало ли что ударилось, – дятел о притолку или косуля в дверь. Мы тут к гостям непривычные. Они у нас, ежели что, – все званые. Таких попред63 поджидаем. С утра выходим, на дорогу глядим, заране64 радуемся. А по-другому никак, не до посиделок нам, окошко-то глазом не протрёшь. Хорошо, я тебя увидал, а то бы и меня не дозвалась. Тихая ты, мышь, и та громче в дом просится.


Заметив, что женщина покрепче ухватилась за швабру, собираясь уйти, мужичок упредил её:

– А куда это ты? Хоть и незваная, а всё гость. Темно уж, оставайся, переночуешь.

И, чтобы женщина вовсе одумалась, добавил:

– Не об тебе пекусь. Там, по дороге, как раз, гон у лис, помешаешь. Раздевайся, давай, чай пить время.


Под клеёнчатым, не по сезону, плащом, на женщине обнаружилось приличное серо-голубое шерстяное платье, а приятного стального цвета волосы, даже примятые платком, не требовали укладки.

У стола гостья сидела на краю табурета, всё ещё сжимая в руках швабру.

– Ты поставь-ка подругу свою в уголок, – Усмехнулся мужчина. – у нас этого добра навалом, да и не привыкли мы чужого брать. Где что оставишь, там уж и отыщется. Хоть в доме, хоть на улице. «Не тобой положено, не тебе и собирать!» – так у нас говорят. Только, гляжу я, не новая вещица-то, ношеная.

– Не новая, – согласилась женщина и вздохнула. – Сама не знаю, зачем я её…

– Украла, что ль? – С сомнением покосился мужичок.

– Да нет, дочка меня из дому погнала, сказала, мол, – уходи, ненавижу, всю жизнь мне испортила. Ну, а я надела, что под руку попалось, швабру схватила, в прихожей стояла, и бежать. Перед глазами красно всё, туманно. Мы у вокзала живём… жили, так я, едва увидала открытые двери, вошла в вагон… Долго ехала, а как кондуктор пристал с вопросами, тут уж и ссадили меня, денег-то не оказалось совсем.

– А куда ж ты ехала, к кому?

– Да ни к кому. Сперва просто так, без цели, подальше чтобы, а после решила, – выйду, где лес, зайду в самую глушь, сяду под дерево…

– И зачем?

– Чтобы потеряться, насовсем, чтобы не мешать дочке быть счастливой.

– Эх… глупые вы народ, бабы. Это что ж, из-за одной минуты всю жизнь под откос? – Хозяин дома погладил ладонью столешницу, сгоняя крошки в горсть, и сказал, – Значит так. Оставляю тебя у себя жить, за хозяйку. Места хватит. Мужик я хотя и женатый, да одинокий.

– Как это? – Удивилась женщина.

– Ушла от меня супруга, уж годков пять, как съехала. Не нравится ей тут, в город захотела. Там теперь обитает.

– А это удобно?

– Ты про что? У неё там ванная, туалет тёплый…

– Мне! Если я тут, у вас останусь, будет ли это удобно?

– А чего ж! В хате три комнаты, в одной, значит, я, вторая твоей будет, а в третьей будем чаи гонять с тобой по вечерам. Всё веселее! Я ж тебя не полюбовницей к себе зову, а как бы сестрой.

– Странно это всё, да и совестно… – засомневалась женщина.

– А по зиме, зверьё в чаще шваброй ентой пугать, не совестно? Те, вон, друг дружку от водопоя да от тепла не гонят, теснятся один к другому, а мы-то, чай…


Далёкий от города полустанок. Пять дворов по обе стороны железной дороги. Ребра шпал отбиты запущенным катаром вагонов. Частая смена часовых поясов почти сгубила их, но нет в том большой беды, бывают и поболе.


…Умение вовремя услышать собственную душу – не это ли называют совестью?..

Слепой снег

Снег, ослеплённый нежданным ярким светом солнца, шёл, не разбирая дороги, сам не зная куда.

Деревья, игриво оглядываясь по сторонам, шевелили пальчиками, обтянутыми ажурными сверкающими перчатками инея.

Взбив, как вышло, поношенную перину пуха, расставив немного перья и пёрышки, воробей дремал. Солнце, которого не видали в этих краях довольно давно, вспомнило, наконец, про существование сего глухого угла. Отгородившись от зимы ветками сосны, воробыш65 грелся, внимая с жадностию тому теплу, на которое было способно солнышко, и грезил о лете, когда от жары, хоть в омут, хоть в силок.


Снег, спохватившись вдруг, втянул голову в плечи облака и обмяк, примолк, не зная, куда себя деть. Солнышку тоже надоело тратиться за зря, а следом и деревья поспешили убрать праздничные наряды до нескорых мнимых лучших времён.

По-змеиному замещая пустоту, медленно, изгиб за изгибом, холод заполнял собой всё пространство. Воробей с надеждой глянул в небо, но не увидал там ничего, кроме вздымающегося серыми стальными кольцами сумрака. Озноб принялся мять птицу неухоженными, покрытыми цыпками пальцами. Воробышек знал, что, если прямо теперь ему не удастся покушать, – хотя чего-нибудь! – то ничем хорошим это не закончится. Дрожь скоро перейдёт в лихорадку, он обессилеет, и окоченеет насовсем. Воробей видел, как это бывает.

К счастью, он вспомнил, что где-то тут поблизости лежит хлебная корочка. Солнце наверняка успело размять её тёплой ладонью… Пролетев наобум влево, метнувшись вправо, на дне неглубокого сугроба воробей заметил то, что искал. Кинувшись к сухому, но сохранившему аромат, хлебному кусочку, от радости даже не обратил внимания на до крови оцарапанную о снег пятку. С наслаждением вдохнув обветренный сытный запах, воробей попробовал отщипнуть от него, но увы. Мороз и ветер, спорые на расправу, обратили из без того жёсткую корку в камень.

Воробей истерически чирикнул, и шлёпнулся с подкосившихся, враз обмякших ног. Он живо представил вместо себя, упруго листающего крыльями солнечные дни, нечто серое, блёклое, до чего не дотронется даже голодная кошка. Голова его закружилась… Но ничто не бывает напрасным, – ни надежды, не страхи. Оказавшийся неподалёку поползень, думал скорее, чем летал. Перехватив обращённую к небу жалобу, не истратив ни мгновения жизни на нерешительность, он опустился подле воробья, в несколько ударов сокрушил смёрзшийся хлебный комочек, и исчез.


Нам одинаково неведомы пути добра и злобы. Бывает, посулы блага часто оборачиваются во вред, иногда случается иначе, но главное – научиться не растоптать в себе порыв, и отозваться: на писк птенца или младенца, на скорбный взгляд старика или просьбу в ответной улыбке… И вовремя подать руку, даже если всего-то нужно, что перевести через дорогу зимы, ослепший от яркого солнечного света, снег.

Рождество

Печь дождалась, покуда в доме все уснут, и, поглядывая на празднично наряженную сосну под окном, начала хрустеть вафлями бересты, карамелью дров, и при этом так щёлкала пальцами и постукивала чугунной пяткой дверцы поддувала, подпевая себе низким грудным голосом, что поневоле перебудила хозяев. И только младенец в люльке, да кошка, примостившаяся у него в ногах, убаюканные диковатым уютным пением печи, спали столь глубоко и безмятежно, как никогда раньше. И снилось им…

Что рассвет наспех переписывает акварель неба, и ему отчего-то непременно надо поспеть к утру.

И как одна синица гонит прочь другую от обронённой в сугроб крошки. Пугает объятиями распростёртых в вполсилы крыл, отталкивает вздымающейся грудью, да так, что даже опрокидывает её навзничь. Но, лишь только дело оказалось сделано, не притронулась к угощению, а предложила его воробью, который подошёл поглядеть, из-за чего спор. А, чтобы можно было верно её понять, пододвинула крошку к нему ближе. Бери, мол, не жалко.

В том же глубоком, как сугробы, сне, – заметно утомлённый лес сомкнул кисти ветвей, положив их на круглые колени поляны. И, листая позабытую тетрадь осени, отыскивая наставленье, из чего и как печётся сдобный пирог, шуршат страницами листвы птицы. Они звали на помощь и белку, но та отказалась, манерно расслабив коготки, сославшись на хлопоты, хотя обещала, что в случае, если рецепт найдётся, поделится орехами, дабы пирог был и вправду похож на пирог.

– Но вообще, я б не старалась понапрасну, – заметила белка, – вы помните хотя одно Рождество, когда бы вас не попотчевали ничем!? К чему усердствовать?


Поникшая, седая от снега ветка, с укоризной покачала головой ей в ответ, но, отвыкшая говорить без побуждения ветра, так и не произнесла ничего вслух, а лишь громко подумала о том, что, даже рассчитывая на подношение, нужно быть готовым отдарить чем-то в ответ, пусть невеликим, но сердечным. Белка может остаться на виду, не отвлекаясь от дел, птица не упорхнёт поспешно, нарочно замешкавшись, одарит красноречивым взором олень… Да, мало ли! Благодарному достанет и того.

Печь, распалившись и разойдясь так, что уже вовсе перестала стесняться хозяев, по-прежнему пела, а лес за стеной скрипел неровными, белыми от снега зубами, предвкушая праздничное застолье. Даже те, которые были давно уж сточены жизнью, пеньки, – ощущали подле себя некую сладость, терпкий вздох чуда, о коем грезили от Рождества к Рождеству.

Украшая себя мишурой чертополоха и всполохами соцветий укропа с обсохшей пенкой снега на губах, листовые деревья подтрунивали игляных66, а те, набирая снега больше, чем могли удержать, кидались невесомыми хрупкими комьями, хохоча на всю округу. И никто не замечал, что Рождество давно уж тут, подле, и, по обыкновению, не удалось разглядеть никому, – откуда оно явилось и когда…

Жизнь

– Как считаешь, думают птицы наперёд?

– Странный вопрос.

– Ну, они же «не сеют, не жнут»67!

– А сам-то как полагаешь? Они помнят хорошее, от того, что умны, запоминают плохое, из-за этого недоверчивы, а умение летать в них от способности радоваться каждой минуте, каждому взмаху, каждой крошке.


Голые зимние веточки и почками вербы – воробьи на ней, раскачиваясь нервно, ударам сердца в такт. Ржавые бока поползня. Словно вывалянный в пыльной шерсти до подбородка седой дятел и раскрашенный ярким, зелёным – большой, в красной, чуть ли не на всех дятлов, единой ермолке. Наперебой старания синиц испытать прочность оконного стекла. Испуганная внезапной встречей мышь, что глядит доверчиво в глаза, прямо, ожидая милости или казни. Смятение и праведный гнев пламени, пожирающего в печи дрова…

Что ещё нужно тебе, человече, кроме оправданных ожиданий и надежд, наполненных добрыми предчувствиями вечеров и чаяний, коим сбыться не суждено?

А, может, и не так всё? И впредь суждение об определённом на нашу долю, лишь гадание на листве, что срывает ветер дрожащей, бледной до призрачности рукой.

Почему никто никогда не объяснит наперёд, что и как будет, которое случается после чего, и каким манером оно вообще пойдёт всё… если произойдёт?

Отчего молчат все те, кто знает уже чуть-чуть о том сбывшемся, несправедливом прошлом? Хотят, чтобы мы познали сами, как оно, когда уж ничего не исправить? Казнились чтоб, да поглядеть со стороны злорадно?! Вряд ли так-то.

Свысока своего невежества, вовремя не замечаем мы толкований, не слышим наставлений, пренебрегаем намёками. Не жалея, не стараясь возжечь особо, ломаем спички часов и лет. Минуя жизнь, провожаем её взглядом из-за ширмы суетности, спешим к конечной станции, как будто бы она и есть то, ради чего вся эта затея.

И если вдруг кто-то, – холодную руку на плечо, или шепнёт нечто на ухо в темноте, – принимаем всерьёз, но озарения, грозами, что пугают сильно, забываются скоро. Как бы и не было их совсем, ровно жизни той.

Жизнь… отвлекает нас от главного

Жизнь постоянно отвлекает нас от главного, – от поисков смысла в ней.

Весну проводим, отбиваясь от комаров, осенью выпроваживаем из дому мух, что без спроса намереваются остаться зимовать бок о бок с нами, лето коротаем в поисках тени, а остальную часть года одолеваем сугробы, либо бежим от объятий голого льда, что так и тянет на себя, пытаясь уложить рядом, уронив навзничь, дабы вместе поглядеть в покрытое веснушками звёзд небо или же, уронив ничком, совместно проводить взглядом последний уходящий в никуда экипаж. Впрочем, подчас, даже находясь в обычном положении, попадаешь в столь нелепые ситуации…

Некоторое время тому назад, мне довелось быть свидетелем одного странного случая, который, как те мошки, витая в сознании, мешает сосредоточиться на обретении истины, а посему, после недолгих сомнений, я порешил выговориться. Авось сделается немного легче, и смогу заняться, наконец, делом.


Неделей или двумя ранее, посреди дня, на одной из аллей городского парка я встретил некую молодую особу. В сопровождении спутника, как стало понятно позже из разговора, своего дяди, она каталась на велосипеде. Не обгоняя друг друга, парочка размеренно и чинно крутила педали, с тою лишь разницей, что девица восседала на дамском, складном велосипеде, а мужчина на подходящем для этих целей, мужеском, крепком, неразборном, вполне присущем его полу и званию.

По всё время этой прогулки парочка вела промеж собой беседу, причём было заметно, как девица нервна, а её спутник озадачен. Не имея привычки прислушиваться к стороннему размену чувств и мыслей, из-за усилий, что прилагала к словам девица, и ветра, который дул в направлении меня, я всё же слышал каждое произнесённое слово.


– Дядя, мне кажется, что мы должны обменяться машинами. – Недвусмысленно капризничая, требовала девица.

– Моя дорогая, – Говорил мужчина ей в ответ, явно прилагая немало стараний, чтобы скрыть вполне понятное негодование, – вы сами выбирали, на чём ехать, я не неволил. К тому же, исходя из того, какой длины у меня ноги, мне было бы неловко, да просто немыслимо управляться с вашим велосипедом!

– Дядя! Вы должны! – Строго и властно заявила девица.

– О чём вы, моя милая? – Мужчина выглядел более, чем смущённым.

– Вы должны быть более сговорчивы! – Тон, с которым были произнесены эти слова, звучал неприятно и оскорбительно даже для меня, совершенно постороннего человека.

Проглотив своё негодование, мужчина смолчал, и быть может, я никогда не узнал бы, чем закончился их спор, если бы навстречу, из-за поворота аллеи не выдвинулся конный полицейский.

Не сбавляя хода, барышня повернула руль в его сторону, и с криками:

– Господин полицейский! Господин полицейский! Помогите! Как хорошо, что вы здесь! Только вы один в состоянии мне помочь! – Едва не бросилась под ноги его лошади.


Полицейский, состроив покровительственную мину, натянул поводья, грузно спешился и поинтересовался, что же произошло, и кто нуждается в его участии. Ловко изобразив сожаление, и выказав подлую смекалку, коей обладает редкий мужчина, барышня произнесла:

– Господин полицейский, моему дяде нехорошо, пожалуйста, помогите доставить его домой.

– Но ваши велосипеды… – начал было служивый, в ответ на что девица, с жаром отбросив надоевшую ей машинку в кусты, ухватилась за руль принадлежащего дяде велосипеда:

– Я поеду на нём, а вы помогите моему любимому дядюшке!


Полицейский подсобил взобраться опешившему68 мужчине позади себя на лошадь, а девица, управляя понравившемся ей велосипедом, весело покатилась вперёд, указывая путь.

С победным, откровенно хищным видом она проехала мимо меня, даже не удостоив случайным взглядом, чтобы удостовериться, какое впечатление оставила о себе. Девица добилась того, чего хотела, и, кроме этого, её не заботило больше ничего.


Жизнь… Она постоянно отвлекает нас от главного…

Зимний лес I

Поползень насмешливо и сочувственно поглядывал на воробья, который, неумело подражая ему, долбил что-то примёрзшее ко дну выстланной мхом широкой чаши из собранной горстью корней трёх сросшихся дубов. Смотрел недолго, а после, как не выдержал, тряхнул гладко зачёсанной назад причёской, и принялся тихо ворчать:

– Эх, молодёжь! Ну, и откуда только клювы у вас растут. Ничего-то вы не умеете, никакого от вас толку… Так вот надо делать это, так, так, так. – Внятно учил поползень, ударяя тонким клювом не прямо, как пытался воробей, но с небольшим наклоном. Войдя в раж, он расставил лапы для надёжности, и принялся тюкать без остановки, пока не запыхался. – Видишь?! Если ты правша, бей справа, левша, так от левого крыла. Понятно тебе?! – Переводя дух, наконец, спросил он.

Пока поползень объяснял, как правильно пользоваться тем, что имеешь, на донышке набралось достаточно крошек, и воробей, довольный тем, что добился своего, молча кивал головой, а сам подбирал, подбирал, подбирал крошки, пока чаша не сделалась совершенно пуста.

Ну, что ж, отдавая должное смекалке воробья, как не поинтересоваться тем, что стал бы делать он, не окажись подле поползня?

II

Зимний лес, если войти в него без предвзятости и предубежденья, глядится чуть ли не Летним садом. Тем, что в Петербурге. И хотя в нём не

отыщется бюста поэта, за право считаться родиной которого боролись семь городов, незрячий, ослеплённый снегом, сотворённый из него ветром, ожидает внимания к себе на одной из оленьих троп.       Снежный Гомер куда нежнее любой из мраморных своих копий. Поверхность его негладка, и от того глядится куда как более живой, неутаённой правдой. Заложник69 великих знаний, как печалей, он трогателен, понятен, досягаем, хрупок и от того ж, раним. Всё, как в судьбе70.

А чуть выше – сражённый, но не сломленный, деревянный идол тянет сучья рук к небу. То не бранная скульптура мнимого божества, не рукотворный болван, но скромное, приличное, в ряду других изваяние. В нём угадываются черты многого, многих, и манит он к себе взгляд, а по добру или поздорову, – то, как каждый о себе возомнит.

III

Выжженный семенем клёна, видится на снежной доске силуэт воробья. В осевшей под сугробом поленнице мнится спешащий к Новогодней ночи дед…


      Сосуд дня, отстоявшись к закату, прозрачен и бел на просвет. На дно горизонта пали его тревоги, а вздохи и мечты, высказанное вслух, да взгляды вослед молча, – парят, сбившись в облако. Что с ними будет, и куда им идти теперь?

Пусть

Воспоминания, как кегли, пока не трогаешь, стоят себе тихонечко рядами, не шелохнутся, но, стоит лишь коснуться их, как сыплются под ноги, мешаясь идти, пока хорошенько не подумаешь о них. А там уж, цепляют они друг друга, и не разберёшь уже – что из-за чего произошло и почему, да кто за кем уходил. Хотя, – вот это вот самое, – кто за кем, помнишь точно.

Только отчего… по какой причине они сообщали об том заране? Зачем!? Из-за чего выбирали именно меня, чтобы сообщить ту страшную весть?


Бабушка никогда не слишком-то откровенничала со мной. Часто кормила исподтишка, иногда делилась частью своей крохотной пенсии, показывала, как шить, мастерить игрушки из бумаги, выращивать и рисовать цветы, чтить всё, что живо, и Новый Год научила любить так, как это умела только она, – когда один лишь взгляд на новогоднюю ёлку наполняет тебя чистой хрустальной радостью, что льётся вовнутрь, но всё никак не может переполнить. Будто бы ты сам – и есть весь мир, с его луной и звёздами, с солнцем, морем, соснами до небес, щенками и блохастыми котятами, что пьют молоко рядом с бабушкиным креслом, у горячей батареи, закутанной в старое пальто, чтобы малыши не обожглись. И всем этим богатством бабушка делилась как-то немногословно, больше показывала, чем рассказывала, да и подправляла, если я ошибался в чём, также – молча…

Когда я глядел на бабушку со стороны, а мне нравилось делать это, то она казалась хранителем некой тайны, которая заставляла её быть намного более сдержанной, чем хотелось того самой. Неведомые мне по малолетству страдания сомкнули края её век, – с размахом, крепко, прочно. Точно так же бабушка защипывала пирожки, – кончиками широких, натруженных, умелых пальцев. Даже улыбка не лишала её грустного выражения, но мне нравилось и оно, я был готов вечно подглядывать за тем, как, во время чтения или любой работы, бабушка неслышно шевелит губами, будто помогая себе.

И вот однажды вечером, когда я, по обыкновению не спросившись родителей, постучался в дверь квартиры, где жила бабушка, она открыла мне, но не подставила мягкую щёку для поцелуя, как бывало, а сразу отправила мыть руки и усадила за стол. Ах, эти бабушкины котлетки… и вишнёвое варенье с косточками к чаю! Мы недолго посидели за столом, а перед тем, как мне уйти, бабушка принялась нагружать меня какими-то милыми вещицами, которые нравились мне с младенчества. Но, вместо радости обладания тем, о чём давно мечталось втайне, я с испугом поглядел на бабушку и спросил:

– Бабуль, ты чего это?!

Бабушке никогда не была жадной, нет, но в её внезапной чрезмерной щедрости сквозило что-то пугающее. И тогда я услышал тихое, сказанное будто бы не ею самой:

– Я скоро умру… – Мне стало так страшно, что, хлопоча глупыми словами, тут же поторопился уйти.


Через два дня бабушка не проснулась поутру, и забрала с собой всё, что окружало её: вкусно пахнувшие простыни, выстиранные в синем эмалированном тазу на кухонном, выпачканном штукатуркой, табурете, пирожки с капустой и домашним яблочным повидлом, да слепых котят, пускающих носом молочные пузыри.


Переболев потерей бабушки, но так и не смирившись с нею, я часто задавал себе вопрос, – зачем она предупредила меня? Чего я не сделал, чтобы задержать её? Что сделал я?!. И мог ли…


После этой бабушки была и другая, которая известила меня о своём скором уходе. Произнесённая ею фраза оказалась всё той же, и, хотя лет мне было куда больше, чем в первый раз, но она породила точно такой же неподдельный отчётливый ужас.

Дело было накануне Нового года, кухню пучило от аромата свежемолотого кофе и пирогов, на столе передо мной стояло любимое вишнёвое варенье. Подкладывая его в розетку, бабушка так обыденно, между прочим повторила те страшные, слышанные уже мной однажды, слова. Вслушиваясь в них, я продолжал есть вишни, рассчитывая на то, что перепутал, выдумал, что ошибся, в конце концов! Прочтя в моих глазах всё, о чём я промолчал, и имея в виду проживающее с ней семейство, бабушка произнесла с нежной, прощающей смятение улыбкой:

– Я им такой подлости на праздники не устрою. – И сдержала своё слово.


Измученная страхами, что выпадают на долю людей, луна всматривается в освещённые окна, надеясь встретиться с прозрачными глазами поэтов или сияющими – влюблённых, но так бывает далеко не всегда. И тогда луна переводит взгляд в лес, а там, каплями дождя или слёз – обнаруживает отпечатки бегства косуль, поспешного хода оленей, след от завалившегося на бок кабана, да круглые пятна цвета бордо на снегу. Ах… если бы это были вишни… пусть это будут только они.

На этот раз…

… По лесу шли двое, – дед и внук.


– Ой, деда, шишечка! Подними меня на руки скорее, дай-ка сорву!

– Это ещё зачем?

– Зелёненькая, красивая…

– Ну, а губить-то почто? Сосновой шишке чтобы вырасти, не один год надобен, целых три, а дереву, так и вовсе – ого-го.

– Да вон их тут сколько растёт! Можно нарубить, в город отвезти, а там украсить на новый год!

– Ну, встретишь ты новый год, а деревце потом куда, в мусор? Угасают они в загонах городских ёлочных базаров, гибнут не за что ни про что. Думаю, если бы только сосна знала, что не дано ей дожить до первой шишки, стала бы она трудиться, расти?

– А это ж сколько, дед?

– У которой как. Ежели десять годков исполниться, то уж и можно ожидать.

– И сколько?

– По-разному. Бывает, что двадцать пять, а кого и шестьдесят.

– Дней?

– Лет! Сосны да ели до трёхсот лет живут.

– …


Пламя топчет арбузные ломти дров без жалости, хрустят корочкой, мешая вспомнить напоследок, как они были деревьями. Алый от ярости огонь в печи гудит басом:

– Полно вам! Когда уж повзрослеете!


А было ли им время подрасти, да почувствовать, как это? Лопаясь, рассыпаются они на гладкие кубики и шепчутся друг с дружкой, стараются наговориться, припомнить. Но разве ж то можно успеть?


Как вместить в пол часа: колыбели цветенье, ветра песнь, лета жаркую печку и осени тлен. Отрезвленье снегов, реки талой воды в половодье, чьей-то норки призыв: «Здесь уютно и тихо…» Переждать собирался, остался навек. Жаль, недолгий.


Оперевшись ногами покрепче, выбирался наверх. Был раздавлен однажды, – то кто-то его не заметил, а иной подошёл, тёплым ветром подул на макушку, и вокруг положил позаметней камней. Те мешали дышать, но стерпел, перерос и приметнее стал. Обратился росточек в подростка, – тонкий стан, мягкий ворс, не удержит птенца, и, пожалуй, нескладен, – ствол слегка кривоват.

Только вскоре, разошлась детская курточка коры по швам, стала мала. Набираясь помалу ветвей и красы, смог весной два гнезда приютить. А после, большие сугробы – придержать упросила зима… Вроде, руки замёрзли, а, может, врала. Кто их знает, закутанных шалью.


… По лесу шли двое, – дед и внук. Снег был уже довольно глубок, и старый ступал впереди, но шагал небыстро и нешироко, чтобы малый попадал в его следы. Когда люди скрылись из виду, сосновая шишка распахнула подведённые зелёным веки, и перевела дух:

– Не тронули, обошлось, на этот раз…

1 января

Первый день нового года… Он, по обыкновению, всем недоволен.

Сонный и хмурый, с серым, криво отглаженным лицом и тяжелой головой, которую, как многие в этот час, он едва в состоянии оторвать от снежной подушки… Никоим образом вставать не желается ему, но без того, чтобы ему не пробудиться, хотя к полудню, нельзя никак. Ибо без него, собственно, ни за что не начнётся Новый Год… Ведь кто-то должен вовремя дать ему знать, что уже пора.


Вот потому и надо понемногу оживать, перестилать мятые простыни, да идти пересчитывать разбросанные в снегу следы веселья новогодней ночи. Их много об эту пору, и следует подобрать все до единого, чтобы было чисто и празднично!


Трепет прошлогодней листвы на деревьях, как случайно несорванный последний лист календаря в канун нового года, первого его дня, невольно передаётся и нам. Пока он ещё дрожит на ветру, цепляясь за прошлое, но стоит смять его, что остаётся? Картонное дно?! А дальше, после-то что?

Каждый взволнован первыми часами незнакомого ещё никому года, о котором пока никто ничего не знает. Не представленный покуда никем, он – тайна, окутанная хрупким берестяным свитком времён. Знакомые, но непривычные ещё, немного чужие числа, дни недели, рассветы чуточку не те, иные даты. И хотя говорят о том, что всё вокруг крутится подле некой незримой оси Вечности, и любое повторяется из века в век, меняются лишь предметы, коими окружают себя люди, всё равно, – каждый год удивителен по-своему.


Ближе к середине дня, уже совершенно по-весеннему поют длиннохвостые синицы. Одна отважная мелкая мушка морозит крылья и пробует раскатать наст, не обронив себя в чужих глазах. Обстукивая ставни деревьев, дятел перелетает от одного к другому, будит и тормошит, настоятельно требуя проверить, – всё ли в целости, все ли на месте, каждое ли сохранно, не потерялся ли кто при переходе из одного года в другой.

Первый день года! И.… неужели же можно, вот так вот взять, и просто проспать его?!

Мне не нужен…

Перечитайте "Миргород" с его

"Старосветскими помещиками". Это доставит много радости, и тихая грусть, которая,

несомненно, посетит Ваше сердце,

будет означать,

что частица Вас все еще бродит по тропинкам «нищей России».

(Отповедь иммигранту71)


Если бы не было в нём практической нужды, то при первой же возможности я бросил бы календарь в топку, и непременно проследил бы за тем, чтобы он хорошенько прогорел. Дотла. Ему, – зануде, скептику и педанту, не место среди нас, людей.       Он навязывает нам неочевидные тяготы начала недели, принуждает к веселью, когда мы не расположены видеть кого-либо, и вызывает чувство ущербности, когда глядим на дождь за окном зимней порой, если судить о её наступлении всё по тому же календарю.


Каждому нужен свой численник72. Солнышко за окном? Праздник! Птицы перепевают друг друга на ветке? Весна! Комар пролетел мимо сугроба? Так почти что уже лето! Счастлив, значит молод. Несчастен – то, увы, – безнадёжно стар.

И никаких тебе «прожитых лет». Одно только «Я живу!», с теми красками, которых стоишь, которые умеешь понять, почувствовать, рядом с теми, кого любишь и кому нужен сам.

В личном календаре должны быть особые записи о родных местах и людях. Это необязательно, не только там, где появился на свет, и вовсе не про кровное родство речь, но про то, о котором часто говорят, но в которое нечасто верят, – духовное. У каждого наберётся с десяток таких мест, и наверняка отыщутся люди, имена коих нельзя не вписать.

К примеру, мне мила Грузия, потому что там жила Эля, мама друга. Улица Панкисская, дом номер три. Район Тбилиси, который так славно называется – Долидзе. Чуть в горку и направо…

Помню славные покойные утра, жаркое солнце, вид фуникулера через окно …и сладкий распев молочника где-то в сердце Грузинской столицы:"Мацони! Мацони!"…

Честное слово, совестно, но хочется плакать. И принимаюсь рыдать, дряхлея на глазах, поливая слезами не одну только ту дату в календаре, когда не стало Эли. Неисчислимы потоки этих слёз. Разве можно ограничить скорбь единым днём, если часть души, которая была так полно занята, опустела вдруг?..

Иногда я чувствую на себе лукавый, полный любви взгляд Эли, а ветер времени нет-нет, да принесёт звук её неузнаваемого уже голоса:

– Не грусти. Не зацикливайся. Смейся почаще. Слёзы так горьки, и разъедают не столько кожу, сколько сердце…


Стоит перестать плакать, как стекло души делается необыкновенно чистым… пока его не тронет луч солнца, и не станут видны просохшие следы жали73.

Если бы люди умели так же красиво смущаться, как это делают облака, если бы могли так же горевать, как они… Без следа…


Мне не нужен календарь, чтобы напоминал об очевидном: о временах года, о рассвете и вечерней заре. Мне не надо, чтобы он указывал, когда мне стоит радоваться, а когда пришла пора грустить.

Мне – не нужен…

Синица потрепала по плечу…

Всё бесчеловечное – в нас самих.

Ничто не возникает ниоткуда.

Иначе,

отчего бы нас вдруг стали бояться птицы?

Вероятно, был у них свой печальный опыт…

…Мы – лишь часть мира, и, нарушая его,

вредим прежде всего себе…

А новый день не принесёт ничего нового,

если не изменимся мы…


Терпеть не могу панибратства, даже по отношению к близким, а уж тем более не жду его от них. От тех, кто подле, хочется уважения, намного большего, чем от прочих, ибо именно они могут судить о тебе в такие интимные моменты, как безудержная радость или не имеющее пределов горе. Наблюдая, как ты переносишь их, они могут оценить, чего стоишь, каков ты, истинный, настоящий, а в какие минуты и не совсем. Так только – тень, бледное подобие или яркий ярый болванчик, пёстрыми красками коего отгораживаешься ты, дабы не подпускать к себе близко никого.


Но нынче поутру… синица облетела меня сзади, и потрепала по плечу…

Она была более нежна, чем скромна, но всё же очень смущалась, так как заметно долго решалась на этот жест. Несколько недель перед тем, заслышав скрип входной двери, синица вылетала навстречу, присаживалась на ближайшую ветвь, строение или иное, обутое в белоснежный фетр нагромождение, а затем, оборачиваясь в мою сторону, глядя прямо в глаза, приветственно щебетала.

В ответ я подзывал её своею дикой с непривычки улыбкой, ответствовал словами, строй которых был не слишком ловок от утерянного навыка говорить с кем-либо. Ведь я куда чаще молчал, и затворничество, что казалось порукой, но не оправданием моей неразговорчивости, было условием покоя, что требовала душа. Но, в случае с птицей, которая явно нуждалась в одобрении своих попыток сблизиться, безмолвствовать было никак нельзя.

И вот, на следующий день после того, как я с нею заговорил, синица потрепала меня по плечу. От неожиданности я замер, и улыбка, та, счастливая, слезливая, которая щекочет темя и спускается тёплым водопадом к сердцу, окутала, обрушилась на меня, и стала баюкать так, что захватило дух, да довольно ощутимо закружилась голова.


После, когда я уже слегка опомнился и вошёл в дом, синица долго выглядывала меня через окошко, и, стоило подойти ближе, всматривалась в лицо внимательнее и пристальнее обыкновенного, пытала, не сделала ли хуже, не стал ли я думать о ней плоше прежнего. Не зря ли она отважилась, не напрасно ли решилась поставить на карту свою доброе имя вольной птицы, не имеющей привязанностей? Ибо, как водится, любая слабость – в ущерб сердцу, которое через то куда как проще ранить, уязвить, обидеть.


…Синица потрепала меня по плечу… Это, как если бы я сам собой оказался доволен, уповал тайно на что-либо и оправдал. Нечаянно, но сделал то, о чём даже и не мог помечать вслух.

Мандарины

Когда у нас с одной стороны дома уже утро, то на другой – совсем ещё темно. И пока день только-только закипает на медленном огне рассвета, ночь степенно и неспешно убирает звёзды до вечера на ледник. Лишь стаявшая до месяца луна не желает скрываться, и, растекаясь понемножку по тарелке неба облаками, делается всё тоньше, прозрачнее, пока не исчезает вовсе.

Хорошо бы, чтобы точно так же терялись в складках времени детские страхи, а не донимали нас, постоянно напоминая о себе. Радует лишь, что, об руку с ними, как с ночью день, идут радости, простые незамысловатые и таинственные детские радости. Об одной из них я вспоминаю каждый новый год.

А было мне… Да нет, не могу даже предположить, сколько мне исполнилось лет, но никак не меньше четырёх, ибо я уже год, как читал всё, что только попадалось на глаза, и уже понемногу начинал понимать, для чего делаю это.


Время было непростое, родители, как не старались, не могли этого скрыть, и мы быстро взрослели. Предугадывая наперёд сетования про несхожесть обстоятельств, соглашусь лишь, что сложным оно было, разумеется, не для всех, но мы жили очень бедно. Однако, балансируя на грани голода, отдавая должное лишнему… совсем нелишнему куску хлеба, мы радовались друг другу, каждому новому дню, да иначе понятой, не раз читанной книге.


В канун нового года мать достала с антресолей старую, похожую на детскую пирамидку, пластмассовую ёлку и коробку с игрушками. Ветки новогоднего деревца и колючие кусочки ствола, попеременно надевались на металлический прутик одна за другой, и, едва макушка была пристроена, оказалось, что ель почти что в два раза выше меня ростом. Покуда мы с матерью доставали из коробки игрушки и развешивали их, отец с улыбкой наблюдал за нами, а как только большая часть украшений нашла своё место на ветвях, он встал и поднял ёлку повыше, водрузив на табурет, который в обычное время служил нам обеденным столом.

– Чтобы праздника было больше! – Сказала мать, потрепав по макушке меня, а потом и ёлку.

Я был совершенно согласен с нею, ибо понимал, что новогоднее убранство берегут вовсе не от моих посягательств. С нами вместе пережидал трудные времена пёс, который съел однажды целую сковороду жареной картошки. Еда предназначалась для всех, но собака не ограничилась своей частью, а слизала содержимое, стоило хозяевам лишь на минутку отвернуться от импровизированного стола.

Когда я укладывался спать, на душе было так славно, что, позабыв про голод, я, против обыкновения, не попросил у матери кусочек хлеба с солью и подсолнечным маслом. Задремал также – необычно быстро, но всё же чувствовал, как лежу и улыбаюсь во сне.


А наутро… Обычно я просыпался рано, и тихо читал в постели, прислушиваясь к дыханию родителей. Но в этот день проспал. Предчувствие новогодних радостей, ещё неведомых мне, бередили душу, хотя я не помню, чтобы ждал какой-то особенной еды или подарка. Просто-напросто желалось удержать в себе подольше это бесценное ощущение праздника, и, кажется, больше ничего.

– Сыночек, просыпайся! Сегодня вечером мы будем встречать Новый Год! – Мама будила меня, нежно прикасаясь ладонью ко лбу. – Заспался ты нынче, переволновался вчера. Ну, хорошо, что температуры нет. Вставай скорее, умывайся.


Прежде, чем открыть глаза, я ещё сильнее зажмурился, чтобы вновь увидеть нашу замечательную ёлочку во всей её красе, как можно ярче, и почувствовал необычный пряный, праздничный запах. Медленно-медленно приоткрыв веки, я заметил на книжной полке рядом с ёлкой вазу, доверху наполненную яркими оранжевыми комочками. Именно их пористые щёки издавали столь восхитительный аромат. Мандаринов до того дня я не пробовал, но сразу узнал по картинкам из книг.

Перехватив мой удивлённый взгляд, мама улыбнулась:

– Поешь овсянки, и сразу можешь приступать. Это всё тебе!

– Мне?! Нет! – С горячностью отказался я. – Мы подождём до вечера и станем есть все вместе, втроём. А пока… пусть они так пахнут, хорошо?


Я знал маму с самого своего рождения, поэтому понимал её лучше, чем она сама, и в тот час сразу же догадался, с каким трудом ей удаётся не расплакаться, поэтому отвернулся, сделав вид, что занят книжкой, чтобы она могла уйти плакать в ванную.

Тогда, точно как и теперь, у нас не было телеприёмника, и мы ждали наступления нового года, глядя на будильник, папа завёл его специально на двенадцать часов ночи. И вот, когда он, наконец, прозвенел, мама протянула мне мандарин:

– С Новым Годом, сыночек! – И зачем-то добавила, – Кушай осторожно…

– Там косточки? – Спросил я.

– Наверняка… – Загадочно ответила мама, и вдвоём с отцом они стали наблюдать за тем, как я впервые в жизни снимаю шкурку с мандарина.


Стоило разломить его на дольки, как в середине обнаружилась свёрнутая в трубочку записка. Раскрыв её осторожно, я прочёл: «В прихожей тебя поджидает сюрприз».


Я побежал в прихожую, и увидел небольшой свёрток, рядом с которым лежал ещё один мандарин, внутри которого тоже оказалась записка.

Переходя из одного угла квартиры в другой, я собирал свёртки и мандарины, читал записки, разворачивал нехитрые подарки, а родители в это время глядели на меня во все глаза, прижав губы зубами, чтобы не разрыдаться. Они были так счастливы, что у них есть я… Но сидели, прижавшись друг к другу, как два воробушка, и мне их было отчего-то ужасно жаль.


Говорят, что мандарины – символ богатства, любви и счастья. Может, для кого-то это и так, но, лично для меня то будет верно лишь только в том случае, и до той поры, пока в самом их центре, под рыхлой пахучей кожурой я вновь и вновь смогу отыскать свёрнутую в трубочку записку от мамы. И, чтобы, когда я стану её читать, родители видели моё лицо, да сидели рядышком, тихо-тихо, как воробьи…

Случай

Ворон парил вдоль кромки леса, и наблюдал за тем, как, слегка размяв ноги на батуде плетёной изгороди, балансирует поверх циновки виноградных ветвей, седой, не по своей воле, дятел. Неутомимо удерживая равновесие на скользкой от растаявшего инея проволоке лозы, он исследовал неглубокие сугробы подмороженных кистей изюма. Снег так звонко и озорно хрустел на ветру, что сторожкой птице приходилось поминутно останавливать себя, чтобы прислушаться и осмотреться. Ворона он не приметил, а ястреб, хоть и сосед, мог воспользоваться минутой, чтобы напасть. Зимой, под суровым приглядом мороза, даже самый незлобивый, может оказаться опасным, коли несыт.


Глянув дальше, ворон приметил пёстрого дятла. Несмотря на то, что тот был по обыкновению перепелес74, гляделся достойно, – будто бы во фрачке с длинными фалдами, белой сорочке с мело жатым жабо, алым шарфом и поясом в тон. Манкируя редким для зимы фруктом, он угощался за отдельным столом тем, что посытнее, вместе с воробьями и прочим несерьёзным людом, приводя их в замешательство не только своим присутствием, но и манерами. Упреждая трапезу, он пристально разглядывал кушанье, как бы обнюхивал его надменно, обсматривал близко, близоруко склонив голову, словно выбирая, – отставить нетронутым или даже бросить с негодованием вниз. Но, к удивлению присутствующих, после каждый раз съедал, с плохо сокрытым наслаждением.


Насытившись, он взлетел, будто бы возмущённый приёмом, даже не попрощавшись ни с кем. И над засохшим облетелым свадебным букетом леса, рассмотрел яркое пятно лисы, напрасно поджидающей суженого на скользком пригорке.

Ворон, что и прежде пролетал мимо по нескольку раз в день, ещё утром, будто нечаянно выронил мышь прямо ей под ноги, рискуя получить выговор от супруги.

Неподалёку, всего в трёх верстах, развязное чириканье оглашало округу, где, возле грязного месива сугроба, во всю пировали воробьи. Что там произошло и почему, было не разобрать, но с подветренной стороны снег порос редкой рыжей шерстью.

Будь лиса помоложе, она, может быть, и решилась бы обзавестись новым кавалером, но… не в этот раз. Ещё свежи были клятвы…75 , к тому же, ей шёл уже четвёртый год…

– Значит не судьба побывать ещё раз мамой, не судьба. – Вздыхала она.


Рядом с ржавой, прошлогодней апельсинной долькой вмёрзшего в наст семени клёна, у ног лисы лежала нетронутой давешняя мышь. Принёсший дурную весть ворон, что с очередной добычей летел в своё гнездо, заметил это, но был не в обиде. Случись подобное с ним, неизвестно, как бы повел себя он76.


Всякая неясыть77 благородна от силы своей, а воробей, коли голоден, дикому зверю подобен.

Каша

С некоторых пор дятел чувствовал себя кем-то вроде дворовой птицы. Он прекратил шарить по бездонным карманам деревьев, оставил будить примёрзших к складкам коры личинок, не прощупывал швы грубых одежд стволов, в поисках спящих жуков. В стенах тесного тёплого дупла сосны он теперь лишь ночевал, а день проводил за тем, что в который раз лениво обшаривал чердак дома и сараев. Исхоженные им вдоль и поперёк, они уже не представляли никакого интереса. Гнездо ос было испорчено, кладовая, обустроенная прозапас мышью, – растерзана, а тайник, по обыкновению позабытый рачительной белкой, хоть и не нужный вовсе, от нечего делать, также был приведён дятлом в совершеннейший беспорядок. Проснувшись поутру, он с приветным криком залетал во двор, и, в ожидании миски с горячей кашей, которую хозяйка выставляла на порог для собаки, от скуки колупал замазку на окнах, отщипывал кусочки наличников и крошил дверную раму. Изредка, побуждённый издали стуком топора, дятел принимался долбать что-то рядом с собой, но скоро бросал эту затею.

Поначалу дятел опасался собаки, и прилетал к миске, лишь если та забиралась в будку поспать. К тому времени каша, разумеется, леденела, но всё равно, добывать пропитание подобным манером было куда проще, чем выуживать замёрзших червячков из-под коры. Но как только дятел понял, что старый пёс ест скорее по привычке, чем в охотку, и не прочь поделиться, то распробовал духовитый вкус тёплой каши. Он садился на край миски, и, пока собака слизывала с боку, где было не так горячо, расслаблял узел галстуха языка78, и вкушал сверху самой середины, прилепляя остуженную самим воздухом тёплую плёнку кушанья.

Дятел освоился в такой мере, что ежели, бывало, хозяйка запаздывала с кашей, то требовал немедля, сей же час! – вынести её. Для этой цели он заволакивал пустую миску на крыльцо и гремел ею бесцеремонно, спуская по ступеням.

Собака глядела на это и вздыхала, положив лапы на голову. Она была против любого беспорядка, но соглашалась с птицей в том, что с едой запаздывать не след.


Некий воробыш живший неподалёку, после нескольких дней надзора за товарищами, сообразил присоседиться к трапезе, и одним пасмурным днём, едва дятел устроился напротив собаки, никого не спросясь, плюхнулся прямо в середину миски. Надо сказать, что посудина была похожа, скорее, на небольшой таз, в котором стирают детское бельишко, посему каша на глубокой его части намного дольше оставалась горячей. Очутившись по шейку в ванне жирного, вязкого варева, обвитого кудрями пара, воробей залип. Взлететь он мог, ибо не было никакой возможности приподнять крыл, а от жара ему стало столь нехорошо, что раззявив пошире клюв, он только и смог, что тонко чирикнуть, вычёркивая себя навсегда из воробьиной судьбы. Но… собака была слишком стара, чтобы не пожалеть о чужой жизни. Обжигая язык, она отхлебнула каши из середины миски вместе с воробьём, и выплюнула его в снег уже почти что чистого. Так только, несколько крупинок застряло на затылке.


После того случая, дятел и пёс приняли воробыша в свою компанию, но теперь он кушал, не нарушая порядка, пристроившись на самом краю, и не старался зачерпнуть первым, – погуще, послаще, да погорячее. «Всему своё время», – думал он, – «как простынет немного каша, вот и дойдёт до неё черёд.»

Тараканы

«Таракан упал в стакан…»

Анатолий Баранов (Цхварадзе)


Тихо радуясь от того, что застолье ещё не закончено, и впереди ещё чай, бабушка собирала тарелки, которые передавали ей со своих мест гости, и ставила их стопкой, одну на другую. Обсуждая переустройство мира на сытый желудок, все вокруг кричали, но не от того, что затевали склоку., но потому, что собеседники чаще всего сидели по разные стороны стола. Мне разговаривать было не с кем и не о чем, я вертел головой по сторонам, прислушиваясь то к одним, то к другим.

Заметив, что я совершенно свободен, бабушка попросила:

– Отнеси-ка тарелки на кухню, – И я с готовностью перехватил посуду из её рук.

– Только не разбей! – Попросила она.

Я храбро прошёл сумеречный коридорчик, света из комнаты оказалось вполне достаточно, чтобы напитать мою отвагу, но на пороге кухни пришлось остановиться. Бабушка, которая пошла вслед, чуть не сбила меня с ног:

– Ну, что же ты? Заходи!

– Не… не буду. Боюсь… – Ответил я и отступил, предоставляя ей войти первой.

Бабушка понимающе вздохнула и нащупала рукой выключатель. Стоило свету коснуться рыжих половиц, как золотисто-карие жуки бросились бежать, шелестя хитоном79 надкрыл в тень.


Пусть бы в кухне прятался бандит, тигр или волк, – то я бы непременно сразился с ним, и загородил бабушку собой, но тараканы… Коли б я не знал, сколько их прячется за плитой и под столом, если бы никогда не видел их гнёзд, и белоснежных личинок, заполнивших однажды весь пол крохотной кухни от порога до стола. В тот день, когда я встретил их впервые, решил, что кто-то просыпал рис, пока они не бросились врассыпную…


Невозмутимо ступив в кухню, бабуля потянулась ко мне за тарелками:

– Давай, надо вымыть поскорее, чтобы было куда нарезать торт.

– Сам помою, а ты вытирай. – Попытался загладить свою нерешительность я, но, едва направился к раковине, чтобы открыть воду, как оттуда, обгоняя один другого, на стену перед моим лицом, неровным, рыхлым строем, выбежали тараканы. От неожиданности я выпустил тарелки из рук. Все. Разом.

Они как-то очень медленно и тихо падали, раня друг друга, брызжа осколками и шурша фиолетово-золотистыми кружевами.

– Мои любимые… – Охнула бабушка, но, заметив, как я расстроен, быстро прикрыла дверь и схватилась за веник:

– Не переживай, это всего лишь тарелки. – И достала из стола другие.


Когда, нагруженный банкой тушёной в маринаде рыбой, кусочком торта «на дорожку» и напутствием «после вернуть крышку», ушёл последний гость, я зашёл в кухню. Бабушка уже перемыла всю посуду, и, достав с полки кружку с обкусанной по краям эмалью, набирала в неё воду.

– Ба… из-под крана нельзя…

Согласно кивая, бабушка принялась пить большими глотками. На стене, не стесняясь ни нас, не света, во всю суетились тараканы. Иногда они падали в позабытый на дне раковины, залитый водой стакан.

– Утонут? – С надеждой спросил я.

– Нет. – Вздохнула бабушка. – Тараканы долго могу плавать, очень долго80. Живучие они…

Трамвай

– Ту-дух, ту-дух, ту-дух… – Зимний туман густеет, и из-под его сени, как из бездны, зыбкий и нечёткий даже вблизи, появляется трамвай. Он словно вылеплен из подтаявшего снега, неловок, угловат, но так непохож на своего меньшего собрата, который плющил колёсами гвозди и монетки на рельсах моего детства…


– Тирелим-трынь! – Глухие, заканчивающиеся ничем переливы, с которыми подъезжает к остановке трамвай, напоминают мне звоночек моего трёхколёсного велосипеда. Вагоновожатая в любое время серьёзна, и пристально наблюдает за тем, чтобы, как только она сдвинет рукоять электромотора, никто не остался на ступенях. Впрочем, всегда найдётся тот, кому интереснее проехать на подножке трамвая, нежели передавать монеты за уют вагона кондуктору. Такой, случается, расплачивается за проезд ушибом от падения, а то и вовсе поломанными рёбрами.


Снаружи трамвайчик выглядит, как игрушечный, а внутри он тот ещё щёголь! Стучит монисто зацепившихся за потолок рукоятей, похрустывает суставами шпал, как тапёр костяшками пальцев перед игрой. Неширокие наборные сидения из узких досок, пахнущие лаком и олифой, словно залиты мёдом, так, что, глядя на них, редкий малыш не лизнёт исподтишка, пока не видит никто. Если в трамвае мало пассажиров, то, бывает, вагоновожатый позволит постоять у кабины, а иногда даже и взойти вовнутрь, ступить одной ногой на ребристую резину ковра.


Такая удача выпадала не каждому, но мне – много чаще других. Давняя подруга матери, тётя Аня, управляла трамваем номер тринадцать, что ходил по нашей ветке. Она часто махала нам рукой через окошко, когда проезжала мимо, а иногда и колоколила в ответ. Тётя Аня была такой худенькой и невысокой, что казалась девочкой. Накрытый платком пышный пучок волос на голове и помада морковного цвета не делали её старше. Казалось, что настоящий водитель трамвая вышел, чтобы перевести тяжёлым ломом стрелку, а тётя Аня забежала, и катается запросто, без спросу, куда захочет.

В кабине трамвая, особенно привлекали свисающий откуда-то сверху толстый канат и штурвал. Эти, почти что корабельные снасти, тревожили воображение, и представлялось, что ты не в заснеженном городе, и не возвращаешься от бабушки или из гостей, а ведёшь судно к экватору в бурном океане. И, стоит пересечь его, как по праву сможешь «свистеть в ветер, плевать на палубу и носить серьгу в левом ухе». Белая пена вала по правую руку так и норовит сбить с курса, но ты знаешь, что ни за что нельзя подставлять борт корабля под удары вод, а, чтобы не потопить судно, надо непременно идти поперёк волны…


– Право руля! – Кричу я на весь трамвай и, ухватившись за ручку штурвала, кручу его, что есть сил, дабы спасти корабль и всех его пассажиров…


Штурвал ручного тормоза так неожиданно резко остановил вагон, что по лобовому стеклу пробежали нешуточные электрические молнии, я же до крови разбил себе нос о перегородку… После того случая, тётя Аня по-прежнему здоровалась со мной, но больше ни разу не впустила в кабинку, а, спустя некоторое время, и вовсе пропала с маршрута.

Как-то раз, когда мы с матерью шли за покупками, то встретили сухонькую усталую женщину в платочке.

– Поздоровайся! – Приказала мне мать, и я послушно кивнул.

– Ты меня не узнал!? – То ли плача, то л и смеясь воскликнула женщина. Я вгляделся, и лишь по цвету, под которым тётя Аня прятала свои губы, понял, что это она. Ведь никогда раньше я не видел её без трамвая.


Взрослые разговорились, и я услышал, что тётю Аню перевели в какое-то депо, так как месяцем ранее, когда она вела свой вагон по чужому маршруту, трамвай никак не хотел забираться в горку, но когда заехал-таки, то прямо на самом верху у него отказали тормоза. Пассажиры начали голосить и плакать, а тётя Аня выскочила из кабины, и громко, перекрывая всех. закричала, чтобы все, как один, легли на пол. Те люди, что послушались, остались целы, а другие, которые начали выскакивать на ходу, пострадали.


– И теперь меня будут судить… – Грустно улыбаясь, закончила тётя Аня.

– Но ведь вы ни в чём не виноваты! Они же сами! Не послушались! – Стал горячиться я, но мать одёрнула меня, чтобы «не лез ко взрослым со своими пустяками».

Не знаю, что решил суд, но тётю Аню я больше не видел, хотя ещё долго с надеждой вглядывался в лица вагоновожатых, и на всякий случай махал им рукой.


– Ту-дух, ту-дух, ту-дух… – Зимний туман густеет и липнет к стёклам, так что и не разглядеть, кто там, по ту сторону окна, чуть наклонившись вперёд, внимательно смотрит, – успели ли ребятишки отбежать подальше от рельс. Ведь им непременно нужно, чтобы трамвай как следует расплющил монетку или гвоздь. Ну, а зачем ещё нужны трамваи, если не для того?..

Записка…

Ночь, как не старалась поспеть к утру, в который раз так ничего и не испекла. Оставив всё округ выпачканным в отсеянной муке снега, невыспавшаяся и незрячая от того, шла она, подставляя спину рассвету, волочила скомканный, забелённый от конца до края фартук, и его неубранный в карман поясок тянулся по земле, оставляя узкие тропки и просеки, которые можно было топтать понемногу, не испортив ничего. А то, что трогать до вечера лес не след, было видно даже сквозь серые шторы, за которыми прятало свой неумытый лик утро. Но, невзирая на это, лесок гляделся нарядным, праздничным, пухлым и пряным.       Его так и хотелось съесть, но тайно, чтобы не заметил никто, спрятав руки за спину, неслышно откусывая кончики засахаренных инеем веток, опасливо стряхивая прямо в рот с листов густую, весомую марципановую стружку и перехватывать вдохом не тяготеющую к средоточию земли, застрявшую в складках коры дуба, свернувшуюся снежную патоку. Да не трогать горячим, не выдавать грусти, либо тревоги, переводя близко дух, дабы взбитая сливочная пена не стаяла, обнажив стыдливо посуды дно.

Нет пущей обиды, чем начинать заново, сделанное уже почти. Не

отыщешь в себе тех сил, а из других родится совсем не то, не прежнее, прочее, про которое и сказ иной. Может и не хуже бывшего, да всё ж…


Однакоже, презрев осторожность, не имея сил удержаться, ступаешь мимо тропинки, и скользишь, роняя себя. Тесно обступивший ветки, снег сыплется густо, облепляя с ног до головы. И, чтобы уж необидно было совсем, трогает тихо и нежно мокрым пальцем за кончик горячего носа, так что не знаешь совсем, – в шутку он к тебе так-то или всерьёз.


Но уже много позже, в прохладном доме у простывающей печи, подле вязанки сырых, пахнущих грибами дров, находишь записку… Чёткие, хотя и причудливые знаки, выведенные чёрной тушью, да верной рукой: «Писано в одна тысяча…» – узором личинок на состаренном осенью берёзовом листе…

Приметы

– Скажите, а вы верите в приметы?

–Ну, это лишь в том случае, если они верят в меня.


Муху разбудила предновогодняя суется в доме. Она сидела тихонько, и с опаской поглядывала через окошко на синиц, который то дрались, то купались в снегу, да с нескрываемым испугом, – на засохшую промеж слоёв паутины товарку. Обычно жизнерадостной, мухе теперь не нравилось всё, – что разбужена раньше сроку, что зябко и жарко, в тот же час, а особенно её раздражало обилие вкусных запахов, которые вились вокруг по-родственному, но ей, в силу глубоко дремавшего об эту пору аппетита, совершенно не желалось есть.


Но особо пугала своим добродушием хозяйка, что в другой, менее праздничный час, не раздумывая, согнала бы её с видного места извечно мокрым полотенцем, а теперь лишь глядела на неё с грустной улыбкой, да трижды стучала по стеклу, бормоча себе под нос то, чего разобрать не смог бы даже паук81.


Ритм невнятной речи, или же сами кроткие удары отвлекли и убаюкали муху. Зевая до хруста в застывших от долгой неподвижности членах, побрела она к цветочному горшку, в котором, собственно, и спала с самой осени. Пока муха ворочалась там, чтобы улечься поудобнее, то успела разглядеть, как за запертыми рамами теней на снегу, ржавеют в садах яблоки, и узкие породистые, с высоким подъёмом ступни косуль, наискось пересекая тропинку, как бы перечёркивая её, цепляются за наст большими пальчиками, ушибленными об утонувший в сугробе корень дуба. А уже почти что на краю сна ей померещилось, или то было в самом деле, что одуванчик закатного солнца кивнул ей нежно и ласково, да уронил подкову следа в неглубокий, сияющий голубыми искрами сугроб. «На счастье», – подумала муха и улыбнулась.


Когда Кремлёвские Куранты били полночь и, перекрикивая их, люди поздравляли друг друга с Новым Годом, муха уже давно спала, и не тревожила больше своим появлением никого, до самой весны.

«Здесь был…»

Тёплый душ мелкого снега нежен. Он не решается тронуть за лицо, но лишь гладит воздух рядом. Так что немного щекотно, и жмуришься от услады82

Желтоватый завитой парик стаявшего со ствола снега, раскинув на стороны букли, распростёрт на зернистом насте, плохо отшлифованном ветром, словно выложенный для проветривания из старинного сундука.

Скинутая с чердака кроны прямо под ноги удочка ветки гибка, и пригодилась бы вполне, коли б не рыбы, коих жаль.


Прощальный взмах жёлтого платка, зажатого в тонких, замёрзших пальцах клёна, будто бы с пирса вослед уходящему кораблю. Да где то море? Отсюда не видать… Сорванный ветром с ветки, распятый меж сугробов, ловит кленовый лист в свою паутину зазевавшиеся снежинки, словно мух.

Уютные, обитые бархатом снега, долгие скамьи поваленных деревьев, зовут отдохнуть кротко, да разобрать заодно ночные похождения косуль, возведённые в кавычки следов на снегу.

Губы леса обметало лихорадкой коры, на каждом шагу, лужами – сукровица желтоватой талой воды. Повсюду – предупредительно разложенные хворостом кусты, и лёгкими комочками пепла, – мох на снегу. Долго стоял, размышляя, в этом месте дуб.

Шалый дождик навертел мокрым пальчиком мелких горошин в широком сугробе поляны, и промежду ними, как между прочим, – соцветия круглой, лишённой когтей печати, след волка. Говорит о том, что он был здесь совсем недавно. Так ведь и я.… и мы… тоже были здесь. Недавно, совсем…

Примечания

1

самцы мух отличаются более крупными глазами, у самок лучше развито обоняние

(обратно)

2

так подшивают ткань, свернув втрое, чтобы не обтрепалась при стирке

(обратно)

3

Николай Островский «Как закалялась сталь»

(обратно)

4

Повесть «Коллеги» Василия Аксёнова (1959)

(обратно)

5

В составе алтайского чая: зверобой, мята, календула,, липа, лабазник, ромашка, зизифора, василек.

(обратно)

6

Ежемесячный литературно-художественный журнал для детей от 6 до 12 лет, издаётся с 1924 года

(обратно)

7

верхняя поперечная часть оконной или дверной драпировки (обычно с фестонами или украшениями)

(обратно)

8

переигрывание, переутомление

(обратно)

9

хрипотца

(обратно)

10

тот, кто привержен высоким нравственным идеалам и руководствуется ими в жизни

(обратно)

11

засыпая, в зиму, рыбы окутываются плотной оболочкой белой слизи, похожую на застиранную фланель

(обратно)

12

сонный

(обратно)

13

область, которую может охватить взгляд

(обратно)

14

нарекание

(обратно)

15

самый маленький хищник, насекомоядное, истребляет личинок вредителей, рыхлит почву

(обратно)

16

продолжительность жизни землероек всего полтора года, самки живут на месяц дольше, чем самцы

(обратно)

17

Один аршин равен 71,12 см

(обратно)

18

карась (сербский)

(обратно)

19

зачесать

(обратно)

20

дом культуры – здание в виде дворца, в котором размещались кружки и секции для проведения досуга и обучения культуре

(обратно)

21

библиотека, читальня, атенеум

(обратно)

22

дорогая

(обратно)

23

осуждать

(обратно)

24

лишенный раздвоенности

(обратно)

25

факт

(обратно)

26

парк культуры и отдыха в Воронеже до 1953 года

(обратно)

27

мягкий вагон пассажирского поезда

(обратно)

28

виноград – лиановые

(обратно)

29

белка

(обратно)

30

бóжьи корóвки, кокцинелли́ды (лат. Coccinellidae), – семейство жуков, живут 1 год

(обратно)

31

сорт хлопчатобумажных ниток для вышивания

(обратно)

32

свирель

(обратно)

33

сало

(обратно)

34

та часть человеческой личности, которая осознается как Я и находится в контакте с окружающим миром посредством восприятия

(обратно)

35

использовать

(обратно)

36

прямоугольный отрез ткани, подвязываемый на бёдрах в виде юбки

(обратно)

37

Scilla cernua

(обратно)

38

окончание

(обратно)

39

Соловецкий лагерь особого назначения

(обратно)

40

каждый зверь, доставляющий мех:медведь, лиса, олень

(обратно)

41

упавшие на землю в лесу стволы деревьев или их части: сучья, ветви, сухие и гниющие

(обратно)

42

1,067 км

(обратно)

43

изба

(обратно)

44

охотник

(обратно)

45

предоставлять

(обратно)

46

губа – гриб

(обратно)

47

балетные туфли

(обратно)

48

съедобные грибы

(обратно)

49

катарный

(обратно)

50

дятлы вносят споры разрушающих древесину грибов в дупла деревьев

(обратно)

51

принятое решение

(обратно)

52

белка

(обратно)

53

западнее

(обратно)

54

блюститель нравов

(обратно)

55

Ночь коротка,/Спят облака,/И лежит у меня на ладони/Незнакомая ваша рука.

(обратно)

56

нарицательная стоимость

(обратно)

57

пока ещё светло

(обратно)

58

синицы и полозни относятся к отряду воробьинообразных

(обратно)

59

дрянной, презренный, низкий человек

(обратно)

60

до рассвета

(обратно)

61

метла из мочала, веревок, щетины и т.п., вделанных в колодку

(обратно)

62

шарить

(обратно)

63

наперёд

(обратно)

64

заранее

(обратно)

65

воробей

(обратно)

66

хвойные

(обратно)

67

Евангелие от Матфея 6:26 – Мф 6:26

(обратно)

68

лишиться лошади, быть в замешательстве

(обратно)

69

толкование имени Гомера

(обратно)

70

по преданию, Гомер, расстроенный проигрышем в поэтическом состязании, споткнулся о камень, упал и скончался

(обратно)

71

переезд в другую страну, в поисках лучшей доли, не путать с эмиграцией, хотя она часто не что иное, как завуалированная иммиграция!

(обратно)

72

календарь

(обратно)

73

досада при утрате чего-либо

(обратно)

74

пёстрый

(обратно)

75

лисы моногамны, и самцы, в случае гибели самки, остаются одинокими

(обратно)

76

вОроны выбирают себе пару на всю жизнь

(обратно)

77

общее название птиц, к которым относятся ворон, сова, филин, ястреб и пеликан

(обратно)

78

у дятла язык растет из правой ноздри,на выходе разделяется на две половины, которые охватывают всю голову с шеей и выходят через отверстие в клюве, где снова соединяются; в полёте язык размещается в скрученном состоянии в ноздре и под кожицей позади шеи; длина языка – треть длины тела дятла

(обратно)

79

хитин (от др.-греч. χιτών: хитон – одежда, кожа, оболочка)

(обратно)

80

тараканы могу плавать под водой в течение 40 минут

(обратно)

81

способность паука слышать сравнима с тем, как если бы человек слышал всё на расстоянии 600 м

(обратно)

82

нега

(обратно)

Оглавление

  • Муха
  • Обратная сторона
  • Алтай
  • Неужто
  • Иваси
  • Кирбульдик
  • Подлость
  • Будто бы…
  • Он забрал с собой счастье…
  • Не спится
  • Шаран
  • Сон…
  • Рыбий клей
  • Как маленький
  • Свой
  • День
  • Глупость
  • Загадка
  • Своим умом
  • Ненужный сор
  • Жизни волшебство
  • Кабы не зима…
  • Мечты и мачты
  • Домашний адрес
  • Красный зверь
  • Победа
  • Грибное
  • Ситро
  • Совесть
  • Номинал
  • Любовь
  • Швабра
  • Слепой снег
  • Рождество
  • Жизнь
  • Жизнь… отвлекает нас от главного
  • Зимний лес I
  • II
  • III
  • Пусть
  • На этот раз…
  • 1 января
  • Мне не нужен…
  • Синица потрепала по плечу…
  • Мандарины
  • Случай
  • Каша
  • Тараканы
  • Трамвай
  • Записка…
  • Приметы
  • «Здесь был…»
  • *** Примечания ***