КулЛиб электронная библиотека 

Стамбульский ребус [Ахмет Умит] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Ахмет Умит Стамбульский ребус

© Е. Ларионова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление.

ТОО «Издательство «Фолиант», 2021

Легендарный город царя Визаса

Посвящаю драгоценной памяти

моего дорогого друга Али Тайгуна

Вчера я взирал на тебя с холма, милый Стамбул.

Яхья Кемаль
Бог смотрел на Царя. То была церемония приношения даров: день благодарственной молитвы, момент расплаты, час благоговения. Словно священный подарок, Бог преподнес им этот прекрасный кусок земли, выступающий в море орлиной главой. Ветер волшебной силой наполнил паруса кораблей; земля, будто роженица, превратила брошенные в нее семена в дивные плоды; море стало щедрым и даровало им вкуснейших из рыб. Бог ограждал народ от горестей. Теперь пришел его черед. Царь должен был выполнить предначертанное, то, что и полагалось, — сдержать свое слово. Он схватился за широкий, остро наточенный кинжал.

Бог смотрел на Царя. Небольшую площадку заливал молочноголубой свет. Повсюду чувствовался запах моря. На открытом помосте Царь ощутил подступавшую огнем влажную прохладу. Почуял ее и молодой бык, замерший возле алтаря. Животное вздрогнуло всем телом. Вздрогнули и четверо воинов, с трудом удерживавшие молодого быка. Вздрогнул жрец в шаге позади быка. Но не вздрогнул Царь. Он не улавливал незримого прикосновения ветра, не замечал прохлады, от которой мурашки бежали по телу. Приблизившись, лишь медленно поднял свой кинжал.

Бог смотрел на Царя. Тот, представ пред ним, остановился, почтительно поднял голову. Взглянул на трезубец в руках у Бога. На это вселяющее страх оружие, которое одним ударом могло низвергнуть на дно моря целое царство. Благоговение в его сердце обратилось в страх, и он стремительно отвел взгляд. На какой-то миг все на площадке замерло: ветер, дувший с моря; бык, черная шкура которого яростно подергивалась; воины, сдерживавшие быка. Вдруг надо всем нависла пугающая тишина. Подожди Царь еще немного — и затишье превратится в вечное проклятие, помедли чуть-чуть — он разгневает Бога.

Он немедленно должен заговорить. Дальнейшее ожидание невозможно.

— Эй, Посейдон! — прогремел он. — Эй, бог морей, сотрясающий землю, бог лошадей! Сын Крона и Реи! Брат Зевса и Аида! Эй, сильнейший из бессмертных! Тысяча благодарностей тебе! Преклонение! Море любви! Всё это — тебе!

Ты не отвернулся от нас. Не оставил нас с тех пор, как мы отправились в путь из Мегар. Был рядом с нами в нашей участи. Не испытывал на нас свой гнев. Не вызывал бури перед нашими кораблями. Не обращал свой трезубец против нас. Ты усмирял моря, делал их милостивыми и благодатными.

Эй, самый величественный из богов! Вечный властелин морей! Покровитель переселенцев из Мегар! Не будь тебя — не отыскать нам края, с трех сторон охваченного морями. Не будь тебя — не основать нам нашего юного города, колоссом вознесшегося над плодородными землями. Если бы не ты — не быть нам ни на суше, ни на море. Ты, любящий нас как собственных детей! Ты, проявивший к нам сострадание, явивший нам свою милость, защитивший нас! Мы желаем воздать тебе свою благодарность — принести в жертву этого быка. Просим: прими наш дар. И впредь, как и до сего времени, не отказывай нам в своей милости, храни и оберегай нас. Не откажи, сделай так, чтобы и прочие боги были добры к нам. Лишь ты любишь нас больше всех. Оттого что ты наделен силой и величием.

Казалось, Бог не услышал этих слов и продолжал смотреть извергающими пламя глазами на юного царя юной страны — Визаса. Царь не почувствовал ни капли огорчения из-за такого равнодушия. Не утратив ни в коей мере своего почтения, он пал на колено, приветственно склонил голову. Потом выпрямился и, как воин, твердо нацеленный на свою жертву, пошел к черному быку, которого с трудом удерживали четверо. Бык заметил кинжал раньше приближавшегося к нему Царя. Солнце, будто стремясь известить о неминуемой катастрофе, направило свои лучи на поверхность металла, и те отразились в глазах животного. Бык изо всех сил потянул веревки и попытался сбежать с этой небольшой, со всех сторон пропитанной запахом моря площадки, избавиться от блеска, бившего в глаза. Пытаясь вырваться из плена, он потащил стражников за собою.

Но воины не позволили ему сбежать, крепко удерживали веревками мощное животное.

Бог смотрел на Визаса. Тот не спеша приближался к быку. Почуяв запах Царя, животное еще сильнее взволновалось, его ноздри яростно раздувались. Воины уже не справлялись с ним. Жрец, державший деревянную чашу для крови, давно завел песнопения. Визас застыл перед величественно прекрасным быком и, прежде чем вонзить свой кинжал, с почтением взглянул на свою жертву. Бык тоже устремил на Царя свой взор. Он смотрел с напряженным любопытством, словно хотел разгадать, что же произойдет. Нельзя было заставлять ждать ни Бога, ни быка. Царь снова крепко-накрепко ухватился за рукоять. Сделал шаг, занес кинжал снизу и воткнул в горло быка. Кровь начала хлестать в чашу, удерживаемую жрецом, но бык все еще стоял на месте. Немного погодя он вздрогнул от боли и что есть силы подался вперед. Если бы не воины, бык рванул бы вперед, разбрызгивая кровь, пока не испустит дух. Но крепкие руки не позволили ему сделать это. Силы быка иссякли: он припал на пошатнувшиеся передние ноги, потом шумно завалился на правый бок.

Бог смотрел на Царя. Но тот уже не обращал внимания на Бога. То ли впечатленный видом крови, которая лилась на него, то ли повинуясь первобытному инстинкту, он никак не мог отвести взгляд от только что убитого животного. Ярость в глазах быка угасала, теперь они глядели беспомощно и печально. Царь не жалел о содеянном; сердце его наполнилось покоем: он исполнил свой долг. Но отчего-то не мог перестать смотреть в тускнеющие глаза своей жертвы.


Звезда и полумесяц

Оцепеневший взгляд жертвы был прикован к Ататюрку. Мужчина выглядел лет на пятьдесят: глаза темные, руки закинуты за голову, ладони соединены будто в молитве. Запястья связаны нейлоновым шнуром. Ноги раскинуты и повернуты к морю. Прямые, подернутые серебром волосы разлетелись по мрамору; воротник жакета из табачного цвета кожи и бежевая рубашка потемнели от запекшейся крови. Если бы не элегантная бородка с проседью, я бы с легкостью увидел глубокий порез на горле жертвы. Он-то, вероятно, и стал причиной смерти. Не раз мне доводилось видеть картины, подобные этой, но то ли из-за раннего утра, то ли по причине приближающейся старости, взглянув на труп, я вдруг почувствовал тошноту. Повернулся в сторону моря — воды его понемногу светлели.

Прямо передо мной проплыли два городских пароходика — пара крепких морских трудяг. Каждый оставлял после себя пенный след на слегка подрагивающей голубизне вод. В районе Сарайбурну дул легкий ветерок. Занимался молочно-голубой рассвет. Удивительный запах моря заполнил все вокруг. Деревья у подножия дворца, отделенного от нас асфальтовой дорогой, уже давно покрылись цветами. Кажется, вот-вот начну вспоминать старые добрые дни, Стамбул моего детства. Размытые виды, обрывочные звуки, осколки событий… Но нет, ни одно воспоминание не всколыхнулось в памяти. Внезапно я почувствовал на себе тяжелый взгляд. Поднял голову и вздрогнул: увядающий полумесяц на небе изучающе всматривался в меня.

Я думал, месяц, уступая утру, должен убывать, но он, напротив, рос, и с каждой минутой очертания его становились все более отчетливыми. От холода я дрожал как осиновый лист. Отвернулся от месяца. Поднял воротник пальто.

— Неужто совпадение? — голос скользнул эхом по маленькой площадке и утонул в конвульсиях моря. Это наш проныра Али интересуется. Он замер, уставившись на памятник Ататюрку. Было совершенно непонятно, к кому именно он обратился. Зейнеп среагировала быстрее меня:

— Что еще за совпадение?

Ее красивое лице выражало смятение, будто девушка упустила что-то важное. Рукой с повизгивавшей рацией Али указал на бронзового Ататюрка.

— То, что жертву оставили прямо перед памятником. — Он вопросительно посмотрел на меня. — Что скажете, инспектор? Совпадение?

Не зная, что ответить, я подошел к статуе. Одетый в светское платье Мустафа Кемаль погружен в глубокие думы. Взгляд устремлен на голубые воды. Я промолчал, поэтому Зейнеп продолжила вместо меня:

— То есть как? Хочешь сказать, это жертва Ататюрку?

— Думаешь, такое невозможно? — голос Али был спокоен, будто он рассказывал о чем-то вполне заурядном. — Каких только маньяков у нас нет…

Он прав, но раньше я никогда не слышал, чтобы Мустафе Кемалю приносили человеческие жертвы.

— Нет, — прошептала Зейнеп, вновь возвращаясь к осмотру убитого, — мне кажется, это стечение обстоятельств. Если бы его принесли в жертву, то умертвили бы прямо здесь.

Правой рукой в резиновой перчатке она указала на мрамор под головой трупа.

— Тут нет пятен крови. Тело перенесли уже после убийства. Не думаю, что преступление как-то связано с Ататюрком.

— Не знаю, не знаю… — Али, кажется, собирался продолжить спор, но его слова утонули в гудке автопарома, который проплывал мимо, разрезая волны. Приглушенный сигнал напоминал рев дикого первобытного зверя и уже начал стремительно угасать, когда снова раздался голос Зейнеп:

— Здесь кое-что есть.

Она попыталась вытащить из связанных рук трупа какой-то предмет.

— Что-то металлическое… Есть, достала!

Это была круглая вещица, которую Зейнеп сжимала указательным и большим пальцами.

— Монета, — пробормотала она. — И похоже, старинная.

Али попытался прочесть надпись:

— По кромке идут буквы, а в центре — гравировка… Что это может быть?

Без очков мне ни за что не разглядеть рисунок на монете, его с трудом разбирал даже зоркий Али. Но только я собрался достать очки из внутреннего кармана пиджака, как Зейнеп воскликнула:

— Кажется, это звезда. А тут еще и месяц! — Она посмотрела на меня распахнутыми от удивления глазами. — Верно, месяц, а прямо по центру — звезда. — Немного замявшись, девушка добавила странным голосом: — Точь-в-точь как на нашем флаге.

Византий

В лаборатории было темно. На экране высветилось яркое изображение монеты. Я смотрел на звезду, ее очертания были слегка размыты. Она как будто бы приютилась внутри полумесяца, поднявшего вверх свои тонкие рожки. По периметру монету обрамляло слово из девяти букв.

— Что за язык? — спросила державшая линейку Зейнеп. — Это не турецкий… Русский?

— Нет, — возразил я уверенно. — Это греческий.

Зейнеп и стоявший рядом Али повернулись и вопросительно посмотрели на меня. Мол, с чего я это взял?

— Я выучил греческий в доме дяди Димитрия. Он служил священником в патриархате. И жил со своей женой Сулой в еврейском квартале Балат. Их домик с садом прямо напротив нашего находился. Детей у дяди Димитрия не было. Я иногда захаживал к ним в гости. Там были греческие книги с картинками. Разглядывая их, я и выучил греческий. Но это было так давно, сейчас уже ничего не помню. Могу прочитать только отдельные слова.

— Отлично! Так что там написано, инспектор? — сгорая от любопытства, спросила Зейнеп. Взгляд ее был по-прежнему прикован к рельефной надписи на монете.

Али тревожно пробормотал:

— Это как-то связано с Византией?

Во взгляде Зейнеп тоже читался вопрос.

— Что? — удивился я. — Только не говорите мне, что вы не поняли, о чем речь.

Сначала мое возмущение не вызвало в них никакого отклика, но потом оба опустили глаза.

— Правда не знаете? Да бросьте, ребята! Это же Бизантион, Византий!.. Первое название города, в котором вы живете! Первое название Стамбула!

— Разве первое название Стамбула не Константинополь? — вскинулась Зейнеп.

Я замотал головой, не скрывая разочарования:

— Нет, конечно. Первым названием Стамбула было Византий. Константинополем город стали называть много столетий спустя.

Вдруг изображение на экране сменилось — перед нами предстал профиль женщины: волосы собраны сзади, черты лица довольно четкие. Оборотная сторона монеты, реверс. Чтобы избавиться от моих нравоучительных экскурсов в историю, Али поспешил дать другой кадр.

— А это — византка, византи… — он никак не мог правильно выговорить слово — опять сел в лужу. — Как-как назывался город?

Полусерьезно-полушутя, но довольно резко я повторил:

— Византий, Али, Византий!

— Ну точно! — воскликнул мой напарник. — А эта женщина, видимо, византийская принцесса.

Я не был уверен. Какое-то время мы молча разглядывали женщину на экране.

— Не знаю, — наконец сказал я и подошел к выключателю. — В этом я такой же невежда, как и вы. Самое правильное — поговорить со специалистом.

Холодный флуоресцентный свет наполнил комнату, и изображение женщины на экране исчезло. В тот же миг я уловил какой-то приятный запах, совсем не типичный для нашей лаборатории. Гиацинты! Запах шел от цветов, стоявших в скромной вазе на столе у Зейнеп.

— Как мило! И кто же принес цветы?

Вопрос я задал своей помощнице, но краской залился Али. Зейнеп тем временем невозмутимо и даже гордо ответила:

— Али.

Вот так сюрприз. С чего это нашему неотесанному Али носить цветы Зейнеп? Они ведь цапались друг с другом при каждом удобном случае. В полном недоумении я посмотрел на него. Он раскраснелся еще сильнее. Отвел глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом. Про себя я подумал, что неплохо было бы сейчас пошутить, но пристыженный парень выглядел так по-детски, что я передумал.

— Красивые, однако, цветы, — закрыв тему, я повернулся к Зейнеп. — Нам нужно найти специалистов: историки, ученые-нумизматы — всех, кто может помочь.

— Я займусь этим, — кивнула она.

Али тоже был рад сменить тему.

— Начнем со специалистов по монетам… Должна быть какая-то связь между месяцем, звездой и трупом у памятника Ататюрку.

Пунктик, за который он уцепился, был чрезвычайно важен. Месяц и звезда на монете, отлитой несколько тысяч лет назад, и Мустафа Кемаль… Что это? Политическое послание? Не исключено, что убийца или убийцы — террористы. Подумав еще немного, я решил, что это предположение нелогично. Никогда раньше террористические группировки, правые или левые, не использовали подобные методы. Их акты всегда имели четкие и конкретные цели. Мне не приходилось работать в политическом отделе, но я знал, что большая часть террористических группировок управляется разведслужбами, а здесь-то какая связь? Хотя спецслужбы… возможно, они причастны к этому.

— Так-так, вся банда в сборе, — послышался голос Шефика.

На пороге, меряя нас взглядом, стоял энергичный инспектор-криминалист. Почувствовав напряженность, он мгновенно стал серьезным.

— А я вас как раз искал! — обратился он ко мне. — Личность погибшего установлена.

Отличная новость.

— Нашли документы?

Он показал на пакет с уликами.

— Мы обнаружили бумажник жертвы. В ста метрах от места преступления. В бумажнике было удостоверение, а неподалеку на дороге валялся разбитый телефон.

— Неподалеку? — уточнил я, взяв пакет.

— Лежали практически рядом, метрах в десяти друг от друга… На обочине шоссе, которое ведет из Сарайбурну в Эминёню… Прямо перед павильоном Сепетчилер. Возможно, их выкинули убийцы, когда покидали место преступления…

Я ждал этого, но мне надо было удостовериться:

— Убийцы… Почему ты думаешь, что преступник действовал не в одиночку?

— Это ведь жертвоприношение, как я понимаю. Если бы горло покойному перерезали на месте… они бы там скотобойню устроили, со всеми вытекающими. Значит, убили где-то в другом месте, а одному такой труп далеко не унести. — Тут он будто припомнил что-то важное: — Вы переговорили с местными жителями? Есть свидетели?

Эту работу вел Али, он и тотчас ответил:

— Напротив памятника дежурили военные из гарнизона, но они ничего не заметили. Еще работники парковки по соседству… Любители попить винишко на берегу. Они тоже плечами пожали. Мы опросили всех, кто был в Сарайбурну той ночью: никто ничего не видел.

Шефик кивнул:

— Скорее всего, действовали профессиональные убийцы. Около памятника нет ни следов, ни улик. Если, конечно, не считать трупа, — пошутил он.

Я снова подумал о том, что преступление — работа спецслужб… Загвоздка в том, эти ребята обычно не оставляют никаких посланий. Если, конечно, перед ними не стояла задача направить нас на ложный след.

— Но почему у памятника Ататюрку? — Али озвучил вертевшийся у всех на языке вопрос.

— Да, странно… — отреагировал Шефик.

Прокомментировать это никто из нас не мог.

— Действительно странно, — сказал я. — Может, убийцы и правда хотели дать нам наводку?

Мы еще долго рассуждали, но это нисколько не приблизило нас к истине. Я не стал устраивать мозговой штурм и просто высыпал на стол содержимое пакета.

Бежевое портмоне и расколотый надвое мобильный телефон.

— Шикарный бумажник, — Али был в своем репертуаре. — Кажется, у погибшего водились деньжата.

— Трудно сказать, — ответил Шефик и указал на торчащие из бумажника банкноты. — Похоже, убитый предпочитал наличность. Здесь ровно тысяча двести двадцать пять лир, наши ребята пересчитали. В перчатках, не беспокойся, — перехватил он мой взгляд.

Зейнеп не упустила эту деталь.

— Хочешь сказать, убийц деньги не интересовали? Себе в карман ничего не положили?

— Похоже на то. Не знаю, может, у жертвы было больше денег, но и эта сумма немаленькая.

Сейчас меня больше всего интересовала личность погибшего. Я натянул перчатки и достал удостоверение личности. Но от комментария не воздержался:

— Странно вас слушать, коллеги. Будь преступление совершено из-за денег, убийца или убийцы забрали бы всю наличность. По-другому еще ни разу не было.

— Так и есть…

Мы все сосредоточились на документе, который я держал в руках.

У мужчины на фото стрижка была немного короче, но, вне всяких сомнений, это был убитый. Недждет Денизэль. Родился в Стамбуле 12 августа 1959 года. В графе «семейное положение» значилось «холост».

— Преподаватель университета, — Шефик указал на визитную карточку, выпавшую из бумажника на стол.

— «Доктор наук Недждет Денизэль. Историк искусств, археолог», — вслух прочитал я.

Карточка отличалась от скромных визиток университетских преподавателей. Даже на расстоянии было видно, что она превосходного качества.

— Надо же, археолог! — воскликнул Али. — У меня такое ощущение, инспектор, что убитый был как-то связан с этим вашим Византием!

— Сейчас мы прямиком отправимся к нему домой, — кивнул я. — Узнаем побольше о Недждете Денизэле и Византии.

— Византий? — Шефик взглянул на нас в недоумении. — Что еще за Византий?

Али посмотрел на коллег с превосходством.

— Ты не знаешь, Шефик, правда? Стыдно такое не знать! Византий — первое название того самого города, в котором ты живешь!

Зейнеп устремилась на помощь смутившемуся Шефику:

— Помнишь монету, которую мы нашли в ладони погибшего? Византий — вот что было на ней написано…

Саматья

Дом убитого находился в районе Саматья, у подножия последнего из семи стамбульских холмов. К Саматье я всегда испытывал глубокую симпатию, пусть и не такую, как к Балату, в котором жил. Это один из тех старинных районов, без которых нельзя представить Стамбул. Одно время здесь селились в основном армяне. Иногда, когда нам с Евгенией хотелось попить турецкой водки ракы, но не в «Татавле», а где-то еще, мы приезжали сюда. Евгения называла это место Псамматья. Оказалось, это было румейским названием Саматьи и означало «песчаный край», «пески».

У меня Саматья всегда ассоциировалась с ярким солнечным светом. Он был повсюду, лился с неба, отражался от крыш каменных домов, в раскрытые окна которых бесцеремонно врывался запах моря. Старинные церкви соседствовали здесь с мечетями, на узких улочках часто встречались питейные заведения, патриархальную тишину нарушали пригородные поезда, которые, не зная устали, ежедневно перевозили тысячи местных жителей в Большой Стамбул и обратно, под защиту крепостных стен с более чем пятисотлетней историей, ведь Саматья и есть Старая стена города.

Однако при всем своем своеобразии район был таким же дряхлеющим и изнуренным, как мой Балат, и я никак не ожидал увидеть здесь столь роскошный двухэтажный дом.

Через железную ограду тяжело свешивались пурпурные цветы двух пышных багряников. Пройдя в ворота, мы оказались в тенистом саду. Первой нас встретила смоковница с мощным искривленным стволом. Казалось, она здесь с византийских времен. Солнце в зените источало невыносимый жар, отчего по всему саду распространялся душноватый запах. С моря доносились визгливые крики чаек, откуда-то из закоулка долетал детский смех.

Али, увидев дом, в изумлении прошептал:

— Невероятно! Даже сад есть… Видать, археологи неплохо зарабатывают.

Реакция Зейнеп была мгновенной:

— Может, он нашел ценный клад во время раскопок?

— И поэтому его убили? Скажи еще, что он не поделился со своими.

Непонятно было, шутит он или говорит серьезно.

— Что ж, придется взяться за его приятелей-археологов, — улыбнулась Зейнеп. — А пока давайте проведем обыск.

— Не знаю насчет клада, но полагаю, что его друзьями нам придется заняться, — сказал я.

Улыбка с лица Зейнеп тут же стерлась, а Али перевел взгляд с красных гераней на меня. Вдруг у меня в кармане зазвонил телефон. На экране высветилось имя Евгении, и я почувствовал холодок в груди. Что-то случилось?

— Минуту, ребята, — сказал я, отходя в сторону, под свисавшие гроздьями цветы багряников.

— Привет, Евгения…

— Привет, Невзат…

— Как дела?

— Все хорошо, Невзат… Все в порядке…

Ну нет, не в порядке. И не могло быть в порядке, потому что сегодня вечером она впервые должна была прийти ко мне. На моей территории она встретится с моими призраками, она будет дышать моим воздухом, пропитанным страданиями и скорбью. Сам я довольно часто бывал у нее дома, давно уже был вхож в круг ее друзей и даже принимал участие в праздниках румейской общины, к которой принадлежала Евгения, но при этом я выжидал несколько лет, чтобы пригласить ее к себе в гости. Моя терпеливая, стоически выдерживавшая все Евгения каждый раз натыкалась на препятствие, на баррикаду чувств, на стену печали, на мою невольную холодность, выстланную горем. Понемногу она привыкла и не то чтобы не заговаривала об этом — даже не намекала о том, чтобы побывать у меня. Должно быть, именно поэтому, когда я наконец пригласил ее к себе, она была скорее обеспокоена, чем счастлива.

— Ты уверен? — спросила она меня. — Невзат, ты уверен, что хочешь этого?

— Уверен, — ответил я, нахмурившись. — Конечно, уверен. Иначе разве позвал бы?

Но был ли я действительно уверен? Честно говоря, я понятия не имел. До каких пор это могло продолжаться? Евгения — мой самый близкий друг, человек, которому я доверял больше всех на свете. Любимая женщина… А как же Гюзиде и Айсун — жена и дочь, которых я потерял? Их тени, следы их присутствия, их вещи и запахи, голоса, которые я по-прежнему слышал в стенах нашего дома… Я жил воспоминаниями о них. Но жестокая правда в том, что Гюзиде и Айсун больше не было. Тот ужасный взрыв, как его ни назови — проклятием, злым роком, стечением обстоятельств, — забрал у меня жену и дочь.

Я не сразу осознал, что жизнь продолжается. Мы встречаем других людей, мы учимся любить их, иногда даже не желая того. Новая любовь не должна ослаблять связь с ушедшими? Да, может быть, но я осознавал и то, что приоритет всегда остается за живыми. Воспоминания об ушедших, их смутные силуэты, голоса, запахи неизбежно начинают стираться, исчезать из памяти. Как бы ни было больно, нам не дано выбирать. Люди не особо преданные существа, особенно в том, что касается прошлого. Нужно помнить об ушедших, ведь это часть нас. Все верно, но верно и то, что власть ушедших людей, власть любимых нами людей над нашими душами со временем неизбежно ослабевает. И мы уже с трудом вспоминаем их облик перед лицом новой реальности.

Когда я пришел к этим выводам, правда схватила меня своими ручищами. И я не стал сопротивляться. Тут-то меня и ждала встреча с Евгенией. Благодаря ее поддержке я поднялся, заново научился стоять на ногах и идти вперед. Если в мире есть нормальные люди, то я, понемногу справляясь со своим горем, попытался быть одним из них. Мне хотелось поблагодарить Евгению за участие и терпение, и я сделал то, что должен был сделать еще несколько лет назад, — пригласил ее к себе. Она долго не решалась, но согласилась. Однако ее не покидало беспокойство. Она боялась, что в любой момент я могу передумать или произойдет что-то неожиданное. Поэтому ее голос в трубке звучал напряженно.

— Что случилось? — спросил я. — Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы отказаться?

— Нет, Невзат, как я могу так поступить? — ее тревога вмиг улетучилась. — Просто я хотела сказать, что по пути к тебе могла бы, ну… захватить немного твоих любимых закусок — мезе…

Понимая, что она придумала это на ходу, я подыграл ей:

— Не смей даже заикаться об этом! Мы же договорились, что сегодня вечером ты ни к чему не притрагиваешься. Ты — моя гостья.

— Хорошо, — по голосу было слышно, что она улыбается, а я никак не мог совладать с собственным волнением.

— И чем ты меня порадуешь? — беззаботно спросила Евгения.

— Блюдами, которые ты, надеюсь, никогда не пробовала, — не без гордости сказал я. — Не удивлюсь, если ты, отведав моих закусок, предложишь мне место повара в вашем мейхане[1].

Раздался довольный смешок.

— Я и так могу предложить, даже не попробовав твоих блюд, Невзат. Бросай ты своих преступников. — Теперь ее голос звучал серьезно, даже умоляюще. — В самом деле, почему бы тебе не выйти на пенсию и не устроиться на работу ко мне в «Татавлу»?

Она и раньше говорила об этом, хотя знала: я никогда на такое не соглашусь.

— Ох, Евгения, неужели ты думаешь, что меня так легко заполучить? — решил отшутиться я. — Мне ведь нужен полный пакет: профсоюз, страховка… А самое главное — приличная зарплата. Больше, чем моя государственная.

— Идет, — игриво усмехнулась она и добавила: — Но только при условии, что мы будем работать вместе.

Я рассмеялся, дав ей понять, что готов пошутить:

— Мне надо немного подумать, дорогая. Да и тебе не мешало бы сначала убедиться в моей компетентности. Разве в повара берут всех подряд?

— Когда речь идет о тебе, мне не нужны никакие доказательства, — произнесла она мягко, а я подумал: «Это мне не нужны доказательства, когда речь идет о тебе». Мне надо было бы произнести это вслух, но не хватило решимости, к тому же Зейнеп и Али уже ждали меня у открытой двери в дом.

— Спасибо, Евгения, — только и смог сказать я. — Приятно знать, что ты так настроена. Не опаздывай вечером. Жду тебя ровно в восемь.

— Хорошо, в восемь буду у тебя.

Ее голос был мягок, как ветерок, пробежавшийся по моему лицу, и в голову мне почему-то пришло сравнение: Евгения надежна, как стены позади меня, пятьсот с лишним лет защищавшие город.

Отключив телефон, я направился к дому. Отчего-то мое сердце заполнила непонятная тоска.

Царь Визас

В доме царил полумрак. Пахло лавандой. Должно быть, покойный Недждет Денизэль избавлялся так от запаха плесени, которым обычно были пропитаны прибрежные дома. Мы прошли через темную прихожую, и вдруг из приоткрытой двери, через которую едва просачивался дневной свет, раздался голос:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец…

Необычный глухой голос.

Мы все тут же схватились за оружие. В доме никого быть не должно. Убитый жил один. Ближайшие родственники — в Анкаре.

Прижимаясь к стенам тесной прихожей, стали по шажочку подкрадываться к комнате.

Из приоткрытой двери вновь донеслось:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец…

Мы переглянулись. Я подал знак Али, чтобы он толкнул дверь; Зейнеп чуть приотстала, прикрывая нас.

Как только мы оказались в залитой светом гостиной, я направил пистолет в сторону голоса и крикнул:

— Ни с места! Полиция!

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец…

Глаза немного привыкли к свету, и я расхохотался: в огромной клетке сидел серый попугай с красным хвостом и монотонно повторял:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец…

Мои напарники также не смогли сдержать смех, это была разрядка после нервного напряжения.

— Так вот, значит, каков наш легендарный царь, — всхлипывая, произнес Али. — Ну, теперь мы точно узнаем, что приключилось тыщу лет тому назад.

— Ага, ты заодно уточни-ка про звезду и полумесяц… — пряча пистолет, сказала Зейнеп. — Ты ведь хотел знать, зачем грекам понадобились эти символы.

— Нет, я кое-что получше спрошу. — Али подошел к клетке и отвесил птице поклон, как будто она и правда была особа царских кровей. — О могущественный владыка, соизвольте сказать, кто прикончил Недждета.

Царь Визас походил взад-вперед по жердочке и вместо ответа выпалил:

— Кто прикончил Недждета? Кто прикончил Недждета?

Пока Зейнеп хихикала, Али вытащил из клетки пустую миску и насыпал в нее корм из пакета, стоявшего рядом.

— Откуда нам знать, ваше величество. Надеялись, вы нам подскажете.

Визас, удивленный тем, что его кормит незнакомый человек, захлопал крыльями.

— Надеялись, что подскажете… Надеялись, что подскажете…

Зейнеп пробормотала:

— Да уж, только археологу могло прийти в голову так назвать попугая.

— Царь Визас, однако, не намерен нам помогать, — развел руками Али.

Попугай, начавший было клевать корм, оторвался от своего занятия и важно повторил:

— Не намерен.

Новый взрыв хохота.

— Такого ценного помощника потеряли, придется все делать самим, — резюмировал Али.

Мы стали осматривать гостиную. Обстановка была дорогая. Коричневые кожаные кресла, диван, большой телевизор, рядом с телевизором музыкальный центр. Вдоль одной из стен выстроились шкафы с книгами и папками.

Мое внимание привлекли семь гравюр на противоположной стене. На первой была изображена церемония приветствия перед султанским дворцом на мысе Сарайбурну. Султан во всем великолепии восседал на троне, прямо перед ним выстроились в ряд государственные мужи, грозные янычары, как и положено, несли стражу. На другой гравюре была изображена Колонна Константина на городской площади. Гравюра, висевшая слева от окна, изображала Святую Софию. Этот храм, возведение которого началось еще в IV веке с базилики Константина, был превращен сначала в мечеть, а потом — в музей. Ракурс для гравюры выбран необычный, художник словно хотел привлечь внимание к внутреннему дворику, в котором находились люди… Христиане ли, мусульмане — неизвестно, какого вероисповедания. На гравюре рядом еще одно великолепное сооружение — мечеть Фатих, построенная в 1463-1470-х годах по приказу Мехмеда Завоевателя, символ взятия Константинополя. И снова необычный ракурс. Во дворе люди совершают омовение, готовятся к намазу, спорят неизвестно о чем… Дальше — дворец Топкапы. Изображен с точки, где сейчас устраивают Вторничный рынок. Своими очертаниями дворец напоминает чудесную галеру, плывущую по сказочному морю. И еще одна гравюра, представляющая шедевр архитектора Синана[2]: мечеть Сулеймание, воздвигнутая по приказу Сулеймана Великолепного в середине XVI века. Своими четырьмя минаретами она мне всегда напоминала отчаявшегося, который в молитве воздел руки к небу. У двери, ведущей в соседнюю комнату, висела еще одна гравюра: семибашенный замок Едикуле, пристроенный к древним башням Феодосиевых стен у Золотых ворот. На переднем плане мужчина, за спиной которого корзина с овощами. Он стоит у ворот перед мощными стенами замка, а позади него — два босоногих ребенка. Может быть, это дети мужчины, а может, стамбульские беспризорники…

— Смотрите-ка, а Недждет Денизэль, оказывается, был экспертом…

Али стоял перед шкафом и держал в руках толстую голубую папку.

— Здесь отчеты, и на всех проставлена его подпись.

Я взял папку и быстро просмотрел.

— Им удалось приостановить строительство отеля… — обратил мое внимание Али.

Из глубины дома раздался голос Зейнеп:

— Инспектор! Идите скорее сюда!

В ее голосе не было тревоги, но вряд ли она позвала бы нас просто так.

Мы нашли ее в ванной. Она держала в руках открытый перочинный нож, на кончике которого было немного штукатурки коричневатого цвета.

— Возможно, археолога убили здесь. — Мы с Али, пока не понимая, что к чему, рассматривали соскоб, а Зейнеп продолжила: — Посмотрите, между верхними плитками штукатурка белая и бежевая, а внизу — коричневая, отдает в красный. Вероятно, это кровь.

— Но это же ванная. А если он стирал здесь запачканные брюки? — предположил Али. — Или… я не знаю, красил рубашку? Да может, это просто грязь?

Зейнеп указала на швабру.

— Здесь все промыли с жидкостью для пола. Разве вы не чувствуете? Повсюду запах лаванды.

Я нагнулся к пластиковой бутылке. На этикетке были нарисованы синие цветы. «Зейнеп права», — подумал было я, но Али имел другое мнение:

— Это ничего не доказывает.

Ох, сейчас эти двое опять начнут свои разборки. Но нет, умница Зейнеп никак не отреагировала.

— Посмотрим. Всего-то и нужно, что отправить это на анализ в лабораторию.

Вид девушки не оставлял никаких сомнений: она была уверена на все сто: это кровь. Хорошо бы так и оказалось: место преступления выявлено, осталось найти преступников.

— Отлично, Зейнеп, собери образцы штукатурки, а мы пока продолжим.

Выходя, я заметил, что дверь в комнату напротив слегка приоткрыта. Свет из ванной падал на постер на стене. Я толкнул дверь и вошел. С постера на меня смотрели голубые глаза Мустафы Кемаля. Основатель современного государства как будто говорил, что не имеет никакого отношения к смерти археолога.

— Кажется, покойный был повернут на Ататюрке, — разочарованно произнес Али. — Жаль, в этом случае гипотеза о жертвоприношении Кемалю — полный бред…

Я с самого начала не воспринимал всерьез эту версию, но сейчас решил подыграть парню:

— Ну почему же полный бред? Его ведь могли принести в жертву из-за любви к Ататюрку.

На мое счастье, Али промолчал.

Я окинул взглядом комнату. Скорее всего, Недждет использовал ее как кабинет. Стол, на котором стоял компьютер, книжный шкаф у стены… Пока Али рассматривал, что стоит на полках, я подошел к столу и открыл верхний ящик. Внутри лежали документы, какие-то отчеты. Речь в них шла об объектах национального достояния, исторических памятниках; я понял, что это тоже были экспертные заключения. Во втором ящике была фотография в рамке. Я вытащил ее, чтобы рассмотреть. Женщина с коротко стриженными каштановыми волосами и выпирающими скулами. Казалось, взглядом слегка раскосых глаз она бросает вызов целому миру. Было очень сложно определить ее возраст: тридцать или сорок лет. Одно было неоспоримо — женщина очень красива. И она показалась мне знакомой.

— Ого, какая, — сказал Али; он подошел ко мне и смотрел через плечо на фотографию.

— Что скажете, инспектор? Кто-то из бывших?

— Понятия не имею. Разберемся.

Я осторожно вытащил фотографию из рамки и перевернул. Никаких надписей, нет также указаний на дату снимка, но бумага не пожелтела и цвета не поблекли, значит, фото сделано не так давно.

В нижнем ящике обнаружились еще фотографии. На них красавица с раскосыми глазами была запечатлена рядом с убитым. Один из снимков совершенно четко говорил о взаимоотношениях пары: на потускневшем от времени фото Недждет Денизэль был одет в черный смокинг, а женщина — в белое свадебное платье. Оба были моложе по крайней мере лет на десять. Счастливые, они улыбались.

— В его удостоверении личности нет отметки о браке, — вспомнил Али очень важную деталь. — Думаете, развелись или что-то в этом духе?

Более чем вероятно, что так оно и было — развелись. Как и то, что погибший не забыл свою пассию.

Али указал на бумагу рядом с фотографией:

— Взгляните, инспектор. Уж не свидетельство ли это о браке? Али угадал. Старое свидетельство о браке с девичьей фамилией невесты, именами молодоженов, датой и подписью государственного служащего.

— Лейла Баркын… Кажется, я уже слышал это имя.

Али кивнул в знак согласия.

— И мне оно кажется знакомым. Не писательница случайно?

— Какая еще писательница? — на пороге с пакетом для улик в руках появилась Зейнеп.

— Эта женщина, бывшая жена убитого… Лейла Баркын.

Зейнеп подошла ближе, с интересом взглянула на фотографию, потом перевела взгляд на меня.

— Никакая она не писательница. Это директор музея Топкапы. Как же вы не помните? Мы познакомились с ней два года назад. Расследовали тогда странную смерть одного из сторожей в музее.

Предложение

Мы подбросили Зейнеп в лабораторию, чтобы она как можно скорее проверила штукатурку, образцы которой собрала в ванной. Потом отправились в Султанахмет. По вторникам музей Топкапы был закрыт, и нам потребовалось сделать уйму телефонных звонков, чтобы раздобыть адрес Лейлы Баркын. Она жила на улице Малой Святой Софии на верхнем этаже двухэтажного здания.

Раньше здесь, в этом районе, жила в деревянном доме моя тетушка Шадийе. Я приходил к ней на праздники целовать ручки. От того времени в памяти у меня остались три вещи: видневшийся из окна купол Малой Святой Софии, мечети, переделанной из церкви старшим евнухом султана Баязида II; пропитавший кресла запах ванили; и самый вкусный на свете молочный пудинг мухаллеби…

Дядюшка Мюнип был удивительным человеком. У них была дочь Сюхейла, но меня они принимали как родного, и на праздники я всегда получал от них большой денежный подарок. Пусть покоятся с миром — оба уже давно умерли. Сюхейла сейчас живет в Канаде. А дом их купил один предприниматель. Превратил в бутик-отель.

Дом, где жила Лейла Баркын, также был деревянный. Такие истинно стамбульские потихоньку разрушающиеся постройки дороги моему сердцу. На первом этаже расположилась довольно крупная лавка сувениров. На второй этаж мы поднялись по железной лестнице, которую недавно покрасили в белый цвет.

Женщина, открывшая нам дверь, практически не изменилась — осталась такой же, как я запомнил ее: себе на уме, предпочитающая держать дистанцию с людьми. В карих глазах читался вопрос: с какой целью мы ее беспокоим? Узнав о том, кто мы, она натянуто спросила:

— Что вам угодно?

Волосы у нее были не такими длинными, как на фотографии, теперь они едва касались плеч. Но она по-прежнему была прекрасна.

— Довольно длинная история, знаете ли… — начал я. — Мы можем поговорить у вас в квартире?

Она колебалась. Смерила нас взглядом с ног до головы и сказала:

— Извините, конечно, но вам следовало предупредить меня о своем приходе. Я ведь работаю. Это просто чудо, что вы застали меня дома. Обычно я целыми днями бываю в музее.

С одной стороны, она права. Но когда такое было, чтобы во время расследования мы заранее планировали встречу с… с подозреваемыми?

— Мы тоже работаем, Лейла-ханым, — мой голос звучал убедительно: я хотел, чтобы она прочувствовала всю серьезность происходящего. — Поверьте, времени на согласование у нас просто не было.

Я полагал, что она разозлится. Но, к моему удивлению, в ее взгляде появилось дружелюбие.

— Мне кажется, мы знакомы.

Ого, у нее отличная память.

— Я был у вас во дворце Топкапы два года тому назад. Мы расследовали преступление. Один из охранников упал со стены. Думали, что убийство. Но оказался несчастный случай.

Она с грустью кивнула.

— Шинаси… У бедняги осталось двое детей. Трагический случай. — Отойдя в сторону, она жестом пригласила нас войти. — Прошу вас, проходите, Невзат-бей…

Кажется, она улыбнулась.

— Невзат? Я не ошиблась? Инспектор Невзат?

Неужели лед между нами начал таять?

— Браво, Лейла-ханым! — ответил я, проходя в просторную гостиную. — Думал, не вспомните.

Через широкое окно в комнату проскальзывали отблески полуденного солнца. Они придавали медовый оттенок ее волосам и глазам.

— Если вам приходится отвечать за гигантский музей, то и память должна быть соответствующей. Ведь у нас столько деталей… Надо быть в курсе всего. Ну да ладно… — Повернувшись к моему напарнику, она вопросительно посмотрела на него. — А как вас зовут?

— Али, — наш грубиян пробормотал это без всякого энтузиазма. — Инспектор Али.

Он даже не протянул женщине руку.

Но Лейла не обратила на это внимания. Она указала на светлокоричневый диван с амфорами по краям и предложила нам сесть.

С дивана открывался вид на свинцовый купол мечети, она была прямо здесь, за окном. Я никак не мог отвести от нее взгляд. Заметив это, Лейла прошептала:

— Малая Святая София… Старинный храм. Очень древний, более полутора тысяч лет…

Али, не слишком подкованный в вопросах истории, растерянно спросил:

— Мечеть или церковь?

— Изначально это была церковь святых Сергия и Вакха, и построили ее по приказу императора Юстиниана за десять лет до Святой Софии. История строительства, знаете ли, захватывающая. Рассказывают, что в молодые годы Юстиниан был приговорен к смерти за заговор против своего дяди императора Анастасия, а спасли его Сергий и Вакх, которые явились императору во сне и убедили, что Юстиниан невиновен. На самом-то деле Сергий и Вакх были убиты в Сирии в начале IV века язычниками. О том, что церковь была особо любима императорским семейством, свидетельствуют инициалы Юстиниана и его жены Феодоры, нанесенные на многие капители. А в османский период церковь стала мечетью. Внешне она очень похожа на Святую Софию, поэтому ее и назвали Кючук Айя-София — Малая Святая София.

Эту историю я знал с детства, слышал ее от покойного дядюшки Мюнипа. Но, конечно, и виду не подал.

— Интересно. Должно быть, занятно жить по соседству с таким святилищем.

В ее взгляде я уловил насмешку.

— Раньше здесь служил муэдзин с отвратительным голосом. Пять раз в день, читая азан, призыв к молитве, он заставлял нас едва ли не уши затыкать, да простит меня Аллах. Хорошо хоть, не задержался надолго. Теперь на его месте Шакир-эфенди. Вот у него прекрасный голос.

Слушая Лейлу, мы никак не реагировали на ее слова, и ей, видимо, показалось, что нам это не интересно. Ее тон стал суше, когда она спросила:

— Так чем я могу вам помочь?

Я вежливо предложил ей присесть (разговаривая с нами, она стояла).

— Зачем? Что случилось?

— Недждет Денизэль… Ваш бывший муж…

Она прикрыла веки. Ей, видимо, стало не по себе.

— И?.. Что с Недждетом?

Али поспешил задать встречный вопрос:

— Вы виделись с ним?

— Конечно. Это мой друг. Что произошло?

Но Али не торопился отвечать.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил он.

Лицо Лейлы залилось краской, челюсть задрожала.

— Почему вы спрашиваете об этом? С Недждетом что-то случилось?

Сообщать людям о гибели близких — самое ужасное, что только бывает на свете. В этом я не доверял Али, по молодости своей он мог все испортить.

— Мы обнаружили его труп, — быстро сказал я.

Она услышала мои слова, но явно не уловила смысл.

— Что?

— Мне очень жаль, но Недждет Денизэль сегодня утром был обнаружен мертвым.

Раздражение в ее взгляде исчезло, плечи поникли; она растерянно опустилась в стоявшее рядом кресло.

— Вы уверены? — Лейла смотрела прямо на нас, пытаясь осознать. — Но… может быть, вы ошибаетесь?

Ее горе было неподдельным.

Пока я размышлял об этом, мой напарник с присущей ему бестактностью решил подвести итог:

— Нет, здесь нет никакой ошибки. Ваш бывший муж найден мертвым сегодня утром на мысе Сарайбурну.

Горечь на ее лице сменилась удивлением.

— На мысе Сарайбурну?

— Да… — Али, как и я, следил за реакцией Лейлы, стараясь ничего не упустить. — В паре сотен метров от вашей работы, то есть от дворца Топкапы…

Лейла замерла, как будто никак не могла сообразить, что ей делать. Мне показалось, что она сейчас расплачется, но нет. Женщина взяла себя в руки даже быстрее, чем я предполагал.

— Как?.. Как это случилось?

— Ему перерезали горло, — спокойно ответил Али.

Лицо Лейлы на миг искривилось, она убрала упавшую на глаза прядь каштановых волос.

— Кто? — ее голос звучал так же спокойно, как у Али. — Кто это сделал?

— Мы пока не знаем. Надеялись, что вам известны какие-то подробности.

— Мне? — Женщина слегка откинулась назад, на спинку кресла. — Да откуда?

— Послушайте, Лейла, это убийство… оно выбивается из общего ряда. Действовали профессионалы. Если вы расскажете нам все, что вам известно, то поможете поймать их.

Она покачала головой, словно я просил ее о чем-то трудновыполнимом.

— Мне бы хотелось помочь. Но, видите ли, мы с Недждетом расстались пять лет назад…

— Вы сказали, что встречались с ним!

— Встречались… — Она сделала паузу, силясь припомнить что-то важное. Видимо, что-то пришло ей на ум, но она не хотела делиться с нами. Отведя взгляд в сторону, она снова заговорила: — Так и есть, но я не знала, ни чем он занимается, ни с кем работает.

— Когда вы видели его в последний раз? — повторил вопрос Али. — Кажется, его чувства к вам были по-прежнему сильны. Мы нашли у него ваши фотографии.

Ее лицо помрачнело.

— Недждет и правда все еще испытывал какие-то чувства ко мне. И совершенно естественно, что он хранил мои фотографии. Да и у меня есть парочка его снимков.

— Но вы разлюбили его…

Она кивнула, подтверждая.

— Да, с этим покончено. Недждет для меня был просто другом.

— Постойте, — Али почесал подбородок, — вы так и не ответили на мой вопрос.

Лейла недружелюбно посмотрела на него.

— Что еще за вопрос?

— Самый простой вопрос: когда вы видели Недждета в последний раз? Задаю его во второй раз, а вы все время увиливаете.

Складывалось ощущение, что мой напарник обвиняет Лейлу. Я думал, она придет в бешенство, но Лейла спокойно ответила:

— Извините, в голове какой-то сумбур. Последний раз я видела Недждета вечером в воскресенье.

— Где?

— В ресторане недалеко от павильона Сепетчилер.

— Павильон Сепетчилер? — спросили мы с Али одновременно.

Наше удивление не ускользнуло от внимания Лейлы. Не дав ей ничего сказать, я поспешил уточнить:

— Мы ведь говорим о павильоне на мысе Сарайбурну?

— Да, именно о нем. Павильон, который Мурад III в самом конце XVI века приказал построить архитектору Давуту-аге и который перестроили при Махмуде I, — она проговорила это как учитель нерадивым ученикам. — Уточню, это то здание, которое попадается на глаза по дороге с мыса Сарайбурну в Сиркеджи.

Лейла, похоже, считала нас полными невеждами, но мне было абсолютно все равно.

— Все верно, — сказал я, взглянув ей прямо в глаза. — Получается, вы поужинали в ста метрах от того места, где мы обнаружили труп.

Впервые на ее лице проскользнуло выражение бессилия.

— Его… нашли там? — Лейла тут же перешла в оборону: — Этот ресторан выбрал Недждет. Я бы туда, наверное, не пошла по своей воле. Ужин с ним вообще был ошибкой. Честно признаться, мы поссорились.

Али тут же сделал стойку.

— Поссорились? Из-за чего?

— Послушайте, я не убивала Недждета, — резко ответила Лейла. — Я разозлилась на него, но чтобы убить… Убийством проблем не решить.

Возможно, она говорила правду. Но на своем веку мы повидали столько убийц, которые перерезали людям горло, как куриные глотки, и при этом выглядели вполне приличными людьми, что ее слова никак не подействовали ни на меня, ни на Али. Было бессмысленно еще сильнее повышать градус разговора и выводить Лейлу из себя. Поэтому я взглядом попросил напарника вести себя немного повежливее. Сам же, пытаясь спасти ситуацию, произнес:

— Вы нас неправильно поняли, Лейла-ханым. Мы не обвиняем вас в убийстве. Просто хотим понять, каким человеком был Недждет. Нам надо составить профиль убийцы, а для этого нужно получше узнать жертву.

Гнев женщины понемногу сошел на нет.

— Понимаю, вы просто выполняете свою работу, — сказала она. — Но и вы меня тоже поймите. Непросто узнать о смерти человека, с которым прожил много лет.

Али знал, что ему не дается роль доброго полицейского, и он предпочел промолчать, а я деликатно продолжил:

— Если хотите, мы придем в другой раз. А вы пока подумайте…

Мои слова возымели свое действие.

— Нет, — решительно произнесла она. — Не хочу доставлять вам дополнительные хлопоты. Раз уж вы здесь, поговорим сейчас. Я в порядке. Так о чем вы меня спрашивали?

— Вы начали рассказывать про вашу последнюю встречу с Недждетом.

На лице ее промелькнуло выражение боли, как будто она припомнила что-то очень неприятное.

— Да, тот вечер… тридцать первое мая, годовщина нашей свадьбы.

Получите еще один пунктик. Они, видите ли, праздновали годовщину свадьбы.

Видимо, заметив мою реакцию, Лейла посчитала нужным объяснить:

— Наверное, вы думаете, как это глупо — праздновать годовщину неудачного брака. И я полностью с вами согласна. В конечном счете мы так ничего и не отметили. Недждет настаивал, иначе я бы не приняла его приглашение. У него был какой-то важный вопрос ко мне. Так он сказал. И добавил, что обидится, если я откажусь. И я согласилась. Но даже не спросила про место встречи. Он заехал за мной прямо в музей.

— Вы и по воскресеньям работаете?

Лейла едва заметно улыбнулась.

— Не смотрите, что сегодня я дома. Вечером у меня гости из университета, если бы не они — я бы точно была в музее. Мы работаем нон-стоп. Днями, ночами и по выходным… Все равно времени не хватает. Свою жизнь мы посвятили дворцу, и даже отпуск для нас — нечто из разряда несбыточной мечты. Так вот, Недждет забрал меня от Имперских ворот. Приехал на красной спортивной машине. Я предупредила, что не сяду в машину, если он будет лихачить. Ведь он до безумия любил скорость. Невозможно было предугадать, что выкинет на этот раз. Он сказал, что ехать недалеко, и я села в машину. Так и было, мы проехали через парк Гюльхане к павильону Сепетчилер. Только тогда я и поняла, куда мы идем ужинать. Он выбрал это место из-за меня. Точнее говоря, хотел создать соответствующую атмосферу.

Не выдержав, я спросил не без иронии:

— Неужели снова позвал вас замуж?

Лейла залилась краской.

— Почти. Недждет хотел возобновить отношения. И я должна была сказать «да». Поэтому он выбрал место с историей. Как и в тот первый раз, когда я согласилась. Он посчитал, что и сейчас все пройдет точно так же.

— Но вы сказали «нет».

— Разумеется.

— Почему?

Лейла посчитала мой вопрос странным.

— Поясните, пожалуйста, — попросил я. — Если это не сильно вас расстроит.

— Теперь меня уже ничто не расстроит, — она скрестила руки на груди. — Я отказала Недждету, потому что это был уже не тот человек, за которого я когда-то выходила замуж.

— Каким же был тот, прежний Недждет?

— Идеалистом. Точно не эгоистом. Во имя науки он мог пожертвовать собственной жизнью.

— Хотите сказать, что потом он изменился?

— Еще как… Прежде он был настоящим археологом, выискивал следы прошлого в пыли под раскаленным солнцем, но при этом и медного гроша не просил. Но тот Недждет исчез, а на его место пришел делец, который зарабатывал на всем, к чему прикасался. Раньше история была смыслом его жизни, теперь же превратилась в средство добычи денег. С таким человеком я бы никогда не смогла ужиться. Сойдись мы опять — моя жизнь превратилась бы в ад.

Она говорила искренне, и от холодка, сквозившего в начале встречи, теперь не осталось и следа. Было ощущение, что она не дает показания полицейским, а изливает душу друзьям.

— Но ведь Недждет не смирился с тем, что вы отвергли его? — спросил я осторожно, стараясь не нарушить душевного равновесия женщины.

— Если и не смирился, то воспринял все спокойно. Точнее говоря, так мне показалось. Он был очень терпеливым, умеющим выжидать человеком. Никогда не отстанет, пока не добьется своего. Несмотря на всю вашу непоколебимость и самоуверенность.

Говоря про Недждета, Лейла вдруг начала использовать прошедшее время. Было довольно странно, насколько легко она смирилась со смертью близкого человека. Ведь она узнала об этом буквально только что.

— Неужели вы сами спровоцировали ссору? — спросил Али, увидев, что я немного замялся. — Насколько я понял по вашим словам, Недждет сохранял спокойствие…

Лейла лукаво улыбнулась и пробормотала:

— У всех есть свои границы, Али-бей. И у Недждета они тоже были. — Она замолчала. — Да, это я начала ссориться. А он продолжил.

Если бы Али не задал следующий вопрос, она, возможно, и сама бы обо всем рассказала. Но Али не терпелось убедиться.

— Если это не очень личное, вы не могли бы рассказать, что именно произошло?

Лейла нахмурилась.

— Это личное. — Потом все же улыбнулась. — Но не такой уж и большой секрет. Все было проще простого. Недждет предложил снова сойтись. Тогда я сказала, что не доверяю ему. И не могу не то что жить с ним, даже в путешествие отправиться. У меня и в мыслях не было издеваться. И тем не менее все это я выпалила ему прямо в лицо очень язвительно. Будь на его месте кто-то другой, точно бы обиделся. Возможно, даже поднялся бы из-за стола и ушел. Но Недждет остался. Начал говорить, что я права, он был несправедлив по отношению ко мне и никогда больше так не поступит. Обещал, что я ни о чем не пожалею, потому что он будет мне хорошим мужем. Но я слишком хорошо его знала. Он не изменился и не собирался меняться. Тогда я сказала, что ничего не выйдет, у меня уже давно своя жизнь, и попросила не разрушать ее. Он был в недоумении. Завел речь о приятных, по его мнению, вещах, все пытался убедить меня. Но чем больше он старался, тем сильнее отталкивал меня от себя. Он извивался как уж на сковородке и все сильнее действовал мне на нервы, хотя сам этого не осознавал. Я вела себя очень осторожно, молчала. Пока он не решил завести речь о нашем якобы счастливом прошлом. Все, о чем он говорил, было абсолютной ложью… настолько далеко от истины, что я не выдержала и попросила его замолчать.

Но кто бы меня слушал! Он продолжал говорить, прячась за воспоминаниями. Я умоляла его оставить в покое наше прошлое. Но он не слушал. Начал пылко рассказывать о нашей первой встрече. Как будто ничего не случилось, как будто мы вовсе не расставались и как будто не он был виноват в этом. Я поверить не могла. Крикнула, как ему вообще не стыдно говорить такое! Разве не он меня бросил? Люди за соседним столиком повернулись и разглядывали нас. Но мне и дела ни до кого не было. Случилось страшное: я вышла из себя. Как он мог осмелиться предложить мне снова быть вместе?! Да будь проклят тот день, когда мы повстречались. Тогда он не выдержал. Его гордость была уязвлена моими нападками и оскорблениями. Он выпалил мне в лицо, что я не женщина, а робот, что я утратила свободу и душевность. Странно, но чем больше он кричал, тем легче мне становилось. Весь тот ужас, который он изливал на меня, был подобен чудодейственному бальзаму для души. Я выслушала все, что у него накопилось. Подождала, пока он как следует успокоится. Потом встала из-за стола и перед уходом все-таки сделала кое-что. Мне очень хотелось показать ему, что меня не так уж легко сломить. Я выплеснула красное вино из бокала прямо на Недждета, а потом вышла из ресторана.

Хотя Лейла пыталась говорить обо всем беспристрастно, а порой и с юмором, боль ее была слишком сильна. И рана настолько свежа, что голос все еще дрожал от злости. Видно было, что внутри у нее все сжималось и горело так, будто Недждет по-прежнему был жив и доставлял ей безграничное страдание. Я смотрел на нее и никак не мог понять, какие чувства охватили ее: ненависть или любовь к бывшему мужу.

— Почему Недждет хотел вернуться? — вдруг спросил Али, нарушив молчание.

Лейла несколько раз нервно моргнула.

— Он говорил, что все еще любит меня.

— Это действительно было так?

Она слегка смутилась, глаза наполнились слезами.

— Не знаю, — ответила она, глубоко вздохнув. Ее плечи задрожали. — И не хочу знать.

Вдруг она заплакала. Очень тихо, прикрыв лицо руками. Длилось это недолго, и вот уже перед нами снова была сильная женщина-директор.

— Извините, не сдержалась. Чувства Недждета никак меня не касаются. Это была полностью его проблема.

В комнате стало тихо. Я раздумывал, как бы опять повернуть разговор в нужное русло, но Али сделал это вместо меня.

— А почему вы разошлись?

— Простите, что вы спросили?

— Вы расстались из-за изменений, которые заметили в Недждете?

На ее лице появилось печальное выражение.

— Можно и так сказать. — Она без колебаний посмотрела на Али. — Он завел шашни с моей помощницей. Девушка была моложе меня на пятнадцать лет. — По ее лицу мелькнула натянутая улыбка. — Он соблазнил мою ассистентку. Будто в мире не существует других женщин.

Теперь пазл начинал складываться. Мы знали кое-что о жертве и о самой Лейле. Но этого было недостаточно.

— У меня никак не выходит из головы предложение руки и сердца, которое вам сделал Недждет, когда вы были молодыми, — нарушил я молчание. — Где это случилось? Вы упомянули, что это было какое-то значимое место.

Лейла задумалась.

— Предложение он мне сделал тоже на мысе Сарайбурну.

— В павильоне Сепетчилер?

— Нет, у храма Посейдона…

Это ни о чем нам не говорило. Лейла с пониманием улыбнулась.

— Разумеется, в наши дни вы не найдете этот памятник. Наша помолвка состоялась там, где предположительно находилось это святилище. Примерно две тысячи семьсот лет тому назад. Переселенцы из Мегар возвели здесь свой первый город — Византий и заложили храмы во имя своих богов. Одним из них и был храм бога морей Посейдона.

Услышав про Византий, Али заинтересовался.

— А Недждет был как-то связан с Византием?

— Это тема его выпускной работы. Он разбирался в этом вопросе. Был одним из немногих специалистов в Турции.

— Поэтому он назвал своего попугая Визасом?

Лейла оживилась.

— Так вы познакомились с Визасом? Эта птица считает себя человеком. Он очарователен.

— Согласен, — наконец-то мой напарник сошелся с Лейлой по мнении. — Удивительное создание.

— А что вы можете сказать по поводу монет? — спросил я, переводя разговор на другую тему. — Недждет проявлял интерес к старинным монетам?

Лейла была немного ошарашена. Наверное, мы нащупали что-то важное, и я собирался двигаться в этом направлении.

— Это не входило в зону его основных интересов. Но в последнее время он увлекся античными монетами. Начал собирать их. И даже завел приличную коллекцию.

Неужели в ладони жертвы была одна из его монет? Это наводит на мысли.

— Где он хранил свою коллекцию? — спросил я. — Уверен, Недждет не выносил ее на всеобщее обозрение.

— Понятия не имею. Должно быть, у себя дома…

Но в доме у Недждета мы не обнаружили ничего, что хотя бы отдаленно напоминало сейф. Следует наведаться туда еще раз. Пока эти мысли носились у меня в голове, Лейла спросила:

— А при чем здесь старинные монеты?

Пришло время раскрыть карты. Тем более что я рассчитывал увидеть ее реакцию.

— Одну монету мы обнаружили рядом с телом.

Она не удивилась. Задала еще один вопрос:

— Какую именно?

— На монете были звезда с полумесяцем и надпись «Византий», а с обратной стороны — барельеф женщины с собранными на затылке волосами.

В карих глазах Лейлы сверкнула искорка. Она не скрывала, что была в курсе дела.

— Византийская монета, — произнесла женщина уверенно. — Из тех, что были отчеканены еще в римскую эпоху.

— Вы знакомы с этими монетами?

Она не стала отвечать, вместо этого поднялась с кресла и вытащила из небольшого книжного шкафа довольно увесистую книгу. Сев между нами, положила ее на журнальный столик. На глянцевых страницах были изображены различные монеты.

— Эта? — Лейла указала на монету в правом верхнем углу страницы.

Действительно, это была именно та монета, которую мы обнаружили в руке жертвы. Рядом было изображение оборотной стороны.

— Да, это она.

— Вы нашли оригинал?

— Мы не знаем, — пожал я плечами. — Это может установить только специалист.

— Можно мне взглянуть?

— Разумеется, — ответил Али. — Приходите к нам в участок, и мы с радостью покажем ее вам.

— Кто это? — спросил я, имея в виду женщину на монете.

— Богиня Луны Геката, но многие принимают ее за Артемиду. Считается, что Геката покровительствовала Византию. Рассказывают даже такой случай. Отец Александра Македонского Филипп II стремился захватить Византий. Однажды ночью в кромешной тьме, когда на небе не было ни луны, ни звезд, он направился с войском к городу.

Они планировали внезапную атаку. Но неожиданно небо озарилось: засверкали звезды и вокруг стало светло, как днем. В тот же миг по повелению Гекаты залаяли собаки. Весь город проснулся, и жители заметили приближение войска Филиппа. Они смогли подготовиться к атаке. Благодаря Гекате той ночью город был спасен.

— А что вы скажете о звезде и полумесяце? — Этот вопрос волновал Али с тех самых пор, как мы нашли монету. — Основателями Византия были турки? Иначе зачем было изображать на монетах эти символы?

— Турки? — Лейла усмехнулась. — Да бог с вами, Али-бей. Мы говорим о том, что случилось здесь две тысячи семьсот лет тому назад. В те далекие времена наши с вами предки все еще гоняли лошадей в степях Средней Азии.

Так и не получив желаемого ответа, Али продолжил расспросы:

— Кто тогда эти люди?

— Греки…

Для Али худшего и вообразить было нельзя. Моего напарника захлестнула волна разочарования.

— Греки?

— Да, греки. — Должно быть, Лейла почувствовала, как сильно расстроился парень, и постаралась утешить его: — Встреча звезды и полумесяца на небе довольно редкое явление. И другие народы обратили на это внимание за много тысяч лет до нас. Все редкое часто становится символом. У шумеров, к примеру, тоже есть изображение звезды и полумесяца. Геката была богиней Луны у древних греков, так что вполне возможно, что и византийцы считали звезду и полумесяц священными, поскольку думали, что Геката помогает им. Как и бог морей Посейдон.

— Надо же, впервые слышу… — Видно было, что Али не слишком верил сказанному, но Лейла не обиделась.

— Ничего не поделать, Али-бей. Византий был основан поселенцами из древнегреческих Мегар. Примерно в шестисотом году до нашей эры. Само название означает «место Визаса».

— Тот Визас, имя которого дали странноватому попугаю? — усмехнулся Али. — Кстати, а что за личность?

— Это царь греческих переселенцев. Легенда. Основатель нашего города.

Она перевернула страницу, и мы увидели монету с изображением воина в шлеме. Можно было разглядеть надпись — Byzas.

— Вот он. Конечно, это предполагаемый образ — монета была отлита римлянами через шестьсот лет после основания Византия. А во времена Визаса город был небольшим, и собственных монет они не выпускали.

Лейла кивнула на чертеж с границами дворца Топкапы.

— Город был не больше, чем территория нашего музея. Византий возвысился при римлянах — тогда-то он и превратился в мировой центр.

Мы с Али сильно удивились. Я знал, что мой город раньше носил название Византий, но некоторые детали стали для меня настоящим открытием.

Лейла опять села в кресло и спросила:

— Где вы обнаружили монету?

Она вдруг снова стала серьезной, но в ней уже не было ничего от директора. Ее охватило сильное волнение, перемешанное с грустью.

— У него в руке…

Как ни странно, и это ее не удивило. Она кивнула, будто знала об этом.

— Убийца хотел нам что-то сказать? — спросил я. — Если монета зажата в руке жертвы, это что-то значит?

— Я могу ошибаться, — сказал она, убирая волосы с лица, — но если трактовать это в русле древнегреческой мифологии, то можно предположить, что убийцы пытались оказать Недждету некую услугу. Деньги кладут на глаза и оставляют на теле умершего для того, чтобы он мог пересечь подземную реку Ахерон. Злой лодочник Харон берет плату за переправу умерших душ. И если он не обнаружит; денег на теле умершего, на глазах или еще где-то, несчастная душа увязнет в болотах подземного царства Аида.

Али помрачнел: ему не понравилось сказанное.

— По-моему, убийцы руководствовались не легендами, да еще!

Позвольте последний вопрос. Нам это нужно для отчета. Что вы делали вчера вечером?

Вопрос задел Лейлу.

— Поверить не могу! — выпалила она гневно. — Да вы и правда, меня подозреваете.

— Вовсе нет, — замотал я головой. — Простая формальность.: У нас нет повода подозревать вас.

Мои слова прозвучали неубедительно.

— Хорошо, — сказала она. — Вчера вечером я была дома. Лучше сама скажу, пока вы не спросили. Я провела вечер с другом. Его зовут Намык. — Она показала на фотографию в рамке над тумбочкой, уточнив при этом: — Намык Караман.

На фотографии Лейла улыбалась точно так же, как и на фото, обнаруженном в доме Недждета Денизэля. Но теперь рядом с ней был другой человек — усатый мужчина с темными кудрявыми волосами. Глаза его как будто светились изнутри.

Али записал имя в блокнот. Потом с безразличным видом, столь характерным для полицейского, спросил:

— Чем он занимается?

Лейла вполне дружелюбно уточнила:

— Он хирург, работает на медицинском факультете Стамбульского университета.

— Сможем ли мы найти его в больнице?

Лейла вдруг воспряла:

— Нет, ищите его в офисе их ассоциации в Зейреке… Хотя сейчас Намык, вероятно, на другом мероприятии. Он собирался пойти на слушание вопроса об охране старинных стамбульских домов.

Царь и полубог

Мы вышли из дома Лейлы Баркын и сели в машину. Малая Святая София и узкие улочки исторического района, где в прошлом возвышались величественные дворцы и святилища, остались позади.

Погода была чудесной, и на площади Султанахмет группками толпились туристы. Раньше в этом месте был римский ипподром. Но и сейчас здесь есть на что посмотреть. Например, на обелиск Константина, который, конечно, несколько веков назад выглядел куда роскошней, пока с него не сняли бронзовые плиты разграбившие Константинополь крестоносцы. Змеиная колонна без трех змеиных голов. Египетский обелиск, поставленный по приказу императора Феодосия I в 390 году.

Историю Змеиной колонны я впервые услышал от мамы. Ее доставили сюда из храма Аполлона в Дельфах. Долгое время считалось, что она оберегает город от змей, скорпионов и прочих гадов. А после того как вандалы отбили змеиные головы, действительно началось нашествие ядовитых тварей на город. Мама всегда рассказывала что-то интересное — тем самым хотела привить мне любовь к истории. Одна из змеиных голов находилась в Археологическом музее, и мы даже ходили смотреть на нее. Вторая голова, кажется, оказалась со временем в каком-то английском музее. Третья, к несчастью, пропала совсем.

Вскоре туристические автобусы остались позади, а мы, проехав мимо Святой Софии, направились в сторону парка Гюльхане, в котором росли огромные платаны. В это время года на них по обыкновению вили свои гнезда аисты.

Наконец мы подъехали к павильону Сепетчилер, но свидетели-официанты так и не появились. Нам ничего не оставалось, как отправиться в участок разузнать у Зейнеп последние новости.

Во дворе участка росла старая слива. Сквозь свежие листочки проглядывало полуденное солнце, но в лабораторию дневной свет не проникал. Зейнеп сидела за компьютером, смотрела на экран и одновременно что-то записывала на листке. Она настолько погрузилась в работу, что даже не заметила, как мы вошли.

— Зейнеп! — я решил немного разрядить обстановку. — О чем задумалась, дорогая? Только не говори, что уже распутала преступление!

Девушка вздрогнула, оторвала взгляд от компьютера и заулыбалась.

— Да какое там, инспектор. Наоборот, все еще больше запуталось.

Али подошел поближе и взглянул на монитор.

— Что скажешь? Следы крови в штукатурке обнаружила?

Зейнеп выглядела немного раздосадованной.

— Нет, Али, все тесты отрицательные.

Али просиял:

— Ага, все-таки жертву убили не в ванной! Ну, я так и думал. Но из-за чего тогда потемнела штукатурка? — нахмурился он. — Может, Недждет неудачно воспользовался краской для волос?

— Неизвестно, — вздохнула девушка. — Но следов крови нет, это точно.

— Ты взяла образцы с разных мест? — уточнил я, хотя и так знал ответ. — Если нет, мы можем упустить что-то важное.

— Да, вы правы, инспектор. Но я сделала все как надо. Так что выходит, убийство произошло где-то еще…

— А это что? — спросил Али, оборвав наш разговор. Уставившись на экран компьютера, он хмыкнул: — Странновато выглядит.

Я подошел поближе и увидел рисунок, по форме напоминающий орлиную голову.

Зейнеп решила отыграться:

— Сам-то как думаешь? — стрельнула она глазами в парня.

— Понятия не имею. Похоже на птицу. Точнее, на голову птицы. Что-то древнее, да?

Девушка звонко рассмеялась.

— Да… Несколько тысяч лет. — Потом она обратилась ко мне: — Инспектор, а вы что скажете?

Признаюсь честно, я замялся. Но потом, разглядев небольшие параллельные линии по центру, сразу вспомнил, что таким образом помечают карты: низкий уровень моря — белым, возвышенности — точками, нагорья — линиями.

— Карта, верно?

— Браво, инспектор! Да, это карта. Топографическая. Но карта чего?

— Откуда нам знать? Да чего угодно, — пожал плечами Али.

Во взгляде Зейнеп мелькнуло, если я не ошибаюсь, превосходство.

— Что, сдаешься? Ты же из отдела убийств! Ну, подумай еще немного…

Али приставил пальцы ко лбу, всем своим видом показывая, что он напряженно думает. Мне тоже ничего не приходило в голову. Зейнеп, разочарованная нашими умственными способностями, наконец решила подсказать:

— Эй, мужчины, над каким делом мы сейчас работаем?

Не сильно измотанные клетки мозга моего напарника сработали быстрее, чем мои.

— Бог ты мой! — воскликнул он и хлопнул ладонью по столу. — Это же мыс Сарайбурну!

— Так и есть. Копай глубже, — сказала Зейнеп возбужденно, как будто только что обнаружила древний город. — Это Византий с окрестностями. Город, название которого было на монете в руке убитого.

Я внимательно посмотрел на карту. Действительно, на ней отчетливо проступали очертания исторического полуострова. А сам полуостров был похож на орлиную голову. Пытливый орел тянул ее с тела европейского континента, всматриваясь в сторону Босфора.

Вот как. Пока мы были у директора музея Топкапы, Зейнеп не только провозилась с люминол-тестами, определяя наличие крови в штукатурке, но и занялась Византием.

Она взволнованно начала рассказывать.

— Инспектор, Византий основал некий Визас…

Али, скрестив руки на груди, кивнул с видом знатока.

— Предположим, это нам известно. Ну, если ты про царя греческих переселенцев. — Зейнеп растерялась, а он продолжал: — Само название переводится как «место Визаса».

Али блаженствовал: это была вторая его победа за день.

— Ты только попусту потратила время. Лейла-ханым рассказала нам все об этом царе. Правда, инспектор?

Али не был бы Али, если б не заставил меня кивнуть. Но я слишком хорошо знал Зейнеп: она никогда не сдается так быстро.

— Директор рассказала вам, что Визас был полубогом? — перешла она в контратаку. — И сыном Посейдона?

Али, не слишком хорошо разбирающийся в теме, сразу сдулся. Расправившись с ним, девушка развернулась ко мне.

— С основанием Византия связано много легенд, инспектор.

Ох, а я как раз собирался уходить. Надо было заехать в Зейрек, пообщаться с Намыком, а потом — сразу домой. Мне не хотелось опаздывать на свидание с Евгенией. Но я обожал истории, связанные со Стамбулом. А уж если они связаны с нашим расследованием — такое и вовсе невозможно пропустить!

— Ну давай, рассказывай, — сказал я и уселся на свободный стул. Мой поверженный в бою напарник продолжал стоять. Я жестом указал на свободный стул. — Садись, Али. Век живи — век учись!..

— Да уж, инспектор.

По правде говоря, он так не думал, но крыть ему было нечем. Я, однако, не сомневался, что он возьмет реванш при первой же возможности. Окажись Зейнеп на его месте — вела бы себя точно так же. Наконец-то я начал проникать в суть их взаимоотношений. А ведь поначалу даже разнимал их, не понимая, что они просто флиртуют. Да-да, именно так: когда они брыкались, когда вступали в перепалки или просто подкалывали друг друга, оба испытывали особый трепет и счастье. Так что я решил не встревать — пусть наслаждаются. К тому же в большинстве случаев их перепалки удивительным образом помогали расследованию, ведь у каждого была своя точка зрения.

— Первую легенду вы, скорее всего, слышали, — заговорила Зейнеп, посмотрев в свои записи. — Жители Мегар проиграли важную битву. Тогда их царь Визас обратился к жрецу дельфийского храма. Тот передал ему наказ Аполлона сесть на корабли, переплыть море и обосноваться напротив Страны слепцов. Они так и сделали — и оказались на мысе Сарайбурну.

— Страна слепцов? — переспросил Али.

Чтобы он не закидал девушку вопросами, я ответил:

— Речь идет о Кадыкёе, Али. Я знаю эту историю. Так обычно в шутку говорят про переселенцев из Мегар: они выбрали место, где сейчас расположен район Кадыкёй, а могли бы выбрать мыс Сарайбурну. Мол, мегарцы — слепцы, раз не разглядели истинную красоту.

— Тут речь не только о красоте, инспектор, — вмешалась Зейнеп. — Византию благоприятствовало географическое положение: с трех сторон город был окружен морем. Не будем забывать и про стратегическое значение: за проход через Босфор можно было собирать налоги.

— Другими словами — дань, — Али все передергивал на свой манер. — Как старый безумец Думрул[3]: хочешь проехать — плати три акче[4], а не хочешь — выкладывай все пять…

— И рыба… Главный источник питания в городе… пеламида, скумбрия, луфарь…

— Кто знает, какая еще рыба обитала здесь в те далекие времена, — сказал я с грустью. — Еще во времена моего детства мы ловили луфаря в Золотом Роге. Теперь рыбы совсем не осталось. Всю уничтожили. Эх, ну да ладно. Переселенцы не заметили достоинств мыса Сарайбурну, поэтому расселились на азиатском берегу. За это их прозвали слепцами, а место их поселения — Калкедоном.

— Они и правда были слепцами, — Али наконец-то решил сесть. — Как вообще может прийти в голову поселиться в Кадыкёе, когда прямо напротив есть Сарайбурну? Я бы там поселился только из-за роскошных видов!

Вглядываясь в клюв орла на экране компьютера, Зейнеп сказала:

— Честно говоря, я бы тоже выбрала Сарайбурну. Только представь, Али: в те времена мыс был покрыт лесом. Никаких тебе странных бесформенных зданий, ни машин, ни дорог, ни людской толчеи. Лишь рыбацкие лодки в море — и больше ничего. Да и сам город состоял из небольшого порта и крепости. Вокруг лес и море.

Я попытался представить себе Стамбул, о котором говорила Зейнеп. Но стереть из головы уродливые очертания огромных бетонных зданий, торчащих повсюду, у меня так и не вышло. Ребята молчали. Скорее всего, они, как и я, напрягли воображение, но и у них ничего не получалось.

— Значит, это все? — вернул нас на землю Али. — Ну а в чем суть?

— Не горячись. Я только-только к ней подхожу, — строго сказала Зейнеп. — Вообще, легенда восходит к Зевсу, олимпийскому богу, известному своими любовными похождениями…

— Все греческие легенды так или иначе восходят к Зевсу, — перебил Али; он все еще пытался показать, что разбирается в мифологии лучше всех. Но Зейнеп продолжила, проигнорировав его реплику.

— Однажды Зевс увидел Ио, дочь аргивского царя Инаха, которая славилась своей красотой. Разумеется, он тут же влюбился в нее. Гера прознала о новой пассии супруга и разгневалась не на шутку. Зевсу она не могла причинить зла — силенки не те, поэтому решила направить свой гнев на соперницу. Узнал об этом, Зевс решил спрятать Ио — взял и превратил ее в белую корову. Но Геру не проведешь, она выкрала корову и заставила великана Аргоса сторожить ее. Тогда Зевс приказал Гермесу убить Аргоса, что тот и сделал. А Гера после гибели Аргоса наслала на Ио ужасного овода. Красавица пустилась в бега, но никак не могла избавиться от преследований овода. Наконец она добралась до Босфора, кинулась в воду и вплавь перебралась на другой берег. Кстати, название пролива Босфор восходит к этой легенде. На греческом «Босфор» означает «коровий брод». Так вот, бедняжка Ио оказалась на одном из холмов бухты Золотой Рог, где родила дочь Кероэссу. Девочку вырастила богиня воды Семестра. Когда Кероэсса подросла, к ней воспылал страстью повелитель морей Посейдон. Кероэсса не смогла противостоять Посейдону и понесла от него. Ребенком, которого носила в своей утробе Кероэсса, был Визас. Он стал великим царем и основал чудесный город под названием Византий. Монета, которую мы обнаружили в руке погибшего, из этого города.

— А вот здесь, дорогая моя, ты ошибаешься, — довольно прищурился Али. — Монету спустя много веков выковали римляне.

Кажется, они опять принялись за свое.

— И правда, Зейнеп. Когда Византий перешел к римлянам? — вмешался я. — Об этом что-то говорится в источниках, которые ты просмотрела?

Девушка засияла словно отличница, хорошенько выучившая урок.

— Да, инспектор. Не знаю, насколько верна эта информация, потому что я нашла ее в Интернете. — Она с участием посмотрела на Али. — Конечно же, все, что рассказала вам Лейла-ханым, верно. Но я также узнала, что… — Девушка снова заглянула в записи. — Да, так и есть: Византий основан в шестисотом году до нашей эры. Более семисот лет он существовал как город-государство, а в семьдесят третьем году уже нашей эры был присоединен к римской провинции Вифиния и Понт.

Сказать по правде, я немного растерялся.

— Ничего себе! Получается, римляне пришли сюда спустя семьсот лет. А я-то думал, что гораздо раньше.

— И я так думала. — Она замолчала и слегка покраснела. — Стыдно признаться, но я считала, что греки и римляне — это одно и то же.

Ну что тут скажешь? Мы были полными невеждами в истории родного города. Ничего не знали не только про греческий или римский период, но даже про более близкое нам османское время. И при полной безграмотности в этом вопросе разглагольствовали о славном прошлом нашего города!

Вдруг я подумал, насколько все это пересекается. Мы работаем в отделе убийств. Ломаем головы над нераскрытыми преступлениями. А теперь — городские тайны, с которыми тоже надо разобраться. Не сказать, что меня не вдохновляло более тесное знакомство с родным городом, но главным все-таки было расследование преступления.

— Ну, хорошо, — сказал я, поднимаясь. — Зейнеп, когда будут готовы результаты вскрытия?

— Завтра. Думаю, ближе к обеду.

— Отлично. Кстати, завтра нужно еще раз наведаться в дом убитого. Лейла упоминала о коллекции монет — нужно ее поискать. И вообще, следует побольше узнать о Недждете. Чем он занимался? Преподавал в университете или работал в другой сфере? Лейла-ханым была довольно сдержанной, когда мы говорили о Недждете. Мне показалось, что она что-то скрывает. Еще надо проверить его на приводы в полицию. Не замешан ли он в чем-то? Может быть, где-то проходил как свидетель? Все это нужно узнать.

— А как же хирург? Не будем его допрашивать?

— Конечно, будем, Али. Вот сейчас и поедем к нему.

— Я бы тоже с вами поехала, — предложила Зейнеп. — Здесь все равно уже нечего делать.

У меня на нее были другие планы.

— Сходи-ка ты вечером к павильону Сепетчилер. Вдруг появятся официанты, работавшие в ночь убийства. Разузнай, была ли там Лейла-ханым вечером в воскресенье и действительно ли они поссорились, как она говорила. Что там на самом деле произошло? Нам нужно как можно больше информации, — сказал я.

Но Зейнеп так просто не сдавалась.

— До вечера еще куча времени, инспектор… Я поеду с вами, а оттуда — в павильон Сепетчилер…

Возможно, она не хочет упустить что-то важное в ходе расследования? Я никак не мог понять причины такой настойчивости.

— Ну что с тобой сделаешь, едем.

Направляясь к двери, я заметил цветы, принесенные Али; от них по-прежнему исходил тонкий аромат. Ах вот в чем дело…

Я повернулся к нашей красавице-криминалисту.

— Знаешь, Зейнеп, с Намыком мы сами поговорим. Я думаю, будет лучше, если сейчас ты немного отдохнешь, а вечером тебе поможет Али.

Темные глаза девушки просияли.

— Хорошо, инспектор.

Суть моего послания она уловила, но я все же решил озвучить официальную версию:

— Побеседуете с официантами. Заодно спросите, знаком ли владелец ресторана с Недждетом Денизэлем.

Али, хоть и не подал виду, тоже был рад моему предложению.

— Я за тобой заеду, Зейнеп.

Они пытались не смотреть друг другу в глаза.

Сделав вид, будто это только что пришло мне в голову, я сказал:

— Раз уж вы едете в павильон Сепетчилер, поужинайте там заодно. У меня сегодня гости, иначе я бы тоже присоединился к вам. Там немного дороговато, но вид открывается потрясающий.

Ассоциация защиты Стамбула

Вид с холма, где находился нужный нам офис, был великолепен. С одной стороны сверкала гладь залива Золотой Рог, с другой высился величественный силуэт мечети Сулеймание с минаретами, касавшимися облаков. Мы с Али проехали по мосту Ункапаны, оставили позади византийские стены из красного кирпича и, пробравшись сквозь квартал старых стамбульских домишек, оказались наконец на месте.

На площади раскинулся внушительных размеров храм — монастырь Пантократора, а ныне мечеть Зейрек. Офис находился на третьем этаже дома, расположенного прямо напротив монастыря. Скорее всего, монолитное здание появилось здесь после поджога или разрушения одного из деревянных домов, составлявших исторический облик района.

К стальной двери на третьем этаже вела крутая лестница, которая далась Али гораздо легче, чем мне: поднявшись наверх, я никак не мог отдышаться. На двери красовалась молочно-белая металлическая табличка с надписью «АЗС». Мы пару раз нажали на кнопку звонка. Однако нас ожидал неприятный сюрприз: в офисе не было ни души. Не оставалось ничего другого, как спуститься вниз по той же лестнице, которую я одолел с превеликим трудом. Но этого делать не пришлось. Только мы решили посидеть в кафе, чтобы насладиться открывавшимися видами, как на лестнице раздались голоса. Наверх поднималась шумная компания из восьми человек, не считая ребенка на руках у коротко стриженной девушки. У всех, за исключением молодой мамаши, в руках были плакаты с изображением тех старых домишек, мимо которых мы проехали по дороге сюда. На одном из плакатов можно было разглядеть надпись: «Сохраним архитектуру Стамбула!» На другом в глаза бросался лозунг: «Наш дом Стамбул нуждается в защите!» Не было никаких сомнений: это те, кто нам нужен. Внешний вид и то, как они себя вели, выдавали людей образованных.

Когда вся честная компания добралась до третьего этажа, к нам направился довольно высокий кудрявый брюнет с усами и жизнерадостным взглядом.

— Могу я вам чем-то помочь? Кого вы ищете? — вежливо поинтересовался он.

Мы без труда узнали в нем приятеля Лейлы Баркын, хирурга Намыка Карамана.

Али тут же озвучил цель нашего визита:

— Мы из полиции… Хотели побеседовать с вами.

Доброжелательное выражение с лица Намыка вмиг исчезло.

— Если это связано с акцией у Золотого Рога, то я уже давал показания, — его голос звучал совсем не дружелюбно.

— Нет, Намык-бей, мы пришли не за этим, — я старался говорить приветливо. — Идет расследование убийства. Я старший инспектор Невзат Акман, а это мой коллега, младший инспектор Али Гюрмен.

Намык был слегка ошарашен, во взгляде сквозило непонимание.

— Какое еще убийство?

Мы с трудом умещались на тесной лестничной площадке, и я предложил:

— Давайте пройдем в помещение…

Он колебался. С одной стороны, убийство взволновало его, но с другой — как и Лейла, он не хотел впускать нас на свою территорию:

— Мы планировали начать заседание…

— Намык-бей, кажется, вы не совсем понимаете, — отреагировал я довольно резко. — Речь идет об убийстве. И если вы не ответите на наши вопросы, боюсь, нам придется доставить вас в участок.

— Какое отношение это имеет ко мне? — спросил он твердым голосом.

— Самое прямое. Убит бывший муж Лейлы Баркын.

Вытаращив на нас свои светло-карие глаза, он застыл от удивления:

— Что? Недждет? Недждет мертв?

Невозможно было сказать, удивлен он на самом деле или притворяется.

— Да, его убили, — ответил я. — Перерезали горло.

Лицо Намыка исказилось в гримасе, как будто он ясно увидел перед собой труп убитого.

— Вот о чем мы планировали поговорить, — уверенно продолжил Али. — Вам придется отложить заседание.

Как бы это ни казалось удивительным, но Намык, как и Лейла, в один миг оправился от шока.

— Так и быть. Ведь это не займет много времени?

— Нет, не займет, — ответил я, подходя к двери офиса. — Все будет зависеть только от ваших ответов на наши вопросы.

Он наконец сдался:

— Ну, хорошо, проходите.

Пройдя в офис ассоциации, мы заметили огромную фотографию дворца Топкапы, заснятого с воздуха. Я неоднократно бывал во дворце, но сейчас остановился перед фотографией, пораженный его размерами. Видимо, дворец не интересовал никого, кроме меня.

Намык и Али ушли вперед, и я в конце концов потянулся за ними. Мы оказались в просторном зале, чем-то похожем на комнату в доме Лейлы Баркын. Мое внимание тут же привлек упиравшийся в потолок книжный шкаф из отличной породы дерева. Он был заставлен книгами. Издания о Стамбуле на самых разных языках мира пестрели разноцветными корешками. Помимо книжного шкафа здесь была и более скромная мебель: деревянные стулья, небольшие столики и старенький пластиковый стол прямо посередине. За столом сидели все семь человек, вернувшихся с пикета: четверо мужчин и трое женщин. За исключением рыжеволосого парня и коротко стриженной брюнетки, все были среднего возраста. Когда мы вошли, они с любопытством начали разглядывать нас. Рыжеволосый явно нервничал. Он не сводил с нас своих серых глаз и немного напоминал пугливого уличного кота, отданного на растерзание стае собак.

— В чем дело, Намык? — парень втянул шею и выставил кулаки, будто готовился к драке.

К счастью, Намык вел себя спокойнее.

— Все в порядке, Камиль, — ответил он. — Мне нужно побеседовать с полицейскими.

Услышав про полицейских, напряглись все остальные. Пытаясь понять, что происходит, компания встревоженно смотрела на нас. Брюнетка повернулась к дивану, как будто пыталась защитить кого-то. Я заметил ее ребенка, которого мы видели еще на лестнице. С чего это она потянулась к нему, услышав про полицию? Похоже, нам здесь не рады.

— Наш разговор не касается ассоциации и наших с вами дел, — Намык попытался успокоить сидящих за столом. — Это не займет много времени.

Доверия во взглядах не прибавилось. У меня в жизни бывали ситуации и похуже, так что на этот раз мне было, как говорится, до лампочки. Тут захныкал ребенок. Наверное, подумал, что его бросили, и взбунтовался, но скоро затих.

— Да уж, видать, собрания тут очень важные, — с сарказмом усмехнулся Али, — даже дети участвуют.

Хорошо, что эти слова расслышал только Намык. Однако он никак не отреагировал на них, просто указал на дверь смежной с залом комнаты:

— Давайте поговорим в более спокойном месте.

Я кивнул, разглядывая развешанные на стенах зала фотографии. Они свидетельствовали, как нещадно мы уничтожаем собственную историю. Неприглядный на вид пятизвездочный отель на месте Большого дворца. Облупившиеся каллиграфические надписи на стенах мечети Сулеймание. Свалка вместо дворца Буколеон, построенного еще в византийские времена. Дряхлые деревянные дома в районе Кадырга. Торговцы трусами на фоне римских колонн у площади Беязыт. Никому, похоже, не нужный античный порт, обнаруженный в ходе строительства стамбульского железнодорожного тоннеля Мармарай. Трагикомичная надпись «Наши военные — лучшие!», сделанная черной краской на мраморе османского фонтана. Проржавевшее старинное оружие, полуистлевшие картины и султанские одежды в залах дворца Топкапы. Фотографии беспощадно демонстрировали весь ужас уничтожения прошлого. Справа на желтоватой стене красным курсивом была выведена огромная надпись: «Так пусть, Синан, имя архитектора носят только те, кто способен сравниться с тобой талантом и знаниями». Под ней стояла подпись: «Султан Селим И, сын султана Сулеймана Кануни-Законодателя».

Зайдя в комнату, я поинтересовался:

— Намык-бей, чем это вы здесь занимаетесь? Что означает аббревиатура АЗС?

Кажется, наш собеседник не горел желанием отвечать.

— АЗС — неправительственная организация, — нехотя выдавил он. — Мы пытаемся сохранить историю нашего города. — Он жестом пригласил нас сесть.

На моем стуле лежал плакат пикетчиков. На нем, как и на остальных, был изображен старый стамбульский дом. Лозунг под снимком гласил: «Не разрушай, не жги, а защищай!» Прежде чем сесть, я свернул плакат и переложил его на журнальный столик. Али устроился на соседнем стуле с облупившейся краской. Пока Намык усаживался в офисном кресле, которое, видимо, кто-то принес сюда со своего официального рабочего места, я заметил на стене еще одну фотографию. Молодая женщина на фоне старых городских стен готовит еду на газовой колонке. Ее муж сидит по-турецки на дешевом ковре и крутит сигарку. Двое мальчишек, по виду их сыновья, лыбятся на камеру так, что обнажены беззубые десны.

— Это еще самое невинное, — сказал Намык, заметив мой взгляд. — Люди без крыши над головой пытаются хоть как-то удержаться за жизнь. Находят убежище в исторических памятниках. Какая-то насмешка судьбы. Гораздо больше пугают те, кто делает на этом деньги. — Он глубоко вздохнул, видимо, желая усмирить свое раздражение. — Вы спрашивали про АЗС. АЗС — это Ассоциация защиты Стамбула.

Высокомерный вид Намыка не оставлял никаких сомнений: он нас презирал. И совершенно не скрывал этого. Конечно, такой расклад не мог понравиться Али.

— Ассоциация защиты Стамбула? — переспросил он насмешливо. — И от кого же, позвольте поинтересоваться, вы его защищаете?

— От варваров, — голос Намыка звучал категорично. Было видно, что он безгранично верит в то, чем занимается. — Мы защищаем этот древнейший город от дельцов и захватчиков. Только вдумайтесь, наша история насчитывает почти три тысячи лет!

Он не договорил, потому что его беспардонно перебил Али:

— А вас кто-то просил о защите? Вы ведь, кажется, хирург? Так какое вам дело до судьбы нашего города и его истории? Кто-нибудь просил вас о помощи?

Я взглядом умолял Али помолчать, но он вошел в раж и не замечал ни меня, ни моих знаков.

Намык спокойно посмотрел на моего разгорячившегося напарника и, повернувшись к окну, сказал:

— Видите вон то строение?

— Это мечеть Зейрек, — тут же отреагировал я.

Мой ответ удивил его.

— Вы живете в этом районе?

— Нет, но не так далеко отсюда. В Балате.

— Понятно. Но все равно жму вам руку, Невзат-бей. Потому что в наше время никто не знает о мечетях за пределами собственного квартала. Конечно, если это не мечети Сулеймание, Фатих, Султан Эйюп. Как бы там ни было, я хотел сказать, что раньше мечеть Зейрек была монастырем Пантократора. Этому храму почти тысяча лет. Монастырь возвели в двенадцатом веке, и строился он двенадцать лет. — Кажется, в его взгляде проскочила насмешка. — Возможно, это как-то связано с двенадцатью апостолами. Сначала при церкви открыли медресе, а затем и вовсе превратили в мечеть. И дали название моллы[5] Зейрека, который преподавал в медресе.

— Зачем вы рассказываете нам об этом? — хмыкнул Али. — Какое нам дело до этой мечети?

— Пытаюсь ответить на ваш вопрос. Немного терпения, и все встанет на свои места. — Нет, Намык не злился. В его словах не было и следа раздражения. — Вы, наверное, заметили, что эта великолепная мечеть пребывает в полуразрушенном состоянии. До нее никому нет дела. Иногда я остаюсь в офисе допоздна и — особенно часто это бывает в полнолуние — вижу, как в небо воспаряет дух старого храма. Может быть, это дух самой византийской императрицы Ирины Комнины, по приказу которой был построен храм, или моллы Зейрека. Я не знаю. Но дух как будто говорит мне: «Почему ты ничего не делаешь? Не положишь конец разрушению этой святыни? Не защитишь ее?» У меня появилась обязанность защищать этот храм и другие исторические памятники города. Если в течение дня я сделал что-то полезное для города, то ночью сплю спокойно. Дух храма оставляет меня в покое. Но если я бездельничал, он кошмаром обрушивается на меня. — На смуглом лице Намыка снова появилась насмешка. — Вот так, Али-бей. Дух этого квартала, района и города требует от меня этого…

— Не верю я в эти глупости, — опять перебил его Али. Однако я заметил, что рассказ хирурга впечатлил его, хотя сам он никогда бы в этом не признался. — Как же вы защищаете город? — продолжил мой напарник.

По лицу Намыка скользнула тень.

— По правде говоря, у нас не очень-то и выходит. Всегда что-то мешает. Наши враги подкупают депутатов и министров, соблазняют журналистов, назначают своих экспертов, проникают в судебные комиссии. Не останавливаются ни перед чем и в итоге добиваются своего. Для них абсолютно не важен статус объекта — относится он к историческому наследию или зеленой зоне, — он говорил горячо и искренне, в словах его не было и тени притворства.

— Но есть ведь и честные люди, — попытался возразить я, хотя заведомо знал, что ситуация безнадежна. — Должен же быть хоть кто-то, кто любит наш город и может его защитить.

Он кивнул:

— Да, такие есть. И они все сейчас сидят в соседнем зале. Даже малыш Дениз, сын Ясемин. Ладно, не будем пессимистами, возможно, нас больше, наберется еще парочка тысяч человек. Но не более. Маловато на пятнадцатимиллионный город… В котором никому нет дела до самого города. Прямо из-под носа воруют их будущее, а они и слова в ответ не скажут. Люди мелочны и дремучи, живут сегодняшним днем, чуть что — сразу всем недовольны. Но когда речь заходит о реальных делах, каждый спасает собственную шкуру. Только и твердят, мол, давайте возьмемся за дело, Стамбул — культурная столица. Но это в итоге просто слова. Дешевая пропаганда… Муниципалитеты, губернаторы, правительство, государство, граждане — все только и делают, что сотрясают воздух. Шарлатаны!

Как только он упомянул государство, Али взвился:

— Эй, эй, полегче на поворотах. Все вокруг плохие, одни вы, что ли, хорошие?

Намык покачал головой:

— Вопрос не в том, чтобы быть хорошим, а в том, чтобы защитить наш город. Это мы и пытаемся сделать. — Он поднял наполненные болью глаза. — Но всякий раз, когда мы решаем что-то сделать для этого города, нам приходится иметь дело с полицией.

— Соблюдайте закон — и никто вам не помешает, — прокурорским тоном заявил Али. — А в противном случае, хочешь не хочешь, будешь иметь дело с полицией. Кстати, что это за пикет был организован недалеко от Золотого Рога?

— О, это серьезное нарушение, — насмешливо произнес Намык. — Мы протестуем против строительства моста над заливом. Считаем, что он навредит облику города. Испортит великолепный вид на мечеть Сулеймание.

Намык был прав. Новый мост изуродует залив своей громоздкой конструкцией. Но Али не интересовал вид на Золотой Рог. Он вел беседу со свойственным закоренелым полицейским упорством, которое никак не вязалось с его молодостью, сумасбродством и прочими не самыми худшими чертами характера.

— Но ведь так нельзя! — воскликнул он. — Везде есть свои правила. Вы устроили незаконный пикет!

Я вдруг понял, что эта бессмысленная дискуссия может затянуться до бесконечности, поэтому сказал:

— Вернемся к цели нашего визита. Намык-бей, вы были знакомы с Недждетом Денизэлем?

Услышав имя погибшего, Намык поменялся в лице.

— Да, был. И честно говоря, он мне не очень-то нравился.

— Почему?

— Он был подлецом.

— Как вам не стыдно так говорить о покойном? — вновь принялся за свое Али. И я не мог не согласиться с ним, поскольку реплика Намыка была довольно грубой.

— Да, он мертв, но это не изменяет сути дела, — спокойно продолжил Намык. — Все мы однажды умрем. Но разве это значит, что дурные поступки исчезнут вместе с нами? Неужели можно будет загладить вину за совершенные убийства, за содеянное зло? Если после смерти подлецов спишут все совершенные ими зверства, что тогда случится с поступками благородных людей?

Хирург немного наклонился вперед и посмотрел в глаза моего напарника. У него и в мыслях не было дразнить его — он просто хотел пояснить свою позицию:

— Смерть не отменяет совершенного злодеяния, Али-бей. Единственное, что может исправить ситуацию, — это добрые поступки. Зло простится нам только тогда, когда его перевесят наши добрые дела. Недждет и при жизни не был хорошим человеком, не стал им и после смерти.

Мне снова пришлось вмешаться, чтобы направить разговор в другое русло.

— Вы ведь так говорите не потому, что Недждет Денизэль — бывший супруг Лейлы-ханым? Может быть, вы ревновали ее к нему или он вас к ней?

— Нет-нет, мы познакомились через несколько лет после их развода. У меня не было к нему личной неприязни. Он не нравился мне потому, что обкрадывал наш город. Такое невозможно простить, особенно если вспомнить, что Недждет был историком, археологом.

— По-вашему, он заслуживал смерти? — теперь Али пытался разговорить Намыка, с которым чуть было не поругался пару минут назад.

— Никто не заслуживает смерти, Али-бей. — Намыка не так-то легко было поймать на крючок. — Недждет заслуживал наказания, но не смерти. И наказывать его должны были не мы, а закон.

— А если законов недостаточно? — начал я. — Вы сами сказали, что вам многие мешают. Что тогда?

— Я однозначно могу сказать только о том, чего мы никогда делать не будем. Мы не настолько бездушны, чтобы убивать кого-то. Убийство и жестокость — не наше оружие. Без людей этот город был бы всего лишь грудой камней, дерева и железа. Не имеет значения, насколько прекрасна окружающая природа и богато прошлое. Именно люди возводят города и творят историю. Без людей не было бы ни Византия, ни Константинополя, ни Стамбула. Вставая на защиту этого города, мы, по сути, защищаем его жителей. Все великое — творение рук человека. И никакая цель никогда не оправдает насилия.

Подобное мы слышали и от Лейлы. Важно понять, насколько это соответствовало истине.

— Вы когда-нибудь встречались с Недждетом? — спросил я.

— Встречался, много раз. Я не скрывал, что он мне не нравился, — тема явно была неприятна Намыку. — И это было взаимно.

— Он тоже называл вас подлецом? — опять встрял Али. — Как и вы его?

Намык громко засмеялся.

— Скорее всего, называл. Но не подлецом, а дураком. Такие, как мы, для него — кучка идиотов, которые никогда не думают о собственных интересах. — На какой-то миг он задумался. — Да, он сильно злился на меня. Из-за Лейлы. Наверное, все еще любил ее. Хотя Лейла так не считает, но я думаю, что причина была именно в этом.

— А Лейла-ханым? Не исключаете, что и она по-прежнему любила бывшего супруга?

Намык помрачнел. Наконец-то нападки Али достигли своей цели.

— Ведь она даже приняла от него приглашение на ужин, — поспешил сказать мой напарник.

— Могу вам сказать, что она все же посоветовалась со мной, идти ей или нет.

Али уже упивался победой, считая, что ему удалось раскрутить опрашиваемого на важные показания. А Намык со вздохом добавил:

— Вероятно, вы правы. Люди — странные существа.

— Согласен, — я сделал вид, что разделяю эту точку зрения. — С женщинами все еще сложнее. Никогда не знаешь, о чем они на самом деле думают и какой следующий шаг сделают.

— Это не вопрос различий между мужчинами и женщинами, Невзат-бей. Все мы люди. Не думаю, что у Лейлы остались какие-то чувства к Недждету. Она бы мне точно сказала. — Правой рукой Намык начал подергивать усы. Было заметно, что он пытается сохранить спокойствие, но при этом слегка озадачен.

— Что ж, — сказал я, — вернемся к прошлой ночи. Что вы делали? Лейла-ханым сказала, что вы провели вечер вместе.

Его задумчивость тут же улетучилась:

— Мы были здесь, в офисе. Проводили собрание. Оно закончилось около десяти. Лейла была с нами.

— Тема собрания?

— План по трансформации района Султанахмет в музейную зону. В Министерстве культуры наконец-то додумались до этого и начали работу над проектом, который мы предлагали уже несколько лет назад. Вот об этом мы и говорили на собрании.

— А как же ужин? — вставил Али. — Получается, вы все ничего не ели до десяти вечера?

Намык посмотрел на парня и сделал вид, будто восхищается его смекалкой.

— Да от вас ни одна деталь не ускользнет! Конечно же, мы поели. Заказали пиццу. Лейла выбрала вегетарианскую, а я — ассорти. Могу показать вам чеки, если хотите.

— Если понадобится, мы к вам обратимся. Что потом?

— После собрания или после ужина? — спросил Намык свысока; в его тоне опять появилась заносчивость.

— После собрания, — уточнил Али, — когда все ушли.

— Мы вышли из офиса. Но пошли не домой, а на набережную. Была прекрасная ночь. Начало весны, на улицах много людей. Когда вернулись с прогулки, было около одиннадцати. Лейла села писать письмо в Министерство культуры Швеции, а я взял почитать книгу — детектив «Убийство в Восточном экспрессе» Агаты Кристи. Расследование таинственной смерти одного подлеца.

Это был вызов.

— Я в курсе, о чем этот роман, — ответил я, вступая в игру. — Интересный роман. Действие, кстати, начинается на вокзале Сиркеджи в европейской части Стамбула. — Я не сводил взгляд с лица Намыка, хотел посмотреть на его реакцию. — Тело Недждета нашли всего в паре сотен метров оттуда.

На его лице не было и тени беспокойства.

— Тело нашли на вокзале?

— Вы плохо расслышали?! — Али практически кричал. — В паре сотен метров от вокзала. Не в Сиркеджи, а в Сарайбурну. То есть в Византии. Недалеко от места, где был заложен город, который вы защищаете.

Ариф-уста

Когда я наконец добрался до Балата, солнце уже заходило за холмы, застроенные современными уродливыми зданиями. Чуть раньше, прежде чем отправиться домой на стареньком «рено», я еще раз взглянул на безмятежные воды залива Золотой Рог. Темно-синяя вода плавно уходила в сторону района Сютлюдже, а я думал об Ио и ее дочери Кероэссе, рожденной среди холмов. Думал о Визасе, основателе и первом царе этого города.

Солнце село, и дома, вызывавшие во мне трепетный ужас, погрузились во тьму. Я вдруг понял, что искренне верю в легенды. Как бы это ни было странно, но я почувствовал, что связан с Кероэссой так же крепко, как со своими соседями — Надиде-ханым и ее сыном Тунчем. Начали обретать смысл строки Яхьи Кемаля: «Жить стоит хотя бы для того, чтобы просто любить один из твоих кварталов». Как же мне все-таки повезло, что я, как и великий Яхья Кемаль, родился и вырос в Стамбуле. Гордость переполняла мое сердце.

У меня было еще одно дело — я заехал в мейхане Арифа-усты, чтобы забрать у него ключи от моего дома. Это был мой главный сюрприз для Евгении. Я похвастался перед любимой женщиной, что прекрасно справляюсь на кухне, и даже упомянул мезе, которые планировал приготовить специально для нее. Но в вопросе готовки я, признаться, был безнадежен. Поэтому мне и понадобился Ариф.

Мой приятель по обыкновению вежливо приветствовал меня:

— Добрый вечер, Невзат-бей.

Всякий раз, стоило нам начать разговор, его серьезное лицо сразу же озарялось дружелюбной улыбкой, а складки на хмуром лбу разглаживались.

— Добрый вечер, Ариф-уста, — ответил я. — Как обстоят наши дела? Все ли готово?

Удивительно, но он заулыбался, хотя сегодня еще не успел пригубить и капли ракы: выпивать на работе было не в его правилах.

— Все в лучшем виде, Невзат-бей. Надеюсь, вашему гостю все понравится. Хоть я и не знаком с ним лично, но готов уверить: такой стол ему точно видеть не приходилось.

— Не сомневаюсь. Спасибо, Ариф.

— Ну что вы, Невзат-бей. Вы столько раз меня выручали. Для меня честь отплатить вам тем же. Стол накрыт, закуски и салаты готовы к подаче. Ракы ждет в графине. Осталось только поставить рыбу в духовку. Я уже говорил, что рыба должна запекаться в собственном соку, но не более получаса, иначе вкус будет не тот.

— Сколько с меня? — спросил я, потянувшись за кошельком.

— Я угощаю.

— Нет, так не пойдет. Мы об этом уже говорили. — Я дружески похлопал его по плечу. — Ты мне очень помог. Мне будет неудобно, если я не заплачу за твои старания.

Он знал о моем упрямстве, поэтому не стал сопротивляться:

— Как скажете. Я посчитаю до завтра.

— Смотри у меня, не увертывайся!

— Ну что вы. Пока что я еще в своем уме. — Он засочился доброжелательностью, как после рюмочки ракы. — Завтра, о делах завтра поговорим.

До открытия мейхане в Балате Ариф работал в районе Кумкапы. Убогое местечко, но закуски мастера всегда были на высоте. Начинал же он в одном из популярных заведений района Мода, в мейхане Кочо. Потом пошел учиться к Имрозу в Бейоглу, поработал у Кёр Агопа в Кумкапы и стал настоящим мастером своего дела. Но Ариф не хотел горбатиться на других — он мечтал о своем собственном заведении. Тогда-то и решил арендовать небольшое помещение недалеко от станции Кумкапы. Три года со всей старательностью и энтузиазмом он готовил главные блюда и закуски. И вскоре начал пожинать плоды своих трудов. Посетители повалили толпами. Даже в будни трудно было найти свободный столик. Однажды трое клиентов, напившись ракы, затеяли пьяную потасовку… Официанты не вмешивались, потому что Ариф-уста постоянно твердил им, что клиент всегда прав. Дебоширы не унимались. Наконец Ариф сам подошел к их столику, попросил вести себя потише. Даже угостил их ракы за счет заведения, но те не унимались. В конце концов один из них пристал к немке за соседним столиком. Тогда Ариф не сдержался и отвесил парню звонкую пощечину, которую в народе прозвали ударом по-османски. Тот рухнул на пол посреди мейхане, а двое других набросились на хозяина. Ариф высвободился и вытащил нож. Если бы не подоспевшие официанты, поубивал бы всех троих. В итоге лишь ранил двоих в пятую точку, одного — в руку. Вся троица подала на него в суд. Хорошо еще, судья попался сочувствующий, и Ариф угодил за решетку лишь на два месяца. Приговор был нестрогим, но в тюрьме он пораскинул мозгами и решил больше не заниматься питейным бизнесом. Ариф рассказал об этом мне, старосте Мухсину и берберу Айхану, когда однажды вечером мы вчетвером пропускали по рюмочке в мейхане «Агора».

— А если бы я прикончил кого-нибудь из них? — Он говорил об этом настолько подавленным тоном, будто и правда отнял чью-то жизнь. — Жалко парней, у них ведь тоже есть семьи. А если бы они меня порешили? У меня ведь тоже семья, двое ребятишек, один еще в школу ходит. Нет, ребят, гори оно все огнем, я больше в такие дела не лезу!

С тех пор он и держит это кафе в Балате. Заведение, как он сам выражается, не приносит каких-то суперденег, но на жизнь хватает. Я не знаю, счастлив ли он, но теперь, по крайней мере, живет спокойной жизнью.

Выйдя от Арифа, я уже садился в машину, когда он догнал меня и слегка хлопнул по плечу длинным французским багетом.

— Минутку, инспектор! Мы же забыли про хлеб! Простите, я что-то разволновался…

Забрав хлеб, я поблагодарил его и уехал. Пару минут спустя я уже был перед своей скромной лачугой, выстоявшей в разрушительной битве со временем. Мой пес Бахтияр, как обычно, лежал на коврике перед дверью, свернувшись комочком. Увидев меня, он лениво зевнул и поднялся. Было такое чувство, что Бахтияр в обиде на меня, ведь я разбудил его. Подошел, ткнулся в меня своим огромным носом и начал обнюхивать багет. Должно быть, проголодался. Надо было взять у Арифа костей… Отломив кусок багета, я протянул его собаке. Избалованный любовью соседей, он давно уже не ел что попало. Но в этот раз хлеб пришелся ему по душе, и он проглотил протянутый кусочек. Мы с Евгенией хлеба почти не ели, поэтому не было ничего зазорного в том, чтобы поделиться с Бахтияром. Довольный пес немного отступил и ждал, пока я пройду. Войдя в дом, я сразу же уловил запах еды, доносившийся с кухни. Я замер и вдруг услышал:

— Невзат, это ты? — теплый, любящий голос. Так говорит женщина, дожидающаяся возвращения мужа, Так говорила моя жена, но ее голос я больше никогда не услышу. Как не увижу и худенькую девочку с огромными глазами — мою дочку Айсун, которая обычно радостно, вприпрыжку выбегала мне навстречу из небольшой угловой комнаты.

В горле появился ком. Снова всплыли горькие воспоминания, от которых я не мог скрыться все эти годы. Я почувствовал, как защемило слева, в районе сердца. И закружилась голова. Казалось, я сейчас упаду.

Я прислонился спиной к входной двери. Картины на стенах, темно-зеленые покрывала на диванах, сделанный еще отцом стол, старый ковер на полу — все начало сливаться. Что со мной? Я заплакал. Боль снова напомнила о себе. Нет, я не забыл их. И никогда не забуду. Они были не просто женой и дочерью. Они — две невинные жертвы, погибшие при взрыве бомбы. На их месте должен был быть я. Единственный, кому следовало умереть в тот день. Судьба это или случай — можно называть как угодно… Просто события, которые нельзя изменить или проконтролировать, выстроились в цепочку вопреки нашим желаниям.

Мне не следовало вытаскивать все это наружу сейчас. Я не мог так поступить ни с Евгенией, ни с самим собой. Гюзиде и Айсун были бы против. Или нет? Не знаю. Но мучить себя не имело смысла. Угрызения совести были невыносимы. Поэтому Евгения никак не решалась прийти ко мне. Вот почему она столько раз спрашивала, уверен ли я в своем решении. Она знала меня лучше, чем я сам.

Нужно было срочно взять себя в руки. Евгения придет через час. Я оставил пистолет, кобуру и багет на столе в прихожей, а сам отправился в ванную. Взглянув в зеркало, увидел, что во мне не осталось и следа от уравновешенного и серьезного полицейского, который всего пару часов назад допрашивал Лейлу и припер к стенке Намыка, от уверенного, привыкшего отдавать четкие приказы инспектора, всегда хладнокровно державшего себя в руках. В зеркале отражался сломленный, уставший человек с глазами, полными слез. К такому ничего, кроме жалости, не испытываешь. Тяжелая утрата, с которой я боролся долгие годы, вырвалась наружу и попыталась завладеть мной. Если сдамся, рассыплюсь на части.

Открыв кран, я подставил ладони под ледяной поток и плеснул водой себе в лицо. Чувство было очень приятным. Как будто подул сильный ледяной ветер. Я проделал так еще несколько раз. Но и этого оказалось недостаточно. Мне нужно было что-то посильнее. Я сунул голову под кран и застыл так, позволяя воде смыть боль и печаль, которые сквозь кожу сочились мне в душу.

Всепожирающий огонь

Если бы Евгения увидела меня в таком виде, она бы сразу поняла, в чем дело. Я поднялся наверх, вытер голову полотенцем и переоделся. Выпив немного ракы, почувствовал себя лучше. На улице сгущались сумерки, и блики от фонарных столбов падали на ковер в гостиной, создавая причудливые тени. Я не стал включать свет и даже не взглянул на стол в другом конце комнаты, на котором стояли приготовленные Арифом блюда. Усевшись в кресло рядом с окном, медленно потягивал ракы. С каждым выпитым глотком расслаблялся все больше.

Через приоткрытые занавески виднелись стены соседних домов с осыпавшейся штукатуркой, крыши из красной черепицы и выцветшие трубы. Как приятно было смотреть на эти простые жилища и как приятно было видеть их скромных хозяев. Эти люди стоически переносили все подбрасываемые жизнью трудности. Наблюдая за ними, я всякий раз думал, что не стоит воспринимать жизнь слишком серьезно.

Я все сидел и сидел в кресле, пока наконец звон старинных часов, доставшихся мне от покойного отца, не возвестил о скором приходе Евгении. Нужно было взять себя в руки. Или хотя бы сделать вид.

Первым делом я задернул занавески. Мне не хотелось, чтобы Евгения увидела эту простую картину за окном. Включив свет, я поразился разнообразию блюд на столе. Ариф обещал, что стол произведет впечатление, и в этом не было ни капли преувеличения. Он предусмотрел все: от посуды и столовых приборов до графина с ракы, стаканов и даже салфеток. Мне оставалось только поставить рыбу в духовку и достать ее, как предупредил Ариф-уста, ровно через полчаса.

Только я подумал, как отблагодарить своего приятеля за старания, как раздался звонок в дверь. Меня охватило чувство, близкое к панике, но отступать было поздно. Глубоко вздохнув, крикнул, что иду. Спустился по лестнице вниз, открыл дверь.

Она стояла передо мной в белом коротком жакете и бежевом платье. В руках — огромный букет ромашек, на губах — застенчивая улыбка, а в зеленых глазах — растерянность.

— Привет, Евгения, проходи, — после моих слов неуверенность в ее взгляде исчезла.

— Благодарю, — ответила она, но заходить не стала. Показала на Бахтияра. — Классный пес. Твой?

Мгновенная симпатия к собаке — в этом не было ничего фальшивого. Евгения всегда была открытой и искренней. Особенно в сравнении со мной.

— Ты про Бахтияра?

— Бахтияр? Красивая кличка.

— Да, вроде как мой, — отреагировал я, в тысячный раз мысленно благодаря пса за то, что он помог мне начать разговор. — Мы тут за ним вместе с соседями присматриваем.

На губах у Евгении появилась улыбка. Такая же невинная, как ромашки в ее руках.

— У него такой любящий взгляд.

Я подумал, что после этих слов Евгения зайдет в дом, но она осталась стоять в свете фонаря и, обернувшись, сказала:

— Чудесный район, Невзат. Таких мало осталось в Стамбуле.

— Что уж говорить, да. И люди здесь замечательные. Всегда можно забежать на чашечку чая и поболтать. Соседи приходят за кофе или солью в любое время.

— Наш Куртулуш был таким же, — сказала она, наконец проходя. — Каких-то десять лет тому назад. А теперь мы даже не знаем, кто живет в соседней квартире. Не говоря уже о жителях соседних кварталов.

Евгения остановилась на том самом месте, где на меня чуть больше часа назад нахлынула внезапная печаль. На лице у нее появилось страдальческое выражение.

— Я вдруг вспомнила про дом на острове Хейбелиада. Там когда-то жил мой дед. — Она осматривала комнату так, будто ей когда-то уже приходилось бывать здесь: зеленые кресла, огромный курдский ковер на полу и старые картины на стенах. — Дом был очень похож на твой. Да-да, двухэтажный каменный дом. Мы частенько проводили там лето. — Она повернулась ко мне, и я увидел вспыхнувший во взгляде огонек. — У тебя прекрасный дом, Невзат. Именно таким я его себе и представляла.

Мне следовало сказать, что с ее приходом дом стал еще красивее, но я ограничился одним словом «спасибо».

— Это я должна тебя поблагодарить, — сказала она, слегка дотронувшись до моей руки. — За приглашение.

— Пойдем наверх, там уже все готово. Посмотрим, понравится ли тебе.

— Почему бы и нет? — ответила она, и на ее губах снова заиграла ласковая улыбка. — Сюда?

— Да, прошу. Наверху нас кое-что ждет.

Евгения ступила на первую ступеньку, и лестница предательски заскрипела. Кажется, моя гостья немного смутилась.

— Не переживай, — я пытался изобразить из себя жизнерадостного хозяина. — Лестница просто приветствует тебя.

— Ах вот как? — как обычно, подыграла она. — Значит, в этом доме говорящая мебель и все остальное? Ну, здравствуй!

Евгения шутила, но ей было невдомек, что вещи в доме действительно говорящие. С этими вещами я делил свою боль, горе и ярость, им я излил душу после трагедии. Единственные свидетели моей беспомощности, они терпеливо выслушивали все. Ступеньки, деревянные оконные рамы, расшитые занавески, трюмо, старинные часы, ковры, небольшой книжный шкаф, цветы в горшках — все эти вещи, делавшие дом моим, испытывали тот же гнев, что и я. Они так же плакали и проклинали судьбу. Именно дому и вещам я был обязан тем, что сумел выдержать обрушившиеся на меня горе и невыносимое чувство вины. Я никогда не смог бы рассказать об этом Евгении.

— Да, они и правда разговаривают, — сказал я. — Возьмем, к примеру, лестницу. Не смотри, что ступени радостно приветствуют тебя своим скрипом. На самом деле они большие любители поворчать. Наступишь на одну — а тут и другие начинают скулить и стонать. — Показав на небольшую люстру под потолком, я продолжил: — Зато эта красавица в зеленой юбчонке никогда не жалуется. Нажмешь на выключатель — и она тут же широко улыбается тебе в ответ.

— А это? — она показала на рисунок, с которым моя дочь заняла второе место на межшкольном конкурсе. Акварель под названием «Лодки в проливе Золотой Рог».

Я ответил не сразу.

— Этот рисунок… — слова давались с трудом. — Он напоминает мне о том, что мир не ограничивается одним домом. — Меня вновь начало терзать чувство, похожее на угрызения совести. — Но в то же время и говорит, что дом — тоже часть мира.

Мой голос все-таки дрогнул, и Евгения почувствовала: что-то пошло не так. Она посмотрела на меня. Улыбка мало-помалу угасла, лицо помрачнело. Я ждал, что она вот-вот спросит об авторе рисунка. Но она не спросила. Обычно она смело шла навстречу трудностям, однако на этот раз, как и я, предпочла скрыть свои чувства.

— У этого рисунка есть своя философия, — сказала Евгения, отводя взгляд.

— Да, — кивнул я.

Дальше говорить было не о чем. Ни одна тема не шла на ум. Моя гостья была в таком же затруднительном положении. Само собой, она улыбалась и с любопытством оглядывалась по сторонам, но я видел, что внутри у нее бушует буря.

Поднявшись по лестнице, мы наконец оказались в просторной гостиной.

— Ух ты, — Евгения на мгновение нарушила неловкое молчание. — Это место и правда очень похоже на дом моего деда на острове. Только не говори мне, что их проектировал один и тот же человек!

Ее попытки казаться веселой выдавали в ней посредственную актрису.

— Вполне возможно. Дому около семидесяти.

— Да, прямо как у деда, — сказала она, продолжая этот, казалось бы, бессмысленный, но спасавший нас разговор. — Шестьдесят или семьдесят лет. Не знаешь, кто построил ваш дом?

— К сожалению, нет. Отец знал, но его уже давно нет в живых. Жаль, я не спросил у него. А дом твоего деда? Ты знаешь, кто его построил?

Она ответила очень серьезно, как будто это был самый важный вопрос на свете:

— Имя мне неизвестно. Знаю, что он был друг моего деда. Крупный темноволосый армянин. Дед говорил, что этот армянин был тот еще упрямец и договариваться с ним было очень трудно. Несмотря на дружбу, он ни куруша не уступил, когда брал деньги за постройку.

— Ну… — протянул я. — Может, это один и тот же человек.

Евгения подошла к окну. Она по-прежнему держала цветы в руках, и я как раз собирался забрать у нее букет.

— А какой вид отсюда? — спросила она.

Мне-то самому вид нравился, но вообще-то я не очень хотел, чтобы она увидела бедные дома напротив. Но теперь, когда Евгения раздвинула занавески, я даже испытал некоторое облегчение. Сегодня вечером я был готов говорить о чем угодно, кроме погибших жены и ребенка. Я не хотел возвращаться к призракам этого дома. Боялся, что, если речь зайдет о тех, кто мне всегда будет дорог, потеряю контроль и разрыдаюсь. Евгения чувствовала это и делала все возможное, чтобы поддержать меня. Быть может, не только меня, но и себя. Наверное, еще до того, как нажать на дверной звонок, она поняла, что ее приход сюда — огромная ошибка. Но она не спасовала. Из любви ко мне предпочла просто скрыть свои эмоции, как это обычно делал я. Хотя это было не в ее стиле. И как долго она сможет сдерживать свои чувства здесь, в доме, насквозь пронизанном воспоминаниями о двух безвременно ушедших душах?

Но Евгения не сдавалась.

— Да уж, без вида на море, — продолжила она начатую игру. — А у нас-то в доме на острове прямо из гостиной была видна пристань. Море как будто омывало нам ноги. Днем приходилось щуриться от солнечного света, ночью — от лунного. Ну, ничего… Тут тоже неплохо. Есть во всем этом какой-то шарм. Не знаю почему, но вечером эти облупленные стены, крыши и дымящие старые трубы выглядят притягательно.

— Не поверишь, но перед твоим приходом я как раз думал о том же. Мне нравятся черепичные крыши.

Она снова задернула занавески и повернулась ко мне.

— Да… — Ее улыбка по-прежнему была лишена естественности. — Думаю, главное не то, на что мы смотрим, а те чувства, которые пробуждает в нас тот или иной вид.

На какую-то долю секунды между нами возникла такая близость, что я подумал: сейчас Евгения подойдет и обнимет меня. Но нет, она не подошла. Протянула цветы и спросила:

— Куда их поставить?

— Ваза на кухне, — ответил я, забирая у нее букет. — Давай поставлю.

— Если нужна моя помощь… — начала она.

— Нет-нет, все уже готово. Проходи за стол…

Я сделал несколько шагов и тут вспомнил:

— Там справа стоит старый проигрыватель. Он все еще в рабочем состоянии. Посмотри, рядом должны быть пластинки. Если хочешь, поставь какую-нибудь из них…

— Проигрыватель? А, вот же! Вижу. Отлично, как же давно я не слушала пластинки!

Оставив Евгению, я пошел на кухню за вазой. Нужно было еще отыскать ее, потому что цветы в доме не появлялись уже давно. Коричневая в белый цветочек ваза, которую много лет назад купила Гюзиде, отыскалась в шкафу. Она была покрыта пылью, поэтому пришлось ополоснуть ее. Пока я наливал воду, из гостиной донесся хрипловатый голос Мюзейен Сенар[6]:

«Все бродила я вечером по мейхане
И искала тебя по следам,
Следам губ на бокалах.
И в терпком вине
Я хотела забыться тогда».
Жаль, что Евгения не выбрала что-нибудь более веселое, но ничего не поделаешь.

Поставив ромашки в вазу, я вернулся в гостиную. Евгения сидела в кресле рядом с проигрывателем и перебирала пластинки. Заметив меня, она вскинула голову:

— Я еще одну пластинку нашла. Тоже Мюзейен поет. «Всепоглощающий огонь». Тебе нравится мой выбор?

— Песни неплохие, но немного печальные.

— Не такие печальные, как жизнь, Невзат, — ответила она задумчиво.

— Ты права. Может, сегодня вечером нам стоит держаться подальше от разговоров и песен, нагоняющих печаль?

Она посмотрела на меня, как бы спрашивая, возможно ли это. Я не стал развивать эту тему и предложил поужинать.

В шаге от стола Евгения остановилась.

— Невзат, что это такое?

— Это мезе, — ответил я беззаботно. — Выглядят очень аппетитно, правда?

— Аппетитно? Да стол просто шикарный! Только посмотрите на это! Закуска из морского окуня, скумбрия, макрель в маринаде. Где ты все это достал? — Не дожидаясь моего ответа, она начала показывать на другие тарелочки: — Ого! Соус из икры трески, пюре из фасоли, закуска из нута топик, йогуртовый соус хайдари, артишоки в оливковом масле. Чего тут только нет! Баклажаны имам байылды, салат из шпината, закуска из солероса. А это что? — спросила она, указав на блюдо, названия которого я не знал. — Стой, не подсказывай, — подцепив вилкой небольшой кусочек, она попробовала. — О, кажется, поняла! Эта трава называется затар, верно? Это блюдо из Антакьи. Великолепный вкус! У нас в «Татавле» такого нет! Признавайся, как ты все это приготовил?

Кажется, Евгения немного успокоилась. У меня тоже отлегло от сердца. В приподнятом настроении я стал расхваливать закуски:

— Подожди-ка, ты сначала попробуй морского окуня, а потом уже говори.

С ее лица не сходило удивленное выражение.

— Где ты раздобыл морского окуня?

— Друзья прислали из Фетхие. Эта рыбина тянула на два с половиной килограмма.

— Скажи правду, Невзат, кто все это приготовил?

Я не собирался скрывать правду, но решил немного потянуть время.

— Сейчас, сейчас, только пристрою это куда-нибудь, — сказал я, осмотрелся и поставил вазу с цветами на журнальный столик — на обеденном столе места не было.

Евгения наблюдала за каждым моим движением; она по-прежнему стояла.

— Чего же ты не садишься? — спросил я.

Мой вопрос заставил ее напрячься. Она окинула взглядом все четыре стула, стоявшие вокруг стола.

— И куда же мне сесть?

— Куда захочешь. Больше никого не будет. Только мы вдвоем.

Евгения выбрала ближайший к окну стул. Я сел напротив.

— Скажи мне наконец, — теряя терпение, воскликнула она, — кто приготовил все эти деликатесы?

— Ты поверишь, если скажу, что я сам? — По ее лицу я понял, что нет. — Ладно. Я расскажу, если ты нальешь ракы.

Она хитро улыбнулась и потянулась за графином.

— Так и знала, что это не ты. А что насчет морского окуня? Ведь тоже не ты?

— К сожалению, нет. Я полный ноль на кухне. Готовил мой друг. Рыбу, мезе и все остальное.

— И он велел тебе запекать рыбу не более тридцати минут? — спросила она, наливая мне ракы.

— Да, точно.

— И кто же этот друг?

— Ариф-уста. Раньше у него было свое мейхане. Ариф-уста из Текирдага.

— Ариф-уста? — переспросила она, ставя графин на стол. — Нет, не слышала.

— Ариф давно уже не занимается питейным бизнесом. Но он был знаком с твоим отцом. И он всегда хорошо отзывается о «Татавле».

— Но почему ты не приходишь в «Татавлу» вместе с ним? — спросила она, добавляя воду в мой стакан с ракы. — Мы бы угостили его своими закусками.

Я взял стакан с побелевшей водкой. Евгения не стала добавлять себе воду, сидела и крутила стакан.

— Что же, — начал я, — добро пожаловать в мой дом.

Я предложил выпить за нее, но она вдруг сказала:

— Нет, Невзат. — В ее глазах появилась решимость. — Не за меня. Выпьем за Гюзиде и Айсун. — Она тихонько коснулась своим стаканом моего. — За твою жену и твоего ребенка…

Я не знал, как реагировать. Еще в дверях, буквально с первого взгляда, она почувствовала, в каком состоянии я нахожусь. Но промолчала, решила дождаться подходящего момента. Сейчас же, уступив своей природе, предпочла не прятаться от проблемы. Но я оказался не готов к этому, поэтому замер со стаканом в руке.

Она заметила, что я не пью, и тоже не выпила.

— Но почему, Невзат? — тихо спросила она. — Почему мы не можем выпить за них, не можем поговорить о них? Они по-прежнему часть твоей жизни. Разве ты не замечаешь? Память о них делает тебя тем, кто ты есть на самом деле. Боль, которую ты испытываешь, делает тебя сильнее. Если речь обо мне, то я никогда не представляла тебя отдельно от них. Мне такое и в голову не приходило. Они были всегда и есть сейчас. Теперь они мне такие же родные, как и тебе. Невзат, неужели ты не понимаешь? Я полюбила тебя вместе с ними.

Слушая Евгению, я все отчетливее понимал, что выгляжу не в лучшем свете.

— Проблема не в тебе… — подавленно сказал я.

— Но тогда в чем? — спросила она и устремила на меня пронизывающий взгляд. — Ты их не предавал, Невзат. Мы полюбили друг друга. В этом нет ничего предосудительного. Мы не грешили, никого не обворовывали. Я уверена, что они желали бы тебе только счастья. Почему ты чувствуешь себя виноватым?

Я опустил глаза на свои руки, лежавшие на столе.

— Не знаю… — мой ответ прозвучал беспомощно. — Возможно, из-за того, что я так и не отыскал убийц. Или же потому, что они погибли случайно, вместо меня, а я не смог их спасти… — Подняв глаза, я посмотрел на нее, моля о пощаде. — Все слишком запутано, Евгения. Поверь, мне бы очень хотелось освободиться от чувства вины. Но это так тяжело… Да, я переживал, когда пригласил тебя сюда. Но вместе с тем мне ужасно хотелось, чтобы ты пришла. Извини, это несправедливо по отношению к тебе.

— Вовсе нет! — твердо ответила она. — Никакой несправедливости я тут не вижу. Ты зря мучаешь себя, не нужно этого делать. Мы все можем сосуществовать в твоей жизни. Не пытайся скрыть от меня свою жену и дочь. Повторю, я принимаю тебя вместе с ними и люблю вас троих.

Я отвернулся, чтобы она не увидела мои увлажнившиеся глаза.

— Спасибо… — только и смог выговорить я.

Какое-то время я молчал, потом слова начали вылетать сами собой:

— Ты замечательный человек, Евгения. А я просто дурак. Я не знаю, как справиться с ситуацией: что с этим делать, как жить…

— И я не знаю, — она коснулась моей руки. — И понятия не имею, кто может это знать. Так что я предлагаю поднять наши стаканы и выпить за Гюзиде и Айсун.

Я увидел, что в ее глазах тоже стоят слезы. Но она сдержалась, не расплакалась. Снова подняла свой стакан и сказала:

— За твою жену и ребенка. За двух замечательных людей, сделавших тебя тем, кто ты есть.

— За Гюзиде и Айсун. — Теперь слезы лились из моих глаз рекой. Мы чокнулись, и я выдавил из себя: — За двух замечательных людей… за моих жену и дочь…

Мы потягивали ракы, когда зазвучала новая песня. Снова комнату заполнил грустный голос Мюзейен Сенар:

«Я сгораю в огне, но без пепла и дыма…
У меня тебя нет, так куда мне идти?
Признавать очень больно и невыносимо:
Потерявшему дом — ничего не найти!»

Сентиментальный дурак

Вечер пролетел незаметно. Евгения не захотела остаться на ночь. Признаться, я не был готов к тому, чтобы между нами в этот раз была близость, да и она, по-моему, тоже не хотела. Но совместный ужин в моем доме сам по себе был важным шагом. Выпив за Гюзиде и Айсун, мы немного расслабились. Я рассказал Евгении о том, как познакомился с Гюзиде, как у нас родилась Айсун. О трудностях, через которые мы прошли, когда меня отправили в командировку далеко от Стамбула. О хлопотах переезда и о том, как я привыкал к провинциальной жизни…

Она терпеливо слушала, а когда задавала вопросы, я отвечал на них открыто и честно, стараясь ничего не упустить. Самым странным было то, что между нами не возникло никакого отчуждения. Ведь обычно всякий раз, когда мужчина при новой возлюбленной заводит разговор о бывшей жене, возникает недопонимание. Нет, у нас не было ничего подобного. Евгения не осуждала и не обижалась. Я чувствовал, что все в порядке вещей. Возможно, наши отношения выходили за пределы типичных женско-мужских. Скорее всего, именно это и называют настоящей дружбой. Говорят, дружба и любовь взаимоисключают друг друга, что дружба лишает отношения страсти. Но так могут говорить только люди, не знакомые с Евгенией. Рядом с ней не превратятся в пепел ни любовь, ни страсть. Ее энтузиазм, искренняя преданность и жажда жизни только укрепляли наши отношения. Все то новое, что она привнесла в мою жизнь, помогало мне забыть про боль и грусть. Евгения, подобно легкому ветерку, придавала мне душевных сил и возвращала перу в лучшее.

Так было и на этот раз. Я не смог полностью избавиться от застарелой раны, но совместный ужин, начавшийся столь напряженно, завершился откровением для нас обоих. Мы очень сблизились. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов ракы, песни Мюзейен Сенар, прекрасно приготовленные Арифом-устой мезе, ну и рыбу, которую и конечном счете приготовила Евгения.

После ужина Евгения, несмотря на мои возражения, помыла посуду, а мне пришлось вытирать ее насухо. Я был в смятении, она видела это, но притворилась, что не замечает. Когда мы вышли, было около полуночи. Я собирался довезти Евгению до дома. Она было заикнулась о такси, но я потащил ее к своему старичку «рено». Евгении это понравилось. Она обожала проявления внимания с моей стороны, хотя никогда прямо не говорила об этом.

— Самое страшное в мире быть кому-то обязанным, Невзат, — сказала она. — Особенно когда речь идет о твоих любимых. Вот это еще хуже.

Мы сели в машину, я повернул ключ в замке зажигания, мотор закашлял, и я шутливо начал уговаривать его завестись. Потом ласково погладил руль, переключил передачу и осторожно нажал на педаль газа. Машинка слегка дернулась и выскочила на пустынную улицу.

Евгения краем глаза посматривала на меня.

— Ты сильно привязан к старым вещам?

— Да, очень, — ответил я, не отрывая глаз от дороги. — К этой машине, например. У нас с ней почти мистическая связь.

— Мне знакомо это чувство, — сказала она. — В Куртулуше у нас была соседка, мадам Пенелопа. Она уехала в Салоники пять лет назад. Здесь у нее никого не осталось, дети жили в Греции. Мадам Пенелопа сильно постарела. Если бы она осталась, то доживала бы свои дни в румейской больнице Балыклы. В конце концов родственникам удалось уговорить ее оставить родину и уехать к ним в Грецию. В день ее отъезда мы, соседи, пришли попрощаться. Бедная мадам Пенелопа… Полная отчаяния, она ходила по дому, поглаживая мебель: цветочные горшки, стулья, зеркала, шкафы и тумбочки, — и тихонько плакала, будто оставляла частичку себя.

«Не расстраивайся, Пенелопа, — успокаивала я ее. — Ты едешь к своей семье, к своим детям».

«Девочка моя, мне жаль не себя, а эти вещи. Что станет с ними после моего отъезда?»

Тогда я подумала, что она сходит с ума.

«Они неживые, — убеждала я ее. — Это всего лишь вещи, которые ничего не чувствуют».

«Ничего не чувствуют? — резко ответила она. — Это вы так думаете, юная леди. Все эти вещи пережили со мной гораздо больше, чем кто-либо из моих родственников. По крайней мере, они остались со мной, чего не сделали мои собственные дети. Разве они могут ничего не чувствовать? Только прислушайся — и услышишь. Они рыдают навзрыд из-за того, что я уезжаю. Но если ты не слышишь — другое дело».

Мадам Пенелопа и правда верила в то, что говорила. Что я могла ответить ей? Конечно, я молчала. А потом ушла, оставив ее наедине с вещами, ведь она провела с ними всю жизнь.

Чувства мадам Пенелопы, о которой рассказала Евгения, мне были очень хорошо знакомы.

— Знаешь, ее поведение абсолютно естественно для одинокого человека, — вздохнул я. — Ужасно, когда тебе не с кем разделить эту жизнь.

— Неужели ты чувствуешь себя одиноким? — в ее голосе не было ни смятения, ни насмешки.

Я не ответил на вопрос. Но Евгения знала, о чем я думаю.

— Я не могу в это поверить, Невзат! Ты не одинок. У тебя есть я, есть Али и Зейнеп…

Если бы я рассказал ей, что на самом деле творится у меня в голове, она бы обиделась. Или, того хуже, подумала бы, что я схожу с ума, как мадам Пенелопа. Поэтому я солгал.

— Конечно же, у меня есть ты. И я не разговариваю с мебелью. Просто сказал, что мне понятны чувства мадам Пенелопы. Очень больно бросать вещи, с которыми связано столько воспоминаний. Машина, например. Мы столько всего пережили вместе! Но скоро все закончится. Если я не смогу бросить ее, она бросит меня.

Евгения прижалась ко мне.

— Ты сентиментальный дурак.

— И что в этом плохого? — я притворился рассерженным.

— Ничего. Так ты мне даже больше нравишься. Но я все равно не могу взять в толк. Ты и правда расстроился бы, если бы пришлось отказаться от этой машины?

— Не знаю. — Я повернулся к ней — она с любопытством смотрела на меня. — Возможно, немного расстроился бы. Знаешь, это все-таки дело привычки. Просыпаешься утром — сразу садишься за руль, вечером паркуешься и…

— Осторожно! — резко вскрикнула она. — Там на дороге кто-то шевелится.

В четырех-пяти метрах от нас действительно шевелилось какое-то темное пятно. Я крутанул руль вправо и нажал на тормоз. К счастью, мы остановились в нужный момент. Я поставил машину на ручник и предложил Евгении:

— Если хочешь, посиди здесь.

— Не говори глупостей, — вглядываясь в темноту, ответила она. — Может, кому-то нужна помощь.

Мы одновременно вышли из машины и услышали слабое поскуливание. Еще пара шагов, и я закричал:

— Бахтияр! Это же Бахтияр! Вот ведь дурная привычка убегать далеко от дома! Что с тобой произошло?

Мы склонились над собакой. Бахтияр тяжело дышал. Увидев меня, он попытался залаять, но голос ему не подчинялся. На какое-то мгновение я растерялся.

— Видимо, его сбила машина…

— Задние лапы. Похоже, сломаны обе. — Евгения показала на раны. — Здесь кровь.

Похоже, так. Бахтияр пытался дотянуться языком до лап, но у него ничего не получалось. Ему было очень, очень больно.

— Что делать, Невзат? — встревоженно спросила Евгения. — Отвезем его к тебе домой?

Но у меня была идея получше.

— Нет, мы сейчас отвезем его к Демиру.

Я побежал к машине. Подъехал поближе к псу, достал из багажника толстый плед и попросил Евгению:

— Помоги мне перетащить его в машину.

Мы протолкнули плед под Бахтияра, но поднять пса было сложно — уж очень он тяжел. К тому же каждое движение причиняло ему боль, и он пытался высвободиться. Как бы там ни было, провозились мы недолго, и я перевел дух.

— Я сяду назад, рядом с ним, — сказала Евгения. — Если будешь резко тормозить, я его придержу.

— Отлично. Лечебница Демира не так далеко.

— Что за Демир? — спросила она. — Врач?

— Ветеринар… — коротко ответил я, заводя «рено».

— Только подумай. Как раз то, что нужно.

— Он мой друг детства.

— Значит, точно не будет возражать, если мы постучим в дверь среди ночи.

— Не будет. Он любит Бахтияра. Всегда проводил осмотр и делал ему прививки.

Бедный пес застонал, как будто понял, о чем идет речь. Евгения слегка погладила его по голове.

— Не волнуйся, милый, все будет хорошо.

Старичок «рено» удивительно быстро набрал скорость, и мы поехали вниз по темным улицам Балата.

Стихи ветеринара

Как и мне, Демиру от отца достался двухэтажный дом, утопающий в зелени большого сада. Я вышел из машины, открыл калитку и направился к дому. Окна темные — должно быть, мой приятель уже спит. Трижды позвонив в звонок, напряг слух в надежде хоть что-то услышать. Напрасно: ни шороха. Снова позвонил. Подождал немного — ничего. Черт возьми, скорее всего, его нет дома. Я поймал на себе взгляд Евгении. Беспомощно развел руками. Куда же все-таки запропастился Демир? Позвонил еще раз — изнутри не доносилось ни звука.

Вернувшись к машине, просунул голову в окно.

— Нет дома никого… Бог знает, где его носит.

— Может, позвонить на сотовый?

Я покачал головой.

— Демир живет в каменном веке, он не пользуется мобильным. — Вдруг меня осенило: — Постой-ка, возможно, он поехал к Йекте.

— Кто это? Родственник?

— Нет. Еще один наш близкий друг.

— Друг?.. Ты мне о нем ничего не рассказывал…

— Долгая история, знаешь ли. Расскажу позже, — сказал я, садясь в машину. — Едем к Йекте! Может, застанем Демира у него.

Я уже нажал на газ, когда из-за угла выскочила машина, ослепив меня светом фар.

— Да что он вытворяет?! — зарычал я.

Лихач остановился метрах в пяти от нас, и я узнал джип Йекты.

— А, так вот они, — воскликнул я. — Похоже, сегодня нам везет.

Я выскочил из машины, но Йекта и Демир, кажется, не торопились выходить. Неужели не узнали? Быть того не может — мою колымагу трудно не узнать. Но вот из джипа вылез огромный Демир, а следом за ним хиленький Йекта. Странно, но оба, кажется, смутились. Хотя нет, Йекта казался смущенным, а Демир, как обычно, хранил спокойствие.

— Дружище, где тебя черти носят? — гаркнул я. — Торчу здесь уже столько времени!

— Мы были на рыбалке. Что случилось?

— Бахтияр… — быстро заговорил я. — Он ранен. Похоже, сбила машина.

Демир и бровью не повел, а Йекта встревоженно произнес:

— Ничего себе! Что-то серьезное?

— Кажется, переломаны лапы. Не знаю. А вдруг внутреннее кровотечение?

— Где пес? — спросил наконец Демир.

Я махнул рукой в сторону своей машины.

— Там, мы завернули его в одеяло.

Демир направился к машине, мы с Йектой поспешили за ним. Заглянув внутрь салона, мой друг заметил сидевшую там Евгению. Кажется, он удивился, но тут же взял себя в руки.

— Привет, — сказала она. — Бахтияру очень больно. Он все время скулит.

Демир попросил меня включить в салоне свет и забрался внутрь.

— Бахтияр, старина, что случилось?

Узнав голос доктора, пес тихонько заскулил, как будто умоляя унять боль. Демир разговаривал с Бахтияром так, будто это был не пес, а человек. Он осторожно осматривал его, пытаясь понять, какие органы пострадали.

— Да будет тебе, будет! Потерпи немного. Скоро все закончится.

Окончив осмотр, Демир повернулся к нам.

— Открытый перелом задней левой лапы. Насчет правой не уверен. Будем надеяться, просто ушиб. Давайте отнесем Бахтияра в дом, там я смогу осмотреть его получше. Невзат, возьми-ка другой конец одеяла. Вытаскивать нужно очень аккуратно.

Евгения вышла из машины, чтобы не мешать, я схватил один конец одеяла, Демир — другой. В какой-то момент моя хватка ослабла, и Бахтияр, ударившись о дверь, заскулил от боли.

— Держись, старина! Осталось совсем чуть-чуть, — пробормотал Демир. — Вот так! Есть! Сейчас отнесем тебя ко мне домой, и там ты хорошенько поспишь.

Дальше все было гладко. Миновав каштановые деревья, мы вошли в дом. Операционная располагалась на первом этаже. Бахтияра положили на стол. Когда Демир включил свет над столом, пес прищурился и зарычал. Демир быстро достал из стеклянного шкафчика у стены шприц, набрал лекарство и сделал псу укол в левое бедро. Потом надел резиновые перчатки и накинул белый халат. Снова начал осматривать Бахтияра: прощупал ему живот и спину, раздвинув светлую шерсть, осмотрел кожный покров. Бахтияр беспокойно подрагивал и скалил зубы.

Вдруг Демир обратился к нам, как будто мы были его помощниками:

— Ну, ребята, держите его крепко! Чего пялитесь?..

Бедное животное стало дергаться, видимо, осмотр был болезненный.

— Слушай, когда подействует лекарство? — спросил Йекта, паникуя. — Смотри, как он мучается!

Демир, ощупывая живот Бахтияра, процедил:

— Через пару минут подействует, а пока держите покрепче.

Все так и вышло — через две минуты пес стал меньше дергаться и наконец заснул.

Демир закончил осмотр и в присущей ему сдержанной манере вынес вердикт:

— Везучий он, однако. Как я и говорил, у него только перелом левой и ушиб правой лапы… Внутреннего кровоизлияния нет, но на всякий случай поставлю ему укол.

Мы с облегчением выдохнули.

— Кстати, — сказал я, решив воспользоваться случаем и сделать то, что должен был сделать еще несколько месяцев назад. — Вы, наверное, догадываетесь, но… давайте я представлю вас друг другу. Это Евгения.

— Приятно наконец познакомиться. — На лице Йекты засияла искренняя улыбка. — Мы о вас наслышаны. Невзат только и делает, что говорит о вас, когда мы встречаемся.

Демир промолчал, только поприветствовал Евгению вежливым кивком.

— Мне тоже очень приятно. Рада познакомиться с вами обоими, — сказала она, не скрывая теплой улыбки. — Очень жаль, что Невзат не рассказывал мне о вас.

Это был камень в мой огород. Мои друзья могли обидеться на меня, но они не обиделись. Демир снова начал осматривать лапы Бахтияра. Йекта поспешил мне на помощь:

— Да зачем о нас вообще рассказывать? Я шатаюсь без дела, живу на деньги отца. Демир — простой ветеринар, всю свою жизнь посвятил животным. У нас в жизни вообще ничего необычного не происходит. А вы, как мы слышали, держите мейхане в Куртулуше. Вам, наверное, с очень интересными людьми доводится встречаться?

— Да что вы, Йекта, — ответила она тактично. — У каждого человека по-своему яркая жизнь. Невзат, скорее всего, в силу природной лени просто забыл рассказать мне о вас. Но вы для него особенные люди. Кто сейчас в перенаселенном Стамбуле может похвастаться многолетней дружбой?

В голубых глазах Йекты промелькнула тень. Демир оторвал взгляд от Бахтияра и посмотрел на Евгению. Возможно, он был тронут, но в очередной раз не обронил ни слова. А на меня вдруг нахлынули воспоминания молодости, когда мы были все вместе: Демир, Йекта, Хандан и я. Точно и не вспомнить, где именно мы были, что делали и почему в тот день собрались вместе. Но это воспоминание самым странным образом выплыло из прошлого. И сколько их еще было — дней, проведенных с друзьями. Никогда не знаешь, где память захватит тебя врасплох. Во мне начало расти замешанное на горечи и радости чувство ностальгии, но голос Йекты вернул меня на землю.

— Вы правы, Евгения. Может, я и бесполезен для этого мира, как пятая нога для собаки, но дружба с этими двумя наполняет мою жизнь смыслом.

Нет, я больше не мог это выносить.

— Не слушай эти бредни, дорогая, — сказал я. — Йекта у нас поэт в обличье архитектора. Сочиняет в основном про Стамбул. И знает про город практически все. Где какой фонтан, при каком султане какой дворец и каким архитектором был построен. Он тебе выложит все целиком: даты, пароли, локации. У Йекты, кстати, несколько сборников вышло. И хоть я в поэзии не силен, отец мне говорил, что он талантлив.

Йекте всегда нравилось, когда его называли поэтом.

— Невзат немного преувеличивает, — сказал он, хотя по всему было заметно, что он на седьмом небе от счастья. — Где поэзия, а где мы? Так, пописываю немного…

— А я вот тоже не сильно смыслю в поэзии, — заметила Евгения. — Но слышала о поэте по имени Кавафис. Он был греком… Может, знаете его?

— Еще бы не знать! — Глаза Йекты загорелись. — Это великолепный поэт! Поэт с большой буквы!

— Его родители были из Стамбула. Мой дед знал некоторых его родственников. Он-то как раз и познакомил меня с поэзией Кавафиса. Я обожаю его стихи.

— У него есть замечательные строки, — Йекта был в ударе. Он вдруг начал читать с выражением:

«Этот город будет виться за тобой
Шлейфом улиц, что ты знаешь наизусть,
И в квартале, что тебе давно знаком,
Встретишь старость ты, а значит встретишь грусть…»
Мы с Евгенией переглянулись. Может, она хотела сказать, что эти строки как раз про меня, а может, мне показалось, не знаю точно.

Когда Йекта закончил читать, она воскликнула:

— Я очень хорошо его помню! А вы какие стихи пишете?

Он смущенно улыбнулся.

— Не такие красивые, как Кавафис.

— Мне почему-то кажется, что вы слишком предвзято относитесь к себе.

Ее зеленые с сероватым отливом глаза пристально посмотрели на меня.

— А ты что думаешь, Невзат?

— Ты абсолютно права. Потому что он пишет прекрасные стихи.

— Не прочтете что-нибудь?

— С большим удовольствием. Но лучше передам вам через Невзата один из своих сборников.

Вдруг ни с того ни с сего заговорил Демир:

— В шкафу в гостиной была, кажется, одна твоя книга. — Он склонился над Бахтияром и продолжил прочищать рану. — Как она, кстати, называлась? «Дневники Балата» или что-то вроде этого? — бросил через плечо.

— «Хроники Балата», — поправил его Йекта. — Вечно ты путаешь названия.

Неожиданно Демир повернулся к Евгении и сказал:

— Знаете, это лучшая его книга. Стихи о Балате и Золотом Роге времен нашей юности. Если хотите, возьмите мой экземпляр.

— Спасибо большое, но… эта книга принадлежит вам.

Демир усмехнулся.

— Да вы не переживайте, Евгения, ходячая поэма по имени Йекта у меня всегда под боком. Он читает мне свои стихи, даже когда я не прошу.

Во взгляде Йекты проскочило недовольное выражение, и я поспешил встать на его защиту.

— Не говори глупостей. Если бы тебе стихи не нравились, он бы тебе их не читал.

Каменное лицо Демира расплылось в широкой улыбке.

— Это я так шучу, Евгения. Заставить нашего Йекту прочесть свои стихи не так-то и просто. Ему подавай вдохновение. Кстати, почему бы вам не прийти к нам в гости? Мы ведь были на рыбалке, и она оказалась удачной. Как минимум три килограмма свежайшего морского окуня. Завтра вечером зажарим. А Йекта, возможно, прочтет нам пару строк собственного сочинения.

— Лучше вы приходите ко мне в субботу вечером, — ответила моя прекрасная, моя щедрая Евгения. — Наш повар, конечно, не так искусен, как вы, но тоже неплохо готовит рыбу. В мейхане мы ведь тоже сможем насладиться стихами из уст автора?

— Давайте сделаем так, — сказал Йекта, явно желая поставить точку в назревающем споре. — Завтра вечером мы будем ждать вас у себя, а в субботу придем к вам.

Евгения засомневалась. Она вопросительно взглянула на меня, оставляя решение за мной.

— Ну, не дело отказывать друзьям, Евгения. — Повернувшись к Йекте, я с притворной серьезностью сказал: — При одном условии: если ты, Йекта, прочтешь нам свои стихи.

— Идет, — отреагировал он и смущенно добавил: — Но если вам не понравится, я не виноват.

Евгения была тронута.

— Да что вы! Уверена, у вас замечательные стихи!

Демир пробурчал:

— Вы лучше сначала послушайте, а потом выносите вердикт.

Йекта вспыхнул. На его лице было написано: что этот ветеринаришка понимает в поэзии?!

— Не обижайся, старина! Шучу, — быстро отреагировал Демир. Потом сказал Евгении: — Не обращайте внимания на мои дурацкие комментарии. Йекта пишет классные стихи.

— Тогда мне не терпится их услышать. — Я знал, что Евгения говорила это не из вежливости, ей действительно было интересно.

— Тогда ждем вас завтра вечером, где-нибудь около половины девятого.

— Отлично, но не забудьте: вечером в субботу все вместе ужинаем у меня в «Татавле».

— «Татавла»? — воскликнул Йекта. — Значит, ваше мейхане называется «Татавла»? Это же старое название района Куртулуш!

— Это мой отец придумал, не я, — призналась Евгения.

— Здорово! Многие уже забыли старые названия городских районов. Да и сам город стремительно порывает с прошлым. Но города как люди: если забудут о прошлом, утратят свою суть. Ничего не останется: ни характера, ни своеобразия. Станут серыми и неприметными, без шарма, без какой-либо индивидуальности. А ведь Стамбул никогда не был заурядным городом.

— Понеслось! — пробормотал Демир. — Опять эти лекции. Ты лучше передай мне вон тот пакет с ватой, хоть какая-то польза от тебя будет.

Но наш поэт не унимался.

— Да, Евгения, есть еще такие разгильдяи вроде моего друга, которым плевать на то, что происходит с их родным городом!

— Йекта! Мне нужно перевязать псу лапу, дай вату!

Передавая Демиру пакет, Йекта выпалил:

— Да без нашего города тебя бы вообще не было!

Демир вежливо поблагодарил приятеля и раскрыл пакет с ватой, он и не думал ссориться.

— Вот так и живем, Евгения, — сказал он. — Не обращайте на него внимания. Йекта у нас такой с детства. Но я очень рад нашему знакомству.

— Спасибо, — улыбнулась она.

Для меня стали полной неожиданностью слова Демира:

— Мы очень рады за Невзата. Ему правда повезло, что он встретил вас.

Евгения, раскрасневшись, ответила:

— А я думаю, что Невзату больше всего повезло с друзьями. Почувствовав неловкость, я уже собрался спросить, как дела у Бахтияра, как вдруг зазвонил мобильный.

Али. А я совсем забыл про него.

— Слушаю… Что случилось?

— Мы обнаружили тело.

— Что?

— Еще одно тело.

— Где?

— На площади Чемберлиташ, у колонны Константина.

— Что произошло? Как-то связано с предыдущим убийством? Евгения, Демир и Йекта, примолкнув, смотрели на меня. А я задал еще один вопрос:

— Что, нашли монету?

— Да. В руке жертвы.

После трупа, обнаруженного в Сарайбурну, мне и в голову не могло прийти, что убийства с тем же почерком будут продолжаться. Выходит, я ошибся.

— Понял тебя, — сказал я напарнику. — Где вы сейчас?

— Мы с Зейнеп уже на месте. Шефик тоже здесь со всей своей командой. Они уже приступили.

— Хорошо, выезжаю.

Евгения не на шутку встревожилась.

— Кого-то убили? — спросила она и вздрогнула.

— Пока ничего не могу сказать, но мне нужно ехать. — Я посмотрел на нее, пытаясь извиниться взглядом. — Поймаю тебе такси.

— Не говори ерунды, — выпалил Йекта. — Я сам отвезу Евгению.

— Спасибо большое, но я как-то привыкла обходиться сама, — сказала она без тени укора. — Вы, Йекта, лучше помогите здесь Демиру… Если нужно, то и я могу остаться…

— Не беспокойтесь, — сказал Демир не терпящим возражений тоном, — мы с Йектой справимся. Тут еще много чего надо сделать. А вы поезжайте, выспитесь хорошенько.

Встревоженный взгляд Евгении метнулся к бедному Бахтияру. Пес спал.

— Не беспокойтесь, — мягко повторил Демир. — С ним все будет в порядке, поверьте мне.

Константинополь — столица Константина

Это была церемония победы, время вознесения хвалы смелости победителей. Он пришел сюда из темных северных лесов. Пережив гнетущие дни и мучительные ночи. Преодолевая голод, сражаясь мечом и огнем. Ценой пролитой крови и смерти. Несмотря на предательство сенаторов Рима. Не теряя надежду даже в самый безвыходный час. Сопровождаемый героизмом своих безвестных воинов. Не отчаиваясь в миг поражения. Не теряя рассудок от триумфа победы. Опоясанный волей, как стальными доспехами. Преодолевая отвесные склоны гор, широкие равнины и степи, топкие болота и бескрайние моря. Он пришел, повинуясь зову предков…

Император Константин взирал на Бога, чья голова терялась в облаках. Те висели в бескрайней синеве, как белые паруса боевых кораблей, отбрасывая тень на струящиеся вниз лучи света. Это знак, подумал он; неужели божество снова посылает нам сигнал?

Ответ принес ветер, разогнав облака на небе и вновь открыв сияние Лика.

Константин пристально вглядывался в Бога. Легкий ветерок дул в форуме, разнося повсюду аромат весенних цветов. От его дуновений длинный пурпурный плащ развевался. Взгляд повелителя застыл на лучах, расходившихся от короны божества.

Он смотрел на широкий лоб божества, на глубоко посаженные глаза, орлиный нос и горделивые уста… В этой величественной фигуре он разглядел самого себя и, довольный, заулыбался.

Император смотрел вверх, на статую божества, возвышавшуюся над колонной. Это было не то божество, которое явилось императору близ Рима. Но божество с бесподобным голосом и телосложением. Пусть оно не источало свет, подобно Аполлону. Но его победы тоже были записаны на скрижали неба. Это был Бог, выгравировавший крест, несомый Иисусом Христом. Бог, поведавший Константину о близкой победе.

Бог, который, подобно римским правителям, забрал себе всю силу Рима, всю силу богов.

Константин смотрел на Бога, но видел не Аполлона, а собственную власть, свое господство над тремя континентами, четырьмя временами года и семью климатическими поясами. Уверенный в покровительстве и защите нового божества, он упивался своим владычеством над бескрайними окраинами еще не разделенной Римской империи.

— Единый Рим! — взревел император. — Единый Бог! Единый Император! — голос эхом разнесся над толпой, которая покачивалась за его спиной, будто колосья ржи в поле.

— Единый Рим! Единый Бог! Единый Император! — горланила толпа в ответ, и этот шум летел по площади и вверх, достигая каменных ушей божества.

Константин смотрел на Бога. Было одиннадцатое мая. Последний день празднеств, продолжавшихся сорок дней и сорок ночей. Это был день, когда изменивший историю человек должен был доказать всем, что он действительно сделал это. День, когда нужно было рассказать всем, и друзьям, и врагам, что Рим перестал быть Древним Римом. День рождения Нового Рима. День, когда Новый Рим наконец добрался до новой столицы. День, в который император Константин этой монументальной статуей возвестил всему миру о новой столице.


Колонна

Труп лежал с восточной стороны колонны. Фонари не горели, но включенные фары автомашин — в одной из них подъехал Али, а в другой — сотрудники отдела досмотра места преступлений — освещали площадь. Свет, однако, был довольно тусклым, поэтому ребята Шефика, а вместе с ними и неутомимая Зейнеп, будто кладоискатели, шарили в полутьме с включенными фонариками в поисках хоть каких-то улик.

В тусклом свете фонаря я сразу принялся осматривать тело. Мужчина средних лет с редеющими волосами: осталось немного только на висках. Широкую полосу между вытянутым носом и верхней губой украшали светлые усы. Одет в темно-синий костюм, светло-голубую рубашку и коричневые кожаные ботинки. Шикарный прикид. Горло перерезано, как и у предыдущей жертвы. Пятна крови на воротнике пиджака и спереди на рубашке. Светлые глаза в темных глазницах прикованы к ночному небу, будто он увидел на нем что-то необычное. Уж не полумесяц ли, что, как казалось, следил за мной вчера на мысе Сарайбурну? Я перевел взгляд с трупа на небо и увидел мутно-желтое свечение среди россыпи звезд. Полумесяц, кажется, стал немного больше, но он по-прежнему выглядел печальным, как на незавершенной картине.

— Мы обнаружили монету в руке жертвы. Она была отчеканена в правление Константина, — сказала Зейнеп, возвращая мои мысли в настоящее, и протянула мне монету из пакета для улик. — Основателя Константинополя, — уточнила она. — На аверсе как раз изображен его портрет.

Я выудил из кармана очки, нацепил их и взял старинную монету. Да, так и есть — гордый профиль императора, а надпись Constanti на реверсе тем более не оставляла сомнений. Но… пусть я и обладал скромными познаниями в истории, все же помнил, что имя Константин носил не один император. Какой же это из них?..

Зейнеп, как всегда, была на шаг впереди меня. Словно прочитав мой вопрос, она уверенно произнесла:

— Константин Великий воздвиг эту колонну в триста тридцатом году, в честь новой столицы Римской империи, — она указала на колонну в темноте. — У нее интереснейшая история. Император велел доставить колонну из храма Аполлона в Риме. Ее высота тогда составляла пятьдесят семь метров. Чтобы привезти колонну, ее сначала разобрали, а потом погрузили на корабли и уже здесь, на месте, снова собрали. Но были и отличия — Константин повелел установить на вершине колонны золотую статую самого себя в образе Аполлона.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я, удивившись.

Зейнеп заулыбалась — и, наверное, покраснела, но ночью не разглядеть.

— Там на табличке все написано, инспектор.

Вот, оказывается, как все просто. Мне только и оставалось, что развести руками и вернуться к осмотру тела.

Я тут же заметил деталь, ускользнувшую от меня чуть раньше: труп лежал в той же позе, что и Недждет Денизэль. Ноги слегка раздвинуты, руки закинуты назад, ладони соединены вместе, словно в молитве, запястья связаны нейлоновым шнуром.

— Узел не очень тугой, — сказала Зейнеп, потянув за конец шнура; он развязался мгновенно. — Помните, веревка на руках Денизэля тоже была не туго завязана. Если бы он при жизни немного напряг руки или слегка пошевелил ими, без труда мог бы освободиться. Конечно, если бы хотел… — Она вопросительно посмотрела на меня. — Не понимаю, инспектор, если преступники не ставили задачу обездвижить жертв, то зачем, спрашивается, связывать им руки?

Очень разумный вопрос, но я не мог на него ответить. Перевел взгляд на раскинутые в стороны ноги жертвы: точь-в-точь как хвостовик стрелы. Меня вдруг осенило:

— Это же стрела!

Зейнеп снова вопросительно посмотрела на меня, а я перешел к ногам жертвы и взглянул на тело с этой точки. Ага, так и есть. И показал Зейнеп на скрещенные руки, закинутые за голову.

— Смотри, руки — это наконечник… то есть убийцы положили его в позу стрелы!.

Зейнеп подошла ко мне и тоже посмотрела на труп. Потом походила вокруг него.

— И правда, инспектор, похоже на стрелу, — тихо, почти шепотом, сказала она. — Трупу придали форму стрелы… но зачем? Что это может значить?

— Это подсказка, Зейнеп. Они указывают нам на место, куда подбросят следующий труп… Вспомни, подумай: куда указывали руки Денизэля?

— В сторону Сиркеджи… Если провести прямую линию… да, так и есть, направление в сторону Чемберлиташа!..

— Но куда в таком случае указывает эта стрела? — спросил я с тревогой.

Мы оба посмотрели на руки жертвы — они указывали на колонну, возведенную Константином в честь основания города.

— Тут дело не в колонне, — сказал я. — Смотри дальше, за нее… Это место должно быть позади всех этих зданий…

По сути, это были поиски иголки в стоге сена, но Зейнеп — девушка толковая.

— Площадь Беязыт? — предположила она. — Она, получается, прямо за колонной.

Я растерянно развел руками:

— Вполне возможно, но… может быть, что-то совсем другое… Убийца или убийцы пытаются нам что-то сказать. И самое важное сейчас — понять, что именно.

Мы начали оживленно обсуждать версии, и это привлекло внимание Шефика.

— Вы что-то обнаружили, инспектор?

В шапочке, халате и перчатках он больше походил на повара в ресторане, нежели на начальника отдела досмотра места преступлений.

— Ничего конкретного, — ответил я и, переведя взгляд на тело, спросил: — Что удалось узнать об убитом?

Из пакета для улик Шефик достал водительские права жертвы и протянул мне.

— Мукаддер. Мукаддер Кынаджи. Нам пока не известно, где он работал и жил. Из документов — только эти права.

Осторожно взяв документ за края, чтобы не стереть с него возможные отпечатки пальцев, я прочел информацию о его владельце:

— Верно, Мукаддер Кынаджи. Тысяча девятьсот пятидесятого года рождения, из Ризе.

— Это все, что у нас есть на данный момент, — вздохнул Шефик. — Ни мобильного, ни удостоверения личности, ни визитки… — Он прищурился, оглядывая площадь. — В этой тьме кромешной ничего толком не разглядеть…

— Так они специально разбили фонари, — сказал подошедший к нам коллега Шефика. — Чтобы полиции трудно было собрать улики.

Зейнеп тут же вмешалась:

— Похоже, работали настоящие профи. И фонари они разбили, чтобы никто их не заметил, когда они оставляли тело. Такие хорошо подчищают следы.

— Не торопись делать выводы, — раздался бодрый голос позади нас. Я повернулся и увидел Али, которого еще секунду назад здесь не было. Рядом с ним стояли двое мужчин в каких-то лохмотьях. Увидев труп, оба в страхе отпрянули.

— И правда труп, Шеффан! — сказал тот, что был пониже ростом. — Смотри, чувак, как он лежит! Вот ублюдки! — скривившись, он повернулся к своему приятелю.

— Нет, Джелло, только не это! Не буду я смотреть на труп, боюсь я мертвяков.

Но Джелло, похоже, был не из робкого десятка.

— Да это к удаче, идиот! Пусть земля ему будет пухом. Смотреть на мертвеца — к большой удаче! Надо только «Аль-Фатиху»[7] прочитать.

Джелло поднял свои грязные руки к небу и начал бормотать молитву, но его друг, украдкой взглянув на тело, произнес:

— «Аль-Фатиха», конечно, хорошо, но откуда тебе знать, мусульманин он или нет? Может, христианин? Смотри, его разложили аккурат перед христианской статуей.

Джелло и не думал прерывать молитву, поэтому я ответил вместо него:

— Не переживай, он мусульманин. С чего ты вообще взял, что он может быть христианином?

Шеффан понятия не имел, кто я такой и что здесь делаю, поэтому повернулся к Али и посмотрел на него, не решаясь заговорить.

— Выкладывай давай, — подбодрил его Али. — Не бойся, это наш старший инспектор. Он здесь главный.

Шеффан кивнул.

— Вы уж не обижайтесь, я ведь не знал, кто вы такой. — Чем больше он говорил, тем сильнее доносился от него запах алкоголя. — Разве мы можем проштрафиться перед полицией? Я имею в виду…

— Да хватит уже, говори по делу! Почему ты думаешь, что он христианин?

Шеффан прощупал меня осторожным взглядом. Я был для него полицейской ищейкой. Наверняка он ждал, что я разозлюсь и начну кричать на него, как это часто бывает с турецкими полицейскими. Но когда он понял, что ничего такого не предвидится, то расслабился.

— Могу и рассказать… Все как есть, чистая правда. Мы, знаете ли, инспектор, никого не обманывали и обманывать не будем. Это сейчас мы оба в таком жалком виде. Но родились и выросли — дай бог каждому — в Стамбуле. Да, ночуем на улице. Стамбул нам как отец родной да матушка. Он был нашей колыбелью и однажды станет нам могилой. Говорю как есть. Ни слова неправды. Мы обычно найдем тихое местечко — там и засыпаем. — Шеффан показал куда-то в темноту. — Этот ваш красавчик нас как раз там и нашел, — он кивнул на Али.

Али поморщился, но не стал усугублять ситуацию.

— Они обосновались вон там, в закоулках, недалеко от пассажа Чемберлиташ, — пояснил он.

— Так и есть, инспектор, — подтвердил Шеффан. — А в прошлом году мы как раз здесь тусовались. — Он показал на основание колонны. — Прямо здесь, за камнем. В то время тут вели строительные работы. И мы пробирались сюда по ночам. Но тогда еще не было Джелло, был Похотник…

Вдруг он заметил Зейнеп и закашлялся.

— Э-хм, прости, сестричка, да уж, просто прозвище у него такое было. Упокой Аллах его душу, он ведь замерз насмерть прошлой зимой. Спасатели нашли его труп в нише крепостной стены.

— Да хватит болтать! — все-таки не выдержал Али. — У нас еще чертова куча дел! Говори по сути!

— Конечно, начальничек, конечно, как скажете. Только не злитесь. Значит, так. Сюда же всегда толпы туристов приходят, верно? Инспектор, это ж уму непостижимо! Со всего мира прут, всякий разный народ, семьдесят две национальности… И больше всего — греки. Некоторые прям рыдают перед колонной. А кто-то крест нательный вытаскивает, совсем как наш священник из Кумкапы. Мы, ясен перец, понятия не имеем, чего это они так расстраиваются, ведь мы языков не знаем. Но однажды все-таки дотюхали, в чем тут дело. Приезжает, значит, группа туристов, молодежь всякая. С ними гид, симпотный такой. И тут — ничё се! — слышим, как этот гид по-турецки говорит. Я к ним бочком-бочком, уши-то развесил, как капитан Реджеп из Кумкапы свои паруса. Так все и узнал. Колонну эту какой-то там император Константин приказал поставить. Ну, про это я слышал. А вот детали… Короче, когда ее тут ставили, мать императора привезла — кажись, из самого Иерусалима — куски креста, на котором был распят Иисус Христос, гвозди там и все такое… И все это несметное богатство спрятали прямо под колонной. Там какая-то потайная комната… не, не комната — церковь. Церквёнка в честь вот этого самого Константина и его матери… как там ее? — имя-то позабыл. Шло время, Константин этот помер. И его вроде как святым объявили. Прям взаправду, настоящим святым. Так гид сказал, за что купил, за то и продаю. Еще сказал, что в Святой Софии есть даже какая-то мозаика с его изображением, и не где-нибудь, я рядом с ихним Иисусом. А потом настал день, когда султан Мехмед взял город. В то время тут тоже правил Константин, но не тот, другой. И вот когда наши тут все позахватывали, этого Константина никто не нашел. Убитые, раненые — нету среди них, исчез. И есть такие, кто до сих пор считает, что Константин этот укрылся под колонной и ждет. И однажды настанет день, когда греки Стамбул отвоюют и снова установят здесь христианство. И этот Константин проснется и будет воевать против нас с мечом в руке.

— Ты опять фигню какую-то несешь, — встрял в разговор Джелло. — Тебя инспектор об одном спрашивает, а ты заладил…

Бродяга наверняка подумал, что из-за трепа приятеля у них будет куча неприятностей. Мне, однако, рассказ показался занимательным. В нем было за что зацепиться, потому что убийц, возможно, толкали на преступление какие-то легенды. И чисто по-человечески мне понравилась манера речи Шеффана… По всему видно, Стамбул он знает как свои пять пальцев. Такие люди могут многое рассказать… Научат настоящей жизни… Бродяги не редкость в нашем городе. Они не справились с этой жизнью, но это не значит, что их можно списывать со счетов…

— Пусть говорит, не встревай, — остановил я Джелло.

— Дело ваше, инспектор, — пожал он плечами. — Я просто думал… э, да ладно…

Шеффан с ухмылкой посмотрел на приятеля, а потом продолжил:

— Я, инспектор, слушал того гида во все уши, но — Аллах свидетель — не особо поверил ему. До тех самых пор, пока не увидел Константина собственными глазами.

Тут уже Шеффана оборвал Али:

— Кого-кого ты видел?

— Константина, начальничек, — совершенно серьезно ответил бомж. — Хотя если спросите, какого именно, тут я ничего не скажу, откуда ж мне знать. Короче, была дождливая ночь. Мы с покойным Зеки Похотником забрались под эту колонну и спим. То есть не спим — отрываемся понемножечку. — Он замолчал — не сболтнул ли лишнего? — и тут же разъяснил: — Вы не подумайте, у нас гашиш и всякая такая дрянь не водится. Винишко мы пили, другим не балуемся. Так вот, значится, пьем мы, голова уже чугунная, но ум по-прежнему светел. И вдруг как начали молнии над нами сверкать! Небеса разверзлись, и дождь, благословенный дождь обрушился на землю. Я уже собрался накрыться брезентом, он у нас припасен был, как вдруг раздался громкий хлопок, и в тот же миг все фонари погасли. Тьма кромешная, ругаться будешь — не выругаешься. И тут еще одна молния как жахнет прямо над нами! В нас с Похотником не попала — угодила в колонну. Аллах свидетель, прямо по самой верхушечке. — Он снова бросил извиняющийся взгляд на Зейнеп: — Ты уж прости, сестричка, за сравнение, но колонна начала светиться, как огни борделя. Мы с Похотником так струхнули, что воздели руки к небесам и воззвали к милости Аллаха. Вдруг видим: на вершине колонны мужик какой-то с мечом в руке. Не мужик, конечно, — сам император… На груди крест огромный, на голове — корона золотая. И корона эта как солнце яркое сияет, на все семь холмов Стамбула! Поняли мы: что-то не так, гяуры[8] наступают. Короч, мы как припустили! Побросали все: бутылки, припасы съестные — и бегом вон к той мечети Атик Али-паши. Винишко туда не прихватишь — не положено, хорам. И с того проклятого дня держусь я подальше от этой колонны. — Он медленно поднял правую руку. — Знаешь, инспектор, в ту ночь, когда призрак Константина явился нам, я сказал себе, что христиане никогда не оставят нам этот город. Они будут изводить нас, превратят нашу жизнь в ад. Вот почему я спрашивал, не христианин ли это.

Я кивнул ему и, улыбнувшись, сказал:

— Теперь ясно.

Потом повернулся к Али, который держал в руках потрескивавшую рацию.

— Али, это все их показания?

— Нет, инспектор, — тут же отреагировал он. — Полагаю, они могли видеть убийцу. — Он сдвинул брови и сурово посмотрел на бродяг: — Выкладывайте, чтоб вас!

Шеффан открыл рот, но на этот раз Джелло опередил его:

— Клянусь, я видел, как рука торчала из сумки.

— Какая сумка? Что еще за сумка? — быстро проговорила Зейнеп.

— Сумка, как у сборщиков мусора… ну, у тех, кто вечно в мусорных баках копается. У них еще такие двухколесные тележки… Они ставят на эти тележки огромные баулы и набивают их бумагой, бутылками, банками-жестянками разными… Так вот, какой-то мужик толкал тележку с сумкой, и тут я увидел руку, она из сумки торчала. Я Шеффану говорю: «Глянь, мужик своего пьяного дружбана тащит в тележке». Откуда нам было знать, что это труп?

— Все верно, я тоже видел, — включился Шеффан. — Он прошел мимо нас, но нас не заметил, а мы все видели… — Внезапно он хлопнул себя по лбу. — Мы тут всё — сумка-сумка, но это могло быть и какое-то покрывало. Темновато было. Не разобрать.

Понимая, что мы зацепились за какую-то важную деталь, я стремительно выпалил:

— А человек, который толкал тележку?.. Как он выглядел?

Шеффан почесал затылок.

— Ну… лица я не разглядел как следует — темно. Могу сказать, что мужик был среднего роста. Коренастый такой…

— Чушь собачья! — прервал его Джелло. — Хорош заливать! Высокий и худой, будто щука морская. Лица из-за кепки не видно было.

— Кепка! Да на нем шляпа была. Темного цвета, с широкими полями, — возмутился Шеффан. — И невысокий. Просто выше казался из-за пальто.

Мои ожидания не оправдались. Скорее всего, они и правда видели бомжа, рывшегося в мусоре. Мне оставалось задать только один вопрос:

— Ладно, этот человек прошел мимо вас, а потом вы его видели?

— Конечно… — не задумываясь ответил Шеффан.

Я наклонился и пристально посмотрел ему в глаза, затем строго предупредил:

— Слушай внимательно, парень. Мы здесь не в игрушки играем. Произошло убийство. Скажи правду: ты видел этого человека?

Шеффан отвел взгляд. Было видно, что он колеблется.

— Ви… видел, инспектор, — ответил он и посмотрел на друга, будто молил о помощи. — Скажи ему, Джелло. Когда мужик возвращался, мы же видели его, правда?

Джелло трясло от страха, похоже, он готов был дать деру.

— Говори давай! Чего ждешь? — ткнул его локтем в бок Али.

— Ой! — вскрикнул тот. — Ладно, я все расскажу. Видели мы его… Он вернулся вместе с тележкой. Прошел в двух метрах от нас…

— Вы смогли разглядеть его лицо?

Оба отрицательно замотали головой.

— А сумка? Сумка все еще на тележке была?

Молчание. А ведь только что перебивали друг друга, хотя каждый говорил свое. Я сделал ошибку, не надо было на них давить.

— Слушайте, вам нечего бояться, — сказал я помягче. — Вас никто ни в чем не обвиняет. К вам лично у нас нет претензий. Просто скажите как есть.

Джелло оказался посмелее. Глубоко вздохнув, он заговорил:

— Сумка была пустой, инспектор. Лежала на тележке, но груз уже доставили по адресу.

— По какому еще адресу? — гаркнул Али.

— Не сердись, начальничек. Сам не знаю, чего я про адрес брякнул. Сумка была пустой, я только это хотел сказать.

— Точно?

— Да…

— Ну смотри, если врешь… — надвинулся на него Али.

— Клянусь, правда.

Запаниковав, Джелло повернулся к Шеффану за поддержкой.

— Разве не так было? Ты, сволочь, почему молчишь? Когда он вернулся, в бауле ничего не было, так ведь?

— Не было, — наконец сказал Шеффан. — Клянусь Священным Кораном, баул был пуст. Ни тела, ни мусора — ничего не было…

Вино раздора

Мы долго рыскали по пустынным улицам вокруг площади Чемберлиташ. Непонятно на что надеялись — можно подумать, убийца с тележкой для мусора будет нас дожидаться. Да что там, мы вообще не встретили ни одного бомжа, рывшегося в мусорных баках. Впрочем, почему бомжа? В Стамбуле на вес золота не только земля, но и мусор. Должно быть, промышляющие сбором мусора выходят немного пораньше и еще до наступления ночи выбирают из мусорных баков все мало-мальски ценное.

Слова Джелло и Шеффана казались мне правдоподобными. Почему нет? Если, конечно, сборщик мусора не привиделся им, как призрак византийского императора, незнамо какого там по счету Константина. Описания подозрительного типа не совпадали, но все же теперь у нас была зацепка: убийца привез тело к колонне на тележке для мусора. Других версий пока что не было.

Тело увезли в морг, и мы втроем поехали в одно из круглосуточных кафе Султанахмета. Голод давал о себе знать. Кроме того, хотелось обсудить все, что мы имеем на настоящий момент.

В кафе почти никого не было. Лишь двое туристов со светлыми дредами на голове дремали за столом, денег на отель у них, по всей видимости, не было. Трое таксистов с аппетитом прихлебывали суп. Увидев полицейских с рациями в руках, туристы настороженно подняли головы, но, сообразив, что нам нет до них никакого дела, снова: уснули. Таксисты даже не посмотрели в нашу сторону.

Как-то многое повидавший на своем веку таксист сказал мне: «Вы уж простите, инспектор, но есть в мире три очень похожие профессии: таксист, полицейский и проститутка. Работаем круглые сутки. Каждый день на нашу долю выпадают новые проблемы и несчастья. С кем только не приходится иметь дело: психопаты, пьяницы, извращенцы, обкуренные гашишем или безумно влюбленные, отчаявшиеся и добрые, злые, и даже убийцы. Соприкасаемся со всей грязью и убожеством этого мира. Так за это еще; и не платят ни черта. Непросто нам живется, и да поможет нам всем Аллах».

Этот таксист все верно говорил: слишком часто нам приходится иметь дело с отбросами общества, с опустившимися на самое дно. Но не только с теми, кто готов убить ради медного гроша, потому что в кармане дыра, — богатенькие приносят не меньше бед. У них, утративших совесть и имеющих весьма относительное представление о милосердии, и преступления бывают покруче. Но хуже всего, что богатым закон не указ. У них свои законы. Дабы спасти сыночка-убийцу от тюрьмы, они подкупают высокопоставленных чиновников. Пойдешь против них — тут же сыплются угрозы: мол, у них связи на самом верху. А могут и вообще убрать тебя с дороги, и в прямом, и в переносном смысле. Вот почему сегодня так сложно найти честных полицейских. Вот почему, встретив таких, я не хочу их терять. Мне повезло с Али и Зейнеп. Не хочу, чтобы они увязли в этом болоте.

Мы сели за столик подальше ото всех и заказали чай с булочками поча. И сразу перешли к делу, нам было что обсудить. После моего ухода ребята хорошо поработали, хотя времени у них было немного. Особенно постаралась Зейнеп: ей удалось разузнать важную информацию о первой жертве.

— Подозреваю, что Недждет Денизэль был замешан в контрабанде старинных монет, — сказала она, сделав глоток чая. — Его даже на время отстранили от работы в университете, где он преподавал.

— Никак в толк не возьму… Почему на время? Человек торгует раритетами, а его как ни в чем не бывало в университете держат, — удивился Али.

— На самом деле про контрабанду официально ничего не доказали. Денизэль просто коллекционировал монеты. По правилам, все старинные монеты должны регистрироваться в Археологическом музее, и о каждом новом экземпляре в своей коллекции он должен был музей уведомлять. Вроде бы он соблюдал правила. Но потом арестовали одного контрабандиста, который сказал, что сбывал Недждету монеты. Вот тогда-то все и завертелось. На Недждета завели дело. Однако на суде контрабандист вдруг изменил показания. В итоге Денизэля оправдали за недостатком улик. В университете решили провести собственное расследование, и Недждета отстранили от работы на три месяца.

— Выходит, Намык не врал, — сказал я, поглядывая на доедавшего булочку Али. — Не такой уж и безгрешный этот археолог.

Прожевав, Али ответил:

— Может, и так, инспектор. Но и этого Намыка не назовешь белым и пушистым. Он ведь ранил двух полицейских, и один из них чуть не умер.

А вот это уже интересно…

— Ничего себе. Как так вышло?

— На него устроили облаву.

— Облаву? Когда?

— Вообще-то, давно. После 12 сентября[9], когда у нас был военный режим.

— То есть двадцать с лишним лет назад?

— Да, в восемьдесят первом. Так что этот Намык, оказывается, был террористом. Когда полицейские ворвались в его дом, он выхватил пистолет и стал стрелять. Потом попытался сбежать, но и сам был ранен, причем довольно серьезно. Провалялся в больнице почти два месяца, а когда поправился, получил пожизненное.

— Пожизненное?

— Ну да. Отсидел десятку, вышел по амнистии, вернулся в университет и стал врачом.

— Да уж… Еще что-то подобное за ним замечалось?

— Это как посмотреть. Я считаю… — начал Али, но его перебила Зейнеп:

— После освобождения он ни в каких антиправительственных движениях не участвовал.

— А как же незаконные пикеты?

— Да брось ты, Али, — с укором сказала Зейнеп. — Что они делают, эти пикетчики? Ну, выступают против загрязнения моря, перекрывают катерами Босфор. Было дело, приковали себя к дверям Святой Софии, чтобы остановить строительство в исторических районах. Выступают против строительства нового метромоста через Золотой Рог… Только и всего!

Мне было не совсем понятно, почему Зейнеп так резко отреагировала на слова Али, но в целом я был с ней согласен. Однако всплывшие факты из прошлого Намыка наводили на некоторые мысли.

— Он по-прежнему как-то связан с той организацией? Ну, или с какой-то другой?

— Нет, инспектор, — ответила Зейнеп. — Его организация распалась. А к другим он непричастен.

— Или это просто пока не установили, — скептически заметил Али, принимаясь за вторую булочку. — Не забывайте, все-таки он стрелял в полицейских. От такого все что угодно можно ожидать…

В словах Али было рациональное зерно, хотя он и горячился, как всегда. Ясно, убийства Недждета Денизэля и Мукаддера Кынаджи совершил не одиночка. Здесь налицо замысел и четко спланированные действия нескольких человек. И Намыка в свете всплывших о нем фактов из списка подозреваемых исключать не следует. Но эти размышления я решил пока оставить при себе.

— А что насчет Лейлы Баркын? — спросил я. — Она говорила правду? Они с Недждетом все-таки поссорились в павильоне Сепетчилер?

— Да, — кивнул Али. — Три официанта подтвердили это. Говорят, плеснула вино Недждету прямо в лицо и ушла.

Пока Али докладывал, Зейнеп явно была чем-то недовольна. Все ясно: между ними опять что-то произошло. Я решил разобраться, в чем дело.

— Вы в Сепетчилер вместе ездили?

Они не спешили отвечать. Молчали, будто провинившиеся дети.

— Вместе, — наконец промямлил Али. — Пока я допрашивал официантов, Зейнеп поговорила с директором ресторана.

Отлично, но мне хотелось узнать совсем о другом.

— И как вам вид? Прекрасный, не правда ли?

— Вид замечательный, инспектор, — Зейнеп зло посмотрела на Али. — Жаль только, что из-за ссоры нам так и не удалось насладиться ни видом, ни едой.

Что и требовалось доказать: мои еще не опытные в чувствах ребятки снова поцапались.

— И что же все-таки стряслось?

У Али пропал аппетит. Он с досадой отодвинул тарелку с булочками и пробурчал:

— Это все из-за вина, инспектор.

О чем это он?

— Из-за вина?

— Да. Того, которое Лейла Баркын выплеснула в лицо бывшему мужу, — пояснила Зейнеп.

— И-и-и?..

— Али это разозлило. Мол, разве может женщина так себя вести?..

— А разве может? — выпалил он. — Еще и директор музея! Да такая построже остальных должна следить за своими поступками. А она у всех на виду ему вино выплеснула в лицо. Ну как вам, инспектор?

Я не сдержался и начал смеяться. Сначала тихонько, потом во весь голос. Все посетители кафе: доедавшие суп таксисты, туристы, оторвавшиеся от сладких снов, ну и мои напарники, конечно, во все глаза уставились на меня.

— Ох, ребята… — я пытался унять смех. — Что ж вы творите, а?

— Простите, инспектор, не понял? — пробормотал Али с вопросительной интонацией.

— Он не понял! — Я внимательно посмотрел на обоих. — Да вы оба… — Я чуть было не обозвал их придурками, но сдержался и в итоге сказал: — Вы оба странные. Вам выпала возможность поужинать в шикарном ресторане. А вы вместо этого ругаетесь из-за какого-то вина, которое кто-то там выплеснул на кого-то!

Али молча опустил голову, Зейнеп оказалась посмелее:

— Но, инспектор…

— Никаких тебе «но», Зейнеп, — оборвал я ее. — Какое вам дело до того, как поступила Лейла? Если это имеет непосредственное отношение к расследованию — тогда да, без вопросов. Но здесь, похоже, всего лишь ссора разведенных супругов. И вы, два единственных умных человека из всего отдела, даете оценку тому, что вас не касается, да еще ссоритесь на этой почве. Вы бы лучше о своих делах поговорили…

Я умолк. Ну вот, получилось, что я только что признался в том, что в курсе их отношений. Стоило ли это делать? Я ведь им не отец родной, а начальник. Когда-нибудь наши пути разойдутся, у них будут другие начальники. Зачем вмешиваться в их жизнь? Что бы между ними ни происходило — любовь, не любовь, — это только их дело. Может, я преувеличиваю, может, мне только кажется, что они нравятся друг другу. Посмотреть на них — цапаются постоянно, как кошка с собакой. Нет, лучше все-таки не вмешиваться.

— Ладно, это не мое дело, — пошел я на попятную. — Просто хотел сказать, что не нужно ссориться на пустом месте…

Али поднял голову.

— Вообще-то, вы правы, инспектор… Ссора и правда глупая вышла.

Значит, не зря я распинался. «Молодец, Али, — подумал я. — Так держать». Хотя обычно первой всегда реагировала Зейнеп, она девушка разумная, не устану это повторять.

Стоило мне мысленно похвалить парня, как он тут же все испортил:

— Мы пришли туда по делу, и не нужно было делиться друг с другом своим видением ситуации.

Эх, Али…

— Он прав, инспектор, — вздохнула Зейнеп. — Сколько людей, столько и мнений. А тут еще и вам выслушивать пришлось.

Я снова рассмеялся. Значит, эта парочка совсем ничего не поняла из сказанного мной. Посмотрев на них, я продолжил:

— Ну что вам сказать… Пусть Аллах дарует вам то, чего вы заслуживаете.

Али и теперь ничего не понял.

— Спасибо, инспектор, — кивнул он.

Нет, ничего у них не выйдет. В конце концов однажды найдется кто-нибудь посмелее и уведет одного из них за собой. И эта прекрасная история любви закончится, так и не начавшись.

— Все, подъем! Пора по домам, — наконец сказал я, пытаясь усмирить нахлынувшее раздражение. — А не то мозг совсем перестанет работать.

Мы вышли из кафе. Я направился к своей колымаге, ребята — к машине Али. Кажется, между ними снова воцарился мир. Во всяком случае, пока они не обменивались едкими словами. Скорее всего, потому, что я рядом.

Сев в машину, я не спешил заводить мотор. Понимаю, это не мое дело, но любопытство взяло верх и я решил немного понаблюдать за ними через боковое зеркало. Машина Али двинулась в сторону района Аксарай, где жила Зейнеп. Ну и дурачина ты, подумал я. Лучше б поехал в Сарайбурну, к первому в мире храму, и полюбовался оттуда вместе с любимой на прекрасный рассвет. Но нет, такая мысль вряд ли посетит Али. Куда уж там… Молодость безвозвратно уйдет, погаснет огонь в душе и теле. Вот тогда они и будут кусать локти. Упущенного не воротишь.

Безликий палач

Я заметил его на трамвайной остановке недалеко от колонны Константина. Именно так его описывал Шеффан: среднего роста, коренастый, в широкополой темной шляпе, из-под которой не видно лица. Я даже не успел окликнуть его — он тенью пронесся мимо меня, громыхая тележкой для мусора. Бросился следом, но куда там… Когда я выбежал на улицу Диван Йолу, он уже добрался до мавзолея султана Махмуда Второго. Еще и с тележкой. Наверняка молодой — уж больно проворный.

Мусорщик свернул к зданию суда на правой стороне улицы. Запыхавшись, я прислонился к мощному стволу платана у края тротуара и немного перевел дух. Расслабляться нельзя — а то потеряю его.

Приближаясь к зданию суда, я обнаружил, что беглец стоит перед огромными железными воротами и смотрит на меня, как будто поджидает специально. Убедившись, что я его заметил, налег плечом на ворота.

— Стой! — крикнул я, прибавляя ходу. — Стоять, полиция!

Но он всем телом продолжал налегать на ворота. Они были настолько огромными, что казалось, и великану не хватит сил сдвинуть их с места. Однако прямо у меня на глазах ворота распахнулись. Прежде чем войти, преследуемый обернулся и издевательски подмигнул. Ворота начали медленно закрываться.

Нет уж! Такой шанс я упустить не мог. Собрав в кулак последние силы, рванул еще быстрее. Сердце вот-вот выскочит из груди, в висках бил набат. А, да ладно, я бежал со всех ног. Железная створка почти захлопнулась, но я все-таки успел втолкнуть в щель свое обессиленное тело.

Внезапно вокруг стало светло. Темная осенняя ночь в мгновение ока превратилась в сияющее летнее утро. Солнце слепило глаза, в ушах раздавался рев обезумевшей толпы:

— Убей! Убей! Убей!

Что здесь происходит? Куда я попал?

Пока глаза привыкали к свету, я машинально потянулся к кобуре. Но кобуры не было — наверное, отстегнулась, пока бежал. Меня охватила паника. Слепящий свет стал мягче, и я мог осмотреться. Не может быть… Знакомая мне площадь Султанахмет исчезла. Я был в центре античной арены. Здесь когда-то устраивали скачки и кровавые гладиаторские бои. Желающих поглазеть собиралось так много, что на каменных трибунах яблоку негде было упасть. Обескураженный, я пытался понять, что происходит. И тут я снова увидел человека, за которым гнался. Он уже никуда не спешил. В его движениях не было ни капли страха, ни какого-либо стеснения. Он уверенно шел к центру арены — ко мне. Когда он сбросил плащ (теперь на нем был плащ или скорее накидка, по древней моде), моему взору предстало крепкое тело, защищенное черной броней. Правой рукой он держался за шляпу — шляпа была той же. Я думал, что он ее снимет и я наконец разгляжу его лицо. Но под ней оказался стальной гладиаторский шлем, закрывающий лицо. В одно мгновение сборщик мусора превратился в воина. Не успел я подумать, что чего-то еще не хватает, как два римских солдата подали ему двусторонний топор. Воин кивнул и принял оружие. На трибунах установилась тишина. Громадный амфитеатр замер. Он поднял топор, и на стальной поверхности заиграли солнечные блики. Воин повернулся к трибунам, приветствуя собравшихся, и толпа как будто взбесилась.

— Убей! Убей! Убей! — снова прокатился рев.

Кого он должен убить? Недолго я оставался в неведении — те же римляне, что принесли меч, толкнули меня в спину, и я повалился на пыльную землю.

— Убей! Убей! Убей! — неистовствовала толпа.

Я медленно поднялся на колени, но от пинка в спину опять упал.

— Убей! Убей! Убей! — вопила толпа.

Приподняв голову, я увидел приближающегося ко мне решительным шагом воина… то есть мусорщика. Кажется, он и правда собирался сражаться со мной.

— Стой! — крикнул я. — Стой! Что ты делаешь?

Он замер, как будто не мог поверить, что я осмелился заговорить с ним.

— Я отказываюсь с тобой биться, — выпалил я, вставая на колени. — Если ты готов убить безоружного — вперед, нападай!

Он застыл, словно египетский обелиск. Я все еще не мог разглядеть его скрытое шлемом лицо.

— Идиот, — наконец сплюнул он. — Это не бой. Иначе бы тебе дали оружие и на моем месте был бы гладиатор. Но я не гладиатор, а… исполнитель, слуга.

Я так удивился, что позабыл о страхе.

— Но почему? Почему вы хотите убить меня? — спросил я, выпрямляясь.

Вместо ответа я получил сильный пинок в живот и снова распластался на земле.

— Я же сказал: я слуга и просто исполняю приказ. Мне велели тебя убить.

Сдаваться я не собирался. Снова попытался встать.

— Кто велел? — спросил я, отплевываясь от пыли. — Император? Константин?

Он расхохотался.

— Какой еще император? Какой такой Константин? Я думал, ты умный. А ты, оказывается, такой же невежда, как и другие. Разве где-то еще есть императоры? Я выполняю приказ города, его духа.

— Что за город? — я недоумевая смотрел по сторонам. — О чем ты вообще говоришь?

Он сбросил шлем с головы. Передо мной стоял Намык, тот самый, с которым мы беседовали накануне вечером. Палачом, собиравшимся казнить меня, оказался хирург Намык Караман, руководитель Ассоциации защиты Стамбула, возлюбленный Лейлы Баркын.

Как будто не замечая моего удивления, он окинул взглядом трибуны и сказал:

— Византий, Константинополь, Стамбул. Какой еще город это может быть? Это он, тот самый, который вы грабите, загрязняете и расхищаете. Пора вам держать ответ за это. Город требует с вас расплаты за все преступления.

Он занес топор над головой. Снова на стальном лезвии ослепительно заискрились блики.

— Не надо! — крикнул я изо всех сил. — Не надо!

Толпа, возбужденная видом поднятого топора и предвкушавшая исполнение приговора, взревела так, что я не слышал себя:

— Убей! Убей! Убей!

До чего же страстно они скандировали это!

На секунду я и сам поверил в то, что меня нужно убить. В голове мелькнула мысль: если столько людей хочет этого, наверное, моя кровь действительно должна пролиться.

Мой взгляд метнулся к острому лезвию, и во мне пробудился животный страх… животный страх и безмерное желание жить. Из последних сил я метнулся к ногам Намыка, надеясь повалить его на землю. Но тот оказался тяжелым, как мраморная статуя, — даже не покачнулся. Мощным пинком он отбросил меня назад — туда, где я должен был встретиться с лезвием уже летящего в мою сторону топора. Пытаясь защититься, я поднял руку. Я знал, что она не остановит острую сталь — топор перерубит руку, как ветку, и вонзится в мой череп. Но это единственное, что я мог сделать. Затаив дыхание я с ужасом ждал конца. Толпа смолкла.

Вдруг раздался какой-то звук. Наверное, император подал сигнал: время пришло? Нет, это звонок. Кто-то звонил в ворота ипподрома. Что за ерунда? Откуда там взяться звонку? Но звук становился все громче. Я не мог открыть глаза. Топор палача все никак не опускался.

Наконец я приподнял веки: сквозь ресницы хлынул все тот же ослепительный свет. Я не зажмурился, а попытался разглядеть предметы вокруг. Первое, что я увидел, была фотография. С нее на меня с улыбкой смотрели жена и дочка. Взгляд скользнул дальше, и я заметил горшок с пурпурной фиалкой, старый коричневый шкаф, нежно-лиловые обои. На тумбочке не умолкая трезвонил будильник.

Выключив его, я снова улегся и сделал глубокий вдох-выдох. Все мои мысли занимал увиденный сон. Что это значит? Неужели подсознательно я считаю Намыка виновным? Когда мы допрашивали его вчера, я почувствовал к нему какую-то симпатию. Мне нравилось, что он защищает Стамбул. С другой стороны, Недждет никак не хотел оставить в покое Лейлу. Это могло досаждать Намыку. К тому же у него была личная неприязнь к занятиям Недждета. Уже только поэтому мы могли спокойно внести его в список главных подозреваемых. Но Намык так открыто нам обо всем рассказал, во всяком случае о том, что касалось Недждета. Не побоялся раскрыть свое истинное отношение к убитому археологу, а это ведь могло стать поводом для подозрений. По сути, он сам оговорил себя. Конечно, это может быть хитроумный маневр. Намык мог играть с нами, пытаясь показать, что он тут ни при чем. Иначе зачем ему рассказывать все это?

Хорошо, допустим, это так. Тогда при чем здесь второе убийство? Сценарий повторился один в один: жертве перерезали горло, труп оставили у исторического памятника, в руку вложили монету, телу придали форму стрелы, указывающей на место следующего преступления. Каков мотив? Зачем преступник или преступники убивали этих людей? Во сне Намык говорил про Стамбул. Неужели все это во имя города? Кто-то мстит за бесчинства, которые тут творятся? Да бросьте! Это чистое безумие…

Внезапно у меня в памяти всплыло лицо Намыка. Его непоколебимое спокойствие. И решимость в глазах, когда он сказал, что они защищают город от варваров. У него были единомышленники, безоговорочно верящие ему. Большая их часть — люди семейные, среднего возраста и с детьми. А еще тот рыжий паренек, который взглядом бросал вызов всем и всему. Было видно, что он очень уважает Намыка и готов выполнить любое его указание.

Так, если продолжу размышлять в том же духе, то к обеду придется задержать Намыка. Но пока рано о чем-либо говорить. Предположения родились из глупого сна. Никогда еще я не арестовывал кого-либо лишь из прихоти своего подсознания. Не сделаю этого и впредь. Особенно когда речь идет о таком, как Намык. Ведь он пытается хоть что-то сделать ради Стамбула.

Тут я напомнил себе, что слишком плохо его знаю, к тому же не всегда убийцами становятся плохие люди.

Город с тысячью имен

В этот ранний час небольшой дворик перед участком был безлюден. Я припарковал свою колымагу рядом с пустой скамейкой, грустно стоявшей под старой сливой. Интересно, ребята уже на месте?

Заглушил мотор и уже выходил из машины, когда зазвонил телефон. На всей огромной планете обо мне мог волноваться только один-единственный человек — Евгения.

— Как дела, Невзат? — спросила она сипловатым голосом. Еще не до конца проснулась, но было заметно, что тревожится. — Что там вчера случилось?

— Этот подонок еще одного прикончил — вот что случилось, — не прерывая разговора, я шел к участку. — Кажется, убийствам в этом городе не будет конца, дорогая.

— У тебя уставший голос. Надеюсь, ты не поздно домой вернулся?

Поспасть мне удалось всего пару часов, но я не хотел, чтобы она беспокоилась.

— Нет, я выспался, не переживай. Чем занимаешься?

— Пока ничем. Только встала, скоро пойду в мейхане. Мы же сегодня ужинаем у твоих друзей. Вечером меня на работе не будет, поэтому нужно заранее все подготовить. — Неожиданно ее голос повеселел. — Кстати, у тебя отличные друзья, но они при встрече были какие-то грустные. Как будто что-то произошло.

Это еще мягко сказано. Перед глазами сразу предстал образ Хан-дан. Ее всегда улыбающееся лицо. Искрящиеся глаза. Но такое по телефону не обсудишь. К тому же я спешил.

— Непростая история, как-нибудь тебе расскажу.

Евгения не стала настаивать и сменила тему:

— Каков план на вечер? Сначала встретимся и уже вместе пойдем?

Мы вели поиск убийцы, за два дня лишившего жизни двоих.

Я понятия не имел, какие сюрпризы могут произойти в ближайшие пару часов.

— Дорогая, ты знаешь, какая у меня работа. Давай лучше сразу встретимся у Демира.

— Хорошо, но, пожалуйста, не опаздывай.

Скорее всего, прийти вовремя у меня не получится, но от небольшой порции вранья вряд ли кто-то умрет.

— Не переживай, буду как штык. Дом сможешь найти?

— Конечно. Думаешь, если я не из Балата, то не справлюсь? — Она с волнением спросила: — Невзат, а ты уже узнал у ребят про Бахтияра?

С Бахтияром был полный порядок. Еще утром я позвонил из дома Демиру. Он уверил меня, что пес будет бегать, как раньше. Евгению очень обрадовала эта новость. В трубке снова зазвенел ее звонкий голосок, и, прежде чем попрощаться, она еще раз напомнила:

— Пожалуйста, Невзат, не опаздывай вечером.

Я отключил телефон и пошел в кабинет Али. К моему удивлению, рядом с ним была Зейнеп. И никто ни на кого, кажется, не злился. Наоборот, они, улыбаясь, смотрели на монитор, голова к голове. Во мне снова зародилась надежда. Нет, эта парочка определенно не может друг без друга. Хоть и собачатся без конца, но в конце концов будут вместе.

— Доброе утро, — бодро поприветствовал я их. — Что это вы там рассматриваете?

Они встрепенулись, словно пойманные на списывании школяры.

— Доброе, доброе, инспектор, — ответил Али, едва сдерживая смех. Он показал на экран: — Вот, разглядываем статую Константина.

— И что в ней такого интересного?

— Лучше вам этого не видеть, — ответила Зейнеп и хихикнула.

Я быстро подошел к ним. На экране была фотография. Первым делом я заметил женщину. Она была голая, с большой, ничем не прикрытой грудью. Волосы окрашены в яркие цвета: зеленый, желтый, оранжевый. Из одежды — только ярко-красные чулки.

— Кто это? — спросил я, пытаясь врубиться. — Кажется, она сидит на коленях у мужчины?

— Это, инспектор, не женщина, а трансвестит, — давясь от смеха, ответил Али. — И сидит он на коленях у статуи. Статуи того самого Константина.

— Константина? Ты имеешь в виду основателя Константинополя?

— Именно!

Я пригляделся получше — так и есть. Константин восседает на троне. В одной руке держит меч, острый конец которого упирается в землю, другая рука отведена в сторону. Трансвестит сидит на коленях у Константина и, как можно предположить, облизывает шаровидный наконечник рукоятки меча. Ничего себе… Скорее всего, себя не помнил после какой-нибудь развеселой вечеринки, вот и забрался на статую.

Али и Зейнеп продолжали хихикать, но по мне, в фотографии не было ничего смешного. Не поймите меня неправильно, я и в мыслях ничего не имею против гомосексуалистов. За время работы кого только мне не приходилось видеть. Некоторые из них были честнее, благороднее и порядочнее «нормальных» людей. Но что-то в этой фотографии… как бы поточнее сказать… вызывало тягостные чувства.

Не желая портить ребятам настроение, я ограничился вопросом:

— А где находится эта статуя? Уж не рядом ли с Археологическим музеем?

Видимо, голос выдал мой настрой, и беспечную веселость Зейнеп как ветром сдуло.

— Нет, инспектор. Это в Йорке, в Англии.

Странно.

— В Англии? Там-то почему?

— Прежде чем стать императором, Константин вместе с отцом воевал в Галлии и Британии.

Теперь вопросы начал задавать Али:

— Его отец тоже был императором?

— Да, но он был не единоличным правителем. В те времена была распространена тетрархия — власть четырех правителей. Одним из них и был Констанций, отец Константина. Когда он внезапно умер, воины избрали Константина его преемником. Восемнадцать лет он делил власть над Римской империей с другими тремя правителями. И в конце концов, одолев своих соперников, стал единоличным правителем. А потом перенес столицу империи в Византий.

— Да, правильно сделал, — кивнул я, хотя голова моя была занята другим.

Почему в Стамбуле нет статуи Константина? Почему никто об этом не подумал? Да, он принадлежал к другой религии и народу, но ведь это он вел город к процветанию. Без всяких сомнений, Константин стоит в одном ряду с Мехмедом Фатихом Завоевателем и Сулейманом Великолепным.

Зейнеп, конечно же, не подозревала о том, какие мысли носились у меня в голове, и продолжила свой рассказ:

— После переноса столицы Константин прожил недолго. Он правил еще семь лет, а затем скончался.

Все, хватит уже истории.

— Про второго убитого удалось собрать информацию? Как его звали? — сменил я тему.

— Мукаддер Кынаджи.

— Это я помню. Выяснили что-нибудь?

— Строитель по профессии, — ответила Зейнеп. — Работал в организации при мэрии. Владелец четырехэтажного многоквартирного дома в районе Чаршамба.

Я многозначительно закивал.

— Ничего себе! Не слишком ли роскошно для простого сотрудника мэрии?

— Да уж, — согласился Али. — Видимо, и у него рыльце в пушку, как и у Недждета Денизэля.

— Судимости нет, — уточнила Зейнеп. — На первый взгляд, вполне себе добропорядочный гражданин. Женат, двое детей. Дочь учится в университете, сын — старшеклассник.

— Семья в курсе случившегося?

— Да. Утром по телевизору уже раструбили об убийствах. А в одной газете вышла статья: «Археолога — в жертву Ататюрку».

— Вот мерзавцы, — Али начал распаляться. — Ни стыда ни совести, на любой теме нажиться рады!

— Что ты злишься, Али?

— Ну нет, инспектор. Эти журналисты только слухи и домыслы распространяют…

— Точно, а еще и людей пугают, — подхватила Зейнеп. — На новостном канале корреспондент так рьяно кричал, что убийства продолжатся, — вы бы слышали!

— Он прав, ребята: убийца или убийцы на этом не остановятся, — вылил я на них ковшик холодной воды.

Оба уставились на меня в недоумении. Первой, как всегда, пришла в себя Зейнеп:

— Почему вы так думаете?

— Не думаю, я в этом абсолютно уверен. Убийства продолжатся. Взять хотя бы монеты. Первая была связана с Визасом и Византией, вторая — с Константином и Константинополем. И это при том, что мы еще даже не приблизились к Стамбулу.

— Что?! — воскликнул Али с распахнутыми от удивления глазами. — То есть они собираются убивать во имя каждого правившего здесь императора или султана?

— Не совсем. Если я прав, они собираются убивать только во имя тех правителей, которые отметились чем-то важным в истории города. Визас заложил город, Константин сделал его столицей. Зейнеп, сколько лет прошло между этими событиями?

Сморщив лоб, она принялась подсчитывать:

— Так… Считается, что Визас построил Византий примерно в шестьсот шестидесятом году до нашей эры. А столицу Константин перенес сюда в триста тридцатом году нашей эры. Хм, получается ровно девятьсот девяносто лет.

— Будем считать, тысяча.

— Ну, тогда все просто, — Али даже не пытался скрыть радостное волнение. — Смотрите, инспектор, у нас есть Византий, Константинополь и затем — Стамбул. Следующим будет султан Мехмед Второй Фатих.

— А почему ты связываешь Стамбул с султаном Мехмедом? — задала Зейнеп абсолютно логичный вопрос. — Ведь после того, как Константинополь был взят, султан не менял название города.

Али бросил на нее раздраженный взгляд:

— Как это не менял?

— А вот так. Я вчера утром об этом прочитала. Во времена Османской империи город по-прежнему носил название Константинополь.

— Точнее говоря, Константинийе, — поправил я. — Но в целом Зейнеп права. В переводе с арабского Константинийе означает «город Константина», по сути то же самое, что и Константинополь.

Али сник.

— Так когда же наш город стал называться Стамбулом?

— Позже, намного позже. Уже во времена республики, в двадцатых годах. — Я не хотел больше говорить об этом и перешел к более важному вопросу: — Наверное, ты прав относительно Мехмеда Второго. Если убийца соотносит каждую жертву с каким-то правителем — будь то создание города, перенос столицы или расцвет градостроительства, — то следующая монета может быть связана со временем правления Мехмеда Второго Фатиха. Ведь он больше остальных дал этому городу за многие века его существования. — Я повернулся к Зейнеп. — Можем ли мы сказать в таком случае, что следующее тело оставят у мечети Фатих?

Она смотрела непонимающим взглядом.

— Вспомни-ка, куда указывали руки последней жертвы, — подсказал я.

До нее, кажется, начал доходить смысл моих слов. Но отреагировала она довольно скептически:

— Конечно, я помню: они указывали на колонну Константина. Но я не уверена, что мы выйдем на мечеть Фатих, если проведем на карте прямую линию.

Честно говоря, я и сам не был уверен — просто размышлял вслух. Али, не сильно утруждавший себя сложными теоретическими умопостроениями, подхватил мою идею быстрее меня.

— Зейнеп, а ведь инспектор верно говорит, — вмешался он. — Нужно немедленно отправить к мечети команду и выставить круглосуточное наблюдение!

Он сильно разволновался. Наверное, ему показалось, что убийцы подбросят тело новой жертвы с минуты на минуту.

— Конечно, так и сделаем, Али, — согласилась Зейнеп. — Сейчас же отправим туда патруль. Но сначала, может, поговорим с семьей второго убитого? Не исключено, они расскажут нам что-то важное.

— Зейнеп права, Али. Нужно выяснить, как убитые связаны между собой…

Я не договорил, потому что в этот момент раздался телефонный звонок. Али поднял трубку:

— Алло… Что? Да, инспектор здесь… Женщина? Хм… Хороню, подождите секунду.

Он прикрыл динамик рукой и сказал:

— Пришла Лейла Баркын. Хочет поговорить с вами.

Вот так поворот. Горделивая директриса пожаловала к нам из самого дворца Топкапы! Должно быть, дело важное.

— Хорошо, пусть ее проводят в мой кабинет.

Пока Али передавал мои слова, я спросил у Зейнеп:

— Ты сейчас занята?

— Жду результаты вскрытия.

— Хорошо, попробуй узнать еще что-нибудь о жертвах. Чем больше ты соберешь информации, тем лучше.

Потом, обратившись к Али, я попросил:

— Найди адрес Мукаддера Кынаджи. Я сейчас переговорю с Лейлой Баркын, а потом мы с тобой съездим к нему домой — посмотрим, что удастся выяснить.

Нелегкий разговор

Я открыл окно — со вчерашнего дня в кабинете стоял спертый воздух. Мне было любопытно, о чем именно хотела поговорить Лейла Баркын. Только я разместился в своем кресле, как она показалась в дверях.

— Здравствуйте, Невзат-бей. Надеюсь, не сильно вас отвлекаю.

Она была одета в темно-синий костюм с юбкой и белую блузу.

Вчера ее волосы были немного растрепаны, но сегодня она аккуратно собрала их в пучок, и теперь ничто не отвлекало взгляд от ее красивого лица. Удивительно хороша!

— Прошу вас, проходите, Лейла-ханым. — Я приподнялся в кресле и протянул ей руку. Мы обменялись дружеским рукопожатием.

— Собиралась позвонить, но, оказывается, не записала ваш номер, — сказала она, немного смутившись.

Припомнила, наверное, как вчера выговаривала нам за то, что явились без предупреждения. Но это все мелочи. Самое важное — Лейла пришла ко мне, несмотря на свою занятость.

— Все в порядке, — заверил я ее, указав на стоявшее перед столом кресло. — Я никуда не спешу, присаживайтесь.

— Благодарю.

— Выпьете что-нибудь?

Ее взгляд скользнул по бутылке воды у меня на столе.

— Стакан воды, если можно. Не отниму у вас много времени. Мне и самой пришлось бросить все дела. Через две недели к нам в музей приедет премьер-министр Швеции, так что мы готовимся.

Я достал из шкафчика стакан и, наливая воду, спросил:

— Если вы здесь, несмотря на такой график, полагаю, вам есть что сказать?

— Совершенно верно, — согласилась она, беря стакан и делая глоток. — На самом деле я хотела обсудить с вами два вопроса.

— Я вас слушаю.

Она поставила стакан на стол.

— Первый касается Намыка.

Она снова остановила свой взгляд на мне. Ее глаза были не чисто карими, а с зеленоватым оттенком. Но не с ярко-зеленым, как у Евгении, а с каким-то немного более мутным.

— Уверена, вы уже прочли его дело, — в голосе Лейлы я уловил тревогу. — Думаю, в полиции на него собран увесистый том. Во время военного режима Намык сидел в тюрьме.

— Я в курсе. Он ранил двух полицейских, и один из них лишь чудом уцелел.

— Но ведь и полицейские тоже в него стреляли, — воскликнула она, но затем взяла себя в руки и продолжила уже более спокойным тоном: — Намык в этой перестрелке тоже чуть не погиб. До сих пор носит пулю в позвоночнике. Он знает кучу отличных хирургов, но ни один из них не рискнул достать ее. Теперь ему грозит паралич.

Перед моим мысленным взором предстало лицо Намыка, его насмешливый и уверенный взгляд. Потом из тумана памяти проступил давнишний случай, который не утратил своей яркости даже спустя много лет. Погиб паренек; его застывший взгляд как будто вопрошал: «Зачем вы сделали со мной такое?»

Все произошло перед фабрикой в районе Байрампаша. Ту фабрику мне никогда теперь не забыть. Паренек прятался за железными воротами — его поймали за расклейкой плакатов. Он был членом какой-то организации. Мы расследовали убийства, и такие дела нас не касались. Но в стране было военное положение, и правительство задействовало всех полицейских — даже сотрудников дорожной службы — для работы с политическими преступниками. Для военных огромный город превратился в поле для охоты, а мы — в их гончих псов. Если где-то что-то случалось, все находившиеся поблизости должны были срочно ехать туда. И теперь наша работа, помимо прочего, заключалась в отлавливании молодых людей, объявленных террористами. Были ли они и правда террористами? Очень сомневаюсь. В то время на любого выступавшего против власти вешали ярлык террориста или предателя родины, а нашей задачей было таких людей поймать, добиться от них признания и засадить за решетку. Были, конечно, и честные полицейские, которым все это не нравилось. Но большинство охотно помогали военным. Так вот, тот парень прятался за железными воротами завода. Через громкоговоритель мы приказали ему выйти. Сначала он колебался, но в итоге не выдержал. Приоткрыв ворота, вышел нам навстречу. Пистолет в руке, но дуло опущено вниз. Я даже не успел крикнуть, чтобы он бросил оружие, как вдруг стоявший рядом со мной полицейский без единого предупреждения открыл огонь. Парень запаниковал и выстрелил в ответ. Первая же выпущенная им пуля попала в цель. Остальные полицейские тут же спустили курки. Тело паренька ходуном ходило под градом пуль, как листок, дрожавший от порыва ветра. Думаю, он умер в ту же секунду. Рухнул на землю, словно пустой мешок. Я подошел к нему: на его широком лбу и в распахнутых васильково-синих глазах отпечаталась не глубокая печаль из-за внезапно прерванной жизни, а удивление юного мальчишки, спрашивавшего, зачем мы это сделали с ним. Я нашел его паспорт: Ишык Сарыджан. Посмотрел на дату рождения — всего шестнадцать.

— Вы знаете, какие тогда были ужасные времена, — сказала Лейла, оторвав меня от давнего кошмара. — Кто в кого стрелял — не разобраться. Темные времена. Намык тогда был совсем молод, ничего еще не понимал. Ввязался во все это по глупости. Потом очень об этом сожалел.

Тот паренек наверняка бы тоже раскаялся, если б не погиб. Мысли начали одолевать меня, и я решил покончить с ними: заставил умолкнуть свой внутренний голос и дал волю «полицейскому»:

— Он пожалел уже после ареста?

— Нет-нет, — она покачала головой, — еще когда состоял в организации. Хотел бросить, но его разыскивали, а пойти ему было некуда. В отчаянии он прятался в одном из домов, принадлежавших организации. Тогда-то полиция и устроила облаву. Да вы сами все поймете, если почитаете показания стрелявшего в Намыка полицейского. Намык ранил его в ногу… Мог убить, а потом убежать. Но полицейский начал умолять его, говорил, что у него семья, двое детей, молил о пощаде. Намык не смог выстрелить. Он развернулся и попытался бежать, но этот же полицейский дважды выстрелил ему в спину и ранил.

Это вполне могло быть правдой. Я слышал массу похожих историй. Но сейчас Намык стал подозреваемым. Не время было проявлять сочувствие. Поэтому я холодно спросил:

— А что, по-вашему, должен был сделать полицейский? Дать сбежать преступнику, ранившему его самого и напарника?

Этот вопрос я задал скорее себе самому.

— Вы правы, — ответила Лейла. Сама того не осознавая, она помогала мне разрешить сомнения. — Спору нет, это была вина Намыка.

Внутренний голос говорил мне, что я не был слишком уверен в этом, но слово снова взял Невзат-полицейский.

— Кто воюет мечом, от меча и погибнет, — вспомнилось мне вдруг крылатое выражение.

— Мне тоже нравится эта фраза. Но… Я хочу сказать… Намык не такой уж и плохой человек. Он…

— Не способен на убийство, — закончил я за нее. — И поэтому не смог бы убить Недждета. Вы это хотите сказать?

— Именно, — ответила она с облегчением. — Намык очень миролюбивый, ненавидит насилие. Если бы вы его знали получше, поняли бы, о чем я говорю.

— Сомневаюсь, что Намык-бей захочет познакомиться со мной поближе. Вчера он встретил нас не слишком тепло.

— Предрассудки, — пробормотала она с грустью в голосе, — предрассудки со всех сторон. Вы уж меня простите, но они есть и у Намыка, и у вас тоже.

— У меня?

— Я не имею в виду лично вас, сейчас я говорю про полицейских в целом. Каждый раз, когда мы пытаемся устроить какую-то акцию, они не разрешают.

Я догадался, что она говорит про Ассоциацию защиты Стамбула, но решил уточнить:

— Под «мы» вы подразумеваете…

— Нашу ассоциацию по охране города. Мы хотим помешать уничтожению исторического и культурного наследия Стамбула, боремся за чистоту земли, воды и воздуха. Но почему-то каждый раз у нас на пути возникает полиция.

Я не хотел затягивать разговор. Облокотившись на стол, нагнулся к Лейле. Она отпрянула, решив, что я собираюсь резко ответить на ее слова.

— К сожалению, вы правы, Лейла-ханым. У нас в стране очень много людей с предрассудками. Очень жаль, что среди них есть и мои коллеги. Скажу вам все как есть. Мы не собираемся обвинять в убийстве Намыка только из-за его политического прошлого или из-за этой истории с полицейскими. У нас все-таки отдел расследования убийств, а не политических преступлений. Но, знаете, далеко не каждый способен убить человека. Большинство даже выстрелить в человека не могут. А вот Намык-бей смог. И не в кого-то, а сразу в двух полицейских. Поэтому, как ни прискорбно, если появятся хоть какие-то доказательства, Намык-бей официально войдет в число подозреваемых.

В прекрасных глазах мелькнула тень печали. Я решил немного успокоить ее и Намыка, которому она несомненно слово в слово перескажет весь этот разговор, и немного слукавил:

— Не переживайте, пока что об этом и речи нет. Надеюсь, мы скоро обнаружим убийцу. И Намык-бей забудет об этой не совсем приятной истории.

— Благодарю за откровенность, — сказала она. — Вы и правда не такой, как другие.

Сейчас я был не в настроении выслушивать дифирамбы.

— Какой второй вопрос? Вы сказали, что хотите обсудить два вопроса.

— Ах да, — Лейла снова собралась с духом и, справившись с волнением, продолжила: — Не знаю, насколько это может быть важно, но Недждет вел кое-какие дела с одним приятелем. Очень богатый человек.

Заметив мой неподдельный интерес, она уточнила:

— Его зовут Адем. Адем Йездан.

Никогда раньше о таком не слышал и спросил, не скрывая любопытства:

— Кто это? И как он был связан с Недждетом?

— Сам он говорит, что занимается туризмом. Но, по-моему, там не все чисто. И Недждет помогал ему в каких-то грязных делишках.

Вчера Лейла нам ничего не рассказала, но как только появилась угроза для ее бойфренда, язык у нее тут же развязался. Наверняка это еще не все.

— Как именно помогал?

— У Адема Йездана есть кое-какие планы. Они связаны с исторической частью города, конкретнее — с районом Султанахмет. Планы на самом деле грандиозные: начиная от сети бутик-отелей вплоть до целого бизнес-квартала. Но получить разрешение на строительство в этой зоне почти невозможно. Поэтому ему нужен был человек, отлично знающий район и законы. Так сказать, изучивший вопрос изнутри. И это был Недждет.

— Он взялся за это из-за денег?

Кажется, Лейлу уже нисколько не заботила репутация бывшего мужа, пусть и покойного. Она говорила все более решительно:

— Конечно, чего еще ради? Я не представляла, что Недждет может опуститься до такого. Но в тот вечер, когда мы разругались, я поняла: Недждет поистине ужасный человек. Он спросил меня, неужели я и дальше намерена тратить свою жизнь на музей за грошовую зарплату. Я промолчала. «Одумайся, Лейла, — сказал он. — Все эти ассоциации по защите Стамбула — зачем тебе это? Пусть этим занимается твой дружок-социалист, раз уж ему так неймется. Но ты-то разумная женщина. И не хуже меня все понимаешь. Вспомни наши раскопки в Анатолии. Как над нами все вокруг насмехались. Как в погоне за сокровищами хапуги буквально уничтожили все, на что мы потратили столько лет. А десять лет назад, когда мы работали в деревне около Кайсери — тогда шейх[10] какого-то там ордена вынес фетву![11] И мы чудом выбрались оттуда живыми! Нет, Лейла, тут все понятно. В нашей стране никому и дела нет до истории. Прошлое, культура — для большинства это пустой звук. Выйди на улицу и спроси, например, про историю. Знаешь, что тебе ответят? Не знаешь? Я скажу тебе. «Э-э-э, ну-у-у, когда-то наши предки жили на Алтае…» И ладно, если это хотя бы вспомнят. Про мужество скажут, про мечи, коней, может, про флаг. И все. Потому что ничего они не знают ни о предках, ни об истории, ни о культуре. Вот спроси их про культуру — они сразу в ступор впадут. Бог с ней, с культурой, ты про религию спроси, про ислам. И десяти слов не ответят. «Хвала Аллаху, мы мусульмане; Мухаммед — наш Пророк; Коран — Священная книга». Вот и все, что им известно. Кто из них сможет как положено прочесть хотя бы первую суру «Аль-Фатиха»? Но если хоть кто-то осмелится что-то нелестное сказать об их религии — они мокрого места не оставят!» Я прекрасно знала, к чему Недждет клонит, но все же спросила: «Ладно, и что ты предлагаешь?» Он сразу воодушевился — подумал, наверное, что ему удалось меня заинтриговать, — и наконец сказал то, к чему вел с самого начала: «Мы должны взять судьбу в свои руки. Может ли в стране, где не осознают ценность жизни, цениться история? Чтобы изменить такое отношение, нужны не годы — столетия! И то лишь под влиянием Европы и ЮНЕСКО. Бросай ты этот свой музей! Адем-бей сейчас ищет сотрудников. Давай с нами!» Я с жалостью смотрела на него. «Что с тобой стало, Недждет? Как ты мог так измениться?» После моего вопроса он немного сник. «Дорогая, ты не понимаешь, — он пытался сохранять спокойствие. — Этот хмырь Намык морочит тебе голову. Его идеи безнадежно устарели. Все это давно в прошлом. Мир больше не потакает подобным глупостям. Теперь каждый должен думать о себе, быть самим собой. Хочешь знать, в чем нуждается эта страна? В личности — уверенной в себе, в своих силах, не загоняющей себя в рамки идеологии, религии, морали или закона. Если мы станем вот такими сильными, успешными личностями, то и страна станет сильнее и успешнее…» Представляете, он свою безнравственность еще и философией прикрывал. Я больше не могла это слушать. «Понимаю, о чем ты говоришь, но я считаю иначе», — сказала я в надежде закрыть тему. Но Недждет и не думал отступать. «И что же ты решила?» — спросил он. Я ответила прямо: «Я не собираюсь становиться такой личностью. Предпочту быть слабым человечком, прислушивающимся к голосу совести, чем стать этим твоим сверхчеловеком, свободным от любых рамок. И уж, конечно, те гроши, что я получаю в музее, для меня намного ценнее той кучи денег, которой меня одарит твой дорогой Адем-бей». Видя мою решимость, он не стал спорить и сказал: «Ладно, об этом мы потом поговорим». После этого он подозвал официанта. А потом… вы и так знаете, мы поругались.

Лейла замолчала. Я посмотрел на нее с недоверием.

— Почему вы вчера об этом не рассказали?

Она выдержала мой взгляд.

— Наверное, постеснялась. Или растерялась. Называйте это как хотите, но злого умысла у меня не было.

Нельзя было портить отношения с этой женщиной. Вовсе не потому, что я внутренне вычеркнул ее и Намыка из списка подозреваемых. Напротив, именно потому, что они по-прежнему занимали в нем первые строчки.

— Я не собирался обвинять вас ни в чем подобном, — ответил я с улыбкой. — Мы очень признательны за вашу помощь.

Она расслабилась и откинулась на спинку кресла. Отлично, самое время.

— Что вы думаете о втором убийстве?

Она посмотрела на меня с недоумением.

— Разве вы не в курсе? Вчера ночью обнаружено еще одно тело.

Она слегка вздрогнула и с удивлением распахнула глаза.

— Еще одно тело?

Выглядела она действительно потрясенной, но я не мог знать наверняка, притворяется она или нет.

— Именно так, — подтвердил я легким кивком. — Некий Мукаддер Кынаджи, градостроитель.

— Мукаддер?

— Вы знали его?

Она пыталась собраться с мыслями.

— Как-то раз мы вместе работали в экспертной группе. Он был сотрудником мэрии. Но за что его могли убить?..

Вдруг она встрепенулась, словно вспомнила что-то важное:

— А где убийцы оставили тело?

— На площади Чемберлиташ.

— Где именно?

Интересно, она действительно могла что-то знать или это была очередная игра? Я ответил вопросом на вопрос:

— А вы как думаете?

— Возле колонны Константина? — ни секунды не раздумывая, предположила она.

— Да, у основания колонны.

— У убитого снова нашли монету, — уверенно добавила она.

Тут было одно из двух: либо Лейла и правда невиновна, либо чертовски умна.

— Вы удивительно догадливы, — произнес я. — В руке жертвы действительно обнаружили золотую монету. Времен Константина.

Она смотрела сквозь меня невидящим взглядом и бормотала, размышляя вслух:

— В прошлый раз — Визас, теперь — Константин. Тогда — Византий, сейчас — Константинополь…

Оторвавшись от своих размышлений, она вернулась в реальность:

— Вероятно, убийца хочет этим что-то сказать.

Как легко она ухватила то, над чем нам пришлось ломать голову. Или она как-то замешана в этих убийствах, или ей помогали ее знания. В любом случае такой союзник нам не помешает.

— Вы правы, — ответил я, наливая себе немного воды. — Убийца или убийцы определенно хотят этим что-то сказать. Но вот что именно — мы пока не понимаем. Может, вы могли бы нам как-то помочь?

Она не стала отказываться и напоминать о том, что она вообще-то ученый, а не полицейский. Вместо этого перевела на меня горящий взгляд и спросила:

— Могу я взглянуть на монету?

Я мог бы показать ей монету прямо сейчас, но мне нужен был повод, чтобы она пришла в участок еще раз. Или же чтобы мы пришли к ней сами.

— К сожалению, этим вопросом занимается инспектор Зейнеп Аксой, и сейчас ее нет на месте. Как только она вернется, я отправлю ее к вам. Хотя, знаете, будет даже лучше, если вы сами зайдете к нам еще раз. После работы, поздно вечером или пораньше с утра — когда вам будет удобно, — сказал я и тут же спросил с улыбкой: — Ну как, поможете нам в расследовании?

После недолгого раздумья она сказала то, что я уже давно ожидал от нее услышать:

— Но я ведь на государственной службе…

Ее глаза просили о том, чтобы я не обращал внимания на ее нерешительность и попробовал уговорить ее.

— Так ведь и мы тоже, Лейла-ханым, — поспешил я ей на выручку. И для пущей убедительности рассказал, как все можно устроить: — О формальностях не беспокойтесь. Я поговорю с прокурором, все будет в полном порядке.

— Допустим. А это не опасно?..

Нет, опасность ее нисколько не волновала. Я понятия не имел почему, но у нее было жгучее желание помочь нам.

— Да что вы, конечно, нет! От вас потребуется всего лишь поделиться своими профессиональными знаниями. Будете нашим консультантом. Расскажете, например, кто такой Константин, в честь чего была установлена колонна, и всякое такое.

— Ну, в этом я вам с легкостью помогу.

— А большего нам и не надо.

— Тогда договорились, Невзат-бей, — она не спеша поднялась. — Мне пора. Боюсь, сегодня не получится прийти еще раз.

Она достала из сумочки визитную карточку и протянула мне.

— Если хотите, можем встретиться после работы. Позвоните мне. — На губах у нее заиграла странная улыбка, а в глазах вспыхнул и тут же погас загадочный огонек. — Если честно, мне не терпится взглянуть на эту монету времен Константина.

Чаршамба

Как только Лейла скрылась за дверью, я с помощью бумажного платочка взял стакан, из которого она пила воду, и положил в пакет для улик. Намык Караман был судим, и в его деле имелось достаточно сведений, а вот было ли в нашем архиве что-нибудь на Лейлу Баркын? Вряд ли. Поэтому нам понадобятся отпечатки ее пальцев — нужно сравнить их со следами в доме убитого.

Со стаканом в руке я направился в кабинет Зейнеп. Она обрадовалась моей предусмотрительности. Как я и предполагал, Лейла никогда не попадала в поле зрения полиции, и у нас не было ее отпечатков.

Прежде чем уйти, я дал Зейнеп еще одно задание.

— Меня интересует некий Адем Иездан. Кажется, он из сферы туризма. Выясни про него все, что сможешь. Посмотрим, что за птица такая. Лейла-ханым сказала, что Недждет Денизэль работал на него.

Зейнеп осталась проверять информацию, а мы с Али отправились в район Чаршамба, чтобы побеседовать с семьей второго убитого.

После акведука Валента наша машина свернула на главную улицу района Фатих, по обеим сторонам которой расположились многочисленные магазины. У меня живот урчал от голода, и я, не в силах больше терпеть, спросил у своего напарника:

— Али, ты успел перекусить? Я с самого утра держусь на одной булочке.

— Аналогично, — улыбнулся он в ответ. — Здесь на углу есть кафе, если хотите — давайте остановимся.

— Нет, рассиживаться нам некогда. Лучше взять что-то с собой, сэндвич, например.

— Хорошо, знаю отличное местечко чуть подальше.

Пять минут спустя мы снова были в машине и медленно двигались в пробке в сторону района Эдирнекапы: я с аппетитом жевал сэндвич с сыром, а мой напарник уплетал знаменитый турецкий мокрый гамбургер и одновременно крутил руль.

— Эти бургеры из халяльного мяса, — сказал вдруг Али. — Так было написано на входе в кафе. — Он с любопытством взглянул на меня и спросил: — Что значит «халяльное»? То есть животное было забито с соблюдением норм ислама? Или просто имеется в виду, что мясо этого животного разрешается есть?

— Нашел у кого спросить! — ответил я, сделав глоток айрана. — Я вообще в этом не разбираюсь — вырос в не слишком религиозной семье. Отец и в мечеть-то ходил только по праздникам.

— И у меня то же самое.

В этот момент он увидел справа белые каменные стены.

— Это ведь мечеть Фатих?

— Она самая. Ты ни разу здесь не был?

— He-а. Вы ведь знаете, я в подобных местах появляюсь, только если там убийство какое произошло, а еще лучше — сразу два, — ухмыльнулся он и откусил от гамбургера огромный кусок.

— Советую разок прийти сюда. Это не просто мечеть — здесь находится мавзолей Мехмеда Завоевателя. — Я многозначительно посмотрел на него. — Это на тот случай, если тебя заинтересует история.

Внезапно я вспомнил, что забыл уточнить один вопрос:

— Послушай, а вокруг мечети организовали дежурство?

Али, быстро проглотив кусок, ответил:

— Организовали, инспектор. Сейчас там работают три группы в штатском, по два человека в каждой. Я туда главным Экрема назначил. Раз уж мы здесь, можем заехать проверить ребят. Посмотрим, как они тут.

— Думаю, не стоит. Экрем — парень ответственный, все сделает в лучшем виде.

До поворота на улицу Явуза Селима, названную в честь султана Селима Грозного[12], мы ехали молча. Али, запивая колой, умял два мокрых гамбургера, а мне и одного сэндвича оказалось много, поэтому я допил айран и сложил остатки еды в пакет. Улица Явуза Селима была свободна, но стоило нам повернуть и въехать в Чаршамбу, как движение сразу стало активнее. На углу располагался бывший полицейский участок. Глядя на улочку, которая тянулась в сторону мечети султана Селима Грозного, я вспомнил свою покойную мать. Долгие годы она преподавала в местном лицее Дарюшшафака — одном из лучших учебных заведений Турции.

Однажды после занятий мы с мамой пошли в расположенную здесь же мечеть. Побывали в усыпальнице-тюрбе султана Селима, посмотрели на могилы наследников-шехзаде и даже увидели гробницу еще одного османского султана — Абдул-Меджида I, которая находилась здесь же, во дворе мечети. Но больше всего мне запомнился огромный головной убор кавук на изголовье гроба султана Селима Грозного, да еще вид на Стамбул, открывавшийся с площадки позади мечети. Невероятное зрелище: казалось, будто передо мной расстилается совсем другой город. Сверкающие, словно расплавленное золото, воды залива Золотой Рог спокойно, степенно извивались и соединялись с водами Босфора. Мечеть Фатих находилась немного позади, в глубине, поэтому ее не было видно; а на двух из семи легендарных холмов города возвышались, не мешая друг другу, несравненные по красоте и величию храмы — мечеть Сулеймание и собор Святой Софии.

— Это еще что такое? — воскликнул Али, вырывая меня из воспоминаний.

Он с удивлением смотрел на идущую по тротуару группу из пяти женщин — все были одеты в чадру.

— Пикет какой-то? С чего это они здесь собрались?

Видимо, он никогда раньше не бывал в Чаршамбе.

— Нет, Али, нет никакого пикета — это местные жители.

Мои слова еще больше взволновали его.

— Я слышал об этом районе, но даже не представлял, что все настолько… Кажется, будто мы не в Турции, а в Иране. Эти люди… Они… — Его взгляд задержался на мужчине с длинной, доходившей до самой груди бородой. Одет он был в темно-серый халат джубба, из-под которого виднелась белая рубашка с закругленным воротом. — Вы только посмотрите, здесь все выглядят очень странно, и женщины, и мужчины.

Али был донельзя удивлен. Поскольку мне и раньше доводилось иметь дело с людьми, впервые оказавшимися в этом районе, я был готов к подобной реакции. Решил рассказать ему немного о Чаршамбе из того, что рассказывала мне моя мама — учитель истории.

— В византийскую эпоху в этом районе было много монастырей и церквей. Даже тогда религия играла здесь важную роль. Во времена Османской империи здесь как будто сохранился тот же порядок. Всюду появились небольшие мечети, усыпальницы, духовные училища медресе и обители дервишей текке. Понятно, что в близлежащих домах селились по большей части студенты этих училищ и семьи духовных лиц. При этом — хотя их стало гораздо меньше — здесь по-прежнему живут христиане с евреями. Даже резиденция патриарха Константинопольского находится недалеко отсюда, в районе Фенер. Там можно встретить много православных священников. Есть тут и другие церкви, есть синагоги. Армяне-григорианцы, евреи, католики, мусульмане… Веками здесь мирно уживаются разные религии.

Нет, Али и не думал успокаиваться.

— А сыновья этих священников тоже одеваются как их отцы? И местные евреи расхаживают по улице в черных плащах, шапках и с завитыми локонами на висках, как в Израиле? — Распаляясь все сильнее, он показал на двух девочек, укутанных в чадру-чаршаф. — Только посмотрите на них, инспектор. Они же совсем крохи. Что им известно о грехе и о чаршафе? Тут к гадалке не ходи — ясно, что их родители заставляют носить все это.

Я не знал, что ответить. Он был прав. Но в конце концов эти девочки родились в таких семьях с такими родителями. Их не заберешь из родного гнезда только потому, что они носят чаршаф. Имеет ли кто-то право указывать родителям, во что одевать своих детей? В то же время встает вопрос: проявят ли эти люди, чтущие правила своей религии, снисхождение к иноверцам? Отнесутся ли с уважением к христианину, еврею или неверующему? Вряд ли. Думаю, в этом и кроется причина беспокойства Али. Хуже всего то, что наша страна не раз становилась свидетелем ужасных событий, разворачивавшихся на религиозной почве. Сколько смертей и бессмысленных зверств следовало за этим… Как бы там ни было, презрением, изоляцией или принуждением эту проблему не решить. Да, я понимал, что беспокоит Али. Но в душе я искренне верил, что каждому человеку дано право исповедовать свою веру и даже неверие — безо всяких ограничений, давления или принуждения. В то же время он не должен питать вражду к тем, кто не разделяет его убеждений. У всех у нас разная вера; мы отличаемся по половой и расовой принадлежности, и нельзя делить людей по этому признаку — религия не может быть общим знаменателем. Единственное, что объединяет всех нас, — принадлежность к людскому сообществу. Независимо от веры, национальности, пола и мировоззрения, все мы люди. Есть у нас еще один объединяющий фактор — Стамбул. Город, в котором мы живем. Мечети, алевитские джемэви[13], церкви, синагоги — все они здесь. Вот две наши точки соприкосновения — человеческая сущность и Стамбул.

Я мог бы, наверное, и дальше вести свой внутренний монолог, но вдруг заволновался, не пропустили ли мы нужный дом.

— Али, где дом убитого?

Он с трудом оторвался от созерцания местных жителей — видимо, они казались ему пришельцами с другой планеты.

— Мы почти на месте, инспектор. — Он пытался припомнить ориентиры. — На первом этаже должна быть мясная лавка «Халис Касап». — Слегка вытянувшись вперед, он посмотрел в конец улицы. — Думаю, где-то там.

Как раз в этот момент мы проезжали мимо продуктового магазинчика, названного в честь одной из основных догм ислама. Али опять завелся:

— Вы только посмотрите на вывеску! «Таухид Маркет»!

Я не подозревал, что у Али такие стереотипы в отношении религиозных людей.

— Ты не очень-то жалуешь мусульман.

— Дело вообще не в мусульманах, инспектор, — возразил он. — Хвала Всевышнему, я сам мусульманин.

Не зная, что сказать, он снова перевел взгляд на дорогу. Но внутри у него все кипело, он не мог молчать:

— Эти люди приносят исламу дурную славу. Отбивают любовь к религии, к вере.

— Кто, позволь поинтересоваться, отбивает эту любовь? Ты в нашем участке таких встречал?

— В участке такие тоже есть, инспектор, вы и сами знаете. Но я с такими ретроградами сталкивался и раньше.

Он ненадолго умолк и смотрел на дорогу. Мыслями он был не здесь, а где-то очень далеко.

— Когда я был мальчишкой, у нас в приюте в Йозгате был директор по имени Шерафеттин Сойгезер. Фамилия красивая, да только сам — подонок… — голос его задрожал. — Он любил рассказывать, что он тоже якобы был сиротинушкой и рос в приюте. И всегда приговаривал: «Я посвятил свою жизнь Аллаху — этим и спасся». А я вам вот как скажу: не богу он себя посвятил, а дьяволу. Не может быть, чтобы Аллах позволял тем, кто в него верует, быть настолько безжалостными. Этот подлец, кажется, ничего не знал ни про жалость, ни про милосердие. Держал нас в ежовых рукавицах и проходу не давал со своим исламом. Пригласил учителя и тайно ввел в школе урок изучения Корана. А мы ведь совсем маленькие были, по-турецки едва читали, какой уж там арабский! Но разве ему это важно? Не понял — плачь не плачь, будешь наказан. Мы хотели играть — для него это было свидетельством неверия. Даже телевизор этот помешанный запрещал смотреть. А как раз в то время показывали известный мультик, «Викинги» назывался. На улице ребята только про него и говорили. В теплых домах, усевшись у ног родителей, они смотрели этот мультик, а потом взахлеб рассказывали о приключениях викинга Вики. Вот и нам, приютским, стало интересно, что же это такое. Ребята постарше пошли к директору, попросили разрешения посмотреть «Викингов». Тот в ответ лишь прикрикнул: «А ну марш в комнаты!» Я его не послушался. До того меня разбирало любопытство, что однажды вечером улучил момент, когда в гостиной никого не было, включил телевизор и уселся перед экраном. Я ведь был всего лишь ребенком, инспектор. И до того меня увлекли приключения этого Вики, что я позабыл и о жестоком директоре, и о своей сиротской доле. Время для меня исчезло — я с головой погрузился в волшебный мир на экране. Но безжалостная реальность напомнила о себе мощной оплеухой по левой щеке. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Не успел я опомниться, как получил еще один удар — справа. Я потерял сознание, что с меня взять — совсем мальчонка. Очнулся в подвале, из левого уха сочилось что-то теплое, посмотрел — кровь. Щеки горят огнем. Но боль — ерунда, когда я поднял голову и через решетку в окне увидел кладбище, вот тогда чуть не умер от страха. При виде надгробий я вспомнил бесчисленные истории про привидения, и волосы у меня встали дыбом. В панике я бросился к двери и, барабаня, кричал: «Откройте, выпустите меня!» Но тщетно. Я умолял: «Клянусь, ей-богу, больше никогда не посмотрю на телевизор, даже близко не подойду». Я надеялся, что от этих слов директор смилуется. Но нет, этот мерзавец сам не пришел и не послал никого из старших ребят. Я обессилел, рухнул на пол и беззвучно заплакал. Но слезами делу не поможешь. Повернувшись спиной к окну — и к надгробиям, — я свернулся калачиком на мешке из-под картошки. Мне хотелось поскорее уснуть, ведь во сне мне не было бы так страшно. Но куда там — я подскакивал от малейшего шороха. Где-то кошка мяукнет, а мне кажется, это привидения летят. Где-то собака гавкнет — а мне злые духи чудятся. От всего бросало в дрожь. Много часов я лежал неподвижно. Немного забылся сном, а когда проснулся, почувствовал, что между ног сыро. Оказалось, описался. Уже и рассвело, но до меня по-прежнему никому не было дела. Поэтому я даже не придал значения этой маленькой аварии. А вот директор придал: за эту оплошность он наказал меня палкой. А после всего еще и наставлял меня: мол, это для моего же блага — в воспитательных целях. Честное слово, инспектор, будь я тогда постарше, убил бы подонка. Но мне ничего не оставалось, как плакать и молча слушать. С тех самых пор ненавижу, презираю таких людей.

Родители бросили Али совсем маленьким. Он не знал, ни как их зовут, ни как они выглядят. Вырос в приюте. Раньше он никогда не рассказывал о своем детстве. Первый раз поделился. Кто знает, о чем он еще молчит. Пока он рассказывал, у меня щемило сердце, а на глаза навернулись слезы. Что я мог сейчас сказать ему? Разве можно залечить эту рану? Если он заметит, что я его жалею, будет еще хуже.

— Но есть ведь и добрые мусульмане, — мягко сказал я. — Вот, например, Баки-амджа, имам из мечети Тахта Минаре у нас в Балате. Да упокоит его душу Всевышний, замечательный был человек. Про него всегда говорили, что он истинно следует заповедям Мевляны:[14] терпимости и любви у него с лихвой хватало на всех. Бывало, отец с друзьями сидит выпивает в трактире «Агора», так Баки-амджа не видел ничего постыдного в том, чтобы подсесть к ним да посмеяться от души. Сам он ни капли в рот не брал, но этим людям, которые, может, и за всю жизнь в мечети ни разу не появлялись, он и слова дурного не сказал. Лишь изредка, словно в шутку, говорил: «За ум вам пора браться, ребята. Не будет вам от этой выпивки пользы ни в этом, ни в ином мире». Ко всем в нашем квартале — и к религиозным, и к неверующим — относился одинаково хорошо, по-дружески.

— Знаю, мне тоже встречались такие люди. Не будь их, я — не приведи Всевышний — совсем бы в безверие ударился… Но стоит мне увидеть мерзавцев, подобных Шерафеттину, — безбожников, прикрывающихся маской мусульман, — и я просто срываюсь с катушек.

Злости в его голосе поубавилось, плохие воспоминания понемногу теряли над ним свою власть. Я принялся смотреть по сторонам, разыскивая дом убитого. Ага, вот и та самая лавка. В четырехэтажном доме с зеленой плиткой на фасаде.

— Нам сюда?

— Видимо, да. Вон табличка висит: «Апартаменты Кынаджи».

— Смотри, перед лавкой есть место, давай туда припаркуемся.

Не тут-то было: удобное местечко успел занять привезший мясо белый фургон. Из кабины выбрался молодой человек с бородой, в чалме и белом, заляпанном кровью фартуке. «Ой-ой, как бы Али не закатил скандал», — слегка напрягся я. Но мне даже не пришлось ничего ему говорить: он проехал метров пятнадцать вперед и остановился перед аптекой «Герчек». Отчаяние на его лице испарилось, стоило ему увидеть за прилавком девушку со свободно ниспадающими на плечи темными локонами. Она, то и дело посмеиваясь, разговаривала со стоявшим за кассой молодым человеком.

— Значит, тут и нормальные люди есть, — пробормотал он, заглушая мотор. — А то мне, инспектор, показалось, будто я в какую-то другую страну попал.

— Нет, Али, никакая это не другая страна — та же Турция. И все те люди, как, впрочем, и эта девушка с парнем, — наш народ.

Снова в его глазах появились сомнение и тревога. Он пытался с ними бороться, но тщетно. Покачав головой, Али сказал:

— Не знаю, инспектор… Они, конечно, наши сограждане, но…

Тут он заметил двух мальчишек лет восьми, игравших у дороги, и снова разошелся:

— Только посмотрите на мальчишку, ему еще и десяти нет, а он уже в зеленой чалме и шароварах. Это называется истинный ислам?

— Для тебя, может, и нет, а для семьи этого ребенка — да.

Ничего не ответив, Али с кислой миной вылез из машины, и мы направились к дому убитого. Снова в глаза бросилась табличка, выложенная изумрудной мозаикой на белой облицовке фасада: «Апартаменты Кынаджи».

— Должно быть, убитому принадлежало все здание, — предположил я. — У Недждета с деньгами тоже ведь полный порядок был. Как думаешь, убийца выбирает тех, кто посостоятельнее?

Али не отрываясь смотрел на надпись, выполненную арабской вязью на двери.

— Не знаю, инспектор, но, кажется, этот Мукаддер тоже был из этих, религиозных…

Я начал вспоминать, во что вчера вечером был одет убитый. Уже собирался возразить Али, что он ошибается, но промолчал, потому что это не имело никакого отношения к нашему делу.

Как только я нажал на кнопку звонка, Дверь тут же распахнулась. Видимо, уже начали собираться родственники убитого — нас впустили без единого вопроса. Не успели мы войти, как наверху отворилась еще одна дверь. Кто-то зажег свет. На верхний этаж вела крутая лестница, ширина ступенек отличалась, и я догадался, что здание возводили лазы[15], а они известные пройдохи. В этот момент на площадке показался молодой человек. Пока мы поднимались по этим разнокалиберным ступенькам, он, свесившись вниз, пытался нас рассмотреть. Его взгляд не отличался приветливостью, и Али это не понравилось.

— Мы расследуем дело об убийстве, — выпалил он в лоб.

Молодой человек пригладил жидкую бороденку. В его больших угольно-черных глазах мелькнуло напряжение. Он, очевидно, был не рад нам.

— Так вы из полиции? — он задал вопрос с той же неприязнью в голосе, что читалась и на его лице.

— Да, а вы кто? — поинтересовался я.

Вместо ответа парень махнул рукой куда-то за спину и сказал:

— Подождите немного, я позову Эфсун — дочь покойного.

Али схватил его за руку:

— Стоять. Инспектор задал тебе вопрос, будь добр, сначала ответь. Кто ты такой?

Молодой человек держался на удивление спокойно. Высвободив руку, он ответил без тени страха или паники:

— Омер.

Его самообладание начало действовать Али на нервы.

— Много вас, Омеров-то. А фамилии у тебя, дружок, нет, что ли?

— Так вы не спрашивали… Омер Экинли.

Али пристально смерил парня взглядом от макушки до пят, как будто тот был ни больше ни меньше боевиком «Аль-Каиды» и проходил по делу о терроризме.

— Кем ты приходишься убитому?

Омер недоумевал:

— Кем прихожусь?

— Да, кто ты Мукаддеру Кынаджи?

— Наверное, зять: его дочь — моя невеста, — проворчал он недовольно.

— Эфсун-ханым? Она ведь у Мукаддера старшая? — спросил я, пытаясь разрядить обстановку.

Напряжение на лице парня никуда не исчезло.

— Старшая. У него еще сын есть, Мюджахит.

— А почему ты предлагаешь нам поговорить с Эфсун-ханым? — снова встрял Али. — Разве у убитого нет жены?

Омера задели его слова.

— Мелек-тейзе парализована, не может разговаривать. А Мюджахит слишком мал, чтобы отвечать на ваши вопросы. — Он обреченно развел руками. — Но если хотите, могу его позвать.

Мы сразу же не понравились Омеру, и несмотря на это, он старался помочь. Но Али даже не думал этого замечать — его раздражало все с той самой минуты, как мы заехали в этот район.

— Спасибо, Омер-бей, — сказал я, предоставляя напарнику время взять себя в руки. — Если потребуется, мы и с ним побеседуем. Но сначала нам нужна Эфсун-ханым. Разговор может затянуться, и не хотелось бы начинать его здесь — место не слишком подходящее.

— Прошу прощения, — вежливо отреагировал Омер, жестом приглашая нас пройти.

Но провожать нас не стал — вернулся к той же двери, из которой до этого появился. Помедли он еще немного — и Али, только и ждавший, как бы поддеть парня, снова вцепился бы ему в руку. Хорошо еще, что Омер повернулся и сказал:

— Проходите к двери, я вам с обратной стороны открою.

На все воля Всевышнего

Когда мы подошли к двери, на которую указал Омер, вдруг везде погас свет. Нас окружила темнота: непроглядная, беспросветная, наполненная похожими на молитвенный шепот бормотаниями, вздохами и каким-то гулом. Али начал ощупывать стену в поисках выключателя, но в этот момент дверь открылась. Тьма рассеялась, однако странные звуки стали слышны еще громче. Рядом с Омером стояла высокая девушка в коричневом тюрбане. Одета она была в замшевый жакет цвета корицы, бежевую блузку с воротником-стойкой и коричневую юбку, доходившую до щиколоток и делавшую ее зрительно выше. Своими темно-голубыми глазами она сначала посмотрела на Али, потом — на меня.

— Вы хотели со мной поговорить? — спросила девушка, делая шаг вперед. — Чем могу вам помочь?

— Примите наши соболезнования, — я старался говорить как можно вежливее. — Вы Эфсун-ханым, верно?

— Верно, Эфсун Кынаджи, — она слегка качнула головой.

— Старший инспектор Невзат Акман. — Она не раздумывая пожала протянутую руку. Я поспешил представить своего напарника, который в напряжении замер рядом со мной: — А это инспектор Али Гюрмен.

— Пройдемте, там нам будет удобнее говорить, — пригласила она.

Али, как и меня, ошеломил ее уверенный тон. Пытаясь разобраться что к чему, мы оба, не говоря ни слова, проследовали за хозяевами.

Оказавшись в узком коридоре, мы, казалось, шли на гул, который стал намного громче. Теперь различались отдельные слова из Корана. Были слышны только молитвы: ни плача, ни причитаний заходящихся от рыданий людей не было. Видимо, семья Мукаддера Кынаджи стойко приняла новость о его неожиданной кончине.

Эфсун и Омер привели нас в просторную комнату. У стен — деревянные полки, под завязку забитые книгами. В свободном пространстве между ними — оформленные рамками и позолотой надписи арабской вязью. Наверное, аяты[16] из Корана или хадисы[17]. В комнате витал особый аромат, от чего воздух казался тяжелым. Возможно, запах бумаги, переплетов и чернил… или особый запах этого дома, а может, шлейф от духов стоявшей рядом со мной девушки.

Я пробежал взглядом по книгам. Мое внимание привлекли комментарии к Корану в кожаных переплетах и произведения известных исламских богословов Ибн Араби[18] и аль-Газали[19]. Еще на полках я заметил романы Достоевского, Гюго и Диккенса. Но больше всего меня поразили полки на левой стене: это были книги о Стамбуле. Незаконченная «Энциклопедия Стамбула» Решата Экрема Кочу, «Стамбул: история одного города» Догана Кубана, «Старинные монеты и Анатолия» Огуза Текина, сборник стихов «Мой милый Стамбул» Яхьи Кемаля, роман «Три Стамбула» Митхата Джемаля Кунтая, книга Халдуна Хюреля под названием «Открыв глаза, гуляю по Стамбулу…»[20]. Эти полки хранили бесчисленные сокровища: от исследований и путевых заметок до шедевров художественной литературы.

— Это все ваше?

— Да, большая часть книг моя. Собирать библиотеку начал отец, но потом он потерял к ней интерес. Последние три года он жил наверху.

На слове «отец» голос у нее дрогнул, а глаза подернулись пеленой. Но уже секунду спустя к ней вернулись прежние уверенность и самообладание.

— В этой части дома теперь живу я. Библиотека тоже досталась мне.

Эфсун указала на темно-зеленый диван у окна, и я машинально обратил внимание на ее длинные тонкие пальцы.

— Что же вы стоите? Садитесь, — предложила она.

Устроившись на диване, я спросил:

— Вы сказали, что отец жил наверху. То есть он жил отдельно от вас?

Когда она смотрела на книги, в глазах ее теплился какой-то мягкий свет, но после моего вопроса он погас.

— Отец женился во второй раз и последние три года жил наверху с Назлы-ханым.

— Брак религиозный или официальный?

Ее тонкие губы изогнулись в горькой улыбке.

— Он развелся с мамой и снова женился.

До меня потихоньку начало доходить, почему она не горюет из-за смерти отца. Но я хотел знать больше.

— Омер сказал, что ваша мама, Мелек-ханым, больна.

Ее взгляд наполнился грустью, а лицо стало печальным.

— Вся правая сторона тела парализована.

— Простите. Наверное, вам тяжело отвечать на вопросы, но я должен кое-что знать. Ваш отец женился повторно уже после того, как мать заболела?

Она ответила решительно. Такое присутствие духа свойственно человеку, который все еще не оправился от боли из-за случившегося, но уже научился ее сдерживать:

— Нет, с Назлы-ханым у него все началось, когда мама еще была здорова. Она работала в мэрии его секретарем. Мама была против, но отец ее и слушать не хотел — развелся и женился на Назлы-ханым. Через двадцать один день маму парализовало.

Возникла мучительная пауза. Гул из коридора доносился все громче.

— Когда вы в последний раз видели отца? — вопрос Али заглушил проникавший в комнату молитвенный шепот.

— Вчера утром. Я собиралась в университет, а он — в мэрию. У него была привычка рано уходить на работу.

— Вы ни о чем не разговаривали? — уточнил Али.

— Пожелали друг другу доброго утра и все.

— Он не вернулся вечером, и вы не беспокоились?

— Мы даже не знали, что он не вернулся, — ответила девушка безучастно, как будто говорила не о покойном отце, а о никому не нужном уличном коте. — И раньше бывало такое, что мы его по нескольку дней не видели. Сами понимаете, отцу до нас дела особо не было.

— Поэтому вас не расстроила его смерть?

В заполненной книгами комнате вдруг стало очень холодно, по крайней мере так показалось. Омер сверлил взглядом моего напарника, черные глаза парня пылали ненавистью.

Я подумал, что Эфсун сейчас выйдет из себя и прогонит нас. Однако на ее лице не отразились ни обида, ни злость — она спокойно опустилась в кресло по другую сторону разделявшего нас длинного столика с книгами. Девушка не отрываясь смотрела на Али, ее темноголубые глаза как будто приковывали к себе.

— Смерть предопределена нашей судьбой. Рано или поздно мы все с ней встретимся. В суре «Семейство Имрана» говорится: «Не подобает душе умирать иначе, как с дозволения Аллаха, по писанию с установленным сроком. И если кто желает награды ближней жизни, Мы даруем ему ее; а кто желает награды в последней, и воздадим Мы благодарным!»[21]. Как видите, Аллах определяет, где, как и когда наступит смерть любого человека. Мой отец, конечно же, не исключение. Очевидно, такова была воля Всевышнего.

Она как будто пыталась нас в этом убедить, но на Али ее слова не подействовали.

— Отец ваш умер не по воле Всевышнего, а по воле убийц, — ответил он резко, как будто перед ним сидела не Эфсун, а Шерафеттин, директор-мучитель из сиротского приюта в Йозгате. — С чего бы Аллаху желать смерти своим рабам?

На какое-то мгновение девушка смиренно прикрыла глаза, а потом заговорила негромко, словно обращаясь одновременно ко всем или читая молитву:

— Мудрость Аллаха несомненна. И добро, и зло исходят от него. Мы, его немощные рабы, не в силах понять, что и почему он делает. На все воля Всевышнего. Но в каждой его воле непременно сокрыт какой-то смысл. Его справедливость превыше всех и всего. Он лучше нас отличает правое от неправого. Поэтому в принятии происходящего заключается величайшая благодетель.

Что она хотела всем этим сказать? Имела ли в виду, что ее отец заслуживал смерти? Или же что мы не должны роптать на Аллаха, а вместо этого — смиренно принимать даже самые тяжелые испытания, выпадающие на нашу долю? Желая окончательно разобраться, я спросил:

— Что за человек был покойный?

Эфсун принялась поправлять воротник своего жакета, она словно тянула время в поисках верного ответа.

— У нас о мертвых не принято говорить плохо, — она спрятала свои истинные чувства за улыбкой. — К тому же он все-таки мне отец.

А эта Эфсун вовсе не глупа — своей фразой она намекнула нам, что ее отец был вовсе не ангел. Думаю, она готова была сотрудничать, но Али, попавший в плен предрассудков, не замечал очевидного.

— Тогда ты рассказывай, Омер! — посмотрел он на молодого человека. — Каким он был, твой будущий свекор?

Омер, стоявший рядом с креслом девушки, вздрогнул — его застигли врасплох. Казалось, что искорки гнева в его глазах вот-вот превратятся в яркое пламя, но ему удалось сдержаться.

— Да упокоит Аллах его душу, — проговорил он с прежним спокойствием. В голосе не было и намека на эмоции, как будто речь шла о незнакомце. — Лично мне он ничего плохого не сделал.

Только и всего — ни подробностей, ни разъяснений. Али ни за что не позволил бы ему так легко отделаться.

— А будущий свекор любил тебя? — Не дожидаясь ответа, он кивком головы указал на руку Омера. — Вижу, что у вас с Эфсун-ханым нет обручальных колец.

Оба тут же взглянули на свою правую руку. Мой напарник, довольный произведенным эффектом, нанес финальный удар:

— Или, может, покойный не очень-то рад был вашему желанию обручиться?

— Бред какой-то! Отец, напротив, очень хотел, чтобы мы поженились. — Эфсун нахмурила брови. В ее глазах заплясали язычки гнева. — И вообще, как это связано с убийством?

Настал момент истины: на сцене должен был появиться сочувствующий полицейский.

— Пожалуйста, Эфсун-ханым, не нужно волноваться. Мы не собираемся без надобности совать нос ни в ваши дела, ни в дела Омера-бея. Просто пытаемся найти убийцу вашего отца, — сказал я.

Не помогло: она по-прежнему хмурилась.

— В таком случае лучше займитесь его профессиональной деятельностью. В семье никто ему зла не желал.

Кажется, наконец мы что-то нащупали.

— О его профессиональной деятельности мы тоже поговорим, Эфсун-ханым. Но сначала мне хотелось бы узнать кое-что еще. Сколько лет второй жене вашего отца. Она молодая?

— Молодая, — ответила Эфсун, особо подчеркнув это слово. — Понимаю, к чему вы клоните, и сразу скажу: у них с отцом разница двадцать лет. Она на два года старше меня. Молодая, здоровая, красивая.

Девушка старалась говорить нарочито насмешливо, но ей не удавалось скрывать свою глубокую печаль и злость, которые, казалось, вот-вот выйдут из-под контроля.

— Она в курсе случившегося?

— Да, я позвонила ей утром.

— Позвонили? Она не с вами живет?

— На прошлой неделе она уехала на родину, в Ризе.

— И как она восприняла эту новость?

— А вы как думаете? Конечно, это был удар для бедняжки.

Эфсун искренне сочувствовала мачехе. Родного отца ей было не жаль, а ту, которая ворвалась в их жизнь и разрушила их счастье, эту женщину — и не женщину вовсе, а какую-то девчонку-ровесницу, — она жалела. Возможно, Эфсун была намного мудрее, чем я думал.

— Она приедет в Стамбул?

Эфсун кивнула:

— Да, выезжает сегодня вечером. Назлы была предана моему отцу. Не смотрите на меня с таким удивлением, Невзат-бей. Ее вины тут нет. Представьте бедную девушку, без единой родной кровинушки. И тут ее одаривает вниманием взрослый, состоявшийся мужчина. Что бы вы сделали на ее месте?

— Ваш отец действительно любил Назлы-ханым?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Да и кто может знать? Я не уверена даже, смог бы на этот вопрос ответить сам отец. Единственное, что я знаю: как только у отца появились деньги, он стал совсем другим человеком.

Мне тут же вспомнились слова Лейлы Баркын о Недждете Денизэле: «Прежде он был настоящим археологом, выискивал следы прошлого в пыли под раскаленным солнцем, при этом и медного гроша не просил. Но тот Недждет исчез, а на его место пришел делец, который зарабатывал на всем, к чему прикасался. Раньше история была смыслом его жизни, теперь же превратилась в средство добычи денег». Убитых объединяло то, что деньги полностью изменили их человеческую суть. В наши дни это была привычная вещь. Такое происходило с большинством людей. Но подобное сходство двух людей, убитых в одинаковом стиле с разницей в один день, не было обычным совпадением. Это могло стать важной подсказкой, которая облегчит путь к раскрытию преступлений.

— То есть вы считаете, что вашего отца изменила рабо…

Прервав меня на полуслове, она дрожащим голосом сказала:

— Не работа, а деньги, Невзат-бей, деньги… Знаете, как-то Неджип Фазыл[22], великий мастер слова, сказал: «Не нужно бояться денег, которые человек зарабатывает, — бояться нужно порабощенного деньгами человека». — Она бесстрашно смотрела на меня. — К сожалению, в последнее время отец превратился в раба денег. Вы сейчас наверняка спросите, не занимался ли он чем-то незаконным, но тут я мало чем могу помочь. О его профессиональной деятельности мне ничего не известно. Но могу точно сказать, что за последние три года отец сильно переменился. Раньше он был человеком с твердыми убеждениями и крепкой верой. Но ни с того ни с сего бросился в погоню за мирскими благами и радостями. Вот почему я советую вам обратить внимание на его работу.

— Все ясно, — произнес я, поблагодарив ее взглядом. — Это очень ценная для нас информация. Не могли бы вы подсказать, с кем бы нам поговорить об этом? Я имею в виду тех, с кем ваш отец вел дела.

На секунду она замерла в нерешительности, а затем ответила со странной усмешкой на губах:

— Я бы назвала Недждета Денизэля, но, полагаю, с ним вам уже вряд ли удастся поговорить. Утром по телевизору в новостях я слышала, что его тоже убили.

Да, картинка начала потихоньку вырисовываться. Мне хотелось узнать, что именно связывало первого убитого и Мукаддера Кынаджи, но Эфсун меня опередила.

— Это дело рук одного и того же убийцы? — спросила она, не сводя с меня глаз.

— Пока мы не знаем, кто убийца, но с вашей помощью сможем поймать его гораздо быстрее.

— Только в том случае, если вы действительно хотите, чтобы его поймали, — снова встрял в разговор Али. — Я наблюдал за вами, и у меня такое ощущение, что вы воспринимаете смерть отца как божественное возмездие. В таком случае поимка убийцы для вас не так уж и важна…

Эфсун замотала головой:

— Вы ошибаетесь, Али-бей. Верить в волю Аллаха — значит смиренно принимать не только происходящее в данный момент, но и то, что будет ниспослано потом. Непрерывный круг. Любой, кто войдет в этот круг, непременно окажется под властью воли Создателя. Поимка и наказание преступника тоже зависят от Его воли. — Она перевела взгляд на меня. — Прошу, поймите меня правильно, Невзат-бей. Естественно, я хочу, чтобы убийцу нашли. И готова помочь всем, чем смогу.

Я поблагодарил ее и завел разговор о первой жертве:

— Вы знаете, каким образом ваш отец был связан с Недждетом Денизэлем?

— Они оба входили в экспертную группу, принимали решения относительно строительства в районе Султанахмет.

У меня в памяти тут же всплыло имя Адема Йездана. Бизнесмена, с которым нам предстояло встретиться. Недждет работал на этого человека, чтобы тот мог без труда получить разрешение на строительство новых зданий в исторической части города. Мукаддер был градостроителем, к тому же работал в мэрии. Значит, он тоже имел отношение к этим зданиям. Надеясь обнаружить и другие точки соприкосновения между жертвами, я проговорил:

— Адем Йездан…

Лицо девушки скривилось от отвращения, и я понял, что нахожусь на правильном пути.

— У вашего отца были с ним какие-то дела, не так ли?

Она снова принялась поправлять воротник жакета — сейчас начнет юлить и отнекиваться.

— Не знаю. — Конечно же, она знала, и много чего, но не хотела рассказывать. — Я слышала про Адема Йездана. Но как он был связан с отцом — понятия не имею.

— Вы когда-нибудь встречались с ним лично?

— Никогда. У меня все время университет занимает — дел отца я совсем не касалась. В офисе у него и то бывала от силы раз в год.

— Что вы изучаете?

— Я окончила теологический факультет. — Показывая на книги, лежавшие на столике между нами, она тихо добавила: — Сейчас вот в магистратуре учусь.

Названия книг состояли сплошь из арабских слов, и мне стоило большого труда их разобрать. Это были труды известных богословов, таких как Ибн Араби, аль-Кушайри[23] и Сахль ат-Тустари[24].

— Все эти книги посвящены толкованию Корана. Я занимаюсь тафсирами, то есть комментариями к Корану, и тавилями — его аллегорическими толкованиями. Изучаю тот истинный смысл, что кроется в Священной книге. Ее ни за что не понять тем, кто не постиг эти скрытые значения. А те, кто неверно понимает Коран, никогда не смогут понять Аллаха.

Я был абсолютно далек от этой темы.

— Хм-м-м, — вот и все, что я мог произнести в ответ.

Но зато слова нашлись у Али.

— Знаете, Эфсун-ханым, как по мне, все, что вы сейчас сказали, — полная бессмыслица, — выпалил он со всей прямолинейностью.

Она бросила на Али безразличный взгляд, как будто перед ней был какой-то неодушевленный предмет. Я подумал, что она промолчит в ответ, но слова моего напарника, должно быть, разворошили ее душу. Однако, когда она заговорила, ничто в голосе не выдавало ее злости:

— В суре «Различение» говорится: «А рабы Милосердного — те, которые ходят по земле смиренно и, когда обращаются к ним с речью невежды, говорят: «Мир!»». Я тоже говорю вам, Али-бей: да пребудет с вами мир. Я не ждала, что вы поймете, о чем я говорю.

Али обожал подобные споры. Он тут же сделал ответный выпад:

— Зачем тогда рассказываете нам все это?

Девушку трясло от негодования. Еще чуть-чуть — и она бы не сдержалась. Но Али не дал ей и рта раскрыть:

— Не надо, Эфсун-ханым, не смотрите на меня так — меня этим не проймешь. Я отношусь к Корану с не меньшим трепетом, чем вы.

То, что я сейчас вам скажу, в книжках не пишут, но это правда — можете не сомневаться. Любой, кто возомнит себя Богом и отнимет у кого-то жизнь, будет иметь дело с нами. Любой, кто посмеет убить другого — неважно, заслуживал тот смерти или нет, — будет иметь дело с нами. — Он показал пальцем на Эфсун и стоявшего рядом с ее креслом Омера. — Можете называть это божественным провидением или судьбой. Но если вы думаете, что расплату за свои преступления убийца понесет в другом мире, то вы ошибаетесь. Расплата для него наступит уже в этой жизни. У Аллаха нет палки, но зато есть такие люди, как мы. Имейте в виду: когда вы лжете нам, вы лжете Аллаху. Когда вы от нас что-то скрываете, вы скрываете это от Аллаха. Так что, если не хотите неприятностей ни в этом, ни в ином мире, ради вашего же блага советую вам сотрудничать с нами и всячески нам помогать.

Портрет убийцы

Мы не знали, насколько активное содействие и какую помощь стоило ждать от Эфсун и Омера. Но после пламенной речи Али мы вынуждены были покинуть эту уставленную книгами просторную комнату. Тем не менее я попросил о встрече с их матерью — Мелек-ханым. Удивительно, Эфсун даже не пыталась протестовать. По узкому коридору она отвела нас в соседнюю комнату: там не менее двадцати женщин, воздев руки к потолку, вполголоса читали молитвы. Среди них на кровати сидела Мелек-ханым. У нее не было той выдержки, какой могла похвастать ее дочь, но и злости брошенной жены в ней тоже не было. Заметив нас, женщина попыталась прикрыть платком парализованную часть лица, но слезы, катившиеся из ее голубых глаз, прикрыть было нечем. О чем или о ком она плакала? О муже, который оставил ее и стал причиной недуга? Или о своей тяжелой судьбе?

Смерть, равно как рождение или свадьба, полностью переворачивает нашу жизнь. Становится событием, которое заставляет задуматься о смысле существования. А если это не просто смерть, а убийство, то мы неизбежно задаемся вопросом: почему это случилось? За что его убили? Еще больше нас волнует, как кто-то вообще осмелился отнять жизнь у другого человека. И это еще не все — люди непременно пытаются разузнать, что за человек был убийца: благородный мститель или чудовище-психопат? Это не так уж и важно, потому что в конце концов все сводится к вопросу о природе человеческой. Для тех, кто полагает, что человек безусловно добр, убийство становится потрясением. Они долго сокрушаются, говоря о несправедливости мира. Для тех же, кто убежден, что человек изначально зол, картинка выглядит проще. Они воспринимают подобные случаи как нечто закономерное. Выход из ситуации, по их мнению, только один: жестоко наказывать. При этом наказание должно быть безжалостным и бессердечным. Самым диким — таким, которое способно потрясти даже убийц. Только в этом случае можно сократить число преступлений. Сами того не осознавая, такие люди борются со злом его же методами. Но есть еще те, кто, подобно мне, считает, что в человеке уживаются добросердечие и жестокость, нежность и озлобленность, стремление созидать и желание разрушать. Убийством нас не удивишь. Но всякий раз приходится обманываться в своих надеждах.

Ведь все мы так или иначе верим, что в этой вечной борьбе победа будет на стороне добра.

Когда мы выходили из дома Мукаддера Кынаджи, меня охватило чувство, близкое к отчаянию. А у Али настроение, напротив, было отличное. Злость, бушевавшая в нем до того, как мы зашли в этот дом, сменилась воодушевлением и надеждой. На сердце у него было легко, как будто он решил какую-то сложную головоломку. До нашего визита сюда первое место в его списке подозреваемых занимали борец за социальное равенство, а ныне защитник окружающей среды Намык Караман и его любимая женщина Лейла Баркын. Сейчас главными подозреваемыми стали Эфсун и Омер, которые — он ни капельки не сомневался — связаны с «Аль-Каидой» или «Хезболлой». Всю дорогу Али твердил, что это как раз те, кого мы разыскиваем. Может, он и прав. По крайней мере, у этих двоих был весомый мотив для убийства Мукаддера Кынаджи. Напрашивается вопрос: чем им помешал Недждет Денизэль? И к чему им вкладывать в руки жертв монеты и придавать телам форму стрелы, разбрасывая их у стамбульских достопримечательностей? Али не мог внятно ответить на эти вопросы. Я же не стал вступать в дискуссию, вместо этого сильнее укутался в плащ, прикрыл уставшие глаза и задремал.

— Проснитесь, инспектор!

Открыв глаза, я увидел, что мы подъехали к улочке, на которой располагался наш участок. Дорога, как обычно, кипела. У Али были дела поважнее, чем стоять в пробке: до конца рабочего дня он должен был попасть в мэрию и побеседовать с коллегами Мукаддера Кынаджи. Пришел ли он на работу раньше обычного, как говорила его дочь? И если да, то когда ушел? Были ли у него посетители?

Нужно было выяснить и еще кое-что не менее важное: кто помимо Мукаддера Кынаджи и Недждета Денизэля входил в экспертную группу?

Не желая терять время, Али высадил меня на углу улицы, а сам поехал дальше. Я собирался узнать новости у Зейнеп, а после встретиться с Лейлой Баркын. Но сначала нужно было ей позвонить и договориться. По пути в участок я набрал ее номер. После долгих гудков я уже собирался отключиться, когда в трубке наконец раздался властный голос:

— Алло, слушаю вас.

— Здравствуйте, Лейла-ханым. Старший инспектор Невзат Акман. Я вас не отвлекаю?

После недолгого молчания она ответила уже менее холодно:

— Здравствуйте, Невзат-бей. Нет, все в порядке.

— Отлично. Если помните, мы договаривались встретиться с вами после работы…

— Да, конечно. Скорее всего, сегодня освобожусь пораньше. Можем увидеться через два часа. Вам удобно?

— А где?

— В Султанахмете, возле обелиска Феодосия. Что скажете?

— Договорились.

— Вы еще обещали принести монету Константина.

— Обязательно принесу. До встречи.

Времени было в обрез, и я поспешил к Зейнеп.

Девушка, как обычно, сидела за компьютером. Ночью она поспала всего пару часов, но теперь работала не покладая рук. Наблюдая за ней, я вдруг почувствовал не гордость начальника за трудолюбивого и смышленого подчиненного, а отцовскую нежность. Я никогда и мысли не допускал, что Зейнеп могла бы заменить мне погибшую дочь. Лишь однажды во сне мне явилась девушка с голосом, мимикой, повадками Айсун, а лицом Зейнеп. То, что решительно отвергало мое сознание, выплескивалось в подсознании.

— Ой, — Зейнеп наконец заметила меня. — Добрый день, инспектор. Вы давно приехали?

— Только что. Как дела?

Она посмотрела на меня, моргая красными от недосыпа глазами.

— Неплохо. — Тут же показала на монитор: — Изучаю отпечатки пальцев Лейлы Баркын.

Вообще-то меня интересовал не ход расследования, а ее самочувствие.

— Это, конечно, здорово, но ты выглядишь уставшей, — отметил я. — Неплохо бы тебе немного отдохнуть.

— Спасибо за вашу заботу. — По ее лицу разлилась благодарная улыбка. — Честно говоря, я не сильно устала, — ответила она нарочито беспечным голосом.

— Ты хотя бы поела?

— Поела-поела. Только что слопала огромную пиде[25], — успокоила она меня. Говорила она так, будто перед ней был не начальник, а отец.

Мне было приятно. Но вот поверить я ей не поверил. По-видимому, в моем взгляде все еще читалось беспокойство. Зейнеп немного расправила согнутые плечи и решительно ответила:

— Я и правда в порядке, инспектор. И станет еще лучше, как только разберусь с этими отпечатками.

— Очень на это надеюсь. Потому что ты мне очень нужна. Я не только про это дело, но и в целом… Ладно, что насчет Адема Йездана? Удалось что-то разузнать?

Лицо ее приняло виноватый вид.

— К сожалению, нет, инспектор. Времени не было. — Она показала на лежавшие возле компьютера бумаги. — Зато пришли отчеты по вскрытию Недждета Денизэля и Мукаддера Кынаджи. Я уже успела их просмотреть.

Отличная новость, но я посчитал нужным напомнить:

— Замечательно, только с Адемом Иезданом все же надо поработать, он важная фигура в этом деле. Договорились?

— Будет сделано. — Зейнеп покраснела еще сильнее.

Собираясь уходить, я поинтересовался:

— В отчетах по вскрытию есть что-нибудь важное?

— Причина смерти в обоих случаях одинаковая, — ответила она, беря в руки стопку бумаг. — Оба скончались от гиповолемического шока в результате перерезания сонной артерии. — Подняв взгляд от бумаг, она пояснила: — Умерли из-за быстрой и обильной кровопотери. Кажется, это дело рук профессионала. Порезы довольно ровные. И место пореза в обоих случаях совпадает фактически до миллиметра.

— Время смерти установили?

— Сами понимаете, трудно сказать точно. На обоих телах выступили трупные пятна, а для их образования нужно не менее пятнадцати часов. Предполагаю, что оба были убиты как минимум за пятнадцать часов до обнаружения тел. Недждета Денизэля нашли в пять утра во вторник. Если отнять пятнадцать часов, получается, что его убили в понедельник, не позднее двух часов дня. А Мукаддера Кынаджи мы обнаружили в час ночи в среду. Значит, он, скорее всего, был убит во вторник, не позднее десяти утра. Все это приблизительные подсчеты, конечно.

Пока Зейнеп рассуждала вслух, я подумал, что обе жертвы — Недждет Денизэль и Мукаддер Кынаджи — были еще довольно молоды, в самом расцвете сил.

— Неужели ни один не оказал убийцам сопротивления? — спросил я.

Зейнеп еще раз заглянула в отчет.

— Признаки борьбы отсутствуют. Единственное, слева на животе у Недждета Денизэля обнаружили пятна размером с огромную монету. Как будто кто-то сильно тыкал в него большой палкой. Синяки не свежие, достаточно давние.

— Есть что-то конкретное по этим синякам?

— Ничего. Скорее всего, им не меньше недели. Будь они посвежее, можно было бы определить точнее. Ясно одно: жертвы убийцам не сопротивлялись или не могли сопротивляться.

— Получается, что их сначала усыпили.

— Я тоже так считаю, инспектор. Не исключено, что убитые добровольно пошли на смерть, но если нет, то их наверняка сначала усыпили. Думаю, в момент смерти они не пришли в сознание, поэтому и не заметили, как их убили.

А вот это уже интересно. Убийца или убийцы достаточно жестоки, чтобы за два дня перерезать глотку двоим. Но при этом настолько милосердны, что не желают мучить своих жертв.

— Уверена, что в момент смерти они были без сознания?

Темные глаза Зейнеп подернулись пеленой нерешительности.

— Не точно, но, как я уже говорила, нет никаких признаков пыток или истязаний. Я попросила судмедэкспертов сделать анализ на пропофол.

— Профо… что?

— Пропофол, — повторила она. — Препарат для общей анестезии. Больше известен под названием «диприван», его используют во время операций. Вводится внутривенно, потом по кровеносной системе он попадает в печень — там распадается и выводится из организма. После этого пропофол…

Мне пришлось перебить ее, потому что я все равно в таких вещах не разбирался:

— Ладно. Я так понимаю: если следы препарата обнаружат, то это будет означать, что жертву сначала лишили сознания. Верно?

— Да, инспектор. — Усталость в ее глазах, кажется, начала рас-свиваться. — И нам нужно будет искать врача среди подозреваемых.

— Наверняка входит в какую-то организацию или у него есть сообщество единомышленников — тех, кто готов помочь.

Пришло время назвать имя подозреваемого.

— Намык Караман, — пробормотал я. — Ты говоришь о Намыке Карамане?

Зейнеп кивнула:

— Что касается ритуалов и истории, то ему, вероятно, помогала Лейла Баркын.

Обелиск Феодосия

На площадь Султанахмет потихоньку ложилась серая ночь, но Лейлы Баркын по-прежнему нигде не было видно. Группы туристов медленно рассеивались. Скворцы, до того как улететь на ночевку, стайками порхали вокруг ветвей каштанов и платанов, наслаждаясь последними лучами солнца. Крепко ухватившись за кожаную сумку, в которой лежали монеты с изображениями Визаса и Константина, я пробрался сквозь последнюю группку английских туристов и направился к обелиску Феодосия. Несмотря на то что я неоднократно посещал это место в детстве, каждый раз не переставал восхищаться увиденным. Остановившись перед плитой из розового гранита, я как будто впервые всматривался в высеченные в камне иероглифы и другие странные символы древнейшего из языков мира.

Орлы и львы, глаза, солнечные диски, журчащие ручьи и безграничные пустыни — все это было здесь; неразборчивые знаки древнего непостижимого языка…

— Потрясающе, не правда ли?

Обернувшись, я встретился взглядом с Лейлой Баркын. Она смотрела не на меня, а на символы. Глаза ее были полны восторга.

— Кто бы мог подумать, что обелиску три с половиной тысячи лет? — сказала она отстраненным голосом. — Выглядит как новехонький… Как будто создан современным мастером для какой-нибудь биеннале.

Я мало что знал об этом памятнике, но был уверен, что он очень необычный.

— Этот обелиск установил Константин?

— Нет, Феодосий Первый… Но интуиция вас не подводит. Константин первым приметил его в египетском городе Гелиополь, где он был изначально возведен.

— Почему именно там? — спросил я, не обращая внимания на то, что она говорила со мной как учитель с отстающим учеником.

— Потому что изначально он был установлен в честь фараона Тутмоса Третьего, а не как восхваление успехов римских императоров. — Лейла направилась к северо-западному фасаду монумента. — Здесь так и написано. — Она легко прочитала текст, который я безуспешно пытался расшифровать в течение многих лет: — «Тутмос Третий, фараон Восемнадцатой династии, владыка Верхнего и Нижнего Египта, принеся в жертву Богу Амону и провозгласив благодаря Хоросу свою власть над всеми морями и реками, установил этот обелиск в тридцатую годовщину своего царствования, чтобы он стоял несчетное количество лет во имя всех будущих годовщин».

Ее глаза остановились на моем усталом лице. Казалось, их цвет темнел вместе со спускавшимися сумерками.

— После завоевания Египта римлянами никто из римских императоров не уделял обелиску особого внимания. Вплоть до Константина Великого, конечно. Он тогда только-только перенес столицу из Рима в Византий — город, который позже будет носить его имя, — и собирал всевозможные памятники, статуи и произведения искусства со всех уголков мира. Хотел украсить новую столицу, сделать ее самым красивым городом на земле. Вот почему он послал египтянам вежливое, но холодное письмо: «Будет целесообразно и вам внести свой вклад в благоустройство нашего города, отправив сюда этот монолит. Город всегда с распростертыми объятьями встречает ваши корабли, идущие в Черное море».

— И египтяне отправили обелиск? — спросил я с нетерпением.

— Никто не знает наверняка. История умалчивает и о том, когда обелиск доставили в город. Известно лишь, что после прибытия он долгое время находился в порту со стороны района Кадырга. И для установки на постамент обелиску пришлось ждать воцарения Феодосия Первого. Во имя своих побед этот император пожелал перенести обелиск на ипподром. Но все оказалось не так просто, как представлялось изначально.

В итоге императору пришлось построить дорогу из порта в Кадырге до ипподрома. Перенос обелиска занял три дня и потребовал огромных усилий. — Она указала на основание памятника. — Поговаривают, что установка колонны на пьедестал заняла не то тридцать, не то тридцать два дня. Смотрите, тут надпись на греческом. Она гласит: «Император Феодосий осмелился возвести эту колонну, лежавшую на земле.; Проклос был приглашен, чтобы выполнить приказ; эта колонна была установлена за тридцать два дня». А вот надпись на латыни: «Хотя прежде сопротивлялся, я получил приказ к послушанию властителям и нес их пальмовую ветвь, когда тираны были повержены. Все преклоняется перед Феодосием и его всевечной династией. В том и моя правда — я был побежден и за трижды по десять дней обрел властителя, будучи поднятым в воздух при префекте Проклосе».

Улыбнувшись, я указал на барельефы, украшавшие пьедестал:

— Кто здесь изображен?

— Феодосий со своей семьей. А еще показана история возведения обелиска.

Какое-то время я разглядывал барельефы. Они были необычными, но меня интересовал вовсе не Феодосий, а другой император.

— Эту площадь построил Константин?

— Вы имеете в виду ипподром? — поправила она меня. — Да, когда-то здесь был ипподром, и построил его Септимий Север. Он жил гораздо раньше Константина. А когда Константин решил сделать Византий столицей, он увеличил площадь ипподрома. — Рукой она очертила вокруг себя воображаемый круг. — Представьте себе арену, на которой соревновались колесницы, сражались насмерть гладиаторы и вспыхивали восстания. Огромную арену, окруженную трибунами с мраморными и каменными скамьями для зрителей. И посреди нее — сооружения, привезенные из разных уголков империи. Здесь — обелиск Феодосия, больше известный как Египетский обелиск, чуть дальше — Змеиная колонна и обелиск Константина. Можете увидеть это своим мысленным взором, Невзат-бей? — Она, кажется, боялась, что у меня не получится, и постаралась немного подбодрить: — Это совсем не сложно, просто вообразите.

Я знал, что это несложно. Чуть не признался Лейле, что только вчера во сне меня собирались казнить на этом самом месте, но решил промолчать.

— Наверное, это было что-то невероятное, — сказал я. — Сколько человек вмещала арена?

— Говорят, сто тысяч. Люди приходили смотреть на гладиаторов и гонки на колесницах. Колесничие должны были проехать по арене ровно семь кругов. Видите вон там? — она указала на обелиск в конце площади. — Колонна Константина. Около нее колесницы разворачивались.

Вдруг я отчетливо представил себе арену. Черные, гнедые и белые лошади с лоснящимся под лучами летнего солнца крупами, с развевающимися гривами, поднимая пыль, на большой скорости тащат за собой богато украшенные колесницы. Послышались крики и вопли возничих. Я видел их напряженные мускулы и блестевшие от пота тела.

Голос Лейлы вдруг перекрыл весь этот шум:

— Колесничего, который первым преодолевал седьмой круг, награждал сам император. Такие становились народными героями.

— Почему именно семь раз?

— Римляне считали число семь священным, мистическим. Вероятно, из-за ионийского математика Пифагора. Семерка олицетворяла силу и тайну. Семь дней, семь месяцев, семь лет… Вероятно, поэтому Константин выбрал Византий своей столицей: как и Рим, город был построен на семи холмах. Главный зал в своем императорском дворце он назвал Залом семи канделябров, а охранял его небольшой легион, состоявший из семи стражников. Как вы знаете, число семь играет важную роль и в исламской культуре. Например, в суре «Власть» в Коране говорится о семи небесах; паломники во время хаджа совершают семикратный обход Каабы. Если вдуматься, Невзат-бей, то все культуры так или иначе являются продолжением друг друга. Ни одна культура не может быть обособлена от другой. Взгляните, как изящно выполнены минареты Голубой мечети.

Развернувшись, я посмотрел на великолепную мечеть, скрывавшуюся от нас за развесистыми каштанами. С наступлением сумерек начали зажигаться ее огни. Тьма стремительно сгущалась, и шесть минаретов, будто соревнуясь друг с другом, устремлялись в глубь темнеющего неба. Казалось, они пытаются открыть великие тайны мироздания.

— Потрясающе, не правда ли? Построена архитектором Седефкаром Мехметом Агой. Он был учеником самого Синана. Эта великая мечеть — результат сочетания талантов учителя и ученика. А теперь взгляните на Святую Софию напротив. Два впечатляющих сооружения, два великолепных храма, обращенных друг к другу. Не будь Святой Софии — не появилась бы Голубая мечеть. Точно так же без христианства не было бы ислама, без иудаизма — христианства. Можно пойти дальше и сказать, что без шумеров не было бы хеттской цивилизации, без хеттов — Древней Греции. Без древних греков не появилась бы Римская империя, а без нее — Османская. Все это — звенья одной цепи, составляющие единую человеческую цивилизацию. Если убрать хотя бы одно — возникнет пропасть, бессмысленная пустота. История окажется неполной.

Чем дальше, тем больше мы касались тем, выходящих за рамки моих познаний. Если так и дальше пойдет, мне придется передать контроль над ситуацией в руки Лейлы, а самому превратиться в молчаливого слушателя. Конечно, я любил историю, но только не в разгар расследования загадочных убийств.

— В каком-то смысле это похоже на уголовное следствие, — я попытался вернуть разговор в нужное русло. — Оно точь-в-точь как история. Любое событие, любая деталь и информация всегда становятся частью взаимосвязанного целого. Если вы нарушите это единство, то убийцу никогда не найти. Мы воспринимаем наши расследования так же, как вы — историю.

— Интересный вы человек, инспектор, — сказала она, ухмыляясь. — Полагаю, вы хотите, чтобы мы перешли к делу, не так ли?

— Честно говоря, все, о чем мы с вами говорили, связано с расследованием. Убийца, кажется, задумал преподать нам какой-то извращенный урок.

Лейла вдруг стала очень серьезной.

— Вы хотите сказать, что убийца — историк? — Она напряглась. Неужели подумала, что ее обвиняют?

— Кто-то из ваших коллег? Нет, не думаю. Скорее всего, убийца хочет оставить нам послание. — Я сделал паузу, припоминая слова, сказанные ею ранее. — Вы ведь упоминали что-то подобное?

Женщина запаниковала. Наверняка посчитала, что сболтнула что-то лишнее.

— Чт… что я упоминала?

— Постойте, не переживайте так. Вы не сделали ничего плохого.

Я попытался успокоить ее, но, признаться, был очень рад, увидев такое замешательство.

— Я не переживаю, о чем вы? — ответила она, изо всех сил стараясь казаться невозмутимой. — Просто пытаюсь вспомнить, что именно я говорила.

— В участке, прямо у меня в кабинете несколько часов назад. Вы сказали тогда, что у убийцы есть для нас какое-то послание. Я с вами абсолютно согласен.

Вроде бы она успокоилась.

— Ну конечно, теперь вспомнила. Я по-прежнему думаю, что так оно и есть. Только представьте, Невзат-бей. Вы убиваете двоих. Первое тело оставляете в месте основания города, в ладонь жертвы вкладываете монету с изображением царя Визаса. Второе тело подбрасываете к основанию колонны Константина — императора, сделавшего город столицей Римской империи. В руке трупа оставляете монету с профилем Константина. По-моему, очевидно, что до нас пытаются кое-что донести.

— Однозначно соглашусь, но что именно?

Я ждал ее ответа, но его не последовало. Тогда я предложил собственную гипотезу:

— Может, они пытаются сказать нам, что люди, разрушающие и оскверняющие город, заслуживают смерти? Не поймите неправильно, но наше расследование и предоставленная вами информация заставляют меня думать, что ваш бывший супруг в каком-то смысле предал город… — Немного смутившись, я посмотрел на Лейлу: знал, что мои слова были ей неприятны. — Надеюсь, я не слишком резко выразился?

— Нет, — ответила она без колебаний. — Недждет и правда предал. И не только город, но и собственные идеалы. — Тут она замолчала, а потом повернулась и с нескрываемым интересом спросила: — Что насчет второй жертвы? Мукаддер Кынаджи… Вам удалось что-нибудь узнать?

— Да, сегодня после обеда я пообщался с его дочерью, Эфсун-ханым. Она призналась, что отец был замешан в каких-то махинациях. Самое интересное то, что Недждет и Мукаддер были знакомы. Во всяком случае, по ее словам.

Она была невозмутима.

— Вы знали?

— Понятия не имела. Но ничего необычного в этом не вижу. Один — градостроитель, другой — археолог и историк искусств. Оба были экспертами в одной комиссии.

— И оба знали Адема Йездана.

Эта столь ценная для нас информация не произвела на нее никакого впечатления.

— Об этом тоже его дочь рассказала?

Лейла вела себя подозрительно. Скрывала мысли и чувства. Да еще и разнюхивала, с кем я беседовал и что узнал.

— Да, — сказал я, делая вид, что не подозреваю ни ее, ни ее приятеля. — Эфсун рассказала.

— Она тоже считает, что Адем Иездан виновен?

Я почувствовал нотку радости в ее голосе. Кажется, расследование шло так, как я того и хотел.

— Не совсем. Говорит, что не знала его. Скажите правду, какие у вас с ним отношения? Вы знакомы? Вроде вы немного рассказывали о нем, но сейчас нужны подробности. Он как-то связан с незаконными делами? Или просто шельмец, который все законодательные пробелы оборачивает в свою пользу?

Она не стала отвечать, вместо этого показала на здание, на котором висела вывеска с красной подсветкой: «Музей турецкого и исламского искусства».

— Если хотите, пойдемте во дворец Ибрагима-паши[26]… Там сможем спокойно поговорить.

— Это же музей!

— Сейчас — да, — сказала она, и в ее голосе опять послышались уверенность и привычка всеми руководить. — Но около четырехсот лет назад это был дворец Ибрагима-паши, визиря и друга детства султана Сулеймана.

Не дожидаясь, пока я спрошу еще о чем-нибудь, Лейла пошла к музею. На мгновение она напомнила мне мою мать, а я, кажется, почувствовал себя ребенком. Не буду лгать, мне стало от этого немного не по себе. Ведь я уже далеко не ребенок, а Лейла — не моя мать. Она отличный эксперт, и это основная причина нашего общения. С другой стороны, она — подозреваемая. Нравится мне это или нет, я должен был внимательно слушать все, о чем она говорит. Надо понять, куда она пытается меня завести и что скрывает. Поэтому сейчас вопреки желанию я пошел за Лейлой. Точно так же, как в детстве таскался по музеям за своей мамой.

Кровопийца

Музей турецкого и исламского искусства уже закрылся для посетителей. Но персонал хорошо знал Лейлу Баркын, так что никаких проблем с входом у нас не возникло. Все, с кем мы сталкивались — от уборщиков до охранников, — радостно приветствовали нас.

Поднявшись по крутой лестнице, мы вышли на большую террасу. Лейла с восторгом смотрела на старое каменное здание.

— Как здесь красиво, правда? — сказала она и, не дождавшись моего ответа, продолжила: — Если не брать в расчет султанские резиденции, то это единственный уцелевший во всем Стамбуле дворец. — Потом очень тихо, будто открывая мне великую тайну, добавила: — Знаете, ведь Ибрагим-паша был зятем султана Сулеймана. Но ни этот факт, ни дружба с падишахом не уберегли его от гибели. Интриги и подстрекательство любимой женщины Сулеймана — Хюррем-султан[27] — сделали свое дело: Ибрагима-пашу казнили. Задушили по личному приказу повелителя.

Я попытался поставить себя на место великого визиря и представить те ужас и отчаяние, которые он испытал, пока его вели на казнь по приказу лучшего друга. Был ли он предан султану в тот момент? Или, прощаясь с жизнью, испытывал огромное сожаление: все его усилия, как и жизнь, оказались напрасны…

— Сюда, Невзат-бей, — сказала Лейла, показывая на не слишком высокую и довольно широкую лестницу. — Нам надо подняться наверх.

Поднявшись, мы оказались на террасе, откуда открывался вид на площадь Султанахмет. Сквозь пышные ветви акаций за высокой сосной виднелся обелиск Феодосия. Справа — обелиск Константина и Змеиная колонна. Три монумента — наследие римской цивилизации — стояли подобно священным стражам времени, молча ожидая, когда на площадь и город окончательно опустится ночь.

Молодой человек из кафетерия заметил, что мы ищем место, чтобы присесть, и поспешил к нам.

— Добро пожаловать, Лейла-ханым.

— Привет, Рашид, — поздоровалась она, глядя на пустые столики. — Никого нет. Вы уже закрылись?

— Нет-нет, присаживайтесь, прошу вас…

Лейла выбрала себе место, с которого была видна площадь, я сел напротив нее и положил на стол сумку.

Рашид вежливо спросил, что мы будем пить. Мы оба заказали чай. Кажется, бедняга расстроился.

— Лейла-ханым, чай не очень свежий. Как насчет турецкого кофе?

Мы с Лейлой переглянулись и согласились.

— Я знаю, какой кофе любит Лейла-ханым. А вы какой предпочитаете? — обратился Рашид ко мне.

— Добавьте немного сахара.

Рашид направился на кухню, а Лейла разглядывала площадь Султанахмет, над которой уже сгустилась ночная мгла.

— Я очень люблю это место, — сказала она с детской непосредственностью. Когда она перевела на меня взгляд, я заметил блеск в ее глазах. — Эта площадь была свидетелем жизни города на протяжении двух тысяч лет. Видела десятки царей, императоров и султанов… Победы мирового масштаба… Грабежи, мародерство, безудержное веселье, триумфальные пиршества. Восстания, эпидемии, землетрясения и засухи, сотрясавшие империи и правителей… Площадь видела все, что когда-либо происходило с этим городом. — Ее голос стал тихим и благоговейным. — Но только взгляните, как она упивается этой необъятной тишиной. Как будто, как и раньше, тихонечко записывает все происходящее в твердыню памяти своей брусчатки, камня, дерева и железа.

Должно быть, она обожала свою работу. Так же, как и моя мать, помешанная на истории. Я знал, каково это — заниматься любимым делом. Ведь я тоже был одним из тех редких людей, которые зарабатывают себе на жизнь занятием по душе. Но если вы придаете работе слишком большое значение, считаете, что в жизни нет; ничего, кроме нее, то счастья вам не обрести. Как бы работа ни нравилась, от других сфер жизни никуда не деться. Моя мать успешно находила это хрупкое равновесие. Несмотря на свою безграничную страсть к истории, она не пренебрегала ни семьей, ни прочими обязанностями. Она поливала герань на подоконнике и готовила любимое блюдо отца — фаршированные артишоки — с тем же рвением, с каким читала статью про Малый Влахернский дворец. Не могу сказать то же о себе. Работа полностью взяла верх над моей жизнью. А если принять в расчет гибель Гюзиде и Айсун, то получается, что не только взяла верх, но и разрушила всю мою жизнь. Большинство наших ссор с Евгенией, как и с погибшей женой Гюзиде, касались моей работы. В случае с Лейлой степень ее одержимости работой была мне по-прежнему неясна: я никак не мог понять, чем она может рискнуть во имя профессии. Возможно, наш разговор разрешит эту неопределенность: я смогу понять, исключать ли мне ее из списка подозреваемых, или, наоборот, я осознаю, могла ли страсть к любимому делу толкнуть ее на преступление.

— Но ведь не скажешь, что мы по достоинству ценим эту площадь, — я нарушил молчание, а в глазах Лейлы вдруг полыхнул огонь.

— Не то слово, Невзат-бей. Все, что мы вытворяем здесь, — настоящее варварство, полное уничтожение исторического наследия, — ее голос дрожал от гнева. Она снова посмотрела на Голубую мечеть. — На месте мечети раньше была императорская резиденция — Большой дворец, также там было еще несколько дворцов, включая дворец Великого визиря Соколлу Мехмет-паши. Увы, их снесли, несмотря на недовольство жителей. Это было в самом начале XVII века. Но то, что рядом с мечетью без зазрения совести уже в наши дни решили построить пятизвездочный отель… При этом правительство и мэрия предпочли не вмешиваться, и хуже всего то, что строительство будет продолжаться. — Она устремила на меня свой яростный взгляд. — Нашу страну бросили на произвол судьбы, Невзат-бей… Вот почему алчные до денег бизнесмены вроде Адема Йездана разрушают наш город и его историю. Люди, подобные ему…

Наконец-то настал подходящий момент. Я не хотел упускать его, поэтому перебил Лейлу:

— Это как? Расскажите, что за человек этот Адем Йездан?

Утратив самообладание, она говорила с ненавистью и не скрывала своих чувств.

— Опасный человек. Способный на самые мерзкие поступки. — Она даже не дала мне возможности расспросить подробнее. — Жадность свела его с ума, он хочет стать самым могущественным и богатым человеком не только в Турции и Европе, но и в Америке — везде, по всем мире. Но это не так просто. Против него выступает несколько влиятельных компаний. Он борется с ними как может. Или, по крайней мере, пытается бороться.

Она заметила мой вопросительный взгляд.

— Ему трудно дается эта борьба: некоторые из его противников — очень влиятельные корпорации. У них большие знания и опыт. Если он к тому же будет действовать в рамках закона, ему никогда не одержать над ними верх. Поэтому он часто прибегает к незаконным способам.

— Что за способы?

— Все, что только может прийти на ум. К примеру, три года назад они собирались строить огромный бизнес-центр над развалинами византийских цистерн. Начали строительные работы, и тут произошел несчастный случай. Погибли трое рабочих и двое прохожих. От имени нашей ассоциации мы подали в суд, но у Адема Йездана и там было все схвачено: судья, государственный обвинитель, экспертная комиссия. В конце концов суд отклонил наш иск, постановив, что это был несчастный случай. Мы не сдались — обратились в суд по административным преступлениям. Было принято решение о приостановлении строительных работ. Последние три года Адем Йездан пытается его опротестовать, ведь каждый день простоя обходится ему в несколько тысяч долларов. Поэтому он не церемонится, доходит даже до угроз.

— Хотите сказать, что вам угрожали?

— Еще бы. В адрес ассоциации уже столько угроз было, — сказала она измученно. — Бесчисленные телефонные звонки с угрозами, анонимные письма в конвертах и на электронную почту.

— Надеюсь, речь не идет о физической расправе? Люди Адема Йездана не приходили, чтобы прижать вас к стенке?

— Нет, в отношении членов ассоциации ничего не было. Но на дверях АЗС писали угрозы, прокалывали шины нашего микроавтобуса, разбивали стекла.

Я собирался спросить, был ли кто-нибудь арестован в связи с этим делом, но тут появился Рашид и сообщил:

— Ваш кофе готов.

У него в руках был серебряный поднос с гравировкой, а от стоявших на подносе чашек доносился приятный аромат кофе.

Рашид аккуратно поставил на стол чашки, блюдца с лукумом двойной обжарки и две бутылки воды. Он задержался около стола: ждал, пока мы сделаем по глотку, — хотел узнать наше мнение о кофе.

Кофе получился восхитительным: пенистый и горьковатосладкий, с правильной консистенцией.

— Прекрасно, большое спасибо, — сделал я комплимент молодому человеку.

— Как всегда, на высоте, Рашид. Благодарю, — вслед за мной похвалила его Лейла.

Его губы расплылись в широкой улыбке, и он отошел от стола. Я сделал еще один глоток, а после озвучил вопрос, который никак не давал мне покоя:

— Вы говорили про случаи нападения на ассоциацию. Полиция никого не задержала?

— Нет, к сожалению, никого. Организаторы этих акций были настоящими профи: ни улик, ни свидетелей. Похоже на убийства Недждета и Мукаддера.

Я не мог понять, пытается ли она отвлечь мое внимание или просто рассказывает все, что ей известно. Возможно, и то и другое. Люди Адема Йездана вполне способны были устроить нечто подобное, но это не делало их убийцами. Сомнений не вызывало только одно: Лейла пытается сделать из Адема Йездана главного подозреваемого. Я решил сменить тему разговора, поэтому достал из сумки и протянул Лейле монету с изображением Константина, которую мы нашли в руке второго убитого.

— Кажется, вы о ней спрашивали.

Лейла с интересом взяла монету, поднесла ее к свету и, затаив дыхание, прошептала:

— Монета Константина.

— Она самая, — ответил я, потом снова засунул руку в сумку и достал вторую монету. — А эта, должно быть, отчеканена во времена Византия.

Взяв монету, она начала осматривать ее.

— Все именно так, как вы описывали. На лицевой стороне изображение Гекаты, на оборотной — надпись «Византий» и звезда с полумесяцем прямо под ней. — Она снова вернулась к монете Константина и вдруг, как будто внезапно вспомнила кое-что важное, посмотрела на меня. — В какую сторону были обращены руки трупа?

Я понятия не имел, почему она спрашивает об этом, но все-таки решил ответить:

— В сторону площади Чемберлиташ. Если точнее, то на вершину колонны.

— Другими словами, — прошептала она, — к месту, где была установлена статуя Константина в образе Аполлона. Возможно, убийца пытается заставить нас взглянуть на Стамбул с места, на котором находился сам Константин.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он как будто призывает нас взглянуть на город с любовью и уважением его покровителей. Из целой плеяды царей, императоров и султанов, правивших этим городом, можно выделить двоих: Константин Великий и султан Мехмед Завоеватель. Мы с вами уже говорили про Визаса и его роль в основании города. Но ведь именно Константин — император Рима — первым превратил его в один из самых главных городов мира. Спустя примерно тысячу лет такую же миссию возьмет на себя один из ключевых правителей османской династии — султан Мехмед Завоеватель. Не будь Константина, судьба города сложилась бы совершенно иначе.

— Меня интересует, почему Константин выбрал для своей столицы это место.

— По той же причине, что и Визас… Византий был не только красив, но и удобен в плане обороны. Был еще один фактор, сыгравший ключевую роль: экономика. Я имею в виду торговлю. Во времена Константина Восток привлекал всех. Столица империи быстро возвысилась именно как центр торговли. Интересно, что изначально выбор Константина пал не на Византий, а на древнюю Трою — ту, что недалеко от Дарданелл. Троя из гомеровской «Илиады»: город Париса, похитившего прекрасную Елену из рук греческого царя. Однажды, когда в новой Трое уже шли строительные работы, во сне Константину явился Бог и приказал ему найти другой город. Несмотря на начатое строительство, император обратил свой взор на Византий. Если отставить в сторону легенды и предания, то Византий гораздо больше, чем Троя, подходил на роль имперской столицы. Константин заметил это и тут же избрал Византий в качестве своей будущей столицы, с тех пор этот город всегда был сердцем империи. С триста двадцать четвертого года и вплоть до провозглашения столицы в триста тридцатом году была проведена ни больше ни меньше строительная мобилизация. В новую столицу были доставлены лучшие памятники империи и самые ценные сокровища. Все богатство страны было собрано здесь. Император созвал сюда самых талантливых в мире архитекторов, скульпторов и каменщиков, мозаичников и прочих ремесленников. Были расширены границы города и возведены новые стены.

Мне как человеку, родившемуся и выросшему в этом городе, было очень интересно слушать рассказ Лейлы. На какое-то время я даже забыл об убийствах, расследованиях и собственных подозрениях.

— А стены, дошедшие до нас, тоже при Константине построили? — спросил я.

— Нет, их возводили в разное время. Константин просто немного расширил границы Византия. Изначально это был не очень большой город: представьте себе дугу от Эминёню до района Джанкуртаран. Константин довел черту города до квартала Аякапы — он находится сразу за университетом Кадира Хаса и далее с западной стороны через квартал больницы Джеррахпаша до улицы Эсекапы… С этим связана одна интересная история. Константин решил обозначить границы города. Взяв копье, вместе со своими приближенными он отправился на окраину. Пока шел, шепотом разговаривал с кем-то невидимым. Никто из окружения императора не осмелился приблизиться к нему, чтобы узнать, что происходит. И вот спустя какое-то время один из его людей, предположив, что они уже давно вышли за пределы будущих границ города, догнал императора и, извинившись за свою неосторожность, вежливо спросил, с кем разговаривает император и куда они все направляются. Тогда Константин со всей серьезностью ответил: «Я советуюсь с ангелом, который и определит границы моей столицы. Именно он укажет мне, где и когда остановиться». Константин был сильно увлечен мистикой. Некоторые мистические события сыграли в его жизни очень важную роль. Когда Константин еще не был единовластным правителем, он вместе со своими воинами отправился в Рим, чтобы сразиться с Максенцием[28] — одним из трех императоров, с которыми он делил власть. Тогда в небе он увидел свет, прямо у себя над головой: это был свет в форме креста. Посчитав это знаком свыше, он приказал своим людям нанести на их щиты этот христианский символ. Его воины-язычники были недовольны приказом, но они опасались императора и сейчас же исполнили его волю: слово императора было законом. После этого удача оказалась на стороне Константина: его войско разбило полководцев Максенция и его самого в битве у Мульвийского моста. Сам Максенций во время бегства утонул в водах Тибра, в то время как Константин обеспечил себе прямой путь к господству над Римом. Эту победу император воспринял как дар от христианского Бога, начал отождествлять себя с новым вероисповеданием и в конце концов признал христианство официальной религией империи, положив тем самым конец тысячелетним языческим культам. Все это не так уж и просто, Невзат-бей. Константин был поистине великим императором.

— Ваше восхищение этим человеком очевидно.

Она немного задумалась, перед тем как дать ответ.

— Вы правы, но до определенной степени. Мне прекрасно известно, что помимо всего он был безжалостным тираном: без колебаний казнил собственного сына Криспа, а после избавился от жены Флавии, толкнув ее в ванну с кипятком. Власть — это настоящий кровопийца: живет кровью других. В равной степени награждает тех, кому благоволит, не только силой и славой, но и злом. Не имеет значения, что за правитель перед вами — римский, византийский или османский; пожалуй, за редким исключением, на свете нет правителей, чьи руки не были бы запятнаны кровью.

Все это было прекрасно, но мы охотились не за правителями, замешанными в кровавых преступлениях, а за убийцами, которые, играя в исторических персонажей, пытались запутать нас, увести по ложному следу. Первое, что нам предстояло выяснить, — где они оставят следующее тело.

— По-вашему, если убийцы задумали бы совершить еще одно преступление, у памятника какому императору или султану они бы оставили тело?

— Султану Мехмеду Завоевателю… — ответила она, не колеблясь ни секунды. — Это единственный правитель, сопоставимый с Константином. Но если говорить о памятнике, то трудно сказать точно… В городе есть только два здания, связанные с Мехмедом Завоевателем: мечеть Фатих и мое рабочее место — дворец Топкапы…

Ранее мы отправили наших людей в мечеть Фатих, но даже не подумали о дворце султана Мехмеда. Мне вдруг пришло в голову, что Лейла скорее всего невиновна. Иначе зачем ей было так откровенно делиться со мной столь ценной информацией? Могла ли она быть пособницей убийц? Я скептически посмотрел на нее. Нет, слишком искренняя. Подумал, что заблуждался на ее счет. Если третье тело оставят у мечети Фатих или где-то в районе дворца Топкапы, то мне придется признать, что мы ошибались, подозревая ее.

И все же нужно было набраться терпения. Неизвестно еще, на что способен такой блестящий и не признающий границ ум на зыбкой почве территории зла.

Хирургические разрезы

Похоже, мне будет трудно сдержать обещание, данное Евгении. Если бы я отправился в Балат сразу после площади Султанахмет, то без проблем добрался бы к половине девятого. Но мне нужно было заехать в участок.

Смирившись с тем, что получу нагоняй от любимой женщины, я отключил телефон и тронулся с места. Мне повезло: несмотря на плотный поток машин, к восьми я уже был у себя в кабинете. Вместе с Али и Зейнеп мы обсуждали последние новости. Али был в отличном настроении: посетив мэрию, он нашел друга и коллегу Мукаддера Кынаджи — некоего Ниязи.

— Они были не просто друзьями — вместе входили в один тарикат[29]. Хоть он и не признался, но, насколько я понял, их тарикат довольно умеренный. А вот группа, к которой относится Омер — будущий зять Мукаддера, — это закоренелые радикалы, чуть ли не близкие «Аль-Каиде».

Он твердил об этом с тех самых пор, как увидел Омера, так что сейчас я не придал его словам особого значения. Однако Зейнеп насторожилась:

— «Аль-Каида»?

— Вполне возможно. У «Аль-Каиды» очень гибкая структура. Любой, кто разделяет их убеждения, может создать ячейку «Аль-Каиды» и вести деятельность в Стамбуле или каком-нибудь другом городе. Похоже, Омер как раз входит в одну из таких ячеек.

Я больше не мог молчать: он излагал свою гипотезу так, будто это неоспоримая правда.

— Нет абсолютно никаких доказательств, подтверждающих это.

— Ниязи-бей кое-что рассказал мне, — решительно заявил Али. — Он был знаком и с Мукаддером, и с Омером. Про Омера и ему подобных говорит, что они исчадие ада, неграмотные головорезы, наносящие вред исламу. Вот почему Мукаддер был против помолвки своей дочери с этим парнем.

— А Эфсун нам сказала, что больше всех об их союзе мечтал именно ее отец.

— Она солгала. Это сплошное вранье. Помните, она сказала нам, что ее старик ушел на работу во вторник утром? Ничего подобного, никуда он в итоге не ходил.

Становилось все интереснее.

— Об этом тебе Ниязи рассказал?

— Да. Последний раз он видел Мукаддера два дня назад, то есть в понедельник после рабочего дня: тот и понятия не имел, что его ждет. Пожелал Ниязи доброго вечера и поехал домой. На следующий день он на работе не появился, даже не позвонил. Похоже, беднягу прикончили, когда он вернулся домой.

Али безоговорочно верил в такой сценарий развития событий. Но Зейнеп вынуждена была прервать его:

— Мы установили приблизительное время смерти, и оно не совпадает с твоей гипотезой, Али.

— Что значит не совпадает?

От усталости у Зейнеп уже сдавали нервы, и она ответила коротко:

— Не совпадает, и все тут. В отчете о вскрытии говорится, что Мукаддер Кынаджи был убит во вторник около десяти часов. Когда мы нашли тело, оно все еще не раздулось, вены не выступили — это отчетливо свидетельствует: с момента смерти не прошло и суток. Другими словами, его не могли убить дома в понедельник.

Ни отчет о вскрытии, ни время смерти не убедили Али.

— Что ж, тогда его убили утром во вторник.

Настойчивость Али уже порядком начала надоедать мне.

— Секунду, Али, — сказал я. — С чего это ты так уверен?

— Потому что Мукаддер был против того, чтобы дочь выходила замуж за этого придурка Омера. Он на какое-то время даже запретил ей выходить из дома. Но парня и это не остановило. Позвав троих своих друзей, он явился к ним в дом и начал угрожать строптивому папаше.

Али смешал в кучу все предположения, большая часть которых была основана на его предубеждениях относительно подозреваемых. Но у него по-прежнему не было достаточно доказательств, чтобы убедить нас: эти два убийства были делом рук обозленного парня, которому не позволяли жениться на любимой женщине.

— Ниязи-бей еще кое-чем со мной поделился, — заявил он, снова решив попытать удачу. — Сначала я не придал этому особого значения, но, прочитав отчет о вскрытии, был ошарашен…

Он выжидающе смотрел на нас — видимо, предлагал поиграть в отгадки. Но я не собирался участвовать в этом: не было никакого настроения. И ждать тоже не собирался. Секундная стрелка неумолимо прыгала по циферблату настенных часов: была уже почти половина девятого.

— Давай уже, Али, прекращай эти гадания на кофейной гуще.

— Хорошо, — ответил он и уже собирался рассказать нам что-то важное, но предпочел сделать это в форме вопроса: — Знаете, на каком факультете учится этот подонок Омер?

Зейнеп среагировала быстрее меня:

— На медицинском?

Али дерзко кивнул:

— Вот именно… На последнем курсе. Медицинский факультет университета Джеррахпаша… При Стамбульском университете… — Он ожидал от нас бурной реакции, но, не получив ее, немного напрягся. — В отчете о вскрытии говорится, что горло у обоих жертв было перерезано идентичным образом: в одном и том же месте, и раны совпадают практически до миллиметра.

— Так и есть…

— В таком случае, речь идет о профессионалах…

— Верно, — согласилась Зейнеп, еще не подозревая, к чему он ведет. — Особенно в части анестезии. У нас есть веские основания полагать, что оба погибших были под наркозом, перед тем как их убили. Поэтому Намык Караман намного больше, чем Омер, подходит на роль убийцы.

Взгляд Али помутнел, но он был упорным.

— Хорошо, это вполне может быть и Намык, но я все же считаю, что Омер идеально попадает под профиль убийцы. У него было гораздо больше мотивов. И насколько мне известно, студенты медицинских вузов посещают практические занятия по анестезии, учатся производить вскрытие тела и отлично орудуют скальпелем.

Зейнеп без особого энтузиазма пояснила:

— Знаешь, Али, порезы на шеях жертв не могли быть сделаны скальпелем. Убийца рассекал горло так, будто приносил в жертву какое-то животное. Такие разрезы можно сделать инструментом посерьезнее. Чем-то крупным. Другими словами, очень острым ножом…

Али не собирался так просто сдаваться.

— Ох, чем бы он там ни пользовался, ясно одно: убийца должен обладать медицинскими познаниями… Специальным образованием…

Спор, казалось, никогда не закончится. Желая сменить тему, я обратился к Зейнеп:

— Тебе удалось узнать что-нибудь про нового персонажа — Адема Йездана?

— Да, — ответила она, открывая папку. — Персонаж очень интересный. Из города Хаккари[30] и из семьи вождя местного племени. Старший в многодетной семье: у него восемь братьев и три сестры. Так сказать, глава клана. Семья очень богатая: у них там девять деревень. На последних выборах даже выдвигали собственного депутата. До того как умер отец Адема, семья проворачивала какие-то темные делишки…

Стоило Али услышать про клан, Хаккари и темные делишки, он позабыл про Омера и ловил каждое слово.

— Думаешь, терроризм?

Зейнеп многозначительно улыбнулась:

— Зависит от того, как на это посмотреть. У клана Йездан всегда водилось оружие. Но они никогда не шли против государства. Наоборот, поддерживали порядок на этой территории, предоставляя государству сотни защитников: двадцать три из них были убиты, еще больше — ранено. Что касается темных делишек, то речь идет скорее о контрабанде скота. Нет никаких свидетельств, но, по всей видимости, они и наркотиками приторговывали. Потому что семья ни с того ни с сего вдруг начала купаться в деньгах. А земля там не очень-то плодородная — приграничная территория: с одной стороны — Иран, с другой — Ирак… Местные власти, вероятно, просто закрыли глаза на происходящее. Так или иначе, после смерти отца главой клана стал Адем Йездан. Он отучился в университете. Видно, что умный. Помните, как Министерство финансов проводило операцию против отмывания денежных средств… Тогда еще объявили всеобщую амнистию для нелегального капитала. Так вот, Адем Йездан воспользовался ситуацией и начал инвестировать в законный бизнес и действующие предприятия. Главным образом в туристический сектор: основал компанию «Дерсаадет». — В этот момент Зейнеп посмотрела на меня. — Наверняка это слово знакомо вам, инспектор: это одно из названий Стамбула.

— Да, название, которым пользовались османы. — Теперь настала моя очередь выжидающе смотреть на нее. — Ты знаешь, что означает дерсаадет?

— Вроде «врата счастья». Правильно?

— Молодчина… Ну ладно, вернемся к расследованию. Ты столько всего рассказала про Адема Йездана, но, по сути, у нас на него ничего нет. И все-таки не будем выпускать его из поля зрения. Я бы даже завтра пошел с ним поговорить.

— К сожалению, сейчас он в Москве. Вернется в четверг.

— Придется подождать. Поговорим с ним, когда вернется.

— Пока что будем следить за Омером, — Али снова принялся за свое. — Хоть вы и отказываетесь в это верить, но парень что-то скрывает.

— Возможно. Кто знает, может, он даже убийца, которого мы разыскиваем. Но Намык Караман вызывает у меня не меньшие подозрения, чем Омер. Далее в списке идет Адем Йездан… И он способен на убийство. Факт остается фактом: на данный момент у нас нет ни веских доказательств, ни надежных свидетелей в отношении любого из них. Нельзя терять бдительность. Будем следить за каждым, изучим их вдоль и поперек. — Мне не хотелось исключать версию моего напарника. — Повышенное внимание на Эфсун и Омера. Тут ты прав, Али. В свете того, что рассказал Ниязи, эти двое под еще большим подозрением. Надо заняться этой радикальной исламской группировкой…

— Давайте поговорим с ребятами из антитеррора, — нетерпеливо предложил Али. — Держу пари, у них есть кое-что на Омера.

— Отличная идея… Кстати, что насчет членов экспертной комиссии… Нам удалось что-то узнать, Али?

Али смутился: это было его задание, и он с ним не справился.

— Пока нет, но скоро все выясню. Мне не предоставили список — у них там какая-то проблема с компьютером. Ниязи-бей попросил одного из сослуживцев заняться этим вопросом. Завтра до обеда у нас будет полная информация обо всех, кто вместе с Недждетом Денизэлем и Мукаддером Кынаджи входил в эту комиссию.

Наконец-то хорошие новости. Пока нам не удалось установить преступника, но мы могли определить круг возможных жертв и таким образом подобраться к преступникам чуть ближе.

— Прекрасно. А сейчас наша главная задача — направить отряд в штатском к дворцу Топкапы.

Похоже, Али с Зейнеп не поняли, о чем я говорю.

— Ребят, ну вы что? Дворец Топкапы — одно из величайших сооружений, построенных по приказу Мехмеда Завоевателя. Если убийцы вынашивают преступление, которое связано с султаном Мехмедом Вторым и его резиденцией, тогда велика вероятность, что жертву они оставят либо у мечети Фатих, либо около дворца Топкапы.

Зейнеп никак не могла взять в толк.

— А как же руки жертв? Кажется, каждый раз они указывали на какой-то памятник. — Она посмотрела на меня с недоумением. — Разве не так? Вы же сами это обнаружили. Труп Мукаддера Кынаджи указывал на мечеть Фатих, но не на дворец Топкапы.

Она была права, но со вчерашнего вечера мне не давала покоя одна деталь, которую она не заметила.

— Руки Мукаддера Кынаджи были направлены не на мечеть Фатих. Подумай еще разок, Зейнеп. Они указывали на обелиск Константина. Другими словами, в сторону площади Беязыт и района Аксарай… Хотя это не точно. Сегодня я разговаривал с Лейлой и спросил ее, кто был третьим по значимости правителем этого города. Она без колебания назвала имя султана Мехмеда Завоевателя… Не знаю. Возможно, я не прав и телам жертв не была специально придана форма стрелы. Что, если убийцы просто связали им руки? Связь между двумя жертвами и двумя правителями города проступает намного явственнее. Вот почему я думаю, что во время третьего убийства они перекинут мостик к султану Мехмеду Второму.

— Справедливо, босс, — поддержал меня Али, вставая со стула. — Отправлю-ка я пару человек к дворцу. Сам тоже с ними поеду.

— Нет, Али, — сказал я настолько решительно, что мой напарник замер на месте. — Тебе не надо там оставаться. Лучше отправь ребят, а сам заскочи в мечеть и во дворец — проверь, как там обстановка. Потом сразу поезжай домой. Тебе нужно отдохнуть. — Я посмотрел на Зейнеп. — Тебя тоже касается… Вечером вы оба должны лечь спать пораньше. Мы понятия не имеем, что нас ждет. Все еще непонятно, с кем мы имеем дело. Вы оба нужны мне бодрыми и свежими…

Зейнеп была рада слышать это, но в горящих глазах Али читался протест. Прекрасно зная своего напарника, я добавил:

— И это приказ, без глупостей. Никаких отговорок. Не хочу потом слышать: ой, так вышло, ребята позвали, мне пришлось. Сразу поедешь домой, ляжешь в постель и хорошенько выспишься. Понятно?

Разбойничий огонек в его взгляде погас.

— Понятно, инспектор. Я проверю ребят и сразу же домой — отдыхать.

— Отлично… Завтра нам предстоит трудный день… Может, и послезавтра тоже… Нет смысла тратить энергию попусту.

Без тебя

Я строго-настрого велел Зейнеп и Али идти домой отдыхать. Но когда очередь дошла до меня, прямиком направил свой «рено» к дому Демира. Мне удалось поспать где-то полчасика после возвращения в участок из апартаментов Мукаддера Кынаджи, и конечно же, усталость давала о себе знать. И что? Три самых главных человека в моей жизни в данный момент сидят за накрытым столом и ждут меня. Я верил в исцеляющую силу ослепительного взгляда Евгении, в живительный потенциал дружеской беседы с Йектой и Демиром, а еще — в чудесную способность ракы восстанавливать самые измученные тела и души. Поэтому сейчас давил на газ, желая побыстрее избавиться от навалившейся усталости.

Когда я подъехал к «балатскому дворцу», было уже начало десятого. Выходя из машины, проверил мобильный: Евгения не позвонила ни разу, что было довольно странно. Возможно, как и я, она задерживалась. Волноваться было бессмысленно, сейчас все станет ясно…

Стоило мне войти в сад через калитку, как я услышал сладкий меланхоличный голос:

«Вечер упал на покровы земли,
Боль мне сковала и душу, и очи,
Знать бы, к чему эти слезы мои,
Что-то опять звезды сверху пророчат…»
На этот раз пела не Мюзейен — по ночному саду медленно разливался волной голос Зеки Мюрена[31]. Стол поставили в старой беседке под каштанами. Хотя он находился по крайней мере в десяти метрах от меня, теплый майский ветерок доносил пьянящий анисовый запах.

Сидевшая ко мне спиной Евгения была увлечена разговором с Йектой. Расположившийся прямо напротив них Демир молчал, но на лице у него царило удовлетворение. Казалось, все трое не в первый раз сидят в беседке посреди сада в свете свисающих с потолка лампочек. Как будто они и раньше коротали здесь вечера, общались и пили ракы — такую близость между ними я вдруг ощутил. Я не мог разглядеть лицо Евгении, поэтому на миг меня охватило странное чувство, что я вижу Хандан… Такой, какой она была всегда, будто никогда и не умирала… Лишь чуточку моложе… Или сильно моложе… Такой, какой она была в наши школьные годы… Веселой, полной надежд и безрассудно храброй… Жизнь тогда еще не притупила ее чувства, оберегала ее чистоту и простодушие… И как будто боялась, стеснялась разрушить наши мечты… Стоя чуть поодаль, я какое-то время наблюдал, как Евгения превращается в Хандан, а затем Хандан снова превращается в Евгению, а после обе становятся Гюзиде. Хотя двух из них уже не было со мной, меня вдруг осенило, что в облике всех их я любил одну и ту же женщину… Какую именно? То ли свою подругу детства — хрупкую ученицу лицея, то ли мою опору — спутницу жизни, многострадальную жену, то ли Евгению — женщину, которая заново, несмотря ни на что, научила меня видеть красоту и понимать ценность жизни? Кажется, я любил всех трех сразу или по очереди, а может, меня переполняли чувства к одной и той же женщине, которая жила в каждой из них…

Песня закончилась на той же скорбной ноте, с которой началась:

«Как же болят мои глаза,
И я до сих пор не знаю, к чему эти слезы…»
Я стоял неподвижно, пока Демир наконец не заметил меня.

— Невзат, ты что там стоишь?

После его слов Йекта и Евгения обернулись. Пришло время спрятать грусть куда-нибудь поглубже и выглядеть счастливым. Я изобразил улыбку и подошел к ним.

— Наблюдал вот за вами, — сказал с притворной завистью. — Вам тут и без меня хорошо было. Вы, кажется, спелись…

— Только посмотрите на него! — Евгения устремила на меня укоризненный взгляд. — У него еще хватает наглости жаловаться! Когда ты обещал приехать?

Сегодня вечером она была одета во все черное: серьги с черными камнями, черная блузка, черная юбка.

— Ладно уж, знаю, что опоздал, — сказал я. — Мне даже возразить нечего. К сожалению, это от меня не зависит. Сегодня много с чем нужно было разобраться, простите.

— Не бери в голову, Невзат, — тепло сказала Евгения… — Ты и опоздал-то не сильно.

— Она права, — добавил Йекта. — Мы только что всё накрыли.

Кажется, мои извинения были приняты, я наклонился к Евгении и нежно поцеловал ее в правую щеку. Запах лаванды на ее коже пьянил, и слова сами собой сорвались у меня с языка:

— Ты чудесно пахнешь, — прошептал я, но, увидев ледяное выражение на лицах друзей, тут же пожалел о содеянном. Было чувство, что призрак Хандан снова возник из ниоткуда. Я тут же выпрямился и спросил:

— Как дела, ребята?

Приобнял сначала Йекту, потом Демира.

— Все в порядке, — ответил Йекта за себя и за друга. — Теперь, когда вы с Евгенией здесь, у нас все стало прекрасно. — Нет, он не притворялся, как я, а говорил совершенно искренне. Они оба были рады нашему приходу.

Евгения сразу же поспешила напомнить им о встрече, которую мы назначили через несколько дней:

— Я жду вас в субботу вечером, — сказала она. — Всех… Отказ не принимается.

Никто не стал возражать. А я тем временем посмотрел на стол: салат из рукколы, брынза и дыня. Увидев наполовину опустошенные бокалы с ракы, я сделал вид, что немного расстроен:

— О-о-о, смотрю, вы уже без меня начали.

Демир тут же потянулся за моим бокалом.

— Разогрелись немного перед твоим приходом, Невзат, — он указал на пустой стул. — Ты в нашей компании самый отвязный пьяница. Мы решили, что если не хотим отстать от тебя, то нам нужна фора. Вот и начали чуть раньше тебя.

— Отлично, — сказал я, пока Демир наполнял мой бокал. — Пойду помою руки. Кстати, как там Бахтияр поживает?

— У него все хорошо, даже очень, — опередила всех Евгения. — Когда Демир накануне сказал нам не волноваться, я даже не поверила. Но сегодня увидела своими глазами…

Я был рад, что у старины Бахтияра все хорошо. Но еще больше меня обрадовало то, что Евгения оставила формальности и начала называть моих друзей просто по имени.

— А где он? — спросил я, направляясь к дому. — Хочу повидать чертяку.

Демир крикнул мне вдогонку:

— Я перенес его в комнату рядом с гостиной. Слушай, не в службу, а в дружбу — выключи музыкальный центр… Хоть пообщаемся немного…

Бахтияр узнал меня в тот же миг, как я вошел в дом. Он издал приветственный звук — нечто среднее между стоном и лаем. Включил свет в комнате — пес лежал в деревянной конуре за выстроившимися в ряд пустыми железными клетками. Поднял голову, попытался встать, но не смог.

Я подошел к нему, погладил.

— Привет, Бахтияр… Как поживаешь? Похоже, у тебя все в порядке. — Я продолжал ласково гладить его. — А ты неплохо справился с этой передрягой, дружище.

Он попытался залаять, как бы соглашаясь со мной, но у него опять ничего не вышло.

— Ладно, парень, расслабься. Тебе надо набраться сил. Чем больше ты будешь спать, тем быстрее встанешь на ноги.

После моих слов Бахтияр положил голову между передними лапами — подготовился ко сну, но глаза не закрывал. Наблюдал за мной, пока я не выключил свет и не вышел из комнаты.

Умываясь, я заметил в зеркале, что улыбаюсь, а на лице появился какой-то свет. Возможно, я просто был счастлив…

Отчаянно стараясь не растерять это чувство, я поспешил в гостиную, выключил музыкальный центр и вернулся в сад. Выйдя из дома, сразу же почувствовал запах рыбы, которую друзья начали готовить на мангале. По-прежнему витал анисовый аромат ракы. Демир уже выкладывал на тарелки первую порцию рыбы. Странно, но это был не морской окунь, о котором он говорил накануне, а какая-то небольшая рыбешка желтого цвета. Каждому на тарелку он положил по три штуки…

Немного озадаченный, я спросил:

— Это полосатая барабулька?

Демир вздрогнул, будто я оскорбил его.

— Да что с тобой, дружище? Какая еще полосатая барабулька? Это султанка, обыкновенная султанка. Ты так давно не рыбачил с нами, что, видно, забыл, как какая рыба называется.

— Хм, и правда султанка… — смутился я. — Где вы ее поймали?

Йекта резко огрызнулся:

— У торговца рыбой.

— Вы же вчера на рыбалке были!..

— Были-были! Да разве султанка плавает у Кыналыада?[32] Поймали морского окуня, пять штук. А эту султанку я купил сегодня днем у Шерифа. Он сказал, что она свежая, только что из Измира. Поклялся даже.

— По виду и правда свежая, — сказала Евгения, разделывая рыбу вилкой. — Ну, всем приятного аппетита!

Несмотря на то что был не сезон, султанка оказалась прекрасна на вкус. Йекта, проглотив несколько кусочков, поднял бокал с ракы и сказал:

— Добро пожаловать за наш скромный стол.

— Выпьем за дружбу! — подхватил Демир и поднес свой бокал к бокалу Йекты. Потом, повернувшись к Евгении, добавил: — И за новых друзей!

Глаза Евгении светились от счастья.

— За вас, ребята, — сказала она, глядя на меня с легкой завистью. — За нерушимую дружбу!

Настала моя очередь, но я не мог ничего сказать: слова застряли в горле. Я молчал не потому, что не хотел говорить. Просто мне вспомнилась горькая, мучительная правда, связывавшая нас — троих мужчин. И я вдруг почувствовал, что за нами из тени каштанов наблюдает призрак. Да, сейчас среди нас была еще одна женщина. Ее не было видно. Она не заходилась веселым смехом вместе с нами и ни о чем не говорила. И хотя мы не упоминали о ней, все трое знали: она всегда здесь. Хандан… Наверное, мне следовало поднять бокал за нее, как вчера это сделала Евгения, — за девушку, которая подарила нам эту дружбу. Но такой тост погубил бы вечер: не осталось бы ни радости, ни прекрасной беседы. Я решил промолчать. Если бы Евгения не поспешила мне на помощь, моим друзьям еще долго пришлось бы стоять с поднятыми бокалами и ждать, пока я удивлю всех пламенным тостом.

— И за Бахтияра — за то, что он собрал нас всех вместе, — закончила вместо меня Евгения. Она не знала, что именно я чувствую. Просто поняла, что что-то пошло не так. Может быть, подумала, что я вспомнил о жене и дочери. Как бы там ни было, я был бесконечно благодарен ей за то, что она спасла меня в этой непростой ситуации. Я попытался отвлечься от мыслей о Хандан, поднял свой бокал и поддержал ее тост.

— За Бахтияра… За его здоровье, — произнес твердым, громким голосом.

Мы сделали по несколько глотков ракы и поставили бокалы на стол. Я боялся, что опять не смогу говорить какое-то время, поэтому обратился к Демиру:

— Как тебе удалось заметить меня в такой темноте?

— У него глаз как у ястреба, — сказал Йекта. — Он не только такого огромного человека, как ты, может разглядеть. — Тут же показав на ветви дерева над нами, продолжил: — Он по силуэту спящей на ветке птицы может сказать, кто это: воробей, зяблик, щегол или голубь. Всех до одного пересчитает.

Стоило Йекте упомянуть ястреба, как у меня в памяти всплыли детские воспоминания, и я спросил у Демира:

— У тебя ведь когда-то давно был ястреб?

— Да, отличная была птица, — ответил он с глубоким вздохом. — Красивая. У нее правое крыло было сломано — она прямо в сад к нам упала…

Евгения разволновалась: казалось, она держит в руках раненую птицу и слушает, как бьется ее сердечко.

— За ней гнались другие хищники? — спросила она.

— Боюсь, что так и было, — очень серьезно ответил Демир. — Другие хищники… Самый злобный из этих хищников — человек. Ястреба подстрелили из пневматической винтовки.

— Ты дал ей необычную кличку… — я пытался вспомнить. — Кажется, Хазан?

— Хюзюн…

— Хюзюн? — Евгения была поражена. — Ты назвал хищную птицу Хюзюн?[33]

— Не я, а мама, — растерянным голосом ответил Демир.

— Почему?

— Когда она первый раз увидела птицу, сказала, что заметила в ее глазах какую-то странность. Уж очень печально она смотрит… Хотя я ничего подобного не заметил. Нет, ответил я ей тогда, она смотрит как любой другой ястреб… Может, ей просто больно, но никакой печали там нет. Это же хищник. Но мама так не считала — говорила, что я ошибаюсь и у птицы кровоточит не крыло, а дух. Она прямо заладила: давай назовем ее Хюзюн, хотя у меня был свой вариант — Картаджа. Да ладно с ним, с именем, не это главное. Проблема была в отце, который не слишком-то любил животных. Я боялся, что он будет возражать — мол, птицы разносят болезни, давай лучше мы ее отпустим и тому подобное. Так что, когда мама предложила назвать ястреба Хюзюн, я понял: она на моей стороне, и тут же согласился. Хорошо, что я так сделал. Стоило отцу увидеть птицу — он тут же разворчался. Но не устоял перед маминым напором, ведь даже после стольких лет брака он все еще был без ума от нее. Мама сказала, что нельзя выбрасывать несчастную раненую птицу, потому что это ужасный грех. Тогда отец сдался и позволил Хюзюн остаться.

Евгения ничего не ела и не пила, она как завороженная слушала эту историю.

— И как она? Поправилась?

— Нет, — ответил Демир, опустив глаза. — Умерла через месяц. Помню, мама так и сказала: птица знала, что умрет. Поэтому у нее был такой печальный вид. Я думаю, мама увидела свое будущее в глазах Хюзюн — болезнь, которая была не за горами. Через несколько месяцев ей поставили диагноз: Альцгеймер. А ястреб — птица, которая дорожит свободой больше всего на свете. Как бы хорошо за ней ни ухаживали, в замкнутом пространстве ей не выжить. Так что Хюзюн, потеряв свободу, утратила желание жить…

— И тогда Демир решил стать ветеринаром, — тихо сказал Йекта, как будто он сам прошел через все это. — Потому что не смог помочь Хюзюн…

Демир слегка покраснел. Возможно, он застеснялся. Хотя все же рассказал кое-какие подробности.

— Ты прав. Поначалу я решил стать ветеринаром из-за Хюзюн. Но позже понял, что и правда люблю животных. Всех-всех, до единого. И неважно, какой это вид или порода. Потому что даже самые дикие из них не так безжалостны, как люди. Гораздо честнее и невиннее, чем люди, и менее опасны. Я всегда был счастлив, общаясь с ними. Вот почему я выбрал профессию ветеринара.

Я вдруг вспомнил, как Демир ругался со своей семьей.

— Но Бюньямин-амджа никогда этого по-настоящему не понимал, — сказал я. — Всегда надеялся, что Демир станет адвокатом. Даже на смертном одре думал об этом…

Демир виновато улыбнулся.

— Мой покойный отец просто не принял этого. Я и говорить-то особо не люблю. Разве такой человек может стать адвокатом? Если бы я сделал, как он хотел, то не смог бы выбрать университет и занятие себе по душе. — Он бросил на меня ехидный взгляд. — А как насчет тебя? Разве семья была в восторге от твоего выбора?

Как только речь зашла обо мне, Евгению было не остановить.

— И правда интересно, Невзат. Как отреагировали твои близкие?

Эти события, которые были столь важны для меня в прошлом, я, как и Демир, сейчас вспоминал с улыбкой.

— Сначала они очень разозлились. Отец у меня всегда был на стороне левых. Говоря левые, я имею в виду кемалистов. Поэтому, конечно, полицию он сильно недолюбливал. Говорил, что полицейские — это орудие в руках государства. Считал, что я, по крайней мере, мог выбрать карьеру военного — отправился бы тогда учиться в военный лицей Кулели или военно-морской — на Хейбелиаде. Все ворчал, откуда, мол, вообще возникла идея про полицию. Я никогда ему не признавался, но все началось с него. Он был учителем литературы. Писал стихи, как Йекта. Обожал читать романы. Первым романом из его библиотеки, который я открыл для себя, была книга Агаты Кристи «Убийство Роджера Экройда». Я не мог разгадать убийцу вплоть до конца книги. А когда закончил читать, сразу же вернулся к началу: перечитывал все снова и снова. Потом во мне пробудился интерес к детективным романам. Я проглатывал их один за другим без разбора. Этот мой интерес впоследствии и привел меня в полицию. Но отцу я, конечно, ничего об этом не говорил. Не хотел, чтобы он считал себя виноватым в моем выборе профессии, которую он презирал.

— В этом плане Йекта — самый счастливый из нас, — сказал Демир, переводя разговор на нашего поэта. — Рауф-амджа никогда не мешал ему. Захотел изучать архитектуру — пошел в архитектурный. А после университета ни дня по профессии не работал.

— Он все передергивает, Евгения. Не слушай его, — тут же отреагировал Йекта. — На самом деле я очень люблю архитектуру. До сих нор у меня в домашней библиотеке большая часть книг посвящена архитектуре. Особенно — архитектуре Стамбула. Дело в том, что после университета я хотел остаться там преподавать, но старики, которые всем в университете заведовали, не позволили мне. Тогда я занялся поэзией. А что мне оставалось делать? Отец никогда не одобрял мой выбор. Он так и не прочел ни одного моего стихотворения.

— Может, ты просто не знаешь об этом, — я попытался заступиться за Рауфа-амджу. — Может, он твои стихи тайком от тебя читал?

— Знаю, Невзат, прекрасно знаю. Ничего он не читал. Если бы читал, я бы сразу понял. Он бы что-нибудь сказал, хорошее или плохое. По крайней мере, рассказал бы кому-нибудь о моих стихах. Но ничего подобного так и не случилось. Отец всегда вел себя так, будто я вообще не писал стихов. И не понимал, зачем я этим занимаюсь. Ведь он не интересовался ни литературой, ни искусством.

Не будь я знаком с его отцом — поверил бы ему. Поэтому я запротестовал:

— Ты несправедлив по отношению к отцу… Рауф-амджа прекрасно пел.

— Невзат прав, — сказал Демир. — Твой отец правда здорово пел, особенно когда немного выпивал. Прямо как Мюнир Нуреттин[34]. Клянусь, весь Балат усаживался, чтобы послушать, как он поет.

— Так и есть, — сказал Йекта, и глаза его вдруг наполнились слезами. Наверное, сейчас он по-настоящему начал вспоминать своего отца. — Он не был большим любителем поэзии, но прекрасно исполнял песни, написанные на стихи Яхьи Кемаля.

Внезапно мне показалось, что откуда-то издалека доносится чувственный голос Рауфа-амджи.

— Точно! Я помню, как однажды он пел эту песню у вас дома. Как же она называлась? Очень красивая песня… В макаме Нихавенд[35]. Как же она начиналась?

Йекта начал напевать:

«Пока Кандилли сны видел цветные,
Мы лунным светом рисовали по воде:
Тропу — всю в серебре — из звезд сложили,
Пошли по ней, доверившись судьбе.
Гуляли, не желая возвращаться,
А свет воображаемых цветов
Манил вперед, моля нас не бояться
Придуманных деревьев, скал, холмов.
Конец весны — пора чудес и сказок,
Когда с небес симфония звучит.
Мы были в королевстве лунных красок,
Пока рассвет нас с ним не разлучил…»
— В таком случае, — сказала Евгения, снова поднимая бокал, — давайте выпьем за отца Йекты — Рауфа-амджу.

— За Рауфа-амджу…

— Да упокоится он с миром… — прошептал я.

— Погодите, — сказал Йекта, поднимая руку. — Тост не только за моего отца. За всех наших отцов!

— За наших отцов, — прозвучали наши голоса в темноте. — За прекрасных, достойных людей!..

Мы чокнулись, сделали по несколько глотков ракы и поставили бокалы на стол. Я поймал на себе благодарный взгляд Йекты…

— Спасибо, Невзат…

— За что?

— За то, что ты добрым словом вспоминаешь моего отца… — Я никак не мог разглядеть его глаза: наполнились они слезами или нет. — Больше даже за то, что заступился. Такие отпрыски, как я, иногда ведут себя очень глупо.

— Дружище, ты не одинок в этом. У всех у нас время от времени случаются промахи.

— Нет, Невзат, — сказал он, качая головой. — Не у всех. У тебя такого не бывает. И не отпирайся, меня не проведешь. Ты вовсе не такой, каким кажешься. Ты очень крутой и сдержанный, но в глубине души — я знаю — ты очень сентиментальный. — Он повернулся к Евгении, которая внимательно слушала нас. — Все считают, что из нас троих я самый эмоциональный, но это не так. На самом деле пальма первенства принадлежит Невзату.

Она ничуть не удивилась.

— Я знаю, — вытянув руку, коснулась моей ладони. — Вот если бы только он сам смог признать это.

Что с нами выделывал этот поэт?

— Хватит уже, Йекта, — предупредил я. — Думаю, стоит перейти от анализа характеров к чему-нибудь другому.

Он сделал вид, что не услышал моих слов, и, поскольку алкоголь уже начал приятно согревать его, продолжал рассказывать Евгении обо мне:

— В молодости я написал для него одно четверостишие.

Что за черт? Я понятия не имел, о чем он говорит. Но Евгения уже заерзала от нетерпения.

— Неужели? Может, прочтешь? — предложила она.

Недурно. Даже если бы Евгения попросила его не читать, Йекта и тогда бы прочел свой стих. Можно было понять это, только взглянув на его лицо. Я же чувствовал себя немного странно. С одной стороны, было любопытно услышать, что он там про меня написал, с другой — непроизвольно обнаружил себя в центре всеобщего внимания. Впрочем, нашему поэту было далеко наплевать на мои чувства, и он начал:

«Он полон ярости, он — бешеный дикарь,
Но в то же время очень нежен, беззащитен…
Не словоблудие он положит на алтарь,
А слезы детские — по ним о нем судите…»
По правде сказать, мне это даже понравилось, но я не подал виду.

— Когда, черт возьми, ты это написал?

— Еще в лицее, в последнем классе…

— Понятия не имел.

— Да я же тебе никогда не читал…

— Прекрасные слова! — прошептала Евгения. — Особенно про ребенка в слезах. Мне это сравнение больше всего понравилось. — Она отняла свою руку от моей и как бы не всерьез упрекнула: — Я не знала, что ты умеешь грубо выражаться, Невзат!..

— О-о-о, видела бы ты его в молодости! Он матерился как солдат! Все время с кем-то ругался и дрался.

Похоже, сегодня Йекта собирался окончательно застыдить меня.

— Да если бы! Самым большим драчуном у нас всегда был Демир.

— Чушь собачья, — сказал ветеринар. — Это ты всегда попадал в передряги, но из-за того, что я был самым крупным из вас, влетало именно мне. Это меня постоянно вызывали к директору.

— Представляю, какими вы были в школе, — захихикала Евгения и снова потянулась к бокалу с ракы. — Давайте выпьем за вас троих.

— За нас! — повторил Йекта. Язык у него и правда немного развязался. — За наше детство… И ушедшую молодость… За разбитые мечты… За угаснувшие воспоминания…

Наконец-то пропала вся фальшь. Мы стали самими собой, позабыв ненадолго о прошлом и позволяя эмоциям свободно разгуливать. Их было так много, что никто из нас долгое время не отваживался заговорить. Опять пришлось отдуваться Евгении.

— Итак, Йекта, — сказала она, взглянув затуманенными от ракы глазами на нашего трубадура. — Момент настал.

Тот сразу же понял, о чем она говорит, но, как обычно, решил нас немного помариновать. Когда его высочество был в настроении, то не утруждал себя расспросами, слушает его кто-нибудь или нет, — сразу брался читать свои вирши. Но если стервеца вежливо попросить: «Йекта, дорогой друг, прочти-ка нам что-нибудь» — вот тогда начиналось настоящее представление. Он выделывался, кривлялся как мог, затягивал так, что уже и ждать было невыносимо.

— Неужели? — начал он игру в кошки-мышки. — Момент для чего?

— Да для чего же еще? — осек я его. — Для стихотворений твоих.

— Я же только что прочитал одно…

— Ограничимся этим четверостишием?

— Когда речь идет о поэзии, дело далеко не в количестве… — начал он наставлять нас на ум.

Тут уже Демир не выдержал:

— Давай уже, Йекта… Обещал — так читай!

Обычно он и на Демира особо не реагировал, но в этот раз с нами была Евгения, и перед ней было не совсем удобно. Поэтому он согласился.

— Ладно, ладно… Но если вам не понравится, я не виноват…

Все, кто был за столом, в один голос гаркнули:

— Йекта!

— Хорошо… — наконец сдался он. — Стихотворение называется «Без тебя». — Откашлявшись, он начал:

Без тебя в Стамбуле стало пусто,
Безысходность небо затмевала,
На открытках все застыли чувства —
Ветром их немало потрепало…
Без тебя в Стамбуле стало дико,
Как ребенок на вокзале плакал,
Я тогда не спал всю ночь от крика,
Шел и поезда считал украдкой…
Старостью испачканы надежды,
Только ты б спасла меня собою,
И я смог бы мир менять, как прежде.
Жаль, что седину с висков не смою…
Молодость прошла, оставив всюду
След воспоминаний невесомых…
Я тебя навеки не забуду —
О тебе Стамбул напомнит снова…
Пока он читал, Евгения скользила взглядом по моему лицу. Она чувствовала, что в юности, в прошлом, с нами троими произошло что-то трагичное. Но она никак не могла решиться спросить об этом. Как будто бы ждала, что я сам ей расскажу. Но я бы не смог. Поэтому просто закрыл глаза и позволил поэзии захватить меня.

Не было тебя. Разбито сердце…
В голове туман и дым лукавый.
От судьбы своей куда мне деться?
Я блуждаю, мне страданий мало…
На краю безумства и печали
Без тебя я тихо угасаю…
У Стамбула кровоточат раны,
Сердце я свое не ощущаю…
— Чудесно, — прошептала Евгения абсолютно искренне. — Великолепно!.. Какой счастливице ты посвятил все это?

Это был очень невинный и вместе с тем опасный вопрос — такой, после которого вся радость, весь восторг этого вечера мгновенно угасли, наполнив легкомысленную беседу отчаянием и горем.

Йекта не ответил. Точнее, просто не смог. Демир предпочел убраться восвояси:

— Поставлю-ка я рыбу на гриль, пока огонь совсем не погас, — сказал он.

Нам с Йектой бежать было просто некуда. Совсем сбитая с толку Евгения уставилась на меня — она так и не получила ответа на свой вопрос. Я лихорадочно соображал, как бы спасти зашедшую в тупик ситуацию, но в этот момент Йекта собрался с духом и сказал:

— Я написал это стихотворение для Хандан — единственной женщины в моей жизни.

Хандан

— Кто такая Хандан? — спросила Евгения.

Мы уже покинули дом друзей, и она задала этот вопрос не Йекте, а мне. Несмотря на всю свою храбрость, она просто постеснялась сделать это там, в саду. Да и вообще, как только Йекта начал читать стихотворение, все волшебство вечера куда-то исчезло: мы не смогли больше наслаждаться ни рыбой, ни ракы.

Мы с Демиром попытались оживить обстановку, но мрачная, тяжелая атмосфера давила на всех.

Евгения спросила про Хандан сразу же, как только мы сели в машину.

— Одна наша подруга, — сказал я, поворачивая ключ в замке зажигания. — Мы дружили вчетвером.

«Рено», потихоньку раскачиваясь, поехал по знакомым опустевшим улочкам Балата. Мой ответ не устроил Евгению.

— Подруга, значит, — съязвила она. — Невзат, почему ты ничего не рассказывал мне про своих друзей?

— Понятия не имею, — я попытался отвязаться от расспросов. — Наверно, просто подходящего момента не было…

Она заговорила, и я расслышал печаль в ее голосе — вся ласковость куда-то улетучилась:

— Если бы я что-то знала, то никогда бы не спросила про Хандан. Йекта бы тоже не расстроился, и вечер, начавшийся так чудесно, не закончился бы так ужасно.

Она была права, но я не знал, что сказать, поэтому молча смотрел вперед, на дорогу. Но Евгения заслуживала извинений или, по крайней мере, объяснений.

— Вообще-то, это довольно интересная история… — начал я.

Она тут же забыла о том, что злилась, и спросила:

— Ты сейчас про Хандан и Йекту?

Откуда ей, бедняжке, знать, как оно было. Она подумала, что в Хандан был влюблен только Йекта.

— Я сейчас про Хандан, Йекту и Демира…

Ее зеленые глаза вспыхнули.

— Хочешь сказать, что оба твоих друга были влюблены в Хандан?

— Да, так и есть, — ответил я, и тяжесть воспоминаний обрушилась на меня с новой силой.

Продолжать я не стал — не смог, но Евгения не отставала.

— А ты?

Я удивился: не ожидал, что она спросит об этом.

— Что ты имеешь в виду?

Ни на секунду не отводя от меня своего взгляда, она сказала:

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Да откуда?

— Ты ведь тоже был влюблен в Хандан, правда?

Нет, она вовсе не обвиняла меня. Просто хотела знать. О моей прошлой жизни, о тех, кого я любил, о прежнем Невзате. Вот почему ее так интересовала Хандан. Ожидая моего ответа, она смотрела на меня с такой лаской и нежностью, что я чуть было не проговорился. Да, я тоже был влюблен в Хандан. Но так ли это было на самом деле? Сходил ли я по ней с ума так же, как Йекта и Демир? Я не мог ответить на этот вопрос со стопроцентной уверенностью.

Мимо проносились беспорядочные балатские улочки, и у меня перед глазами вставали детские воспоминания. В тусклом свете фонарей тонули доносившиеся из прошлого голоса. Сколько всего было связано с этим местом… И среди всей этой кучи воспоминаний лучше всего в память впечатались те, что были связаны с Хандан. И правда, какой она была? Стройная, хрупкая, темноглазая девчушка с длинными прямыми волосами… Да, отчего-то она вспоминалась мне не девушкой и не женщиной средних лет, а именно маленькой девчушкой. Может быть, потому, что я был знаком с ней еще до Йекты и Демира. Хандан была нашей соседкой, дочерью Фарука-амджи и Надиде-тейзе. Мы так долго знали друг друга, что я уже даже не мог вспомнить, когда и как мы впервые увидели друг друга. Хандан всегда была в моей жизни, как мама с папой, как наши соседи — Димитрий-амджа и его жена Сула-тейзе, Месут-амджа, Нида-тейзе с сыном Ихсаном, как Примо-амджа, Рашель-тейзе и их дочь Эстер. Я никогда не воспринимал ее как сестру, но всегда — как близкую подругу. Мы вместе ходили в детский сад и начальную школу. Но и этим не ограничились — продолжили общаться в средней школе. Потом в нашей жизни появились Демир и Йекта. Их класс распустили, и они перешли в наш. Сначала они подружились со мной, потом — с Хандан. Никак не могу вспомнить, когда они начали испытывать к ней симпатию, кто в кого первым влюбился… Даже не могу точно сказать, был ли я сам влюблен в Хандан…

— Что же вы молчите, инспектор? — спросила Евгения, и ее звонкий голос вернул меня на землю. — Может, вам задали слишком сложный вопрос?

— Нет, дело не в этом. Просто не могу вспомнить.

Она ни на секунду не спускала с меня своих глаз.

— Что именно?

Скорее всего, она думала, что я пытаюсь уйти от разговора.

— Что я испытывал по отношению к Хандан, — откровенно пробормотал я. — Поверь, я правда не могу. Не знаю, что это было: то ли дружба, то ли влюбленность. Не помню. Или просто забыл. — Свернув налево, к Золотому Рогу, я продолжил: — Мы с Хандан были очень близки. Все детство и юность провели бок о бок. Но прошлое так далеко и так смутно, что даже не могу теперь вспомнить, целовал я ее когда-нибудь или нет.

Евгения усмехнулась.

— Клянусь, это чистая правда. Ты не веришь, но это так и есть. — Она улыбалась, но все еще смотрела с сомнением, недоверчиво разглядывала меня. — Если бы я был влюблен в нее, то не стал бы от тебя скрывать, — сказал я, будто защищаясь от чего-то. — Сколько лет с тех пор пролетело. Что было, то было. С чего бы мне тебя обманывать?

Евгения немного поверила мне, или мне просто показалось — трудно сказать, но она уже не смотрела так, как раньше.

— А что насчет остальных?

— Имеешь в виду Демира с Йектой?

Она кивнула.

— Я же сказал тебе, оба сходили с ума по Хандан. Но самое странное, что тогда ни один из них даже словом не обмолвился о своих чувствах.

— Шутишь? — она заерзала на сиденье. — Хочешь сказать, что они так и не признались ей в любви?

— А как ты это себе представляешь? Вот мы вчетвером дружим, вдруг один из нас подходит к Хандан и говорит: знаешь, я тут влюбился в тебя. Конечно, на такое никто не осмелился. Йекта, возможно, хоть как-то намекал на свои чувства в стихах, но, должно быть, делал это слишком искусно: ни я, ни Демир ничего не заподозрили.

Я отвел взгляд от дороги и посмотрел на Евгению.

— Но теперь, когда ты спросила, я подумал: может, это и к лучшему? Дружба для нас всегда была превыше любви. Именно она давала нам ощущение счастья. Может, меня это и не касается, но подойди Демир или Йекта к Хандан и расскажи о своей любви — нашей дружбе пришел бы конец. Думаю, и Хандан отлично понимала это, поэтому никогда не выделяла ни одного из них.

— А как же ты? — в ее глазах появился игривый блеск. Но я не принял это на свой счет.

— Меня она тоже никак не выделяла. Возможно, просто-напросто не хотела терять кого-то из нас троих.

— Кого-то из вас троих? То есть ты признаешь, что оказывал ей знаки внимания?..

— Конечно. Мы с ней ходили вместе в школу, учились в одном классе, вместе возвращались после уроков. Как же я мог не оказывать ей внимание?

Евгения опять неоднозначно улыбнулась.

— И то верно, Невзат, — сказала она дразнящим голосом. — А теперь признавайся: ты когда-нибудь ревновал ее? Представь: девушка, которая бегает всюду только с тобой, вдруг начинает дружить еще с двумя парнями. На твоем месте я бы точно приревновала.

Я собирался сказать «нет», но тут память сыграла со мной злую шутку. Перед моим мысленным взором отчетливо возникла сцена из школьной жизни. Сначала я не хотел делиться этим воспоминанием, но потом подумал, что у Евгении есть право знать это. К тому же тогда не случилось ничего предосудительного.

— Кажется, я тоже ревновал, — сказал я, пытаясь уследить за потоком воспоминаний. — Помню, однажды опоздал в школу, а когда зашел во двор, увидел, как Хандан стоит у школьных ворот вместе с Демиром и они над чем-то хихикают. В тот момент я почувствовал, как внутри меня зарождаются и растут ярость и гнев. Ребята были вдвоем — ни меня, ни Йекты рядом. Еще и такими счастливыми выглядели. Мне показалось, что меня предали. Но Хандан и Демир, увидев меня, вели себя настолько искренне и доброжелательно, что мне стало стыдно за охватившее меня чувство.

Евгения молчала, но зная, что она внимательно смотрит на меня, я повернулся и спросил:

— Что? Ты что-то хочешь сказать, Евгения? Не надо так на меня смотреть.

Она нежно обхватила мою руку.

— А тебе с катушек слетать не надо! Кажется, я начинаю понимать, что произошло.

— Скажи на милость.

— Ты настоящий брутал!

— Еще чего! — сказал я в шутку, пытаясь высвободить свою руку. — Только этого нам не хватало… а теперь и этого сполна.

Она легонько ударила меня по руке, которую я пытался высвободить.

— Послушай-ка, Невзат! Нет, ты не брутал — просто очень сдержанный.

— Да, меня никому не прошибить, — сказал я нарочито наигранно. — Кроме близких, естественно.

— Невзат, ты когда-нибудь бываешь серьезным?..

— Прости-прости, я тебя внимательно слушаю.

— Думаю, как только Хандан — изначально твоя подруга — начала проявлять интерес к Демиру и Йекте, ты сразу же отошел в сторону. И не отрицай. Я тебя прекрасно знаю. Именно так ты и сделал. Но, отходя в сторону, ты вел себя очень аккуратно — чтобы никто ничего не заметил. Ты не впадал в истерику, чтобы обратить на себя ее внимание. Может, и твои чувства к ней изменились. Ты стал относиться к ней как к подруге — ведь в таких ситуациях соперничество может выйти боком, а ты этого не хотел. Трое парней борются за внимание девушки. Но ты пренебрег этой борьбой, добровольно покинул арену в самом начале. Или же, как ты и говорил, дружба оказалась для тебя важнее любви. Потому что Демира с Йектой ты любил не меньше, чем Хандан. И никого из них не хотел потерять.

Пока Евгения говорила, мы уже добрались до Золотого Рога, и моя старая колымага свернула на тянувшуюся параллельно морю дорогу.

Слева от нас на черной глади воды время от времени вспыхивали и гасли огни рыбацких лодок. Беспардонный шум мотора отправившейся на рыбалку лодки нарушал ночную тишину.

— Неплохая версия, — сказал я, поглядывая на свою любимую краем глаза. — Лучше даже назвать это аналитикой.

— Хватит издеваться, Невзат, — она еще раз игриво хлопнула меня по плечу. — Я сейчас говорю абсолютно серьезно.

— Я тоже, — сказал я, улыбаясь. — На полном серьезе, Евгения. Блестящая версия. Но ты смотришь на прошлое с высоты настоящего. Ты знаешь меня сегодняшнего и пытаешься с учетом этой информации проанализировать поведение молодого Невзата. — Я притормозил, увидев, как впереди загорелся красный сигнал светофора. — Но дело в том, что у нас с молодым Невзатом очень мало общего. Возможно, некоторые мои привычки или то, что раньше звалось характером, не поменялись. Но у молодого Невзата были надежды, он свято верил в идеалы и был гораздо храбрее меня. Больше доверял другим, и мир в целом казался ему прекрасным. Если принять в расчет эти качества, то ты, конечно же, права: молодой Невзат мог легко отступиться от девушки, в которую были влюблены его друзья. С другой стороны, молодой Невзат был амбициознее меня, он отчаянно хотел проявить себя. Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, то нельзя сказать, что он отстранился от борьбы за девушку. — Загорелся желтый сигнал светофора. Я слегка коснулся руки своей любимой — она слушала меня с большим интересом. — Вот видишь, Евгения, твои предположения не всегда могут быть верными. — Надавив на педаль газа, я попытался донести до нее свою мысль: — Скорее всего, Хандан мне нравилась исключительно как подруга. Может быть, по первости во мне пробудилось какое-то смутное желание — тогда я впервые осознал, что мы с ней, грубо говоря, мальчик и девочка. Но дальше это не пошло. Не знаю, зачем я рассказываю тебе все это. Наверное, никто никогда не забудет свою первую любовь. Возьмем, к примеру, Демира с Йектой. Они никогда не забывали про Хандан. С Йектой, в принципе, и так все понятно.

Он все-таки женился на ней. Но…

— Что?! — воскликнула Евгения. — Йекта и Хандан поженились?

Ты же говорил, что никто из вас не признался ей в своих чувствах!

— Так оно и было. До самого окончания лицея. После этого наши пути разошлись. Демир под давлением отца отправился на учебу в Германию. Его отец хотел, чтобы он изучал юриспруденцию, но Демир уже решил стать ветеринаром. Что до меня, то, несмотря на возражения родителей, я пошел в полицию. Из всей нашей компашки дома — в Балате — остались только Йекта и Хандан. Йекта учился на архитектора, и, как он сам говорит, ему это нравилось. Но в университете что-то пошло не так, он не нашел общий язык с коллективом и не смог там остаться. А может, любовь к литературе просто пересилила. Он все больше времени проводил за писательством: отсылал свои стихи в журналы, публиковал сборники в малоизвестных издательствах. В общем, оставил архитектуру ради поэзии. А Хандан: просто сидела дома, как будто стоически ожидала какого-то судьбоносного события. Так что, когда мы с Демиром исчезли из поля зрения, точнее, когда Демир перестал мешать, они начали сближаться, все сильнее, и в конце концов Йекта сделал Хандан предложение.

— И она согласилась?

— А что ей оставалось делать? У нее было не так уж и много вариантов. Йекта был практически единственным парнем в квартале.

— А она его любила? Точнее, его ли она любила больше всех, из вас троих?

— Но Демир в это время был в Германии, — в ее голосе слышалось разочарование. — Он оставил ее ради учебы…

— Все не так просто, как кажется. По всей видимости, Демир согласился поехать в Германию, чтобы убраться подальше от Балата. Чтобы, так сказать, не предавать меня и Йекту. Мы никогда не говорили об этом, но между нами существовало какое-то негласное соглашение.

Пока я рассказывал все это, почувствовал, что зол на Йекту. Как будто в молодости из-за всей чехарды у меня не хватило времени и сил подумать надо всем случившимся и сделать правильные выводы.

— Хочешь сказать, что Йекта в каком-то смысле предал вас всех?

Меня и самого эта мысль не оставляла в покое. Но после всего того горя и страданий, через которые пришлось пройти Йекте, и особенно после того, как Демир простил его, я чувствовал, что у меня язык не поворачивается назвать это предательством.

— Зависит от того, как на это посмотреть, — сказал я, бросив взгляд на Евгению. — Может быть, он в определенном смысле даже спас Хандан. Она была красавицей, но из очень бедной семьи. Еще и консервативной. Если бы она не вышла за Йекту, они бы ее совсем скоро пристроили за какого-нибудь богатея. Но если взглянуть с точки зрения Демира, то поступок друга был не совсем лицеприятным.

— Как отреагировал Демир?

— Сама-то как думаешь? Он ничего не сказал. Шел третий год его учебы в Германии. Ребята отправили ему письмо — мол, женимся. Но и этого как будто было недостаточно — вдобавок прислали приглашение на свадьбу. Демир ничего не ответил и на свадьбу не приехал.

— А ты как же? Поехал на свадьбу?

Я не сводил глаз с дороги, хотя чувствовал, что Евгения смотрит на меня и ждет ответа. Не хотел встречаться с ней взглядом. Потому что я тоже не поехал на свадьбу, хотя они и мне прислали приглашение. В чем была причина — не знаю. Значит, в то время я не одобрял этот брак.

— Нет, — ответил я, съезжая на мост Ункапаны. — Я тогда только начал работать в полиции, служил не в Стамбуле. Просто не смог отпроситься и приехать.

Евгения отчего-то замолчала. Честно говоря, я был даже рад: почувствовал облегчение, будто избавился от какой-то тайны. Я смотрел, как под мостом текут темные воды залива. Время от времени отражая на своей поверхности береговые огни, они тихонько уходили в сторону мыса Сарайбурну. Глядя в ту сторону, я вдруг вспомнил о царе Визасе. Интересно, знают ли стамбульские румелийцы что-нибудь об этой легендарной личности, царе — основателе города? По правде говоря, мне просто хотелось избавиться от груза воспоминаний и поговорить о чем-нибудь другом. Но Евгения не дала мне такой возможности:

— И как же тогда Демир простил Йекту? — Я не сразу ответил на ее вопрос, поэтому она предположила: — Может, у Хандан появился кто-то еще?

— Нет… Никто у нее не появился… Хандан погибла…

— Погибла?! — веселость в ее голосе исчезла. — Боже мой, Невзат, пожалуйста, скажи, что это неправда.

— Несчастный случай… Три года назад… Вместе с маленьким сыном Умутом…

— Какой ужас, — прошептала она дрожащим голосом. — Это… такая трагедия… А как же Йекта? Что с ним стало?

— Он обезумел от горя. Несколько месяцев был на антидепрессантах. Мы очень боялись, что он покончит с собой. К счастью, Демир тогда уже вернулся в Турцию. Он пришел на помощь другу — а ведь они не общались почти пятнадцать лет, — помог ему снова встать на ноги, справиться с этой раной. Я тоже пытался помочь Йекте. Как-никак и я столкнулся с невыносимой утратой: как и он, потерял жену и ребенка. То есть у нас много общего было. Но у Демира, кажется, все получилось гораздо лучше, чем у меня.

— Ты бы ничего не смог сделать, — сказала Евгения. — Именно Хандан была для них точкой соприкосновения. Пока была жива, она их разлучила, а после смерти снова заставила быть друг с другом.

Она говорила очень логичные вещи, но голос ее переполняли эмоции.

— Ты права, так и случилось. С тех пор они стали лучшими друзьями, еще ближе, чем прежде. Я встречаюсь с ними время от времени, но теперь они неразлучны. Вероятно, как ты и говоришь, воспоминания о Хандан держат их на плаву.

— А как же семья Демира?.. Жена, дети?

— Демир так и не женился. Кажется, из нас троих он любил ее больше всех. Не знаю. Он стал востребованным в профессии, заработал много денег. Я уверен, он пытался завязать отношения с другими женщинами, но ни одна из них не смогла заменить ему Хандан. Знаешь, он очень несчастен.

— У него на лице все написано.

— Демир только кажется высокомерным. На самом деле он хороший человек. Он и раньше с людьми сложно сходился. А история с Хандан только усугубила ситуацию. Теперь они с Йектой почти всегда вместе, — повторил я. — Бывают даже моменты, когда мне, в голову приходит вопрос: Демир таким образом искренне заботится о товарище или просто хранит память о любимой женщине?..

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — мягко сказала Евгения. — Ты же сам говорил, что эта любовь жила между вами четверыми. Теперь осталось только трое…

Неужели она пыталась как-то задеть меня?

— И кто же этот третий? — коротко спросил я. — Евгения, постарайся понять. Ко мне это больше никак не относится.

— Невзат, третий в этих отношениях не ты, а Хандан. И ее смерть, в принципе, ничего не меняет. Даже наоборот, она недосягаема для обоих, и это делает ее еще более привлекательной. Поэтому ты не смог; утешить Йекту. Это их общая с Демиром рана. Они оба любят одну и ту же женщину.

Странно, но на миг я почувствовал себя каким-то отверженным. Почему я не испытывал такую же боль и горе, как они? Почему они не позволили мне разделить с ними эти чувства? Кто знает, возможно, Евгения была права — их вины в этом не было. Много лет назад, пав жертвой своей гордыни, я отдалился от них. Но это был мой осознанный выбор. Потом жизнь потекла по-другому. Почему же у меня возникло это странное чувство, что я брошен?.. Человек — странное существо.

— Ты все стойко вынес, Невзат… — глядя на меня с прежней нежностью в глазах, сказала Евгения. — Столкнувшись с дилеммой, ты предпочел решить все по-своему: забыть об этой любви…

— А вы еще утверждали, что я сентиментальный…

— Да, ты сентиментальный человек, но это не делает тебя слабым. Даже наоборот, придает тебе силы…

Признаться, мне уже надоело, что мы постоянно говорим обо мне. Пришло время отстраниться от юношеских воспоминаний. Я спросил Евгению:

— Ты что-нибудь знаешь о Визасе?

Она как будто была сбита с толку моим вопросом.

— Ты имеешь в виду царя Визаса? Человека, который искал место для своего города напротив Страны слепцов?

— Значит, слышала о нем?

Кажется, она была удивлена тем, что я так отреагировал.

— А как не слышать? История нашего города начинается с этого царя. Наши румелийцы проявляют к нему меньше интереса, чем греки.

— Почему, интересно?

— Потому что Визас был греком, а мы — римлянами, — ответила она, как всегда, естественно и небрежно.

Каменные доспехи Феодосия II. Стены Константинополя

Бог смотрел на императора. То был момент гордости, час изобилия и похвалы. На императоре были великолепные одежды, голову украшала золотая корона с рубинами. Бог был бос, его голову венчал терновый венец. Взгляд императора был спокоен: в нем царила гордость от осознания собственной участи — счастливое рождение, жизненный успех. Взгляд Бога был наполнен печалью: в нем читалась боль за всех униженных и уязвленных. Одна рука императора лежала на рукоятке кинжала, другой он придерживал узду коня. Безграничная детская радость освещала его лицо. Одна рука Бога была прибита гвоздями к правой части распятия, другая — клевой. На лице — следы глубокого разочарования.

Бог смотрел на императора Феодосия. Но тот даже не замечал распятого на кресте Бога. Император смотрел на стены позади распятия. На Золотые ворота, которые возвышались, словно замок, и соединяли между собой мощную кладку. Император смотрел на статую своего деда за Золотыми воротами: Феодосием его назвали в честь него. Император почувствовал, как у него кольнуло в сердце: его дед управлял всей Римской империей — от Галлии до Восточного Рима — и одержал громкие победы в самых ожесточенных битвах. За плечами у императора не было подобных побед. Но ему удалось кое-что другое, и теперь он тоже войдет в историю.

Бог смотрел на Феодосия — он всегда помогал ему: оберегал, даровал ему счастье, как освященный вином хлеб. По восшествии на престол Феодосию исполнилось всего семь лет. Но Бог возвел вокруг него надежные стены: поставил ему регентом Пулъхерию, сестру, наградил врагов неприятностями, чтобы они оставили его в покое. Божественная тень всегда укрывала Феодосия облаком благодати. Бог наделил императора разумом для управления государством, силой — для его спасения, любовью к прекрасному — чтобы тот облагородил страну.

Бог смотрел на императора. Но взгляд Феодосия все еще был прикован к городским стенам — они увековечат его имя. Император, как и его сестра Пулъхерия, был добропорядочным христианином. Он был верен Богу на распятии. Но сейчас ничто не могло заставить его отвести самовлюбленный взгляд от городских стен. Ни Визасу, ни Константину Великому не удалось сделать эти стены столь величественными, протяженными и непреодолимыми, как ему. Император знал: эти стены принесут ему успех, а история бросит к его ногам славу, в которой было отказано многим другим императорам.

Казалось, Феодосий позабыл о Боге. Он думал только о башнях, каналах и рвах. Об этом каменном ожерелье, которое он как бесценную драгоценность надел на шею Константинополя. Камни в этом ожерелье — пленительные и блистательные — были ценнее алмазов на его золотой короне. Они тянулись от моря до моря, возвышались как две с ревностью взиравшие друг на друга горные гряды. Между ними пролегли заполненные водой рвы… Эти рвы были уготовлены врагам, которые смогут одолеть внешние стены. Те, кто не утонет в них, должны были навеки остаться в тверди внутренних стен. Тут было сто десять башен, четырнадцать ворот и несметное количество зубцов… Повсюду сотни воинов с оружием в руках.

Феодосий Флавий пал жертвой гордыни, силы, успеха. Завершив строительство непреодолимых стен, он сделал Константинополь недоступным для варваров: им — гуннам с персами, аварцам с арабами — никогда больше не суждено было проникнуть внутрь этих стен — в самое сердце империи. Мир воцарился навеки. Имя Феодосия было начертано этими светлыми камнями на нежном, как у девы, теле города…

Бог смотрел на императора. Но Феодосий, опьяненный своими мечтами, не замечал этого. Он обманчиво принимал гордыню за божественность, амбиции — за счастье, успех — за бессмертие. Императором владело странное чувство — желание увековечить себя. Это была гордость императора, накинувшего багряную накидку своих достойных предков — именно их он собирался восславить с помощью Золотых врат.


Золотые ворота

Тело обнаружили перед Золотыми воротами — на пустыре между стеной и кладбищем Едикуле. Под упоительным звездным небом, освещаемым серебром полумесяца. Казалось, будто сегодня ночью он подрос еще больше.

Телефонный звонок. Еще одно убийство — и снова в полночь, на историческом месте. В руках жертвы опять нашли монету.

Я отвез Евгению домой. Она настаивала, чтобы я остался, но я боялся задремать в ее объятиях, поэтому поехал в свою лачугу. Стоило мне оказаться дома, как раздался телефонный звонок. Звонила Зейнеп. Она сообщила, что нашли еще одно тело. Работа тех же самых убийц. Наши предположения не оправдались: тело оставили не у мечети Фатих или дворца Топкапы, а перед Золотыми воротами. Раньше мне даже не доводилось слышать это название. Я знал это место как Едикуле — Семибашенный замок. Темницы Едикуле… Крепость Едикуле… Музей Едикуле… Как его ни назови — перед глазами у меня всегда всплывала вереница могучих башен. Трехарочные Золотые ворота вели в крепость и, по сути, были своего рода символом одержанных побед. Они были гораздо старше замка Едикуле, построенного в римскую эпоху. Императоры, возвращаясь с очередной победой, попадали в город именно через них. Должно быть, именно поэтому воротам дали такое название. Зейнеп ввела меня в курс дела по телефону. Я же в это время пытался понять, почему тело оставили в месте, никак не связанном с султаном Мех-медом Завоевателем. Еще она рассказала мне о монете в руке трупа. Насколько она поняла, на монете было написано слово Teodosius — Феодосий.

Феодосий! Еще одна плохая новость — еще один римский император. Мы были уверены, что убийства каким-то образом связаны с султаном Мехмедом, но оказалось, что мы застряли на римском периоде. Сколько же императоров и султанов правили городом от Феодосия до Мехмеда? Если убийцы планируют совершить убийство во имя каждого из них — нас ждет кровавый ужас. Как положить этому конец?

Перед Золотыми воротами лежал полный мужчина с залысинами на лбу. Он был одет в серый костюм и черную рубашку: пуговицы расстегнуты до груди. Все, о чем я мог думать, глядя на него, — как положить конец этим убийствам? Убитого этот вопрос, естественно, уже мало волновал. Он смотрел на повисший в небе тусклый месяц с таким умиротворением на лице, будто убийцы даровали ему не смерть, а безграничное счастье. Я тоже посмотрел вверх — полумесяц стремительно рос и вот-вот должен был стать полной луной. Он висел прямо над нами, как будто присматривался и гадал, каким будет наш следующий шаг.

— Он будто Бога увидел, разве нет? — вдруг раздался голос Шефика. Ему не было никакого дела до полумесяца — нашего прекрасного знакомца. Сейчас он говорил о жертве. Увидев меня на месте преступления, он отложил осмотр и подошел ко мне. Его тоже поразило умиротворение, царившее на лице убитого.

— Не исключено, — шутя среагировала Зейнеп. — Хотя, по моему личному мнению, это всего лишь непроизвольный мышечный спазм.

Можно было спорить об этом еще очень долго. Но очевидно было одно: мужчина убит так же, как и две другие жертвы, — об этом говорил глубокий порез через все горло. Тело опять разложили в виде стрелы: ноги слегка расставлены в стороны, руки связаны над головой.

Я попытался вспомнить, как лежал труп Мукаддера Кынаджи. Точно, убийцы вовсе не пытались сбить нас с толку: руки предыдущей жертвы указывали именно туда, где мы сейчас находились. Но нам так и не удалось догадаться самим. Куда нас вели убийцы? Я посмотрел на руки жертвы, которым пытались придать вид наконечника от стрелы, — они указывали прямо на Золотые ворота. Когда я говорю «золотые», не стоит думать о великолепной, блистающей своей красотой конструкции. Когда-то это и правда был главный вход в город — отсюда они и получили свое название. Но Золотые ворота, которые мы видели перед собой сейчас, уже давным-давно утратили свой блеск. Всего лишь развалины из мрамора, камня и земли.

— Кто обнаружил тело?

— Музейные сторожа. Точнее, их собака Булут, — сказала Зейнеп, указывая на широкую площадку позади железных ворот. — Они вон там. Если хотите, могу позвать.

— Нет, не надо, мы сами к ним подойдем. — Но прежде чем отойти от тела, мне нужно было узнать кое-что еще. — Личность жертвы установили?

— Шадан Дуруджа… Вроде бы работал журналистом…

— Журналист? — ошеломленно воскликнул я. — С чего бы им убивать журналиста?

Зейнеп не знала, что ответить. Тогда отреагировал Шефик — будто я ему задал вопрос:

— Не знаю, инспектор. — Он протянул мне пресс-карту. — Вот, взгляните сами: тут все написано.

Все верно: журналист. Работал в одной из самых престижных газет. Это запутывало все еще больше. Мы-то думали, что в случае с Недждетом Денизэлем и Мукаддером Кынаджи натолкнулись на важную деталь: оба входили в экспертную комиссию. Так у нас, по крайней мере, была надежда установить потенциальных жертв и оказаться на шаг впереди убийц. Но третьей жертвой стал журналист, и теперь не было смысла сосредотачиваться на членах экспертной комиссии, связанной с объектами национального достояния.

— Журналисты ведь не входят в такие комиссии, инспектор? — спросила Зейнеп, указывая на труп.

— Кажется, нет, — ответил я и, спасаясь от влаги и ночной прохлады, застегнул пуговицы плаща. — Но даже если он не член экспертной комиссии — спорю на что угодно, — этот Шадан Дуруджа точно как-то связан с объектами национального достояния. Особенно с районом Султанахмет и отчетом, который в качестве экспертов готовили Недждет Денизэль и Мукаддер Кынаджи…

— Да, связь должна быть. Иначе зачем его убивать? — Шефик снова совал нос куда не следует. Пока его люди, одетые в странные костюмы — в них они сильно смахивали на инопланетян, только что вступивших в контакт с древней цивилизацией, — искали улики у многовековых стен, Шефик слонялся вокруг и нес какую-то ахинею. Очевидно, ему мало было просто заниматься поиском улик. Он явно хотел как-то повлиять на процесс принятия решений или, по крайней мере, поучаствовать в обсуждении расследования.

Поэтому, пользуясь нашим дружелюбием, он при каждом удобном случае считал своим долгом поделиться с нами собственными гипотезами. Но непоколебимая Зейнеп, совершенно не опасаясь задеть чувства Шефика, сказала:

— Все верно… Поэтому нам предстоит хорошенько в этом разобраться. И в нашем отделе мы с этим точно справимся!

Когда она упомянула отдел, я вдруг спохватился: куда запропастился наш сорванец?

— Где Али? — тут же спросил я.

Зейнеп, пытаясь скрыть волнение, отвела взгляд:

— Он уже едет, инспектор.

Нет, они точно что-то проворачивали у меня за спиной. Но я не хотел говорить об этом в присутствии Шефика.

— Отлично, — сказал я и посмотрел в сторону сторожей. — Давай-ка побеседуем с этими субчиками.

Шефик вдруг приуныл: сейчас он был похож на брошенного ребенка. Он явно хотел пойти с нами, но вынужден был вернуться к своим обязанностям. Без его улик мы не смогли бы продвинуться в нашем расследовании.

Поэтому оставив назойливого инспектора из отдела досмотра, мы пошли по дороге, по которой за последнюю тысячу лет ходило немало императоров.

— Вы ведь вчера вечером по домам разъехались? — прямо спросил я у Зейнеп.

— По домам, — помедлив, ответила она, явно застигнутая врасплох моим вопросом. — Да, мы разъехались по домам.

У нее задрожал голос. Зейнеп не умела обманывать. Я знал: если чуть-чуть надавлю на нее, она все расскажет. Но потом они с Али набросятся друг на друга. Поэтому я не стал больше допытываться, лишь, усмехнувшись сквозь усы, ограничился последним вопросом:

— Ты хоть выспалась?

— Да, выспалась… Я проснулась от телефонного звонка и почувствовала себя отлично отдохнувшей.

— Надеюсь, что и Али отоспался.

Зейнеп ничего не сказала в ответ. Пытаясь поспеть за мной, она шла рядом с видом провинившегося ребенка.

Пройдя в приоткрытые ворота одной из арок, мы оказались на большой открытой площадке, со всех сторон огороженной каменными стенами. Мне сразу же пришлось зажмуриться из-за яркого света фонарей. Я знал, что летом здесь устраивают концерты. Несмотря на свет, я, как ни старался, не мог представить себе, как проходят концерты. У меня крепость Едикуле всегда вызывала другие ассоциации.

Впервые об этом месте я услышал, когда учился в лицее. В османский период это было зловещее место: в темницы крепости сажали иностранных послов и прочих видных деятелей, и тут же казнили великих визирей. Больше всего меня почему-то поразила казнь Османа II. Молодой султан был схвачен взбунтовавшимися янычарами — в этой крепости они сначала задушили его, а потом обезглавили. Даже само название — Едикуле — никогда не вызывало во мне положительные эмоции.

— Вон они — там, — Зейнеп показала на лестницу, ведущую на южные стены крепости.

Двое мужчин сидели на широких ступенях, курили и разговаривали между собой. Прямо у их ног устроилась огромная белая овчарка, она высунула язык и тяжело дышала. Пес первым заметил нас — зловеще рыча, он поднялся с земли. Мужчины тоже встали. Один из них был гораздо выше и крепче другого. Тот, что был пониже ростом, бросил окурок на землю и носком ботинка затушил его.

— Тише, Булут! — гаркнул он на собаку. — Тише, это свои.

Собака не заставила его повторять дважды — моментально успокоилась. Но мужчина, видимо, не очень-то доверял ей, поэтому сказал:

— Сидеть… Сидеть! — Собака сникла: казалось, она обиделась на недоверчивого хозяина. — Что я сказал, Булут?

Но что мог поделать пес? Он вытянулся на земле, не сводя с нас глаз.

— Приветствую, — сказал я, подходя к ним поближе. — Старший инспектор Невзат Акман.

— Здравствуйте. Пехливан[36], работаю здесь ночным сторожем… — ответил тот, что пониже ростом. Богатырское имя и щуплый, болезненный вид сторожа настолько не соответствовали друг другу, что я едва сдержал смех… Такое имя мог дать своему сыну такой же мелкий и хилый отец — вероятно, надеялся, что мальчик вырастет крупным и коренастым мужчиной. Это имя больше подходило второму мужчине, другану Пехливана. Тот продолжал курить, стоя за спиной товарища. Не обратив на него особого внимания, я повернулся к собаке.

— Привет, Булут… Как дела? — поприветствовал пса.

Он все еще смотрел подозрительно, но было видно, что он не дикий: очень неохотно, но все-таки помахал мне хвостом в ответ.

— Это кангал?[37] — спросил я.

— Нет, инспектор, — ответил Пехливан дружелюбно. — Это акбаш… Акбашская овчарка. Лучше, чем кангал.

Я с симпатией оглядел пса, который был почти в два раза крупнее нашего Бахтияра.

— Хороший пес…

— Да, вообще, он очень дружелюбный, но сегодня вечером немного нервничает…

Отлично, сразу перейдем к делу.

— Значит, это вы нашли тело?

— Да, — сказал Пехливан. — Пару часов назад… То есть вообще-то Булут нашел. Если бы не его лай, мы бы ничего не заподозрили. — Он с гордостью посмотрел на собаку. — Булут без нужды лаять не будет. Когда он разнервничался, Рамиз понял, что что-то случилось.

— Мы и так были начеку, — сказал его приятель, делая шаг вперед. Он был по меньшей мере на десять лет моложе Пехливана.

Я подумал, что он смущается, но, видимо, ошибся. — Как только Булут залаял, я понял, что опять эти ублюдки пожаловали.

— О ком это вы?

— Кладоискатели… — злобно сплюнул он. — Где-то с месяц тому назад тут новые трубы клали — вот тогда и нашли какие-то реликвии. И еще пару сосудов с золотом… Говорят, раньше здесь казну хранили.

— Во времена Османов[38], — поправил товарища Пехливан. Он смотрел на Рамиза немного свысока. — Тогда в одной из башен хранили сокровища государства. Это было совсем недолго, потом казну опять перенесли во дворец. Но народ у нас неугомонный — безграмотный, да к тому же жадный. Как услышали, что здесь раньше золото хранилось, все кому не лень начали тут копать. Мы, естественно, предприняли кое-какие меры. В итоге пятерых поймали и в тюрьму посадили. Но даже это их не отпугнуло. Уже целый месяц мы здесь начеку — поджидаем, когда появятся. Сегодня ночью тоже в полной готовности были. Но я ни с того ни с сего задремал. Потом меня Рамиз будит…

Услышав свое имя, его друг помоложе вмешался:

— Бужу, значит, я Пехливана… Булут лаем заходится, а я понимаю: что-то здесь не то. Хорошо, что я его разбудил. Пехливан тут же просек, в чем дело, и велел спустить Булута с цепи. Пес помчался молнией, мы — за ним. Но вместо кладоискателей с лопатами нашли труп этого бедняги.

— Никого не заметили поблизости?

Должно быть, он так разволновался, что даже не услышал моего вопроса и продолжал рассказывать о том, как они обнаружили тело.

— Знаете, когда вот так увидишь труп на земле, с тобой что-то начинает твориться. Упокой Аллах его душу, у него глаза были раскрыты, и у меня, ей-богу, волосы дыбом встали. Говорят же, ужас все сковал. Вот и со мной то же самое случилось… — Пока он рассказывал, сигаретный дым сначала спускался к нему в легкие, а потом валил изо рта. Рамиз говорил искренне, как будто переживал все еще раз. Но его товарищу, кажется, было от этого не по себе — это было понятно по недовольному выражению его лица. Пехливана беспокоила реакция начальника: если тот узнает, что они испугались, то оба сторожа могли остаться без работы. Наконец он не выдержал и, ударив по сигарете, которую Рамиз сжимал между пальцами, нервно выкрикнул:

— Брось эту гадость! Тебе не стыдно курить перед инспектором полиции?!

Пристыженный, Рамиз опустил голову. Сложно было соотнести такое детское поведение с таким огромным человеком. Пехливан ногой затушил окурок и с чувством победителя повернулся ко мне.

— Вы уж его простите. Рамиз молод и глуп. Он сам из Малкары, только недавно приехал. Но вообще он свое место знает. — Я собирался ответить, что не вижу в этом ничего страшного, но он не дал мне и рта раскрыть: — Насчет того, что мы струхнули… — начал он, пытаясь выгородить обоих. — Вообще-то, никто не испугался. Разве мертвый может нам что-нибудь сделать? Бояться надо живых — воров, неудачников всяких, кладоискателей. Конечно, когда мы увидели труп, нас как ледяной водой из ушата окатили. В конце концов, мы ожидали увидеть кладоискателей и вдруг обнаружили мертвое тело. Мы вообще не были к этому готовы. Вот почему Рамиз растерялся. Но как только я набрался смелости…

Его болтовня начала действовать мне на нервы.

— Значит, вы не заметили никого и ничего подозрительного? — спросил я и уже готов был получить отрицательный ответ, но Рамиз вдруг очень неуверенно сказал:

— Микроавтобус… Там был белый микроавтобус.

— Где?

Он указал на Золотые ворота — туда, откуда мы недавно пришли.

— Вон там, прямо перед аркой, есть ров. Муса-амджа насажал там себе огород. Сразу за ним — кладбище Едикуле. Через кладбище идет дорога, проезжая часть — там и останавливаться запрещено. Так вот, микроавтобус стоял на этой дороге.

Это могло быть ценной зацепкой, и я решил остановиться на ней подробнее.

— Может, микроавтобус просто, случайно проезжал мимо? Ты же сам сказал, что там проезжая часть.

Нет, он упорно настаивал на своем.

— Там останавливаться нельзя, а микроавтобус стоял неподвижно. А когда мы заметили труп, они уехали. Булут долго смотрел и лаял вслед.

— Он прав, — сказал Пехливан в поддержку товарища. — Здесь по ночам тишь да гладь, так что малейший шорох расслышать можно. И вот когда мы подошли к трупу, услышали отчетливо: они пытались завести мотор. И это у них получилось не с первого раза. Водитель сделал две или три попытки, прежде чем двигатель заработал.

Я разволновался. Неужели мы наконец-то за что-то ухватились?

— Хорошо, а номер запомнили?

На их лицах появилось досадливое выражение.

— Темно было, — ответил Пехливан. — Мы не разглядели…

Нет, с этими ребятами моя надежда недолго теплилась. Но Зейнеп не отступала:

— Что это была за машина? Вы сказали, она была белого цвета. Что-нибудь еще помните?.. Например, какая это была марка?

— Это был не микроавтобус, а фургон для перевозки мяса.

Кто это сказал? Голос не принадлежал ни Рамизу, ни Пехливану.

Но он был отлично знаком мне. Булут, все еще сидя на своем месте, залаял. Я обернулся и встретился глазами с нахальным взглядом Али. Ну наконец-то подоспел и наш бунтарский дух. Как обычно, никого не слушая и ни на кого не обращая внимания, он тут же вклинился в разговор.

— Булут, что я тебе сказал? — крикнул Пехливан. — Сидеть! Сейчас же!

Пес понял, что сегодня ночью ему уже не удастся как следует на кого-нибудь порычать, и лег обратно. Али не обращал внимания ни на злое рычание собаки, ни на мои странноватые взгляды — он просто продолжал свою борьбу…

— Точнее говоря, фургон-рефрижератор. У него в задней части система охлаждения находится — чтобы мясо не портилось. Холодильная секция у рефрижератора белая. Вот почему они решили, что это микроавтобус…

— Спасибо, Али, — я попытался остановить его, чтобы он еще больше не запутал несчастных охранников. — Ты ведь только что приехал. Даже не знаешь, о чем мы говорим.

Паршивец задорно улыбнулся.

— Верно, сюда я недавно приехал, инспектор. Но машину, которой пользовались убийцы, вычислил пару часов назад.

Судя по его дерзкой ухмылке, он обнаружил какие-то важные улики и сделал соответствующие выводы. Но сейчас нужно было выяснить не подкрепляющие гипотезу Али факты, а только одно: что видели сторожа.

Я повернулся к Али со словами:

— Мы обсудим это позже. — Потом, обратившись к охранникам, спросил: — Что еще вы можете рассказать о микроавтобусе?

— Клянусь, инспектор, я сейчас совсем сбит с толку, — сказал Рамиз, искоса поглядывая на Али. — Ваш приятель говорит, что это рефрижератор… И сзади у него система охлаждения… Микроавтобус и правда показался мне довольно большим… — Он остановился, рассеянно огляделся и, поняв, что не справится без помощи друга, посмотрел на Пехливана. — А ты что думаешь?

Пехливан тоже засомневался.

— Не знаю, — неуверенно ответил он, слегка наклонив голову вправо. — По правде говоря, мы не очень-то хорошо рассмотрели машину. Из-за надгробий и стволов деревьев особо и не разглядеть было. Так что мы, может, вообще чушь несем. Но Рамиз прав в одном: машина, которую мы видели, по размерам была и правда чуть больше микроавтобуса. — Он кивком головы указал на Али. — Может быть, это был фургон. Тогда ваш приятель прав.

Религиозный мотив

Неизвестно, насколько Али был прав, но одно было абсолютно точно: он откопал кое-что интересное. Мы простились со сторожами и их псом Булутом прямо у лестницы, ведущей на стены, и направились к Золотым воротам. Тогда Али и начал рассказывать.

— Это определенно был не микроавтобус. Фургон — точно вам говорю. Рефрижератор для мяса. Я своими глазами видел, инспектор! Около двух часов назад он был припаркован у дома Омера в Эгрикапы. Я видел, как Омер с братом вылезли из него.

Это уже ни в какие рамки не лезет. Я же сказал ему ехать домой и немного поспать, а он ночную слежку устроил.

— Погоди! Хочешь сказать, что следил за Омером? Да к тому же один?

Али ответил на мой вопрос не то чтобы не отрицая своего легкомысленного поведения, но даже с гордостью — как будто ему удалось справиться с чем-то грандиозным:

— Да! Я всю ночь провел в засаде у их дома, но только в полночь…

— Я вам обоим что сказал, Али? — перебил я его. — Как раз перед тем как уйти из участка?

У него глаза на лоб полезли: с чего бы мне так злиться и говорить с ним на повышенных тонах? Он не ожидал получить нагоняй за свои старания: за то, что провел всю ночь, следя за подозреваемыми, и без устали рыскал в поисках убийц. Мы втроем остановились примерно в десяти метрах от ворот, через которые императоры и султаны въезжали в город после своих военных триумфов.

— Не помню, — в его голосе слышалось не столько разочарование, сколько искреннее удивление.

— Я сказал вам обоим ехать домой и отдыхать. — Повернувшись к стоявшей между нами Зейнеп, я спросил: — Разве не так, Зейнеп?

Она не ответила, но Али, целиком и полностью уверенный в своей правоте, промямлил:

— Так-то оно так, но кое-что случилось…

— Что именно? Расследованием руковожу я. И ничего не слышал, чтобы что-то и где-то случилось. Хотя всю ночь телефон у меня был включен. Знаешь, никто не позвонил и не сказал мне: выезжай срочно, у нас тут такое! — Я гневно смерил взглядом обоих. — Или звонили, а я просто не заметил?

Зейнеп не отрывала глаз от земли.

— Выслушайте меня, инспектор, — Али предпринял еще одну попытку.

— Хорошо, я тебя выслушаю, Али. Но знай: это злостное нарушение рабочей дисциплины… — Я снова посмотрел на Зейнеп. — И вас ничто не сможет оправдать. Ты говоришь, что в одиночку отправился к дому Омера. А если бы с тобой что-нибудь там случилось?

На его лице вмиг появилась плутоватая улыбка.

— Ничего бы со мной не случилось.

— Чушь собачья! — рявкнул я. В ночной тишине мой голос резким эхом отразился от древних стен. Ночные сторожа, от которых мы только что отошли, повернулись и смотрели на нас. Даже Булут подскочил, услышав такой шум. Не обращая на них никакого внимания, я повторил: — Полная чушь! Ты же сам говорил, что это убийцы. И если ты прав, то эти ребята уже исполосовали троих. Но с тобой, видите ли, ничего не случится! Или ты себя уже супергероем возомнил? Носишь на груди счастливый амулет, который защищает тебя от пуль? Или тебя защитят от смерти твои сверхспособности? Скажи-ка, дружочек, почему это с тобой ничего не может случиться?

Али молчал. Все еще не признавая свою ошибку, он, по крайней мере, перестал оправдываться. А Зейнеп с самого начала знала, что они не правы, и не произнесла ни слова.

— А что же ты, Зейнеп? Как ты поддалась на его уговоры? Ладно, вы меня ни во что не ставите, с этим все ясно. Но если бы с Али что-то случилось? Неужели совесть не мучила бы тебя? — Девушка покраснела от стыда. — Или ты была там вместе с ним? Вы что, к дому Омера вместе отправились?

— Ну… я хотела поехать, но…

— Значит, ты все-таки хотела, но Али тебе не позволил, так получается? И почему же? Значит, там было опасно… — Я повернулся и гневным взглядом впился в Али. — А ты взял и поехал туда! Один! Ну и молодцы же вы, ребята!.. Неплохое дельце у меня за спиной провернули. А я везде хожу нахваливаю свою команду: они у меня такие профессионалы, туда-сюда!

Оба моих напарника молчали. Первым опять заговорил Али:

— Мне очень жаль, инспектор. Вы правы. Мы должны были вас предупредить, но события развивались так быстро! — Самоуверенность и энтузиазм бедняги вдруг куда-то подевались. — К тому же вы выглядели таким уставшим — мы не хотели вас беспокоить.

— Еще бы, решили, наверное: пусть старик немного поспит…

— Нет, конечно, вы вообще не старик, инспектор… — он попытался изобразить улыбку. — Просто подумали, что не стоит вас грузить, пока не узнаем наверняка.

— Ох, Али! — я только развел руками. — Неужели ты не понимаешь? Ты играешь с огнем, и за эту игру можно заплатить очень высокую цену. — Я погрозил пальцем у него перед носом. — А теперь слушайте внимательно. Предупреждаю вас обоих. Впредь, чем бы вы ни занимались, я буду в курсе всего! Без моего разрешения даже дышать не позволяется… Ясно? Вы меня поняли?

— Поняли, инспектор, — подтвердили они в один голос.

Али по моим глазам понял, насколько я зол, и сказал:

— Такое больше не повторится. — Он говорил искренне. Ведь знал, что я так сильно злюсь, потому что беспокоюсь за них. На самом деле оба были правы. С одной стороны, меня раздражало, когда расследование выходило у меня из-под контроля, с другой — я беспокоился, что этот башибузук[39] подвергает себя смертельной опасности.

— Да уж, пожалуйста, — ответил я. — Пусть больше не повторяется.

Я опять посмотрел на ночных сторожей и их пса. Сделал глубокий вдох — почувствовал, как легкие наполняются влажным воздухом.

— Ладно, пошли…

Али и Зейнеп молча последовали за мной. Мы прошли несколько шагов, и я, даже не глядя в их сторону, бросил:

— Давайте рассказывайте. Что произошло?

Наш непутевый герой не спешил с ответом, поэтому заговорила Зейнеп:

— Я полностью беру ответственность за произошедшее на себя, — в ее голосе читались нотки сожаления. Может, она пыталась заступиться за своего любимого? Или совесть взыграла и она решила рассказать правду? — Это все я начала, — повторила девушка чуть громче. Кажется, от стыдливости теперь не осталось и следа. — Мы выключили компьютеры и как раз собирались выйти из участка. Али уже надел куртку и ждал меня, чтобы отвезти домой. Но тут — черт меня дернул — я предложила заглянуть в досье этого Омера. Али согласился. И вот что мы обнаружили. Примерно два года назад Омер год и два месяца отсидел в тюрьме за мошенничество с документами. Нам стало интересно, что это за документы такие. Очень интересная история. Он приехал в Афганистан по поддельному паспорту. Там он присоединился к талибам — собирался воевать против американцев. Тут мы, естественно, вошли в раж… Али позвонил своему другу из антитеррористического отдела.

— Сезаи… Сезаи Корутан, — пробормотал Али. — Мы с ним в полицейской академии на одном курсе учились. Толковый парень. У него просто невероятная память — может дословно воспроизвести разговор десятилетней давности. Когда я спросил у него про Омера, Омера Экинли, он сразу понял, о ком речь. Я попросил его встретиться, и — о чудо! — у него как раз было свободное время. Так что мы сразу прыгнули в машину и поехали к нему.

— Вообще-то, — вмешалась Зейнеп, — Али не хотел, чтобы я ехала с ним. Сказал, что я выгляжу усталой и мне нужно немного поспать. И что он после разговора с Сезаи сразу же поедет домой. Он настаивал, но у меня было предчувствие, что мы напали на какой-то след, поэтому, не обращая внимания на его уговоры, я поехала с ним…

— Нет, инспектор, все было совсем не так, — начал возражать Али. — Зейнеп сейчас пытается меня прикрыть. Но это я во всем виноват.

Я остановился и посмотрел на обоих. Нет, теперь они не стеснялись — внимательно и уверенно наблюдали за мной. Видимо, набрались смелости и решили: будь что будет. Не сдержись я немного — точно бы расхохотался во весь голос. Любовь-любовь, что же ты делаешь с нами, подумал я про себя, а вслух сказал:

— В общем, уже неважно, — так я собирался положить конец их геройским подвигам. — Вы оба крайне безответственные. Ну а теперь вернемся к делу. Вы отправились в антитеррористический отдел…

— Сезаи нас очень хорошо встретил, — Али говорил без напряжения в голосе. — Он, в принципе, всегда был отличным малым. Мы сели пить чай, и почти сразу же нам принесли документы Омера. Мы с интересом полистали его дело. В общем, парень около восьми месяцев пробыл в Афганистане, а когда вернулся в Турцию, его и повязали. В своих показаниях он говорил, что отправился в Афганистан, чтобы присоединиться к джихадистам и воевать против американцев, но бойцы сопротивления не доверяли ему, поэтому он не смог уйти с ними в горы. Ему пришлось вернуться.

— Американцам что-то известно об этом? — спросил я, зная, что турецко-американский протокол о сотрудничестве в сфере борьбы с терроризмом гораздо выгоднее американцам, чем нам.

— А как же! — оживился Али. — Я как раз собирался рассказать об этом. Так вот. Как только парни из американского консульства — читай: агенты ЦРУ — узнали, что Омер Экинли арестован, они сразу же связались с нами. На самом деле наши им немного усложнили работу, и они смогли просмотреть запись допроса только после того, как вмешались какие-то высокопоставленные шишки. Оказалось, что примерно в то же время, когда Омер находился в Афганистане, там был похищен американский майор. Его тело нашли спустя несколько месяцев. Майору этому перерезали горло. — Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на меня. — Один в один как нашим жертвам. И это еще не все, инспектор. По данным американской разведки, ответственной за казнь майора была группа радикальных исламистов из Турции.

Дело принимало интересный оборот. Может, я ошибся насчет Омера? Мог ли у этих убийств быть религиозный мотив? Мог ли тут быть замешан какой-нибудь тарикат?..

— Омер входил в эту группу?

— Американцы считают, что входил. Они даже просили выдать Омера им. Но наши отказались, сославшись на отсутствие доказательств. И Омера в итоге судили за подделку документов, а не по обвинению в терроризме. Ему дали год и восемь месяцев, но потом судья срезал полгода.

— И что думает по этому поводу Сезаи? Он верит тому, что рассказал Омер?

Али отрицательно замотал головой.

— Не верит, конечно… Он думает, что Омер лжет. Вот почему мы продолжили копаться в его деле. Проверили семью. Тут нам повезло, потому что в итоге мы добрались до фургона-рефрижератора, который описали сторожа. Но, на минуточку, он нам уже встречался.

Похоже, Али было недостаточно сбить с толку ночных сторожей. Теперь он делал все возможное, чтобы запутать меня.

— Как это? Ты хочешь сказать, я тоже его видел?

— Да.

— Но где?

Для Али это было предельно очевидно:

— Перед мясной лавкой «Халис Касап».

Я не имел ни малейшего понятия, о чем он говорит.

— Что еще за «Халис Касап»?

— Мясная лавка, принадлежит семье Омера… Вспоминайте, магазинчик на первом этаже в доме Мукаддера Кынаджи… Мы еще собирались припарковаться прямо перед ним, но нас опередил белый фургон…

Точно. Я вспомнил молодого парня — водителя фургона: он был в широких шароварах, на голове тюрбан.

— Значит, это был магазин Омера?

Самодовольство моего напарника любого бы вывело из себя.

— И не только этот, — сказал он с улыбочкой на лице. — У них есть еще пять лавок: в Ускюдаре, Бейкозе, Эйюпе, районах Авджылар и Султангази. Все они из Эрзинджана… То есть родом из Эрзинджана был их отец Абдуллах-эфенди. Омер и четверо его братьев родились здесь. И вот когда Всевышний — точнее, тарикат, членом которого был Абдуллах, — повелел ему действовать, мясник из Эрзинджана приехал сюда и пооткрывал пять мясных лавок… Сколько сыновей — столько и лавок. Полагаю, каждому достанется по лавке.

Меня сейчас больше интересовал не отец, а сын.

— Значит, Омер тоже мясник?

— Да, но работает только в свободное от учебы время. Он самый младший, при этом самый умный из братьев — единственный, кто смог пробиться в университет. Пока учился в лицее, во время каникул помогал отцу в лавке. Как раз в той, что находится в доме Мукаддера Кынаджи. Так он и познакомился с Эфсун. И поскольку оба были подвинуты на исламе…

Я представил высокого худого Омера и его вызывающее выражение лица… Вспомнил, о чем нам говорила Зейнеп: на горле жертв был всего один порез. «Убийца рассекал горло так, будто приносил в жертву какое-то животное. Такие разрезы можно сделать инструментом посерьезнее. Чем-то крупным. Другими словами, очень острым ножом…»

А если еще вспомнить и о сомнительной поездке Омера в Афганистан, то он еще как попадает под подозрение. Учится на медика, работает мясником… Его подозревали в убийстве, похожем на те, с какими столкнулись мы. Однако налицо была небольшая проблема: у Омера не было никакого существенного повода для убийств. Да, он не очень-то ладил с будущим тестем, и Эфсун, похоже, недолюбливала отца, но было как-то нелогично убивать старика только из-за этого. Представим, что ненависть Эфсун к отцу настолько сильна, что Омер поддался на ее уговоры и убил его, — но как тогда быть с двумя другими жертвами: археологом Недждетом Денизэлем и журналистом Шаданом Дуруджой? Зачем ему их убивать? Да еще и таким способом, а потом тащить их к историческим памятникам и вкладывать в руки старинные монеты?

Конечно, ни один из этих вопросов не волновал Али. Он продолжал говорить уверенно, с видом человека, убежденного в том, что отыскал убийцу.

— Есть еще кое-что поважнее, инспектор. Семья владеет крупным мясокомбинатом в Текирдаге. То есть они не только продавцы, но и поставщики мяса… Поэтому у них есть фургоны-рефрижераторы для доставки. Они развозят говядину и ягнятину по собственным лавкам и по лавкам других мясников. Вот и получается, что возят они в своих рефрижераторах не только туши животных, но и трупы жертв… Что им для этого нужно? Всего-навсего двухколесная тележка. Такая же, какую видели двое бродяг, с которыми мы беседовали вчера вечером в районе Чемберлиташ.

Вот это было действительно важно.

— Откуда ты все это знаешь?

— Сам видел, — в его голосе снова послышался какой-то бунтарский дух. Возбуждение, царившее у него на лице, как будто говорило: вот видите, это то, что я пытался до вас донести. — Да, это был Омер. Прямо перед домом в Эгрикапы… Я взял его адрес у Сезаи. Потом довез Зейнеп до дома и сразу же отправился туда. Поставил машину в укромном местечке и начал ждать. На какое-то время я отключился, но проснулся от шума хлопнувшей двери. Я весь обратился в слух. Из подъехавшего фургона вылезли Омер и тот парень в тюрбане и шароварах, которого мы видели утром. Наверняка один из братьев. Они открыли заднюю дверцу, вытащили оттуда тележку и покатили ее домой. Это было всего пару часов тому назад.

Так… Рамиз и Пехливан нашли тело около двух часов назад. Дорога от Едикуле до Эгрикапы в это время заняла бы не более десяти-пятнадцати минут. Это значит, что если фургон, который видели ночные сторожа, тот же самый, за которым следил Али, то тогда все совпадает. Прибавим к этому умение владеть ножом — умение перерезать горло человеку, фургон и тележку, — и Омер становится главным подозреваемым.

Несмотря на эти факты, у меня все еще оставались сомнения. Потому что у Омера по-прежнему не было мотива для убийства. И все же три таком количестве новой информации бездействие было бы роковой ошибкой. Еще более страшной, чем та, которую чуть не совершили Дли и Зейнеп этой ночью.

Эгриканы

Не желая допустить роковую ошибку, мы прислушались к рекомендации Али и отправились к дому Омера Экинли в Эгрикапы. У нас с собой не было ордера на обыск. Собственно говоря, мы и не планировали ничего обыскивать. Я просто хотел увидеть белый фургон, в котором, как утверждал мой напарник, перевозили трупы.

Бедный квартал на задворках района Эгрикапы уже сдался на милость ночи. На улицах не было ни души. Окна в большинстве домов сумбурной застройки зияли темнотой, здания были пусты и безмолвны.

Я хорошо знал этот район: в детстве мы часто приходили сюда играть в футбол. Тогда здесь был цыганский квартал — меньше домов, магазинчиков и людей, чем сейчас. Мрачный вид Малого Влахернского дворца, тюрьма Анемас, скрытый под землей мраморный источник Пояса Пресвятой Богородицы, окружающие все это стены. А прямо у стен — могилы сподвижников пророка Мухаммеда. После того как мама вдобавок к этим чудесам рассказала мне знаменитую легенду про алмаз Кашикчи[40] (бедняк нашел его в куче мусора и обменял у ложечника на три ложки), Эгрикапы в моем детском воображении превратился в какой-то волшебный район, где мы могли пережить любые доступные нашей фантазии приключения.

Раньше нас было трое: Демир, Йекта и я… Время от времени и Хандан прибегала сюда с нами. Никогда не забуду, как однажды Демир заблудился в извилистых коридорах тюрьмы Анемас. А ведь мы столько раз предупреждали его — не ходи туда. Но наш упрямый дружочек решил, видимо, продемонстрировать свое бесстрашие. Думаю, он тягался со мной. Йекта, который был самым физически слабым из нас троих, всегда правильно себя оценивал и никогда не выскакивал вперед. Борьба, бесстрашие — кто сильнее… Все это больше волновало нас с Демиром. И должен признать, чаще победителем в наших состязаниях становился Демир… Потому что он был смелее, крепче меня и хладнокровнее. В тот день, когда он потерялся в переходах тюрьмы Анемас, мы чуть не померли от страха. Никогда не забуду: мы были во дворе мечети Иваза-эфенди. Спорили, спускаться в подземелье или нет. И вдруг Демир пропал — только что мы его видели на лестнице, ведущей вниз, и вот… К чему лгать, я не поверил, что он сделает это. Подумал: отсидится немного у входа в темницу и вернется обратно. Но он не вернулся. Полчаса, час, полтора — Демира нигде не было. Хандан плакала, Йекта паниковал, я уже собирался, закрыв глаза, броситься в подземелье, но тут наш храбрец вдруг вышел из темноты — как будто ничего и не случилось. В тот момент — с какой-то ржавой железкой в руке — он был похож на полководца, одержавшего славную победу…

— Я нашел меч византийского императора, — улыбнувшись, сказал он. — Выкопал его из недр земли, ребята…

Конечно, это был вовсе не меч византийского императора, но все мы, включая меня, пришли в неописуемый восторг от его храбрости.

По мере того как мы не спеша ехали по этому до боли знакомому мне району, букет воспоминаний тихонько распускался у меня в памяти. Но вдруг голос Али оборвал этот поток:

— Приехали. Омер Экинли живет вон там…

Пятиэтажка, на которую показывал Али, прислонилась к древним стенам и странно возвышалась над местной хаотичной застройкой, как грубый пережиток прошлого. Мне отчего-то вспомнился дом Мукаддера Кынаджи в Чаршамбе. Оба здания, кажется, были построены одним и тем же бестолковым архитектором. Как ни прискорбно, Стамбул заполонили сотни тысяч безобразных домов: они были далеки от понятия красоты и эстетики, выглядели странными и какими-то недоделанными. Но сейчас надо было сосредоточиться не на этом уродливом сооружении, а на фургоне-рефрижераторе. Мы проехали вдоль здания, и я не заметил никакого фургона.

— Ну и где же он?

Али растерянно озирался по сторонам: он был в замешательстве. Никак не мог понять, куда мог испариться фургон, который он видел всего пару часов назад.

— Он был здесь, инспектор, — сказал мой напарник, указывая на дом. — Вот прямо здесь. — Он посмотрел на меня. — Может быть, они заметили, что я слежу за ними? — в голосе Али послышалось разочарование. — Черт возьми!.. Наверняка заметили… Лучше б я здесь остался!..

Кажется, он еще долго собирался грызть себя… Но Зейнеп вдруг показала на пустырь справа от уродливого здания:

— А это разве не он?

— Да, он! — Али с облегчением выдохнул. — Значит, они просто переставили машину.

Мы припарковались метрах в двадцати от пустыря. Фургон освещали уличные фонари, но этого было недостаточно для полноценного осмотра. Так что, покидая машину, мы прихватили с собой наши фонарики. Судя по раздолбанным воротам, которые были установлены друг напротив друга, этот пустырь местные ребята использовали в качестве футбольного поля. Но прохвосты застройщики скоро и здесь нагромоздят что-нибудь несуразное, можно не сомневаться.

Когда мы подошли к фургону поближе, на пустыре появились три бродячие собаки. Должно быть, проголодались и пришли на запах сырого мяса. А может, владельцы фургона подкармливали их костями и дворняги просто надеялись полакомиться. Самая крупная из них оскалила зубы и зарычала, две другие были готовы пуститься наутек. Али начал искать большой камень, чтобы отпугнуть пса, я же, наоборот, пошел прямо на него.

— Ну и что ты творишь?! — мой голос звучал строго и требовательно. Две собаки, поджав хвосты, убежали, большой пес не сдвинулся с места, хотя почти перестал рычать. — Что, испытываешь меня, да? — Я сделал еще несколько шагов по направлению к нему. Это сработало — пару раз сдавленно гавкнув, пес отступил к воротам, но совсем не ушел, как и две другие шавки. Понятно, так просто от фургона с мясом они не уйдут.

Мы подошли поближе к фургону, и я понял, что именно его мы видели сегодня в Чаршамбе.

Дверь, на удивление, была не заперта. Я забрался на водительское место в надежде найти что-то ценное. Али и Зейнеп в это время пробрались в заднюю часть фургона. Первое, что я увидел, была овальная подвеска с изречениями из Корана, свисавшая с зеркала заднего вида. Потом обратил внимание на надпись, приклеенную с внутренней стороны лобового стекла. Сначала я не мог разобрать ее, так как смотрел с обратной стороны, но потом высунул голову из машины и прочитал: «Даже если прольется наша кровь, ислам восторжествует». Фраза доказывала, что Али был прав, но этого было недостаточно, чтобы сделать из Омера главного подозреваемого. На пассажирское сиденье был накинут коврик типа седжадде заводского изготовления. На приборной панели, там, где должна быть магнитола, зияла глубокая дыра: должно быть, хозяева фургона боялись воров и забрали ее с собой. Продолжая осмотр, я направил луч фонарика на пассажирскую дверь. Там в кармашке лежала какая-то бумага. Нет, не бумага — какая-то брошюра. Мое внимание привлек пакет под креслом. Я посветил фонариком на пол. На пакете проступали пятна крови. Я прищурился, пытаясь разглядеть, что внутри пакета. Сначала мне показалось, что это кусок дерева. Потом понял: рукоятка ножа, и ножа очень большого. Хотя нож был основным инструментом людей, занимавшихся разделкой мяса, вид пакета с пятнами крови отчего-то напряг меня. Я наклонился ниже, чтобы разглядеть пакет, как вдруг услышал чей-то крик:

— Безбожники!

Сначала я застыл на месте, но потом выпрямился и увидел человека, который с ножом в руке несся прямо на Али; вид у него был как у янычара, который вот-вот настигнет своего врага. И он был не один — по пустырю бежали еще трое разъяренных мужчин. К счастью, Али успел вовремя заметил опасность и быстрым движением подался в сторону — нож нападавшего разрезал надвое ночную пустоту.

— Что, промахнулся, братишка? — Али вскинул правую ногу и впечатал ботинок в лицо мужчины. — Вот так это делается. — Мужчина зашатался, но не упал: мгновенно пришел в себя и уже был готов нанести ответный удар. — До чего же ты упрямый, приятель! — Серия ударов, и нападавший рухнул на правый бок. Двое других на мгновение замялись, но потом бросились на Али. Я ринулся ему на подмогу, как вдруг ощутил острую боль в правой лопатке. Упав на землю, я тут же развернулся и увидел амбала, занесшего над головой большую палку. Я вовремя успел схватить его за руки и потянул на себя. Между нами завязалась драка. Он был сильным, сильнее меня, и если бы не три выстрела, разорвавшие ночную тишину, этот амбал, скорее всего, разнес бы мне череп. Секундное замешательство противника, посмотревшего в сторону фургона, и я со всей силы саданул его палкой по спине. Затем выхватил пистолет и приставил к затылку.

— Никаких лишних движений… Понял?

— Ладно… Ладно… — пробормотал амбал.

Заглянув за фургон, я увидел Зейнеп, которая направила пистолет на мужчин, напавших на Али. Теперь понятно, кто стрелял.

— Сопротивление полиции, да? — сказала она. — Сейчас мы с вами разберемся.

Все трое подняли руки вверх… все трое были одеты в одинаковые пижамы в полосочку… Должно быть, повыскакивали из теплой постели и побежали смотреть, что здесь происходит. Одного из них мы сразу же узнали: это был Омер. Я поискал взглядом Али. Он лежал у колеса фургона, а справа, в метре от него, извивался от боли тот, кто первым напал на него с ножом.

— Али… Ты в порядке?

Он зашевелился, приподнялся на коленях и, вытирая рукой кровь с подбородка — у него была разбита губа, — ответил:

— Да, в порядке. Не переживайте. С плохими парнями ничего не случится…

Усердствуйте на пути Его,— может быть, вы будете счастливы!

Омер сидел прямо передо мной по другую сторону стола, его лицо освещал свет лампы. Али стоял наготове позади него, как кукловод, готовый манипулировать своей игрушкой. Я молча смотрел на Омера. Хоть я и пытался не показывать этого, но моя спина ужасно ныла от удара палкой, который я получил несколько часов назад. Но боль была не настолько сильной, чтобы прерывать допрос. Я продолжал разглядывать вытянутое худое лицо нашего подозреваемого — знал, что это его нервирует. Время шло, и растерянность на его лице сменилась тревогой. Он тоже смотрел на меня, но прямо у него за спиной стоял полицейский, готовый в любой момент врезать ему, поэтому он нервно моргал. Тем временем Али языком прощупывал свежую рану на нижней губе и выглядел очень спокойно. Но не потому, что был таким от природы, а потому, что я, перед тем как идти на допрос, строго-настрого предупредил его, чтобы он держал себя в руках.

Наш подозреваемый больше не мог выносить тревожную тишину этой голой комнаты без окон.

— Я не убивал Мукаддера Кынаджи, — его голос был так слаб, что слова едва можно было разобрать. Али приставил свое правое ухо прямо к губам Омера.

— Мне послышалось или ты что-то сказал?

Омер набрался храбрости и повторил уже громче:

— Я не убивал Мукаддера Кынаджи.

Али крепко схватил его за плечи. Парень трясся от страха всем телом.

— Да не бойся ты, — сказал гроза всех преступников, еще крепче сжимая слабые плечи подозреваемого. — Тебе нечего бояться…

Омер сглотнул, словно ему было трудно дышать.

— Я… я… не боюсь, — пробормотал он. — Я не… не боюсь никого… кроме… Творца. — Голос его стал немного смелее. — Еще раз говорю, что вы ошибаетесь: это не я убил Мукаддера Кынаджи.

— Мукаддер Кынаджи… — повторил Али. Он немного наклонился и заглянул подозреваемому в глаза. — Мукаддер Кынаджи, говоришь? Разве к тестю так обращаются? Если бы он был жив, ты бы называл его отцом. Такое ощущение, что сейчас ты говоришь о совершенно незнакомом человеке. Официоз, видите ли, включил…

— Я хотел сказать — Мукаддер-амджа… — Он несколько раз моргнул, чтобы дать глазам отдохнуть от яркого света лампы, который бил ему прямо в лицо. — Я не убивал Мукаддера-амджу. — Али отпустил его плечи, но тут же схватил двумя руками за голову и развернул к себе.

— А кто говорит, что это ты его убил? — Омер растерялся, не зная, что и сказать. Али не сводил с него пристального взгляда — старался изо всех сил понять, что у того на уме. Он снова повторил свой вопрос: — Кто говорит, что это ты его убил, а?

— Никто. Но вы меня схватили… привели сюда…

Али прервал его:

— Мы тебя сюда привели… — плавным движением он отпустил голову Омера и продолжил: — Потому что вы оказали сопротивление полиции… Напали и ранили полицейского…

— Но мы же не знали, что вы из полиции, — он все еще смотрел на Али, хотя тот уже давно не держал его. — Мы думали, что это воры. У нас две недели назад фургон угнали. Внутри двести восемьдесят килограммов мяса было. Если бы мы только знали, что вы из полиции…

— То точно бы сбежали, — договорил за него Али. — Мы бы тогда ни вас, ни ваш фургон не нашли.

— С чего бы нам убегать? Мы же ничего не сделали… Говорю: я не убивал Мукаддера-амджу…

Пришло время вмешаться в их разговор.

— Что насчет Теда Нильсона? — резко спросил я.

Еще до того, как обернуться ко мне, он начал трястись, как будто кто-то ударил его. Но вскоре взял себя в руки и повернулся ко мне. Его глаза покраснели от недосыпа.

— Что? Что вы сказали?

Даже не пошевелившись и бровью не поведя, я сказал:

— Ты прекрасно слышал, что я сказал.

— Нет, я не расслышал…

После этого я спокойно открыл папку, которая лежала прямо передо мной. Это была та самая папка, которую Али и Зейнеп дали в антитеррористическом отделе. Вся информация по Омеру была собрана здесь. Спокойным голосом я начал читать отчет из папки:

— Тед Нильсон. Майор американской армии. Похищен талибами в Афганистане примерно два года назад. Спустя месяц пребывания в тюрьме был найден мертвым с перерезанным горлом. — Подняв глаза от папки, я взглянул на Омера: лицо его было бледным как полотно. — Это сделали ножом, похожим на тот, что мы нашли в вашем фургоне сегодня ночью… Это был кто-то, кто знает свое дело и умеет обращаться с таким оружием…

Парень сглотнул три раза.

— Какое отношение это имеет ко мне? — спросил он, искренне не понимая, в чем дело.

— Ну вот только не начинай снова, Омер. Тебе ведь сейчас не до игр. Слишком дорогое развлечение для тебя.

Он был напуган, причем напуган до смерти, но, несмотря на это, продолжал сопротивляться:

— Что еще за игры? Вообще не понимаю, о чем вы говорите.

Я не повысил голос, даже слегка не изменил его.

— Ты, оказывается, и в Афганистане успел побывать…

Он больше не сопротивлялся, и я уже подумал, что он расколется, но в этот момент Омер заупрямился:

— Неправда все это. Я никогда не был в Афганистане.

Я указал на папку, лежавшую на столе:

— Но ты не это говорил в своих показаниях два года назад…

Какое-то время он не знал, что ответить.

— Это не мои показания, — выговорил он в конце концов. — Меня заставили это сказать… Сами все записали. Потом меня пытали и только так заставили поставить подпись…

Тыльной стороной ладони Али влепил ему по голове.

— Говори правду! Значит, мы тут пытками занимаемся, да?

От удара Омер непроизвольно подался вперед.

— Ай! Нет, я не про вас говорю… Я про тех, кто заставил меня подписать показания.

Возможно, все и правда было так, как он говорил… А может, и нет. Скорее всего, после кровавых атак, которые устраивали экстремисты «Аль-Каиды», наши спецслужбы и правда вели себя очень жестко в отношении радикально настроенных исламских боевиков. Тем не менее Омер мог ходатайствовать о том, чтобы показания были отклонены прокуратурой, но он этого не сделал.

— Тебе виднее, Омер… — сказал я, закрывая папку. — Полагаю, наша работа на этом закончена.

Я повернулся к напарнику — нужно, чтобы он помог мне доиграть эту сцену.

— Похоже, ты прав, Али, ничего не поделать. Когда, говоришь, подъедут американцы?

Он умело подыграл мне: такой реплике позавидовали бы лучшие актеры:

— Элвин сказал: если успеют все согласовать — будут здесь до обеда…

Я потер лоб и сделал вид, будто пытаюсь вспомнить, кто это.

— Ааа, этот еврей Элвин, правильно?

Али сделал кислую мину, как будто этот выдуманный тип существовал на самом деле и он ему совершенно не нравился.

— Да, он самый, инспектор. Тот, что с вами спорил все время, у него еще волосы такие кудрявые… И рыжая бородка… — Он почесал подбородок и спросил с неподдельным любопытством: — Он не из ЦРУ, случайно?

— Откуда мне знать, Али? Может, там все гораздо секретнее, чем мы думаем… Слишком по-хозяйски они себя ведут у нас здесь. Но то, что он последний придурок, и без того понятно…

Краем глаза я посмотрел на Омера. Он с опасением слушал нас. Но видно было, что все еще сомневается: говорим мы правду или просто дурачим его? Должен ли он в таком случае рассказать обо всем, что ему известно, или лучше молчать и достойно сносить все, что с ним может произойти? Ясно: для пущей верности нам нужно было поднажать еще немного. Я продолжил свои нападки на воображаемого Элвина.

— Этот идиот думает, что может командовать нами у нас в стране!

— Они вообще считают себя хозяевами мира, инспектор… Хотя в тот раз вы им хорошенько жару задали… — Али замолчал и еще раз во всю мочь залепил Омеру по голове. — Не знаю, стоит ли из-за таких кретинов подвергать себя риску — я бы не стал. Надо было, наверное, сразу выдать им всех, кого они просили, — и дело с концом.

Страх в глазах Омера начал перерастать в ужас. Казалось, парня вот-вот охватит паника.

— Американцы? — спросил он слабым, дрожащим голосом. — Вы меня американцам сдадите?

— Ты, может, французов предпочитаешь? — Али уже позабыл про роль и откровенно измывался над парнем. — Нам ничего другого не остается. Ты прикончил американского гражданина. Да к тому же на территории другого государства. Перережь ты ему горло не в Афганистане, а в Стамбуле, мы могли бы тебе немного посодействовать…

Тут он сделал вид, будто вспомнил что-то важное, и повернулся ко мне.

— А и правда, они его в Афганистан отправят, инспектор?

— Понятия не имею, — ответил я равнодушно. — Конечно, могут отправить. У них там учения проводятся…

— Или просто используют его как мишень, а? — с усмешкой отколол Али. Он повернулся к Омеру — тот оцепенел от страха.

— Что это ты так странно смотришь?.. Я тебе сейчас все как есть говорю. В Америке им тебя казнить сложно будет… Вся эта их демократия и правозащитная болтовня, но в Афганистане тебя за три дня под трибунал подведут и устроят расправу…

— Я не убивал его! — закричал Омер: глаза распахнуты, редкая бородка дрожит — сильно напуган. — Мусульманам не пристало покушаться на жизнь других людей.

— Еще бы! А что насчет джихада и смерти неверным?

— Вы ничего не понимаете… Так сказано в Коране… — Он увидел, что мы оба с интересом смотрим на него, и, понизив голос, произнес: — В суре «Трапеза» сказано: «Кто убил душу не за душу или не за порчу на земле, тот как будто бы убил людей всех. А кто оживил ее, тот как будто бы оживил людей всех. Кто убьет одного, тот убьет все человечество, а кто спасет одну жизнь, тот спасет жизнь всего человечества». Поэтому я никогда никого не смогу убить…

— И зачем же ты поехал в Афганистан? — вставил Али. — На экскурсию? Насколько я знаю, в этой дыре даже не на что посмотреть.

— Поехал, чтобы разобраться… Учиться. Наблюдать…

— Ну конечно, как я мог забыть! — снова начал язвить Али. — В Афганистане ведь такие прекрасные медицинские университеты… — И вдруг, отбросив шутки в сторону, добавил: — Ты сам смотри, Омер-эфенди. Если будешь и дальше нам тут сказки рассказывать, то мы тебя лучше Элвину из американского консульства передадим.

Омер посмотрел на меня умоляющим взглядом.

— Вы должны мне поверить, инспектор, я не убивал американца.

Я ответил по-дружески мягко, как старший родственник, искренне сочувствующий ему:

— Нет смысла отрицать это, Омер… Американцы бегают за тобой уже два года… Даже когда ты сидел в тюрьме, они за тобой следили. Единственное, почему они не потребовали выдать тебя два года назад, — хотели собрать больше информации о вашей ячейке… Они нам ничего не сообщали, но им много чего удалось собрать о тебе, твоих приятелях из тариката, о братьях и, конечно же, о твоей невесте Эфсун…

Он подскочил в кресле и с ужасом пробормотал:

— Эфсун? Она вообще ни при чем… — Первый раз в его глазах появилось отчаяние. — Ни при чем. Это она меня спасла… — Омер замолчал… Он понял свою ошибку, но было уже слишком поздно.

— Спасла, значит? — повторил Али, кладя руки на стол. — Рассказывай давай, Омер-эфенди. От кого или от чего она тебя спасла?

— Ни от кого!.. Я имел в виду, что Эфсун помогла мне во всем разобраться, сделала из меня человека.

— Чушь собачья! — рявкнул Али. — И ты называешь себя мусульманином?!

— Да, я мусульманин, милостью Аллаха. И никогда никого не убивал… Ни Мукаддера Кынаджи, ни американского майора.

Эти слова не убедили Али, и он уже собирался схватить Омера за шкирку, но я остановил его:

— Хватит, Али. Он не хочет сотрудничать, ничего не поделать… — Я сделал вид, что собираюсь уйти. Омер уставился на меня своими черными ввалившимися глазами и с замиранием сердца следил за каждым моим движением. — Ну, да поможет тебе Аллах, Омер… — сказал я, после чего повернулся к Али. Он понятия не имел, что я собираюсь сделать. Я поднялся со стула и отдал четкий приказ: — Ведите его обратно в камеру. К собратьям…

Мой напарник уже собрался взять под руки перепуганного Омера, но остановился, будто вспомнил нечто важное:

— Но Элвин ведь просил, чтобы Омера держали в одиночной камере, инспектор. Настаивал, чтобы он ни с кем не общался.

Я притворился раздраженным:

— Еще чего?! Может, мы все-таки сами будем решать, где нам держать подозреваемых?

— Вы правы. — Мой напарник наклонил голову, будто был немного сконфужен. — Ладно, отведу его обратно. Давай, Омер, идем.

— Стойте, подождите, — подал голос наш подозреваемый — он заглотил наживку. — Пожалуйста, инспектор…

— Смотри у меня, Омер. Если ты и дальше будешь тянуть резину…

Он снова заморгал из-за яркого света лампы.

— Нет-нет, ничего я тянуть не буду. Пожалуйста, садитесь.

Но я не стал садиться. Продолжал смотреть на него с недоверием.

— Если я вам расскажу… — он начал торговаться. — Если все расскажу, вы поможете мне?

Изобразив удивление, я ответил:

— Ну если только все-все расскажешь… То есть ты от нас что-то скрывал?

На его лице появилось непонятное выражение — нечто среднее между улыбкой и намерением извиниться.

— Я никого не убивал. Но я и правда был в Афганистане… Отрицал это, потому что струхнул. Наврал вам… Но и американцы тоже лгут: я не связан ни с «Аль-Каидой», ни с талибами… Признаю, хотел присоединиться к ним… Все во имя ислама… — Он взглянул на Али. — Но это все из-за моего невежества. Я неправильно истолковал Священную книгу. В тридцать пятом аяте суры «Трапеза» сказано: «О вы, которые уверовали! Бойтесь Аллаха, ищите приближения к Нему и усердствуйте на пути Его, — может быть, вы будете счастливы!» Я неверно истолковал смысл этих строк. Все это мое невежество и глупость. Но Всевышний погасил мой гнев, пробудил во мне сострадание и связал руки. Так что я никого не убил.

— Погоди-ка, — сказал я, снова садясь на стул, с которого встал. — Не так быстро… Давай с самого начала рассказывай… Но только все, абсолютно все, что тебе известно: я хочу быть в курсе всех подробностей, какими бы незначительными они тебе ни казались. — Я предостерегающе погрозил ему указательным пальцем. — Но если ты мне соврешь…

Омер снова сглотнул несколько раз, а потом заговорил:

— Обещаю… Больше никакой лжи…

У него так пересохло во рту, что он едва мог говорить. Я плеснул немного воды в одноразовый стакан и протянул ему.

— Спасибо, инспектор… — поблагодарил он и одним махом осушил стакан.

— Налить еще?

— Нет, спасибо, — сказал он, ставя стакан на стол. — Да благословит вас Аллах!

Жертва и убийца

— В своей прощальной проповеди пророк Мухаммед — мир Ему и благословение Всевышнего — сказал: «Не притесняйте других, тогда и вас не будут притеснять». — Омер говорил, и его черные как уголь глаза блестели от слез, борода дрожала от волнения. Али скрестил руки на груди и бесстрастно слушал слова, слетавшие с уст подозреваемого. Он сел — то ли от усталости, то ли от скуки — на стул слева от меня, но глаза его были прикованы к парню: он внимательно наблюдал за ним, как хищник за добычей.

Омер, должно быть, понял, что молодой полицейский не питает к нему ни малейшей симпатии, поэтому обращался ко мне:

— Но во всем мире свирепствует тирания, инспектор: в Боснии, Ираке и Афганистане — везде проливается кровь мусульман.

— Мы все это знаем, — сказал Али, расцепляя руки. — Просто расскажи нам, для чего ты отправился в Афганистан.

— Я расскажу… но если вы не будете знать этого…

Али привстал и сжал кулаки.

— Пусть говорит, — остановил я его. — Сядь… — Али приуныл, но его выпад в сторону Омера подействовал, и тот продолжил:

— Не буду ничего скрывать. Я вырос внутри тариката. Мой отец был учеником ходжи Куддуси Зенбара. Сам я никогда с ним не встречался… Он скончался, когда я был еще ребенком, но отец всегда оставался верен его учению. Отец и нас, своих пятерых сыновей, воспитал в соответствии с принципами ислама и сделал все, что было в его силах, чтобы мы все стали правоверными мусульманами. Привил нам любовь к Корану, пятикратной молитве — намазу и посту. В месяц Рамадан он отводил нас в мечеть Сулеймание, в Голубую мечеть или в мечеть Эйюпа — там мы слушали лучшие вдохновляющие проповеди. Сам он тоже был добрым мусульманином: исполнял все требования религии. Но вот что меня беспокоило: в то время, пока в мире страдало столько мусульман, достаточно ли было придерживаться пяти столпов ислама и шести символов веры, принимать участие в практике зикр[41] до полуночи? Эти и другие мысли не давали мне покоя. Пока наши братья и сестры-мусульмане по всему миру умирали во имя веры, достаточно ли просто молиться, держать пост и совершать другие обряды? В университете я познакомился с парнем по имени Максут, который учился на два курса старше меня. Его отец, как и мой, был членом религиозного ордена. Максут был правоверным мусульманином, но его идеи были далеки от идей наших отцов. Он не был спокойным, миролюбивым и самодостаточным мусульманином, как мой отец. Верил, что только ислам может спасти мир. Но для этого мусульмане всего мира должны подняться на джихад. Он говорил, что если мы не начнем джихад, то неверные уничтожат ислам. Еще добавлял: в Америке христиане и евреи объединили силы и объявили войну исламу. Никогда не забуду, как однажды в мечети Сулеймание после пятничной молитвы мы сидели на полу в окружении стен, украшенных великолепными каллиграфическими надписями, представлявшими собой аяты из Корана. Максут указал на купол мечети и сказал:

«Наши предки выполнили свой долг: они подарили миру ислам и оставили человечеству бесценные сокровища. А мы теперь довольствуемся тем, что прячемся в этих святилищах ради выполнения обрядов. В то время как величайший акт поклонения — это борьба и сопротивление угнетению».

Я тут же напомнил ему слова пророка — властелина всех ученых мужей. Он ответил на это:

«Ты все верно говоришь, пророк — мир Ему — сказал, что мы не должны притеснять других, тогда и нас не будут притеснять. — После этого наклонился и посмотрел мне прямо в глаза. — Я говорю то же самое, что и наш пророк — да благословит Его Аллах и да приветствует: мы не должны позволять, чтобы нас притесняли. Борьба с тиранией сама по себе не является тиранией».

Как только он сказал это, я напомнил ему тридцать второй аят суры «Трапеза». Там говорится: «Кто убил душу не за душу или не за порчу на земле, тот как будто бы убил людей всех. А кто оживил ее, тот как будто бы оживил людей всех». Услышав мои слова, он бросил на меня пренебрежительный взгляд.

«Твои знания скудны, брат. В аяте говорится совсем другое, — сказал он и начал читать стих по-арабски, а затем перевел на турецкий: — «По этой причине предписали Мы сынам Исраила: «Кто убил душу не за душу (не в отместку) другого человека и не за порчу на земле, тот как будто убил всех людей. А если кто-то спас жизнь, то это приравнивается к тому, что он спас всех людей. Приходили к ним Наши посланники с ясными знамениями. Потом многие из них после этого (по неведению) по земле излишествовали (в грехах)»».

Я был ошарашен, когда Максут сказал мне все это. Я не знал, являются ли его слова правдой или он пытается ввести меня в заблуждение. Он заметил, что я сомневаюсь, и велел идти домой и перечитать Священную книгу:

«Если не знаешь арабского, пойди и найди учителя, который знает, — он подтвердит мои слова. И раз уж мы заговорили о суре «Трапеза», там в следующем аяте говорится: «Действительно, воздаяние тех, которые воюют с Аллахом и Его посланником и стараются на земле вызвать нечестие, в том, что они будут убиты или распяты, или будут отсечены у них руки и ноги накрест, или будут они изгнаны из земли. Это для них — позор в ближайшей жизни, а в последней для них — великое наказание»».

Я не знал этого аята и, что еще хуже, понял, что я полный профан в толковании Корана. Я решил не показывать этого. Пообещав ему еще раз прочитать Священную книгу, я поспешил домой и открыл турецкую версию Корана. Прочитал, и здесь черным по белому было написано все, что сказал Максут. Я был сбит с толку.

Когда мы снова встретились с Максутом в саду мечети султана Селима, я сказал ему, что он был прав. Он воспринял мои слова без какого-либо тщеславия и с величайшим смирением произнес:

«Прав не я, а Всевышний и его посланник — пророк Мухаммед. Все, что мы можем сделать, — стать их верными слугами».

В тот момент мы как раз стояли перед гробницей султана Селима.

«Но как мы можем сделать это — стать достойными слугами?» — спросил я.

Его глаза засверкали.

«Мы не должны позволять, чтобы нас притесняли, — пробормотал он. — Надо помочь нашим угнетенным братьям. Потому что, спасая одну жизнь, человек спасает людей всех».

После такой трактовки слов пророка я уверовал в то, что Максут прав. Подумал: вот как, оказывается, надо понимать Священный Коран. Я стал все больше прислушиваться к словам Максута.

Однажды мы беседовали, сидя у нас дома в Эгрикапы. Он показал на стены и спросил:

«Ты когда-нибудь бывал у гробниц асхабов?»[42].

С чего мне было лгать ему? Там я никогда не бывал. Я знал, что в гробницах хранятся мощи достопочтимых людей — асхабов, сподвижников пророка, которые виделись с ним и уверовали в него как в посланника Аллаха, но мне было абсолютно ничего не известно о них: ни их имена, ни кем они были при жизни.

«Ты должен посетить эти гробницы, — прошептал Максут. — Особенно гробницы Абу Айюба аль-Ансари и Абу Шейбе аль-Худри. Они следовали велению пророка и прошли долгий путь в наш город, чтобы донести ислам до людей всего мира. Без малейшего колебания они отдали свою жизнь за ислам вдали от своих родных и близких. Сходи туда. Очисти свое сердце в реке веры, наполни его мужеством».

Я сделал все, как он сказал, — отправился поклониться гробницам двух асхабов. Все вышло так, как описал Максут: я стал смелее, душа моя наполнилась прекрасными чувствами. К этому времени я встречался с Максутом почти каждый день. Его слова оказывали на меня все большее влияние. Он стал для меня своего рода шейхом, проводником в мир ислама. Теперь я был убежден, что лишь исправления обряда недостаточно. Омовения и молитвы, которые мы совершали, посты, которые держали, свидетельства о вере — шахады, которые произносили, и аяты, которые читали, — все это могло обрести смысл только в том случае, если мы поднимемся на джихад во имя наших мусульманских собратьев. Вот почему я с радостью согласился, как только Максут предложил отправиться в Афганистан.

Я хотел понять, насколько искренне говорит Омер, поэтому перебил его:

— Вы отправились в Афганистан, чтобы оказывать медицинскую помощь талибам?

Это был вопрос-западня. Если бы он сказал «да» — а он легко мог бы сделать это, поскольку был студентом медицинского университета, — тогда у меня появились бы сомнения в его искренности. Но он ответил по-другому:

— Нет. Мы отправились в Афганистан с другой целью: сражаться с силами зла. Да к тому времени я уже и бросил учебу. У меня появилась новая цель: вместо того чтобы лечить каждого по отдельности, я хотел спасти все человечество с помощью благочестия и веры.

Нет, парень говорил искренне. Но Али, который до этого слушал рассказ с каким-то отвращением, тут же вставил свой комментарий:

— То есть этот Максут все-таки тебя провел. Он сделал тебя и таких дураков, как ты, орудием террора.

Омер замотал головой — это было отчаяние человека, который не может донести свою идею до собеседника.

— Он никого не провел: ни меня, ни какого-либо другого нашего собрата по вере. Максут не просил нас делать то, за что он сам никогда бы не взялся. Он никогда не призывал нас к джихаду, в котором не собирался участвовать сам.

Мне вдруг стало интересно, как сложилась судьба Максута.

— А где он сейчас? — спросил я.

Горькая печаль появилась на лице Омера.

— Он погиб… Вскоре после меня покинул пещеру и присоединился к бойцам сопротивления в Кабуле. Привязав к себе двадцать килограммов взрывчатки, он вышел на один из столичных проспектов и подорвал себя, бросившись на проезжавшую военную колонну. Его разнесло на части. Но его вера была непоколебима.

— Да я смотрю, ты одобряешь его поступок, — вставил Али. — И сколько жизней вместе со своей он унес, бросившись на колонну?

На лицо Омера пала тень.

— Тридцать девять… В результате атаки погибло тридцать девять человек.

— Сколько из них были военными?

— Не знаю… — ответил он, пряча глаза. — Да, среди них были и гражданские… Признаю: это был ужасный поступок, но Максут верил, что действует правильно. Он пошел на смерть во имя веры и справедливости. Он обрел свой покой.

Голос Омера задрожал — воспоминания сильно взволновали его. Али тут же решил воспользоваться этим.

— Почему ты так в этом уверен? Ты там был?

Перед тем как ответить, Омер задумался. Нет, он не пытался припомнить — он в полном смысле заново переживал события тех дней. Думаю, все пережитое им вынести было непросто.

— Нет, меня там не было, — наконец ответил он. — Я к тому времени уже вернулся обратно. — Глядя прямо в глаза Али, он отчеканил каждое слово: — Когда Максут погиб, я был в тюрьме — здесь, в Турции.

Сейчас он был слишком взволнован, чтобы лгать.

— А зачем ты вернулся из Афганистана? — вмешался я. — Не нашел то, что искал?

— Не знаю, — сказал он, слегка наклонившись вперед. — Пока ехал обратно, думал, что был напуган, мне не хватило смелости. Я стыдился себя самого… — Он замолчал. Казалось, он позабыл о нас и в душе разбирался сам с собой.

— А потом что?

Он поднял голову, быстро заморгал.

— Потом… Потом я встретил Эфсун…

Я вспомнил ее голубые глаза — взгляд Эфсун проникал в самое сердце.

— Вы познакомились после Афганистана? То есть раньше не были знакомы?

— Я видел ее пару раз. Но после возвращения из Афганистана мы начали общаться теснее. Точнее говоря, уже когда я из тюрьмы вышел. В то время я был очень замкнутым. Даже на лекции не ходил. Все время проводил в нашей мясной лавке в Чаршамбе. Однажды Эфсун зашла купить мяса. Она возвращалась из университета и держала в руках какие-то книги. Тогда-то я и заметил у нее книгу Ибн Араби «Геммы мудрости». Не смог удержаться и спросил:

«Это труд, написанный по велению пророка?»

Она улыбнулась и кивнула.

«Да. Так говорит сам Ибн Араби: он написал книгу после того, как пророк пришел к нему в благом видении и сказал дать людям тайны, которые открылись ему самому. Если хотите, могу вам дать почитать».

Я взял книгу и пытался прочесть ее, но она оказалась слишком сложной. Мне нужно было толкование смысла. Я попросил Эфсун помочь мне, и она — дай бог ей здоровья — согласилась. Так мы стали видеться чаще. А потом случилось то, что и должно было произойти: мы полюбили друг друга и обручились.

— Ты сказал, что Эфсун спасла тебя… — напомнил я. — Спасла от чего?

Прежде чем ответить, он показал на бутылку с водой и попросил:

— Можно еще немного? — Я налил воды в стакан. Он выпил до дна и продолжил: — Я уже говорил, что вернулся из Афганистана, сгорая от стыда…

— Почему? — не удержался Али. — Что такого там произошло, что ты так опозорился?

— Все из-за американского майора…

Обычно я ругаю Али за его несдержанность, но на этот раз не удержался именно я. Перебив Омера, спросил:

— Ты имеешь в виду Теда Нильсона?

— Тед Нильсон… Да, я был там, когда его убили…

Вот так поворот: думали, что пусто, а оказалось густо. Мы переглянулись с Али, но оба не проронили ни слова. Замерев от любопытства, мы слушали рассказ Омера.

— Это случилось в горах… Американца схватили во время перестрелки. Крупный мужик, метр девяносто ростом. Говорили, что он жестокий убийца и виноват в смерти сотен наших собратьев-мусульман. Но я видел перед собой всего лишь военнопленного, сидевшего на камне: несмотря на огромные размеры, он выглядел жалким. В его серых глазах под светлыми ресницами читалась мольба о помощи. Пытаясь улыбаться, на смеси английского и языка пушту он умолял о пощаде всех, кто к нему приближался: говорил, что у него две дочери. Но смертный приговор был вынесен, решение не подлежало обсуждению. Однако в ближайшее время ожидалась еще одна атака американцев. И казнь майора хотели приурочить к этому моменту — в отместку за нападение. Максут подошел ко мне и, положив руку на мое плечо, сообщил новость:

«Поздравляю, брат. Тебе оказали честь: это сделаешь ты».

Я сразу понял, о чем он говорит: мне предстояло казнить майора. Причем сделать это особым образом — перерезать горло ножом. Сначала я ничего не почувствовал, даже обрадовался, что мои собратья доверили мне эту обязанность — привести казнь в исполнение. Можно даже сказать, что у меня был опыт — хотя теперь, когда говорю об этом, у меня волосы встают дыбом, — я перерезал кучу животных.

И вот настал подходящий момент. Американцы устроили засаду недалеко от Кабула — семьдесят три наших собрата оказались в окружении. И хотя некоторые из бойцов сдались, американцы никого не пощадили: расстреляли всех. В ответ мы собирались казнить майора. В карательном отряде помимо меня было еще шесть человек. Четверо парней должны были держать пленника за руки и ноги, двое — за голову, а я — перерезать ему горло.

Мы с Али были ошеломлены — слушая Омера, будто и сами находились рядом с ним в том месте.

— Мы вошли в пещеру, где держали майора. Он сразу понял, в чем дело. Обезумел от ужаса и умолял нас отпустить его. Теперь он говорил только по-английски. Нес все подряд: как его против воли отправили в Афганистан, что у него есть соседи-мусульмане в Форт-Худе в Техасе и он всегда был добр по отношению к ним. Но все мольбы были напрасны. Шла война, а он был солдатом. И на войне солдатские слезы ничего не значат. По крайней мере, так мне казалось, пока я не посмотрел ему в глаза. Сначала к нему подошли четверо моджахедов. Бедняга попытался оказать сопротивление, но наши ребята были сильными и быстро одолели его. Они схватили его за руки и ноги и уложили на стол, стоявший в центре. Еще двое удерживали его за голову. Настала моя очередь. С ножом в руке я шаг за шагом приближался к нему. Парни начали читать молитву, вознося хвалу Аллаху. Они не кричали, но повторяли слова молитвы достаточно громко, чтобы заглушить мольбы американца. Я даже обрадовался, потому что крики вояки выводили меня из себя. Когда я подошел ближе, один из двух моджахедов немного отодвинулся, чтобы пропустить меня. Мои собратья делали все безупречно. Сейчас я полностью видел тело американца на столе. От страха вены на его шее, которые мне предстояло перерезать, сильно пульсировали — будто оголенное сердце. Мне только и нужно было — приставить острый клинок к его горлу и сильно надавить. Точно так же, как я не раз делал это с животными… Но я не смог. Сначала мой взгляд упал на веснушки у него на лице. Они напоминали пятнышки на перезревшем абрикосе и непроизвольно дрожали на подергивавшихся щеках. Я попытался не обращать на это внимания. Крепко держал нож и уже занес его над горлом майора, как вдруг увидел его глаза. Два маленьких кружка пепельно-серого цвета широко распахнуты от ужаса. А в них — две дочки… Две дочки, игравшие в саду в тысячах километров отсюда… Два невинных создания, ничего не подозревающих о смерти отца… Я пытался отвести взгляд и заставить не слушавшуюся меня руку подчиниться. Но все было напрасно: у меня не получилось ни то ни другое. Я не смог отвести взгляд и вонзить нож ему в горло. Моджахеды из карательного отряда подбадривали меня: «Давай же, сделай это во имя Аллаха… Во имя джихада… Во имя всех невинно угнетенных». Но нет — застыв на месте, я просто стоял и не мог даже пошевелить рукой, в которой держал нож, — будто какая-то невидимая сила удерживала меня железной хваткой. Я понял, что ничего не выйдет — я не смогу сделать это, бросил нож и под взглядами шести моджахедов отпрянул от места казни. Пристыженный, со слезами на глазах побежал к выходу из пещеры…

Когда Максут нашел меня, я обнял его и навзрыд зарыдал у него на плече. Потом успокоился и рассказал о произошедшем. Я думал, он будет упрекать и оскорблять меня. Но он этого не сделал. Спокойно выслушал, а потом сказал: «Ты не готов». В его тоне не было ни осуждения, ни разочарования: «Мы привезли тебя сюда слишком рано».

Потом он ушел. Три дня ко мне никто не приближался, никто со мной не разговаривал. Хотя моджахеды вообще очень приветливые люди. И к туркам у них особая симпатия. До моего бегства с места казни они относились ко мне со всей душой, были очень добры. Делились со мной всем, что у них было для выживания в горах: едой, одеждой, патронами. Но я не оправдал их надежд. В их глазах я теперь был не воином Аллаха, а просто трусом. Три дня я бродил один под бескрайним афганским небом, три дня ждал в самом темном углу пещеры. В конце концов командир моджахедов вызвал меня и сказал, что для всех будет лучше, если я вернусь в Турцию. Услышав эту новость, я втайне обрадовался. Потому что больше я бы не смог жить среди этих людей — все они смотрели на меня как на последнего труса. Не смог бы есть, пить и — что еще хуже — отправляться в бой вместе с ними, потому что они больше не доверяли мне. Поэтому я не стал возражать…

— А майор? — пробормотал Али. Веселые нотки в его голосе напрочь испарились. — Что с ним случилось?

Глаза Омера наполнились грустью.

— Его убили, — ответил он. — То, что не смог сделать я, доделал афганский моджахед — у него трое сыновей, жена и пожилая мать погибли во время американской бомбежки… Через одиннадцать дней после этого американцы обнаружили пещеру, в которой скрывались моджахеды, и напалмом выжгли все, что там было, — живое и неживое.

Нам с Али каждый день приходилось сталкиваться с преступлениями: жесточайшими зверствами и уму непостижимыми убийствами — все это доказывало, что человечество теряет рассудок.

В каком-то смысле мы жили бок о бок со смертью. Но то, что рассказал Омер, повергло в шок даже таких побывавших в переделках людей, как мы.

Какое-то время мы молчали, не зная, что и сказать. Омер снова заговорил:

— Я радовался предстоящему возвращению домой. Но стоило мне ступить на родную землю, как чувство стыда вернулось и пропитало мою душу, как паршивый одеколон пропитывает кожу. Чувство вины начало подавлять меня. Арест, допросы, пытки в полиции — все это было ничем по сравнению с ним. Оно разъедало меня. До тех самых пор, пока я не встретил Эфсун и не открыл для себя суфизм. Именно она напомнила мне слова пророка: «Лучше быть угнетенным, чем угнетателем». Именно Эфсун помогла мне понять, что вера — это дело любви, а не силы. Благодаря ей я осознал, что вера — это синоним любви, а не тирании, что ислам — это мир и предание себя Всевышнему. — Он выдержал паузу, посмотрел сначала на Али, потом на меня и подытожил: — Поэтому ни я, ни Эфсун не смогли бы ни на кого поднять руку — будь то наш враг Тед Нильсон или покойный Мукаддер-амджа. Потому что мы предпочли бы быть жертвой, а не убийцей. Потому что наш враг — не злые люди, а само зло, не тираны, а тирания. И любое вероучение, питаемое злом и насилием, чуждо, инородно нам. Для нас это запрет — харам. В двадцать втором аяте суры «Покрывающее» сказано: «Ты над ними — не властитель». Право забирать жизнь принадлежит не нам, грешным людям, а Ему и только Ему, творящему жизнь.

Кровавые реки

— Только у Аллаха есть право забирать жизнь… — кипятился Али, садясь на стул по другую сторону стола. Он отводил душу: вываливал все, что накопилось, пока мы молча слушали Омера. — Суфийский путь? Важно, оказывается, не то, что в Коране написано, а то, как это толкуют… Вот бредятина!

Примерно полчаса назад мы отправили Омера обратно в камеру к его собратьям. Насколько Али был недоволен результатом допроса, настолько же Омер нервничал, покидая кабинет. Он по-прежнему думал, что мы выдадим его Элвину из ЦРУ. Хоть меня и терзали сомнения относительно виновности нашего подозреваемого, но не настолько, чтобы полностью открыть ему свои карты или отпустить на свободу. Я лишь пообещал, что мы еще раз рассмотрим его дело. Но даже такой сдержанный поступок с моей стороны Али считал слишком большой честью. Он-то полагал, что нам вообще нужно устроить Омеру головомойку. На самом деле он злился на меня, но, поскольку не мог выплеснуть свой гнев на начальство, сосредоточился на подозреваемом. В итоге мой горячий напарник не выдержал и довел до моего сведения:

— Не стоило его так просто отпускать, инспектор… Лежит он теперь в камере и посапывает себе, как младенец. Надо было припереть его к стенке, как это сделали ребята из антитеррора. А мы тут с ним, как с другом в кафе, беседуем, цацкаемся, понимаешь! Он даже не испугался!

Я несколько раз моргнул, чтобы облегчить боль в глазах от недосыпа, и заметил:

— Припугнув его, мы бы ничего не добились, Али. Если бы там что-то было, парни из антитеррора наверняка что-нибудь да откопали бы. Они лучше меня и лучше тебя знают, как разговорить человека. Омер прошел через них, значит, прошел бы и через нас. — Боль в спине снова напомнила о себе. Я осторожно откинулся назад и продолжил: — К тому же мне показалось, что парень ничего от нас не скрывал. Если узнаем, что все это правда, то я не удивлюсь.

Али с недовольным видом опустил разбитую нижнюю губу.

— Что-то сомневаюсь. Он пытался обмануть нас. Только посмотрите, с каким восхищением он говорил об этом чертовом Максуте. Выставил перед нами настоящим героем террориста, который, не раздумывая, убивает невинных людей. — Он зло вздохнул. — Нет, инспектор. Этот Омер нам тут лапшу на уши вешал. Возможно, они убили Мукаддера Кынаджи из-за тариката. Планировали, небось, прибрать к рукам все его имущество и тратить на проведение актов. Не знаю, как именно, но остальные убийства тоже могут быть как-то связаны с этим делом. Простите, но тут я с вами не согласен, инспектор. Парень пытается обвести нас вокруг пальца… Он же тут просто-напросто издевался над нами…

Али опять выстроил новый сценарий у себя в голове. Все свои подозрения он оформил в какую-то схему, от которой приходил в неописуемый восторг при каждом удобном случае. Отличный способ для развития воображения, но совершенно бесполезный для поиска убийц.

В четыре утра силы все-таки покинули меня: с покрасневшими от флуоресцентного света глазами и усиливавшейся с каждой секундой болью в спине я был не способен спорить с Али.

— Так-то оно так, — сказал я, пытаясь урезонить напарника. — По крайней мере, он рассказал нам то, чего не знают даже ребята из антитеррора.

В этот момент в кабинет вошла Зейнеп. В правой руке она держала прозрачный пакет для улик — в нем лежал окровавленный нож для разделки мяса, который мы обнаружили под водительским сиденьем в фургоне. В левой руке был отчет на одну страничку. Услышав конец нашего разговора, она спросила:

— Кто рассказал?

Мне больше не хотелось обсуждать это.

— Проходи, Зейнеп, — сказал я, глядя на ее бледное из-за недосыпа лицо. — Что там у тебя? Удалось провести анализ крови на ноже?

— Да. К сожалению, это оказалась кровь животного.

Я почему-то совсем не удивился, но Али расстроился — он все еще был убежден в виновности Омера.

— Ты уверена, Зейнеп? Все тщательно проверила? — спросил он.

— Мне очень жаль, Али, — Зейнеп протянула ему отчет, — но результаты иммунологического теста всегда достоверны.

Он наклонился и внимательно изучил документ, хотя, как и я, ни слова не понимал в этих научных терминах.

— А может… — он поднял голову от бумаги. — Может, нам стоит проверить фургон внутри? Если Омер с братьями — убийцы, то они перевозили тела в этой машине.

На самом деле он был прав: фургон следовало осмотреть еще раз — это был единственный способ установить виновность Омера или его непричастность. Но для этого нам требовался ордер от прокуратуры. У нас, кстати, официального разрешения на анализ ножа не было. Но если в таких серьезных вопросах следовать всем правилам и стандартным процедурам, то это займет целую вечность и мы можем упустить самое важное. Получить разрешение от прокуратуры можно было и утром, а тесты провести по горячим следам. Но Зейнеп не могла проверить фургон в одиночку — нужна была команда. А это означало, что расследование затягивается и возни не оберешься. Значит, фургон мы сможем осмотреть только утром.

— Кстати, куда вы его дели? — спросил я у Зейнеп, которая так и не присела. — Надеюсь, он в безопасном месте и до него никто не доберется?

— Не доберется, не переживайте, инспектор, — заверила она охрипшим от усталости голосом. — Фургон на стоянке участка. Ключи у меня.

— Отлично. Пока никто не заметил, положи-ка этот нож обратно в фургон — туда, откуда мы его взяли.

Ее измученное лицо вдруг просияло — она посмотрела с хитрецой:

— Хорошо, инспектор.

— А утром первым делом надо будет получить ордер на обыск и сразу же проверим и фургон, и… нож.

— Угу. Как только выцепим разрешение, бригада возьмется за дело. — Она сделала паузу и глубоко вздохнула. — Похоже, работка не из легких будет. Там в холодильнике все в крови…

Видимо, это кровь животных. И в этих кровавых реках мы должны каким-то образом найти и идентифицировать человеческую кровь.

— А разве есть другое решение, Зейнеп? — развел я руками. — Не исключено, что разгадка прячется как раз там.

Из моих слов Али понял, что надежда признать Омера убийцей все еще есть, и его лицо просияло.

Я предупредил Зейнеп:

— Утром собери отличную бригаду. Если понадобится, бери всех из лаборатории. И чтоб никаких оправданий. В нашем отделе это сейчас приоритетное дело. Если кто-то не захочет — сразу записывай имена. Я сам с ними поговорю.

Зейнеп решительно закивала.

— Не беспокойтесь, инспектор, — сказала она. — Если в фургоне есть хоть капля человеческой крови, мы ее обязательно найдем.

— Нет, Зейнеп, ты искать ничего не будешь. С фургоном пусть разбирается спецкоманда. Назначь кого-нибудь из них главным. В этом деле ты будешь заниматься кое-чем поважнее. Ты мне нужна здесь. Потому что в любой момент мы можем столкнуться с неожиданностями.

Ее прекрасное лицо вдруг стало очень серьезным.

— Поняла, — сказала она.

Позабыв про жуткое жжение в глазах и нараставшую с каждой минутой боль в спине, я улыбнулся:

— Отлично… Давайте теперь немного отдохнем. Я вот-вот свалюсь от усталости. Вы тоже не очень-то выглядите. Нужно поспать хотя бы пару часов.

Али не особо обрадовался, услышав это. Если бы решение было за ним, он не стал бы дожидаться разрешения прокуратуры — команда экспертов уже вовсю пыхтела бы в фургоне. Он бы тоже не сидел сложа руки, а орлом вился над Омером. Взял бы парня за жабры, пока тот не даст наконец нужные для дела показания. Возможно, он бы получил чистосердечное признание, но это не помогло бы нам. Про суд и говорить нечего — без официального разрешения даже все обнаруженные улики были бы недействительны. И — что еще хуже — после стольких ошибок и приложенных нами усилий это означало бы возвращение к началу расследования и прохождение всего заново. Да еще и скомпрометировали бы себя.

Поэтому, не обращая никакого внимания на Али, я потянулся за своим плащом. Но тут Зейнеп снова спросила:

— Что вы говорили насчет показаний? Кто давал показания?

— Омер, — ответил я, снимая плащ с вешалки. — Это долгая история… Али тебя отвезет домой и как раз введет в курс дела. — Я угрожающе посмотрел на обоих и строго-настрого предупредил: — Смотрите, на этот раз всыплю по первое число. Больше никаких выкрутасов вроде вчерашнего. Сразу домой поедете… Хорошенько выспитесь. На завтра у нас полно работы.

Душевные раны

Я проснулся от солнечного света. Пробившись в окно, он своими невидимыми пальцами легонько дотронулся до моих век. Я открыл глаза. Неужели проспал? Растерянно поднялся, посмотрел на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке. К счастью, было только восемь утра. Странно, хотя в общей сложности поспал я только пару часов, чувствовал себя удивительно бодро. А что со спиной? Я слегка выпрямился — и тут же боль дала о себе знать. Хотя все было не так уж и плохо. Должно быть, подействовала мазь, которой я натер спину перед сном.

Я помылся, побрился и теперь чувствовал себя еще лучше.

Выйдя из дома, забежал сначала к Арифу-усте. Хотел поблагодарить его за великолепный стол, который он накрыл для нас с Евгенией, и отдать долг. Ариф-уста был гостеприимен, как обычно, — не смог отпустить меня, не накормив вкусным завтраком. Мы уселись за стол, и тут откуда-то нарисовался парикмахер Айхан. Он был чем-то сильно расстроен.

— Старик Янни умер, — сказал он, не скрывая слез. — Его дома нашли… Говорят, уже с неделю как умер. И никто даже не заметил… Куда, черт возьми, катится этот мир? Где добрососедские отношения? Мы все поумираем в своих домах, трупы будут источать зловонный запах, а никому и дела до этого не будет, ей-богу!..

Ариф сдвинул брови, тыльной стороной ладони вытер капли чая со своих густых усов:

— Ладно тебе, Айхан… У нас еще отличный район… В некоторых районах люди даже не знают, как соседей зовут. Старик Янни жил один, поэтому никто и не заметил, что бедолага умер… Если бы у него кто-то был, разве труп пролежал бы дома так долго?..

Я хорошо знал старика Янни. Раньше у него была литейная мастерская в Балате, еще до того, как все судоверфи перевели в Пендик. Мы гоняли мяч в саду священника, что находился рядом с его мастерской. И когда нам хотелось пить, мы бежали к источнику рядом с его мастерской… Он не жаловался. Сколько лет мы входили к нему без стука, он никогда даже слова нам не сказал. Старик Янни не был женат. Поговаривали даже, что он той ориентации, но я понятия не имел, правда это или злые сплетни.

— Пусть душа его покоится с миром, — сказал я, в знак утешения дотронувшись до руки Айхана. — Он был отличным человеком.

— Пусть покоится с миром… — грустно пробормотал Ариф-уста. — Почтенный человек. Гораздо лучше, чем те обманщики, у которых язык поворачивается называть себя мусульманами.

Я оставил их оплакивать друга, вышел на улицу и направился к своему старичку «рено». И вдруг услышал хорошо знакомый голос:

— Доброе утро, Невзат. Что ты здесь делаешь?

Повернувшись, я увидел перед собой Йекту. Он выглядел таким же измученным, как и я. Очевидно, проводив нас вечером, они с Демиром накатили еще.

— Доброе утро, Йекта. Забежал вот к Арифу-усте, вместе позавтракали.

Нахмурившись, он заметил:

— Ну вот, а мне обидно.

— Почему? Что случилось?

— Как что? Значит, завтракаешь с Арифом, а мы тебе на что тогда? В двух шагах живем, честное слово!

— Да мы ж только вчера вечером виделись, — сказал я, кладя руку ему на плечо.

— Неужели с нами так скучно? — он продолжал хмуриться. — Было время, когда мы не расставались.

Я втайне обрадовался его словам: значит, они не сбросили меня со счетов.

— Разве я говорил что-то подобное? Я ведь так, чтоб не надоедать лишний раз…

Он перебил меня:

— Ну-у-у, друг… Это вообще ни в какие ворота не лезет!.. Надоедает он нам, видите ли… Твои оправдания еще хуже, чем твои поступки!..

Я не знал, что ответить, и виновато ожидал продолжения. Вдруг Йекта неожиданно улыбнулся.

— Купился?..

— Ах ты, чтоб тебя!

Он весело рассмеялся и показал на мою машину:

— Давай садись, поехали!

— Постой! О чем ты говоришь? Мне надо на работу.

— Забудь пока о работе и делах. Если задержишься на час, конец света не наступит, — сказал он и вдруг стал абсолютно серьезным. — Я не шутил, Невзат. Почему по утрам ты не приезжаешь к нам завтракать? Мы с Демиром — два холостяка, да и ты такой же… — На его лице вдруг заиграла улыбка. — Правда, теперь у тебя есть Евгения, но все-таки…

— Да она здесь ни при чем, Йекта. Как бы сказать… мне даже в голову не приходило, что вы завтракаете вместе.

На этот раз он изобразил вселенскую грусть.

— Да откуда ж тебе в голову придет, если ты не спрашиваешь. Давай, садись уже в машину… — сказал он, хлопнув меня по спине.

— Ох, Йекта! Что ты делаешь?!

— Что такое?

— Да ничего. Накануне я такой удар по спине получил, сейчас все болит.

Теперь настала его очередь извиняться:

— Прости, дружище. Не знал.

— Ничего страшного. Пройдет через пару дней.

— А когда это случилось? — в его глазах появилась тревога. — Вы с Евгенией вчера в полночь от нас уехали.

— Ближе к утру…

— Хочешь сказать, что после нас ты отправился на работу? — он с любопытством смотрел на меня.

— Что поделаешь, профессия такая.

— Очередное убийство?

— Да, — вздохнул я. — Что еще может быть? — Он готов был слушать меня, но мне не хотелось портить ему настроение, особенно в такую рань. — Сейчас не время говорить об этом. Ну, куда же мы едем?

— Сам-то как думаешь? — спросил он, усаживаясь на пассажирское сиденье. — К Демиру…

Я посмотрел на часы: было почти девять. По-хорошему, мне уже нужно быть в участке, но я хотел выслушать мнение моих друзей о вчерашнем ужине — точнее, их мнение о Евгении… Да и Али с Зейнеп кое с чем и сами могут разобраться.

— Черт возьми, почему бы и нет?! — тряхнул я головой, как в старые добрые времена, когда мы были пацанами, которые иногда прогуливали школу и гоняли в футбол.

Демир всегда просыпался рано, еще до восхода солнца. До полудня работал, после обеда ему нужно было вздремнуть часок, и он снова возвращался в строй. Мой друг был самый дисциплинированный человек на свете. И вовсе не потому, что пожил в Германии, — он просто родился таким. Его книги всегда были обернуты, тетради — аккуратно заполнены, рабочий халат — выстиран и наглажен, воротнички — накрахмалены. Эти привычки Демир перенял у своей матери Атие. До чего же дотошной она была! Как жаль, что ее в раннем возрасте настигла болезнь Альцгеймера. Отец Демира был очень строгим человеком, и Демир всегда боялся его. Но когда их мама заболела, Бюньямин-амджа никогда не терял надежды и ухаживал за женой до самой ее кончины. Атие-тейзе все забывала, но он постоянно разговаривал с ней, шептал слова любви. Казалось, все происходящее: болезнь матери и самоотверженность отца — совершенно не трогало Демира. Он просто наблюдал за ними с какой-то странной апатией. Было непонятно, то ли ему действительно наплевать, то ли он просто хотел, чтобы так казалось со стороны. Он постоянно пытался найти себе какое-то занятие. Что-то, что могло бы отвлечь его от жизненных проблем. Во время учебы это были уроки, а на каникулах — работа у отца в Ункапаны: Бюньямин-амджа держал лавку товаров для декора. Демир никогда не слонялся попусту. За единственным исключением: когда был с нами. Стоило нам оказаться рядом, как незаметно повзрослевший парень забывал обо всем и всех, включая самого себя, и уступал место беззаботному, веселому, вырвавшемуся на свободу ребенку. Мы гоняли мяч в саду священника или купались в еще не загаженных водах залива Золотой Рог. Наши веселые крики эхом разносились по всем улицам и закоулкам Балата. До той самой минуты, пока Демиру снова не приходилось возвращаться домой… Когда он уехал в Германию, я подумал, что это будет для него своего рода избавлением: вырвется за пределы дома, и перед ним откроются новые горизонты и возможности. Но когда спустя годы он вернулся, я понял, насколько ошибался: никакой перемены не произошло. Он остался таким же — волчонком-одиночкой, которого не суждено приручить. Однако он старался: очень уж хотел измениться.

Во время гражданской войны в Боснии Демир отправился туда и работал врачом-добровольцем под флагом ООН. Когда мы встретились с ним пару лет спустя, я спросил, зачем он это сделал. Демир полушутя-полусерьезно ответил:

— Элементарное невежество, Невзат…

— Но ведь ты поехал туда, чтобы помогать людям, нести им добро, — возразил я.

В его глазах появилось какое-то странное выражение.

— Люди и добро… Два практически несочетаемых между собой понятия, — сказал он и безразлично покачал головой. — Ладно, пусть будет по-твоему — я сделал это, чтобы помочь другим. Но в первую очередь я поехал ради себя. Мне было так скучно в Германии. Жизнь казалась мне бессмысленной. И я решил, что если окажусь лицом к лицу со смертью, то лучше пойму смысл жизни.

Демир говорил об очень важных вещах, но на его лице по-прежнему царило равнодушие.

— Ну и как, понял? — продолжил я свои расспросы. — В чем смысл жизни?

Непонятная улыбка появилась у него на губах.

— Нет у нее никакого смысла… Не врет ни религия, ни идеология: у жизни нет никакого смысла. Мне кажется, люди сами определяют этот смысл. — Я ничего не понял из его слов. И Демир заметил это. — Какая разница, Невзат?.. Это все слишком сложно и запутанно… Философы истязали себя тысячелетиями — и ничего не добились…

Вот таким и был Демир. Не раскрывал своих истинных мыслей и чувств. До сих пор не могу понять почему: то ли придавал этому большую ценность, то ли наоборот — ему было все равно.

Йекта, собственно, теперь тоже мало чем отличался от Демира. Но только теперь, потому что когда Хандан и их сын были живы, все, конечно же, было совсем по-другому. В его жизни был особый смысл, о котором как раз говорил Демир. Но после гибели близких Йекта стал похож на Демира. Думаю, именно поэтому они снова сошлись, несмотря на все, что произошло в предыдущие годы.

Мы припарковались перед входом в «балатский дворец» и зашли в сад. В беседке прямо под каштанами Демир накрывал для завтрака стол, за которым мы ужинали накануне вечером.

— Смотри, кого я привел! — издали крикнул Йекта.

Увидев меня, Демир удивился.

— Соскучился, наверное?! Давно не виделись! — подойдя ближе, сказал я в шутку.

Внезапно чувство удивления сменилось теплой улыбкой, и он ответил:

— Даже если бы мы каждый день виделись — все равно бы скучал по тебе. — Таких сантиментов я совсем не ожидал. — А ты вот по нам совсем не скучаешь. Если бы не эти неожиданные встречи…

— Да ну, мы же только вчера виделись.

— Видеться-то виделись, но спасибо Евгении… Не смотри на меня так, Невзат, ты же знаешь: я говорю правду. Что думаешь, Йекта? Этот строптивец совсем от рук отбился.

— Да разве я бы его тогда под руки притащил сюда?

— Да ладно вам, ребят, — сказал я в свою защиту. — Вы и сами со мной встреч не ищете.

— Как не ищем?! Столько раз звали тебя на рыбалку, но ты всякий раз отнекивался!

Верно, они приглашали меня. И не всегда экспромтом, накануне, — бывало, и заблаговременно, за несколько недель звали… Каждый раз я был полон намерений поехать с ними, но всегда что-то мешало. Они мне никогда ничего не выговаривали. Или я просто-напросто не замечал этого. Сейчас они впервые открыто выразили свое недовольство, и — что самое странное — мне это понравилось. Возможно, я ошибался на их счет и мне просто показалось, что они от меня отдалились. Евгения сказала, что именно я держал с ними дистанцию, а не они со мной. Так и есть. Не помню, чтобы я рвался провести с ними время. А потом еще винил их в том, что они про меня позабыли. Как ни крути, я вел себя неправильно и просто с головой ушел в работу, чтобы выкарабкаться из своей беды.

— Ребят, не говорите так, — пробормотал я. — Вы же знаете, что у меня за работа. Ночь, день — неважно… В полиции работать не очень-то просто…

Я отлично держал оборону.

— Да чего там, не оправдывайся, — усмехнулся Демир.

— Если честно, ребята, и мне хочется проводить побольше времени с вами, — сказал я, усаживаясь. — Но в нашем деле все так непредсказуемо… Мы уже три дня гоняемся за убийцами. Вы и так все знаете. Даже вчера вечером я так хотел приехать пораньше, но задержался на работе.

— Ты говоришь о трупе, который нашли в Чемберлиташе? По телевизору постоянно об этом говорят.

— Да, но это не единственное убийство… Мерзкое дельце, но есть кое-что интересное. Познакомился недавно с директором музея Топкапы. И сейчас столько всего узнаю из истории Стамбула… Но хватит об этом… В общем, очень напряженный период…

Я подумал, что после этих слов они не будут меня донимать, однако точка не была поставлена.

— Послушай, тебе же так нравится эта работа, ты любишь ее, — сказал Йекта. — Твердишь, что все тяжело и непросто, но при этом на пенсию не торопишься. Был бы я на твоем месте — уже сто раз уволился бы.

Я хотел возразить, но Йекту не переубедишь. Он был прав — я действительно любил свою работу и не мог бросить ее. Может быть, потому, что в мире было так много страданий, а в нашей стране не всегда торжествуют закон и справедливость. А может быть, я просто считал, что буду чувствовать себя лучше, если раскрою дело об убийстве и посажу убийц. Или потому, что не видел для себя ничего иного — в смысле, другой профессии. Факт оставался фактом: мне нравилось раскрывать убийства и преследовать преступников.

После слов Йекты Демир наконец набрался смелости и сказал:

— Вчера вечером рядом с Евгенией ты выглядел очень счастливым…

— Счастливым? Да хорош, парни. Вчера вечером я был совершенно измотан… Сплю всего пару часов. Еле держусь.

— То-то у тебя рот до ушей весь вечер был. Давай уже рассказывай, что у тебя там с Евгенией?

Ну все, раз разговор зашел обо мне — пиши пропало: это надолго.

— Я и так уже все рассказал. В субботу мы пойдем к ней в «Татавлу», так что познакомитесь поближе…

— И правда, — заметил Йекта. — Она ведь нас пригласила!.. — Он, видимо, хотел спросить, не из вежливости ли она сделала это, но не решился.

— Если не придете, Евгения очень сильно обидится… Она без двойного дна. Что думает и чувствует, то и говорит. Вы оба ей понравились. Иначе она бы вас не пригласила.

— Да придем мы, придем… — сказал Демир.

— Знаешь, ты настоящий счастливчик… Евгения, похоже, прекрасная женщина, — подхватил Йекта.

— Так и есть, — кивнул я.

Память о женщинах, которых мы потеряли, все еще витала над нами тенью, и мне не хотелось нахваливать Евгению. Оба друга смотрели на меня с радостью в глазах, но при этом совершенно не завидовали. Возможно, их горе каким-то образом было более значимым, более полным и сочным, чем счастье, которое испытывал я…

— Почему ты не женишься на ней? — спросил Демир. — Она чудесная, да еще и красивая.

Йекта тут же добавил:

— И видно, что любит тебя…

Подтрунивают? Нет, оба говорили совершенно искренне. На их лицах опять появилось грустное выражение. Вполне вероятно, что они в эту минуту даже не подумали про Хандан, но я вспомнил о ней. На мгновение мне стало не по себе от того, что у меня есть Евгения. А потом я и вовсе почувствовал себя плохо. Да, я все больше отдалялся от ребят. Возможно, Евгения была права: я потерял своих друзей, когда они влюбились в Хандан.

— Ты влюбился, верно? — продолжал настойчиво выспрашивать Демир.

Он ни на что не намекал и не осуждал меня. Казалось, его просто удивила сама мысль о том, что человек может полюбить кого-то во второй раз, и он хотел разобраться, как и почему.

— Не знаю, Демир… Я уже и не помню, что такое любовь.

Улыбки на лицах моих друзей угасли. Атмосфера становилась все мрачнее и мрачнее. Внутренний голос велел мне замолчать, чтобы не расстраивать их еще больше, но я не смог совладать с собой и продолжал говорить.

— Мне так хорошо, когда она рядом… Общение с ней идет мне на пользу… Конечно, все не так, как было когда-то… То есть не так, как было с Гюзиде… И никогда не будет… Гюзиде и Айсун — совсем другое. Никогда не смогу их забыть… — Мы встретились взглядом с Йектой. Ему тоже никогда не забыть Хандан. Ее и сына Умута. А как же Демир? Удалось ли ему избавиться от воспоминаний о Хандан — той молодой девчонке, в которую они оба были влюблены?

Не думаю. Я продолжал изливать душу: — Душевным ранам никогда не зажить до конца. Тело исцеляется гораздо быстрее. Пока бьется сердце, тело может вылечиться. Но когда душа ранена, швов не наложить. Она продолжает кровоточить сама по себе. С другой стороны, жизнь продолжается. Я не думал, что смогу начать все сначала, что в моей жизни появится другая женщина и я полюблю ее. Но, похоже, я ошибался. Все возможно…

На лица моих друзей упала тень, глаза подернулись дымкой. Их одолевало множество вопросов. Я знал, что Демир с Йектой не решатся спросить. Поэтому ответил, не дожидаясь вопроса:

— Иногда я и правда себя корю: какого черта я делаю? Жены и дочери нет в живых, а я живу себе и наслаждаюсь… Часто думаю об этом… Лучше бы и мне умереть… Только так восстановится равновесие, справедливость. Если меня, как и их, не станет. Но ум продолжает усиленно работать. Что теперь моя смерть для Гюзиде и Айсун? А если бы все случилось наоборот: погиб я, а они бы остались в живых? Хотел бы я, чтобы они отказались от жизни только потому, что нет меня? Вряд ли. Никакого смысла в этом нет…

Демир уставился в одну точку, так и застыл. Может, опять задумался о смысле жизни? Мог ли этот смысл сводиться к той всепоглощающей любви, которую много лет назад Демир потерял в этом квартале?..

— Тебе повезло, Невзат, — сказал Йекта. Его глаза источали понимание и теплый свет. — Наверное, ты сильный… Тебе удалось полюбить другую женщину. В этом нет ничего дурного или постыдного. Такова жизнь. А вот если тебе не удается полюбить снова — ухватиться не за что, и жизнь превращается в кошмар…

Демир все еще не вышел из оцепенения, так и сидел молча.

— Ты прав. Скорее всего, мне повезло, у меня появилась Евгения. Она и правда особенная. Такие редко встречаются, но я уверен, что в мире существуют тысячи таких же прекрасных женщин.

Йекта понял, что я имею в виду.

— Уверен, так и есть… — Снова на губах его появилась горькая улыбка. — Но главное — не те, кто окружает нас, Невзат. Главное — мы сами. И то, что мы чувствуем. Все остальное — просто фон. Не пойми меня неправильно, но это касается и Евгении. Не будь у тебя желания жить, воли — называй как хочешь, — насколько красота и доброта Евгении могли бы тебя привлечь? Как же ты был нрав: на раны души швов не наложишь… И даже больше: эти травмы гораздо хуже и мучительнее, чем физическое страдание. Эта боль так велика, что человек ни о чем другом и думать не может… Даже если сильно захочет…

Демир наконец выплыл из моря воспоминаний.

— Предлагаю сменить тему, — сказал он резко. — Без тела и душе не бывать. И неважно, что соизволит душа — горевать или радоваться, но тело нуждается в пище. — Так он пытался закончить наш затянувшийся разговор. Он повернулся ко мне и с улыбкой спросил: — Ну-с, старший инспектор, есть ли у вас особые пожелания на завтрак?

Вот так — узнаю Демира. Он всегда был очень сентиментальным, но предпочитал не демонстрировать это. Когда заболела его мать, когда Хандан с Йектой решили пожениться, он пережил это в себе.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на друзей. Йекта был не против больше не говорить о том, что действительно было тяжело. И… Кажется, я ошибался насчет Демира. Возможно, он был готов поделиться своим горем и печалью — но не со мной, а только с Йектой. А тот, скорее всего, тоже не раз обнажал свою душу перед ним. Они жили болью друг друга, общаясь и понимая друг друга без слов. Их беда, их потеря делала их единым целым.

Я снова почувствовал, что не вписываюсь в их компанию. Как будто они пытались так наказать меня за то, что я был счастлив. На меня нахлынули тревожные угрызения совести, какой-то стыд и даже злость. Мне тут же захотелось уйти не прощаясь. Но вместо этого я запрятал поглубже свои чувства и попытался улыбнуться.

— Спасибо, ребята, я не голоден. Мне уже пора. Сегодня много дел.

Темное прошлое

В участке я оказался в двенадцатом часу. Сидящий на входе сотрудник с волнением сообщил мне, что Мюмтаз-бей, начальник нашего подразделения, ждет меня в своем кабинете. Ну вот, началось. Мюмтазу хотелось знать, как продвигается расследование. Скорее всего, ему уже позвонил кто-то сверху. Да и журналисты, конечно, времени даром не теряют. На первых полосах газет и в сводках новостей на телеканалах наверняка уже трезвонят о вчерашнем убийстве. Естественно, и Мюмтаз хотел быть в курсе событий. Но я был не в том настроении, чтобы рассказывать ему обо всем случившемся по порядку и с самого начала. К тому же надо было сначала узнать, не появились ли какие-то результаты. Мюмтаз может и подождать. Поэтому я пошел в свой кабинет и сразу же вызвал к себе Али с Зейнеп. Пять минут спустя они сидели передо мной. Оба выглядели отдохнувшими, только у Али нижняя губа немного припухла.

— Мы уже приступили к осмотру фургона, инспектор, — доложила Зейнеп. — Ребят собрали самых лучших, работают не покладая рук…

— Замечательно.

— Результаты получим к вечеру.

— Слышал, Али? — обратился я ко второму напарнику. — Нужно будет получить у прокурора разрешение на продление ареста.

На лице нашего шалопая появилась ухмылка.

— Не волнуйтесь, инспектор. Я уже отправил Наджи к прокурору.

Не сдержавшись, я тоже улыбнулся:

— Молодчина! Теперь займемся третьим убитым. Если не ошибаюсь, это журналист. Как зовут?

— Шадан Дуруджа… С ним не все чисто…

Так можно было сказать обо всех убитых.

— В последнее время он работал в крупной газете, — начал рассказывать Али. — Но в журналистских кругах особым уважением не пользовался. Три года назад был замешан в деле о строительстве отеля в районе Топкапы. Зона объектов национального достояния. В то время он работал в другой газете. Так вот, каждый день строчил хвалебные статьи о том, какую пользу принесет отель нашему туризму. Но потом Палата архитекторов выдвинула иск, в котором утверждала, что отель наносит вред культурно-историческому наследию. Суд удовлетворил иск и вынес решение о прекращении строительства. Позже в одной газете пронюхали, что фирма-застройщик подарила Шадану Дурудже квартиру. Эту тему долго мусолили в статьях, столько обсуждений было. Шадан в итоге от квартиры не отказался, но из газеты уйти ему все-таки пришлось. Но у нас взяточничество почитают за добродетель, поэтому вскоре он снова начал писать для еще более крупной газеты, — покачивая головой, произнес с иронией Али.

Вот оно, ключевое слово, только что прозвучавшее из его уст, — взяточничество. Что это такое по сути? Преступление или противозаконное действие. То, что противоречит закону. Получается, все три жертвы имели отношение к незаконному строительству в исторических районах.

— Хорошо, а был ли этот Шадан Дуруджа как-то связан с двумя другими жертвами?

Али слегка опустил распухшую губу.

— Ничего не могу сказать на этот счет, инспектор. Честно говоря, у меня не было времени заняться этим вплотную.

— Надо бы выяснить. Вполне может оказаться, что журналист тоже как-то связан с Адемом Йезданом.

Вот с кем нам нужно было встретиться в первую очередь.

— Кстати, когда он возвращается из Москвы?

— Сегодня ночью… — ответила Зейнеп. — Если рейс не задержат или не случится что-то в этом духе, он прилетит примерно в двенадцать часов в аэропорт Ататюрка.

— Давайте возьмем его прямо в аэропорту, — загорелся Али.

Мой напарник, хоть и не признавался в этом, начал сомневаться в виновности Омера. Сейчас разбираться с бывшим землевладельцем Адемом Йезданом, который — мы точно знали — замешан в грязных делишках, было гораздо увлекательнее, чем возиться с членом радикальной исламистской группировки. Но мне пришлось, как всегда, воззвать к голосу разума:

— Нельзя сейчас его арестовывать. У нас нет никаких доказательств. А у таких, как он, всегда куча связей наверху. Так что не будем, пожалуй, связывать себя по рукам и ногам. Лучше навестим его на рабочем месте.

Я повернулся к Зейнеп:

— Что с монетой? Все так, как ты говорила? Относится к эпохе Феодосия?

— Да, инспектор. Мне, правда, мало что удалось выяснить о самом императоре. Точнее, в Интернете о нем немного информации. — Она слегка покраснела. — Простите, инспектор, я не успела…

У меня и в мыслях не было кого-то ругать.

— Я прямо сейчас могу этим заняться, — сказала она с готовностью. — Если хотите, можно у Лейлы Баркын поинтересоваться.

— Этим мы обязательно займемся, но не сейчас. Поедем в Саматью, надо повнимательнее осмотреть дом Недждета Денизэля, первого убитого. Лейла говорила, что у него дома, возможно, хранилась коллекция монет. Нужно выяснить, она все еще там или ее уже кто-то похитил.

— Хотите сказать, что коллекция в руках убийц?

— Не исключаю этого. Такие монеты на рынке не купишь. Скорее всего, преступники похитили их из какой-то коллекции или даже из музея. Именно похитили — если бы они использовали купленные монеты, то сразу бы попались. Но они, похоже, не идиоты. Так что нужно тщательно обыскать дом. Все началось с убийства Недждета, и первую зацепку следует искать именно там…

В эту секунду зазвонил стоявший на столе телефон.

— Да, подсказка скрывается там, — договорил я, поднимая трубку.

— Какая еще подсказка? — послышался голос Мюмтаза-бея на другом конце провода: мой начальник исходил злостью из-за того, что я заставил его долго ждать. — Куда ты запропастился, Невзат? Тебе передали, что я просил зайти?

— Извините, нужно было дать помощникам срочные указания. Подойду, как только освобожусь.

— Хорошо, давай побыстрее. Мне уже все названивают — наш главный, губернатор. Третье убийство подряд, Невзат. В газетах только об этом и пишут. А я до сих пор не в курсе дела…

Дай ему волю — он бы мне всю плешь сейчас проел.

— Есть, — ответил я кратко. — Буду через пять минут.

Положив трубку, я обратился к ребятам:

— Сейчас же поезжайте в дом Недждета. Оба. А я поговорю с начальником и подъеду. Зейнеп, нужно собрать все отпечатки пальцев. Возьми оборудование, которое может понадобиться. Али, это больше тебя касается — мы просто обязаны найти коллекцию монет. Если понадобится, переверни там все вверх дном.

— Слушаюсь, инспектор!

Я внимательно посмотрел на обоих:

— Поройтесь там как следует. Отпечатки пальцев, улики, хоть какие-то зацепки, указывающие на убийц, — нам пригодится абсолютно все! Иначе эти психи прольют еще много крови. Я скоро буду.

Надежды и разочарования

Стоило мне свернуть на узкую улочку, где находился дом Недждета, как раздались выстрелы… Прошло два часа с тех пор, как я отправил Али и Зейнеп, а сам пошел к Мюмтазу в кабинет… Я вжал педаль газа в пол. Мне не давала покоя мысль, что я отправил ребят на задание одних. Отчитаться Мюмтазу можно было и позже. В любом случае он хотел узнать не о ходе расследования, а о результатах. Прямо-таки горел желанием услышать, что убийцы пойманы. А что я мог ему сказать? Врать и говорить то, что он жаждал услышать, я не планировал. Рассказал ему все: начиная с обнаружения в Сарайбурну тела первой жертвы — Недждета Денизэля и заканчивая вчерашним допросом Омера Экинли, — рассказал так, как было. Ничего не приукрашивал, наоборот, немного даже сгустил краски. Сделал я это намеренно: когда нам понадобится помощь, он поставит наше расследование в приоритет. Кроме того, мне не хотелось давать ложную надежду и повод для неоправданного оптимизма. Иначе Мюмтаз примется через день вызывать меня к себе и допытываться, почему дело до сих пор не раскрыто. Нет уж, сейчас у меня были дела поважнее подобных отчетов. Пока я докладывался ему, Зейнеп и Али подвергались опасности. Мюмтаз как начальник честно исполнял свои обязанности, но был невероятно медлителен. Всегда бормочет себе что-то под нос, но к делу никак не переходит. Если бы мы говорили по делу, то с легкостью уложились бы в десять минут. Да тут еще чай да кофе — незаметно прошло полтора часа.

Услышав выстрелы, я чуть с ума не сошел. Выскочил из машины с пистолетом в руке и забежал в небольшой сад рядом с домом…

Мои помощники были целыми и невредимыми, и я немного успокоился. Но ненадолго. Крупный мужчина со свежим фиолетовым синяком на переносице лежал на земле прямо у калитки. Али, упершись ему в спину коленом, надевал на него наручники. При каждом выдохе из носа мужчины отделялся сгусток крови, которая сочилась по верхней губе. В глаза бросился металлический блеск рукоятки пистолета, который Али заткнул за пояс. Видимо, оружие принадлежало мужчине. Зейнеп обеими руками вцепилась в свою «беретту» и держала на прицеле еще одного мужчину — тот, не смея шелохнуться, стоял чуть поодаль. Из правой брови у него бежала струйка крови и половина лица была уже в крови. Неужели наш герой постарался? Или Зейнеп сама приложила руку?

Завидев меня, Али прямо-таки засиял.

— Жаль, но вы пропустили все самое интересное, инспектор. Приди вы на полчасика пораньше, увидели бы все своими глазами.

Парня так и распирало от гордости: что поделать, любил он такие потасовки. Я сунул пистолет в кобуру и спросил начальственным тоном:

— Что здесь происходит? Кто эти двое?

— Мы как раз собирались это выяснить. — Мужчина, которого Али придерживал коленом, дернулся было, но тут же получил затрещину по голове. — Эти придурки пытались смыться, как только заметили нас.

У стоявшего мужчины были большие темные, будто подведенные глаза с длиннющими ресницами. Если бы не щетина, его вполне можно было принять за женщину:

— Мы ни в чем не виноваты. Когда поняли, что вы из полиции, решили убежать, — сказал он с сильным акцентом. — Не хотели ввязываться в драку.

— А будь мы не из полиции, что тогда? Вы залезли в чужой дом, еще и с оружием. Что, выстрелили бы в нас, если б мы не были полицейскими? — сказал Али.

— Оружие для самозащиты, — выдавил мужчина.

— Поглядите только! Для самозащиты, оказывается! Можно подумать, вы из спецслужб!

— Почти так и есть. Мы из частного охранного агентства.

Али засмеялся:

— Ну конечно! И поэтому можете так спокойно дуло наставлять?!

— Вы нас неправильно поняли, господин инспектор… — начал было мужчина, лежавший на земле, но Али тут же надавил коленом.

— Господином ты отца своего называй. А тут будь добр…

— Ох… Понял… товарищ инспектор.

— Какой еще товарищ?

— А как же мне к вам обращаться?

— Инспектор, и точка. Понял?

— Понял, понял, инспектор. Вообще-то, законы мы знаем. За оружие просто так никогда не хватаемся…

Я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернул голову и увидел, как на нас с ужасом смотрит девочка такого же возраста, как моя Айсун. Она была не одна — на звуки выстрелов сбежались все соседи — и стар и млад. Еще немного — и здесь соберется весь квартал. Указывая на задержанных, я спросил у Али:

— Помощь нужна?

— Нет, — ответил он. — Никуда эти субчики теперь не денутся.

— Хорошо, тогда давайте-ка переместимся в дом — продолжим там.

Али убрал колено со спины мужчины. Тот встрепенулся, как верблюд, и поднялся на ноги. Ого, да это настоящий верзила: второй был как минимум на голову ниже. Страшно подумать, чем бы все закончилось, если б началась драка.

Под прицелом пистолета Зейнеп мужчины безропотно направились к дому Недждета.

В прихожей было темно, и мы сразу прошли в светлую гостиную — туда, где на стенах висели гравюры с изображениями Стамбула. Стоило нам войти, снова раздался голос:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец… — общительный попугай Недждета радостно приветствовал гостей. Али, который завел с ним дружбу еще в наш прошлый визит, по-свойски поздоровался:

— А, здорово, Визас.

Он не стал проверять, есть ли у попугая корм, — все его мысли были заняты непонятными субъектами. Мы усадили их на диван, стоявший под гравюрами Святой Софии и мечети Фатих. Я устроился в кресле под гравюрой дворца Топкапы. Зейнеп вышла, а Али начал рассказывать о случившемся:

— Дело было так: мы с Зейнеп, как вы и приказали, занялись осмотром дома. Вдруг слышим — кто-то ковыряется в дверном замке. Тогда мы встали по обе стороны от двери, ждем при полной готовности. Первым с пистолетом в руке вошел вот этот бы-чара, — он указал на мужчину с разбитым носом. — Я крикнул, что мы из полиции, и они как бросятся бежать. Оба выскочили в сад, я кричу: «Стоять!» — но они и не думают останавливаться. Тогда я дважды выстрелил в воздух. Услышав выстрелы, они: так струхнули, что в собственных ногах запутались. Один носом землю пропахал, а вон тот вон ослик, — кивок на второго мужчину, — разбил свою милую мордашку о смоковницу. — Али был в ударе; с улыбкой на лице он обернулся ко мне. — Так что к этим царапинам я никакого отношения не имею. Если не верите — спросите у Зейнеп. Я бы и рад их поколотить, но они, как видите, сами справились…

В гостиную зашла Зейнеп с пачкой ваты, одеколоном и пластырем в руках, и парень умолк на полуслове; вид у него был ошарашенный. По гостиной разлился аромат лимона, и Али скривился: не потому, что он не любил этот запах, — у него просто в голове не укладывалось, зачем помогать тем, кто только что наставлял на них оружие?

А может, он ревновал Зейнеп? Не будь меня рядом, наверняка сморозил бы какую-нибудь глупость. Девушка чувствовала его взгляд, но не обращала внимания. Невозмутимо стерла кровь с лица пострадавших и заклеила раны пластырем.

Али был на взводе, и я решил не испытывать его терпение.

— Рассказывайте, кто вы такие? — обратился я к мужчине с длинными ресницами.

— Меня зовут Феттах, — назвал он свое имя и указал на верзилу, который ерзал на диване: из-за того, что руки были соединены наручниками за спиной, ему явно было неудобно. — А это Сыддык. Мы работаем в охранном агентстве «Аййылдыз»[43].

Это, должно быть, шутка. Мы тут же вспомнили о монете с изображением звезды и полумесяца в руке у вчерашнего убитого и переглянулись. Али с усмешкой пробормотал:

— А на эмблеме у вас случайно не царь Визас?

Тут вместо Феттаха заговорил попугай:

— Приветствую… Я царь Визас… Добро пожаловать ко мне во дворец… Я царь Визас…

Али понял, что птица не умолкнет, и отнес клетку в другую комнату. Вернувшись, он снова повторил свой вопрос:

— Так на эмблеме у вас царь Визас изображен?

Феттах либо действительно ничего не понял, либо притворился несведущим.

— Нет никакого царя Войзаса, — с трудом выговорил он имя основателя города. — Звезда с полумесяцем — как на флаге Турции…

Али завелся:

— Ну конечно, чего стесняться — используйте наш флаг в ваших мелких корыстных целях…

— Нет, вы не так поняли. Нашей эмблемой мы, наоборот, хотели показать уважение к флагу…

— Хватит сочинять! Как же, уважение…

— Довольно, — вмешался я, видя, что Али вот-вот набросится на мужчину. — Что вы здесь потеряли?

— Мы… работаем на Адема-бея, инспектор. На Адема Йездана, — ответил Феттах.

Так, знакомое имя. Но то, что мы услышали дальше, было еще интереснее:

— Адем-бей и Недждет были партнерами. — Заметив наше изумление, он поспешил продолжить: — Честное слово, я не вру. Недждет Денизэль — да упокоит Аллах его душу — вместе с Адемом-беем занимался антиквариатом. И Адем-бей очень доверял ему.

— Так этот ваш Адем — антиквар? — вставил Али. — И где его чертов магазин?

— Про какой именно вы спрашиваете? У него их много: антикварная лавка в районе Нишанташи, магазины ковров на Крытом рынке, жилой комплекс для туристов в Бодруме и отель в Анталье… Сейчас вот в Султанахмете собирается строить огромный центр. Говорят, самый большой в Европе. Наш Адем-бей, он очень состоятельный человек…

— Этот Адем — он глава какого-то вашего клана, что ли?

— Адем-бей, — особо подчеркивая уважительное «бей», произнес Феттах, — наш старший брат, отец, начальник — наше все.

В его тоне не осталось и следа от страха — теперь он смотрел почти что с вызовом. Али наверняка собирался выпалить что-то едкое в ответ, но Зейнеп его опередила:

— Так что насчет охранного агентства?

— Как я и говорил, у Адема-бея много компаний. Он решил не платить за охрану другим и создал собственную фирму. Директор в нашем агентстве — бывший полицейский, Эрджан-аби. Эрджан Сунгур — может, знаете его…

— Нас сюда как раз он отправил, — подал голос Сыддык, до того молчавший. Стоило ему заговорить, в глаза тут же бросились несоразмерно большие, как у кролика, передние зубы. Не очень-то повезло парню с внешностью.

— И зачем Эрджан вас сюда отправил? — Зейнеп, как и мне, не терпелось все поскорее выяснить. — Что вы здесь искали?

— Мы пришли за деньгами, — честно признался Феттах. — Я имею в виду старые деньги. Знаете, в музеях обычно такие хранятся: золотые бывают, серебряные, железные…

Наконец-то хоть что-то. Едва сдерживая волнение, я спросил:

— Ты имеешь в виду монеты?

— Да, именно, — ответил он с облегчением. — Монеты. Мы пришли за этой… — он никак не мог вспомнить слово, — когда много разных монет…

— Коллекция?

— Да-да, именно она… Нам нужна была колле… — Он снова запнулся и заулыбался по-детски. — Ну, вот то, что вы сказали, инспектор.

Тут же подключился Сыддык:

— Нам еще надо попугая забрать. Его Недждету Адем-бей подарил. Эрджан-аби так и наказал: «Заберите попугая, а то теперь о нем заботиться некому — сдохнет от голода».

Феттах недовольно посмотрел на своего напарника, словно говоря: «Тебя вообще не спрашивали». Тот смущенно опустил голову.

— Но в первую очередь мы за монетами шли. Конечно, мы помним, что Недждета прикончили. Поэтому были настороже — держали пистолеты наготове, когда открывали дверь. Только ради самозащиты. Нам ведь тоже жизнь дорога. А тут вдруг вас увидели. Инспектор крикнул, что они из полиции, — ну, мы и побежали прочь, чтобы не ввязываться в потасовку…

— Да еще как побежали! — вставил Али с ухмылкой. — Рванули, как борзые. — Взглянув на того, что покрупнее, он не удержался и пошутил: — Нет-нет, они поскакали, как верблюды.

Феттах напрягся и продолжил:

— Если бы вы не сказали, что из полиции, мы бы не побежали. Не хотелось, чтобы дело дошло до применения оружия. — Увидев, что Али нахмурил брови, он поспешил объяснить: — Не поймите неправильно, мы не собирались в вас стрелять. Побежали от страха — вдруг примете нас за убийц и сами выстрелите?

— Хорошо, допустим. Но зачем вам коллекция Недждета?

Мой вопрос поставил его в тупик.

— Зачем… Что?

— Зачем, говорю, вам понадобились монеты Недждета?

— Так ведь это не его монеты, инспектор. Это монеты Адема-бея, — ответил он, удивленно округлив глаза. — По крайней мере, так нам сказал Эрджан-аби. А ему это сказал сам Адем-бей.

Посмотрев на нас, он покачал головой и пробормотал нерадостно:

— Неужели они не его?

Али не спеша наклонился к Феттаху, на лице его не было ни злости, ни ненависти. Зато было нечто пострашнее — недоверие.

— Значит, так, уважаемый. Хватит вешать нам лапшу на уши. Говори, где монеты?

Выходит, Али с Зейнеп ничего не нашли.

Феттах молчал. Скажет, где монеты, — предаст Адема-бея, не скажет — этот чокнутый полицейский его с потрохами сожрет.

— Дружочек, ты не расслышал? — Али толкнул Феттаха в плечо. — Я спрашиваю, где монеты!

Тот начал шарить взглядом по стенам.

— Что ты там разглядываешь? — прикрикнул Али.

— Ка… картины, — пролепетал охранник. — Монеты внутри рам.

Али на секунду замешкался, потом хлопнул себя по лбу.

— Конечно! Как же мы не догадались? — Он смущенно посмотрел на меня. — Под гравюрами мы смотрели, инспектор. Но нам и в голову не пришло, что монеты могут быть внутри рам!

Зейнеп сняла гравюру с изображением мечети Фатих и положила ее на столик, стоявший в центре гостиной. Покрутила так и сяк раму, которая действительно была массивной, но без толку.

— Как ее открыть? — спросила она у Феттаха. Тот замер в нерешительности.

— Советую ответить, — вежливо предупредил Али.

Поняв, что выхода нет, Феттах кивнул на уголок рамы:

— Вон там… В углу… Там две защелки должны быть. Если на них нажать — рама откроется. Так Эрджан-аби сказал.

Зейнеп ощупала раму.

— И правда, — радостно сообщила она, — тут две защелки. Послышались два щелчка. Зейнеп осторожно подняла задник — под ним обнаружился черный бархатный футляр.

— Ага, вот где вы прятались!

Девушка осторожно открыла футляр. Мы затаили дыхание, но нас ждало разочарование.

— Пусто, нет ничего… всё забрали, — расстроенно произнесла Зейнеп, показывая нам футляр.

Она сняла висевшую рядом гравюру Святой Софии. Внутри рамы также был футляр, но и он был пуст. Мы проверили все рамы. Ни в одном из обитых бархатом футляров не было ни бронзовых, ни серебряных, ни золотых монет.

Старый знакомый

Мы забрали Феттаха и Сыддыка в участок. Зейнеп с нами не поехала: осталась снимать отпечатки пальцев, коих в доме было предостаточно.

Задержанными занялся Али. Они уже во всем признались, но нужно было зафиксировать их показания. Еще надо было выяснить, есть ли у них лицензия на оружие и — что самое важное — имеют ли они право носить его вне рабочего места.

Воспользовавшись свободной минуткой, я направился перекусить в небольшое кафе в конце улицы. Заморив червячка рисом с тушеной фасолью куру фасулъе, вернулся в свой кабинет и обнаружил там Али. У парня от злости пар из ноздрей шел. Он заговорил, и в голосе у него было такое отчаяние, что я сразу понял: стряслось что-то серьезное.

— Скажите, инспектор, что за человек этот Мюмтаз-бей?

О чем он толкует? При чем здесь вообще Мюмтаз?

— Как по мне, неплохой человек. А что случилось?

— Честно говоря, не знаю, что и думать… Он как-то странно себя ведет…

— Али, хватит ходить вокруг да около. Садись и рассказывай, в чем дело.

Он уселся в кресло и не переводя дух заговорил:

— Пришел адвокат Феттаха с Сыддыком.

— Хорошо, у них есть на это полное право. Что в этом такого?

— Он явился вместе с Эрджаном Сунгуром.

Имя показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить, где его слышал.

— Напомни-ка, кто это?

— Директор охранного агентства «Аййылдыз».

Да, точно, его упоминал Феттах.

— Кажется, он раньше в полиции работал?

— Работал, и был каким-то начальником. Так вот, он сказал, что хочет увидеть Феттаха. Я ему говорю, что увидеть не получится, потому что он и сам под подозрением. Мол, это же вы отправили их в дом Недждета, так что теперь вас самого допрашивать надо. А он с такой самодовольной ухмылкой спрашивает: «Да ты знаешь, кто я такой?» Ну, я ему отвечаю, что, кем бы он ни был, закон соблюдать придется.

Я сильно сомневался, что Али на самом деле выразился так вежливо, но пока никаких нарушений не было.

— Ты все верно сказал. А дальше что?

— Эрджан стоял на своем. Даже заикнулся о том, что он был в прошлом какой-то полицейской шишкой, но я не дал ему договорить. «Уважаемый, — сказал я, — да будь вы хоть бывшим министром внутренних дел, я все равно вынужден вас арестовать».

Ох, для Али произнести такую фразу было бы верхом дипломатии. Может, конечно, он не назвал этого Эрджана бычарой или ослом, но — готов поклясться — вел себя грубо. На то была особая причина: как и я, Али терпеть не мог полицейских, замешанных в грязных делишках.

— После этого уверенности у него поубавилось, — продолжил парень. — И только я собрался увести его для допроса, как явился Мюмтаз-бей. Увидел старого приятеля и как закричит: «О-о-о, Эрджан, дружище» — и бросился к нему обниматься. Тот, конечно, обрадовался. Представьте, стоят они, значит, и прямо у меня на глазах обнимаются.

Такие ситуации я ненавидел всем сердцем. Ты, значит, делаешь все возможное, чтобы раскрыть запутанное дело, докапываешься до каждой мелочи, а твой начальник берет и заступается за кого-то из подозреваемых. Или родственник это его, или хороший знакомый. В итоге ты оказываешься связанным по рукам и ногам. Любой удобный случай — и начальник пытается встрять и как-то тебе помешать. После такого даже не знаешь, из-за чего больше расстраиваться: то ли потому, что дело стопорится, то ли из-за того, что начальник твой — подлюга последняя. А если не будешь делать то, что велено, проблем не оберешься — от тебя не отстанут. При первой же возможности попытаются уволить. Таков наш криминальный мир: даже если ты на стороне закона, тебя все равно может забрызгать этой грязью.

В то же время я не исключал, что и Али все неправильно понял. Возможно, Мюмтаз не собирался вмешиваться в расследование и, не зная подробностей, просто обрадовался встрече со старым знакомым.

Не желая подливать масла в огонь, я постарался успокоить своего помощника.

— Брось, Али, — произнес я так, будто это действительно был пустяк, — видимо, они хорошие друзья, давно не виделись — на что тут злиться?

Нет, у Али уже все кипело внутри — так просто он не успокоится.

— Я тоже сначала так решил, инспектор. Ну, думаю, Эрджан — полицейский в отставке, наверное, они давненько знакомы. Но тут он отвел нашего шефа в сторонку и что-то ему нашептывать стал. Мюмтаз-бей внимательно его выслушал. Потом повернулся ко мне и жестко так говорит: «Али, Эрджан-бей с адвокатом будут в моем кабинете, приведите туда подозреваемых. Пусть там поговорят с адвокатом». Я попытался возразить, но он и слушать не захотел, только прикрикнул: «Делай, что тебе говорят».

Этого-то я и боялся: «наверху» снова пытались сунуть нос в наше расследование.

— А ты что? — спросил я, скрывая растущую внутри меня злость.

— Что я, инспектор? Сразу к вам пошел. Вы мой непосредственный начальник — как прикажете, так и сделаю.

В этом был весь Али. Иногда он выводил меня из себя своей грубостью и невоспитанностью, но он был бесстрашным. Готов был бороться за свои убеждения с кем угодно и до самого конца. Я не хотел вмешивать его в этот конфликт. Он еще совсем юный. Одна подпись — и карьере конец. Если уж и суждено кому-то пострадать, то лучше это буду я — все равно возраст уже дает о себе знать. Как говорит Евгения, я уже давно мог бы все бросить, и дело с концом.

— Теперь все понятно, — произнес я спокойно. — Ты правильно поступил, Али. Сейчас иди вниз, к подозреваемым. И без моего приказа никого к ним не пускай.

— Адвоката тоже? — спросил он с блеском в глазах.

— Адвоката тоже. Если кто захочет с ними поговорить, пусть дождется меня. А будут настаивать — скажи, что они подозреваются в терроризме — тогда у нас есть право не допускать к ним никого в течение суток.

— Не волнуйтесь, инспектор, — ответил он довольным голосом, направляясь к двери, — теперь к этим двум остолопам я даже самого президента не подпущу.

Я уже собирался выйти, когда зазвонил мобильный. Это была Лейла Баркын.

— Здравствуйте, Лейла-ханым. Как поживаете?

— Здравствуйте, Невзат-бей. Спасибо, все хорошо. В новостях передали, что убили еще кого-то.

Ее неравнодушие было настолько ощутимо, что казалось, его можно потрогать руками. Неужели профессиональный интерес? Или желание выяснить, насколько полиция в курсе относительно совершенных ими убийств?

— К сожалению, это правда, — пока я решил оставить сомнения при себе. — Более того, тело оставили совсем не там, где мы предполагали.

— Увы. Говорят, его нашли возле крепости Едикуле?

— Точнее, у Золотых ворот.

— У Золотых ворот? — повисло секундное молчание. — Porta Aurea… Самые величественные ворота крепостных стен… А монета? Монету оставили?

— Да, кажется, она времен Феодосия.

— Феодосия? Вы, наверное, имеете в виду Феодосия Второго? Золотые ворота построили как раз по его приказу.

— Возможно, и Феодосия Второго. Наверное, мы не разобрали надпись.

— Могу я взглянуть на монету?

Честно говоря, я и сам планировал встретиться с Лейлой. По крайней мере, выясним, при каком императоре была отчеканена монета. Еще хотелось бы понять, почему убийцы после царя Визаса и императора Константина выбрали незнамо какого по счету Феодосия. Это помогло бы нам предположить, где оставят следующее тело.

— Конечно, в котором часу вам сегодня удобно?

— Давайте около пяти у Цистерны Базилики?

— У Цистерны Базилики?

— Да, у меня там встреча в четыре. С вами можем увидеться позже. Я снова расслышал властные нотки в ее голосе — как будто она разговаривала с подчиненным. Повисла короткая пауза — вероятно, Лейла осознала оплошность и поспешила исправить ситуацию:

— Конечно, если вам удобно.

— Мне вполне удобно, — ответил я благодушно, желая развеять ее сомнения. — Увидимся в пять.

Даже завершив разговор, я продолжал раздумывать над тем, могла ли Лейла Баркын быть убийцей. Но сейчас мне предстояло решить другую проблему — не теряя времени, я быстрым шагом направился в кабинет Мюмтаза-бея.

От защиты к нападению

Когда я вошел в кабинет Мюмтаза, который был как минимум в два раза больше и намного светлее моего, дружеская беседа была в самом разгаре. Эрджан оказался высоким худощавым мужчиной с густой шевелюрой и щетиной на лице. Рядом с ним сидел адвокат: среднего роста мужчина лет тридцати в темно-синем костюме. Его черные волосы были зачесаны назад и сильно напомажены гелем, из-за чего казалось, что они еще не просохли после душа. Мюмтаз сидел не за своим столом, а в кресле напротив гостей — такое бывало, только когда наш шеф принимал губернатора или высокое начальство. Он расслабленно пил кофе и, заметив меня, ни капли не смутился. Напротив, радостно улыбнулся и сказал:

— Невзат, проходи. Смотри, с кем я сейчас тебя познакомлю. Это Эрджан, мы вместе учились в академии. Он настоящая легенда, служил в отделе по борьбе с терроризмом. Ты, наверное, слышал о нем — Эрджан Сунгур. А это…

— Хакан Ямалы, — представился адвокат. — Я юрист компании.

Не удостоив адвоката даже взглядом, я подошел к бывшему полицейскому:

— Эрджан Сунгур… Эрджан Сунгур… Хм… — как будто припоминая что-то, пробормотал я и встал прямо напротив него. — Ах да, Эрджан Сунгур. Вы работаете вместе с Адемом Йезданом, верно?

Эрджан что-то уловил в моем тоне, но ответил как ни в чем не бывало:

— Да, я директор охранного агентства «Аййылдыз».

Я по-прежнему не сводил с него подозрительного взгляда.

— То же самое нам сообщили подозреваемые — я сейчас говорю о Феттахе и Сыддыке. Вы ведь знакомы с ними, не так ли?

— Знаком, — ответил он с непоколебимой уверенностью. — Они работают у нас в компании.

— Замечательно, что вы готовы честно все признать, — произнес я, потирая руки. — Это все облегчает.

Дело принимало неприятный оборот, поэтому Эрджан отбросил притворную вежливость и решил играть в открытую:

— О каких еще признаниях вы говорите?

— Феттах и Сыддык были там по вашему приказу.

Не дав ему возможности что-либо возразить, я обратился к Мюмтазу:

— Двое подозреваемых, которых мы задержали в доме Недждета, сообщили, что их туда отправил Эрджан-бей.

На мгновение Мюмтаз растерялся. Он продолжал глупо улыбаться. Видимо, не мог решить, преувеличиваю я или все слишком серьезно.

— Не понимаю, — наконец пробормотал он.

Сначала он посмотрел на Эрджана, ожидая от него разъяснений. Но потом, осознав свою оплошность — не у того человека надо было спрашивать, — повернулся ко мне:

— В чем дело? В чем обвиняют этих двоих?

Я начал не спеша перечислять:

— Кража, уничтожение улик, сопротивление сотруднику полиции и, возможно, убийство… Может статься, что один из них и есть тот самый Стамбульский Мясник.

Мюмтаз, казалось, был совершенно сбит с толку:

— Какой еще Стамбульский Мясник?

— Вы что же, газеты не читаете? Нашему убийце — на его счету уже трое — дали прозвище Стамбульский Мясник. Он перерезает глотку своим жертвам.

На мгновение в комнате повисла полная тишина. Было слышно, как шипит рация в соседнем кабинете.

— Минутку, — вмешался Эрджан, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля. — Вы заблуждаетесь. Феттах и Сыддык не имеют к убийствам никакого отношения. Они действительно были в доме Недждета по моему приказу, но…

— То есть подозреваемые нам не соврали? Вы тоже к этому причастны? — воскликнул я, делая вид, что не верю своим ушам.

Покрытое щетиной лицо Эрджана заметно помрачнело.

— Ни к чему я не причастен. То есть не имею отношения к убийствам. И Феттах с Сыддыком тоже. Мы ни в чем… Послушай, Мюмтаз…

Но от дружеского расположения Мюмтаза не осталось и следа. Теперь его занимало совсем другое: почуяв, что его старый приятель замешан в каких-то непонятных делах, он спрашивал себя, как он мог так опростоволоситься и как теперь выбраться из этой ситуации.

Эрджан понял, что помощи от Мюмтаза ждать не стоит, и снова повернулся ко мне:

— Послушайте, инспектор. Вы заблуждаетесь, уверяю вас.

Уж нет, меня этим не проймешь.

— Возможно, Эрджан-бей, но все-таки тут что-то есть. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но задержанные утверждают, что это вы отправили их туда.

Бывший полицейский понял, что я не отступлю, и беспокойно заерзал.

— Хорошо, это я отправил их в дом Недждета, — признал он. — Но они не собирались ничего красть. То есть никакого преступления тут нет.

Я удивленно уставился на него.

— Как это никакого преступления нет? Повторяю: мы поймали ваших людей в доме убитого — Недждета Денизэля. Они были вооружены. Да еще и не скрывают, что находились там с целью ограбления.

Эти слова больше подействовали не на Эрджана-бея, а на нашего начальника: тот вскочил с кресла, как будто оно вдруг воспламенилось. Теперь он даже сидеть не мог рядом с приятелем — против того были выдвинуты такие серьезные обвинения.

— Что ты стоишь, Невзат? Садись сюда, на мое место, — любезностью он попытался скрыть охватившую его панику.

— Не стоит, Мюмтаз-бей, мне и постоять несложно. Давненько не видели своего друга.

Мюмтаз не уловил иронию или сделал вид, что не уловил.

— Нет-нет, — ответил он, усаживаясь за стол. — Дело, кажется, непростое. Присядь, обсудим все спокойно.

Наконец до него начало доходить. Осознав всю серьезность ситуации, он решил немного поберечься: живут один раз — не потом, а сейчас.

Как только до гостей дошло, что они потеряли расположение Мюмтаза, их веселость как ветром сдуло. Лицо молодого адвоката, светившееся уверенностью, теперь омрачила тревога; померкла и широкая улыбка Эрджана. Но о победе говорить было преждевременно. Насколько я мог судить, эти люди были не из тех, кто быстро сдается.

Не выказывая ни малейшего беспокойства, Эрджан сказал:

— Мюмтаз, позволь я объясню. То, что рассказал инспектор Невзат, — правда. Но дело обстоит не совсем так, как вы думаете. — Он перевел взгляд на меня. — Я вам сейчас все расскажу.

— Так мы, Эрджан-бей, и хотим, чтобы вы все нам рассказали. Как вы наверняка помните со времен службы, мы ценим откровенные признания.

На последнем слове Эрджан снова нахмурился и уже собрался что-то возразить, но вмешался Мюмтаз:

— Да, Эрджан, будь добр, расскажи. — Он опять был в роли строгого начальника. Висевший за его спиной портрет Ататюрка и стоявшие по бокам от кресла флаг Турции и штандарт нашего участка только усиливали этот образ. — Ты мне ни слова не сказал об этом. А ситуация действительно вызывает подозрения. Расскажи, в чем тут дело.

— Что ты, Мюмтаз, какие подозрения?

— Вот что, — голос его прозвучал неожиданно резко, — двое твоих вооруженных людей проникают в дом убитого. Еще и признаются, что целью была кража…

— Прибавьте к этому сопротивление сотрудникам полиции, Мюмтаз-бей, — заметил я абсолютно серьезно. — Они чуть было не открыли огонь по моим напарникам.

Мюмтаз разошелся не на шутку.

— А ты говоришь, что нет поводов для подозрений! — прикрикнул он на старого товарища. — Мы что, должны были поймать их в тот момент, когда они кому-то ножом глотку перережут?

— Что ты такое говоришь, Мюмтаз? Какой нож? Какое убийство? Ты же знаешь меня! — воскликнул Эрджан. На лбу у него выступили капельки пота.

Мюмтаз, оперевшись на стол, наклонился к нему.

— Знаю, Эрджан, знаю. Но в данный момент в морге лежат три трупа. А у нас двое подозреваемых, которые работают в твоей фирме…

Тут вдруг заговорил молчавший до этого адвокат:

— На оба пистолета имеется лицензия. Они принадлежат компании «Аййылдыз».

Я собирался задать вполне естественный вопрос, но Мюмтаз меня опередил:

— У ваших сотрудников есть разрешение носить оружие за пределами рабочего места?

Еще не опытный адвокат не понимал, к чему тот ведет.

— Э-э-э… Возможно, им негде было его оставить… Иногда они забирают оружие домой…

— Значит, двое ваших сотрудников проживают по тому же адресу, что и Недждет Денизэль?

— Нет, конечно, нет, — адвокат наконец понял, что сам загнал себя в угол.

— Тогда не болтайте попусту. Ваши люди определенно совершили преступление.

— Но… — предпринял тот еще одну попытку.

— Хватит, Хакан, — прервал его Эрджан, голос его был напряжен. — Я лучше сам все объясню. — Он одарил нас теплой улыбкой. — Мы ведь коллеги как-никак, говорим на одном языке. Дайте мне пару минут, и все встанет на свои места.

Ни я, ни Мюмтаз не возражали. Честно говоря, мне было очень интересно его послушать. Кто такой Адем Йездан? Какую работу выполнял для него Недждет?

Эрджан как будто прочитал мои мысли.

— Адем Йездан родом из Хаккари на юго-востоке страны, он старший сын вождя местного клана. У них там целых девять деревень. Вы, наверное, и сами уже это знаете. Так вот, семья их раньше была замешана в темных делах…

— В каких еще темных делах? — встрепенулся Мюмтаз. Я добился чего хотел: теперь его тоже одолевали сомнения. Сведя брови, он спросил: — Неужели с террористами связаны?

— Бог с тобой, Мюмтаз, какие террористы? Клан Йезданов всегда поддерживал правительство. Террористов в их деревнях никогда не было. Сотни людей из их клана служили на государство. Нет, говоря о темных делах, я имел в виду что-то менее серьезное, вроде контрабанды скота. Сами понимаете, пограничная территория — до Ирана с Ираком рукой подать. Да и государство, между нами говоря, закрывало глаза на подобные вещи. Пятнадцать лет назад они переехали в Стамбул. Если помните, Министерство финансов тогда объявило амнистию нелегального капитала. Вот они и начали вкладывать деньги в разные проекты.

Он намеренно затягивал разговор.

— Нам это уже известно, — вмешался я. — Вы расскажите лучше об отношениях Адема Йездана с Недждетом Денизэлем.

— Я же об этом и рассказываю, инспектор. Адем-бей хочет создать в Султанахмете огромный деловой комплекс. Но полуострове в течение двадцати семи веков существовало множество цивилизаций. Их культура и архитектура послужили источником вдохновения при проектировании комплекса. Улицы, магазины, кафе, сады — во всем будет отражаться культура разных цивилизаций. Я видел макет — это правда нечто потрясающее. Греция, Римская и Османская империи, Турецкая Республика… Каждый период представлен будет, ни один не забыли. Но этот район — зона охраны объектов национального достояния первого уровня. Адем-бей — человек образованный, он с уважением относится к истории, культуре и — что важнее всего — к законам. Чтобы избежать проблем, он нанял к себе консультантом Недждета Денизэля, знатока в этой сфере. Недждет-бей рассказывал Адему-бею, какие проекты возможны в этой зоне, а какие — нет.

Или же подсказывал, как утаить шило в мешке, — провернуть все так, чтобы никто не подкопался, подумал я, но решил пока оставить свое мнение при себе. Вместо этого я спросил:

— Что насчет монет? Зачем Адему-бею понадобилась коллекция Недждета?

Он заерзал в кресле, ему стало не по себе. Так обычно ведут себя невиновные люди, изо всех сил пытающиеся выпутаться из ситуации.

— Как раз собираюсь об этом рассказать. Дело в том, что коллекция вовсе не принадлежит Недждету-бею. Точнее говоря, существует две коллекции.

Неужели он говорит правду?

— Две?

— Именно, я веду к этому с самого начала. Недждет интересовался монетами времен Римской империи и Византии. А вот Адем-бей — монетами, отчеканенными в Османской империи и после провозглашения Республики.

В разговор снова вмешался адвокат:

— Минутку, я могу вам показать лицензии и каталоги зарегистрированных монет из коллекций.

Он взял стоявший у ног дорогой кожаный портфель и, отодвинув чашку кофе, к которому даже не притронулся после моего появления, поставил портфель на низкий столик. Достал из него два документа и две папки.

— Вот, лицензия на имя Адема Йездана и каталог его коллекции. Здесь представлены все его монеты времен Османской империи и Турецкой Республики. Смотрите, вот монеты эпохи султана Мехмеда Второго Завоевателя, Сулеймана Первого Великолепного, Селима Второго, Ахмеда Третьего. А вот времен Ататюрка, Исмета Инёню…[44]

Я просмотрел документы. Они действительно были выписаны на имя Адема Йездана.

— А это лицензия и каталог Недждета Денизэля, — он протянул мне новые документы. — Вот, инспектор, взгляните.

Я передал просмотренные бумаги Мюмтазу и взял документы Недждета — да, на них действительно значилось его имя. Начал просматривать каталог в поисках записи о монете, обнаруженной в руке первой жертвы. Кажется, это то, что нужно: «Монета с изображением звезды и полумесяца». Рядом были какие-то буквы и цифры, которые мне ни о чем не говорили. Следом я нашел информацию и о второй интересовавшей меня монете — времен Константина. Но если обнаруженные нами монеты и правда были из этого каталога, значит, коллекция сейчас в руках убийц. Нужно было показать эту папку и монеты Лейле Баркын. Кроме того, будет любопытно посмотреть на ее реакцию. Конечно, я не собирался делиться своими размышлениями с остальными.

— Почему каталог Недждета находится у вас? — спросил я. — И как коллекция Йездана оказалась в доме Недждета?

Хакан и Эрджан переглянулись, и снова заговорил адвокат:

— Против Недждета-бея возбудили дело.

— По обвинению в контрабанде монет?

— Да, но обвинение было абсолютно беспочвенное, основано на показаниях одного контрабандиста. В итоге мы с легкостью выиграли дело. Я сам им занимался. Поэтому каталог оказался у меня. Что касается коллекции Адема-бея…

— Об этом я сам расскажу, — снова прервал его Эрджан. — В Лувре, в отделе древностей, будет проходить выставка. Из Франции должны были приехать специалисты, и Недждет-бей взял монеты Адема-бея, чтобы показать их экспертам. Переписку с французами как раз он вел.

Тут же перед моим мысленным взором предстали семь футляров для монет, спрятанных в рамах гравюр.

— Недждет все монеты хранил в особых отсеках внутри картин. Коллекция Адема тоже хранилась там?

— Да, — улыбнулся Эрджан. — Как раз он решил их так спрятать. Ему и в голову не пришло, что воры в первую очередь туда и заглянут. Ученый — что с него взять. Но, слава богу, пока с монетами все было в порядке.

Опля, тут было два варианта: либо он ничего не знал о пропаже, либо сам забрал эти монеты.

— Пока? А как вы поняли, что их украли сегодня?

Как и полагается, лицо его вытянулось, глаза раскрылись от удивления, и он воскликнул:

— Украли? Монеты украли?

— Все до единой. Вор — или, может, их было несколько — вычистил все потайные отсеки.

Бывалый полицейский Эрджан и адвокат-новобранец Хакан переглянулись. Мне надоело гадать, притворяются они или действительно ничего об этом не знают.

— Ладно, оставим этот вопрос с пропажей. Вы так и не рассказали, зачем отправили своих людей в дом Недждета.

Эрджан меня как будто не слышал.

— Монеты украли убийцы? — спросил он на взводе.

— Возможно. Или это были охотники поживиться чужим добром, которые просто дождались, когда погибнет Недждет.

Он моментально уловил мой намек.

— Это не я. Мне не нужны ни монеты, ни попугай. Приказ отдал Адем-бей.

— И как же он узнал, что Недждета убили?

— Я ему сообщил. Он сам сейчас в Москве.

Его слова совпадали с имевшимися у нас сведениями. В то же время все это могло оказаться тонко продуманным планом. Пока начальник за границей, его люди могли совершить убийства. А потом Адем просто пожмет плечами, мол, как я мог это сделать — я ведь был в Москве. Рано или поздно все станет ясно.

— У вас есть враги? — спросил я в надежде нащупать новые зацепки. — То есть у Адема-бея. Сами понимаете, его враги — это враги Недждета, ведь они занимались общим делом. Так что, есть у него недоброжелатели?

Эрджан бросил на меня странный взгляд.

— Враги? Насколько мне известно, нет. Ведь у него все по закону. Ко всем вопросам Адем-бей подходит очень щепетильно. — Он попытался что-то припомнить — почесывал свою щетину с задумчивым видом. — У нас, конечно, есть конкуренты, но все они уважаемые люди: директора компаний, владельцы отелей, серьезные лица из туристической сферы.

Я решил зайти с другой стороны:

— Что скажете о Недждете Денизэле? Не друзья же его убили. Значит, у него должны быть враги. Может, он рассказывал вам о ком-то?

Глаза Эрджана хитренько заблестели.

— Есть один. Врач, точнее говоря, хирург. Возлюбленный бывшей жены Недждета. Звать его…

— Намык. Намык Караман.

— А, так вы и сами уже знаете. Он в прошлом был террористом, двух полицейских чуть не убил. Однажды он даже набросился на Недждета-бея. Если бы не люди вокруг, придушил бы. Еще у него какая-то ассоциация… Они там вроде за историческое наследие Стамбула борются. Но сами знаете, это всего лишь прикрытие, а на деле — сплошная политика. Может, он и стал врачом, но свои анархистские идеи не бросил. Использует ассоциацию как прикрытие.

Увидев, что мы внимательно его слушаем, он разгорячился и принялся с пеной у рта убеждать нас, что этот бывший левый наверняка и есть тот самый враг, которого мы ищем.

— Когда произошла та ссора? — спросил я.

Эрджан так разошелся, что мой внезапный вопрос выбил его из колеи.

— Простите?

— Я спрашиваю, когда произошла ссора между Намыком и Недждетом.

— Пару месяцев назад. Помню, когда узнал об этом, сказал Недждету, мол, если хочешь, давай мы побеседуем с этим Намыком. Но он отказался. Боялся, что Лейла — его бывшая жена — на него разозлится. — Он смотрел на меня горящими глазами, как будто только что вывел убийцу на чистую воду. — Да, инспектор, по мне, так вам стоит хорошенько присмотреться к Намыку. Он ненавидел Недждета. Вдобавок в той его ассоциации есть немало ребят, которые ему безоговорочно верят. Он мог использовать их в своих грязных делах.

Мюмтаз, помалкивавший до этого момента, вновь оживился.

— Это очень важные сведения, — сказал он, откладывая каталоги монет. — Знаете, я тоже подумал про сепаратистов. Может быть, убийства — это их рук дело? Своего рода месть Адему Иездану?

Тут он показал на меня. — Невзат мне сегодня утром как раз говорил, что все эти преступления выглядят как часть какого-то продуманного плана. За этим вполне может стоять террористическая группировка.

Может, конечно, так оно и есть, вот только почему-то мне думалось, что убийцами могли быть Адем Йездан, Эрджан Сунгур, Намык Караман, Лейла Баркын и даже этот напомаженный адвокат — кто угодно, только не террористы. Абсолютно ничего не указывало на их причастность. Если бы это было дело рук какой-то группировки, они бы оставили знак, другими словами — подпись. Или позвонили бы нам, уведомили, что к этому причастны именно они, а не кто-то другой. Но Эрджану эта идея Мюмтаза отчего-то пришлась по душе.

— И почему мне раньше это в голову не пришло? Адем-бей ведь еще два года назад получал письма с угрозами. И деревни его не раз обстреливали. Может, этот хирург заодно с курдскими террористами и они вместе совершают эти убийства?

Мои подозрения касательно Намыка никуда не делись, но предположение Эрджана было еще более невероятным, чем идея Мюмтаза. Конечно, они бы с радостью продолжили выстраивать свои немыслимые теории, но я не собирался терять на них время и перевел разговор в другое русло.

— Мукаддер Кынаджи. Знакомо вам это имя? — спросил я.

Повисло молчание. Неприятное молчание. Оба отвели взгляд.

Видно было, что они слышали это имя, но ни один не хотел признаваться. В то же время ни у одного язык не повернулся ответить, что им ничего не известно.

— Мукаддер Кынаджи? Первый раз слышу, — ответил наконец Эрджан.

— И я тоже. А кто это?

— Второй убитый. Тот самый, которого обнаружили вчера ночью. — Я не сомневался, что они будут и дальше отнекиваться, но все же решил на них немного надавить. — Он работал в мэрии градостроителем. Занимался экспертной оценкой. Так же, как и Недждет. Я почему про него спросил: раз Адем Йездан в Султанахмете что-то строить собирается, может, он как-то сотрудничал с Мукаддером?

— Не думаю, — произнес Эрджан, а у самого взгляд непроизвольно метнулся в сторону адвоката. — Хакан, ты что-нибудь об этом знаешь?

— Нет. Возможно, Адем-бей нам просто ничего об этом не рассказывал. Я точно впервые слышу это имя.

— А о Шадане Дурудже вам что-нибудь известно? — перешел я к третьему убитому.

И снова на лицах обоих показалось какое-то смущение.

— Вы про того журналиста? Кажется, я читал пару его статей, — ответил Эрджан.

— Адем-бей был с ним знаком?

— Нет, — он решительно замотал головой.

— Уверены?

— Конечно.

На этих словах Эрджан дважды моргнул. Интересно, он всегда так делает, когда врет?

— Мы должны письменно зафиксировать ваши показания. — Я ни на секунду не сводил с него взгляда. — Попрошу вас спуститься со мной и записать все то, что вы только что нам рассказали.

В поисках поддержки Эрджан посмотрел на своего старого товарища. Поняв, что помощи от него ждать не стоит, он взглянул на адвоката — но и тому возразить было нечего. Хотя стоит отдать должное, ему все-таки хватило смелости сказать:

— Допрос будет проходить в моем присутствии.

— А как иначе, Хакан-бей! Куда же мы без вас? — ответил я с доброй улыбкой, как будто мы были давними приятелями.

Он, конечно же, заметил мою насмешку, но, когда собирал свои вещи, все равно выглядел крайне довольным: еще бы, ведь он тоже будет на допросе и позже сможет доложить вернувшемуся из Москвы начальнику, что вот он какой молодец — сделал все от него зависящее.

— Тогда пройдемте, — пригласил я, вставая с кресла и указывая на дверь. — Инспектор Али Гюрмен ждет вас внизу для дачи показаний.

Услышав имя моего напарника, все трое напряглись. Бывший полицейский и молодой адвокат слегка поежились, а Мюмтаз, который всего полчаса назад тепло встречал своего старого приятеля и которого теперь одолевали сомнения, застыл неподвижно на своем месте. Этого я и добивался. Но нужно было довести дело до конца.

— Может быть, вы тоже захотите присутствовать? — спросил я Мюмтаза.

— С чего это? — пробормотал он с недоумением. — Зачем мне туда идти? Я и так уже все слышал.

— Как знать, — ответил я с деланным простодушием, — ведь вы с Эрджаном-беем давние приятели. Вдруг тоже захотите послушать.

Мюмтаз посмотрел на меня недовольно, но ничего не сказал: видимо, понимал, что сам сегодня оплошал.

— Нет, я там не нужен, — произнес он, отводя взгляд. — Вы с Али и без меня отлично справитесь.

Цистерна Базилика

Я попрощался с Али и отправился на площадь Султанахмет, которая в этот час бурлила туристами. Вырвавшись наконец из шумного моря людей, я оказался у входа в Цистерну Базилику — наверное, одно из самых загадочных мест в городе.

Спускаясь по окутанной полумраком каменной лестнице, которая уводила под землю и открывала путь в какой-то сказочный мир, я по-прежнему думал о сегодняшних событиях. Мы с Али взяли у Эрджана и его людей письменные показания. Никаких новых сведений они не добавили — просто повторили то, что рассказали до этого. Более того, они даже забыли упомянуть о том, что хотели забрать из дома Недждета не только монеты, но и попугая Визаса. А мы и не стали напоминать. Хотя допрашивали мы всех по отдельности, никаких расхождений в их словах не оказалось. И в поведении ничего подозрительного мы не заметили. Сыддык с Феттахом на каждый наш вопрос отвечали честно и с полной готовностью. А вот про Эрджана то же самое сказать не могу. Хотя доказательств, конечно, у меня никаких не было, я не сомневался, что он что-то утаивает. Нам пришлось его отпустить, а Сыддыка и Феттаха, несмотря на всю их искренность, — отправить в прокуратуру. Что поделать, таков закон.

Зейнеп в участок еще не вернулась: видимо, в доме Недждета было много интересного и работа затянулась. Результаты по фургону тоже пока не появились. Прежде чем прийти сюда, я отправил Али в редакцию газеты, где работал Шадан Дуруджа — последняя жертва.

У трижды разведенного журналиста не было в Стамбуле никаких родственников. Единственный сын от первого брака учился в Лондоне. Мы надеялись, что удастся что-нибудь узнать про него от коллег и — что еще важнее — получить доступ к переписке на его компьютере. Закончив с этим, Али должен был поехать в мэрию и взять у Ниязи, друга Мукаддера, список специалистов, входящих в экспертную группу. По правде говоря, после того как был убит журналист, вероятность того, что преступники выберут в жертвы людей из этого списка, существенно уменьшилась. Но все равно он мог помочь нам установить связь между жертвами, привлечь внимание к чему-то, о чем мы до этого и не задумывались. Поэтому я дал Али наказ не упускать ни единой детали.

И вот теперь я спускался по каменным ступеням, неся в руках свой кожаный портфель. Там лежали каталоги коллекций и монеты, найденные в руках убитых. Хотя я сделал все, что можно и нужно было сделать на данный момент, на душе у меня было неспокойно. О каком спокойствии может идти речь, когда в городе орудует убийца (или шайка убийц), который за три дня убил троих и играет с нами как кошка с мышкой. Каждую ночь — новое убийство, в одном стиле и без единой зацепки для полиции. Убийца нас не то что не опасается, а даже как будто насмехается над нами. Нельзя терять голову: один опрометчивый поступок — и мы начнем одну за другой совершать ошибки. Хотя сохранять спокойствие было совсем не просто: каждый день кого-то приносили в жертву Стамбулу. И за три дня у нас так и не появилось ни весомых доказательств, ни зацепок, ни улик. Я был абсолютно уверен, что Омер Экинли с братьями не имеет к делу никакого отношения. Эти убийства были не в их духе. Убийцей мог быть Адем Йездан или Намык Караман, да даже Лейла Баркын. Но вот вероятность того, что все это было делом рук Омера, который в самом своем существовании видел какую-то мистику, стремилась к нулю.

Ступенька за ступенькой я спускался по лестнице, которая резко повернула влево. Открывшийся передо мной необыкновенный вид мгновенно заставил меня позабыть обо всем: об убийствах, о возлюбленном Лейлы Баркын и даже о том, как дышать. Подо мной простиралось зачарованное, сумрачное озеро, из которого — точно деревья с мощными стволами — возвышались ровными рядами сотни колонн с причудливыми навершиями. Я бывал в Цистерне Базилике и раньше. И каждый раз при входе сюда у меня возникало одно и то же чувство: я отправляюсь в путешествие во времени. А если точнее — здесь исчезает всякое ощущение времени. Да, это место было настолько впечатляющим, что в моих глазах оно затмевало все другие исторические места, в которых я когда-либо бывал. Нигде больше я не терял связь с современным миром. Где бы я ни был — будь то крепость, храм, церковь или дворец, построенные пусть даже тысячелетия назад, — я чувствовал, что я не в прошлом, а по-прежнему в настоящем. Знал, что скоро выйду и окунусь в привычный мир. Но стоило мне спуститься сюда, в лес колонн, вдохнуть этот влажный воздух, как меня тут же охватывало чувство, будто я уже далеко-далеко от нашей жизни, которая на самом деле продолжает течь, как обычно, а я попал в другое время или в другое измерение.

Вот и в этот раз из моей головы мигом выветрились все мысли. Мною завладел особый дух этого волшебного места. Наверное, поэтому, когда я ступил на платформу над прозрачной водой, в которой свободно плавали сотни рыб, я забыл, зачем именно пришел сюда, и, точно по зову какой-то неведомой силы, тихо побрел вперед. Взгляд мой был устремлен на колонны — они держали на себе всю тяжесть внешнего мира, а голова была занята размышлениями о сверхъестественном. Ноги двигались как будто сами по себе, но я знал, куда они меня ведут, — к двум колоннам в самом конце Цистерны. На их основаниях были выточены головы Медузы Горгоны. По-моему, это и было самое удивительное место здесь. Как будто вся Цистерна была создана ради какой-то тайны, которую столетиями безмолвно хранит Медуза Горгона и которую невозможно разгадать. Казалось, в распахнутых глазах, лишенных зрачков, скрыты все секреты нашего города. Разве может кого-то удовлетворить объяснение, что Цистерна Базилика была создана лишь для того, чтобы обеспечивать водой собор Святой Софии?

Я не отрываясь смотрел в эти глаза — под гнетом веков они начали приобретать зеленоватый оттенок.

Вдруг меня окликнули:

— Невзат-бей, Невзат-бей!

Обернувшись, я встретился взглядом с карими глазами Лейлы Баркын и в то же мгновение вернулся из сна в реальность.

— Вы как будто в каком-то другом мире были, — сказала она с улыбкой. — Я видела, как вы спустились, помахала вам, но вы даже не заметили. Должно быть, исторические места очень увлекают вас.

Я попытался улыбнуться:

— Да, особенно эта Цистерна. — Окинув взглядом окружавшие нас колонны, я добавил: — Она зачаровывает.

— Вы правы. Но вы и вчера сам не свой были.

Я не понял, о чем речь.

— Ну же, вспомните, вчера вечером. Возле обелиска.

Да, вчера она тоже подошла очень тихо, и я не заметил ее. Наверное, она успела понаблюдать за мной какое-то время.

— Вам очень нравится история, Невзат-бей, — она посмотрела на меня по-приятельски и взглядом дала понять, чтобы я даже не думал отнекиваться.

— По-моему, каждый житель Стамбула должен любить ее, — ответил я. — Иначе ему никогда не оценить всю прелесть этого города.

Она усмехнулась.

— Думаю, еще немного — и мы примем вас в нашу ассоциацию.

— Почему бы и нет? Ради Стамбула я готов на все, — произнес я со всей серьезностью.

Лейла слегка откинула голову и внимательно на меня посмотрела, как будто пытаясь понять, не шучу ли я.

— На все-все готовы? — спросила она с подковыркой, как будто вела какую-то игру. В ее словах читалось: и даже на убийство?

Я не собирался идти на попятную:

— Да, на все. Ведь этому городу нет равных. И я не сказал бы, что мы его по праву заслуживаем.

— В этом вы абсолютно правы.

Игры закончились — ее голос наполнился грустью. Как и я чуть раньше, она переводила взгляд с одной колонны на другую.

— Даже это место мы открыли слишком поздно. Только в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году полностью восстановили. Спустя целых шестьдесят четыре года после установления Республики!

— Получается, даже в османскую эпоху о ней ничего не знали?

— Знали, конечно. Этой водой долгое время поливали розы в дворцовых садах. Для питья османы застойную воду не использовали, цистерны — это творение римлян. А во времена Османской империи по всему городу обустроили фонтаны. На самом деле римляне строили цистерны, чтобы обеспечить себя запасом воды на случай долгой осады. Если вспомнить, сколько таких осад пришлось пережить городу, это, очевидно, было разумным решением.

— А при каком императоре построили эту Цистерну? При Константине? — поинтересовался я. Наверняка мне приходилось слышать об этом и раньше, но сейчас я уже ничего не помнил.

Она покачала головой:

— Нет, при Юстиниане. Он сделал для города ничуть не меньше, чем Константин. Именно при нем собор Святой Софии приобрел свой окончательный вид, предстал в полном великолепии. Считается, что Цистерна Базилика была построена для обеспечения водой Святой Софии.

— А вот эти головы… Есть в них какой-то особый смысл? — спросил я, указывая на основания с выточенными головами. — На остальных колоннах ничего подобного нет.

Лейла как будто грезила наяву — такое мечтательное выражение лица у нее было.

— Эх, если бы… Будь у них особый смысл, это место стало бы еще более загадочным и интересным. Но особого смысла нет. Думаю, эти основания привезли сюда из какого-то языческого храма. Юстиниан хотел сделать христианство господствующей религией своей империи и начал жестокие гонения против язычников. Они, язычники, больше не могли учиться в школе и поступать на государственную службу. Говорят, именно поэтому была закрыта и Афинская школа — главный оплот науки того времени. То есть император объявил своего рода войну против язычников. Вот и решили, наверное, убрать все изображения Медузы Горгоны, одного из символов язычества, с глаз долой. И эти основания пустили в дело — использовали при строительстве Цистерны. — Вдруг она понизила голос, как будто боялась, что эти воды, мирно дремлющие у нас под ногами, донесут ее слова до императора, жившего в городе много веков назад. — А может, их перенес сюда, как жест уважения, какой-нибудь римский мастер, все еще преданный своей отныне запрещенной вере.

Это был подходящий момент, чтобы перейти наконец к делу.

— Да, прелюбопытный персонаж был этот Юстиниан. Но сейчас нас интересует другой император — Феодосий. А уж который, Первый или Второй, вы сейчас и расскажете.

Она рассмеялась.

— Почему вы смеетесь?

— Просто вы говорите об этом императоре так, как будто он подозреваемый.

Я смутился, но старался не подать виду.

— Что поделать, Лейла-ханым. Мы ведь не на уроке истории сидим, а расследуем серию убийств.

— Прошу вас, не обижайтесь. Я ведь это в хорошем смысле сказала. Итак, вы принесли монету?

— Принес.

Я осмотрелся, недалеко от нас стояла группа испанских туристов. Все их внимание было приковано к окаменевшим Медузам, и до нас им не было никакого дела. Но я все равно не хотел говорить о расследовании в такой близости от других людей, пусть они и были иностранцами, поэтому спросил:

— Вы прямо здесь посмотрите? У меня с собой каталог.

— Каталог коллекции Недждета? — уточнила она, подозрительно прищурившись. — Где вы его взяли?

— Его нам передал адвокат Адема Йездана. Он как раз защищал Недждета в том деле.

Она расслабилась — видимо, мои слова звучали убедительно.

— Хорошо, могу я взглянуть на него?

— Конечно, — я снова огляделся вокруг. — Здесь есть какое-нибудь кафе? Думаю, там было бы удобнее.

Она показала на место позади нас. Из-за полумрака ничего не было видно.

— Под лестницей есть кафе, но там мало света — ни рассмотреть, ни прочитать ничего не получится. — Она кивнула на стоявшую под лампой скамейку в нескольких метрах от нас. — Смотрите, вот укромный уголок. Присядем туда? Посетители приходят смотреть на Медузу, так что нас никто не побеспокоит. И света вполне достаточно.

Сомнения и догадки

Мы сели на скамейку. От лампы струился тусклый красноватый свет. Я вынул из портфеля каталог и протянул Лейле. Тут же заметил, как глаза ее подернула пелена слез, но сейчас я был не в том настроении, чтобы разбираться в ее запутанных чувствах к бывшему мужу.

— Вы раньше когда-нибудь видели этот каталог? — спросил я, надеясь своим вопросом отвлечь ее от переживаний.

Она решительно покачала головой:

— Нет, ни разу.

Возможно, так оно и было: если Недждет начал собирать коллекцию уже после их расставания, она могла ничего не знать о каталоге.

Я протянул Лейле монеты, обнаруженные в руках первых двух жертв, а третью монету решил пока придержать.

— Вот эти две вы вчера уже видели. Сейчас я хочу, чтобы вы проверили, есть ли эти монеты в каталоге. Я сам, конечно, все просмотрел, но, боюсь, мог ошибиться и что-то не так понять. Поэтому не могли бы вы тоже…

— Да, конечно. — Она занялась первой монетой. — Что ж, посмотрим… Византий… Ага, нашла. — Она начала зачитывать характеристики из каталога: — «Монета с изображением звезды и полумесяца. На лицевой стороне — бюст богини Гекаты». Сходится. Что у нас на оборотной стороне? Должна быть надпись: Византий. И звезда с полумесяцем. И это сходится. Диаметр — восемнадцать миллиметров. Вес — три целых восемьдесят пять сотых грамма.

Она оторвалась от каталога и посмотрела на меня:

— Нет никаких сомнений: это та самая монета.

Она взялась за вторую.

— Теперь проверим эту. Вот и она — монета Константина Великого. «На лицевой стороне — бюст императора Константина». — Она подняла монету поближе к свету. — Да, все верно. Теперь посмотрим на оборотную сторону. Так, Виктория сидит, развернувшись вправо, со щитом на коленях. На щите изображены литеры VOT XXX. По краям отчеканен знак монетного двора.

Лейла еще раз взглянула на монету и с волнением произнесла:

— Вы были правы, Невзат-бей. Обе монеты — из его коллекции.

Пришло время показать ей третью монету.

— Вот эту мы обнаружили в руке у третьего убитого, — я протянул ей прозрачный пакетик.

— Хм, солид… — пробормотала она.

— Простите?

— Сделана из золота, так же, как и монета Константина, — объяснила она, разглядывая монету под тусклым светом лампы.

Вдруг Лейла встрепенулась.

— Феодосий Второй! Я так и думала: это монета не Феодосия Великого, а его внука — Феодосия Второго!

Я не имел ни малейшего представления ни о Феодосии Великом, ни о его внуке, ни о том, чем они запомнились в истории. Мне было нечего сказать, поэтому я терпеливо ждал дальнейшего рассказа Лейлы.

Она снова пролистала каталог.

— Да, вот она. На лицевой стороне — бюст Феодосия Второго. — Потом, переведя взгляд на монету, произнесла как-то растерянно: — Эта тоже из коллекции Недждета.

Значит, обе коллекции были сейчас в руках у преступников. Оставалось надеяться, что они не собираются убивать кого-то ради каждой монеты.

— Странно, почему после Константина они выбрали Феодосия Второго? — пробормотала Лейла, спрашивая саму себя. Затем повернулась ко мне и уже более громким голосом добавила: — Дело в том, что он не оставил такой уж значимый след в истории Римской империи.

Она протянула мне монету. Прежде чем вернуть ее в портфель, я поинтересовался:

— Насколько велик разрыв во времени между Константином и Феодосием?

— Феодосием Вторым, — тут же поправила она меня. — Как я уже говорила, Феодосий Первый был дедушкой Феодосия Второго. Он-то как раз сыграл важную роль в истории. Поэтому его и называют Феодосием Великим. Он был последним правителем единой Римской империи. После его смерти в триста девяносто пятом году она распалась на Восточную и Западную.

Это мне ни о чем не говорило. И только когда я застегивал портфель, наконец услышал ответ на свой вопрос:

— Константина Великого и Феодосия Второго разделяет достаточно много лет. Константин умер в триста тридцать седьмом году, а Феодосий Второй в четыреста первом году только родился. — Подняв глаза к кирпичным сводам цистерны, она начала подсчитывать: — Сколько это получается? Шестьдесят четыре года, кажется? За это время у власти побывало множество императоров. Вы же знаете, у Феодосия Второго происхождение немного мутное.

Лейла, очевидно, думала, что мне уже все это известно.

— В каком смысле? — спросил я с недоумением.

Она смотрела с хитринкой.

— Говорят, он был внебрачным ребенком. Его мать Евдоксия не отличалась, так скажем, высокой нравственностью. Уже тогда ходило много слухов о том, что она изменяла своему мужу Аркадию с симпатичными слугами. Все это не столь важно. Гораздо интереснее то, что Феодосий Второй был никудышным правителем. Частично это объясняется ранней смертью его отца. Он стал императором в семь лет.

— В семь? — не поверив своим ушам, я задал вопрос так громко, что милая пожилая женщина, замыкавшая группу туристов недалеко от нас, невольно обернулась и посмотрела на меня с недоумением. Лейла, не обратив на нее никакого внимания, продолжала:

— Да, Феодосий Второй взошел на трон в семь лет, но он так никогда и не стал единоличным властителем. Сначала страной руководил его регент Анфимий. Но и после смерти последнего бразды правления перешли не к Феодосию, а к его старшей сестре Пульхерии. Она все время твердила, что ей нет никакого дела до мирской суеты и всю свою жизнь она посвящает Христу. Даже дала обет безбрачия. Но при этом была удивительно жадной до власти. Оставалась такой до конца своих дней. Даже после того как ее младший брат погиб, упав во время охоты с коня, она продолжала плести интриги.

— То есть вы хотите сказать, что император, изображенный на той монете, — я кивнул на портфель, — был просто марионеткой?

Она слегка нахмурила свои прекрасные брови.

— Не совсем. На его счету есть серьезные свершения, но он всегда как бы оставался в тени.

— В чем состоят эти серьезные свершения?

— Ну, например, именно он создал в городе первый университет в современном его понимании. Университет открылся в четыреста двадцать пятом году, и в нем была целая тридцать одна кафедра. Обучение вели на греческом и на латыни.

Вдруг Лейла замолчала, ее неподвижный взгляд был устремлен на пол платформы. Секунду спустя она спросила с волнением, как будто совершила какое-то важное открытие:

— Вы сказали, тело нашли у Золотых ворот, верно?

— Да, у ворот крепости Едикуле — ими уже не пользуются.

Она меня не слышала.

— Крепостные стены… — пробормотала она себе под нос. — Ну конечно, крепостные стены! Вот самое важное, что оставил после себя Феодосий Второй. Величественные стены, протянувшиеся в два ряда от Золотого Рога до Мраморного моря. И великолепные Золотые ворота, или, как их называли на латыни, Porta Aurea. Это были парадные ворота, через них в Константинополь въезжали возвращавшиеся с войны императоры. — Она посмотрела на меня сверкающими глазами. — Невзат-бей, беру свои слова обратно. Каким бы слабым императором ни был Феодосий Второй, одно то, что он возвел эти стены — а они многие годы защищали город, — навечно вписало его имя в историю.

До всего этого мне не было никакого дела. Меня волновал лишь один вопрос: почему убийцы оставили третий труп возле Золотых ворот? Я не собирался ходить вокруг да около и спросил напрямую:

— Есть ли, по-вашему, какой-то скрытый смысл в том, что мы нашли тело именно у этих ворот? Что убийцы хотели нам этим сказать?

Огонь в ее глазах угас — они стали такими же спокойными, как и воды под нашими ногами.

— По-моему, — сказала она чуть слышно, — нам важнее понять другое: связана ли та идея, которую пытаются донести убийцы, с городом или с его правителями? Да, Невзат-бей, я думаю, если мы найдем ответ на этот вопрос, то сможем предположить, где они оставят тело следующей… — она запнулась, как будто сказала что-то лишнее, и посмотрела на меня молящими о помощи глазами. — Надеюсь, конечно, что никого больше не убьют, но если все-таки…

— Не сомневайтесь, — заверил я ее. — Если мы не отыщем убийц, новые жертвы непременно будут. Пожалуйста, продолжайте.

— Так вот, мы сможем предположить, где они оставят тело следующей жертвы. Поэтому нам нужно понять, связаны убийства с городом или с его правителями.

Ее слова не были лишены здравого смысла.

— Насколько я знаю, Визас не был римлянином, — отметил я, обращая тем самым внимание на то, что первая монета отличалась от двух остальных. — Он был греком.

— Вы правы, он не был римлянином. Как не был и императором — всего лишь царем.

— Но на монете, обнаруженной в руке первого убитого, отмечен именно Византий — город, заложенный Визасом.

— Да, но отчеканена монета во времена Римской империи, — возразила Лейла, покачивая указательным пальцем. — Помните, когда вы пришли ко мне домой, я вам показывала это в книге про монеты?

Я помнил, но все же уточнил:

— Это точная информация?

— Абсолютно. Монету отчеканили в те времена, когда Византий уже находился под владычеством Рима. Скорее всего, при Октавиане Августе или Тиберии. В самом начале нашей эры. Тогда город еще не был столицей империи. То есть это было задолго до того, как он стал Константинополем.

Все эти императоры, даты, названия совсем сбили меня с толку.

— Значит, — решил я прояснить ситуацию, — вы считаете, что эти убийства имеют отношение к правителям?

На ее лице читалась нерешительность: ей предстояло сделать сложный выбор. Вместо ответа она поднялась со скамейки и предложила немного пройтись — как будто я мог отказаться.

Вокруг снова стало многолюдно. Видимо, прибыла очередная партия туристов. Наконец мы пробрались сквозь одну из групп.

— Я не уверена, — заговорила она, отвечая на заданный ранее вопрос. — Не исключаю вариант, что убийства связаны с городом. Но если выбирать — то да, я бы сказала, что они связаны с правителями. Потому что убийцы постоянно делают отсылки именно к ним.

— Но это если смотреть на монеты, — уточнил я. — А если обратить внимание на то, где убийцы оставляют тела? Например, на том месте, где мы обнаружили первую жертву, возможно, когда-то располагался один из храмов, построенных царем Визасом. Скажем, Храм Посейдона. Вы же сами это говорили. Даже Недждет впервые сделал вам предложение именно там.

При упоминании имени Недждета ее губы изогнулись в грустной полуулыбке, но всего секунду спустя от нее не осталось и следа.

— Да, все так, — ответила она, — но на что мы все-таки будем ориентироваться: на то, где были оставлены тела, или же на монеты?

— На то и на другое. А еще — на то, как именно жертвы были убиты. И даже на положение их тел.

— На положение тел? — в глазах Лейлы вспыхнуло любопытство.

Не было смысла и дальше скрывать эту информацию. Кроме того, мне интересно было посмотреть на ее реакцию.

— У всех троих убитых руки были сведены над головой, как будто наконечник стрелы. А ноги широко расставлены, словно хвостовик. Всем трем телам придали форму стрелы. А пальцы указывали на то место, где потом обнаруживали следующий труп.

— Почему вы раньше мне об этом не рассказали? — в ее голосе слышалось подозрение.

Я попытался сделать вид, что это была случайность, пустяк.

— Разве не рассказал? Наверное, подумал, что не стоит забивать этим вашу голову. Так на чем мы…

Но не тут-то было.

— Секундочку, Невзат-бей, — она говорила с обидой в голосе. — Вы мне не доверяете?

— С чего вы взяли?

— А с того, что вы утаиваете от меня информацию. Если вы меня в чем-то подозреваете, лучше скажите прямо.

— Вы совершенно напрасно обижаетесь, — в одно мгновение я выдал очередную ложь, что по долгу службы делал уже несчетное число раз. — Если бы я вам не доверял, разве обратился бы к вам за помощью?

Кажется, мне удалось ее убедить.

— В таком случае, пожалуйста, впредь ничего от меня не скрывайте. Не зная всех деталей, я могу увести вас не в ту сторону. А я не хочу брать на себя такую ответственность.

Что ж, оправдываться я не собирался.

— Да, вы абсолютно правы. Если я не упомянул об этом, то это не означает, что я вам не доверяю. У меня сейчас голова забита кучей всего — я просто забыл. Но и вы не должны от нас ничего утаивать.

На ее лицо легла тень сомнения, но она не позволила волнению взять над ней верх и уверенно ответила:

— Я и так ничего от вас не утаиваю.

— При этом вы и словом не обмолвились, что Намык-бей чуть не подрался с Недждетом.

С легким прищуром она ждала, что же я скажу дальше.

— Да, я сегодня разговаривал кое с кем, кто работает на Адема Йездана. Он у него один из главных. Так вот, этот человек поведал нам, что Намык-бей однажды вцепился Недждету в глотку. Если бы его не оттащили, задушил бы бедолагу насмерть.

— Неправда, — прошипела она. — Никто никого убивать не собирался.

— То есть это все выдумки?

На мгновение она замерла, а взгляд скользнул сквозь перила вниз, на серебристых рыб, что плавали над лежащими на дне монетками — их туристы бросают на счастье.

— Нет, не выдумки, — произнесла она наконец. — Намык, конечно, не должен был этого делать, но Недждет сам напросился. — Она снова посмотрела на меня. — Это было примерно год назад. Мы с Намыком участвовали в конференции, на которой обсуждалась идея превращения части территории вокруг Султанахмета в пространство музеев. Потом был небольшой фуршет. Недждет в конференции не участвовал, а на фуршет пришел. Он уже был пьян. Завидев нас вместе, направился прямиком к нам. Махнул в сторону Намыка и спросил, что я нашла в этом жалком подобии мужчины. Я сразу же попросила Намыка: «Давай уйдем» — и он согласился. Но Недждет не унимался — схватил меня за плечо со словами: «Его время прошло, он вышел в тираж. Неужели не понимаешь? Все эти левые и защитники природы остались в прошлом». Я попросила отпустить мое плечо. А он сказал: «Не отпущу — ни плечо, ни тебя не отпущу». Намык повернулся, убрал его руку и спокойно сказал Недждету, что тот пьян и не помнит себя. Тогда Недждет и слетел с катушек. Заорал, чтобы Намык его не трогал и кто он вообще такой, чтобы хватать его за руку. После попытался ударить Намыка кулаком. Но тот успел уклониться. Недждет потерял равновесие и точно упал бы, если бы Намык его не подхватил. Недждет, не понимая, что творит, улучил момент и влепил Намыку пощечину. Теперь лопнуло терпение у Намыка. Их еле разняли. Вот так все и было.

— То есть Намыку просто пришлось защищать себя, — я кивнул, как будто соглашаясь с тем, что Недждет сам был виноват.

— И себя, и меня, — уточнила она. — Как я уже говорила, Намык по природе своей человек миролюбивый. Да Недждет и сам понял, что был не прав. На следующий день он мне позвонил, сказал, что выпил лишнего, и попросил прощения. А я ответила, что извиняться он должен перед Намыком, и положила трубку. Я не рассчитывала, что он это сделает, но он и правда позвонил Намыку, признал свою вину и попросил прощения. Он так искренне раскаивался, что Намык его простил. После Недждет пригласил нас поужинать вместе. Видно, хотел снова наладить отношения. Мы согласились. Так что мы даже встретились, посидели, поговорили — все закончилось хорошо.

Продолжать эту тему не было смысла.

— Понятно. С этим мы разобрались. Вернемся снова к расследованию. На чем вы остановились?

— Вы говорили, что у жертв руки были сложены в форме стрелы и указывали какое-то направление, — напомнила Лейла, в то время как мы снова шли по платформе. — Куда же они указывали?

У меня перед глазами один за другим промелькнули образы распростертых тел.

— Руки Недждета указывали на площадь Чемберлиташ. Руки обнаруженного на площади Мукаддера Кынаджи — в сторону крепости Едикуле. И вчера вечером Шадан Дуруджа был найден возле крепостных стен. Его руки были повернуты на Золотые ворота. Точнее говоря, на что-то, что расположено за ними.

— Меса, — прошептала она. — Главная улица Константинополя, его стержень. Она пролегала от Золотых ворот, через которые император въезжал в город, до самого дворца. По обеим сторонам улицы стояло бесчисленное множество разных статуй и памятников. Конечно, сейчас от большинства из них не осталось и следа.

— Значит, мы должны обратить внимание на те, которые еще сохранились. Первого убитого мы обнаружили в Сарайбурну, там, где, как предполагается, когда-то был древний храм. Но последние две жертвы были оставлены в исторических местах, сохранившихся до наших дней. Поэтому мы не должны ограничиваться одной лишь этой улицей. Убийцы могут выбрать какой-то памятник неподалеку от нее.

— Это, конечно, верно, — произнесла она задумчиво. — Но вокруг этой улицы столько церквей, дворцов, форумов, статуй, портов и цистерн… Речь идет об огромном городе. О столице великой империи. Даже навскидку я могу вспомнить Студийский монастырь, Воловий форум, форумы Аркадия, Феодосия, форум Константина, Цистерну Филоксена, площадь Августеон, Милий, Ипподром, собор Святой Софии, Большой дворец и даже вот эту самую Цистерну Базилику, — все эти места находятся в той стороне, куда указывали руки последней жертвы.

Она права — вариантов было очень много, но мы не могли просто сидеть и ждать новых убийств.

— Так-то оно так, конечно, но ведь убийцы следуют определенной логике, пусть мы ее еще и не разгадали. Кроме того, до сих пор наблюдалась какая-то хронологическая последовательность, хотя временные промежутки в эпохах были неодинаковые. Сначала царь Визас, потом Константин, сейчас — Феодосий Второй, видите? Промежутки между ними немаленькие, но все-таки мы движемся от древних времен в сторону современности…

— Я уловила вашу мысль, — прервала она меня. — То есть нас интересуют памятники или здания, построенные после Феодосия Второго.

— Да, именно это я и хотел сказать. Более того, нас интересуют те памятники и здания, которые сохранились до наших дней. Потому что убийцы предпочитают оставлять тело рядом с каким-то историческим объектом.

— А ведь вы абсолютно правы, — согласилась со мной Лейла. — Если подумать, тело Недждета нашли неподалеку от памятника Ататюрку, а его тоже можно назвать историческим объектом.

Я не до конца понимал, что она имеет в виду.

— Это была первая статуя Ататюрка в Турции, — пояснила она. — Создал ее австрийский скульптор Генрих Криппель. Свое место на пьедестале в Сарайбурну она заняла в тысяча девятьсот двадцать шестом году.

— Любопытно… Но мы все-таки знаем, что убийцы Недждета хотели привлечь наше внимание не к Мустафе Кемалю, а к Визасу. Чего мы до сих пор не знаем — это где они оставят четвертую жертву. И здесь вы — наша единственная надежда. Вы должны назвать какую-то статую, какое-то здание, построенное после Феодосия Второго.

Заметив, с каким нетерпением я на нее смотрю, она, кажется, разволновалась.

— Мне это не прямо сейчас нужно сделать, правда?

Я не сводил с нее взгляда.

— Прямо сейчас. Время работает против нас. На счету каждая минута.

— У меня нет времени подумать. Я могу ошибиться.

— Это сейчас неважно, просто попытайтесь предположить.

— Так… Какие у нас были императоры после Феодосия Второго? — начала она рассуждать, стараясь унять волнение. Взгляд ее снова устремился на кирпичные своды Цистерны. — Маркиан, Лев Первый, Лев Второй… — Она замолчала на мгновение, а потом возбужденно забормотала: — Ну конечно, император Маркиан, зять Феодосия Второго. Почему бы и нет? И колонна в его честь по-прежнему стоит на своем месте. — Даже в полутьме было видно, как засияли ее глаза. — Точно, колонна Маркиана! Площадь, на которой стоит колонна, раньше называли Амастрианским форумом. Там проводились казни. А тела потом оставляли на площади в назидание народу.

Воодушевленная, она обернулась ко мне:

— Да, Невзат-бей, думаю, убийцы оставят следующую жертву возле колонны Маркиана.

— Где она расположена?

— В районе Фатих, — в ее взгляде читалось недоумение, мол, как я могу этого не знать. — Сейчас эту колонну чаще называют Девичьим камнем.

Колонна Маркиана

Мы сидели в моем старичке «рено» на углу улочки, что вела от улицы Фатих прямо к Девичьему камню. Бедный мой Стамбул — каждый его проулок, каждый уголок буквально наводнен машинами. И эта улочка не была исключением. Признаюсь, сейчас это играло нам на руку: в такой поздний час людей вокруг почти не осталось, и машины закрывали нас от острых глаз ночного посетителя. Он должен был явиться, чтобы оставить очередное тело.

В машине нас было двое — я и Али, но неподалеку от колонны, на ведущей к небольшому парку улице, дежурили еще трое сотрудников, командовал которыми Экрем. Улочка, где мы поджидали убийцу, круто спускалась вниз, и колонна Маркиана, известная также как Девичий камень, была у нас как на ладони. Статуи, некогда украшавшей ее вершину, давно уже не было, а большинство барельефов и надписей на основании стерлись. Тем не менее колонна по-прежнему возносилась гордо и прямо.

— Интересно, почему ее называют Девичьим камнем? — нарушил молчание Али, продолжая неотрывно смотреть на колонну. — Ее разве в честь девушек установили?

То же самое я спросил у Лейлы Баркын, когда мы выходили из Цистерны Базилики. Ее мой вопрос, очевидно, позабавил.

— Вообще-то, изначально эту колонну воздвигли в честь императора Маркиана по приказу тогдашнего префекта города, который, как вы догадываетесь, хотел добиться его расположения. Сейчас ее уже нет, но когда-то на вершине стояла статуя императора. Рассказывают, будто, когда мимо проходила девушка, статуя шептала, невинна та или нет. В народе пошла об этом молва, и девушки, которые не были девственницами, стали обходить колонну стороной. Но вот однажды мимо проходила сестра жены уже другого императора, и статуя ей сказала: «Ты не девственница». Что тут началось! С рыданиями девушка бросилась во дворец, причитая, что, мол, не стерпит такого оскорбления. Император же, поддавшись уговорам жены и желая защитить честь ее сестры, приказал статую разрушить. — Лейла игриво подмигнула. — Но все это, конечно, легенды. На самом же деле своим вторым именем колонна обязана двум барельефам на основании: на них изображена богиня победы Ника. Скорее всего, именно поэтому уже во времена Османской империи люди прозвали эту колонну Девичьим камнем.

Все это я пересказал своему помощнику, слушавшему меня с большим интересом.

— Забавно, правда? — весело произнес он, плотнее укутываясь в свою кожаную куртку. — Какой-то префект хочет подлизаться к императору и ставит колонну, а народ потом придумывает про нее всякие небылицы.

Что бы он ни говорил, сам по-прежнему не мог оторвать глаз от колонны. Хотя, может быть, давал о себе знать трехдневный недосып, и парень просто уставился в одну точку, ничего не видя на самом деле. Если честно, я бы и сам сейчас с удовольствием немного подремал на этом неудобном сиденье. Чтобы взбодриться, решил расспросить Али о последней жертве:

— Так значит, третий убитый тоже среди коллег особой любовью не пользовался?

— А? Что? — встрепенулся мой напарник и попытался снова усесться прямо. Он уже почти задремал. — Вы про Шадана Дуруджу? Да, в редакции глубокого траура по нему я не заметил. Конечно, никто его смерти не радовался, но и оплакивать особо желанием не горел. Я расспросил о нем несколько человек — все они постарались отделаться привычными фразами. Насколько я понимаю, просто не хотели говорить об умершем плохо. Думаю, Зейнеп права — не так уж чист этот Шадан.

— Точно так же, как и остальные жертвы.

Пропустив мои слова мимо ушей, Али продолжил:

— Потом я взял его записную книжку и жесткий диск. Отнес все в нашу лабораторию. В книжке ничего ценного нет: так, какие-то заметки и наброски для будущих статей да номера двух человек, у которых он хотел взять интервью. А жесткий диск Зейнеп отнесла ребятам, занимающимся компьютерами. Что там на нем, узнаем завтра.

Снова завтра — мы столько всего должны были узнать завтра. Важнее всего, конечно, то, что завтра мы выясним, кому принадлежат наслоившиеся друг на друга отпечатки пальцев, которые Зейнеп нашла на рамах гравюр в доме Недждета. Она вернулась в участок только в десять часов, как раз перед тем, как мы выдвинулись сюда. Про нашего нового друга, попугая Визаса, мы тоже не забыли. Али настоял, чтобы Зейнеп отдала его на передержку в надежные руки — не оставлять же птицу умирать от голода и жажды.

Шутки шутками, а Зейнеп проделала большую работу. Но когда она загружала собранные данные в компьютер, оказалось, что отпечатков так много, что теперь ей придется просидеть над ними до самого утра.

Осмотр фургона, принадлежавшего семье Омера, тоже должен был завершиться только к завтрашнему дню. И список членов экспертной группы сегодня получить не удалось: проблему с компьютером все еще не устранили, и список обещали предоставить завтра.

Самое ужасное в том, что даже если мы получим все результаты, это не означает, что мы тут же найдем разгадку или хотя бы какую-нибудь мало-мальскую зацепку. Это меня сильно беспокоило, и я заерзал в водительском кресле. Снова заныла спина чуть выше лопатки. Видимо, брат Омера вдарил сильнее, чем мне поначалу казалось. Но боль была даже кстати — теперь мне точно не задремать.

— Когда, говоришь, Шадана видели в редакции последний раз?

— Во вторник вечером. В среду он уже не пришел. Но у него статьи выходят по понедельникам, поэтому его отсутствия никто не заметил. Друзей у него в редакции нет, его даже не хватились…

Пока Али рассказывал, я задумался о методах работы убийц. Три трупа за три дня. Если они каждый день кого-то похищают… Нет, они не будут так рисковать. Скорее всего, Шадана Дуруджу похитили во вторник вечером, после работы. Убили, но подождали, прежде чем отвезти труп к Золотым воротам. Потому что сначала им нужно было оставить тело второго убитого, Мукаддера Кынаджи, у колонны Константина. Зейнеп сказала, что Мукаддера убили, предположительно, во вторник, раньше десяти часов дня, а Недждета — в понедельник, раньше двух. Получается, преступники, прежде чем оставить где-то одного убитого, сначала похищали следующую жертву.

Мы имели дело с хорошо организованной шайкой. С группой крайне умных, крайне ловких, крайне решительных и жестоких убийц. Могли ли это быть Омер с братьями? Вряд ли. Хотя мы еще не получили результаты по их фургону, я ни капли не сомневался, что Омер ни в чем не виноват. Адем Йездан и его люди на роль убийц подходили больше. Напрашивался вопрос: для чего Адему убивать собственных союзников? Возможно, они что-то знали. Какую-то тайну, из-за которой он мог оказаться в тюрьме. Почему бы и нет? В конце концов, и за Адемом, и за тремя жертвами водились грязные делишки. Но при этом не стоило упускать из виду и Намыка Карамана с его Ассоциацией защиты Стамбула. Если убийцы действительно выбирают в жертвы тех, кто приносит вред городу, то более вероятно, что именно Намык с его сторонниками и есть преступники.

— Инспектор, смотрите!

Повернув голову, я увидел на безлюдной улице высокого худого мужчину: на голове темная кепка — он натянул ее поглубже, словно желая спрятать лицо, перед собой он с усилием толкал двухколесную тележку для мусора. Мужчина отлично подходил под описание, которое нам дал один из бездомных на площади Чемберлиташ: высокий и худой как жердь человек в сдвинутой на глаза кепке. Мое внимание, разумеется, привлекла сумка на тележке. Внутри было что-то крупное. Неужели труп?

От волнения я не мог усидеть на месте. Мы молча ждали, пока человек пройдет мимо нас. Когда он отошел примерно на десять метров, я шепнул Али:

— Предупреди Экрема, пусть приготовятся, — а сам вынул из кобуры пистолет и проверил его.

Пару минут спустя мы вылезли из машины и, прячась за автомобилями, пошли следом за мужчиной, который, как мы и предполагали, направлялся к Девичьему камню. Неужели мы наконец нашли убийцу?

У меня все пересохло во рту. Я чувствовал легкую дрожь в руках. Поднял голову и встретился взглядом с Али. В его глазах читалось то же волнение. Парень облизывал пересохшие губы, но — в этом я не сомневался — руки у него не дрожали.

Благодаря привычке, выработавшейся за годы совместной работы, мы, не говоря ни слова, ускорили шаг. Команде Экрема тоже следовало подойти поближе, чтобы перехватить мужчину, если тот решит побежать в их сторону.

Мужчина подошел к колонне и огляделся по сторонам, как будто боялся, что за ним наблюдают. Я переживал, как бы он не заметил случайно ребят Экрема, но в эту секунду он обернулся, и мы сами чуть было не засветились — лишь в последний момент успели спрятаться за стареньким «мерседесом». Убедившись, что вокруг никого, мужчина повернулся к Девичьему камню. Мы ждали, что он сбросит тело. Но вместо этого мужчина медленно подошел к колонне, еще раз осмотрелся, расстегнул штаны и принялся справлять нужду.

Не знаю, что на меня нашло, — то ли это было разочарование, то ли меня поразил его гнусный поступок, но я не выдержал и закричал:

— Ты что творишь, мерзавец?

Не закончив начатое, он бросился в панике застегивать штаны. Экрем уже был рядом и наставил на него пистолет. Следом подоспели двое его ребят, одетые в штатское, и тоже взяли мужчину на прицел.

— На землю, быстро на землю, я сказал, на землю!

При виде такого количества вооруженных людей бедолага позабыл про штаны и поднял руки, испуганно бормоча:

— Хорошо, хорошо, только не стреляйте!

Вне себя от страха он улегся прямо в собственную лужу.

Али, еще не утративший надежду на поимку преступника, подбежал к тележке и, засунув пистолет в кобуру, открыл сумку… но не нашел ничего, кроме грязных пакетов, жестянок из-под консервов, пивных банок и пластиковой посуды. Не было в сумке ни живого, ни мертвого.

Даже в темноте я увидел, как он разочаровался.

— Где труп? — крикнул Али, подходя к лежащему на земле сборщику мусора с горящими злостью глазами. — Где он? Отвечай!

Лицо мужчины исказил страх.

— Что… Какой еще труп? Я просто отлить хотел.

В ярости Али ногой вдавил его лицо в смешавшуюся с мочой грязь.

— Не ври! Тебя послали пронюхать обстановку. Где твой дружок? Куда вы поставили чертов фургон?

— Какой еще фургон? Да я просто отлил немного!

Схватив за волосы, Али поднял его на ноги.

— Теперь уж не сбежите — и не надейтесь! — Он встряхнул мужчину. — А ну говори: где твой напарник?

В этот момент раздался звонок.

— Алло, инспектор?

Стоило мне услышать голос Зейнеп, как я понял, что мы повязали не того. Взглянув в ничего не понимающие глаза сборщика мусора и его испачканное грязью лицо, я понял: мы здорово промахнулись. Но мне все равно нужно было услышать самое главное.

— Да, Зейнеп, что случилось?

С отчаянием она произнесла то, что я и так уже знал:

— Найдено еще одно тело.

— Где? — спросил я, принимая поражение.

— На улице рядом с собором Святой Софии.

Город, рожденный из пепла. Константинополь Юстиниана

Император смотрел на Святую Софию. На самый величественный храм в мире. На святилище, которое — подобно священному облаку в небесах — оберегало Константинополь от всевозможных напастей. Оно источало свет Божий и своим великолепием затмевало все — даже город, над которым возвышалось. Это была территория Неба, порожденная единством человеческого духа и разума. Самый крупный, просторный и светлый из когда-либо созданных храмов… Собор Святой Софии.

Император Юстиниан смотрел на собор — воплощение единства святости и знаний. На красоту, которую могут создать только наполненные верой души. Константинополь, украшенный храмами павших богов, отныне принадлежал христианскому Богу. Город, обласканный милостью Бога, даровал Ему самый величественный из храмов. Новая религия изменила внешний вид города, превратив его из римского полиса в нечто совершенно необыкновенное. Этот Божий дом заставил всех обратить взоры на мощь, красоту и богатство империи.

Юстиниан смотрел на дом Божий. Бог всегда был милостив к нему, несмотря на его неблагородное происхождение. Он открыл ему двери во дворец и превратил в человека, вершившего судьбу Рима еще до того, как стал императором. Юстиниан был тайной силой за спиной своего дяди Юстина. Он был истинным раз