КулЛиб электронная библиотека 

Участковая, плутовка и девушка-генерал [Василий Боярков] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Василий Боярков Участковая, плутовка и девушка-генерал

Пролог

Темная, глухая и мрачная ночь. Вокруг не слышно ни пения птиц, ни шелеста листьев, ни дуновения ветра. Невдалеке виднеется маленький населенный пункт, состоящий всего из трёх непродолжительных улиц. Обычно он освещается всего двумя фонарями, но сегодня на его разнотипные одноэтажные домики дополнительно падает удручающий свет, исходящий от кроваво-багряной луны, полным, мерцающим красными красками диском нависшей над упорядоченными жилыми строениями. Вокруг стоит полнейшая тишина, неслышно ни единого лишнего звука; натруженные жители, уставшие за день, беззаботно и беззастенчиво спят: они привыкли к размеренному течению жизни и от окружающей природы не ожидают никакого зловещего либо же рокового подвоха.

Вдруг! От ближайшего леска, отстоящего от крохотной деревушки на расстоянии, равном чуть менее четверти сухопутной мили, и простирающегося к северо-восточному направлению, улавливается какое-то странное шевеление, еле различимое, но невероятно пугающее, заставляющее невольно напрячься. Невыразимый испуг, не передаваемый никакими словами, в самую первую очередь, конечно же, настигает сторожевых собак, разношерстных и разномастных, обязанных предупреждать уснувших хозяев о любой, внезапно случившейся, неприятности; однако в настоящем случае, по-видимому не желая сталкиваться с таинственной неизвестностью и оказываться с нею лицом к лицу, они благоразумно предпочитают забиться по тесным, невзрачным будкам, сидеть там скромно помалкивать и, единственное, отчасти тихонько поскуливать. А тем временем от лесной полосы начинает веять непривычным, отнюдь не майским, холодом (северное полушарие находится под властью именно самого теплого весеннего месяца страшного 2022 года); постепенно он наполняет собой всю близлежащую округу и заставляет домашних животных нестерпимо дрожать, а косматую шерсть, ощетинившуюся на их трепещущих шкурах, неприязненно и трусливо встать дыбом. Необъяснимое явление начинает сопровождаться тревожным шелестом молодой и зеленой листвы, в сгустившейся темени кажущейся однотонной и серой; единовременно возникает некое странное дуновение, вроде бы легкое, но чем-то напоминающее потустороннее, гнилое, загробное. По мере приближения необъяснимой сущности становится видно, что свежий травяной ковер – он словно бы ожил и многообразно пестрит мелькающими, блистающими в лунном свете, чешуйками; да, на отдалении примерно пятидесяти метров, представляется уже возможным понять, что конкретно явилось для сельских псов причиной сплошного переполоха. Пока неотвратимая опасность всё более приближается, они боязливо жмутся к деревянным стенкам маленьких домиков и ни один из них не подает почивающим хозяевам тревожного сигнала и не предупреждает о надвигающемся на отдалённое селение неописуемом ужасе.

Между тем первые «скользкие бойцы», состоящие на службе необыкновенного отряда земноводных, чешуйчатых «пехотинцев», оказываются за пределами травяного покрова и постепенно устремляются на твердую почву, укатанную колесами автомобильного транспорта. В свете кровавой луны, да разве ещё пары электрических фонарей, теперь уже можно отчетливо разлить, что незваные гости являются обыкновенными лесными гадюками, в неисчислимом количестве обитающими в районах средней части центральной России; сейчас их насчитывается не менее тысячи и все они двигаются в сторону одного деревенского дома, расположенного на противоположном конце селения и по внешнему виду кажущегося одним из самых добротных. Постепенно неширокая дорога, пригодная для проезда всего одного транспортного средства за единственный раз, делается похожей на животрепещущий ковер, переливающийся черными, вперемежку с блестящими, красками; отталкивающее, пугающее бесчинство, каким бы оно не казалось необъяснимым, движется в строго определённом порядке – почти ровными рядами и не налезая на рядом ползущего.

Целенаправленное продвижение продолжалось вплоть до предпоследней избы, двухэтажной и недавно срубленной из свежеспиленных бревен; она отличается современной новизной, исключительной прочностью, лакированным покрытием и долговечной, металлической крышей; территория огораживается профильным зелёным железом. Однако высокое ограждение не способно спасти от ползучих гадов, передвигающихся исключительно по земле и способных протиснуться в маленькую, еле-еле заметную, дырочку; впрочем, омерзительные пресмыкающиеся не штурмуют возникшую преграду бездумно, напропалую, а вначале собираются все вместе, окружают ее по периметру и, только как следует скоординировавшись, кидаются одним сплошным потоком, где каждый вползает в заранее намеченную промежность, оставленную по кругу всего забора и обозначенную невысоким проемом, от верхнего слоя почвы не превышающем полутора сантиметров. На переброску странного войска затрачивается чуть больше пяти минут – и вот вся «гадкая тысяча» оказывается на ухоженном приусадебном участке, возделанном трудолюбивыми хозяевами, а дорогостоящими приспособлениями передающем об их финансовой состоятельности.

Теперь следует заметить, что необычайное нападение совершается на место постоянного проживания государственного лесничего, недавно им построенное, отличающееся небывалой изысканностью и возведенное на внушительные капиталовложения. Как уже упоминалось, оно воздвигнуто в два этажа, имеет квадратную основу, отличается жилой площадью, превышающей сто семьдесят метров в квадрате; оштукатуренный фундамент достигает не менее полуметра, а дальше следует ровное бревно, подогнанное ровно, как на подбор, которое простирается до верхнего дощатого откоса, а затем переходит в металлическую крышу, по внешнему виду немного сходную с черепичной; просторные пластиковые окна располагаются с северной и западной сторон (что в летний период исключает жару) и насчитывают общим количеством до семи широких проёмов, причем два установлены сверху, распределяясь по разные направления и оставляя в середине сплошное пространство, оббитое фигурными досками; с востока предусмотрена сплошная стена, а с юга пристроена резная веранда, где находится летний обеденный столик; к нему же приставлены четыре обыкновенных стула, обтянутых разноцветной материей. И вроде бы представительное жилище видится неприступным и не обнаруживает на себе ни малозначительной щели, ни другой какой неприятной, досадной огрехи, способной позволить протиснуться скользкому, изворотливому созданию; но все же в его невероятно прочной конструкции прослеживаются два слуховых окна, ведущих напрямую в подполье… однако оба они заделаны мелкой железной сеткой, через которую и юркий комарик-то навряд ли бы просочился – чего уж там говорить про плотных и более внушительных гадин?

Казалось бы, всё сделано добротно: оконные проемы и металлические двери плотно закрыты, во внешней части каркаса не существует ни малейшего повреждения (ну, а пробиваться собственной силой бесхребетным представителям животного мира не имеет никакого здравого смысла)… Впрочем, никто из нападающих пресмыкающихся и не думает пускаться в бездумную, пустую атаку; напротив, все они сползаются к самодельному выгребному отстойнику, собранному из пары железобетонных колец, поставленных друг на друга и углубленных в почву на два с половиной метра, который сверху закрывается круглым, причем не менее прочным, кольцом, закрытым специальной пластмассовой крышкой, – и вот здесь, представлялось бы, в полностью безупречном стыке в одном, единственном, месте наблюдается миниатюрная брешь, вполне пригодная, для того чтобы с трудом протиснуться живому созданию, и продолговатому, и узкому, а еще и изворотливому, и удивительно юркому, и больше чем положено скользкому.

Обнаружив благоприятные пути проникновения, извивающая армия обозначается многоголосым шипением (от него сковало бы непередаваемым страхом даже самого стойкого), и одна за другой маленькие черные змейки устремляются в небольшую дырочку, затем проплывают по дурно пахнущим нечистотам, а в впоследствии, проползая вначале через канализационную трубу, а потом фарфоровый унитаз, оказываются в обжи́тых людьми комфортабельных помещениях.

***

Время приближается к двенадцати часам ночи. В просторной детской комнате, оклеенной красивыми сказочными обоями, одиноко почивает худая малышка, недавно достигшая девятилетнего возраста. Она спокойно посапывает и мило во сне чему-то радостно улыбается, выставив из-под одеяла невероятно приятное личико, немного прикрытое волнистой прядью белокурых локонов, густых и на ночь свободно распущенных; маленький носик-пуговка невинно морщится, а игриво выпяченные губы смачно причмокивают – видимо, ей снится что-то, по сути, хорошее и, скорее всего, воистину безобидное. Внезапно! Она широко открывает голубые глаза, настолько глубокие, что могут сравниться с бескрайностью необозримой Вселенной, и начинает часто-часто дышать, охватившись неприятной, лихорадочной дрожью. Нет, ей не приснилось никакого кошмара – сон она видела красочный и полностью безобидный – в сложившейся ситуации сработала ее природная интуиция, развитая совсем не под детские годы; почему-то ей вдруг представилось, что вокруг сгущается какая-то необъяснимая, если не сверхъестественная опасность и что впереди ее ожидают ужасные и роковые события. Несколько минут миловидная девчушка пролежала не двигаясь; она напряженно вслушивалась в сгустившуюся вокруг темноту и настойчиво пыталась понять: что же именно явилось причиной необъяснимого ночного кошмара? Наконец перепуганная трусишка не выдержала: она быстро соскочила с удобной кровати и стремглав побежала в комнату обоих родителей, как и у неё, располагавшуюся на втором этаже, но только с другой стороны, в конце недлинного коридора, соединявшего два отдельных помещения и упиравшегося в крайние, несущие, стены.

Немного отвлекаясь, следует уточнить, что в верхних покоях располагались спальные отделения и раздвоенный сантехнический узел (туалет и душевая кабина), а нижнее пространство было занято под приемный зал, пару маленьких кладовых, просторную кухню и незамысловатый котельный отсек, оборудованный под современное отопление жилища, осуществлявшееся с достаточным применением электричества.

Итак, девятилетняя девочка, объятая необъяснимым предчувствием, отчаянно выбегает из детской, пробегает мимо двух дверей, ведущих в уборную и помывочную, минует лестничный пролет, соединяющий нижнюю и верхнюю части, и оказывается перед последней преградой, выполненной из лакированной древесины и отделяющей ее от неминуемого, безоговорочного спасенья (по крайней мере, в чудодейственной силе всемогущих родителей она нисколько не сомневается). Ненадолго остановившись, словно бы в чем-нибудь сомневаясь, напуганная малышка опасливо посмотрела по сторонам, а ничего подозрительного не увидев и еще больше засомневавшись, она уверенно толкнула незапертую дверную створку и решительной походкой шагнула в уединенное место, в добротном строении предназначенное для ночного отдыха взрослых.

– Папа, мама, я сильно боюсь, – обратилась она к невозмутимо дремавшим людям, едва лишь очутилась внутри спального пространства, обозначенного сине-белыми тонами и обставленного как обычная комната, предназначенная для нормального, спокойного отдыха, – мне страшно, – теребила она черноволосого мужчину, отличавшегося тридцатипятилетним возрастом и крепким телосложением; он нехотя приоткрыл большие глаза, карие и чуть грустные, и первым делом взглянул на наручные часы… дочка же не унималась и продолжала пугливо настаивать: – Мне кажется, вот-вот должно случится что-то очень и очень ужасное.

– С чего ты, Машуля, взяла? – разбуженный человек обратился к белокурой красавице и назвал ее по сокращенному имени; не желая будить вторую родительницу, он неторопливо присел на краю двуспальной кровати, поставленной ровно посередине уютного, комфортного помещения. – Вокруг стоит невероятная тишина, на улице не слышно ни одного стороннего звука, даже собаки, странное дело, сегодня не лают – а ты вдруг взяла и чего-то нежданно-негаданно испугалась? Пойдем, я провожу тебя в детскую – обещаю! – проверю, всё ли вблизи нормально, и помогу тебе забыться крепкими, сладкими снами, и беззаботными, и в той же мере спокойными.

Страсть как не хотелось возвращаться в темную комнату, почему-то внезапно ставшую страшной, и оставаться одной, но, делать нечего (со взрослыми не поспоришь!), пришлось безропотно подчиниться. Требовательный лесничий поднялся, выпрямился во весь исполинский, могучий рост и, взяв дочурку за маленькую ладошку и непроизвольно играя развитой мускулатурой, направился из спального помещения прочь, предусмотрительно намереваясь оставить спящую супругу в безмятежности и спокойствии, другими словами, в мирном, ничем не обеспокоенном, одиночестве.

– Папа, постой! – полушепотом проговорила встревоженная малютка, едва они приблизились к выходному проему; она застыла на месте и двумя небольшими ладошками крепко вцепилась в сильную руку непререкаемого, безоговорочного отца. – Ты слышишь: как будто под кроватью у спящей мамы кто-то жутковато шевелится? – Машинально она быстро-быстро переместилась, осмотрительно прячась за мощные ноги и широченную спину.

Невзначай озаботившись, хозяин дома остановился, свел к переносице густые, темные брови, неприветливо сморщился, слегка исказив в основном прямой, но лишь немного выпуклый нос, и, выпятив вперед мясистые губы, скрытые под аккуратно подстриженными усами, стал внимательно вслушиваться. В округе стояла полнейшая тишина – и только из-под их с супругой двуспальной кровати доносилось легкое, едва уловимое, «шебуршание».

– Действительно, Маша, – охваченный необъяснимой тревогой, родитель обратился к ребенку по более привычному имени, – по всей вероятности, ты оказалась права: в нашей с мамой комнате неожиданно, а главное, против нашей с ней воли, кажется, кто-то завелся. Подожди немного: сейчас я возьму карманный фонарик, а затем мы с тобой опустимся под нашу с мамой кровать и непременно посмотрим – установим, кто же на нашу маленькую дочурку нагнал неодолимого страху, по-моему, скорее всего надуманного и полностью беспричинного, – он высвободился из несильного захвата маленьких ручек, оставил девятилетнюю красавицу лихорадочно вздрагивать, а сам прошел к прикроватной тумбочке, достал из нее миниатюрный осветительный приборчик и опустился перед собственным спальным ложем на оба колена.

Не желая разбудить отдыхающую супругу (от их излишней активности, между прочим, начинающую обеспокоенно шевелиться и сквозь потревоженный сон неприветливо выражаться), сознательный муж не стал зажигать светодиодное устройство сразу, а сначала пониже нагнулся накаченным туловищем, приблизился им к са́мому полу, засунул голову в продолговатый проём, образованный между нижним окончанием кровати и верхней поверхностью паркетного перекрытия, и только затем пода́л в пугающее пространство благословенное электричество. И тут! Он неожиданно различил, что прямо на него уставились два крохотных зрачка, черных и неприветливых, не выражающих ничего человеческого – ни искреннего сострадания, ни подлинной жалости, ни обыкновенного людского сочувствия. Местный лесничий неумышленно вздрогнул, что не осталось незамеченным двумя голубыми глазками, беспрестанно наблюдавшими за всеми его телодвижениями и пристально следившими за каждым, производимым им, маломальским нюансом.

– Что там такое, папа? – последовал испуганный детский вопрос, в сложившимся случае вполне естественный и заданный, разумеется, первым. – Скажешь, что-то невероятно страшное?

– Нет, – своим чередом ответил родитель, говоривший спокойным и рассудительным голосом, – просто к нам под кровать забрала́сь обычная полевая мышка; она и сама-то, стоит заметить, несказанно напугана – вон юркая чертовка дрожит всем «хлюпеньким» тельцем! Но – удивительное дело? – она не убегает, а смирно сидит, словно прикованная либо же подвергнутая гипнотическому прямому воздействию. Ты спросишь: на что ее необъяснимое поведение внешне похоже? – продолжал отец, протягивая руку за собственной тапкой и, обзаведшись необходимым инструментом, возвращая ее обратно, чтобы привести застывшую проказницу в «рациональное чувство». – Помнишь мультик, повествующий про злобную кобру Нагайну, которая напрочь подчинила себе в точности такую же глупую мышку и которая довела ее до настолько непререкаемого, подвластного страха, что та ни словом ни делом не сумела ей воспротивиться?

– Да, вспоминаю, – ответила дрожавшая малышка, сделав сосредоточенное лицо и немножечко поразмыслив, – а что, ее тоже желает скушать страшная и злая кобра Нагайна?

– Нет, но ее непривычное поведение мне не очень понятно? – попытался представитель мужской половины дома разъяснить не то ответом, не то вопросом; одновременно незваной гостье, застывшей в неподвижной позе, досталось широкой и прочной подошвой. – Интересно? – пробурчал он, комментируя необъяснимое поведение. – Я ее, значится, бью, причем несравненно больно, а она не убегает, напротив, немного отстраняется в сторонку, садится на задние лапки, передние же складывает в смиренной покорности и бесчувственной отрешенности, ну! совсем как послушный кролик, под играющую дудочку ведомый на жестокую бойню, – здесь, точно уж, что-то не так… Однако, ладно, с «застывшими мышами» я разберусь немного позднее – глядишь, ненароком мирно спящую маму разбудим? – другими словами, пойдем пока в твою комнату, где я, как ранее обещал, уложу тебя мирно спать, а потом вернусь и как следует здесь приберусь, устраню, так сказать, нежелательных и ненужных свидетелей, – отец, конечно же, плоско шутил, но поступал он похожим образом по строго определённым мотивам: сводя возникшую неприятность в игривую прибаутку, участливый папа пытался перевозбужденной девочке поднять упавшее настроение и направить ее основные мысли на умиротворенные, спокойные сновидения.

Выбравшись из-под кровати, он вернул недавно снятую тапочку на прежнее место, то бишь надел ее на правую ногу, после чего, подхватив взволнованную дочку за худую, маленькую ручонку, решительной походкой повел ее к выходу. Не зажигая электрический свет (в широкие окошки светила полная луна и внутри всё было предельно, отчетливо видно), глава небольшого семейства осторожно приоткрыл деревянную створку, плотно встававшую в прихлопе, подогнанном аккурат по нулевому размеру, задумчиво огляделся по сторонам, ничего опасного не увидел, позволил девятилетней малютке выйти, затем проследовал сам, а в окончании предпринятых нехитрых мероприятий непроизвольно задвинул тугую дверную преграду обратно. Далее, они пошли по недлинному коридору, от ближнего конца и до дальнего края не превышавшему пяти с половиной метров. Внезапно! Растревоженная Маша снова вцепилась в широкую ладонь двумя миниатюрными ручками и заговорщицким тоном спросила:

– Папа, а ты не чувствуешь, будто бы в доме противно пахнет «какашками»? Мне кажется, что внутри распространяется неприятный, просто отвратительный, запах – ты ничего случайно не чуешь?

– Похоже на правду, – пришла пора озаботиться в том числе и намного более взрослому человеку; не зная точного объяснения, он решил изменить первоначальным планам (осуществить недалёкую прогулку в абсолютной тишине и еле-еле видимой темноте), вследствие чего пошел к белёсому выключателю, установленному между ванной и туалетной комнатой и расположенному напротив фигурной лестницы, соединявшей в добротном жилище нижнюю площадку с расположенной сверху.

Он как раз пускал в просторные помещения электричество, когда снизу, с широкого пространства первого этажа, послышалось многоголосое шипение, неприятно холодившее горячую кровь и заставлявшее неосознанно и трепетно вздрагивать. В тот же самый миг, едва лишь япкий свет озарил близ расположенное пространство и спустился книзу, освещая паркетное половое покрытие, изумленным взглядам маленькой, девятилетней красавицы и рослого, могучего исполина предстало крайне необычайное зрелище, необъяснимое и никем из них когда бы то ни было в прошлом не виданное: по всему нижерасположенному пространству кишмя кишели неисчислимые гады, а передние из них начинали активно вползать по витой деревянной лестнице, лакированной и красочно разукрашенной.

– Что это, папа? – перетрусившей девчушке нет бы кричать… так, нет же, единственное, что она смогла из пересохшего горла выдавить и промолвить мгновенно осипшим голосом, оказалось незатейливым, простым и самым обыкновенным вопросом.

– Не знаю, Машуля, – опешивший глава семейства настолько казался удрученным и озабоченным, насколько даже не представлял, что же в столь сложной, поистине непредсказуемой, ситуации надлежало перепуганной дочурке ответить, – подобного столпотворения дьявольских прихвостней я ранее никогда не видел; и чем в сложившейся ситуации оно бы могло объясняться – в моем взволнованном понимании никак не укладывается.

В то же самое время, пока ошарашенные отец и дочь пытались сообразить, что же в их респектабельном доме, обычно радушном и исключительно доброжелательном, необъяснимого сейчас происходит, наиболее проворные гадюки достигли середины пролета и, как очумелые, устремлялись всё выше и выше, двигаясь вперед с легко объяснимой целью – напасть на беспечных людишек, стоящих на небольшом возвышении и незначительно от них удаленных. Непременно требовалось что-то срочно предпринимать, точнее, скорее спасаться. Озадаченный всецело оправданной мыслью, мужчина подхватил остолбеневшую дочку на мощные руки и машинально, не находя рационального объяснения, по-быстрому помчался в детскую комнату; однако… внутри его поджидала совсем нешуточная опасность, гораздо большая, если не полностью роковая: по гладкому полу ползало не менее сотни болотных гадин, готовых к отчаянной и беспощадной атаке.

Немного отвлекаясь, наверное, стоит заметить, что, уходя из детской комнаты, малолетняя Мария неплотно прикрыла входную дверцу; в результате ею была допущена непростительная ошибка, открывшая беспрепятственный доступ первым отрядам лесного ядовитого воинства и позволившая им протиснуться в пределы игрального, спального помещения, чтобы организовать внутри внезапную, непредсказуемо лихую, засаду. Таким образом, два неосторожных обитателя элитного сельского дома очутились, что называется, меж двух огней – когда и спереди и сзади у них шипели неисчислимые враги, неумолимые и беспощадные, непревзойденно опасные и облечённые непередаваемо немыслимой силой.

Первая гадюка кинулась, когда маленькая девочка была еще у отчаявшегося родителя на могучих руках; он в свою очередь совершенно себе не представлял, как в создавшемся положении надлежит ему поступить, и, оторопелый, пришедший в состояние полной растерянности, застыл на пороге дверного проёма, не зная, что будет лучше, – шагнуть вперед либо же попытаться пробиться назад. Как бы там ни было и что бы ему в итоге не думалось, он успел среагировать на десять первичных бросков и пинками откинул отвратительных гадин в разные стороны; далее, натренированный мужчина (недаром он долгое время проводил, часами занимаясь в спортивном зале) начал остервенело прыгать на ядовитых противниц, упавших поблизости, и, наступая оголенной пяткой (тапки утерялись в самом начале ожесточённой битвы), незамедлительно добивался жестокого расщепления не настолько уж и прочного змеиного черепа. Между тем, каким бы он ни был могучим и ловким, число ворвавшихся пресмыкающихся, за единственное мгновение словно бы обезумевших, превосходило его напавшим количеством в несколько сотен раз, поэтому усердно оборонявшийся хозяин, откидывавший от себя одну присосавшуюся гадину вслед за другой и впоследствии нещадно топтавший их продолговатыми, «железными» сто́пами, попеременно был облеплен ими, начиная от пояса, в дальнейшем продвигаясь вдоль всех накаченных ног и доходя впоследствии до самых до пят, являющихся сейчас и основным, и наиболее грозным оружием; иными словами, в какой-то момент он, без сомнений, почувствовал, что белковый яд, в неисчислимом объёме введенный под кожу, постепенно распространяется вдоль всё более устающего тела и отнимает у него невероятно необходимые силы; в итоге, потихоньку ослабевая и теряя контроль над безвольно поникшими членами, угнетенный отец, страдавший как физически, так в том числе и морально, обессиленный, опустился на оба колена и, всё менее оставаясь способным активно сопротивляться, вынужденно поставил перепуганную малышку на половое покрытие; практически ничего уже не соображая, он предоставил очумевшим сущностям жалить себя в самую полную меру, впиваясь в сильное мужское туловище, кусая по всей его внушительной площади и не оставляя на нём ни единого свободного места. Через пару минут, вконец посинев и обретя внешнюю окраску, сравнимую с переспевшей, набухшей сливой, он обреченно повалился, обездвиженный впрыснутым ядом и скованный им по рукам и ногам, неприятно ткнулся лицом в гладкий, отполированный пол, отличавшийся и дорогим, и завидным ремонтом, а по прошествии непродолжительного мгновения, мертвый, затих, молчаливо расставшись с молодой, несостоявшейся полностью, жизнью.

Может показаться и странным, и удивительным, но на застывшую малышку, погруженную в состояние нервного ступора, омерзительные гады так ни разу и не покусились, и жалить, к неописуемой удаче, не кинулись; напротив, когда ее покойный родитель остался лежать, не подавая признаков жизни, словно бы по чьей-то негласной команде, они собрали́сь единым шипящим потоком и в строгой последовательности двинулись прочь, удаляясь из комфортабельного жилища и следуя тем же самым непривлекательным путем, какой непродолжительное время назад использовали для массированного «чужого» проникновения, непостижимого никакими разумными мыслями и ранее просто невиданного.

Глава I. Тревожный вызов

Наутро следующего дня молодая участковая Шарагина Владислава Васильевна, совсем недавно достигшая двадцатитрехлетнего возраста, как и обычно, прибыла на работу к половине девятого. Про неё можно сказать, что полицейскую деятельность восхитительной, неотразимой красавице в настоящее время довелось осуществлять в провинциальном поселке Нежданово, что приписали её к крохотному пункту полиции и что занимаемую должность приходилось замещать чуть менее полугода. Вместе с тем усердная и трудолюбивая девушка уже успела отличиться в раскрытии так называемых «козы́рных» и знаковых преступлений, так сказать, проявила себя как сотрудница целеустремленная, любознательная, дотошная и крайне напористая; из её отличительных качеств можно выделить несокрушимую волю, бойцовскую твердость характера, а ещё и пытливые умственные способности. Как и всегда в последнее время, на каждодневную службу она явилась в форменном обмундировании, передававшем присвоенное звание лейтенанта полиции, отмеченном прилагаемой символикой и соответствовавшем летней одежде; оно включало в себя полушерстяную темно-синюю куртку, однотонную ей юбку, нижним краем припо́днятую чуть выше колен, серо-голубую рубашку, увенчанную галстуком-бантом, нейлоновые черные колготки и привычные ботильоны, но теперь, правда, демисезонные, отмеченные удобным каблуком, небольшим и книзу немного зауженным; в правой руке у эффектной и жгучей брюнетки (окрас ее длинных, волнистых волос, спускающихся к самым плечам, являлся иссиня-черным) удерживается тоненькая служебная папка, а ее миловидную голову украшает женская пилотка, по цвету сопоставимая с основным одеянием. Следуя изящной, неповторимой походкой, где-то горделивой, а в чем-то передающей непоколебимую, сплошную уверенность, она подходит к кирпичному зданию, снаружи окрашенному в желтоватый оттенок и передающему ровную, квадратную форму; здесь несравненная, бесподобная девушка, ода́ренная природой несравненной фигурой, не имеющей ни малейших изъянов, ненадолго останавливается перед прочной, металлической дверью и по сложившейся привычке вначале осматривает обшарпанную железную крышу, затем проверяет видимую целостность деревянных рам, застекленных изнутри, а также снаружи, и лишь потом направляет левую руку в боковой карман наружной куртки, откуда, ненадолго задержавшись, извлекает небольшую связку обыкновенных личинных ключиков. Теперь уже можно привычно приблизиться к входному отверстию, оказаться от него едва-едва не вплотную, вставить нужную отмычку в замочную скважину и наработанным движением неторопливо начать спокойненько отпирать. И вот здесь, в сравнении со стальной и массивной дверью, становится очевидно, что прибывшая сотрудница не обладает высоким ростом, не выделяется какой-то существенной силой и на вид представляется хрупкой, уязвимой, совсем некрепкой и обаятельно нежной; зато она прекрасна, невероятно мила и игриво поблескивает изумительными глазами, карими и настолько темными, что, сливаясь со зрачками, они кажутся едва ли ни идентичными.

Не успела она начать отпирать, как в другом кармане затрезвонил не слишком презентабельный смартфон, тем не менее изготовленный знаменитой корейской фирмой «Samsung»; неприветливо чертыхнувшись (поскольку неожиданно были нарушены ее первостепенные планы), она наморщила маленький носик, к концу чуть-чуть заостренный и выдававший плутоватую, лисиную хитрость, свела к переносице тонкие, чётко очерченные, брови (они, как и длинные, естественные ресницы, а в том числе и верхние веки, виделись украшенными неброской косметикой), выпятила вперед чувственные, больше обычного утолщённые, губы, подкрашенные малиновой, неяркой помадой… но, так или иначе, переложила черную папку в свободную ладонь, а правой полезла за нестерпимо надрывавшимся телефоном. Звонил основной оперативный дежурный, осуществлявший непосредственную службу в центральном отделе Райково (город районного значения, удаленный на расстояние тридцати километров).

– Слушаю, Шарагина, – ответила она спокойным, размеренным голосом, хотя и предполагала нечто, совсем нехорошее.

– Послушай-ка, Слава, – к ней давно уже обращались запросто, по сокращенному имени, поскольку в равнозначном полицейском сообществе существовало определённое панибратское отношение, – ты чем сегодня планируешь заниматься? – последовал вкрадчивый вопрос, осторожный и заранее немного интриговавший.

– Ха?! А разве мои намерения чего-то изменят? – неподдельно удивилась деловая красавица, непредумышленно легонько присвистнув. – Или ты, Сережа, – хотя говоривший сотрудник носил звание майора полиции, но должности говоривших собеседников являлись равноценными, поэтому и молодая участковая, давно «пустившая прочные корни», позволила себе простецкое обращение, – вопреки сложившейся системе узнав, что я не имею свободного времени, переложишь мои основные обязанности на кого-то другого?.. Нет, насколько я успела хорошо себе уяснить, чудесных поблажек в полиции не бывает – давай уже говори, чего «там у нас» снова, неимоверно срочного, приключилось?

– Опять на «вашей земле», – предполагая вверенную территорию, каким-то загадочным тоном промолвил ответственный, в проистекавшие сутки руководивший целым межмуниципальным отделом, – произошло необъяснимое, если и не мистическое событие: сегодняшней ночью, примерно в двенадцать часов, в один из окраинных домов деревни Мучино, где изволил селиться тамошний лесничий и проживал вместе со всей молодой семьей, каким-то невероятным, сверхъестественным образом пробралось неисчислимое полчище недавно проснувшихся отвратительных тварей, точнее, ядовитых гадюк – тьфу ты, мерзость какая, даже представить себе не берусь! – говоривший человек, передававший поступившую информацию, неприветливо чертыхнулся, – а оказавшись внутри, они безжалостно изжалили проснувшегося хозяина дома; но – необъяснимое дело? – они совсем не тронули ни его маленькой дочки, ни крепко спавшей супруги, разбуженной девятилетней девочкой сразу же, едва лишь непрошенные создания от них удались. Вместе с тем, невзирая на сравнительно быстрое реагирование, весь остаток минувшей они чего-то раздумывали – наверное, просто страшно боялись, а может, и сотовой связи в достаточной мере в их отдаленной местности не было? – к восьми же часам в конце концов «разродились» и «отзвонились» по «002», попав напрямую в район, а конкретнее, в нашу дежурку.

– Да-а… пожалуй, ситуация сложная и, в сущности, неприятная, – озадаченная полицейская несколько изменилась в лице, придав ему немного глуповатое выражение, – как я понимаю, ты начинаешь комплектовать выездную оперативную группу, нам же с Палычем надлежит немедленно выезжать на обозначенный адрес и заниматься сбором первичных материалов – правильно я поняла? – Здесь требуется указать, что в поселковом отделении полиции, удалённом от центрального райотдела, круглосуточную службу осуществляло всего-навсего лишь двое сотрудников, практически неразлучных, фактически неотлучных.

– Воистину, Слава, твоими устами глаголет неоспоримая истина… давайте там занимайтесь, – дополнительно пожелав ей удачи, дежурный незамедлительно отключился (вероятно, у него существовали и другие, более насущные, надобности).

Наконец-то добросовестной участковой представилась отличная возможность оказаться внутри добротного здания, и она совсем уже было вернулась к ненадолго прерванному занятию – приблизила маленькую ладошку к плоскому, слегка удлинённому, ключику, оставленному в замочной личине… однако в тот же самый миг вернула ее обратно, потому что ненароком посмотрела вправо и непроизвольно заметила, как по проезжей части, располагающейся в непосредственной близости и проходящей мимо поселкового пункта полиции, на полном ходу продвигается служебная «Нива», обозначенная необходимой символикой – белым цветом, синей окружной полосой и однотонными проблесковыми маячками – и управляемая неизменным и преданным Палычем. Сорокадвухлетний мужчина подогнал транспортное средство почти что вплотную, затормозил от неотразимой напарницы на предельно небольшом расстоянии и поставил возле неё автомобиль со строго определённым расчётом, чтобы той оставалось только, двигаясь по прямому направлению, сделать чуть менее десятка шагов, протянуть вперед неподражаемую правую руку, открыть пассажирскую дверцу, а затем одним ловким движением беспрепятственно очутиться в машине.

– Я уже осведомлен обо всех ужасных событиях, – сообщил он, что воспользовался многолетней привычкой, то есть, перед тем как поехать на работу, позвонил в дежурную часть и прояснил себе случившееся происшествие в мельчайших, детальных подробностях (ну, в тех, какие напрямую передали полицейскому сотруднику, непосредственно принявшему непривычный, наитревожнейший вызов), – поехали быстрей – чего зря «в долгий ящик откладывать» и лишнее время натягивать? Ехать придется километров эдак пятнадцать, причем двигаться по полному бездорожью, а на место страшного происшествия желательно приехать заранее, по крайней мере вперед райковской следственной группы.

Разговаривая, немолодой уже человек, носивший имя Алексеева Игоря Павловича и одетый в полицейскую форму, выдававшую старшего прапорщика, приоткрыл оконное боковое стекло и представил на обозрение деловитой красавицы внушительную фигуру, передававшую чрезмерное пристрастие к обильной и сытной пище и отличавшуюся как избыточно накопленным весом, так и значительной физической силой. Принимая нехитрое приглашение, она вытащила металлический ключ, так и не пущенный в прямое предназначение, убрала его в карман полицейской куртки, а следом по возможности спешно поместилась в отнюдь не просторном, зато давно уже привычном салоне. Оказавшись внутри, пытливая девушка первым делом посмотрела водителю в его удивительные голубые глаза, практически бездонные и сравнимые с бескрайностью безмерного океана, а не увидев в них никакого иного подвоха, перевела углубленный взгляд на широкую, округлую физиономию, обладавшую пухлыми, лоснившимися влагой щеками, «скользнула» по слегка приплюснутому носу, по извилистым губам (где с правой стороны верхняя приподнималась немного повыше), по многочисленным веснушкам, перевела его на тонкие, едва заметные, брови и остановилась на рыжих волосах, остриженных под самую короткую стрижку и не полностью прикрытых полицейской фуражкой. В отличии от более прихотливой сослуживицы, он оказался одетым в рубашку с укороченным рукавом и форменные брюки, строго полушерстяные и мастерски отутюженные; на ступнях у него виднеются простые, служебные туфли, имеющие прочную основу и черный окрас, стандартный во всех военизированных структурах, так или иначе относящихся к силовым. По сложившейся традиции Владислава положила письменную принадлежность, или в просторечии обычную папку, на сногсшибательные коленки и, не успела еще рванувшая машина как следует тронуться с места, обратилась к более опытному помощнику и озадачила его неимоверно волновавшим вопросом:

– Как думаешь, Палыч, чего это за странное проявление змеиной агрессии, случившееся на нашем участке, и сможет ли оно найти рациональное, неоспоримое объяснение?

– Не поверишь, но даже не представляю, – старослужащий прапорщик непонимающе пожал плечами и полез в нагрудный карман за неизменной пачкой «Alliance-а» (губительной для человеческого организма отравой); натренированным движением он извлек изнутри продолговатую сигарету, подкурил ее с помощью газовой зажигалки, а затем продолжил, выделяясь немного неоднозначным ответом: – На моей памяти – а служу я, как тебе должно быть отлично известно, не первый десяток лет – ничего похожего не было. Возьмусь предположить: либо все лесные гадюки, очумевшие от длительной зимней спячки, проснувшись, разом сошли с ума, либо же – но здесь я не больно-то и уверен? – все они подверглись какому-то мистическому, потустороннему заклинанию и, охваченные воздействием неведомой силы, устремились исполнять приказы всемогущего хозяина, прибывшего, скорее всего, напрямую из страшной и чудовищной преисподней.

– Ага? – кивнула знойная брюнетка черноволосыми прядями, придала озабоченному лицу задумчивый вид и непроизвольно стала постукивать по неизменной папке, выбивая нежными пальчиками непонятную, занудную дробь. – Вот только, если, скажем, склоняться ко «второму сценарию», вышестоящее начальство – да и все мало-мальски нормальные, прагматичные граждане вместе с ним заодно – они нас по ходу дела «на́ смех» поднимут. Хотя… с иной стороны, лично для меня версия «вторжения в наш мир потусторонних сил» представляется наиболее правильной – а то как же еще растолковать необъяснимую активность, неожиданно возникающую у ползущих, отвратительных гадин, кстати ближе остальных имеющих сношение со всем непостижимым, необычайным и сверхъестественным?

– Возможно, Слава, ты и права, – Алексеев виделся нисколько не менее удрученным; он давно уже выехал из поселка, прогнал служебную технику по полевой, грунтовой дороге, длившейся на протяжении примерно одного километра, и теперь уверенно въезжал в лесистую полосу, простиравшуюся на необозримое пространство и длившуюся покуда хватало видимой линии горизонта, а заодно и людского пытливого взгляда, – только я вот одного не пойму да и в толк никак не возьму: безмозглые гадюки что, настолько проинструктировались сатанинским хозяином, насколько чего-то вдруг стали соображать, вследствие чего умертвили исключительно местного лесничего, отвечавшего за распределение вырубки лесных насаждений; его же выжившую семью – заметь, по какой-то неведомой причине – оставили почему-то нетронутой… так, что ли, прикажешь тебя понимать?

– Поэтому я говорю, что мистические домыслы сразу же засмеют, а нас самих, чего доброго, отправят прямым направлением в областную «психушку», – задетая за «живое», прагматичная девушка выдвигала правдоподобные и наиболее верные выводы; она задумчиво нахмурилась и ехала дальше откровенно насупившись, – а значит непременно надо искать вполне приемлемое объяснение, логически обоснованное и не содержащее в себе никакой мистической подоплеки; словом, прежде чем строить какие-то нелепые версии, надо перво-наперво приехать на место, внимательно по окружному периметру осмотреться, а затем уже делать неспешные выводы, как следует подкрепленные добытыми сведениями. И еще! Насколько мне известно, в последние несколько лет незаконные порубки не являются чем-то уж чересчур исключительным и случаются до крайности редко: оставшиеся лесные массивы давно уже поделились… проще говоря, в лице всемогущего государства они обрели и постоянного, и основного владельца.

Далее, отбросив в сторону необъяснимые служебные вопросы, неразлучные напарники продолжали небыстрый путь (проселочная дорога изобиловала то ямами, то канавами, и двигаться приходилось на второй, как максимум, третьей, но изрядно пониженной передаче), говоря на отвлеченные темы, к примеру: «Чем после работы вчера занималась?» – «Продолжила косметический ремонт выделенного мне дома: надоело ютиться в непривлекательной "сраче"». – «И как успехи – уже закончила?» – «Куда там, я только еще начала. Если ты помнишь, у меня невзрачная кухня, неприглядная комната, немногочисленное присутствие мебели, где на память приходит непритязательная кровать, пара-тройка простецких табуреток, старенький холодильник, приготовительный стол да разве еще платяной и посудный шкафы, приобретенные лично мной и поставленные в хлипкой избушке ни многим ни малым, а ровно неделю назад. Хотя… говоря по правде, оно и не хуже: не приходиться лишний раз напрягаться и чего-то тяжелое двигать». – «Позвала бы на помощь?» – «Справлюсь сама: у тебя жена невероятно ревнивая!» Вот так, неторопливо, за шутками, прибаутками, они приблизились к деревне Мучино и сразу же направились к респектабельному особнячку, принадлежавшему покойному окружному лесничему.

***

– Пойдем, что ли, посмотрим, чего же там на самом деле случилось? – чуть только невместительная машина остановилась, Владислава засобиралась на место происшествия, а заодно заторопила возрастного помощника: – Полагаю, Палыч, обладая намётанным, опытным взглядом, тебе необходимо пройти со мной, всё внимательно внутри осмотреть и, на основании увиденных признаков, сделать первоначальный вывод – а то чего мы зазря нелепо додумываем да понапрасну гадаем?

Заглушив служебный автомобиль и поправив форменную фуражку, немного ушедшую набок, старший прапорщик неторопливо выбрался наружу и, ступая грузной, медвежьей, походкой, направился следом за пытливой участковой, оказавшейся на улице первой. Их не встречали, поблизости никого из местных жителей не присутствовало; впрочем, незапертая калитка, имевшая двухметровую высоту и сконструированная из профильного железа, оказалась незапертой, поэтому бесстрашные напарники смело вступили на придомовой просторный участок и очутились на широкой приусадебной территории. Первое, что им бросилось в глаза, было исключительным порядком, царившим как на искусно возделанных грядках, так и в двух высоких и длинных теплицах, точно так же и в хозяйственных постройках, равномерно поставленных по левому боку и оказавшихся частично открытыми (в форме просторных навесов), а частью закрытыми (в виде бревенчатых, добротных сараев). Кое-где уже всходили посаженные сельскохозяйственные культуры, но при́бывшим полицейским работникам было отнюдь не до любования представленными красотами, подтверждавшими излишнее хозяйское трудолюбие, – они явились для проведения неотложного сыскного мероприятия; следовательно, не задерживаясь долго на обихоженном огороде, а лишь проведя беглое, предварительное обследование и выделив очевидный способ проникновения ползучего войска, несравненная участковая и ее неотступный помощник бравой походкой, следуя едва ли не в ногу, отважно двинулись внутрь.

Как уже упоминалось о нестандартной постройке сельского дома, вначале неразлучным сотрудникам пришлось миновать широкую веранду, затем приблизиться к прочной, пуленепробиваемой двери, установленной в самом конце, потом очутиться в квадратном коридоре, дальним окончанием переходящим в просторный холл, а в верхней части доходящим практически до полной высоты диковиной, необычайной конструкции, и, наконец, приблизиться к витиеватой лестнице, выполненной в цилиндрической форме и постепенно поднимающейся к верхней площадке (она извивалась вокруг центрального столба, словно бы стремящаяся в спальные помещения деревянная змейка). Из верхних покоев слышался тихий плач, принадлежавший взрослой женщине и маленькой девочке, поэтому, не задерживаясь надолго внизу, а только окинув профессиональным глазом ровный паркетный пол, перепачканный отхожими нечистотами и излучавший неприятный, противный запах, немолодой мужчина и совсем еще юная девушка, неприятно попеременно морщась и стараясь ступать по возможности аккуратно (хотя подошвы обутой обуви волей-неволей уже были немного запачканы), стали уверенно подниматься на выступающую возвышенность. Она представляла собой пяти-с-половиной-метровый коридор, с одной стороны ограниченный лакированной, разукрашенной балюстрадой, с другой обозначенный разделительной стенкой, где предусматривались две одинаковые двери, ведшие в ванное и туалетное помещение; концами он упирался в родительскую и, соответственно, в детскую комнаты.

Уже здесь, прямо перед последней ступенькой, на глаза им попались умерщвленные ночью злые гадюки, а чем взор проникал ближе к спальному, игровому пространству, расположенному по левую руку, их виделось всё больше и больше; у всех у них отмечались раздавленные плоские головы, изрядно помятые скользкие туловища, и все они занимали самые неприглядные позы, принятые ими, после того как, в спешке убитые, вольно или невольно вылетали из основного сражения, – сразу понимаешь, какая тут в ночное время развернулась отчаянная битва, окончившаяся ужасной трагедией. Между тем негромкие всхлипывания слышались из отделения, расположенного диаметрально правее, поэтому, не желая до экспертного исследования затоптать немногочисленные улики и лишний раз походить по дохлым, гадким тушкам, полицейские сотрудники намеренно отправились напрямую к выжившим людям.

Как и предполагалось, оба они находились в родительской комнате, имевшей площадь, доходившую до шестнадцати метров в квадрате; посередине, придвинутая высокой спинкой к правой стене, находилась двуспальная кровать, на которой и сидела горевавшая хозяйка, крепко обнимавшая хныкавшую девятилетнюю девочку. Говоря про страждущую мать, можно отметить, что, безусловно, с ее маленьким отпрыском, очаровательным и милым созданием, в ней присутствует невероятная схожесть, – она является белокурой, голубоглазой, обладает небольшим курносым носиком, изящно очерченными губами и выделяется продолговатой формой лица, а также бархатистой и нежной кожей; впрочем, как оно и полагается, у неё присутствуют и значимые различия – это двадцатидевятилетний возраст, более осмысленный взгляд, передающий уверенную натуру и наличие рационального здравомыслия (что в сложившейся ситуации крайне необходимо), а также невысокая и стройная фигура, отличающаяся привлекательными формами, иными словами, сложённая просто отлично. Едва увидев вошедших посетителей, она попыталась резко привстать и попробовала отстранить от себя плачущую малютку, облачённую в легкое домашнее платьице, в основном голубенькое, но украшенное и разноцветным, цветастым орнаментом. Но не тут-то и было: Та еще крепче обхватила ее изумительную шею маленькими ручонками и вцепилась в неё намного сильнее!.. Поправляя серый мохнатый свитер, почтительной хозяйке пришлось подниматься, не отпуская всхлипывающую дочурку, непередаваемо напуганную необъяснимым вторжением и беспрестанно оплакивающую смерть второго родителя (сгруженные джинсы на взрослой женщине так и остались немного помятыми, предъявляя на обозрение голые стопы, не укрытые ни колготками, ни носками, а, единственное, прикрытые узорчатыми теплыми домашними тапками).

– Ковшова Ирина Игнатьевна, – не отпуская хнычущую девочку, пытающуюся прижаться еще гораздо сильнее, учтивая хозяйка протянула правую тоненькую ладошку и, представляясь, поочередно пожала руку и той и другому, – а на руках у меня находится единственная доченька Маша. Вы нас извините, – становилось очевидно, что горевавшая женщина всеми силами старается найти в себе силы и пытается казаться внешне спокойной, – но после всего, сегодня ночью случившегося, мы никак не очухаемся и находимся во власти невыразимых кошмаров и чудовищных наваждений, не передаваемых никакими людскими словами. Отвечая на Ваш вопрос, – она уловила еле заметное движение, промелькнувшее по сосредоточенному лицу любознательной полицейской, – мы и в полицию-то не сразу смогли обратиться, а испуганно дрожа и удручающе плача, сидели в нашей с супругом комнате и боялись даже пошевелиться. Как вы понимаете, очухаться мы сумели лишь только к утру, кое-как оделись, осмотрелись по сторонам, убедились в преждевременной смерти мужа – я дипломированный фельдшер и, соответственно, в постановлении медицинских диагнозов кое-что понимаю – но всё равно первым делом позвонили в ближайшее отделение скорой помощи – они, кстати, еще не приезжали, и вы явились намного быстрее – а затем, как и принято, «отзвонились» по «002» и сообщили о случившихся событиях правоохранительным органам.

Словно бы подтверждая ее предыдущие слова, вслед за женским возгласом «Эй! Хозяева, есть ли кто-нибудь дома?» в нижних помещениях послышались осторожные шаги, приближавшиеся к витиеватой, фигурчатой лестнице. Опережая владелицу жилых помещений и непременно желая поприсутствовать при осмотре мертвого тела, Шарагина вышла в коротенький коридорчик и окликнула прибывшую сотрудницу, представлявшую первостепенную лечебную сферу:

– Поднимайтесь на второй этаж: мы находимся здесь!

Предусмотрительно, чтобы лишний раз не натопать и не загубить основные следы, способные привести к разгадке загадочной тайны, Алексеев вместе с Ковшовыми остался в родительской комнате, предоставив пытливой спутнице единолично сопровождать проведение полноценной констатации смерти, преждевременно настигшей окружного лесничего. «Странно, почему же всё-таки жалящие гадины напали именно на человека, обязанного следить за сохранностью лесных насаждений – он что, «узенькую тропинку» им где-нибудь перешел?» – употребляя иносказательное выражение, рассуждала деятельная красавица, перед тем как встретить молодую особу, поднимающуюся кверху и одетую, как оно и полагается, в синюю спецодежду, по кругу отмеченную светоотражающей лентой. На груди у неё крепился служебный «бейджик», представлявший ее как Лаврентьеву Елену Ивановну.

Являясь хорошенькой, двадцатисемилетней девушкой, обладающей великолепной фигурой, не отягченной избыточным весом, прибывшая медичка легко взбежала по закругленной лестнице; но… увидев перед собой многочисленных дохлых гадин, ненадолго остановилась, перекосив испуганной мимикой красивую физиономию, худощавую, миловидную, а книзу слегка треугольную, а заодно и расширив изумрудные глаза от панического, практически суеверного, страха; ее же каштановые волосы, спускавшиеся чуть ниже мочек округлых ушей и отмеченные недлинной, равномерной прической, в одно мгновение страшно взъерошились и, казалось бы, еле-еле заметно зашевелились. Разумеется, при виде небывалого ужаса, никем из присутствовавших людей раньше не виданного, первым делом она отпрянула на два шага назад, но, остановленная негромким окриком: «Не бойтесь, милая девушка, все оставшиеся здесь змеи являются мертвыми!», прозвучавшим из чувственных, малиновых губ, вернулась назад и продолжила подниматься, нерешительно преодолевая оставшиеся четыре ступеньки. Выражая обуревавшие мысли, она состроила неприятную гримасу, передававшую полнейшее отвращение, наморщила слегка выпиравший нос, казавшийся больше обычного, но ничуть не портивший приятного впечатления, и прочно сомкнула алые уста, накрашенные яркой помадой.

– Что тут случилось? – было первоочередное, о чем спросила Лаврентьева, осторожно переступая через раздавленных омерзительных змеек. – Нам позвонили и сообщили, что кого-то покусала гадюка; фактически же, созерцая представшую перед взором неестественную картину, можно сделать вывод, что, скорее всего, во внутренних помещениях происходила настоящая ужасная бойня. А что здесь за странный, противный запах?..

– Как будто бы пахнет человеческими фекалиями, – договорила Шарагина само собой просившийся вывод, как и ее более старшая спутница, оберегая новомодные ботильоны и стараясь ступать по наиболее чистым поверхностям, незагрязненным неприглядными нечистотами, отслоившимися от испачканных туловищ, и свободным от расплющенных, умерщвленных созданий, – наверное, поскольку основное жилище представляется неприступным, они всем скопом заползали через отхожее место, точнее, проникали вначале в отстойник, затем, перемещаясь по сливному трубопроводу, перебирались в унитаз, а выбраться дальше наружу – это для пронырливых и юрких «шнурочков» явилось незамысловатой проделкой простой и нисколько не осложнённой техники… Поправьте меня, если я окажусь неправа?!

Однако спорить с ней никому не хотелось, да по большей части было и некому; с другой же стороны, когда совсем неглупая брюнетка договаривала предположительную фразу, не лишенную рассудительной логики, невольные попутчицы как раз таки приблизились к уме́ршему лесничему, скончавшемуся ужасной смертью и чуть ранее подвергнутому неописуемым мукам; а значит, необходимо было начинать скрупулезно работать и каждому из подошедших сотрудников заниматься собственным делом: одной осматривать раны, а второй искать возможные ответы, способные помочь разъяснить таинственную загадку, а если повезет, привести к ужаснейшему, зато прямому и основному убийце. «Только бы не пришлось иметь дело с потусторонними силами, – между делом подумала Владислава, машинально считая раздавленные черные тушки и насчитывая никак не меньше восьмидесяти, – эк их сколько кто-то пригнал?.. А мужик ничего – молодец! – похвальное высказывание она относила к отважному защитнику деревенского дома, подвергнутому жестокому и жуткому нападению. – Стольких омерзительных гадин перед смертью успел отчаянно уничтожить; да-а… по-видимому, он очень любил обеих красавиц: и маленькую дочку, и молодую жену… похожих мужей еще поискать!..» Ее отвлечённые размышления прервались профессиональным заключением, сделанным местной фельдшерицей, закончившей с подробным осмотром; она вот только что поднялась от полностью посиневшего туловища, некогда представлявшегося красивым и сильным мужчиной, и делилась теперь добытыми результатами:

– На нём не менее сотни змеиных укусов – такой концентрации яда, попавшего в человеческое тело и проникшего в кровь, никто бы не выдержал; выражаясь проще, натерпевшийся мужчина вначале невероятно мучился, затем, парализованный, рухнул на пол, ну, а в дальнейшем, совсем через небольшой промежуток времени, неимоверно страдая, покорился жестокой судьбе, а следом в кошмарных мученьях представился.

Ничего другого, более приближавшего к истине, в детской комнате найдено не было («"Нихера" я, бестолковая, так и не поняла – может, чего у эксперта получится?» – рассудила самокритичная брюнетка, причем вполне справедливо и всесторонне правдиво), а потому обе девушки – и полицейская, и медичка – решили лишний раз ничего не напортить, а удрученные, поникшие, поспешили из кошмарного помещения, двигаясь к выходу. Оказавшись за пределами ужасавшего пространства, и та и другая более-менее облегченно вздохнули, а расставаясь возле витиеватой лестнице, спускавшейся книзу и, к удивлению, не загаженной умерщвленными трупиками, вежливо попрощались и отправились каждая по собственной надобности: одна – обслуживать следующий тревожный вызов, а вторая – пытаться разобраться в этом, нечаянно-нежданно возникшем.

Глава II. Пугающая лесная делянка

Когда Шарагина возвратилась обратно и снова появилась в родительской комнате, то, к удивлению, обнаружила, что, оказывается, в том числе и преданный Палыч не оставался сидеть без полезного дела; говоря иначе, на момент ее прихода и добропорядочная хозяйка, и почтительный гость (каким-то невероятным чудом?) уложили переволновавшуюся девочку спать (наверное, подействовало прибытие существенной защитительной силы; по крайней мере, подобным образом полицейские ассоциируются в любом, нормальном понятии), после чего вдвоём, оба вместе, переместились к будуарному столику, украшенному фигурным широким зеркалом и установленному в дальнем, левом, углу, уселись друг против друга и делились теперь возникшими мыслями, причем Алексеев задавал вопросы, наводившие на правильные и трезвые размышления, а даваемые ответы усердно записывал, угрюмая же хозяйка пыталась построить осмысленную и хоть сколько-нибудь правдоподобную версию.

– Опергруппа еще не приехала? – ненадолго оторвавшись от записей, поинтересовался он, едва за возвратившейся участковой поплотнее закрылась входная белёсая дверца.

– Нет, а с какой, спрашивается, целью допытываешься, – в свою очередь спросила кареглазая сослуживица, придав смугловатому лицу придирчивое, если и не лукавое выражение; она приблизилась почти вплотную и через плечо стала заглядывать в подробно произведенные записи, – наверное, чего-то уже «накопал»? – конечно же, она имела в виду «существенно приблизился к объясняемой истине».

– Хм, от правды я пока ещё далеко, – старший прапорщик, не слишком любивший погружаться в написание служебной документации, вернулся к ненадолго прерванному занятию, рассчитывая как можно быстрее от него откреститься (хотя его никто сейчас не принуждал и фиксировать передаваемые сведения он вызвался целиком и полностью добровольно), – но мне непонятна одна немаловажная, ежели и не крайне существенная деталь?..

– И-и?.. – подтолкнула его Владислава к продолжению рассказа, выразившись своеобразной манерой, с недавних пор вошедшей в привычку и сводившейся к тому простому условию, что она умышленно растягивала целевые слова и методично выделяла гласные звуки.

– Короче, – как и всегда в моменты, когда сомневался, старослужащий помощник начал с любимого слова, – со слов Ирины Игнатьевны, – непроизвольно он кивнул на сидевшую напротив женщину, – получается, вчера днём ее муж отправился в лес, чтобы клеймить новую «деловую делянку» и чтобы выделить её одному неждановскому бизнесмену, осуществляющему предпринимательскую деятельность в сфере деревообрабатывающей промышленности и периодически выписывающему в лесном хозяйстве «ствольную, корневую основу», используемую впоследствии в качестве строительной древесины. Несомненно, я далек от наивного убеждения, что чего-то у них не срослось, либо же не заладилось, либо же – что еще невероятнее! – они вспомнили какие-то старые обиды, зависшие каким-нибудь неразрешённым вопросом; однако я совсем не исключаю той исключительной вероятности, что выбранная местность, отмеренная для последующей порубки, является в чём-то особенной и содержит в себе разгадку случившейся необъяснимой трагедии – нужно выехать в расположение предполагаемой лесосеки, все тщательно вокруг осмотреть и сделать обоснованные, подкрепленные наглядным изучением, выводы.

– Ты зна-а-ешь, Палыч, а я придерживаюсь того же самого мнения, – поддержала Шарагина непродолжительную речь, излитую бывалым, продуманным компаньоном, тем более что сама она на менее отчётливо понимала – при озвученных обстоятельствах непременно поступит неоспоримая команда «сверху» и в любом случае на тщательное обследование лесного учасика, как бы кому ни не хотелось, но выехать все же придется (так не лучше ли проявить полезную инициативу, чем быть приписанным к нерасторопным, неумным и крайне нерадивым сотрудникам?), – когда выдвигаемся?

– Минут через десять, – простодушно ответил рациональный напарник, вновь погрузившийся в неприятную писанину, нудную и страстно им нелюбимую, – сейчас я только объяснение, отбираемое с супруги, закончу, оставлю его хозяйке, чтобы она оформленный документ передала прибывшей следственной группе – и сразу поедем. Ты как, Слава, не против представленного мной несложного распорядка?

– Полностью его поддерживаю, – проговорила Владислава серьезным, категоричным тоном, сменив немного игривое настроение на более чем ответственное (попадая на похожие происшествия, каждый из сотрудников, являясь нормальным человеком, не лишенным нервной системы, естественно, пытается чуть-чуть хорохорится), – тогда заканчивай снимать показания – не буду мешать! – а я отправлюсь на улицу, поподробнее осмотрю приусадебную территорию и поточнее попытаюсь выяснить: откуда же всё-таки поганые змеюки проникли, в каком примерно залезли количестве и где конкретно впоследствии вползали во внутреннее пространство?

На том и порешили: Алексеев остался неторопливо дописывать и заполнять несложное объяснение, а дотошная девушка, молодая и неусидчивая, отправилась на тщательное исследование придомового участка. В конечном счёте, к моменту, когда не слишком расторопный напарник закончил и когда он вышел на улицу, готовый следовать дальше, деятельной коллегой было установлено (причем без знающего эксперта), что проворных гадин оказалось не менее тысячи, что заползали они практически по всей длине окружного забора и что во внутренние помещения отвратительные гадюки проникали через канализационный отстойник, изготовленный из железобетонных колец и имевший небольшую, неровную дырочку, вполне пригодную, для того чтобы можно было пробраться существу как юркому, так и маломерному, так, по сути, еще и пронырливо скользкому. Она аккуратно присела на корточки и, применяя металлическую линейку, всегда имевшуюся в папке и способную сопоставить точный размер до десяти сантиметров, измеряла треугольное отверстие, когда к ней приблизился Палыч и, оценив применяемые старания, окликнул незамысловатым, резонным вопросом:

– Слава, ты всё здесь закончила? Лично я, да… То есть теперь мы смело можем ехать на лесную делянку, где попытаемся найти ответы на случившуюся в природе загадку.

– Хорошо, – поднимаясь в полный рост и убирая измерительный прибор на привычное место, не стала кареглазая участковая оспаривать предложенный вариант, поскольку и сама склонялась к тому же самому мнению, – поехали, а не то скоро «райковские» приедут, – подразумевала она районных специалистов, – а в нашей первоочередной работе еще и «конь не валялся».

Застегнув письменные принадлежности на железную молнию, она отправилась к стоявшей снаружи машине, сопровождаемая неотступным помощником. Они уселись в непросторном салоне, а едва удалились от жуткого дома и выехали на грунтовую дорогу, как им на замену прибыла запоздавшая оперативная группа, скомпонованная из следователя, эксперта и оперуполномоченного уголовного розыска; соответственно, полицейские незадачливо разминулись.

– Палыч, давно хочу у тебя спросить, – Владислава снова придала себе слегка игривое выражение, поступая так специально, чтобы не показаться нестойкой и чересчур впечатлительной; сама же она тем не менее легонько подрагивала и, конечно же, сильно переживала, – а ты хотя бы представляешь, куда нам в последующем следует ехать, скажем, в какую конкретно частичку огромного лесного массива?

– Примерно, – незамедлительно отозвался более-менее осведомлённый напарник, уверенно правя служебной машиной и выводя ее на середину неширокой дороги (встречного движения не было никакого и его неосторожный замысел выглядел всецело приемлемым, тем более что по краям кое-где попадались хотя и неглубокие, но крайне вязкие лужи), – «хозяйка» умершего лесничего, – по местному наречию подобным образом иногда обозначали супругу, – мне подробно всё разъяснила. И вот что странно?! Обычно покойный Ковшов предпочитал служебные вопросы «оставлять на работе», и никогда их не выносил на общее обсуждение, и не ставил в курс проживавших с ним домочадцев. Между тем в последнем случае, словно бы неожиданно-непредвиденно что-то почувствовав, Владимир Николаевич, – назвал он ответственного лесного сотрудника по полному имени, – отправляясь на клеймение, вдруг уточнил, что едет в тридцать третий квартал, а там проследует в тринадцатый выдел.

– И что, постесняюсь спросить, нам озвученные цифры дают? – озабоченно фыркнув, Владислава вполне справедливо предположила, что номерные обозначения, приведенные сейчас говорившим сотрудником, в непосредственном ведении органов внутренних дел, так сложилось, в определённой им замысловатой структуре не значатся. – Лично мне они представляются пресловутой китайской грамотой, непонятной и нечитаемой.

– Оно вроде бы правильно, – согласился Алексеев с дотошной красавицей, не упускавшей ни единого удобного случая, чтобы в полной мере не докопаться до существующей истины; сейчас она сидела, немного нахмурившись, и пыталась что-то в светлой головке прикинуть, – только в «бывалошние» времена у нас, причем аккурат поблизости, заявлялась «незаконная рубка», поэтому приблизительно, куда следует ехать дальше, волею случая мне стало известно… тем более, – он приветливо усмехнулся, – что супруга Ковшова предполагаемый маршрут мне разъяснила в мельчайших подробностях; а по ее неприхотливым подсказкам мы – как хочешь! – но непременно доедем.

– Потому как исследуемая местность тебе отлично известна, – договорила за словоохотливого помощника не менее разговорчивая брюнетка и, неприятно вздрогнув, сразу же замолчала.

Оно и неудивительно: выехав из населенного пункта и миновав непродолжительный открытый участок дороги, они свернули на наезженный проселок, который в конце концов уперся в непроходимую лесную чащобу и в дальнейшем следовал через дремучие насаждения, густо разросшиеся по необъятной округе и воистину казавшиеся просто бескрайними; говоря другими словами, на них опустилась неприятная, зловещая тень, мрачная и угрюмая, страшная и кое-кого немножечко напугавшая.

– Словно бы темная ночь, жуткая и кошмарная, на нас сейчас с тобой нежданно-негаданно опустилась, – прокомментировала Шарагина включение водителем фар, необходимых для лучшего продвижения и почему-то оказавшихся незажженными. – Растолкуй мне, Палыч, странную истину: неужели в российских лесах еще остались настолько непроходимые территории, где света вольного не увидишь? – без сомнений, она намекала на непролазные дебри, в которых из-за могучих древесных ветвей, раскинувшихся в ширь и затмивших собою жаркое солнце, создавалось впечатление сказочного, дивного леса, какой в современном мире навряд ли уже существует и какой можно встретить лишь в старых, ещё славянских, повествованиях.

– Не поверишь, – по какой-то непонятной причине Алексеев выпятил вперед могучую грудь, словно бы испытывав сейчас невероятную, несказанную гордость, а еще и зардевшись легким, едва заметным, румянцем, – но в нашем ведении пока еще существуют!

Странно другое, – придав себе задумчивый, слегка удрученный, вид, рассуждала тем временем Владислава, оглядываясь настороженным взглядом по сторонам и пытливо изучая необхватные стволы широковетвистых елей и сосен, уходящих раскидистой кроной в далекое, незримое поднебесье, – каким, спрашивается, интересным образом в вековом лесу дорогу прокладывали?

– Путем постепенного выпиливания стволовы́х оснований и последовательного выкорчевывания оставшихся после спилки древесных пеньков, – простодушно ответил ей старожил, неплохо осведомлённый обо всех маломальских нюансах, существовавших в леспромхозовских тонкостях, – говоря конкретнее, изначально первоочередные делянки выделялись в длину, а затем, по ходу углубления, клеймились на более расширенной площади – сама скоро в сказанных словах сумеешь воочию убедиться.

И действительно, как подтверждение произнесенного монолога, справа возникла значительная лесная прогалина, покуда ещё не заросшая и изобиловавшая мощными сосново-еловыми пнями; по площади она могла бы сравниться с маленькой деревенькой. Дальше ехали молча, поскольку неприветливый сумрак и угнетавшая тишина никак не способствовали поддержанию светской беседы, а все рабочие моменты ими более или менее были изучены. По пути, пока они в течении получаса добирались до нужного места, полицейским сослуживцам попалось еще несколько точно таких же отработанных выделов; наконец, они остановились возле определённого участка, где, начиная прямо от неширокой дороги, виделись массивные деревья, росшие подряд и имевшие на необхватных стволах характерные надрезы, а в них проставленные чёрные клейма.

– Всё, – делая само собой разумевшееся заключение, водитель одновременно выжимал тормозную педаль и поворачивал ключи, находившиеся в замке зажигания, – мы достигли указанной точки…

По-видимому, он хотел сказать чего-то еще, но внезапно его оборвала непоседливая соратница, высказавшая обоснованное сомнение, справедливое и всецело оправданное:

– Слу-у-шай, Палыч, а ведь мы с тобой расследуем «убойное дело», – применила она сленговый термин, – связанное с нападением неисчислимого количества ядовитых гадин – не так ли?

– Ну?.. – схватившись было за дверную ручку и потянув на себя отпиравший её небольшой рычажок, старший прапорщик непроизвольно напрягся и, нахмуренный, вернулся обратно. – И что ты, Слава, хочешь сейчас сказать?

Сделав виноватое лицо и уныло поглядев на модные ботильоны, кареглазая участковая печально вздохнула:

– Если мы всё-таки нападём на их змеиное логово, ну-тка они на нас, бездушные, нападут да безжалостно жалить возьмутся – ты их что, обутый в летние туфельки, ничуть не боишься?

Оценив ни много ни мало, а целиком полноправные страхи, возникшие у прагматичной сотрудницы, Алексеев загадочно усмехнулся, затем неторопливо выбрался из машины, молча сходил до багажного отделения, захватил там резиновые сапоги, вернулся с ними обратно, остановился перед водительской дверью – и только потом поучительно, практически назидательно, «выдал»:

– Именно по высказанной причине у меня всегда в наличии имеется подходящая сменная обувь, – разъясняя, он одновременно переобувался, складывая летние туфли на резиновый коврик и приставляя их поближе к педалям, – если ты, Слава, чего-то боишься, то можешь остаться здесь, терпеливо меня дождаться, а я схожу и по возможности всё в округе разведаю; что-то найду – окажется безопасно?! – тебя обязательно позову.

– Нет уж, извините, пожалуйста, – состроив недовольную мину, отобразившую невообразимую волю и непреклонный характер, Шарагина уверенно покинула пассажирское место и выбралась на сумеречную, затемнённую улицу, – я ни какая-нибудь там опасливая трусиха, способная спрятаться за спины более смелых товарищей! Как хочешь мне говори – я тоже пойду! – Кожаную папку, снабжённую прочной картонной прокладкой, она на всякий случай прихватила с собой.

Закончив с недолгими рассуждениями, неразлучные напарники направились обследовать близлежащую территорию – непролазные, густые окрестности. Вокруг было мрачно и тихо, как и в любом дремучем лесу; в окружавшей природе чувствовалось что-то невероятно зловещее, заранее пугавшее и воистину угнетавшее. Являясь галантным кавалером, старослужащий воин, конечно же, шел впереди, предоставив очаровательной спутнице идти следом за ним и оставаться на небольшом удалении, чтобы, в случае какой нежданной напасти, иметь великолепный шанс сразу же немного отпрянуть. Первым делом старательные сослуживцы прошлись вдоль наружной части делянки, сильными мужскими ступнями и прекрасными дамскими ножками оставаясь на неровном проселке, плотно укатанным громадными вездеходами. Далее, не обнаружив для себя ничего интересного, они постепенно перебрались на мшистую почву, усыпанную еловыми и сосновыми колючками, захламлённую опавшими шишками и заваленную сломанными ветками, как длинными, корявыми, так в точности и короткими, едва различимыми; зеленой травы практически не было. Верхний слой, казавшийся и мягким и толстым, если где и затвердел, то ещё не слишком недостаточно, в связи с чем дальнейшее продвижение, для одной миловидной особы, обутой в новенькие демисезонные ботильоны, снабженные каблуками, создавало довольно неприятные затруднения. Она так и не рискнула отдалиться от грузного коллеги, хоть как-то экипированного для лесных приключений, и, ступая по протоптанному пути, следовала строго по проторенному широкому следу.

Постепенно расстояние между двумя товарищами всё более увеличивалось, и как самонадеянная красотка, давно уже пожалевшая, что не осталась дожидаться в машине, не перебирала красивой обувью, догнать отдалявшегося первопроходца – у неё при всём желании так и не получалось; впрочем, и окликнуть его (все по той же непривлекательной черте непримиримой натуры) опрометчивая гордячка позволить себе не сумела. Так она и шла; а царапаясь о вездесущие ветки, непродуманная девушка, одевшаяся совсем не для лесных похождений, умудрилась (что нисколько не удивительно!) в нескольких местах непреднамеренно порвать нейлоновые колготки; но… глядя на пущенные в разные стороны «страшные стрелы», она лишь качала теперь головой и, мысленно непривлекательно выражаясь, привередливо, удрученно вздыхала. Вдруг! В очередной раз ставя изогнутую подошву на рыхлую поверхность, вмиг побелевшая смуглянка почувствовала неприятный морозец, холодившей волной пробежавшийся по спине и бездвижным ступором сковавший ей ловкие мышцы, при привычных обстоятельствах поразительно эластичные и чрезвычайно подвижные. Она замерла. Безотчетно ей показалось, будто бы под ступней, незадачливо оказавшейся спереди, находится что-то незнакомое, скользкое, едва уловимое, но начисто для неё омерзительное.

«Неужели прошлогодняя пелена, опавшая с ближайших деревьев, сейчас возьмёт и разверзнется, а оттуда покажется отвратительная черная голова, снабженная двумя ядовитыми зубками, – покрываясь липким, холодным потом, предположила озадаченная красавица, ни сном ни духом не ведавшая, как следует себя вести при встрече с опасными гадинами, – вот сейчас она покажется из сухой, прошлогодней травы, – непонятно почему, но уплотненную хвою она назвала именно так, а не как-нибудь по-другому, – вползет по моей красивой ноге, продвинется вплоть до изящной коленки, – похоже, в некоторых вопросах личная скромность была ей неведома, – затем как можно шире раскроет поганую, безразмерную пасть – и как вопьется мне в ляжку двумя изогнутыми клыками, как выпустит в кровь безграничное количество смертельного яду! И это если не считать, что она находится здесь одна, а ползучие гады не выбрались на дневную прогулку всем тысячным скопом – как было, к примеру, сегодняшней ночью, когда каким-то чудесным, необъяснимым способом они оказались в роскошном доме у лесничего Вовы Ковшова, – невзначай озабоченная девушка называла более старшего человека лишь по его сокращённому, неполному имени, – целенаправленно пробрались во внутренние помещения и устроили там умопомрачительную засаду, причем атаковали, единственное, государственного охранника леса, а всю его остальную семью – по непонятной мне пока причине, хм? – оставили вдруг нетронутой».

Пока она размышляла, прошло не менее двух минут, а из-под её слегка приподнятой подошвы так ничего и не выползло. «Неужели пронесло?» – пришла ей в голову благословенная мысль; но тут… она лихорадочно вздрогнула и едва-едва не лишилась сознания; она даже начала заваливаться назад, однако в тот же критический миг была успешно подхвачена на мужские, могучие руки. Оказывается, покуда Шарагина терзалась мучительными сомнениями, Алексеев, заметивший, что его несравненная напарница замерла в непривлекательной позе, и предположив чуть-чуть ли не самое страшное, поспешил к ней на скорую выручку и, поскольку угрожавшая опасность, вернее всего, находилась у неё впереди, предпринял ловкий, нехитрый манёвр, обходной и тактический; им двигало жизненно оправданное намерение, ни в коей степени не позволявшее допустить, чтобы кто-нибудь из участвовавших лиц сумел бы осуществить непродуманное, не подкрепленное логикой, действие. Подобравшись поближе, он зорко всмотрелся в пространство, расположенное поблизости, и, не увидев ничего подозрительного (подползавшего либо другого, в той или иной мере опасного), не удержался от легкой, незатейливой шутки и тихонько дотронулся до плеча и без того перепуганной девушки.

Она похолодела всем восхитительным телом, хотела громко вскрикнуть, но лишь «кха, кха» натужно, сдавленно прохрипела и непроизвольно, полностью лишившись психологической функции натренированной воли (больше всего на свете она боялась именно змей), стала заваливаться назад, где ловко была подхвачена опытным и более старшим товарищем. И тут! Как она и предполагала, из плотного слоя слежавшейся хвои, наваленной здесь с прошлого года, показалась миниатюрная чёрненькая головка, прикреплённая к жуткому продолговатому туловищу, извивавшемуся в непонятном, но удивительном танце; по мере приближения к бесподобной ноге, прикрытой лишь нейлоновой тканью, злобная пасть открывалась всё шире и шире – несомненно, она готовилась впиться двумя острейшими зубками в мягкую, нежную кожу и напустить под непрочную оболочку неимоверное количество ядовитой и обжигающей жидкости. Реакция неотступного напарника, вроде бы и не очень быстрого, казавшегося по большей части неторопливым, нерасторопным, последовала той же самой секундой и проявилась как нельзя более вовремя: он выкинул массивную ступню, обутую в резиновый сапог, направив ее прямо по направлению распахнутых челюстей, и преградил им дальнейшее продвижение, нацеленное на, бесспорно великолепную, женскую голень.

Может показаться удивительным, но пронырливая гадюка настолько прочно вцепилась в рельефную структуру, отображавшую нижний рисунок обуви, насколько стряхнуть ее одним, простым, движением по ровному счёту не получилось – старшему прапорщику пришлось хватать необычайно скользкую сущность, беспрестанно извивавшуюся юрким и длинным тельцем, левой ладонью (в защите и удержании хрупкой красавицы он использовал правую), пережимать ей тонкую шею вблизи «расщеперенной» пасти, чудовищной, а еще и изрыгающей убийственным ядом, и резко затем отдергивать в сторону… Впоследствии оставалось только свернуть бесхребетное, непрочное основание – по продемонстрированным отточенным жестам становилось более чем очевидно, что старослужащий помощник проделывает рисковую операцию, направленную на полную нейтрализацию, далеко не впервые.

– «Нахрен»! – освободившись от явной угрозы и обретя душевное равновесие, Шарагина освободилась из мощных объятий и, не скрывая явного отвращения, теперь наблюдала, как её вездесущий напарник спокойно умерщвляет мерзкую гадину. – Пойду я, пожалуй, в машину, а не то что-то мне лесные прогулки, непривлекательные, а точнее, опасные, как-то немножечко не «по кайфу» – проводишь, Палыч? – Отправляться в одиночку, без надежного защитника, в сложившейся ситуации она не отважилась.

– Разумеется, – возражений со стороны учтивого спутника, по обычаю, не последовало. – Пойдем, Слава, я доведу тебя до машины, а затем вернусь обратно и продолжу обследовать близлежащую территорию; осмотрю, сколько смогу – а получится не получится? – там поглядим. Короче, я пройдусь по предполагаемой делянке – где найду на деревьях проставленные клейма – последовательно всё исследую и, если ничего не обнаружу, возвернусь «не солоно хлебавши» обратно. Как ты должна понимать, в означенном случае нам придется попробовать построить какую-то другую версию, отличную от первой, по большей части логичную и хоть чем-нибудь существенно подкрепленную.

Сказано – сделано. Вызвавшись проводить озабоченную коллегу, продемонстрировавшую не самую завидную черту не такой уж в общем-то и трусливой натуры, Алексеев благополучно довел её до машины, оставленной на наезженной грунтовой дороге, а дождавшись, когда она быстренько юркнет в непросторное, по ее мнению полностью безопасное, помещение, вернулся к ненадолго прерванному ответственному занятию. Однако и сейчас ему не удалось как следует погрузиться в непосредственную работу – почему? – едва он отошел на пару десятков метров и, скрывшись за обширными стволами, стал совершенно невидим, сзади него послышался резкий хлопок, издаваемый металлической дверью и сопровождавшийся пронзительным де́вичьим вскриком, – в довершение ко всему перечисленному, по железному корпусу застучали прочные женские каблучки; становилось ясно – знойная блондинка чего-то жутко перепугалась и стремительно лезет на более или менее безопасную крышу. «Тьфу-ты, ну-ты!.. – не удержавшись от горестных, неприветливых «матюков», раздосадованный водитель выразил и негативное, и критичное отношение. – Где-то непередаваемо деловая, а в чем-то непревзойденно трусливая!.. Да своими острыми каблуками она мне сейчас, на служебном автомобиле, всю внешнею покраску облупит! – исполнительный мужчина удрученно, натужно вздохнул. – Ну что же, придется потом перекрашивать, тем более что уже не впервой, – намекал он на неприятные дорожные происшествия, когда приходилось «договариваться на месте», а затем за собственный счёт устранять возникшие повреждения (полицейские тоже живые люди, и не всегда у них получается управлять доверенным транспортным средством исключительно по закону).

***

Тем же самым временем, когда Алексеев отправлялся на очередной обход лесной территории, Владислава, понемногу успокоившись, оставалась в служебной машине одна. Минуты две она просидела, ни на чём не зацикливая внимания, а только поглядывая в боковое окошко и внимательно изучая прилегающее пространство, расположенное в самой непосредственной близости; возникшее у неё намерение представлялось естественным: она выглядывала невидимых врагов, таинственным, незримым образом подбиравшихся к одиноко застывшей приглядной машине. «Что, если, скажем, какая-нибудь мерзкая гадина, чертовски пронырливая, возьмет да и прокрадется сначала к заметному корпусу белой «Нивы», затем по колесам поднимется кверху, потом незамысловато переберется под непрозрачный капот, а очутившись во внутреннем отсеке и воспользовавшись одной из многочисленных дырочек, вероломно проникнет в спасительное пространство «моей неуютной коробочки» – что я буду делать тогда? – пускалась придирчивая участковая в дотошные рассуждения, одновременно перемещаясь в непросторном автомобиле – то пересаживаясь на водительское кресло, то возвращаясь обратно; понятное дело, она намеревалась держать под неусыпным контролем и правую и левую территории, лежащие по обе стороны от служебного транспорта. – Скорее бы уж Палыч закончил с осмотром, да побыстрее отсюда уехать. Если же необходимо будет вернуться, то в столь непривлекательной перспективе я поступлю – воистину! – совсем по-другому: надо будет надеть толстые, непременно двойные, штаны и спрятаться в прочную, высокую обувь. Спрашивается: а что мой новый облик изменит? В сущности, конечно же, ничего, но так я буду чувствовать себя, по крайней мере, немного уверенней».

По ходу протекания мыслительных процессов, нисколько её не успокаивающих, но хоть сколько-то отвлекающих, непроизвольно Шарагина начала обращать внимание на необычные, нехарактерные звуки, раздающиеся где-то поблизости; постепенно они застучали в ей перевозбужденном мозгу, словно небольшие, но несравненно весомые молоточки. «Это еще что за такие-сякие шумы? – задавалась она безответным вопросом, холодея всем восхитительным телом и мгновенно покрываясь миллионом стремительно бегущих мурашек; она застыла в одном положении, бесподобным корпусом оказавшись на месте Алексеева, а не менее изумительными ногами оставшись на пассажирском, – и стала внимательно вслушиваться. – Что, интересно знать, в сложившейся ситуации может сие означать? – не прекращала пытливая участковая блуждать в необъяснимых догадках. – Похоже, как будто кто-то едва заметно шевелится?» И правда, откуда-то, скорее всего из-под приборной панели, доносились ненавязчивые шумы, казалось бы, на первые взгляд ничем не опасные, но, после пережиты́х треволнений, способные заставить вздрагивать и бывалых, и закалённых сотрудников – чего уж там говорить про совсем ещё юную девушку, чуть только достигшую двадцатитрехлетнего возраста и всего полгода назад прошедшую первоначальную служебную подготовку? Между прочим, основной передаваемой интонацией можно было услышать примерно следующее: «"Вщить"! "Щи-и-и-ть"… Шик, шик, шик». Очень напоминало, как будто кто-то, неизвестный, но несказанно пронырливый, пытается проползти сквозь прочную, стальную обшивку, ищет в «металлическом коне» наиболее уязвимое место (отверстие, пригодное, для того чтобы протиснуться и скользкому, и юркому существу), а ничего подходящего не обнаруживая, недовольно шипит и на каком-то непонятном языке зловеще ругается. Тут было от чего перетрусить даже самому смелому и отважному воину – не стала исключением и привлекательная красотка, не наделенная пока еще той уникальной способностью, что приобретается за долгие годы нелегкой, опасной службы и что способна помогать спокойно реагировать на присутствие омерзительного, наделенного смертельным ядом, создания.

Неожиданно! То ли ей показалось (это когда у страха глаза всегда велики), то ли и на самом деле где-то рядом возникло чьё-то неведомое, чужое присутствие? Между тем возникшее тревожное чувство выразилось нескончаемыми мириадами мельчайших мурашек, стремительно пробежавшими по роскошному телу; настороженная девушка, при обычных условиях отважная и бесстрашная, начинала вдруг чувствовать, как будто бы поблизости непременно кто-то находится – и страшный, и очень опасный. А тут еще! Откуда-то спереди, прямо из-под панели приборов, где по предусмотренной конструкции в «автовазовских» «Нивах» располагается бардачок, медленно, словно в замедленной съемке, скатилась миниатюрная жидкая капелька. Она очень напоминала смертоносную слюну, выделяемую отвратительным пресмыкающимся, перед тем как оно на предполагаемую жертву ожесточённо наброситься – и кажется… в том же самом месте стало видеться какое-то едва уловимое продвижение, по всей вероятности неотвратимо устремляющееся во внутреннее пространство.

Всё, медлить дольше было нельзя (от неоправданной проволочки могла зависеть сама ее бренная жизнь) – и Владислава, охваченная непередаваемой паникой, позорно ретировалась. Резко распахнув водительскую дверцу, она чуть подогнула к себе коленки, ровные и изящные, оттолкнулась от пассажирского кресла закруглёнными каблуками и, не забывая по-женски отчаянно вскрикивать, как выпущенная пуля, быстрее-быстрого «полетела» наружу. Тем не менее она не упала (сказывалась неплохая первоначальная подготовка), а, предварительно ухватившись за верхний обод, установленный с каждого боку и предназначенный для стального багажника, легко смогла удержать несравненный корпус в устойчивом равновесии. Далее, применяя освоенную выучку, оставалось только легонько подпрыгнуть, немного потопать новомодными ботильонами, постучать пластиковыми набойками по стальному капоту, переместиться затем на высокую крышу, усесться там на синюю люстру и, облегченно вздохнув, остаться дожидаться умелого Палыча, без сомнений спешащего к ней на самую скорую выручку.

Как и обычно, в преданности неустрашимого сослуживца она не ошиблась: из-за необъятных деревьев он показался ровно через пару минут и, передвигаясь немного непривычным, каким-то медвежьим, бе́гом, по возможности спешно приближался к оставленной на лесной дороге машине; он бежал грузно, тяжело дыша, но как бы ему ни было трудно, старался выжимать из давно уже ожиревших мускул все оставшиеся, приобретенные когда-то, умения. Очутившись возле транспортного средства, вверенного ему добродетельным государством, Алексеев стал неприятно отплевываться и предпринимать первостепенные попытки, помогающие наиболее быстро восстановить вдруг сбившееся грудное дыхание; сквозь проводимые процедуры он нашел в себе силы нескромно полюбопытствовать:

– Ты чего кричала – гадюку, что ли, опять увидела?

– Похоже… – ответила кареглазая участковая, не решаясь поспешно покинуть занятую недавно «ключевую позицию», – правда, саму я её не видела, но у тебя в машине находится что-то странное и – оно! – пугающее, гадко шевелится; а еще… таинственная тварь просто исходит зловещими слюнями, как хочет вцепиться мне в маленькую, и так-таки хрупкую, ногу, – ей было невероятно стыдно за отнюдь не полицейскую слабость, но она ничего не могла с собою поделать (как уже сказано, больше всего в существовавшем мире она панически боялась ползавших змей, неприятных, извилистых, чешуйчатых, скользких).

– Ох, ты и трусиха, Слава! – немного отдышавшись, старший прапорщик осторожно, постоянно ожидая подвоха, просунул голову внутрь неприветливого салона, угрожавшего ему внезапной атакой, и стал напряжённо осматриваться. – Ну, да ладно, так уж и быть, сейчас мы непременно посмотрим – где, ты говоришь, она притаилась?

– Мне показалось, была под панелью, – наморщив лоб и почесывая правую икорную часть, в области неровного порыва нейлоновой ткани, Шарагина пробовала крепиться и пыталась выглядеть хоть чуточку беззаботней. – Хотя… с другой стороны, она могла давно уже выползти и сейчас свободно «шляется» где-нибудь по салону, либо – что нисколько не лучше! – коварная гадина спряталась где-то внизу, предательски устроившись под обшивкой.

– Ладно, сейчас осмотрюсь и всё надёжно проверю, – предполагая внезапное нападение и стараясь быть как можно более острожным, возрастной помощник нехотя поднял с земли корявую палку и стал напряженно шарить ею по внутреннему пространству; настороженное обследование он сопровождал и проницательным, и пристальным взглядом.

В первую очередь он изучающе заглянул под собственное сидение, а ничего не увидев, потихоньку передвинул с места на место разнообразные предметы, сваленные в кучу и по большей части предназначенные для обслуживания служебной машины; далее ему пришлось внимательно осмотреть пассажирское кресло, а затем перебраться с осмотром на задний диванчик; ничего не обнаружив, лишнего либо опасного, он переключился к панели приборов, где вначале добросовестно изучил бардачок, а впоследствии попеременно все нижние части приборной панели, установленные как справа, так и в точности слева. Не найдя хоть чего-то мал-мала подозрительного, прагматичный прапорщик начал внимательно вслушиваться. И тут, как и его несравненная напарница, он услышал необычные, если не странные звуки: «"Вщить"! "Щи-и-и-ть"… Шик, шик, шик».

– Послушай-ка, Слава, – прокомментировал он добытые сведения, вылезая наружу и помогая взволнованной девчушке спуститься на ровную землю (убедившись, что тревожные опасения оказались напрасными, она торопилась восстановить репутацию отважной сотрудницы, ненадолго ею в критическое мгновенье утраченную), – а ты случайно не эту водичку видела, – правым указательным пальцем он указал на маленькое, еле заметное, пятнышко, образовавшееся на резиновом коврике, предусмотрительно положенном напротив пассажирского кресла, – а звуки? – поднимая тот же самый перст к небу, требовательный мужчина заставил прислушаться. – Не их ты, сидя в одиночестве, слышала?

– Вроде того, – согласилась Владислава, исполнив пожелание критичного напарника и оценив пугавшие шумы, доносившиеся из салонного помещения; не отваживаясь протиснуться внутрь, она остановилась прямо у водительской двери и, пользуясь абсолютной тишиной, сгустившейся над мрачным, дремучим лесом, отчетливо различала всё то же самое шевеление не шевеление, шипение не шипение, но чего-то, уж точно, ей непонятное, что, как уже говорилось, чуть ранее доносилось со стороны автомобильной панели приборов, – а что, постесняюсь я поинтересоваться, оно, плохое и скверное, может сейчас означать?

– В настоящем случае всё представляется просто и совсем незатейливо, – Алексеев не смог удержаться от легкой усмешки, в любом случае выглядевшей, скорее, дружелюбной, чем, скажем, какой-то уничижительной, – если не слишком вникать в подробности устройства автомобильной техники, то в общих чертах причина твоего, Слава, необоснованного испуга кроется в обыкновенной халатности – какой? – короче, уже как пару недель я начал вдруг замечать, что резиновый шланг, установленный возле отопительной печки и подающий в нее разогретую жидкость, имеет незначительное повреждение – а вот заменить его пока не берусь!

– Но почему?! – непритворно изумилась педантичная сослуживица, категорично относившаяся ко всяческим проявлениям служебной расхлябанности, а к наступившему моменту полностью сумевшая восстановить душевное равновесие. – Ты же вроде всегда мне казался таким исполнительным?.. Тем более когда интересующие вопросы напрямую затрагивают качественное обслуживание служебной машины.

– Случившаяся неприятность не выглядит покамест сильно опасной, – удовлетворяя безмерное любопытство, возникшее у пытливой красавицы, старший прапорщик (как и всякий другой человек, если затрагивается больная тема) пустился в подробные разъяснения, – повреждение там несущественное; говоря проще, охлаждающая жидкость уходит в незаметных объемах, да и то только когда она немного остынет – при отсутствии внутреннего давления. Работы, опять же, у нас всегда предостаточно – больше чем можно себе представить! – наверное, поэтому я взял на себя определённую смелость с надлежащим ремонтом покуда повременить; а значит, передвигаюсь на собственный страх и риск, надеюсь, так сказать, на личное везение да разве еще обыкновенный «русский авось», до наступившего момента, по совести говоря, ни разу не подводивший.

Оправдываясь перед юной соратницей, в обычной жизни принципиальной и пунктуальной, немолодой уже мужчина в качестве повинного извинения много еще каких доводов хотел привести, но тут раздался телефонный звонок, доносившийся из бокового кармана форменной куртки, свободно облегавшей невероятно красивое тело. Звонила следователь, прибывшая на место страшного происшествия, то есть отвечать ей требовалось при любых обстоятельствах, поскольку она могла сообщить о какой-нибудь невероятно значимой информации.

– Слушаю, Шарагина, – не затягивая с установлением сотовой связи, жгучая брюнетка достала корейский мобильник «Samsung» (хотя и не самой последней модели, а скорее, один из самых первых смартфонов) и сразу ответила, применив обычное для служивого люда высказывание.

– На выезд приехал начальник отдела – лично! – послышался с той стороны мелодичный, но и распорядительный голос, – и срочно требует вас обоих к себе: хватит, говорит, заниматься ерундой – он в курсе, что вы отправились обследовать предположительный участок новой делянки – а пора уже переходить к непосредственной отработке последних связей и давних знакомых покойного лесника. По его неоспоримому мнению, «убийственные ноги» растут из кого-то, кто зачастую занимается «лесом», – привела она сленговый термин, означавший «незаконную рубку». – Как вы понимаете, мистическая версия, подкрепленная необъяснимым нападением ополоумевших гадин, – она никого из нас не устраивает.

– Принято, – неглупая участковая подтвердила полное понимание предоставленных сведений, а следом «повесила телефонную трубку» (раз их почтил самый главный начальник районной полиции, стало быть, нужно было поторопиться и выдвигаться немедленно). – Поехали, Палыч, нам первоочередную задачу «нарезали», – обращалась она уже к стоявшему рядом напарнику, прекрасно слышавшему поступившее распоряжение и превосходно его понимавшему, – сейчас «до потери пульса» будем выяснять: а с кем же, интересно знать, покойный лесничий в ходе делёжки российского леса сумел настолько «рассобачиться», что на него – вот взяли! – да и натравили нескончаемое полчище мерзопакостных ядовитых гадюк, безжалостно «зажаливших» несговорчивого стражника леса до страшной, словами неописуемой, смерти?

Глава III. Две похожие девушки

Темная, практически непроглядная, майская ночь. По одному из продолжительных коридоров Московского суворовского военного училища Министерства обороны Российской Федерации, сопровождаемая молодцеватой девушкой-сержантом, уверенной походкой следует суровая молодая особа, облачённая в форменное обмундирование генерал-лейтенанта спецслужб ФСБ; на вид она не превышает двадцати пяти лет, хотя в действительности ей только что минуло тридцать. Обе они направляются прямиком в расположение несовершеннолетних воспитанниц, после тяжелого служебного дня спокойно почивающих на двухъярусных железных кроватях.

Естественно, у многих сразу же может возникнуть вопрос, целиком и полностью справедливый: что же это за столь юная командир и как (в несоразмерные чину годы) она сумела достигнуть невероятно высокого звания? А вот как раз на описании ее неоценимых заслуг необходимо остановиться немного подробнее…

В далекие времена, когда ей, и действительно, готовилось исполниться двадцать шесть лет, капитан Московского уголовного розыска Оксана Бероева практически в течении одного некалендарного года смогла выявить и обезвредить невероятно коварный заговор американского ЦРУ, возвратила в потустороннюю преисподнюю восставшую из ада лихую покойницу, а следом, находясь в составе сборной штатовской группы, организованной на далекой Аляске, вступила в отчаянное противостояние со зловещим инопланетным вторжением. После удачного завершения последнего мероприятия она удостоилась высокого воинского звания генерал-майор, а специально для борьбы со всяческими необъяснимыми поползновениями и страшными, странными сущностями было принято Волевое решение организовать седьмой секретный отдел, всем немногочисленным составом поступивший под полное ее попечение. Далее, находясь уже в новой должности, высокопоставленная сотрудница напрямую участвовала в истреблении жестокого хана Джемуги, подмявшего под себя целый региональный город и создавшего там современное «монгольское иго» – за этот значимый подвиг на ее золотистых погонах добивалось еще по одной золочённой звездочке, заслуженно «упавшей» на каждый из них. Невероятных успехов, не передаваемых никакими человеческими словами, отважная красавица добилась, невзирая на невысокий рост, несильное телосложение; зато она выделялась непревзойденной, великолепной фигурой, отчетливо подчеркнутой правильными, несравненными формами, словно бы списанными с какой-то древне-греческой либо же древне-римской богини; еще в ней обязательно следует выделить уверенную профессиональную хватку, прямую, простодушную натуру и отчаянную, неустрашимую смелость, а заодно обратить внимание на острый, аналитически развитый, ум, мгновенную сообразительность и устойчивую моральную подготовку.

Как уже говорилось, сейчас она шла по длинному коридору, протянувшемуся в одном из расположений суворовского училища, и, непринужденно потряхивая черными, как смоль, волосами, ничем, в соответствии с высоким положением, сейчас не прикрытыми и отличавшимися своеобразной прической (она равномерно подрезалась по всей нижней части, простиравшейся от левой части утонченного, миловидного подбородка и доходившей вплоть до противоположной, опускаясь там немного пониже), выдерживала благородную, прямую осанку. Оставляя продолговатое лицо, выделяющееся нежной и смуглой кожей, постоянно серьезным, властная руководительница периодически «грозно постреливала» придирчивым взглядом, выраженным темно-карими глазами, внешне неустрашимыми, строгими, а в глубине озорными, лукавыми; умело скрывая врожденную игривость за исключительно естественными ресницами, густыми и длинными, при́данным себе выражением она пыталась выглядеть строгой, непримиримой командующей, сейчас же, скорее всего, проверяющей. Увидев по ходу движения пустовавшую, временно не заправленную, кровать, она недовольно наморщила в основном прямой, но на конце чуть вздернутый нос и неприветливо поводила изумительными губами, слегка подкрашенными одноцветной, похожей на коралловую окраску, помадой. Военная молоди́ца, едва ли приблизившаяся к двадцатилетнему возрасту и шедшая сейчас в непосредственной близости, поспешила внести предельную ясность:

– Это постельное место дневальной, – на вытянутой физиономии, книзу сведенной в выразительный подбородок, придававший ей определенное сходство с мужчиной, она состроила виноватую мину и потупила книзу голубые, немного напуганные глаза, – отлучившаяся курсантка заменила меня «на тумбочке», – характерным, солдатским термином дежурная сержант обозвала постовое место, предусмотренное в каждой военной казарме и расположенное, как правило, сразу при входе, – пока я вызвалась Вас проводить… сами же, наверное, понимаете – оставлять расположение без надлежащего присмотра по «нашему» уставу нельзя, – хитроватая девушка немножечко привирала, поскольку спала именно она и как раз таки за ней и бегала расторопная солдатка, когда во входную дверь казармы нежданно-негаданно постучали.

Взглянув на высокою блондинку, закрепившую кудрявые волосы сзади «хвостом» и прикрывшую их обыкновенной солдатской пилоткой, Оксана (ну так, для приличия) наигранно строгим выражением оценила ее внешний сержантский вид, не вызывавший никаких значительных нареканий, за исключением одной расстегнутой пуговицы, находившейся с самого верху, а затем, удовлетворенно кивнув восхитительной головой, отмеченной ровной, исключительно правильной, формой, одновременно и дружелюбно, и властно промолвила:

– Я нахожусь здесь совсем по иному поводу… проводите-ка лучше меня к спящей курсантке – по фамилии Лисина.

– Есть, товарищ генерал-лейтенант! – четко отрапортовала провожатая «контрактница», приписанная к подразделению в должности заместителя командира взвода, и повела высокопоставленную гостью в глубину просторного спального помещения.

Двухъярусные кровати, частично железные, отчасти новые, деревянные, устанавливались в шесть продолжительных рядов – они миновали четыре и остановились у пятого. Здесь пришлось пройти еще немного вперед. Двигаясь вдоль длинного порядка и оставив за плечами еще пару двухместных расположений, последовательно друг приставленных к другу, и девушка-генерал, и старшая солдатка остановились у третьего; сопровождавшая дежурная направила указательный палец на мирно посапывавшую молодую красавицу. Удивительное дело, но первое, что бросилось ей в глаза, оказалось непостижимое сходство, имевшееся у двух совершенно разных по возрасту девушек, как будто бы они являлись если и не прямыми близнецами, то по крайней мере ближайшими родственниками. Однако ее неподтвержденные предположения представлялись ошибочными: ни та ни другая не считались хоть как-то родными.

– Всё, спасибо, – пока поражённая провожатая вытаращивала большие глазищи, Оксана вознамерилась отправить ее восвояси, – можете идти: дальше я справлюсь сама.

Дождавшись, когда двадцатилетняя сержант покинет видимое пространство, а ее грубоватые шаги постепенно стихнут в конце продолжительного коридора казармы, Бероева осторожно потрясла юную воспитанницу, ухватившись за правое плечо, и, прежде чем та открыла глаза и хоть что-нибудь ей ответила, перекрыла ей миловидный ротик, зажав его не менее прекрасной, но еще и развитой, немыслимо сильной, ладонью. Тем не менее, как бы она не расстаралась, сквозь накрывшую пятерню прорвался хотя и немного приглушенный, но вполне осознаваемый окрик:

– Оксана?! Ты?.. Здесь?.. Как же я по тебе соскучилась…

– Тихо, Лиса, давай-ка чутка «потише», – обращаясь по привычному прозвищу, высокопоставленная сотрудница сразу же погасила все радостные излияния, возникшие у внезапно разбуженной девушки, само собой пытавшиеся прорваться наружу и принятые у нормальных людей как при возникновении неожиданных, приятных им, встреч, так и при наличии похожих на них знаменательных ситуаций, – я всё тебе объясню потом; сейчас же по-тихому собирайся: для тебя имеется важное, невероятно секретное, дело. Поедешь сейчас со мной – с командованием я завтра договорюсь.

Являясь некогда непослушной, лихой и дерзкой, особой, Лисина Юля, по протекции генерал-лейтенанта Бероевой вне конкурса попавшая на полное попечение государства, давно уже привыкла к воинской дисциплине и превосходно усвоила первостепенные уставные правила; кроме всего перечисленного, она считалась еще и крайне неглупой девушкой и быстро сообразила, что раз за ней приехала – лично! – начальница самого засекреченного отдела, значит, дело, и правда, серьезное. Таким образом, не издавая ни единого лишнего звука, она собралась ровно за сорок пять секунд, предъявляемые в армии в качестве первостепенного норматива, и предстала перед высокопоставленной наставницей в черной курсанткой форме, отличавшейся красными погонами и характерной надписью: «СВУ».

– Я готова, – простецки заявила деловая плутовка, эффектно тряхнула каштановыми волосами, прической похожими на стоявшую рядом красавицу, но разве вот только закругленными краями поближе сведенными к несравненно прекрасному личику – и… словно бы она здесь главная, твердой походкой направилась к выходу.

Отлично зная непримиримую натуру, в чем-то нагловатую, а где-то и вздорную, Оксана лишь по-сестрински улыбнулась, протяжно вздохнула, покачала черноволосой головой, поводив ею то вправо, то влево, а потом не менее уверенной поступью направилась следом. У дежурившей девушки, стойко застывшей на выходе, появилась великолепная возможность выделить необычайную схожесть, имеющуюся у обеих очаровательных спутниц, идущих по коридору ровно, ступая практически в ногу; а заодно она смогла сравнить существующие у юной курсантки отличия: во-первых, шестнадцатилетний возраст, во-вторых, чуть более высокий рост, в-третьих, озорной и лукавый взгляд, в отличии влиятельной спутницы ничем не прикрытый, ну, и в-четвертых, чуть более обычного оттопыренную нижнюю губу, ничуть не портившую бесподобного внешнего вида, а наоборот, дополнительно придавшую невообразимой, ни с чем не сравнимой, пикантности.

– Сержант! – обратилась Бероева к застывшей военнослужащей (обратив в самом начале внимание лишь на золочённые погоны, та только сейчас начинала понимать, что же именно в прибывшей проверяющей ей показалось невероятно знакомым). – Милой леди необходимо переодеться – сходи с ней в курсантскую каптерку и выдай одежду, в которой она прибыла. Если несложное поручение понятно, можете идти выполнять – «на тумбочке» – я! – пока постою чуть-чуть подежурю, – не увидев поблизости дневальной и саркастически улыбнувшись, она опередила любое возражение, перво-наперво пришедшееся бы на ум ответственному лицу, поставленному сейчас на передовую стражу, неусыпную, надежную, бдительную.

Как и полагается в армии, живописно козырнув, наиболее юные девушки проследовали в святая-святых любой солдатской казармы, расположенной в пяти метрах от основного входа и спрятанной за неприступной, железной дверью; генерал-лейтенант осталась стоять на надлежащей охране. Вернулись они ни много ни мало, а ровно через четыре минуты. Лисина Юлия Игоревна кардинально преобразилась: теперь на ней красовались простенькая болоньевая куртка, отличавшаяся коричневым цветом и большим количеством всяческих молний, прочные синие джинсы, как принято среди молодежи, вытертые на бедрах и в области голеней, а также новомодные кроссовки, сочетавшиеся окрасом с верхней одеждой и украшенные четырьмя разноцветными полосами; шею прикрывал высокий воротник водолазки, по цвету чёрной и использованной когда-то для спасения пленённой Оксаны. По ее внешнему виду можно было судить, что влиятельная наставница готовит ее для какой-нибудь уличной деятельности, скорее всего, разведывательной, а возможно, что даже необычайно таинственной (если принимать во внимание секретный отдел, к которому та была напрямую приписана).

– Вот, – знойная брюнетка, облечённая в генеральское звание, удовлетворённо кивнула, а следом осветилась добросердечной улыбкой, – теперь я узнаю «нашу» несравненную плутовку Лису, способную к самому активному погружению в реальное гражданское общество. И сейчас её необыкновенные умения окажутся как нельзя более кстати, – добавила она намного тише, слегка удручённо, предназначая последние слова, единственное, только лишь для себя, – время нынче такое… военное, неспокойное. Пошли! – отдала она непререкаемую команду и твердой походкой, наработанной за долгие служебные годы, направилась к выходу.

– Оксана! – окликнула её кареглазая бестия и… сразу же осеклась: – Простите, товарищ генерал-лейтенант, – она более чем отчётливо поняла, что о существующей между ними чувственной дружбе посторонним знать, по меньшей мере, совершенно необязательно, – но как же мои личные документы?.. Они находятся в кабинете у ротного командира, а туда, в его отсутствие, при всём огромном желании у нас сейчас попасть – ну, никак! – не получится.

– Поверь, Юла, – непонятно почему, но по какой-то неизвестной причине Бероевой вспомнилось и второе прозвище, некогда прилипшее к непревзойденной ловкачке; она остановилась, не дойдя до дверного проёма чуть менее метра, на секунду обернулась назад, а дальше договаривала уже на ходу: – Они тебе пока не понадобятся… и даже будет лучше, что ты оказалась без них.

***

Часом позднее.

– Куда мы едем? – поинтересовалась Юлия, беспечно расположившись в удобном кресле первоклассной «Шевроле-Нивы», принадлежавшей высокопоставленной российской оперативнице; она придала себе нисколько не скромную позу (несмотря на несопоставимое различие в занимаемом положении, в присутствии друг друга они чувствовали себя и спокойно, и свободно, и очень вольготно).

– В один отдалённый, если не захолустный провинциальный «поселочек», – не отвлекаясь от управления и не поворачивая чёрненькой головы, разъясняла вторая девушка предстоявшую впереди перспективу, притом основную сущность передавала невнятно и очень расплывчато; она давно уже вывела транспортное средство на окружную дорогу и теперь уверенно правила, устремлялась прямиком на выезд из столичного мегаполиса, – но об основной задаче ты узнаешь немного позднее.

– Опять, «лять», какие-то страшные, чудные секреты, ежели не сплошные «страсти-мордасти»? – недолюбливая армейскую исполнительность и суровую дисциплину, проворная проныра наконец-то немного расслабилась и, соответственно, позволяла себе применять излюбленные непутевые вставки, освоенные ею в недалеком, едва ли не прошлогоднем, бродяжничестве. – Ну, и «по фигу»! – придав себе немного обиженный вид, она на пару минут замолчала; но, как и всякая непоседливая натура, юная девчушка не смогла усидеть в горделивом молчании и пары минут, а не выдержав, озарилась невероятно заинтересованным видом и продолжила настойчиво любопытствовать: – Оксана, а вспоминаешь ли ты моего прежнего воспитателя, Павла Аронова? Хорошо ли ты помнишь день его преждевременной гибели? – Невольно озорная плутовка нахмурилась, а глаза ее заблестели, наполнившись соленой, неприятно обжигавшей их, влагой.

– Конечно же, я всё случившееся отлично помню и не переставая ругаю себя за непростительную оплошность, допущенную в ходе той сложной, непредсказуемой спецоперации, – являясь непревзойденной профессионалкой и чувствуя какой-то завуалированный подвох, Бероева слегка напряглась, но, не подавая виду, всё так же уверенно правила, не поворачиваясь в сторону Лисиной, а только искоса изучая ее напряженно-сосредоточенным взглядом, – но одного не понимаю: к чему ты завела сейчас столь серьезный разговор, насколько я понимаю, неприятный для нас – для обеих? А ну-ка хитрющая проказница давай-ка «колись»: чего за очередные черти завелись в твоей и без них бесноватой головушке?

– Да так… – ответила Юла вначале расплывчато, выждала необходимую паузу, а затем резко переместила корпус не по-детски развитого тела вперед, изогнула его, чтобы глаза собеседников смотрели в глаза, и, наполняясь горючими слезами, участливо всхлипнув, задалась и неприятным, и, с её точки зрения, наиболее насущным вопросом: – Просто я вот всё думаю: а что было бы, если бы мы тогда его предательски не кинули и не бросили на произвол судьбы, а? Наверное, он бы со стопроцентной гарантией выжил – ты так не думаешь?

– Нет, – привыкнув выдерживать взгляд и похлеще, и значимее, и гораздо серьёзнее, Оксана стойко выдержала направленный в её адрес словесный укор, с одной стороны, по большей части надуманный, с другой… без сомнения, вполне справедливый; не отводя от пытливой плутовки вдохновенного взора, она простодушно и чётко ответила, казалось бы, единственным разом поставив все точки над литерой «И»: – Тогда бы, точно, погибли все мы!

– Ага! – эмоциональная девчушка неприветливо фыркнула и отодвинулась на прежнее место; дальнейшую беседу она вела немного насупившись: – Но вот мне почему-то представляется, что тебе важнее было вывести проклятого хана Джемугу, чем оказать действительную помощь отважному соратнику по оружию. Э-э-эх!.. Если бы только ты в тот раз меня не «вырубила»… я бы ни за что – ни за какие коврижки! – не оставила бы Борисыча в полной, безвылазной «Ж!»… а вдвоем мы бы непременно чего-то придумали. Эх, Оксана, и зачем ты меня в тот день «отключила»?! – Они первый разговаривали на волнительную тему полностью откровенно, поэтому скорбящая воспитанница старалась высказать всё, что, так или иначе, в растревоженной юной душеньке накипело.

– Он сам меня попросил, – почувствовав небывалую вину, Бероева (что было на неё ничуть не похоже) даже незначительно прослезилась; все-таки она не успела превратиться в «железную леди» и самые простые человеческие чувства – сочувственные, участливые – пока еще не утратила, – Павел не мог даже мысли себе допустить, чтобы с его любимой воспитанницей случилось хоть что-то плохое и скверное… он не оставил мне никакого иного выбора.

– И принял на себя геройскую смерть, и спас от ненавистного «монгольского ига» целый огромный город! – высокопарно промолвила молодая плутовка, немного выпятив вперед великолепно сформировавшуюся упругую грудь и горделиво наполнив прекрасное личико красноватой окраской. – А мы как трусливые зайчики спасли лишь личные задницы и оставили нашего верного товарища на злую погибель, несправедливую, страшную. Оксана, ты помнишь: сколько в его мужественном теле, зверски расстрелянном самым жестким образом, было при вскрытии обнаружено пуль?

– Не менее сотни, – справившись с нахлынувшей слабостью, восхитительная генерал-лейтенант смахнула слезу и с озабоченным видом посмотрела на юную спутницу, устроившую ей неимоверную словесную пытку, – на нём не осталось живого места… Мне очень жаль: Павел тоже считался мне – пускай и не слишком близким! – но, точно уж, далеко не чужим.

– Ладно, «проехали», – не научившись ещё подолгу зацикливаться на текущих проблемах, то бишь всецело поддаваться меланхолическим настроениям, чрезвычайно расстроившаяся молодая особа решила поменять основную тему проистекавшего разговора, – ты лучше признайся: куда же ты в действительности намереваешься меня всунуть – в какую-такую очередную «Ж!»? Сразу скажу: я согласна на всё, даже на шпионскую поездку во враждебную нам Америку, по существу вероломную, а по сути, прогнившую и поганую.

– Нет, – Бероева загадочно улыбнулась; они давно уже выехали на загородную дорогу, и она посчитала, что пришла пора немного открыться: – Тебе не придется никуда «десантироваться» и разворачивать диверсантскую деятельность: через пару часов ты окажешься в обычной российской глубинке, где в последние сутки творятся необычайно странные вещи – какие? – узнаешь прямо на месте. Твоя основная задача, Лиса, не выглядит какой-то экстраординарной и как-нибудь тебе непривычной. Словом, тебе потребуется: во-первых, встать на бродяжнический путь своей прежней жизни; во-вторых, как можно плотнее втереться в доверие к местному криминалу; в-третьих, попытаться выявить подозрительных лиц, появляющихся там с недавнего времени и вынашивающих нехорошие, если не отвратительные намерения, по ровному счёту преступные; ну, а в-четвертых и, наконец, в-последних, – ни в коем случае себя не выдать и, разумеется, при всех обстоятельствах остаться в живых! А теперь немного поспи: ехать осталась не больше чем пару часов, а на месте желательно оказаться полной человеческих сил, и физических, и нравственных, и духовных. И запомни: в последующем, как и обычно, при любых условиях тебе придется крутиться самой.

– То есть ты хочешь сказать, Оксана, что ты никак не будешь меня контролировать, – Юла настолько выпучила и без того большие глаза, что, казалось, они сейчас лопнут, ну, или по крайнем мере, высвобождающиеся, покатятся изо обеих орбит, – и даже ни разу не выйдешь на связь?!

– Нет, на этот раз, нет! Дело слишком серьёзное – я появлюсь в самый последний момент.

Через два с половиной часа генерал-лейтенант самых засекреченных служб остановила полюбившуюся машину на окраине поселка Нежданова, прямо перед указателем о названии, и ласковым движением разбудила не менее дорогую плутовку:

– Лиса, мы приехали – пора подниматься и отправляться на «вольную волю», – подразумевала она свободную деятельность, – на вот, – девушка, облечённая в генеральское звание, передала проворной воспитаннице небольшую железную связку и маленький баллончик со сжиженным веществом, – возьми свои старые ключи, изъятые у тебя при зачислении в СВУ – я взяла на себя обязанность их сохранить – а вкупе и средство индивидуальной защиты: что-то мне подсказывает, что в недалеком будущем они тебе обязательно пригодятся.

– Да, мои бесценные ключики не раз уже спасали мне жизнь, а заодно и девичью честь, – отвечала юная бестия, смачно потягиваясь и водя из стороны в сторону еще полностью несформировавшимся, но уже прекрасным и восхитительным телом. – Мы что, уже приехали? – Следующий вопрос в сложившийся ситуации считался вполне естественным; одновременно она приняла передаваемые ближайшей подругой предметы.

– Правильно, мы на искомом месте, – глубоко вздохнув, отвечала одновременно и суровая наставница, и ласковая приятельница, – дальше ты начинаешь «крутиться» сама.

– Тогда я пошла, – не тратя времени на долгие расставания и неприятные обеим сюсюканья, молодая проказница не стала особенно церемонница, а напротив, ловко распахнула пассажирскую дверь и через долю секунды оказалась снаружи.

– Лиса! – окликнула ее Бероева напоследок. – Пожалуйста, береги себя и без особой надобности серьезно собой не рискуй.

– Справлюсь! – лишь только ответила та и скрылась в кромешную темноту.

***

Утром тех же текущих суток.

Как и всегда, высокопоставленная руководительница седьмого секретного отдела, она же чуть ранее непревзойденная оперативница Московского уголовного розыска, приехала на основную службу к половине девятого и принялась изучать последние отчеты, поступившие за истекшую ночь от подчинённых сотрудников; всем немногочисленным составом они находились по дальним командировкам и ежедневно, к восьми утра, присылали срочные свежие сведения. Несложная работа представлялась привычной, и она раскидала ее за каких-нибудь полчаса, а дальше потянулось размеренное, унылое течение служебного дня, не ознаменованное ни великими подвигами, направленными на отражение инопланетных вторжений, ни хотя бы отчаянной борьбой с чертовски ошалевшей потусторонней силой, ну, или – в крайнем случае! – с несказанно обнаглевшей преступностью. Словно бы каким-то необъяснимым, неведомым образом просчитав ее разочарованное, угнетенное настроение, около четырех часов пополудни на письменном столе зазвонил ярко-красный телефон, отличавшийся старинной конструкцией и соединявшийся напрямую с Главой Великого государства.

Здесь стоит немного отвлечься и рассказать, что, являясь от благодатной природы девушкой скромной и особо непритязательной, вновь назначенная начальница хотя и обосновалась в основном здании российской ФСБ, штаб-квартирой базировавшейся на пресловутой, небезызвестной Лубянке, но для служебного кабинета выбрала себе неброские помещения, и не казавшиеся слишком большими, и «не кричавшие напропалую» изысканной мебелью. Останавливаясь на внутреннем убранстве, вначале следует выделить непросторный периметр, не превышающий шестнадцати метров в квадрате, а затем остановиться на мебели: т-образном столе, десятке железных стульев, обтянутых черной рельефной материей, паре офисных шкафов, битком забитых первостепенной документацией, да тройке оконных проёмов, пускай и узеньких, но в целом высоких, в достаточной мере обеспечивающих внутреннее пространство дневным, естественным, солнечным светом.

Итак, сообразив, что обозначилась прямая президентская связь, влиятельная особа, от нескончаемой скуки чуть было не задремавшая, резким движением подняла красную, словно бы раскаленную, телефонную трубку и быстро приблизила ее к миловидному уху, сдвинув немного назад аккуратно причесанные черные волосы:

– Слушаю, Бероева.

– Могла бы не представляться: я знаю, кому звоню, – с той стороны секретной связи послышался спокойный, размеренный голос, казавшийся еще и чуточку вкрадчивым. – Ты сейчас случайно не занята́? – последняя фраза произносилась хотя и с немного сочувственной интонацией, но и с ироническим, не слишком уж скрытым оттенком.

– Нет, – прекрасно понимая, что позвонили ей вовсе не из праздного любопытства, начальница самого засекреченного отдела в нетерпении напряглась, – точнее, не сильно, – понимая, что ее не видят (хотя кто его знает?), она усмехнулась, – занимаюсь составлением каждодневных отчетов – работа нудная, но, как мне разъяснили, крайне необходимая.

– Совершенно верно заметили: без статистических данных мы быстро погрязнем в полнейшем хаосе и беспросветной рутине, – с обратной стороны установившейся связи послышался легкий намек на нескрываемое злорадство, – но я сейчас совсем не за этим…

– Понимаю… – проговорила Оксана после весьма затянувшейся паузы (излюбленная привычка Первого Лица «ходить вокруг да около», укоренившаяся у него еще с «фээсбэшной» службы, никогда не давала молодой сотруднице относительного покоя). – Что мне следует делать, куда надлежит отправиться?

– Пока ко мне, – лёгкое ехидство закончилось, и звучавший голос сделался невероятно серьёзным, – а дальше посмотрим! – И образовавшееся соединение тут же и прекратилось: на том конце повесили телефонную трубку (наверное, хорошо понимали, что опровергнуть услышанные слова никто не отважится).

Получив неоспоримое приказание, кареглазая красавица, облечённая в генеральское звание, незамедлительно направилась на Красную Площадь и проследовала к величавому Кремлю, подъехав на неизменной «Шевроле-Ниве» напрямую к центральным воротам. Её уже ожидали: увесистые створки оказались распахнутыми, а перед ними молчаливо скучали двое сотрудников ФСО, одетых в гражданскую форму одежду. «Вот и опять та пара из ларца, что одинакова с лица», – отметила придирчивая девушка их внешний вид, произнеся про себя привычную безобидную прибаутку. И действительно, дожидавшиеся мужчины виделись полностью идентичными – в их случае можно лишь обратить внимание на основные характеристики: и одинаковый средний возраст, и обоюдный высокий рост, и немыслимо широкие плечи, и суровые, непроницаемые лица, едва-едва не квадратные, и дорогие черные костюмы, свободно облегающие мускулистое тело, где чуть ниже левой подмышки можно было увидеть спрятанное от постороннего взгляда табельное оружие.

– Чего застыли? Ведите! – заехав на внутреннюю территорию и «бросив» личное автомобильное средство за высокой кремлевской стеной, Бероева не удержалась, чтобы не отметиться какой-нибудь саркастической шуткой.

Между тем вышколенные стражники даже не шелохнулись и продолжали сохранять на непроницаемых физиономиях полностью бесстрастное выражение. Прекрасно зная, что начальница седьмого отдела неплохо осведомлена, куда ей требуется направиться дальше, сопровождавшие сотрудники предоставили ей шанс проследовать первой, а сами (от «греха подальше» приняв от неё неизменный «макаров») пристроились чуть поодаль и довели до небольшого кабинета, по традиции используемого для тайных переговоров (как с несомненной уверенностью предполагал Президент, он не был «накрыт» ничьим из «вражеских колпаков», а следовательно, внутри не должно было существовать ничьих коварных «прослушек»). Он дожидался удивительную девушку, сидя в одном из мягких просторных кожаных кресел; указав на второе, он предложил ей удобно расположиться и сразу же включиться в предполагаемую, запланированную чуть раньше, беседу.

– Не перестаю поражаться, но при каждой встрече, Оксана, ты всё более хорошеешь, – они давно уже не соблюдали ни светских условностей, ни положенной в военном мире субординации; потому-то, наверное, начав с неприхотливого комплимента, Глава российского государства быстро вернулся к животрепещущей теме, в наступивший момент считавшейся наиболее важной и затронутой им в ходе недавнего телефонного разговора: – Но о твоей непререкаемой внешности мы поговорим немного позднее; сейчас же необходимо обсудить самые наболевшие вопросы, вызывающие у нас наибольшее волнение, если не крайне серьёзное подозрение. Как, надеюсь, ты отлично себе понимаешь, они потребуют скорейшего вмешательства, не менее спешного реагирования, а также быстрейшего разрешения, победоносного и, разумеется, со всех сторон положительного.

– Что планируется предпринять? – эффектная брюнетка, облачённая в генеральскую форму, предположила, что пора уже перейти к постановке конкретной задачи; она сидела, слегка нахмурившись, что нисколько не оттеняло ее великолепной внешности, бесподобной и практически безупречной. – Точнее, что следует сделать мне?

– Тебе? – Президент на несколько секунд замолчал, обозначившись задумчивым видом, словно бы он в очередной раз начал обдумывать что-то очень серьёзное; наконец, откинув последние сомнения, он при́нялся передавать основное напутствие: – Ты, Оксана, должна будешь организовать тайный, всесторонне засекреченный, выезд, то есть отправить кого-нибудь из наших специальных агентов прямиков в одну из самых отдалённых провинциальных глубинок, какие только существуют на территории Центрального региона. «Не открывая все карты», но обрисовывая ситуацию в общих чертах, скажу: в непосредственной близости от некоего городка районного назначения, именуемого интересно Райково, располагается некая секретная военная часть – как, полагаю, ты хорошо себе представляешь? – ракетная, стратегическая. Естественно, ты сразу же спросишь: а при чём здесь расположение оборонных формирований? И правильно сделаешь, потому что – у нас! – он приподнял указательный палец кверху (кого он еще имел в виду? – останется непонятно), – сложилось определённое мнение, что наши бывшие партнёры, ныне недружественные страны, попытаются осуществить какую-нибудь беспрецедентную провокацию – сама должна понимать, допустить возникновение «пятой колонны» и проникновение к ядерному оружию ни в коей мере нельзя – тем более что в близлежащем поселке Нежданово – уже! – происходят невероятно странные вещи, необъяснимые, но наводящие на некоторые, не очень хорошие, размышления.

– Что они из себя представляют? – допытывалась Бероева, сосредоточившись ещё значительно больше.

– Понимаешь, какая, интересная, творится там штука, – как и положено Главе государства, верховный главнокомандующий оставался на редкость серьезным, но говорил тем не менее спокойно, ровно и рассудительно, – сегодняшней ночью, – он сделал короткую паузу, – на одного местного лесничего совершено ужасное нападение, невероятное, непостижимое, а в сущности, ещё и таинственное. И опять ты, наверное, задашься справедливым вопросом: а что же в общих чертах оно собой представляет? И снова будешь абсолютно права, ведь я и сам пока не имею никакой однозначной конкретики, а лишь какие-то призрачные обозначения, ничем документально не подкрепленные. Если быть кратким, но всё-таки объективным, возникшая ситуация выглядит приблизительно так: сегодняшней ночью на местного лесничего, по фамилии Ковшов, осуществляется массированное нападение ядовитых гадюк, неисчислимым количеством проникающих в его деревенский дом и убивающих, единственное, его, а никого из остальных домочадцев – молодую жену и маленькую дочку – по непонятной причине не трогающих. Если это не странно, тогда скажите мне что! Подводя итог, остановлюсь лишь на общем и самом главном. Разумеется, наши местные сотрудники ФСБ поступившую информацию оперативно проверили и более чем отчетливо выяснили, что умерщвлённый государственный служащий заведовал строго определённым участком лесного массива, где поблизости не располагается никаких функционирующих стратегических военных частей; правда… – он на несколько мгновений замолк и пристально посмотрел на ближайшую подчинённую, – как раз в пределах подведомственных ему владений имеется давно законсервированная ракетная точка. Однако она давно уже не используется, а ещё в «девяностые» примерно до половины завалена пресловутыми советскими рублями, сверху же надежно прикрыта массивной, железобетонной плитой, как естественное дополнение заваленной полусгнившей, прошлогодней травой. Озвученное обстоятельство не вызывает ни малейших сомнений, потому как достаточно основательно и чётко проверено! Вместе с тем необходимо кому-то в срочном порядке на место выехать и, оставаясь инкогнито, подробно разведать: а не появился ли поблизости кто-нибудь посторонний, чтобы он выдавал принадлежность к украинской, либо американской, либо – что нисколько не лучше! – западноевропейской национальности? Твоя основная задача: найти кого-нибудь юркого и смышленого – обязательно, чтобы он не выделялся из общей толпы! – и заслать его в самую, что называется, гущу необъяснимых событий.

Вот примерно так, ненамеренно и совсем незатейливо, Глава российского государства натолкнул генерал-лейтенанта седьмого секретного отдела на весьма конструктивную мысль, что к оперативному делу пора уже привлекать хитроумную, плутоватую бестию, где-то дерзкую, в чём-то пронырливую, но в любом случае бесконечно преданную и безмерно надежную.

Глава IV. Жутковатая ночка

Той же ночью, практически в то же самое время, когда две несравненные девушки покидали пределы столицы…

По пустынной улочке, расположенной в поселке Нежданово, ленивой походкой пробирается одинокий мужчина; он легонько пошатывается, неуклюжей же походкой предположительно выдает, что либо полуночный путник неизлечимо чем-то болеет, либо прошедший день сложился у него чертовски удачно, в связи с чем ему посчастливилось разжиться успокоительной, горячительной выпивкой. Вокруг стоит полнейшая тишина, как будто вся поселковая округа неожиданно вымерла – не слышно даже обыденной «брехни», присущей остервенелым собакам, привыкшим безмозгло облаивать всякого, каждого. В воздухе чувствуется что-то зловещее, жуткое, неописуемо мрачное; похожее ощущение возникает примерно тогда, когда в ночное время забредёшь на пустынное кладбище и только и ждешь – вот сейчас какая-нибудь из многочисленных могил неминуемо, непременно разверзнется и вначале наружу вырвется потустороннее, адское пламя, а затем и сам великий гений вездесущего страха всей ужасающей персоной внезапно появится… ну, или в крайнем случае вместо него возникнет кто-нибудь из его верноподданных и наиболее кошмарных приспешников.

Невзрачный человек никуда не торопится, а воспользовавшись полным отсутствием сопровождающих собеседников, предпочитает вести задушевную беседу, разговаривая вполголоса с собственной, по его мнению всецело положительной, личностью. По заплетающемуся говору, слегка недовольному, но в общем и целом доброжелательному, со временем становится ясно – он явно находится в состоянии временной эйфории, то есть, получив душевную анестезию, погрузился в полное умиротворение и чувственное спокойствие. Непритязательный внешний вид точнее-точного выдаёт, что неприглядный мужчина достиг сорокачетырехлетнего возраста, что он выделяется невысоким ростом, но располагает плотным телосложением, начинающим постепенное увядание (по-видимому, от прожитых в разгульной и праздной жизни мгновений), что голова его круглая, ровная, волосы черные, взлохмаченные, лицо ехидное, неприятное; сверх остального, можно отметить серые, какие-то постоянно бегающие глаза, проваленный нос (вбитый, наверное, в драках), узкие, толстые губы, для представителя сильного пола чрезмерно красные, и дьявольски смуглую кожу, скорее всего, давно немытую, либо же пропитанную мелкой угольной крошкой, прочно въевшейся в мельчайшие поры и уже навряд ли способной когда-нибудь из них отслоиться; из неброской одежды можно остановиться на простенькой фланелевой рубахе, разноцветной и обладающей нагрудным карманом, черных трико, по бокам обозначенных тремя продольными белыми полосами, сероватых носках и простоватых резиновых сланцах. От рождения самодовольному путнику досталось имя Осольцева Геннадия Сергеевича, однако среди местного населения он славится под созвучным псевдонимом – Солёный.

«Странно, – размышляет он, немного нахмурившись и озадачившись возникшей вокруг обстановкой; словно бы неожиданно что-то почувствовав, он вдруг останавливается и озабоченно начинает оглядываться, – чего, интересно узнать, сегодня за необычная тишина – никогда вроде бы раньше такого не видел? Обычно, или глупая собака какая надсадно забрешет, или похотливая кошка где-где «завязжит», протяжно завоет – брр, какая, «блин», мерзость! – он слега передернулся, – или несмазанная калитка где-нибудь разочарованно скрипнет, выпуская уставшего ухажёра, уходящего от ненасытной возлюбленной; ну, или хотя бы неуёмное пение птиц должно, казалось бы, слышаться. Но, нет, в округе спустилась полнейшая тишина, как будто бы всё живое внезапно вымерло – либо! – готовится что-то чрезмерно ужасное».

Постояв минуты, может быть, две (хотя, скорее, всё-таки три) и ничего поблизости чересчур уж страшного, в конце концов, не увидев, за исключением непроглядной и жуткой темени, прорезаемой лишь единственным пристанционным фонариком (он двигался вдоль железнодорожного полотна и приближался к поселковому «полустаночку»), местный пьяница, успокоенный, последовал дальше. Хотя прошел он не так уж и сильно много, а достигнув одноэтажного здания, наиболее освещенного электрическим светом и отмеченного броской табличкой: «Нежданово», снова остановился и потянулся правой ладонью к одноименному карману старенького, изрядно потрёпанного, трико. Достав наружу откупоренную четвёрку недорого хмельного напитка, креплённого, суррогатного, он медленно отвинтил закрытую крышку, ещё раз огляделся по всем четырём сторонам, а затем отхлебнул приличную горьковатую порцию. Почувствовав себя намного увереннее, Солёный звонко прищёлкнул языком, выразительно передёрнулся, после чего вернул невместительную ёмкость на прежнее место, сам же отправился дальнейшей дорогой.

Обойдя деревянное здание, крытое профильным зеленым железом, и обогнув его по левому краю, Геннадий оказался на центральной улице, имевшей еще советское название – Ленина (наверно, центральной); но он не пошел по широкой асфальтированной дороге, а пройдя метров, должно быть, двадцать, свернул на прилегавшую сбоку – грунтовую. Теперь, по-видимому, надлежит сказать, что если на основной неждановской улочке и имелось хоть какое-то более или менее приличное освещение, то на примыкавшем ответвлении стояла полнейшая темнота – черная, мрачная, неимоверно пугавшая. «Брр, – он неприятно передернулся и снова остановился, словно бы раздумывая, стоит ли настолько чудовищно рисковать и следует ли соваться в полнейшую, беспросветную тьму, – «чегай-то» сегодня вроде бы как-то даже темнее обычного? Ну-кась впереди случится какой-нибудь мистический полтергейст? Хм, а разумно ли нынешней «стрёмной ночью», вообще, идти привычной, давно знаакомой, дорогой? Действительно странно, по-моему, ничего похожего – даже в кошмарном сне! – никогда не чувствовал? Гм, правильно, – Осольцев озарился счастливой улыбкой, как будто нашел осознанную разгадку, отвечавшую всем возникшим, посетившим его буйную головушку, страхам, – скорее всего, я просто-напросто меньше обычного выпил – вот мне и мерещится всякая непонятная всячина… необъяснимая "дивность", проклятая чертовщина». В подтверждение пришедшейся на разум поспешной догадки и ознаменовавшись простым и нехитрым жестом, он снова полез в боковой обширный карман и извлек оттуда небольшую бутылочку, изрядно початую и по большому счёту наполовину допитую.

«Ха-ха, так просто меня не возьмешь, – он озлобленно усмехнулся, легко откупорил плоский стеклянный сосудик, содержавший мутноватую жидкость, отхлебнул изрядное количество, удовлетворенно причмокнул и… немного подумав и прикинув на глаз небольшие остатки, с облегчённым возгласом «Э-э-эх!» «доделал» ее до полного окончания, – нашли Иванушку-дурачка, аха-ха-ха! – с таким-то отличнейшим «перваком», – в его понимании подобным образом выглядел крепкий, недавно выгнанный, самогон, – стану я ещё чего-то бояться? Сейчас вот как следует «поправлюсь», пережду, пока хмельное варево растечется по застарелым жилам – и двину издавна проторённой дорогой! Жалко, конечно, что не удалось раздобыть ещё… – постепенно хмелея, раздосадованный мужчина озабоченно хмыкнул; но, чувствуя приятный жар, приятной негой расходившийся по желудку, быстро переменил настроение, что называется с удручённого на счастливое, и далее говорил уже с более или менее веселым оттенком (пустую бутылку он продолжал удерживать в правой руке), – ну, да всё равно, что бы там ни думалось, а греет вроде бы довольно неплохо; да и по безмозглой «бестолковке», походу, вдарило прилично, удачно – не меньше чем нужно. Отлично! Вот теперь, похоже, преспокойненько можно следовать дальше: с принятой дозой мне и бескрайнее море становится по колено». Определившись с первоочередными приоритетами, пьяненький мужичонка встряхнул вихрастой, давно не чёсанной, головой и шаткой походкой вступил в непроглядную, полностью чёрную, темень, продвигаясь укоренившимся, «до боли в печёнках» знакомым, маршрутом.

Меж тем, пройдя чуть больше пятнадцати метров, он снова остановился. Однако в настоящем случае им двигали совсем не трусливые либо тревожные помыслы, а гнусные и чуточку мстительные намеренья: он как раз достиг неказистого дощатого забора, огораживавшего территорию приусадебного участка, примыкавшего к простенькой избёнке, где на временное проживание изволила поселиться местная, поселковая участковая. Солёный всё ещё держал в руке опустошенную четверку, некогда содержавшую крепкое спиртное варево, и, отвратно хихикая, гнусаво высказывался: «А что, если я немного загажу огородец, прилегающий к домику «подлой ментёнки»? Думаю, для меня ничего существенно страшного не случится, а ей хотя и немного, но будет все-таки неприятно – а то, ишь-ты, взялась тут нами, «нормальными пацанами», командовать! – термин, несоразмерный возрасту, он применил в качестве причисления себя к лицам криминальной направленности. – На-ка, «мерзкая сучка», получи-ка от меня стеклянный подарочек; глядишь, разобьётся, а ты, пропалывая грядки, когда-нибудь об осколки, неудачливая, возьмешь и порежешься! – произнося отнюдь недоброжелательные слова, изрядно опьяневший мужчина сделал широкий замах и запулил недавнюю ношу прямо во владения блюстительницы неждановского порядка, – хи-хи-хи, – зловредно захихикал недобросовестный пьяница, услышав, как брошенная посудина опустилась точно на камень и обозначилась характерным отзвуком разбиваемого стекла и разлетавшихся по ближайшей округе мельчайших осколков, – будет тебе теперь «кровавая работёнка»! Не убрала своевременно ненужные камни – теперь «описанная красавица», – говорил он, конечно же, иронично, но притом и очень зловредно, – немножечко расстараешься и доставишь мне скрытое удовольствие».

Осольцев много бы чего ещё высказал, направляя нелицеприятные выражения в адрес ненавистной хозяйки, в его понимании заработавшей столь неблагоприятный статус, единственное, по причине принадлежности к внутренним органам (хотя и в ходе служебной деятельности они уже тоже неоднократно пересекались), однако – вдруг! – сзади него почувствовалось нечто необъяснимое, ни на что не похожее: во-первых, безусловно, его настигло легкое холодное дуновение, враз заставившее на его неразумной головушке зашевелиться курчавые волосы, ну, а во-вторых, он услышал осторожный, скорее еле слышимый, звук, похожий на «хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик». Вмиг его кожа съежилась, словно кем-то была натянута! Ноги и руки задрожали, а «храбрый хмель» улетучился; он стоял ни жив и ни мертв, не смея поворотиться назад и ожидая самого худшего. Так прошла секунда, проследовала вторая, минула третья. Необъяснимые шумы становились всё ближе, делались чётче и нагнетали непобедимое чувство непомерного страха всё больше и больше; было понятно, что они приближаются именно к нему, и не виделось ни малейшего шанса, что они свернут куда-нибудь в сторону. Сложившаяся ситуация виделась патовой, и протрезвевшему Геннадию если чего и осталось, то просто-напросто покрепче закрыть остекленевшие преступные зенки и терпеливо дожидаться неотвратимой, неминуемой гибели. Так он, по сути, и сделал – теперь вот стоял, ошеломленный, не двигался с места, а только легонько подрагивал и готовился к непременной, самой скоротечной, развязке. Вместе с тем странные непонятности неожиданно прекратились, как бывает, когда, к примеру, грациозная пантера, подкравшись к выбранной жертве, изготавливается к последнему, роковому, прыжку. Именно о возможном возникновении чего-то подобного и подумал загулявший ночной бедолага, отправившийся на прогулку далеко не в урочное время; а еще ему пришло на ум: «А не покричать ли мне участковую? Наверное, она уже дома, обязательно меня услышит и, хочешь не хочешь, окажет мне надлежащую помощь, настолько в случившейся неординарной ситуации необходимую и в крайне запутанном случае надобную».

Осольцев совсем уже хотел было вскрикнуть; но тут… плеча его кто-то тихонько коснулся – легонько так, совсем ненавязчиво – а следом мелодичный голос, в основном нежный, но и с небольшим оттенком суровости, грубовато заметил:

– Геннадий Сергеевич, ты чего, «паршивка ты эдакая», битое стекло мне в участок закидываешь? Наверное, тебе, гражданин Осольцев сильно захотелось поучаствовать в общественно-полезных работах и навести на всей близлежащей территории – а заодно и возле моего служебного дома – идеальный порядок… так прикажешь тебя понимать?

«Хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик» негромко раздалось из резиновых сапог, обутых на прекрасные ножки, в тот момент, когда Шарагина стала обходить нерадивого злодея, застигнутого прямо при совершении постыдного, трусливого предприятия; нетрудно ее понять, что после неприятного случая, произошедшего в лесу, на ночной вызов она вышла в высокой обуви и плотных матерчатых брюках.

– Иду я, значит, по строгой служебной надобности, – продолжала объяснять категоричная полицейская, сжимая в левой руке рабочую папку, а правой поправляя вдруг съехавший локон, черный и непослушный, – и что же, спрашивается, я слышу? А слух мой острый улавливает одно невероятно неприятное обстоятельство, как будто какой-то зловредный негодник в моём огороде бессовестно разбивает стекло – ну, как, скажите на милость, было сразу же не вмешаться? Итак, уважаемый Геннадий Сергеевич, – говорила она зловредно и саркастически, – растолкуйте мне, пожалуйста, глупенькой: что я тебе настолько нехорошего сделала, что ты решил мне подкинуть «острую и многочисленную свинью»? Между прочим, грешным делом я подумала, что кто-то настолько обнаглел, что соизволил нахально пробраться в мои небольшие пенаты, в результате чего мне даже пришлось подкрадываться к собственному жилищу. Ну и! Я жду объяснительного ответа.

– Простите меня, товарищ участковая, – обращался пьяненький мужичок вежливо и почтительно; оно и неудивительно: восхитительная брюнетка уже успела «обрасти» определенным авторитетом, а если она находилась ещё и в так называемых «расстроенных чувствах», то по возможности с ней старались не связываться, – проклятый «зелёный змей» – негодник! – попутал, – в его изречении подобный термин понимался как состояние опьянения, – ничего не смог с собою поделать.

– То есть ты хочешь сказать, Осольцев, – даже в непроглядной темноте плотно сгустившейся майской ночи стало отчетливо видно, как грозно блеснули разгневанные карие глазки, – что кто-то другой, а не лично ты попытался сейчас морально меня «поиметь»?! По-твоему, что, получается, я наивная дура? Хотя… с другой стороны, ты вроде бы повинился, – Владислава вдруг вспомнила, что вышла в ночную службу совсем по иному поводу и что впереди у нее намечается занятие куда более важное – оформление некриминального трупа; в итоге она решила дать «заднюю», но из сложившейся ситуации выйти с несомненным достоинством: – А значит, и серьезно наказывать тебя как будто бы даже не за что. Ладно, будем считать произошедшие разногласия временными… Но! В ближайшее время я к тебе, не сомневайся, в обязательном порядке наведаюсь – мы продолжим незаконченную беседу, так сказать, и в теплой, и в дружеской обстановке, – и снова несравненная участковая говорила иносказательно, что отчетливо определялось по её ехидной и хитрой ухмылке, – сейчас же, извини, разглагольствовать с тобою мне некогда: я пойду обслуживать очередной случившийся вызов. Тебе советую отправляться напрямую домой, а не шляться, пьяному, по округе, не закидывать честным гражданам пустых, едва-едва допитых, бутылок, – неглупая девушка, она давно уже поняла, к чему именно относился звук разбиваемого стекла, недавно прозвучавший из ближайшего огорода, принадлежавшего как раз таки ей и выделенного единовременно со служебным жилищем.

– Хорошо-хорошо, – практически мгновенно согласился разнузданный гражданин, не раз успевший облегченно вздохнуть, что довольно легко и безобидно отделался (а ведь мог и в Райково, что за тридцать километров, «бесплатно» скататься), – А ты, Владислава, – заискивающе перешел он на панибратские нотки и указал вытянутой правой рукой вдоль направления, какое избрал себе в качестве дальнейшего продвижения, – случайно сейчас идешь не туда, – всё же легкая доля страха в его совсем несмелой душеньке так-таки ещё сохранялась.

– Нет, – твердо ответила бравая полицейская и кивнула черным прядями вправо, – мне необходимо попасть на улицу Завокзальная. Короче – как не скажет достопочтенный и уважаемый Палыч – пойду я, пожалуй, а не то и так изрядно с тобой здесь «подзадержалась», пока объясняла неразумному пьянице прописные, простейшие истины.

Едва закончив коротенький, но назидательный монолог, эффектная брюнетка обошла нашкодившего мужичка по левую руку (невольно ее тянуло поближе к дому), а затем невероятно твердой походкой направилась в необходимую сторону; как и раньше, при каждом её шаге, шаркая плотными брюками об мягкую резину красочных, разноцветных сапог, раздавался необычайный звук «Хлюп, чвак, пшик – хлюп, чвак, пшик», немногим ранее невероятно напугавший Осольцева. Тот в свою очередь выдохнул, но, единственное, теперь уже не настолько спокойно, как когда, скажем, понял, что ему посчастливилось благополучно отделаться от скорого полицейского прессинга, а наоборот уныло, тревожно, протяжно – и, легонько пошатываясь, вступил в непроглядную, кошмарную, казалось бы, несказанно опасную темноту.

***

Отойдя от Солёного, Шарагина целенаправленно выбрала заданное себе чуть ранее конкретное направление и грациозной походкой отправилась исполнять основные служебные обязанности, связанные (как ей передал дежурный по районному отделу) с недолгим оформлением якобы некриминального трупа и последующим направлением его на судебно-медицинское вскрытие. Вначале деятельная девушка следовала тем же самым путём, что некоторое время назад избрал для себя местный любитель крепкого самогона; но, миновав деревянное здание станции, свернула не влево (откуда он прибыл), а отправилась прямо. Она шустро пересекла железнодорожные пути, в упомянутой местности насчитывавшиеся в количестве трех, преодолела непродолжительное свободное пространство и подошла к бревенчатому, вполне добротному, дому, оказавшемуся ровно напротив.

Её уже ждали. Возле дощатой калитки, изготовленной со строго определёнными промежутками, одиноко стояла незнакомая женщина, выделявшаяся значительными внешними формами, но не считавшаяся полной, тем более ожиревшей. По сложившейся привычке, используя карманный фонарик, Владислава провела кратенький визуальный осмотр и сделала вполне осмысленное заключение, что та, по всей видимости, достигла сорокалетнего возраста, что она не выделяется высоким ростом и что внушительная фигура ее представляется немного зловещей. Изобразив на широком, круглом лице, неприятном и отчасти каким-то зверском, что-то наподобие дружелюбной улыбки, хозяйка назвалась Афанасьевой Маргаритой Ивановной и предложила прибывшей участковой проследовать внутрь, где, по ее словам, и находился скоропостижно почивший покойный. Заходя, наблюдательная брюнетка обратила особое внимание, как недобро блеснули у встречавшей женщины каре-голубые глаза, как посмотрели они настолько же отчужденно, насколько недоверчиво, злобно, враждебно и как маленький приплюснутый носик (возможно, вбитый когда-то в драке) неприветливо, зловредно наморщился. Волей-неволей по спине отважной, не трусливой в общем-то, девушки пробежал морозивший холодок, передававший неотвратное приближение неосознанного, зато и вездесущего страха. Однако с проявлением негативных, если не позорных эмоций, она справилась и быстренько, и решительно, а чтобы казаться бойчее, бодро определила:

– Показывайте: где находится умерший покойник? Он у Вас умер в доме… в кровати?

– Сейчас и сама всё увидишь, и сама обо всём узнаешь, – грубовато ответила подозрительная то ли домовладелица, то ли обыкновенная приживалка, зачем-то прихватывая в наружных сенцах тяжелый, заточенный остро топор.

Интуитивно Шарагина потянулась к форменной куртке, слегка ослабила запиравшую молнию, засунула правую руку за пазуху (в левой она держала служебную папку), расстегнула на оперативной кобуре предохранительную заклёпку (в повседневной службе она предпочитала использовать только такую: она и удобнее, и проще в использовании), потрогала теплую сталь оружия и, убедившись, что всё приведено в боевую готовность, недоверчиво обратилась:

– Извините, а инструмент Вам, уважаемая гражданка, зачем?

– Мясо на поминки буду рубить, – говорила та размеренно и абсолютно спокойно, лишь зловещее сверкала каре-голубоватым блеском, – гостей будет много, продуктов потребуется просто немерено… а ты что, «дочка», боишься, что ли, чего?

– Нет! – почти крикнула ей в ответ Владислава, резко открыла входную дубовую дверь и тут же очутилась в помещениях обыденной сельской кухни, как правило, располагавшейся сразу при входе; конечно же, она страшно нервничала, но показывать испуганный вид – этого она допустить никак не могла.

Едва бесстрашная брюнетка оказалась внутри, ей стразу же стали более чем очевидны приготовления, осуществлённые не слишком дружелюбной Маргаритой Ивановной; с другой стороны, она никак не могла взять себе в толк: почему та осталась дожидаться сотрудников полиции, а загодя «не пустилась в предусмотрительные бега»? По мнению прагматичной красавицы, похожий подход оказался бы наиболее объяснимым – ведь, кроме нее одной, на место происшествия могла прибыть и целая опергруппа, состоящая, как правило, из четырех вооруженных сотрудников.

Но необъяснимые мысли посещали дотошную сотрудницу спустя секунд двадцать, сейчас же она воочию лицезрела следы одновременно и коварного, и жестокого преступления. Нет, внутри дома не была ни единого намека хотя бы на капельку крови; да и внутренний порядок тоже был ничуть не нарушен; но вот мертвое тело… оно лежало на полуторной кровати, установленной справа при входе, а на шее у него наблюдалась характерная «странгуляционная борозда», отчетливо передававшая наступление умерщвления от механической асфиксии. Сверх увиденного доказательства несомненности насильственной смерти, пытливый взгляд придирчивой полицейской скользнул по остальному помещению кухни, а выделив в качестве основной обстановки: отопительную кирпичную печь, газовый котел, обеденный стол, посудный сервант – остановился на металлической, чугунной, батареи и зафиксировал на нём орудие жуткого, безжалостного убийства. Что же представилось невероятно критичному взору? На верхней трубе, крепившейся напрямую к обогревательному регистру, висела частичка обрезанного шпагата (тонкой бечёвки), словно бы специально оставленная как свидетельство беспощадного отнятия жизни. «Каким-то необъяснимым образом зловещей злодейке удалось подтащить покойного мужа – хотя почему именно мужа, может сожителя? – к отопительной системе, – рассуждала Шарагина в короткий промежуток, предоставленный ей для раздумий, – засунуть его голову в удушающую петлю, затем как следует – но, похоже, непродолжительно? – сверху надавить на грузное тело, – делала она описание лежавшего на последнем ложе пожилого мужчины, – и «адьюс»! – нужная цель оказалась достигнута».

Закончить мысль у любознательной красавицы в итоге так и не получилось: делая всецело оправданный вывод, краем пытливого глаза она обратила внимание, что правильный ход её логических размышлений стал понятен и для находившейся рядом подозрительной и нетерпеливой хозяйки, которая сделала резкий замах топором, по-видимому (хотя все-таки лучше сказать – несомненно) намереваясь опустить его на чернявую голову и по-свойски «поквитаться» с прибывшей на вызов полицейской красавицей. Побуждающие мотивы, что поселились в голове враждебной и мстительной женщины, навсегда останутся непонятными (как?! – спрашивается – каким образом? – она собиралась впоследствии избежать уголовной ответственности), да и путям-дорогам их вроде пересекаться раньше не приходилось… Однако, что бы там не представлялось и как бы в результате не думалось, опасность выглядела вполне реальной и действовать требовалось соответственно сложившимся вокруг критическим обстоятельствам. В принципе, к чему-то подобному Владислава была готова, поэтому, не переставая, держала правую руку за пазухой, прочно сжимая рукоятку спасительного оружия. Но! Как всегда бывает, в самый необходимый момент то ли табельный пистолет прочнее обычного засел в подмышечной кобуре, то ли стремительное нападение просто-напросто совершалось в высшей степени неожиданно, тем не менее одинокой полицейской, подвергшейся внезапной атаке, пришлось защищаться не с помощью огнестрельных средств боевого вооружения; нет… для первостепенной обороны она (как и некогда в Мосино) применила обыкновенную прямоугольную папку, внутри проложенную картоном и изрядно набитую служебной документацией.

Предпринятый маневр оказался удачен: подняв над головой письменные принадлежности, предприимчивая красавица парировала первый и основной удар, то есть она смогла уберечь бесподобную черноволосую голову от сокрушительного воздействия, неимоверного и опасного. Непрочная обшивка предательски затрещала, но в целом все-таки выдержала. Говоря же о бравой участковой, она хотя и смогла избежать прямого поражения от тяжёлого лезвия, но сам вероломный выпад представился настолько мощным, насколько она не смогла удержаться в положении равновесия, а теряя точку опоры, резко отлетела назад, прямо к отопительному регистру, рядом с которым крепился обрывок белёсого шпагата, подведшего доверчивому хозяину недружелюбного дома печальный итог. Требовалось что-то срочно предпринимать, ведь Афанасьева, выпучивая большие глазищи – то ли от необузданной ярости, то ли от накопившейся ненависти, то ли попросту в силу откровенной безжалостности одичалой, скверной натуры? – быстрой поступью двинулась дальше и приготовилась к трагической экзекуции. «Убью, «ментовскую суку»!» – в непередаваемом запале яростно кричала она.

Медлить было нельзя! Всеми силами бесстрашной души, а заодно и натренированных пальцев Шарагина пыталась извлечь наружу табельный пистолет; но либо она сильнее обычного нервничала, либо, и правда, в ее оперативной кобуре, удобно помещенной под мышкой, что-то внезапно заклинило – спасительному оружию доставаться никак не хотелось. В очередной раз пришлось надеяться на отменную, отличительную реакцию, наработанную в ходе неустанных и длительных тренировок: в роковой момент, когда стальное топорище в очередной раз опускалось на чернявую голову, увёртливая красавица одномоментно крутанулась всем восхитительным телом, переместилась на левую сторону, единовременно поджала под себя обе красивые ноги, а оказавшись с правого боку от разъяренной хозяйки, просто пышущей неописуемым гневом, чётко двинула ее стопами по пухленькой голени. Естественно, разгорячённая неприятельница, никак не ожидавшая коварнейшего подвоха, потеряла боевое преимущество и завалилась прямо на лежавшую на полу умелую участковую. Той бы немного посторониться, чтобы получить наиболее выгодную позицию, когда предполагаемые противники находятся рядом, однако узкое помещение кухни оказалось не очень большим, и оборонявшаяся девушка переместилась аккурат к подножию кровати, где «миролюбиво» возлежал теперь умерший покойный.

Так или иначе, две представительницы прекрасного пола – одна невероятно красивая, другая не менее злобная – сцепились в последней, решающей, битве. Они крутились на ограниченном пространстве, словно ужи, шипели друга на друга, подобно гадюкам, орали колкие грубости и явственные угрозы, хватались за волосы, раздергивали в стороны лохматые космы, но и не забывали наносить многочисленные тумаки, пускай и не слишком ощутимые, зато практически непрерывные. Наконец, наступила злосчастная кульминация: более физически развитая хозяйка очутилась сверху и сдавила (наверное, железные?) пальцы на хрупком горле поверженной жертвы. Казалось бы, всё – это конец! Побежденная брюнетка начала надсадно хрипеть, отчаянно задыхаться… Но, нет, похоже, искусная полицейская представлялась не так уж и сильно проста: она специально предоставила разъяренной сопернице (во время схватки ни много ни мало не думавшей) как бы полное преимущество, сама же в самый критичный момент полезла за пазуху и в конечном счёте, после стольких тягостных испытаний, извлекла наружу огнестрельное, боевое оружие.

Нет, она не стала стрелять, а ловким тычковым движением двинула «раздухарившейся вражине» дулом вниз широкого подбородка, снимания с нее необузданный признак явной агрессии и приводя развоевавшуюся хозяйку в состояние полной прострации. Когда ненавистное тело, вонявшее застарелым потом и безудержной яростью, безвольно обмякло, Шарагина брезгливо откинула его в правую сторону, затем, немного подрагивая от нервного возбуждения, проворно вскочила, как следует отряхнулась, зацепила на «неактивных запястьях» наручники, а затем, как оно и полагается, «отзвонилась» с докладом дежурному – при сложившихся обстоятельствах на место происшествия требовался выезд квалифицированной оперативно-следственной группы.

***

Едва ли Осольцев смог проделать больше пятнадцати метров; говоря точнее, он лишь немного удалился от «осквернённого дома», принадлежавшего напористой участковой, и приблизился к заброшенному зданию бывшего поселкового молокозавода, некогда снабжавшего населенные пункты, расположенные поблизости, молочной продукцией. В настоящее время всецело необходимое здание полностью пустовало, а полуразрушенным внешним видом навевало горьковатую тоску и сплошное уныние. Если вкратце остановиться на его основных характеристиках, то на ум приходит кирпичный каркас, исполненный в виде протянутой литеры «Г»; оконные проемы видятся пустыми – в них отсутствуют даже рамы; внутренние помещения выделяются обшарпанной облицовочной плиткой; окружающая территория в полной мере не огорожена, заросла кустарниковой растительностью и завалена отходами человеческой жизнедеятельности, или попросту отвратительно пахнувшим уличным мусором.

И снова у одинокого ночного путника «засвербило» под ложечкой, несильное тело охватилось неприятной нервозной дрожью, необъяснимой и жуткой, а мысли наполнились сверхъестественным страхом, холодившим душу и чрезвычайно морозившим легкие. Не находя объяснения столь странным явлениям, зловещим и жутким, Геннадий снова остановился и застыл на единственном месте, не смея пошевелиться; он стал внимательно вслушиваться и в окружающую природу, и в ближайшую обстановку.

Здесь стоит немного отвлечься и рассказать, что, кроме одного полуразвалившегося здания, поблизости присутствовало еще и другое – бывшая общепитовская столовая; она точно так же оставляла собой «желать лучшего» и выглядела если не чрезвычайно плачевно, то по крайней мере невероятно убого. В отличии от бывшего молокозавода, построенного из красного кирпича, строение общественного питания выдавало предрасположенность к использованию в своём возведении исключительно силикатных конструкций. С другой стороны, в той же самой мере, как и постройка рядом, тут можно было видеть полнейшее запустение, неприглядное отсутствие окон, дверей, хоть какого-то ограждения; зато вонючие, мусорные кучи находились не только снаружи, но отчетливо (причем в неимоверном количестве) отмечались еще и внутри. И вот как раз из загаженных помещений и слышались какие-то непонятные звуки, привлекшие внимание перетрусившего пропойцы и приведшие его к состоянию паническому, если не жизненно отреченному.

Осольцев стал пристально вслушиваться. Из глубокой темноты, зловещей и мрачной, доносилось легонькое попискивание, не напоминавшее собой ничего из ранее слышанного; в общем и целом оно было похоже на «чвак, псик, кхак» – как будто кто-то неизвестный (причем он, кажется, не один) кого-то смачно переживает, и притом, по-видимому не находя понимания в дележе раздобытого пропитания, необъяснимо с кем-то ругается; иными словами, доносившиеся отголоски представлялись чем-то чудовищным, как будто из самых глубин преисподней мгновенно вырвалось большое количество демонов и теперь они многоголосо, но полушепотом сливаются между собою тысячью ужаснейших интонаций. «Что, «блин», сегодня за ночь «такая-разэдакая»? – трясь от суеверного ужаса, загулявшийся путник тем не менее находил в себе силы для неких неплодотворных попыток, хоть как-то способных помочь ему в разъяснении возникавших неразрешимых вопросов. – Словно бы злополучная судьба на меня за что-то обиделась и словно бы сама зловещая смерть накрывает меня плотным, черным крылом, страшным и жутким, неотвратимым и вездесущим. Может, попробовать побежать? – пришедшая мысль казалась, по сути, неглупой; но жизненные силы будто бы разом закончились, а застывшие, одновременно дрожавшие, ноги при всем огромном желании не трогались с места. – Что же со мной такое, неужели всё – кончились мои славные похождения? – хотя в последней фразе давно уже спившийся нерадивый мужчина, безусловно, приврал: на протяжении последних лет пятнадцати он не выделялся ничем, кроме как антиобщественным предоставлением собственного жилища под неблаговидный притон, предназначенный не только для распития спиртных напитков, но в некоторых случаях и для потребление легких наркотиков. – «Мабуть», все-таки пронесет? – выдвигал Геннадий наивные предположения, почему-то частично переходя к укра́инскому изречению. – Да, скорее всего, так и будет; но надо хоть что-то предпринять и хоть как-то проявить спасительную активность».

Подумано – сразу, собственно, и проделано. Превозмогая неописуемый страх, протрезвевший мужчина, от охватившего ужаса давненько уже выветривший последние алкогольные капли, попытался сделать первый шаг и выдвинул правую ногу немного вперед, преодолев расстояние, едва ли доходившее до четверти метра. Поставив дрожавшую стопу, обутую в резиновый сланец, на голую землю, он застыл и снова прислушался: из соседнего строения продолжало ненавязчиво доноситься «чвак, псик, кхак» и не ощущалось никаких активных подвижек – но вот из бывшего молокозавода, угрюмым остовом уныло торчавшим в безрадостной, злополучной ночи… повеяло холодным дуновением, уже знакомым и до крайности жутким, а следом послышалось многоликое шевеление, неотвратимой волной накатывавшееся в сторону одинокого путешественника, запоздавшего путника. Насмерть перепуганный, Геннадий вдруг почувствовал, как штаны его становятся неприятными, мокрыми, липкими, а колотившая дрожь неожиданно прекратилась, предоставив похолодевшую кожу для многомиллионных, неисчислимых мурашек.

И тут он увидел! Нет, его взбудораженному взору представилось не нечто, скажем, сверхъестественное, необъяснимое; напротив, в увиденном им явлении не существовало ничего мистического, потустороннего, фантастического – со стороны заброшенного здания на него двигалось несметное полчище неприятных, да попросту омерзительных, крыс, и шипевших, и пищавших, и злобно кричавших. Невиданное наступление начало́сь неожиданно, разом, всем скопом; многочисленное «войско», насчитывавшее не менее двух тысяч безжалостных «воинов», остервенело мчалось в сторону бывалого проходимца, застывшего в неестественной позе и крепко зажмурившего непутёвые зенки, ещё совсем недавно чрезмерно наглые и более чем уверенные; не вызывало сомнения, он приготовился умирать, смирился с жестокой, невероятно мучительной, участью и уже практически не отдавал никакого отчета происходившим событиям. А бесчисленные враги становились всё ближе и ближе, причём на «боевую» помощь к ним устремились ещё и отвратительные собратья, чуть раньше находившиеся в полуразрушенном строении бывшей столовой.

Кровавая развязка наступила всего через каких-то пару мгновений: неблагонадежный человечишка, бесполезный член современного общества, был резко сбит с трясшихся ноженек, буквально окутан накатившейся крысиной волной, повален на холодную землю, а уже в следующую секунду в него впивались мелкие, но крайне острые зубки, разрывавшие его, и без того не слишком объёмное, тело на мелкие кровавые части и превращавшие закоренелого пьяницу в растерзанное багряное месиво.

Глава V. Новая знакомая

Дожидаясь наступления у́тра, Лисина Юля неторопливо бродила по многочисленным неждановским улочкам, присматривая себе временное пристанище, где впоследствии можно будет ненадолго осесть и более-менее прилично пристроиться. Шестнадцатилетняя разведчица обошла уже практически двадцать порядков, но пока ничего приемлемого ей так и не приглянулось – если дом виделся нормальным, то он обязательно оказывался жилым, а если подвернувшееся жильё пустовало, то оно обязательно оставляло собой желать наилучшего (ну, или попросту выглядело полуразвалившимся, к проживанию, даже временному, полностью непригодным). Кроме всего перечисленного, озорная плутовка была еще и девушкой чистоплотной и требовательной, сызмальства привыкшей к комфорту; здесь следует указать, что сначала ее приучали следить за собой в детском доме, где она воспитывалась аж до тринадцатилетнего возраста, а затем, когда она бесцеремонно сбежала, Юла и сама уже, обретя долгожданную полнейшую независимость, селилась исключительно в благоустроенных съемных квартирах и комфортабельных, престижных отелях, где обслуживавший персонал лучше предпочитал изображение Бенджамина Франклина, чем всякий другой документ, способный удостоверить личность въезжавшего постояльца. Вместе с тем в поселке Нежданово юная ловкачка очутилась впервые, не представляла себе, как он устроен, но что-то ей определённо подсказывало, что ни гостиниц, ни постоялых дворов, ни чего-то хоть сколько-нибудь похожего в ближайшей перспективе у нее найти не получится, причем по одной обыкновенной причине – потому что их попросту нет. Она бы, конечно, могла развеять возникшие сомнения, определив их наличие либо отсутствие с помощью всемирной сети; однако, отправляя на сложное задание (дабы избежать досадного провала, скорого, глупого), Оксана лишила ее всяких средств связи, способных скоропалительно выдать особую принадлежность к государственным секретным структурам. «Телефон, если что, добудешь себе прямо на месте, – сказала она в момент расставания, когда «изымала» у полюбившейся воспитанницы новенький серебристый «iPhone», который сама же ей чуть раньше и подарила, – уверена, со столь несложной задачей ты справишься "на отлично!"», – она доброжелательно тогда улыбнулась.

Итак, Лиса бесцельно блуждала уже около четырех часов; на улице давно рассвело, время стремительно приближалось к семи. Не зная еще, как она будет действовать и какие конкретные шаги ей в первую очередь стоит предпринимать, шаловливая бестия забрела на одну из окраинных улочек, располагавшихся с восточной части провинциального населённого пункта, на случившуюся поверку представлявшегося не таки уж и маленьким; она казалась непродолжительной, включала в себя всего, наверное, шестнадцать домов, не имела ни асфальтированного покрытия проезжей части, ни дополнительных тротуаров – другими словами, если чем и выделялась, то только двенадцатью жилыми строениями, четыре же считались заброшенными. И вот именно тут-то и подвернулась хоть сколько-нибудь пригодная избёнка, на короткий промежуток времени способная приютить одинокую уставшую путницу. «"Хрен" с ним! – кого она конкретно подразумевала, плутоватая красотка не пояснила; но рассудила-то в дальнейшем, в сущности, здраво: – Заберусь-ка я, пожалуй, в попавшийся полусгнивший бомжатник, пару часиков пересплю – а то я что-то на удивление очень устала? – соберусь с просветленными, перспективными мыслями… а там уже на трезвую голову буду чего-то придумывать. «Лять», Оксана! – ругала она чрезмерно предусмотрительную наставницу. – Хоть бы денег немного оставила?! Так, нет же, иди, говорит, и крутись, как делала некогда раньше; тебе, мол, не привыкать, – в этот момент Юла подходила к бревенчатому дому, второму с дальнего края; она ухватилась рукой за покосившуюся калитку (непрочный и ветхий забор, какой еще сумел сохраниться, вплотную крепился к фасаду) и, надсадно поскрипывая, потянула ее на себя, – хорошо еще у меня в потаённом загашнике, под стелькой правой кроссовки, остались спрятанными «американские денежки», раздобытые мною ещё в «последнюю вылазку», когда мы с Оксаной и Павлом, – вспоминая о погибшем воспитателе, она печально вздохнула, – сражались с безжалостным и жестоким ханом Джемугой…»

Оказавшись уже на территории приусадебного участка и подходя к почерневшему крыльцу, где входная дверь едва-едва крепилась на тоненькой «липочке», пронырливая пройдоха неожиданно напряглась: интуитивно она почувствовала, что поблизости кто-то находится. «Может, я ошиблась и выбранный домик всё ещё остается жилым? – размышляла отнюдь не глупая девушка, возвращая назад покосившуюся створку, которую секундой раньше попыталась было начать открывать. – Однако странно… кто, позвольте спросить, будет селиться в полусгнившей и неприглядной хибаре – тут и мебели-то, наверное, нет!» Рассудительные мыслительные процессы были прерваны дерзким и напористым окриком, передававшим высокие интонации:

– Эй, «карейка»! Ты чего здесь, непрошенная, забыла?

Голос звучал не из внутренних помещений, а откуда-то сзади. Стало быть, требовалось срочно развернуться назад, что Лисина, легонько вздрогнув, в ту же секунду и сделала. Они оказались лицом к лицу. Прямо перед ней, на расстоянии примерно полутора метров, в выразительной позе, застыла молодая особа, выдававшая принадлежность к прекрасному полу и готовая к преднамеренной драке. Невольные соперницы оказались примерно одинакового возраста, роста, телосложения, а значит, ожидавшийся поединок виделся равнозначным. Оценив возникшие перспективы, Лиса, давно привыкшая к «уличной жизни», да еще и получившая кое-какие навыки в военном училище, самым первым делом обратила внимание, что продолговатое лицо у разгоряченной незнакомки легонько подрагивает (тем самым выдает немалое нервное напряжение), что каре-зеленные глаза хотя и излучают наигранную ярость, но в глубине скрывают не слишком уж и бравые качества, что огненно-рыжие волосы, вьющиеся в локоны, распущены и пригодны к захвату и что неброская одежда – засаленная серая куртка, нестиранные однотонные джинсы, вытертые на бедрах и голенях, а также голубые кроссовки, видавшие виды и, скорее всего, выпущенные в пресловутом Китае – не выдают в ней человека, способного обеспечить себе нормальную рукопашную подготовку.

– Ты чего это «раскудахталась», «глупая клуха»? – Юла никогда не уклонялась от сгущавшихся неприятностей – вот и сейчас, уткнув руки в боки и гневно стрельнув распрекрасными глазками, заняла воинственную позицию, передававшую невероятную непреклонность и несгибаемую твердость характера. – Давно не трепали?!

– Хм, ты, что ли, «невзрачная худышка», мне «вломишь»? – действительно, облачённая в свободную одежду, засланная разведчица выглядела немного меньше обычного, поэтому местная девчушка чувствовала себя гораздо увереннее, чем если бы увидела предполагаемую соперницу без болоньевой куртки. – Ты это серьезно?! Гляди, не рассыпься.

– Да кто ты вообще такая – хозяйка?! – дерзновенная бестия хотя никогда и не сторонилась ожидаемой стычки, но все-таки она выглядела намного умнее, да еще и успела пройти определённую служебную подготовку. – Если я как-то нарушила твоё личное пространство, то ты просто так скажи – чего «петушиться»? Ну, и?! Так кто ты – давай-ка представься?

– Я, Палина Люба, меня в посёлке все знают, – нарывавшаяся местная жительница заняла горделивую позу, выпятила наливавшуюся грудь, выставила левую ногу вперед и, уподобившись боевой незнакомке, выразительно подбоченилась, – и стараются со мной по большей мере не связываться. Теперь говори: кто ты?

Непрошенная гостья чуть-чуть призадумалась: она не знала, можно ли кому-нибудь открыть ее настоящее имя (Оксана насчёт раскрытия истинной личности никак не проинструктировала) либо же придумать наиболее подходящее прозвище; в результате плутоватая проказница ненадолго замешкалась, а приданным задумчивым видом позволила наивной сопернице на миг обмануться и злополучно предположить, что «хлипкая незнакомка» изрядно ее перетрусила. Казалось бы, мелочь? Однако для агрессивной девчушки она послужила сигналом к началу активного действия – проведению внезапного нападения. Юная Любовь разразилась устрашающим кличем, и кинулась на территорию приусадебного участка, где так и продолжала находиться невольная жертва, выбранная ею для скорой расправы, и вознамерилась вцепиться в распрекрасное, милое личико (сама она не была какой-то уж сильно красивой, и чужое преимущество, возникшее в настолько немаловажном вопросе, сыграло существенную роль для выбора объекта первостепенного натиска). Разумеется, она промахнулась: Лисина хотя и ненадолго задумалась, но окружавшую обстановку держала под полным контролем, поэтому она лишь легонечко отступила в сторонку и свободно пропустила мимо себя «разгорячённую львицу»; вдогонку она пнула ее по пышной, упругой заднице.

– Что, «съела»? – усмехаясь, воспитанница суворовского училища вставала в боевую стойку и наблюдала, как ошалевшая неприятельница пролетает к входному проёму, и как она неразумной головушкой по инерции тыкается в хлипкую дверцу, и как та своим чередом слетает с последнего хлипкого основания. – Всё поняла? Устала?! Или же дальше продолжим?

– Нет! – откинув от себя слетевшую створку, Палина вдруг сделалась еще «разъярённее». – Так просто меня не возьмешь – готовься вытерпеть «страшненную» боль!

Последние слова развоевавшаяся молоди́ца сопровождала резким выпадом, направленным на юркую неприятельницу, – в ходе очередной атаки она намеревалась вцепиться в каштановые волосы, необычайно роскошные и уложенные завидной прической. Выставив перед собой обе руки и заранее выдавая очевидность возникших намерений, она остервенело неслась и кричала: «Убью!..» Резкий удар, отточенный и направленный строго в челюсть, немного «поохладил» её изрядно «раздухарившийся» пыл и заставил приземлиться на мягкую, пятую, точку. Несговорчивая налетчица мгновенно опешила и сидела теперь, бездумно хлопая серо-зелеными газами и непонятливым взглядом выражая полнейшую глупость; становилось очевидно, что её осмысленное понимание, и без того не отличавшееся слишком уж глубоким развитием, и не выдавшее чересчур большого ума, окончательно сдвинулось набекрень и вызывает большое сомнение за оставшийся здравый рассудок; да, в чем-то невероятно напористая, а где-то по большей части бездумная, теперь она казалась полностью обезволенной.

– Я – Лиса, – протягивая правую руку и приближаясь к поверженной жертве, неисправимая бестия, озарившаяся добродушной улыбкой, помогала ей потихоньку подняться, – по крайней мере, кто знает, так меня все называют. Спросишь: мол, почему? Потому что я очень хитрая, – от излишней скромности плутоватая проказница «скончаться» явно не собиралась, – а еще меня иногда называют Юлою – по какой причине? – потому как кручусь по жизни словно бы детский заведённый волчок… Дык чей, говоришь, Люба, этот полуразвалившийся домик?

Недавно чертовски бравая, сверх всякой меры борзая, сейчас униженная местная заводила чувствовала себя ни много ни мало, а чрезвычайно обиженной; но продолжать конфликтовать с умелой соперницей, «поставившей её на место» единственным, чётко наработанным, хлестким ударом, она по вполне понятным причинам отнюдь не решалась. Чтобы окончательно прийти в себя и начать здравомысляще оценивать обстановку, ей понадобилось минут, должно быть, не более трех; а дальше… хочешь не хочешь, она хотя и продолжала испытывать определённое недоверие, но тем не менее все же, стараясь казаться спокойной, простецки ответила:

– В общем-то он ничей; правда, иногда мы его используем для личных, неблаговидных занятий – ну, ты, наверное, понимаешь? – так что в нашем понимании присмотренное тобой жилище – оно, по сути, священно.

– Теперь становиться понятно, почему ты, Люба, набросилась на меня, как разъяренная, дикая львица, – ехидная плутовка саркастически ухмыльнулась и кивнула темноволосой головой, как бы испрашивая хозяйского приглашения проследовать внутрь, – вы здесь, «лять», попросту «трахаетесь», – она и раньше-то никогда «не лезла за словом в карман», а в сложившейся обстановке ей требовалось заручиться еще и определённым, хулиганским авторитетом, чтобы, выполняя указание Оксаны Бероевой, втереться в доверие к верховодившим представителям местного поселкового криминала, – давай веди – показывай развратное ложе.

Высказывая незамысловатое пожелание, Лисина нисколько не сомневалась, что ее новая знакомая, убеждённая в ее несомненном преимуществе, притом самым каким ни есть доходчивым образом, посмеет её хоть как-то ослушаться; так, в сущности, оно и случилось, и через пару мгновений и побитая провожатая, и невольная гостья заходили в молодёжную святая-святых, где внутреннее убранство было оборудовано как для длительных алкогольных посиделок, так и вытекающих впоследствии молодёжных утех, пускай и нежных, любовных, но, точно уж, нисколько не платонических. Первым делом познакомившиеся девушки попали на невзрачную кухню, закопчённую и промозглую; но на ней они задерживаться не стали, а проследовали сразу в основное помещение, используемое для плотских, неблаговидных собраний; оно виделось оборудованным в мальчишеском духе временного пристанища, другими словами, для нахождения в нем такой требовательной особы, какой представлялась пронырливая плутовка, оказалось более или же менее сносным. Из существующей обстановки особо здесь можно выделить старинную железную кровать, пружинную и накрытую, единственное, ватным матрасом, заодно обшарпанный диван, стоявший напротив и имевший всего лишь три ножки (под четвертую была подставлена деревянная чурка), а следом довольно сносный сервант, набитый стеклянной посудой – стаканами, тарелками, стопками, чашками – и, наконец, круглый дубовый стол, на удивление прочный и полностью заставленный немытой посудой; во внутренних помещениях присутствовал изрядно накопившийся мусор – было отвратительно, грязно, не убрано.

– По-видимому, наводить за собой порядок у вас не в чести, – придирчивая проныра ехидно сощурила «смеявшиеся глаза»; но затем она быстро переменилась и недовольно нахмурилась: – Нет, в подобной «противной сраче» я бы, без сомнения, спать не осталась. И часто вы в полнейшей антисанитарии изволите собираться? – заданный вопрос относился к так называемой хозяйке, по внешнему виду такой же неряшливой и в полной мере соответствовавшей представшей картине; однако задавался он не столько для удовлетворения безмерного, жгучего любопытства, сколько в качестве установления наиболее близких и доверительных отношений.

– Так, в общем-то… раз от раза, – привычная провожатая немного смутилась, хотя и не понимала, что же именно не понравилось чрезмерно критичной гостье, – когда просто попить пивца, а когда и заняться безумным сексом…

– Почему конкретно безумным? – в настоящем случае удивлению Лисиной, в пятнадцатилетнем возрасте пытавшейся совратить сорокалетнего воспитателя, не оказалось никакого предела; его она выразила вскинутыми кверху бровями, выпученными глазами и глуповатой, почти простодушной, улыбкой.

– А каким же еще, – вдохновенно ответила Люба, эффектно закатывая томные очи и озаряясь красноречивой, словно бы трепещущей, мимикой; по всей видимости, ей вспоминались пережитые недавно мгновения, – если я полностью теряюсь и в окружающей обстановке, и в безразмерном пространстве, и в течении бесконечного времени.

– Эк тебя понесло?.. – озорная плутовка даже непроизвольно присвистнула; любая другая была бы просто поражена, какое в необразованном мозгу имеется убедительно пылкое красноречие, но бывшая бродяжка, в былые времена общавшаяся и с состоятельными гражданами, и с влиятельными полицейскими, и с авторитетными криминальными индивидами, повидала в прошедшей жизни и не такого. – Да ты, наверное, склонна к поэзии. Не сильно опешу, если вдруг окажется, что дома, по ночам, ты тайком читаешь стишки, хи-хи, – она не смогла удержаться от легкой иронии, но сразу же извинилась: – Прости, но я ко всему высокому отношусь воистину равнодушно.

– Да я, в принципе, тоже… но иногда, знаешь ли, нежданно «нагрянет», – Палина выглядела слегка сконфуженной, и потупила книзу немного виноватые, как-то потухшие разом, глаза, – а ту фразу я попросту где-то вычитала и необдуманно решила вставить, перед приезжей незнакомкой, что называется, «выпендриться»; в обычной же жизни я простая, едва ли немного скромная.

– Последнее замечание я отлично отметила, – пронырливая плутовка приблизилась к железной кровати и, усевшись на пружинное ложе, немного попрыгала, – а постелька, кажись, удобная! Но «по-любому» спать на вашем «траходроме» я бы всё одно не отважилась; особенно теперь, когда ты разъяснила мне все пикантные детали и когда они проявились и в пагубных, и в самых мельчайших подробностях. Послушай, – продолжая любопытствовать, плутоватая разведчица постепенно переходила к основной задаче, поставленной ей во время полуночной заброски, – а кто у вас здесь в основном появляется? Ты пойми меня правильно: я нахожусь в значительных неладах с законом – наверное, объявлена в федеральный розыск? – и в последние несколько месяцев «отправилась в свободное плавание», бесцельно перемещаюсь по огромной России… но долго нигде не задерживаюсь. Таким образом, сама должна понимать, мне просто необходимо по возможности наиболее отчетливо знать, можно ли довериться вашим пацанам, ну и, конечно же, местным девчонкам – так как, меня из них кто-нибудь выдаст?

– Даже не представляю?.. – изображая минутную нерешительность и усаживаясь на противоположном диване, Люба силилась перебрать в уме всех известных ей личностей. – Вроде бы «поганеньких стукачей» среди нас не отмечено – по-моему, все нормальные, – в ее понимании последнее слово означало, что знакомым ей молодым людям можно всецело довериться.

– Отлично! – наигранно радостно воскликнула Лисина и энергично потерла друг об друга небольшие ладошки. – Тогда дополнительно, «под запал», возникает, казалось бы, один из самых насущных вопросов, – она перешла на заговорщицкий полушёпот и наклонилась немного вперед, сокращая существующее расстояние и образуя атмосферу полнейшей таинственности, – а нет ли у вас в поселке какого-нибудь зрелого мужичка, способного предоставить мне съемную комнату и не особо склонного трепать языком, другими словами, не слишком болтливого?

– Надо подумать… – приняв слегка озабоченный вид, новая знакомая изобразила личину глубокой задумчивости, – постой-ка! – через несколько недолгих минут, показавшихся второй участнице беседы нескончаемой вечностью, она озарилась и радостной, и счастливой улыбкой. – Кажется, один такой мне неплохо известен.

– Что за чел? – переходя на принятый молодежный жаргон, хитроумная плутовка продолжала поддерживать видимость полной секретности и говорила исключительно шепотом; того же самого она потребовала и от случившейся собеседницы: – Только выражайся как можно тише, а не то как бы нас кто-нибудь не подслушал.

– Хорошо-хорошо, – затараторила Палина, вставая с неброского диванчика и усаживаясь рядом с кареглазой беглянкой, которую она уже считала невероятно влиятельной, – с недавнего времени, на одной тихой, почти заброшенной, улочке, поселился неместный, приезжий, мужчина, странный и нелюдимый, по-моему, какой-то переселенец. В том маленьком не то проулке, не то прогоне располагается всего лишь пяток жилых одноэтажных домов – в одном он как раз и поселился – а остальные – те, которые пустуют – либо полностью разрушены, либо частично обгорели, либо «готовятся» к ближайшему, самому скорому, сносу. В общем, живет он у нас примерно полгода, сразу отметился у «смотрящего», – подобным образом был назван главный преступный лидер, – устроился на временную работу, без постоянного трудоустройства, и ежемесячно «закидывает» на «воровской общак» сугубо определённую сумму, равную, по-моему, тысяче.

– Откуда известны «технические подробности»? – пытливая ловкачка непроизвольно недоверчиво напряглась: по-видимому, она вплотную приблизилась к намеченной цели, причем, казалось бы, неожиданно быстро и совсем незатейливо. – Ты что, разве как-нибудь с ним познакомилась? Если, да, то расскажи, пожалуйста, о нём поподробнее: сколько ему лет, как он выглядит, чем занимается в свободное время и как его настоящее имя?

– Зовут его Паша, – принуждённая рассказчица обратила внимание, как другая собеседница легонько вздрогнула, но не обратила на непонятную реакцию никакого внимания, а продолжила ставить в курс дела дальше (ей было нисколько не ведомо, что прежнего попечителя Лисиной, погибшего при исключительных обстоятельствах, называли по имени Павел Борисович): – Он высокий, стройный, на любителя даже красивый; лет ему, наверное, исполнилось сорок, возможно, чуть меньше; работает странный дядька на местной пилораме, зарабатывает тысяч пятнадцать, хотя, скорее, всё-таки двадцать… Пару дней назад я с ним поближе пересеклась – ну, ты меня понимаешь – поэтому обо всём, что сейчас объясняю, мне либо стало известно с его собственных слов, либо же я сама воочию, лично увидела.

– Ясно, – торопясь поскорее заняться решительным делом, вдохновлённая Юла нетерпеливо заерзала на занимаемом месте, – мужик, походу, надёжный. Ты можешь меня к нему провести? Он как – сейчас дома? Да и пожрать давно уже хочется… я со вчерашнего вечера даже чаю не попила, а у него мы хоть чего-то, да непременно придумаем. Дык как, застанем мы его по месту постоянного проживания?

– Наверное, нет: мне кажется, он находится на работе, – изобразив на веснушчатом лице напряженное выражение, словоохотливая Любовь изобразила видимость, как будто напряженно пытается о чём-то припомнить, – они, работяги, «отпахивают» с раннего утра и до самого позднего вечера, часов эдак до шести, а бывает, и до восьми.

– Ладно, «проехали», – разочарованная Лиса заразительно загрустила; как послушная школьница, она положила ладони на обе коленки и вопросительно уставилась на болтливую собеседницу, – в таком случае, чем займемся сейчас?

– Послу-у-шай! – местная забияка неожиданно встрепенулась и, отказываясь от заговорщицкого полушепота, возбужденно промолвила: – А ты не поможешь мне в одном моём личном деле, хотя и не слишком простом, но исключительно праведном?

– Что за «стрёмное» предприятие? – хитрая бестия была неглупа и отлично понимала, что в настоящий момент пришла её очередь оказаться любезной, в связи с чем ею попытаются втянуть в какую-то лихую авантюру, с одной стороны, противоправную, с другой, без сомнений, рисковую. – Кого-то понадобилось убить? – она специально набивала себе излишнюю преступную цену и произносила последнюю фразу на редкость серьезно.

– Нет! Конечно же, нет! – доверчивая просительница даже несколько раз самопроизвольно взмахнула руками, изображая тем самым характерный, понятный жест, как обычно поступают люди, отгоняющие от себя назойливых мух. – Что ты?! Что ты?! Но мне бы очень хотелось кое-кого как следует «вздрючить» – ты мне поможешь, Юла? – первый раз она обратилась к внезапно «свалившейся гостье» по одному из предложенных имен; почему-то оно показалось ей ближе и понравилось чуточку больше.

– Кого потребуется «помять»? – задавая вроде бы нормальный вопрос, плутоватая бестия вдруг подумала, что ее новая знакомая предположит, что она чего-нибудь испугалась и, спохватившись, в ту же секунду немного поправилась: – Я к чему интересуюсь?.. Прежде чем ввязываться в частную разборку и банальную драку, мне бы хотелось уяснить основные причины, побудившие к существенным разногласиям, чтобы достойно вести разговор, а заодно и оказаться в курсе о грядущих в дальнейшем последствиях; да и тактику ведения рукопашного поединка, победоносного и финального, неплохо было бы заблаговременно хорошенько продумать. Итак?.. – ненавязчиво подталкивала Лисина к началу повествования.

– Короче, – воспользовавшись предложением вставить «понятное слово», Палина быстренько перешла к разъяснению интересовавшего обеих основного вопроса, – есть тут у нас одна слишком разговорчивая «карейка», – очевидно, необычный термин применялся девушкой ко всем, по ее разумению, неблагонадёжным и крайне неприятным особам, – и никак у меня не получается ее хорошенечко, как следует, обуздать. В общем, у нас в поселке Нежданово имеется два отдельных девчачьих клана: одним верховожу я, а другим – как ты, Юла, понимаешь – заправляет она. Недавно, точнее позавчера, на почве давно уже существующих разногласий она спровоцировала грандиозную конфликтную ситуации, жесткую и целиком для меня неожиданную; по понятным причинам уклониться от случившихся «разборок» я тогда не смогла. Ты спросишь: а почему? Скажешь, мол, перевела бы «разборную стрелку» на другое, более удобное, время, как следует подготовилась, а затем, мало-мальски подкованная, вернулась бы к выяснению неприязненных, межличностных отношений. И я сейчас думаю точно так же; но в тот раз яростная стычка случилась внезапно, прямо у поселковой школы, я поддалась нахлынувшим эмоциям – да и верные мне подруги стояли рядом, а опозориться перед ними я не имела никакого морального права! – следовательно, между нами вначале случилась словесная перепалка; но вот дальше… она как можно безжалостнее оттаскала меня за кучерявые, пышные космы!

– И ты не сопротивлялась? – изобразив сочувственную мимику и положив новоиспеченной приятельнице ладошку на левую ляжку (сама она сидела по одноименную сторону), хитроумная пройдоха пыталась проникнуться наибольшим доверием. – Ты не дала ей сдачи? А подруги?! Они что, так просто вот все и стояли?

– Конечно же, нет! – от нахлынувшей обиды униженная забияка даже немного всхлипнула; но, памятуя о заявленной значимости, незамедлительно взяла себя в руки и продолжала дальше твердым, если не мстительным голосом: – Я дралась словно разгневанная тигрица: царапалась ногтями, кусалась зубами, хватала её за короткие волосы – продуманная «стерва» специально не делает длинных стрижек – пинала ногами и била руками. Но! Как ты, наверное, уже понимаешь, силы оказались неравными – она намного сильнее меня – вследствие чего Светка – так её имя! – воспользовавшись природным преимуществом, повалила меня на грязную землю и больно-пребольно оттаскала за кудрявые волосы, благо они у меня вьются почти по самые плечи. Поскольку случившаяся драка была обоюдной, посторонние в неё старались не вмешиваться, да, если честно, скорее всего, не рискнули; перед ближайшими же подругами я настолько опозорилась, что некоторые из них сразу меня покинули и переметнулись, неверные, в ликовавший стан остервенелого неприятеля, немного более сильного и, по сути, непобедимого; по крайней мере, так им, наверное, показалось… – удручённая Любовь уныло вздохнула.

– И тебе хотелось бы восстановить пошатнувшееся равновесие и вернуть себе былое влияние, – лукавая проказница, растроганная поведанным рассказом, схватила Палину обеими руками за плечи и развернула ее к себе, чтобы глаза смотрели в глаза, – но никто из твоих ближайших подручных не решается противостоять наглой, дерзкой, стервозной «сучонке» –правильно я тебя сейчас поняла?

– Да, – воодушевленная забияка, прочитавшая во вдохновенном взоре, направленном в её сторону, непоколебимую решимость и отчаянную, боевую натуру, наполнилась неимоверной надеждой, – как раз что-то похожее я и желала у тебя попросить… поддержишь меня в ходе справедливых «разборок» с кичливой и чрезвычайно напыщенной Светкой?

– Даже не сомневайся! – резко вставая и занимая горделивую позицию, Лисина эффектно тряхнула каштановыми волосами, а затем, скидывая с себя заносчивый вид, в чем-то спесивый, но где-то самозабвенный, простодушно, почти наивно, добавила: – Только давай вначале чего-нибудь перекусим, а то кушать «чегой-то» хочется – откормленного бычка, наверно, сейчас бы откушала? Кстати, если у тебя с наличными финансами какие проблемы, то лично у меня имеется небольшое количество валютных ассигнаций – сумеем их где-нибудь поменять?

– Думаю, с разменом особенных проблем не возникнет, – как и предприимчивая бестия, непривлекательная задира легонько подскочила с кроватного места, и обе сдружившиеся девушки уверенной походкой направились к выходу.

Глава VI. Страшный, обглоданный труп

В то же самое время, но на другом конце поселка Нежданово…

Чудом оставшись в живых и практически всю прошедшую ночь провозившись на оформлении криминального трупа, Шарагина закончила основную работу примерно в четыре утра, ненадолго вернулась домой, пару-тройку часов переспала́, а к половине девятого, по виду бодрая, не вызывающе накрашенная и одетая в присвоенную форму одежды, как и обычно, явилась в служебное помещение. Как уже упоминалось, поселковый пункт полиции базировался в квадратном одноэтажном здании, воздвигнутом из красного кирпича, выделявшимся деревянными оконными рамами и окрашенным желтоватой краской, неброской, а в нескольких местах и слегка облупившейся. Входная металлическая дверь оказалась не заперта, рядом стояла незаменимая «Нива» (значит, Алексеев уже находился на месте), поэтому припозднившаяся участковая (обычно она приходила первой) беспрепятственно оказалась внутри. Первым делом она миновала камеру предварительного заключения, или попросту КПЗ, затем, не заходя поздоровавшись, прошла мимо первого кабинета, занимаемого напарником и обставленного лишь двумя письменными столами, приставленными друг к другу, после чего сразу же прошла во второй, имевший офисный шкаф, заполненный необходимой документаций, прочный, добротный стол, заставленный компьютерной техникой, и мягкое, удобное кресло, подвижное и бывшее на колесиках; еще три помещения, расположенные в здании, одно из которых в недалеком прошлом занималось поселковым начальником, в сложившейся ситуации (когда ощущался существенный недобор полицейских сотрудников), прочно запертые, неприветливо пустовали.

Не обзаведшись до сих пор самой обыкновенной вешалкой, Владислава по сложившейся традиции бросила пилотку на выпиравший из стены узенький подоконник и, усевшись за рабочее место, стала включать персональный компьютер и приготавливаться к составлению подробного рапорта – он должен был передать объективную суть незавидных похождений, случившийся с ней сегодняшней ночью и произошедших на улице Завокзальная, где ей пришлось вступать в отчаянное противоборство и отважно бороться с остервенелой хозяйкой. Еще не в полной мере загрузилась десятая «Windows», а по коридору уже слышалась «медвежья поступь», тяжелая и неспешная, принадлежавшая приближавшемуся к кабинету второму напарнику; обычно он не слишком торопился на скорую встречу и всегда предпочитал выждать побольше спокойного времени, прежде чем начинать углубляться в основную работу; но сейчас, с большой долей вероятности, им двигало какое-то необычайно срочное дело. В сущности, так оно в итоге и получилось.

– Как, Слава, выспалась давешней ночью? – разумеется, как и обычно каждое утро, он уже «отзвонился» в райковскую дежурную часть и, соответственно, был в курсе обо всех крутых неприятностях, случившихся с его непосредственной сослуживицей. – По правде, мне уже подробно поведали и в какой суровый переплет ты сегодня попала, и как сумела из сложившейся ситуации достойно впоследствии выбраться. Однако я тебя сейчас побеспокою совсем не с тем, чтобы поздравить с всецело заслуженной отменной победой… нет, у нас, – в их общем понимании приведённое изречение означало: «На вверенной территории», – «нарисовалось» не менее серьёзное происшествие, а следовательно, выезжать необходимо незамедлительно, – слегка потупившись, старший прапорщик выглядел несколько виновато, ведь, пока он в ночное время спокойно спал дома, его неустрашимая соратница насмерть боролось с осатаневшей, если и не вконец одичавшей, преступницей.

– Что за новое дело? – хотя Шарагина и выглядела немного усталой и чуть-чуть измождённой, но, как и любой нормальный человек, не желавший показаться слабым, старалась хорохориться и выглядеть бодро. – Это срочно, Палыч, а то мне еще по вчерашнему случаю требуется составить подробный отчёт и как можно быстрее отправить его следственным комитетчикам?

– Короче, не буду ходить вокруг да около, – старослужащий помощник, до наступившего момента стоявший в коридоре и правым плечом подпиравший дверной деревянный косяк, грузной походкой проследовал во внутреннее пространство и деловито уселся на единственном стуле, предоставляемом как задержанным нарушителям, так и горемычным посетителям, подвергшимся преступным посягательствам и настойчиво желавшим сообщить о совершённых в отношении них противоправных деяниях, – мне тут, пять минут назад, «отзвонилась» одна моя знакомая женщина, она же доверенное лицо, и дрожавшим голосом сообщила, что недалеко от бывшего молокозавода, расположенного на задах твоего служебного дома, обнаружен жуткий, просто ужасный, труп, практически «скелетированный» и доведенный до полной неузнаваемости. В «дежурку» я пока ничего не передавал: надо, думаю, сначала выехать нам самим, как следует там осмотреться – а вот уже потом и принимать резонное, наиболее правильное, решение, подкованное логическими доводами и личными наблюдениями.

– В чем он одет? – непроизвольно, как-то само собой, догадливой брюнетке вдруг вспомнилась неожиданная вчерашняя встреча, когда она отправилась на тревожный вызов и когда некто Осольцев был ею застигнут за трусливым, а еще и сравнительно неблаговидным занятием; почему-то на ум прозорливой девушке пришелся сейчас именно он.

– Кто его знает? – Алексеев снял фуражку, почесал короткую рыжую стрижку, а затем водрузил головной убор строго обратно. – Надо смотреть. Моя соглядатай – сама понимаешь, «засвечивать» ее мы в ходе расследования уголовного дела не будем – передала мне только, что найденный человек изувечен до полной неузнаваемости, что выглядит он ужасающе страшным и что она себе даже не представляет – мужчиной то непонятное создание является либо же женщиной.

– Ладно, поехали, – оставляя компьютер включённым, Владислава поднялась с удобного, мягкого кресла, взяла с бетонного подоконника брошенную пилотку, надела ее на черноволосую голову, подхватила письменные принадлежности и приготовилась следовать к выходу, – случившееся происшествие, мне видится, невероятно серьёзным, поэтому реагировать на него мы обязаны сразу и по возможности как можно быстрее. Вот только… – она озадаченно оглядела красивые ноги, чуть выше колен прикрытые слегка укороченной юбкой и обутые в излюбленные ботильоны, прочные, кожаные, но далеко не высокие, – мне надо заехать переодеться да обувку поменять на более или менее подходящую, а то что-то мне подсказывает: не пришлось бы опять скитаться по здешним непроходимым лесам?

Договорившись о первостепенных приоритетах, сдружившиеся сослуживцы проследовали к служебной автомашине, поставленной на недолговременную стоянку прямо у входа, поочередно – сначала опытный водитель, а затем и бесподобная пассажирка – уселись в тесноватом, но в целом уютном салоне, после чего проехали сначала к неказистому домику, выделенному участковой под временное жильё, где она одела резиновые сапоги и плотные брюки ПШ, – и вот только затем отправились уже конкретно на место ужасного происшествия, неописуемого никакими людскими словами и никем из них ранее просто невиданного. Как уже говорилось, здание бывшего молокозавода располагалось практически рядом, а собственно, до конечного пункта ехать пришлось недолго: они обогнули одноэтажное строение и расположенную рядом небольшую аллею по западной части, а следом выехали на прямое направление улицы Привокзальная, где проделали еще около двадцати метров – и вдруг! – ошарашенные, внезапно остановились.

Что же представилось их взбудораженному и крайне возбужденному взору? Прямо возле проезжей части, не устланной асфальтом, а плотно уложенной гравием, практически на прилегавшей обочине, но и немного в сточной канаве, лежало страшное человеческое тело, выделявшееся отталкивавшим багряным оттенком и сильно обглоданное – практически до костного основания. Оно выглядело неимоверно ужасно, на редкость чудовищно! Одежда отсутствовало полностью – и только порванные мельчайшие клочки, пропитанные кровавой жидкостью и разбросанные по всей ближайшей местности, позволяли с достаточной убежденностью предполагать, что умерщвленный мужчина (а по строению таза и прочим отличительным признакам появлялась неоспоримая уверенность, что изучаемый объект относится к представителю сильного пола) пришел сюда, уж точно, не голый. Далее, особо можно отметить, что само растерзанное туловище виделось излишне худощавым, чрезмерно протянутым, похожим на плоскую палку, обросшую корявыми сучками и уродливыми костяными наростами; кожно-мышечный покров отсутствовал если и не полностью, то казался сведённым к абсолютному минимуму – другим словами, ежели где и прослеживались малюсенькие остатки человечьего мяса, то они были оставлены в самых наименьших количествах, в труднодоступных местах, где при существующих условиях не скоро-то и подлезешь; внутренних органов попросту не было, нос оказался отгрызенным под самое основание, пустые глазницы выделялись зловещими неровными окружностями, отделённые жидкие волосы валялись на прилегавшей поблизости травянистой площади, равной не менее двум метрам в квадрате. «Скелетированные» останки начинали уже изрядно «попахивать», а следовательно, «били» в чувствительные ноздри отвратительным, гнилостным запахом и вызывали, у одной необыкновенно прелестной особы, неудержимые рвотные позывы и головокружительные, интуитивные ощущения. Однако, как бы ей не хотелось отбежать немного в сторонку и быстренько очистить чувствительный желудок от излишков непереваренной пищи, Шарагина сумела сдержаться и продемонстрировала непреклонную, сильную волю и невиданную душевную стойкость, для хорошенькой девушки весьма необычную.

– Полагаю, его умертвили никак не змеи? – желая немного отвлечься и хоть как-то восстановить расположение духа, сообразительная брюнетка пустилась в логичные рассуждения; она всеми силами старалась держаться, и, как бы ее изнутри не лихорадило, не отводила взволнованного взгляда, а внимательно изучала обглоданное, чудовищно вонявшее, тело. – Но и на крупного дикого зверя, как мне кажется, здесь тоже не очень похоже: костное основание оставлено целым и видимых переломов, на первый взгляд, не прослеживается. Видимо, если его и нещадно грызли, то, скорее всего, применяли маленькие острые зубки, многочисленные и крайне опасные. Как, Палыч, считаешь: кто из известных живых существ смог бы охватиться настолько неудержимой животной тягой, охочей до свежего человечьего мяса, насколько он отважился выбраться в жилой населённый пункт и насколько неизвестное существо нашло в себе силы наброситься на живого человека, пускай и одиноко гуляющего по улицам, но при любых условиях гораздо более сильного?

– «Хрен» его ведает? – Алексеев недоумённо пожал плечами и, устав разглядывать отвратительные останки, отвел слегка затуманенный взгляд подальше в сторонку; старший прапорщик хотя и выглядел существенно старше и прослужил в правоохранительных структурах значительно больше, но, как и несравненная напарница, испытывал невиданный дискомфорт и старался разглядывать растерзанное туловище по возможности всё-таки поменьше. – А с чего ты взяла, что на него непременно накинулись на живого? – в свою очередь привел он критичную точку зрения. – Лично я предполагаю, что какой-то «загулявший ханурик» нежданно-негаданно «двинул дуба», отда́л Богу душу, что затем, скончавшийся, безвольно повалился в канаву и что вот уже потом его, воистину мёртвого, обнаружили либо бродячие псы, либо голодные ли́сы – каких в ближайшей округе, между прочим, развелось неимоверное множество – и спокойненько, никем не потревоженные, и основательно, и тщательно обглодали. Моё мнение, Слава, таково… хотя, конечно же, я могу сейчас ошибаться.

– Нет, – стараясь объяснить устоявшуюся позицию, деловитая сотрудница взяла в правую руку обломанную палочку (в левой, как и принято, она держала неизменную папку), подняла с земли разорванный матерчатый обрывок, выдававший принадлежность к мужскому трико и показавшийся ей чем-то знакомым, и предъявила его на обозрение скептичного прапорщика, – по-моему, я его знаю, и вчера вечером, если не ошибаюсь, он был живее всех живых, да еще и закидывал мой приусадебный участок пустыми бутылками. Словом, когда я пошла на принятый вызов, якобы некриминальный труп, то по пути мне попался наш общий знакомый Геннадий Осольцев, который был одет в похожее трико и который направлялся как раз таки на улицу Привокзальная; я ещё обратила тогда внимание, что он вроде бы как чем-то необъяснимо, безумно напуган, а сверх перечисленного, стремится набиться ко мне в ночные попутчики… но я в тот раз не придала его странному поведению особенного значения, списав испуганное состояние на незадачливость нечаянного разоблачения либо же – что видится мне наиболее вероятным – остаточный похмельный синдром. Так вот, я прочитала ему короткую лекцию, по большей части направленную на безупречную нравственность и непорочное поведение, пообещала в ближайшем будущем наведаться «в гости», посоветовала поскорее очутиться по месту постоянного проживания – и мы расстались: я отправилась к железнодорожной станции, а он неторопливо заковылял по прямому направлению, выбранному им чуть раньше в качестве основного и приближавшего его к Поэтической улице, а заодно и отчему дому. Можешь мне, Палыч, верить – умирать при нашем расставании Солёный, уж точно, не собирался!

– Что будем делать? – отходя от отвратительного трупа, а заодно увлекая вслед за собой и дотошную участковую, Алексеев задавался и своевременным, и полностью справедливым вопросом; они уселись в служебную «Ниву» и отогнали ее примерно метров на десять. – Если основные обстоятельства выглядят, как, Слава, ты сейчас говоришь, то наступившая смерть представляется насильственной, а значит, необходимо вызывать специализированную оперативно-следственную группу, укомплектованную представителем следственного комитета, экспертом-криминалистом, а заодно и сотрудником уголовного розыска, – договаривал он, когда транспортное средство остановилось и когда они в очередной раз оказались на улице, но только на этот раз немного поодаль.

– В любом случае на растерзанное человеческое тело пришлось бы вызывать и тех и других, – понимая, что благоразумный сослуживец в общем-то прав, Шарагина достала простенький, зато незаменимый смартфон, а следом привычным движением, одним нажатием необходимой иконки, заблаговременно установленной на начальном экране, послала тревожный сигнал, напрямую направленный в районную дежурную часть.

Прежде чем ей ответили, прошло минуты, должно быть, три, хотя, скорее, всё же четыре; ей дважды пришлось отправлять повторный вызов – в наступившее утро, видимо, райковские сотрудники оказались чрезмерно загружены? Наконец, после парочки неудачных попыток, с той стороны установившейся сотовой связи ответил недовольный, натужный голос, немного охрипший и принадлежавший человеку, достигшему почтенного возраста.

– Слушаю, Стужин, – представился сорокатрехлетний мужчина, как того требовали установленные правила, исключительно по фамилии.

– Послушай Владимир, – хотя второй собеседник и являлся намного более старшим, но, как и говорилось, среди равнозначных сотрудников укоренились панибратские отношения, поэтому, занимая равноценные должности, деловая сотрудница, давно «пустившая прочные корни», особо старалась не церемониться, – у нас тут опять большое ЧП, – как бы она не хорохорилась, но взволнованный голос у нее тем не менее немного подрагивал, – словом, мы с Палычем нашли «скелетированный» труп, обглоданный едва ли не до полнейшего основания; лежит он в канаве, находится без одежды, да ещё и оставлен без кожно-мышечной ткани – говоря проще, распознать с несомненной точностью, кто конкретно такой, пока не представляется возможным… – она слегка стушевалась, потому как с той стороны мобильного соединения послышалось недовольное бурчание, но быстренько собралась и дальше продолжала с присущей обычно уверенностью: – Однако примерно мы его узнали и по приезду оперативной группы доложим и подробно, и чётко, и рассудительно.

– Ладно, тогда не растрачивайте понапрасну драгоценного времени, а начинайте сразу же заниматься, – звучавший из телефона говор казался необычайно «загруженным», – я формирую следственную опергруппу и высылаю к вам следователя, эксперта и дежурного сыщика, – засим он в ту же секунду повесил трубку.

Хм? – выслушав убедительные заверения, бывалый полицейский недоверчиво усмехнулся и подверг слова разгорячённой напарницы объективному и прямому сомнению: – И как, интересно знать, ты собираешься установить его исконную личность – генетическую экспертизу, что ли, сейчас проведешь?

– Нет, – отобразившись сосредоточенным видом, проницательная сотрудница отошла примерно метров на пять, подняла с земли какой-то неприглядный, невзрачный предмет и, брезгливо удерживая его в правой ладони, незамедлительно вернулась обратно, – я уже ни на секунду не сомневаюсь, что перед нами находится умерщвлённое туловище несознательного гражданина Осольцева – вот его обшарпанный сланец, который был на него вчера обут и который почему-то мне отлично запомнился, – и она предъявила на обозрение недоверчивого напарника обыкновенный резиновый тапок, отлично сохранившийся и словно бы яснее-ясного говоривший, что в майский, весенний месяц, не отличающийся особым теплом, излишне легкую обувку способен примерить себе далеко не каждый, а похожий случай представляется едва ли не единичным. – Предлагаю: тебе по-быстрому проехать к Солёному – зачем? – за личными документами – уверена, он дома отсутствует – а мне остаться на охране места происшествия, чтобы и без того не слишком распознаваемые останки еще и неожиданно, вдруг невзначай, куда-нибудь не исчезли.

– Добро, – являясь исполнительным и послушным помощником, Алексеев уселся на водительское кресло, без особых затруднений запустил прогретый двигатель и, долго не раздумывая, поехал выполнять поступившее распоряжение, нетрудное и понятное.

Пока он отсутствовал, Шарагина, постепенно всё более побеждая неприятное волнение, выдающее не самые завидные качества, начала внимательно осматривать прилегающее пространство и пытаться понять: как – черт возьми! – столь жестокое нападение вообще-то стало возможным? В результате, увлекшись плодотворным исследованием и откинув от себя мешавшие страхи, деятельная брюнетка неторопливо обошла прилегавшую территорию, поросшую прошлогодним бурьяном, едва пробивавшейся травкой и кустистыми насаждениями; а уже через каких-нибудь пятнадцать минут с определённой долей убеждённости себе проясняла, что в самой пиковой стадии ночного кошмара, в непосредственной близости от жуткого трупа, находилось неисчислимое множество маленьких, без сомнения мерзких, злобных зверьков, натоптавших по округе неимоверное количество чётких, отлично различимых, «следочков» и обладавших миниатюрными лапками, похожими на уменьшенную длань – кажется, даже? – простого, обыкновенного, человека. Сделав фотографию одного из отпечатков и загнав ее в вездесущий «Яндекс», по прошествии ни много ни мало, а пары секунд, предприимчивая девушка получила отчётливый, а главное, неоспоримый ответ, что гражданину Осольцеву, умерщвлённому невиданно безжалостным образом, пришлось столкнуться с беспощадными плотоядными крысами, коварными и противными, нисколько не склонными к людской снисходительной жалости. Далее, продолжая тщательные исследования, дотошная участковая сумела выделить, что малюсенькие следки, оставленные возле растерзанного трупа, по большей части находятся в хаотическом беспорядке, но по мере удаления от места жестокой расправы они обретают некоторую направленность и выстраиваются в несколько параллельных, отдельно идущих, целенаправленных линий; а еще (основное, что бросилось ей в глаза) все они устремляются (как изначальным приходом, так в точности и последующим отходом) в сторону мрачного лесного массива, простирающегося вплоть до пресловутой деревни Мучино, отмеченной не менее кровожадным происшествием, определённым необъяснимым убийством окружного лесничего. Увлечённая оперативно-розыскными мероприятиями, она хотела проследовать дальше и дополнительно, с несомненной достоверностью, убедиться, что возникшие в неглупой голове предположения всецело оправданы; но… вернулся Алексеев и, настойчиво сигналя, а заодно и «каркая» громкоговорителем, установленным на крыше служебной автомашине, беззастенчиво призвал её вернуться обратно. Неприятно чертыхнувшись и пожелав чересчур исполнительному сотруднику быть немножечко поленивее, Шарагина тем не менее прекратила занимательное изучение, необычное и заманчивое, и решительным шагом отправилась к основному участку случившихся нынешней ночью страшных событий.

– Видимо, Палыч, как и обычно, я оказалась права, – заметив, что расторопный посыльный, отправленный с планомерной проверкой, возвратился, как и предполагалось, один, она удовлетворённо кивнула, а приблизившись едва ли не вплотную к машине, пустилась в деловитые рассуждения, само собой пришедшиеся на ум: – То есть, если выразиться другими словами, непутёвый гражданин Осольцев по месту жительства отсутствует и, скорее всего, ничто в его пьяном притоне не указывает на непременное присутствие хозяина сегодняшней ночью – я правильно говорю?

– Пожалуй, Слава, ты снова попала в самую сущую точку, – старший прапорщик выглядел немного сконфуженным; оно и неудивительно, ведь он служил во внутренних органах больше чем двадцать лет и считался сотрудником опытным и бывалым, а верные решения всё последнее время находила молоденькая девчушка, не отработавшая на вверенной ей территории ещё и добрых полгода, – короче, когда я приехал, в доме у него находились два закоренелых, отчаянных забулдыги; они же в свой черед пояснили, что пришли к нему около десяти часов вечера, не застав, решили его чуть-чуть обождать, чтобы угостить принесённой выпивкой, а не дождавшись и, как водится, не удержавшись, постепенно употребили всю, с их слов отличную, самогонку, заготовленную как бы в подарок; впоследствии, сморённые тяжелой усталостью, примерно в двенадцать ночи оба пьяненьких старых проказника прямо там же отправились спать, повалившись – один на излюбленное хозяйское ложе, а второй на раскладной диван, предназначенный аккурат для таких гостей и установленный рядом. Опираясь на их клятвенные заверения, в окончательном счёте выходит: Солёный не прибыл в собственное жилище ни вчерашним вечером, ни нынешней ночью; и где он может сейчас находится – ни тому ни другому вчистую, нисколько не ведомо.

– Хорошо, Палыч, – по сложившейся привычке Владислава выражала возникшее отношение словом, в сложившейся ситуации немного необычным и к случившемуся происшествию, по сути, неподходящим; раньше, в первые дни начавшейся службы, она еще осекалась, но сейчас продолжала, как будто бы так было надо: – Ты паспорт его привез? – в конце концов последовал вопрос, отмечавший истинную причину осуществленной поездки.

– Разумеется, – возвратившись к машине (как галантный человек, старослужащий помощник выбрался наружу, и они разговаривали, оба оставаясь неподалёку), Алексеев нагнулся в автомобильный салон, открыл правосторонний бардачок, извлек из него на удивление чистый, едва ли не новенький, документ, а затем, вернувшись к очаровательной собеседнице, протянул ей удостоверение личности, выданное на имя Осольцева Геннадия Сергеевича, сопроводив незамысловатое телодвижение пространным, но и немного саркастическим комментарием: – а как же иначе? Ведь ты же меня именно за ним в основном-то и посылала; правда, сам бы я его искал часа, должно быть, два, а может даже, и целых три – он был спрятан в невероятно «хорошем месте», что сразу и не отыщешь – но меня выручили два загостившихся «бомжика», – увлечённый рассказчик язвительно усмехнулся, – они-то и показали мне потаённую нишу, постороннему глазу незаметную и установленную с нижней части хозяйской кровати – да так поразительно хитро! – что уникальная возможность ее обнаружить может возникнуть, только если засунуть в «подкроватное» пространство руку и слегка поводить ею по деревянному верху; очевидно, пьяненькие товарищи пользовались у осторожного владельца полным, если и не полностью безграничным доверием…

– А те его сразу же взяли да и бессовестно выдали, – не дав закончить на́чатую фразу и чуть-чуть иронизируя, Шарагина самолично соизволила охарактеризовать предательское поведение, выраженное, казалось бы, ближайшими сподвижниками, влачащими точно такое же незавидное, убогое существование, какому до недавнего времени предавался и покойный Генашка Осольцев. – Ладно, похоже, с теми бессовестными «гавриками» всё становится ясно, и, полагаю, они к загадочному убийству, свершившемуся над их бомжеватым сподвижником, не имеют никакого, пусть хотя бы и маломальского, отношения: настолько тщательно обглодать человеческое тело им попросту не под силу! Раз с ним всё более или менее понятно, тогда желательно уже перейти к основному расследованию и попробовать построить хоть какие-нибудь логичные выводы. Естественно, ты спросишь: какие конкретно, ведь сами мы в случившемся событии, в сущности, вроде бы ничего не смыслим, а эксперты-криминалисты над разрешением сложнейшей загадки пока еще не работали? Словом, я тут – пока ты, Палыч, ездил за личными документами да общался с непривлекательными отбросами обществами – немного прошлась по близлежащей округе – и, знаешь ли, что обнаружила?..

– Нет, – честно признался второй сотрудник, слегка выпучивая и без того выразительные глаза, неестественно голубые и настолько глубокие, насколько представлялись бесконечно бездонными, – мне о твоих находках, по правде сказать, ничего не известно.

– В общем, – любознательная участковая загадочно прищурилась, словно собиралась с последними мыслями, типа: «А стоит ли столь нелепыми наблюдениями хоть с кем-то делиться?»; но, по-видимому, не нашла ничего лучшего, как преданному товарищу правдиво открыться: – Вполне вероятно, что либо я чего-то не понимаю, либо мы имеем дело с самыми обыкновенными крысами, многочисленными и плотоядными, повыскакивавшими во-о-н из того ближайшего леса, – и в качестве бесспорного подтверждения она эффектно взмахнула правой рукой (в левой, как известно, предусмотрительная брюнетка удерживала неизменную черную папку).

– То есть ты, Слава, думаешь… – Алексеев не решился озвучить мнение, само просившееся у него с проворного языка, а предоставил заканчивать начатое высказывание прекрасной и, в то же время, невероятно умной рассказчице.

– Да, без сомнения, Палыч, – моментально воспользовавшись предоставленным шансом, неугомонная труженица отличилась обстоятельно развёрнутым изречением, – ты абсолютно прав: множественные лапки, больше похожие на человеческие ладошки, единственное разве намного уменьшенные, всем неисчислимым крысиным воинством – ну, совсем как в мультфильме про необыкновенное путешествие скандинавского мальчика! – устремляются в ту же самую сторону, куда днём ранее уползали не менее многочисленные ползучие гадины, безжалостно умертвившие окружного лесничего. И опять ты полюбопытствуешь: мол, а не полагаешь ли ты, Слава, что ночные нападения как-нибудь между собою связаны и что оба они происходят из одной и той же конкретной точки, расположенной в недалекой лесистой местности – так? Вижу: согласен, – в очередной раз не давая неболтливому сослуживцу ответить (не больно-то, кстати, ему и сильно хотелось), она сделала, с ее точки зрения, полностью справедливый вывод, а затем сама же, лично, мгновенно развеяла все остальные сомнения, так или иначе зародившиеся в обеих головушках: – По моему однозначному мнению, случающиеся происшествия, ужаснейшей чередой проходящие по близлежащей округе, вверенной нам под ответственное обслуживание, имеют под собой одну, единую, подоплеку, в полной мере взаимосвязаны и исходят – прости, Палыч, за каламбур – из одного и того же чистилища; словом, как мне более чем достоверно кажется – кто-то! – пока неизвестно кто? – насылает на подвластную нам территорию необъяснимые проклятия не проклятия, заклятия не заклятия, наказания не наказания, а возможно, и какое-нибудь общее звериное бешенство, подвластное сатанинским силам, если и не всецело мистическим, то, точно уж, ни много ни мало неведомым.

– Говоря иначе, Слава, – заметив, что разгорячённая напарница взяла короткую передышку и что, обдумывая последующие мысли, на какое-то время непреднамеренно замолчала, Алексеев вознамерился поделиться доводами, наиболее близкими к предполагаемой истине, – ты продолжаешь настаивать, будто бы мнимого убийцу необходимо искать в лесистой полосе, прилегающей к деревне Мучино, а вовсе не среди индивидуальных предпринимателей, тем или иным способом причастных к незаконным вырубкам и когда-либо замеченных на кражах государственного лесного хозяйства – так, что ли, прикажешь тебя сейчас понимать?

– Совершенно верно – и даже не сомневайся! – зажигая бесподобные карие глаза умопомрачительным, заразительным блеском, в чем-то убедительным, а где-то еще и немного лукавым, восхитительная брюнетка поделилась возникшей уверенностью, а впоследствии вновь продолжила увлекательное повествование, основанное на далеко не глупой версии и ненадолго чуть ранее прерванное: – Не представляю что, но что-то мне определенно подсказывает, будто бы основную разгадку обоим жестоким убийствам надлежит искать в страшной, дремучей чаще, непроходимой и жуткой, наполненной странными, интригующими загадками и изобилующей ужасными, ядовитыми змеями. Сложившееся у меня впечатление таково: в лесной чащобе, в леспромхозовской целинной делянке, отмеренной неждановскому предпринимателю – как нами успешно выяснено, по фамилии Кудряшов, по имени Игорь Александрович – под ответственную вырубку, срочную и законную, находится нечто такое, про что постороннему человеку осведомляться – ни при каких условиях! – попросту говоря, не следует; выражаясь по-другому, никакая там не давняя неприязнь, а тем более отнюдь не личная выгода, направленная, как считает наш райковский начальник, на дополнительную, по его прямому предположению исключительно противоправную, рубку – это касательно скоропостижной кончины лесничего. Теперь рассмотрим феноменальную ситуацию, сложившуюся возле изъеденного тела нерадивого гражданина Осольцова… Что мы в итоге имеем? К нему, из лесного массива, разросшегося в самой непосредственной близости от северо-западной части поселка Нежданово, выходит бесчисленное полчище оголтелых, но крайне маломерных животных – по всей вероятности, противных, если не омерзительных крыс – они же со своей стороны набрасываются на ничем не примечательного человека и объедают его практически до полного основания – это ли ни таинственная, сплошная загадка?! Так вот, ежели в первом случае мне более или менее всё понятно, то второй вариант мне представляется полнейшей, всесторонне неразрешимой, задачкой.

– Лично мне думается, – старший прапорщик, умудрённый долголетним опытом, выразил пришедшееся сомнение; они так и продолжали оставаться вдвоём и стояли на улице, где он, в отличии от энергичной сослуживицы, не знавшей никакого покоя и постоянно переходившей то вправо, то влево, стоял едва ли ни неподвижно и лишь по-медвежьи топтался на одном, единственном, месте, – что либо Солёного умертвили по досадной, или попросту глупейшей, ошибке – когда оказываешься в ненадлежащем месте и в неурочное время – либо он слишком серьёзно перешел каким-то чудовищным силам дорогу.

– Вот и я придерживаюсь той же самой точки зрения, и считаю, что истинного преступника надо искать не на деревообрабатывающих предприятиях – как, например, советует наш прямой начальник – а по возможности подробнее углубляться в намеченную, но покуда нетронутую делянку, – придав распрекрасному личику озабоченную мимику, пытливая красавица хотела предаться повествовательным рассуждениям; но неожиданно, отобразившись настороженно внимательным выражением, резко переключилось к диаметрально другому событию, показавшемуся ей, однако, не менее важным: – Палыч, а ты случайно не знаешь вон того здорового мужика? – она резко вытянула правую руку вперед и беззастенчиво указала на одинокого незнакомца, застывшего неподалёку и показавшегося ей дьявольски странным. – Видишь: тот подозрительный чел ведёт себя как-то не очень обычно – как? – ну, он, во-первых, одет в однотонную, чёрную одежду; во-вторых, постоянно посматривает в нашу сторону и кидает на нас изучающие взгляды; в-третьих, словно бы совсем не стесняясь, напрягает настороженный слух; в-четвертых, чрезмерно развит телосложением, а заодно и чопорным, чисто англо-саксонским, внешним видом выдаёт определённую схожесть с небезызвестным мистером Бондом, самовлюблённым «агентом ноль-ноль-седьмым», – словом, подытоживая произведённые наблюдения, причудливый тип напоминает мне вражеского шпи́ка, засланного в самую глубь Российской Федерации и получившего секретное задание на проведение диверсионной, террористической операции.

Высказанное предположение казалось тем убедительнее, чем странноватый мужчина, заметив, что заинтересовавшие его примечательные объекты обратили на него излишне пристальное внимание, проявил еще гораздо бо́льшую необъяснимость, а именно круто развернулся на сто восемьдесят градусов и уверенной походкой, выразившейся размашистым шагом, стал приближаться к железнодорожной станции, чётко вышагивая по новенькому перрону и выдавая наработанную солдатскую выправку. Здесь, пожалуй, стоит немного отвлечься и, собственно, уточнить, что непривлекательные развалины, остатки бывшего молокозавода, отмеченные общей площадью полторы тысячи метров в квадрате (50х30), находились ровно посередине между проезжей частью, где был обнаружен изувеченный труп, и железнодорожным полотном, соединявшим региональный центр и стольный московский город; дополнительно они имели расстояние по двадцать метров и в ту и в другую сторону. Так вот, Владислава вот только-только собиралась окликнуть опасливого наблюдателя, а если тот не отзовётся, незамедлительно помчаться в погоню, как неожиданно в боковом кармане форменной куртки несвоевременным и тревожным сигналом предательски завибрировал телефон; попусту ей никогда не звонили, а значит, надлежало выбирать из двух зол наименьшую, или, говоря простыми словами, переключаться к наиболее насущным проблемам; в любом случае, приготовившись уже пуститься вдогонку, она внезапно остановилась, нелицеприятно в душе чертыхнулась, извлекла наружу полюбившийся смартфон, хотя и недорогой, но ни разу не подводивший, а следом, поняв, что ей дозвонилась директор школы, и предчувствуя что-то, несомненно, недоброе, нехотя приняла неотвратимо прорывавшийся экстренный вызов.

– Слушаю, Шарагина, – прагматичная сотрудница ответила меж тем добродушно и очень почтительно, – я так понимаю, Татьяна Владимировна, у вас, – предполагалась территория учебного заведения, – скорее всего, чего-то случилось?

– Владислава Васильевна, – являясь женщиной интеллигентной и образованной, Кольчугина (фамилия, которую носила детский руководитель) общалась не менее уважительно, – нам срочно требуется Ваша профессиональная помощь и правоохранительная поддержка: одна из наших школьниц, по фамилии Палина, да с ней еще, правда, какая-то Лиса, из преподавателей никому не знакомая и никогда в нашей школе не обучавшаяся, жестоко избили Михайлову Свету… – голос говорившей женщины неестественно, обманчиво дрогнул. – Я очень попрошу Вас поскорее приехать: побитая девушка находится в моём кабинете, заливается горючими слезами и выглядит скверно.

– Михайлову Светку?! Поколотили? – едва молодая напарница закончила и отключила соединение, Алексеев, стоявший рядом и отлично слышавший состоявшийся разговор, недоверчиво усмехнулся. – Хм? Да эта прожжённая чертовка держит в посёлке «девчачью мазу» и сама, при желании, любую дубасит… по-моему, в случившейся истории что-то немного не так?

– Как бы там не предполагалось, а выдвигаться на вызов всё же таки придётся, – смышлёная участковая быстренько оценила возникшие перспективы и, удручённо вздохнув, дополнительно заключила: – Я прогуляюсь пешком – тут недалеко, метров, должно быть, семьсот и всего лишь три параллельные улицы – а тебе, Палыч, придется остаться здесь… – она на пару секунд замолчала, словно о чём-то задумалась, сомнительном и серьёзном, а потом, очевидно придя к ответственному решению и обозначившись настойчивой мимикой, двусмысленным тоном дополнила: – А не то – не дай Бог! – к приезду оперативной группы со страшным, и без того растерзанным, трупом ещё и чего-то случится – скажем, он возьмет да и куда-нибудь непредсказуемо, нежданно исчезнет?

Сказано – сделано; на том и порешили.

Глава VII. Первые опасные впечатления

Двумя часами ранее…

Выходя из «плотского» молодежного притона и имея настойчивое желание отправиться в поселковую школу, смекалистая плутовка внезапно остановилась, ненадолго призадумалась, а собравшись с затаёнными мыслями, обратилась к новоиспечённой приятельнице, мастерски ею некоторое время назад завербованной.

– Послу-у-шай… – она на пару секунд замолчала, а обратив внимание, что веснушчатое лицо отобразилось предупредительным интересом, перешла к основному повествованию: – Люба, а что, если изначально мы сходим к домику добренького дядечки, выясним, где он конкретно находится, изучающе там осмотримся, проверим всё ли в округе нормально, а затем со спокойной душой отправимся вершить правосудие и отвоёвывать твоё амбициозное превосходство, утраченное из-за какой-то смазливой Светланки, – она ведь красивая? – вопрос показался Лисе вполне уместным, поскольку она прекрасно понимала, что среди деви́чьих группировок особо ценится не столько физическая сила, сколько нечто другое, способное выделить тебя среди остальных, априори, сделать намного более значимой.

– Безо всяких сомнений! – отречено воскликнула рыжеволосая пройдоха, проявляя то ли непомерную зависть, а то ли замаскированное пренебрежение. – Михайлова является натуральной блондинкой, да настолько яркой, что вторую, похожую, навряд ли отыщешь! А еще… до крайности несправедливой природой ей дарованы ослепительные глаза, до такой степени зеленые и глубокие, что их можно сравнивать лишь с драгоценными изумрудами.

– Она, наверное, и среди местных мальчиков пользуется весьма и весьма основательным спросом? – оценивая озвученные характеристики, любознательная Юля сделала жизненно правдивое заключение; однако на всякий случай (чтобы случайно кого не обидеть) она завуалировала его обыкновенным наводящим вопросом.

– Говоря честно, поселковые парни, причем не только одни ее сверстники, но и возрастом гораздо более старшие, – удручённая рассказчица натужно вздохнула, а жестом правой руки предложила сворачивать в одноимённую сторону (минутой назад они покинули придомовой участок, миновали непродолжительное травянистое пространство и ступили на не заасфальтированную проезжую часть, гравийную и грунтовую), сама же, не прерываясь, без умолку тараторила: – За «мерзкой сучкой» бездумными табунами ходят: они, типа, хотят добиться её «божественной благосклонности», хи-хи, – иронизируя, она злорадно хихикнула, – но наша своенравная Светочка отлично знает себе реальную цену и, соответственно, ни с одним из местных «нищебродов» якшаться не собирается. Я даже не представляю: вступала ли «поганенькая тварь» хоть с кем-то в соитие?

Пока словоохотливая девушка говорила, новоявленные подруги миновали улицу Восточную и свернули на Чёрченскую, простиравшуюся на протяжении, наверное, целого километра. Здесь слово снова взяла молодая проказница, присланная для выполнения особо секретного задания, а главное, державшая его в несравненной и юной головушке в самую первостепенную очередь:

– Ладно, Люба, со Светкой-интриганкой я вроде бы всё поняла, и, поверь, в ближайшее время мы восстановим попранную справедливость и вернем тебе утраченное значение; сейчас же разъясни мне пока другое: нам долго еще идти? Что-то я пригляделась и, в отличие от коротенькой первой улочки, на чересчур продолжительной второй не вижу ни дальнего конца, ни ближнего окончания…

Немного сострив и не закончив язвительной фразы (хотя намеревалась добавить: «Ты, неждановский Сусанин, меня заплутать случайно не хочешь?»), хитроумная бестия сосредоточенно посмотрела на простодушную проводницу и, не увидев в каре-зеленых глазах ни двойной игры, ни другого подвоха, вполне удовлетворилась прозвучавшим секундой позже ответом.

– Так получилось, – разъясняла рыжеволосая Люба, вышагивая быстрой походкой и придерживаясь темпа, взятого завидно прекраснейшей спутницей, – что нам потребуется миновать одну из самых протяжённых поселковых улиц, а затем мы перейдем центральную дорожную трассу и сразу же очутимся в интересующем переулке, включающем в себя, как я уже чуть раньше и говорила, не больше пяти домов и простирающемся всего лишь метров на сто шестьдесят, ну, в крайнем случае – сто семьдесят пять.

В дальнейшем, непринужденно беседуя на отвлечённые темы, моложавые авантюристки затратили на проделанный путь чуть меньше пятнадцати минут, как и обещала Палина, перешли основную проезжую часть, хотя и не отличавшуюся слишком уж загруженной интенсивностью, но тем не менее отмеченную, что проезжающие машины шныряют по ней с заметной периодичностью. Итак, на образованном перекрестке они проследовали на смежную улочку, носившую горделивое название Красная, продвинулись по ней ни меньше ни больше, а тридцать метров, миновали два однотипных деревенских хозяйства и свернули в узенький, еле заметный, проулок, густо заросший кустистыми насаждениями и от постороннего, чуждого, глаза надежно прикрытый (говоря со всей откровенностью, если бы не сведущая проводница, Юлия Игоревна просто-напросто прошла бы мимо и, к огромному стыду, его совсем не заметила). Далее, двум одиноким девчушкам пришлось проделать примерно пятнадцать метров, продвигаясь по узкому коридору, с обеих сторон ограниченному двухметровыми дощатыми заборами и мрачновато затенённому густо разросшейся майской растительностью; окружающая обстановка представлялась жутковатой, а в чем-то даже и несказанно пугавшей. Однако первая проказница разгуливала здесь далеко не впервые – ну, а вторая? – а неустрашимая проныра побывала в том числе и в ситуациях, представлявшихся значительно хуже; таким образом, устрашавший прогон они преодолели ровно, и с видимой твердостью, лишь изредка напряженно оглядываясь и опасливо вслушиваясь. Наконец, после надуманных и мнимых волнений, не принесших с собой никаких предполагаемых неприятностей, сдружившиеся подружки вышли на небольшую полянку, окружённую пятью одноэтажными домиками и настолько тихую, милую, что одной плутоватой особе непременно захотелось на ней поселиться; на противоположном конце прервавшийся проход имел своё продолжение, более широкое и по краям отмеченное полуразвалившимися, гнилыми халупами. Оглядываясь на прилегающей местности и окидывая её натренированным взглядом, Лисина обратила внимание, что все приусадебные участки разграничиваются деревянными перегородками, что одно строение выглядит добротнее остальных, что построено оно из силикатного кирпича и что крыша на нём покрыта новым железом, оцинкованным, профильным; сверх прочего, в придирчивые глаза ей, конечно же, бросилось, что три бревенчатых постройки в большинстве являются однотипными, что внешним видом они передают принадлежность к среднему классу и что все они существенно разнятся с последней; да, пятая избёнка на общем фоне выглядела унылой, маленькой, неказистой – именно к ней сообразительная ловкачка то́тчас же и направилась, прекрасно осознавая, что вынужденному переселенцу, волей-неволей оказавшемуся на незнакомой чужбине, либо (что считалось ею намного более верным) хитроумному диверсанту, засланному со строго определённой целью, ничего другого, более приличного, ну! просто «не светит».

– Юла, а как ты, поинтересуюсь, догадалась, что он приютился именно здесь? – догоняя, рыженькая девчушка, не получившая дополнительного приглашения, пристроилась рядом; стало быть, за покосившуюся калитку они заходили вместе.

Представившийся домик виделся небольшим, выделялся излишне черным окрасом, передавшим неисправимую застарелость и нагнетавшим унылые мысли, как не покажется странным, совсем не имел дворовой пристройки, а, единственное, обладал приделанным крыльцом, выпиравшим, как и положено, сбоку, являвшимся полностью глухим (надежно заколоченным досками) и запертым навесным замком, амбарным и ржавым. Изучая неприглядную, ежели не мрачную резиденцию, Лиса настойчиво размышляла о вражеском лазутчике, но вместе с тем, обходя её по кругу, не уклонялась в том числе и от обыкновенной, «полусветской» беседы, начатой и беззастенчивой, и не в меру болтливой подругой.

– Чутьё, – предприимчивая разведчица как раз заходила за тыльную стену и останавливалась перед деревянной лестницей, положенной внизу и прислонённой к фундаменту, – я бы и сама его выбрала… – вверху виднелась небольшая, своеобразная дверца, ведшая в чердачные помещения и, оказывается, слегка приоткрытая; заставив слегка задрожать и выразить неугомонное нервное возбуждение, она натолкнула напористую девушку на исключительно крамольные мысли, – а что, – продолжала она, склоняясь к основному заданию, – если мы сейчас с тобой проникнем во внутреннее пространство и, воспользовавшись полным отсутствием хозяина, немножечко «пошпионим»?

Она ещё не дождалась положительного ответа, а уже хватала подъемное приспособление, приставляла его к нижнему окончанию чердачного свода (лестница оказалась точнее-точного впору), после чего, взглянув на вторую соучастницу и кивком беспечной головушки предложив ей «Делай, как я!», начала энергично карабкаться кверху. Другая проказница не заставила себя долго упрашивать и, едва деятельная приятельница скрылась за незакрытой створкой, воспользовалась ненавязчиво предложенным приглашением; менее чем через полминуты она присоединилась к беззастенчивой ловкачке, ничуть не отягощенной непримиримыми муками совести.

– Я уже здесь!

– Тс-с, «лять», – приглушенно зашипела плутоватая бестия, придавая и без того волнительной обстановке ещё гораздо большей загадочности; она присела на корточки и, передвигаясь «гусиным шагом», осторожно стала перемещаться, успешно маневрируя среди складированных навалом вещей, – говори, пожалуйста, тише, не то вдруг вернувшийся хозяин нежданно нагрянет, а тут мы – такие! – к нему домой вдвоём забираемся.

– Хорошо-хорошо, я всё поняла, – пристраиваясь следом и двигаясь по предложенному маршруту, полушепотом заверила Палина – и тут… внезапно наткнулась на разом «застывшую» спину.

– У-у… – Лисина хотела было уже применить не излюбленное словечко, а разразиться непривлекательной нецензурной бранью, но быстро поняла, что в сложившейся ситуации виновата сама, поэтому ограничилась лишь вполне естественным замечанием: – Поаккуратнее на крутых поворотах – смотри, куда «едешь»! Глянь-ка, – перешла она к моменту, привлекшему ее бдительное внимание и заставившему резко остановиться, – кажись, я наткнулась на верхний люк, ведущий в жилые покои. Как считаешь: стоит ли нам его приоткрыть, то есть, а не попробовать ли осмотреться внутри?

– Чтобы быть полностью уверенными, что живущий здесь дядечка не злобный губитель-маньяк и что поселись ты у него – тебе не будет угрожать никакой серьёзной опасности, – сама того не зная, словоохотливая собеседница подсказала пронырливой бестии резонное объяснение, и наиболее правдоподобное, и самое правильное.

– Не перестаю тебе изумляться, Люба, – поражённая плутовка в очередной раз легонько присвистнула; одновременно она приподнимала деревянную западню и отодвигала ее немного в сторонку, – рассуждаешь чисто по теме – ты прямо читаешь мои сокровенные мысли! – позабыв про прежнюю осторожность, она прибавила голосу дополнительных интонаций; но… услышав подозрительные шумы, доносившиеся снаружи, очень похожие на человеческую речь и прозвучавшие от ветхой избушки в непосредственной близости, встревоженная красавица мгновенно осеклась, по-тихому передвинулась к боковой застрехе, свисавшей над самым входом; далее, выглядывая в широкую щель, она стала внимательно разглядывать прилегающее снаружи пространство.

Чтобы преданная спутница, старавшаяся повторять едва ли не каждое движение, не трогалась с места, предупредительная разведчица, не поворачиваясь, выставила назад одну из двух рук, слегка приподняла ладонь, как бы изображая запретительный знак, а убедившись, что сообразительная приятельница застыла в неподвижной, полусидящей позиции, начала ещё и бдительно вслушиваться. Буквально через пару минут к неказистому домишку приблизились двое незнакомых мужчин, одетых в темные одежды и прикрывавших головы – один американской бейсболкой, второй простецкой, бандитской, кепкой; оба они имели одинаковое, физически сильное, телосложение, но из-за прикрытых лиц различить их внешние очертания у наблюдавшей девушки пока что не получилось.

– Послушай, «братан», – обращался «американец» (по крайней мере так его первоначально прозвала чрезмерно деловая плутовка), – а помнишь далёкие «девяностые», когда ты, желая «влегкую» заработать, «завяз» у нас на Украине в одном «стрёмном» и крайне опасном деле? Ты, Бирюк, – очевидно, он называл другого по присвоенному преступному прозвищу, – тогда очень много задолжал, причем нашим самым отчаянным хлопцам, а еще и угодил в непривлекательные тюремные застенки, где тебя совсем уже собирались убить, где, между прочим, тебе был вынесен суровый «пацанский приговор» и где тебе не было оставлено никакого иного выхода, как либо полностью расплатиться, либо, «опущенному», постыдно, позорно сдохнуть, – он ненадолго замолчал, словно дожидался униженного раскаяния, ну, или хотя бы простого ответа; но, ничего так и не дождавшись, говорливый «эмигрант» ознаменовался провокационным, щекотливым вопросом: – Вспоминаешь ли ты сейчас: кто именно в то лихое время посмел за тебя вступиться и кто конкретно помог тебе уклониться как от исполнения долговых обязательств, так и от применения неотвратимого наказания, изощрённого и жестокого, но, в сущности, справедливого?

– Да помню я, помню! – несколько озадаченно воскликнул второй собеседник и, доставая из кармана массивную связку ключей, поспешно промолвил: – Пойдём уже в дом, а то как бы нас ненароком кто-нибудь сейчас не услышал, – опасливо оглянувшись, он подошел ко входной двери, а затем надсадно заскрежетал замочной скважиной, проворачивая полных два оборота.

***

Сорок минут назад…

«Отмотав» в России и в Украине внушительные тюремные срока заключений и отсидев в обоих случаях за тяжкие преступления, Колодин Максим Сергеевич, он же Бирюк, вернулся на «малую родину» обросший определённой преступной славой; неверное, поэтому и не станет особо удивительным, что по прошествии совсем небольшого времени его авторитетная кандидатура, успешно устранившая двух более значимых конкурентов, была рассмотрена на пост «смотрящего» за посёлком Нежданово, а заодно и всей прилегавшей округой, довольно-таки обширной и по площади равной полутора тысячам километрам в квадрате. К настоящему времени он приблизился к сорокасемилетней отметке, с помощью криминальных единомышленников успел обзавестись благоустроенной трехкомнатной квартирой, расположенной в двухэтажном доме, и давно уже сам лично не совершал никаких уголовно наказуемых преступлений, а перепоручал их наиболее мелким сподвижникам, неразумным и глупым, сверх всякой меры охочим к противоправной деятельности и всегда крутившимся возле его влиятельной персоны, находясь в неограниченном и нужном количестве. Вместе с тем сейчас в занимаемых помещениях он находился один и, методично поглаживая отвисший животик, выдающий чрезмерное пристрастие к хмельному напитку, сидел на разложенном диване и нехотя смотрел новёхонький телевизор, «подогнанный» ему в качестве дарованного презента и привезённый с последней, превосходно удавшейся, вылазки; его продолговатое лицо, и так не отличавшееся хоть какой-то доброжелательностью, и обладавшее карими безжалостными глазами, выглядело сосредоточенным – явно он что-то чертовски серьезно обдумывал. Подобное предположение напрашивалось еще и потому, что задумавшийся мужчина периодически выпячивал мясистые губы, морщил отвратительный нос, сломанный в отчаянных драках и вдавленный в лицевую часть черепа, а другой рукой не забывал последовательно почёсывать пепельные волосы, остриженные коротеньким ежиком и ничуть не прикрывавшие неимоверно лопоухие уши.

Неожиданно незатейливое занятие было прервано резким звонком, прозвучавшим возле наружных дверей и предупреждавшем о каком-то незнакомом, нечаянном визитёре; обычно знающие люди заходили к нему по-свойски, без предварительного стука и другого предупреждения, в связи с чем проявление излишнего такта показалось не в меру гостеприимному хозяину несколько необычным. Непроизвольно вздрогнув, он в ту же секунду поднялся, поправил синее трико, по обоим бокам выделенное тремя зеленоватыми продольными полосами, одернул застиранную майку и, шаркая резиновыми сланцами, неторопливо поплелся к входному проёму. Заглянуть в дверной глазок? Похожая мысль не пришла бы авторитетному преступнику, даже если бы снаружи стояло элитное подразделение спецназа, прибывшее исключительно для его преждевременного захвата. Колодин стремительно дернул за деревянную ручку, и… сразу же обомлел: на пороге стоял человек, некогда сыгравший в становлении его криминальной фигуры немаловажную и далеко не последнюю роль, но видеть которого, в кровавый период проведения укра́инской спецоперации, представлялось поистине удивительным.

– Хохол?.. – обращаясь по «прилипшему» псевдониму, местный «смотрящий» чуть не лишился дара осознанной речи, поражённый, неприятно «прихрюкнул» и выпучил глаза до неестественно огромных размеров: – А ты здесь откуда?

Перед ним стоял высокий мужчина, превышавший его едва ли не на целую голову, но по развитому телосложению казавшийся равным; недавно он достиг сорока пяти лет, однако из-за седых волос, прикрытых американской бейсболкой, и многочисленных глубоких морщин, проявившихся на излишне смуглой физиономии и, по всей видимости, выдававших какое-то серьёзное заболевание, выглядел немногим более старше. Между тем давний приятель старался держаться и твердо, и легко, и уверенно, что чётко прослеживалось в его ловких телодвижениях, в непоколебимом взгляде, упрямом и жестком, серенькими преступными зенками передававшим категорическую решимость, а также в квадратном лице, выдававшим суровую непреклонность и волевую натуру, упрямую и гордую, подлую и коварную. Кроме темно-синего головного убора, из верхнего одеяния на нём можно выделить утеплённую черную ветровку и однотонные ей джинсы, отлично сочетавшиеся с легкими кроссовками, дорогими и фирменными. По документу, удостоверявшему личность, ему досталось имя Ляйне́нко Михайло Спиридоновича. Ничуть не удивившись произведенной реакции, он презрительно усмехнулся и несколько грубовато потребовал:

– Пустишь старого приятеля, Бирюк, или так и будем в дверях стоять «полу-любезно раскланиваться»?

– Ты, с ума, что ли, Хохол, сошел?! – подозрительно озираясь, местный криминальный авторитет силился понять, не организуют ли в отношении него какую-нибудь очередную крутую подставу. – Да сейчас, в свете всех последних реалий, угодить «За измену Родине» под уголовное следствие достаточно и гораздо меньшего проступка, чем появление у тебя враждебного преступного лидера… извини, – сообразив, что сморозил полнейшую чушь, озабоченный хозяин невольно осёкся, – я имел в виду «прибывшего с вражеской территории»; видишь ли, чего вокруг деется: контрразведчики хватают каждого встречного-поперечного и надолго упрятывают в кутузку, инкриминируя как бы предательскую связь с иностранными специальными службами – а тут ты – такой! – ко мне нежданно-негаданно заявился? Короче, по-моему, раз ты ко мне так убежденно зашел, значит, предварительно вначале выяснил, что у меня постоянно собирается «разношёрстная публика», в том числе и «ментовские стукачи»… в общем, как тебе такой «хреновый расклад», что следом за твоим приходом мне придется поучаствовать в молниеносной операции, называемой «оперативное маски-шоу»?

– Пожалуй, сейчас, «братан», ты как нельзя более прав, – вдруг осознав провальную ошибочность всецело неразумного поведения, прибывший мужчина недовольно нахмурился и на короткое время замолчал, обдумывая случившийся курьез и, по-видимому, на редкость щекотливое положение; секунд через тридцать, тщательно взвесив возникшие туманные перспективы, он задвинул неоспоримое предложение, отлично понятное, а по сути, приемлемое: – Хорошо, партнер, я подожду тебя в подъезде, а ты тем временем иди переоденься в какую-нибудь неприглядную одежонку, чтобы тебя в ней по возможности труднее было узнать; затем мы с тобой чуть-чуть прогуляемся – потаённое местечко, где мы сможем рассудительно «побазарить», надеюсь, в подвластной тебе округе имеется?

– Постой! – радостно воскликнул Колодин, будто случайно о чём-то вспомнил, резонном и важном. – Есть у меня тайная, явочная избёнка, куда мы с «пацанами» раз от раза собираемся, чтобы спланировать воровские вылазки и чтобы спрятать похищенное имущество; правда?.. – он виновато прищурился. – Я тут, примерно полгода назад, сдал ее одному заезжему «хмырю» – мужик тот из наших братков, наверное, поэтому я его тогда пожалел? – во всяком случае сейчас он как раз находится на работе, а значит, мы потреплемся в его захолустных апартаментах и по-тихому, и без лишних, никому ненужных, свидетелей, и чисто спокойно.

Едва договорив и предоставив незваному гостю дожидаться себя снаружи, осторожный преступный лидер возвернулся назад, в квартиру, как будто бы специально сейчас пустовавшую (как уже говорилось, в обычных условиях при нём неизменно кто-нибудь находился, дабы всегда иметь возможность выполнить ответственное противозаконное поручение, ну, или же просто «слащаво понаркоманить»), по-быстрому переоделся в чёрные матерчатые брюки, идентичную им по цвету кожаную куртку, нацепил на бесшабашную голову излюбленную воровскую суконную кепку, поглубже натянул её на бесстыжие, колючие зенки и по прошествии ровно пяти минут предстал перед давним, свалившимся из неоткуда, товарищем. Они вышли из общественного подъезда и направились по строго намеченному маршруту. Здесь требуется внести небольшую ясность и разъяснить, что Бирюк селился на окраине поселка Нежданово, в самом окончании улицы Красногвардейская, где проходила асфальтированная трасса, соединявшая две соседние области, – региональная граница располагалась на удалении не более чем десяти километров; таким образом, на ней всегда присутствовало насыщенное автомобильное движение, а заодно и периодически туда-сюда пешком сновали местные жители. Желая избежать неприятных недоразумений, то есть не встретить случайно кого-нибудь из знакомых, продуманный преступник решил свернуть на параллельную улочку, хотя и отмеченную неудобным грунтовым покрытием, но зато намного менее многолюдную; так получилось, что десятью минутами позже они проходили по тому же самому Чёрченскому проезду, где чуть ранее прошли две дерзкие молодые плутовки. За время не слишком продолжительного пути (ну так, как принято говорить, от греха подальше) два криминальных сподвижника едва ли обмолвились несколькими словами; в результате их основная беседа начала развиваться, когда они, в конце концов, оказались в требуемом безлюдном проулке, когда приближались к намеченной заранее цели и когда непреднамеренно попали в поле зрения везучей разведчицы, засланной как раз таки для чего-то похожего.

Итак, выяснив межличностные отношения и, как водится, поскрежетав в замочной скважине немаленьким ключиком, два давних единомышленника беззастенчиво протиснулись во внутреннее пространство и начали осторожно осматриваться. Первое, что бросилось обоим в глаза, – это идеальный порядок, наведённый в жилом помещении, хотя само оно представлялось и маленьким, и крайне невзрачным; иными словами, одна, единственная, небольшая комнатёнка, имевшая общую площадь шесть метров в квадрате и выделявшаяся голыми, бревенчатыми, стенами, ничем не оббитыми и не оклеенными обоями, содержала в себе одновременно и крохотную прихожую, и тесную кухню, и полутёмную спальню; из обстановки можно остановиться на «шведской» кирпичной печке, сложенной при входе, по правую руку, старинной железной кровати, изготовленной в период до Великой Отечественной войны и заправленной белоснежным, едва ли не идеально чистым, бельём, изрядно потрепанном круглом столе, видавшим определённые виды и установленном у двух фасадных окошек, а также самодельной табуретке и простенькой вешалке, приколоченной сразу же слева и завешенной нисколько не густыми пожитками. Вдруг! Внимание украи́нского гостя привлекло квадратное отверстие, предусмотренное от печной дымоходной трубы на незначительном удалении и оставленное почему-то открытым; а еще откуда сверху доносились тревожные звуки, стучавшие по дереву, скрипевшие несмазанным железом и очень похожие на присутствие постороннего.

– Послушай, Бирюк, – показав указательным перстом на заинтересовавшую, дьявольски интриговавшую, дырку, предусмотрительный Ляйненко необычайно напрягся, – а чего это у твоего новоиспечённого приятеля чердак оставлен открытым? По-моему, столь нестандартный подход выглядит, как минимум, странновато, – он подошел поближе и, остановившись снизу, зорким глазом попытался проникнуть в остальное пространство, от пристального взгляда сокрытое потолочной перегородкой и навеявшее зловещей таинственностью; на всякий случай он извлек из внутреннего кармана американский пистолет «Colt – M1911A1», а затем, ожидая внезапного нападения, наставил его точно по центру. – Слышь, «братан», – озадачивал он уже безотказного, послушного спутника, – а давай-ка слазай-ка ты наверх да как следует там осмотрись – глядя на идеальный порядок, наведённый внизу, что-то то безалаберное отношение, какое проявлено к верхней части жилища, мне немного не нравится?

– Говоря по правде, меня тоже посетили сомнительные идеи, ничем не отличные, – отозвался местный «смотрящий», пододвигая поближе стол и в качестве дополнительного возвышения устанавливая на нём ещё и простецкую табуретку; окончание фразы он договаривал, уже вскарабкиваясь на округлую крышку: – Сейчас мы посмотрим и доподлинно выясним: кто, интересно знать, набрался наглости за нами бездумно шпионить? – недальновидный преступник говорил сейчас, конечно же, в шутку; но как бы он удивился, когда бы вдруг понял, что в настоящем случае находится не так уж и далеко от существующей истины.

Поскрипывая немолодыми костями и натужно покряхтывая (давно ему уже не приходилось заниматься хоть чем-то похожим), неждановский криминальный авторитет перебрался на самую верхнюю точку, выпрямился в полный рост и до половины туловища переместился в верховое пространство… Странное дело, по всем сложившимся обстоятельствам он просто обязан был увидеть двух слишком любознательных девушек, позволивших себе вероломно внедриться в чужую личную жизнь; но… его бандитскому взору представилось лишь пустое чердачное помещение – и только хлипкая деревянная калитка, беспрестанно хлопавшая от поднявшегося сильного ветра, настоятельно предупреждала, что не исключается возможность свободных, хотя и никому не нужных проникновений.

– Что там? – спрашивал снизу невероятно встревоженный посетитель, продолжавший держать небольшое отверстие под постоянным прицелом и немедленно готовый выстрелить даже в проверенного, давнего сотоварища.

– Чисто! – вторил ему Колодин, посланный для предварительного «прощупывания» и подтягивавший теперь остальное туловище на обеих руках; он ловко переместился на древесные опилки, уложенные сверху как утепление, а дальше отвечал, уже вышагивая по потолочному полу. – Похоже, наш чистоплотный постоялец намедни разбирался на чердаке, а затем, «умаенный» и уморённый, просто-напросто позабыл позакрывать все имеющиеся входные проёмы. Сейчас я их быстренько прикрою, и мы «перетрём» «келейную делюгу» с незамутнённой совестью и полностью успокоенной душенькой.

– Ладно, – недоверчиво отозвался американский шпион, он же провокационный украи́нский «засланец», убирая обратно огнестрельное средство поражения и употребляя парочку нелицеприятных, нецензурных словечек, – давай только там не задерживаемся: пора нам уже наконец-таки обстоятельно «побазарить».

***

За минуту до их нежданного появления…

– «Лять»! – шепотом воскликнула любопытная бестия, сосредоточенно наблюдавшая за при́бывшими громилами; одновременно, неторопливо и пятясь задом, она начала осторожно продвигаться назад. – Кажется, к нам подтягиваются совсем нежеланные гости, – приблизившись к новоиспечённой подруге и продолжая перемещаться «гусиным шагом», взволнованная красавица, выдававшая нахлынувшие эмоции легким «подрагиванием», добралась до ожидавшей соучастницы, еле заметно ее подтолкнула и предложила, особо не раздумывая, следовать за собой: – Бежим, а то как бы нам не попасть впросак и не оказаться в существенных неприятностях.

Молодые и юные, ловкие и умелые, они бесшумно переместились до выходного отверстия, поочередно перебрались на деревянную лестницу, приставленную ими чуть раньше снаружи, практически не касаясь ступенек, съехали вниз, а впоследствии, раскрасневшиеся и встревоженные, бегом устремились вдоль приусадебного участка, где частично виднелись возделанные грядки, а частью отмечалось нетронутое пространство, заросшее невысокой, весенней травкой и не имевшее назади никакого заборного ограждения, – именно туда и побежали две отчаянные, лихие плутовки. Благополучно миновав придомовую территорию, обе юркие девчушки очутились в непродолжительном прогоне, разделявшим тыльные окончания Второго фабричного переулка с Третьим, на котором, кстати, и располагался злополучный домишко, заинтересовавший их сокровенные, скорее всё же греховные, мысли; одним концом он упирался в искусственный водоём, или попросту вырытый пруд, а другим выходил на проезжую часть, соединявшую центральную автотрассу и полицейский участок, а еще и простиравшуюся вплоть до деревни Мучино, в одно и то же время ставшую и роковой, и таинственной, и предвещавшей необъяснимые сложности. Может показаться немного неестественным, но обе сбегавшие приятельницы, не сговариваясь, повернули направо, после чего, удаляясь, казалось бы, от истинно спасительной автодороги, стали приближаться к небольшому водохранилищу, изрядно заросшему тиной и окружённому ветвистыми, кустистыми насаждениями; они как раз скрывались среди насыщенной майской зелени, когда местный влиятельный преступник, посланный с подробной проверкой, выглядывал в верхний дверной проём и изучающе осматривался по прилегавшим к невзрачному строению боковым сторонам. Если бы криминальный авторитет был чуть-чуть проницательнее, то его настороженное внимание обязательно бы привлекла неровная свежая тропка, еле-еле различимая и проторённая в невысокой, весенней растительности; однако, раз на неё взглянув, он не придал новоявленной дорожке никакого особенного значения, списав ее неожиданное появление на хаотичные перемещения рачительного хозяина, по его же личной и доброй воле заселённого в непривлекательной избёнке и, по всей видимости, проводившего сельскохозяйственные посевные работы.

Тем временем, пока несообразительный, нерадивый посланец с успокоенной совестью закрывал наружную дверцу и запирал её изнутри на приколоченный шпингалет, две проворные юные леди торопливо, но и стараясь издавать как можно меньше нежеланного, излишнего шума, успешно обогнули береговую местность и вышли в конечном счёте на Первый фабричный переулок, казавшийся, по сравнению с остальными двумя, немного «цивильнее». Здесь можно было уже остановиться, перевести встревоженное дыхание, а заодно и наметить ближайшие планы; первой, конечно же, заговорила лукавая, озорная плутовка.

– Как считаешь, – как и вторая девушка, немного согнувшись и уперев ладони в коленки, она тем не менее рассуждала, заглядывая прямо в глаза, – оценивая по голосу, – это твой знакомый дядька сейчас вернулся, а ещё и кого-то с собою привел?

– Нет, не похоже, – возразила ей рыжеватая спутница, отлично запомнившая бархатистый, певучий голос и неплохо сумевшая отличить его от грубого и явно прокуренного, – у того тембры мелодичные и приятные; нам же послышались мужские переливы, жуткие и гадкие, безобразные и скрипучие. Нет! Паши среди пришедших дядек я, точно, не различила.

– Странно, а кто же тогда мог появиться в запертой избушке в его отсутствие, да еще и спокойненько отомкнуть «большученный», амбарный «замочище»? – принимая обычную позу и начиная двигаться к центральной части посёлка, Лисина задавалась и справедливым, и правильным, и очевидным вопросом.

– Мне кажется, – осторожничая, Палина выдвинула наиболее правдоподобную версию; она пристроилась с правой стороны и теперь семенила рядом, ни на секунду не отставая, – хотя всё-таки, нет, я, скорее, уверена, – дальше, в силу сложившейся привычки, она тараторила просто без умолку, – один из голосов мне показался необычайно знакомым; выражаясь точнее, по-моему, он принадлежит нашему неждановскому «смотрящему»… Кста-а-ти! – она озарилась непревзойденной, плутоватой улыбкой. – Тот невзрачный домик является его личной собственностью, и раньше, до приобретения новой квартиры, он ютился именно в нём – сама я те времена, разумеется, не застала, но неплохо осведомлена обо основном положении дел по существующим слухам – теперь же прежний житель использует его для тайных сходов и бандитских мероприятий. В общем, если стараться быть краткой, захолустный домишко соизволил посещать его истинный, настоящий хозяин, который явно что замышляет чего-то не очень хорошее, вернее, что-то на сто процентов противоправное, неимоверно плохое. Уф! – она принужденно выдохнула. – Вроде бы отчиталась.

– Принято, – приветливо улыбнувшись, дотошная красавица оценила добродушную иронию, а следом нахмурившись, предположила, что пора уже переключиться к наиболее насущным проблемам: – Ладно, хватит пустых, не подкреплённых конкретикой, разговоров – давай-ка лучше «вернемся к нашим баранам»; говоря иначе, на улице Чёрченская я видела продуктовый магазин – надо туда пройтись, закупиться чем-нибудь вкусненьким, слегка перекусить, а затем направляться к школе, чтобы восстановить утраченное тобой весомое положение и возвратить несправедливо попранное достоинство.

Предложено – тот час же осуществлено; дойдя до улицы Красная, сдружившиеся приятельницы свернули направо, возвратились к первоначальному маршруту, зашли в продовольственную лавку с кричавшим названием «Модерато», там же непринужденно поменяли сто «баксов», прикупили свеженькой выпечки, газированной «Кока-колы» и, эффектно «почавкивая», направились к образовательному комплексу, расположенному вдоль центральной автомобильной трассы, по направлению к районному центру Райково. Двигаясь к намеченной цели, боевые девчонки, настраивавшие себя на скорую схватку, преодолели около полутора километров и к трехэтажному зданию поселковой школы подходили изрядно взвинченные и надлежаще накрученные. Уверенная в собственных силах, Лисина сделала необычайное предложение, показавшееся рыжеволосой подруге слегка необдуманным:

– Я останусь дожидаться «на воле», спрячусь за самым ближайшим углом; ты же пройдешь в обучающие пенаты, найдешь там дерзновенную, «тупую» обидчицу, вызовешь ее на свежий воздух – можно даже с ближайшими прихлебательницами, будем бить каждую, кто только не сунется – а вот там, «лять», мы и посчитаемся с вашей высокомерной зазнайкой, и укажем ей нужное, позорное, место. Короче, ступай, а я тебя покамест здесь обожду – как говорят, на тот гипотетический случай, чтобы никто ни об чём бы так и не догадался.

Они как раз миновали боковую ограду, изготовленную из металлической сетки-рабицы, и приблизились к одной из торцовых стен, отмеченной лишь коридорными окнами, да разве ещё характерным спуском, позволявшим попасть в подвальное, расположенное снизу, пространство; оно выпирало наружу примерно на пару метров и показалось предприимчивой бестии на редкость удобным – именно за искусственно образованным треугольным выступом она, бравая и готовая к осуществлению справедливой расправы, предусмотрительно и терпеливо выжидая сей же час и надёжно укрылась. Дожидаться пришлось недолго: точь-в-точь к положенному времени закончился первый урок, и дружная стайка беспрестанно щебетавших девушек всей молодежной группировкой незамедлительно устремилась наружу. Едва они оказались на приусадебном, пришкольном, участке, как тут же столкнулись с рыжеволосой интриганкой, выглядевшей, по их мнению, необычайно торжествовавшей и несказанно уверенной. Вперед выдвинулась эффектная блондинка и, демонстрируя несравненные формы, передающие высокий рост, точёную фигуру, и стройные, длиннее обычного, ноги, приступила к уничижительному допросу:

– Ты чего, спрашивается, Палина, «кашки-борзянки», что ли, с «утряни» ненароком объелась, раз позволяешь себе поистине бестактную позу? Ан, нет! Наверное, я ошибаюсь, и ты, скорее всего, попросту хочешь еще разочек заполучить по рыженькой «бестолковке» и навсегда остаться без прежнего уважения, а заодно и в полной мере лишиться и так уже утраченных авторитетных позиций – правильно, Любаха, я твоё поведение, бестолковое и глупое, сейчас понимаю?

– Конечно же, нет! – горделиво подбочениваясь и провоцируя на затяжной, ни в коем случае непримиримый, конфликт, веснушчатая проказница посчитала, что просто обязана выделиться вызывающей интонацией, а для пущего эффекта отобразиться еще и брезгливой, безумно презрительной, мимикой. – Пришла пора, «презренная стерва», тебя примерно наказать и воздать «наглой сучке» по всем бывалым заслугам! Пойдем, «трусливая тварь», отойдем-ка в сторонку, чуть-чуть «побазарим» – или скажешь, что испугалась?

Бесподобная, несказанно прекрасная, девушка, при обычных условиях она не смогла бы по красоте сравниться ни с кем из присутствующих; сейчас же её продолговатое лицо свело беспощадным гневом, изумрудные глаза заблестели безжалостной яростью, смуглая, бархатистая кожа потемнела гораздо сильнее прежнего, и стала в том числе какой-то зеленоватой, белокурые длинные волосы, спускавшиеся к великолепным плечам, зашевелились словно извивавшиеся зловещие змеи, пухлые губы вдруг сделались бесцветными, узкими, а прямой, чуть вздернутый, носик отвратительно сморщился – словом, если расценивать ее внешний вид, облаченный в яркую розовую кофточку, потёртые синие джинсы, дорогие и модные, а также чисто «адидасовские» кроссовки, то сейчас он передавал собой не столько обычную, прилежную школьницу, ученицу десятого класса, сколько напыщенную ведьму, злобную и строптивую. Остервенело тряхнув шикарной, кучерявой прической, Михайлова взмахнула правой рукой, как бы призывая остальных спутниц (а их при ней было не менее десяти) следовать за собой, и, заносчиво толкнув плечом вероятную противницу, надменной походкой, спесивой и горделивой, направилась к боковой части учебного учреждения, где молодые люди обычно устраивали драчливые разборки и где теперь затаилась плутоватая, сверх всякой меры хитроумная, бестия. Появилась она неожиданно, едва лишь остальные участницы предстоящих событий завернули за угол и остановились, успев обмолвиться не более чем парой взаимно оскорбительных слов; нападавшие девушки так и стояли полукругом, не до конца окружив неустрашимую шатенку, дерзнувшую пойти против подавляющего большинства и бросившую откровенный вызов установленному устройству, когда из-за подвального выступа показалась неописуемо красивая барышня, выражавшая бесстрашную волю и непоколебимый, твёрдый характер. Показывая явное превосходство, она медленно плыла, словно удивительная лебёдушка по спокойным волнам, и как будто бы специально величавой поступью отображала невообразимый внутренний дух, непомерную боевую решимость и, как следствие, непобедимую, дюжую силу. Как и следовало полагать, Лисина приблизилась к практически окружённой приятельнице, остановилась от неё по правую сторону и, ознаменовавшись нескромной позой, откровенно вызывавшей на яростный поединок, приступила к оскорбительной, словесной проверке (остальные девчата, ошарашенные нежданной подмогой, немножечко расступились).

– Ты, что ли, та самая ничтожная, никчёмная Светка, посмевшая подмять под себя всех добродушных, застенчивых школьниц и не дающая им никакого покоя? В любом случае я лично тобою сейчас займусь и основательно тебя проучу, чтобы на будущее никому и в голову не приходило вершить неправомерную, господскую волю, обижать куда более слабых и устанавливать здесь собственные, крепостные порядки! Это понятно?!

– Да кто ты, вообще, такая, что смеешь настолько дерзко со мной разговаривать? – зеленоглазая блондинка практически задыхалась от неуёмного гнева и готовилась уже перейти к активной, бездумной атаке. – Да я только двумя пальцами щёлкну – и мои верные подружки порвут тебя, «плюгавая стерва», на меленькие кусочки, на окровавленные клочочки, на грязные тряпочки!

– Не поймавши ясную «соколи́цу», а начинаешь заранее перья ощипывать?! – перефразировав известную поговорку, Юла озарилась лукавой улыбкой, в чем-то озорной, но подлинно бесподобной, после чего неторопливо пошла на сближение, максимально возможное и необходимое для нанесения упредительного удара, как правило, решающего исход всего девчачьего поединка; эффектно передвигаясь, она не забывала унижающе ерничать: – Я – Лиса, подруга обиженной тобой Любки, и назидательно, наглую, тебя сейчас накажу – слабо́ подраться со мной один на один?! – заданный вопрос, без сомнений, являлся провокационным, склонявшим к единоличному, прямому противоборству.

– Да без проблем! – прокричала разгоряченная вертихвостка и необдуманно кинулась на зарвавшуюся обидчицу, пытаясь схватить ее за потрясающе роскошные волосы.

Нападавшая девушка, не обученная приёмам рукопашного боя, да ещё и достигшая крайнего предела нервозного срыва, естественно, промахнулась. Что же касается Юлы? С ней, опять-таки, всё выглядит очень и очень просто: натренированная разведчица, прошедшая как специальную суворовскую подготовку, так и жесткую школу скитальческого бродяжничества, она легонько присела, предоставляя настырной неприятельнице схватиться с пустующим воздухом, а следом нанесла сокрушительный удар, произведенный левым кулаком и чётко попавший в солнечное сплетение. Поражённая блондинка натужно закашлялась; но ее умелая соперница, по-видимому, не собиралась остановиться в достигнутом преимуществе – она резко выпрямилась, снизу-вверх как следует вдарила второй участнице, попав правыми костяшками в красивенький подбородок, а затем (ну так, для дополнительной убедительности) на всякий случай добавила лбом в переносицу… раздался характерный хруст, предупреждавший о несомненном переломе носового хряща, из обеих ноздрей заструилась багряная жидкость, зеленые глаза единовременно закатились – словом, безвольно падая, поверженная красавица беспомощно лишилась сознания.

– Ну?.. Есть ещё кто, желающая быть жестоко избитой? – изображая злобную фурию, кареглазая бестия, вмиг заручившаяся воистину непревзойдённым авторитетом, прыгала от одной девушки и сразу к другой, заставляя их трусливо пятиться назад и занимать выжидательную позицию, нейтральную, а по сути, еще и опасливую. – Говорите: я сегодня добрая – на хлёсткие зуботычины!

Желающих очутиться в том же неприглядном положении, в каком пребывала их униженная верховная предводительница, и распластаться, опозоренным, на свежей весенней травке, видимо, не нашлось; напротив, все – ещё совсем недавно безраздельно преданные подруги, да и просто тупые зеваки, охочие до увлекательных зрелищ, – так называемые неизменные участницы неотъемлемой «группы поддержки» теперь безропотно, трусливо сбегали и оставляли бессознательную заводилу на произвол злосчастной судьбы и великодушную милость напористого, отважного победителя; выражаясь яснее, постепенно, одна за другой, они завернули за угол и быстрее-быстрого, страшно напуганные, напропалую бросились врассыпную.

– То-то же! – Юла помахала им вслед прелестным, женственным кулачком, на поверку оказавшимся твёрдым, довольно-таки умелым. – То-то же! Только попробуйте ещё кто-нибудь Любку тронуть – и вы у меня затем жестоко поплатитесь! – И довольная легко добытой победой, она торжественно возвратилась назад, то есть зашла на боковое пространство, с центральной, фасадной части не видимое.

Но недолго двум юным соратницам было предоставлено наслаждаться целиком и полностью заслуженно добытым победным триумфом: недавно невиданно агрессивные, едва лишь чуточку «загнобившись», опозоренные подружки первым делом бросились в кабинет директора школы и обстоятельно ей там о свершившемся избиении сообщили. Так вот, пока Юлия Игоревна (непременно надо отдать ей должное!) пыталась привести побитую соперницу в чувство и, присев на шикарной груди, энергично растирала ей бледные щеки, из-за кирпичного выступа вывернула незнакомая сорокалетняя женщина и быстрым шагом напрямую направилась к ней. Оценив ее внешний вид, стройный и худощавый, одетый в строгий серый костюм, пошитый из дорогущей материи, Лисина сделала вполне однозначный вывод, что сопутствовавшие признаки – колючие серенькие глаза, разгневанное выражение привлекательного лица и решительная поступь красивых ножек, обутых в эффектные черные туфельки – не несут ей с собой ничего благоприятного либо хоть сколько-нибудь хорошего; как лишнее свидетельство серьёзности возникших намерений, бескровные губы у суровой незнакомки были плотно прижаты, чуточку сморщены, подведённые брови угрожающе, грозно нахмурены, белокурые волнистые волосы живописно развивались по ве́тру. Самые худшие опасения дерзновенной плутовки подтвердились пронзительным криком: «Лиса, убегай! «Подленькие сучки» на нас настучали!» – прозвучавшим из лужённой глотки задушевной, настоящей подруги, первой оценившей возникшую ситуацию, а ещё и, сверх прочего, «захваченную в плен» подоспевшими «трусливыми гадинами».

Зрелищно подпрыгнув кверху, словно грациозная пантера, великолепная и изящная, как будто бы вместо неотразимых ног у неё оказались приделаны стальные пружины, Юла отскочила немного назад, развернулась в воздухе на сто восемьдесят градусов, а прекрасно осознавая основную поставленную задачу и нисколечко не желая её преждевременного позорного срыва, скорого и постыдного, быстро-быстро припустилась тика́ть. За ней было кинулись трое подружек, наиболее прибли́женных к блондинистой злыдне, но все они вовремя поняли, что их спринтерская подготовка, в отличии от прилежной воспитанницы суворовского училища, оставляет желать наилучшего. Обогнув старую, давно «замороженную», котельную, работавшую ранее на каменном, грязном угле, скоростная бегунья вымчалась в бескрайнее, чистое поле и, огибая поселок с восточной части, постепенно приблизилась к окраинной улочке, на которой несколькими часами назад повстречалась и удачно познакомилась с Палиной; убедившись, что больше её не преследуют, пронырливая плутовка забежала во внутреннее пространство, и, только оставшись одна и оказавшись во вре́менной безопасности, она позволила себя немножечко отдышаться. Шла первая половина дня, до вечера было ещё далеко, а значит, в свете образовавшихся неприятностей, возникла острая необходимость где-нибудь надёжно спрятаться и до поры до времени спокойно, без лишних залётов, пересидеть. Сломленная великой усталостью и не задумываясь больше о скверных и неприятных деталях, юная особа безвольно повалилась на «плотское ложе» и, несколько раз натужно вздохнув, разом «провались» в глубокий, беспробудный, целительный сон.

Глава VIII. Следственные мероприятия

Приняв тревожный вызов, неотвратимый и крайне настойчивый, Шарагина оставила Палыча сторожить изъеденный труп, сама же пешком отправилась к школьному зданию, расположенному в поселке Нежданово почти на самой окраине. Какое-то время она шла вдоль улицы Привокзальная, затем повернула на Фрунзе и, попутно миновав перпендикулярные Молотова, Лермонтова, Поэтическую, вышла на центральную автомобильную трассу, совмещенную с революционным проспектом Октябрьским; здесь трудолюбивой сотруднице, беззастенчиво сорванной с места безжалостных, невиданно жестоких, событий, пришлось преодолеть последние двадцать десятков метров, и она благополучно достигла учебного заведения, ознаменовавшегося в то беспокойное, мрачное утро грандиозной девчачьей дракой, целиком бессмысленной и полностью заурядной. Её уже ждали: в кабинете директора учебного заведения, кроме руководителя образовательного учреждения, находились ещё и первая подозреваемая, рыжеволосая лихая проказница, и белокурая девушка, среди поселковой молодежи известная как беспринципная, надменная заводила, подмявшая под себя и наименее привлекательных, и наиболее слабых. Зеленоглазая красавица, потёкшая тушью и обливавшаяся слезами, удерживала у расквашенного носа холодную примочку и беспрестанно, с неприличной периодичностью, настойчиво всхлипывала.

Оказавшись внутри, прибывшая участковая уселась на предложенный стул и, порекомендовав подробно рассказывать, приготовилась обстоятельно слушать и внимать горемычным и слёзным жалобам, повествующим о злополучных, крутых неприятностях, случившихся с непобедимой, влиятельной атаманшей. Однако пострадавшая блондинка не сильно-то торопилась приступить к предательским откровениям и, раз от раза поглядывая на вторую участницу, видимо, всё-таки основательно сомневалась: а стоит ли ей позориться много больше и, кроме «униженной предводительницы», среди остальных «благочестивых подружек» прослывать ещё и подленькой, презренной стукачкой?

– Итак?.. – поняв, что тягостное молчание неприлично затягивается, Владислава, рачительные мысли которой были заняты совсем другим происшествием, чудовищно жутким и бесконечно серьёзным, подтолкнула строптивых драчуний начинать красноречивое повествование привычным неоконченным изречением.

– В общем, – видя, что извечные соперницы навряд ли разоткровенничаются, слово решила взять рассудительная директриса, никогда не упускавшая возможности внести излишнюю ясность, – сегодня, около девяти часов утра́, я находилась у себя в кабинете и занималась подготовкой подробного учебного плана. Неожиданно, во время самого пика всецело необходимых занятий, ко мне врываются её ближайшие подруги, – она указала правой ладонью на Светку Михайлову и категорично покачала белокурой головой, поводив ею из одной стороны в другую и снова обратно, – и, на редкость встревоженные – что случается с ними крайне редко, точнее, практически никогда – наперебой заявляют, будто бы их бессменную зачинщицу жестоко избила Палина, а с ней еще какая-то Лиса, будто бы она безвольно упала, одновременно лишилась сознания, и будто бы самой её жизни угрожает нешуточная, большая опасность. Улицезрев их разгорячённый вид и ни на секунду не усомнившись во всей серьёзности нештатной, кризисной ситуации, я немедленно, сопровождаемая без умолку щебечущими девчушками, напрямую отправилась на место прискорбно печальных событий. Мы подоспели как нельзя более вовремя: некто, как другие её называли, Лиса остервенело водила обеими ладонями по безжизненным щекам бессознательной ученицы, безвольно лежавшей на голой земле и внешним состоянием не подававшей хоть маленьких признаков жизни. Точно не знаю: то ли она хотела её оживить, то ли ещё гораздо больше замучить? В общем, в побудивших причинах я разбираться не стала, наоборот, мгновенно решила вмешаться. Палина стояла к нам ближе – её схватили активные школьницы; а вот вторая драчунья, предупрежденная отчаянным криком, резко вскочила на необычайно проворные ноги, а затем показала феноменальные чудеса быстрейшего бега – её бы на районные соревнования по спринтерской гонке с препятствиями! Вы не подумайте, Владислава Васильевна, – заметив укоризненный взгляд, словоохотливая рассказчица опередила язвительное замечание, само по себе просившееся наружу, – по обыкновению, силами инициативных девчонок мы попытались её преследовать; но та настолько быстро перебирала неугомонными, стремительными ногами, насколько практически за считанные секунды сумела развить колоссальную, резвую скорость, никем из «наших» до наступившего момента просто невиданную.

– Словом, хитрая Лиса всех одурачила, и вы её упустили, – сделанный вывод был более чем очевиден, поэтому Шарагина, воспользовавшись наступившим молчанием, озвучила его цинично, беззастенчиво, без угрызения совести. – Так было горячие, боевые девчонки? – обращалась она уже к нахмуренным и молчавшим драчуньям (за время пространного монолога волей-неволей Михайлова непреднамеренно перестала всхлипывать и теперь, испытывая несоразмерную боль, лишь напряжённо, угрюмо помалкивала).

– Вроде того?.. – тем не менее она являлась потерпевшей стороной, её допрашивало официальное лицо, а значит, требовалось хоть что-то, пусть даже и непомерную глупость, но всё-таки высказать; вот она и разрешила общее сомнение коротким, но завуалировано ёмким ответом: – Вначале мы разодрались с Лисой, а дальше она меня, незадачливую, мастерски «вырубила», и что было впоследствии – я, если по правде, вообще ничего не помню!

– Допустим, – отлично понимая молодёжную солидарность, пытливая участковая решила пострадавшую блондинку в последующем больше не мучить, а тут же переключилась к опросу рыжеволосой проказницы, – тогда вопрос к тебе… Люба Палина, – она предусмотрительно взяла короткую передышку, проницательно взглянула второй собеседнице в бесстыдные и нагловатые очи, а не увидев в них ни затаённого страха, ни тени предательства, убедительно, наигранно строго, продолжила: – Расскажи нам, пожалуйста, что за такая-сякая у нас обозначилась за Лиса? Особо меня интересует: как ее настоящее имя, откуда она прибыла, где соизволила в посёлке Нежданово поселиться и какие вынашивает первоначальные планы? Сразу предупрежу: расплывчатые отговорки – типа, «я не знаю, не понимаю»? – меня не устроят, а значит, мы будем с тобой беседовать и наслаждаться «приятным обществом» друг друга, – она с улыбкой иронизировала, – пока не добьемся окончательной, интересующей информации – надеюсь, это понятно?

– Да, – ответила Люба, едва ли не плача; нет, расплакаться она была готова не от запоздалого страха, либо от мучительного стыда, либо от горького сожаления; напротив, разрыдаться ей хотелось от незаслуженной, несправедливой, да и нисколечко не притворной, обиды, – но я честно о ней ничего не знаю: мы познакомились сегодня утром, причём вчистую случайно, и, между прочим, где она сейчас живет и откуда у нас появилась?.. Юла – это её второе прозвище – мне ничего не рассказывала.

– Хорошо, предположим, я тебе верю, – не удержавшись от едкой усмешки, Шарагина пыталась найти тот самый «заветный ключик», что позволяет проникнуть в надёжно сокрытую тайну, ну, или, ежели выражаться менее абстрактно, вызывала строптивую собеседницу на максимальную искренность, способную возникнуть лишь при установлении особых, исключительно доверительных, отношений. – Тогда растолкуй мне очень простую истину: где конкретно вы с ней познакомились?

– Нет ничего проще! – простодушно воскликнула Палина, вспоминая то негативное впечатление, какое у её новоявленной приятельницы возникло при созерцании неприглядного притона, предназначенного исключительно для молодежных увеселений. – Сегодня утром, когда я спокойненько направлялась в школу, когда проходила по улице Восточная и когда продвигалась привычным, издавна проторённым, маршрутом, возле «нашего домика» – Вы его, наверное, знаете?.. – последовал утвердительный кивок, поскольку деятельная сотрудница, в силу некоторых служебных обязанностей, связанных с отысканием молодых нарушителей, неоднократно в нём ранее побывала; убедительная рассказчица меж тем безостановочно продолжала и говорила, казалось бы, со всей откровенностью: – Заметила незнакомую девчонку, беззастенчиво намеревавшуюся проникнуть – в святая-святых! – в потаённую, сокровенную резиденцию. Разумеется, я не нашла ничего другого, как грубо её окликнуть, а затем… – неумело подойдя к основополагающей части повествования, веснушчатая девчушка самую малость смутилась, но, быстро сообразив, что «хуже уже не будет», чистосердечно разоткровенничалась: – Мы с ней отчаянно разодра́лись!

– И кто из вас двоих победил? – прервала её руководитель учебного заведения, хотя сама, скорее всего, отлично предполагала ожидаемый, наиболее вероятный, ответ.

– Она-а, – уныло растягивая неразложимое слово, рыженькая Люба выглядела мало-мальски смущенной, – я никогда не видела, чтобы кто-нибудь из знакомых девчонок так мастерски дрался! – говорила она уже с нескрываемым восхищением, используя в качестве характеризующей оценки то же самое сравнение, что недавно применила Михайлова. – На почве возникших разногласий мы, кстати, и познакомились. А ещё… – чересчур откровенная сказительница вдруг осеклась и, не желая прослыть презренной стукачкой, с опаской взглянула на основную зачинщицу сегодняшнего, состоявшегося у школы, конфликта; однако быстренько нашла наиболее правильное решение, выгодное как одной, так в том числе и другой, а отыскав «предпочтительный курс», торжественно подытожила: – Я неожиданно вспомнила, что в последние несколько дней между мною и Светкой накопилось слишком много нешуточных, но так и неразрешённых проблем, поэтому, вдохновленная увиденным мастерством, применённым при проведении короткого рукопашного боя, предложила Лисе оказать мне посильную помощь, а именно поучаствовать в междоусобных разборках, давно уже между нами двоими назревших. Уф! Вроде бы отчиталась.

– То есть, получается, именно ты спровоцировала драматический инцидент, в завершении способный оказаться трагично катастрофическим? – разглядывая заплывшую физиономию, посиневшую и опухшую, образовавшуюся теперь у несравненной блондинки, Владислава привела красноречивое сравнение, всесторонне уместное и показавшееся ей воистину правильным.

– Выходит, сегодняшний – как бы и я, – прекрасно понимая, что «одним выстрелом» она «убила» сразу двух зайцев – ответила на провокационные вопросы, поступившие от чересчур придирчивой участковой, а заодно и смогла сохранить девчачье достоинство, и «не ударила в грязь лицом» – Палина плутовато сияла и нисколько победоносного ликования не скрывала, – а что мне было делать – когда ещё столь выгодный случай представится?!

– Хорошо, кажется, в существующей ситуации мне всё становится более или менее ясно, – потеряв к дальнейшему дознанию всяческий интерес, прагматичная полицейская задумалась, что пора уже в учебном заведении поскорее заканчивать, а главное, что ей в самом срочном порядке необходимо перемещаться к месту чрезвычайного происшествия, жуткого, да и попросту страшного (по ее несомненному мнению, туда давно уже подъехала районная оперативная группа и, как непременное следствие, подтянулись высшие полицейские чины райковского окружного участка); осознав возникшие туманные перспективы, напоследок она вознамерилась выяснить лишь одну существенную деталь, не позволяющую ей спокойненько отправиться восвояси: – Тогда вот еще в чём меня без промедления просвети: как думаешь, могла ли Лиса-Юла вернуться в ваш молодежный притон и не следует ли как можно быстрее крутую проказницу там поискать? Да… и дай-ка мне на всякий случай номер её мобильного телефона.

– Гм? – существуя в век высокоразвитых технологий, Люба даже несколько озадачилась, удивившись, что они, и действительно, с новоиспечённой приятельницей не обменялись сразу же прямыми контактами. – Но ее телефонный номер мне «покудава» не известен, да и, собственно, «сотика-то» у неё, кажись, не имеется… Вы спросите: почему у меня возникли смятенные мысли? По самой простой причине: за весь истекший период нашего непродолжительного знакомства она его так ни разу и не доставала, что в современных реалиях может показаться малехонько необычным, если не дочиста странным. Теперь, что касается её возвращения в нашу приземистую избушку? Со всей серьёзностью заявлю: при любых обстоятельствах – туда! – Лиса не пойдет.

– Почему?! – пришло время изумляться руководителю учебного учреждения; до наступившего момента она деловито помалкивала и, единственное, строго прищурившись, внимательно слушала. – Если мне не изменяет память, она как раз таки побежала в ту самую сторону, где вы, непутёвые ученицы, облюбовали себе скромненький, полуразрушенный домик и где изволите предаваться постельным утехам и чувственной праздности, – вероятно, в силу определённой служебной надобности, и школьную директрису не миновала неизбежная участь –заглянуть в неказистую постройку, которая была обустроена местной молодёжью, которая предназначалась ею для похотливых, нисколько не платонических, развлечений и которая располагалась на улице Восточная, или практически на самой отдалённой окраине.

– Всё очень просто… – солидарной подружке даже выдумывать ничего не пришлось; она лукаво осмотрелась, придала веснушчатой физиономии победоносное выражение и говорила в дальнейшей одну лишь голую, правдивую истину: – В нашей, по ее словам, «противной сраче» Лисе не очень-то и понравилось, а точнее, оказалось не по душе; значит, долго задерживаться она там явно не собиралась. Не думаю, что столь категоричная барышня – а её непререкаемый характер я мал-помалу «прочухать» огульно успела – возьмет да и вернется в неуютное помещение, которое ей вовсе не приглянулось? Не-а, пожалуй, Юла сейчас уже далеко, и мчится в каком-нибудь междугороднем автобусе, направляясь напрямую в столицу Москву, ну, или в крайнем случае в ближайший город Владимир.

Последняя прозвучавшая фраза, как никакая другая, отражала общее паршивое настроение, возникшее у чрезвычайно задержавшейся участковой, а заодно (что намного важнее!) предоставляла ей великолепный шанс – закончить с основным допросом и наконец-то выдвинуться на более серьезное происшествие, несоразмерное лёгким девчачьим побоям. Между тем, верная служебному долгу, она мимолётно подумала: «А может, всё-таки стоит сходить на улицу Восточная да лишний раз убедиться? Нет! – не прошло и секунды, а кареглазая брюнетка уже гнала от себя мешавшие мысли. – Как уже сказано, туда она не пойдет – почему? – ну, во-первых, по утверждению Палиной, ей там совсем не понравилось, а во-вторых и, похоже, сразу в-последних… не полная же она дурёха, чтобы отправиться прямиком туда, куда в самую первую очередь прибудут патрульные полицейские, нагрянувшие с контрольной проверкой? Нет, пожалуй, пришла пора здесь окончательно заканчивать и, как говорится, с успокоенной душой и полностью очищенной совестью, – хотя где-то глубоко внутри она, по правде, немножко засомневалась, – выдвигаться к обглоданному трупу Генки Осольцова, а оказавшись на месте происшествия, подключаться к первостепенной миссии и основному расследованию». На том она и порешила; однако просто встать и по-английски уйти ответственная сотрудница никак не могла: для назидательной острастки, в отношении спесивых драчуний требовалось применить хоть какие-то первоначальные меры принудительного воздействия, пока ещё не карательные, но в большей степени эффективные, по существу продуктивные. Неплохо осознавая прямые обязанности, положенные нравоучительной участковой, Шарагина преднамеренно придала себе сосредоточенный вид, суровый и грозный, а следом сразу же перешла к произнесению резолютивного монолога:

– Хорошо, пускай будет так. Вместе с тем, куда бы не направлялась сейчас Лиса, Вам, «дорогие девочки», – произносилось с нескрываемой долей сарказма, – ответить по «боевым заслугам» в любом случае все же придётся – как? – да в общем-то очень просто: в самой ближайшей перспективе, точнее в четверг, я передам информацию в районное подразделение, осуществляющее служебную деятельность по делам несовершеннолетних, и вас, обеих драчуний, поставят на профилактический учёт, причём в качестве лиц, способных к неоправданной жестокости и склонных к прямому насилию. На этой, не слишком ободряющей, ноте позвольте закончить; идите спокойно занимайтесь – позднее я обязательно вас ещё вызову, притом, без сомнения, вместе с родителями.

Отпустив шестнадцатилетних хулиганок, неимоверно уставшая полицейская, едва лишь они оказались за директорской дверью, натужно вздохнула, по возможности дружелюбно попрощалась с Кольчугиной, а затем, в конце-то концов освобождённая и находясь в предвкушении «задушевного разговора», вне всяких предположений по отношению к ней неприятного, напрямую отправилась к расположению ужасного, кровавого случая.

***

Прибыв на Привокзальную улицу спустя полтора часа, добросовестная сотрудница, несмотря на большую загруженность продолжавшая выглядеть изящно и изумительно, воочию убедилась, что там усердно трудятся представители оперативно-следственной группы, а кроме них (как, впрочем, она и предполагала), присутствует начальник Райковского межмуниципального отдела внутренних дел. Сама не зная почему, но с самого первого раза, как только она его увидела, Беляев Владимир Иванович, одним величавым, непререкаемым видом стал наводить на молодую сотрудницу невольный, ничем не оправданный, трепет, необъяснимо захвативший юную душу и при всякой встрече заставлявший легонько подрагивать. Говоря по правде, в нём виделось нечто особенное, от чего вольно или невольно испытывалось уважение, сопровождавшееся машинальным смятением: сорокашестилетний мужчина, он казался полностью в себе уверенным, а волевым, буквально испепелявшим, взглядом приводил в замешательство и личностей куда более стойких и гораздо более значимых. Ещё про главного руководителя можно сказать примерно следующее: во-первых, как и обычно, высокую, излишне полноватую фигуру он прикрывал присвоенным форменным обмундированием, соответствовавшим званию подполковника и обозначенным отличительными регалиями; во-вторых, грозно нахмуренное лицо выглядело неоправданно суровым, раздражённым, непримиримым, а самоуверенным выражением, устоявшимся за долгие годы, оно нагоняло безраздельного страху, не позволявшего поставить сложившееся у него однозначное мнение хоть под какое-нибудь сомнение, пускай и целиком справедливое, да и самое минимальное; ну, и в-третьих, вполне заслуженным авторитетом, а заодно и неоспоримыми знаниями влиятельный полицейский легко мог «поставить на место» не только наглого, зарвавшегося юриста, но и дерзкого бандита-преступника, матёрого и отпетого, сверх всякой меры обнаглевшего и ни с кем не считавшегося. Между тем в сложившей ситуации непреклонный начальник, беспрестанно сверкавший серо-голубыми глазами, выглядел несколько обескураженным и никак не мог найти благоразумного объяснения, способного дать разгадку внезапно образовавшейся неразрешимой головоломке.

– А-а, Шарагина… всё с малолетними драчуньями борешься? – ничего не менялось, как и всегда, категоричным, повелительным видом подполковник Беляев заставил миловидную брюнетку непроизвольно смутиться и легонечко задрожать; он давно уже был в курсе, что её отозвали на срочное дело (Алексеев доложил ему об отсутствии ответственного офицера в самую первую очередь), и разговаривал с ней, владея исчерпывающей, своевременно доложенной, информацией. – Как, победила пустяковую проблему – разобралась с извечным вопросом? – хотя он и издевательски ёрничал, но где-то в глубине души прекрасно осознавал, что и непродуктивную работу кому-то делать тоже необходимо, а потому заедался не с преднамеренного, предвзятого зла, но лишь по скверной давнишней привычке, укоренившейся в его незаурядной натуре за долгие годы действительной службы. – Если от несовершеннолетних нарушителей освободилась, то, сделай милость, присоединяйся скорее к нам и приступай к оперативно-розыскным мероприятиям, обстоятельным следственным действиям, – Палыч мне сказал, – как и все другие сотрудники, она называл помощника участковой по сокращённому отчеству, – что у тебя возникли какие-то интересные, хотя и чисто субъективные мысли – так ли он мне сообщил?

– Отчасти, – первоначально испытав почтительный трепет, неприятно лихорадивший ее изнутри, постепенно Владислава справлялась с нахлынувшим малодушием и обретала подсознательную уверенность, – мы размышляли вместе! – чеканила она каждое слово (в отличии от солидарных девчонок, полицейские сотрудники с укрытием правдивой истины особо не заморачивались). – Говоря точнее, я конструктивное предположение высказала, а он со своей стороны рассудительно поразмыслил и помог мне избавиться от последних гнетущих сомнений.

– Надеюсь, ваши догадки не связаны с клеймённой, но так и не выпиленной сосновой делянкой? – подозревая нечто, грозящее завуалированным подвохом (хотя, возможно, прямым, а вовсе не скрытым?), главный полицейский трех соседних районов настороженно, угрюмо напрягся и грозно посмотрел исподлобья. – Если вы снова обсуждали несусветную, откровенную чушь, не подтверждённую ни одним из логических доводов, то лучше благоразумно промолчи и ничего из той безнадёжной глупости, что напрочь укоренилась у вас в бестолковых головушках, на компетентное суждение, объективное и критическое, пожалуйста, мне сейчас не высказывай.

– Но, товарищ подполковник… – являясь молодой и крайне деятельной особой, сдаваться вот так просто – нет уж, дудки! – Владислава явно не собиралась, – подумайте сами и рассмотрите по пунктам: первый – на оба трупа напали неодомашненные животные, пускай и разные, но всё-таки тем не менее… – волнуясь, деловитая рассказчица слегка поперхнулась, – второй – убийственное нападение осуществлялось практически с одного и того же лесного массива, Вы скажите, протянутого на многие километры, но странное совпадение основательно заставляет задуматься; третий – мы с Палычем полагаем, что в последнем случае выбранная цель возникла незапланированно, то есть явилась, по существу, ошибочной, а значит, нападение маленьких злобных «монстриков» было кем-то совокупно конкретизировано; четвертый – два сплошь и рядом похожих умерщвления, случившихся всего за пару служебных суток, наводят на некоторые серьёзные размышления, сосредоточенные и вдумчивые, а еще и позволяющие понять, что ничего потустороннего, априори мистического, в настоящем случае попросту нет, тем более что… – она хотела промолвить «пятый и, наконец, последний» и рассказать о подозрительном незнакомце, очень напоминавшим небезызвестного мистера Бонда, английского агента секретной службы МИ-6, но, вспомнив о неумышленном нарушении служебной инструкции, по объективным причинам выразившемся в вынужденном отказе от системного, прямого преследования, озадаченная, сразу же осеклась.

– Тем более – что?.. – увидев небольшое смущение, непритворно захватившее болтливую участковую, и моментально распознав, что, по-видимому ему чего-то недоговаривают, строгий начальник райковского отдела в одну секунду сделался намного суровее (хотя, казалось бы, куда уже больше?) и потребовал незамедлительных оправданий: – Немедленно отвечай!

Мимолетно взглянув на Алексеева и прочитав в его испуганном взгляде «Не вздумай!», сообразительная сотрудница быстренько переориентировалась и выдала недвусмысленную фразу, в какой-то мере к случившимся событиям непричастную, но в общем-то (она и не предполагала, что непреложная истина где-то рядом) всецело уместную:

– Мы имеем честь осуществлять полицейскую службу в самом стратегически важном районе России, отмеченном постоянной дислокацией военной дивизии РВСН, в связи с чем, сообразно последним намерениям враждебного запада, у меня возникает резонный вопрос, хотя и чуточку провокационный, но крайне животрепещущий: а не пытаются ли американские спецслужбы испытывать на территории Российской Федерации – причём в самом для них «сомнительном регионе»! – секретное биологическое оружие?

– Да ты ополоумела, Шарагина, что ли, совсем?! – от дерзкого, явно необдуманного, заявления волевой начальник ярко побагровел и едва ли не поперхнулся; он отвратительно заводил массивными желваками и, страшно разнервничавшись, на некоторый период лишился природного дара неоспоримого убеждения, а заодно и членораздельной, осмысленной речи.

– Нет, моё психологическое состояние находится в полном порядке, – приняв вынуждение молчание, вдруг полностью захватившего неоспоримого подполковника, за милостивое разрешение по-прежнему продолжать, напористая сотрудница пустилась в прямую полемику, страстную, оживлённую, – просто я тут как следует поразмыслила и, поскольку ничто так не интересует кровожадных американцев, как ядерное оружие, пришла к определённому выводу: а почему бы им не проникнуть в святая-святых враждебного государства и не устроить там какую-нибудь страшную диверсионную провокацию? Потом, как и обычно, обвинить противную сторону во всех существующих смертных грехах… если, конечно, их коварные замыслы не простираются куда-нибудь дальше?

– Нет, товарищ лейтенант, – в короткие минуты сильнейшего раздражения Беляев обращался к «нерадивым сотрудникам» (по его сугубо личному мнению) в соответствии с присвоенным званием; вот и сейчас, достигнув «крайней точки кипения», с зарвавшейся подчинённой он разговаривал неприветливо, грубо, «отвязно», – ты, точно, с утра белены безумной объелась! Какая, «на хер», вражеская диверсия, какое, «к чёрту», несанкционированное проникновение, осуществлённое в самое стратегически важное сердце России?! – он кивнул ей коротко остриженной головой, отображавшей сантиметровый «ёжик» и не прикрытой служебной фуражкой, как бы предлагая отойти вслед за ним немного в сторонку и в последующем поговорить без лишних ушей; приблизившись к её дому и оказавшись от следственной группы на почтительном расстоянии, он снова взял ёмкое слово: – Вот что, слишком уж деловая подруга, – обойтись без едких замечаний раздосадованный начальник был, видимо, не способен, – давай мы поступим так: ты прямо сейчас – разом, и притом навсегда! – забудешь про все бездоказательные, а главное фантастически несусветные, домыслы и, как оно и положено, примешься расследовать особо тяжкие преступления, полагаясь не на пресловутую женскую интуицию, а действуя в строгом соответствии с разработанной инструкцией и чётко составленным следственным планом; появится объективная база, подкреплённая добытыми уликами, – милости просим, неголословные утверждения мы последовательно рассмотрим. Ишь чего удумала: в самое охраняемое российское пространство проникли американские диверсанты, хм? Ты ещё скажи, что во враждебных устремлениях они взялись сотрудничать с Украиной – чушь какая-то? – здесь он замолчал, потому как обратил внимание, что у его ранимой собеседницы энергично захлопали прекрасные глазки, а предположив, что в следующий миг она возьмет да и униженно разрыдается, суровый руководитель сменил неукротимый гнев на «государеву милость» и предложил ей идти заниматься основными мероприятиями: – Короче, если всё поняла, тогда ступайте с Палычем отрабатывать жилой сектор и криминальные элементы – нечего впустую здесь прохлаждаться! Гладишь, и добудете интересующей информации, а обглоданный труп мы как-нибудь и без вас успешно погрузим.

Последнее высказывание по большей части относилось к ближайшему окончанию первоначальных следственных действий, длившихся на протяжении двух часов и подходивших к явному завершению; о приближавшемся финале свидетельствовали полностью заполненный протокол, скрупулёзно ведомый приехавшим следователем, а также одноразовые резиновые перчатки, снятые экспертом-криминалистом (он использовал их в ходе детального осмотра безобразного, зловонного трупа, и бросил теперь, ненужные, валяться поблизости – прямо на окровавленной травке). Обглоданный покойник несколько раз переносился с места на место, переворачивался вокруг собственной оси и теперь вот, никому по части не интересный, одиноко возлежал на придорожной обочине.

– Хотя, нет! – оглядев чопорную, великосветскую сотрудницу, настоящего «следака», затем перекинув оценочный взгляд на «голорукого» специалиста-исследователя и, поняв, что оперативный сотрудник давно уже умчался работать по агентурной сети, продуманный руководитель резко сменился в стратегических и главных приоритетах; Владислава уже отошла и собиралась вместе с Алексеевым усесться в машину, чтобы наконец-то побыстрее отсюда уехать… но он её беспардонно окликнул: – Шарагина, постой! Успеете еще с подворным обходом: до наступления майской ночи у вас останется уйма незанятого, свободного времени! Сейчас пока чуть-чуть отвлекитесь и затащите костлявые масла́ в служебную «труповозку» – а вот уже впоследствии, в полном объеме закончив на месте происшествия, со спокойной душой отправитесь восвояси! – По-видимому, запачкаться лично – подобное развитие дальнейших событий неестественно брезгливому начальнику, наверное, нисколько «не улыбалось».

Итак, получив неоспоримое приказание, не оставлявшее никакого другого выбора, сдружившиеся напарники, мечтавшие как можно скорее отдалиться от высшего руководства и оказаться в привычной среде, удрученно вздохнули; но, делать нечего, покорившись злосчастной судьбе, они послушно поплелись к растерзанному трупу, намереваясь исполнить самую отвратительную работу, и грязную, и отнюдь не завидную, – загрузить обглоданное туловище в обыкновенный автомобильный прицеп, в полицейском просторечии называемый «труповозкой». «Хорошо ещё я предусмотрительно, заранее закупилась перчатками, – подумала прагматичная полицейская, доставая из неизменной папки две пары защитных средств, тонких, но, в сущности, прочных; одну она протянула старшему прапорщику, одновременно заканчивая короткое философское размышление: – А то возились бы сейчас с обглоданными косточками голыми ручками, милыми и ухоженными, брр! – непременно бы перепачкались гнилостным выделением и жутким кровавым остатком».

– Загляни в райковскую «буханку», – применив своеобразный термин, Алексеев обозвал им служебный «уазик», доставивший к периметру кошмарного умерщвления районную оперативную группу, – может быть, они догадались захватить с собой специальный, трупный мешок? Из сыщиков приехал лейтенант Чугунов, а он в полицейской среде слывет вроде бы офицером довольно неглупым и, вполне вероятно, что-то такое предусмотрел.

Координационный совет, впрочем, дельный и рассудительный, отдавался не потому, что по отношению к молодой напарнице старослужащий помощник пытался устраивать «армейскую дедовщину» и занижал её лидерские либо личные качества, а потому лишь, что он всего-навсего дошел до мёртвого тела быстрее, а возвращаться обратно – с его-то тяжёлой, медвежьей походкой! – было подлинно нерентабельно. Касаясь же хорошенькой участковой, вначале Владислава провозилась с открытием-закрытием письменных принадлежностей, а потом, сообразив, что, при ручной переноске нелёгкого груза, они ей, пожалуй, будут только мешаться, отнесла кожаную папку обратно в машину; таким образом, в тот самый момент, когда ей послышалось детальное предложение, она находилась как раз таки рядом с райковским «уазиком»… получив незамысловатую команду, она ее тут же, «не откладывая в долгий ящик», сразу и выполнила. Странное дело, дежурного водителя, в обычных случаях неизменно сопровождавшего следственный выезд, ни внутри просторного салона, ни где-то поблизости от транспортного средства почему-то не оказалось. «Наверное, оперативная обстановка в райцентре столь обострённая, что оперативную группу привез в Нежданово лично начальник отдела – да, полагаю, это всё объясняет, – выдвинутое предположение более чем отчетливо просветляло наличие одного и отсутствие второго, поэтому сообразительная брюнетка зацикливаться на нём особо не стала, а продолжила дальше – как тщательное обследование внутренней части, так и попутное ему размышление: – Эх, и «бардачина» же здесь! Видимо, ответственные водители настолько загружены основной полицейской работой, что времени разобраться в закреплённом автомобиле у них, к великому прискорбию, просто не остаётся. С другой стороны, взять хотя бы того же Палыча – у него, глядишь, и наружная часть всегда идеально помыта, да и внутри все нужные предметы разложены по надлежащим местам, а в автомобильном салоне ежедневно присутствует поразительная гармония и полный порядок. Ага, кажется, что-то есть! – осмотрев вначале водительское кресло и переднее пассажирское, а затем основательно облазив центральный отсек, где дополнительно располагались пять кожаных мягких сидений и где был смонтирован специально предусмотренный письменный стол, кропотливая труженица переместилась в заднюю часть, изначально предназначенную для безопасной транспортировки задержанных. – Тьфу, ты! И хлама же здесь неприглядного – и запасной баллон, и вспомогательный инструмент, и рваные, грязные тряпки, и брезентовые чехлы, и разнообразная всякая всячина – как только бездумные водители не бояться, что рано или поздно кто-нибудь из перевозимых лиц окажется полным придурком, а следовательно, причинит непоправимый вред либо же самому себе, либо же окружающим? – одновременно из обнаруженного многообразия она извлекала характерный черный мешок, изготовленный из специальных непромокаемых материалов и предназначенный исключительно для хранения уме́рших покойников. – Хорошо ещё среди прочего барахла кто-то любезно догадался припасти необходимый непрозрачный пакетик».

– Палыч, нашла! – кричала она уже громко и предназначала восторженное высказывание заскучавшему помощнику, за всё то время, что она проводила поисковые мероприятия, так и не сошедшему с одного, «застолблённого» им возле страшного трупа, пространства. – Хотя бы не голыми ладошками трагически погибшего непутёвого Генку в последнюю дорогу придется нести!

Попутно раскладывая прочную оболочку, усердная брюнетка прошла ни больше ни меньше, а целых пятнадцать метров (машины ставились не вместе, то есть в целях обычной предосторожности находились поодаль), приблизилась к зловещему мертвому телу на максимально короткое расстояние, положила на голую землю мрачную ношу, аккуратно его расправила, а затем, облаченная в защитительные перчатки, предложила Алексееву приступить к основному мероприятию – тот не замедлил поспешно скоординироваться. Вдвоём они подхватили изъеденное туловище за обглоданные конечности – миленькая красавица за более легкие ноги, представителю сильного пола достались, конечно же, плечи – осторожно (чтобы не дай Бог не рассыпался) переложили его в расстеленное последнее ложе, после чего деятельная дамочка сомкнула верхние створки, чёрные и, как водится, жутковатые, ловко застегнула железную молнию, а затем… ухватившись за специальные ремённые помочи, неразлучные напарники потащили непривлекательную ношу, оказавшуюся на удивление не тяжелой, к отстоявшему неподалёку «уазику». К самодельному «фаркопу», смонтированному в задней части транспортного средства, крепилась квадратная тележка, похожая на самый обыкновенный автомобильный прицеп, единственное, сверху на ней были установлены невысокие железные дуги, накрытые прочным зелёным брезентом, – к ней-то и подтащили бездыханную тлетворную массу, страшно изуродованную и жестоко, безжалостно умерщвлённую. Далее, ненадолго положив чудовищную поклажу недалеко от правой обочины, трудолюбивые сослуживцы открыли задний борт, украшенный стоп-сигналами и красными «катафотками», выдвинули наружу деревянную решётку, почерневшую от частого использования и долгого времени, положили её на грунтовую землю, а затем приступили к основной, важнейшей погрузке – разместили застёгнутый мешок по предполагаемому ходу движения и начали задвигать специфическую подкладку обратно, последовательно засовывая её в сумрачный, удручающий катафалк. В дальнейшем оставалось только возвратить на место железную створку, поправить толстое верхнее покрывало, на несколько сантиметров отошедшее в сторону, и с чувством исполненного долга идти докладывать прямому начальнику. Точно так сдружившиеся напарники в общем и сделали, а уже буквально через пару минут, «обласканные» высоким внимание, были отправлены исполнять первостепенную работу – проводить первичные оперативно-розыскные мероприятия.

Глава IX. Очередное крысиное нападение

Закончив подворный обход близлежащих улиц и завершив к двенадцати часам ночи основательную отработку лиц, ранее судимых, условно осужденных, а также представляющих существенную опасность, уставшие сослуживцы, бескрайне обескураженные, решили «на сегодня завязывать», в конце концов, расставаться и расходиться домой. Первому предательская мысль пришла, само собой разумеется, Палычу: самокритичная участковая пусть бы даже начала умирать, но никогда бы не позволила себе проявить недопустимую служебную слабость. С другой стороны, обойдя и объехав не менее тридцати интересовавших адресов и пообщавшись, как минимум, с доброй сотней разносторонне развитых индивидуумов, практичная девушка и сама уже начала хорошо понимать, что они занимаются глупой, ненужной работой, ничем не способной на сложную ситуацию, практически патовую и складывающуюся в последнее время в посёлке, пролить хоть сколько-то «яркого света»; наверное, разочарованная именно злополучной причиной, весомой и очевидной, она и покорилась разумному предложению, поступившему от второго сотрудника, запросто и практически его не оспаривая.

– Ладно, ленивый Палыч, вези уже меня к служебному дому, – согласилась она, сказав простодушно, едва лишь без пятнадцати двенадцать поступило осторожное предложение, типа «а не пора на сегодня завязывать?»; на протяжении последних полутора суток отважная красавица поспала всего лишь парочку часиков, а потому ухватилась за прозвучавшую реплику, как за спасательную соломинку, – не стану тебя дольше мучить: не спорю – в чрезвычайно затягивающихся мероприятиях пора бы и честь уже знать!

К наступившему моменту оба они находились в конце улицы Красногвардейская и только-только закончили проверочное посещение преступного авторитета, среди местных криминальных элементов прославившегося под характерным псевдонимом Бирюк; между прочим, необъяснимо встревоженное поведение, в чем-то льстивое, а где-то и даже слащавое, которое вдруг возникло у человека, обычно спокойного, имевшего к «поганым ментам» неисправимо предвзятое отношение и завсегда позволявшего себе, по отношению к ним, и неприличные, и нецензурные, и грубые оскорбления, – оно хотя и спровоцировало у обоих полицейских небольшое недоумение, но не вызвало никакой адекватной ответной реакции (обескураженные, а от усталости ещё и очумелые, проявившимся странностям они не придали никакого особенного значения, списав их на сущую серьёзность чреватого посещения). Старший прапорщик проживал неподалёку (его дом располагался на противоположном порядке, не более чем в ста метрах), и ему можно было очутиться в благоустроенных пенатах и комфортной обстановке за считанные минуты; однако, испытывая товарищеское чувство простой человеческой солидарности и прекрасно осознавая, что в противном случае хрупкой девчушке предстоит прогуляться пешком и что ей понадобится преодолеть не менее чем два километра (да еще и получив команду не команду, просьбу не просьбу), он вывел машину на асфальтированную трассу, а затем, поддав ей побольше газу, помчался к самому центру посёлка, к желе́знодорожной станции, где с недавнего времени изволила поселиться несравненно красивая участковая. Через пятнадцать минут, ровно в двенадцать ночи, любезно попрощавшись с услужливым помощником и обменявшись с ним пожеланием спокойного сна, умаявшаяся сотрудница входила в занимаемое помещение, хотя и не очень просторное, но в общем и целом уютное, бесконечно, безмерно ей полюбившееся.

Про неказистый домик, выделенный Шарагиной в качестве временного жилья, можно сказать, что он включал в себя всего лишь два отдельных пространства – просторную кухню и точно такую же комнату, полностью равную по одинаковому размеру; водяное отопление осуществлялось с помощью электрического котла, но также для обогрева можно было использовать кирпичную печь, сложенную в стандартном стиле и имевшую две отдельные топки. Из внутренней обстановки особенно можно выделить лишь следующие предметы: кухонные – посудный сервант, приготовительно-обеденный стол, электроплитку «Мечта» и парочку табуреток; комнатные – кровать, поставленную по центру, а спинкой приставленную к разделительной стенке, платяной шкаф, предназначенный для нательно-постельного белья и верхней одежды, а главное, миниатюрный железный ящик, предназначенный для хранения табельного оружия и прочно прикрученный к полу, прямо под спальное ложе. «Для большего успокоения чаю на ночь, что ли, попить? – подумала вернувшаяся хозяйка, машинально нажимая продолговатую кнопочку и включая полулитровый электрический чайник в режим горячего подогрева. – А то чего-то я чересчур заработалась – ни тебе нормального сна, ни своевременного обеда, ни благодатного отдыха! Непременно необходимо испить чего-нибудь согревающего и хоть парочку бутербродов «схомячить», а то при иных условиях спокойно я все одно не усну. Натянется лишнее время? Согласна! Но что же поделать?..» Она бы ещё привела себе много неоспоримых доводов, но тут закипевший чайник замолк… И вдруг! В наступившей тишине ей вроде бы как послышались подозрительные, странные звуки: шуршание не шуршание, скрипение не скрипение, скрежетание не скрежетание – напоминавшие чем-то «хрум, чвак, хырк – хрум, чвак, хырк» и очень похожие, как будто кто-то маломерный где-то скребется, точнее, прогрызает в деревянной обшивке сквозную дыру. «Мыши, что ли, мерзкие и противные, у меня завелись? – бессознательно вздрогнув, подумала бесстрашная участковая, но уже в следующую секунду сумела взять себя в руки и погнала подальше неуместные, смятенные, тоскливые мысли: – Ну и «хрен» с ними, с мелкими, едва заметными, грызунами, – они же не гадкие змеи? Если я кого действительно и боюсь, то, честно признаюсь, только ползущих гадин – а с мелкими полевыми проказницами, беспредельными и бестактными, я как-нибудь справлюсь! Надо не позабыть – завтра утром обязательно китайскую мышеловку купить».

Определив, что опасность не выглядит сильно серьезной, и посчитав, что она с нею с легкостью справиться, Владислава, неимоверно уставшая и плохо соображавшая, сразу же отвлеклась и возвратилась к ненадолго прерванному занятию: она сняла с пластмассовой подставки нагретый чайник, налила в фарфоровую чашечку горячего кипятку и, бросив туда заветный полупрозрачный пакетик, принялась терпеливо ждать, когда же тонизирующий напиток де-фа́кто заварится. Неожиданно! Её «зачумлённую голову», измождённую и сморённую, как будто бы наполненную скомканной ватой, словно бы прострелило: сметливой брюнетке внезапно подумалось, что на деле приближающаяся опасность может оказаться намного серьёзнее, в связи с чем разбредшиеся мысли стремительно прояснились. Она вдруг подумала: «А что, ежели ко мне сейчас «ломятся» не маленькие, хлипкие мышки, а отвратительные, зловещие крысы, кровожадные и жестокие, не ведающие ни милостивой пощады, ни человеческой жалости? Что я, в случае появления их злобного войска, спрашивается, смогу предпринять?» Представив себе неисчислимое количество серых продолговатых спинок, зубастых лязгавших рожиц, миниатюрных розовых лапок, напоминавших собой человеческие, которые беспрестанно шевелились, злорадно шипели, налезали друг на друга – кишели кишмя, обеспокоенная сотрудница непроизвольно, нечаянно вздрогнула, лихорадочно задрожала и наполнилась прозорли́вым непобедимым чувством, бесповоротно предвещавшим, что в самое ближайшее время случится нечто чудовищное, безумно плохое.

Никакого чая, ни крепкого, ни согревавшего, ни питательного, ей, естественно, уже нисколечко не хотелось: срочно нужно было разобраться в образовавшейся обстановке и с точностью, доподлинно выяснить: кто же именно набрался поистине бессовестной наглости и кто же конкретно стремится нарушить ее ночное, священное одиночество? Таинственные шумы, дикие, страшившие, приглушённые, слышались откуда-то снизу, как будто бы из глухого подполья. Чтобы разобраться в существующей первопричине, требовалось приоткрыть и отодвинуть куда-нибудь в сторону прямоугольную западню (простую деревянную крышку), вмонтированную возле приготовительного стола и предусмотренную в полутора метрах от отопительной печки, а затем, подсвечивая себе карманным фонариком (если по земляному полу уже не бегает кто-нибудь незваный, явно что посторонний), осторожно протиснуться в нижнюю часть жилищной постройки и начать там потихоньку, мал-помалу осматриваться. Говоря по правде, Шарагиной было сейчас и страшновато, и жутковато, и, без сомнений, необычайно противно; но, делать нечего, в любом случае с необъяснимой ситуацией, тревожной и беспокойной, ей предстояло основательно разбираться, чтобы спокойно отправиться спать, а главное, чтобы не чувствовать себя полнейшей трусихой, – ведь ежели, скажем, она, вооружённая и подготовленная, не умеет защититься сама, то как, скажите на милость, на неё могут рассчитывать необученные и поголовно беззащитные граждане? Благочестивое размышление показалось ей истинно правильным, поэтому, приведя в боевую готовность огнестрельное оружие и достав из нагрудного кармана форменной куртки миниатюрный фонарик, Владислава остановилась точно над тоненькой ручкой; она оказалась изготовленной из прочного стального колечка и, дабы не запинаться, заподлицо утапливалась вровень с деревянным, дощатым пространством – оставалось разве взяться за неё двумя изящными пальчиками, легонько извлечь наружу, впоследствии с усилием потянуть… и – «адьюс»! – вы непринужденно и ловко окажетесь в задуманном месте.

Точно так несравненная брюнетка и собиралась проделать, и даже уже табельный «макаров» вместе с осветительным прибором переложила в левую руку; но… едва она приблизила изумительную ладошку к половому отверстию, как ее нежнейшую кожу залихорадило неприятнейшим холодом, а по потрясающей, дивной спине миллионами мельчайших точек забегали предательские мурашки, трусливые, колючие, колкие. Однако, как ранее не раз говорилось, неустрашимая красавица, в какой бы плачевной ситуации она не оказывалась, всегда могла справиться с навязчивыми страхами и подсознательными идеями, бывало обоснованными, а иногда и всесторонне беспочвенными; вот и сейчас, искоренив из растревоженной души постыдное малодушие, прелестная хозяйка ухватилась за металлическое колечко, приподняла дощатую крышку немного кверху, образовала еле заметную щель и предварительно потихонечку в неё заглянула… внутри оказалось тихо (посторонние звуки нежданно-негаданно стихли) и не было заметно никакого лихого движения. «Уф, кажись, пока пронесло, – подразумевала она, конечно же, не преждевременное расстройство желудочно-кишечного тракта, а временное избавление от приближавшихся неприятностей, – ну что же, наберёмся дополнительной отваги, несколько раз энергично выдохнем – и продолжим осматривать дальше!» Последним напоминаем она констатировала, что в полном объёме готова к любым неприятностям, что придала себе присущей решимости и что в последующем окажется способной справится с различными неожиданностями; в результате отчаянная красотка резко распахнула подпольную западню, отстранила её к печной, кирпичной стене, а образовав необходимое отверстие, браво спрыгнула в прямоугольное углубление.

Теперь настала очередь маленького фонарика: придерживая его элегантными левыми пальчиками, она переложила воронённое оружие в не менее роскошную правую, а следом, включив мизерный, кнопочный выключатель, стала подсвечивать себе молниеносно выделяемым электричеством. Первым делом пытливая смуглянка начала изучать наиближайший периметр, расположенный строго под кухней и предусматривавший отсек, предназначенный для хранения собираемых по осени сырых овощей (она жила первый год, поэтому пока он, собственно, пустовал); во вторую очередь она принялась обследовать кирпичный фундамент, в верхней части граничащий с закладными длинными брёвнами… И тут! Снова послышался надсадный, назойливый шум, как будто кто-то неизвестный, применяя чудовищно колоссальную силу, настойчиво пытается сдвинуть с места тяжелое, воздвигнутое человеком, препятствие. До наступившего момента, сосредоточено исследовав сподручное, удобное направление, расположенное по северной стороне, она перешла на западное – и вот теперь, вплотную подобравшись к печному столбику, в одной из многочисленных протяжённых расщелин заметила трудолюбивого жука-усача, активно занимавшегося каждодневной, кропотливой, бесперебойной работой. «Уф! А я-то с тобою – маленький, ты, поганый бродяжка! – если честно, едва-едва «не описалась», – неприветливо матюгнувшись, успокоенная девушка облегчённо вздохнула и аккуратно, с помощью тоненькой щепки, извлекла наружу злосчастного нарушителя ночного спокойствия, пакостного вредителя, – я не стану преждевременно лишать тебя жизни, а милосердно отправлю прогуляться на улицу, – выговаривала она молчаливому, послушному собеседнику, застывшему в смиренной, расслабленной позе; одновременно бесстрашная красавица выбиралась из неглубокого подполья, а оказавшись наверху, положила вспомогательные предметы на кухонный стол и, действуя методично, в обратной последовательности, вернула на прежнее место дощатую крышку, – однако, если ты окажешься чрезмерно назойливым и посмеешь вернуться обратно – тогда уже извини! – ничто уже не спасет тебя, паршивый поганец, и тебе представится далеко не счастливый случай, позволяющий «познакомиться» с одним из следующих предметов: либо грубым резиновым сапогом, либо мягким домашним «тапочком», либо дорогущим, новёхоньким ботильоном».

Завершив назидательное повествование, Владислава решительным шагом направилась к входному проёму; но тут… как и всегда неожиданно, в правом боковом кармане служебной куртки настойчиво зазвонил корейский мобильник и отразился на шикарном туловище надсадной вибрацией. «Это что ещё за слишком «прилипчивый нахрен»? – вначале «сругнувшись» по чисто индивидуальной манере, впоследствии раздражённая участковая «прошлась по привычной матушке» и, озабочено озираясь, прежде чем достать наружу сотовый телефон, сама же у себя сердито стала допытываться: – А «маленького мерзавчика» куда я, простите, дену? Если, к примеру, его сейчас упустить, то он мне снова не даст сегодняшней ночью выспаться. Хотя… какая мне теперь великая разница? Я не думаю, что кто-то специально дождался глубокой ночи, а едва часовые стрелки приблизились к половине первого, вознамерился мне позвонить и пожелать спокойного сна, а вместе с ним приятных, красочных сновидений; нет, похоже, меня опять пытаются засунуть в какую-нибудь чертовскую задницу – может не брать? – подумала она о безответственном уклонении от тревожного вызова. – Скажу после, дескать, настолько устала и крепко уснула, что ничего не слышала и ни на что не обращала внимание… Нет! Пожалуй, в наивную, незатейную «херню» никто не поверит – снова заявят, мол, раз пришла служить, то будь добра «тяни полицейскую лямку» и с нравственным чувством, и с радикальным толком, и с правильной расстановкой… а ближайших товарищей постарайся не подводить». За каких-нибудь непродолжительных пару секунд, пролетевших с момента поступления сотового сигнала, добросовестная участковая чего только мысленно не подумала; одновременно она заглянула на кухонный сервант, достала оттуда спичечный коробок, засунула внутрь пойманного «дерзновенного нарушителя» и, лишь избавившись от самых неотложных, первостепенных проблем, приняла надоедливый телефонный звонок, стремительно прорывавшийся на простенький, но современный мобильник. Как и стоило ожидать, повышенного внимания провинциальной сотрудницы, обосновавшейся на удалении тридцати километров от основного отдела, настоятельно добивался райковский дежурный, заступивший на постовую службу в текущие сутки.

– Слава, ты случайно не спишь? – не дав ей в привычной манере представиться, с той стороны установившейся связи послышался осторожный, чуть-чуть не вкрадчивый голос, довольно-таки приятный и принадлежавший молодому мужчине, едва ли достигшему тридцатиоднолетнего возраста.

– А что, – не в силах побороть всё более растущее раздражение, Шарагина ответила неоправданно грубо, – ты, Игорёк, мне спокойной ночи решил пожелать? А может, ты настолько по мне соскучился, что жить без меня в оставшуюся половину службы не сможешь? Кстати, второй вариант лично мне представляется наиболее правильным: по-моему, ты, разлюбезный Игорь, – она ничуть не игриво, напротив, саркастически ёрничала, – наверное, страшно желаешь меня, ни разу не отдохнувшую, куда-нибудь в наисрочнейшем порядке снова отправить?

– Ты, как всегда, проницательная Слава, оказываешься права, – дежурный осуществлял казённую службу по строго определённому графику – сутки через двое; другими словами, он прекрасно понимал тот ненормированный рабочий день, какой достался хрупкой, не обладавшей значительной силой, девчонке и предусмотрительно входил в её нисколько не завидное положение (неверное, по столь уважительной причине, на едкую колкость, высказанную в неосознанном, возбуждённом запале, предупредительный мужчина не обратил никакого, излишне повышенного, внимания), – мне только что «отзвонился» чересчур участливый аноним, примерно сердобольный и сильно ответственный, который вкрадчиво сообщил, что возле вашего поселкового участка наблюдается какая-то подозрительная активность, воистину непонятная и слишком уж настораживающая. Если не хочешь назавтра «повесить» очередную «темнуху», а заодно и оконфуженно опозориться, то отправляйся-ка, Слава, поскорее с превентивной проверкой. По-быстрому прибудешь – живешь ты недалеко, и незапланированная прогулка большого времени не займет – осмотришься там – повнимательнее! – и, ежели всё нормально, отравляйся спокойно спать, в противном случае сразу же набирай меня, а я со своей стороны направлю тебе подразделение быстрого реагирования либо следственно-оперативную группу – в зависимости от выявленной серьёзности, сопутствующей возникновению внеплановой ситуации.

– Поняла! – прекрасно осознавая, что проникновение в полицейское отделение – это чрезвычайное происшествие областного масштаба, ответственная сотрудница в мгновение встрепенулась, скорёхонько собралась (подняла воронённый «макаров» и прихватила карманный фонарик, рассовала их по местам и не забыла про вездесущую папку, откинула прочь волнительные сомнения и отстранила безнадёжную былую усталость), а следом и простодушно, и убеждённо, и пылко заверила: – Сейчас стремительно сбегаю… я, и правда, селюсь тут поблизости, на расстоянии, не превышающем двести метров!.. А следом, Игорь, незамедлительно тебе «отзвонюсь», – последние слов она договаривала, впопыхах «отключаясь» от сотовой связи, молниеносно выбегая в холодные сени и торопливо направляясь на майскую улицу.

Как уже известно, войдя в занимаемое жилое пространство, уставшая полицейская, изнемогшая и разбитая, прежде чем начать разуваться либо же раздеваться, первым делом решила выпить горячего чаю и хоть немного снять большую «измученность», накопленную за нескончаемые истекшие сутки; выражаясь иначе, новый напряжённый вызов она встречала экипированная по полной выкладке, готовая к любым испытаниям; единственное, торопившейся девушке пришлось немного «подзадержаться», запирая входную дверь и навешивая простенький, китайский, миниатюрный замочек, купленный ею вместо старого, большого, давно уже заржавевшего; однако с привычным занятием, чётко наработанным за долгую зимнюю и раннюю весеннюю пору, она справилась легко и непринужденно, всего лишь за считанные секунды. Далее, оставив некомфортабельное жилище «на единоличную охрану» докучливого проказника, жука-усача, и ловко перебирая великолепными ножками, заранее обутыми в резиновые сапоги и надежно прикрытыми полушерстяными, прочными брюками, встревоженная брюнетка проворно бросилась к поселковому участку, миниатюрному отделению внутренних дел. В конечном счёте, учитывая все дополнительные перипетии, необходимое расстояние натренированная сотрудница преодолела за три с половиной минуты – и оказалась у пункта полиции в тридцать пять минут первого пополуночи.

На протяжении всей Банной улицы (рядом с опорным помещением охраны правопорядка располагалась общественная баня) горело всего лишь два осветительных фонаря (один – на удалении семидесяти метров, второй – в точности на таком же расстоянии, но с единственной разницей – его установили со стороны противоположного края); как бы там ни было, возле полицейского участка прилегавшая территория хотя и мало-мальски, но все же просматривалась. С фасадной части никого живого не виделось, вокруг стояла практически мёртвая тишина – лишь где-то на приличном отдалении одиноко брехала сторожевая собака, да разве ещё поблизости скучающе потрескивал простуженный соловей. «Наверное, «шальные поганцы», бестолковые и бедовые, в боковые окошки влезают, либо же «омерзительные подонки» у задней части, лихие, орудуют – чего им, странное дело, надо? – высказывая язвительное сомнение и справедливое замечание, отважная, смелая девушка (тем не менее легонечко нервно дрожавшая) извлекла из-под мышки табельное оружие, хранившееся в оперативной кобуре, подаренной Палычем в самом начале действительной службы, и привела его в боевую готовность; затем она достала миниатюрный фонарик, а следом, включив его на полную мощность (как и во всей современных подсвечивавших устройствах у него предусматривалось три различных режима), осторожно начала удаляться от железной двери, немножечко углублённой от основной фасадной стены, и приближаться к удалённому, боковому углу, – сейчас мы пойдем и удостоверимся: кто именно набрался столь дерзновенной наглости, что – глупый, неосторожный! – пытается проникнуть в самое «святое хранилище» и самолично очутиться за тюремной решеткой? Мне кажется, неоправданное, ничем не прикрытое, безумство под силу либо полнейшему идиоту, безмозглому и законченному, либо какому-нибудь не хило отмороженному преступнику, закоренелому и отпетому, либо же непревзойдённому профессионалу, посланному с определённой – чисто конкретной! – задачей, – произнося известную фразу и продолжая удерживать вспомогательные предметы, она отогнула на каждой руке единовременно по два пальца – указательный и мизинец – и изобразила характерный бандитский жест, прочно укоренившийся в определённых кругах и дошедших до двадцатых годов из далёких «удалых девяностых», – ну что же, сейчас посмотрим, что вы за такие, за «славные молодчики», которые не побоялись покуситься на самое «реальное здание», – снова был применён известный злодейский термин, – какое только может существовать в глубокой российской провинции». Додумывая последнее высказывание, решительная красавица подошла к кирпичному выступу, выпиравшему наружу фигурной, столбообразной кладкой и осторожно, предчувствуя нешуточную опасность, попыталась заглянуть за боковое пространство, чтобы вмиг разорвать угнетающую тишину, мрачную и пугающую, и отчётливо пронзить её светодиодным ярким подсвечиванием (здесь можно сказать, что неизменную папку вместе с осветительным приборчиком она предусмотрительно удерживала левой ладонью, а воронённый «макаров», готовый в любую, другую секунду прицельно выстрелить, прочно сжимала свободной правой). Однако в прилегавшем пространстве всё выглядело вроде бы тихо, спокойно – не виделось ни посторонних, возможно преступных, личностей, ни подозрительных, излишних телодвижений, ни каких-нибудь иных проявлений, относившихся к неправомерному, едва ли не грубому посягательству.

Неприятно похолодев и покрывшись холодным и липким потом, Шарагина, когда поняла, что надуманные ею волнения оказались не больше чем обыкновенным паническим вымыслом, облегченно вздохнула и, осторожничая, продолжила начатое обследование, пока ещё не завершённое, последовательно следуя дальше. По всей длине восточной стены, имевшей, как и фасадная сторона, четыре продолговатых окошка, не современных, пластиковых, а простых, деревянных, располагался единственный кабинет, некогда занимаемый поселковым полицейским начальником; сейчас же, в виду отсутствия укомплектованного подразделения, он с некоторых пор полностью пустовал и, глядя на окружающую мрачную пустоту безжизненными проёмами, наводил угнетённое состояние, невыносимую тоску и глубокое, затяжное уныние. И вновь по роскошному, практически неповторимому, телу, забегали противные, предательские мурашки, навевавшие зловещие, дурные предчувствия! В то же самое время, как неоднократно уже обращалось внимание, поселковая участковая тем же, между прочим, и славилась, что с легкостью могла справляться и с тревожными помыслами, и неосознанными эмоциями, и неоправданными, чуть-чуть не преступными страхами; вот и теперь, отбросив в сторону трусливые предвкушения, она одномоментно мысленно собралась, а следом, оставаясь невиданно напряжённой, продолжила визуальную разведку, ненадолго ею чуть ранее прерванную.

По окружному периметру, главное поселковое полицейское здание было квадратное; правда, виделось оно немного неровным, так как передние и задние окна, прежде всего из-за предусмотренной металлической двери, углублённой в своеобразную нишу, и КПЗ, отстояли друг от друга на расстоянии, значительно меньшем, чем сконструированные с восточного боку (западная стена оставалась сплошной и практически голой, единственное, в верхней части, прямо под крышей, имелось небольшое квадратное отверстие, сообщавшее камеру предварительного заключения с благоухавшей, весенней природой). Чтобы обойти его полностью, вначале требовалось миновать густые кустистые заросли, разросшиеся в задней, северной, части и плавно переходящие в общепоселковую сливную канаву. Однако до второго угла, который нужно было сейчас обойти, оставалось добрых одиннадцать метров – их неустрашимая брюнетка (хотя и чуточку всё-таки боязливо подрагивала) проделала твердым, уверенным, пружинистым шагом… И вот тут! Она оказалась один на один с неисчислимым крысиным воинством, отвратительно шевелившимся, по-боевому щетинившимся и готовым к агрессивному, реалистично огульному нападению.

Ошарашенная девушка машинально и действуя исключительно на подсознательном уровне испуганно закричала [нет, пожалуй, даже истерично заверещала (пронзительно и протяжно)!], а следом, так и оставаясь с письменными принадлежностями в левой руке и подсвечивая себе карманным фонариком, начала вести безостановочную пальбу и насмерть укладывать ближайших зубастых предвестников мучительной смерти, бесславной и неумолимой, бессмысленной и ужасной. Славясь непревзойдённой меткостью, напрочь перепуганная красавица, прежде чем у неё закончились боевые патроны, умудрилась избавиться от восьми пронырливых, наиболее проворных, «вражеских недругов», чьи окровавленные тушки безвольно валялись неподалёку от ее дрожавших миленьких ножек, передававших небывалое волнение и отчётливо проявлявших его даже через резиновые сапоги, а заодно и прочные суконные женские брюки. Требовалось извлечь истраченную обойму, а затем воткнуть в пистолетную рукоятку запасную, другую, готовую к дальнейшему бою; однако на целиком и полностью нехитрое предприятие необходимо было затратить какое-то время.

Тем временем ошалелые кровожадные зверьки, вдруг осознавшие, что убийственные заряды внезапно закончились и что у них появилась прямая возможность к решающей, бесповоротной атаке, зловеще, угрожающе зашипели, сливая многоголосое излияние в единое жуткое целое; говоря о его противоречивой природе, с одной стороны, торжествовавший возглас напоминал потустороннюю ярость, проявившуюся тысячей демонических глоток, с другой, он срочно требовал человеческой свежей крови, горячей и жертвенной, способной пресытить любую жажду, пускай и самую неутолимую, и крайне настойчивую. Таким образом, пока невероятно перетрусившая красотка едва-едва шевелилась, и пока она ухоженными пальчиками, трясшимися от страха, извлекала основную обойму, и пока затем настойчиво проникала за пазуху, где в срочном порядке пыталась нащупать оперативную кобуру, чтобы быстренько отыскать запасную, ожесточённые, враждебные «монстрики», оголтелые, и напрочь озлобленные, и находившиеся ближе всего, успешно приблизились к её резиновым сапогам – и… совсем уже готовились решительно нападать, вскарабкиваясь по плотной материи и добираясь до самого верху… Надежды на спасение не было никакой!

Прекрасно осознавая критическую, отвратную перспективу, роковую и драматическую, Владислава потеряла всякое чувство прежней уверенности, мгновенно отказалась от убежденности в собственных силах и крепко-крепко зажмурилась, согласная с неминуемой гибелью, и жуткой, и скорой, и несказанно ужасной. Но не преждевременная кончина заботила в трагическую минуту сногсшибательную красавицу, по изумительной красоте неописуемую никакими простыми словами, нет! Больше всего на белом свете её сейчас заботило, что, после бесславной смерти, сопряженной с омерзительным звериным обедом, она в окончательном итоге станет похожей на обглоданное, страшное туловище, обнаруженное ею с утра и некогда принадлежавшее непутёвому гражданину Осольцову; можно верить – а кто-то, возможно, и недоверчиво усомнится? – но именно сумбурные мысли, угрюмые и унылые, связанные как раз таки с мгновенной утратой неподражаемой красоты, бродили в наступивший тревожный момент у бесподобной красавицы, нисколько не боявшейся расстаться с молодой, такой еще юной, жизнью, но страшно переживавшей, как же она будет выглядеть – вначале на изучающем вскрытии в морге, а впоследствии на прощальной панихиде, уложенная в гробу.

Вдруг! Зажмурившаяся смуглянка, готовившаяся предаться ужасной и жуткой смерти, почувствовала, как за нежное, женственное запястье её ухватила чья-то небольшая, похоже девчачья, ручка, а ясный, мелодично настроенный, голос, хотя и немного дрожавший, но все-таки более-менее резкий, убедительно, грубовато промолвил:

– Долго ещё пнём неприкаянным будешь стоять?! Умереть, что ли, глупо, безбожно и отвратительно хочется?

Одновременно отчаявшаяся участковая, все ещё ни много ни мало не верившая, что в столь неординарной, по чести сказать, губительной ситуации хоть кто-то смог найтись поистине ненормальный, способный отважиться прийти на срочную помощь, и своевременную, и, наверное, бескорыстную. Между тем настойчивый говор, кстати, хотя и легчайше вибрировавший, но тем не менее выдавший смелую, лихую натуру, сопровождался «до боли знакомым» звуком, какой бывает, когда применяется газовый, защитный баллончик, а заодно и дополнительным категорическим окриком:

– Чего застыла – с глазами с закрытыми? Бери ноги в руки – и скорее бежим! Поверь, «лять», пусть едкая, вонючая «черёмуха» и чрезвычайно токсична, пусть она и способна, на долгое время, погрузить тебя в непререкаемую прострацию, как следствие, вызвать обильное извержение горючих нескончаемых слёз, солёных и жгучих, однако – в чем также ни разу сомневайся! – несметное крысиное полчище, при всем огромном хотении, надолго она не удержит… пройдет всего-навсего лишь незначительная пара секунд – и омерзительные твари устремятся в кровожадную атаку «по новой»! Вот только в следующий раз они будут намного злее и энергичнее; а у меня, ко всему тому же, еще и аэрозольный баллончик насовсем вполне предсказуемо кончился.

Можно подумать, что она говорила неоправданно много, ведь, казалось бы, за то чудовищно продолжительное мгновение, за какое она пыталась довести абсолютно несложную истину, с одной стороны неопровержимую, с другой – всецело оправданную, и донести ее до окончательно растерянной полицейской, передние мерзкие твари, ослеплённые жгучей эссенцией, последовательно, и притом бесповоротно, могли бы быть смяты задними рядами, хотя и менее проворными, но продолжавшими выдерживать строгий боевой порядок, то есть оставаться в ожесточённом зверином строю. Однако, как и всегда, первое впечатление случилось диаметрально обманчивым: быстренько сообразив, что в опасной, неестественной ситуации она уже не одна, миловидная полицейская открыла испуганные глаза и, увлекаемая второй, не менее непревзойденной, красавицей, вот разве не достигшей пока ещё восемнадцатилетнего возраста, побежала от страшной, убийственной местности прочь – получается, отважная плутовка (а на нежданное спасение, чудесное и счастливое, как следует понимать, героически примчалась неподражаемая Юлия Игоревна), договаривала уже на полном ходу, постепенно переходя на спринтерский бег и вынужденно включаясь в беспрецедентную гонку, где ставкой, на финишной прямой, стояли две молодые, совсем еще юные, жизни. Пробежав метров пятьдесят и закончив выслушивать назидательные, «бодрящие» речи, не слишком пространные, но настоятельно убедительные, воодушевлённая сотрудница неожиданно поняла, что они устремляются не к поселковому центру, то бишь её служебному дому, а отклоняются в боковую сторону и опрометью мчатся, напрямую двигаясь вдоль улицы Банная. «С другой стороны, какая, в принципе, разница? – оценила она произведённое наблюдение, а следом сделала однозначный, нисколько не утешительный, вывод: – Не думаю, что в деревянном строении, хлипком и жалком, окажется скольким-нибудь безопаснее. Хотя… пока бы мы вдвоём держали жёсткую оборону, можно было бы позвонить в дежурную часть и вызвать из райковского отдела квалифицированную подмогу».

– Сворачиваем! – к наступившему моменту они преодолели немногим менее двух сотен метров и приблизились к прогону, ведшему на переулок Третий фабричный; нетрудно догадаться, что неоспоримая команда отдавалась сейчас хитроумной, неустрашимой девчушкой Юлой. – Есть тут у меня неподалёку одно нереспектабельное местечко, неприметное, а главное, тихое, где в создавшихся трудных условиях мы неплохо сумеем временно спрятаться.

– Хорошо, милая леди! Быстрее… веди! – безропотно согласилась некогда принципиальная участковая, неожиданно лишившаяся и несгибаемой воли, и небывалой сообразительности, зато в полной мере доверившаяся пускай и незнакомой, но вовремя подоспевшей девчонке.

Уклонившись с дорожной трассы, они пробежали мимо пожарного водоёма, искусственного пруда, миновали заброшенный дом, а затем, когда закончилось некое подобие дощатого ограждения, повернули в узенький проулок, оказавшийся совсем непродолжительным и выведший их в конечном итоге на небольшую поляну, включавшую в себя всего лишь пять всестороннее разнообразных обжи́тых строения. Непреднамеренно единовременно оглянувшись назад, обе прекрасные спутницы, своевременно сбежавшие от зубастых отвратительных тварей, вполне ожидаемо разглядели, что те, проворные и кишащие, давно уже очухались и всем многочисленным крысиным войском безоговорочно кинулись в неустанную, безудержную погоню. Хотя в округе было черно и темно, да так непроглядно, что выколи глаза – всё равно в полнейшем сумраке ничегошеньки не увидишь… но тем не менее можно было с точностью различить, а где-то на подсознательном уровне ещё и в должной мере прочувствовать, как по узкому коридору, разделённому гнилыми заборами, непреклонно пробирается не менее тысячи остервенелых, жестоких животных; сейчас, в самое зловещее время текущих суток, весь тот беспрестанно шевелившийся злобный поток напоминал неожиданно оживший серый ковер, омерзительно кишевший, злорадно шипевший и неестественно переливавшийся нескончаемым количеством ожесточённых маленьких глазок, блестевших неугасимым огнем и словно бы наполненных сатанинским, потусторонним, мистическим светом. Обладая более длинными, да еще и натренированными, ногами, отчаянные девушки, вынужденно сбегавшие от мерзких и злющих преследователей, смогли отдалиться, от передних кровожадных рядов, на расстояние не слишком значительное, едва ли превышавшее отрезок, равный четверти сотни метров; следовательно, принимая во внимание остервенелое поведение агрессивно настроенных гадин, двум несравненным девушкам, спасавшимся от неминуемой гибели, безвременной и напрасной, надлежало немного поторопиться.

– Бежим к тому невзрачному домику! – указывая на неказистую, самую маленькую, избушку, Юля за всех определила, куда им обеим необходимо следовать дальше. – В нём пока и укроемся!

– Но там же огромный «замочище»?! – удручённо воскликнула категоричная участковая, предполагавшая, что на его благополучное открытие, пусть даже и несанкционированное, но в общем и целом необходимое, понадобится какое-то время (а жуткие крысы приближались всё ближе и ближе); однако, устыдившись постыдных мыслей, мгновенно поправилась: – То есть как мы туда попадём, ведь нужен же, наверное, отмыкающий ключ?

– Не бзди, сомнительная подруга, – продолжая играть ключевую роль закоренелой бродяжки, засланная разведчица выражалась необоснованно грубо, – он здесь не заперт, а просто накинут – откуда знаю? – сама закрывала.

Немногословный, но исчерпывавший ответ сопровождался резким распахиванием покосившейся, непрочной калитки, сопряженным с последовательным отводом ее в противную сторону. Далее, не соблюдая установленных правил приличия и не пропуская спасённую брюнетку вперед, Лиса, за каких-нибудь два с половиной прыжка, преодолела пятиметровое расстояние, разделявшее хлипкое дощатое ограждение и входное домовое отверстие; она сразу же начала возиться с запорным устройством – прочно схватилась за него небольшой, зато натренированной ручкой, единовременно дернула вниз наружную крышку, а затем, проворно извлекая полуовальную дужку, выдернула её из заржавевших проушин, намертво установленных на дубовой деревянной двери.

– Забегаем скорее внутрь и сразу же поднимаемся на верхний чердак! – деловито распоряжалась озорная плутовка, заранее, еще во время недавнего бегства, спланировавшая дальнейшие пути поспешного отступления. – Поверь мне, полуживая, непрочная дверца надолго отвратительных гадин не сдержит! Тем не менее я всё же её поплотнее прикрою. Что делать, задушевная подруга, тебе? – так и продолжая вести себя по-простецки развязно, пронырливая ловкачка соображала намного быстрее подготовленной, обученной полицейской. – Ты отправляйся в комнату, придвигай к отопительной печке единственный стол, а следом, особенно не раздумывая, водружай на плоскую окружность самодельную табуретку… я же тут покамест займусь кое-чем не очень приятным – подготовлю, так сказать, нежданный сюрприз и отправлю надоедливых тварей назад в преисподнюю.

Бесцеремонно выспрашивать, настойчиво выведывать, что именно собирается предпринять деловая проказница, – на это у не менее деятельной полицейской сотрудницы, понемногу начинавшей приходить в себя и постепенно возвращавшей мыслительным процессам душевное равновесие, особого времени не было (в сущности, ее прекрасно можно понять!); наверное, именно поэтому, полностью доверившись продуманной незнакомке, она исполняла поступившие распоряжения неукоснительно и бесповоротно, чётко и правильно. Возвращаясь к несравненной Юлии Игоревне, стоит заметить, что, отправив послушную служительницу закона (хотя, скорее, всё-таки беспрекословную обычную девушку) сооружать некое подобие спасительной лестницы (можно не сомневаться, конечную конструкцию несовершеннолетняя разведчица в тот день уже видела, а потому-то смекала быстрее и энергичнее), сама она задержалась на пристроенном крыльце, неказистом и непросторном, где первым делом накинула на входную дверь металлический запорный крючочек; в дальнейшем, не тратя попусту драгоценного времени, плутоватая бестия схватила десятилитровую пластмассовую канистру, спокойно стоявшую в самом дальнем углу, а затем, предварительно открутив ребристую крышку и перво-наперво убедившись, что внутри находится как раз таки то самое, что – больше всех существующих благ! – сейчас было нужно, принялась активно разбрызгивать маслянистую жидкость на дощатые стены, на покосившийся потолок и недавно отремонтированное половое покрытие.

А кровожадные, прожорливые чудовища всё более наступали и становились всё ближе и ближе! Вот они уже всем многочисленным скопом уткнулись в непрочные деревянные двери; вот передние зубастые твари, безмозглые, словно загипнотизированные, частично накинулись на хлипкое входное защитное перекрытие; вот, всей оставшейся частью, мерзкие гадины расположились немного сзади, готовые ринуться в последнюю смертельную схватку; вот вторая часть нападавших поганых «монстриков» выжидающе замерла, терпеливо дожидаясь, когда появится необходимый проём и когда представится уникальная возможность – начать уже наконец-таки проникать в жилую постройку, минуя последнее препятствие, воздвигнутое на тернистом пути и победоносно ими в конце концов уничтоженное. По-видимому, прекрасным беглянкам, предательски загнанным в таинственный «пятый угол», на чудесное избавление они не собирались оставить ни единого, хотя бы малейшего, шанса.

В то же самое время, пока неисчислимое звериное воинство пыталось разрушить остатнюю защитительную преграду, лихо потрескивающую по швам, добросовестная участковая по-быстрому соорудила подъемное устройство и принудительно приставила его напрямую под (надо думать?) спасительный лаз, предусмотрительно устроенный недалеко от кирпичной печи, со своей стороны установленной в единственной комнате и, безусловно, служившей для зимнего обогрева. Про неглупую сотрудницу, в точности исполнившую несложное поручение, вроде бы всё более-менее ясно; но что же другая участница той умопомрачительной миссии, благодатной и избавительной, – чем занималась она? А плутоватая Юлия Игоревна осуществляла мероприятие непонятное, в какой-то степени сугубо непредсказуемое: шестнадцатилетняя проказница остервенело разбрызгивала по внутренним помещениям вонючую желтоватую жидкость, снабжённую едким, удушливым запахом и выдававшую прямую причастность к органическому, углеводородному ряду – точнее, легко воспламенявшемуся простому бензину. Неужели она собиралась поджечь как саму невзрачную жилую постройку, так в том числе и обеих неотразимых прелестниц? Возникшие у неё прямые намерения проявятся немного позднее, а пока она усердно распространяла горючую жидкость, а заодно попутно торопила вторую напарницу:

– Давай полезай наверх, да особенно не затягивай, а не то, «лять», попадём мы с тобой в ужасную, кровавую ситуацию. Предохранительная задвижку снимается легко… окажешься на небольшом чердачке – ничего не предпринимай, а терпеливо дожидайся меня – почему? – я уже кое-чего придумала, хи-хи.

Игриво хихикнув, Лиса разлила последние остатки по деревянному полу, после чего приблизилась к построенной установке и, ворчливо выговаривая, остановилась в выжидательной, немного настороженной, позе. Тем же мгновением ее смазливая компаньонка эффектно и не используя лишних движений оказалась в вершине незамысловато воздвигнутой пирамиды; в дальнейшем она ловко перебралась на верховое пространство и, непринужденно выглядывая, уставилась на миловидную, юную девушку, проявившую себя на редкость предприимчивой и на полное удивление смелой. А та своим чередом не собиралась на занимаемом месте тоскливо стоять, напротив, едва лишь сверху показалась волнистая чернявая голова, пронзительно свистнула и, проявляя бесподобные чудеса небывалой умелости, резво вскарабкалась по нисколечко не хитроумной конструкции. Теперь можно было чуточку передохнуть и выяснить партнёрские отношения.

– Кто ты и откуда так вовремя появилась? – оказалось первое, о чём настойчиво спросила Шарагина.

Глава X. Пожарище

В тот же самый день, но только несколькими часами ранее…

Проснувшись около трёх часов пополудни, Лиса неимоверно сладко зевнула, натужно потянулась, резко приподнялась и, спустив с кровати великолепные ноги, так и продолжавшие оставаться обутыми, опечаленная, но превосходно выспавшаяся, уселась на старинной, ещё пружинной, кровати.

– Вот, «лять»! – по привычке «сругнувшись» любимым словечком, Юла устроила себе основательную, крутую головомойку. – Ну как же нас прикажете понимать? Всё-таки я вернулась в этот развратный бомжатник – а что самое плохое! – взяла да и спокойно уснула. Нет уж, бесстыдная подруга, в последующем постыдная деятельность так не пойдет – можно ведь и «подцепить» себе чего-нибудь неприличное?! Объясняй потом Оксане, что ты не полная дура, что выполняла исключительно порученное задание и что ни разу ни с кем «не потрахалась». Хотя, рассматривая всецело неоднозначный вопрос с другой стороны, какая ей до моих межличностных похождений принципиальная разница? Да попросту никакой! Здесь действует, единственное, моё сугубо личное мнение: как мне возникшее свободное время, тоскуя, использовать, с кем именно любезно якшаться и куда – в какую чёртову «Ж!» – конкретно податься?

Рассуждая, она умышленно говорила вслух, чтобы побыстрее сбросить с себя сладостную сонную негу и чтобы размякшие мысли перестали бы безотчетно роиться. За непродолжительный период необходимого отдыха почивавшую красавицу никто не побеспокоил, значит, как Палина и предполагала, все (в том числе и лично она) наивно подумали, будто бы злосчастное место, что называется, «спалено» и будто бы сообразительная проказница, в единожды «засвеченную избушку», ни в коем случае не отправится – по большей части на явное, типичное заблуждение у профессиональной бродяжки и делался обоснованный, конечный расчёт! Здесь, выражая относительную уверенность, можно правдиво отметить, что Юла неожиданно вспомнила, как некогда, совсем в недалеком прошлом, практически вот точно так же, она одиноко пряталась в заброшенном кладбищенском домике и какие потом, удивительные, приключились события. Однако и дальше оставаться в плотском рассаднике блудливого греха и гнусного человеческого порока не имело никакого оправданно здравого смысла, поэтому озорная разведчица, между прочим прекрасно, сполна отдохнувшая, особенно не раздумывая, соскочила с убогой, скрипучей кровати, любезно предоставившей ей постельное ложе, и чётким, размеренным шагом направилась к центральному выходу (имелся еще запасной, предусмотренный в дворовой пристройке, но его прагматичная интриганка использовать не решилась – да и, собственно говоря, зачем?).

Выйдя на улицу и оказавшись в привычном, свободном пространстве, Лисина в самую первую очередь прошла на улицу Чёрченская, преодолела её до полного окончания (точнее, переместилась в начало, где на выстроенных постройках вывешивались первичные номера), а оказавшись возле двухэтажного кирпичного магазина, украшенного кричавшей вывеской: «Модерато», непринужденно оказалась внутри и, накупая всякой вкуснятины, разменяла очередную стодолларовую банкноту – наличные российские деньги ей представлялись намного нужнее. В дальнейшем, попутно закусывая приобретёнными вкусностями, она переместилась на улицу Красная, прошла до узенького проулка и, проследовав до изумительной своеобразной полянки, надежно сокрытой от постороннего глаза и основательно спрятанной в одном из самых потаённых местечек (нехилого в общем-то поселения), начала осторожно подкрадываться к застарелому, какому-то даже «полусиротскому», дому. Она была девушкой довольно неглупой, и деви́чью память у неё пока ещё не отшибло, а значит, Юла отлично себе представляла, что нежданные гости могут всё ещё находиться внутри, что, по всей видимости, они замышляют что-то необычайно плохое и что, при столь серьёзных условиях, её воистину бестактное поведение, не исключается, покажется им чрезвычайно настойчивым; следовательно, к невзрачному строению отчаянная плутовка подкрадывалась через соседние растениеводческие хозяйства и, успешно миновав четыре промежуточных дощатых забора, благополучно подобралась к интересовавшему объекту, как принято, сзади. Очутившись возле приставленной лестницы, после их недавнего поспешного бегства так и оставленной в приподнятом положении, она, озираясь и выжидая, тревожно остановилась.

Поблизости не слышалось ни единого, постороннего, шума – другими словами, было тихо, спокойно и чуточку мрачно. Но прагматичная плутовка, прошедшая огонь и воду и медные трубы, не выглядела настолько наивной, чтобы вот так просто, без надлежащей проверки, довериться обманчивому окружающему пространству… в самую первую очередь она отодвинула от левого уха каштановый локон эффектной прически, затем поплотнее прислонилась к бревенчатой стенке, а приняв таинственную позу, стала внимательно, напряжённо прислушиваться. Из внутренних помещений не доносилось никакого, пускай и малейшего, звука; впрочем, типичное заблуждение могло оказаться и роковым, и прискорбным, и крайне опасным. Не доверяя в полной мере первоначальным суждениям, придирчивая разведчица, словно бы она давно уже была матёрая «специальная агентесса», недоверчиво фыркнула и, сопровождая опасливую мимику коротеньким комментарием, той же секундой добросовестно поразмыслила: «Ну и что, что ничегошеньки вроде не слышно? Может, незваные посетители со своей стороны оказались не менее осторожными и говорят не в полный голос, а осмотрительно потихоньку – не просто же так они в уединённое местечко приперлись? А как же тогда по-другому узнать: там они до сих пор либо же их и в помине давно уже нет? Хм, по сути, проблемка представляется мне незначительной и видится до́нельзя просто: надо просто-напросто обойти неказистую избушку, следуя тихонько по кругу, аккуратно подобраться к низенькому крылечку, посмотреть, повешен ли куда положено массивный замочек, – и вот! – неприятные сомнения благополучно разрешены».

Вдохновленная предприимчивой мыслью, Лисина оторвалась от разведывательного подслушивания и, повернувшись в левую сторону, осторожно, поглубже пригибаясь к обетованной земле, начала пробираться к фасадной части приземистого строения; без существенных препятствий, лишь единожды легонько запнувшись, она обогнула бревенчатый угол, срубленный, как и положено «в чашу», после чего очутилась с задней части дощатого крыльца, давно уже основательно почерневшего и с течением долгого времени неприглядно потрескавшегося, – оставалось только проделать не больше пяти последних шагов, чтобы окончательно удостовериться, ушли ли непрошенные гости или же всё ещё нет? Однако, прежде чем двинуться дальше – дабы не оказаться в глупейшей ситуации и не столкнуться лицом к лицу с потенциальным, вероятным противником – хитрая Лиса ненадолго остановилась, проницательно прислушалась и скрупулёзно оценила окружавшую обстановку, не выделявшуюся, казалось бы, никакими излишними звуками; дополнительная осторожность требовалась на тот неординарный случай, если в чью-нибудь бесшабашную головушку вдруг взбредет настойчивая, плохая мыслишка – внезапно начать собираться и прочными подошвами застучать по твёрдому половому покрытию, с недавнего времени заменённому на новенькие паркетные сосновые доски (хотя о последней особенности Юла покуда, как бы не выразилась Владислава Шарагина, «ни разу не знала»).

Итак, застыв в неподвижной позе и напрягая настороженный слух, пытливая плутовка никаких подозрительных шумов не слышала и, вновь успокоенная, приняла категоричное решение проследовать дальше, в конечный пункт финального назначения; в итоге она пошла, продвигаясь уже не крадущейся, плавной поступью, а следуя самоуверенной, торопливой походкой. Через пару секунд отчаянная лазутчица сумела приблизиться к интересующей композиции, где отчетливо смогла убедиться, что надежное запирающее устройство находится на положенном месте, то есть вставлено в большие проушины, а входная дверь и заперта, и плотно прикрыта. Вдруг! Прямо позади себя она услышала отчетливые человеческие шаги. «Кто это, «лять», ещё за такой, за всякий? – прострелило её буйную голову настойчивой мыслью; она даже легонько вздрогнула, хотя подобная оказия случалась с ней и не часто, если же не впервые. – Неужели следила я, а выследили на самом деле меня?» На длительные сомнения особого времени не было – и Лиса, застигнутая врасплох, решительно обернулась!

Перед ней стоял немолодой уже мужчина, достигший тридцативосьмилетнего возраста; сейчас он нахмурил густые светлые брови, свел их к горбоносой переносице и, гневно сверкая голубыми глазами, по окружности немножечко карими, а где-то в самой глубине выдававшими общую дружелюбность бесхитростного характера, старался выглядеть грозным, неприступным, уверенным, дабы произвести первоначальное впечатление как неприветливого хозяина. Предусмотрительная плутовка, посчитавшая, что к ней предательски приблизился один из утренних посетителей, дернулась было в сторону и захотела побыстрее сбежать; но, мельком рассмотрев хлопчатобумажную серую куртку, запачканную свежеструганными опилками, потёртые синие джинсы, не отличавшиеся какой-нибудь другой загрязнённостью, высокие военные ботинки, потрескавшиеся и сбитые, а также светло-русые волосы, нечёсаными клочками торчащие в разные стороны и, главное, ничем не прикрытые, мгновенно сообразила, что, вероятнее всего, ей посчастливилось напрямую столкнуться с вернувшимся с работы временным постояльцем, аккурат-таки и являвшимся конечной целью её конспиративного, негласного посещения, – и сразу остановилась. Тем временем незнакомец, сумрачно хмурясь и продолжая выказывать суровую непочтительность, выразительно «поиграл» широкими желваками, сердито поводил из стороны в сторону ощетинившимися усами и, выпятив вперед квадратный подбородок, посередине выделенный изысканной ямочкой, серьёзно осведомился:

– Ты чего здесь, «малолетняя вертихвостка», забыла? Не помню, чтобы я тебя когда-нибудь к себе приглашал?..

Оглядев внушительную фигуру и выделив нехилую силу, хитроумная бестия мгновенно сообразила, что нахрапом подобного здоровяка не возьмешь, поэтому решила добиваться его прямого расположения несколько по-другому; говоря иначе, она притворилась обиженной девочкой и, отлично играя взятую на себя простенькую, нетрудную роль, плаксиво пролепетала:

– Дяденька, пожалуйста, не ругайся… я бедная, я несчастная… скитаюсь по белому свету словно бы неприкаянная – не могу найти себе ни постоянного угла, ни долгосрочного временного пристанища. К тебе я пришла по совету одной моей новой знакомой. Зовут рыжеволосую девушку Любой, и она меня настойчиво убедила, что ты отлично её знаешь и что я свободно могу рекомендоваться, сославшись, единственное, только на имя… Короче, – видя, что нужное впечатление возымело прямое влияние, Лиса переходила к привычным, уверенным, интонациям, – она посоветовала мне проследовать в заброшенный переулок и обратиться за помощью к Паше! Так участливая подруга мне тебя назвала – она не ошиблась?

– Нет, – быстро меняя неприветливое выражение на радостно доброе, суровый хозяин мгновенно преобразился: он придал себе вид добросердечный, располагавший на доверительное общение, – я действительно Павел и неплохо знаюсь с рыженькой девушкой Любой. Чего к нам – какими судьбами? – конкретизируя наиболее первостепенный вопрос, доброжелательный мужчина сразу же попытался выведать основную причину, ниспосылающую к нему столь привлекательную молодую особу.

– Всё очень просто, дядя, – придав очаровательному личику лукавую мимику, озорная разведчица приступила к исполнению основной задачи и начала с первоначальной вербовки, – мне пятнадцать лет, – она умышленно занизила достигнутый возраст (а то мало ли чего кому-то захочется?), – до некоторого времени я являлась воспитанницей детского дома, но по достижении тринадцатилетнего возраста «ударилась в долговременные бега», иными словами, «пустилась в непринуждённое, чисто свободное, плавание», – в рассматриваемом случае она выдвигала одну лишь правдивую, голую истину. – Впоследствии меня неоднократно ловили, и даже парочку раз помещали в железную клетку, – теперь же юной рассказчицей подразумевался, конечно же, ЦВСНП (центр временного содержания несовершеннолетних правонарушителей), – впрочем, я всякий раз умудрялась благополучно сбегать и милосердно даровать себе неограниченную правовую свободу, хи-хи; в результате «ментовское терпение», говоря понятным языком, взяло и просто-напросто лопнуло, вледствие чего «отвратные, поганые нелюди» объявили меня во всесторонний, нескончаемый розыск, и московский, и федеральный… может, дядя, домой уже наконец зайдем? – резко меняя основную тему задушевного повествования, искусная плутовка всё больше втиралась в безоговорочное, слепое доверие. – А то стоять, и «трендеть» на столь сокровенные темы, при том что оставаться на общественной улице, где нас нечаянно, ненароком смогут подслушать, – подобная расхлябанная вольность представляется мне начисто неприемлемой.

– Пожалуй, незнакомая красавица, сейчас ты, как никогда, оказываешься права, – подобревший мужчина достал из правого кармана брюк увесистую связку железных ключей (видимо, к ней крепились ещё и рабочие) и начал целенаправленно открывать висячий амбарный замок. – Кстати, а как твоё настоящее имя? Нет, пожалуй, немного не так… как к тебе, очаровательной дамочке, впоследствии обращать – мне кажется, или, подробно рассказывая о злополучной жизни, сама-то ты не представилась?

– Я – Лиса! – гордо выпячивая великолепную грудь, ответила юная девушка наигранно дерзко; а затем, мгновенно согнав с себя чванливую, тщеславную спесь, простодушно, едва ли не ласково, дополнительно обозначила: – Ну, а наиболее близкие люди называют меня Юла – почему? – потому что, касаясь первого случая, я чересчур хитроумная, во втором же – не в меру пронырливая, – как и обычно, застенчивой скромностью она нисколечко не блистала и похвальным качеством, сравнительно редким и совершенно ненужным, при выполнении секретных мероприятий, особо старалась не выделяться.

– Понятно, – многозначительно присвистнув, бесхитростный простофиля отобразился доброжелательной мимикой, после чего, распахивая отнюдь не прочную створку, пропустил вначале бесподобную, но чуточку нагловатую гостью – позволил ей свободно проникнуть во внутреннее пространство; а далее, красноречиво улыбнувшись и легонечко покачав головой, последовал сам. – Меня, несмотря на значительный возраст, можешь звать запросто – Паша; на деле же я Кузин Павел Петрович, обыкновенный беженец с воюющей Украины, простой, ни мало-мальски не скрытный, парень, – говорил он, когда заходил в непросторное помещение и когда остался с отчаянной плутовкой с глазу на глаз (а ведь, и правда, мало ли у кого чего, затаённое и неявное, находится в голове?)

Бесцеремонно усевшись на заправленную кровать, застеленную белоснежным, чистым бельём и накрытую сверху верблюжьим серо-синеньким покрывалом, Лиса несколько раз подпрыгнула, словно испытывая старинные пружины на прочность, а затем, уставившись на необычную пирамиду, так и оставленную вероломными преступниками и возведенную с момента их недавнего посещения, загадочным тоном спросила:

– Послушай, Петрович, – по привычке, оставшейся ещё от канувшего в лету славного времени, когда она воспитывалась Павлом Борисовичем, она назвала возрастного мужчину строго по отчеству, – может, я лезу сейчас не в своё дело… но что это у тебя за невиданная конструкция? Ты что, на чердачное помещение растленные трупы заносишь, потом их расчленяешь, а затем, разделанных на мелкие части, спускаешь книзу и спокойно утилизируешь? – разумеется, набивая себе нахальную цену, она беззаботно шутила; но… если бы предприимчивая девушка заранее не узнала исконную истину, то ее чёрный юмор мог бы показаться исключительной правдой и заставил бы неглупую ловкачку непритворно напрячься (оглядываясь назад, в ее давешней практике случались серьезные происшествия, представлявшиеся намного похуже).

– Хм? – беглый переселенец выглядел несколько озадаченным; почесывая выразительный подбородок, он подошел к воздвигнутому сооружению, попробовал его на прочность, взглянул на закрытый чердак и, ничего так и не уразумев, угрюмо промолвил: – Даже и не предполагаю, что по странному поводу думать? Пожалуй, здесь возможно одно из двух: либо ты, появившаяся из неоткуда, не получив надлежавшего разрешения – так сказать, самовольно! – внутри уже побывала; либо – что представляется мне, между прочим, наиболее правильным! – воспользовавшись моим отсутствием, убогую хибарку посетил её настоящий хозяин, кстати местный «смотрящий», который, точно зная, что меня какое-то время не будет, и действуя на правах безоговорочного собственника, провернул в захудалом домишке, значительно отстранённом ото всех центральных путей, какое-нибудь тёмное, тайное дело.

– Давай, Петрович, на всякий случай залезем глянем, – предусмотрительная плутовка напористо выражала совсем неглупое мнение, – вдруг тебе намеренно подложили какую-нибудь порядочную свинью? Лично я в предыдущей, чрезмерно насыщенной, жизни повидала всякого-разного, потому подленькую подставу нисколько не исключаю, – высказывая личное мнение, тем же моментом она поднималась с железной кровати, подходила к самодельной конструкции, собранной как мерзким предателем собственной Родины, так и неугомонным, непримиримым противником, засланным с сопряженной (воюющей) территории, а затем умело и ловко вскарабкивалась наверх.

Оказавшись в знакомом пространстве и различив, что, за исключением запертого шпингалета, там ничего особо не изменилось – не было расчленённых тел, не виделось секретных воинских разработок, не присутствовало организованной врагами тайной засады, а, как и обычно, навалом складировался разнообразный, ненужный, мусорный хлам – она успокоено вздохнула и быстро «нырнула» обратно. Здесь стоит заметить, что, залезая, она предпочитала действовать настороженно: во-первых, вначале, перед самым квадратным отверстием напряжённо прислушалась; во-вторых, сначала высунула наверх одну лишь изящную голову; в-третьих, поворачиваясь по окружности, внимательно огляделась; ну, и в-четвертых, резко, решительно выпрямилась. Теперь, окончательно удовлетворив ничуть не праздное любопытство и очутившись внизу, она подлинно искренне выдохнула:

– Уф! Кажется, ночью никто нежданный не спустится и нами не пообедает, точнее, не пережит нам, спящим, глотки либо же не сделает безвылазными заложниками. Кстати, добренький дядечка, а где мне позволено будет спать? Глядя на твою небольшую халупу, я не вижу здесь ни разборного кресла, ни раскладного дивана, ни самой простенькой раскладушки – так где же мне прикажешь вытянуть мои уставшие красивые ноги?

– Чего-нибудь непременно придумаем, – гостеприимный хозяин, проникшийся к новой знакомой исключительно тёплыми чувствами, выглядел чутка озабоченным, – но компромиссное решение – согласен, наиболее насущного вопроса! – пожалуй, оставим на завтра; сейчас же располагайся пока на моей кровати: она застелена чистым бельём и никаких неудобств испытывать тебе не придётся, – рассуждая, Павел занялся несложной уборкой – снял с воздвигнутого постамента самодельную табуретку, а круглый стол вернул обратно, поставив его на законное место.

– Отлично! – воскликнула в ответ озорная плутовка и, быстро скинув с себя полюбившиеся кроссовки, беззаботно растянулась на мягкой кровати. – А как же ты? – как бы Лисина себя не вела, но по утончённой, хотя и скрытной натуре она являлась девушкой участливой, а где-то в отдалённой глубине даже стыдливо-совестливой, поэтому высказанное предложение подвергла естественному сомнению. – Где отдыхать завалишься – ты?

– Я? – растроганный переселенец доброжелательно улыбнулся; одновременно он вышел на крыльцо и вернулся обратно с пластмассовой десятилитровой канистрой. – Сейчас пойду на улицу – поскольку в доме тепло и печку я не затапливаю, у меня там сложен специальный очаг – наготовлю нам быстренько кушать, а в восемь часов отправлюсь на ночную работу, черновую, вынужденную, но очень неплохо оплачиваемую; я специально пришел сегодня пораньше, чтобы иметь прекрасный шанс подготовиться, чтобы побольше набраться дополнительных сил и чтобы, как не скажет Кудряшов Игорь Александрович, мой непосредственный работодатель, «собраться с чувством, с толком, и по полной программе».

– Тяжело, наверное, так – работать круглыми сутками? – проявляя искреннее сочувствие, Юлия Игоревна сердобольно вздохнула. – Эдак ведь и загнуться недолго, а можно и никчёмным инвалидом, на всё остальное время, никому ненужным, внезапно остаться – не боишься, Петрович, когда-нибудь надорваться?

– Твоё замечание, Лиса, оправданное и вполне справедливое, – не справившись с унылыми мыслями, умилённый хозяин удрученно насупился, а по прошествии менее двух секунд, печально вздохнул: – Но для всех я здесь приблудный хохол, не имеющий ни личностных документов, ни близких родных, ни добрых знакомых, – вот мне и приходится вкалывать по две, а то и по три трудовые смены подряд, чтобы хоть как-то себя прокормить и чтобы не подохнуть от зимнего холода, нескончаемого голода и безнадёжного, большого уныния. Но ты, Юла, специально не переживай и особо не нервничай: завтра суббота – короткая смена; а значит, появится хороший шанс как следует выспаться, а заодно и замечательно отдохнуть.

Выслушивая весомое оправдание, справедливое и ничуть не притворное, плутоватая проказница плавно соскользнула с кровати, обулась обратно в фирменные кроссовки и, следуя изящной походкой, приблизилась к новоявленному знакомому, безотказному простачку; очутившись практически рядом, она придала себе заинтересованный вид, а миленьким пальчиком постучала по плотно закрытой пластмассовой крышке; попутно пытливая девушка откровенно полюбопытствовала:

– Послушай, Петрович, а чего у тебя в канистре?

– Самый обыкновенный бензин, – добропорядочный хозяин не видел убедительной причины, позволившей бы затянуть с лаконичным ответом, – он нужен, чтобы огненную «тепленку» побыстрее разжечь.

– А-а, тогда становится всё понятно, – озорная бестия ненавязчиво перехватила десятилитровую ёмкость и, махая рукой, повелительно устремилась на вольную улицу, – айда за мной: я тебе со своевременным приготовлением вкусного ужина сейчас помогу. Поверь, я побывала во всяческих переделках, поэтому, как не выскажется ваш остроумный начальник, научилась обслуживать себя «по полной программе».

Махом достигнув общего понимая и совокупно обретя взаимные интересы, абсолютно разносторонние люди – взрослый мужчина и совсем ещё юная девушка – неторопливо вышли на приусадебную территорию, прилегавшую не с той стороны, где находилось входное отверстие, а напротив, с диаметрально противной. Кроме аккуратно возделанных грядок, засеянных огородными сельскохозяйственными культурами, на существенном расстоянии от жилого дома, равном не менее пяти метрам, находилась не зацементированная кирпичная кладка, напоминавшая своеобразный прямоугольный очаг, в двух верхних рядках уложенный плотно, а снизу, практически у самой земли, имевший маленькие «поддувные» отверстия; сверху находилась толстостенная металлическая подставка, используемая, судя по всему, в качестве горячего элемента.

Непритязательная готовка заключалась в приготовлении легкого куриного супа и попутной поджарки бараньего мяса, напоминавшего обыкновенное барбекю; здесь обязательно стоит отметить старательные усилия молодой, неотразимой красавицы, взявшей на себя несложную обязанность по кустарному производству завтрашнего жидкого варева… ответственному квартиросъёмщику досталось изобретение сытного ужина. Совместные усилия не оставались без откровенного разговора.

– Послушай, Петрович, – преследуя сугубо определённые цели, засланная разведчица начала подбираться к наиболее интересующей теме, – ты вот тут нечаянно обмолвился про неждановского «смотрящего»… я к чему сейчас говорю? Надо бы обязательно ему показаться и по существующим «понятиям» обозначиться, дескать, прибыла на постоянное место жительства, готова выполнять деликатные поручения, по сути серьёзные, а возможно, и щекотливые.

– Немного позднее непременно сведу, а пока, сама понимаешь, выраженное тобой пожелание явилось чуть-чуть не ко времени, – доброжелательно ответил простодушный хозяин, не придавая высказанной просьбе иного значения, чем было ему замысловато озвучено.

– Хорошо, – казалось бы, Лиса согласилась на выдвинутую отсрочку, но в действительности её настойчивый напор уверенно продолжался: – Тогда растолкуй мне, любопытной, дотошной красавице: а где он живёт – непосредственно в посёлке либо где-то поблизости? Ну так, для общей осведомленности…

– Живет он на улице Красногвардейская, – и вновь словоохотливый мужчина не заметил завуалированного подвоха; одновременно он продолжал переворачивать шипящее, аппетитное, смачно пахнущее, жаркое, – в одном из двухэтажных домов – точный номер не помню? – а вот непосредственную квартиру скажу… номер пятнадцать.

Ненавязчиво выяснив необходимую информацию и проводив болтливого хозяина на дополнительную, ночную работу, отважная разведчица дождалась полуночного времени и отправилась на деятельную прогулку; впрочем, являясь жительницей неместной, она вполне объяснимо запуталась и вышла не на требуемое направление, а ошибочно устремилась в совершенно противоположную сторону – и вот тут-то, в силу неверно выбранного маршрута, своевременно пришла на помощь опрометчивой участковой, легкомысленно попавшей в чудовищную, лихую беду и совсем нешуточно оказавшейся в безнадёжном, практически безвыходном, положении.

***

Прямой вопрос, относившийся к сообразительной спасительнице и прозвучавший от пытливой, настойчивой участковой, требовал такого же бесхитростного ответа. Однако, по-видимому, лукавая бестия не слишком торопилась раскрывать правдивые карты, с одной стороны засекреченные, с другой, конечно же, авантюрные, и выставлять на полицейское дознание замаскированную личность, до поры до времени конфиденциальную и негласную, работавшую в неждановском поселении, что называется, «под прикрытием»; следовательно, она лишь расплывчато, размыто воскликнула:

– Какая в моём счастливом появлении, сейчас-то, великая разница?! Нам бы из крысиного плена благополучно выбраться, а там, когда окажемся на долгожданной свободе, может быть, слегка и разоткровенничаемся – «ок»?

Едва она закончила, не позволив категоричной полицейской хоть что-либо вставить, послышался громкий, оглушительный звук, яснее-ясного говоривший, что последнее препятствие сломано и что остервенелые животные, поганые крысы, всем омерзительным скопом ринулись внутрь неказистого, непрезентабельного пространства. Осознав плачевные перспективы, безнадежные и безотрадные, Лиса ожесточённо схватила дощатую крышку, поплотнее вставила её в верхний чердачный лаз, а затем, сделавшись натянутой, словно тугая пружина, грубовато промолвила:

– Давай, не в меру любопытная подруга, чем лишний раз впустую расспрашивать, лучше скоренько мне помогай: надо похватать чего-нибудь, что выглядит тяжелее, потом набросать на заслонную крышку – хотя бы и не надолго, но дополнительное препятствие отвратительных тварей всё-таки какое-то время удержит – нам же по-тихому спускаться по деревянной лестнице, приставленной снаружи и прислонённой напрямую под слуховое окошко – я, «лять», как чувствовала, не стала её оставлять! – а в завершающей «оконцовке» со злобными зверюгами благополучно заканчивать – как?! – сама через несколько недолгих мгновений увидишь.

Произносимый монолог Юла сопровождала самыми активными действиями: переносила с места не место всяческие предметы, казавшиеся ей по весу массивными, и складывала их в единую кучу, поплотнее укладывая на деревянный лючок и сооружая нечто, очень похожее на захламлённую кипу ненужного мусора. Говоря о невольной напарнице, она незамедлительно включилась в основную работу. Таким образом, нагромождённая груда всяческой всячины вырастала буквально за считанные секунды – а снизу уже слышался неприветливый шум, очень напоминавший оглушительный грохот, раздававший прямо под ними; видимо, пронырливые животные сообразили вскарабкаться вверх и теперь, периодически сменяя друг друга, отчаянно бросались на искусственно образованное препятствие. Их необузданный гнев был настолько непредсказуем, насколько неубедительная преграда всё больше трещала, готовая вот-вот совсем развалиться, нагромождённый же ворох ходил ходуном и вот-вот намеревался полностью развалиться.

– Медлить дольше нельзя! – убедительная ловкачка, проявившая себя более чем предприимчиво, командовала обученной полицейской, недавно прошедшей первоначальную подготовку, будто именно она здесь является главной, а натренированный офицер представляется беззащитной и хрупкой красавицей. – Обманчивую иллюзию мы воссоздали полную – пора уже и самим, не тратя впустую лишнего времени, по-быстрому убираться.

Незамысловатые наставления сопровождались недвусмысленными поступками, показательными и более чем активными: деятельная проказница приблизилась к запертому слуховому окошку, отомкнула оконный маленький шпингалет, резким движением распахнула дощатую створку и, подавая наглядный пример, энергично стала спускаться по заранее приставленной спасительной лестнице. Долго не раздумывая, Шарагина устремилась следом за ней. Внизу они, обе вместе, оказались не долее чем через десять секунд; теперь надлежало поскорее уносить проворные ноги и благоразумно покинуть приусадебную территорию зловещего дома, хотя и спасшего им драгоценные жизни, но к наступившему моменту вдруг ставшего опасным, да и просто убийственным. Однако, по-видимому, Лиса не сильно-то торопилась пуститься в отчаянные бега; напротив, она придала необыкновенно красивой физиономии натянутое выражение, чрезвычайно напряжённое и сделавшее миловидную девушку какой-то даже чуточку жуткой, после чего, не обращая внимание на настойчивые призывы «Как можно быстрее тикать!», решительной походкой направилась… но не на трусливое удаление, позволяющее безоговорочно расстаться со «стрёмной избушкой», а на смелое, напористое сближение, дающее отменный шанс оказаться в самой активной гуще чудовищных и страшных событий.

– Ты куда, сумасшедшая?! – было естественным восклицанием, вырвавшемся у изумлённой участковой, не поставленной в курс грандиозной задумки и пока ещё не понимавшей всей гениальной сути знаменательных событий, предстоявших в ближайшей, непосредственной перспективе.

– Тсс, – в отличие от взволнованной полицейской, Юла выглядела непримиримой, собранной, сильной; сейчас же, осознав, что непредвиденные высказывания угрожают им обеим смертельным провалом, она сердито, раздражённо шипела, – идем-ка лучше со мной – немного поможешь… Кстати, у тебя случайно нет с собой какой-нибудь одноразовой зажигалки либо же на крайний случай самых обыкновенных спичек? – последним вопросом предприимчивая девчушка как бы давала понять, что, оказывается, в спланированном ею замысле не всё продумано до полного основания.

– Нет, – вторая участница страшенного происшествия ответила немного оторопело; обе очаровательные красавицы, предполагая кульминационный момент, приблизились к входному отверстию и остановились в непродолжительной нерешительности, – ты же не хочешь сказать, что намерена…

Договорить Шарагина не успела, поскольку бесстрашная, дерзкая бестия приступила к самоуверенным, безбоязненным действиям. Подробно описывая, чем же именно Лиса занималась, предпочтительно выделить следующие основные мероприятия: во-первых, она вступила на половое покрытие отремонтированного крыльца, где убедилась, что омерзительные чудовища, пускай и вроде бы маленькие, но чрезвычайно опасные, все, в полном зубастом составе, забежали вовнутрь; во-вторых, на слишком любознательный ум ей вдруг пришло, что она просто обязана лично удостовериться, как, образовав в обжи́том пространстве лязгавший, шипевший, клубившийся улей, чем-то напоминавший змеиный клубок, какой группируется во время ежегодного, весеннего, спаривания, поганые твари поочередно налезают друг на друга, ни на что другое, происходящее вокруг, не обращают внимания, а, напротив, концентрируются на одной, единственной, цели – побыстрее проникнуть в чердачное помещение; в-третьих, схватив амбарный замок (он был специально оставлен торчащим в проушине), восхитительная плутовка, казавшаяся сейчас ещё изумительнее, схватилась за металлическую ручку дубовой, тяжёлой двери, перекрывавшей доступ в жилое пространство, а следом, резко захлопнув массивную створку, незамедлительно навесила на неё огромный замок, закрепив дугообразную дужку в характерной железной накладке, хотя и ранее предусмотренной, но за полной ненадобностью, похоже, до наступившего времени никогда не использованной. В ту же секунду изнутри, как будто бы из самой преисподней, раздался иступлённый, неистовый вой, нет! – пожалуй, даже не остервенелый, так скажем звериный, а, скорее, какой-то потусторонний, сверхъестественный, отдававший «кошмарившей» мистикой.

– Чего, «лять», скромная подруга, застыла?! – бестактный вопрос задавался неустрашимой ловкачкой и относился к лихорадочно дрожавшей напарнице. – Заряжай разряженный пистолет и давай мне быстрее его сюда! – Обе отлично помнили, что произведенных выстрелов было сделано ровно восемь, а запасная, вторая, обойма так и не оказалась использованной.

– Но… – неплохо понимая, что передавать постороннему человеку личное оружие – это как-то не по установленным правилам, добросовестная участковая попыталась было категорически возразить…

Но ее сомнительная нерешительность в ту же секунду развеялась до полного основания и прервалась настойчивым окриком, пронзительным и высоким, принадлежавшим несравненной плутовке:

– Ну!.. Умереть ты, что ли, «тупоголовая», хочешь?!

Делать нечего, сама Владислава ничего другого предложить не могла, поэтому она с легкостью доверилась категоричной юной особе, по внешнему виду несовершеннолетней, по характерным, определённым признакам только недавно достигшей шестнадцатилетнего возраста. Со своей стороны Лиса, пока послушная соратница возилась с неизменным «макаровым» (кстати, может показаться удивительным, но за весь продолжительный период неординарных событий она не утратила ни кожаной папки, ни табельного оружия, ни маленького фонарика), печально вздыхая, стянула с великолепной ножки полюбившуюся кроссовку (в ходе недавних подготовительных мероприятий обильно забрызганную бензином) и с нетерпением принялась дожидаться окончательной зарядки наличного вооружения, имевшегося у двоих несравненных красавиц всего лишь в единственном экземпляре. Наконец, дополнительный магазин был чётко поставлен в удобную рукоятку, воронённый затвор привычным движением передернут, а «стальной товарищ» готов к скорейшему применению. Тем не менее сомнительная воспитанница суворовского училища на всякий случай спросила:

– Патрон в патроннике?

– Да, – в конечном счёте и сообразительная участковая наконец-таки поняла, что именно задумала предприимчивая, лихая ловкачка. – Стрелять? – дабы не выпускать из «ответственных рук» закрепленного пистолета, она наставила нарезное дуло на лёгкую обувку, разноцветную и удобную, причём приставила его по возможности близко, едва-едва не вплотную.

– Давай, – отчаянная бестия кивнула в ответ ухоженной головой.

Прогремел оглушительный выстрел – и полюбившийся предмет обуви мгновенно был объят всепожирающим пламенем; а уже через единственную долю секунды он летел во внутреннее пространство, совсем недавно обильно забрызганное бензином, и производил одномоментное воспламенение всего жилого помещения, заранее окроплённого горючим материалом; да, едва лишь подпалив небольшое крылечко, неудержимый огонь тут же перекинулся на закрытое входное отверстие, а дальше, беспрепятственно проникая через широкие щели, непринуждённо перебрался в основное жилище, наполненное неисчислимым количеством обезумевших, неимоверно яростных, крыс. Раздался нечеловеческий, раздиравший сознание, вопль! Он не был сравним ни с чем из когда-либо слышанного: то многоголосое звериное завывание казалось настолько ужасным, и страшным, и жутким, что роскошные волосы встали дыбом не только, единственное, на голове у менее отважной Шарагиной, но также и у дерзкой, напористой и бравой плутовки; его же протяжная какофония, похожая на единовременное слияние тысячи демонических глоток, соединенных в едином громогласном порыве, казалось, достигла не только отдалённых окраин, но и соседних, самых ближайших, селений.

Всё более развиваясь, безжалостное пламя мгновенно распространилось по всей невнушительной площади внутреннего домового пространства, где, активно пожирая и ветхие стены, и старую мебель, и злобных, зубастых чудовищ, само творило то праведное возмездие, жестокое и безжалостное, что ни одному нормальному человеку, обычному и простому, оказалось бы, в сущности, не под силу. В какой-то момент оконные стекла, подверженные воздействию огромной температуры, не выдержали… вначале они предательски треснули, а затем и вовсе, крошась и разлетаясь по близлежащей округе, единовременно лопнули. А уже в следующий момент можно было увидеть, как из полыхающего пространства выкатываются щетинящиеся комочки, безвозвратно, бесповоротно подвергшиеся убийственному воздействию беспощадного, невыносимого жара. Да! Пускай их было не так уж и много, всего-то какой-нибудь маломальский десяток, но поганые твари всё ещё шевелились – да что там?! – неистово двигались и пытались, остервенелые, лютые, яростно нападать, так сказать, заканчивать «не доделанную чуть раньше дьявольскую работу», – нужно было срочно чего-то в отместку предпринимать.

– Хватай чего-нибудь потяжелее – и гаси их, прокля́тых гадин, гаси! – категоричная бестия, конечно же, имела сейчас в виду отнюдь не «туши», а, скорее, все-таки «убивай»; сама она по-быстрому метнулась к забору, оторвала одну из досок и, особенно не затягивая, вернулась обратно.

К ключевому моменту её эффектного появления, вторая девушка, понемногу пришедшая в себя и снова начавшая активно соображать, показала, что она не какая-нибудь жалкая, большая трусиха, а полноценная полицейская сотрудница, способная выполнять конкретные, поставленные перед нею, задачи; другими словами, знойная брюнетка вначале живописно выпрямилась, одновременно картинно заняла устойчивую позицию – где великолепная грудь слегка выпирала, где упругий зад больше обычного отклонился назад и где величественная осанка казалась несгибаемой, непреклонной, практически идеальной – а следом произвела, прицельных, ровно семь выстрелов, полностью истратив оставшийся боекомплект и точно поразив равное количество непредсказуемо выживших целей. Геройской, мужественной проказнице оставалось добить не более трёх – она расправилась с двумя, а третью убила развоевавшаяся сотрудница, воткнув ей дуло «расстрелянного оружия» напрямую в безмозглую голову. Окончательная победа наконец-то была достигнута! Тем временем полыхавший дом разгорался всё больше и больше; вокруг уже начали собираться беспечные зеваки, завсегдатаи впечатляющих зрелищ; мрачная, тёмная ночь, еще одной минутой назад казавшаяся попросту нескончаемой, потихонечку растворялась – над окружавшим пространством победоносно воцарялся всемогущий рассвет, приносивший с собой и яркий, солнечный свет, и духовное, внутреннее успокоение, и безотчётную, немую надежду.

– Послушай, – в одно мгновение вернув себе душевное равновесие, пытливая участковая начала потихоньку собираться со здравыми мыслями и (надо непременно отметить) удручённо сообразила, что, пока существует превосходная возможность, неплохо бы вернуться к начатой, но пока ещё не завершённой работе, – а не та ли ты, та самая легендарная Лиса, сумевшая одолеть непобедимую Светку, верховодящую всем местным «хулиганским девичником»? Если так, то мне, как непреклонной служительнице закона, необходимо с тобой основательно побеседовать и задать тебе парочку неприятных вопросов.

– Ха! А ты, подруга боевая, случайно «ни уху ела»? – изумлённая юная леди даже помпезно присвистнула; а ещё от полной неожиданности она едва-едва летально не поперхнулась. – Это что же у нас получается? Я, значится, рискую собственной уникальной жизнью, спасаю её от бесчисленных маленьких монстров – а что в безмерную благодарность предпринимает она?! Ха-ха! Спасённая жертва – неблагодарная, бессердечная! – сразу же «тащит» меня в каторжную кутузку, вонючую, промозглую и мне неприятную, другими словами, лишает последних житейских радостей. Ты бы лучше, милая приятельница, сперва как следует поразмыслила, да отыскала наиболее верный ответ: кому ты нечаянно перешла пресловутую «узенькую дорожку» и кто именно натравил на тебя злобных, зубастых чудовищ? Не то, глядишь, незавидный, точнее, ужасный сценарий, возможно, когда-нибудь в ближайшем будущем повторится! – Тут возмущённая разведчица, говорившая исключительно на возбуждённых эмоциях, в одно мгновение сообразила, что разом проговорилась, а следовательно, поставила секретную операцию под провальную, прямую угрозу – и сразу же замолчала.

Отвернувшись от настойчивой собеседницы, Юла скрестила перед собой проворные, а еще и очень милые руки, изображая красноречивый вид, что сосредоточенно наблюдает за ярким, непобедимым, ужасным пожаром и что последующая беседа не представляет для неё никакого реального интереса. Однако вторая щебетунья, приставучая сверх всякой известной меры, не собиралась отступать так просто и не испробовав все мыслительные, а заодно и духовные силы; она подошла к дерзновенной ловкачке поближе, остановилась от неё на самом мизерном расстоянии, а затем, обозначившись заговорщицкой, загадочной мимикой, полушёпотом, еле слышно, промолвила:

– Скажи-ка мне, милая барышня, а с чего это ты взяла, что мерзкие твари пришли аккурат до меня, а не к кому-нибудь, скажем, другому – ты знаешь больше, чем говоришь?

«Да, похоже, полицейская совсем неглупа, – мысленно рассуждала Лиса, искоса поглядывая на чересчур дотошную приставалу, – наверное, она та самая Влада и есть? – попутно, «закидывая информационные удочки» и умело разговорив банально доверчивых продавцов «Модерато», она достоверно выяснила, кто в близлежащей местности представляет правоохранительную систему, но назвала про себя миловидную участковую ни Ладой, ни Славой (как та предпочитала всем представляться), а именем несколько той непривычным, – надо чего-то срочно придумать и ответить ей непревзойденно лукаво, изыскано хитро, чтобы «придирчивая чертовка» ничегошеньки по большей части так и не поняла». Непродолжительно поразмыслив, сообразительная девчушка скорёхонько придумала, чего же ей необходимо ответить; однако, продолжая искусно играть, она говорила голосом слегка растерянным, словно бы неуверенным:

– Просто я тут подумала: полицейское отделение… несметное полчище крыс, будто бы специально кем-то подосланное… ты, опять же, не с неба туда, наверно, свалилась… значит, есть над чем хорошенечко подумать и основательно мыслительно покорпеть.

«Да, действительно, а ведь и правда! Какой-то непонятный никому анони́м – хотя… скорее всего, тот хитроумный незнакомец прекрасно знает, что на любое поселковое происшествие вышлют конкретно меня – звонит в дежурную часть и, не желая представляться, заявляет, что будто бы возле полицейского участка происходит какая-то «на́хрен!» движуха, причём мастерски подводит к тому непременному, однозначному обстоятельству, что к штурмуемому отделению в самом срочном порядке требуется кому-нибудь выехать. С другой стороны – почему кому-то? – конечно же, мне», – подумала отнюдь не тупоумная участковая; вслух же, пытаясь быть вежливой, простодушно промолвила:

– Ладно, я не какая-нибудь там «последняя сука», поэтому на сегодня, так уж и быть, ты временно прощена; памятуя же о неоценимой, неоплатной услуге, ты «отпускаешься» на все четыре стороны и отправляешься восвояси. Однако с завтрашнего утра, точнее уже с сегодняшнего, при первой же нашей последующей встрече ты будешь намеренно схвачена, препровождена в поселковый орган дознания и основательно, по всем существующим правилам, подробно допрошена – это устраивает?

Отнесшись к проявленной доблести и беззаветной отваге с положенной справедливостью, Шарагина настороженно замолчала и пристально взглянула на юную собеседницу, выглядевшую порядочно озабоченной: она, по-видимому, о чём-то серьёзно переживала. Однако на последних словах очаровательное, милое личико, дарованное Лисиной благодатной природой, существенно просветлело, а следом расплылось в благодушной улыбке; выражая благоприятное отношение, она красочно встряхнула эффектной причёской, порядком уже запачканной и изрядно покрывшейся легким белёсым пеплом, а заодно и прилипчивой серой сажей, после чего, вполне удовлетворённая предложенной перспективой, порядочной, по общему мнению вполне справедливой, дружелюбно, но убеждённо ответила:

– Хотя бы так… с озвученной постановкой вопроса я в целом согласна.

Глава XI. Убедительные сомнения

На деревообрабатывающем предприятии, расположенном на северном выезде посёлка Нежданово и базировавшемся на огороженной территории бывшей усадьбы сельхозпредприятия, в самом пике происходила ночная погрузка, когда одному из усердных рабочих, украинскому переселенцу, пришла трагическая, ужасная новость, передававшая собой полнейшую утрату и временного жилья, и домового хозяйства, и всего наличного скарба, хотя и не слишком значительного, зато нажитого с титаническим, неимоверным трудом; понятно, что, при возникновении столь драматических обстоятельств, оставаться на рабочем месте не имело никакого здравого смысла – сокрушённый хозяин, растерянный и смятенный, стремительно помчался домой. К догоравшему строению, и хлипкому, и без того неказистому, а еще и изрядно «покоцанному» жарким огнём, удручённый квартиросъёмщик прибыл, когда вокруг вовсю уже орудовали пожарно-спасательные службы и когда от изрядно обгоревшего строения остался лишь почерневший остов, обугленный и дымившийся, по внешнему виду сравнявшийся с любой другой горелой развалиной; несостоявшийся хозяин (а он, естественно, со временем хотел его выкупить), ошарашенный и в полном отчаянье горестно разревевшийся, безвольно упал на оба колена, и начал остервенело стучать могучими кулаками, и безжалостно колотить ими в весеннюю, рыхлую землю; в нахлынувшем состоянии он сделался похожим на бессознательного, полоумного человека, нисколько не отдававшего рассудительного отчёта неосознанным, прискорбным телодвижениям. Однако полностью погружаться в себя и уходить в безотчётное состояние, выраженное полнейшей прострацией, давать ему было нельзя, о чём своевременно догадалась усовестившаяся молодая проказница; она подошла к нему едва не вплотную, медленно присела на корточки, а затем, деликатно положив маленькую, милую ладошку на сильное, большое плечо, голосом, полным безграничного сострадания и искренней нежности, виновато пролепетала:

– Извини, Петрович… но так получилось. Мы ничего другого, более верного, не придумали: от своевременных решений зависели наши, совсем ещё юные, жизни.

– Чьи? – озадачился Кузин, услышав знакомый голос и хорошо понимая, что ежечасным лишением домашнего крова и самых необходимых вещей он обязан не кому-то постороннему, ему неизвестному, а, единственное, недавней новой знакомой; впрочем, учтивый мужчина, воспитанный в лучших российских традициях, не стал впадать в маразматическую истерику и проявлять постыдные качества, гнусные и циничные, а только просто, хотя и несколько угрюмо спросил.

– Мою… и вон Влады, – выдержав секундную паузу, шестнадцатилетняя девушка, где-то на подсознательном уровне испытывавшая невероятные, просто ужасные, муки совести, кивнула запачканной причёской в левую сторону и указала на смазливую полицейскую, смущённо застывшую неподалёку и прочувствовавшую сейчас примерно нечто подобное. – Это именно на неё напало немыслимое полчище серых, отвратительных крыс, вначале готовых разодрать её на мелкие-мелкие «часточки», а потом немудрёно, примитивно, со зверским аппетитом, сожрать – пришлось вмешаться мне и, несмотря на то что она служит в «поганой ментовке», спасти удивительную красавицу от неминуемой, хотя и ничем не оправданной гибели.

– Странно, а как же твой федеральный розыск? – всё ещё не придя в себя, Павел почему-то, скорее всего на осторожном, неосознанном уровне, поинтересовался именно той самой, что называется, главной проблемой. – Почему она тебя на хватает?

Не являясь полнейшей дурой и непродуманной идиоткой, Шарагина давно уже поняла, что несовершеннолетняя девчушка, для достигнутых шестнадцати лет на редкость подкованная и слишком умелая, появилась в зоне чудовищных происшествий совсем не случайно; а потому, услышав в сдержанном говоре расстроенного хозяина сомнительные нотки, недоверчивые и настороженные, незамедлительно решила вмешаться. Исполняя задуманное, сообразительная полицейская подошла поближе и, снизив голос до заговорщицких интонаций, полушёпотом разъяснила:

– Мы обоюдовыгодно договорились о малой отсрочке, то есть, говоря иначе, с полноправным наступлением сегодняшнего утра́ она у нас, в поселке Нежданово, становится персоной «нон грата». Соответственно, сейчас молодой шалунье предоставляется некоторое свободное время, необходимое ей, для того чтобы своевременно, благополучно исчезнуть.

– Ладно, пожалуй, пусть будет так, – как и всегда, не больно-то хитроумный мужчина безоговорочно верил; единовременно, устыдившись слишком яркого проявления растроганных чувств, он утёр рукавом рабочей спецовки горючие слёзы, придал заплаканному лицу серьёзное выражение, а следующим движением, неприятно покряхтывая, натужно поднялся, – но, и правда, а что же здесь всё-таки приключилось?

– Пускай расскажет она! – напористая ловкачка той же секундой лихо перевела «красноречивые стрелки» как раз таки на того конкретного человека, представителя государственной власти, какой и должен был за случившееся несчастье достойно ответить.

Прискорбная информация, пускай и мельком, но в той или иной степени просвещавшая случившиеся события, не являлась какой-нибудь сверхординарной либо сугубо секретной; с другой стороны, самые подробные сведения, едва ли не кричавшие о двух жестоких убийствах, связанных с беспрецедентными нападениями пресмыкающихся гадин и прожорливого «крысиного воинства», давно уже стали неотъемлемым достоянием широкой общественности; а значит, не было никакой хоть сколько-нибудь оправданной необходимости уклоняться от чистосердечного, прямого ответа… тем более что на безотказную сотрудницу внутренних органов смотрели сейчас четыре настойчивых глаза, в первой половине очаровательных и лукавых, а во второй категоричных и чуточку простодушных, – получается, требовалось попробовать подробно всё разъяснить.

– В настоящее время полным ходом ведется уголовное расследование, однако точно пока ещё ничего не известно, – не представляя, с чего начинать, как и обычно, по сложившейся привычке Владислава приступила к неприятному разговору, выражаясь размыто, расплывчато, сдержанно, – с полной уверенностью могу сказать лишь одно: за последние пару суток на вверенной мне территории активизировались некие тёмные силы, предположительно потусторонние, хотя существует немалая вероятность, что и истинно человеческие, – говоря, она выразительно посмотрела на прожжённую бестию, стоявшую рядом и двусмысленно улыбавшуюся, в чем-то загадочно, а где-то и укоризненно; исключительно справедливая участковая, в вопросах правды обычно неудержимая, хотела добавить, дескать, «не просто же так, буквально из неоткуда, у нас неожиданно появилась Лиса?», но своевременно передумала и дальше продолжала, рассуждая как будто бы «по накатанной»: – Словом, кто-то, до настоящего времени пока ещё неизвестный – служитель ли древнего злобного Бога Аида, приверженец ли самого Сатаны, либо же некто, вполне очеловеченный, но чрезмерно помешенный на научных исследованиях? – наводит на близлежащую округу жуткий, зловещий страх и нескончаемый мистический ужас. В окончательном итоге мы имеем два жестоко умерщвлённых покойника – один, «зажаленный» ядовитыми змеями до смерти, другой, обглоданный до самых костей – да разве еще сожжённый до полного основания дом… а вразумительных ответов покамест не видится никаких. Итак, у кого-нибудь дополнительные вопросы появятся? Ежели нет, тогда я, наверно, пойду, не то, глядите-ка, мой верный Палыч спешно подъехал, – словоохотливая рассказчица махнула рукой в сторону белой «Нивы», по внешней окружности украшенной всей необходимой полицейской символикой; на прискорбное место, отмеченное ужасными событиями минувшей ночи, она подъехала в известной мере несвоевременно, зато подкатила с помпезным шиком, излишней бравадой и нескрываемо наигранной лихостью, – а он, если тебя, Лиса, случайно увидит, то впоследствии, по отношению и к тебе и ко мне, появится ряд каверзных, крайне неприятных обеим, предположений.

Поняв завуалированный намёк практически с полуслова, сметливая плутовка, улепётывая одной ногой, обутой в фирменную кроссовку, а другой облаченной, единственное, в разноцветный, красивый носок, тут же нырнула в собравшуюся толпу – и словно бы растворилась. В дальнейшем, когда все посторонние граждане разошлись и когда погоревший хозяин остался один, Юла благополучно вернулась; сейчас же она надёжно спряталась в ближайших кустистых зарослях, вплотную окружавших искусственный водоём, как известно, расположенный в непосредственной близости, на Втором фабричном проулке, и одной чертовски пронырливой особе отлично знакомый (некогда он был вырыт в пожарных целях, но, к большому несчастью, давно уже не представлял собой изначально предназначенного эффекта).

В то же самое время, пока неусидчивая разведчица с неизгладимой тоской пережидала тягостную «бесконечную вечность», между двумя случившимися напарниками состоялся оживлённый, обстоятельный, деловой разговор. Здесь стоит сразу отметить, что, поскольку для проезда автомобильного транспорта Третий фабричный переулок повсеместно считался не предназначенным, Алексеев «бросил» служебную «Ниву» на улице Банная, а оставшиеся сто с лишком метров проделал пешком. Сейчас, прибыв к непоправимому пепелищу, изрядно обгоревшему и всё ещё частично охваченному скуповатым огнём, он первым делом счёл нужным обратиться к всезнающей участковой:

– Что у нас снова случилось? Из достоверных источников мне передали, что где-то поблизости даже стреляли.

– Доверенные лица донесли тебе одну лишь голую истину: действительно, в сегодняшней кошмарной ночи́ использовалось огнестрельное оружие, причём палила именно я и, между прочим, за прошедшую ночь потратила обе, выданные мне на службу обоймы, – Владислава разъясняла неторопливо, кисло, раздражённо, немного растерянно; по всему было видно, что она неимоверно устала, что связывать расплывчатые мысли ей удаётся с огромным трудом и что она вот-вот готовится оказаться в совершенной, глубокой прострации. – Теперь вот нет бы спокойно идти отдыхать – так нет же! – надо отправляться строчить подробнейший рапорт и – в течении всего одних суток! – в полном объёме отчитаться за растраченные боевые припасы.

– Слава, не нервничай, – прекрасно понимая то угнетённое состояние, неотвратимое и накопительное, в какое всё больше погружалась изрядно умаявшаяся сотрудница, за последние двое суток так и не отдохнувшая, старший прапорщик, проявляя чудеса неоспоримой галантности, всеми возможными силами старался её успокоить, – я отлично понимаю, что – именно! – ты сейчас чувствуешь – поверь, и сам не раз оказывался в чрезвычайно затруднительных ситуациях – поэтому нисколько тебе не выговариваю; напротив, я искренне желаю оказать посильную помощь… Почему ты снова отправилась одна и, опять-таки, не соизволила потревожить меня? – последнее высказывание, сказанное после непродолжительной паузы, говорилось с откровенным упрёком.

– Так получилось, Палыч… – эффектная брюнетка, выглядевшая сейчас угрюмой, осунувшейся, жалкой, печально вздохнула (она вдруг сообразила, что выдвигает ничем не обоснованные претензии, в чем-то нелепые, а где-то и вздорные, совсем не по адресу); в дальнейшем все женские силы, казалось бы и так небольшие, да ещё и порядком растраченные на неимоверно тяжёлой работе, она собрала в единый кулак и впоследствии продолжала общаться более дружелюбно, почтительно, ласково: – Прости, просто я сейчас «нахожусь на расшатанных нервах» – сам говоришь, отлично меня понимаешь – а потому прошу мою деви́чью придурь не признавать заслуживающей большого внимания и не принимать близко к сердцу мои необдуманные высказывания, тупые и глупые, ничем не оправданные. По сути же случившихся обстоятельств могу сказать откровенно и совсем незатейливо: наш захолустный «посёлочек», ничем особым не примечательный и до наступившего момента никому, походу, не интересный, в очередной раз становится вожделенным объектом «гастрономического интереса» и подвергается зловещему нашествию плотоядного крысиного воинства, остервенелого и словно бы обезумевшего.

– С чего ты, Слава, взяла? – старослужащий помощник недоверчиво съёжился, как бы изображая, что поднятая тема ему до крайности неприятна. – У нас что, опять обглоданный труп?

– С Божьей помощью, нет! Но вон погляди, – она недвусмысленно кивнула на обгоревшую тушку, а для пущей убедительности ещё и потрогала её элегантной, изумительной ножкой, в свете последних событий обутой не, как бывало обычно, в привычные новомодные ботильоны, а в простые резиновые сапоги и вдобавок прикрытые прочными женскими брюками, – думается, тех злобных, зловещих убийц, что накануне безжалостно умертвили несознательного, непутёвого гражданина Осольцова, мы справедливо наказали – более того! – всех полностью уничтожили. Вроде бы хорошо? Однако с исчезновением «главных подозреваемых», – иронизируя, черноволосая смуглянка сделала на последнем словосочетании особое ударение, – полагаю, необъяснимых вопросов, наиболее насущных и самых первостепенных, у нас, Палыч, наоборот, получается намного больше, а нисколько не уменьшается.

– Почему ты так думаешь? – старослужащий сотрудник выглядел озабоченным, не понимавшим, в чём кроется конкретная сущность сложившихся обстоятельств.

– Всё очень просто и воистину немудрёно, – постепенно успокаиваясь, Владислава вдруг почувствовала, что у неё начался «адреналиновый отходняк» и что её роскошное тело хотя и легонько, но неприятно залихорадило, – раз «молчаливые свидетели» – заметь, в полном составе лютого воинства – несколькими минутами назад уничтожены, а их многочисленные следы теряются в сточной канаве, ведущей, между прочим, в тот же самый лесной массив, о котором мы настоятельно рассуждали давешним утром, значит, снова приходится возвращаться к началу и доказывать вышестоящему руководству, что мы с тобой не полные дураки, не глупые идиоты, и что основное расследование следует проводить в лесном массиве, расположенном возле деревни Мучино, а вовсе не на подворных обходах – да тем более! – деревообрабатывающих пилорамах, к биологическому оружию совсем не причастных.

– То есть, получается, Слава, – сомнительный прапорщик недоверчиво хмыкнул и отобразился придирчивой миной, – ты продолжаешь думать, что обезумивших животных вначале кто-то, нам пока неизвестный, определённо «вживую настраивает», а их последующими действиями потом фактически управляет?

– Похоже, Палыч, на то, – сообразительная, пытливая участковая, по-видимому, она подобралась к непреложной, чудовищной истине, – другими словами, создаётся послушное звериное воинство, в чем-то напоминающее универсальных солдат, а где-то ополоумевших, обезличенных зомби… Причём! – словно бы резко вспомнив о чём-то серьёзном, особенном, важном, умаявшаяся брюнетка мгновенно скинула с себя уставшее состояние и, разом преобразившись, сделалась натянутой, будто бы стальная пружина. – У меня – да, скажем так, ещё у одной плутоватой особы, таинственная личность которой, лично у меня, вызывает большое количество неоднозначных вопросов – сложилось вполне очевидное мнение – оно, между прочим, подкреплено не одними только необоснованными деви́чьими рассуждениями, а ещё и неоспоримой, осмысленной логикой – что сегодняшнее нападение осуществлялось исключительно на меня и что основным объектом, целенаправленно поставленным в задачу зубастому воинству, являлась аккурат-таки я.

– Почему ты вдруг решила, что кровожадной травле подвергалась именно ты, а не кто-нибудь, скажем, другой; например, та самая загадочная плутовка, на какой ты мельком заострила особое, подчёркнутое, внимание? – Алексеев выглядел весьма озабоченным; как и обычно в томительные минуты глубоких сомнений, он полез в нагрудный карман, извлек оттуда привычную пачку «Alliance-а», а следом настороженно стал прикуривать продолговатую сигарету (губительную для всего живого отраву). – И кстати! Что она из себя представляет?.. Ты её личные данные выяснила?

– Извини, Палыч, но как-то было немного не до того? – не удержавшись от иронической колкости, Шарагина презрительно фыркнула; неожиданно у неё открылось второе дыхание, и она теперь выглядела собранной, подтянутой, готовой к нескончаемому рабочему дню, – Поверь, первостепенной «заботушки» у меня хватало и без эдакого, притом же в самом превеликом избытке – да и потом?.. Впоследствии она благополучно исчезла, и единственное, что удалось про юную проказницу выяснить, – называют озорную плутовку Лисой и именно она-то и наподдала как следует Михайловой Светке. Теперь… что касается первого, поставленного тобою, вопроса? Здесь мне всё видится просто и совсем незатейливо; однако, прежде чем начать разъяснять, я сама у тебя спрошу: помнишь, когда мы рассуждали, что первоочередные поиски надлежит направить в лесную делянку, расположенную недалеко от деревни Мучино, неподалёку крутился неизвестный, крайне подозрительный, тип, очень напоминавший мистера Бонда – Джеймса Бонда! – агента секретной английской разведки?

– Ну?.. – потихоньку до старшего прапорщика начинало доходить, что же конкретно подразумевалось его несравненной напарницей, умело сбросившей с себя непривлекательную личину великой усталости и придавшей себе деятельный вид неиссякаемой труженицы. – И что, в связи со всеми существующими заморочками, ты, Слава, желаешь сказать?.. – опасаясь ошибочно оконфузиться, он оставил фразу чуточку недосказанной, предоставив великолепной красавице само́й договаривать оригинальные мысли, возникшие в беспокойной черноволосой головушке.

– Правильно рассуждаешь, Палыч, – давно уже раскусив осторожную натуру медлительного помощника, Шарагина прекрасно понимала, какими именно затаёнными мотивами тот в настоящем случае пытается руководствоваться; в результате, никак его не упрекая, обстоятельно продолжала: – По моему сугубо субъективному мнению, тот странный мужчина специально следил за нашими действиями, производимыми на месте жуткого, кошмарного происшествия – а ещё! – скорее всего, пытался лично удостовериться: каким же исчерпывающим путём пойдет прямое расследование, организованное местными полицейскими службами, а главное, не затронет ли оно какие-нибудь секретные интересы, напрямую сопряженные с неразрешимой загадкой? Итак, находясь от нас в непосредственной близости, таинственный незнакомец без особенных затруднений подслушал наш недвусмысленный разговор, где я во всеуслышание предлагала углубиться в изучение необъяснимого вторжения, осуществленного ползучими гадами и направленного на скорое уничтожение окружного лесничего, более чем детально и где мои основные помыслы были направленны на подробное обследование дремучего лесного участка, отмеченного перед страшной смертью Ковшовым и определённого им к законному спилу. Последующее крысиное нападение даёт нам весомые основания серьёзно, почти взаправду, предполагать – неоспоримая истина находится где-то рядом, практически в шаговой близости.

Окончательно расставшись с навалившейся усталью и обретя привычное пытливое состояние, Владислава много чего ещё хотела сказать, чтобы обстоятельно аргументировать рациональные доводы, осознанно пришедшие в совсем неглупую голову; но… неожиданно увидела, как к ним приближается начальник райковского отдела внутренних дел – и сразу же замолчала. Подполковник Беляев продвигался не торопясь, ступая размеренной, величавой походкой; как и обычно, он приехал на служебной автомашине «ford», отличавшейся просторным салоном «седан», а также серебристым, каким-то неимоверно блестящим, цветом; уподобившись старшему прапорщику, суровый начальник оставил её на улице Банная, а сам теперь, в виду отсутствия потенциального шанса подъехать вплотную, вынужденно перемещался пешком. Подчинённым сотрудникам, никак не желавшим показаться нерасторопными либо же (что нисколько не лучше) рассеянно невнимательными, волей-неволей потребовалось срочно бросать все остальные дела и в самом спешном порядке направляться к нему на скорую «приватную встречу».

– Здравствуйте, «дорогие товарищи», – наполняясь зловредным сарказмом, грозный руководитель между тем оставался абсолютно серьёзным; они вот только что встретились – двое подчинённых сотрудников, приближавшихся от места ужасных событий, и он – а потому, «не откладывая в долгий ящик» (да и по всем существующим правилам), содержательный разговор надлежало начинать лицу, наделённому в райковском отделе неоспоримыми командными полномочиями, – вы, наверное, мне не поверите, но что-то ваше захолустное Нежданово начинает порядком надоедать – вам обоим, поставленным здесь на бдительную правовую охрану и обязанным поддерживать в близлежащей округе нерушимый закон и безусловный порядок, не кажется ли странным столь многочисленное нагромождение необъяснимых и страшных событий? А может быть, возложенная на вас ответственность считается чересчур непомерной и вы, вопреки моим наивным, тупым ожиданиям, вдруг ни с того ни с сего перестали тут худо-бедно справляться?!

– Нет, нет, – виновато залепетали и тот и другая; неплохо понимая допущенные промашки, они потупили книзу пристыженные глаза и чувствовали себя удручающе, скверно, ежели не униженно, – мы просто…

– Так что же у нас, на крохотном административном участке, вверенном вам под неусыпную, заботливую опеку, сейчас получается? – не позволяя уязвлённым напарникам хоть как-нибудь оправдаться, суровый начальник продолжал их отчитывать в свойственной, заносчиво надменной, манере. – Всего лишь за пару дней случается два самых жестоких убийства, какие только приходят мне на долгую память – а служу я, поверьте, немало! – но у вас до сих пор не появляется ни здравомыслящих объяснений, ни чётких, реальных зацепок, ни хотя бы на крайний случай правдоподобных, логичных предположений. Вот и сегодня, прихожу я, значит, в подведомственный отдел немного пораньше – и что же, угадайте, мне докладывает оперативный дежурный?

– Мы, товарищ подполковник, не знаем, – разочарованно ответили два горемычных соратника, от собственного бессилия испытавшие невероятные муки униженной совести, – нам это не известно.

– Так вот, – и без того серьёзный подполковник стал казаться намного более грозным: он свел к переносице густые черные брови, а ещё и злобно, свирепо нахмурился, – говорит же он мне примерно следующее: произошло рядовое, но страшное происшествие – неожиданное возгорание жилого строения. И, казалось бы, нет здесь вроде ничего не обычного… ну, загорелся чей-то полуразрушенный дом – с кем не бывает?! Надо по-быстрому собрать оперативную группу и незамедлительно выслать её осматривать место печальных событий… Так нет же! Нерасторопный олух, он неожиданно вспоминает, что – оказывается! – в ночное время ему на контрольный пульт управления поступал ещё один вызов, сигнализировавший о якобы готовившемся проникновении в отдалённый полицейский участок, что поступившую информацию он направил отрабатывать, единственное, одну лишь «хрупкую девочку», но – что самое главное! – она ему пока ещё не отзванивалась. Как вы предполагаете: какая в мою растревоженную голову пришла первостепенная «несчастливая мысль»?

– Не дожидаясь отчёта следственной бригады, самому выехать в поселок Нежданово и воочию убедиться в существующих обстоятельствах, – на сей раз чётко отрапортовала неглупая участковая, успешно сделавшая незатейливый вывод, сам собой просившийся в результате его внезапного появления, – а затем, опираясь на голые факты, и принимать уже правильные решения, соответствующие окружающей обстановке.

– Правильно, Шарагина! – Владимир Иванович не удержался от ехидного замечания; к наступившему моменту они трое, ровным строем, приблизились к сгоревшей избенке и теперь «дружно», шестью возбуждёнными взглядами, поглядывали на жуткое пепелище, хотя и в целом потушенное, но всё ещё продолжавшее зловеще дымиться. – Я вообще не сомневался, что о моих «благих намерениях» ты сразу же догадаешься. Итак, – поглядев на удручённого хозяина, угрюмо стоявшего поблизости от почерневшего дома, предусмотрительный начальник благоразумно переменил основную тему ведомого разговора, – рассказывайте: что же здесь в действительности случилось и что в конечном счёте сталось с заявленным «якобы готовившимся проникновением в поселковый полицейский участок»?

– Как и во втором случае, произошедшем с Осольцевым, в случившемся происшествии виноваты злобные маленькие зубастики, – по сложившейся традиции вести подробный отчёт взяла на себя ответственность молодая красавица, старшая и по присвоенному званию, и по классному, служебному чину; она давно уже справилась с нахлынувшими эмоциями (сверх прочего, была не выспавшаяся, а значит, изрядно раздражена), а потому говорила безбоязненно, бойко, отчасти правдиво, – говоря иначе, снова отметились отвратительные, мерзкие крысы, неисчисляемым воинством притаившиеся возле неждановского пункта полиции, спокойненько меня неподалёку дождавшиеся, а затем, когда я прибыла по срочному вызову, осуществившие кровожадное, зловещее нападение, – уф, еле тогда отбилась! Удручающим итогом можно выделить последующий пожар и безжалостное уничтожение всех – до единого! – нападающих зубастых вредителя.

– Не понял? – озадаченный руководитель вначале побелел, впоследствии покраснел, потом и вовсе синюшно побагровел; однако с захватившими эмоциями справился достаточно быстро и в дальнейшем выглядел даже каким-то непривычно растерянным. – Объяснись: что конкретно ты хочешь сейчас рассказать?

– Во-первых, – в отличие от озабоченного полковника, неотразимая участковая (пускай от постоянных недосыпаний она и немножко осунулась) выглядела удало́й и молодцеватой, отважной и бравой, готовой к любым, нежданно свалившимся, неприятностям, – когда мне «отзвонился» оперативный дежурный – я только закончила с основной, затянувшейся и напряжённой, работой, а следовательно, пока ещё не ложилась – я тут же кинулась к полицейскому отделению, мною безмерно любимому, – высказывая столь лестное сравнение, кареглазая брюнетка говорила ничуть не иносказательно, – и прибыла туда, наверное, менее чем через пару минут: благо живу я в непосредственной близости, и пробежать каких-нибудь двести метров лично для меня, изрядно встревоженной и немного напуганной, особенного труда, как понимаете, тогда не составило.

Пока она отчитывалась, Алексеев, не сильно-то склонный к непосредственному общению с вышестоящим начальством, стоял на небольшом удалении и молчаливо слушал излагаемое повествование; говоря откровенно, он и сам ещё не был в курсе всех мельчайших нюансов и ему – страсть как не хотелось! – с неоправданно постыдным неведением оказаться в ситуации ещё более худшей, чем он и, скажем так, находился сейчас. В то время как старший прапорщик впитывал каждое её слово, подобно мягкой промасленной губке, деловитая красавица категорично, напористо продолжала:

– Во-вторых, едва я приблизилась к административному зданию, как то́тчас же стала скрупулезно осматриваться; однако ни с фасадной части одноэтажной кирпичной постройки, ни с обоих её боков ничего, что бы заслуживало повышенное внимание, к сожалению, не увидела. Вы спросите: а почему, интересно знать, отсутствие прямой угрозы меня огорчило? В настоящем случае всё представляется очень просто и выглядит совсем незатейливо: основная опасность терпеливо поджидала меня не откуда-нибудь, а напрямую с незащищенного тыла; выражаясь точнее, не успела я завернуть за правый, из задних, углов и посветить себе карманными фонариком, как практически сразу же была предательски атакована несметным полчищем прожорливых, кровожадных зубастиков, по моему единоличному мнению настойчиво меня там поджидавших и определённо стремившихся превратить моё совсем ещё юное тело в нечто невообразимое – противное, отвратительное, подобное непутёвому гражданину Осольцеву, безжалостно умерщвлённому и накануне сожранному теми же самыми погаными тварями.

– Слава, прости, – на этот раз решился вмешаться старослужащий сослуживец; он подошел поближе и, странно растягивая произносимую речь, специально предоставил смышлёной напарнице какое-то лишнее время, чтобы она могла собраться с необходимыми мыслями и выдать наиболее правдоподобное объяснение, как и в случае с «агентом МИ-6», не упоминавшее второго участника, упущенного ею в ходе полнейшей неразберихи и, скорее всего, способного пролить достаточный свет на сгущающие в округе ужасные проявления, – что я тебя сейчас прерываю… но, как и всем остальным, мне необычайно интересно: а как же ты из той неожиданной передряги выбралась?

Взглянув на предприимчивого помощника с нескрываемой благодарностью (ей, и правда, требовалась короткая, двухминутная, передышка, дабы хорошенечко проанализировать окончательную часть душещипательного рассказа и выдать полноправную версию, приемлемую к объективному, адекватному восприятию), хорошенькая сотрудница, в последние пару дней подвергавшаяся, ну! просто немыслимым испытаниям, перешла к непосредственному изложению главного, случившегося сегодняшней ночью, события:

– Может показаться странным, но, растратив в табельном пистолете основную обойму, – она вдруг вспомнила про отличный маневр, предпринятый одной миловидной особой, где-то невиданно дерзкой, а в чем-то небывало отважной, и решила использовать его по личному усмотрению, – я не стала перезаряжать его запасной – почему? – у меня просто-напросто не хватило бы нужного времени… стало быть, мне пришлось воспользоваться другим, наиболее пригодным, предметом – и, между прочим, очень удачно! – настал кульминационный момент использовать своевременную находку, своеобразно применённую сообразительной плутовкой, и закрепить её, что называется, за собственной практикой. – Я машинально полезла в левый боковой карман, имевшийся на форменной куртке и извлекла оттуда – чего бы вы думали? – обыкновенный газовый баллончик «Зверобой», под завязку заполненный едкой, слезоточивой эссенцией. Впоследствии я действовала, словно бы разом оказалась в густом и непроглядном тумане; словом, изо всего, что я более-менее отчетливо помню, на «размякшие мозги» мне приходит следующее развитие критического события, – бравая сотрудница резко выдохнула и дальше распространялась, словно бы пересказывала полностью непридуманное повествование, передаваемое ею сейчас на одном, едином, дыхании: – Я выпустила весь слезоточивый газ и направила его по первым, самым кровожадным, тварям, находившимся рядом, вследствие чего получила короткое преимущество и, спасаясь от бессмысленной смерти, быстро-быстро припустилась бежать. Далее, говоря откровенно, я мчалась совершенно неосознанно и нисколечко не разбирая дороги; волею случая – а может, по велению роковой злодейки-судьбы? – я очутилась на Третьем фабричном переулке и – сама не знаю как?! – остановилась возле старенького домика, с недавних пор обжи́того переселенцем с развоевавшейся Украины, – болтливая рассказчица кивнула на несчастного погорельца, в силу случившихся обстоятельств лишившегося всего своего нехитрого, нажитого за последние полгода, имущества, – гражданину Кузину… Павлу Петровичу, прибывшему с территории враждебного государства и, в связи с озвученными условиями, мне превосходно известному. На моё великое счастье, хотя навесной замок снаружи и как бы висел, но, так или иначе, он оказался не заперт; в результате, уподобившись воспарившей птице, я бездумно «влетела» во внутреннее пространство, заперла входную дверь изнутри, а немного успокоившись, вернула себе вполне осмысленное состояние и стала напряжённо осматриваться.

– Ладно, с твоим чудесным спасением вроде бы всё понятно, – устав от слишком пространного монолога, нетерпеливый руководитель не выдержал и, бестактно прерывая, некстати вмешался; к наступившему моменту он как раз разглядел пристреленную, да ещё и изрядно обгоревшую, тушку и небрежно пошевелил ее правой ногой, переворачивая мёртвое тельце вокруг необозримой оси, – но объясни мне другую, не менее важную, вещь: зачем ты спалила и без того полуразрушенную избушку? – Являясь давнишним местным старожилом и руководя районным отделом внутренних дел сравнительно долгий период, Владимир Иванович был прекрасно осведомлен обо всех существовавших маломальских нюансах.

Очень хотелось ответить дерзко, грубо и вызывающе; но… отлично понимая иерархическую, структурную разницу, смышлёная участковая благоразумно сдержалась, а следовательно, подытоживала и с патриотическим чувством, и с практическим толком, и с правильной расстановкой:

– Несмотря на то что я умудрилась укрыться за целиковыми стенами, пускай и хрупкими, но тем не менее деревянными, зубастые вороги отступать нисколько не собирались; напротив, чуть только осознав, что загнали меня в безвылазную ловушку, мгновенно воспрянули злобным, коварным духом и пошли на штурм с ещё гораздо большей активностью. Глядя на их безудержное безумство, мне оставалось одно из двух: либо покориться жестокой судьбе и спокойно дожидаться прискорбной участи, постигшей днем раньше Генашку Осольцева, либо что-то непременно предпринимать, то есть ежели и погибнуть, то обязательно с офицерской честью и полицейским достоинством – а заодно забрать с собой нескольких гадких тварей, уродливых и поганых! Уверившись в настойчивой мысли, я продолжила скрупулёзно осматриваться – и вдруг! – внутри меня как будто бы что-то заговорщицки щёлкнуло, – не желая проявлять озорную плутовку, которая ещё совсем недавно оказала ей неоценимую помощь и которая приняла прямое участие в её непосредственном избавлении, благодарная брюнетка решила взять всю персональную ответственность, единственное, только лишь на себя, – я увидела пластмассовую канистру, практически доверху заполненную желтоватой, дурно пахнувшей жидкостью, выдававшей принадлежность к углеводородному ряду, точнее, простому бензину. А маленькие злые зубастики озлоблялись всё больше и больше и становились всё ближе и ближе! Недолго раздумывая, я кинулась активно поливать маслянистую влагу и на деревянные полы, и на точно такие же стены, обильно пропитывая их беспощадным горючим материалом. Вы скажите: ты что, получается, полная дура… дескать, ты же ведь и сама могла бы в конечном итоге погибнуть? Однако окажитесь далеко не правы: я заранее присмотрела небольшой потолочный лаз, свободно способный впустить в себя как взрослого натренированного мужчину, так в том числе и юркую, миниатюрную девушку, похожую, естественно, на меня. По-быстрому закончив с орошением деревянной площади, я – поскольку хлипкие входные двери давно уже трещали по швам – соорудила некое подобие спасительной лестницы и стремительно вскарабкалась на верхнее помещение. Мне повезло: ломать ничего не пришлось, потому как чердачное пространство было оборудовано наружным входным проёмом. Дождавшись, когда бездумные животные все разом, налезая друг на друга, бросятся во внутреннюю комнату и, кишмя киша, заполнят её до полного основания, я потихоньку спустилась, осторожно, но в то же время и напрочь приперла «сатанинских отродий» снаружи – и, ничуточку не сожалея, кинула зажжённую спичку! Тех, что сумели выбраться, я частично добила из боевого «воронённого друга», а частью задубасила обыкновенной дощатой дубинкой, вырванной тут же, из окружавшей околицы.

– Так ли на самом деле случилось? – вопрос задавался начальником райотдела и относился к удручённому погорельцу, в той или иной мере присутствовавшему при проведении детального отчёта и волею случая оказавшемуся от говоривших неподалёку. – Участковая мне правдиво сейчас доложила?

Украинский беженец, оставленный без какого-либо имущества, он никому ничего не обещал и мог бы свободно сейчас заложить как восхитительную проказницу, самолично пущенную им на временное жилище, так и её не менее смазливую заговорщицу, вообще с ним ни малейшим мотивом не связанную; но… цепкий настойчивый взгляд, просивший об оказании бесценной услуги и буквально моливший о дружеской помощи, заставил его основательно призадуматься, а после, воспылав обыкновенной человеческой солидарностью, неопределенно, размыто ответить:

– Я точно не знаю… сегодняшней ночью мне приспичило пойти дополнительно отработать ночную смену… когда же мне сообщили о случившемся страшном несчастье и когда «в оконцовке» я вернулся к занимаемому мною жилищу, вокруг присутствовало лишь одно, сплошное, чёрное пепелище, жуткое и кошмарное, напрочь уничтожившее все страшные, самые сокровенные, тайны.

– Пусть будет так, – являясь непревзойденным психологом, Беляев давно уже раскусил, что ему почему-то чего-то не договаривают, но пока решил ничего особо не ворошить, оставив выяснение утаённых подробностей, как принято говорить, «на потом»; сейчас же его гораздо больше интересовали совсем иные аспекты, о чём он и не замедлил тот час же осведомиться: – Но что, насчёт необъяснимой звериной агрессии… что вы думаете о ней? Выражаясь другими словами, как бы нам побыстрее нащупать полноценную отгадку, надёжно кем-то замаскированную и скрывающую неопровержимую, абсолютно бесспорную, истину?

– Мы полагаем – по крайней мере, так думаю лично я, – беря на себя всю последующую ответственность, эффектная брюнетка сочувственно взглянула на Алексеева, лихорадочно загрустившего и угрюмо нахмурившегося; да, в некоторых случаях непревзойдённой отваги ей было не занимать, – что основная разгадка губительной череды последних событий скрывается недалеко от тридцать третьего квартала, тринадцатого выдела, приписанного к неждановскому лесничеству, из-за которого, между прочим, вначале погиб лесничий Ковшов и из-за которого теперь пытаются подобраться напрямую ко мне – почему? – я активнее всех остальных стремлюсь организовывать лесные оперативно-розыскные мероприятия.

– Шарагина! – то ли внимательной участковой показалось, то ли суровый начальник, и действительно, легонечко вздрогнул. – Сколько раз я тебе говорил: выкинь бредовые, сумбурные мысли из разнузданной головы! Ту лесистую местность, к какой ты до сих пор настойчиво, а главное, ошибочно продолжаешь стремиться, давно уже отработали наши «старшие братья» – сотрудники военного ФСБ; надеюсь, не стоит дополнительно объяснять, что после их «наитщательнейшей» проверки нам там и делать-то особенно нечего… тем более что мне строго-настрого указали не проявлять излишней инициативы, в военных условиях ненужной, а в некоторых случаях и крайне опасной, – добавил он несколько тише, а громче, пытаясь быть грозным, продолжил: – Занимайтесь непосредственными обязанностями, а в дела стратегической контрразведки не суйтесь – и даже не думайте! Если у вас всё – идите работать, – сказал как отрезал, резко развернулся назад и, полагая, что его безоговорочно поняли, твердой, размашистой походкой зашагал в обратном направлении, устремляясь к служебной автомашине, оставленной им чуть раньше неподалёку и незадачливо припаркованной на улице Банной.

– Ты как хочешь, Палыч, – пробурчала Владислава, едва лишь суровый руководитель уселся за управление; избавившись от «высокопоставленной давки» она позволила себе наконец-то вволю расслабиться, сразу же как-то невзрачно осунулась и выглядела теперь неимоверно уставшей, готовой вот-вот лишиться сознания, – а я, пожалуй, отправлюсь-ка спать: я уже на протяжении третьих суток остаюсь без людского, нормального отдыха. Ты спросишь: а что же при существующих обстоятельствах делать тебе? Полагаю, с глупой, никчёмной проверкой, направленной на последовательную отработку «лесных барыг» и местного преступного элемента, ты неплохо справишься сам – вот этим и занимайся, а меня, пожалуйста, какой-то период не беспокой. В общем, случиться какая-нибудь малозначительная «херня» – попытайся «разрулить» её сам; не сможешь – пусть остаётся на завтра; меня же «поднимай» только в случае чего-то экстраординарного, из ряда вон выходящего. Если сказанное понятно, тогда расходимся по «рабочим местам»: я набираться растраченных сил и сча́стливо отсыпаться, а ты неустанно и усердно трудиться, ха! на тот ничуть не особенный случай – чтобы было чего подполковнику Беляеву сегодняшним вечером, по окончании служебного дня, доложить.

Сказано – в ту же секунду и сделано; на том обоюдно и порешили.

Глава XII. У криминального авторитета

Едва единодушные напарники посовещались, а затем скорёхонько удались, направляясь каждый по заданному ему направлению, и едва лишь служебная «Нива» отъехала от чудовищного места кошмарных событий, к сгоревшей халупе возвратилась не кто иная, как его несомненная поджигательница; она вышла из-за столпившегося местного люда и направилась напрямую к несчастному горемыке, по её совсем нелюбезной милости лишившему всего небольшого имущества, с непомерными трудами нажитого в течении последнего полугода. Говоря о Кузине, хотя он, конечно же, и был по-дьявольски опечален, но, однажды столкнувшись примерно с чем-то подобным и сумев пережить и жестокие массовые гонения, и нестерпимую сердечную боль, и невосполнимую трагическую утрату, воспринимал случившееся бедствие на редкость уравновешенно и относился к нему необычайно спокойно; другими словами, горевавший мужчина, и сильный неиссякаемой волей, и многократно воспитанный духом, и колоссально натренированный телом, молчаливо стоял и напряжённо раздумывал: какие же первоочередные шаги ему потребуется спланировать на самую ближайшую перспективу, по сути незавидную и, без сомнений, безрадостную? Павел как раз прикидывал, как он будет оправдываться перед истинным владельцем сожжённой постройки (кстати сказать, местным преступным авторитетом), когда из сгустившейся толпы, расположенной прямо напротив, осторожно выглянула Юла и, не увидев возле него никого, представлявшего ей видимую опасность, слово восхитительная райская птичка, плававшая по зеркальным, прозрачным волнам, медленной походкой изящно направилась на прямое сближение; подойдя, она отозвала его в безлюдную сторону.

– Послу-у-шай, Петрович, – испытывая непередаваемое чувство огромной вины, она придала себе искренне стыдливое выражение и говорила сейчас протяжно, как бы не веря, что основополагающая суть передаваемых слов доходит до её угрюмого собеседника и в полной мере, и своевременно, и отчетливо, – прости меня, что ли – будь ласков, – переврала она на собственный лад украи́нское «будь ласка» (пожалуйста), – я признаю: перед тобою грешна! По моей, так сказать, беззаботной расхлябанности ты лишился и временного жилья, и раздобытого барахлишка, и благостных прелестей устоявшейся жизни, и прочего, прочего, прочего…

– Ага, – нехотя кивнул головой пострадавший мужчина, как будто бы в чем-то соглашаясь, а где-то оставляя за собой преимущественное право на небольшое сомнение, – ты, Лиса, рассуждаешь, конечно же, правильно – вот только ты забыла упомянуть про одну очень маленькую деталь, с одной стороны, казалось бы, незначительную, с другой – невероятно существенную.

– Какую? – прожжённая бродяжка отлично себе представляла, что именно истинный почитатель криминальных законов имеет в виду; однако, искусно придав бесподобной внешности бесхитростное, доверчивое, практически наивное, выражение, наигранно изобразила тёмную, сплошную дурёху. – Что ещё такого, более важного, чем полная потеря собственного жилья, я могла по «малолетней глупости» упустить? – в последней фразе истинная проказника не удержалась от лёгкой доли язвительного, хотя и доброжелательного сарказма.

– Как же?! – ответственный квартиросъёмщик, заранее посвятивший дерзкую молодую ловкачку во все маломальские тонкости, возникшие в результате заключённого им жилищного договора, даже слегка удивился; по понятным причинам он совершенно не понимал, как, спрашивается, можно, обитая с тринадцати лет «на улице», упустить из собственного внимания иерархическую «преступную лестницу». – Помнится, я – когда запускал тебя на милостивый постой – более чем чётко обмолвился, что в занимаемой избёнке не являюсь полновластным хозяином, а снимаю её у чертовски крутого чела – простыми словами, «смотрящего». Так вот, в силу озвученных обстоятельств – как ты изволила недавно заметить – будь ласкова, разъясни: что мне надлежит сказать криминальному авторитету, а главное, как из создавшейся ситуации, живому – и с непременным мужским достоинством! – впоследствии выпутаться?

– Нет ничего, что такой предприимчивой пройдохе, какой является твоя покорнейшая слуга, представлялось бы слишком простым и нисколечко не мудрёным, – здесь лукавая молодая разведчица ненадолго умолкла, словно бы что-то серьёзно обдумывая (ведь получалось, сама всемогущая судьба подталкивала юную бестию к первостепенному, изначальному плану), а затем, убедительно выдохнув, начала огульно, но решительно действовать; – Раз я тебя, Петрович, в неприятную, глубокую «Ж!» «засадила», значит, мне, выходит, тебя и вытаскивать. Как я собираюсь нечто несуразное – если не сверхъестественное? – дальше проделать – это великая «заботушка» лично моя. Теперь… что касается конкретно тебя? Я думаю, ежели, Паша, что напрямую и потребуется сделать, – хоть как-то пытаясь загладить неисчерпаемую вину, Лисина лепетала неестественно ласково и называла новоявленного компаньона (по его же, кстати прямому совету) исключительно по наречённому имени, – так это разве что свести меня с местным «смотрящим» и представить ему как неуёмную личность, склонную к безраздельной, постоянной свободе, а конкретно неукротимому, лихому бродяжничеству – это возможно?

– Пожалуй, скорее, да, нежели, скажем, нет?.. – путаясь в страшных сомнениях, Кузин заранее пытался предугадать, во что же ещё ему выльется предстоящее знакомство напористой интриганки и криминального крутого авторитета. – Но что если он…

– Никаких плаксивых предположений! – лукавая плутовка игриво заулыбалась и состроила хитрющие глазки. – Поверь, Петрович, мне на слово – я бывала в ситуациях более сложных, казавшихся и гораздо похуже. Теперь касательно нашего совместного плана? Поскольку здесь, возле полностью сгоревшего дома, нам «ловить» уже больше нечего – я правильно понимаю? – она на секунду остановилась, а получив в неоспоримое подтверждение своеобразный кивок взъерошенной головы, не оставляя на долгое «после», мгновенно возобновилась: – Тогда берём быстрые ноги в «кудрявые руки», – Юла почему-то применила нехарактерный термин, означавший «неловкий и неумелый», – и скоренько отправляемся к «смотрящему» на поклон – кстати, а как его среди поселковых воротил «преступного бизнеса» кличут?

– Пожалуй, Бирюк, однако можно и Серж, – Павел неприветливо, отвратно сощурился: ему вдруг сразу же вспомнился один неприятный момент, как около полугода назад, едва лишь укра́инский переселенец объявился в поселке Нежданово, он сам выспрашивал у местных полупьяных «хануриков», каким же именно образом надлежит обращаться к главе неугомонного злодейского мира (а что ему было делать, ведь пришлому человеку – без роду, без племени – к другим и не сунешься), – но только не Сергей Александрович: он жутко не любит «подхалимной официальщины».

– Понято! – озорная проказница задорно, если и не фривольно присвистнула; она развязно подхватила ошалелого мужичка под ручку и, выбирая направление на Банную улицу, торжественно заявила: – Айда, бесстрашный полководец… веди! – И смело шагнула в ужасную неизвестность, и тревожную и шальную, и фартовую и убогую.

Миновав собравшихся граждан, постоянных завсегдатаев и таких, и подобных им зрелищ, сговорившиеся компаньоны – молодая, всего лишь шестнадцатилетняя, и возрастной, чуть-чуть не достигший сорокалетнего возраста – вышли на проезжую часть, где ещё совсем недавно парковались служебные «Нива» и «ford», затем повернули налево и через двадцать метров очутились на широком проспекте Октябрьском, с давних, советских времен ознаменованном кричавшим революционным названием; здесь им пришлось избрать вначале правое направление, а пройдя не более тридцати пяти метров, свернуть на самую длинную улицу, носящую горделивое имя Красногвардейская и идущую параллельно от Чёрченской. Дальнейший путь двух деловитых сподвижников, в чем-то различных, а где-то, несомненно, и полностью одинаковых (это что касается безудержной смелости, неистощимой отваги, а в том числе и злополучных превратностей горемычной «судьбинушки»), проходил практически прямо, следовал по расположенной рядом обочине и окончательным расстоянием достиг полутора километров (ну, может быть, чуточку меньше); другими словами, не встретив на недолгой дороге никаких дополнительных, мешавших прямому продвижению, неприятностей, ровно через двадцать минут (шли они не спеша) бравые люди, почти единомышленники, благополучно очутились перед двухэтажным кирпичным домом, выделявшимся ещё хрущевской постройкой и состоявшим из шестнадцати разнообразных по планировочной структуре непросторных квартир – трехкомнатных, двухкомнатных и, разумеется, однокомнатных. И молодая разведчица, тайно «заброшенная» из «Центра», и зрелый беженец, переселившийся с развоевавшейся Украины, оба они ненадолго остановились, выразительно посмотрели друг другу в глаза и, не прочитав в уверенном взгляде у вынужденного напарника и маленькой тени сомнения, бравой походкой, чётко чеканя шаг и следуя едва ли не в ногу, двинулись дальше; через десяток отменных «марширований» они подобрались к обыкновенному входному проёму, снабжённому металлической дверью, но не оборудованному даже самым обыкновенным запорным устройством – кодовым или магнитным замком.

– Поднимаемся? – вопрос задавался несравненной плутовкой, эффектно взмахнувшей неотразимой причёской и плутовато прищурившейся. – Не бежать же нам, в конце-то концов?!

Утвердительно кивнув лохматыми ви́храми (хотя и было более чем очевидно, что он небезосновательно страшно волнуется), Кузин сделал решительный шаг и первым зашел в узкое помещение обшарпанного подъезда. Неустрашимая бестия, естественно, отправилась следом за ним. Вначале они миновали нижнюю площадку, где им не встретился ни один живой человек, а единственное, из-за плотно закрытых дверей доносилась бесперебойная ругань и грубая нецензурная брань. «Да-а, живут же здесь, видимо, люди?!» – только и подумала критичная Лисина, как они преодолели лестничный пролёт и твердо ступили на межэтажную разделительную площадку. На ней находились два зачумлённых бомжа не бомжа, бездомных не бездомных, но, точно уж, не членов современного элитного общества; оба они распивали крепкую, хвалёную самогонку, приобретённую тут же, прямо на месте, у небезызвестного гражданина Колодина. Осматривая их неказистую, во всех отношениях невзрачную, внешность, прирожденная чистюля презрительно сморщилась, и, честно сказать, отнюдь не беспочвенно: отвратительные человекоподобные создания едва ли достигли сорокалетнего возраста, но выглядели лет эдак на шестьдесят – обрюзглые, грязные, сморщенные; и тот и другой не выделялись высоким ростом и развитым телосложением, напротив, выглядели хилыми, слабыми и бессильными; из верхнего одеяния на непутёвых членах, отбросах нормального общества, было одето нечто похожее на засаленные фуфайки, но разве только неестественно сильно потрёпанные, а также засаленные портки, местами протертые до клочковатых, уродливых дыр, и грубые ботинки, некогда твёрдые, теперь же беззастенчиво «просившие каши» – присутствовало ли на них нательное бельё? – Богу весть, болтать о том, походу, не велено.

– Фи, чисто грязные, вонючие полу-ублюдки! – слишком требовательная особа не смогла удержаться от злорадного, но в общем-то беззлобного комментария. – Чего здесь-то стоите «попахиваете», добропорядочных людей тифозными вшами отвратно пугаете?! Идите вон на вольную улицу да там себе и спокойненько попивайте, и мило беседуйте – никому не мешайте. А не то? Я вот вам устрою ужо! – Подтверждая полную серьёзность заявленных аргументов, Юла состроила «зверскую рожу», а для пущей убедительности ещё и помахала маленьким кулачком, хотя и не отличавшимся большими размерами, но зато казавшимся стальным, на удивление резким, необъяснимо умелым.

Оценив предъявленные претензии и как следует поразмыслив над грозившими перспективами, а главное, сопоставив бесшабашную молодость и непременное наличие внушительного напарника, тщедушные пропойцы приняли мудрое, наиболее приемлемое, решение – поспешили благоразумно ретироваться; недолго думая, они быстренько собрали нехитрые, немногочисленные пожитки и поспешно направились к центральному выходу. По дороге оба они бесшумно ворчали, неприветливо чертыхались, периодически спотыкались, но, как бы там себя не вели, старались двигаться и шустро, и резво, и прытко, и спешно… однако, сказать по правде, не слишком-то у них, у пьяненьких, незамысловатые манёвры (для обычных граждан вроде бы нисколько не сложные) хорошенечко сейчас получались.

– То-то же! Будете знать, как «разбрасывать» повсюду тошнотворный, зловонный запах! – воодушевлённая необычайно лёгкой победой, непревзойдённая Лиса испытывала неповторимое чувство радостной эйфории. – То-то же! – Пока оба полупьяных бездомных не скрылись (от слова «совсем»), она продолжала угрожающе махать им вслед небольшой фигурой, собранной из пяти удивительных пальчиков, с одной стороны, бойцовских, с другой, конечно же, изумительных.

– Довольна? – возрастной мужчина и сам испытывал неописуемые эмоции, граничившие с завидным чувством отеческой гордости; оно и неудивительно, ведь ему посчастливилось познакомиться с очаровательной, просто восхитительной, девушкой, сверх всего перечисленного, ещё и способной так, казалось бы, незамысловато и просто принимать ответственные решения и вести себя вызывающе, дерзко, кроме собственного мнения (да разве ещё одной исключительной правды?) ни с чем иным не считаясь. – Пошли уже… отчитаемся за уничтоженную халупу – глядишь, сильно многого взамен неё «не навесят», то бишь «не предъявят»?

Ровно через минуту они стояли перед простенькой филёнчатой дверью, окрашенной в коричневый цвет, не оббитой никаким дополнительным утеплителем, зато обозначенной большим порядковым номером, окрашенным в чёрный цвет и означавшим цифру: «15», выглядевшую неестественно мрачновато и словно бы заранее предупреждавшую, что невольным посетителям нужно приготовиться вступить в непредсказуемый мир непомерной жестокости и постыдного, ничуточку не крутого, порока. Честь нажать на кнопку звонка, естественно, была предоставлена несравненной плутовке; однако, надавливая на миниатюрную кнопочку, она не услышала с обратной стороны ни характерной музыки, ни своеобразного пиликания, ни какого-нибудь другого отчетливого сигнала; по всей видимости, предупреждавшее устройство устанавливалось, ну, типа, так, что называется, для общего вида.

– Либо здесь не очень-то жалуют неожидаемых посетителей, либо внутрь разрешается входить и беспрепятственно, и запросто, и свободно?.. – озадаченная проказница, не понимая истинной сущности, недоумённо пожала плечами. – Однако, принимая во внимание, что как-никак, но, в сущности, мы всё-таки виноваты, наглеть мы с тобой, Петрович, не будем, а попробуем снискать себе «царственной милости» вежливо, – и снова она не преминула обозначиться ядовитой иронией.

Затем, едва лишь договорив и как бы поставив себе прямую задачу, бесцеремонная красавица, не отличавшаяся тлетворным человеческим страхом, ею неприемлемым и всегда презираемым, либо же обыкновенным угрызением совести, лихо «затарабанила» изумительными кулачками, настойчиво прорываясь в преступное бандитское логово. Ей открыли буквально через минуту. На пороге стоял заспанный (уже знакомый) мужчина (по всей вероятности, после недавнего «отоваривания» бомжеватых поклонников-завсегдатаев он успел повалиться спать и удачливо прикорнуть?); сейчас же, усердно протирая осоловелые бандитские зенки, недовольный хозяин всеми силами пытался быстрее проснуться.

– Чего «в натуре» зазря «колабродите» – знакомые берега, наверно, «попутали»?! – было первое, о чём он иносказательно, грубо затребовал непременного объяснения; но следом, наконец-таки разглядев, кто именно в столь раннее время пожаловал (часовые стрелки московских курантов только-только миновали отметку пяти тридцати), лукаво прищурился, а дальше насмешливо ёрничал: – А, вы можете мне ничего не рассказывать: я и так обо всём случившемся прекрасно поставлен в прямую известность.

– Что? – непритворно удивилась боевая проказника, даже не представлявшая, что в захолустном, захудалом поселке интересующая информация по криминальным кругам распространяется не хуже, чем в огромном и развитом мегаполисе. – Что именно?

– А ты чего за «такая-разэдакая» «малявка»? – в первую очередь Колодин обратил внимание на знакомого человека, а соответственно, относил ранее высказываемые слова конкретно ему; но, заметив, что в образовавшемся тандеме он далеко не является главным, перевел настороженный взгляд на юную леди, где-то все ещё по-детски миловидную, но в чём-то уже и по-взрослому шикарную, и по-женски роскошную. – Если мне не изменяет память, тебя, беспардонная незнакомка, я в своём посёлке, – закоренелый злодей не врал, ведь он и в самом деле полноправно устанавливал в населённом пункте собственный криминальный закон и так называемый «авторитетный порядок», – никогда почему-то раньше не видел… Постой! – искушённый преступник вдруг встрепенулся, словно бы о чём-то неожиданно вспомнил. – А не та ли ты самая «безбашенная девица» Лиса, что намедни отлично отделала Михайлову Светку? Аха-ха-ха! Мне приходили жаловаться, поэтому, почитайте, я уже в курсе, – видя недоумевающие взгляды, он то́тчас же приступил к немедленным разъяснениям, а заодно пригласил проследовать во внутреннее, жилое пространство: – Ладно, давайте уже заходите и подробно рассказывайте: чего у вас там? Попробуем «разрулить» и то и другое одновременно, так сказать, единственным разом, ха-ха! кхе, кхе, – вначале он злорадно, противно ощерился, но практически сразу же неприятно закашлялся [очевидно, курение табака (да, без сомнения, и не только) отчётливо сейчас проявлялось и не давало о себе хоть сколько-нибудь забывать?].

Следуя друг за другом – сначала деловая плутовка, а затем великовозрастный укра́инский беженец, – нежданные гости, к наступившему моменту получившие обозначение «приглашённые», прошли в обыкновенную трехкомнатную «хрущёвку», построенную в далёкие пятидесятые годы. В самую первую очередь им пришлось оказаться в протянутом коридоре, представлявшимся настолько тесным, что находиться в нём можно было, лишь выстраиваясь в колонну по одному человеку; далее, получив разрешение не разуваться (кстати, Юлия Игоревна так и продолжала оставаться на одной ноге обутой, право слово, в разноцветном носке, а на другой – в новомодной, любимой кроссовке), невольные соучастники проследовали вдоль по узенькому проходу, прошли мимо неброской кухни, не отличавшейся большими размерами, оставили за спиной миниатюрную комнату и, наконец, очутились в более-менее просторном зале, где из мебельных принадлежностей присутствовали лишь захудалая стенка, оставшаяся ещё от прежних владельцев, разложенный диван, застеленный давно не стиранной простынёй и накрытый таким же точно пододеяльником, широкая тумбочка, выделявшаяся установленным жидкокристаллическим телевизором, а также простецкая деревянная табуретка; на третьей комнате отчётливо наблюдался крохотный китайский замочек. «Наверное, именно там «мерзкий губитель человеческих организмов» и варит свою противную самогонку?» – подумала беззастенчивая особа и беспардонно усадила себя на единственное место, пригодное поблизости для гостевого сидения.

– Ох, ну ты и наглая? – нагнав на неждановскую округу безраздельного страху, Колодин давно уже свыкся с навязчивой, назойливой мыслью, что его авторитетную фигуру непременно все должны открыто бояться, а соответственно, выказывать ему подобострастное, должное уважение; теперь же ему снова, как некогда в прошлом, в самом начале бандитской карьеры, пришлось столкнуться с вызывающей, полнейшей бестактностью. – Недаром мне про тебя рассказывали, что, типа, ты бесшабашная «беспредельщица». Ладно, на первый раз прощена – но только пока! Выражаясь по-нашему, по-простому, если ты, смазливая детка, будешь выказывать похожие вольности когда-нибудь в будущем, не обессудь: придётся тебя жестоко наказывать! Хотя, рассуждая по правде, мне – страсть бы! – как не хотелось испортить неписанную, ни с чем не сравнимую, красоту… надеюсь, это понятно?

– Более чем, – умело наигрывая испуганный вид, тем не менее плутоватая бестия осталась сидеть, а удивительным взглядом, словно бы обладавшим врождённой демонической магией, предложила поступить как-то аналогично и всем остальным.

Внутренняя, духовная сила, она всегда, и в любые времена, и в любом человеческом обществе, вызывает непроизвольное, неподдельное уважение и пользуется непререкаемым, необъяснимым авторитетом – вот и двое взрослых мужчин, попавшие под неведомые чары самоотверженной личности, хотя и сравнительно юной, но за совсем недолгую жизнь успевшей повидать и всякого, и разного, и в той же мере ужасного, чувствовали некую колдовскую предрасположенность, излучаемую молоденькой бестией и заманивавшую их в коварные сети; наверное, именно потому покорно, почти не сопротивляясь, они следовали непобедимому зову магнетических миниатюрных флюидов, ма́стерски посылаемых в окружавшее юную леди жилое пространство, и послушно исполняли то, что им бессловесно и было указано. Непроизвольно получив изрядную порцию невидимых энергетических то́ков, «авторитетный хозяин» закинул спальные принадлежности на другую, дальнюю, половину, после чего и уселся на освободившееся ложе сам лично, и предложил точно так же поступить и в том числе второму необычному посетителю. Едва все присутствовавшие люди успешно расселись, причём Павлу достался правый край дивана, а Колодину левый, дерзновенная Юла приступила к непосредственному осуществлению тайного плана, с одной стороны вероломного, с другой – поистине справедливого; начала же она с обыкновенного представления.

– Как ты правильно, дядя, заметил, я – Лиса; а ты, насколько мне известно, Бирюк… – неожиданно она осеклась: почему-то бесхитростный псевдоним, обозначавший одинокого волка и с давних пор укоренившийся за главным бандитом, на слух показался ей чуточку унизительным, – можно я буду так тебя называть?

– Конечно, – пытаясь казаться чрезвычайно серьёзным (хотя, если честно, получалось у него плоховато, и закоренелый преступник беспрестанно пожирал прекрасную гостью похотливым, порочным взглядом, и блудливым, и плотоядным), криминальный авторитет утвердительно кивнул коротко стриженной пепельной головой, – так все меня называют – это моё самое привычное имя.

– Хорошо, – согласилась деловая плутовка, живописно закинула ножку на ножку, обхватила сногсшибательные коленки не менее изумительными ладошками, а заняв наиболее удобную позу, нарочито плаксиво продолжила: – Понимаешь ли, как неприятная картина нарисовалась, Бирюк? В общем, сегодня, после того как вначале я познакомилась с одной местной чиксой по имени Любка, а впоследствии, по её убедительной просьбе, успешно отделала своенравную блондинку, по имени Светка, мне пришлось пуститься в очередные бега – кстати, я давно уже прохожу по федеральным криминальным учётам и нахожусь в долговременном всероссийском розыске – в результате чего мне пришлось метнуться в самую непроходимую поселковую глухомань, расположенную «у чёрта на куличках, у Бога за пазухой»; там – между прочим, по совету всё той же разлюбезной девушки Любоньки – я сошлась с добросердечным мужчиной, добродушно предоставившим мне временный кров и спасительное пристанище, – пока хитроумная плутовка говорила одну лишь голую правду, но дальше ей в срочном порядке пришлось перестраиваться, поспешно выдумывать невероятную небылицу и в последующем «нести» одну лишь фантастически-небывалую околесицу; однако хорошенько приврать – для азартной ловкачки было вовсе не ново, в связи с чем завораживавшая сказка лилась из неё убедительно, грациозно и казалась похожей на неиссякаемый фонтан бескрайнего красноречия: – Дождавшись приближения вечера, Паша ушел на ночную рабочую смену, – набивая себя нахальную цену, в очередной раз она называла Кузина чисто по нареченному имени, – а я осталась в совершеннейшем одиночестве. И вроде бы всё нормально: и у меня появилась великолепная возможность надёжно укрыться, и я потихонечку начала успокаиваться, а заодно и отгонять от себя угнетающие, тревожные мысли, и поблизости не слышалось ни единого постороннего звука; вокруг же стояла настолько мёртвая, полнейшая тишина, насколько она меня немножечко даже пугала. Вдруг! – словно вспомнив о чём-то поразительно «стрёмном», лукавая рассказчица испуганно вздрогнула, удручённо, почти что томно, вздохнула – и… ещё более интригуя, на какой-то период замолкла.

Являясь артистической мастерицей неподражаемого развода, квалифицированная пройдоха до такой степени искусно и чётко чувствовала необходимую тончайшую грань, способную не только ли потопить вражеский военный корабль, но и разрушить целое враждебное государство, что в любом случае легко добивалась привлечения к себе напряжённо-пристального внимания, ведь вокруг и без того обворожительной, попросту дивной, особы она ещё и дополнительно излучала какую-то непонятную, неповторимую ауру – неотразимую, волшебную, ежели не мистическую. Вот и сейчас, заворожённые слушатели настолько глубоко оказались втянутыми в ловко раскрученную интригу, что один безоговорочно верил, а второй, знавший всю подноготную правду, даже немного засомневался: а так ли в действительности случившиеся события ему чуть раньше представились и не выглядели ли они на самом деле совсем по-иному? Первым не выдержал неусидчивый преступник, хозяин «авторитетных апартаментов»: заинтригованный до самой последней степени, он, слегка поперхнувшись и как-то разом охрипши, скрипуче осведомился:

– Что?.. Что было дальше?

– Потом? – кокетливо закатывая восхитительные глаза, как и бесподобные волосы, сравнимые разве что со спелыми плодами величавых каштанов, пронырливая ловкачка выдержала минутную паузу, словно бы сомневаясь, стоит ли прояснять пугающее продолжение либо же нет; а затем, как будто мучительно на что-то решившись и вернув карие зрачки на положенные места, заговорщицким, всё более интриговавшим, тоном продолжила: – Далее, едва над поселковой территорией опустилась непроглядная, тёмная, мрачная ночь, ко мне стало подкрадываться томительное, тревожное чувство, такое, знаете ли, словно бы в самое ближайшее время обязательно должно случиться что-то неимоверно плохое, страшное, непредсказуемое, возможно даже смертельное; словом, моё маленькое сердечко отчаянно застучало, прямая причёска вдруг разом преобразилась в кудрявую, руки и ноги заколотило лихорадочной дрожью, по вмиг напрягшейся спине стремительно побежали многочисленные ледяные мурашки, а мгновенно стянувшаяся кожа покрылась омерзительным потом, холодным и липким. Мне сделалось чудовищно жутко, и я грешным делом даже стала подумывать: а не сам ли всемогущий владыка тёмных, сверхъестественных сил, он же лихой, потусторонний проказник, решил почтить меня сатанинским двуличным присутствием? Но нет! Слава Господу Богу, мои суеверные опасения при сложившихся обстоятельствах оказались покуда беспочвенны. Что же, получается, меня тогда, в тот суровый момент, так неестественно «напрягло»? А возникло то самое опасное положение, при котором нормальные потомственные бродяжки, какой является ваша покорнейшая слуга, не задумываясь, устремляются «в большие бега»: моё тайное убежище было вычислено поганой «ментовской шалавой», – предусмотрительно обозвав Шарагину наиболее распространённым обидным прозвищем, хитроватая бестия умело избежала ненужных вопросов, по ее единоличному мнению глупых и при любых условиях лишних. – Она появилась внезапно – наверное, меня предательски «сдали»? – но поначалу «ломиться» не стала, а предварительно, чураясь и пригибаясь, обошла неказистую избушку по кругу, а просчитав, что я нахожусь внутри – было бы глупо, ведь мы столкнулись в окошке, глазами глядя друг другу в глаза – стала дубасить по входной двери́ всеми известными, а заодно и в чем-то непопулярными способами. Уф! – она вознамерилась ненадолго прерваться и устроила себе короткую передышку. – Бирюк, дай мне, будь ласков, попить, а то что-то в горле, походу, чересчур пересохло.

– Постой! – услышав чисто украи́нское выражение, прожжённый преступник настороженно, тревожно напрягся: недавний визит закоренелого друга и внезапное появление незнакомой красотки обязывали. – А ты случайно «прискакала» к нам в посёлок не с Незалежной?

– Нет, – сообразительная плутовка неожиданно поняла, что одним неосторожным словосочетанием может разрушить всю основательно выстраиваемую интригу; нужно было чего-то срочно предпринимать, но вот что – пока ей виделось абсолютно неведомым; поэтому, специально натягивая дополнительное время, она решила озадачить опасливого собеседника простеньким наводящим вопросом: – Твоё обманчивое предположение представляется мне полностью несуразным… но с чего, стесняюсь спросить, ты, Бирюк, его взял?

– Да так, – неестественно сузив проницательные глаза, Колодин пытался мысленно просчитать, кто же конкретно перед ним сейчас оказался – простосердечные друзья, просившие об особенной милости, либо же вражеские «поганцы-засланцы», коварные и вероломные, любыми способами стремившиеся его предательски уничтожить, – просто это необычное выражение «будь ласков» – оно с привычными, российскими, не очень-то как-то и вяжется.

– И только-то, ха! – быстро нащупав необходимую жилку, Юла облегчённо, почти торжественно, выдохнула; одновременно она поменяла основную позицию и переложила великолепные руки, переместив их с округлых коленок на упругие, сочные груди и скрестив в горделивом и вызывающем ожидании. – А я-то, наивная дура, греховным разом подумала, что меня попытаются сейчас подловить и попробуют выдвинуть мне необоснованную «предъяву», тем не менее и весомую, и серьёзную, уличив мой абсолютно правдивый рассказ в каких-нибудь преднамеренных враках, ха-ха! В общем, слушайте меня так: никакая я не хохолка, а просто слышала употреблённую фразу от нового друга Паши, – она одарила Кузина непререкаемым взглядом, более чем отчётливо предупреждавшим, что случилось именно так – и никак по-другому, – она мне очень понравилась, и я решила оставить её в личностном лексиконе, а затем использовать при любой, представившейся когда-то, возможности… – сомнительные моменты считались временно проясненными, а значит, в самом срочном порядке требовалось уводить небезопасный, в чём-то рискованный, разговор в иное, и безобидное, и более благоприятное, русло, – так мне дадут сегодня напиться или, мучаясь неутолённой жаждой, предоставят преспокойно скончаться?

Предложенный вариант логичного объяснения виделся, по сути, самым правдоподобным и оспаривать его не имело никакого рационального смысла, разумного и практичного, поэтому закоренелый преступник неторопливо поднялся и неспешной, шаркавшей походкой направился в смежную кухню, разделённую с просторным залом маленькой, едва ли не крохотной, комнатой. Пока «авторитетный хозяин» отсутствовал, Юла решила, что пришла та самая пора, когда с прямым соучастником необходимо по-быстрому обговорить образовавшиеся внезапно технические нюансы; реализуя задуманные мысли, она нагнулась поближе к Павлу и, продолжая сложенные руки удерживать у великолепной груди, заговорщицким тоном промолвила, изъясняясь хотя и еле слышно, но очень уж убедительно:

– Послушай, Петрович, о чём я тебе скажу… До сих пор ты держишься молодцом – советую и дальше продолжать в лаконичном, не сильно разговорчивом, стиле, то есть не слишком словесно распространяться, а напротив, по-тихому посиживать и побольше помалкивать. Теперь на будущее: всё, что я говорю, – это полная, неоспоримая истина, и если не хочешь подставить нас под крайне неприятное положение, то придерживайся придуманной версии и в её последующем развитии всячески старайся мне поспособствовать, точнее, просто сиди и, что бы не услышал, смело поддакивай… это понятно?

– Да, – доброжелательно улыбнувшись, Павел с легкостью согласился с озвученным предложением; а куда ему было деваться – он и так уже погряз в рискованной, опасной истории, что называется, «по самые не балуйся», – я всё подтвержу – можешь даже не беспокоиться.

– Превосходно, – Лисина едва успела отпрянуть назад, как в главную квартирную комнату возвратился ненадолго отошедший закоренелый преступник; в правой руке, как оно и положено, у него находился гранённый стакан, до верхнего края наполненный прозрачной, студёной водицей. – О, наконец-то! – воскликнула хитроумная девушка, резво вскакивая с занимаемого сидения, энергично вытягивая вперед обе хорошенькие ручонки и лихорадочно принимая протянутую животворящую влагу. – А то я уже начала подумывать, что в ближайшее время бесславно, скоропостижно подохну.

Схватившись за четверочную ёмкость обеими протянутыми ладошками, сметливая притвора соизволила испить холодную жидкость так воистину жадно, как будто ей предложили напиться после существенно огромного перерыва и, наверное, последний раз во всей её молоденькой жизни. Закончив с показным утолением нестерпимой, словно бы неистовый, жажды и потратив на несложное занятие не долее чем пару секунд, кареглазая бестия с торжественным возгласом «Уф!», счастливая, уселась обратно на деревянную табуретку; как и немногим ранее, она положила ножку на ножку и обхватила восхитительные коленки скрещенными друг с другом миниатюрными пальчиками. Теперь можно было вернуться к основному повествованию, прерванному недавно по очень весомой причине, а именно дабы получить неплохую возможность собраться с навязчивыми идеями, не до конца пока ещё сформировавшимися, а значит, требовавшими детальной, дополнительной проработки.

– Итак, если ни у кого нет иных предложений, тогда я, выходит, продолжу, – начала Юла, как и привыкла, издалека, едва остальные участники задушевной беседы покойно «угнездились» и удобно разместились по занимаемым раньше местам; двое взрослых мужчин затаили дыхание, а миловидная рассказчица перешла к окончательному изложению отнюдь не подлинной сути, оставшейся пока ещё недосказанной и придуманной ею буквально за считанные минуты: – Возвращаясь к недавно сказанному, первым делом давайте вспомним, что «поганая ментовская стерва» начала бесперебойно дубасить по хлипким дверям, остервенело колошматить по тоненьким стеклам – благо оконные проёмы оказались неестественно узенькими, и при любых условиях она бы через них всё одно не пролезла – однако предпринятых грубых телодвижений ей, видимо, показалось мало. Вы спросите: что может быть хуже того отвратного обстоятельства, когда по захолустной избушке, где ты пытаешься скрыться, барабанят настолько оглушительно, насколько маленькое сердечко напрямую устремляется в пятки, прослезившиеся глаза безостановочно хлопают, а встревоженная душенька совсем уже приготавливается навечно расстаться со страждущим, трепещущим телом? И будете совершенно правы, потому что сквозь непрочные прозрачные преграды мне вдруг отчетливо стало видно, как «полицейская сучка» достаёт наружу убийственное оружие, чарующе отливающее воронённой сталью и до лихорадочной жути пугающее «бесконечным» металлическим дулом. Впоследствии, не предупредив меня о гнусных намерениях, посетивших её дурную, чисто беспредельную, буйную голову, «форменная подстилка» начала осатанело «поливать» внутренние помещения смертоносным свинцом и продолжала бесперебойно стрелять, пока не расстреляла по хлипкому домику все припасённые, имевшиеся в свободном доступе, пули и пока в конце концов не попала в пластмассовую канистру, заполненную – чем бы вы думали? – разумеется, взрывоопасным бензином.

– Постой-ка! – и вновь отъявленный мерзавец показал бестактную злодейскую неусидчивость; восклицая, он выглядел, словно бы прославленный Архимед, в далёком греческом прошлом произнёсший знаменитое изречение: «Эврика!» – передававшее нескончаемую радость от разрешения невероятно трудной задачки. – А ведь, и правда, сегодня в ночи я проснулся от странного ощущения – какого? – мне показалось, что где-то, примерно в той стороне, где располагается мой родительский домик, происходит отчаянная стрельба, очень напоминающая характерные звуки, издаваемые полицейским «макаровым» – дык это, получается, палили, «безбашенная красотка», в тебя?

– Всё верно, Бирюк, – позволяя болтливой барышне взять короткую передышку, а заодно и собраться с необходимыми мыслями, развенчанный квартиросъёмщик решился выступить в качестве сопутствующей «группы поддержки», – у меня, и действительно, присутствовала некая прозрачная ёмкость, заполненная высококачественным автомобильным бензином; выражаясь яснее, если судить по степени распространения огнедышащего жара и адского пламени, пулевое попадание пришлось аккурат-таки на неё.

– Хорошо, пусть будет так: в собственной невиновности вы меня убедили, а значит, «спрашивать» впоследствии придётся с «беспредельных, поганых ментов», – сказал он злобно и озаряясь ненавидящим взглядом; однако быстро смог взять себя в руки и обрел обычное, привычное состояние. – С другой стороны, – неожиданно неглупый преступник нахмурился, потому как пытливый разум подсказывал ему нехорошее подозрение, до сих пор неразрешённое и в полной мере оправданное, – мне кажется, или в вашем рассказе что-то немного не вяжется?

– Что?! – хором воскликнули и юная обманщица, где-то фартовая, а в чем-то смышлёная, и тридцативосьмилетний мужчина, умудрённый прожитыми годами и наработанным опытом.

– Мы передали сейчас одну лишь непреложную, безраздельную истину, – договаривала уже лихая плутовка; она вдруг вспомнила, что не поведала о чудесном, счастливом спасении – ну и что? – с настоящим вопросом у неё всё было достоверно продумано и надлежаще подковано.

– К примеру, а расскажи-ка мне, «шальная чертовка», как ты сумела избежать сумасшедшего взрыва, как столь удачливо выбралась из горевшего пламени и как – простите за маленькое недоверие – в неведомой «оконцовке» осталась живой? – ни на йоту не отклоняясь от выбранной темы, настороженно продолжал допытываться прожжённый сиделец; он неестественно близко сузил подозрительные глаза и словно бы буравил сейчас пронзительным взглядом, исходившим откуда-то из самой глубины неестественно дотошного мозга, и привередливо пытливого, и придирчиво въедливого.

– И здесь, Бирюк, невымышленная картина представляется если и не просто, то в общем-то обосновано, – хитрющая проказница опять испуганно вздрогнула, точно в очередной раз ей довелось пережить недавние чудовищные события, кошмарные и ужасные, в чём-то трагические, а где-то и драматические, – в тот страшный, просто адский, момент, когда внутри обветшавшей постройки происходило огневое воспламенение, меня поблизости уже не было. Каким, спросите, наисчастливейшим образом? Когда «полудурошная стерва» принялась бесперебойно палить, изнутри меня охватила настолько необъяснимая, неуёмная паника, что в дальнейшем я действовала чисто интуитивно, руководствуясь исключительно морально-волевой установкой, – кому, как не прилежной воспитаннице суворовского училища, было доподлинно знать, что именно подразумевает под собой общепринятый термин «морально-волевые качества», – короче, когда мы с Пашей взошли во внутреннее пространство, я обратила внимание, что в его небольшой комнатушке имеется странное сооружение, похожее на лестницу не лестницу, пирамидку не пирамидку и составленное из круглого стола и, в то же время, простенькой «табуреточки». На тот момент мы его, естественно, сразу же разобрали, но сейчас, мельком взглянув на верхний чердачный лаз, я справедливо прикинула, что в обстреливаемом доме самое безопасное место находится, конечно же, сверху. Недолго думая и буквально за считанные секунды, я соорудила полное соответствие ранее увиденному творению – и «пронырливой пулей», воспарившей орлицей, лихо и резко взметнулась наверх! Оказавшись в более-менее безопасном пространстве, но всё ещё оставаясь под гнетущим воздействием безраздельного страха, я, бедовая, стала осматриваться и, к величайшему счастью – хотя, скорее, к огромной удаче? – заприметила небольшое впускное отверстие, запертое на тоненький шпингалет и будто бы специально манившее меня на подлинную удалу́ю свободу… а уже буквально через пару секунд я прыгала из верхнего окошка прямо на голую землю, быстренько поднималась и отчаянно, без оглядки, устремлялась в ночую, практически непроглядную, неизвестность. Вот, собственно, и вся моя печальная повесть. Впоследствии, пробежав примерно с полкилометра, я наконец-то опомнилась, тот час же остановилась, а не заметив за собой никакого назойливого преследования, хорошенечко отдышалась и приняла самое правильное решение вернуться обратно; оказавшись возле сгоревшего дома, я какое-то время пряталась в поблизости расположенных кустистых растениях, а когда «поганые менты» удались – их было уже целых трое! – вышла и рассказала горевавшему погорельцу об истинных неприятностях, случившихся с его нехитрым имуществом.

На последней ноте, не очень веселой, точнее, совсем невесёлой, решили ненадолго прерваться и предоставить возбужденному мозгу ненамного расслабиться: взрослые мужчины решили отведать хвалёную, крепчайшую самогонку, а деловая плутовка (поскольку у крайне непредусмотрительного хозяина отыскать дополнительные штиблеты оказалось делом весьма и весьма затруднительным) отправилась справляться о сменной обувке на «вольную волю», беспокоя, если «не напрягая» ближайших жителей, проживающих к авторитетному соседу в непосредственной близости и, как оказалось, по отношению к его почитаемым, желанным, гостям старающихся выглядеть необычайно услужливыми.

Глава XIII. Вражеский диверсант

В то же самое время, когда хитро-продуманная ловкачка «развешивала» на доверчивые уши местного «смотрящего» и нового компаньона «густую лапшу», изрядно намаявшаяся сотрудница, приписанная к территориальному пункту полиции посёлка Нежданово, отправилась напрямую домой, где сразу же забылась глубоким, восстановительным сном, а её послушный напарник стал заниматься кропотливой, но в сложившихся условиях крайне нереспектабельной и до последней степени никчёмной работой – начал усердно объезжать «подучётный» элемент, ни сном ни духом не ведавший о страшных, попросту жутких, событиях, нежданно-негаданно случившихся с их непутёвым товарищем Генашкой Осольцевым; стало быть, уделять им обоим какое-то особенное внимание до поры до времени особенная необходимость отсутствует, а будет наиболее правильным сосредоточиться на заковыристых приключениях, происходящих с молодой, но поразительно умелой разведчицей. Постучав в четырнадцатую и тринадцатую квартиру, где ей пришлось перемерить чуть ли не сотню предложенной обуви (но то ей не подходил слишком крупный размер, то сама непривлекательная конструкция у слишком требовательной особы вызывала неимоверное отвращение), и не найдя ничего подходящего, дотошная юная леди решила попытать счастливую удачу в последней – из расположенных на втором этаже. Дверь ей открыла престарелая бабка, возрастным промежутком переваливавшая добрую сотню лет (ну, или что-то около этого?); она выглядела страшной, обрюзгшей, обильно покрывшейся глубокими, кривыми морщинами; а еще в ней непомерно пугали ввалившиеся глаза, по однотонному цвету казавшиеся едва ли не одними белками; худощавая, давно уже ссохшаяся, фигура прикрывалась коричневым, однотонным халатом, теплыми телесными колготками и фланелевым серым платочком, украшенным черным, поистине мрачноватым, орнаментом; шаркавшая походка достигалась с помощью тряпочных комнатных тапочек. «Настоящая ведьма! – мысленно перекрестившись, боязливо подумала Лисина и хотела было уже как можно скорей попрощаться, но – неожиданно! – натренированный, пытливый, не раз испытанный, взгляд упал на кожаные женские туфли, моментально изменившие все её дальнейшие планы. – Нет, похоже, ничего более лучшего я здесь и сейчас не найду. Гляди-ка, Юла, они и маленькие – как раз под твою миниатюрную ножку – и крепкие – сразу видно, производились не в наше непутёвое время – и сверху, изготовленные из естественной чёрной кожи, и снизу, оборудованные белоснежной пробковой плоской подошвой, а ещё и, наверное, лёгкие – ну, совсем как немецкие «адидасовские» кроссовки!» После того как появилась прекраснейшая возможность улицезреть крайне заинтересовавшую обувную пару, отчаянную головушку не заботили уже больше ни отталкивавшая внешность, имевшаяся у страшной старухи, ни её огромная схожесть с престарелой колдуньей, ни «стрёмная вероятность» обзавестись неизгладимым проклятьем; да, пронырливую пройдоху заботило в дальнейшем только одно – как же ей заполучить себе новёхонькую обувку, по внешнему виду ни разу не одёванную и эффектно отливающую облицовочным матовым блеском.

– Чего тебе, «милая дочка»? – тем временем, пока ловкая бестия предавалась недолгим сомнения, чудаковатая женщина применила своеобразное обращение, обычное среди провинциальных жителей, достигших преклонного возраста. – Ты случайно не к Сережке, отъявленному бандиту, давеча прибыла? Смотри, тесное общение с паскудной, подлой, безнравственной личностью – ежели вовремя не одумаешься – до добра тебя, уж точно, не доведёт.

– Я понимаю, бабушка, – не знаю вашего имени отчества?.. – начала озорная ловкачка вроде бы ловко, но сразу же, буквально на третьем слове, споткнулась; назвавшись истинным именем Юлей, она внимательно уставилась на престарелую женщину, ожидая, что и та, соблюдая установленные правила приличного такта, соизволит пристойно представиться.

– Ангелина Ивановна – я, и проживаю здесь, – подразумевала она в старческом, не особо уже развитом, понимании, конечно же, посёлок Нежданово, – почитай, с самого раннего детства, никуда не выезжая, почти что безвылазно; разве вот только в Отечественную войну довелось отправиться на германский фронт простой санитаркой и отважно там послужить на благо Советского государства, а заодно и всего остального честно́го народа… так чего, говоришь, у тебя такого срочного «до меня приключилось»? – предполагалось «ко мне сейчас привело».

– Посмотрите, бабушка, – несмотря на то что ей было названо полное имя, Лиса так и продолжала обращаться хотя и почтительно, но всё-таки неформально; вдобавок она чуточку наклонила темноволосую голову и удручённым взором указала на частичное отсутствие нормальной уличной обуви, – волею несчастливого случая я осталась в одном разноцветном носке и, как Вы понимаете, мне очень неудобно стало передвигаться. Если я обращусь к Вам с маленькой «просьбочкой» и попрошу мне во временное пользование чего-нибудь выделить, то как Вы к застенчивой просительнице с её нечаянной бедой отнесетесь? Кстати, у меня имеются при себе наличные деньги – и американские, и российские, какие Вам будет угодно – и я могла бы даже чего-то купить… ну, хотя бы вон те прелестные туфельки, – легким кивком головы она указала на удобную обувную пару, – Вам ведь, судя по их не сбитому виду, они не нужны – или, скажите, я ошибаюсь?

– Да нет, «милая доченька», ты абсолютно права, кхе, кхе, – Ангелина Ивановна легонько закашлялась; одновременно она потянулась за указанной обувью, – они у меня уже очень давно: лет эдак, наверное, сорок назад мне их подарила покойная дочка. Однако с тех самых пор я их так ни разу и не одела: сначала берегла, потому что боялась испортить, а потом, сама понимаешь, они мне сделались как-то без особенной надобности – вот так они стоят, неприкаянные, как будто бы никому не нужные; единственное, я их регулярно протираю влажными тряпочками, нежно отчищаю и изнутри и снаружи, а следом основательно чищу солдатским гуталином либо же заменяющей ваксой. Я вижу, ты девочка дерзкая, но в целом хорошая, – старая женщина резко переменила основную тему ведомой беседы; одновременно она протянула понравившиеся туфли вперед и предложила их нежданной знакомой, – а потому – исключительно в незабвенную память о моей скоропостижно скончавшейся дочке, на протяжении всей недолгой жизни отличавшейся отзывчивым, добродушным характером – я могу отдать тебе их насовсем, да ещё и совершенно бесплатно… но вот подойдут ли они тебе?

После столь радушного, если не тёплого отношения предлагать взамен какие-то бездушные, едва ли не бесовские деньги – на это у совестливой воспитанницы суворовского училища просто-напросто не повернулся бы справедливый язык; в итоге она ничего не ответила (и правда, чего тут попусту распинаться?), молча приняла протянутую легчайшую обувь, ловко примерила её на миниатюрную, красивую ножку, а убедившись, что она зафиксировалась словно влитая, по-быстрому переложила оставшиеся доллары под новую мягкую стельку. Теперь можно было выказывать добросердечную благодарность, заверять в бесконечной привязанности, а получив любезное разрешение удалиться, довольной отправиться восвояси; так, впрочем, благопристойная девушка в конечном счёте и сделала.

Когда она, обутая и повеселевшая, возвратилась к оставленным выпивохам, те уже успели принять на «разудалые груди» по добрых грамм триста и теперь сидели осоловелые, радостные, едва-едва не всецело счастли́вые; оба новоиспечённых приятеля (а под гранённый стаканчик обычно так всегда и бывает) горделиво восседали на маленькой кухне, где удобно разместились за старомодным столом, не отличавшимся большими размерами, но удивлявшим видимой прочностью. Кареглазая бестия обратила внимание, что, кроме поча́той, уже второй, бутылки, на столе присутствуют два четверочных стакана, наполненных чуть менее половины, а изо всей нехитрой закуски имеются только открытая консервированная банка говяжьей тушёнки, разрезанная краюха чёрного хлеба, да разве ещё незамысловатые овощи: мелкопорезанный огурец, зеленый лук, оставленный длинными перьями, и крупно «пошинкованный» помидор. Не говоря ни единого слова, нахальная ловкачка, и в таких, и в подобных местах не отягощённая жестокими муками изысканной совести, участливой и порядочной, бесцеремонно уселась на деревянную табуретку, обтянутую коричневатой искусственной кожей, а следом, схватив в неугомонные, «шебутные» ручонки отломленный ржаной кусочек, присовокупленный зеленоватой и красноватой приправой, принялась активно, энергично его пережёвывать. Ошарашенные мужчины, сидевшие напротив на специальном кухонном уголке и впервые наблюдавшие настолько безотчётную наглость, они ежели как самовольное поведение и взялись комментировать, так только ошалело выпучили большие глаза да удивленно, ошалело присвистнули.

– Хм, походу, ты и «в натуре» «безбашенная», шальная чертовка, – высказался «авторитетный хозяин», когда Юлия Игоревна потянулась да дополнительной порцией; в частности, сверх прочего, теперь ей захотелось попробовать ещё и аппетитной тушёнки. – В таком случае, – продолжал Колодин, лукаво прищурившись, – раз ты оказалась до самой последней степени взбалмошная, у меня до тебя появится одно несложное поручение… кстати, оно напрямую касается твоего теперешнего увлекательного занятия, – «смотрящий» ненадолго умолк и пронзительно уставился на смачно уминавшую собеседницу, словно бы ожидая от неё какого-то очередного подвоха.

– Давай, Бирюк, говори: чего там опять у тебя? – Лисина являлась девушкой далеко не глупой и сразу же догадалась, что, скорее всего, её хотят направить – сходить до продовольственной лавки; однако, следуя заранее выбранной тактике, продолжила разыгрывать из себя беззаботную простачку, не отягощенную неуёмной тягой к назойливым размышлениям.

– Короче, – осмотрительный бандит, прекрасно понимавший, что его старый тюремный товарищ появился в поселковой округе не зря, самопроизвольно, по большей части на внутреннем подсознании, перешел на заговорщицкий, даже какой-то немного загадочный, полушёпот, – сегодняшним вечером ожидается прибытие одного моего старинного, хорошего друга, наделённого огромными полномочиями…

«Странно, кто это укра́инского диверсанта в Российской Федерации – пускай и преступной её части – чем наделил?» – подумала сметливая плутовка, но вслух, по понятным причинам, ничего не сказала; одновременно она привычно озиралась по кухонному пространству, дополнительно выделяя обстановочные предметы мебельной принадлежности: на удивление новый сервант (наверное, с какой-нибудь крупной кражи), заполненный фарфоровой и хрустальной посудой, газовую плиту и отопительный агрегат, снабжённый всей самой необходимой разводкой, обшарпанный холодильник «Смоленск» – и более ничего (если не брать во внимание уже указанный обеденный уголок). Беспринципный предатель Родины тем временем продолжал:

– Он прибывает с неимоверно ответственной миссией и мы, «честные жители» поселка Нежданово, – в его преступном понимании считалось как «склонные к противоправному образу жизни», – по настоятельному требованию влиятельных личностей, которых я даже называть не берусь, потому что их все и так должны отчётливо знать, обязаны оказывать ему всяческое содействие и беспрекословно исполнять любые, вольные или невольные, прихоти, пускай они нам покажутся и несуразными, и бредовыми, а в чём-то и непонятными – это понятно?

– Да! – хором ответили оба вербуемых компаньона, один попавший в суровую передрягу ни много ни мало, а неосознанно, другая всецело осмысленно.

– Тогда, – полностью уверовав в криминальную сущность обеих личностей, посланных ему добродетельной, предусмотрительной судьбой как неожиданных соучастников, «смотрящий» приступил к основному склонению в преступную авантюру, точнее, предательский заговор, – первое задание, которое нам сегодня следует выполнить, будет хотя и не сложным, зато обязательным и очень ответственным; оно – поскольку мы с Пашей уже изрядно «нажрались» – будет, Лиса, касаться напрямую тебя. Что же, получается, тебе прямо сейчас надлежит послушно проделать? Во-первых, отправиться в большую, зальную комнату; во-вторых, подойти там к мебельной стенке и отыскать в ней – прямо по центру, как только откроешь верхние дверцы – спрятанную заначку; в-третьих, отсчитать от неё ровно пять тысяч – смотри у меня, «шальная паршивка», ни грамма не больше! – в целом там пятьдесят; в-четвертых, скоренько «пропёхать» в продуктовую лавку – представляешь, где находится «Модерато»? – последовал утвердительный кивок темноволосой, ухоженной головы, – в-четвёртых, закупиться там на полную сумму нескоропортящимися продуктами: различными нормальными крупами – ни пшеничной и ни в коем разе не ячневой, а рисовой либо гречневой – консервированными банками, содержащими частично морскую рыбу, а частью свиное мясо, десятком буханок свежего хлеба и в непременное дополнение, разумеется, аппетитным вяленным салом, – криминальный авторитет слащаво прищелкнул заплетавшимся языком, очевидно, представил, как он отрежет себе нехилый «кусманчик», – ну, и в-пятых, в целости и сохранности «притаранить» закупленное пропитание к конечному назначению, или обратно, в мною собственную квартиру… как думаешь, справишься?

– Легко! – несдержанно воскликнула озорная разведчица, всем непоседливым видом более чем отчётливо доказывая, что немедленно готова приступить к скорейшему исполнению; проще говоря, к благополучному окончанию первичного инструктажа она непроизвольно достигла крайней степени эмоционального напряжения (в несомненном понимании умелой разведчицы образно полагалось, что частично она уже кое в чём победила – добилась безоговорочного доверия; следовательно, сдерживать ту неуёмную радость, какая не позволяла ей в настоящее время рационально сконцентрироваться и трезво оценивать существующую вокруг опасную ситуацию, у разгорячённой лазутчицы получалось и с большущим трудом, и с неестественной принуждённостью). – Что я обязана делать конкретно, правильнее, во что я купленные продукты складирую и как их впоследствии донесу? Я могу ошибаться, но мне почему-то представляется, что предполагаемая ноша – для хрупкой, пятнадцатилетней красавицы, какой является ваша покорнейшая слуга – окажется тяжеловатой, если же и вообще воистину неподъемной, – специально соврав о достигнутом возрасте, как и немногим ранее, предусмотрительная ловкачка искусно акцентировала самое повышенное внимание на том немаловажном факте, что к интимной жизни она покуда не расположена.

Её невольное предупреждение прозвучало как нельзя более вовремя, поскольку большой любитель молоденьких, свеженьких девочек, он же поселковый «смотрящий», в отношении сногсшибательной девушки давно уже строил сугубо определённые планы и практически пожирал её похотливым, развратным взглядом, порочным и сладострастным; теперь же, получив прямое оповещение, что в любом случае, даже по обоюдному соглашению, за половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста, ему грозит значительный срок тюремного заключения, он недовольно, но, в то же время, и трусовато напрягся. Однако плотское соитие – это было отнюдь не первостепенное, что занимало его растревоженный разум, поэтому деятельный, матёрый преступник, отпетый, отъявленный уголовник, мгновенно переключился на совершенно иные моменты; выражаясь по-другому, чокнувшись со вторым собутыльником, точно таким же пьяненьким, если не больше, он медленно осушил гранённую ёмкость, как будто смакуя, энергично наполнил её по новой, а следом, не откладывая на долгое «после» продолжил подробное инструктирование, ненадолго чуть раньше прерванное, так сказать, остановленное и любознательной, и лукавой плутовкой.

– В общем, так, – говорил он уже значительно заплетавшимся языком, поближе наклоняясь через обеденный стол (основные собеседники сидели напротив), поставленный при входе в правом углу, как и оштукатуренные стены, окрашенном противной темно-зеленой краской, – возьмешь у меня в одёжной кладовке, расположенной в основном коридоре, сразу при входе, два вещевых солдатских мешка, затем спустишься вниз, отправишься напрямую к общественным сараюшкам, найдешь там номер пятнадцать – она не заперта – преследуешь внутрь, возьмешь мужской велосипед – ну, а там? – дальше, надеюсь сама догадаешься. Если других, более насущных, вопросов нет, тогда можешь свободно идти «пока ещё в памяти» заниматься, – что он хотел последним высказыванием выразить, коварный бандит распространяться не стал; впрочем, сообразительная девчушка вполне справедливо предположила, что, вполне возможно, впоследствии её точно так же угостят забористой «самогоночкой».

«Что ж, посмотрим, что у вас там за гадкое, поганое пойло?» – поразмыслила Лисина про себя, вслух же соизволила выдать дословно следующее:

– Ожидайте меня, пьяные «котики», не грустите: я скоро вернусь.

Не тратя попусту времени, она проворно вскочила с занимаемого сидения, а следом, продолжая выказывать завидную резвость, скорехонько отправилась исполнять несложное поручение; в результате на всё про всё деловитой проказнице пришлось затратить чуть более двух часов, а когда она, «по полной программе» экипированная, вернулась обратно, оба удачливых пьяницы уже смачно похрапывали, причём один развалился на «законном диване», а второму досталась полуторная кроватка, установленная в самой маленькой, едва ли не игрушечной, комнатке. «У-у, пропи́тые забулдыги, – еле слышно пробурчала недовольная бестия, никак не ожидавшая незапланированного подвоха, – сами, значит, как мёртвые, развалились и преспокойненько дрыхнут, а я, получается, должна опять отправляться скитаться, – время было чуть более двенадцати часов пополудни, а следовательно, можно было позволить себе пойти слегка прошвырнуться, – ну, и дрыхните себе, безответственные пропойцы, я же отправлюсь маленечко прогуляюсь, может быть, рыжеволосую Любку где-нибудь встречу – странно, и почему я не спросила, где она вчистую постоянно изволит селиться? Хотя столь немудрённое, простецкое дело, в случае неудачного варианта, можно будет спокойно «обрешать», но только вот разве немногим позднее, когда наконец-то очухается местный завсегдатай, поселковый "смотрящий"».

Уверовав в оптимистичные мысли, сметливая проказница отправилась на вольную улицу; впрочем, гостеприимную квартиру она соблаговолила покинуть не сразу, а перво-наперво как следует подкрепилась, уничтожив из съестных запасов, приготовленных для украи́нского преступного диверсанта, четверть буханки чёрного хлеба, добрую половину банки отменной тушёнки и, можно не сомневаться, несколько толстых кусочков аппетитного копчёного сала. Не представляя, где точно разыскивать Палину Любу, и благоразумно не желая привлекать к себе дополнительного внимания, смышленая разведчица небезосновательно рассудила, что наибольшей вероятностью их неожиданной встречи пользуется одно достопримечательное местечко, в каком они днём раньше «по-настоящему познакомились». Итак, она отправилась на улицу Восточная, где, как известно, располагается знаменательный домик, используемый неоперившейся молодежью и предназначенный для плотских, половых развлечений; однако, как по извечному закону подлости, в столь раннее время там никого не присутствовало; прагматичная девушка решила чуть-чуть подождать, но, сморённая сытой усталостью, развалилась на уже привычной железной кровати и практически той же секундой, обессиленная, крепко уснула.

Проснуться, никем не побеспокоенной, ей посчастливилось к половине седьмого текущего вечера; отлично отдохнувшая, разведчица продолжала оставаться одна; по-видимому, в плотском притоне так никто и не появлялся. «Хрен с вами! – подумала Лисина, неторопливо протирая заспанные глаза, и приняла соответствующее решение: – Пойду тогда к двоим, наверное уже проспавшимся, пьяницам, а то, как сказал недавно Бирюк, скоро прибудет его старинный приятель, засланный с сопредельной территории вражеский диверсант, а значит, начнут разворачиваться основные события; осталось только придумать, как втереться в доверие ко второму бандиту и вытянуть из него побольше значимой информации; но что если?.. – неожиданно её прекрасные глаза осветились настолько ярко, насколько становилось очевидно, что верное решение наконец-таки найдено. – Хотя об этом немного позже, а пока необходимо всё как следует взвесить и по возможности получше обдумать…»

***

– Ты кто такая? – перед несравненной красавицей, по-детски всё ещё юной, но уже отличавшейся просто неописуемой внешностью, стоял импозантный мужчина, отлично говоривший по-русски, однако выделявшийся явной украи́нской наружностью; можно сказать, он был значительно удивлен, если не полностью ошарашен. – И откуда взялась? А где истинный хозяин… Бирюк? – очевидно, последний вопрос его интересовал существенно больше.

– Они с моим «основным приятелем», – подразумевая постоянного кавалера, Лисина смотрела на вероятного противника и нагло, и дерзко, но… в то же самое время и как-то кокетливо; сейчас она эффектно подбоченилась и, красноречиво стоя в открытых дверях, чётко держала ответ за всю безответственную, изрядно пьяную, братию, – недавно нажрались и теперь, изрядно уставшие, сладенько почивают – уж и не представляю даже, смогу ли я кого-нибудь из них добудиться?

– А ты пойди и попробуй! – не скрывая растерянной озабоченности, Ляйненко говорил и неприветливо, и грубовато, и повелительно. – Я войду? – спросил он тоном, не терпевшим ни малейшего возражения, то ли задавая вопрос, а то ли констатируя как нечто само собой разумеющееся.

– Валяй, – стараясь казаться по большей части самоуверенной, развязной, нахальной, озорная бестия красочно повернулась и, бесшумно ступая новенькими туфлями (своевременно приобретёнными у странноватой старушки), неподражаемой, лебединой походкой направилась в зальную комнату.

Получив недвусмысленное приглашение, озадаченный враг отправился следом; он прошел напрямую на непросторную кухоньку, где, усевшись на угловом диванчике, нетерпеливо принялся ожидать, когда же его необязательный российский сподвижник, разбуженный дерзновенной молоденькой незнакомкой, соизволит, полупьяный, проснуться. Дожидаться пришлось не так уж и долго: едва узнав, кто к нему конкретно пожаловал (а сметливая лазутчица, посланная с таинственной миссией и попавшая в самое бандитское логово, дабы добиться наискорейшего эффекта, сказала, что «соблаговолил прибыть неизвестный чел, отличающийся явной «хохляцкой наружностью»), «смотрящий» мгновенно поднялся, энергично потряс коротко стриженной кругленькой «бестолковкой», несколько раз несильно похлопал себя по обеим щекам, пробурчал звериное: «Брр!» – и спешным шагом засеменил к основному входному отверстию.

– Бирюк, я уже здесь! – послышался стальной голос, доносившийся с крохотной кухни и требовавший определённой реакции. – Твоя услужливая знакомая – я ошибаюсь, или нами незапланированная? – меня любезно впустила… кто она? – задавал он и однозначный, и вполне понятный вопрос, едва его давний преступный соратник оказался рядом, что называется, в непосредственном видении.

– Не сомневайся, Хохол, она надежная – «в доску своя»! – одним дыханием отчеканил проспавшийся хозяин, одновременно прямой соучастник, и, усаживаясь с правого боку (долгожданный гость выбрал себе самое широкое место: он устроился у стены, граничившей с коридором и расположенной прямо напротив окна), отрекомендовал новоявленную знакомую каким ни на есть убедительным, уверенным тоном: – С самого раннего малолетства шальная девка по-настоящему – «по-пацански»! – бродяжничает, в настоящее время находится в федеральном розыске, в подвластный мне «лихой околоток» прибыла ни раньше ни позже, а истинно накануне – и сразу же успела отметиться в хорошенькой драке, не оставленной без внимания местной, поселковой полицией. Со своей стороны поганые блюстители правопорядка, а по-простому надоедливые «тупые ментяры», устроили бесшабашной особе отменную трёпку, из которой той едва-едва посчастливилось выбраться более-менее невредимой и в целом «в оконцовке» остаться живой; короче, после проведенной откровенной беседы, «задушевной» и щекотливой, она стала пользоваться у меня практически безграничным доверием.

– Ясно, – всё ещё продолжая испытывать затаённое недоверие, мастерски сокрытое от внешнего взгляда, Ляйненко сделал сумрачный вид, что с приведёнными ему весомыми доводами как будто бы согласился, пускай и нехотя, отчасти отчуждённо, но всё-таки тем не менее, – Зови её сюда, – по предварительному совету опасливого хозяина отважная лазутчица должна была какой-то период оставаться в отдалённом, зальном пространстве – но где там?! – она потихонечку прокралась поближе и, подслушивая, настороженно расположилась за левым дверным косяком, – сейчас посмотрим, что у тебя появилась за нежданная подопечная, а главное, можно ли ей «по-нормальному» доверять?

– Не сомневайся: я за неё ручаюсь, – услышала плутоватая бестия наивное, но очень смелое заверение, отчётливо передававшее, что грозный криминальный лидер, вроде бы обязанный быть безраздельно, безгранично сомнительным, полностью растворился в великолепно проявленных гипнотических чарах, – таких отчаянных девок, рисковых и бесшабашных, я – не поверишь? – раньше ещё не видел – ну, настоящая, прожжённая аферистка! Лиса!!! – кричал он уже в дальнейшем, призывая юную разведчицу на пытливое, «авторитетное» собеседование. – Будь ласка, – употребил он облюбованный ею просительный термин, высказав его чисто по-украи́нски, – иди-ка сюда – познакомься с нашим ближайшим сподвижником!

Ожидавшей чего-то примерно подобного, Юлии Игоревне заранее пришлось поспешно отодвигаться назад, ступая неслышно, осторожно, но быстро, уверенно; далее, едва достигнув дверного проёма, ведшего в зальную комнату, можно было уже смело идти, следуя напрямую в небольшую, «хрущевскую» кухню, и чётко вышагивать залихватской, твёрдой походкой, бездумной и безмятежной. В невзрачном помещении, где обеспокоенно (каждый по-своему) разместились двое отпетых преступников, бесстрашная ловкачка появилась, озаряясь доброжелательной, простодушной улыбкой; по всему её впечатлённому внешнему виду более чем отчётливо виделось, что обоюдовыгодное общение, тесное и полезное, неожиданно состоявшееся с одними из самых значимых главарей преступного мира, доставляет пронырливой авантюристке нескрываемое, бесконечное удовольствие, вящее и сильное, по существу ни с чем не сравнимое. Как и обычно, не дожидаясь дополнительного приглашения, Лисина, не отличавшаяся назойливой тягой к изысканным манерам и установленным церемониям, беззастенчиво, едва не фамильярно уселась на прежнее место, словно бы специально оказавшееся прямо напротив иностранного агента – презренного негодяя.

– Звали? – было первое, о чём беззаботно спросила Юла, закидывая ножку на ножку, расставляя умелые локти «пошире» и беспечно укладывая их на облицовочную часть, расположенную в верхней конструкции овального, небольшого стола. – Вот я и здесь! – Она так и продолжала оставаться в простенькой болоньевой курточке, неплохо скрывающей эффектные, бесподобные формы, но в зимнюю (да и хотя бы даже осеннюю) стужу согреть нисколечко не способной.

– Давай-ка, милая ди́вчина, – переходя на украи́нский манер и пользуясь удобным случаем, что на кухонном столе (словно бы специально?) была оставлена очередная бутылка крепчайшего самогона, изрядно початая, но в целом до полного основания недо́питая, вражеский провокатор наполнил два гранённых стакана примерно до половины, заставил безотказного хозяина «метнуться» ещё за одним, а когда тот послушно сходил до зальной комнаты и, услужливый, вернулся обратно, усевшись на прежнее место, выровнял алкогольное содержимое, налитое в принесённой им третьей емкости, согласно двум первым, – выпей с нами по маленькой чарке – отметь, так сказать, обстоятельное знакомство, новое и приятное, – произнося непродолжительный монолог, отчасти пафосный, частично помпезный, одновременно Михайло протягивал девушке стеклянную тару и настоятельно предлагал ей прямо сейчас, в его непосредственном видении, испить хвалёной, едва ли не убийственной жидкости.

– Легко! – принимая горячительный, ничуточку не целебный, напиток, способный свалить не только неокрепшую, шестнадцатилетнюю девочку, но и взрослого, сильного мужика, зрелого и сурового, деятельная красавица залпом опрокинула его внутрь – и… – Кхе, кхе, кхе! – почувствовав необычайную крепость, непривычным спазмом сковавшую верхнее горло (да, ей предложили «остаканиться» не каким-нибудь там никчёмным, слабоалкогольным «Джин-тоником», а хорошим, просто отличнейшим, первачом), мгновенно поперхнулась и надсадно, безостановочно, остервенело закашлялась.

– Аха-ха-ха! – злорадно заржали беспардонные шутники, осуществившие сейчас глупую, бессовестную проделку и в той или иной мере ожидавшие чего-то примерно похожего.

– Чего, неразумные затейники, ржёте? – разыгранная плутовка не успела ещё толком прокашляться, а на её прямую защиту уже становился новый, недавно возникший, приятель, только-только проснувшийся и сразу же отправившийся на неясный шум, предполагавший несомненное наличие приватной беседы, оживлённо ведомой и отчётливо доносившейся напрямую из соседних апартаментов; к слову, первоначально он хотел сказать, конечно же, «полные идиоты», но, хорошенечко поразмыслив и вспомнив, с кем конкретно имеет дело, невольно смягчился. – Напоили, взрослые дядьки, неразумную, несмышлённую ди́вчину и, довольные, «изголяетесь» – она ведь, кроме легкого пива, наверное, другого ничего и не пробовала?

– «Ничё»… Паша… кажи-и-сь… всё «окей», – проговорила боевая плутовка сквозь отчаянный кашель; несомненно, ради общего дела она готова была переносить страдания и значительно большие, а при сложившихся условиях ту первую порцию, преподнесённую ей как обязательную проверку, «закоренелая бродяжка» должна была осушить до самого до конца, до полного основания (кстати, приятная, пьяная эйфория уже начинала застилать внимательные глаза, мгновенно опьяневший мозг слегка затуманился, а щипавшие горло непредвиденные страдания ощущались в дальнейшем всё меньше и меньше).

Тем временем потомственный украинец, услышав знакомый говор и не являясь предупреждённым о непременном наличии бывшего соотечественника, сбежавшего от киевского националистического режима, – он опасливо, воровато напрягся. Однако выдавать возникшее сомнение Ляйненко то́тчас же не решился, озадаченный целиком и полностью очевидной причиной: окажись они непримиримыми, отчаянными врагами – действовать надлежало незамедлительно! Являясь от природы довольно неглупым и соблюдая конспиративную осторожность, засланный диверсант, прежде чем хоть чего-то напрямую предпринимать, вначале вознамерился всё основательно поразведать; наверное, именно поэтому он самым первым делом требовательно спросил:

– А ты ещё кто такой, что без особого приглашения позволяешь себе заходить в «пацанское сборище», где изволят заседать авторитетные парни, – неожиданно он разом осёкся, мельком окинул участливым взглядом всё более соловевшую девушку, и, пытаясь быть вежливым, деликатно заметил: – а заодно и знатные леди – короче, кем «ходишь» по существующей жизни?

– Я простой, самый обыкновенный, мужик, – не дрогнув ни лицевым, ни мышечным мускулом, Павел ответил и простодушно, и учтиво, и сдержанно, – в прошлое время имел большую неосторожность «по молодости» попасться на незначительной воровской «делюге», на два долгих года был сослан в отдалённую тюремную зону, а освободившись, до сих испытываю к «добропорядочной, досточтимой братве» надлежащее уважение и по доброй воле ежемесячно «засылаю» в «законный общак» строго определённую сумму, – отчитался он, как и полагается, по всем установленным правилам.

– Бирюк?.. – обратился Ляйненко к местному преступному лидеру, как бы выспрашивая у того весомого подтверждения, соответствующего возникшему случаю, с одной стороны неординарному, с другой, казалось бы, всецело обычному.

– Непреложную истину «базарит» «реальный пацанчик», – пользуясь собственной значимостью и придавая себе напыщенный вид, отозвался суровый «смотрящий» и высказал сложившееся мнение на истинно криминальном жаргоне, – человек он воистину «правильный», уважает воровские законы и ведёт «добропорядочный образ» человеческого существования.

Установив, что частично они находятся на одной стороне [ну и что, что один из них несчастливый беглец, впопыхах скрывшийся от киевского режима, а второй закоренелый «ушист» (украи́нский фашист)?], Михайло, засланный во вражеский стан отнюдь не для сведения каких-то незначимых, личных счётов, а для осуществления конкретной секретной миссии, предложил всем изрядно напиться, как он объяснил: «Для приличного установления более близких «пацанских отношений» и немедленного слияния в одно воровское целое». Обрадовавшись столь лестному предложению, двое других мужчин не замедлили им воспользоваться и уничтожили впоследствии ещё не менее трех бутылок отменного самогона, разговаривая уже на иные, много более отвлечённые, темы. Не пожелав от столь неимоверно «важного начинания» остаться как-нибудь в стороне, к ним в том числе присоединилась и добросовестная разведчица, ни единым словом, ни неосторожным делом не желавшая подвергнуть порученное задание бесславному, катастрофическому провалу; в итоге за весь непродолжительный период, отведенный веселенькому распитию, она осушила ещё два раза по половине стакана и, изрядно «набравшись» (по крайней мере, похожий вывод напрашивался по её внешнему виду, надо заметить, ничуть не притворному), отправилась в миниатюрную комнату, расположенную в соседних апартаментах, где ещё совсем недавно отдыхал её новоиспечённый знакомый, счастливая и опьяневшая, спать.

Глава XIV. Таинственный бункер

Как кому-нибудь не покажется удивительным, а возможно и странным, Лисина, с малолетнего возраста натренированная к суровым испытаниям, казавшимся многократно сложнее и гораздо похуже, ни в коем случае не могла себе позволить провалиться в сладостный мир эйфорических сновидений; получается, сейчас она, идиллически «плавая» в головокружительных грёзах, как иносказательных, так и максимально реальных, до крайности убедительно притворилась, что крепко уснула, сама же, непрерывно изображая своеобразный, пьяненький храп, напряжённо, усиленно вслушивалась. Никчёмные разговоры, перемывавшие косточки популярным красавицам, не отличавшимся высокими моральными качествами и не блиставшим презентабельным чувством социальной ответственности, а с ними заодно и более мелким бандитам, прославившимся нехарактерными, «гнилыми» поступками, продолжались ещё, наверное, минут пятьдесят, а должно быть, и целый, практически нескончаемый, час. Какого же огромного, просто титанического, усилия ей стоило не подвергнуться безоговорочному воздействию безграничной, непререкаемой власти, имеющейся у крепких алкогольных напитков! Однако – слава Богу! – дожидаться окончания затянувшегося застолья пришлось не очень и долговременно: около десяти часов вечера, опьянев в достаточной мере, и слишком гостеприимный хозяин, и безотказный, излишне добропорядочный, гость, он же новоиспечённый приятель плутоватой Юлии Игоревны, отправились восвояси, причём один – в законную зальную комнату, а второй – в крохотную спаленку, где (поскольку основное плацкартное место было уже в полную меру занято) им было принято единственное правильное решение… грузно повалиться прямиком на дощатое половое покрытие; коварный заговорщик, вражеский диверсант, он в полнейшем одиночестве остался на махонькой, нисколько не респектабельной, кухне.

«Интересно, что «мерзкий наёмник» там делает, – сама не зная почему, но молодая разведчица назвала его именно так; потихоньку лёжа в не слишком просторной кровати, она продолжала упорно прислушиваться, – какими погаными гадостями отъявленный подонок сейчас занимается?» Честно говоря, деятельную ловкачку так и подмывало сейчас проделать некоторые нехитрые шпионские тонкости: подкрасться немного поближе, поудобнее устроиться прямо возле дверной прямоугольной коробки, после чего начать если и не украдкой подглядывать, то хотя бы исподтишка, тихонько подслушивать. Однако смышлёный, предприимчивый разум, невзирая на затуманившие его алкогольные капельки, не отключился от прагматичной действительности и, как оно обычно бывает, не начал выдвигать неоправданных, нецелесообразных решений, с одной стороны всецело провальных, с другой же, без сомнений, чертовски губительных; напротив, придирчивый мозг советовал дождаться хоть каких-то определённых телодвижений, доносящихся с ближайшего, соседнего помещения – а вот уже тогда и начинать предпринимать решительные шаги, соответствующие возникающим поблизости определённым условиям.

Вдруг! Сквозь полупьяную одурь Юле почудилось нечто, напоминавшее как будто бы надсадное поскрипывание, еле слышимое, но всё-таки различимое: «Хрум, кхрык – хрум, кхрык» – слышалось ей. «Ага, выходит, «диверсионный засланец» у нас далеко не туповатый придурок и вовсе не круглый, самонадеянный олух? – размышляла плутоватая бестия, на всякий случай резко разворачиваясь к вплотную примыкающей тоненькой стенке и поглубже утыкаясь в широкую перьевую подушку; впрочем, и чуть слышно себе «подхрапывать» – она в дальнейшем точно так же не перестала. – Ты, походу, отправился самолично проверить и воочию убедиться, что «податливые ханурики», специально напоенные тобою до полумертвого состояния, спокойненько почивают, а соответственно, ни в коем случае не помешают осуществлению твоих коварных, ежели не дьявольских планов, направленных на полное уничтожение моей любимейшей Родины – а иначе зачем бы на какое-то ничтожное дело Оксане приспичило направить лично меня, боевую ловкачку, хотя и шестнадцатилетнюю, но в любом случае превосходно, отличнейше подготовленную?»

Пока она рассуждала, приводя себе неоспоримые, весомые доводы, осторожные шаги, скрипевшие неприятным, скрежещущим звуком, проследовали в зальную комнату, задержались там ровно на пару минут (очевидно, подлый «вражина» самостоятельно убеждался, что его услужливый сообщник капитально, вчистую уснул), а затем тихонечко зашуршали обратно; далее, чтобы в полной мере удостовериться, что предпринятая задумка исполнилась в достаточной степени, нужно было проверить ещё одну так называемую «сладкую парочку», казавшуюся кругом подозрительной и отправившуюся почивать в наименьшую, почти миниатюрную, комнату. Ожидая неизбежного, небезопасного входа, Лисина встревоженно напряглась. Как она и предполагала, едва чуть слышимые шаги настороженно достигли дверного проёма, непрочно прикрытого обыкновенной фанерной конструкцией, вероломный неприятель остановился, осторожно потянул за приоткрытую створку и, не задерживаясь надолго снаружи, по-тихому ввалился в малюсенькую опочивальню, мелодично сотрясаемую двойным заливистым храпом – раскатистым, мужским, и полудетским, деви́чьим. Вначале, как оно и до́лжно, он аккуратно потрогал предполагаемого врага, сбежавшего с Украины, – оказалось, тот и в самом деле спал беззаботным, непререкаемым сном, пускай и недолгим, но воистину беспробудным; а ещё, конечно же, ему потребовалось самолично удостовериться, что и вторая участница задушевной, приятельской какофонии надежно скрывается в удивительном, сказочном мире, какой существует лишь в сладостных сновидениях, счастливых и беззаботных, ничем не отягощённых, – она дышала ровно, сопела отчетливо, что из-за выпитого «хмельного» получалось практически непритворно… однако у её неширокой кровати украи́нский заговорщик задержался немного подольше, безо всяких сомнений наслаждаясь безмолвным созерцанием безупречного, прекрасного тела. «У-у, «мерзкий выродок»! – в сердцах подумалось возмущенной плутовке, как ей казалось, отчетливо раскусившей его похотливые, плотские замыслы. – Дай тебе, «поганая гнида», полную волю, и ты бы раздел меня, а после воспользовался бы моей абсолютной беспомощностью – прямо здесь и сейчас! А как же твоя диверсионная операция – ею ты, блудливый, бесстыжий распутник, тоже пожертвуешь? Ан, нет, – размышляла она уже буквально через минуту, – по-видимому, основная поставленная задача для тебя, американский прихвостень, намного важнее – как, впрочем, мне и предполагалось…» Она ещё не успела до конца закончить очередной язвительный комментарий, в чем-то напутственный, а где-то ожесточённый, как уже безошибочно, явственно слышала, что дверная створка легонько поскрипывает, предупреждая о неизбежно быстром исчезновении чрезмерно назойливого врага – прокля́того неприятеля.

В дальнейшем развернувшиеся события происходили словно бы «накатанной»: во-первых, заброшенный диверсант то́тчас же возвратился в непросторное помещение маленькой кухоньки; во-вторых, он подхватил там два вещевых армейских мешка, до отказа заполненных продуктовыми принадлежностями и заранее приготовленных ответственным криминальным «смотрящим»; в-третьих, послушный исполнитель злой заграничной воли практически бесшумно, едва-едва легонько поскрипывая, покинул неуютное помещение «авторитетной квартиры»; в-четвертых, полупьяная ловкачка резко соскочила с полуторной спальной кровати, но… тут же предательски зашаталась, готовая болезненно рухнуть на половое покрытие, – а потому немедленно села; в-пятых, какой-то промежуток времени, равный примерно минуте, ей потребовался, чтобы более-менее прийти в себя и чтобы обрести нормальное состояние, пригодное для спешного и скоростного преследования; в-шестых и, наконец, в-последних (хорошо, что она завались якобы спать, не раздеваясь и не разутая), Юла стремительно метнулась на тёмную улицу, и удаляясь из бандитского пристанища прочь, и единовременно организуя безудержную погоню, хотя и всесторонне отчаянную, но, по её сугубо единоличному мнению, из посторонних никем не замеченную.

Итак, реализуя сумасбродный, неистовый план, напористая лазутчица оказалась на улице Красногвардейская, на удивление неплохо иллюминованной и по всей длине освещаемой мощными светодиодными фонарями. Без малейшего сожаления покинув захудалый подъезд, невзрачный и непристойный (где хотя и проживала одна сердобольная жительница, тем не менее напоминавшая зловещую, престарелую ведьму, но в большинстве своём ютились отвратные, поганые личности, с одной стороны устанавливавшие в ближайшей округе криминальный, едва ли не бандитский порядок, с другой – безотказно ему подчинявшиеся), Юла осталась одна-одинёшенька и, как неотъемлемое следствие любой, тревожной и волнительной, ситуации, почувствовала на натянутой коже неприятное дуновение, странное и холодное, как будто бы возникшее из само́й ужаснейшей преисподней; правда, подолгу зацикливаться на посторонних моментах особого времени не было, поэтому, непринужденно сбросив с себя нахлынувшие сомнения, неустрашимая бестия твердо ступила в пугавшее до чертиков ночное пространство.

Чтобы разглядеть преследуемого противника, ей понадобилось вначале преодолеть двадцать пять метров непроглядной, устрашающей темени, чёрной и мрачной, а затем, нелепо трепеща и постоянно оглядываясь, добраться до яркого осветительного прибора, повернутого на автомобильную трассу и распространяющего электрический свет, единственное, на противоположный, односторонний порядок; проще говоря, не успела она покинуть кошмарную, тёмную территорию и вошла в привычные, более-менее привлекательные, просторы, как почти в ту же самую секунду увидела, что невдалеке, на незначительном удалении, равном ста тридцати – полутора сотням метров, твёрдой, солдатской походкой вышагивает интересующий объект, заданный ею к прямому преследованию… оставалось только аккуратненько пристроиться сзади и потихонечку двигаться следом – можно не сомневаться, именно так неустрашимая разведчица тут же и поступила. В дальнейшем, как почему-то и изначально предполагалось, их незаковыристый путь вначале проистекал вдоль всей Красногвардейской автодороги, причём весь полуторакилометровый период следования Лиса предусмотрительно сторонилась основного, асфальтового покрытия и поплотнее прижималась к неширокой обочине, точнее, шла вплотную к боковому кювету, местами крутому, а изредка ровному; затем они недолго прошагали по революционному проспекту Октябрьскому, где юная плутовка преследуемую цель ненадолго, конечно же, потеряла, но, не позволяя себе ни грамма паниковать, по-быстрому её, свернувшую на улицу Банная, незамедлительно обнаружила; далее, никуда не сворачивая, они продвигались едва ли не по прямой. В ходе последнего маршрута, ознаменовавшегося по всей территории посёлка Нежданово и протянувшегося от юго-востока и к северо-западу, преследуемому диверсанту, а за ним и незадачливой шпионке пришлось миновать и небезызвестный Третий фабричный переулок, и местное полицейское отделение, и общественную баню, и железнодорожный переезд, плавно переходящий в улочку Первая Советская и позволяющий безостановочно попасть к ещё одному торговцу крепчайшего самогона [кстати сказать, именно он и отоварил непутева гражданина Осольцева, и продал ему горячительной жидкости в последний день его злосчастной, ни в чём не примечательной, жизни (хотя лично сам Геннадий, наверное, «так!» ни разу и не подумал?)].

Но вот и последний поселковый фонарь остался далеко позади, и двое ночных путешественников постепенно углубились в бескрайние российские лесистые горизонты, величавые и бесконечные, дремучие и, разумеется, страшные. Поначалу, не имея достаточной информации, сметливая плутовка предполагала, что где-нибудь, скажем на самой дальней окраине, «зловредного дядечку» будет поджидать страхующий транспорт, бесспорно заправленный «под завязку» и терпеливо дожидающийся предприимчивого лазутчика, посланного за продуктовой провизией, – но вот при подобном развитии непредвиденных, печальных событий у неё возникли бы большие проблемы, в целом неразрешимые и в полном объеме срывавшие все её грандиозные планы, наработанные с титаническими усилиями и сотканные воедино почти что из ничего; однако, последовательно раскидывая сообразительными мозгами и тщательно анализируя неприглядные, прискорбные перспективы, неглупая девушка сумела разборчиво выделить, что привлекать к шпионской особе дополнительное внимание, к примеру путем неосторожного засвечивания «чужого автомобиля», неучтённого по общепринятой полицейской методике, – на столь большую оплошность опытные диверсанты пойти никак не могли. К слову сказать, следуя по непроглядному лесному пространству, жуткому и зловещему, где не было видно практически ни единственной зги, Лиса, чтобы хоть как-то отвлечься, периодически переходила к более волнительным рассуждениям, рациональным и конструктивным; таким образом, привычно отстраняясь от мешающих наваждений, а переключаясь на наиболее насущные темы, она чувствовала себя по большей части намного увереннее. В конечном счёте, полностью удовлетворившись в произведенных расчётах, а на десятом километре (когда они прошли через отдалённую деревню Мучино и когда затем свернули с основной, наезженной, равной дороги на лесную, холмистую, узкую) получив составленным умозаключениям самое бесспорное подтверждение, она хотя бы в одном вопросе, но наконец-таки полностью успокоилась: не вызывало сомнений – до крайнего пункта назначения они доберутся пешком.

Короткая майская ночь потихонечку приближалась к традиционному завершению; долгожданное весеннее утро постепенно вступало в полновластные, материалистические права; сквозь мрачную, густую чащобу постепенно начинал просачиваться туманный рассвет, хотя отчасти и всё ещё сумрачный, но тем не менее более-менее успокаивающий – следовательно, про некоторые неприятные страхи, иррациональные и уже несущественные, можно было полноценно, хорошенечко позабыть. Именно так отважная разведчица тот час же и поступила: она по-быстрому отбросила все затаённые, по большей части лишь суеверные, помыслы и дальше следовала походкой и твёрдой, и уверенной, и грациозной, и чуточку торопливой. Вместе с тем и смышлёную голову она полностью не теряла, а продвигалась в дальнейшем, ориентируясь уже не на мерцающие проблески отдалённого карманного фонаря (в отличие от отважной проказницы, Ляйненко подсвечивал себе незатейливым электрическим светом), а исключительно на идущую неподалеку мужскую фигуру. «Интересно, долго ли мы ещё так будем впустую идти? – прошагав добрый десяток километров и потратив на затяжную дорогу чуть более двух с половиной часов, плутоватая бестия совсем уже протрезвела, а значит, соображала значительно лучше. – И куда, стесняюсь спросить, простирается наш окончательный путь – неужели у украи́нских диверсантов здесь, в самом сердце Российской Федерации, воздвигнута какая-нибудь секретная база? Нет, подобного развития событий просто не может быть! Хотя… с другой стороны, а почему бы и нет? Леса у нас непроходимые, вековые, дремучие, так что затеряться в бескрайних, необъятных просторах, не подвластных никакому нормальному пониманию, без сомнения, можно и легко, и просто, и, по-моему, совсем незатейливо».

Мысленно предаваясь наиболее насущной тематике, напористая ловкачка вовсе и не заметила, как приблизилась к одной небезызвестной делянке, клеймённой под законный, разрешенный лесничеством, спил, но до сих пор пока ещё так и нетронутой. Здесь преследуемый путник внезапно остановился, резко сбросил тяжёлую ношу на землю, заложил в широкий рот ровно четыре пальца (по два от каждой руки – средний и указательный) и разразился характерным, пронзительным свистом. Заброшенный диверсант просвистел четыре раза короткими, а дважды обозначился длинными; очевидно, его предприимчивая инициатива на самом деле являлась каким-то условленным знаком, предупреждавшим сигналом, потому что не успело пройти и каких-нибудь тридцать секунд, а позади притаившейся плутовки (а она, безусловно, предусмотрительно метнулась в ближайшую сторону и быстренько спряталась за необхватную, столетнюю ель, разросшуюся поблизости и едва ли не упиравшуюся в высоченное небо, по сути бескрайнее, а в сущности бесконечное) возникли два здоровенных детины, облаченных в пятнистую военную форму и говоривших на чистейшем украи́нском наречии:

– О це ж, молода, нетямуща дiвчина?! – говорил тот, который прикрывал мордатую физиономию специальной военной повязкой и подразумевал он, естественно, «несмышленую девочку». – Яко же ми ii куди згодо́м подiнемо? – на сей раз ему пришло на ум осведомиться, мол, «куда её впоследствии денем?».

– Та хто ж його знае? – на заданный вопрос выражал неприкрытое сомнение второй, что обезличился разноцветным ковбойским платком и имел в виду простое «да кто ж его знает?» – Наведемо до американських начальників – вони розберуться, – если брать в дословном переводе, то получится, дескать, «приведем до американских начальников – они разберутся».

Пока они выражали справедливо возникшее недоумение, пронырливая ловкачка метнулась было бежать, но мощная, накачанная ручища, принадлежавшая первому замаскированному молодчику, скорее всего, неразумному недотепе, надежно схватила её за хрупкое плечико и прочно затем сковала, словно бы сжала большими стальными тисками; неоднократно отчаянно дернувшись, пленённая разведчица в конце концов поняла, что попала в самую простую, ловко расставленную, ловушку, причём заманил её в неё не кто иной, как отвратительный мерзавец Ляйненко; да, теперь она нисколько не сомневалась, что позорно и глупо вляпалась и что вычислили её не сейчас – и даже не вовремя продолжительного пути! – а довольно давно, практически в самом начале, ещё в конспиративной квартире; в дальнейшем же, нисколько не сомневаясь в настоящем предназначении «дерзновенной чертовки», возникшей буквально из неоткуда, вражеский шпион умело «провёл» самоуверенную простачку до са́мого враждебного логова. «Эх, и полная же ты дурёха, Лиса, наивная и нисколько не хитрая! – остервенело ругала она собственную непростительную беспечность, пока последний участник необычайного трио приближался к глуповатым товарищам и пока он, самодовольно улыбаясь, нарочито разглядывал её сногсшибательную фигуру, буквально трепетавшую от неприкрытого, хотя и бессильного гнева. – Попалась на простую, как мир устоявшуюся, уловку! Самовлюбленная идиотка! Надо было сразу как следует поразмыслить: какой, «лять», профессиональный диверсант поверит в удивительную случайность столь явного, ничем не прикрытого, совпадения? Да из здравомыслящих, не полных придурков, никто!» Однако, пускай её и тревожно безостановочно лихорадило, по всей видимости, неразборчивые, сумбурные размышления не полностью завладели её сообразительным разумом, и лукавая, изворотливая притвора решила разыграть еще одну забавную, милую сценку, не подвластную нормальному, не отвлечённому от существующей реальности, пониманию.

– Дяденька, прости: я больше так никогда не буду, – изображая плаксивую мину, а в качестве дополнительного подтверждения искусной актерской игры пуская ещё и скупую слезу, попавшаяся плутовка всеми силами старалась нащупать хоть какой-то более или менее приемлемый выход. – Ты же сам живешь по «реальным понятиям», считаешься с «пацанскими правилами» и неукоснительно следуешь нормальному, воровскому закону… так почему же ты осуждаешь – меня! – и пытаешься поставить в прямую вину мою небольшую, ничтожную глупость, а?

– Что ты имеешь в виду? – желая насладиться «цирковым представлением», что называется, «по полной программе», Ляйненко потребовал представить ему на компетентное судилище в том числе и надлежащее продолжение; но всё-таки, как он не старался, Михайло не сумел сдержать злорадной ухмылки. – Что ты хочешь сейчас сказать?

– Ровным счётом ничего, что могло бы быть подвергнуто «авторитетному осуждению», – расстроенная разведчица хныкала, казалось бы, совсем непритворно, тем более что теперь её больно удерживали, схватившись за недоразвитые, пока ещё девчоночьи, плечи, уже не один, а целых двое здоровенных «охранников», – но я же руководствовалась нормальными, исключительно воровскими, мыслями: у неждановского «смотрящего» наличных денег не оказалось – вот я и решила немного разжиться, дядя, через тебя. Ты спросишь: какими я, «лять», «наивная дурёха», «подогревалась» мотивами? А мои сокровенные помыслы просты и, по-моему, не особо замысловаты: мы замышляем какое-то крупное дело, а у преступного лидера ассигнованной наличности не имеется – так? – последовал утвердительный кивок американской бейсболки. – Значит, денежные купюры должны водиться у другого, более конкретного, чела, который, между прочим, по слухам, прибыл издалека и который, по утверждению все того же самого Бирюка, втянул нас в то самое рисковое, авантюрное предприятие – вот я и решила за ним потихонечку проследить, вычислить, так сказать, где он в обычное время базируется, а установив, в каком именно местечке он прячет несметные капиталы, предусмотренные на проведение основной операции, по возможности обогатится на небольшое количество «честно отжатых» дополнительных денежек… по нашим, по воровским, понятиям мои «простенькие хотелки» – они же не осудительны?! – отлично понимая, что она «морозит» полнейшую чушь, лукавая бестия тем не менее состроила бесподобные глазки и кокетливо захлопала большими ресницами; она вдруг почему-то вспомнила небезызвестную народную мудрость, приблизительно разъяснявшую, что хотя перед очевидной смертью особо и не надышишься, но любой утопающий, как за спасительную надежду, за каждую последнюю соломинку настойчиво, цепко хватается.

– Гм? – а заброшенный диверсант тем временем хмурился и делал задумчивый вид, как будто бы яснее-ясного за него говоривший, что, вероятно, он даже немного засомневался; но уже буквально через небольшое мгновение «бесславный подонок» задорно, весело рассмеялся, а вдосталь «наизгалявшись» серьёзно и сухо заметил: – Что за настоящую ерунду ты нам, «тупая» красавица, сейчас «прогнала»? Я что, похож на глупого лоха либо же несмышлёного идиота? Иди-ка лучше спокойно за нами да приготовься с воинской честью и шпионским достоинством ответить по всем причитающимся заслугам и соразмерным понятиям. Ведiте, «погану стервозу»! – отдавал он недвусмысленную команду, обращаясь уже к подчинённым сподвижникам, застывшим, пока они разговаривали, в почтительном, немом исступлении.

В дальнейшем шли они практически молча, лишь изредка немногословные конвоиры, по всей видимости имевшие непосредственное отношение к пресловутой «пятой колонне», перекидывались между собою парочкой непонятных словечек, говоря, разумеется, исключительно по-укра́ински. Между тем расстроенная ловкачка, так запросто попавшая в коварно расставленную ловушку, на «здоровенных дядечек», шедших поблизости и не вызывавших у неё никакого иного чувства, как разве что безграничного, ледяного презрения, не обращала практически никакого дополнительного внимания, а воспринимала их лишь постольку-поскольку ей некуда было деваться – почему? – потому что все её основные раздумья сосредотачивались на подробном запоминании окружавшего лесного пространства. В весенней природе давно уже рассвело, непролазная чащоба постепенно наполнилась естественным, солнечным светом, видимые предметы отчётливо различались – стало быть, придирчиво разглядывать близлежащую территорию особого труда у юной пленницы не составило.

Наряду с этим, безостановочное шествие, проистекавшее по гладкой поверхности, не имевшей травянистого покрова, зато обильно посыпанной прошлогодней, пожелтевшей растительностью, толстым слоем осыпавшейся с ближайших елово-сосновых деревьев, продолжалось уже более двадцати минут и всё далее углублялось в практически непроходимую страшную чащу. По щиколотку утопая в опавших иголках, захваченная девушка, обутая, как известно, в невысокие туфли, подаренные престарелой старушкой, брела послушно и не придавая причиняемым неудобствам большого значения; по-настоящему же отважную красавицу заботило то крайне печальное обстоятельство, что постепенно она потеряла понимаемые ориентиры и что последние десять минут её провожали в томительную, сущую неизвестность. Странное дело, она не боялась ни притаившихся ядовитых змей, ни вездесущих мелких клещей, ни стремительных плотоядных животных, нет! Единственное, на чём основывались субъективные, болезненные переживания, с одной стороны сомнительные, с другой безмерно мучительные, – это – как?! – спрашивается – каким образом? – пронырливая ловкачка в самое ближайшее время сбежит и куда именно она впоследствии огульно направится.

Заканчивать мыслительные процессы пришлось неожиданно: немногочисленная процессия вышла на небольшую полянку, сплошь окружённую вековыми, могучими насаждениями, простиравшимися в необозримую вышину и терявшимися у голубого бескрайнего небосвода… И вот тут! Красивейшая из пленниц, шедшая опустивши пониже буйную голову, подняла восхитительные глаза: оставаясь в неподвижной, выжидающей позе, их дожидались два незнакомых человека, одетых в пятнистую англо-американскую форму. Оба они стояли на исключительно круглом пространстве, словно бы, по беспрекословному повелению какого-то немыслимого, незримого гения, специально оставленным без высоких, устремлявшихся в необозримое небо, деревьев; впрочем, за неимением раскидистых веток, преграждавших доступ весеннего солнца, окружавшая местность была обильно покрыта свежей, недавно пробившейся, травкой. Но что же два таинственных незнакомца – кто они оказались такие?

– Я, Урсу́ла Смит, капитан морской пехоты ВМС США, в настоящее время являюсь командиром отдельной, специально организованной, группы, – на ломаном русском языке представилась та, что казалась значительно ниже; а ещё она эффектно мотнула белокурыми волосами, бесподобными волнами спускавшимися на плечи, и ловко «стрельнула» голубыми глазами, представлявшимися неимоверно глубокими, практически бесконечными, указывая на привлекательного соратника, стоявшего рядом и удивительно напоминавшего мистера Бонда (Джеймса Бонда), агента британской разведки МИ-6, который запомнился киношным порядковым номером ноль-ноль-седьмым: – А это майор сэр Джозеф Джонсон, как ты, наверное, сама догадалась, консультирующий представитель «Туманного Альбиона».

– Да уж, и правда, похож, – согласилась Лисина, нисколько не споря (да и зачем?), ведь ей, и действительно, представился статный вид, немного чопорный, а в целом безукоризненный, передававший красивого молодого мужчину, достигшего тридцатидвухлетнего возраста и отличавшегося идеальной, могучей фигурой, казавшейся воистину безупречной. – Вижу, нашу исконную речь вам, «амриканським шпиёнам», – употребила она излюбленный термин Оксаны Бероевой, – удалось освоить с неимоверным трудом – наверное, нудные занятия частенько «закалывали»? – поэтому сме́ло говорите на родном, на английском: я понимаю, – усердная воспитанница суворовского училища, начавшая изучать мировое наречие ещё в далёкие времена беспросветного, лихого бродяжничества, незамысловато перешла на свободное общение по-английски.

В то же самое время иностранный инструктор, словно бы подтверждая произведённое впечатление, снизошел до того необычайного состояния, чтобы расплыться в чарующей, бесподобной улыбке, затем красноречиво сверкнул оливково-голубыми глазами, живописно провел внушительной пятерней по аккуратной рыжеволосой стрижке, а следом, игриво сощурившись и поводив широкими ску́лами, многозначительно обозначился:

– Совершенно верно, я представляю здесь, в глубокой России, военные интересы Великой Британии и уполномочен королевским правительством принимать любые, даже самые исключительные, решения…

– Однако командую зарубежной операцией – я! – не дав чванливому англичанину полностью выговорится, оборвала его белокурая заокеанская представительница; не являясь слишком красивой, она тем не менее выглядела несравненно эффектно; другими словами, от двадцатисемилетней девушки, не отличавшейся физически развитой фигурой и значительной силой, исходила какая-то необъяснимая аура, непроизвольно, но всесторонне заставлявшая ей безоговорочно подчиняться; вот и сейчас, по-видимому, хрупкая особа решила воспользоваться необъяснимой привилегией, дарованной ей благословенной, благодатной природой: – И все основные мероприятия планирую именно я!

«Ха-ха! Похоже, безоговорочная «дисциплинка», она у вас не в чести́, – мысленно сообразила придирчивая плутовка; одновременно бесстрашная девушка легонько прищурилась: – Как и всегда в последние несколько веков, вы никак не можете поделить доверенные сферы определяющего влияния, а соответственно, никогда не сможете понять: кто же из вас действительно главный? Наверное, поэтому однажды вы сами, без чьей-либо посторонней помощи, перегрызёте друг другу "поганые глотки"». Недолго порассуждав на высокопарные темы «о сложившемся всемирном укладе», вслух Лиса отваживалась выдать примерно следующее:

– Чего вы оба, несуществующие генералы, по-глупому спорите? Всё равно вы – и тот и другая – в любом случае подобострастно «шестерите» на Владимира Байдано́вского и беспрекословно исполняете команды – какого-то! – украи́нского президента. А потому успокойтесь – и ведите себя красиво!

– Нет, отважная деточка, – как бы там ни было, но, видимо, американская диверсанта относилась к захваченной пленнице если не дружелюбно, то по крайней мере снисходительно и, скорее всего, уважительно, – пожалуй, ты ошибаешься, потому что считается всецело наоборот – это наш американский лидер управляет всем европейским сообществом… вот разве, единственное, упрямые россияне пока под него ещё как следует не прогнулись. Но ничего, можешь не сомневаться, ваш окончательный проигрыш – несущественный вопрос не очень-то и долгого времени! – она злорадно поводила упругими желваками, выпятила вперед нетолстые губы, ни чуточку, ни мало не чувственные, напротив, выдавшие общую зловредность до крайности непримиримой натуры, смачно сплюнула прямо под собственные ботинки, отличавшиеся высоким подъемом и надраенные до зеркального блеска… а затем отменно развернулась, эффектно щелкнула каблуками и, резко взмахивая правой рукой, грубовато распорядилась, относя беспрекословное распоряжение к безотказным украи́нским единомышленникам: – Тащите её в наш засекреченный бункер, но только, смотрите, покрепче закройте несносной гордячке её чересчур любознательные глаза – мало ли чего от этих русских можно будет впоследствии ожидать?

Отданная команда, очевидно, воспринималась буквально: практически в ту же секунду Лисина получила отменный удар, направленный огромным кулаком по маленькому затылку, и, закатывая бессознательные, будто бы разом застывшие, очи, словно подкошенная повалилась на могучие руки одного из двоих бездумных «бандеровцев», осуществлявших её надёжное конвоирование. Что конкретно происходило дальше и куда ее, лишенную осязаемого сознания, затем потащили – столь тонких подробностей Юла не смогла бы поведать даже под самыми жестокими пытками.

***

Долго ли она находилась в беспробудной прострации, коротко ли – обманутая разведчица, вероломно завлечённая в секретное диверсионное логово, совершенно не представляла; точно так же ей не было известно, где именно она находилась. Между тем очнулась она в довольно просторной комнате, выглядевшей сравнительно мрачновато и наводившей на угнетённые, плачевные мысли, совсем невесёлые и нисколечко не счастливые; говоря точнее, внутреннее пространство гораздо более походило на какой-то супер-засекреченный испытательный центр, ну, или в крайнем случае некую извращенную камеру, используемую в качестве безжалостных пыток, по существу нечеловеческих, по сути чудовищных. Самое первое, на что пленённая бестия, только-только пришедшая в себя, обратила внимание, оказалось плоскими стеллажами, установленными и по правую и по левую руку; они были протянуты вдоль невзрачного продолговатого помещения и простирались метров, должно быть, на сорок семь, хотя, возможно, и полные пятьдесят. Теперь следует сказать: а что же находилась на металлических полках, не отличавшихся презентабельным видом, зато позволявших испытать и нескончаемый страх, и сплошное уныние? На них в хаотическом беспорядке устанавливались всевозможные причудливые предметы: стеклянные колбочки, прозрачные цилиндрики, стекловидные квадратные ёмкости, стеклообразные шарики – заполненные бесцветными жидкостями; внутри же свободно, словно бы в космической невесомости, плавали разнообразные останки, принадлежавшие расчленённым живым организмам и выдававшие несомненную присущность к мелким грызунам, ползучим гадам – а также! – жестоко умерщвлённому homo sapiens, или самому обыкновенному человеку разумному. Но столь отвратительные видения, внешне похожие на составные элементы знаменитой петербургской кунсткамеры, – это было ещё не всё, что довелось воочию улицезреть практически ополоумевшей девушке! Рядом со своеобразными вместилищами, прямо так, без какой-либо упаковки, лежали тленные конечности и догнивавшие органы, выдавшие несомненную принадлежность и к человеческому, и к звериному роду-племени, тем паче излучавшие по ближайшей округе невероятную, резкую вонь и невыносимый, омерзительный запах. Едва его унюхав, разом поперхнувшаяся девушка натужно закашлялась.

Пока она была охвачена безудержным кашлем, на какое-то время пленённая красавица отвлеклась от ужасавшей, страшной действительности. Однако рано или поздно всё в конечном итоге заканчивается – не стал каким-то удивительным исключением и случившийся, ничем не отличавшийся, случай. Постепенно Юла снова сумела обрести необходимое душевное равновесие, более-менее принюхалась к отвратительным, зловонным «благоуханиям», и попыталась даже проворно подняться; словом, она резко дернулась, но в то же драматичное мгновение вдруг отчётливо поняла, что её миленькие ручонки, где-то хотя и маленькие, но в чём-то стальные и сильные, намертво привязаны к металлическим, выпирающим кверху поручням; да, как не печально было осознавать, несравненную пленницу накрепко приковали к специальному железному стулу, установленному в самом конце полутёмного, кошмарного помещения, прочно прибитому крепкими дюбелями и насмерть закреплённому к железобетонному полу… и тут отчаянную проказницу соизволила обуять – она! – если и не смертельная, то, уж точно, глубокая, сугубо удручающая, тоска.

«Что же, «лять», получается – всё… трагический, печальный конец, – рассуждала она, охваченная безудержной, но жизненно оправданной паникой, – можно не сомневаться, выбраться из сумеречного ада, кромешного и безвылазного, сущего и, похоже, что настоящего, у меня на этот раз, похоже, скорее всего, не выйдет? – что бы ей не думалось, но малюсенькую «надеждочку» жизнелюбивая девушка себе всё-таки оставляла. – Гляди-ка, куда меня поганые «вражины», в конце концов, поместили – в истинную дьявольскую лабораторию, подлинную кунсткамеру! Совсем уже недолго осталось – и вот я в точности так же, по различным частям, – представляя незавидное будущее, Лиса уныло вздохнула, и даже немножечко прослезилась, – буду лежать на холодных, с годами всё более ржавеющих стеллажах и стану либо безжалостно разлагаться, либо – что нисколько не лучше! – храниться, сложенная по отдельным элементам в разнообразные стеклянные банки». Хотя она и продолжала удручённо стенать, но тем не менее наблюдательная разведчица, так или иначе не утратившая наработанной практики, привычно вертела разудалой головушкой и в какой-то момент обратила внимание, что с левого боку от неё, на расстоянии всего каких-то полутора метров, установлен квадратный металлический столик, не отличающийся какими-то большими размерами, зато оборудованный двумя горизонтальными отдельными полками; кроме пыточных принадлежностей – специальных кусачек, разнообразных резаков, острозаточенных скальпелей, тончайших иголок и прочего, прочего, прочего – на верхнем отделении преспокойно полёживали – что бы вы думали? – ну, конечно, её примечательные ключики, практически всунутые ей Оксаной Бероевой перед самым их давешним расставанием. «Эх, если бы мне только до них сейчас дотянуться, – угрюмо оглядывая кожаные ремни, прочно перехватившие тоненькие запястья, подумала неуёмная бестия, машинально обдумывая, как бы ей преодолеть небольшое расстояние, не превышающее всего лишь каких-то два метра, – уж я бы тогда чего-нибудь да непременно придумала. А так, ежели я буду сидеть и распускать печальные нюни, меня, безо всякого сомнения, ничто уже не спасёт – и положат моё шестнадцатилетнее, прекрасное тело, предварительно растерзанное по мельчайшим отвратным кусочкам, жутким и безобразным, рядом с теми тошнотворными, гадостными останками, какие спокойненько сейчас валяются на нескончаемых металлических полках и до умопомрачительной жути пугают одну беззащитную, туго связанную, особу, при всём огромном желании нисколечко не способную счастливо, удачливо выбраться».

И снова её встревоженный взгляд, сокрушённый и обречённый, скользнул по жутким конструкциям, и вновь печальную пленницу обуяли невесёлые, трагичные чувства. Вместе с тем постепенно она начинала привыкать и к кошмарным предметам, кажущимся настоящим исчадием ада, и к окружающей обстановке, навевающей самые прискорбные мысли, а значит, и ощущала себя совсем по-другому, и воспринимала создавшуюся ситуацию сравнительно сносно. Тем временем её основные помыслы направились немного в другое русло. «А где, интересно знать, находятся мои бесславные похитители? – задавалась смышлёная разведчица пускай и простым, но полностью справедливым вопросом. – Неужели они настолько наивны, что со стопроцентной уверенностью доверили меня лишь кожаным ремням и не оставили вокруг никакого тупого охранника? Нет, похоже, они в полной мере убеждены, что даже если я каким-то удивительным способом смогу смекалисто выпутаться, то всё равно впоследствии никуда не сбегу, поскольку совершенно не представляю, где именно находится спасительный выход. Но, с другой стороны, – посетило неглупую красавицу напряжённое размышление, – почему они меня не допрашивают? Ах, да! – она нашла в себе достаточные силы, чтобы презрительно усмехнуться. – Наверное, подготавливают какую-нибудь несусветную пакость, доселе невиданную и ранее ни на ком ещё не испробованную; короче, хотят меня вначале немножко расслабить, а затем, применяя невероятные, жестокие пытки, довести меня до мученической смерти, или, говоря чуть-чуть по-иному, позорно, бесславно замучить. Эх! Что бы мне такого отчаянного сей же час, незамедлительно предпринять? – отважная плутовка, никогда ранее не дозволявшая себе унывать, в сложившихся условиях уже считала себя практически окончательно сломленной; впрочем, несмотря ни на какие «упаднические», едва ли не панихидные настроения, она предприняла ещё несколько безуспешных попыток и попыталась остервенело подергаться, но, поняв в окончательном итоге, что применяемые усилия безоговорочно тщетны, обессиленная, безвольно «повисла». – Пожалуй, поганые изверги постарались на славу: они настолько уверены в моей абсолютной беспомощности, что даже не удосужились сковать мои чу́дные голени, – в качестве неоспоримого подтверждения горевавшая пленница машинально пошевелила сначала правой ногой, а потом, словно бы продолжая сомневаться, поспешно подвигала левой. – Ха! – скривился хорошенький ротик, озаряясь ироничной гримасой; загнанная в безвылазный угол, Юла ещё умудрялась легонько подшучивать: – Если бы я была, к примеру, пронырливой обезьяной и вместо двух проворных ладоней имела бы все четыре, то я, без сомнения, сейчас бы потянулась умелыми ногами к затянутым ремешкам, проворно бы их развязала – и хопа! – поминайте меня как звали…»

Рассуждая о безвылазной, безысходной участи, озабоченная разведчица много-много чего могла бы себе удручённо наговорить, выражая негативные, подавленные эмоции и строя утопические, неисполнимые планы… Но тут! «Апчхи!» – прозвучало где-то в самом конце, казалось бы, бескрайнего коридора и заставило Лисину непроизвольно напрячься, нет! Не от тревожного, гнетущего страха, гораздо больше приближающего к неминуемой гибели – наоборот! – от нескончаемой радости, неописуемой и ликующей, ни с чем не сравнимой, а главное, вновь позволяющей надеяться на скорое освобождение, априори, чудесное избавление. Вероятно, покажется странным, а где-то и удивительным, но прозвучавший чих показался отчаявшейся девушки если и не самым родным, то по меньшей мере необычайно, «до боли» в исстрадавшемся сердечке, знакомым.

– Не может быть! – возбуждённо прокричала она в полутёмную пустоту (тлетворное хранилище освещалось лишь двумя фонарями: один горел как раз над связанной пленницей, а второй поблёскивал ровно посередине) – и, если бы она не оказалась надёжно связана, наверное, вдобавок звонко захлопала бы в разгорячившиеся ладоши.

– Тсс, – послушалось из дальнего конца неслышным, едва-едва улавливаемым, ответом, – чего, Лиса, не ко времени раскричалась? Говори «потише»: смертельные враги, заклятые и извечные, нас могут услышать.

– Хорошо, – согласилась Юла, после полученного предупреждения изъясняясь уже заговорщицким, доверительным полушёпотом, – только давай уже, Влада, быстрей – сними уже с меня прокля́тые, тугие ремни, мешающие мне свободно двигаться и достойно сопротивляться. Ух, мы им, «конченным тварям», сейчас и покажем! Мне бы вот разве дозвониться генерал-лейтенанту секретного седьмого отдела… Оксане?

Глава XV. Бегство

Несколькими часами раннее…

Более или менее выспавшись, Шарагина, как известно, отправившаяся с утра домой почивать и самым каким ни на есть эффективным способом набираться растраченных сил, поднялась в половине четвертого пополудни; стоял удивительный, ласковый май, поэтому на солнечной улице было светло и словно бы призывало поскорее отправиться на основную работу. Тем не менее, прекрасно осознавая, что служебное время может и основательно затянуться, прагматичная участковая не сильно-то торопилась окунуться в безвылазный криминальный омут и кинуться в него «с головой»; напротив, в самую первую очередь она хорошенечко привела себя в искомый порядок, целиком и полностью соответствовавший занимаемой значимой должности, – основательно вымылась, отменно нагладила носимую форму, скромно, но красиво накрасилась – а затем, ещё и по-быстрому приготовив себе покушать и дополнительно как следует подкрепившись, целеустремлённо направилась, по её несомненному убеждению, в любимое полицейское отделение.

На весь безостановочный путь, не превышавший больше двух сотен метров, ушло чуть менее девяти минут: она специально шла исключительной, неторопливой походкой и настоятельно обдумывала, чем же она займется в остатнее, текущее время, а следовательно, ей пришлось затратить необходимого времени чуть приличнее, нежели занимало у прыткой брюнетки обычно. Когда она подходила к кирпичному квадратному зданию, примечательно, что бросилось Владиславе в натренированные глаза, было то странное обстоятельство, что входная дверь оставалась открытой и что служебная «Нива» не ездила по установленному маршруту, а преспокойненько находилась поблизости. «Неужели «старый служака» чего-нибудь «накопал» и сейчас усердно документирует? – подумала удивлённая сослуживица, но в другой момент, отгоняя от себя назойливую идею, скоротечно поправилась: – Нет, скорее, просто-напросто случился какой-нибудь незапланированный аврал – и вот над ним-то он сейчас хотя и неохотно, но основательно трудится». По большому счёту, как она предполагала, так в целом и оказалось: Алексеев, не прошло и пяти минут, как проводил очередного просителя, который написал неотложную, важную (по его единоличному мнению) кляузу, который обвинил в ней недоброжелательного соседа во всевозможных смертельных грехах и который, оставив поданное заявление на компетентное исполнение, «осчастливленный», удалился. Старший прапорщик как раз использовал неширокий «степлер» и скреплял с его помощью аккуратно заполненный форменный бланк, когда в непросторное помещение казённого кабинета осторожно, предполагая нечто недоброе, зашла практичная полицейская.

– Чего у нас, Палыч, опять приключилось? – испытывая тревожное чувство, осведомилась дотошная участковая; она подошла едва-едва не вплотную и, бесцеремонно выхватив составленный протокол, начала оценивать его категоричным, осмысленным взглядом; однако, прежде чем начать пунктуально читать, шутливо добавила: – Все, надеюсь, в посёлке живы – за непродолжительный период моего блаженного отдыха никого ещё дополнительно не убили?

– Да нет, в общем-то всё в порядке… обычная соседская жалоба, – простодушно, доброжелательно разъяснил неторопливый помощник, не отважившийся бездумно побеспокоить отдыхающую сотрудницу, а справедливо решивший со столь незначительными проблемами как-нибудь расправиться сам, – два почтенных пенсионера который год делят чуть более двадцати сантиметров садовой земли – непонятно кем из них злодейски захваченной? Теперь вот у них дошло то того прискорбного обстоятельства, что один другому осмелился накидать на покатую крышу дощатого сарая – кстати, по мнению второго, именно он и является причиной нескончаемого раздора, и выступает на его злосчастную территорию – крытого шершавым шифером, отходов человеческой жизнедеятельности, а конкретно, неприглядных, источающих неприятных запах, фекалий.

– Ага, и униженный, огорчённый сосед, до глубины души возмущенный столь неслыханной наглостью, вознамерился заставить нас вычистить ему несправедливо обгаженную хозяйственную постройку – так? – Владислава, за истекшие полгода давно уже привыкшая и к таким, и к похожим явлениям, не то спрашивала, не то сама же и отвечала; далее, закончив с ядовитым сарказмом, она попыталась выяснить истинные подробности, вырисовывающиеся в неприятную, исключительно занудную, перспективу: – И что ты ему ответил?

– Как и всегда, – не стоило удивляться, что не слишком трудолюбивый старослужащий воин проявит излишнее рвение, ничем не оправданное, а по существующим правилам ещё и никем бы впоследствии не одобренное, – я и ему и второму подробнейше разъяснил, что в самое ближайшее время мы к ним при любых «раскладах» приедем, что во всех злополучных хитросплетениях отчётливо разберёмся и что незамедлительно примем соответствующее решение, рекомендованное российским законодательством.

– Кто бы сомневался?