КулЛиб электронная библиотека 

Мир духовного опыта [Татьяна Рувелли] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Татьяна Рувелли Мир духовного опыта

Введение

Истина одна, путей Её бездна.

К.Антарова


Среди многообразных состояний сознания не найдётся, пожалуй, ни одного, которое сравнилось бы с духовным опытом по своей загадочности, насыщенности и преобразующей силе. Духовный опыт приобщает человека к высшему измерению жизни, раскрывает его незримую суть и дарит живой опыт встречи с Богом – сокровенным истоком и смыслом существования. Духовное прозрение – это выход за пределы привычной ограниченности сознания, ви́дение жизни в ином свете, способность интуитивным образом познавать Божественную Реальность со всеми её необыкновенными качествами и свойствами.

Как бы ни называл человек то, что открылось ему в этом опыте – Бог, Истина, Высший Разум, Абсолют, Мировая Душа, Вселенная или, за неимением подходящего и неизношенного слова – Это, Нечто или Оно – мы увидим, как часто, пытаясь описать пережитый опыт, последователи разных традиций и учений, поэты-мистики и самые простые люди, внезапно столкнувшиеся с ним, использовали одни и те же слова и образы, несмотря на догматические и мировоззренческие различия.

Не стоит думать, что духовный опыт непременно рождается в сознании человека, приобщённого к религиозной традиции. Как мы увидим, предугадать и объяснить это посещение Иного невозможно. Несмотря на существование множества религиозных практик, пытающихся заманить и удержать духовный опыт, нередко он заглядывает в гости к тому, кто совсем не ждёт и не ищет его. Так, вчерашний атеист отказывается от своей веры в несуществование Бога, внезапно познав опыт Его присутствия, или обыватель, равнодушный к «высоким материям», в своём холодном безразличии не признающий, но и не отрицающий их, вдруг оказывается в свете Вечности, не навеянном религией, а пришедшем как личное откровение.

Тем не менее, именно религия впервые поставила духовный опыт в центр человеческого бытия. В каждой культуре однажды появлялся тот, кто, познав абсолютную истину, жаждал поведать о ней миру. Духовный опыт таких людей закладывал фундамент для возведения всех религиозных и мистических учений, но в ходе попытки последователей осмыслить опыт, пережитый их учителем, неизбежно возникали излишние напластования в виде догматики и ритуализма организованной религии, выполняющие прагматические функции, далёкие от первоначальных заветов учителя.

Едва возникнув, религия стала властным институтом, закрепившим за собой привилегию на контроль общения человека с Высшим Началом. Узаконив ориентиры духовной жизни, богословы определили её границы, узость которых не впускала в мир законопослушной души всю необъятность искомого знания. Первоначальный смысл религии был утрачен. Ни принадлежность к религиозной традиции, ни усердное соблюдений ритуалов и этических заповедей не вносили в сердце человека чувство причастности к той Божественной реальности, к которой он стремился.

Тем временем религия обещала освобождение от тягот жизни и надежду на загробное воздаяние, больше того, она пообещала бессмертие – извечную мечту человека, выросшую из страха перед сумраком небытия. Но всегда находились мудрецы, знавшие о бессмертии. Они не мечтали о нём и не пытались его завоевать; освобождённые от страха, они шли навстречу суждённому бессмертию, понимая, что религия не в силах даровать или отнять его. Другие же, влекомые мелководными обещаниями, сами ещё не понимали, что манит их в религии на самом деле.

И только духовный опыт, по неведомым причинам вторгающийся в размеренную жизнь души, утолял её жажду по искомому, открывая спрятавшийся за манящими обещаниями Смысл, о котором часто не знали даже обещавшие. Несмотря на искажённые послания богословов, всегда находились те, кто следовал не букве, но духу своей традиции, нося в сердце правду о том, что «буква убивает, а дух животоворит»1. Превыше всего они ценили личную связь с Богом. Именно к ним приходил тот универсальный духовный опыт, о котором пойдёт речь в этой книге. К какой бы традиции ни относились люди, упомянутые на последующих страницах, описываемые ими озарения не вызывают сомнения в едином обогатившем их Источнике.

Где бы ни вспыхивал свет духовного опыта – в Европе, Азии или единственном и неповторимом человеческом сердце – он открывал одни и те же истины в тождественных переживаниях. Следы этих переживаний можно обнаружить во всех религиях, эзотерических учениях, откровениях поэтов, мистиков и самых обыкновенных людей. Преломляясь сквозь призму различных культур и субъективных интерпретаций, духовный опыт породил многообразные учения, кардинально отличные друг от друга в идейном смысле. Однако, если отбросить интерпретацию и взглянуть на описание духовного опыта, оставленное представителями разных традиций, можно заметить, что у всех людей он имеет одни и те же черты.

Знакомясь с универсальными мистическими состояниями, мы увидим, как в едином Божественном узоре сплетаются нити различных мировоззрений и культур, и поймём, что стены, разделяющие наши сердца, – мираж, умело внушённый ухищрениями религиозных законодателей, видоизменивших истину до неузнаваемости. Интегрирующая сила тождественных духовных прозрений может стать важным сплачивающим фактором в современном мире расколотости и вражды, именно поэтому так важно сместить фокус внимания с религиозных различий на духовный опыт, сокрытый под ними. Описывая его, я буду касаться догматической религиозности лишь в том случае, если найду в ней выражение уцелевшего, всё ещё дышащего и пульсирующего опыта.

Я хочу показать, что духовное измерение жизни – реальность, подтверждающая своё право на существование многочисленными свидетельствами личного опыта разных людей. Приобщение к этому опыту даст возможность тем, кто ещё не знаком с ним, прочувствовать всю его силу и красоту. Я не склонна самонадеянно думать, что смогу всецело раскрыть такое неуловимое и с трудом поддающееся описанию явление, как духовный опыт, поскольку единственный и очень несовершенный инструмент, который можно использовать при этом – человеческий язык – не способен равноценно передать атмосферу веяний духа, норовящих ускользнуть от рассудка. Будем помнить о том, что невозможно объяснить необъяснимое исчерпывающим образом.

Книга состоит из двух частей. В первой из них я дам начальное представление о природе духовного опыта и его борьбе за выживание в организованной религии, раскрою понятия «мистика» и «мистик», расскажу о тех условиях, в которых духовный опыт заглядывает в наше сердце, и попробую найти ответ на вопрос – действительно ли мы можем способствовать инсайту или он обусловлен некой предрешённостью свыше? Вторая, основная часть, посвящена универсальным свойствам мистического опыта и вехам духовного пути, показывающим, что эта Божественная территория едина для всего человечества.

Читателя, убеждённого в неоспоримом превосходстве своей религии, я попрошу закрыть эту книгу. Подобно тому, как скульптор выражает Бога в прекрасной статуе, поэт – в чарующих стихах, а художник – во вдохновенных полотнах, один человек видит Божественный лик во Христе, другой – в Аллахе или Кришне, а кто-то – в душе беспредельной Вселенной. Каждый из них прав, ибо Бог посещает души в бесконечном множестве обличий, высшее из которых не может постичь ни один из нас. Художнику и поэту не придёт в голову спорить о том, какое творение истиннее – поэма или картина. Единственный критерий их истинности – красота. Единственный критерий истинности Бога – Его любовь.

Часть первая

Знакомство с миром духовного опыта

В твоём сердце есть свеча,

которая ждёт, чтобы её зажгли.

Руми


Итак, чтобы понимать истинный смысл религии, необходимо обратиться к её первоначалу – духовному опыту, поскольку нет никакой подлинной религиозности вне индивидуального, субъективно пережитого мистического опыта. Как писал индийский религиозный мыслитель С.Вивекананда, «ни один человек не может быть религиозным, если он сам, на личном опыте, не познает истины своих религиозных воззрений»2. Разумеется, речь идёт не об интеллектуальном познании, которое можно назвать пассивной, или теоретической религиозностью, а о напряжённом, интенсивном переживании, пронзающем насквозь всё существо человека.

Мистический опыт пробуждает знание, дремлющее в каждом из нас. Способность к духовному ви́дению встроена в человеческое сознание от рождения и нуждается лишь в импульсе к проявлению. Как не может вырасти цветок, не таясь прежде в зародыше, так духовный свет не может вспыхнуть в сознании, не обладающем этим потенциалом изначально. Божественная реальность – предназначенная среда обитания для каждой души, и рано или поздно она врывается в нашу жизнь, реализуя замысел Бога о человеке.

Духовный опыт обладает неопровержимой очевидностью для каждого, кто обрёл его. Как бы ни пытались уверить такого человека в том, что реальность, которую он познал, всего лишь мираж его воображения или внушение традиции, ничто не может поколебать ясную уверенность, с которой он вспоминает о пережитом. Колоссальная, захватывающая энергия этого опыта, дарующая чувство абсолютного бытия, служит доказательством случившегося для прочувствовавшей её души. Ничто не способно затмить в нашей памяти след Божественного посещения, несмотря на то, что мы никогда не сможем предоставить другим доказательство случившегося. Как заметила христианская писательница Э.Андерхилл: «Мистическая уверенность не сравнится ни с какой другой уверенностью, и в то же время никто не бывает более бессилен, чем тот, кто пытается обосновать её»3.

Трансформирующая сила духовного опыта в корне меняет ценностные ориентиры человека, и одного только этого факта достаточно для того, чтобы признать его реальность. Ещё У.Джеймс, психолог и первопроходец в области исследований мистических состояний сознания, выдвинул в защиту духовного опыта аргумент, по-прежнему не теряющий своей актуальности: «То, что производит изменения в области реального, должно само быть реальным, и потому я думаю, что нет достаточных оснований для того чтобы окончательно отвергнуть возможности реальности невидимого или мистического мира»4. Изучив огромное количество свидетельств духовного перерождения, Джеймс заметил, что мировосприятие людей, настигнутых Божественным знанием, преобразилось самым кардинальным образом.

Ценностные ресурсы духовного опыта неисчислимы. Он открывает в нас новые глубины, о которых мы и не догадывались ранее; он исцеляет раны и возводит нас на ту высоту, где перестаёт существовать личное страдание; он вносит в нашу жизнь чувство свободы и гармонии с мирозданием; он собирает нас воедино, восстанавливая некогда утраченную целостность; он учит нас глубже чувствовать других людей, узнавая в них ту Божественную искру, которая зажглась в нашем сердце.

Можно вспомнить всемирно известного психолога А.Маслоу, совершившего настоящий прорыв в понимании места духовного опыта в жизни каждого из нас. Маслоу был убеждён, что мистический опыт – неотъемлемая часть полноценной, реализованной жизни. Если с точки зрения Фрейда подобный опыт был проявлением паталогии и подавленных влечений, то Маслоу утвердил прямо противоположный взгляд: человеческое существование без религиозного опыта неминуемо страдает ограниченностью. Он писал: «Состояние, когда мы не испытываем религиозных переживаний, может быть «низшим состоянием», когда мы не функционируем полноценно, не реализуем свою человечность, не интегрированы. Когда мы здоровы, чувствуем себя хорошо и адекватно реализуем понятие «человеческого бытия», переживание трансценденции становится доступным»5.

Маслоу ввёл понятие «пиковых переживаний», обозначив таким образом опыт откровения, пережитый основателями всех религиозных учений. В ходе своих исследований он убедился, что у каждого человека когда-либо были пиковые переживания, однако те, кто утверждает их отсутствие, так называемые «non-peakers», вытесняли или подавляли их из материалистических соображений или страха безумия. Изначальной целью любой религии, по мнению Маслоу, была трансляция опыта пиковых переживаний тем самым «non-peakers», в силу названных причин не способных к осознанному принятию трансцендентного опыта. Результат оказался прямо противоположным: организованная религия, превращаясь в идолопоклонство, затмевала своей конкретикой живой религиозный опыт и подавляла его многообразие. Так произошёл «раскол между мистиками и законниками»6 – между теми, кто стремился к личному опыту встречи с Божественным и теми, кто настаивал на слепой вере и безоговорочном следовании догматам.

Внимательно всматриваясь в духовный опыт, можно заметить два его вида – внеобразный и фигуративный. Внеобразные переживания, как правило, имеют универсальные черты, в них нет специфических визуальных образов, характерных для конкретных религиозных культур. Фигуративный опыт, напротив, представляет собой встречу с определёнными божествами и символами, свойственными той или иной религиозной традиции. Как свидетельствуют мистики, внеобразный опыт – наиболее глубокое мистическое переживание. Оно посещает как последователей различных религиозных учений, так и людей, не связанных с организованной религией. Этот опыт скрыт завесой таинственности, однако, как мы увидим в дальнейшем, именно непостижимость является залогом мощного трансформирующего заряда, который он несёт.

Важно понимать, что между двумя названными разновидностями духовного опыта всегда находятся точки соприкосновения, ведь как бы то ни было, в каждом мистическом переживании мы сближаемся с единым Божественным Началом, имеющим бесчисленные проявления. Один опыт плавно перетекает в другой или сочетается с ним, поэтому границы между ними зыбки. Универсальный внеобразный опыт можно уподобить могучему корню, снабжающему жизненной силой ветви уникального опыта традиций. Без универсального опыта невозможно многогранное познание Божественной Реальности, так как самобытный опыт традиций воплощает только её отдельные черты.

Планета мистики и её обитатель Мистик

Пришло время поговорить о мистике и о живущем в её пространстве загадочном существе по имени Мистик. К сожалению, отрицательные смысловые оттенки понятия «мистика» настолько устойчивы в широких массах, что уже более ста лет прошло с написания знаменитой работы Э.Андерхилл, посвящённой мистическому опыту, а ситуация до сих пор такова, что «те, кто употребляют термин «мистицизм», вынуждены в порядке самозащиты объяснять, что они подразумевают под ним»7.

Для того чтобы изменить предубеждённое отношение к мистике, свойственное несведущим читателям, обратимся к нескольким определениям, заслуживающим внимания. Э.Андерхилл пишет: «Мистицизм в своей чистой форме есть наука об окончательном, наука о единении с Абсолютом и ничего более, а мистик – это тот, кто достиг такого единения»8. А определение известного академика, философа и библеиста С.Аверинцева, составленное им для философского словаря, гласит: «Мистика – сакральная религиозная практика, направленная на достижение непосредственного сверхчувственного общения и единения с Богом в экстатически переживаемом акте откровения, а также система теологических доктрин, ставящих своей задачей концептуализацию и регулирование этой практики»9.

Итак, мистика внутри религиозной традиции – это отпочковавшееся направление, положившее в свою основу стремление к непосредственной, личной связи с Богом в противовес сухому исполнению установленного религиозного закона. Мистика же в более широком понимании – это особое пространство проживания духовного опыта, в котором происходит встреча человека с Богом или тем необъяснимым Высшим Принципом, которому он отдаётся всем своим существом. Не стоит думать, будто мистиком может быть только верный приверженец религиозной традиции. Как мы не раз убедимся, духовный опыт свободолюбив и очень непредсказуем, поэтому мистика существует как в поле традиции, так и вне его, находя себе приют в одиноко ищущем сердце.

Безусловно, соло-версия духовного пути требует особенного склада души, смелости и веры в свою стезю. Чтобы отправиться в это путешествие, нужно как следует пристегнуть ремни перед поджидающими серпантинами и ухабами. Если человек готов столкнуться один на один с метаниями и душевными бурями, которые могут внезапно наброситься на него за следующим поворотом, он будет вознаграждён прозрачным, сияющим простором знания, нестиснутого внушениями традиций и учителей. В одиноком мистическом пути развивается искусство эквилибристики – крайне трудно держать равновесие без могучих, поддерживающих рук традиции.

Что же отличает мистика от обыкновенного верующего? Мистик – не всегда отрешённый аскет или экзальтированный юродивый, находящийся на грани божественного помешательства рассудка. Он не тот надмирный «инопланетянин», каким его рисует стереотипное представление, отводя его духовной тропе маргинальное положение. Потенциал мистического опыта имеется в каждом, однако мистик выделяется среди людей, хотя бы единожды переживших краткий духовный всплеск, глубиной и частотой, в иных случаях – непрерывностью общения с Богом, которое пронизывает всё его мироощущение и отражается в каждом его соприкосновении с реальностью. Это не значит, что мистик непременно эксцентричен, поскольку его духовная активность протекает в потаённом пространстве и может оставаться незамеченной другими людьми. Более того, находясь в чуждом по духу окружении, он может сознательно скрывать свой внутренний мир, предпочитая оберегать от разбалтывания самое ценное. И всё же своеобразие мистика так или иначе улавливается каждым внимательным взором, часто не находящим рационального объяснения его особенностям.

Для мистика ежедневный опыт жизни становится торжествующей песнью духа, всюду проявляющейся и несмолкающей его пульсацией, которую полностью не может заглушить даже тёмная ночь души10. Духовная реальность укоренена в нём, он владеет, как верно заметила Э.Андерхилл, «искусством установления сознательной связи с Абсолютом»11. Мистический склад личности присущ человеку, жизнь которого, по словам Джеймса, пронизывает «хроническое ощущение присутствия Бога»12. Таким образом, мистик – это человек, пробудивший своё духовное чутьё и настроивший сердце на созвучие с Божественным.

Мистический опыт и организованная религия

Проживая личный опыт богообщения, человек становится равнодушным к догматам и ритуалам организованной религии, видя их хрупкую ценность в сравнении с обретённым благословением. Формально находясь в рамках религиозной традиции, он освобождается от её условностей и концентрируется на том, что происходит в пространстве его души. А.Маслоу писал: «Все атрибуты организованной религии для людей, обладающих опытом пик-переживания…являются сомнительной ценностью по отношению к внутренним переживаниям»13.

Любопытен следующий факт: если мы обратимся к истории религиозных исканий, то увидим, что все основатели религий и мистических учений были религиозными отступниками или диссидентами, так или иначе преступающими авторитет сложившейся традиции и отказывающимися подчиняться религиозному кодексу (Будда, Христос, Мухаммед, М.Лютер, Дж.Фокс и многие другие). Выдающиеся мистики были маргинальными элементами в ортодоксальном мире своей традиции (Ибн Араби, М.Экхарт) или яркими реформаторами, переосмысляющими свою традицию и придающими ей иную огранку (Г.Палама, Шанкара, Нагарджуна, Ш.Ауробиндо). Именно благодаря их независимости мы имеем столь красочную палитру религиозных учений.

Часто духовный нонконформизм был свидетельством силы и глубины мистического опыта, своей мощью притягивавшего последователей и образующего новую традицию. Человек, свободный в своём поиске от предубеждений и навязаннных шаблонов, был открыт запредельному опыту, он готов был внимать ему со всей прозрачностью своего разума, незагромождённого единственно верным лекалом Бога, предлагаемым организованной религией. Тогда истина входила в открытое сердце и человек повиновался новому смыслу, озарившему его жизнь.

Тем не менее, стоит признать, что люди, мистический опыт которых взлелеян духовной практикой их религиозной традиции, чаще всего сохраняют преданность ей на всю жизнь, но даже тогда они остаются самодостаточными и опираются, прежде всего, на своё понимание знаний, транслируемых традицией.

Таким образом, религия как институт играет в пространстве мистического опыта двойственную роль. С одной стороны, она зовёт нас к тому, чтобы пережить этот опыт, ведь, как уже было сказано, первоначальной целью религии всегда было развитие духовного зрения человека. С другой стороны, организованная религия нередко сужает горизонты мистического опыта, не давая ему раскрыться в своеобразии каждой души. Так она тормозит развитие религии сердца.

Когда организованная религия берёт верх над интуицией сердца, оно атрофируется и теряет способность самостоятельно распознавать верный путь, механически следуя проторенными тропами традиции. Часто организованная религия заточает духовный опыт в униформу, подогнанную под безликое человеческое существо, и причисляет мистику, отвергающую эту униформу, к ереси. Но как заметил знаменитый христианский монах и писатель Томас Мертон, «к мистике, где главное правило состоит в том, что правил нет, нельзя подходить с одной меркой. Святой Дух вселяется в конкретных людей и делает с ними то, что считает нужным»14. Слепая подчинённость «норме» религиозной традиции не позволяет человеку оставаться открытым, и потому он часто упускает истину, проходящую прямо перед его глазами, только потому, что она явилась в непредвиденном обличье.

Горячо преданный традиции адепт порой забывает о том, что важнейшей особенностью духовного опыта является его самобытность, неповторимость в жизни каждого из нас, невозможность его дубликата. Не бывает двух всецело тождественных переживаний у разных людей, как и двух одинаковых отпечатков пальцев. Ещё У.Джеймс заметил: «сколько мистиков, столько и мистических состояний»15. Соприкосновение каждой души с Божественным имеет особенные черты, как и отношения каждой влюблённой пары отличаются единственным в своём роде оттенком чувств.

Множество тончайших наблюдений об этой особенности духовного опыта сделал русский философ И.Ильин, написавший непревзойдённый труд «Аксиомы религиозного опыта». Размышляя о субъективности духовного переживания, Ильин пишет: «Подобно первому крику при рождении, в котором человек одинок, и подобно последнему вздоху в смерти, в котором человек не менее одинок, так одинок и его религиозный опыт»16. Принятие этого одиночества, по словам философа, «есть проявление духовного мужества и силы, есть условие религиозной зрелости, источник самостоятельности и целостности религиозного характера»17.

Ещё одна важная аксиома Ильина гласит о религиозной автономии: «иметь же в самом себе корень религиозной веры – значит быть религиозно-автономным духом»18. Именно к автономной вере, как замечает Ильин, всегда стремились великие подвижники, воспитывая в себе цельность и независимость духовной личности. Авторитет традиции, её принуждение к строго очерченному мироощущению лишает жизненной силы личное общение с Богом, мешает человеку воспринять свежее духовное веяние.

Конечно, нельзя забывать о необходимости внутренней чистоты автономно ищущего и переживающего Божественное откровение, о его стремлении к подлинной встрече, а не к её легкодоступной подделке. Ильин заостряет внимание на том, что «автономия священна именно как ограда личной духовности, а не как мнимое право на религиозный произвол, на «мистическое» беспутство, на экстатическое буйство или паталогическое извращение»19.

Одинокость религиозного опыта и его автономия не означают абсолютной оторванности или отказа от традиции, предельной замкнутости в мире собственных переживаний. Обе эти аксиомы осуществимы в поле традиции, однако они также обосновывают право на индивидуальный духовный путь и его независимость от фиксированных стандартов организованной религии.

Уникальность мистического опыта каждого из нас не теряется и в универсальном опыте, сплавляющем воедино людей разных эпох и культур. Здесь мы встречаемся с одним из множества парадоксов духовной жизни, которые будут сопровождать нас по всему нашему пути. Универсальность духовного опыта не стирает его исключительность для каждой отдельной души – эти свойства сосуществуют. Несмотря на то, что христианин, суфий, дзэн-буддист и индийский отшельник переживают уникальное чувство близости с Неведомым, их мистический опыт имеет некую единую, насыщающую душу основу. Такова неизбежная радость парадокса – в духовной жизни мы неминуемо одиноки и в то же время едины со всем человечеством в своём сокровенном переживании Божественного бытия.

Сад для таинственного цветка

Теперь пора рассказать о той особой атмосфере, в которой духовный опыт пронзает будничную реальность сознания. К баловню судьбы он приходит без всяких условий, как нежданная благодать, но обычно его посещение прихотливо, чем объясняется существование множества духовных практик, нацеленных на его достижение. Суть их сводится к возделыванию в себе сада для этого таинственного цветка. Обитающий в неведомых краях, манящий, но труднодоступный, он может взрасти лишь на плодородной почве, окружённый великолепием сада, в котором садовником он избран на царство. Каким же должен быть сад, чтобы в нём пророс желанный цветок? В чём секрет проницаемости мистика для духовной реальности?

Было бы опрометчиво создавать единую формулу для взращивания диковинного цветка мистического опыта. И всё же можно найти два условия его прорастания: совершаемое нами усилие, приводящее нас на путь метода, и предопределение свыше, вторгающееся независимо от целей и ожиданий души (а иногда и вопреки им) и выбирающее для неё путь сладостного плена. В конце концов мы увидим, что оба эти условия сводятся к одному, но пойдём по порядку.

Путь метода предполагает целенаправленные усилия со стороны человека, желающего соприкоснуться с Божественным. Вспомним слова Христа: «Царство Небесное силою берётся, и употребляющие усилие восхищают его»20. В каждой религиозной традиции издавна существовали духовные практики для обретения связи с Высшим Началом, но, по большому счёту, основой каждой из них является созерцание. Именно эта универсальная способность сознания стоит во главе угла духовного делания каждого паломника в Неведомое, независимо от того, христианин он, буддист или свободолюбивый странник.

Созерцание – это глубокое, самозабвенное вглядывание, рождающееся в предельной тишине ума и исходящее от молчаливого существа внутри нас. Это однонаправленная, непоколебимая обращённость сознания на интересующий его объект. Истинный созерцатель становится неотделимым от созерцания, забывая в нём самого себя. Молитва, перерастающая прошение о личном, и являющая собой соприсутствие Богу или пламенное взывание к этому соприсутствию, становится созерцанием. Медитация – не что иное как созерцание. Молитвенное повторение имени Бога (зикр в исламе, джапа в индуизме или Иисусова молитва в христианстве) также претворяется в созерцание, если сознание всецело проникнуто именем Бога.

Созерцание – это провал в безмыслие, в несуществование эго, трепетное внимание к тому, чем сознание поглощено в данный момент. Созерцание – это сочетание активности и пассивности сознания, захватывающих нас одновременно. Созерцающее сознание становится пассивным в размышлении, анализе и синтезе воспринимаемой информации, но безмерно активным в чуткой полноте принятия созерцаемого объекта, в интенсивной бдительности, в тотальном присутствии, посвящённом созерцаемому. Лишь в активной пассивности созерцание приносит плод. Именно этот навык безраздельной сосредоточенности на желаемом объекте развивался во всех религиозных и мистических традициях, независимо от того, каков был этот желанный объект – Бог, подлинное «я» или некая метафизическая идея. Таким образом, именно созерцание всегда служило универсальным методом пробуждения духовного ви́дения. Каждому искателю оно открывало путь к непосредственному постижению реальности.

Однако, если мы присмотримся внимательнее, то увидим, что подлинный опыт созерцания – это всегда дар, который нельзя вызвать к жизни сознательными усилиями, иначе в нём неизбежно будет присутствовать нарочитость, не позволяющая целиком покорить и преобразить нас. Роль духовного усердия и волевого стремления человека состоит в подготовке сознания ко вмещению этой благодати. Христианский монах Томас Мертон в работе, посвящённой созерцанию, писал об опыте открытия внутреннего «я»: «Ничто на земле, никакая медитация не поможет найти его и выманить на свет. Духовные усилия лишь дают нам относительный мир, смирение, отрешённость, чистоту сердца, беспристрастность, которые необходимы для того, чтобы непредсказуемое внутреннее «я» робко себя приоткрыло»21.

Так, духовная практика созерцания, будучи основой пути метода, приводит нас на путь сладостного плена, когда спонтанное, дарованное свыше ви́дение Божественной тайны захватывает нас, потому что мы научились открытости, необходимой для вмещения благодати. Эта пленённость Божественным возможна лишь тогда, когда наше сознание способно отдаваться Ему безоглядно, не пытаясь контролировать или осмыслять происходящее.

Напряжённое усердие, одержимое жаждой заполучить опыт созерцания, не приближает нас к нему, а напротив, становится помехой. Каждый мистик рано или поздно начинает замечать закономерность, поначалу озадачивающую его: как бы он ни пытался приблизить встречу с Богом молитвой или медитацией, чаще всего этот Гость приходит внезапно. Ожидание и желание получить духовный опыт не позволяют разуму войти в пассивную восприимчивость, необходимую для настоящего созерцания. Индийский духовный учитель Джидду Кришнамурти так описывает условия, в которых приходит глубокая медитация: «Всё сознание должно быть недвижимо, не желая, не выискивая, не преследуя. Всё сознание должно быть в покое, лишь тогда может появиться то, что не имеет ни начала, ни конца. Медитация есть опустошение сознания: не принимать и вмещать, а быть свободным от всякого усилия»22.

К слову, часто первый духовный опыт в нашей жизни бывает самым значительным именно потому, что приходит нежданно. В последующем мы начинаем непроизвольно предвкушать его, стремясь снова испытать пережитый ранее восторг. Внося в свою духовную практику ожидание, мы блокируем восприимчивость души, поскольку становимся неспособными к полной самоотдаче. Мы не должны караулить мистический опыт, иначе он так и не попадётся нам на глаза. Если он посещает нас, а мы, вместо того чтобы всецело отдаться ему, начинаем удерживать его и радоваться достигнутому, он тут же покидает столь переполненный нашим эго сосуд, не оставив там и следа. Даже простая фиксация созерцания уже отчуждает нас от его глубины. Томас Мертон писал о настоящем созерцателе: «Его созерцание чисто, потому что он никогда за ним не подглядывает»23.

И всё же, умение пребывать в созерцании без усилия и подглядывания приходит к большинству из нас лишь благодаря предшествующей подготовке. Именно усердная практика однажды подводит наше сознание к тому состоянию, в котором всякое усилие начинает терять смысл, уступая место естественному постижению бытия. В конечном счёте, роль разнообразных духовных практик сводится к тому, чтобы помочь уму созреть для вмещения внезапного инсайта. Так, в дзэн-буддизме считается, что, когда человек достигает внутренней зрелости, импульсом к сатори (опыту интуитивного ви́дения истинной природы вещей) может послужить всё, что угодно. Любое заурядное событие, неоднократно случавшееся ранее, может привести к прозрению в силу готовности ума. Д.Судзуки, знаменитый буддолог и популяризатор дзэн, выразил это следующим образом: «Стоит только слегка нажать на кнопку – от взрыва содрогается земля. В действительности то, что вызывает сатори, находится в разуме. Вот почему, когда час пробьёт, всё, что там находилось, взрывается как вулкан, или вспыхивает, как молния»24.

Ещё одним усилием, направленным на раскрытие духовного потенциала, становится устремление. Искреннее устремление к Богу, дорастая до пламенной тоски по Нему, в конце концов приносит неутомимому искателю свои плоды. Даже если наше стремление принимает глупые формы, его пылкость может превзойти глубокомыслие всех мудрецов земли. Об этом повествует наглядная суфийская история: однажды какие-то люди решили подшутить над одним простодушным суфием, сказав, что он обретёт просветление, если подвесит себя за ноги с крыши и будет повторять внушённые ими бессмысленные слова. Наивно поверив в это, он так и поступил и уже на следующее утро обрёл просветление25. Этот забавный пример служил суфиям подтверждением того, что непреклонность устремления – единственный безошибочный проводник к чертогу Божественного, даже если наше устремление выглядит абсурдным в глазах окружающих.

Если мы вдумаемся в природу духовного устремления и обратимся к опыту мистиков, то снова обнаружим, что и здесь путь метода вытекает из пути сладостного плена. Христианский теолог Тейяр де Шарден пишет о том, как Бог призывает сердца людей: «Его благодать неизменно бодрствует; она готова возбудить наш первый интерес и нашу первую молитву. Но в конце концов инициатива, побуждение всегда исходят от Него; и каким бы не стало последующее развитие наших мистических способностей, любое наше достижение в этой сфере будет лишь новым ответом на новый дар»26. А знаменитый суфийский мистик аль-Халладж, обращаясь к Богу, говорит: «Я зову Тебя – нет, это Ты призываешь меня к Себе»27.

Таким образом, даже само устремление к Богу оказывается пленённостью Его зовом. Наше желание молитвы или медитации – не что иное, как Божественный призыв. Бог незримо присутствует в молитве, скрываясь за словами, обращёнными к Нему, ибо импульсом нашего стремления к Нему становится Его любовь. Индийский философ, основоположник интегральной йоги Шри Ауробиндо замечает: «Как бхакта (преданный Богу) ищет и жаждет своего Бхагавана (Господа), так и Бхагаван ищет и жаждет своего бхакту»28.

Всплеск духовной реальности в обыденном «я» могут повлечь также определённые психологические факторы – особенности внутреннего мира человека, его интровертивность, склонность сознания к погружению внутрь себя. У.Джеймс утверждал, что люди, предрасположенные к духовному опыту, обладают «экзальтированной чувствительностью»29. Не вызывает сомнения тот факт, что к инсайтам разного рода – не только религиозным, но и другим ценным прозрениям, касающимся искусства, природы, любви – склонны люди с утончённой душевной организацией и чуткостью к разноликим проявлениям бытия. Именно способность к яркому эмоциональный отклику на жизнь во всём её многообразии предопределяет нашу распахнутость для мистических озарений.

Бывает, что чудесный сад уготован человеку от рождения, ему лишь нужно время, чтобы вырастить цветок, семя которого уже вложено в почву. Зачастую этот процесс запускается без каких-либо усилий со стороны человека. В некоторых религиозных и эзотерических учениях упоминается эта предрешённость духовного пути, ничем не объяснимая мистическая зоркость и тяга к Божественному знанию. Например, суфии полагали, что мистическая «одежда должна быть приуготована в предвечности»30, ибо «ни один осёл не может превратиться в лошадь благодаря усилиям и старанию»31. Сколько бы человек ни совершенствовался, он не может стать истинным суфием, если то не предусмотрено высшей волей изначально. Тот, кто от рождения наделён духовным талантом, идёт к Всевышнему с лёгкостью, тогда как чуждый этого пути сталкивается с почти непреодолимыми трудностями.

Мы будем бесплодно кружить в попытках понять природу духовного самородка, объяснить которую могло бы лишь Божественное предначертание. Причины, лежащие в основе духовного избранничества, окутаны тайной. В религиозных учениях, каркас которых составляет понятие кармы, можно найти следующее объяснение врождённости духовного дара: человек создаёт своё «избранничество» собственными кармическими плодами, совершенствуясь из жизни в жизнь, однажды, наконец, достигая милости Божественного откровения. Казалось бы, причины естественны и закономерны. Но если мы попробуем обратить многочисленные жизни избранной души вспять и отследить вспышки желания духовного самосовершенствования, мы не сможем объяснить, чем они, по существу, вызваны. Почему одна душа загорелась мистическим стремлением, тогда как другая, тождественная ей по своему «возрасту» и уровню развития, не ощутила в себе импульс этого желания?

В некоторых учениях предполагается, что духовное стремление встроено в каждого, а до сих пор непреодолённое невежество человечества объясняется тем, что лишь единицы могут услышать тихий шёпот Божественного зова. И снова мы сталкиваемся с вопросом – почему лишь единицы, а не всё человечество, умеют слышать звучащий для всех призыв? Эти неразрешимые вопросы ведут к признанию того, что идея избранничества или особого расположения по отношению к человеку имеет право быть истиной. Быть может, врождённый духовный сад – звезда, слетевшая с Неба прямо в сердце человека и сохранившая память о своей блистающей Сути.

Часть вторая

Неизъяснимый вкус

Невыразимое подвластно ль выраженью?

Святые таинства, лишь сердце знает вас.

В. Жуковский


Один из самых узнаваемых маркеров мистического опыта – его невместимость в слово. Каждый человек, впервые столкнувшийся с ним, обнаруживает неуклюжесть привычного языка, неодолимую скупость слов, не позволяющих выразить щедрый дар. Знакомые словесные конструкции кажутся блеклыми и невыразительными; сама мысль о том, чтобы выразить ими чудо пережитого опыта видится абсурдной, поскольку в попытке перевести Божественное на язык человеческого перед нами со всем своим упрямством встаёт неподвластность духовного опыта господству дискурсивного мышления. Нам словно нужно осуществить перевод с неведомого языка, словаря к которому не существует, а правила его грамматики не вписаны ни в один учебник мира и потому, снова и снова спотыкаясь о тщету усилий, мы убеждаемся, что «лишь молчание понятно говорит»32.

В попытках осуществить перевод духовного опыта на речь профанного мира, мы неизменно ощущаем, что эта процедура умаляет пережитое, лишает его той мистической жизненности, которую нам посчастливилось пережить. Мы обнаруживаем, что духовное переживание в самой последней своей глубине – это всегда «безымянное переживание»33, как называл его индийский духовный учитель Джидду Кришнамурти. В своих записных книжках, сохранивших посещения «безымянного», он пишет: «Оно было здесь, проникновенное, исполненное блаженства; И формулировки, и слова в отношении всего этого кажутся такими бесполезными; ни слова, ни описания, даже ясные и четкие, не передают подлинного явления. Есть великая и невыразимая красота во всём этом»34.

Как мы увидим, неосуществимость перевода мистического откровения на язык обыденности вовсе не помешала мистикам и кратковременным гостям духовного мира делиться своим опытом, с величайшим воодушевлением и красноречием изливая его в поэтических красках. Что-то буквально вынуждало их расплёскиваться в тысячах слов об опыте встречи с Запредельным. Исследователь еврейских мистических течений Г. Шолем, осмысляя данный парадокс в сознании мистиков, верно заметил: «они не устают сокрушаться по поводу абсолютной неспособности языка выразить их истинные чувства, но это не мешает им упиваться словами…множа до бесконечности свои попытки выразить в речи невыразимое»35.

С помощью слова мистик пытался транслировать опыт встречи с Божественной реальностью, оживить её в сердцах других. Нередко мистики становились вдохновенными поэтами (Руми, Кабир, У.Блейк), посвятившими своё творчество выражению сокровенных переживаний, но даже они, будучи мастерами изящной словесности, отрицали её всемогущество, понимая, что не способны явить в речи всю полноту узнанного. Поэтическая интуиция часто сталкивалась с неспособностью выразить не только атмосферу иного бытия, но и каждое глубоко пережитое чувство, ведь, как писал А.Вознесенский, «настоящее – неназываемо»36.

Английский поэт А. Теннисон, прежде умело обращавшийся со словом, ощущал неловкость, пытаясь выразить опыт встречи со своим истинным «я»: «Я приходил к такому интенсивному ощущению моего «я», что моя личность казалось мне расплывающейся в бесконечности существования; это не было смутное чувство, наоборот – одно из самых отчётливых, самых несомненных и в то же время совершенно невыразимое словами…я стыжусь этого плохого описания состояния моей души»37.

В этом смысле как виртуозный поэт, так и безграмотный святой в равной мере оказываются беспомощными, испытывая муку от невозможности разделить радость духовного опыта с другими. И чем выше поднимается человек, тем сложнее ему становится передавать звучание неземной музыки, улавливаемой его мистическим слухом. Протоиерей А. Мень писал, что сознание духовно одарённых людей «восходит на такие ступени созерцания, где бессильны человеческие слова и мысли. Поэтому-то когда они пытаются поведать нам об открывшихся им горизонтах, они с трудом выражают лишь тысячную часть»38.

Часто оказывается, что всё сказанное и со скрупулёзной прилежностью завёрнутое в многотомные теологические трактаты при столкновении с действительной духовной полнотой теряет всякий смысл. Христианский теолог Фома Аквинский, познав это на собственном опыте, признался: «Я не могу писать. Я видел то, перед чем все мои писания – как солома»39. То же самое встречаем у Святого Силуана: «Я пишу, потому что со мной благодать. Но если бы благодать была большей, я бы писать не мог»40. Слова разрушают целостность опыта, выводят его на поверхность из – по прекрасному выражению Померанца – «доязыковой глубины»41.

Бывает и так, что мистические откровения прорываются сквозь строки писателей и поэтов, оставаясь ими неузнанными. Голос сердца нашёптывает поэту слова, но не всегда его разум, покорно записывая, способен понять услышанное. Однако мистик, соприкнувшись с этими словами, непременно уловит след Божественного. Может быть, не в словах, но в особом сочетании слов, в чём-то, что скромно таится за ними. Так и два человека, познавших духовный мир, могут неуклюже описывать его, но каждый из них, слушая другого, узнаёт то удивительное, что приключилось и с ним. Обмениваясь словами, летящими мимо, на самом деле они обмениваются благодатью опыта.

Слово – лишь намёк. В руках одарённого проводника оно может быть тонким флёром, через который просвечивает суть знания, но оно никогда не обнажит невидимое до конца, не позволит пройти его насквозь. И всё же человек, ещё не причастившийся непостижимому, нуждается в этих намёках, в следах, по которым может идти к Неведомому. Мистик тоже ощущает нужду, но его нужда – от Божественного избытка, который нужно излить в мир, разбросав следы Бога. Ведь сам Бог через мистика рвётся наружу, Он жаждет выплеснуться, и потому так часто мы сталкиваемся с ощущением, будто нечто сверхчеловеческое течёт сквозь мастера в процессе творчества, а сам он становится флейтой, на которой играет свои разноречивые мелодии Божественное. И тогда, несмотря на уверения мистика в невозможности передать опыт в слове, другие всё же интуитивно настраиваются на мелодию его переживания. Подобную аналогию можно найти в живописи. Мы ощущаем всю энергию и страсть живописца, глядя на оригинал его творения, но и удачно сделанная репродукция позволяет постичь масштаб его таланта и вложенное в оригинал чувство, если мы чутки к душе художника. Точно так же репродукция духовного опыта позволяет нам прочувствовать его жизненность, если мы ещё не развили в себе духовную эмпатию к мистику и не способны быть с головой поглощёнными ощущаемым им оригиналом.

Наиболее полно принцип невыразимости духовного опыта в слове постигли религии Востока – индуизм, буддизм и даосизм – или религии «чистого опыта», как назвал их известный российский религиовед Е. Торчинов. Личный мистический опыт всегда занимал верховное место в иерархии ценностей этих религий, поэтому странник, идущий тропой «чистого опыта», постигал его невыразимость непосредственно. Именно это постижение было причиной таинственного благородного молчания Будды, к разгадке которого пытались подступиться с разных сторон. Многие считали, что Гаутама умалчивал полученные знания по причине их бесполезности для духовного продвижения, однако дело было не только в этом. Анагарика Говинда в своём исследовании «Психология раннего буддизма» пишет о реальной причине молчания Будды: «В силу присущего ему глубокого проникновения в истинную природу всех вещей он полностью осознавал недостаточность всех определений. Он достиг этого проникновения не путём философских спекуляций и дискуссий…но преобразованием сознания в состоянии медитативного углубления, и поэтому он знал, что его переживание не может быть выражено ни посредством слов, ни с помощью логического заключения»42.

Будда убедился, что мы можем постичь природу реальности, лишь спустившись в бездну собственного сознания, вот почему главное послание его проповедей – призыв исследовать свой разум, «быть светильниками самим себе», ибо никто не сможет помочь нам осветить неизведанные слои нашего сознания, никто не сможет нырнуть в нашу глубь, кроме нас самих. Слова об озарениях, случающихся в сокровенном пространстве сознания, не только не могут отразить их суть, но и не могут быть поняты при отсутствии подобного опыта у слушающего. Только тот, кто уже знаком с ароматом Божественного бытия, способен уловить его шлейф в словах другого. Значимость собственного мистического опыта для понимания опыта другого человека отмечал знаменитый христианский мистик М.Экхарт «Если кто не разумеет моих рассуждений, пусть сие его не тревожит, ибо если он не найдёт истину сам, он никогда не уразумеет того, что бы ни было о ней сказано»43.

Побывавший в гостях у Запредельного, способен понять даже молчание о нём, ибо и безмолвием можно передать этот опыт. Подобное одухотворённое взаимопонимание между постигшими можно заметить в «Цветочной проповеди» Будды. Однажды, во время проповеди, Будда молча поднял перед учениками цветок и улыбнулся. Из всех его учеников только Махакашьяпа понял учителя и улыбнулся в ответ. В этот миг он пережил пробуждение, переданное ему от Будды непосредственно, от сердца к сердцу. Цветочная проповедь – один из немногих известных образцов передачи духовного опыта в оригинале. Возможно, цветок выступает лишь символом, воплощающим свежесть опыта Будды в момент проповеди, его почти природную осязаемость, которой смог проникнуться восприимчивый ученик.

Буддийское пренебрежение к слову обрело наиболее яркое воплощение в дзэн – дальневосточной школе буддизма, бичующей слова с неподражаемой бескомпромиссностью. В центре духовного пути дзэн, как вершина всех чаяний путника, стоит сатори – мгновенное, спонтанное просветление. То, что постигается в сатори, ведомо только тому, кто пережил его. Д. Судзуки замечает: «Тот, кто его испытал, всегда затрудняется дать связное и логическое объяснение. Сатори всегда свойственна иррациональность, необъяснимость и непередаваемость»44. Слова оказываются лишними, когда в недрах сердца преображается вся жизнь. Перед нами открывается простор целого бытия, стоит ли о чём-нибудь говорить? Любые определения этого захватывающего дух чувства, в мгновение ока преобразившего для нас смысл всего, кажутся слишком односложными или, напротив, чрезмерно напыщенными и усложнёнными. Они становятся лишней ветошью на устах. Как говорит Судзуки, «даже сказать «потустороннее» – это уже больше, чем следует»45.

В самом деле, человеку, пережившему удивительное вхождение в новый мир, кажутся до нелепости смешными такие философские определения, как «иррациональное», «трансцендентное» или «метафизическое», несмотря на то, что по иронии судьбы ему часто приходится ими оперировать. Это всё равно, что втиснуть седого мудреца в цветистую и тесную одежду ребенка. Мудрецу, вероятно, не будет до этого дела, как и Божественному нет дела до того, как назовём мы это рандеву с вечностью. И всё же не покидает чувство несуразности, очевидной несоразмерности. Как известно, важнейшая максима даосизма, ещё одной религии «чистого опыта», гласит: «Знающий не говорит, говорящий не знает». И снова мы возвращаемся к неизбежной парадоксальности мистического откровения: знающий молчун Лао-цзы не сумел сдержать слов и выплеснул их в новое учение.

Говоря о пренебрежении мистиков к языку, не стоит забывать об исключениях, к которым относится иудейская традиция. Поскольку иврит, на котором писались основные религиозные тексты иудаизма, для евреев самоценен своей священностью, он является не просто инструментом – заурядным переводчиком между сакральным и профанным – каким выступал язык для большинства мистиков всех времён, но сам подводит к прозрениям, поскольку «отражает фундаментальную духовную природу мира»46. Язык, по мнению евреев, явлется «ключом к сокровеннейшим тайнам Творца и Его творения»47. Можно вспомнить также мистическое значение словесных формул санскрита – мантр, повторение которых производит определённую трансформацию сознания, способствуя пробуждению его духовных свойств. Но даже обладающие статусом священности языки, иврит и санскрит, не были способны к адекватной вербализации конкретного, личного мистического опыта. Они были своеобразным путём к этому опыту, но им не под силу было полностью его воплотить.

Суфии нашли свой подход к решению проблемы ущербности языка. Для описания опыта приобщения к Божественному источнику они создали особый символический язык, заложив в известные слова новые смыслы. Вероятно, это было вызвано стремлением выйти за рамки привычных языковых конструкций в новое вербальное измерение. Ничто не могло способствовать яркой передаче духовного опыта так, как свежесть и новизна используемого языка. Суфии понимали, что, эксплуатируя слово, мы постепенно истощаем его значение, наполненность и жизненную силу, после чего, угнетённое, оно становится непригодным для выражения интенсивности духовного озарения. Целью создания сакрального языка было оживотворение слова, его насыщаемость иными, высшими смыслами.

Итак, проблема поиска эквивалентного духовному опыту слова остро стояла перед всеми странниками духовного мира. Одни одевали новорождённое дитя опыта в ветхие лексические лохмотья, за которыми всё же явственно ощущалась новоиспечённая мистическая жизнь; другие, подобно суфиям, создавали самобытный язык, зашифровывая свои прозрения в метафорической форме. Как бы ни были различны пути выхода из кризиса неадекватности языка, их объединяло одно – бесплодность всех попыток найти полноценное вербальное выражение духовного опыта без его умаления. Как сказал французский философ П.Адо, «язык умолкает перед загадкой существования, ибо видит, что этот предел неодолим»48. Выразить несказуемое – значит приблизить досягаемость этого предела, сжав размах Беспредельного до крошечности языка, на что, без сомнения, не мог пойти ни один мистик, верный своей возлюбленной Истине.

Непостижимость Высшего Начала

Все эти формы и имена,

Наваленные в сотни слоёв,

Потеряют свои качества и количества

В море славы, раскинувшемся повсюду.

Руми


Что бы ни было сутью наших духовных озарений – личностный Бог, устройство Вселенной, Абсолют или некое его свойство – Беспредельность, Вездесущность или Любовь – это всегда остаётся за гранью возможности постижения рассудком. Непостижимость мистического опыта заключается в отсутствии конкретных, окончательных характеристик, за которые мог бы ухватиться рациональный ум, чтобы составить ясное представление об открывшемся знании, но это ничуть не мешает нам прозревать смысл полученного откровения духом. Присматриваясь к мистическому опыту разных людей, можно убедиться, что именно непостижимость Бога и отсутствие в Его проявлении каких-либо форм и обликов является наиболее значительным и универсальным переживанием. Если же человек убеждён, что знает Бога таким, какой Он есть, безусловно, он знает вовсе не Его, а лишь собственную интерпретацию.

У. Джеймс и С. Гроф, опираясь в своих исследованиях духовного опыта на обширный накопленный материал, говорят о том, что для большинства людей подобное откровение истины, не имеющее характеристик, отсылающих к известной религии или культуре, было в разы прекраснее и неописуемее прочих мистических переживаний. Этот опыт абсолютного Бытия, освобождённого от соизмеримости с известным ранее, ощущался венцом их внутреннего пути. С. Гроф писал: «Люди, у которых были переживания Абсолюта, полностью удовлетворившие их духовные искания, как правило, не видели никаких специфических фигуративных образов. Когда они чувствовали, что достигли цели своих мистических и философских поисков, их описания высшего принципа были чрезвычайно абстрактны и поразительно сходны»49. Тому, кто пережил подобный опыт, все известные формы и определения начинали казаться безжизненными в сравнении с ворвавшейся в сознание Божественной реальностью.

Стоит обратить внимание и на один крайне интересный нюанс: у мистика, постигшего Непостижимое, в передаче опыта нередко присутствует жонглирование всевозможными именами и определениями Бога. Именно по той причине, что ни одно из них не является абсолютным, выражающим полноту Божественного бытия, мистик выводит на авансцену своих откровений фигуры Богов разных культур, с одинаковым благоговением относясь к кажому из них, ибо Бог для него обладает множеством ликов; он осознаёт, что образы всех известных божеств есть лишь бесчисленные аспекты Непостижимого.

С подобным жонглированием имён мы встречаемся у средневековой святой Лаллы (Лаллешвари), в мистических песнях которой звучат различные определения источника её вдохновения. Один из исследователей её творчества пишет: «Иногда она обращается к единой реальности как к Шиве. Иногда – это Шива и Шакти, творящие любовь в жасминовом саду…В одних случаях она называет неопределимое присутствие «Ты», «Это», в других – «мой Господь», а временами – «Верховный закон»50. В то время как исследователи бьются над тем, чтобы разгадать, какие религиозные учения вплетены в духовную поэзию Лаллы, каждый мистик узнаёт этот запутанный клубок Божественных существительных издалека, и всякая нить – каждое новое имя или определение Бога – воспеваемая одним и тем же поэтом, для него лишь ещё одна грань Целого. Он не станет кромсать духовный опыт на лоскутья и усматривать в нём противоречия.

Подобно Лалле, ещё один средневековый поэт-мистик Кабир, отправляя свою мистическую жажду каждый раз новому адресату, называя его то Аллахом, то Брахманом, то Говиндой, неизменно попадал в обитель Единого51. Индийский духовный учитель Джидду Кришнамурти, так часто сталкиваясь с непониманием его отношения к высшей истине, объяснял: «Я дам значение, которое вы вольны интерпретировать по-своему. Для меня это – и Шри Кришна, и Учитель К.Х., и Лорд Майтрейя, и Будда, и нечто высшее всех этих образов. Не всё ли равно как называть?»52. Как ему предстояло убедиться в дальнейшем – другим не всё равно. Кришнамурти пришлось наотрез отказаться от всех определений. Люди, не побывавшие на свидании с Непостижимым, не могли освободиться от вросших в них образов, поэтому в позднем учении Кришнамурти использует крайне смутное описание своего опыта, почти невоспринимаемое большинством. Пытаясь передать То, к чему он прикоснулся, он выбирает расплывчатые, но, если вчувствоваться, наполненные глубоким смыслом слова: «благословение», «иное», «эта невинность», «эта сила», «эта мощь» или просто «это», «оно».

Даже в русле догматических религий, где Непостижимое часто не находило необходимого для своего выражения простора, ко многим мистикам оно всё же смогло пробраться. Христианская святая Тереза Авильская, вынужденная всю жизнь защищать свой опыт от упрёков догматиков в ереси и дьявольщине, вспоминает о своей внеобразной встрече с Богом: «Всё ещё пребывая в большом замешательстве, я тотчас пошла к своему исповеднику, чтобы рассказать ему о случившемся. Он спросил, в каком образе я увидела Господа. Я сказала ему, что не видела никакого образа. Тогда он спросил: «Как же ты узнала, что это был Господь?». Я ответила, что не знаю, как это поняла. Но меня не оставляла уверенность, что именно Иисус Христос был рядом со мной, что я чувствовала Его присутствие…однако нет такого сравнения, которым можно описать подобное видение. Позже я узнала от отца Петра Алькантарского, человека большой духовности, а также от других образованных мужей, что это видение относится к наиболее величественным, в которые дьявол меньше всего может вмешиваться»53. То же отсутствие ясных образов в мистическом переживании можно заметить у её ученика святого Иоанна Креста. Он пишет о тщетности попыток схватить опыт в постигаемом умом образе: «У нас не остаётся отпечатка, который мы могли бы уловить, как определённую форму…хотя тайная и сладкая мудрость эта так много говорит сокровенным глубинам нашей души»54.

Непостижимый Бог не удостаивает своим посещением разум, структурирующий реальность в образы. Он не ступает на почву рассудка и потому не оставляет на нём следов, и всё же это не мешает нам ощутить всю силу Его воздействия. Следует вспомнить значение слова «мистический» – тайный, скрытый. Окончательная природа пережитой в мистическом опыте реальности неизменно остаётся сокрытой для разума при всей её открытости нашему сердцу. Мистик – всегда первооткрыватель, ступающий по terra incognita, но его Новый Свет не суждено увидеть никому, кроме него. Он может сделать снимки, схватывающие лишь отдельные части открытого им материка, но едва ли по ним можно судить обо всех красотах неизвестной земли.

Каждый раз, пытаясь осмыслить это мистическое открытие и втиснуть в рациональную картину мира, человечество неизбежно теряло его след. Динамичная непостижимость реальности принимала окостеневшую форму и разглядеть первоначальную чистоту опыта становилось почти невозможным. Удивительно точно об этом сказано в одной из книг Агни-Йоги «Зов»: «Это Тайна из Тайн, Сокровенное из Сокровенного. Не понятое людьми, Оно остается ясным. Понятое людским разумом, Оно теряет свою прозрачность»55. Именно непонятность становится охранителем чистоты высшего знания. В Упанишадах об этом говорится: «Кем Брахман (Абсолют) не понят, тем понят, кем понят, тот не знает его. Он не распознан распознавшими, распознан нераспознавшими»56.

Постигая духовные основы, удивляться тут и там выскакивающим парадоксам не приходится, они становятся незаменимыми спутниками мистических состояний сознания. Я надеюсь, к концу нашего пути читатель перестанет на автомате ставить жизнь на узкие рельсы логики, привыкнет к антиномичности духовного опыта и сможет, к примеру, по-новому прочувствовать прекрасный фрагмент из «Дао де цзин» о постижении загадочного Дао: «Смотрю на него и не вижу, а поэтому называю его невидимым. Слушаю его и не слышу, поэтому называю его не слышимым…Встречаюсь с ним и не вижу лица его, следую за ним и не вижу спины его»57.

Переживание непостижимости Высшего Начала воплотилось в апофатическом, или отрицательном, богословии – особой территории внутри религиозных традиций, определяющей Бога через Его неопределимость. Если катафатическое (положительное) богословие описывает конкретные качества Бога, то апофатическое (негативное) богословие, напротив, лишает Божественное ясных черт, подчёркивая Его невыразимость. Как заметил П.Адо, апофатизм есть «символ неизрекаемой тайны бытия»58. Так, в упанишадах несоотносимость Высшего Начала ни с одним из известных понятий и образов выражается словами «нети-нети» (не то, не то), а христианские мистики, тяготея к апофатическому выражению своего опыта, часто использовали понятие «ничто». Например, у христианского поэта-мистика Ангелуса Силезиуса есть такие строки:


«Бог – чисто ничто вне мест и вне эпох;

Чем больше тянешься к нему, тем дальше Бог»


Безусловно, подобные слова необходимо расшифровывать во избежание буквального понимания. Мистики, осмелившиеся называть Бога словом «Ничто», вовсе не имели в виду Его несуществования или ничтожности. Напротив, это слово-метафора подчёркивало необъятность Бога, Его величие и несоотносимость ни с чем и ни с кем известным. Неизбежность всегда вынуждала мистиков использовать земные слова для выражения неземного опыта, поэтому ложные интерпретации их текстов нередко порождались переложением поверхностного смысла слов на глубоко метафорические образы, вложенные в эти слова.

Вторая же строчка из приведённого выше стихотворения прекрасно иллюстрирует опыт, с которым сталкивались многие духовные искатели: чем сильнее мы стремимся к Богу и чем ближе Его узнаём, тем недосягаемее Он становится, поскольку нам открывается сладостная таинственность и неисчерпаемость Его бытия.

В действительности, апофатическое и катафатическое богословие всегда состояли в нерасторжимом единстве, играя общую роль: они передавали опыт встречи с Божественной природой, являющейся нам в разных ипостасях. Без катафатического, положительного, описания образ Бога для большинства людей был бы слишком недостижимым, а для кого-то и вовсе сухим и безжизненным. Но без апофатического, негативного, выражения он упростился бы, лишившись своей глубины, столь притягивающей и вдохновляющей людей, познавших её.

Апофатический и катафатический опыт взаимно оттеняются своей контрастностью, придавая один другому весомость и жизненность, наиболее полно познаваемые лишь в их сочетании. В широком сознании мистика чередуются, гармонично сочетаются и дополняют друг друга противоречия, неизбежные при воплощении безграничного опыта в ограниченной мысли.

Как бы ни открывалось нам Божественное, оно всегда остается неуловимым. Даже если нам кажется, что мы постигли Бога целиком, за горизонтом всегда брезжит знание о Нём, до которого мы не достаём. С этим связано ещё одно открытие – переживание вечной изменчивости Бога, проявляемой Им, несмотря на всю Его неизменность. Каждое мгновение своего бытия Бог обновляет Себя в нашем сознании, открываясь иным образом, и даже если в этот миг нам кажется, что мы окончательно познали Его, в следующий мы обнаруживаем, что Он «умчался» от нас за тысячу миль. Однако кажущаяся дистанция между нами и Богом не препятствует всё новым и новым встречам с Ним в просторах нашего сердца. Божественные откровения неистощимы, и потому чаша переживания непостижимости никогда не опустошится. Ещё одной иллюстрацией этого открытия может послужить диалог индийского йога Парамахансы Йогананды и его учителя Шри Юктешвара, разворачивающийся после продолжительного самадхи Йогананды.

– Хотелось бы знать, сэр, когда я найду Бога?

– Ты уже нашёл Его.

– Нет-нет, я так не думаю!

Гуру отвечает усомнившемуся ученику: «Бог – это вечно обновляющаяся радость. Сколько ни медитируй, его не исчерпать: Он будет радовать тебя с бесконечной изобретательностью… Можно ли пресытиться вечным блаженством, если оно никогда не повторяет себя?». На Парамахансу нисходит озарение: «Теперь я понимаю, сэр, почему святые называют Бога непостижимым. Для того чтобы Его понять, было бы мало даже вечной жизни»59.

Смотреть в Эти глаза, любящие и близкие, и постигать одну лишь непостижимость вне всяких определений – что может быть прекраснее для того, кто изведал это чувство? Пусть духовный ханжа сколько угодно твердит о том, что это выбивает почву из-под ног и даёт свободу еретическому толкованию – мистик безоговорочно убеждён, что сердце, постигшее эту невыносимую глубину, знает о Боге больше догматиков всех вместе взятых религий.

Для созерцателя не подлежит сомнению, что непостижимое всегда абсолютнее; невидимое оком ума, оно таит в себе неизмеримо большее, чем зримые облики. Можно вспомнить о мистических посланиях христианского святого Дионисия Ареопагита. Сладостно, когда душе открывается Бог, но «ещё божественнее то, говорит Дионисий, что в самом открытии Своего бытия Он остаётся сокрытым»60. Ключевая идея Дионисиевой мистики состоит в том, что «соединение с Богом есть соединение с чем-то Неведомым»61. Об этом же говорит другой христианский мистик М. Экхарт: «Тот, кто каким-либо образом ищет Бога, схватывает его образ, но Бог, сокрытый за этим образом, от него ускользает. Лишь тот, который не ищет Бога в образе, обладает Им, таким, каков Он есть Сам в Себе, и Он сама жизнь»62.

Несмотря на то, что Бог непостижим, Он в то же время удивительно прост и близок. Это противоречие, обескураживающее логическое мышление, с лёгкостью примиряется в мистическом откровении. Застигнутые врасплох Божественной тайной, мы с кристальной ясностью ощущаем простоту Бога, не нуждающуюся в объяснении. Истина непостижима, но вместе с тем проста. Пытаясь раскусить этот парадокс, мы лишь отдаляемся от его понимания. Непостижимость и простота откровения сосуществуют в гармонии только тогда, когда мы не стремимся раздробить истину на части, как ребёнок, который ломает игрушку в жажде увидеть, из чего она состоит.

Бог притягивает влюблённого в Него тем больше, чем умелее сохраняет свою тайну. Как женщина, оставаясь для мужчины загадочной, всегда будет для него желанной, так и Божественное влечёт нас своей бездонной непознаваемостью. И чем яснее мы видим эту непознаваемость, не имея желания её исчерпать, тем ближе и сокровеннее мы знаем Бога. Христианский философ Н. Кузанский, обращаясь к Господу, писал: «….ты показал мне, что тебя можно увидеть только там, где на пути встаёт преградой невозможность»63. Заурядный верующий увидит в этих словах лишь обречённость пути к Богу, финалом которого становится «невозможность», но человек, познавший эту «невозможность», понимает, что именно ради неё, этой восхитительной награды всех устремлений, стоило преодолеть долгий путь, ибо самое глубокое знание – это преклонение перед Тайной.

Обитель Бога в каждом из нас

Суть внутри сути, Ты не что иное, как я.

Суть внутри сути, я – всего лишь Ты.

Лалла


В течение долгого странствия в духовное измерение жизни искатель порой в отчаянии мечется из одного края в другой, не зная, где найти желанное прибежище. Сколько бы он ни исходил дорог, Бог по-прежнему неизмеримо далёк, и чем усерднее он ищет Его снаружи, тем с большей скоростью отдаляется. Но однажды до него доносится весть, что путь к искомому обретается не вовне – он простирается в сердце самого искателя. Нет необходимости обращаться к писаниям и учителям, чтобы обрести высшее знание, нужно найти решимость отыскать его внутри. Человек приближается к встрече с Божественным, постигая себя, затаённого за семью печатями. Отсюда знаменитая Дельфийская формула «Познай самого себя» и разноообразные созерцательные практики, направленные на углубление и расширение сознания.

Духовный путь – это, прежде всего, погружение в глубь себя, рассматривание того, кем ты являешься на самом деле. Невозможно встретиться с Богом, не встретившись прежде с самим собой. В мистическом трактате «Голос безмолвия» говорится: «Путешествие по этой дороге происходит без движения. На этом пути, в какое место ни пойдешь – то место становится твоим собственным Я. Ты и есть путь»64. Суть духовного паломничества раскрывает мотив, часто встречающийся в суфийской поэзии – долгое странствие пилигримов в поисках Всевышнего, финалом которого становится встреча с Ним в своём существе. «Я ходил от Бога к Богу, пока во мне не зазвучал их крик: «О, ты – Я»65 – делится своим открытием суфийский святой Баязид. Ему вторит индийская поэтесса-мистик Лалла в своих бесконечно прекрасных песнях:


«Я совершала паломничество в поисках Бога.

Потом сдалась, обернулась –

Бог был внутри меня!»66


Христианский мистик М.Экхарт, настигнутый переживанием той же истины, словно обращается к искателям всего мира, предотвращая их бесплодные блуждания окольными путями: «Зачем вы выходите? Зачем не останетесь в самих себе и не черпаете из собственного сокровища? В вас самих заключена по существу вся правда»67.

Стоит сказать следующее: утверждая, что Бог обитает внутри нас, ни один мистик не притязал на то, что человек является воплощением Бога, как может показаться читателям, впитывающим поверхностный смысл слов. Пройдя личный путь к обретению близости с Богом, мистик стремится поведать о том, как однажды мы осознаём, что Бога нет во внешних формах – образах, церквях, догматах. Негде искать и некуда идти. Тогда мы обращаем взгляд внутрь себя и там, в глубине своего «я», обнаруживаем присутствие Божественного начала, которое никогда нас не покидало. Только укоренившись в своей врождённой духовной природе, неразрывно связанной с Творцом, мы способны войти в единение с Ним, поэтому в Бхагавад-Гите говорится: «Кто видит величайшего Господа, равно пребывающего во всех существах, непреходящего в преходящем, тот воистину видит»68. Бог никогда не покидает наше сердце, ожидая, что однажды мы встремимся с Ним, обратив туда взор.

Несмотря на различия в осмыслении Божественного начала, сам опыт соприкосновения с Ним в пространстве нашего внутреннего мира универсален для большинства религиозных и эзотерических учений. Так, войдя в свою духовную обитель, мистик встречает Божественную личность, к которой обращён его призыв, будь то Христос, Аллах или Кришна. Погрузившись в свой микрокосм, он может обнаружить там весь макрокосм (с чем мы встречаемся в различных вариациях буддизма, особенно в Калачакре-тантре). Как бы ни отличались озарения у мистиков разных традиций, всегда несомненно одно – напрасны усилия найти высшее знание снаружи, в мире материальных форм или абстрактных идей. Внешние атрибуты религии могут помочь сознанию настроиться на Божественную Реальность, но они не подводят нас к заветной черте.

В христианстве мы встречаем те же истины и у Христа: «Царство Божие внутри вас»69, и у его учеников: «Ибо вы суть храм Бога живого»70, и в святоотеческой литературе: «Ты, имеющий обитающим внутри себя всего Бога, добре внимай, чтобы не сделать и не сказать чего-либо недостойного святой воли Его; иначе Он тотчас удалится от тебя и ты потеряешь сокровище, сокрытое внутри тебя»71.

Однако на протяжении всей истории христианства этот опыт с трудом воспринимался широкими массами верующих, так и не сумевших отыскать в своей душе обитель Бога. Раболепное благоговение уже не столько перед Богом, сколько перед самой пропастью, разделяющей человеческую душу и всемогущего Творца, не позволяло случиться внутренней встрече с Ним. Постоянно принижая собственный дух и сетуя на свою греховную природу, рядовой христианин всё больше умалялся и уходил от понимания евангельских истин.

Осознание неизменного присутствия в человеческом духе Высшего Начала в его безличном аспекте упоминается в Агни-Йоге. Одним из главных постулатов учения является существование Всеначальной энергии – Фохата, или Космического электричества, наполняющего собой всё мироздание, каждое явление и существо. Только найдя источник этой всепроникающей силы в себе, мы можем познать его свойства. Проявлением Всеначальной энергии в человеке считается психическая энергия, своеобразный подключатель к мировой энергостанции Фохата. Е.И. Рерих писала: «Психическая энергия называется энергией ВСЕНАЧАЛЬНОЙ, следовательно, она включает в себя все остальные энергии, которые являются лишь её дифференциациями»72.

Поскольку всё существующее в мире является тем или иным выражением Всеначальной энергии, соответственно, и в человеке спрятана та же сила, ждущая от нас её предназначения. В книге учения «Аум» говорится: «Какими земными словами выразить, что тончайшая энергия проявляется в каждом движении человека? Как утвердить, что та же энергия приводит в движение миры? Кто поймёт, что она же и в мысли, и в действии?»73. Развитие психической энергии даёт человеку возможность реализовать заложенный в нём Божественный потенциал: «Все Святые всех времён и религий творили благие и чудесные дела, совершали сверхчеловеческие подвиги силою психической энергии»74. Важно не только осознать в себе психическую энергию, но и увидеть в ней искру неохватного пламени Всеначальной энергии, которую нужно разжечь и хранить в неугасимости, лишь тогда мы сможем назвать себя лучами космического огня, всезарождающего и беспредельного в своих трансформациях.

Иногда осознание неотторжимого от нас Божественного присутствия случается спонтанно по его непредсказуемой милости или приходит как ответ на сердечную молитву, но чаще всего катализатором подобного опыта становятся духовные практики, направленные на самопознание. Обнаруживая свою истинную природу, мы приближаемся к её Божественным истокам. Дзэн-буддизм посредством медитации обучал каждого узреть свою буддовость: «Великая истина Дзэна живет в каждом. Загляните внутрь и ищите её там, не прибегая к какой-либо помощи»75. Исихасты в своём умно́м делании достигали той же цели с помощью Иисусовой молитвы, сводившей все элементы сознания в единый фокус.

Смысл такого рода практик сводится к тому, чтобы сузить восприятие мира, обратить сфокусированное сознание на себя. В этом случае происходит сдвиг сознания от обыденного функционирования к углубленным уровням его бытия. В абсолютном сосредоточении наше внутреннее пространство способно уловить Божественное присутствие. Как говорил индийский поэт-мистик Кабир: «Если ты воссядешь в себе, тебе явится проблеск прекрасного»76. Знание удивительным образом обнаруживается в бесконечном, сокровенном «я», где обретённый опыт свидетельствует словами христианского мистика М.Экхарта: «Здесь Божья глубина – моя глубина. И моя глубина – Божья глубина!»77.

Опыт внутреннего присутствия Бога бывает настолько всепоглощающим, что человека охватывает состояние, в котором из каждого его действия просачивается Бог. Что бы он ни делал – это освящается Божественной энергией, проявляющей себя посредством человека. Лалла поёт об этом в своих мистических песнях:


«Это Бог зевает, чихает и

Кашляет, а теперь – смеется.

Смотри, вот Бог совершает омовения.

Бог решает поститься, Бог ходит нагим

От одного новогоднего какуна до другого.

Поймёшь ли ты когда-нибудь,

Как близок к тебе Бог?»78


Кажется, уже ничего не осталось от прежнего существа, всё заполонил собой Бог, всё внутри мистика стало Царством Божиим. Он буквально теряет ощущение самого себя, как конкретной индивидуальности. Вспоминается случай из жизни суфийского святого Баязида Бистами. Однажды кто-то постучал в его дверь и спросил: «Есть ли здесь Баязид?». Баязид ответил: «Есть ли здесь кто-то, кроме Бога?»79. Очевидно, когда человек находится в столь опьяняющем состоянии Божественного присутствия, подобные ответы он даёт совершенно бессознательно, ничуть не задумываясь о кощунственности или эксцентричнности своего поведения. Пожалуй, если бы мистик мог молчать о ликующем внутри Боге, он делал бы это, избегая печальной участи, какую ему нередко приходилось выносить из-за обвинения в ереси. Широко известна трагическая судьба суфийского святого Ал-Халладжа, казнённого ортодоксами за казавшиеся им святотатственными слова: «Я – Абсолютная Истина»80. Но когда говорит Бог, молчать не приходится. Удивительно, что слова многих мистиков в этом переживании кажутся истекающими из одного источника. Христос утверждает: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин.14:6). Кришнамурти спустя два тысячелетия говорит то же иными словами: «Вы спрашиваете, кто я? Я – всё вокруг, потому что я есть жизнь»81. Индийская святая Шри Анандамайи Ма молвит, что она «есть не что иное, как Абсолютное Необусловленное Бытие – Пурна Брахма Нараяни! На повторный вопрос Бхоланатха (своего супруга – прим.автора), кто же она, её губы произнесли – Махадэви (Великая Богиня). Во время этого поразительного заявления она светилась необыкновенным светом»82. Так, Истина беззастенчиво транслирует себя через избранных посредников.

Абсолютное знание

В четверть часа я увидел и узнал больше,

чем могло бы мне дать долголетнее

пребывание в университете, ибо я увидел

и познал существование всех вещей.

Я. Беме


Ещё одно мистическое переживание, захватывающее нас вне зависимости от принадлежности к религиозной традиции, – ощущение абсолютного знания, открывающего нам природу реальности. Это знание может быть двояким: обнажающим суть всего мироздания или же раскрывающим перед нами «святая святых» отдельного явления или существа, прозреваемого нами в такой целостности, что у нас не возникает сомнения в том, что мы разглядели его чистое бытие, незамутнённое нашим восприятием, или, как сказал бы Гегель, «в-себе-бытие». В этот краткий миг мистического постижения мы можем чувствовать, что познали смысл всего существующего, незримый фундамент, на котором зиждется мир.

Важно не что именно мы постигаем в подобном состоянии, поскольку легко убедиться, что постигать мы можем совершенно разное. Значение имеет сам опыт «абсолютного знания», озаряющий сознание. Содержанием такого знания могут быть различные объекты и идеи. Например, христианину может открыться природа Святой Троицы или замысел творения. Вот что пишет об этом опыте христианский мистик, основатель общества квакеров Джордж Фокс: «Я находился в том состоянии, в каком был Адам до своего рождения. Тайна творения была открыта для меня; и мне было дано увидеть, как все вещи получили свое название согласно своей природе и своим свойствам»83.

В опыте «абсолютного знания» к нам может прийти глубинное понимание нашей индивидуальности, предназначения и высшего смысла судьбы. С.Гроф, проводя многочисленные трансперсональные сеансы, наблюдал, как в ходе определённых практик люди достигали предельной ясности в понимании своего жизненного пути84.

Таким образом, мы можем столкнуться с фрагментарным «абсолютным знанием», касающимся частностей бытия, и глобальным «абсолютным знанием», снимающим покров со всего мироздания. Их объединяет одна общая черта – ощущение исчерпывающего проникновения в то, что нам открылось.

Однако, если в момент этого опыта всё кажется кристально ясным, очевидным до ошеломлённости – как можно было не понимать этого прежде! – то на выходе из этого «ясновидящего» состояния, обретённое знание словно рассыпается на осколки или затушёвывается, оставляя лишь смутный след, воспоминание о чём-то невероятно важном, но о чём именно – увы, нашему разуму уже неизвестно. Память об этом переживании продолжает влиять на нас в течение всей жизни, несмотря на то, что мы не можем воспроизвести в сознании его конкретность.

Возможно, причина подобного забвения кроется в двух разных способах функционирования сознания: привычном и изменённом под влиянием мистического опыта. Из этого вытекает различие в способности воспринимать, обрабатывать и воспроизводить информацию. В состоянии трансцендентного опыта мы выходим за границы рассудочного познания и воспринимаем информацию в кардинально ином формате, поэтому пределы того, что мы способны постичь, разрастаются до беспредельности, поражая своей новизной и грандиозностью, но так как наш повседневный разум в этот момент отсутствует, фиксировать и запоминать, подвергая аналитической обработке, некому. Вот почему при возвращении в обыденное сознание так трудно переместить полученное знание из канала мистической интуиции в русло дискурсивного мышления. Св.Тереза Авильская точно подметила эту особенность духовного опыта: «Если наш рассудок при этом воспринимает что-либо, то только таким путём, который для него самого остаётся неизвестным, и из того, что он воспринимает, он ничего не может понять. С своей стороны, я не верю, чтобы он здесь что-либо воспринимал, потому что, как я уже сказала, у него нет сознания о приобретении чего либо»85. Сатпрем, известный ученик и биограф Шри Ауробиндо, описывает это состояние следующим образом: «Можно иметь переживание великой вибрации откровения, когда внезапно рвётся вуаль и перед нами раскрывается вся панорама истины, без слов, и мы даже не знаем, в чём состоит откровение – просто что-то вибрирует, делая мир необъяснимо более широким, более лёгким, более ясным»86.

Таким образом, «абсолютность знания» в мистическом опыте может сопровождаться непониманием конкретного содержимого этого знания. В каком-то смысле знание было воспринято даже не нами – не той заурядной личностью, в которую человек заточен большую часть своей жизни, а всезнающим существом, до которого нужно суметь добраться, чтобы знание всплыло на поверхность разума. Вся наша жизнь может быть потрачена на то, чтобы расшифровать это знание, вспомнить его во всей цельности, выстроить между разными уровнями сознания мост, который станет путём к собственному Духу, хранящему знание обо всех аспектах мироздания.

В прошлой главе я описывала опыт непостижимости Высшей Реальности. Как соединить это переживание с «абсолютным знанием», насквозь просвечивающим для нас постигаемое? На стыке этих, казалось бы, противоречивых черт мистического опыта, образуется его новый, необычайный оттенок – знающее неведение. Вспомним сюжет восхождения Моисея на Синай и связанную с ним метафору мрака. В книге Исход сказано: «И стоял весь народ вдали, а Моисей вступил во мрак, где Бог» (Исход 20:21). Именно это восхождение к Богу «во мрак» является в христианстве образцом самого сокровенного приближения. Обратимся к христианскому святому Дионисию Ареопагиту, выстроившему свою мистику вокруг «тьмы неведения»87 – тьмы, которая на самом деле есть свет совершенного знания. Подобные оксюмороны в трудах Ареопагита отражают тот удивительный опыт, в котором абсолютное знание (свет) является абсолютным неведением (тьмой, которая и есть самый ослепляющий свет). В главном трактате Д.Ареопагита «Мистическое богословие» сказано: «Молимся о том, чтобы оказаться нам в этом пресветлом мраке и посредством невидения и неведения видеть и разуметь то, что выше созерцания и знания, что невозможно ни видеть, ни знать, ибо и это есть поистине видеть и ведать»88. Дионисиева мистика, безусловно, мистика света, несмотря на то, что для описания этого света она обращается к метафоре мрака.

Итак, можно говорить о двух видах духовного знания: неведающее знание (знание, доступное осмыслению, но умаляющее Бога и потому в действительности незнающее Его) и знающее неведение. Это второе и есть опыт «абсолютного знания» – свет, который в то же время тьма – непостижимость. Именно в этом неведении заключена полнота знания.

Преображение мира

Для озарённой души сама жизнь

становится Священным Писанием

Хазрат Инайят-хан


Одним из самых необыкновенных мистических инсайтов является переживание преображённого бытия. В момент духовного вглядывания в мир, мы можем ощутить присущую ему сакральность, которая оставалась незамеченной прежде. Каждое существо, явление, весь свод законов мироздания преображается на наших глазах, приобщаясь к измерению Божественного. Мистик смотрит на мир глазами изумлённого ребенка, впервые знакомящегося с необъятностью Вселенной, где каждая деталь, попавшая в его поле зрения, кажется невероятно значительной и достойной внимания. Он словно попадает в фантастическую действительность и обнаруживает невиданное ранее чудо. Обыденность мировосприятия уступает место восторженному ликованию, в котором всё существование сияет новыми красками.

Даже то, что казалось нам до истёртости знакомым, теперь поражает своей свежестью и новизной, ставя нас перед фактом, что всю свою жизнь мы по-настоящему не замечали того, с чем механически сталкивалось наше сознание каждый будний день. Очень метко это наблюдение выразил дзэнский поэт Ракан Осё:


«Подняв взор к небу, я впервые в жизни увидел,

Что солнце круглое.

С тех пор я – первый счастливец в этом мире»89


Поразительно созвучно этим строкам стихотворение индийской поэтессы Лаллы:


«Теперь всё ново для меня.

Мой ум нов, и луна, и солнце.

Весь мир, омытый дождем Я есть Это,

Выглядит так,

Словно его вымыли водой»


Подобная трансформация бытия происходит исключительно в сознании мистика, не затрагивая внешнюю реальность, сохраняющую привычный облик для остальных людей. Мир не подвергается изменениям, он остаётся точно таким же, каким и был, однако теперь в нём обнаруживается некая магическая красота. Тому, кто пережил мистический опыт, и человеку, не имеющему такового, бытие открывает себя в кардинально различных плоскостях восприятия. Тот, у кого орган мистического ви́дения ещё не развит, не может воспринять таинство существования.

Философ Р.Штейнер писал: «только переживаемое внутри нас самих даёт нам ключ к красотам внешнего мира. У одного, плывущего по морю, лишь немногите переживания проходят через душу, другой же воспринимает при тех же условиях бессмертную речь Мирового Духа, и перед ним разоблачаются тайны мироздания»90. Сознание такого человека обретает способность прозревать мир до его основания, до Божественного истока, порождающего всё сущее. Всё наблюдаемое религиозным сознанием словно подсвечивается изнутри, проявляя свою глубинную суть, тем самым оповещая нас о сути Бога. Неповторимая поэтесса З.Миркина, творчество которой пронизано переживанием Божественных проявлений, так писала об этом особенном взгляде на мир: «и освещаются предметы до Бога, спрятанного в них»91.

В мистическом опыте человек воспринимает реальность освящённой во всей её целокупности. Все объекты пространственно-временного континуума обладают в его глазах Божественными свойствами, выводящими его за границы этого континуума. Мирское, становясь вместилищем священного, перестаёт быть обособленным от духовной реальности. Материальная Вселенная предстаёт перед нами как нечто сверхъестественное, усеянное следами Божественного. Мы находим, говоря строками прекрасной поэмы Шри Ауробиндо «Савитри», что «скрытое блаженство лежит в корне вещей»92, ибо Бог «влил свой дух в знаки материи»93. Для мистика вся природа, всё ещё пребывающая по эту сторону бытия, выражает собой потустороннее, восславляя Господа и приоткрывая Его. Всюду религиозный человек чувствует празднование Божественного замысла. Празднует и ликует каждая частица Вселенной, каждое существо и явление, осуществляя глубокую связь между творением и Творцом, сплетающую все нити мироздания в единое полотно.

Озарённый человек сонастраивается с внутренней жизнью всего окружающего пространства, заглядывая в души небесных явлений, деревьев и всего множества живых существ. Митрополит Трифон в своём благодарственном акафисте «Слава Богу за всё» пишет: «Я созерцал зимой, как в лунном безмолвье вся земля тихо молилась Тебе, облечённая в белую ризу, сияя алмазами снега. Я видел, как радовалось о Тебе восходящее солнце и хоры птиц гремели славу. Я слышал, как таинственно о Тебе шумит лес, поют ветры, журчат воды, как проповедуют о Тебе хоры светил своим стройным движением в бесконечном пространстве»94.

Ещё одно поэтичное свидетельство этого опыта – молитва индейцев кечуа, сложившаяся после колонизации Америки и отразившая синтез индейского и христианского мироощущений:

«Рассвет наступил во Вселенной, и первый луч солнца славит тебя, Господи! Уже мир, разгоняя тучи, откидывает своё черное покрывало, чтобы возблагодарить своего Создателя. Уже король звёзд, ярчайшее солнце, начинает посылать свой свет и, расчёсывая свои золотые волосы, во всей вселенной благодарит своего Творца. И взошло солнце, и горы оделись светом, и улыбаются они, поклоняясь Богу. И с первым дуновением ветра деревья словно собираются вместе, чтобы в едином порыве протянуть свои ветви к небу и возблагодарить тебя, Господи! И в кронах деревьев просыпаются стаи птиц, и все, от самой маленькой пташки до самой большой, обращают свои головки к небу и поют свои песни, благодаря Создателя. Уже цветы распускают свои венчики, чтобы ароматом своим возблагодарить Создателя. И священная река Вильканота шумом и силой могучих вод своих благодарит Создателя. Уже в волнующихся кристально чистых водах озёр купается рыба, благодаря тебя, Господи!..»95.

Переживание священного бытия особенно характерно для человека так называемого первобытного общества. В любом проявлении жизни он может увидеть вкрапление мистического свойства. Его реальность пропитана сверхъестественным, в ней размывается грань между миром по ту и эту сторону. Живя в естественных и гармоничных условиях, как нельзя лучше способствующих непосредственному постижению реальности, первобытный человек имел более тесную связь с природой и потому замечал, с каким совершенством она выполняет Божественное предначертание. Он ощущал себя неотъемлемой частью Целого, и потому Целое открывалось ему, обнажая свои тайны, спрятанные природой от чужаков – заасфальтированных душ развитой цивилизации. С такой чуткостью к сакрализованной вселенной мы часто сталкиваемся в древних священных писаниях, появившихся на заре культуры, когда человек ещё не откололся от первозданной природы. Это чувство изумления перед миром подсвеченных волшебством явлений особенно было свойственно священным книгам индуизма. Бенгальский поэт Р.Тагор, восхищённый древнеиндийскими гимнами Ригведы, называл эти переложения мистического чувства «поэтическим свидетельством коллективного отклика народа на чудо и трепет бытия»96.

Несмотря на существенные различия в уровне развития культуры, невозможно не заметить сходство мистического опыта первобытного человека и современного представителя информационной эпохи. Специфика сознания и организация психической деятельности человека таковы, что позволяют испытывать тождественные духовные переживания вне зависимости от культурно-исторического контекста. Тем не менее, способность ощущать священную тайну бытия стала атрофироваться в ходе развития цивилизации. Рационализация и механизация сознания, ставшие уделом человека в эпоху индустриального общества, притупили его умение замечать фееричность обживаемой действительности. Так произошла десакрализация мира. Потеряв связь со своей душой, человек утратил способность ощущать священное в окружающем мире. Подчинив его законам формальной логики, отлаженному и выверенному механизму, в котором все тайны вскрыты скальпелем амбициозного ума, он лишил себя возможности лицезреть чудо, доступное сердцу «дикаря». Вспоминаются слова поэта-мистика Новалиса: «Первый человек – это первый духовидец. Ему всё является в виде духа. Дети – что иное, как не первые люди? Яркий взор ребёнка богаче, нежели предчувствие самого отважного провидца»97.

Неслучайно Новалис, говоря о «первом духовидце», упомянул ребёнка. Опыт преображённого бытия сравним с телепортацией в детство, но если в сознании зрелого человека мир внезапно обретает фантастически прекрасные черты, то ребёнок видит мир таковым изначально. Во всяком случае, явления «священного» заглядывают к нему с куда большей охотой, пользуясь гостеприимством его незагромождённой души. Современный психолог Тобин Харт, исследуя многообразие мистического опыта детей, приходит к выводу, что он ничем не уступает опыту величайших мистиков. Детская непосредственность, чувствительность, неутраченная ещё эмпатия всему сущему позволяют ребёнку улавливать музыку духовной реальности. Вот как описывает свой опыт одиннадцатилетняя Деби: «Я смотрела в небо, просто смотрела. Не знаю, как это произошло, но внезапно оно открылось мне. Не знаю, как сказать, но я почувствовала, что всё вокруг совершенно и взаимосвязано. Я не могу сказать, что о чём-то думала, думать было как бы и не о чем. Это было так, словно моя грудная клетка может взорваться и разлететься на миллион кусочков. Словно я могу взорваться и стать солнцем и облаками»98.

Опыт преображения мира открывает нашему взору истинное предназначение материи. Её функциональность, прежде имеющая прагматическое значение, отходит на задний план. Материальный мир отныне представляется нам выражением надземной гармонии и красоты. Мы чувствуем, что материя – это проявленная Божественность, энергия Бога, воплощённая в осязаемой форме. Нередко поэты воспевают оду священной материи, сами не зная того, что глотают вино преображённого бытия. Каждая прожилка растения, каждый атом и, наконец, слияние любящих тел обретают большую ценность, нежели все догматы, церкви и философии, ибо то, в чём пульсирует явленная жизнь, излучает истину интенсивнее всех умозрительных концепций. Это обожествление материи не становится вырождением Божественного до уровня профанного, наоборот, оно представляет собой взлёт материи в поднебесье.

Яркий пример опыта преображения мира, прошедшего через призму христианского сознания, можно наблюдать во вдохновенных работах известного философа и теолога П.Тейяра де Шардена. Освящённую вселенную Тейяр де Шарден, обладавший врождённой чувствительностью к надземной красоте материи, назвал Божественной средой, написав о ней одноимённую книгу, строки из которой можно назвать акафистом обожествлённой Вселенной. Он пишет: «Отныне мы должны видеть во всех творениях, в их природе и действиях, то, что есть в них самого сокровенного и самого реального, – как солнце в осколках разбитого стекла, – чтобы в их множественности открывалась одна Реальность, недосягаемая в своей близости, духовная в своей материальности. Если какой-нибудь предмет оказывает на нас воздействие своей глубинной сущностью, то это нас озаряет Вселенский Центр (Бог – прим.авт)…В Божественной среде все элементы Вселенной соприкасаются друг с другом тем, что есть в них самого глубинного и самого окончательного… Водворимся в Божественной среде. Окажется, что мы принадлежим ей самой глубиной своей души и самым вещественным, что есть в материи»99.

Именно эту неотъемлемость материи от Божественной среды так тонко чувствовал и первобытный человек, не оформляя движения своей души в изысканные, богословские формы. Тем более не подозревал он и о космическом теле Христа, как именовал Шарден свою Божественную среду, однако сквозь словесные расхождения можно разглядеть одно и то же переживание сокровенного космоса, овеществившего собой чудо.

В хасидизме, мистическом течении внутри иудаизма, также можно разглядеть опыт восприятия преображённого бытия. В хасидских высказываниях из коллекции М. Бубера, несравненно оптимистичных и жизнеутверждающих, нередко встречаются подобные мысли: «Бог говорит человеку так же, как Он сказал Моше: «Сними обувь твою с ног твоих» – стряхни обыденность, которая сковывает твою сущность, и ты узнаешь, что место, на котором ты сейчас стоишь, – святая земля. Ибо нет ступени бытия, где бы не было Божественного присутствия – везде и во все времена»100. Здесь мы снова встречаемся с универсальным открытием всех мистиков, всех духовидцев: стоит лишь поднять святость мира с его глубин при помощи своего осознания, и мир переродится на глазах.

Вспоминается известное изречение поэта-визионера У.Блейка: «Если бы двери восприятия были чисты, всё предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным». Блейк указал главную закономерность этого опыта – именно наше восприятие открывает доступ к совершенному ви́дению реальности, и когда оно очищено, мир втекает в нас перерождённым. По этой же причине жизнь ребенка, чистого от рождения, наполнена магией, как и в существовании мистика, смывшего пыль со своего сердца, повсюду торжествует волшебство.

Это мистическое переживание часто давало повод незнакомым с ним на собственном опыте презрительно надевать на него ярлык пантеизма, противопоставляя настоящему опыту встречи с Богом. Однако пантеизм – понятие с весьма расплвывчатым содержимым. Мистические переживания, приписываемые «пантеизму», столь многолики, что уже давно не вмещаются в это призрачное определение. Не будем уподобляться тому, кто с брезгливостью размахивает «пантеизмом» по всякому удобному случаю, не понимая, о чём он, в сущности, говорит.

При осмыслении мистического опыта необходимо вовсе отказаться от таких понятий, как «пантеизм», «монизм», «имперсонализм», «дуализм» и прочих «измов». Это понятия-фантомы, изобретённые не слишком пытливым умом, расфасовывающим реальность на примитивные категории с утилитарной целью упростить классификацию сложных явлений. Они не несут в себе и малой доли многогранности и широты религиозного созерцания; они упрощают и выхолащивают уникальный опыт каждой души, создавая иллюзию его объяснимости, вмещаемости в одно жалкое слово. Мы можем оперировать подобными понятиями, если хотим блуждать по омертвевшим полям теории, но если нам захочется вдохнуть жизнь реального сердца, нам придётся отбросить ограниченность всяких понятий. Изучению подлежит жизнь, а не формула. Каждая формула, пытающаяся в сжатом виде изложить жизнь, неизбежно её упускает.

Произведение искусства, являясь эманацией человеческой души, хранит на себе печать мастера, подобно тому и Бог, эманируя, созидает своей энергией материальный мир. Как не умаляется мастер, а напротив, возрастает в своём творческом акте, так не умаляется Бог, изливая энергию своей мысли в творение. Нередко в числе «пантеистов» оказывается тот, кто в силу особенностей своей природы склонен переживать эту переплетённость мироздания с его Творцом, ибо во всём пульсирует энергия Создателя, перетекающая в разные формы. Такой человек осознаёт, что всё окружающее – не сам Бог, но Его воплощённая энергия, ведь, как сказано в Коране: «И куда бы вы ни повернулись, обратитесь к Аллаху»101. Несомненно, у подобного «пантеиста» чувство связи с Богом сильнее, чем у того, кто превозносит Его личностную природу на словах, но остаётся слеп и глух к Его бесподобному творчеству.

Новорождение

Новую кожу получит освобождённая мудрость.

Зов. Листы Сада Мории.


Важной вехой на духовном пути становится новорождение души – мистический опыт внутренней трансформация, кардинально меняющий наше существо. Человек, столкнувшийся с Божественной Реальностью лицом к лицу, ощущает себя так, будто впервые по-настоящему пришёл в мир. Всё предшествующее этому опыту кажется лишь миражом существования в сравнении с новым, одухотворённым осознанием жизни. Именно значительные внутренние перемены становятся лакмусовой бумажкой подлинности нашего духовного опыта. В свете обновлённого сознания иной видится собственная жизнь и её предназначение. Происходит резкая смена мировоззрения и ценностных ориентаций, сопровождаемая крушением старых привычек и убеждений. Человек перерождается и устремляется к самой существенной потребности своей души – близости с тем Высшим Началом, которое ему посчастливилось познать.

Эта трансформация ощутима не только в краткий миг самого переживания, она неотступно сопровождает человека всю оставшуюся жизнь и напоминает ему о себе даже тогда, когда он временно сбивается с пути. Еврейский философ Мартин Бубер замечает, что человек, соприкоснувшийся с Богом, «выходит из момента высшей Встречи уже не таким, каким он вступил в него. Момент Встречи – это не «переживание», которое возникает и блаженно завершается в воспринимающей душе…Человек, который выходит из сущностного акта чистого отношения, имеет в своем существе нечто большее, выросшее в нём»102.

В жизнеописаниях духовных учителей, мистиков и святых мы сталкиваемся не только с внутренним, но и внешним преображением, выразившемся в окружающем человека ореоле неуловимого света, неземной красоте, в исполненных значимости чарующих словах и движениях, будто всё его существо стало излучать собой нечто большее, чем он сам. Конечно, не каждый «новорождённый» ослепляет своим сиянием, но нужно совсем не иметь проницательности, чтобы не заметить перемены, произошедшие в жизни и поведении человека.

Так, мы знаем из истории буддизма, что аскеты, которые с надменным презрением отвернулись от Будды, когда он отказался от совместных суровых истязаний, впоследствии были поражены его изменившейся после просветления внешностью. В восхищении выслушав его проповедь, они стали монахами, заложив основание первой буддийской санкгхи – монашеской общины. Вспомним подобную сцену из Евангелия, когда ученики увидели Христа освящённым Фаворским светом: «и преобразился пред ними: и просияло лицо Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет»103. Святая Тереза Авильская вспоминает, что стала выглядеть иначе после пережитого духовного опыта: «Все знающие меня видят, как я изменилась. Мой исповедник сам подтверждает это. Перемена, произошедшая во мне, явственна для людских глаз; она не скрыта в глубине, но сияет ослепительным светом»104.

Впрочем, мы можем столкнуться и с другой ситуацией, ведь религиозная жизнь никогда не протекает в одном-единственном русле. Бывает, что духовная работа осуществляется на невидимом для других уровне, и освящённая сущность человека осознанно прячется им, не желая оставлять на себе пыль излишнего внимания. В учении Агни Йоги сказано об этом так: «Можно привести много примеров, когда йог оставался совершенно незаметным среди толпы. Он не желал оказаться отмеченным. Он приносил общечеловеческую пользу и не нуждался в хитоне посвящённого. Так не забудем отметить, что светильник йога в сердце. Так даже нередко йог сознательно погашает свое излучение, чтобы не быть замеченным»105. Не выставляя свою духовную силу напоказ, намеренно прикрывая её, йог аккумулирует энергию, переплавляя её в действие, поэтому анонимный воин света чуждается притяжения толп к своей личности. В этом случае только такой же посвящённый с абсолютной уверенностью может признать «своего», тогда как остальное большинство лишь интуитивно ощутит в преображённом нечто «особенное».

В мистическом опыте новорождения человек обнуляется, его прежняя личность осыпается, как шелуха, поэтому в религиозных текстах мы часто встречаемся с мотивом разрушения «ветхого человека». Пока он не будет уничтожен, новая душа не сможет появиться на свет. В творениях афонского старца Иосифа Исихаста так описан этот процесс: «Должна сойти кожа внутреннего человека. Растает, как воск, ветхий человек. И как от железа, когда его помещают в огонь, отстаёт и отпадает покрывающая его ржавчина, так бывает и с человеком. Постепенно приходит благодать, и только она приблизится, он тает, как воск…Умирает ветхий человек»106.

Тема отмирания ветхого человека и обновления всего человеческого естества раскрывается в христианском понятиии теозиса – обо́жения, причащения человека Божественной энергии, возводящей его к состоянию богочеловека. Если бы мы задались целью составить иерархию из стадий опыта новорождения, или преображения внутреннего существа, обожение (какими бы словами оно ни было выражено в иных традициях), безусловно, заняло бы положение Джомолунгмы. Существует нескончаемая внутрирелигиозная полемика по вопросу о том, как в состоянии обожения соотносятся человеческая и Божественная сущность, однако концептуальные различия не должны нас интересовать. Значение имеет само обожение и движущая им сила. Христианский мистик Григорий Палама говорит о двух путях к теозису – добродетели и непрестанной молитве, считающейся более действенным способом приближения к Богу. В то же время он замечает, что обожение не может быть заработано даже молитвой107. Оно всегда является как дар сошедшей на человека благодати. Значение молитвы – в подготовке к принятию благодати. Таким образом, причиной духовного новорождения всегда становится Божественная благодать, пути которой от сотворения неисповедимы.

Человек издавна стремился к обретению новорождённого состояния. Вглядываясь в мистерии древности, перекочевавшие в современные ритуалы, мы можем найти прямое свидетельство этому. К одной из таких мистерий относится ежегодно воспроизводимый первобытными народами космогонический акт, воплощённый в праздновании Нового Года108. Вспомним важную особенность религиозного сознания: для него всегда существует некая таинственная модальность времени, обладающая свойством обновлять и заряжать мир новой энергией. Таким сакральным временем для первобытного человека является время сотворения мира, именно в нём заключён мощный творческий потенциал. Считалось, что каждый год мир создаётся заново, соответственно этому и человек обретает повторное рождение, очищаясь и наполняясь новым запасом жизненной энергии. Как писал выдающийся религиовед М. Элиаде, «с наступлением каждого Нового Года мир обретает исходную святость, которая была свойственна ему, когда он вышел из рук Создателя…Символически участвуя в уничтожении и воссоздании Мира, и сам человек воссоздавался заново. Он возрождался, как бы начинал новую жизнь»109. Таким образом, проводя новогодние ритуалы, древний человек сознательно помогал родиться в изначальной святости миру и самому себе. До сих пор, как отголосок прошлого, начало нового года знаменуется для нас чувством обновления и перезагрузки, мы ощущаем приток сил и верим в возможность начать жизнь с чистого листа.

После того, как мы поймали след своей истинной природы, опыт новорождения может посещать нас неоднократно, ибо каждое погружение вглубь души влечёт за собой новое восхождение, перерастание себя. Этот процесс непрестанного рождения уходит в беспредельность, подобно жизни Бога, непредсказуемого и вечно нового. Руми ощутил это со свойственной суфию проницательностью: «Я – новая душа в каждый миг. Всякий раз я иду в новый сад»110. Находясь на духовном пути, важно помнить об этом бесконечном обновлении, никогда не повторяющем себя и во что бы то ни стало несущем радость, даже если путь к обновлению лежит через тёмную ночь души. Буддийский мастер Дугпа Римпоче дал ценный совет: «Научись в любой момент заново рождаться. Там, куда ты смотришь, начинается вселенная. Она начинается с радости»111.

Часто накануне обретения духовного рождения, к которому непоколебимо стремится жаждущая Божественного душа, ей как на подносе приносят соблазнительный суррогат главной награды. В различных религиозных учениях мы находим описание сильного искушения, как последнего испытания на пороге преображения. Эту коварную ступень прошёл Христос во время своего 40-дневного духовного очищения в пустыне, когда отверг предложенные сатаной соблазны. Гаутама, неуязвимый для искусов Мары на подступе к нирване, отказался и от последнего, высшего соблазна после её обретения – остаться в блаженном состоянии в одиночку, забыв о помощи человечеству.

Новорождение может стать внезапным и окончательным или вылиться в длительный процесс. В первом случае человек меняется раз и навсегда, резко переходя на иную линию судьбы. Прежняя жизнь теряет для него всякий смысл. У него появляются другие интересы, ценности, вкусы. Он разотождествляется со своей ветхой личностью, чувствуя настоятельное желание отсечь прошлое, которое как фантасмагорический фильм проносится перед глазами, вызывая болезненный вопрос – могли ли то быть с ним на самом деле? Отныне всё становится для него полем проявления Божественного. Все сферы своей жизни он стремится подчинить соответствию Идеалу, открывшемуся ему в духовном опыте. Его утончившееся восприятие уже не позволяет ему соприкасаться с грубыми проявлениями окружающего мира. Всю свою жизнь, даже её мельчайшие детали, он желает наполнить высшей гармонией, отражающей природу Божественного бытия.

В иных случаях новорождение может затянуться во времени, ведь наше прежнее «я», отвоёвывая себе место под солнцем, ставит палки в колёса возвышенным устремлениям души. Посетивший нас опыт новорождения временнно затмевается противодействующей ему силой невежества, но он может возвращаться к нам снова и снова, вдыхая жизнь в восхождение души, постепенно подводя её к финальному перерождению. Кроме того, нередко духовный опыт прорывается в неподготовленный для него разум, который в силу своей незрелости не способен интерпретировать открывшееся знание и позволить ему подчинить свою жизнь. Тогда посеянное зерно мудрости долгое время хранится в далёкой глубине разума, пока однажды не сможет прорасти в подходящих для этого условиях.

Иногда за опытом новорождения следует переходный период, который сопровождается метаниями души, застрявшей на перепутье посреди желаний мирских удовольствий с одной стороны, и жажды целиком посвятить себя духовному развитию с другой. Впадая из крайности в крайность, сочетая в себе тягу к разным началам, душа превращается в поле столкновения противоборствующих сил. Могут пройти годы, прежде чем человек, раздираемый контрастными влечениями души, окончательно выберет тот или иной путь.

В зависимости от уникальности человеческой судьбы разнятся и последствия преображения. Кто-то, обретя новорождённое состояние, интегрирует его в привычную жизнь, возвышая её и сводя воедино духовный и материальный аспекты действительности. Внешне такая жизнь отличается совсем немногим, но она имеет иное внутреннее наполнение. Однако прирождённый мистик, открыв своё предназначение, может навсегда выпасть из прежней реальности, выбрав новую, неординарную траекторию жизненного пути. Такой человек может стать духовным учителем или монахом. Всё, что наполняет обычную жизнь окружающих людей, начинает казаться ему лишь миражом действительности, уводящим от Настоящего. Руми писал об этом:


«С тех пор как увидел я Твою славу,

Мир лишился почитания в глазах моих.

И я отказался от кажущегося Бытия»112


Когда человек, предуготованный к надмирной жизни в Боге, делает окончательный выбор, он порывает связь со всем, что могло бы отвлечь его от единственно важного. Ради ничем не прерываемой связи с Божественным, он готов отказаться от всего, что могло бы рассечь её. Это он – тот самый новоиспечённый богач из притчи Христа о сокровище на поле: «подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нём идет и продает всё, что имеет, и покупает поле то»113.

Тем не менее, далеко не всегда мистик обрывает связь с материальной действительностью, уходя в пещеру своего надземного уединения. Он может жить и действовать в гуще повседневных событий и забот, проявляя недюжинную инициативу, требующую сноровки в финансовых и правовых делах, но при этом всегда держать стрелку внутреннего компаса направленной на Бога. Когда индийский йог Парамаханса Йогананда вынырнул из впервые потрясшего его мистического опыта, дарованного учителем, он услышал от него: «Не опьяняй себя экстазом. Тебе ещё нужно многое сделать в мире. Пойдём подметём балкон, а потом прогуляемся вдоль Ганга». Переключив внимание ученика с опьяняющего Божественного мира на приземлённые будни, гуру хотел показать, что духовная жизнь – это не выпадение из материальной действительности, а привнесение в неё нового качества и смысла. Настоящий мастер вплетает духовное знание в повседневную жизнь.

Божественная нищета

Я растаяла в Этом и попала домой

Туда, где полон каждый кувшин,

Но никто не пьёт.

Лалла


Даже тогда, когда наша личность прошла через второе рождение, ей время от времени стоит умирать. Каждому мистику известно, что главная помеха на пути к Богу – поглощённость нашего сознания собственным «я», вот почему одно из самых долгожданных духовных переживаний – исчезновение, угасание «я». В религиозных и мистических учениях можно столкнуться с разного рода пониманием смерти «я» – от тотального предания себя в волю Бога до полного личностного растворения, в котором не остается доверяющего и Того, кому доверяют. При этом их смысловая основа остаётся единой – опустошение себя для того, чтобы наполниться Богом. Стоит сказать, что этот опыт всегда характеризуется кратковременностью, иначе он сделал бы невозможной нашу будничную жизнь.

Мы можем наблюдать один и тот же принцип, высказанный на разных языках – пока мы наводнены самими собой, вход для Божественного закрыт, но стоит нам покинуть себя, освобождая ему место, оно откликается на приглашение. Один суфийский мастер говорил: «Так же как зерно не может произрасти ниоткуда, кроме как из праха, зерно истины не может произрасти ниоткуда, кроме как из сердца, уподобившегося праху»114. Сердце, превратившее себя в прах, – это сердце, совершившее в созерцании сожжение всех аспектов своего «я» – воли, мыслей, желаний и страстей. Освободившись от их влияния, умерев для себя, оно может стать вместилищем для Божественной необъятности. В Агни Йоге сказано:


– Владыко, почему не доверишь мне собрать все плоды Сада твоего?

– Но где же корзины твои?

– Владыко, почему не прольешь на меня ручьи Благодати Твоей?

– Но где же кувшины твои?115


Корзины и кувшины символизируют человеческий дух, своей широтой и способностью к всевмещению подготовленный принять дары высшего знания. Но как их может вместить в себя человек, загромождённый своей повседневностью, мелочными мыслями и любованием самим собой? Корзины и кувшины переполнены до краёв. Владыка как бы между строк говорит: необходимо освободить сосуд своего «я», подставив его под наполняющий духовный источник. Пока ученик полон самим собой, где найдётся место для того, чтобы принять плоды? И как же обретается это освобождение от груза самости?

Исследуя мистические состояния сознания, У.Джеймс выделил такую универсальную черту духовного опыта как «бездеятельность воли»116. Именно это становится условием восприимчивости к трансцендентному опыту. И если в одном случае человек сознательно отказывается от своей воли, опустошая содержимое сознания для восприятия духовного бытия, то в другом движение сознания по неведомым причинам замирает само собой. Дзэнский мастер Сэкида Кацуки замечает, что «в абсолютном самадхи деятельность сознания блокирована»117. Порой блокировке подлежит не только сознание, но и тело. В медитации мы можем почувствовать, что тело временно не принадлежит нам. Например, индийский мистик Рамакришна, садясь в медитацию, иногда замечал, что его тело словно запирают изнутри, после чего он был не в состоянии изменить принятое положение, пока его суставы вновь не освобождались заперевшей их силой.

Когда мы выходим из этого состояния отсутствия сознания, которое в каком-то смысле является абсолютным присутствием, нам необходимо время, чтобы перезагрузить себя и вернуться в привычный режим, поскольку, как уже было сказано, невозможно сохранять состояние Божественной нищеты в повседневной жизни. Впрочем, можно вспомнить жизнь индийской святой Шри Анандамайи Ма, которая, достигнув духовной реализации, так часто и непредвиденно впадала в самадхи, что её ученикам не оставалось ничего другого, кроме как самим заботиться о полноценной жизнедеятельности её тела – кормить, омывать, причёсывать и т.д. Сознание святой, пребывающей большую часть времени по ту сторону материального мира, не могло или не видело необходимости выполнять даже эти минимальные задачи118.

Подобные примеры практически безвылазной нищеты исключительно редки. Как правило, выходя из состояния Божественной нищеты, мы возвращаемся в ясное сознание, обогащённое полученной в нищенствовании наградой. Хасидский мистик Леви Ицхак пишет о мистическом созерцании: «Разум того, кому даровано это высшее переживание, утрачивает свою реальность, но когда человек приходит в себя после такого созерцания, он находит, что разум его исполнился Божественным и приливающим сиянием»119. Вспоминается парадоксальная личность Д.Кришнамурти. Многие, как и он сам, пытались объяснить феномен возникновения его глубокого учения из столь посредственного ума, каким он обладал. Сам же он видел причину в следующем: большую часть своей жизни, начиная с самого детства, Кришна обладал способностью впадать в состояние «пустого ума», только на выходе из него осознавая эту пустоту, тогда как внутри неё это осознание полностью отсутствовало120. Откуда же возникло учение, если не из благословенной «пустоты», незаметно переместившей свои дары в сознание?

Лишь тот сосуд, который пуст, способен послужить нам. В «Дао дэ цзин» говорится: «Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Пробивают двери и окна, чтобы сделать дом, но пользование домом зависит от пустоты в нём. Вот почему полезность чего-либо имеющегося зависит от пустоты»121. Только то, что пусто, можно наполнить. Наша ценность с Божественной точки зрения определяется степенью пустоты в нас. Умение становиться пустыми и нищими – условие для наполнения мистическим знанием.

Возделывание в себе нищеты играет важную роль в христианской духовной практике. Первая заповедь блаженства, принесённая Христом, гласит «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное»122. Святой Иоанн Кронштадский поясняет эту заповедь практически в духе буддизма: «Нищета духовная состоит в том, чтобы почитать себя как бы несуществующим»123. Когда кончается существование нашего «я», знаменуя опыт нищеты, в нас воцаряется существование иного бытия, заполняя наш сосуд неведомым эликсиром красоты.

Христианский мистик М. Экхарт чувствовал, что не столько сам человек стремится к нищете, сколько желает её через человека Бог. Более того, Бог жаждет и собственной нищеты, осуществить которую не может без участия человека. Экхарт пишет: «Бог так сильно желает, чтобы ты вышел из себя самого, словно всё его блаженство зависит от этого….Выйди же ради Бога из самого себя, чтобы ради тебя Бог сделал то же. Когда выйдут оба – то, что останется, будет нечто единое и простое»124. В духовном опыте М. Экхарта максимальное блаженство трансцендетных отношений проявляло себя через встречу двух нищих – человека и Бога, которые были уподоблены в своей бедности и познаны друг другом через это уподобление.

Можно обнаружить бросающуюся в глаза параллель между заповедью блаженной нищеты Христа и опытом традиции дзэн. Как пишет мастер дзэн С.Судзуки, «цель изучения буддизма – это изучение самих себя и забвение самих себя. Когда мы забываем себя, мы в действительности являем истинное действие большого бытия, или саму реальность»125. Христианское Царство Божие и буддийская нирвана познаются нами при одних и тех же условиях – обнищании или забвении «я». Буддист использует для этого медитативную практику освобождения ума. Наблюдая за сознанием, он постепенно приходит к прекращению волн мысленной активности, вне которых личностное «я» не может существовать.

Опыт духовной нищеты, как правило, встречается в трёх вариантах. Иногда он переживается как самоцель, и смыслом его является не что иное, как созерцание опустошённости сознания, освобождение от собственного «я». В другом случае «нищета духа» становится лишь предисловием к Богообщению, путём к наполненности Божьим присутствием, её самоценность при этом отсутствует. И третий вариант «нищеты» – угасание ограниченного «я» для обретения Высшего «Я», которое является неотъемлемой частью мирового целого. Приведём выдержку из «Голоса Безмолвия», этой неисчерпаемой жемчужины эзотерической мысли: «Отныне твоё я потеряно в Я, погрузилось в То Я, из которого ты излучился. Где же твоя индивидуальность, о лану126, и где сам лану? То – искра, исчезнувшая в пламени, капля в океане, вечно пребывающий луч, ставший всем и вечным сиянием»127.

Французский философ эзотерической направленности Р.Генон, описывая переживание духовной нищеты, сравнивает его вариации в исламском мистицизме, даосизме, буддизме и христианстве. В даосизме мы встречаемся с опытом духовной нищеты, оформленным в идею простоты сознания, «достигшего максимума пустоты»128. В даосском трактате «Ле-цзы» о постижении истины сказано: «Только дух, установленный в состоянии совершенной простоты, может достичь её (истину – прим.авт) в глубоком созерцании»129. Существует ещё одно понятие, выражающее опыт духовной нищеты в даосизме – не-деяние (у-вэй). Недеяние – это следование естественному ходу вещей, позволяющее проявиться Дао. В этом состоянии действие само проистекает из существа в апогее его простоты. Генон сопоставляет эту «простоту» с состояниями «детства» и «нищеты», о которых говорится в Евангелии. Все они, в свою очередь, равноценны суфийскому понятию «фана» – «затуханию я», важнейшей стоянке130 на пути мистика. Суфийское «затухание» Генон сравнивает и с буддийской нирваной, которая, как известно, также возводит свою этимологию к словам «затухание», «угасание». Итак, нищета, недеяние, простота, детство и нирвана – синонимичные понятия для описания универсальных состояний сознания, упоминающихся в разных традициях. Все они символизируют умаление личности, которое оказывается не пустотой, а полнотой бытия, «также как «не-деяние» в действительности есть полнота деяния»131.

Несколько отличный опыт духовной нищеты мы обнаруживаем в мистических прозрениях философов. Один из наиболее ярких примеров выдающихся созерцателей Древней Греции – всем известный Платон. Анализируя идеал философа в понимании Платона, В.Соловьев приходит к выводу, что такой мудрец «постоянно умирает для практической жизни, т.е. находится в состоянии чистого созерцания вечных идей, исключающем всякое деятельное стремление, всякую действительную волю»132. Но каким бы ни было созерцательное нищенствование философов, невозможно сопоставлять его с опытом мистиков, поскольку интеллектуальная деятельность, без которой немыслима даже зачатая в нищете философия, не может позволить мыслителю пребывать в глуби вне-я-бытия долгое время. Роль философии состоит в посредничестве между сферами духа и ума, которое не может состояться в абсолютном состоянии нищеты, автоматически отключающим всякого рода мышление. Однако нужно признать, что философы-идеалисты, безусловно, опирались на мистическую интуицию, ведь только в опустошённое пространство «я» может проникнуть знание о незримом.

Напоследок нужно сказать, пожалуй, самое главное. Для большинства людей духовный опыт нищеты может быть пугающим и отталкивающим, для психиатра – стать свидетельством очевидного приговора больному. Но созерцателю он несёт ни с чем не сравнимую, жизнеутверждающую радость, выражая самое заветное его желание, ибо лишь умирающий воистину живёт. Об этом стихотворение З.Миркиной:


«Что значит счастье? Счастье – это

«Не я». – Исчезновенье «я».

Совсем чиста душа моя,

Совсем порожняя посуда,

в которую втекает чудо

Из половодья бытия.

«Не я, не я», а только это

Живое половодье света…»133

Вариации на тему «Единство»

Когда ты видишь великолепие единства,

То привязанности дуальности

Выглядят трогательными и милыми,

но не столь интересными.

Руми


Ключевым переживанием, питающим все религии и личные откровения, является опыт единства. Состояние мистического единства – это проникновенная близость с другим, встреча в духовном измерении реальности. Это взаимоперетекание нашего «я» с глубинной сущностью иного, размывание границ между нашими обособленными футлярами. Чем или кем является это иное? Им может стать любая частица мироздания, ибо всё существующее встроено в общую духовную матрицу. В фокусе этого переживания может быть единение с Богом или универсумом, с отдельным человеком или всем человечеством, с растением, животным или явлением природы. В опыте единства происходит перерастание «я» через слияние с кем-то или чем-то отличным.

Парадоксальность этого переживания состоит в том, что, оставаясь отдельным существом, мы в то же время ощущаем, как срастаемся с другим существом или всем окружающим пространством в одно целое, в котором нет никакой разделённости. Неспособность к вмещению этого противоречия породила представление об абсолютном растворении «я» в мистическом опыте единства. Однако само понятие «единство» подразумевает связь между несколькими (двумя и более) элементами. Тот факт, что мы способны фиксировать происходящий опыт, наслаждаясь им и чувствуя его неповторимый вкус, говорит о том, что наше самосознание не просто не исчезает – оно становится более ярким и восприимчивым.

В некоторых религиозных инсайтах парадокс одновременного единства и различия был безоговорочно принят в его алогичном виде. Мы помним, что Христос говорил о себе: «Я и Отец – одно». Халкидонский символ веры, объясняя сущность единства человеческой и Божественной природы Христа, выразил её иррациональной формулой существования «в двух природах неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо». Разум в узких границах своего восприятия возразит: как могут сочетаться неслиянность и нераздельность? По законам логики каждое из этих состояний опровергает другое, но мистические парадоксы не требуют интеллектуального расщёлкивания. В самом опыте проблема парадокса исчезает.

В состоянии единства мы также можем ощутить тождественность нашего сознания какому-либо существу, явлению и даже предмету, словно, перестав быть собой, мы переносимся сознанием во что-либо иное, при этом ощущение нашего «я» всегда сохраняется и наблюдает за происходящим. Яркий пример подобного опыта можно найти в коллекции трансперсональных переживаний, собранных Грофом. Один молодой человек рассказывает, как, отдыхая с друзьями на природе, вдруг ощутил единство с сознанием гранитной скалы: «Время текло всё медленнее и наконец совсем остановилось. Меня коснулось дыхание вечности. Мало-помалу я утратил ощущение границ и слился с гранитной скалой. Вся внутренняя суета и болтовня угомонились и уступили место абсолютной тишине и неподвижности. И я почувствовал себя дома. Я находился в состоянии абсолютного покоя, где все мои желания и нужды были удовлетворены и на все вопросы были получены ответы. Внезапно я осознал, что этот глубокий, непостижимый покой каким-то образом связан с природой гранита. И пусть это покажется невероятным, но я ощутил, что стал сознанием гранита»134.

Д.Кришнамурти, впервые пережив мистический опыт единства, писал: «Мужчина ремонтировал дорогу; этим мужчиной был я сам; кирка, которую держал он, держал я сам; каждый камень, который он разбивал, был частью меня самого; каждая нежная травинка была мной, равно как и дерево, росшее позади мужчины… Птицы, пыль, любой звук, – все были частью меня… Я был во всём, вернее, всё было во мне, живое и неживое, гора, червяк, всё, способное дышать»135.

Исследование мистического опыта детей, проведённое психологом Т. Харти, свидетельствует о том, что даже обыкновенный ребёнок способен переживать единство наравне с величайшими мистиками. Т.Харти приводит следующую историю. Однажды, находясь на пляже, отец восьмилетней девочки наблюдал, как его дочь больше часа покачивалась на волнах с закрытыми глазами, двигаясь в такт с водой, словно находилась в трансе. Когда она вышла на берег, сияя радостью, отец спросил её о том, чем она занималась. «Я была водой», – тихо ответила Миранда. «Водой?» – переспросил отец. «Да, это было потрясающе. Я была водой. Я люблю её, и она любит меня. Я не знаю, как это ещё сказать». Её отец, рассказывая об этом случае, добавил: «Я был совершенно ошеломлен, словно стал свидетелем Божьего чуда»136.

Чем объясняется возможность такого единения с явлениями окружающего мира? Как человек, существо столь отличное от гранитной скалы или воды, может ощутить в себе их бытие? Мистический опыт проник в природу этого удивительного явления, открыв факт существования единого источника, выражающего себя в бесконечном множестве проявлений. Во всём живом, несмотря на внешние различия, присутствует некий общий код, вложенный Творцом. Именно этот код позволяет человеку резонировать с каждым атомом Вселенной.

Именно по той причине, что всё существующее имеет единую основу, мы способны познать любую частицу Вселенной как самих себя, ведь наше сознание состоит из того же «материала». В опыте единства мы прикасаемся к этой всепроникающей духовной основе, напитывающей собой пространство. Это переживание расширяет человеческое сознание, выводя его за пределы личностного «я», давая возможность вбирать весь мир.

Индийские мистки считали, что подобный опыт становится возможным, когда человек нащупывает источник единой энергии в себе. Тогда в нём раскрывается способность ощущать многоликие проявления этой энергии на всех уровнях реальности, отличающихся между собой лишь типом вибраций137. Индийский йог Шри Ауробиндо писал, что вся материя представляет собой ни что иное, как «сгущенную Энергию»138, которая наполняет и наше сознание. Не будь этой внутренней общности между нами и миром материи, никакое глубокое взаимодействие на незримом уровне не было бы возможным.

В свете этих прозрений становится понятным, что древние народы одушевляли мироздание потому, что им был знаком опыт единства всего универсума. Антропологи видели в этом открытии лишь недоразвитость первобытного ума, наивно придававшего окружающему миру антропоморфные черты, перенося характерные особенности своего «я» на природу. Но любой человек, познавший мистический опыт единства, проникается тем же «первобытным» мироощущением, чуткостью ко всем проявлениям всенаполняющей Божественной энергии. Индийский поэт Р. Тагор так описывает сознание индийцев на заре цивилизации: «Эти древние ясновидцы видели в чистой глубине своего духа, что та же энергия, которая трепещет и переходит в бесконечные формы мира, проявляется и в нашем духовном существе в виде сознания, и, таким образом, единство не нарушается»139.

Присмотревшись к мировой литературе, мы увидим, что первобытное сознание единства никогда не угасало. Порождая изумительные поэтические образы, оно перекочевало в искусство всех развитых цивилизаций. Оно присутствует в нашем творчестве и по сей день. Сама сущность метафоры, без которой невозможен ни один поэтический текст, есть не что иное, как реликт первобытного ощущения единства, вдохновляющего человека экспромтом переносить качества одного предмета на сущность другого, свободно перетасовывая их. Подпольная первобытность – одно из основных свойств творческого сознания, внутренний слух которого тонко настроен на звучащие повсюду ритмы единого мирового сердца. Для иллюстрации поэтического чутья единства стоит привести великолепный отрывок из произведения Г.Гессе «Сиддхартха», главного героя которого в целостность бытия посвящает песнь реки:

«Он и раньше не раз слышал все эти многочисленные голоса в реке, но сегодня они звучали как-то особенно. Уже он не мог различать одни голоса от других – радостные от плачущих, детские от голосов взрослых. Всё сливалось теперь в одно – жалобы тоскующих и смех умудрённых, крики гнева и стоны умирающих – всё составляло одно, всё сочеталось вместе, всё переплеталось в тысячекратном сплетении. И всё вместе – все голоса, все цели, все порывы и страдания, все наслаждения, всё доброе и злое – всё вместе взятое составляло мир. Всё вместе взятое было потоком событий, было музыкой жизни. Когда Сиддхартха внимательно прислушивался к реке, к её тысячеголосой песне, когда он не обращал преимущественного внимания ни на жалобы, ни на смех, не уходил своим «Я» в один какой-либо голос, а слушал их все одновременно, внимал всему и слышал единство, тогда эта великая песнь, распеваемая тысячами голосов, оказывалась состоящей из одного единственного слова; это было слово «Ом» – совершенство»140.

Иногда, присматриваясь к судьбам людей, прошедших через опыт единства, мы можем увидеть, что коснулись напряжённой дилеммы духовного пути. Как часто, выйдя на космический уровень бытия, человеческий дух, обрётший невиданный простор и высоту обозрения, оказывается не способен почувствовать приземлённое единство с близким человеком, если тот далёк от столь высокого уровня. Движимый необоримым влечением к Богу или спасению и преображению всего человечества, мистик оказывается равнодушным к конкретной личности и её заботам, если они отвлекают его от того, в чём он видит главный смысл свой жизни. Порой он бывает не в силах сорваться со своей космической высоты, сузиться до малой единицы после безмерности Единицы величайшей.

Не будем говорить об этом с осуждением и только отметим эту особенность пути, ибо лишь абсолютная мудрость, что свыше нашего разумения, способна оценить масштаб и значение мистического озарения каждого сердца. В вынесении своего вердикта кому бы то ни было, человек не может судить с той высоты, с которой взирает всевидящая зоркость Абсолюта. Мы знаем о том, что, достигнув духовного знания, или только движимые жаждой к нему, люди нередко уходили из семьи, что всегда было порицаемо нормами мирской нравственности. Они не могли оставаться в тесноте, запирающей их растущий дух. Таковы были судьбы Гаутамы, Христа, множества знаменитых суфиев, христианских и индийских отшельников. До сих пор иные верующие с тайным возмущением читают строки из Евангелия: «Когда же Он ещё говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с ним. И некто сказал Ему: вот матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобой. Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? И кто братья Мои? И, указав рукой Своею на учеников Своих, сказал: вот Матерь Моя и братья Мои; ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь»141.

Часто именно близкие отказывали мистику в понимании, поскольку были не в силах увидеть его духовный прорыв. Иисус говорил: «не бывает пророка без чести, разве только в отечестве своём и в доме своём»142. Всё это не могло не вести к отчуждению от родных, отчуждению от слишком тесных людей, прижатых подошвами обыденности к земле, однако это ничуть не мешало мистику охватывать своим духом всё человечество с его скорбями и радостями, поднимаясь над ним, но умея вмещать его целиком. Как писал Руми:


«Я погрузился в сердце,

Чтобы узнать, как оно.

Нечто в нем заставляет меня слышать,

Что целый мир рыдает»143.


То же переживание мировой скорби было известно и христианским аскетам, носящим в своём сердце всё человечество. У великих подвижников, по признанию святого Исаака Сирина, случалось «возгорание сердца у человека о всём творении, о людях, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи у человека источают слёзы от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого терпения умиляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-нибудь вреда или малой печали, претерпеваемых тварью»144. Даже находясь в отшельническом отдалении святые как наяву переживали всю человеческую драму.

Опыт единства включает в себя также ощущение общности всех духовных путей, ведущих к верховному источнику. Об этой способности к вмещению разных религиозных чувств говорил знаменитый суфийский мастер Ибн Араби:


«Моё сердце стало способно принять любую форму:

Оно и пастбище для газелей, и монастырь для христианских монахов,

И храм для идолов, и Кааба для ходящих вокруг паломников,

И скрижали Торы, и свиток Корана»145


Всеохватывающее звучание опыт единства обретает в религиях «чистого опыта» – индуизме, даосизме и буддизме. Здесь он проявляет поистине метафизический размах. Это уже не только единство в пределах физической Вселенной, но и единство самого сверхмыслимого существования, как всеобщей связующей сети, окинувшей собой всё мироздание в его абсолютном значении, в котором стираются различия между всеми полярностями, затмеваясь невообразимым Единым. Здесь не просто отсутствуют границы между понятиями добра и зла, жизни и смерти, вечности и временности, сакрального и профанного. Здесь отсутствуют сами эти понятия. Нечто вмещает в себя всё в непостижимой гармонии.

Можно проиллюстрировать эту тотальность единства, втягивающего в себя всё с неумолимостью чёрной дыры, на примере поэтичных произведений мастера дзэн Сэн-Цаня:


«Только одна Реальность –

Как она глубока и обширна!

Десять тысяч вещей –

Как они беспорядочно многообразны!

На самом деле истинное и обусловленное смешаны друг с другом,

Но по сути, у них одна субстанция»146


Однако даже мысль о единстве преграждает этот опыт, ибо она возникает лишь тогда, когда в уме всё ещё присутствует понятие двойственности. Мы не можем узреть природу единства, смотря на неё через замутнённое стекло дуальности. Коротко и по-дзэнски дерзко говоря – чтобы обрести единство, нужно вышвырнуть его из сознания вместе с двойственностью:


«Два существуют благодаря Одному,

Но не удерживайте даже это Одно»147

«Когда исчезает двойственность,

Нет и единства как такового»148


В дзэн мы встречаемся с мотивом возвращения к истоку, которое оказывается прыжком в мировое единство. Можно зайти и с обратной стороны – именно опыт единства возвращает нас Домой:


«Рассматривая десять тысяч вещей в их единстве,

Мы возвращаемся к первоисточнику и пребываем там, где были всегда»149


Сюжет возвращения к первоначалу зримо высвечивает общую основу даосского и дзэнского духовного опыта. Так, «Дао дэ цзин» вторит приведённым выше словам Сэн-Цаня: «В мире большое разнообразие вещей, но все они возвращаются к своему началу»150. Тот же мотив возвращения к единому истоку пронизывает и индийские священные тексты Упанишады: «Как из пылающего огня тысячами возникают искры, подобные ему, так, дорогой, различные существа рождаются из неуничтожимого и возвращаются в него же»151.

В опыте единства мы сталкиваемся с двуединым процессом познания бытия. С одной стороны, познавая первоначало, или Дао, мы обретаем ключ к внутренней сути всего сотворённого, поэтому о Дао сказано: «Только следуя ему, можно познать начало всех вещей»152. С другой стороны, познавая в опыте единства «десять тысяч вещей» или одно явление, мы познаём через него и единый источник, потому как «великое Дао растекается повсюду»153, а значит, импульсом к слиянию с ним может стать всё, что угодно. Таким образом, постижение абсолютного единства двунаправленно – от Творца к творению и наоборот.

Бросается в глаза ещё одна параллель между поэзией Сэн-Цаня и Упанишадами: в глубоком опыте единства тонут даже такие фундаментальные оппозиции, как бытие и небытие. Сэн-Цань говорит: «Существующее – то же самое, что не-существующее»154. Упанишады углубляют это прозрение: «…нет ни существующего, ни несуществующего, ни существующего и несуществующего одновременно»155. Говоря о повальной ликвидации противопоставлений в опыте всеохватывающего единства, стоит вспомнить такой (явно имеющий мистическое происхождение) постулат буддизма махаяны, как тождество сансары и нирваны, которое фактически устраняет раскалывание бытия на «священное» и «профанное», освобождая религиозное мышление от одной из самых значительных антитез. Буддийский философ Нагарджуна так выразил идею тождества этих полярных сфер:


«Нет вообще разницы

Между сансарой и нирваной.

То, что создаёт границу нирваны,

Является также границей сансары;

Между этими двумя мы не можем найти

Даже малейшей тени различия»156


В индуизме опыт единства всегда шёл рука об руку с абсолютной духовной реализацией. Как заметил Р. Тагор в эссе об индийской культуре, «установление нашего родства с мировым я»157 считалось в Индии конечным пунктом самосовершенствования. Ярче всего это стремление выразилось в йоге, ставшей основой всех индийских духовных практик. Роль йоги можно понять, исходя из этимологии этого слова, обозначающего «единение» или «связь». Обретая своё целостное «я» путём сведения сознания в единый фокус, йог приобщается и к целостности всего бытия. В самадхи (кстати, тоже возводящем свою этимологию к значениям «единство», «целостность»), вершине йогической практики, достигаемой в медитативном сосредоточении, человек способен проникать в единую основу мира. Свами Вивекананда писал: «Самая высокая ступень самадхи – это когда мы видим суть вещей, материал, из которого составлены разные разряды существ, то вещество, зная которое, мы будем знать структуру всей Вселенной»158. Йог постигает, что все существа являются частицами общемировой пространственной субстанции, Акаши, а иллюзию разделённости создает различие в скорости вибраций и проявлений праны, жизненной энергии. В самадхи, как в даосских и дзэнских инсайтах, йог познаёт единство противоположностей. Множество аспектов бытия сливаются для него в Одно.

В иудейской традиции единство, как духовное мироощущение, наиболее полно представлено в каббале. В Зогаре, главном мистическом трактате каббалы, говорится о двух мирах Божественной реальности, или двух ликах Бога. Самый сокровенный и непостижимый из них – Эйн-Соф, что переводится как «Бесконечность»159. Его лик скрыт густым покровом, ибо не имеет ни абритутов, ни образов, ни качеств. Но когда Эйн-Соф проявляет себя во Вселенной, у него возникают атрибуты, выражающие различные аспекты его природы. Десять основных атрибутов Бога называют сфирот. При помощи сфирот Эйн-Соф, или Бесконечность, эманирует в чувственный мир, становясь доступным восприятию человека. Десять сфирот образуют ветви Древа Бога, питающим корнем которого является Эйн-Соф. Древо Бога – это основа Вселенной, «оно прорастает через всё творение… Все земные и сотворённые вещи существуют только потому, что частица силы сфирот живёт и действует в них»160. Посредством сфирот Бог пронизывает собой всё мироздание, вкладывая в каждое существо семя своей Божественности и сплетая всё в одно целое. Поэтому в Зогаре сказано: «Если созерцать вещи в мистической медитации, то все они представляются единством»161.

Если единство пропитывает собой мироздание, как же получилось, что феноменальный мир видится нам раздробленным? Несмотря на характерные особенности иудейской концепции творения, изложенной в книге Бытия, ответ каббалы гармонирует с даосско-дзэнским опытом, а также с откровениями Упанишад, что снова наводит на мысль об универсальности переживания единства. Суть каббалистической интерпретации сводится к следующему: изначально мир пребывал в Божественном единстве, тогда между творением и Творцом не существовало никакой отчуждённости. Бог явно претворялся во всём сущем и, как мы помним, Адам мог напрямую общаться со своим Творцом. Всё беспрепятственно познавало друг друга в непосредственном единении Эдемского сада, этой первозданной целостности бытия. Но изначальное единство разломилось на нескончаемое число обособленных единиц после того, как Адам вкусил плод с древа познания добра и зла. Для каббалистов долгожданная трансформация мира означает «восстановление первоначального единства и сопряжённости вещей»162. Мистический опыт единства в каббале – это вчувствование в изначальный замысел творения, погружение в предречённое воссоединение с Творцом и всем сущим. Здесь можно снова процитировать слова дзэнского мастера Сэн-Цаня:


«Рассматривая десять тысяч вещей в их единстве,

Мы возвращаемся к первоисточнику и пребываем там, где были всегда»163


Мистические прозрения религиозных культур, казалось бы, столь чуждых друг другу, как иудаизм и дзэн, гармонично сплетаются в духовном опыте единства, пламя которого сжигает умозрительные различия.

Ещё одно важное открытие, вытекающее из опыта единства, – осознание непрерывного взаимовлияния между макрокосмом и микрокосмом. Так как все существа и элементы вселенной имеют друг с другом неразрывную связь, сопрягающую их в одно целое, становится понятным, что взлёт или падение каждой души отражается на всём мироздании. Человек – не только крошечное существо, подверженное воздействию космоса. Он и сам способен оказывать решающее воздействие на ход космических процессов самим фактом своего существования. Такова нерушимая сила Целого – ни одна его часть не может существовать обособленно, несмотря на то, что часто находится в иллюзии этой обособленности. Эта очевидная истина была покрыта пылью в догматических религиях, давая свои «запретные» ростки в мистических учениях. Как заметил Н.Бердяев: «только мистики хорошо понимали, что всё происходящее в человеке имеет мировое значение и отпечатлевается на космосе»164.

Мистики на собственном опыте познали космический синтез всего сущего, в котором воздействие малого атома способно повлечь за собой непредсказумые последствия. Этот факт известен современной науке как «эффект бабочки». В Агни Йоге неслучайно говорится: «Друг, не устраивай землетрясение»165. Так переживание единства подводит человека к осознанию огромной ответственности перед всем космосом.

Каким же образом человек может повлиять на ход космической истории? Эзотерические учения из века в век передавали знание, что не только поступки человека, но главным образом его мысли имеют колоссальное значение для жизни Вселенной. Агни Йога с особым вниманием освещает феномен влияния мысли на космическое пространство. Мысль – это энергия, способная сотворять и преобразовывать уже сотворённое; это выражение Божественной созидательной силы, именуемой в Агни Йоге Всеначальной энергией. Е. Рерих писала: «Всеначальная энергия наполняет всё Сущее. Основная энергия одна. Энергия мысли – одно из высших проявлений, или качеств, Всеначальной энергии мироздания»166. Отсюда вытекает необходимость бережного отношения к процессу мыслетворчества, посредством которого мы участвуем в творчестве космическом, в цементировании пространства167 благими мыслями.

Как светлая, чистая мысль может созидать прекрасный космос и направлять его эволюцию, так гневные, низкие и хаотичные мысли отравляют ауру планеты, вызывая по принципу домино сбой во всех сферах жизни, поскольку нет ничего изолированного и неподверженного воздействию извне. Чтобы привести Целое в гармонию и равновесие, необходимо воспитывать в себе способность к сознательному мысленному труду – особому виду служения человечеству. Каждый из нас способен направлять единую мировую энергию, наполняющую наш микрокосмос, на благо существования Вселенной. В Агни Йоге на этот счёт сказано: «В чём же главная польза от посылок мыслей?… Главная польза в укреплении самого пространства добром. Такое насыщение пространства есть великая защита здоровья планеты. Таким образом, можно приучаться много раз ежедневно посылать добрые мысли как пространственные стрелы»168.

Опыт космического единства также служил источником вдохновения для философов. Н.Бердяев был убеждён, что без этого опыта невозможно глубокое философское познание. В пронизанной мистическими инсайтами работе «Смысл творчества» он пишет: «Кто философски познаёт мир… тот сам должен быть миром… Перед дробной частью вселенной не могла стать дерзкая задача постигнуть вселенную. Сама постановка дерзкой задачи познать вселенную возможна лишь для того, кто сам есть вселенная»169. Действительно, мы можем познать нечто целиком, лишь внутренне уподобившись ему, проникнув в его таинственную суть, скрытую от нас в разделённости. И главным условием этого познавания будет слияние с изучаемым объектом, без которого невозможно никакое истинное познание. Даже орудуя интеллектом, философ способен ощутить единение с миром и считывание его незримой основы, однако лишь в том случае, если он орудует мистическим измерением интеллекта, качественно отличным от интеллекта прагматического, ориентированного на решение тривиальных задач.

На крыльях сомнения

Учись падать и держаться ни на чём, как звёзды.

М.Энде


Порой к верующему человеку подступает ощущение хрупкости и призрачности некогда обретённого смысла жизни. Тогда он прячется от этой устрашающей непрочности, боясь потерять то, что утверждало и до сего момента выстраивало его жизнь, ибо рискует остаться ни с чем перед лицом великой неизвестности. Он боится вопросов, взывающих к нему из бездны. Но неизвестность требует от нас прохождения этого испытания тем настойчивее, чем шире и крепче наш дух, чем способнее он принять её вызов. Вот почему акт сомнения в собственных убеждениях заключает мощный духовный потенциал.

К нам может прийти сомнение напряжённое, кричащее о невыносимости пребывания вне Истины, вне Жизни, и именно оно часто приводит к преодолению решающей черты, за которой раскрывается необъятность знания, искомого сердцем. На первый взгляд, сомнение это столь пугающе, что кажется отрицанием, однако сильному духу оно являет путь к высшему утверждению, и кульминацией такого сомнения нередко становится мистический опыт.

В духовном сомнении воплощается движение души к знанию. Осознана конечная цель или нет, но всегда это движение устремлённое, жаждущее, далёкое от пассивности и равнодушия будничного сомнения. Для человека, уже укоренённого в Боге, духовное сомнение выполняет особую миссию – оно становится предвестником нового обретения. Оно взывает к действительности живой и многогранной, выходящей за пределы устоявшихся убеждений, с которыми нам так удобно и безопасно жить. Духовное сомнение желает выпустить вольную птицу, которую мы из жажды уверенного в ней обладания заточили в золотую клетку. Птица эта – Истина.

Ценность сомнения велика. Слишком опрометчиво пренебрегать им, в страхе отшатываясь от заключённой в нём силы. Движимое сомнением знание – это знание, отбивающее ритм жизни, а не угасания. Часто страх перед неведомым вызывает у нас неприятие сомнения. Мы опасаемся переступить черту известного, так как не знаем, что за ней уготовано, но тот, кто смело встречает сомнение в познанном Боге, знает, что оно не в силах преградить путь познаванию Бога истинного.

Если человек страшится этого зовущего в беспредельность движения, ему стоит честно спросить себя: есть ли в нём знание о Боге или только наивная, внушённая кем-то вера? Веру легко сломить сомнением, но знание, опытно постигнутое, опрокинуть сомнением невозможно. Если мы всмотримся в собственные механизмы защиты найденных смыслов, то легко убедимся: мы боимся поставить под сомнение лишь то, что с лёгкостью может быть им повергнуто. Мы стремимся защищать хрупкое, и потому наш страх усомниться в знакомом Боге – это страх в одиночестве повиснуть в пустоте безверия. Однако может ли сомнение ввергнуть нас в это одиночество, если мы уже встретили реального, а не пересказанного кем-то Бога?

Когда внутри нас есть прочное основание, даже суровый скепсис не может его снести, но если наша вера только шаткая лачуга, она не устоит перед напором сомнения даже самого ничтожного, сомнения, которое является неотъемлемым правом каждого мыслящего человека. Сомнение требует отваги или, по меткому выражению философа Г.Померанца, «метафизического мужества». Он пишет: «метафизическое мужество выводит из рабства готовым образцам – безразлично, традиции или логики, отбросившей традицию, – чтобы найти в собственной глубине чувство «Божьего следа», интуицию истины поверх принципов и правил»170. Мы не сможем совершить открытие, если будем следовать готовым образцам. Первопроходцы прошлого были отважными искателями, готовыми поставить на кон саму жизнь во имя обретения неизвестного. Едва ли это удел избранных, ибо настоящие учителя человечества всегда звали каждого из нас к тому, чтобы научиться самостоятельно добывать знание.

Каким бы парадоксальным утверждением это ни казалось, сомнение в полноте своего мистического опыта становится доказательством этого опыта. Любовь и стремление к тому, что нам открылось, зовёт к продолжению этой таинственной истории знакомства души и Божественного Начала. Может показаться немыслимой возможность сближения с Богом через сомнение, но нужно помнить: подлинное религиозное сомнение состоит не в пустом отрицании, а в желании глубже узнать любимое, отбросив собственные представления о нём, чтобы увидеть его истинную суть. Точно также мужчина, много лет зная любимую женщину, должен постоянно отказываться от своего знания о ней, чтобы не упустить переливчатую и ускользающую красоту её таинственной природы, которая может затеряться в теории, составленной об этой женщине за годы совместной жизни.

Если мы не будем пытаться отделить нашу теорию Бога от Его абсолютной реальности, мы рискуем запутаться в собственных сетях. Митрополит Антоний Сурожский находит удачную параллель, сравнивая религиозное сомнение с творческим сомнением учёного. Он говорит о том, что настоящий учёный, объединив все факты и построив некую модель, начинает искать новые факты, не укладывающиеся в эту модель и тем самым опровергающие её. Ученый скрупулёзно ищет ошибку в своих собственных открытиях, потому что его цель – не создание новой теории, а поиск истины. Митрополит Антоний пишет: «Отношение учёного к сомнению таково, что он ищет сомнение, систематически к нему прибегает, это сомнение беспощадно, оно мужественно, и всё время это сомнение возможно лишь потому, что в основе его лежит уверенность: цель его поиска – не построение модели, а всё более истинное, всё более полное видение реальности. И учёный знает, что разрушение всех последовательных моделей реальности никак не угрожает самой реальности»171. Именно осозание того, что Бог остаётся неизменным, независимо от того, как мы о нём мыслим, позволяет нам в конце концов распрощаться со всеми ограниченными представлениями о Нём.

Религиозное сомнение также сродни медитации. В процессе медитации мы очищаем и настраиваем свой разум, освобождая его от многообразных объектов, на которые он распылял себя в обыденном состоянии. Мы отбрасываем мысли, чувства, образы, пока, наконец, не добираемся до дна своего сознания, на котором обнаруживается нечто неизбывное, вечное, неустранимое. Религиозному сомнению присуща та же созерцательность. Это попытка доглядеть Бога до конца. Мы последовательно проплываем поверхностные слои, встречаемся с собственными концепциями и отбрасываем их, затем мы сталкиваемся с более глубокими концепциями и вновь их отбрасываем, пока не опускаемся на ту глубину, для которой у нас ещё нет и не может быть концепции, нет образных и вербальных эквивалентов, но есть сама эта глубина, являющая себя в своей невыразимой полноте. Здесь и случается то расширяющее озарение, к которому порой так мучительно подводит нас сомнение. Это ныряние не из лёгких, и неопытный пловец может не добраться до места встречи с Неизречённым. Даже снабжённый опытом и аквалангом, он должен отдавать себе отчёт в том, что запаса имеющегося кислорода может хватить далеко не на весь путь.

Эта опасность нехватки «кислорода» стала причиной закосневшей точки зрения на религиозное сомнение как на препятствие, сбивающее нас с духовного пути и лишающее веры. Безусловно, в этом есть доля истины. Неофита пугает сама мысль о приближении к зияющей пропасти сомнения, и он ищет успокоение в беседе с наставником, который чаще всего глушит порыв сомнения вместо того, чтобы приветствовать этого вестника роста и укрепить ученика перед новым отрезком пути. Наставник, боящийся взглянуть на Солнце открытыми глазами, советует идти вслепую и своему ученику. Ослепнуть – страшный риск. Но только ли забота пастыря о своих овцах запрещает им глядеть на Солнце? Организованная религия всегда пыталась сохранить власть, удерживая души в ясно очерченных границах, и потому любое сомнение порицалось, ибо влекло риск отпочкования человека от традиции.

Только отдельные вольнодумцы и религиозные бунтари отваживались высказываться в пользу сомнения, отстаивая его плодотворность. Они видели в сомнении важный этап становления на пути к высшему знанию. И.Ильин в своём труде «Аксиомы религиозного опыта» посвятил религиозному сомнению целую главу. Он считал, что зрелому сомнению присущи свойства, которыми обладает религиозный опыт. По его словам, сомнение «есть состояние личного, духовного, автономного и непосредственного опыта; это есть событие в жизни созерцающего и приемлющего сердца; это есть неуверенная, колеблющаяся остановка в пути, возводящем к Богу; это есть состояние сосредоточенное, интенсивное и потому собирающее лучи духа и сердца – и жаждущее разрешения и достижения…Настоящее религиозное сомнение есть, прежде всего, интенсивная и подлинная жажда узреть Бога. Душа, так сомневающаяся, не может быть ни безразличной, ни пассивной: самое сомнение её есть живая сосредоточенность на Предмете и направленность в Его сторону…Настоящее сомнение в религиозной сфере – религиозно не только по содержанию и по предмету, но и по характеру самого акта: по своей силе и остроте, по подлинности, по интенсивности и цельности…»172.

Неофиту стоит спросить себя – хочет он веры сонной и пугливой или храброй и стремительной? Довольствоваться поверхностной истиной из чужих рук или самому стать добытчиком истины? Ильин на этот счёт замечает: «строить религиозный опыт и религию на безответственном легковерии – значит «строить дом на песке»173.

Среднестатистический адепт традиции чаще всего защищён от духовного сомнения. Безусловная вера в традицию ограждает его от поползновений на провозглашаемую истину. Эта вера спасает его от нескончаемых терзаний страждущего богоискателя. Она даёт непогрешимые ответы на все или почти все вопросы, не колеблясь в своей правоте. Беспрекословно подчиняясь традиции, адепт сбрасывает с себя бремя ответственности за истину. В этой безоговорочной преданности традиции скрывается две опасности. Первая: никогда не прийти к открытию самостоятельно, не проникнуть в Священное всем своим существом. Вторая: однажды окончательно и бесповоротно потерять веру. Я хочу остановиться на втором варианте исхода подробнее.

Если истина, которую провозглашала традиция, рухнет на глазах человека со всей очевидностью, вероятно, от его веры останутся только обломки. Безусловно, адепту сложно вообразить ситуацию, в которой родная традиция потеряла бы в его глазах авторитет. Но представим, что человечество изобрело машину времени, работающую с безупречной точностью. Условия таковы: мы можем переместиться в любой отрезок времени, выбрав желаемое событие, и прожить жизнь бок о бок с любым человеком от начала его жизни и до конца, потому что для измерения времени, в котором мы вошли в машину, временной поток нашего существования останавливается.

И вот верный адепт своей традиции переносится во времена жизни основателя этой традиции. Что он видит? Возможно, история, в которую он свято верил, окажется вовсе не такой, какой ему представлялась. Поражённый, с рвущимся из недр души воплем отчаяния, трагичность которого сложно даже вообразить, сможет ли человек устоять и не потерять веру? Не веру в традицию, с которой после этого, вероятно, будет покончено, но веру в самого Бога, который всегда был независим от того, как эксплуатировали Его организованные религии. Хватит ли человеку сил после этого разочарования верить в Неопровержимое? Каждому верующему, если он претендует на мужественную религиозность, стоит прожить вероятность этой ситуации и честно спросить себя: «Что останется от моей веры в Бога, если я увижу, что история, ставшая моей плотью и кровью, в реальности оказалась совсем иной? Есть ли во мне незыблемое знание о Боге, которое не покинет меня вместе с иллюзией об абсолютной истинности моей традиции?».

Конечно, с таким вопросом не обратится к себе тот, для кого религия стала насущнее Бога. В самом этом вопросе такой человек не увидит ничего, кроме кощунства и предательства, но нужно помнить, что предательство – это раболепие перед идеологией при отсутствии настроенности сердца на саму Жизнь. Вот почему для верующего, непоколебимо убеждённого в истине традиции, сомнение особенно плодотворно, однако мало кем эта плодотворность принята и провозглашена. Заслуживают огромного восхищения слова митрополита Антония Сурожского, сказанные им за несколько лет до его смерти, когда был пройден и осмыслен долгий духовный путь. Он признался: «Помню, как я был смущён, когда Николай Зернов пятьдесят лет назад мне сказал: Вся трагедия церкви началась со Вселенских соборов, когда стали оформлять вещи, которые надо оставлять ещё гибкими». Я думаю, что он был прав, – теперь думаю, тогда я был в ужасе»174. Мало кто из служителей церкви осмелился бы на такое высказывание. Для христианина усомниться в непогрешимости Вселенских соборов, больше того, назвать их трагедией – всё равно, что перечеркнуть историю церкви.

Практика сомнения по отношению к прописным истинам традиции особенно поощрялась в дзэн-буддизме. Нередко учитель намеренно ввергал ученика в состояние отчаяния и потерянности, подводя к крушению вросших в него убеждений. Мастер дзэн понимал, что только опрокинув все представления, ученик способен подготовить себя к полноте просветления. Настоящий учитель видел свою задачу не в том, чтобы прививать безоговорочную веру в традицию, а в том, чтобы научить ученика самостоятельно находить источник всякого знания. Учитель дзэн Д.Сибаяма замечает, что одно из трёх требований для ученика дзэн – необходимость «испытывать великое сомнение, т.е. духовную жажду, на основе которой в ходе поиска истины обретается праджня (истинная мудрость)»175.

Всегда ли обращение к сомнению было допустимо? Всегда ли применимо к каждому? Стоит привести напряжённый диалог Джидду Кришнамурти с Анни Безант, по прочтении которого сложно со всей однозначностью принять чью-либо позицию. Кришнамурти вспоминает: «Госпожа Безант однажды сказала мне: «Я только нянька, помогающая людям, неспособным двигаться самим и нуждающимся в костылях. Это я считаю своим долгом. Вы, Кришнаджи, обращаетесь к тем, кто не нуждается в костылях, кто может идти на собственных ногах. Не говорите им, что все костыли – ложь, потому что некоторые без этого не смогут жить. Пожалуйста, не говорите, чтобы они перестали следовать тем, на кого они могут опереться». На этот призыв Кришнамурти отвечает с присущей ему непреклонностью по отношению к авторитетам: «Я, вероятно, не могу сделать то, что вы просите. Я смотрю на всякий определённый метод или совет, как на костыль, и значит – препятствие на пути к истине. Я просто должен отрицать все костыли – даже ваш»176.

А как быть с теми, кто не способен идти самостоятельно в силу в своей хромоты? На что временно опереться, пока собственные ноги не обретут устойчивость? Кришнамурти не даёт ответ на этот вопрос. С одной стороны, он по-своему прав: всё время пользуясь костылём, человек так и не разработает собственные мышцы. С другой стороны, права и Анни Безант: хромой без костыля подвергает себя риску травмы. Однако нам всегда сложно понять чужую хромоту, если мы не страдаем ей сами, вот почему отношение Кришнамурти к организованной религии было бескомпромиссным.

Часто одиночка на духовном пути оказывается в более неуязвимом положении, чем адепт традиции. Он верит в то, что не способна разрушить ни традиция, ни разоблачающая машина времени. Его вера основывается на личном опыте. Разочарование в религиозных учениях человечества не может смутить его личную убеждённость в бытии Бога. Разве что сам Бог, желая открыть ему свою неведомую грань, может заставить его усомниться в предшествующем опыте, чтобы даровать уверенность ещё более прочную. В духовном восхождении уверенность и сомнение – две стороны одной медали, без каждой из которых развитие души оборвалось бы. Как только в нас застывает убеждённость в абсолютности нашего знания, медаль оборачивается стороной сомнения, чтобы сбить с нас духовную спесь. Освободившись от собственной модели бытия, во вновь обретённой нищете духа, мы нащупываем новое знание, которое всегда величественнее предыдущего. Когда и оно принимает застывшую, безжизненную форму, медаль снова оборачивается к нам стороной сомнения. Митрополит Антоний Сурожский, пережив ценность сомнения на собственном опыте, пишет: «…сомнение в каждый миг ставит под вопрос узость нашего видения, ограниченность нашего понимания и свидетельствует в каждый миг, что Сам Бог, Живой Бог вторгся в наше сознание и ломает модель. Модель разлетается на куски, но ни на миг это не предполагает угрозу Самому Богу…Всё может – и должно быть – поставлено под вопрос, но не потому чтобы мы ставили под вопрос Бога, человека или взаимоотношение, но потому, что в каждый момент Бог требует от нас более глубокого понимания и более животрепещущего отношения с Ним»177.

Честные искатели всегда стремились проверить себя, уличить в искусственности веры, чтобы доискаться подлинного опыта. Тем более, если они проходили свой путь в одиночестве, обращаясь с вопросами к самим себе в условиях, когда не могли найти авторитетное лицо среди окружающих. Можно вспомнить мучения, в которых выковывался мистический дар Рамакришны. Когда он стал пожинать плоды своей садханы, его одолевали сомнения в том, что пережитый им мистический опыт – не самообман178. Он был вынужден справляться с этим испытанием самостоятельно и потому, отыскивая путь наугад, целиком полагался на милость Господа. И только вновь и вновь возвращающийся духовный опыт, каждый раз удостоверяющий себя с той же силой, смог убедить его в пережитом.

Полоса испытаний

Я нисходил всё глубже в чёрные трясины,

Копал с трудом во тьме, не знавшей дня…

Шри Ауробиндо


Часто на пути к обретению заветного духовного дара – непреходящей близости с Богом – необходимо преодолеть своеобразную полосу препятствий. Чем глубже мы погружаемся в духовный мир, тем бо́льшие испытания нам надлежит пройти. Полоса препятствий служит не только проверкой на прочность, она также может стать катализатором первого глобального опыта, трансформирующего сознание. Испытания, выпавшие на долю одного искателя, не всегда повторяются в жизни другого, однако значимость этой вехи одинакова на пути каждого из них. Посмотрим, что представляет собой эта тёмная полоса, первое время устрашающая каждого, кто оказывается на ней.

Одно из самых мучительных испытаний, вторгающихся в иные судьбы – экзистенциальное отчаяние, кричащее об утрате смысла жизни. Это состояние потери основ, сомнения в ценности чего-либо известного. Когда жизнь, прежде наполненная значением, превращается в хаос, человек теряется в лабиринте бессмыслицы, не в силах найти из него выход. В нём не замолкает безответное вопрошание – безответное потому, что сердце человека ещё не готово слышать ответ. Между тем именно бездонность отчаяния подготавливает нас к тому, чтобы принять звучание нового Смысла, превосходящего все предыдущие. Предельная безнадёжность опустошает человека от самого себя, перебивающего от рождения звучащий голос, готовый дать ответы на все вопросы.

Когда рождается младенец, неведомая ему сила выталкивает его из безмятежности, причиняя невыносимые страдания. В этот миг для него рушится всё. Он ещё не знает, что его ждёт новая жизнь – осмысленная, свободная и способная раскрыть его мощь. Те же муки рождения проходит духовный искатель. Всё, в чём прежде ему виделся смысл, начинает казаться пустым и абсурдным. Червь отрицания разъедает фундаментальные категории – жизнь, любовь, радость. Но отбирая малое, жизнь всегда одаривает бо́льшим, и абсолютная потеря ведёт к ещё более абсолютному обретению. Беспокойство, вызванное потерей ценности жизни, подстёгивает рост духа, а значит, и его освобождение от сетей ложных смыслов. Душа перерастает прежние радости, которые уже не могут насытить её стремление к полноте бытия.

Переживание краха, к которому подводит потеря смысла жизни, действует на психику разрушительно, почти убийственно, и потому человек бежит от этого напряжения, боясь столкнуться с ним один на один. Но тот, кто сумел пережить этот кризис, исцеляется ворвавшейся в жизнь уверенностью в существовании высшего замысла. Иногда сам Бог, вдруг открывшийся в безнадёжности этой пустоты, становится лекарем затерявшейся души, возрождая её и придавая ей новую, отточенную испытанием форму.

Часто болезненный вопрос о смысле жизни начинает терзать того, кто возвысился над безвольным подчинением обстоятельствам и потаканием чувственным удовольствиям. Неслучайно Л.Толстой, экзистенциальный кризис которого стал одним из самых известных примеров этого состояния, поставил себя в один ряд с Соломоном, Шопенгауэром и другими великими мудрецами прошлого, которые, подобно ему, столкнувшись c абсурдностью человеческой жизни, поначалу не могли найти ей достойный ответ. Благодаря этому знаменательному отрезку жизненного пути Толстой пришел к сознательной религиозности и стал развивать открывшиеся ему истины в духовных трудах, которые впоследствии более всего ценил в своём творчестве. В «Исповеди» он с предельной откровенностью рассказывает о тупиках и падениях на своём пути к Богу, бесхитростно признаваясь читателю в своих грехах.

Постепенное разочарование Толстого в прежних ценностях и утрата всех ориентиров привели его к мысли о самоубийстве. Толстой признаётся, что в то самое время, когда он находился на пороге финального отчаяния, терзаемый безуспешными попытками найти основание, чтобы жить, случилось событие, которое привело его к обретению внутреннего фундамента. Он пишет: «…сердце моё томилось мучительным чувством. Чувство это я не могу назвать иначе, как исканием Бога. Я говорю, что это искание Бога было не рассуждение, но чувство, потому что это искание вытекало не из моего хода мыслей, – оно было даже прямо противоположно им, – но оно вытекало из сердца»179. Пытаясь понять, существует ли Бог на самом деле, разум с равной убедительностью приводил как доводы «за», так и доводы «против». При этом Толстой замечал, как всё его существо с радостным оживлением отзывается на принятие существования Бога, словно сердце чувствовало Его и соприкасалось с Ним. И всё же скептический разум писателя не сдавал позиций. Снова и снова он ставил вопросы, на которые невозможно было найти конечный, удостоверяющий в Боге ответ, но отклик сердца на принятие Бога стал решающим. Он так описывает своё состояние: «…я оглянулся на самого себя, на то, что происходило во мне; и я вспомнил все эти сотни раз происходившие во мне умирания и оживления. Я вспомнил, что я жил только тогда, когда верил в Бога. Как было прежде, так и теперь, сказал я себе: стоит мне знать о Боге, и я живу; стоит забыть, не верить в него, и я умираю…Ведь я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую Его и ищу Его. «Так чего же я ищу ещё? – вскрикнул во мне голос. – Так вот Он. Он – то, без чего нельзя жить. Знать Бога и жить – одно и то же. Бог есть жизнь. Живи, отыскивай Бога, и тогда не будет жизни без Бога». И сильнее, чем когда-нибудь, всё осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот уже не покидал меня. И я спасся от самоубийства»180.

Подобным образом пришёл к Богу митрополит Антоний Сурожский. В 15 лет, пройдя трудный период эмиграции, он, наконец, оказался в счастливых жизненных обстоятельствах, но неожиданно для себя понял, что счастье не может наполнить его жизнь смыслом. Он вспоминает: «счастье оказалось бесцельным…И я пришел в такой ужас от счастья, что я решил, что, если в течение одного года не найду смысла в жизни, я покончу с собой»181. Вкусив пресное земное счастье, душа была разочарована им и, сама того не ведая, направилась на поиски чего-то иного. Состояние потерянности завершилось внезапным обретением: «Пока я читал Евангелие, между первой и третьими главами, мне вдруг стало абсолютно, совершенно ясно, что по ту сторону стола, перед которым я сижу, стоит живой Христос. Я остановился, посмотрел, ничего не видел, ничего не слышал, ничего не обонял – не было никакой галлюцинации, это была просто внутренняя совершенная, ясная уверенность. Помню, я тогда откинулся к спинке стула и подумал: если Христос, живой, передо мной, значит, всё, что сказано о Его распятии и воскресении, – правда, и значит, правда и всё остальное…И это был поворот в моей жизни от без-божия к той вере, какая у меня есть»182.

Процесс духовного восхождения через бездну отчаяния и крушения смыслов резонирует с идеей самотрансценденции В.Франкла, известного психолога, прошедшего закалку в концентрационном лагере нацисткой Германии и претворившего её в свою жизнеутверждающую психологию. Франкл считал, что человека тяготит существование без стремления реализовать некий важный для него смысл. Если в нашей жизни отсутствует смысл, мы прозябаем в «экзистенциальном вакууме», болезненном состоянии, требующем исцеления. Для того чтобы помочь людям обрести смысл, Франкл создал особую разновидность психотерапии – логотерапию. Он был уверен в том, что человеку невозможно передать смысл или помочь создать его, логотерапевт должен подтолкнуть пациента к тому, чтобы смысл обнаружился сам собой, естественно и спонтанно, при этом смысл должен явиться в своей уникальности, ценной именно для этого человека.

Почему же мы так отчаянно нуждаемся в смысле, что от этого начинает зависеть вся наша жизнь? Франкл был убеждён, что человек – единственное существо, которое испытывает потребность в «самотрансценденции», позволяющей ему выйти за собственные пределы, жить не для себя, а для чего-то или кого-то, осуществить себя вовне – в любви, творчестве, профессии. Многие безуспешно пытаются найти смысл в счастье, безуспешно потому, что счастье не может быть целью – лишь результатом той цели, в которой обретается истинный смысл.

Франкл считал экзистенциальный кризис достоянием тонко чувствующей души. Он писал: «Нет оснований стыдиться экзистенциального отчаяния, как будто это эмоциональное расстройство; это не невротический симптом, а человеческое достижение»183. Тот, кто может увидеть и смело признать в себе это состояние, по-настоящему честен с самим собой. В диалоге с молодым пациентом, застрявшем в «экзистенциальном вакууме», Франкл говорит о том, что страдание от бессмысленности и вытекающая из него борьба за обретение смысла – особая привилегия. Он ободряет юношу: «Это страдание и эта борьба объединяют вас в действительности с лучшими представителями человечества»184. Франкл, как и Толстой, был уверен, что терзаться сомнениями в осмысленности бытия начинают люди с глубоким, обострённым восприятием действительности. Он считал, что поиск смысла – не симптом болезни, а путь к полноценной жизни души.

Итак, смыслом, наполняющим человеческое существование, является самотрансценденция. Если большинству людей достаточно самотрансценденции, выраженной в самозабвенном труде или служении семье, то для духовного искателя высшим смыслом является Бог. Именно ради Него человек желает превзойти самого себя. Сумев ощутить широту своего духа, он осознаёт ничтожность земных устремлений, неспособных заполнить его целиком, утолить жажду, которая может быть утолена лишь Богом.

Ещё одним испытанием, с которым неизбежно предстоит столкнуться на полосе препятствий, становится встреча со своими теневыми аспектами. Ни один искатель не может миновать этот поединок с внутренним демоном. Погружаясь всё глубже в слои своего сознания, он начинает понимать, что вовсе не так хорош, как казалось ему прежде. Созерцание и интенсивная рефлексия неминуемо приводят к открытию тайного «я», которое выглядит особенно зловещим на фоне благостного состояния сознания, обретаемого на начальном этапе духовного пути. Этот закономерный процесс был пройден мистиками разных традиций, он знаменует особую фазу в нашем восхождении, поскольку чем выше поднимается человек, тем больше искушений ему предстоит испытать, и тем более ужасающим покажется ему это столкновение с затаившимся внутри демоном в силу очевидного контраста противоборствующих сил души. Однако сам факт встречи со своим внутренним противником означает наличие внутри нас несломимой силы, готовой прийти на помощь, чтобы справиться с ним.

Этот процесс был известен Шри Ауробиндо, основоположнику интегральной йоги, целью которой стала трансформация, объединяющая все аспекты человеческой природы в единое Божественное целое. Шри Ауробиндо подчёркивал, что каждое новое восхождение влечёт за собой пропорциональное ему по силе нисхождение, в котором мы должны преобразить своё существо, низведя в низшие свойства природы полученный в восхождении свет. Чем мощнее потенциал человеческого духа, тем более жестоким может быть нисхождение и сопротивление, ибо низшая природа всегда противится поглощающей её трансформации. У Мирры Альфассы, духовной сподвижницы Шри Ауробиндо, есть ободряющие строки: «Если в вас потенциально уже существует победа, то всегда вы несёте в себе и противоположность этой победы, источник ваших постоянных мучений.…У вас есть особая цель, особая миссия, характерная для вас реализация, и вы несёте в себе все препятствия, необходимые для того, чтобы сделать эту реализацию совершенной. Вы всегда будете видеть, что тьма и свет находятся рядом внутри вас: если вы обладаете какой-то способностью, то в вас находится также и отрицание этой способности. И если вы открываете в себе плотную и глубоко проникшую в вас тень, то вы можете быть уверены в том, что где-то в вас находится и большой свет»185. Невозможно интегрировать все аспекты своего «я» в целостное существо без напряжённой битвы. Если мы желаем обрести внутренний мир, нам придётся завоевать его в ходе войны.

Открытие мистиками закона внутренней трансформации через прохождение собственного мрака согласуется с аналитической психологией К.Г.Юнга. Одним из наиболее известных архетипов, обнаруженных Юнгом, является Тень, уникальная для каждого и в то же время одна на всех в силу своей универсальной природы. Тень – это тёмная сторона личности, где прячутся все бессознательные корни зла, негативные качества, запретные желания и разрушительные импульсы, которые человек не желает в себе признавать, что ведёт к усугублению проблемы Тени. Человек с малым запасом храбрости не решится посмотреть Тени в глаза, и потому соглашающихся на этот поединок не так много. Как писал Юнг, «никто не сможет освоить тень сознанием, не затратив на это значительных запасов моральной решимости»186. Его меткое выражение «идущий к самому себе рискует с самим собой встретиться» предупреждает об опасности пути вглубь. Это всегда риск, но тот, кто не готов идти на него, рискует ещё больше – навсегда остаться в когтях своей Тени.

Многие святые называли себя великими грешниками именно потому, что сталкиваясь со своей Тенью, признавали её и, не убегая с поля боя, вступали с ней в борьбу. Понимание того, что Тень есть в нас, но Тень не есть мы, подрывает её влияние. Энергия Тени ослабевает, когда она поймана острым зрением сознания. До тех пор, пока человек не видит в себе архетипы, он попадается в их ловушки, и только когда обнаруживает свою тайную демоническую природу, он может пресечь её активность и приблизиться к целостности, или – как называл её Юнг – Самости. В аналитической психологии, как и в интегральной йоге Ш.Ауробиндо, все аспекты нашего существа должны быть интегрированы в высшее «я» и преображены им. Вот почему на пути духовного роста невозможно избежать встречи со спрятавшимся внутри чудовищем, иначе наше становление окажется незавершённым, и непокорённая Тень так или иначе будет напоминать о своём могуществе, вторгаясь в наши благие намерения. Пока мы пребываем в иллюзии относительно нашей мнимой свободы, мы остаемся рабами, но как только нам хватает решимости признать своё рабство, мы получаем возможность превратиться в хозяев своей внутренней силы.

Это ещё не все приключения, с которыми можно столкнуться на полосе испытаний. Есть обстоятельство, которое приводит в растерянность каждого неопытного искателя, никак не ожидающего подобного подвоха. Обычно вступающий на духовный путь предвкушает положительные перемены в своей жизни, но он может столкнуться с прямо противоположным эффектом. Когда запускается процесс активной внутренней трансформации, и начинают сгорать остатки прежнего «я», может произойти временное нагнетание сложных жизненных обстоятельств. В книге наставлений тибетских мастеров, посвящённых уединённому ретриту, говорится: «вы должны быть готовы к препятствиям, которые следует понимать как большой риск, сопровождающий большую прибыль. Они объясняются тем, что вся негативная карма, накопленная вами в прошлом, активизируется силой глубоких наставлений»187. Среди последствий духовной практики перечисляются:


– вас могут атаковать, ограбить и обворовать другие люди

– вы можете заболеть или попасть в любые приключения

– в своём уме вы будете горевать без особой на то причины, а также впадать в депрессию вплоть до слёз

– ваши мысли восстанут против вас, доводя вас до сумасшествия

– разноообразные ужасающие видения будут происходить в ваших снах и переживаниях

– у вас могут возникнуть разнообразные нежелательные обстоятельства как внешнего, так и внутреннего плана


Описание неблагоприятных последствий, вызванных активной духовной практикой, заканчивается словами: «Это тот самый рубеж, на котором вы либо выигрываете, либо проигрываете»188.

В главе «Новорождение» я уже упоминала испытание искушениями на пути к обновлению души. На полосе препятствий нас поджидает самое тягостное искушение, в которое мы можем впасть – решить, что наша душа, запятнанная ошибками прошлого, недостойна продолжать свой путь к Богу. Властвуя над человеком, отчаяние затягивает его, не оставляя шансов выбраться на свет. Совершив ошибку, мы имеем возможность очистить себя раскаянием, но если нас одолевает отчаяние, сама возможность очищения кажется немыслимой, потому что отчаявшийся считает себя недостойным этого. Именно по этой причине святые предупреждали о губительности отчаяния, лишающего нас веры в Божью любовь. Отчаявшийся уже ни во что не верит и ничего не видит, кроме своего греха. Омрачённый унынием, он не может открыть сердце любви Бога. Для того, кто пережил это, самая суровая духовная борьба заключается не в том, чтобы сделать выбор между достоинством и грехом, а в том, чтобы, совершив грех, не сдаться одолевающему отчаянию, угрожающему сбить нас с верного пути.

Святой Серафим Саровский однажды поведал историю о пустыннике, который пошёл за водой к источнику, но, встретив женщину, поддался искушению и вступил с ней в близость. Вернувшись в свою келью, он с горечью осознал совершённую ошибку и продолжил прежнюю подвижническую жизнь189. Внутренний противник – тот, кого в христианстве именуют дьяволом – пытался смутить его и уверить в невозможности заслужить прощение, но подвижник не сдался, за что получил особое благословение Бога, ибо победа над отчаянием – одна из самых трудных и оттого особенно ценных.

Человек, совершивший ошибку, должен отсечь прошлое, устремив взор в будущее. Память о прошлом придавливает нас к земле, отрезая путь к Богу. Подобно жене Лота, обернувшейся посмотреть на истребляемые Содом и Гоморру, несмотря на указ Ангела не оборачиваться, мы превращаемся в соляной столп, неспособный сдвинуться с места. В мистическом трактате «Голос безмолвия» говорится: «Долог и утомителен путь перед тобой, о ученик. Единая мысль об оставленном прошлом потянет тебя вниз, и сызнова придётся начинать тебе подъём. Убей в себе все воспоминания о прежних переживаниях. Не оглядывайся назад, иначе ты пропал»190.

Существует ещё одно испытание, поджидающее нас на подступе к обновлению души. Не так просто сбросить с себя кожу ветхого человека, порой она отдирается с болью и кровью. Перед окончательным преображением многие мистики проходят предварительный этап, названный христианским святым Иоанном Креста «тёмной ночью души». Тёмная ночь – время леденящего внутреннего мрака и безутешного одиночества, невыносимой богооставленности и оскудения душевных сил. Все дары благодати, наполнявшие душу прежде, словно улетучиваются вместе с былым религиозным пылом. Человек остро ощущает потерю духовной силы, которая тем мучительнее переживается им, чем выше до этого были его взлёты. Столь близкая Божественная реальность, к которой душа могла прикасаться прежде, теперь становится нестерпимо далёкой и вызывающей сомнение в своём существовании. Это состояние вызывает упадок не только духовной силы, оно расшатывает психическое здоровье, вызывая апатию и безучастность ко всему происходящему. Несмотря на кажущуюся безнадёжность такого положения, позднее мы убеждаемся в его величайшем потенциале. С мужеством и верой пройдя последнее испытание, человек обретает небывалое внутреннее вознаграждение. Божественное с такой силой врывается в его жизнь, что прежний трансцендентный опыт оказывается лишь кратким эпиграфом к этой мистерии Духа. Не каждый человек сталкивается с таким испытанием, потому что, как заметила Э.Андерхилл, «личности менее героического духовного склада, если и входят в ночь вообще, могут не вынести её опасностей и искушений»191.

«Тёмная ночь» может повлечь обострение негативных качеств, присущих нашему характеру, и выявить неосознанное содержимое сознание. Всплывают запрятанные воспоминания, желания и страхи, тормозящие наш духовный путь. Тёмное «я», или Тень, встаёт перед нами в полный рост, и подчас это выглядит действительно ужасающе. Об этом писала Е.Блаватская в своём знаменитом «Предостережении»: «Существует странный закон в оккультизме, который был засвидетельствован и доказан на протяжении тысячелетних опытов…Стоит только кому-нибудь ступить на путь «Испытуемого», как начинают появляться некоторые оккультные следствия. И первое из них есть выявление наружу всего, что находилось в человеке до сих пор в спящем состоянии: его недостатков, привычек, качеств и скрытых желаний, хороших, дурных или безразличных»192. Это может привести к долгому периоду колебаний души, когда она мечется между прошлым «я», влекущим её вниз, и новым, зовущим ввысь, к Божественной реальности. Эти колебания приносят мучения, которые могут продолжаться годами до полной трансформации личности. «Исповедь» Блаженного Августина, написанная с исключительной откровенностью, пронизана мотивом этой смуты, раздирающей душу на части. Он признаётся в своей немощи, ничуть не прячась: «Я то возносился к Тебе в созерцании Твоей божественной красоты, то внезапно низвергался от Тебя долу и погружался в прежнее состояние моё, подавляемый тяжестью порабощавших меня чувственных привычек плоти и крови»193.

Каждый путник рано или поздно подходит к полосе препятствий, и успех её прохождения зависит от того, насколько волевым духом он обладает. Как бы ни разнились испытания, выпавшие на долю ищущих, окончательная победа даётся ценой преодоления собственной слабости. В конце концов, самая достойная победа – это победа над самим собой.

Cияние совершенства

Когда б мы досмотрели до конца

Один лишь миг всей пристальностью взгляда,

То нам другого было бы не надо,

И свет вовек бы не сходил с лица.

З.Миркина


Однажды мы можем с изумлением обнаружить, что привычный мир, прежде казавшийся юдолью страдания, предстаёт перед нами безупречным. Разум может протестовать против подобного «совершенства» мира, который по-прежнему порабощён болью и злом, но когда мы постигаем совершенство бытия в духовном опыте, мы принимаем его всецело и безусловно, не подвергая сомнению. Как можно объяснить это принятие? Оптимизмом неведения, ещё не столкнувшегося с горечью жизни, или оптимизмом знания, изведавшего эту горечь и превзошедшего её? Как разрешает мистик вопрос о зле и причине страдания? Закрывает глаза, отрицая их, или же идёт им навстречу, проходит сквозь них, страдает вместе с миром и всё же имеет смелость утверждать, что зла нет, что боль мира есть лишь видимость зла, что мы можем преодолеть его фантомную силу?

Несомненно, наш разум, если он зряч, не может отрицать бросающееся в глаза несовершенство окружающей действительности. Необъяснимый изъян мира становится мощным оружием, направленным на самые основательные теодицеи. Найденные религией оправдания Бога не имеют смысла для того, кто не нашёл ещё личное оправдание Творцу небезупречного мира. Каждый из нас был обречён рано или поздно столкнуться с вросшей в мировое тело червоточиной и изведать её на вкус, но тот, кто пробирался внутрь, в самую сердцевину мира, в которой заманчиво брезжило нечто, с настойчивостью призывающее к себе, убеждался, что захваченность мира злом вовсе не однозначна, и в любом проявлении зла можно разглядеть ростки света.

Чем объясняется это безусловное ви́дение совершенства? И как оно сопряжено с религиозностью? Для того, кто уловил хотя бы намёк близости Бога, становится очевидным, что в Нём – единственное неоспоримое совершенство. Нет подлинного совершенства вне связи с Божественной реальностью, а потому сердце человека, постигшего Бога, напитывается гармонией Его творения. Иногда, ещё не имея духовного опыта, человек стремится к совершенным проявлениям во всём – в жизни, в искусстве, в любви, как бы предчувствуя, что каждая искра прекрасного подводит нас к его Божественному источнику.

И.Ильин считал, что появление каждой религии было связано с рождением в душе её основателя любви к совершенству. Остро чувствуя, что наша тяга к совершенству свидетельствует о вызревающей религиозности, он писал: «Настоящая духовная религиозность вырастает из свободной и вдохновенной любви человека к Совершенству»194. По словам Ильина, все пророки прошлого были вдохновлены устремлённостью к совершенству. Именно оно пробудило их, позвало и направило к Богу. Отзываясь на призыв совершенства, они стремились воплотить его в своих религиозных учениях, сделав достоянием всего человечества.

Сама наша способность чувствовать совершенство, искать его и откликаться на его зов – уже религиозна. Духовный путь человека может начаться с поиска совершенства в земном обличии, но это лишь преддверие знакомства с источником всякого совершенства. Стремясь обрести совершенное в земном, человек тем самым осуществляет свою неизбывную жажду познать Бога, ибо совершенство земное есть отражение совершенства Божественного. И.Ильин приравнивает тоску по совершенству к тоске по Богу: «обращение души к Богу есть обращение её к совершенству; и обратно: душа, обращённая к совершенному – обращена к божественному, даже тогда, когда она не сознаёт этого и не называет этим словом»195.

Тоска по совершенству приводит к рождению идеалов. Возлюбив идеал, приняв его всем сердцем, мы можем всю жизнь подчинить его воплощению, даже если в минуты отчаяния он кажется недостижимым. В этом стремлении к идеалу – желание спустить небо на землю, соединить их, воплотив на земле частичку небесного, ибо душа знает, что всё свершаемое на земле имеет идеальные прообразы, хранящие печать совершенства Творца. «Идеалист» предвкушает брак земли и неба, он вынашивает в мечтах плод, рождающийся от этого брака. Он видит перед собой изначальный образец, который ещё не содержит изъяна.

Ильин был убеждён в том, что «потребность в «идеале» есть первый проблеск духовности и даже религиозности в человеке; и обратно: человек, не живущий «идеальным» измерением жизни, лишён и духа, и религиозности»196. Безусловно, не каждый идеал приходит от Бога. Мы можем долго блуждать в поисках подлинного идеала, обманываясь призрачным, но само стремление к идеальному воплощению жизненных основ – это голос души, свидетельствующий о её настроенности на Божественное, даже если разум человека ещё далек до признания факта Его существования.

По мере движения к совершенному, мы, наконец, встречаемся с его Источником и тогда, в Его свете, видим совершенство всего творения. Бывает так, что оно постигается нами вдруг: неприглашённое, спонтанное, – оно покоряет нас раз и навсегда. Иногда оно неожиданно является в самом эпицентре раздирающих сердце мыслей о безрадостной судьбе мира и о личной судьбе, не избежавшей страдания. Сияние совершенства приходит как окончательный ответ, покрывающий собой все муки вопрошания. В таком состоянии мистический опыт застал известную поэтессу З.Миркину, впервые ворвавшись в её жизнь в тяжёлый момент поиска смысла среди окружающего безумия. Когда ей было 19 лет, её сердце с особой остротой терзала боль мира, но случилось непредвиденное. Она вспоминает: «Прошла гроза, выглянуло солнце, я открыла балкон и вдруг знакомая ель (она была вся в дождевых каплях) вспыхнула тысячами маленьких солнц. Небывалый свет будто пронзил меня, и вне всякой логики я пришла к уверенности, что творец этой красоты – совершенен»197. Так, с опыта постижения совершенства Творца началась духовная жизнь поэтессы, увенчавшаяся тысячами стихотворений, воспевающих любовь к Богу, рождённую в созерцании.

Пережив встречу с Богом, мы видим универсум таким, каким он был задуман, познаём красоту и гармонию Божественного замысла, где все части единого целого сочетаются в симфонии совершенства. Оптимистично настроенный мистик, по словам христианского монаха Т.Мертона, видит мир «в райском свете – таким, каким он вышел из рук Божьих»198. Он знает, что изъян мира преодолим и исцеление возможно, ведь суждённое совершенство бытия, спрятанное от эмигрантов Эдема, по-прежнему существует.

Руми, рассуждая о том, что такое суфизм, сказал: «Найти радость в сердце, когда приходит горе»199. Два привычных полюса человеческого существования – страдание и счастье – обретают иное звучание в мистическом опыте. Он превосходит разделённость этих чувств. Как в символе инь-ян мрак является частью света, а свет пребывает внутри мрака, так и духовная радость не покидает нас в страдании, которое уже не мыслится таковым, хотя всё ещё может присутствовать в нашей жизни.

Духовная радость – не абстрактное сочетание слов, она ясно отличима от радости земной, которой свойственно желание отвергнуть страдание, отделиться от него, забыть о самой его возможности. Земной радости сопутствует улыбка безоблачности, но духовная радость питает наше сердце в любой жизненной ситуации. Печаль и боль мира ей не чужды, она принимает их, как загадочные фрагменты света. Они не властны лишить незримой улыбки сердце, постигшее непреложное совершенство.

У Халиля Джебрана есть чудесные строки о единстве и взаимозависимости полярных душевных красок. Пророк, отвечая на просьбу женщины рассказать о радости и печали, говорит: «Чем глубже печаль проникает в ваше естество, тем большую радость вы можете вместить. Разве чаша, что хранит ваше вино, не была обожжена в печи гончара? И разве лютня, что ласкает ваш дух, не была вырезана из дерева ножом?»200.

Боль выковывает способность полнее переживать радость. Благодаря заложенной в боли преображающей силе, она обретает своеобразную красоту. Лютня – наглядный символ утончённой и глубоко чувствующей души, которая не рождала бы восхитительные мелодии, если бы не претерпела боль становления. Душа, не подвергшаяся углублению страданием, не могла бы вместить бездну духовной радости, в которой черпаются мелодии надмирного наслаждения. Пророк раскрывает смысл переживаемой боли: «Ваша боль – это раскалывание раковины, в которую заключен дар понимания. Как косточка от плода должна расколоться, чтобы её сердцевина предстала солнцу, так и вы должны познать боль…Это горькое зелье, которым лекарь в вас исцеляет вашу больную сущность. Поэтому доверьтесь лекарю и пейте его лекарства в молчании и спокойствии: ибо его руку, пусть тяжелую и жесткую, направляет заботливая рука Незримого, и хотя обжигает вам губы чаша, которую он подносит, она сделана из глины, которую Гончар смочил своими святыми слезами»201. Человек, познающий сияние совершенства, не сопротивляется боли, он предчувствует, что в страдании заложен импульс к переплавлению души в золото.

Всепобеждающим религиозным оптимизмом наполнено творчество Юлианы Нориджской, христианской монахини, завоевавшей известность своим мистическим трактактом «Откровения Божественной любви». Её богословие, по словам Т.Мертона, это «богословие милости, радости, хвалы»202. Интересно наблюдать за тем, как скептически настроенный разум Юлианы борется с абсолютным принятием совершенной воли Творца. Она непрестанно мечется в размышлениях, пытаясь понять – почему же Господь попустил существование греха, почему не сохранил мир в первоначальном совершенстве? В посетившем её видении Бог даёт ответ на волнующие вопросы: «Грех необходим, но всё должно быть хорошо, и всё будет хорошо, и всё, что бы ни было, будет хорошо»203. Бог молвит для Юлианы знаменательные слова о грехе, приносящем нам страдание: «Великую вещь сделаю Я из этого на небесах, бесконечную славу и вечную радость»204. Он не раскрывает тайну преобразования земной боли в радость Царства Небесного, но Юлиана доверяет этой Тайне. И всё же её рассудок сомневается, ему нужны повторные слова утешения и уверения, которые Бог вновь даёт ей простой речью, сообразной её восприятию, убеждая в своей способности возвратить совершенное бытие: «Я могу сделать так, что всё будет хорошо, Я знаю, как сделать так, что всё будет хорошо, Я хочу сделать так, что всё будет хорошо, и Я непременно сделаю так, что всё будет хорошо, и ты сама увидишь, что всё обязательно будет хорошо»205. Сомнения не перестают восставать: «Невозможно, чтобы всё, что бы то ни было, было хорошо, как явил мне Господь на этот раз». И снова Юлиана получает ответ: «То, что невозможно для тебя, возможно для Меня. Я сохраню Моё слово во всём, и Я сделаю так, что всё будет хорошо»206. В конце концов она доверяется этому жизнеутверждающему откровению и признаёт, что Бог «непрерывно ведёт всех к счастливому завершению и непременно приведёт к нему всех Сам»207. Грех – это отступление от любящей воли Бога, но даже это препятствие, отдаляющее нас от Него, Он обращает нам на пользу.

Невозможно понять, по каким причинам Бог не «сделает так, что всё будет хорошо» прямо сейчас. Как Юлиана не получает вразумительного ответа, так не получает его и любой другой мистик, честный с самим собой. Единственное, что он способен понять – это мистическая необходимость зла в тернистом восхождении человека к Богу. Можно вспомнить слова Христа: «Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам»208 или «невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят»209. В этих словах – неотвратимость присутствия зла в мире, неотвратимость испытания и закаления человеческой души через столкновение с соблазнами. Соблазн становится движущей силой на волевом пути человека к Богу. По словам святителя Иоанна Златоуста, соблазны «пробуждают людей от усыпления, делают их осмотрительными и проницательными, и не только того, кто хранит себя от них, но и падшего скоро восстановляют; они научают его осторожности и делают неуловимым»210. Рост души невозможен без внутренней борьбы, без решительного отказа от сил, тянущих вниз, без волевого выбора.

И всё же…едва ли это объяснение исчерпывает загадку. Если спросить мистика, почему зло, несмотря ни на что, несёт благую силу, он не сможет ответить со всей уверенностью, но он и не нуждается в ответе, поскольку его опыт уверенности в благой Божественной воле затмевает собой все вопросы. Как писал Джордж Фокс, основатель «Религиозного общества друзей» (движения квакеров): «И я увидел также океан тьмы и смерти, но бесконечный океан света и любви затоплял океан тьмы. И в этом также узрел я бесконечную любовь Божию»211.

Сердце

Сердце – врата Бога,

Постучись в них, и Господь ответит.

Хазрат Инайят-хан


С древних пор сердце, как некий заветный центр человеческого существа, упоминалось в мифологии и фольклоре. Ему приписывалась способность к тончайшим и самым значительным в жизни переживаниям. Сердце служило метафорой глубинной сути человека, синонимом его души, синонимом более осязаемым, ощутимым, таким, до которого можно дотронуться, коснувшись рукой груди. Если слово «душа» всегда было окутано эфемерностью, то сердце – живое, трепещущее под кожей, напоминающее о себе изменчивым ритмом в минуты горечи и восторга – стало олицетворением нашего «я», понятным каждому. Движение души, облачённой в сердце, можно было почувствовать, её ритм можно было услышать. В сердце был сфокусирован весь человек, невидимая квинтэссенция его бытия. Мыслилось ли то о сердце, как о реальном физиологическом органе, таинственным образом связанным с постигающим мир «я», или сердце служило лишь родной для каждого метафорой этого неуловимого «я», неизменно считалось, что в его тайнике скрывается необъятность внутренней жизни человека, а также способность отделять истинное от ложного.

Когда мы говорим о сердце, не столь важно, идёт речь о физиологическом или метафорическом пространстве сердца. В различных религиях и мистических учениях мы можем обнаружить противопоставление сердца и ума, и именно в этом противопоставлении понятие «сердце» обретает смысловое наполнение. Сердце – некий интуитивный ключ к постижению мира. Познание сердцем несоизмеримо по своей глубине и проницательности с познанием умом, ибо малая вместимость рассудка не позволяет ему проникнуть в тайны Запредельного, требующие простора и бездонности внимающего человеческого сердца.

Сердечное постижение восполняет ущербность интеллектуального познания, нацеленного на обработку информации о явлениях материального мира, и потому неспособного проникнуть в тайны мира духовного. Чистое сердце опережает рассудок молниеносностью рапознавания, мгновенно считывая информацию, на разгадку которой уму могут потребоваться многие годы. То, что предстаёт перед анализирующим умом как замысловатый шифр, для постигшего сердца открывается со всей ясностью, но если мы привыкаем всецело полагаться лишь на рассудок, способность к познанию сердцем притупляется. В учении Агни Йоги сказано: «Чтобы приблизиться к методу сердца, нужно, прежде всего, полюбить мир сердечный или, вернее, научиться уважать всё сопряженное с сердцем. Многие совершенно не представляют себе различие пути мозга и сердца. Трудно этим мозговикам принять Миры Высшие»212.

Ум не просто не способен вместить безбрежность духовного знания, он ещё и препятствует на пути к этому знанию своей неугомонной активностью и желанием держать под контролем всё происходящее в окрестностях нашего внутреннего мира. Тем самым он перекрывает доступ Божественному откровению, втекающему лишь в распахнутое, податливое сознание. Этим объясняется стремление положить конец диктатуре ума, воплощённое в духовных практиках разных традиций. В Упанишадах говорится: «Когда человек, у которого отброшена привязанность к предметам восприятия и разум заключён в сердце, достигает вознесения над разумом, то это – высшее состояние. Поэтому следует обуздывать разум, пока он не достигает уничтожения в сердце»213.

В религиозных и эзотерических учениях сердце уподобляется сосуду, способному вместить благодать мистического опыта. Сердце – это тот духовный орган, без которого невозможно познание Божественного, как без пульса физиологического сердца невозможна жизнь тела. Между сердцем и Творцом циркулирует незримая связь, поэтому духовные наставники разных традиций обучали особенному обращению с сердцем, как с вместилищем и проводником Божественной энергии. Если сердце отдано во власть Бога, всё наше существо перерождается и озаряется сердечным светом, ибо сердце – властитель человека и его кормчий. Макарий Египетский, великий христианский святой, пишет о людях, установивших связь с Богом: «Им не нужно достигать полноты убеждения в писаниях, написанных чернилами, но на скрижалях сердца Божественная благодать пишет законы Духа и небесные тайны. Сердце же начальствует и властвует над всеми органами тела. И если Благодать проникла в долины сердца, то она властвует над всеми членами тела и над всеми помышлениями. Ибо там находится ум и все помышления души и её упованиe. Через это и проникает благодать во все члены тела»214.

Входя в резонанс с мирозданием, сердце считывает его знаки и шифры. Оно способно вбирать в себя вибрации всего существующего, откликаясь на них своим ритмом. Как обыденное сознание чувствует отклик сердца на происходящее в личной судьбе, так сознание высокого духа улавливает в ритмах своего сердца отклик на явления планетарного, космического масштаба. Одухотворённое сердце ширится, вмещая в себя всё новые и новые грани соприкосновения с миром, оно улавливает его беззвучное послание. В Агни Йоге сердце играет ключевую роль в духовном развитии. Оно становится мостом к Надземному миру и, подобно магниту, притягивает высшие энергии при условии сонастроенности с ними. В книге учения «Сердце» сказано: «Мы говорим о вмещении, но где же океан вмещающий, кроме сердца? Мы вспоминаем о дальних мирах, но не мозг, а сердце может помнить о Беспредельности»215.

Всё исходящее из сердца – мысли, чувства, слова и рождённые в сердце действия – обладает умноженной силой, так как в сердце находится резервуар духовной энергии человека. В Агни Йоге она называется «психической энергией», а «сердце, это солнце организма, есть средоточие психической энергии»216. Учение гласит, что психическая энергия человека – это проявление всеначальной энергии, наполняющей всё мироздание, а значит, сердце также «есть сосуд мировой энергии»217. Так указывается на неразрывную связь сердца с высшими основами бытия.

В Упанишадах также можно найти свидетельство того, что духовное «я» человека, его вечная, неизменная сущность (Атман) сосредоточена в сердце. В знаменитом отрывке из Чхандогья Упанишады говорится: «Вот мой Атман в сердце, больший, чем земля, больший, чем воздушное пространство, больший, чем небо, больший, чем эти миры. Содержащий в себе все деяния, все желания, все запахи, все вкусы, охватывающий всё сущее, безгласный, безразличный – вот мой Атман в сердце; это Брахман»218.

В разных традициях существуют духовные практики, целью которых является сердечное созерцание путём сведения ума (сознания) в сердце. Наиболее известны исихастские созерцательные практики, представленные в христианском сборнике святоотеческих текстов «Добротолюбие». Святой Симеон Богослов даёт такое наставление: «Сядь в каком-либо особенном и безмолвном месте уединённо, затвори двери, отвлеки ум свой от всякой временной и суетной вещи, склонись к груди головой своей и таким образом стой вниманием внутри себя самого (не в голове, а в сердце), возвращая туда и ум свой и чувственные очи свои и приудерживая несколько дыхание своё…Ум, подвизаясь в этом, улучит место сердца и тогда точас увидит там внутри такие вещи, каких никогда не видывал и не знал»219. Никифор Уединённик пишет о перемещении ума в сердце с помощью дыхания: «Сядь в уединённом месте и, собрав ум, введи его путём дыхания в сердце и, остановившись там вниманием, взывай непрестанно: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!». Так делай до тех пор, пока к сердцу привьётся это призывание и станет непрерывным»220.

Можно вспомнить чудесную книгу «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», в которой от первого лица странствующего анонимного автора описана практика Иисусовой молитвы, творимой в сердце. Автор следует вычитанным в «Добротолюбии» наставлениям и, увидев плоды сердечной молитвы, делится своими переживаниями: «Недели через три начал чувствовать боль в сердце, потом некую приятнейшую теплоту в оном, отраду и спокойствие…Иногда бывало, что как-то насладительно кипело в сердце, в нем такая лёгкость, свобода и утешение, что я весь изменялся и прелагался в восторг…Иногда сердечная сладостная теплота разливалась по всему составу моему и я умилённо чувствовал при себе вездеприсутствие Божие»221. Так, непрестанной молитвой оттачивался навык сердечного восприятия, и сердце странника вошло в тесную близость с Богом, стало его вместилищем и приютом.

Духовной практикой суфиев, тождественной исихазму христиан, является зикр – многократное молитвенное поминание имени Бога. Существует два вида зикра: словесное поминание и поминание сердцем, почитаемое превыше всего. В известном суфийском тексте «Тазкират» (Рассказы о Святых) говорится: «Поминание языком, не прочувствованное сердцем – это обычное поминание; поминание языком, опосредованное сердцем, – это поминание, ищущее награды; и, наконец, поминание, когда сердце странствует в поминании, а языку повелевает молчать, – ценность такого поминания известна только Богу»222. Подобным образом в поэтичном мистическом произведении М. Наими «Книга Мирдада» сердечная молитва превозносится над словесной: «Не нужен рот или язык, чтобы молиться. Вам нужно сердце тихое, что бодрствует, вам нужно лишь одно Желанье, Мысль одна и Воля, что на миг не усомнится. В словах нет пользы, если в каждом слоге нет сердца пробуждённого»223.

О роли сердца писали также философы, сумевшие вырастить в себе опыт сердечного созерцания. Вовлечённость всего существа в сердечное пространство представлялась им прямым путём к единению с Богом. В религиозной философии И. Ильина духовная жизнь немыслима без созерцательного участия сердца. Он писал: «Самым драгоценным и могучим религиозным актом является сердечное созерцание»224. Изумительная книга Ильина «Поющее сердце» вся проникнута лиризмом этого дивного органа и его тонких чувствований. На её последних страницах он пишет об истинном даре, открывающемся человеку, о сердечном пении, которое способно внимать Божественному и воспевать Его, выражая своим пением любовь ко всему сущему. Этими строками хочется завершить и данную главу, посвящённую сердцу:

«Сердце приобретает эту способность только тогда, когда оно открывает себе доступ к божественным содержаниям жизни и приводит свою глубину в живую связь с этими не разочаровывающими драгоценностями неба и земли. Тогда начинается настоящее пение; оно не исчерпывается и не иссякает, потому что течёт из вечно обновляющейся радости. Сердце зрит во всем Божественное, радуется и поет; и светит из той глубины, где человечески личное срастается со сверхчеловечески-божественным до неразличимости, ибо Божии лучи пронизывают человека, а человек становится Божиим светильником. Тогда сердце вдыхает любовь из Божиих пространств и само дарит любовь каждому существу, каждой пылинке бытия и даже злому человеку. Тогда в нём струится и пульсирует священная кровь Бытия»225.

Омовение души

Духовный опыт окунает нас в чистоту Божественного бытия, хотя бы на время смывая поверхностный, замутнённый слой нашего «я». В разных религиозных и мистических традициях мы можем встретиться с описанием омовения души, словно вынырнувшей из обновляющего источника. Иногда этот опыт приходит во время созерцания, когда человек погружается в безграничную глубину своего сознания, обнаруживая там ничем не запятнанный, кристально чистый океан существования. Выходя из него на поверхность, он чувствует себя омытым увиденной внутри красотой. Многолетняя пыль, липкие, вросшие в нас деструктивные импульсы и мысли, заболоченные воспоминания – всё это удивительным образом уносится прочь потоками светоносного водопада, вторгшегося из глубины нашего духа.

Этот опыт может прийти во время пылкой молитвы, вводящей нас в Божественное присутствие. Приобщаясь к Богу, становясь Его образом и подобием, душа наполняется исходящим от Него светом. Словно бескрайнее поле, застланное ослепительным, только что выпавшим снегом, мерцающим в солнечных лучах, душа сияет белизной. Исаак Сирин, один из Отцов Церкви, пишет об этом: «Во время молитвы посещённый благодатью ум видит свою собственную чистоту, подобную небесному цвету»226.

К мистическому опыту омовения души нас подводит искреннее раскаяние. Оно распахивает перед Богом затаённые помыслы и поступки, пламенно взывает из самого сокровенного центра души, которого не коснулась червоточина периферии, и просит прощения с полным доверием к Слушающему. До конца обнажённый перед Богом человек, раскаивающийся в своих поступках и мыслях, при условии абсолютной чистосердечности своего обращения неизменно чувствует исцеляющий любовью ответ – очищение и освобождение от некогда запятнавших душу ошибок. Неслучайно в разных религиозных традициях покаяние считалось начальной ступенью духовного пути, без которой невозможно дальнейшее продвижение. Суфийский поэт-мистик Руми в метафорической форме говорит о необыкновенной силе покаяния: «Покаяние – это странная лошадь, она допрыгивает до небес одним махом даже с самого низкого места»227.

Значимость покаяния в суфизме всегда была неоспорима, однако существовали различные мнения относительно того, как обращаться со своими грехами после их признания. Одни суфии считали необходимым помнить о совершённых грехах, чтобы защитить себя от духовной гордыни. Другие же были убеждены, что мысли о грехах препятствуют настоящей близости с Богом. Худжвири, один из суфийских мистиков, писал: «Раскаявшийся – это любящий Бога; а любящий Бога пребывает в созерцании Бога, при созерцании же не подобает помнить о грехе, ибо память о грехе есть завеса между Богом и созерцающим»228.

Само стремление к покаянию рождается в нас лишь потому, что где-то в глубине души мы смутно предчувствуем Божественный ответ, покрывающий собой наше мучительное признание. Жажда покаяния – это призыв свыше. Так до слуха души доносится, как Некто зовет её домой. Найдя дорогу туда, душа чаще всего вновь покидает дом, влекомая неуправляемыми желаниями и порывами, но Голос зовёт её снова и снова. Мистики, не раз испытавшие на себе исцеляющее воздействие покаяния, учили, что оно остаётся доступным человеку всегда. Даже если мы не раз предавали его, чудо покаяния по-прежнему хранит в себе возможный дар благодати и готово тотчас наградить им искренне сожалеющего о своих изъянах. На мавзолее Руми запечатлены его слова о непрестанном возвращении к покаянию: «Вернись, вернись, даже если ты разбил своё покаянье тысячу раз»229.

Говорят, что нет святого, который прежде не был бы грешником. Определённо, интенсивный и трансформирующий опыт очищения души способен пережить только тот, кто осознал, каким омутом был захвачен ранее. Христианские святые, вдохновляя на покаяние, свидетельствуют о том, что грешник, раскаявшийся от всего сердца, будет полностью омыт Божественным светом. Симеон Новый Богослов пишет: «Божественный огонь Духа, коснувшись душ, очистившихся слезами и покаянием, охватывает их и ещё более очищает; освещая же помрачённые грехом части и врачуя их раны, Он приводит их к совершенному исцелению, так что они блистают Божественною красотою»230. О том же говорил русский святой Серафим Саровский: «Если человек, поначалу связанный греховными узами, которые своим насилием не допускают его прийти к Богу, Спасителю нашему и толкают его на все новые грехи, всё же заставляет себя каяться и, презирая всю крепость греховных уз, нудит себя расторгнуть их, – такой человек является потом перед лицом Божиим действительно паче снега убелённым Его благодатью»231. Так любящий Господь заботливо стирает пятна с доверившихся ему душ.

Смысл и ценность греха, как и самой возможности его совершения, состоит в этом одухотворяющем нас акте сознательного раскаяния, пробуждающемся в душе, некогда отступившей от света, а теперь осознавшей своё отступление. Покаяние образует между человеком и Богом доверительное пространство, в котором душа сбрасывает с себя все маски, представ перед Внимающим предельно нагой. И если действительно есть грех беспросветный, заковывающий в кандалы, то это – безоговорочная вера во власть и несмываемость греха, в которой берёт начало стыд перед лицом Бога. Одно из самых коварных духовных искушений – поддаться вере в то, что после совершённого греха путь к Богу отрезан.

Несмотря на сладостное чувство очищения, даруемого покаянием, это, несомненно, выстраданный дар. Каждый, кто прошёл через него, знает, насколько болезненным может быть откровенное покаяние, когда, не отворачиваясь и не убегая от себя, мы заглядываем в самую мрачную бездну своего «я», нередко ужасающего и тем обессиливающего нас. Не каждому хватит смелости столкнуться с этим отталкивающим проявлением своей личности и не только открыто представить его Богу, но и самому принять его и суметь поверить в изначальную красоту своей души. Отсутствие этой веры ведёт к обратной стороне медали раскаяния – гипертрофированному самобичеванию, уводящему от опыта омовения и вызывающему неотвязное чувство вины, преграждающее путь к Богу и заслоняющее свет души.

Для религиозных и мистических учений, родившихся на неистощимо плодоносной в духовном смысле индийской земле, нехарактерно заострение внимания на греховной природе человеческого существа, поскольку то, что подвержено помрачению, не есть наше подлинное «я». Нечто неуловимое внутри нас всегда остаётся чистым, однако непрерывно убеждая себя в собственной греховности, мы начинаем отождествляться с нашим поверхностным «я». Когда слепая уверенность в греховной природе берёт верх над осознанием вечной красоты духовного существа, которым мы являемся на самом деле, мы неизбежно погрязаем в ещё более неодолимом, затягивающем болоте своего невежества.

Индийские духовные учителя призывают отбросить самобичевание и воспоминания о совершённых ошибках, чтобы освободиться от их власти и сосредоточиться на изначальной чистоте нашего высшего «я», всё глубже проникая в его природу, неподвластную искажениям. Индийский мистик Рамакришна говорил своим ученикам: «Некоторые христиане и брахманисты видят всю религию в понятии о грехе. Их идеалом благочестия является тот, кто молит: «О господи, я грешник, удостой, отпусти грехи мои!». Они забывают, что понятие греха отмечает только первый и низший этап духовности. Люди не отдают себе отчёта в силе привычки. Если вы будете вечно говорить – я грешник, вы останетесь грешником навсегда. Вы должны повторять – «Я не скован, я не скован. Кто мог сковать меня? Я сын Бога, царя царей». Пусть действует ваша воля и вы будете свободны. Дурак, говорящий непрестанно: «Я раб» – кончает тем, что на самом деле становится рабом. Несчастный, говорящий без устали: «Я грешник» – становится грешником на самом деле»232.

В индийских духовных практиках омовение совершается посредством медитации – погружения в изначальную чистоту духовной сути человека, в неосквернённое внутреннее пространство. Наблюдая за этим опытом, наше будничное сознание смотрит на себя, заворожённое чудом, не в состоянии до конца поверить, что способно быть таким поразительно красивым. Сокрытая в нас прозрачность изумляет – это одно из самых грандиозных открытий о себе, с которым может столкнуться сознание. В священных текстах Индии это неуязвимое внутреннее я – Атман (вечная индивидуальная душа) – едино с Брахманом (Абсолютом). Атман в силу своего родства с Брахманом, источником всего бытия, изначально чист и совершенен. Он не подвержен влиянию кармических действий, поскольку закону кармы не под силу запятнать саму вечность. В Упанишадах сказано об Атмане: «Он, немыслимый и неописуемый, очищает нечистое и осквернённое, он – бездеятельный, нет у него связи с прошлыми существованиями»233. В Бхагавад-Гите Кришна говорит Арджуне: «Высший Атман, непреходящий, пребывая в теле, о Каунтея, не действует и не пятнается»234.

В буддизме и индуизме считается, что с помощью медитативных практик, очищающих сознание, человек может достичь избавления от оков кармы. Медитация позволяет выйти за пределы эмпирического сознания, подверженного искажениям и аффектам, к которым склонно наше поверхностное «я». Во время медитации привычный поток сознания, состоящий из изменчивых дхарм (частиц или элементов) замирает, давая нам возможность соприкоснуться с непреходящим существованием, покоящимся в нашей глубине. Знаменитый дзэн-буддийский наставник Хакуин писал:


«Благодать даже однократного погружения в дзадзэн

Стирает бесчисленные грехи, накопленные в прошлом.

Сами собой исчезают ложные тропы, ведущие нас к злу,

Зато Чистая Земля оказывается совсем рядом»235


В упанишадах также говорится о том, что йога влечёт за собой очищение кармы, поскольку погружаясь в пространство нашего первозданного бытия, мы освобождаемся от последствий совершённых поступков: «Здесь, таким образом, уничтожаются мириады действий, накопленных в вечном круговороте бытия…»236. Многие современные духовные практики, направленные на нейтрализацию кармы, имеют истоки в древнеиндийской философии. Д.Чопра, опирающийся в своих текстах на традиции веданты, пишет: «Путь за пределы кармы состоит в том, чтобы снова и снова входить в опыт паузы между мыслями, опыт «я», опыт Духа. Ты как будто стираешь грязную одежду в потоке воды. Всякий раз, когда ты окунаешь ее в воду и трешь, отмывается несколько пятен…и с каждым разом ткань становится немного чище»237.

Невозможно ясно увидеть новый путь, пока не осознано несовершенство прежнего, вот почему духовное развитие немыслимо без первой ступени раскаяния. Каждый путь начинается с выбора, и раскаяние имеет действенный смысл лишь тогда, когда становится решением отказаться от прежней личности с её пороками и слабостями. Волевой выбор запускает процесс изменений, творя новую судьбу, поэтому в Агни Йоге говорится: «Можно перечесть случаи, когда воля вносила изменения кармы. Говорят, что так называемое раскаяние представляет мощную энергию, но лучше назвать это состояние полным осознанием…Нужно настаивать на полном осознании, ибо лишь самая заострённая воля может дать поворот пути. Много шатаний, много слабых проблесков мысли, но они не повернут ключ судьбы»238. Таким образом, раскаяние в Агни Йоге – это осознание совершённых ошибок, дающее мощный импульс для трансформации сознания.

К духовному опыту омовения нас может подвести напряжённое, глубоко пережитое страдание. Раскалывая защитную скорлупу души и сдирая с нас кожу, оно обнажает нашу сокровенную сущность, позволяя разглядеть извечно прекрасный облик души. Врываясь в жизнь, подобно неудержимому тайфуну, страдание сносит ничтожные жизненные ценности, вскрывая их сомнительность и шаткость, несоизмеримость с растущим осознанием новых, только что открывшихся смыслов и сокровищ. Так страдание напоминает человеку о его духовном происхождении. Слёзы пронзительного страдания становятся очищающим потоком, вымывающим из сердца накопившуюся пыль. Вероятно, именно поэтому в свете индийской религизной мысли страдание рассматривается как искупление негативной кармы, которая, изживая себя, освобождает душу. Индийская святая Шри Анандамайи Ма говорила своим ученикам о роли страданий и жизненных трудностей: «Думай о том, что все эти преграды и препоны разрушают твою плохую карму. Помни, что Бог таким образом очищает и отмывает тебя, чтобы затем принять в Себя»239.

Телесные метаморфозы

Наряду с многообразными переживаниями, захлёстывающими сознание человека, во время мистического опыта приходят и телесные потрясения, спектр которых необычайно широк. Одно из самых распространённых телесных свидетельств мистического опыта – чувство потери тела или изменения его границ. Тело может расширяться, выходить за свои пределы и становиться соизмеримым с необъятностью всего универсума, словно растекаясь по его просторам. Очевидно, читателю, не имевшему подобного опыта, будет трудно вообразить, каким образом возможно физически ощутимое разрастание границ тела, если при этом оно остаётся в пределах своего привычного размера. И всё же яркость и неподдельность трансцендентного опыта, с которым сталкивается мистик, опрокидывает устоявшиеся представления о физической реальности.

Мы можем ощутить невесомость своего тела, словно повисшего в бездонном пространстве или растёкшегося по бесконечности. В такие минуты человек как никогда прежде осознаёт независимость от своего материального футляра, понимая, что не в нём сосредоточен центр его существа. Он на собственном опыте познаёт возможность обособленной от тела, автономной жизни души и убеждается в подлинности её существования. Знаменитый мастер йоги Парамаханса Йогананда, знакомый с этим опытом, так описывал своё состояние: «Тело моё застыло, словно вросло корнями в почву. Воздух ушёл из груди, будто его вытянул какой-то огромный магнит. Душа и сознание мгновенно утратили свои физические ограничения и брызнули жидким светом из каждой поры…Ощущение собственного «я» избавилось от тесных оков тела и объяло атомы внешнего мира»240.

Ощущение исчезновения тела также связано с тем, что в глубоких медитативных состояниях все физиологические процессы замедляются. Тело постепенно немеет и перестает подавать сигналы о своём существовании. Известно, что йоги могут как намеренно, так и непроизвольно достигать полного прекращения дыхания и пульса241, оставаясь в таком «замороженном» состоянии достаточно долго без всяких последствий для организма.

Порой духовный опыт наполняет нас энергией неописуемой силы, будоражащей и захватывающей всё существо. Эта волна интенсивного переживания настолько огромна, что наше ограниченное физическое «я» не в силах справиться с её наплывом. Кажется, что тело и сознание вот-вот разорвутся на части, не выдержав величественности этого натиска. На мгновение нас может посетить чувство страха, вкраплённого в блаженство, которое боится не выдержать себя, разорваться от собственной полноты. По этой причине яркий духовный опыт всегда слишком краток. Нервная система человека, неприспособленная к подобным переживаниям, не смогла бы выдерживать столь мощный энергетический поток длительное время. У.Джеймс, описывая экстатический опыт мистиков, замечает: «Такой восторг, очевидно, возбуждает и физическую природу, потому что об этом чувстве восхищения всегда говорят, как о чём-то таком, что трудно вынести и что почти граничит с физической болью»242. Об этом свидетельствуют воспоминания христианской святой Мехтильды Магдебургской, с которой Бог разговаривал приходящим к ней голосом Любви. Однажды этот голос сказал ей: «Я причиню тебе страшную телесную боль, если ты будешь погружаться в меня так часто, как того желаешь…чем выше любовь, тем сильнее боль»243.

Часто можно столкнуться с таким телесным спутником мистического опыта, как чувство жара, воспламенённости тела, физически ощутимого внутреннего огня. Это поистине универсальное переживание можно обнаружить во всех религиозных традициях и мистических учениях. Э.Андерхилл приводит слова одного из христианских мистиков: «Безмерно удивился я, когда ощутил, что сердце мое горячо, как воск, и воистину пылает не воображаемым, а ощутимым огнем. Огонь этот ворвался в мою душу, принеся с собой великое утешение. И, по незнанию своему, поражённый таким обилием тепла, я стал ощупывать себя, стараясь отыскать телесную причину этого пламени. Но я обнаружил, что причина моего горения таится глубоко внутри, и не плотской любовью или страстью вызвано оно, а является великим даром Творца»244.

Cуфиям даже рекомендовалось пить воду, чтобы охладить возникший во время молитвы жар245. Для исихастских соцерцательных практик также характерно было чувство внутрененей воспламенённости, возникающей во время молитвы. Святой Григорий Палама писал: «В напряжённой молитве, когда разгорается нечувственный огонь, зажигается умопостигаемая лампада и томление ума вспыхивает воздушным пламенем духовного виденья, тело тоже странно легчает и разогревается до того, что…при взгляде на него кажется словно вышедшим из жара чувственной печи»246.

В еврейских мистических текстах можно найти предупреждение, что странника, идущего по духовному пути, «грозит пожрать пламя, источаемое его собственным телом»247. Каждый мистик проходит опыт превращения тела в «пылающие светильники»248, однако оказавшийся недостойным этого может сгореть. Об опасности «сгорания» предупреждает и учение Агни Йоги. Именно этой опасностью объясняется отрицательное отношение учителей-махатм к насильственным попыткам форсировать духовный рост посредством механических практик. В текстах Агни Йоги говорится, что суждённый потенциал духа естественным образом раскрывается в своё время – как правило, после 30 лет – и лишь устремлённость сердца к высшему знанию укрепляет связь с предначертанным, тогда как искусственные манипуляции с сознанием и телом могут привести к прямо противоположному результату, вызвав безумие или возгорание энергетических центров.

Если христианская, исламская и еврейская мистика оставляют феномен внутреннего жара без теоретического анализа, то индийская мистика, как нельзя лучше изучившая многообразные проявления трансцендентного опыта, объясняет его пробуждением кундалини – «змеиной силы», до определённого момента спящей в основании позвоночника. Просыпаясь, огненная энергия кундалини поднимается вверх по чакрам, ключевым энергетическим центрам человека, вызывая трансформацию сознания и тела. Описывая признаки пробуждения кундалини, индийский мистик Свами Шивананда, помимо ощущения потока огненной энергии, бегущей вдоль позвоночника, упоминает вибрации и трепет в муладхаре (нижней чакре), чувство блаженства и опьянения249.

В Агни Йоге упоминается ещё одно необычное телесное последствие близости с запредельной реальностью – священные боли, посещающие человека по мере раскрытия потенциала его духа. Это боли, освящаемые прикосновением высшего бытия, к которому ещё не готова грубая материальная оболочка. В текстах учения говорится о неизбежности этого этапа: «Правильно замечено, что некоторые боли называем священными; через них восходит дух, и нет другого пути. Не знаем примера, когда сознание восходило без болей тела»250. Боль становится следствием дисгармонии между энергиями духовного мира и материального: «Боли священные – не что иное, как несоответствие вибраций земных и надземных»251. Они могут быть обусловлены возрастающей чувствительностью организма вследствие одухотворения сознания. Утончаясь, сознание влечёт за собой и телесное преображение. Несовершенство окружающего мира вызывает у духовно одарённого организма болезненную реакцию в силу обострённой восприимчивости к вибрациям, слишком отличным по качеству от его собственных. Такой человек с трудом переносит соприкосновение с хаотичными, замутнёнными душами. Чем выше по своему развитию дух, тем сложнее ему находиться среди скопления людей, отсюда его стремление к уединению и пребыванию на природе. Пагубные проявления внешнего мира травмируют человека с тонкой душевной организацией, ещё не закалённой на первых ступенях духовного пути.

Мучительным для нашей материальной облочки может стать и упомянутый ранее опыт новорождения. Сбрасывание «ветхого человека» и рождение нового «я» в отдельных случаях сопровождается значительными физическими потрясениями. Примеры подобного опыта можно обнаружить в жизни двух ярких мистиков XXв.: Е.Рерих и Д.Кришнамурти.

Считается, что, внося в мир учение Агни Йоги, Е.Рерих проходила «огненное крещение», запустившее трансмутацию её организма. Процесс трансмутации в Агни Йоге представляет собой раскрытие всех высших центров энергии, которое не проходит для организма бесследно. Только человек, достигший высокого уровня духовного развития, может воспринять мощное напряжение вибраций надземной энергии без значительного ущерба своему организму. В противном случае, тело может подвергнуться гибели от внутреннего возгорания. Раскрытие центров у Е.Рерих сопровождалось чувством горения, головными и сердечными болями, воспалениями конечностей и другими тягостными симптомами.

Особый интерес представляет «процесс» индийского мистика Джидду Кришнамурти. Так были названы таинственные метаморфозы, на протяжении долгого времени происходившие с его телом и причинившие немало страданий не только ему, но и его близким, наблюдавшим за «процессом». День за днём в Кришнамурти вселялась некая энергия, производившая работу над его организмом, закаляя его и подготавливая к принятию нового знания. Во время мучительной агонии «процесса» сознание Кришнамурти покидало его, а вернувшись, не могло вспомнить произошедшее. «Они» – так называл Кришнамурти тех, кто невидимым образом осуществлял его трансформацию – работали поочерёдно с каждым органом его тела. Мэри Латьенс, биограф и близкий друг Кришнамурти, приводит такие воспоминания: «Тело Кришны всё более уставало и истощалось, для других было мучительно видеть его страдания. В начале октября «они» стали работать над его глазами, вызвав ещё более ужасающие мучения. «В ту ночь «они» сказали Кришне, – писал Нитья, – что его глаза очищены и позволяют увидеть «Его». Но очищение было ужасно слышать. Мы слышали, как он говорил: «Это так, как будто ты привязан в пустыне, лицо под палящим солнцем с отрезанными веками»252.

Интересно, что именно после завершения «процесса» учение Кришнамурти приобрело те зрелые черты, благодаря которым его личность запечатлелась в истории духовного поиска человечества. Кришнамурти понимал, что задачей «процесса» было сделать его проводником для загадочной силы, изъявившей волю прийти в мир посредством его личности. Пребывание этой силы в Кришнамурти часто ощущалось окружающими. Многие из тех, кто знал его лично, писали о том, что в нём завораживало не его ораторское мастерство, которое нельзя было назвать выдающимся, и не столько его учение, сколько то, что он излучал самим своим присутствием. Нечто наполняло его, своей мощью сообщая о себе всем, кто находился поблизости. Многие люди осязали некую энергию, просачивавшуюся через него в пространство. Таким было воспоминание очевидцев: «Время остановилось. Глаза закрыты. Губы движутся. Казалось, он растёт. Чувствовалось, как что-то восхитительное вливается в него. В воздухе была ощутима пульсация, заполнившая помещение. Потом он открыл глаза и спросил: «Что-то произошло. Вы видели что-нибудь?». Мы сказали о том, что почувствовали. Он ответил: «Завтра моё лицо изменится». Он прилёг, а рука упала, словно от перенаполнения»253.

Пожалуй, самыми сверхъестественными телесными метаморфозами можно считать материализацию второго тела или перенос физической оболочки. Из биографий индийских мистиков и святых мы узнаём, что, подчиняя себе материальную природу, человек способен научиться управлять атомами своего тела. Например, переносить себя за тысячи километров или, оставаясь в одном месте, материализовать своё тело в другой точке земного пространства, пребывая в двух местах одновременно. Подобный опыт описан в автобиографии Парамахансы Йогананды, изобилующей примерами йогических достижений, ошеломляющих обыденное сознание. Однажды отец Йогананды отправил его к своему знакомому, через которого надеялся передать письмо другому человеку. Придя в назначенное место, Парамаханса обнаружил сидящего в позе лотоса йога, который тут же пообещал «найти» нужного мальчику человека, после чего закрыл глаза и на некоторое время погрузился в безмолвие, оставаясь в присутствии Йогананды. Спустя полчаса в дом неожиданно вошёл тот самый человек, которому предназначалось письмо отца Йогананды. Удивлённый Парамаханса не мог понять, каким образом этот человек узнал, что его здесь ожидают. Тот, в свою очередь, поведал историю о том, как перед ним внезапно явился Свами Пранабананда – тот самый йог, сидящий всё это время прямо перед носом Йогананды – и повёл к себе домой, предупредив о приходе мальчика254. Так, материализовав второе тело, Свами мог пребывать одновременно в двух местах, оставаясь сознанием лишь в одном из них, поскольку, в отличие от тела, сознание не подлежит раздвоению и требует абсолютной однонаправленности для выполнения подобных йогических трюков.

Ещё один интересный феномен телесного проявления духовного опыта – явление света, распространяющегося от тела. Можно вспомнить известную встречу христианского святого Серафима Саровского с сибирским помещиком Мотовиловым, оставившим записи их совместных бесед. Мотовилов поинтересовался у преподобного Серафима, как распознать явление Духа Божьего. Он пишет: «Тогда отец Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:


– Мы оба теперь в Духе Божием с тобою. Что же ты не смотришь на меня?

Я отвечал:

– Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо

ваше сделалось светлее солнца и у меня глаза ломит от боли.

Отец Серафим сказал:

– Не устрашайтесь, и вы теперь сами также светлы стали, как и я сам. Вы теперь в

полноте Духа Божьего, иначе вам нельзя было и меня таким видеть»255


Вероятно, этот феномен связан с усилением аурического излучения, о котором говорится в восточных учениях. Аура – это излучение жизненной энергии, присущее каждому живому существу. Цвет и диапазон ауры меняется в зависимости от уровня развития человека, его гармонии и внутренней красоты. Е.Рерих писала о том, что аура «светит всеми цветами радуги, уявляя иногда лучи из оплечий, когда дух устремлён к высшим мыслям и эмоциям. При возрастающей духовности появляются над головой и разные диадемы: сначала один сверкающий круг над головой, или два, и даже три, или сплошной диск»256. Этим объясняется изображение святых из разных традиций с нимбом вокруг головы, символизирующим абсолютную реализацию и приобщённость к Божественному бытию.

Из биографий духовных учителей мы узнаём и о таком удивительном явлении, как непосредственная передача мистического опыта от учителя к ученику через прикосновение. Касаясь ученика, мастер может перенести в его сознание свою духовную силу и ясное видение мироздания. В этот момент ученик обретает способность смотреть на всё существующее просветлённым взором учителя. Индийский гуру Свами Шивананда так вспоминает о своём ученическом опыте общения с Рамакришной: «Рамакришна имел свойство поднимать других до самых высоких состояний сознания, передавая им силу своей духовности. Он достигал этого или силой своей мысли или своим прикосновением. Многие из нас имели счастье уноситься на величайшие высоты духовного сознания, если были на это способны; это не было ни гипнозом, ни глубоким сном. Я сам имел счастье трижды достигнуть этого высокого духовного сознания благодаря прикосновению Рамакришны и его желанию»257. Подобным образом и Парамаханса Йогананда впервые испытал опыт космического сознания, когда его учитель Шри Юктешвар коснулся грудной клетки своего ученика, открыв его духовное зрение258.

Тело, исполняя роль храма души, становится проводником важных открытий на пути мистика, а значит, не может остаться в стороне от тех потрясений, которые его ждут. Безусловно, не каждый мистический опыт сопровождается телесными метаморфозами. Как правило, они часто посещают человека, соблюдающего аскезу и посвятившего духовной практике всю свою жизнь. В иных же случаях сознание слишком загромождено заботами мирской жизни, чтобы регулярно впускать мистический опыт, подчиняющий себе телесную оболочку.

Откровение тишины

Я погрузил сосуд моего сердца

в молчание этого часа,

и он наполнился песнями

Р.Тагор


Мистики различных традиций и эпох единогласно свидетельствуют о послании, таинственном образом озвучиваемом тишиной. Речь идёт не о той тишине, что заключается в отсутствии произносимых слов, однако и эта преамбула к истинной Тишине играет немаловажную роль на пути, избранном духовным паломником. Вспомним, что Махатма Ганди, несмотря на активную политическую и общественную деятельность, неукоснительно посвящал один день в неделю практике мауны (обету молчания, распространенному среди индийских йогов), в случае необходимости сообщаяясь с окружающими посредством записок.

Избегание речи всегда служило тропой, ведущей искателя к полноте тишины, подразумевающей также затихание речи внутренней, бесконечного мысленного диалога с самим собой. Речь – звучит ли она в разуме или срывается с губ – отвлекает нас от сосредоточения на главном. Только в пространстве тишины происходит долгожданное знакомство человека с самим собой, его встреча со своим сокровенным «я». С возрастанием тишины душа всё яснее способна видеть себя. Как заметил Экхарт Толле: «Вы никогда не бываете собой более сущностно и глубоко, чем когда вы неподвижны и безмолвны»259.

Молчание собирает нас воедино, образуя цельное внимающее существо из раздробленных и противоречивых черт нашей поверхности. Подлинное молчание требует тотальной вовлечённости всего сознания, это напряжение всех сил души, готовой вчувствоваться в безмолвное послание свыше. В учении Агни Йоги особенно подчёркивается сила, заключённая в подобном молчании: «Люди думают, что непроизнесение звука уже есть молчание. Но для истинной мощи молчание должно охватывать и наполнять всё существо, тогда приходит общение с Высшим Миром, и образуется усиленная энергия. Мы знаем эти часы прилива энергии. Можно утверждать, что такое молчание есть самое высокое напряжение»260. Молчание – это возможность отрешиться от самости, прислушаться к звучанию мира и откликнуться на него, ощутить сопричастность его пульсу: «Так сердце, напряжённое молчанием, насыщенное, как динамо, отбивает ритм мира, и личные желания претворяются в ведущую Мировую Волю. Так вырабатывается сотрудничество с дальними мирами»261.

Молчание, как мост, ведущий к встрече с нашей душой, становится необходимым преддверием к Богообщению. Ценность тишины, которую мы устанавливаем в себе с помощью волевых усилий, молчания и созерцания, в том, что она подводит нас к Тишине иного порядка, превосходящей нас и таящей в себе неиссякаемый источник откровений. Эта Тишина – то заветное пространство, в котором рождается духовный опыт. Мы уже говорили о том, как требователен он к атмосфере души, которую посещает. Избегая шума и суеты, духовный опыт выбирает для своих семян благодатную почву молчания. Так, безмолвная настроенность сердца на единение с Высшим Началом рождает саму возможность этого единения, ибо с убыванием речи прибывает Бог. Душа, пленённая безмолвием, находит в нём звучание неведомого ей прежде мира, запечатлевшего музыку надземного бытия. Звучание священной Тишины завораживает. Величие её также прекрасно, как и сам Великий Композитор этой благозвучной мелодии.

Тишина утоляет жажду воссоединения со своей глубиной, она дарит чувство духовной сытости, невыразимой наполненности, едва удерживаемой в наших пределах. Зинаида Миркина, которую можно назвать поэтом мистической тишины – столь часто она её воспевает – так описывает это переживание:


Тишина сейчас огромна,

Точно море. Или – Бог.

Тайный дом для всех бездомных

И для всех грехов – порог.

Нет ни зла, ни ран смертельных,

Тишиною дух промыт.

Замолкает вся отдельность,

И всецелость говорит.

Здесь – ни трещины, ни щелки.

Цело всё. Лицо склоня,

Я перед Тобой замолкла,

Ты вещаешь за меня.

Я – в безмолвном океане.

Он сквозь сердце будет течь.

Чем полнее замолканье,

Тем могущественней речь.


Иногда эта священная Тишина вторгается сама, внезапно втягивая в свою орбиту всё наше существо, которому ничего не остаётся, кроме как с упоением покориться этой властно-молчаливой гостье. Движение ума неожиданно затихает, и ни единый шорох сознания не колеблет установившуюся недвижимость привычного словесно-образного потока. Как правило, это спонтанное посещение Тишины удостаивает людей созерцательного склада. Гул их мышления неизмеримо тише, чем у среднестатистического человека, им не нужно прикладывать неимоверные усилия воли, чтобы стать способными призвать безмолвное откровение, они уже приоткрыты для него в силу природных склонностей своей души.

В Тишине, ничего не содержащей для заурядного сознания (оно попросту не может услышать её), созерцатель улавливает сконденсированную суть всего бытия. Его Тишина не одинока, он разделяет её с Великим Композитором и тысячами других душ, одновременно внимающих красоте этой мелодии в разных уголках мироздания. Шри Ауробиндо писал: «..искатель обнаруживает, что всё содержится в этом Молчании или рождается для него заново, или нисходит на него через это Молчание из великого скрытого трансцендентного Существования…и тогда пустота начинает заполняться, из неё появляется или в неё низвергается вся многоликая Истина Божественного…»262.


Но как легко спугнуть Тишину! Едва мы отводим от неё чуткий слух, она расплёскивается, исчезая с горизонта внимания. Возвращение из Тишины в громогласную реальность каждый раз образует пробоину, через которую благодать молчания постепенно вытекает до тех пор, пока мы не приобщимся к нему вновь. Нелегко сберечь в себе дар Тишины, возвращаясь в привычную круговерть событий и мыслей, и потому каждая душа, познавшая этот дар, стремится время от времени погружаться в Тишину, напитываясь ею снова и снова.

Тишина становится пространством интенсивного осознавания, через которое в нас вливается знание о великом и малом: о красоте Бога и неповторимости каждого человека, о законах Вселенной и чуде крошечного цветка, на который мы смотрим с любовью, о грандиозном творении мира и только что увиденной картине. Тишина может принести откровение о сидящей напротив душе, которую мы не могли бы услышать в непрерывном рокоте мысленных волн. Тишина может стать прозрением художника, увидевшего в ней совершенный образ, или писателя, неожиданно уловившего новый замысел. По прекрасным воплощениям познаётся плодоносная сила Тишины.

Погружаясь в Тишину, мы становимся открытыми. Именно эта открытость развивает восприимчивость к высшим веяниям духа, вдохновенным идеям и озарениям – светлым дарам, приносимым Тишиной. У суфийского мастера Хазрат Инайят-Хана есть чудные строки:


– Тюльпан, тюльпан! Почему открыт твой рот?

– Чтобы рассказать, чему я научился в тишине.

– Чему же?

– Искусству становиться открытой чашей263


Особое значение придаётся молчанию в духовной практике квакеров («Религиозного общества друзей») – христианского течения, вдохновлённого в XVII в. Джорджом Фоксом. Квакеры убеждены в том, что лишь в молчании можно приблизиться к Богу, поэтому оно является неотъемлемой частью их богослужения, отвергающего проповеди и ритуалы. Молчание становится центром молитвенных собраний, на которых все присутствующие вместе вслушиваются в тишину, позволяя себе высказаться лишь в случае особого наития. Пьер Лаку, представитель традиции квакеров, в своей великолепной работе «Бог есть Молчание» пишет: «Глубокое молчание – это непременное условие религиозного опыта. В глубокое молчание приходит ещё более глубокое Молчание, которое и есть чистейший религиозный опыт. Чтобы рассказать о нём, я ищу подходящие слова. И самыми богатыми из тех, что я нахожу, оказываются самые простые, самые молчаливые слова: Присутствие, Внутренний Свет, Любовь, Жизнь…Но я убеждён, что ни произнесённое, ни написанное слово никогда не может быть так драгоценно, как молчание. Ибо для души, пребывающей в молчании, сам Бог есть Молчание»264.

Ещё одним христианским течением, сосредоточенным на достижении внутренней тишины, является исихазм. Само слово «исихия» с греческого переводится как «тишина» или «безмолвие», а исихастская практика сердечной молитвы, упомянутая в главе «Сердце», есть не что иное, как путь к обретению этой тишины в Боге. Индийские мистики также считали, что в безмолвии спрятан ключ, открывающий доступ к постижению своего духа и законов мироздания. Вся система классической йоги и медитации построена на установлениии в сознании тишины. Так, Упанишады учат созерцателя: «Пусть приступает человек к йоге с помощью звука Ом, пусть пребывает в высшем безмолвии, ибо, благодаря пребыванию в безмолвии, возникает высшее бытие, а не небытие»265.

Зов Тишины не миновал и исламскую мистику. Описывая суфийскую практику зикра (постоянного поминания имени Бога), исследователь исламского мистицизма А. Шиммель замечает, что «последняя тайна поминания – полное молчание»266. Суфии, подобно квакерам, понимали, что лишь молчание может подвести нас вплотную к заветной черте сближения с Богом. Когда душа наполняется Им, ей больше нет нужды поминать Его в слове, теперь она молча наслаждается соприсутствием Ему. Пьер Лаку делится своим опытом о том, каково это молчаливое соприсутствие: «Бог здесь. Но молчание продолжается. И чем больше Бога, тем больше Молчания. Только те, кто практикует такой путь молчания, знают, сколько оттенков может содержать это слово, сколько разнообразного, сколько таинственного»267.

Восторг от встречи с Богом, привлечённой молчанием, наполняет нас ещё более полным молчанием. Изумлённая душа замирает, чтобы в речи не растерять обретённое. Руми, зная это, писал: «Молчи. Говоря, ты можешь выронить сладость из своего рта»268. Я уже писала о невозможности выразить мистический опыт словом в главе «Неизречённый вкус»; здесь я хотела подчернуть другое: любое произносимое слово, речь как таковая может спугнуть опыт посетившей нас Тишины. Молчание позволяет сохранить трепет каждого глубокого переживания, будь то опыт любви, восхищения прекрасным или благоговения перед чем-то священным. Оно удерживает от расплёскивания сосуд, до краёв наполненный благодатью.

Тишина – то поле духа, в котором возможно объединение верующих разных традиций. Известный афоризм Руми гласит: «Бог говорит на языке тишины, а всё остальное – плохой перевод»269. Именно этот неудачный, искажающий изначальную весть перевод становится причиной столь многих разногласий в религиях – разногласий, отсутствующих в созерцательной тишине. Неслучайно именно мистики, постигшие всю полноту молчания, часто находили эквиваленты своим озарениям в других традициях, в то время как богословы растрачивали «духовность» на бесконечную полемику и отстаивание исключительной истинности своих догматов. Мистики прозревали за словом породившее его молчание, единое и потому узнаваемое внимающей душой.

Каждый мистический текст – красноречивое свидетельство возвращения из Тишины. Слово, рождённое в молчании, ведёт к своему источнику и потому вызывает замолкание в читающем или слушающем его. Так, слово способно становится дверью, ведущей к молчанию. Вновь обратимся к тонкому наблюдению Пьера Лаку, он признаётся: «И если я всё-таки говорю, то лишь для того, чтобы сообщаться с теми душами, чьё молчание созвучно моему, и которые слышат Молчание Бога в моих словах. И если я опять говорю, то это затем, чтобы побудить к молчанию души, готовые принять его»270. Как бы парадоксально это ни звучало, речь в таком случае становится средством разделить с другим молчание.

Ведомый любящей Волей

Ты, Господи, спутник в моих странствиях;

Куда я ни направлюсь,

Твой взор неотрывно следует за мной

Н. Кузанский


Неотъемлемая черта духовного пути – чувство уверенности в том, что Бог незримо участвует в нашей жизни. Мы ощущаем, что непрерывно находимся под Его особым покровительством и замечаем, с какой любовью Он заботится о нас. Мы начинаем понимать судьбоносность событий и встреч, открывая глубинный смысл, стоящий за ними и определяющий наше становление. Мы убеждаемся в существовании высшего плана относительно нашей судьбы, даже если не можем ещё постичь всей загадочности её причинно-следственных сплетений.

В неразрешимых, казалось бы, тупиковых ситуациях нас вдруг озаряет безупречное решение, в который раз напоминающее о милости Бога, непременно приходящей на выручку. Не всегда эта милость заключена в изобилии безоблачного счастья, осыпающего нас как манна небесная. Порой она сопряжена со страданием, но переживая опыт Богоприсутствия в нашей судьбе, мы со всей ясностью осознаём собственную недальновидность в узкой интерпретации происходящего и восхищаемся мудростью Божественного замысла, понимание которого развёртывается в нашем сознании лишь по прошествии времени. Мы видим, насколько необходимым было каждое звено в нашей судьбе. Попадая в нежелательные, драматичные ситуации, позднее мы обнаруживаем, что именно они оказались бесценным благословением. Тогда все перипетии судьбы обретают особый смысл и звучат необыкновенной гармонией, всё больше убеждающей нас с доверием отдаваться Божественному замыслу. И чем больше мы доверяем ему, тем явственнее оправдывается наше доверие.

Нас посещает удивительное чувство, что Бог заботится о нас, не отводя глаз, несмотря на существование неисчислимого множества других душ. Это кажется непостижимым: каким образом Бог может всецело пребывать своим вниманием с нами, одновременно разделяя своё пребывание со всем универсумом и каждым его существом? Для того чтобы объяснить способность Бога находиться в одновременной связи со всеми душами, христианский философ Н.Кузанский в своём мистическом трактате «О видении Бога» использует образ иконы. Прикрепив её к стене, мы можем заметить, что с какого бы места ни смотрели на неё, и как бы ни перемещались, взгляд лика, изображенного на иконе, словно перемещается вместе с нами и смотрит именно на нас, при этом такое же чувство испытывает каждый из смотрящих, вне зависимости от того, как далеко он находится от другого смотрящего. Убедившись, что лик отвечает пристальным взглядом каждому из обращённых к нему, душа молвит Богу: «Ты, абсолютное бытие всего, присутствуешь в каждом так, словно ни о ком другом у тебя и заботы нет»271. Это чувство непрестанной заботы о нас растёт пропорционально степени близости с Богом, и тогда душа, не мысля себя без Бога, говорит: «Твоё бытие, Господи, не покидает моего бытия; я постольку есть, поскольку ты со мной»272. Или ещё трепетнее, словно участие Бога в жизни души становится горячим вниманием влюблённого к его возлюбленной: «…весь твой порыв обращён только ко мне…ты обнимаешь меня своим неотступным видением…ты, сама любовь, одному мне посвящён»273.

Даже когда мы отдаляемся от Бога и пренебрегаем памятованием о Нём, мы можем почувствовать, что Он никогда не поступает подобным образом по отношению к нам, неизменно сохраняя нас в поле своего любящего внимания. Кузанский так выражает это чувство: «…хоть я и отворачиваюсь от тебя, когда полностью поглощён чем-то другим, ты всё равно не меняешься в своём взоре…твоё милосердие следует за мной, ожидая, не захочу ли я когда-нибудь снова обратиться к тебе…»274.

Этот опыт касается не только нашей личной судьбы, он также наполняет нас уверенностью в том, что Бог охраняет судьбу мира. Каковы бы ни были глобальные перемены, свидетелем которых нам доводится бывать, тот, в чьём сердце укоренилось доверие, убеждён в благой воле, стоящей за всеми планетарными событиями. Что бы ни происходило, такой человек ощущает красоту замысла, изливающего любовь Бога к своему творению, ибо всё существующее являет продуманность, точность и гармонию различных элементов мироздания, упорядоченность всех систем и законов. Однажды пережив это на собственном опыте, мы больше не можем усомниться в величественности смысла творения, до мурашек пронизывающего нас, даже если конкретность этого смысла всё ещё остаётся под покровом тайны. Сопряжённость и взаимозависимость всего являют нам печать творческой мысли Великого Разума, определённо знающего, куда Он прокладывает путь.

В суфизме подобному опыту уделяется особое внимание. Одна из наиболее значительных стоянок на пути суфия – таваккул, упование на Бога. Таваккул предполагает совершенную уверенность в заботе Творца. Суфий, достигший этой стоянки, с полным доверием предаёт себя в руки Бога, зная о неизбежности Его благой воли. Вверяясь Ему, он не должен беспокоиться о будущем, лишь тогда стоянку таваккула можно будет считать достигнутой. Коран предписывает веру в то, что всё необходимое будет даровано нам Провидением, даже если это кажется невозможным. Санаи, суфийский поэт XIIв., в метафорической форме выразил суть этого несокрушимого упования:


«Даже если твой хлеб насущный в Китае,

Конь обретения уже оседлан

И либо торопится доставить тебя к нему,

Либо доставляет его к тебе, пока ты спишь»275


Стоянка упования – ключевая веха в духовном развитии суфия, проверка истинности его устремления, ибо только научившись всецело полагаться на Бога (не рассудком, но сердцем), мы можем по-настоящему сблизиться с Ним. Разве не этому учил Иисус, когда, пытаясь взрастить в слушающих доверие к Отцу, говорил: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?»276. Иисус, как и суфии, вовсе не призывал бросить земные дела и ждать, пока пропитание само упадёт к нам в руки, но взывал к несломимой вере, являющей прямой путь к Богу.

Будучи ведомым Божественным началом, человек может ощутить себя проводником Его воли, когда все совершаемые им действия или мудрость, которой он делится с окружающими, исходят от Бога. Вспомним, как Иисус объяснял силу своих слов: «Слова, которые говорю Я вам, говорю не от Себя; Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела»277. Часто судьбы великих людей сопровождаются этим чувством подчинённости ведущему их Началу. Махатма Ганди в своей автобиографии признавался: «Бог ни разу не дал осуществиться моим планам и всегда направлял мою жизнь по своей воле»278.

Мы можем также чувствовать, что на протяжении всей жизни Некто управляет ростом нашего сознания, словно над душой непрерывно совершается работа свыше. Так Господь шлифует душу, приближая её к совершенству. Об этом были слова Христа: «Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой – виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода»279.

Ощущение покровительства и направляющего нас смысла возрастает по мере нашего духовного развития. Встретившись со своей вечной природой, мы получаем доступ к ресурсам и знаниям всего универсума. Тогда мы можем заметить, как в нашей жизни всё чаще происходят неслучайные совпадения, открывающие колоссальный потенциал. Нас могут преследовать знаки, указывающие верное направление пути, особенно когда мы находимся в преддверии нового поворота судьбы. Поразительным образом приходят ответы на мучившие нас вопросы, послания могут прорываться сквозь сны, оказывающиеся вещими или содержащими необходимую нам информацию в символической форме. Мы замечаем, как тесно наша судьба взаимосвязана с судьбами окружающих, с которыми мы составляем единое вселенское тело. Эта переплетённость судеб приводит нас к видению необъятного пазла Вселенной, где судьба каждого незримыми, но прочными нитями связана со всеми существами и происходящими событиями.

Безусловно, даже у великой души в периоды тёмных испытаний могут возникать сомнения в защите Бога от натиска обстоятельств. Они порождают чувства покинутости и бессилия. Вероятно, каждый верующий, проживший долгую жизнь, хотя бы однажды обращался к Богу с мучительными вопросами Иова. Вспомним также трагичный момент, когда Христос, взывая к Богу, возопил на кресте: «Зачем Ты оставил меня?». Индийский духовный учитель Шри Ауробиндо, находясь в тюремном заключении, также испытал опыт богооставленности, однако вскоре его затмил голос Божественного провидения, отвечающий на упрёк мистика. Шри Ауробиндо так описывает произошедшее: «Когда начался процесс…я услышал тот же голос. Он сказал мне: «Когда тебя бросили в тюрьму, не отчаялось ли твоё сердце и не воззвал ли ты ко мне «Где же Твоя защита?». Взгляни теперь на судью, посмотри на прокурора». Я посмотрел на судью и увидел Васудеву, Нараяну280, сидевшего на его месте. Я посмотрел на прокурора и увидел улыбающегося Кришну на его месте. «Боишься ли ты теперь? – продолжал Он – Я во всех людях и руковожу их действием и их работой»281.

Рано или поздно сомнение и сумрак одиночества затмеваются очевидностью Богоприсутствия в нашей судьбе. Как бы ни было тяжело отчаяние, хотя бы малая толика доверия способна указать нам верный путь, уготованный Богом.

Пространственно-временной сбой

Я смеюсь над тем, что зовётся у вас распадом,

И я знаю безмерность времён

Уолт Уитмен


Духовный опыт выводит нас за границы предсказуемого пространственно-временного континуума. Мы оказываемся вне времени и пространства или сталкиваемся с их поразительной трансформацией. В мистическом состоянии сознания одно переживаемое мгновение может субъективно охватить огромный отрезок времени или, наоборот, несколько часов необъяснимым образом схлопываются в один краткий миг. Физическое время при этом по-прежнему отбивается известным ритмом стрелки на циферблате, но наше сознание выпадает из привычной материальной Вселенной, проникая в мир, где правят иные законы.

Мистический опыт открывает нам тайну времени. Время оказывается ларцом со спрятанной внутри вечностью, являющей себя каждый раз, когда мы погружаемся в бездонность собственного бытия. Как писал Халиль Джебран: «вневременное в вас осознает вневременность жизни»282. Мы не можем узнать о вечности существования, пока не заглянем в вечность своего сознания, поскольку человек способен постигать лишь то, что тождественно миру, который он носит в своём сердце. Когда мы узнаём самих себя, исчисляемое время видится нам закованной в цифры бесконечностью. Тогда вечное открывается в настоящем, как его истинное лицо, ибо время не что иное как раздробленная вечность.

В действительности время впадает в вечность, сливаясь с ней воедино. Когда мы видим время и вечность такими, какие они есть, они представляются нам неотделимыми друг от друга. Каждая песчинка в мировых песочных часах слагает единый поток вечности, несущийся сквозь русло времени. Учитель дзэн Д. Судзуки выразил это так: «Когда вечное отреклось от себя, породив движущиеся, изменяющиеся, осязаемые формы времени, оно спряталось в них. Если мы углубимся в них, мы должны увидеть в них «корни вечности»283. В этом был убеждён и христианский мистик Ангелус Силезиус:


«Нет между временем и вечностью черты;

Их, совпадающих, не разграничишь ты»284


Это совпадение времени и вечности возможно лишь тогда, когда мы вдыхаем жизнь всей глубиной нашего духа. Если бы мы были внимательнее, то заметили бы, что время перетекает в вечность во всех интенсивных переживаниях: когда мы захвачены проникновенным взглядом любимого человека или прекрасным произведением искусства; когда целиком вовлечены в любование закатом или трепетно вслушиваемся в рокот волн, колеблющих необъятный океан. Все эти мгновения таят в себе мистический потенциал, суля пробудить наш дремлющий дух, ибо только он способен дарить окружающему миру это заворожённое, насыщенное любовью внимание. Чем полнее мы проживаем данный нам миг, тем стремительнее утрачиваем чувство будничного времени и попадаем в вечность. Время вдребезги разбивается переполненностью мгновения. Как говорил Д. Кришнамурти: «Время ничтожно, и оно не может взвешивать изобилие»285.

Концепция времени, складывающаяся по мере взросления у каждого из нас, препятствует постижению нашего подлинного «я». Известный автор современной духовной литературы Экхарт Толле пишет: «Устранение времени из своего сознания есть устранение эго. Это единственная настоящая духовная практика»286. Идея времени удерживает нас в своих цепких пальцах, качая между прошлым и будущим, не позволяя пребывать в настоящем. А между тем, именно настоящее открывает доступ к вечности. Вот почему эго крепко держится за время, подпитываясь им и всегда находясь на чеку. В прошлом и будущем – все корни страхов, желаний и привязанностей, без которых эго потеряло бы силу. Оно всегда состоит из прошлого и вынашивает в себе будущее – ту идеальную личность, которой хочет являться и которая так редко совпадает с тем удивительным существом, которое мы обнаружили бы, погрузившись в естественность своего настоящего. Неслучайно в последние десятилетия наблюдается всплеск внимания психологов к развитию умения находиться «здесь и сейчас», полноценно проживая текущее мгновение. Это умение становится необходимым условием исцеления каждой души, которая, от чего бы она ни страдала, на самом деле всегда страдает от потери контакта со своим настоящим «я».

Тотальное проживание настоящего мгновения становится созерцанием – той благодатной почвой для цветка духовного опыта, о которой было сказано в начале этой книги. Человек встречается с Богом в прожитом из глубины духа мгновении, а не в эфемерной, идейной «вечности». Бог в равной мере присутствует везде и во все времена, но мы можем соприкоснуться с Ним, лишь пребывая в своём «сейчас». Вот почему суфия, к которому нагрянул мистический опыт, называли «сыном этого мгновения»287.

Человек, ожидающий вечной жизни как загробного воздаяния за благочестиво прожитый земной путь, не осознал ещё вечность, изначально подаренную ему Творцом. И если эта вечность не узнана им на земле, она не станет его достоянием в иной жизни. Вечность, найденная нами «здесь», есть та самая награда, которая, как предполагают неведающие её, обретается «там».

Канадский психиатр Р.Бекк, переживший мистический опыт и написавший впоследствии исследование «Космическое сознание», так описывает осознание вечности и собственного бессмертия: «Неизмеримая радость охватила меня, и к ней присоединилось прозрение, которое трудно передать словами…я не только уверовал, я увидел, что вселенная соткана не из мертвой материи, что она живая; и в самом себе я почувствовал присутствие вечной жизни. Это не было убеждение, что я достигну бессмертия, это было чувство, что я уже обладаю им. Я увидел, что все люди также бессмертны, что таков мировой закон и что нет случайностей в мире»288.

Пока мы не научились находиться здесь и сейчас, мы страдаем от опустошённости. Жизнь проносится мимо. Она никогда не отдаётся прошлому и будущему, оставаясь верной спутницей неуловимого «сейчас». Постоянная погоня современного человека за достижениями будущего отнимает у него чувство полноты жизни. Буддийский учитель Дугпа Римпоче на этот счёт говорил: «Мгновение – это единственное место для получения опыта, в котором жизнь может быть схвачена, испытана, ощущена»289.

Ещё один любопытный феномен, который может случиться с сознанием, – это скрещивание времён. В мистическом опыте человек может постичь одновременность прошлого, настоящего и будущего. Он словно видит экран вселенского размаха, на котором перед ним предстаёт величественная картина всех возможных отрезков вечности. Именно этим объясняется способность к предвидению. К человеку, способному чувствовать будущее, оно вторгается как фрагмент настоящего.

Ограничения, сковывающие нашу физическую оболочку и рациональное восприятие мира, не властны над освобождённым сознанием, получившим в мистическом состоянии доступ к любому измерению времени. К.Г.Юнг делится пережитым опытом единства времён в своей автобиографии: «Мы боимся и избегаем разного рода вторжений «вечности» в нашу обыденность, но я могу описать свой опыт лишь как блаженное ощущение собственного вневременного состояния, когда настоящее, прошлое и будущее слиты воедино. Всё, что происходит во времени, всё, что длится, предстало вдруг как некое целое. Не было более временного следования, и вообще ничто не могло быть измерено в понятиях времени. Если бы я и смог описать этот опыт, то лишь как состояние, состояние, которое можно ощутить, но вообразить невозможно. Разве я могу вообразить, что я существую одновременно – вчера, сегодня и завтра? Тогда обязательно будет что-то, что ещё не началось, что-то, что происходит сейчас, и ещё что-то, что уже закончено – и всё это – вместе, всё – едино. Я же чувствовал лишь некую сумму времён…»290.

Таинственные метаморфозы происходят в восприятии не только времени, но и пространства. В мистическом состоянии сознания мы можем почувствовать, как окружающее нас пространство расширяется до бесконечности, вбирая в себя весь мир. Контуры всего, что находится вокруг, словно расплываются, смешиваясь со всем в едином танце частиц. При этом плотная материальная оболочка предметов становится «живой», трансформируясь в вибрации световых волн. Безусловно, мистик не может видеть мир таким постоянно. Видение энергетической структуры мироздания посещает его лишь в исключительные мгновения, иначе он не мог бы сосуществовать с обыденной действительностью, так как всё наблюдаемое им превратилось бы в океан вибрирующего света. Парамаханса Йогананда так описывает подобный мистический опыт: «Предметы в пределах досягаемости моего панорамного взгляда дрожали и дёргались, словно кадры старых кинофильмов. Периодически моё тело, тело Учителя, окружённый колоннами дворик, мебель и пол, деревья и солнечные лучи начинали дрожать особенно сильно, растворяясь в море сияния, как растворяются в стакане воды сахарные кристаллики. Всеобъемлющий свет чередовался с материализацией форм»291.

Перенося нас в иное пространственно-временное измерение, спрятанное под покровом привычной реальности, духовный опыт даёт возможность понять, как необыкновенна и многогранна жизнь. Он выявляет условность и ограниченность нашего восприятия времени и пространства, показывая, как своевольно они нарушают границы, установленные человеческим разумом.

Мистический любовный союз

Только ради влюблённых

вздымаются небеса и вращаются сферы,

а не ради булочника и кузнеца,

не ради судьи и аптекаря

Шамс Тебризи


Возрастая на духовном пути, мистик может испытать пламенную влюблённость в Бога. В попытках выразить этот опыт он обращается к земным аналогиям и нередко уподобляет союз Бога и человека отношениям между мужчиной и женщиной. Каждый влюблённый поглощён объектом своей любви, в котором видит смысл всей своей жизни. Бог становится Возлюбленным, по которому страстно тоскует душа, не в силах пережить даже краткую разлуку. Для безоглядно влюблённого мистика Возлюбленный настолько близок, что общение с ним пропитывается особой чувственностью.

Подобные отношения между Богом и душой обрели яркое воплощение в откровениях христианской, исламской и индийской мистики, где порой встречаются эротические метафоры, описывающие этот мистический брак. Самый яркий опыт человеческих отношений не мог не попасть в шкатулку мистических аналогий. Мистик, превзошедший желания плоти, смотрит на эротические метафоры взором святости, находящим во всём Божественное. Всецело соредоточенный на Боге, во всех земных образах он встречает Его отражение. Он обращается к любовным метафорам, чтобы выразить остроту, пылкость и напряжённость своего чувства. Индийский средневековый поэт Кабир так описывает своё предвкушение встречи с Возлюбленным:


«Мне надо сбросить оберегающие меня одежды

и встретить его во всей наготе тела.

Мои глаза в тот миг будут

Гореть любовью свечи»292


В христианстве сравнение отношений души и Бога с брачным союзом мужчины и женщины берёт начало ещё в Новом Завете. Христос не раз уподобляет себя жениху, а готовую идти за ним душу – невесте. Беседуя со своими учениками, он говорит: «Могут ли печалиться сыны чертога брачного, пока с ними жених?». Новозаветная метафора брака была подхвачена мистиками, склонными к чувственному выражению любви к Богу. Христианская монахиня Мехтильда Магдебургская, религиозное творчество которой насквозь пропитано любовной лирикой, не менее страстно, чем Кабир, описывает состояние души, ожидающей близости с Возлюбленным:


«Чем больше растет её желание, тем больше будет её брачный пир.

Чем теснее становится ложе любви, тем ближе объятие.

Чем слаще поцелуй в уста, тем любовнее они друг на друга взирают»293


Божественная Реальность принимала в душах мистиках не только мужское обличье Возлюбленного, но и женское воплощение Возлюбленной. Например, индийский мистик Рамакришна был без памяти влюблён в богиню Кали. Только эта Божественная Женщина интересовала его, вызывая равнодушие ко всем иным представительницам противоположного пола. Во всех женщинах Рамакришна видел свою Возлюбленную Мать, и когда под давлением семьи он был вынужден жениться, его супруга, отношения с которой носили исключительно духовный характер, стала для него земным олицетворением единственной Божественной Избранницы.

Мистик ощущает, что не только его влюблённая душа тоскует по своему Божественному Возлюбленному, будучи бесконечно одинокой без Него, но и Он взывает к душе, равным образом тоскуя по ней. Само чувство горячей и самозабвенной любви, просыпающейся в мистике, рождено тягой Бога к человеческой душе. Завлекаясь в лоно любви, мистик чувствует, что инициатива исходит от Бога; именно Его желание становится импульсом, взывающим к жизни отношения влюблённых. Этот мотив часто встречается в суфийской лирике. Руми писал: «Ни один любящий не стал бы искать единения, если бы Сам Возлюбленный не искал его»294. О том же говорил Ш.Ауробиндо: «Мы можем искать его страстно и гнаться за невидимым возлюбленным, но также возлюбленный, о ком мы ещё не думаем, может преследовать нас, может снизойти на нас в гуще мира и поймать нас для самого себя, хотим ли мы этого сначала или нет»295.

Несмотря на то, что Бог сам призывает душу своей любовью, он держит её на расстоянии, словно распаляя в ней страсть. Святая Тереза так описывает этот томительный период ожидания: «Душа теперь не желает искать другого Супруга. Однако Он будто пренебрегает её жаждой бракосочетания. Так происходит потому, что Жених хочет, дабы душа жаждала обручения ещё более усердно и глубоко, ведь Он стремится, чтобы это благословение превысило все предыдущие»296. Как влюблённый страдает от одержимости возлюбленной, но счастлив испытывать это страдание и ни за что не променял бы его на пустоту безмятежности, так и мистик с радостью вкушает горечь неутолённой любви к Богу. Едва ли можно выразить это лучше, чем Руми:


«Я не знал напитка слаще этого яда,

Я не знал здоровья, более желанного, чем эта болезнь»297


Мистики рассматривали переживание взаимной любви с Богом как высочайшее достижение на духовном пути даже тогда, когда форма выражения их любовных чувств не была столь пылкой. Они понимали, что Бог, скрывающийся от нашего рассудка, может быть познан только в акте любви. Этот закон постижения применим ко всему – мы способны проникнуться знанием только о том, что беззаветно любим. Нелюбимое остаётся для нас закрытой книгой, даже если в своей самонадеянности мы верим, будто нечто о нём узнали. Как говорил святой Августин: «Всякая вещь может быть познана, лишь когда она любима»298.

Каждому духовному искателю рано или поздно открывалось и то, что любовь к Богу – наиболее гармоничный путь восхождения, следуя которым, душа, не совершая над собой насилия, естественным образом освобождается от отрицательных качеств и низменных желаний, переплавляющихся во всепобеждающее чувство любви и желание стать для Любимого как можно совершеннее.

Даже если мы не стремимся установить тесную связь с Божественным Возлюбленным, подобно христианским, суфийским или индийским мистикам, бессознательный любовный союз души с Богом включается по умолчанию, как только в нашем сердце расцветает чистая любовь, и не важно, кому или чему она посвящена – человеку, природе или творчеству каждого дня. Бог – единственный источник любви, и потому, испытывая это чувство – если оно глубоко и самозабвенно – мы автоматически входим в резонанс с Божественным. Как говорил Иоанн Богослов, «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём»299. Нам кажется, что мы влюблены в человека, и мы не догадываемся и не видим, как нас окатывают волны Божьей любви, а сами мы становимся волнами любовного ответа Богу. Мы только чувствуем, как нас наполняет нечто большее, нежели чувство личной любви.

Каждый, кто был влюблён, может вспомнить, как окрыляет любовь к человеку, порождая необъятное чувство любви ко всему миру, вдруг начинающему казаться куда более прекрасным и совершенным, нежели прежде. Такая любовь приносит тайный плод – невидимый любовный танец с Богом и мирозданием. У М.Метерлинка есть замечательные слова: «Если вы глубоко любили, то и без чужого указания знали, что душа ваша нечто столь же великое, как мир; что звезды, цветы, волны ночи и морей не одиноки, что ничто не кончается, но всё начинается на пороге явлений, что даже уста, которые вы целуете, принадлежат существу гораздо более высокому, прекрасному и чистому, чем то, кого обвивают ваши руки. Вы видели тогда то, чего не видят в жизни все объяснения»300.

Мистический любовный союз возможен не только в отношениях человека с личностным аспектом Бога. Мы можем установить взаимообмен энергией любви со Вселенной, Пространством или Душой мира – как бы ни называли мы это мировое целое, частью которого являемся. Вглядываясь в жизнь, мы начинаем понимать, что нас окружает не скопление бездушной материи, а живое и откликающееся поле энергии, с которым мы непрерывно взаимодействуем, независимо от того, осознаём это или нет. Настраиваясь на волну любви, мы сближаемся со всем миром, ощущая, как любовь начинает циркулировать между нами, даря опыт единения, гармонии и поддержки. Это не чувственная одержимость Возлюбленным, воспеваемая мистиками теистических религий, а тихое, созерцательное излучение любви в пространство Вселенной, которое непременно отвечает нам тем же, возвращая это чувство сторицей. Излучая любовь, мы усиливаем себя, свой микрокосмос; мы становимся тем, кем нам предназначено быть, и тогда наша связь с мирозданием крепнет день ото дня, вводя нас в поток событий и обстоятельств, отвечающих на эманации нашей любви. Р.Берн, описывая силу любви как универсальный закон притяжения, замечает: «Каждый раз, когда ваши чувства, речь или действия настроены на частоту любви, вы притягиваете любовь в своё поле. Чем больше любви вы отдаёте, тем мощнее становится ваше магнитное поле»301.

Мистический опыт даёт нам возможность ощутить силу любви, разлитую во всём мироздании и управляющую им. Мы видим, что все существа, явления и предметы переплетены нитями любви, скрепляющей бесчисленные частицы Вселенной. Любовь – это причина, любовь – это следствие. Всё в мире приходит в движение, повинуясь связующей силе любви и отвечая на неё безудержным ликованием жизни. Этому закону посвящены строки суфийского поэта Шамса Тебризи:


«Если бы небо не было влюблено, в его груди не было бы чистоты,

И если бы солнце не было влюблено, в его красоте не было бы света,

И если земля и горы не были бы влюблёнными, травы бы

Не вырастали на их груди»302.

Парадоксальность бытия

Крайности сходятся.

Все истины не что иное, как полуистины.

Все парадоксы можно примирить.

Кибалион


Если читатель был достаточно внимателен, то заметил: о каком бы мистическом опыте ни шла речь, он был усеян выглядывающими на каждом шагу парадоксами и противоречиями, вполне уютно чувствующими себя рядом друг с другом. Я напомню их: вербальная невыразимость духовного опыта выливается в тысячи пламенных строк религиозной поэзии; непостижимость Бога становится единственной возможностью познать Его; абсолютное знание оказывается незнанием; единство с Богом – непременно различие; отсутствие «я» – наше истинное присутствие; отдаляющее от Бога сомнение – шаг навстречу Ему; этап мрака – путь к беспредельному свету; молчание – речь истины.

Откровения людей, переживших мистический опыт, изобилуют противоречивыми, контрастными описаниями состояний, выразить которые невозможно, не прибегая к алогичным высказываниям, обескураживающим рациональное мышление. Почему же, делясь своим опытом, мистики в один голос обращаются к своей любимой фигуре речи – оксюморону? Кажется, что лишь он способен удовлетворить их желание найти словесный эквивалент необычайности произошедшего. Парадокс обезоруживает разум, уверенный в своём всемогуществе, давая понять, что ему не место на территории Запредельного.

Духовный опыт сметает законы формальной логики, слишком хрупкие, чтобы противостоять мистической очевидности. Парадокс перестаёт ощущаться как нечто несоответствующее реальности. Напротив, оказывается, что именно он способен выразить её удивительные свойства. Если логика раздваивает наше восприятие, не позволяя объять мир целиком, то мистическая алогичность устраняет эту двойственность, открывая глубинное единство противоречий. Они не сглаживаются и не приводятся к общему знаменателю, а самоликвидируются. В мистическом состоянии сознания, проникнутом чувством целостности бытия, противоречия естественно вписываются в сущность мироздания.

Часто в описаниях мистического опыта встречаются такие пары состояний: единство и различие, полнота и пустота, исчезновение и пробуждение «я», рождение и смерть, присутствие и отсутствие, видение и невидение. Сочетая несочетаемое, мистики давали другим возможность увидеть реальность в новом ракурсе, уйти от трафаретного восприятия, не позволяющего обнаружить многогранность существования. Однако обращение к оксюморону не было намеренным лингвистическим трюком. Мистики повиновались парадоксальности, внутренне присущей высшему знанию и рвущейся наружу, чтобы высказать себя. Зная о ничтожности языка, они не пытались усилить откровения изощрёнными словесными приёмами, но обращались к ним потому, что с их помощью лучше всего удавалось выразить необыкновенную природу Божественного.

Человек, постигающий единство противоположностей, способен погрузиться на ту глубину, где происходит их синтез. Е.Рерих считала, что умение чувствовать и принимать противоречия указывает на расширение нашего сознания, его готовность вбирать жизнь в её истинном облике. Она писала: «…именно вмещение противоположений и является пробным камнем или свидетельством наличия в нас духовности. Все учения древности, так же как и Учение Христа, указывают на необходимость вмещения антитез, ибо сама жизнь соткана из таких кажущихся противоречий»303.

Универсальным парадоксом является опыт единства, в котором две души – человек и Бог – становятся нераздельными, оставаясь при этом самими собой. Тот же опыт проявляется и тогда, когда сознание, сливаясь со всем мирозданием, переживает единство как спаянную Божественным замыслом множественность. Оно чувствует и свою отдельность, и свою неотделимость от Целого. Мистический опыт ломает шаблон противоположности этих состояний. Высшая стадия опыта единства – не что иное как предельное вчувствование в гармонию множественности. Шри Ауробиндо пишет об искателе интегрального знания: «Переживание Божественного Единства, достигшее своего апогея, обретает для него ещё большую глубину, достигает еще большей широты охвата, если сопровождается всеобъемлющим переживанием Божественной Множественности»304.

Нередко можно увидеть, как в текстах различных духовных учений само Высшее Начало наделяется противоречивыми характеристиками. В «Дао дэ цзин» сказано: «Дао постоянно осуществляет недеяние, однако нет ничего такого, что бы оно не делало»305. В Упанишадах встречается синонимичное описание Высшего Начала: «Оно движется – оно не движется, оно далеко – оно же и близко, оно внутри всего – оно же вне всего»306.

Некоторые мистики описывали подобный опыт, не задумываясь о значении парадоксальности, в то время как другие использовали её как ключ к постижению Высшего Начала, в котором плавятся противоречивые черты действительности. Христианский философ Н.Кузанский, постигнув единство противоположностей, писал, обращаясь к Богу: «Так я увидел, что место, где ты обретаешься без покровов, опоясано совпадением противоположностей. Это стена рая, в котором ты обитаешь; дверь туда стережёт высочайший дух разума, который не даст войти, пока не одолеешь его. Тебя можно увидеть только по ту сторону совпадения противоположностей»307. Подобно этому, описывая высший йогический опыт, М.Элиаде замечает: «В самадхи йогин превосходит оппозиции и, обретая уникальный опыт, «объединяет» пустоту и сверхизобилие, жизнь и смерть, бытие и небытие. Ничто совпадает со Всем»308. Таким образом, мистики понимали, что невозможно приблизиться к абсолютному знанию, минуя встречу с парадоксальностью, которая вручает человеку своеобразный входной билет.

Ещё одна пара оппозиций, трудно воспринимаемая рациональным мышлением – одновременное переживание иллюзорности и насыщенной реалистичности обыденной жизни. Чувство иллюзорности доводит до нашего сведения, что мир вовсе не такой, каким кажется, словно всё, что нас окружает – причуды некой прихотливой фантазии, облекающей мир в обманчивый флёр. В то же время интенсивность реальности так рьяно вторгается в сознание, что оно не может сопротивляться ни ей, ни этой замысловатой синхронности реального и иллюзорного. Ощущение иллюзорности вовсе не предполагает убеждённости в том, что мир, в котором мы привыкли жить, – мираж, оно лишь указывает на то, что под слоем видимой жизни спрятано нечто иное. Благодаря иллюзии мы яснее постигаем реальность. Р.Роллан в биографии Рамакришны пишет, как видит майю (иллюзию) святой: «…перед ним встаёт истинный лик Майи: она в одно и то же время истина и ложь, знание и неведение…то, что ведёт к Богу, и то, что не ведёт к нему»309.

С одной стороны, мы чувствуем, что в духовном переживании привычный мир раскалывается надвое: знакомая, обхоженная земля остаётся позади, открывая горизонты неизведанной прежде реальности. С другой стороны, это двоемирие – только видимость. Мы присутствуем в двух Вселенных, на самом деле находясь лишь в одной. Едва ли читатель останется доволен подобным объяснением, придающим парадоксальности мистического опыта ещё большую таинственность, но объяснить необъяснимое можно лишь ещё глубже погружаясь в его тайну.

Мистический опыт также позволяет увидеть, что личное и безличное в нашем восприятии Божественного, – не более, чем категории, данные Ему классифицирующим рассудком. Мы можем иметь отношения с личностью Бога или признавать лишь безличный Абсолют, но на уровне совпадения противоположностей эти аспекты Божественного сливаются воедино. Чаще всего подобное осознание приходило к мистикам, не стиснутым традицией, убеждающей в истинности или верховности одного из этих аспектов Бога. Например, Рамакришна с равным благоговением почитал и безличного Брахмана, и свою Возлюбленную Божественную Мать – богиню Кали, которую с горячей преданностью любил всю жизнь. Для него Кали и Брахман были двумя ликами Единого, превосходящего противоположности личного и безличного.

Р.Роллан описывает откровение Рамакришны следующим образом: «Отныне всё становится ясным. И духовидец, вернувшийся из огненной бездны Брахмана, находит на берегу, к своей великой радости, божественную Мать, свою возлюбленную. И он смотрит на неё теперь новыми глазами, так как ему открыт её глубокий смысл, её тождество с Абсолютом. Она есть Абсолют, входящий в соприкосновение с людьми, безличное, которое становится человеком – становится женщиной»310. Рамакришна чувствовал единство разных проявлений Божественного, которым человек не вправе отводить определённое место в умозрительной иерархии. Наставляя своих учеников, он выбирал для них духовный путь, соответствующий их внутреннему миру: одних он направлял на путь любви к Божественной личности, других – на путь познания безличного Абсолюта. Таким образом, он определял наиболее подходящую почву, которая принесёт душам его учеников лучшие плоды.

Единство личностного Бога и безличного Божественного начала отражено и в христианском догмате Троицы, где Святой Дух предстаёт равноценной ипостасью наряду с Богом-Отцом и Богом-Сыном. Триединство Божественных Лиц отметает вопрос об иерархии между ними. Стоит вспомнить и еврейскую мистику, в которой безличное Божественное начало Эйн Соф – Бесконечное, Неведомое и не имеющее атрибутов – едино с личностным Богом, открывшимся еврейскому народу.

Человек, продвинувшийся на духовном пути, обретает способность к синтезу не только противоположных свойств Божественной реальности, но и к синтезу различных путей её постижения. Он объединяет и расширяет, вместо того чтобы разделять и сужать. Более того, такой человек не просто осуществляет синтез противоположностей, – он видит, что именно их взаимосвязь развивает его сознание, уводя от одностороннего развития, зацикленного лишь на одном качестве или свойстве Истины. В интегральной йоге Шри Ауробиндо много ценных прозрений о необходимости подобного синтеза, в том числе, о пользе обращённости нашего сознания одновременно к личному и безличному аспектам Бога. Шри Ауробиндо считал, что искатель, идущий путём интегральной йоги, убеждается в том, что «Личность и Безличность послужили двумя крыльями его духовного вознесения, и он предвидит, что достигнет высоты, где их благотворное взаимодействие превратится в слияние их сил, что позволит раскрыть интегральную Реальность и привести в действие изначальную силу Божественного. Не только в фундаментальных аспектах, но во всех процессах своей садханы311 он ощутил их двуединую истину и взаимодополняющее действие…Ибо для искателя интегральной йоги ни один опыт, ни один Божественный Аспект – даже самый запредельный для человеческого ума, даже если человек не чувствует необходимости достигать чего-то большего и легко соглашается признать его как единственную или окончательную реальность – не может рассматриваться как исключительная истина Вечного»312.

Плывущий в ладье блаженства

Самая восхитительная и любимая мистиками черта духовного опыта, его сладостный дар – ни с чем не сравнимое блаженство, чувство безграничного восторга и ликования, расширяющее нас настолько, что мы едва способны выдержать его напор. Забывая себя, мистик целиком отдаётся переполненности Божественным.

В том или ином виде экстаз сопровождает каждый мистический опыт. Он может вызвать слёзы радости и освобождения от тесного «я», выплёскиваемого в необъятность бытия. Пережив это состояние, человек понимает, что ничто не может превзойти его по остроте и глубине ощущений. Экстатический опыт затрагивает не только наше сознание, он также вызывает чувство расширения физической оболочки и её постепенного растворения в Божественной полноте. Часто подобный опыт называют океаническим, поскольку во время него мы ощущаем, как, вливаясь в бесконечность, становимся с ней одним целым.

Блаженство экстаза может доходить до крайнего предела, граничащего с невыносимостью. Нам может казаться, что ещё чуть-чуть, и этот поток захлёстывающего счастья лишит нас жизни. Описание классического религиозного экстаза можно найти в рассказе из коллекции, собранной У.Джеймсом: «У меня было ясное ощущение как бы электрической волны, пробежавшей по всему моему существу. Волны любви затопляли меня одна за другой, – не умею иначе выразить того чувства. Мне казалось, что это дыхание самого Бога. Ясно вспоминаю веяние незримых крыльев надо мною. Никакие слова не могли бы выразить ни с чем не сравнимую любовь, влившуюся в моё сердце. Я громко плакал от радости и любви…Волны набегали на меня, одна за другой, одна другой выше, пока я наконец не воскликнул – я помню это: «Я умру, если эти волны не перестанут набегать на меня!». И я сказал: «Господи, я не могу больше вынести этого»…Был уже поздний вечер, когда ко мне в контору зашёл один из певчих хора, где я был регентом. Он нашёл меня по-прежнему громко плачущим и спросил меня: «Мистер Финней, что с вами?». Некоторое время я не в силах был ему ответить, и он меня снова спросил: «У вас какое-нибудь горе?». Тогда я сделал над собой усилие и ответил ему: «Нет, но я так счастлив, что не могу жить»313.

Мистический экстаз – это опыт абсолютной полноты в противовес опустошённости, так хорошо знакомой современному человеку, оторвавшемуся от корней своего духовного «я». Ничто не способно насытить нас так, как приобщение к истоку и смыслу бытия. Экстаз – это счастье наполненного сосуда, осознающего какую драгоценность он вмещает. От природы экзальтированнный тип личности склонен к неожиданным и ничем не обусловленным приступам экстаза, для которых достаточно малейшего повода – прекрасного заката или строчки вдохновенной поэзии; в других же случаях экстатический опыт становится наградой за недюжинное духовное усердие.

Не всегда экстаз врывается к нам как всесметающий тайфун. Он может облечься и в молчаливое, созерцательное ликование, сохраняющее ясность и свежесть прохладного утра. Более того, именно такой «скромный», сознательный экстаз ценился мистиками разных традиций превыше всего. Они полагали, что яркие вспышки неудержимого экстаза возможны только на поверхности нашего «я», подверженного влиянию эмоциональной природы, тогда как истинный экстаз Богообщения подобен величественному спокойствию горной вершины. Христианские и суфийские мистики подчёркивали необходимость трезвения – состояния, в котором мы способны сохранять наблюдение за «пьянеющей» в Боге душой. Как заметил Г.Померанц, «бурные вспышки экстаза возможны на пути в глубину, но глубина останется недостижимой, если порыв не уравновесит трезвость»314.

Первое время, когда мы только вступаем в Божественный чертог, мистический опыт дарит нам небывалую радость, он окрыляет и воодушевляет идти вперёд, давая понять, что в человеческой жизни сложно вообразить нечто более удивительное. Но каждый человек однажды сталкивается с проверкой на прочность – блаженство покидает его, молитва и памятование о Боге не приносят былого трепета, и ему кажется, что мост между ним и Богом пал. Находясь в растерянности, он думает, что сбился с пути и обвиняет себя в небрежности. Лишь позднее к нему приходит понимание: порой Бог испытывает человека, чтобы узнать, нужен ли Он ему без той радости, которой одарял прежде. К чему привязан человек на самом деле – к экстатическому опыту или к Тому, с кем желает идти рука об руку, не ожидая награды и не рассчитывая на неё?

Экстатический опыт подчас становится наркотиком, и как только он исчерпывает себя, привязанный к нему человек остаётся ни с чем. Это ещё одна причина, по которой духовные учителя не поощряли слишком пламенный экстаз. Не следует отождествлять присутствие Бога лишь с этим состоянием сознания. Духовное наслаждение не может служить самоцелью, иначе привязанность к нему превратится в шлагбаум, пресекающий нам путь к самому Богу. Блаженство – это следствие пути к Наивысшему, а не цель. Необходимо уметь принимать это чувство и в то же время отрешаться, не ставя свой путь в зависимость от него. Христианский святой Хуан де ла Крус привёл на этот счёт меткое сравнение: «Муха, севшая на мёд, больше не может взлететь. Так и душа, неспособная отпустить духовную сладость, уничтожает свою свободу и препятствует созерцанию»315.

Интенсивность существования

Каждый мистический опыт насыщает мгновение невероятной жизненностью и полнотой. Мы познаём интенсивность бытия и пьём нектар своего абсолютного существования, как никогда прежде ощущая, что мы ЕСТЬ. Это осознание настигает нас как ошеломляющее откровение, как громадная, всезатопляющая волна. Когда это случается впервые, мы вдруг понимаем, что прожили множество лет, не зная по-настоящему этого потрясающего факта! Мы наконец-то чувствуем Жизнь, непрерывно пульсирующую в нашем сознании. Каждый из нас, часто сам того не сознавая, тянется к этому опыту на протяжении многих лет, стремясь ярче ощутить вкус жизни, – так подсознательная религиозность жаждет обрести предназначенный душе опыт. Как писал М.Элиаде, «религиозный человек всей душой стремится существовать, глубоко погрузиться, участвовать в реальности»316.

Издавна человек стремился к тотальному переживанию Жизни, выискивая всевозможные способы насытить это желание, но чаще всего они оказывались ложной мишенью. В погоне за опытом Жизни, человек пытался заполнить дни пёстрыми красками событий и впечатлений, чередой быстро сменяющих друг друга декораций и лиц. Он шёл на бесцельный риск, чтобы почувствовать остроту жизни, но она по-прежнему ускользала.

Мистический опыт интенсивности бытия не связан с бесконечным потреблением впечатлений. Это путь не в широту и количество, а в глубину и качество. Подобный опыт может нагрянуть в самых заурядных обстоятельствах, ибо «дух дышит, где хочет» (Ин 3:8). Он открывает нам удивительную ценность самых простых вещей, значимость незначительного, красоту всего, с чем мы постоянно входим в соприкосновение. Мгновение интенсивного бытия обладает большей содержательностью, чем тексты всех священных писаний, оно затмевает своим значением долгие годы духовных практик. Снимая покрывало с лика жизни, оно показывает её такой, какая она есть в своём высшем проявлении. У мистической поэтессы Лаллы есть стихотворение об этом:


«Люди без сознания

Читают священные писания,

Словно попугаи в клетках,

Повторяющие:

Рам, Рам.

Всё это – мнимое знание.

Лучше читай со мною

Каждый живой миг

Словно пророчество»317


В этом опыте мы можем проникнуться не только истиной своего существования, но обнаружить также, что и существование другого человека пронизывает нас насквозь. Мы впервые по-настоящему видим, что он Живой. Конечно, это звучит глупо, но лишь для того, кто ещё не знаком с подобным открытием. Тот, кто испытал это хотя бы однажды, несомненно, поймёт, о чём идёт речь. Изумлённые, мы смотрим на человека, как на величайшее чудо во Вселенной. В этот момент он становится для нас средоточием всей жизни в её концентрированном виде. Мы видим его духовным взором, превосходящим наш обыденный ум. Вот как описывает этот опыт дзэнский мастер Сэкида Кацуки: «…когда вы сидите у постели любимого человека и наблюдаете за ним, вы чувствуете и понимаете в глубинном ядре своего ума: действительно, это он! Если только вы сможете увидеть, что этот человек в самом деле здесь, в то же мгновение всё, что вы слышите и видите, расскажет вам о глубоком смысле существования»318.

Интенсивность бытия проявляется и в том, что во время мистического опыта всё воспринимаемое втекает в наше сознание в очень живом, насыщенном виде. Цвета, присутствующие в окружающем пространстве, выглядят ярче обычного, контуры предметов становятся более рельефными, словно дышащими и проникнутыми единой с нами жизненной сутью. Слова, которые мы слышим в это мгновение, текут сладкой мелодией; мы можем плохо понимать их смысл, так как рациональное восприятие притупляется, но их внутреннее наполнение от этого кажется ещё более весомым. Само пространство кажется вибрирующим и излучающим нечто неуловимое, но осязаемое. Д.Кришнамурти фиксирует эту особенность восприятия: «осознаётся рост чувствительности мозга; цвет, форма, очертания, общие формы вещей – всё стало более интенсивным и необыкновенно живым»319.

Так нам открывается дверь в новое измерение жизни – абсолютное, красочное и поражающее своей новизной, соседствующей с предсказуемым течением будней. Мистический опыт становится ответом на бесконечные поиски Жизни вовне, показывая нам, что её мощь и полнота обнаруживаются лишь тогда, когда мы заглядывает вглубь собственной души.

Мистерия сотворчества

Творите в сердце и наполняйте мир

прекрасными созвучиями

Надземное


Каждому человеку, способному погружаться в творческий процесс с головой, знакомо ощущение соприсутствия чему-то необычайному, неожиданно рождающемуся прямо у него на глазах. Писателю или музыканту кажется, что он не создаёт то, над чем трудится, а только внимает этой удивительной мистерии самосоздания, целиком подчиняясь её замыслу, становясь свидетелем того, как она выныривает из неведомых глубин. Это состояние отражено в строках поэта А.Вознесенского:


«Стихи не пишутся – случаются,

Как чувства или же закат.

Душа – слепая соучастница,

Не написал – случилось так»


То же самое состояние описывал христианский мыслитель Филон Александрийский: «Иногда, приступая к работе с пустотой в голове, я внезапно чувствовал, как что-то наполняло меня; мысли невидимым образом лились ко мне целым потоком и запечатлевались в моём уме; благодаря этому приливу божественного вдохновения, я приходил в необычайное возбуждение и терял сознание о месте, где я находился, об окружающих меня, о самом себе, о том, что я говорил и писал. Я сознавал в это время только богатство ниспосланного мне дара толкования, наслаждался сверхъестественной проникновенностью моего вдохновения и ощущал в себе величайшую энергию ко всему, что предстояло сделать»320.

Творческий акт выявляет в нас новые грани, взывая к тем глубинам нашего «я», о существовании которых мы и не подозревали. Он окунает в безграничную сокровищницу идей и заряжает энергией для их воплощения. Творя, мы попадаем в иную реальность, в мир неизведанного и неосуществлённного, жаждущего своего осуществления через нас. Мы входим в сферу непроявленного – Божественную бездну, из которой когда-то возникло всё существующее. Черпая образы из этой бездны и вкладывая себя в их материальное воплощение, мы реализуем свою творческую роль в становлении мира. Н.Бердяев писал о религиозном смысле творчества: «В тайне творчества открывается бесконечная природа самого человека и осуществляется его высшее назначение»321.

Творчество – это таинство, открывающее человеку его призвание – быть не только пассивным свидетелем созидательной мощи Бога, но и самому, наследуя Его черты, созидать миры, продолжая задуманное творение. Бог начинает своё созидание на незримом идейном уровне, человек же, улавливая облик Божественного замысла, реализует его на уровне материальном. Вкладывая пыл своей энергии, он придаёт интуитивно постигаемому облику земную форму, доступную восприятию каждого. Бог создаёт потенциал, человек даёт ему осязаемую жизнь.

Совершая творческий акт, мы можем пережить проблеск мистического опыта. Покоряя себе нашу волю, творчество уподобляет нас мистику, заворожённому созерцанием Божественного. Творческий акт требует той же предельной сосредоточенности, что и религиозное созерцание. Более того, он приносит тот же плод. Как и мистический опыт, творчество обновляет и очищает нас. В процессе созидания сквозь человека проносится поток вдохновения, вымывающий из души всё, что помешало бы ей воплотить новую жизнь, ждущую своего часа. Н.Бердяев замечает: «Творческий опыт – особый религиозный опыт и путь, творческий экстаз – потрясение всего существа человека, выход в иной мир. Творческий опыт так же религиозен, как и молитва, как и аскеза»322.

Это уподобление творческого опыта молитве и аскезе неслучайно. Молитва и аскеза – стрелы устремлённости души к Богу, деятельный путь к встрече с Ним. Творческий акт в своей глубинной сути имеет ту же цель. Созидая, мы идём навстречу замыслу Бога, вступая с Ним в сотворчество и оживотворяя идеи, покоящиеся в неистощимой бездне Его разума. Сам Творец переплавляет нас в мастера, которому даёт поручение.

Не только конкретная деятельность, но и вся наша жизнь может стать воплощением творческого богочеловеческого союза. Тейяр де Шарден, переживая состояние единения с Богом в труде каждого дня, признавался: «…в своем действии я соединяюсь с творческой энергией Бога, я совпадаю с ней и делаюсь не только её орудием, но и живым её продолжением. И поскольку нет ничего более глубокого в живом существе, чем его воля, то моё сердце в некотором смысле погружается в сердце самого Бога. Этот контакт постоянен, потому что я действую всегда; и в то же время, поскольку моя преданность и рвение могут непрерывно возрастать, контакт этот позволяет мне уподобляться Богу всё теснее и теснее – беспредельно»323.

Когда мы устремлены к Богу и живём, непрерывно памятуя о Нём, Он проявляет себя через нашу жизнь. Именно Он трудится нашими руками и направляет по верному следу мысль. Как писал Шарден, «Бог, в том, что есть в Нём наиболее живого и воплощённого, не далёк от нас, не недосягаем, но в каждый миг поджидает нас в нашей деятельности, в делах, совершаемых в каждый момент. В некотором смысле Он присутствует на кончике моего пера, моего молотка, моей кисти, моей иглы – моего сердца, моей мысли»324. Лишь тогда, когда мы забываем о Боге, это чувство совместного движения к воплощению нового бытия покидает нас.

Мистерия сотворчества проявляется не только в творческом акте, совершаемом в едином порыве с Божественным импульсом, или деятельности, ведомой и вдохновлённой им, но и в мысленных волнах, излучаемых нами в мировое пространство. Не только человек искусства, но и каждый из нас ежедневно создаёт мир вокруг себя самим своим существованием. От того, как мы мыслим, зависит плод незаметного глазу повседневного творчества. Каждый день, сознательно или нет, мыслью мы строим облик реальности, придавая ему прекрасные и гармоничные, или же пугающие и хаотичные черты. Мысль – это Божий дар. Назначение человека, его творческая миссия состоит в том, чтобы с помощью этого дара дать жизнь красоте, направляя внимание на светлые образы.

В учении Агни Йоги мысль – могущественная творческая сила, которую человек способен направить на совершенствование мира. Очищение мышления и сознательная работа с мыслью – непременное условие духовного роста. Каждая мысль, устремлённая на благо человечества, вносит лепту в преображение мира. Лейтмотивом учения звучат слова: «…необходимо утвердить мысль, как мощь и сотворчество Бытия»325. Важно укреплять красивые, ясные мысли, цементирующие пространство и служащие эволюции человечества. Умение мыслить ярко и образно, наполняя мысль энергией сердца и отправляя её в пространство, отличает человека-творца от обыкновенного мыслителя, занятого сухими интеллектуальными построениями. Рождённая в огненном сердце мечта – уже зарождающаяся реальность. В книге «Надземное» сказано: «Пусть мечта будет прекрасной. Пусть она творит лучшее будущее человечества. Пусть она создаёт героические образы. Пусть она проникает в высшие, Надземные Области. Пусть она служит к познанию Высших Существ, – только такое качество будет плодоносным. Она не только утвердит сознание творца, но и создаст драгоценную вибрацию на пользу общую. Так каждый мыслящий может приобщаться к великому мировому творчеству»326.

Одно из самых значимых творений, над которым человек трудится совместно с Богом – это его собственная душа. Мы непрерывно созидаем не только окружающий нас мир, но и самих себя. От того, насколько сознателен этот процесс, зависит скорость нашего духовного восхождения. Бог вкладывает в нас великий потенциал, но реализовать его мы можем лишь с помощью собственных усилий и неустанной работы над собой. Познавая себя, воспитывая волю и самообладание, отшлифовывая искусство мышления и распознавания истинного, мы можем воплотить в жизнь ту совершенную красоту, семя которой было посеяно в нас Божественным планом. В ответ на наше стремление к задуманному Богом совершенству, Он с ещё бо́льшим энтузиазмом помогает преобразить нашу природу, подобно тому, как проект, задуманный двумя партнёрами, реализуется наилучшим образом лишь в том случае, если оба они вкладывают равные усилия, зажигая друг друга жаждой к воплощению общей идеи.

Тайнопись красоты

Красота есть Звезда Путеводная

Надземное


Соприкасаясь с красотой, мы можем уловить в ней чарующее веяние чего-то надмирного, стоящего над серостью и суетой обыденности. В красоте есть нечто манящее; она зовёт нас, но куда – мы не знаем. Человечество с колыбели стремилось не только наслаждаться прекрасным, но и созидать его. Земная красота служила напоминанием о чём-то важном, неизмеримо бо́льшем, чем явления окружающего мира. Нередко именно с вчувствования в красоту начинался духовный путь человека. Вдохновлённый гармонией природы, высокого искусства или излучающей свет души, он устремлялся к поиску первопричины этого совершенства, к источнику красоты, щедро изливающему себя в явлениях и предметах материального мира. Он предчувствовал, что красота – посланница Бога, свидетельствующая о Его великолепии.

Только научившись видеть за внешней многоликостью явлений питающую их красоту, мы можем сказать, что познали Жизнь, её завораживающий облик, не оставляющий равнодушным каждого, кто повстречался с ним. Халиль Джебран в своём знаменитом «Пророке» писал: «Красота есть жизнь, снимающая покров со своего святого лика»327. Красота – это истинный облик существования, прячущийся за обманчивыми тенями, искажающими действительность, а потому религия красоты – не что иное, как религия истины, увиденной воочию.

Созерцание красоты, разлитой в пространстве материального мира, очищает наше сердце, возвышает и наполняет его, подготавливая к созерцанию незримой для глаз красоты Божественного бытия. Порой достаточно лишь нескольких минут глубокого вглядывания в прекрасное, перетекающего в срастание с ним, чтобы душа, опустошённая мелочными заботами текущего дня, смогла возродиться, открыть себя навстречу Богу, ощутить ликование от Его присутствия в явленной красоте мира.

Современный христианский богослов Каллист Уэр делится красноречивой историей о монахе, повествующей о том, как красота заряжает нас духовной энергией, необходимой для сердечного общения с Богом: «…афонский отшельник, грек, чья келья находилась на вершине скалы, обращённой на запад, к морю, каждый вечер сидел на выступе скалы, наблюдая за закатом солнца. Затем он шёл в свою часовню для совершения ночного бдения. Однажды у него поселился ученик, молодой, практически настроенный монах с энергичным характером. Старец велел ему каждый вечер сидеть рядом с ним, пока он наблюдает за закатом. Через какое-то время ученик стал проявлять нетерпение. «Это прекрасный вид, – сказал он, – но мы любовались им вчера и за день до этого. В чём смысл ежевечернего наблюдения? Что вы делаете, пока сидите здесь, наблюдая за тем, как садится солнце?» И старец ответил: «Я собираю топливо»328.

Красота излучает особые эманации, перерождающие нас и разжигающие желание стать достойными её присутствия. Она завораживает нас ещё и потому, что глядя ей в глаза, мы видим отражение своей души – вечной, прекрасной и совершенной. Так, через красоту мы обретаем путь к себе. Вот почему испокон веков искатели духовного знания стремились вырваться из мрачных и тесных городов в безбрежность природы, черпая силы в её красоте. Входя в резонанс с человеческой душой, красота сотворённого Богом мира служит катализатором вдохновенных мыслей и устремлений. Такое же воздействие оказывают на нас высокие произведения искусства, они окрыляют души и зовут их ввысь, приобщая к Божественной энергии, транслируемой через мастера. Красота творения возводит нас к красоте Творца. Как говорил суфийский мистик и музыкант Хазрат Инайят Хан, «всё красивое порождено воспарившим духом»329.

Мистическое значение прекрасного затерялось в современности, исказившей идеал красоты. Мода диктует свои стандарты, прафанируя суть красоты. И дело даже не в том, что индустрия моды сводит красоту к одной лишь плоскости внешнего выражения. Она зачастую лишает нас и этой внешней красоты, навязывая вычурные тренды в одежде, искусстве, манере поведения и кредо индивидуальности, в которых выхолощена естественно присущая человеку эстетика. В погоне за оригинальностью современный человек теряет чувство прекрасного – слишком простое и некричащее о себе в силу внутренней самодостаточности.

Все мы помним знаменитую максиму Достоевского «Красота спасёт мир». В учении Агни Йоги говорится: «Неверно сказать – красота спасёт мир, правильнее сказать – осознание красоты спасёт мир»330. Красота спасёт лишь того, кто сумеет всмотреться в неё, внять её молчаливой очевидности. Понимание красоты, как отражения высшей надземной гармонии, приводит в действие заложенный в ней потенциал для трансформации нашего сознания. Умея видеть спрятанное в красоте послание, мы сонастраиваем мелодию своей души с музыкой высших сфер. Известный поэт и последователь Агни Йоги Р.Рудзитис писал: «…космически осознанная красота, введённая в грани Беспредельного, где каждое малейшее проявление красоты стремится включиться в цепь большей красоты, красоты духовной, где каждая искра есть лишь частица великого безмерного Огня, такое сознание красоты может спасти человека, освободить его от всех тягостей мира, омыть и сжечь в нем все засорения самости, раскрыть в его духе божественную сущность и преисполнить его сознание Светом, доселе незримым»331.

Мистики всегда знали, что красота объектов материального мира есть лишь слабый отблеск красоты Бога. Во всём прекрасном они видели Его искусное мастерство, неподражаемое, многоликое творчество. Суфийский мыслитель Гисудараз говорил: «Ты смотришь на красавицу и видишь её внешний облик и стать, в то время как я не вижу ничего, кроме красоты и искусства Создателя»332. Любуясь зримой красотой мира, мистики восторгались скрытым от взора очарованием Божественного.

Страстное стремление к красоте, желание окружить себя ею, наполнить красотой повседневность – не бесцельная прихоть. Человек бессознательно тянется к прекрасному, играющему свою магическую мелодию на струнах его сердца. В учении Агни Йоги часто подчёркивается значение красоты как ведущей к свету силы, которую необходимо вносить во все сферы своей жизни. Мышление, действие, творчество, повседневность и быт – всё должно быть напитано красотой, возжигающей лучшие устремления. Б. Абрамов, ближайший ученик Е.Рерих, писал: «Через Красоту имеете Свет. Красота мысли! Что может быть созвучнее сферам высоким! Служение Красоте во всех её формах будем считать служением Свету, а служителя её – светоносцем. Красотой очищается сознание, как водою – тело от грязи»333.

Главное предназначение красоты состоит в том, что она пробуждает душу человека ото сна. Душа оживает, откликаясь на зов красоты, потому что слышит голос, знающий пароль. М.Метерлинк верно заметил: «Красота – вот единственный язык наших душ. Другого языка они не понимают»334. Именно потому, что душа от сотворения совершенна и хранит свою красоту в неприкосновенности, несмотря на падения нашей личности, она так чутко отзывается на всё прекрасное, ибо узнаёт в нём свои корни. Так, созерцание красоты подводит нас к встрече с чарующим существом, которым мы являемся в глубине своего сердца.

Послесловие

Итак, подведём итог нашего мимолётного путешествия по необозримым просторам духа. Мы познакомились с мистическим опытом в его надрелигиозном значении и приобщились к свидетельствам пилигримов, познавших Божественную реальность. Мы увидели, как много общих черт имеет духовный опыт у представителей разных религиозных культур, и как легко он преодолевает ментальный раскол, дробящий человечество на множество обособленных единиц.

Стоит ещё раз сказать о том, что внимательное вглядывание в универсальный духовный опыт способно углубить взаимопонимание религиозных сообществ и отдельных людей, ведь несмотря на разобщающие нас доктринальные различия, в минуты сокровенных переживаний мы возвращаемся к единому Началу.

Человечество веками пыталось возвести общий Дом из хрупких доктрин, идей, законов и моральных предписаний. Мировая история со всей очевидностью демонстрирует нам, что такая ненадёжная конструкция рано или поздно крушилась. Мы нуждаемся в ином материале для возведения цитадели гармоничного человечества – материале незримом и неосязаемом, но притом куда более прочном и нерушимом. Мы должны извлечь из прошлого ценные уроки и понять, что объединяющая нас сила действительно существует, однако ищется не там и подменяется внешними суррогатами. Ни одна из уже существующих идеологий, как и ни одна из тех, что возникнет когда-либо в будущем, не сможет сплотить людей. Только в глубине нашего сердца скрывается путь в родной для каждого Дом. Как бы ни были различны верования людей, возводящие стены между ними, каждое человеческое сердце питает один и тот же Источник.

Духовное прозрение – вершинный опыт человеческого бытия, главное событие на жизненном пути, в свете которого всё обретает иной, более живой и ценный смысл. Как не можем мы изучать физиологию человека, упуская из виду знания о центральной нервной системе, составляющей сердцевину его существования, так не можем мы говорить о человеке без учёта его духовной природы, оказывающей глобальное влияние на всю его жизнь. Изучение мистического опыта расширяет горизонты мировосприятия и убеждает нас в том, что этот опыт должен занять законное место в целостном видении реальности, являясь её неотторжимой и, быть может, наиболее значительной, но пока ещё неоценённой частью.

Адрес электронной почты для связи с автором: joyful.forest@yandex.ru

Примечания

1

2 Кор. 3:6.

(обратно)

2

Вивекананда С. Раджа-йога. // Философия йоги. М. 2003. С. 24

(обратно)

3

Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С. 323

(обратно)

4

Джеймс У. Многоообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 409-410

(обратно)

5

Маслоу А. Религии, ценности и пик-переживания // По направлению к психологии бытия. М., 2002. С.218

(обратно)

6

Там же.

(обратно)

7

Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С. 14

(обратно)

8

Там же. С. 79

(обратно)

9

Философский энциклопедический словарь. М. 1989. С. 368

(обратно)

10

Состояние духовной покинутости и богооставленности, которое будет рассмотрено подробнее в одной из последующих глав.

(обратно)

11

Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С.87

(обратно)

12

Джеймс У. Многоообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 68

(обратно)

13

Маслоу А. Религии, ценности и пик-переживания//По направлению к психологии бытия. М. 2002. С. 216

(обратно)

14

Мертон Т. Христианские мистики и учителя дзен. М.2018. С. 140

(обратно)

15

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 325

(обратно)

16

Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М. 1993. С. 47

(обратно)

17

Там же. С. 49

(обратно)

18

Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М. 1993. С. 65

(обратно)

19

Там же. С. 111

(обратно)

20

Мф 11:12

(обратно)

21

Мертон Т. Внутренний опыт. Заметки о созерцании. М. 2011. С. 23

(обратно)

22

Кришнамурти Д.Записные книжки. М. 2016. С. 93

(обратно)

23

Мертон Т. Внутренний опыт.Заметки о созерцании. М. 2011. С. 82-83

(обратно)

24

Судзуки Д. Основы дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Бишкек, 1993. С. 163

(обратно)

25

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 117

(обратно)

26

Тейяр де Шарден П. Божественная среда. М. 1992. С. 91

(обратно)

27

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 171

(обратно)

28

Шри Ауробиндо Гхош. Синтез йоги. М. 2010. С. 41

(обратно)

29

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 379

(обратно)

30

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 34

(обратно)

31

Там же.

(обратно)

32

Жуковский В. Невыразимое // Чудесный дар Богов: Стихотворения. Баллады.М. 1998.С. 342-343

(обратно)

33

Померанц Г., Миркина З. Работа любви. М., СПб. 2017. С. 65

(обратно)

34

Кришнамурти Д. Записные книжки. М. 2016. С. 24

(обратно)

35

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М. 2016. С. 48

(обратно)

36

Вознесенский А. Иверский Свет. Стихи и поэмы. Тбилиси. 1984. С. 20-21

(обратно)

37

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993, С. 306

(обратно)

38

Мень А. Истоки религии. М. 2011. С. 95

(обратно)

39

Честертон Г. Святой Фома Аквинский. http://krotov.info/library/24_ch/ches/terton_062.htm

(обратно)

40

Померанц Г., Миркина З. Работа Любви. М., СПб. 2017. С. 65

(обратно)

41

Там же. С. 107

(обратно)

42

Говинда А. Психология раннего буддизма. М. 2007. С. 51-52

(обратно)

43

Судзуки Д. Мистицизм: христианский и буддистский. Киев. 1996. С. 73

(обратно)

44

Судзуки Д. Мистицизм: христианский и буддистский. Киев. 1996. С. 169

(обратно)

45

Там же. С. 172

(обратно)

46

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М. 2016. С. 51

(обратно)

47

Там же.

(обратно)

48

Адо П. Духовные упражнения и античная философия. СПб. 2005. С. 226.

(обратно)

49

Гроф С. Космическая игра. М. 2000. С. 34

(обратно)

50

Лалла. Обнаженная песня. Стихи и песни святой из Кашмира. СПб., 2010. С. 6

(обратно)

51

Кабир. Золотые строфы. М. 2004. С. 178-179

(обратно)

52

Латьенс М. Жизнь и смерть Кришнамурти. М. 1993. С. 57

(обратно)

53

Св.Тереза Авильская. Жизнь в молитве. Киев. 2013. С. 46

(обратно)

54

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 324

(обратно)

55

Листы Сада Мории. Зов. Июль 22, 1992.

(обратно)

56

Кена упанишада, 2:3

(обратно)

57

Дао дэ Цзин,14

(обратно)

58

Адо П. Духовные упражнения и античная философия. СПб. 2005, с. 215

(обратно)

59

Парамаханса Йогананда. Автобиография йога. М. 2016. С. 208-209

(обратно)

60

Изабель де Андия. Unio Mystica. Единение с Богом по Дионисию Ареопагиту. М. 2012, С. 161

(обратно)

61

Там же.

(обратно)

62

Экхарт М. Духовные проповеди. М. 1991. С. 25

(обратно)

63

Кузанский Н. О видении Бога. М. 2012. С. 112

(обратно)

64

Блаватская Е. Голос Безмолвия. М. 2014

(обратно)

65

Цит. по: Дао дэ Цзин. Учение о Пути и Благой Силе с параллелями из Библии и Бхагавад Гиты. М. 2013. С. 41

(обратно)

66

Лалла. Обнаженная песня. Стихи и песни святой из Кашмира. СПб., 2010. С. 41

(обратно)

67

Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. М. 1991. С.26

(обратно)

68

Бхагавад-Гита, 13:28

(обратно)

69

Лк. 17:21

(обратно)

70

2 Кор. 6:16

(обратно)

71

Симеон Нов.Богослов http://www.biblioteka3.ru/biblioteka/sokrovishhnica-duhovnoj-mudrosti/txt38.html

(обратно)

72

Письма Елены Рерих, 1929-1939 (в 2-х томах). Том II. М. 2015. С. 362, письмо от 11 июня 1937 г.

(обратно)

73

Аум, 426

(обратно)

74

Там же. С. 24

(обратно)

75

Судзуки Д. Основы дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Бишкек, 1993. С. 33

(обратно)

76

Цит по: Ошо. Человеку даны крылья. Беседы по песням Кабира. М. 2000. С. 90, фрагмент из стихотворения Кабира.

(обратно)

77

Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. М. 1991. С. 24

(обратно)

78

Лалла. Обнаженная песня. Стихи и песни святой из Кашмира. СПб. 2010. С. 27

(обратно)

79

Цит.по: Хаксли О. Вечная философия. М. 2014. С. 28

(обратно)

80

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 74-80

(обратно)

81

Латьенс М. Жизнь и смерть Кришнамурти. М. 1993. С. 60

(обратно)

82

Женщины Абсолюта. М. 2018. С. 83

* Великая Богиня, Шакти – женский аспект Божественного принципа Вселенной

(обратно)

83

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 327

(обратно)

84

Гроф С. Космическая игра. М. 2000. С. 17

(обратно)

85

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С.328

(обратно)

86

Сатпрем. Шри Ауробиндо, или Путешествие сознания. Нижний Новгород, 2010. С. 54.

(обратно)

87

Изабель де Андиа. Unio Mystica. Единение с Богом по Дионисию Ареопагиту. М. 2012. С. 4-5

(обратно)

88

Изабель де Андиа. Unio Mystica. Единение с Богом по Дионисию Ареопагиту. М. 2012. С. 158

(обратно)

89

Судзуки Д. Мистицизм: христианский и буддистский. Киев. 1996. С. 46

(обратно)

90

Штейнер Р. Познане сверхчувственных миров. М. 2016. С. 31.

(обратно)

91

Миркина З. По Божьему следу. М, СПб. 2017. С. 55

(обратно)

92

Ауробиндо Г. Савитри. М. 2014. С. 597

(обратно)

93

Там же. С. 598

(обратно)

94

Митрополит Трифон (Туркестанов). Акафист «Слава Богу за всё». Минск, 2018. С. 31-32

(обратно)

95

Аргедас Х.М. Обычаи и обряды индейцев. Алма- Ата. 1989. С. 145-147

(обратно)

96

Померанц Г. Миркина З. Великие религии мира. М, СПб. 2011. С. 106

(обратно)

97

Новалис. Фрагменты // Гейнрих фон Оффтердинген. Фрагменты. Ученики в Саисе. СПб. 1995. С. 146

(обратно)

98

Харт Т. Тайны духовного мира детей. СПб. 2010. С. 24

(обратно)

99

Тейяр де Шарден П. Божественная среда. М. 1992. С. 74-75

(обратно)

100

Десять ступеней. Хасидские высказывания, собранные и изданные М.Бубером. М. 2017. С. 12

(обратно)

101

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 155

(обратно)

102

Цит.по: Мень А. Истоки религии. М. 2011. С. 93

(обратно)

103

Мф. 17:2

(обратно)

104

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 33

(обратно)

105

Надземное, 947

(обратно)

106

Духовный опыт старца Иосифа Исихаста. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2016. С. 135

(обратно)

107

Мандзаридис Г. Обожение человека по учению святителя Григория Паламы. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2010. С. 84

(обратно)

108

Элиаде М. Священное и мирское. М. 1994. С. 53

(обратно)

109

Элиаде М. Священное и мирское. М. 1994. С. 52-54

(обратно)

110

Руми Д. Розовый сад. Избранное из «Диван-и-Кебир». СПБ. 2011. С. 18

(обратно)

111

Дугпа Римпоче, Бодуэн Б. Жизненные наставления Далай-ламы. М. 2013. С. 21

(обратно)

112

Руми Д. Скажи – я есмь ты. Стихи, украшенные историями о Руми и Шамсе. СПб, 2011. С.26

(обратно)

113

Мф. 13:44

(обратно)

114

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 48

*не путать со смертью ветхого человека (обновлением личности), рассмотренной в п. «Новорождение»

(обратно)

115

Листы Сада Мории. Зов. Июль 3, 1922

(обратно)

116

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 304

(обратно)

117

Кацуки С. Практика дзэн // Дзэн-буддизм. Бишкек, 1993. С. 629

(обратно)

118

Женщины Абсолюта. М. 2018. С. 93

(обратно)

119

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М. 2016. С. 39

(обратно)

120

Латьенс М. Жизнь и смерть Кришнамурти. М. 1993. С. 137-145

(обратно)

121

Дао дэ Цзин, 11

(обратно)

122

Мф. 5:3

(обратно)

123

Кронштадтский И. Моя жизнь во Христе. П. 286 https://lib.pravmir.ru/library/book/1006

(обратно)

124

Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. М. 1991. С. 25-26

(обратно)

125

Судзуки С. Сознание дзэн, сознание начинающего. М. 2014. С. 84

(обратно)

126

Ученик

(обратно)

127

Блаватская Е. Голос Безмолвия. М. 2014. С. 23

(обратно)

128

Генон Р. Заметки об исламском эзотеризме и даосизме. М. 2017. С. 36

(обратно)

129

Генон Р. Заметки об исламском эзотеризме и даосизме. М. 2017. С. 37

(обратно)

130

В суфизме вехи духовного пути называются стоянками

(обратно)

131

Там же. С. 41

(обратно)

132

Соловьев В. Чтения о Богочеловечестве. СПб. 2014. С. 115

(обратно)

133

Померанц Г. Миркина З. Работа Любви. М. СПб.2017. С. 69

(обратно)

134

Гроф С. Космическая игра. М. 2000. С. 26

(обратно)

135

Латьенс М. Жизнь и смерть Кришнамурти. М. 1993. С. 38

(обратно)

136

Харт Т. Тайны духовного мира детей. Ошеломляющие открытия о мистическом опыте в детстве. СПб. 2010, С. 59

(обратно)

137

Сатпрем. Шри Ауробиндо, или Путешествие сознания. Нижний Новгород. 2010. С. 62

(обратно)

138

Там же. С. 63

(обратно)

139

Тагор Р. Садхана. Творчество жизни. М. 2014. С. 25

(обратно)

140

Гессе Г. Сиддхартха. Тропа мудрости. М. 2014. С. 111

(обратно)

141

Мф.12:46-50

(обратно)

142

Мф.13:57

(обратно)

143

Руми Д. Скажи – я есмь ты. Стихи, украшенные историями о Руми и Шамсе. СПб. 2011. С. 64

(обратно)

144

Цит. по: Торчинова Е. Путь запредельного. Религии мира. Психотехника и трансперсональные состояния сознания. СПб. 2017. С. 332

(обратно)

145

Там же. С. 271

(обратно)

146

Сэн-Цань. Таинственное // Антология дзэн-буддийских текстов. СПб. 2017. С. 114

(обратно)

147

Сэн-Цань. О вере в Ум //Антология дзэн-буддийских текстов. СПб. 2017. С. 111.

(обратно)

148

Там же. С. 115.

(обратно)

149

Там же. С.114

(обратно)

150

Дао дэ Цзин, 16

(обратно)

151

Мундака упанишада, II, 1:1

(обратно)

152

Дао дэ Цзин, 21

(обратно)

153

Дао дэ Цзин, 34

(обратно)

154

Сэн-Цань. О вере в Ум // Антология дзэн-буддийских текстов. СПб. 2017. С. 116

(обратно)

155

Субала упанишада, 2:1

(обратно)

156

Цит. по: Торчинова Е. Путь запредельного. Религии мира. Психотехника и трансперсональные состояния сознания. СПб. 2017. С. 345

(обратно)

157

Тагор Р. Садхана. Творчество жизни. М. 2014. С. 19

(обратно)

158

Вивекананда С. Раджа-йога // Философия йоги. М. 2003. С. 48

(обратно)

159

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М. 2016. С. 266

(обратно)

160

Там же. С. 272

(обратно)

161

Там же. С. 281

(обратно)

162

Там же. С. 283

(обратно)

163

Сэн-Цань. О вере в Ум // Антология дзэн-буддийских текстов. СПб. 2017. С. 114

(обратно)

164

Бердяев Н. Смысл творчества. М. 2010. С. 72

(обратно)

165

Иерархия, 166

(обратно)

166

Рерих Е. Криптограммы Востока. М. 2015. С. 353

(обратно)

167

Надземное, 472

(обратно)

168

Мир Огненный, ч.2, 308

(обратно)

169

Бердяев Н.Смысл творчества.Там же. С. 64-65

(обратно)

170

Померанц Г., Миркина З. Работа любви. М., СПб, 2017. С. 254

(обратно)

171

Антоний, митрополит Сурожский. Вера. М.2018. С.259

(обратно)

172

Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М. 1993, С.195-196

(обратно)

173

Там же , С.196

(обратно)

174

Цит.по Померанц Г., Миркина З. Работа любви. М, СПб. 2017, С. 206

(обратно)

175

Сибаяма Д. Цветок безмолвствует. Очерки дзэн. СПб, 2003. С. 42

(обратно)

176

Померанц Г., Миркина З. Великие религии мира. М., СПб, 2014. С. 175

(обратно)

177

Антоний, митрополит Сурожский. Вера. М. 2018. С. 263

(обратно)

178

Ишервуд К. Рамакришна и его ученики. М.2011. С. 126

(обратно)

179

Толстой Л. Исповедь. О жизни. М. 2017. С. 65

(обратно)

180

Там же. С. 68

(обратно)

181

Антоний, митрополит Сурожский. Вера. М. 2018. С.162

(обратно)

182

Антоний, митрополит Сурожский. Вера. М.2018. С. 163

(обратно)

183

Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990. С. 314

(обратно)

184

Там же. С. 316

(обратно)

185

Цит.по Сатпрем. Шри Ауробиндо, или Путешествие сознания. СПб, 2015. С. 280

(обратно)

186

Юнг К.Г. Эон: Исследования о символике самости. М. 2009. С. 17

(обратно)

187

Ретрит. Наставления тибетских отшельников. М.2018. С. 145

(обратно)

188

Ретрит. Наставления тибетских отшельников. М.2018. С. 147

(обратно)

189

О стяжании Духа Святого. Беседы и наставления Серафима Саровского. М.2018. С.132

(обратно)

190

Блаватская Е. Голос безмолвия. М. 2014. С. 21

(обратно)

191

Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С. 372

(обратно)

192

Блаватская Е. Некоторые статьи об отношении оккультной философии к жизни // Тайная доктрина. Том 3. М. 2015. С. 541

*Мара – олицетворение злого начала в буддийской мифологии

(обратно)

193

Цит.по: Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С. 178

(обратно)

194

Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М. 1993. С. 96

(обратно)

195

Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М.1993. С. 113

(обратно)

196

С. 115

(обратно)

197

Интервью https://www.novayagazeta.ru/articles/2013/06/21/55179-zinaida-mirkina-171-polyubi-ego-vsem-serdtsem-i-delay-vse-chto-hochesh-133-187

(обратно)

198

Мертон Т. Христианские мистики и учителя дзен. М. 2018. С. 143

(обратно)

199

Цит. по Шиммель. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 30-31

(обратно)

200

Халиль Джебран Х. Пророк. М. 2017. С. 45.

(обратно)

201

Джебран Халиль Джебран. Пророк. М, 2017. С. 77-78

(обратно)

202

Мертон Т. Христианские мистики и учителя дзен. М. 2018. С. 136

(обратно)

203

Юлиана Нориджская. Откровения Божественной любви. М. 2010. С. 173

(обратно)

204

Там же. С.175

(обратно)

205

Там же. С.183

(обратно)

206

Юлиана Нориджская. Откровения Божественной любви. М. 2010. 189

(обратно)

207

Там же. С. 199

(обратно)

208

Мф.18:7

(обратно)

209

Лк.17:1

(обратно)

210

Иоанн Златоуст https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Zlatoust/tolk_51/59

(обратно)

211

http://ec-dejavu.ru/q/Quakers.html

(обратно)

212

Сердце, 398

(обратно)

213

Брахмабинду упанишада, 4

(обратно)

214

Макарий Египетский. Гомилии. Цит. по: Вышеславцев Б. Значение сердца в религии // Путь. 1925. № 1, с. 79-98

(обратно)

215

Сердце, 277

(обратно)

216

Сердце, 2

(обратно)

217

Сердце, 9

(обратно)

218

Чхандогья III, 14:3

(обратно)

219

Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. М. 2013. С.170

(обратно)

220

Там же. С.186

(обратно)

221

Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. М. 2013. С. 63-65

(обратно)

222

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 177

(обратно)

223

Наими М. Книга Мирдада. Необыкновенная история монастыря, который когда-то назывался Ковчегом. СПб, 2015. С. 87

(обратно)

224

Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М. 1993. С. 105

(обратно)

225

Ильин И. Поющее сердце. Книга тихих созерцаний. М.2015. С. 311-312

(обратно)

226

Цит. по Палама Г. Триады в защиту священно-безмолвствующих. М. 2011. С. 47

(обратно)

227

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М.2012. С.118

(обратно)

228

Там же. С. 119

(обратно)

229

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М.2012. С. 119

(обратно)

230

Симеон Новый Богослов. Творения. В 3 т. Т.3. Божественные гимны. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2017. С. 68

(обратно)

231

О стяжании Духа Святого. Беседы и наставления Серафима Саровского. М. 2018. С. 49

(обратно)

232

Роллан Р. Жизнь Рамакришны. Ленинград, 1991. С.168-169

(обратно)

233

Атма упанишада, 3

(обратно)

234

Бхагавад-Гита, 13: 32

(обратно)

235

Сибаяма Д. Цветок Безмолвствует. Очерки дзэн. СПб, 2003. С.69

(обратно)

236

Пайнгала упанишада, 3: 2

(обратно)

237

Чопра Д. Семь духовных законов успеха. М. 2016. С.55

(обратно)

238

Надземное, 260

(обратно)

239

Женщины Абсолюта. М. 2018. С. 149

(обратно)

240

Парамаханса Йогананда. Автобиография йога. М. 2016. С. 202

(обратно)

241

Элиаде М. Священное и мирское. М. 1994. С. 96-97

(обратно)

242

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб, 1993. С.328

(обратно)

243

Цит. по Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С. 69

(обратно)

244

Там же. С.192

*Зикр – практика непрестанной молитвы в исламе

(обратно)

245

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012.С. 176

(обратно)

246

Палама Г. Триады в защиту священно-безмолвствующих. М. 2011. С. 68

(обратно)

247

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М. 2016. С. 88

(обратно)

248

Там же.

(обратно)

249

Торчинов Е. Путь запредельного. Религии мира. Психотехника и трансперсональные состояния сознания. СПб. 2017. С. 301-302

(обратно)

250

Агни йога, 235

(обратно)

251

Надземное, 946

(обратно)

252

Латьенс М. Жизнь и смерть Кришнамурти. М. 1993. С. 40

(обратно)

253

Там же. С. 80

(обратно)

254

Парамаханса Йогананда. Автобиография йога. М. 2016. С. 53-57

(обратно)

255

О стяжании Духа Святого. Беседы и наставления Серафима Саровского. М. 2018. С. 55-56

(обратно)

256

Рерих Е. Криптограммы Востока. М. 2015. С. 344

(обратно)

257

Роллан Р. Жизнь Рамакришны. Ленинград, 1991. С.147

(обратно)

258

Парамаханса Йогананда. Автобиография йога. М. 2016. С.202

(обратно)

259

Толле Э. Новая земля. Пробуждение к своей жизненной цели. М. 2013. С. 277

(обратно)

260

Надземное, 89

(обратно)

261

Сердце, 68

(обратно)

262

Сатпрем. Шри Ауробиндо, или путешествие сознания. Нижний Новгород, 2014. С.146

(обратно)

263

Инайят-хан Х. Гаян: песнь суфия. М. 2013. С. 120

(обратно)

264

Лаку П. Бог есть молчание (www. quakers. ru)

(обратно)

265

Брахмабинду упанишада, 7

(обратно)

266

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. С. 178

(обратно)

267

Лаку П. Бог есть молчание (www. quakers. ru)

(обратно)

268

Руми Д. Розовый сад. Избранное из «Диван-и-Кебир». СПб. 2011. С. 43

(обратно)

269

Толле Э. Новая земля. Пробуждение к своей жизненной цели. М. 2013. С. 277

(обратно)

270

Лаку П. Бог есть молчание (www. quakers. ru)

(обратно)

271

Кузанский Н. О видении Бога. М. 2012. С. 96

(обратно)

272

Кузанский Н. О видении Бога. М. 2012. С. 99

(обратно)

273

Там же.

(обратно)

274

Там же. С. 101

(обратно)

275

Цит. по Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 127

(обратно)

276

Мф 6:26

(обратно)

277

Ин 14:10

(обратно)

278

Ганди М. Моя жизнь. СПб, 2012. С. 227

(обратно)

279

Ин 15:2

(обратно)

280

Васудева, Шри Криша, Нараяна – имена Бога в индуизме

(обратно)

281

Сатпрем. Шри Ауробиндо, или путешествие сознания. Нижний Новгород, 2014. С. 147

(обратно)

282

Халиль Джебран Х. Пророк. М. 2017. С. 95

(обратно)

283

Судзуки Д. Основы дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Бишкек, 1993. С. 343

(обратно)

284

Рильке Р.М. Книга часов. М. 2016. С.190

(обратно)

285

Кришнамурти Д. Записные книжки. М. 2016. С. 91

(обратно)

286

Толле Э. Новая земля. Пробуждение к своей жизненной цели. М. 2013. С. 227

(обратно)

287

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 138

(обратно)

288

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб, 1993.С. 318

(обратно)

289

Римпоче Д. Жизненные наставления Далай-Ламы. М.2013. С. 147

(обратно)

290

Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления. Киев, 1994. С. 292-293.

(обратно)

291

Парамаханса Йогананда. Автобиография йога. М. 2016. С. 203

(обратно)

292

Цит. по: Ошо. Человеку даны крылья. Беседы по песням Кабира. М. 2000. С. 47

(обратно)

293

Мехтильда Магдебургская. Струящийся свет Божества. М. 2014. С.28

(обратно)

294

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М.2012. С. 147

(обратно)

295

Шри Ауробиндо Гхош. Синтез йоги. М. 1993. С. 560

(обратно)

296

Тереза Авильская. Жизнь в молитве. Киев, 2013. С. 203

(обратно)

297

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М.2012. С. 291

(обратно)

298

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М.2012. С. 139

(обратно)

299

1 Ин 4:16

(обратно)

300

Метерлинк М. Сокровище смиренных. Погребенный храм. Жизнь пчел. Самара, 2000. С. 94

(обратно)

301

Берн Р. Сила. М. 2016. С. 99

(обратно)

302

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М.2012. С. 290

(обратно)

303

Рерих Е. Криптограммы Востока. М. 2015. С.563

(обратно)

304

Шри Ауробиндо. Синтез йоги – I. М. 2010. С. 137

(обратно)

305

Дао дэ Цзин, 37

(обратно)

306

Иша упанишада, 5

(обратно)

307

Кузанский Н. О видении Бога. М. 2012. С. 112

(обратно)

308

Элиаде М. Йога: свобода и бессмертие. М. 2014. С.131

(обратно)

309

Роллан Р. Жизнь Рамакришны. Ленинград, 1991. С. 42

(обратно)

310

Роллан Р. Жизнь Рамакришны. Ленинград, 1991. С. 42

(обратно)

311

Садхана – духовная практика

(обратно)

312

Шри Ауробиндо. Синтез йоги – I. М. 2010. С. 136-137

(обратно)

313

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 207

(обратно)

314

Померанц Г., Миркина З. Работа любви. М., СПб. 2017. С. 252

(обратно)

315

Хаксли О. Вечная философия. М.2014. С. 406

(обратно)

316

Элиаде М. Священное и мирское. М. 1994. С. 18

(обратно)

317

Лалла. Обнаженная песня. Стихи и песни святой из Кашмира. СПб., 2010. С. 58

(обратно)

318

Кацуки С. Практика дзэн // Дзэн-буддизм. Бишкек, 1993. С. 626-627

(обратно)

319

Кришнамурти Д. Записнгые книжки. М. 2016. С. 86

(обратно)

320

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб, 1993. С. 381

(обратно)

321

Бердяев Н. Смысл творчества. М. 2010. С. 134

(обратно)

322

Бердяев Н. Смысл творчества. М. 2010. С. 134

(обратно)

323

Тейяр де Шарден П. Божественная среда. М. 1992. С. 23

(обратно)

324

Там же. С. 24-25

(обратно)

325

Сердце, 47

(обратно)

326

Надземное, 658

(обратно)

327

Халиль Джебран Х. Пророк. М. 2017. С. 113

(обратно)

328

Каллист Уэр. Красота спасет мир // Богословие красоты. М. 2013. С. 34

(обратно)

329

Инайят-хан Х. Гаян: песнь суфия. М. 2013. С. 38

(обратно)

330

Община, 27

(обратно)

331

Рудзитис Р. Сознание красоты спасет. Новосибирск, 1999. С.33

(обратно)

332

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 288

(обратно)

333

Грани Агни Йоги, 1960, 14 декабря

(обратно)

334

Метерлинк М. Сокровище смиренных. Погребенный храм. Жизнь пчел. Самара, 2000. С. 103

(обратно)

Оглавление

  • Введение
  • Часть первая
  •   Знакомство с миром духовного опыта
  •   Планета мистики и её обитатель Мистик
  •   Мистический опыт и организованная религия
  •   Сад для таинственного цветка
  • Часть вторая
  •   Неизъяснимый вкус
  •   Непостижимость Высшего Начала
  •   Обитель Бога в каждом из нас
  •   Абсолютное знание
  •   Преображение мира
  •   Новорождение
  •   Божественная нищета
  •   Вариации на тему «Единство»
  •   На крыльях сомнения
  •   Полоса испытаний
  •   Cияние совершенства
  •   Сердце
  •   Телесные метаморфозы
  •   Откровение тишины
  •   Ведомый любящей Волей
  •   Пространственно-временной сбой
  •   Мистический любовный союз
  •   Парадоксальность бытия
  •   Плывущий в ладье блаженства
  •   Интенсивность существования
  •   Мистерия сотворчества
  •   Тайнопись красоты
  • Послесловие
  • *** Примечания ***