КулЛиб электронная библиотека 

Подвиг по расчету [Ксения Кириллова] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Ксения Кириллова ПОДВИГ ПО РАСЧЕТУ

«Я с интересом прочел книгу Ксении Кирилловой. Это совершенно неожиданное и безусловно, впечатляющее для меня открытие. Книга заслуживает того, чтобы ее прочесть и получить удовольствие от прочитанного. В ней есть все: и жизненная реальность, воплощенная в художественный вымысел, параллельная последовательность нескольких сюжетов, неожиданно сливающихся в один. Все это передано очень динамично, и потому от повествования невозможно оторваться даже на миг…

Мне как, человеку, проработавшему какое-то время в разведке, было интересно, как автор, столь далекий от этого, смогла так прочувствовать и передать переживания героев, по воле судьбы задействованных в оперативной игре, их внутренний мир и действия, которые они вынуждены совершать под воздействием экстремальных обстоятельств».

Бывший подполковник разведки КГБ СССР Акиф Гасанов.
«Увлекательность, драматизм и реалистичность сюжета – всё это есть в шпионском романе «Подвиг по расчету». Сюжет книги – это история про двух сестер, одна из которых сама не знала, что участвовала в тайных операциях российских спецслужб на территории США, и пыталась докопаться до правды и одновременно скрыть свои преступления. Кроме этого, автору книги, известной журналистке-расследователю и талантливому аналитику Ксении Кирилловой удалось весьма достоверно отобразить судьбу разведчика-перебежчика Федора Аверина и драматичную подготовку переворота в Черногории, а также психологические тонкости сложного выбора между долгом и совестью, чужой и своей жизнью»

Бывший заместитель министра обороны Украины Леонид Поляков. 

Пролог

Белград, Сербия, весна 2016 года

Высвеченные закатным солнцем деревья и клумбы старого парка в центре города дышали утомленной насыщенностью вечера, лениво шумели и расступались, обнажая отточенную в солнечных лучах крепостную стену, увенчанную красными крышами башен. Драган Милетич подошел к древним, теплым после жаркого дня камням, и благоговейно коснулся неровной кладки. Напоенные солнцем, до предела насыщенные светом, они при всей своей однотонности таили в себе столько не раскрытой до конца жизни, что от их шершавых выступов невозможно было оторваться. Каждый камень здесь словно пульсировал временем, истончая тонкое дыхание других эпох.

Однако время поджимало, и Милетич, вздохнув, двинулся дальше. Дорога плавно переходила из цветущего парка в арку в стене и выходила на навесной мост. За ним шел новый каменный коридор — и Драган оказался на ровной площадке верхней крепости Калемегдан, или, как его называли в средневековье, Верхнего города. Здесь был тоже разбит парк, обрывающийся на самой вершине крепостной стены, над слиянием рек Савы и Дуная. Закатное свечение уже было ровным слоем разлито по воде, и черные силуэты деревьев ярко очерчивались на фоне краснеющего неба. Теперь оставалось только ждать…

Драган смотрел вниз, наблюдая, как реки, из слияния которых рождалось сердце его страны, постепенно наливаются закатной лавой, насыщаются ею до предела и сияют, словно до дна состоя из жидкого золота. Сербия в ее непокоренном величии, во всей глубине ее истории расстилалась сейчас перед ним, и сердце Драгана сжималось при мысли, что эта великая славянская страна находится сейчас под властью оккупантов.

Оккупанты — а как еще он мог называть этих молодых самодовольных выскочек, которые, дорвавшись до власти, толкали теперь его родину в адское пламя развращенной Европы? Драган был убежден: Сербии было предназначено иное, великое будущее — не униженного, второсортного придатка разлагающейся на глазах, пресыщенной удовольствиями «цивилизации», а великой нации, самим Богом призванной к тому, чтобы создать на этой земле процветающую и могущественную империю. И пусть сегодня он вынужден в бессильной злобе взирать, как ядовитые порождения Запада проникают в пропитанные памятью о былых эпохах улицы Белграда — рано или поздно он возьмет реванш, и своими руками сметет с родной земли все изменившееся, чужое, так ему ненавистное.

Сжимая кулаки, Драган думал о том, что своими руками впился бы в горло холеным политикам, рассуждающим о необходимости вступления Сербии в Евросоюз, продажным журналистам, так легко смирившимся с новым обличьем своей страны, и хватким правозащитникам, ревниво оберегающим завоевания демократии, как был убежден Драган, по прямому приказу заокеанских хозяев. Необходимость мириться с ними приводила Милетича в бешенство. Тогда, на войне, все было проще — намного проще. Там у него не было никакой необходимости смиряться со злом, напротив, его можно было уничтожать своими руками — стреляя ему в сердце, вонзая в его грудь горячий от чужой крови нож, сжигая деревни чужеземцев, посмевших заселить исконно сербскую землю.

Драган лично принимал участие в обстрелах хорватского Дубровника в начале 90-х годов. Именно тогда что-то, казалось, надломилось в нем окончательно, и на смену предательской, шевелящейся где-то в глубине сердца жалости к врагу неожиданно пришел азарт. Припав к земле, почти оглохнув от грохота орудий, задыхаясь от переполнившего воздух жара, он с исступлением вглядывался сквозь дым, достигли ли цели его выстрелы. Он видел, как залпы артиллерии вихрями врывались в Дубровник, и вековые стены послушно проглатывали в себя разгоряченные полетом снаряды, трескались, проседали, выкрашивались, но стоически держались, оставаясь стоять с вбитыми в камни снарядами и бомбами, словно с пулями в груди. Некоторые из них все же не выдерживали и, пропаханные сербскими снарядами, разлетались смертоносным фонтаном камней по площадям, накрывая шквалом осколков узкие лабиринты улиц. Драгану казалось тогда, что он слышал вопли перепуганных хорватов и звон бьющегося в окнах стекла — и он хохотал, откидываясь назад, вдохновенно и победно.

Порой, вспоминая былые дни, Милетич был готов к тому, чтобы взяться за оружие и собственноручно выстрелить, к примеру, прямо в голову премьер-министра республики Ивицы Дачича, собственноручно подписавшего договор о нормализации отношений с Приштиной, и тем самым признавшим независимость Косово. Однако единственное, что смог предпринять в таких условиях Драган — это воспользоваться приглашением своего старого друга Небойши Радича и пойти три года назад на митинг протеста против этого договора к зданию парламента в центре Белграда. Именно этот митинг окончательно изменил его жизнь.

Тысячи людей собрались тогда на площади, и небо над ними рвалось от развевающихся на ветру флагов: сербских и русских. Отличные друг от друга только эмблемой и порядком полос, они переплетались, закрывая собою солнце, сливались в единое полотно и вновь распадались на отдельные рассыпанные повсюду куски ткани. Милетичу казалось, что каждое сказанное здесь слово вплетается в ткань истории. Крики «Косово» гремели над собравшимися, невзирая на немую цепь полицейского кордона. Драган вглядывался в лица людей, и каждый из стоявших здесь был ему дорог, как брат.

По чьему-то сигналу толпа взорвалась криками: «Издая!» Издая! Предательство! Драган стоял рядом со своими собратьями, не способный надышаться до конца воздухом свободы и борьбы, и повторял, как заклинание, «издая». «Kosovo je srce Srbije, srce Srbije, srce Srbije!». Воздух взорвался этим скандированием, повторяя на разные лады: «Косово — это сердце Сербии». Древний «Марш на Дрину» звучал над людьми, как и почти сто лет назад. Гремели выступления, и толпа подхватывала лозунги, разнося их над всем центром Белграда. Кто-то стал называть имена продажных политиков, и толпа освистывала их. Драган радостно хохотал. Свисты, слова, грохот музыки смешались в единое пространство звуков и картин. Сердце Сербие! Сердце Сербие! «Марш на Дрину» вдохновлял и звал к новым подвигам.

— А что означает «издая»? — услышал Драган чей-то голос сзади, пробившийся через рев толпы, и говоривший не на его родном, но на таком знакомом ему русском языке.

— Предательство, — донесся до него ответ Небойши. — «Издать» по-сербски означает «предать».

— Руссия? — не выдержав, Драган повернулся к говорившим.

— Да, — широко улыбнулся незнакомец. — Россия.

Поперхнувшись словами, Драган с восторгом смотрел на русского брата, поддержавшего их борьбу в этот трудный час. Российский гость несколько секунд изучающе смотрел на его светящееся от счастья лицо, а затем вновь улыбнулся и протянул сербу маленький значок с изображением темно-малинового цветка.

Драган жадно схватил подарок. Ошибки быть не могло — на значке был он, Косовский божур, легендарный цветок, который, согласно преданию, расцвел после знаменитой Косовской битвы 1389 года на крови погибших воинов. Хотя пластмасса значка была холодной, Драгану показалось, что она обожгла его ладонь, словно до сих пор была полна горячей крови древнего князя Лазаря Хребеляновича.

— Приходи завтра на службу в Николаевский монастырь, это за городом, — неожиданно продолжил русский. — И надень этот значок. Только не опаздывай. Понял?!

Слегка озадаченный, Драган перевел глаза на Небойшу, но тот лишь довольно кивнул. Не колеблясь больше ни секунды, Драган вытянулся по старой привычке армейского спецназа, и отрапортовал по-русски:

— Так точно!

Он примчался в монастырь на следующий день на рассвете, еще за час до начала церковной службы, и не мог дождаться, когда она закончится. Он и раньше бывал на православных богослужениях, но это конкретное казалось ему каким-то угрожающе-таинственным, мистическим, напоенным предвкушением новой, необыкновенной, удивительной жизни. Драган выкатывал грудь, чтобы его значок невозможно было не заметить, и слышал, как гулко стучит под куском пластмассы его возбужденное сердце.

Служба закончилась, люди стали расходиться, но ничего не происходило. Почти отчаявшись, серб принялся расхаживать по полутемному пространству храма, глядя в неумолимо суровые лица икон.

— Драган Милетич? — неизвестно откуда возник молодой человек с постным, невыразительным лицом. — Пойдемте, там уже все началось.

Ничего не спрашивая и не зная, что именно началось и где, Драган послушно вышел за ним из храма, прошел в какой-то массивный каменный корпус и начал спускаться вслед за своим проводником по старинной изогнутой лестнице в подвал. В узком сыром помещении с высоким потолком уже сидело человек двадцать, среди которых Милетич мгновенного узнал Небойшу и своего вчерашнего русского знакомого. Радич обернулся на него, почти неразличимо кивнул, лишь на секунду прервав свою речь, и разгоряченно продолжал, обращаясь ко всем собравшимся:

— То, что сейчас происходит в Косово — это настоящий геноцид сербов! Во время погромов, в частности, в 2004-м году только за три дня несколько тысяч человек было убито, но их тела так и не были обнаружены. За их смерть никто не ответил. Ни за одно преступление в Косово никто не отвечает! — Небойша заметно заволновался. — Сейчас в крае не осталось ни одного сербского дома, не обнесенного колючей проволокой.

Драган молча сел на свободный стул. Эти речи он уже многократно слышал, как и то, что тысячи трупов, оставшихся после всех перечисленных Небойшей погромов и этнических чисток, никто и никогда не мог найти. Какого-нибудь скептика этот факт, возможно, и насторожил бы, но Милетич никогда, ни на секунду не сомневался в словах своего друга. Он знал Небойшу Радича очень давно, еще когда тот занимал высокий пост в Министерстве культуры и информации правительства Слободана Милошевича, и лично брал у Драгана интервью по отдельным событиям Хорватской войны. После революции 2000 года Радич на несколько лет пропал, а затем вынырнул снова: с большими деньгами, связями в русском посольстве и новой целью — во что бы то ни стало добиться возвращения Косова в Сербию.

Следующим за Небойшей слово взял русский гость, представившийся Александром (почему-то без фамилии), и начал говорить проникновенно и твердо. Драган не запомнил все его слова, но отдельные финальные фразы навсегда врезались в его память:

— Я хочу, чтобы вы знали: в этот трудный час, как и в часы радости, в счастье и в горе, в нужде и в достатке помните — Россия никогда не оставит вас. Ваша борьба — это наша боль, ваши святыни — это наши общие святыни, и ваше величие — это наша победа, а Косово — это Сербия!

Зал взорвался непривычно громкими для монастырских стен аплодисментами, а Драган смотрел в ясные глубокие глаза Александра и думал, что за этого человека отныне готов безоговорочно отдать жизнь…


Солнце уже скрылось за Дунаем, когда Небойша неслышно подошел и встал рядом, не глядя на своего друга. Драган, успевший привыкнуть за три года к определенным мерам предосторожности, ничуть не удивился его манере, и прислонился к крепостной стене на самом обрыве, скрываясь тем самым от посторонних глаз.

— Твои документы, как и договаривались, — отрывисто сказал Небойша, садясь на каменный выступ и положив на землю почти уже незаметный в темноте конверт.

— Хорват? — брезгливо переспросил Драган, развернув пакет и вглядываясь в слабо различимое в фонарном свете указанное в новом паспорте место рождения: «Дубровник». Что-то скользкое, неприятное шевельнулось у него в душе при виде этого названия, и он быстро сглотнул, чтобы не показать своего замешательства.

— Так будет лучше, — веско ответил Небойша. — Дело слишком важное.

При этих словах глаза Драгана сверкнули. Да, пожалуй, в его жизни еще никогда и ничего не было важней — вырвать братскую Черногорию из лап остервенелого железного убийцы — НАТО, и тем самым поквитаться наконец с ненавистными «янки» за гибель Милошевича, за сегодняшние унижения его страны на пороге загнивающей Европы, за бомбардировки 99-го года и за все остальное зло, которое несет в мир эта раковая опухоль на теле человечества — США.

— Ты все помнишь, что нужно делать? — еще раз спросил Небойша. — Будет несколько групп. Ты будешь в той, которая рассеется среди оппозиции. Когда полиция откроет огонь по протестующим — а она обязательно его откроет, не сомневайся, об этом позаботятся, — именно ты возглавишь штурм парламента. Твое дело — поднять и завести толпу, мы много раз обсуждали и репетировали, как это делается. Конечно, в этом ты будешь не один, но твоя задача — создать максимум беспорядков. Об остальном не волнуйся. К тому моменту, как вы займете здание, наши люди уже должны будут арестовать руководство республики и блокировать базу спецназа. Но учти, что при этой операции может пролиться кровь — много крови.

— Мне это не сложно, — с затаенной злобой от предвкушения новой бойни ответил Драган. — На войне я убивал сотнями…

— Здесь все иначе, — оборвал его Небойша. — Нам нужны не просто реки крови. Нам важен результат. В случае малейшей ошибки они уничтожат нас всех, а наша братская Черногория станет тогда врагом всего славянского мира, в первую очередь нашей любимой матери — России. Нам нельзя этого допустить. Нельзя, Драган.

Небойша произнес последнюю фразу с какой-то несвойственной ему душевностью. Милетич молча кивнул, запоздало поняв, что Радич, скорее всего, не заметил его жеста в уже наступившей темноте. Однако Небойша, не дожидаясь иного ответа, тоже молча кивнул Драгану, и они пошли вдоль крепостной стены в дальний угол парка. Арка в стене выводила на очередной навесной мост надо рвом. Пройдя его, Драган обернулся. Массивные башни с бойницами наверху, завораживающие силой и мощностью своих стен, словно светились изнутри золотыми лучами.

Наступающая ночь диктовала миру свои законы. Светящаяся в темно-синем небе древняя крепость упивалась своей непобедимостью, возвышаясь над миром неразгаданным символом его удивительной страны. Врезавшаяся теперь в контур черного неба, она больше не казалась сказочной декорацией. Сейчас, темно-золотая от фонарных лучей, прочерченная тенями в каждой мельчайшей детали, она была реальнее всего на свете.

Часть I

Глава 1

Сан-Франциско, США, лето 2016 года

Привычный для этих краев туман вновь окутывал город, но для Наташи он казался сегодня особенно промозглым, безжизненным и зловещим. Она ненавидела Сан-Франциско — эту причудливую смесь нищеты и роскоши, постоянные холмы с крутыми подъемами, перепады высот, запах нечистот так близко от центра города, исходящий от излюбленных мест городских бомжей, и эти вечные туманы — холодные и плотные. Под их напором весь окружающий мир послушно мрачнел и седел, становясь чужим и равнодушным. Все в этой стране было чужим для нее, и Наташа вновь и вновь проклинала себя за эту авантюру — приехать на другой конец земли, не имея никакой опоры, кроме тонкого и такого ненадежного досье. Чем вообще она думала?

Ей казалось, что она просчитала все до мелочей, что ее жизненный опыт и природный женский ум помогут справиться с личностью вроде Дилана — учитывая, что она заранее знала все его слабые места, недостатки и особенности. Она помнила его психологический портрет наизусть, особенно те черты, на которые директор агентства просила обратить особое внимание.

— Он очень ревниво оберегает свою свободу, — поясняла эта молодая женщина за столом своего уютного кабинета в Москве, деловито пересчитывая Наташины деньги. — Если ему покажется, что на его свободу покушаются, это может вывести его из себя. Собственно, именно это привело к разводу с его предыдущей женой. Она постоянно пыталась его контролировать, ревновала, часто звонила ему на работу.

— Самое глупое поведение для женщины, — самонадеянно отозвалась Наташа. — Нельзя быть такой навязчивой. Разумеется, я не собираюсь ему названивать, если только… ее ревность была обоснованной? — с внезапной тревогой спросила она.

— Нет, — директор агентства снисходительно улыбнулась. — Нам достоверно известно, что он никогда ей не изменял. Именно неоправданная ревность его бывшей супруги все испортила. И еще — эта деловая американская прямота. Дилан из тех мужчин, которые не выносят прямых приказов и явного женского доминирования. Однако, если женщина даст ему почувствовать себя лидером, он будет носить ее на руках. Словом, ему по душе более патриархальный тип отношений — именно то, что нужно русским девушкам, — она подмигнула.

— А сам он к тирании не склонен? — опасливо спросила Наташа.

— Я бы не сказала, — директор, казалось, поколебалась с минуту. — По крайней мере, им легко научиться управлять, если дать ему понять, что все решения принимает именно он. Наш человек, который работал с ним — женщина, и она очень легко с ним поладила. Он может быть ворчлив и грубоват, слишком сосредоточен на работе, но это компенсируется тем, что он действительно хорошо зарабатывает, мы это проверяли. Щедр. Когда он ухаживал за своей прежней женой и узнал, что она увлеклась верховой ездой, он подарил ей прекрасную лошадь. Консервативен в том, что касается политики. Немного зациклен на стереотипах, но не всегда способен признаться в том, что именно для него важно. Это стало еще одной причиной расстройства его прежних отношений.

— Что именно? — Наташина тревога сменилась неподдельным интересом.

— Он мечтал приходить домой и окунаться в полумрак — почему-то именно в полумрак — семейного уюта. Если не свечи, то приглушенный свет. Красиво накрытый стол, домашняя еда. Со временем это стало для него фикс-идеей. Разумеется, его американская жена с ее постоянными поздними приходами домой и сэндвичами в микроволновке просто не могла ему этого дать. А он был слишком горд, чтобы требовать этого напрямую — еще одна его особенность. Однако, если он получает то, что он хочет, он умеет быть благодарным. И еще, он верит в значимость того, что делает на работе. Если вы сможете подчеркнуть для него эту значимость, вы станете незаменимой для него.

— Это совсем несложно, — улыбнулась Наташа. Тогда ей казалось, что она действительно может стать той самой женщиной, в которой так нуждался Дилан.

Да, за такую информацию ей было не жаль никаких денег. В конце концов, ее непутевый братец вернется из тюрьмы еще нескоро, и она не видела для себя лучшего способа потратить его деньги, чем вложить их в свое собственное будущее, предварительно рассчитав его до мелочей. Что может быть лучше для девушки из Перми, чем выйти замуж за настоящего американца и поселиться на побережье Тихого океана, в краях, где никогда не бывает зимы? Единственное, что останавливало Наташу — это обилие мошенников и весь спектр иных проблем, возникающих при виртуальных знакомствах. И именно тогда, когда она уже отчаялась найти подходящего иностранца, подруга Лида подсказала ей уникальное брачное агентство в Москве — «Незнакомка», досконально узнающее психотип потенциальных женихов, и дающее своим клиентам информацию правдивую и столь детальную, что ей позавидовали бы спецслужбы.

— Это агентство предоставляет весь спектр обычных услуг: проверка паспорта, фотографии, возраста, семейного положения, отсутствие судимости, правдивость остальных данных, подборка подходящих пар, организация первого свидания в России. Знаешь, этим все занимаются. Можно этим и ограничиться, конечно. Но за особую плату тебе могут подобрать уникального, максимально подходящего тебе клиента, — заговорщически сообщила Лида.

— За особую плату? — с нажимом переспросила Наташа.

— Да, это стоит дорого, но такое вложение того стоит, — убеждала ее Лида. — Сначала ты платишь небольшой первоначальный взнос, и получаешь общую информацию о клиентах из «особого списка». Если у тебя с этим клиентом начинают развиваться какие-то отношения, ты платишь больше, и получаешь самую детальную информацию о нем: все его слабости, желания, мечты. С твоим потенциальным мужем детально работают профессиональные психологи, и по результатам их бесед составляется его подробнейший психологический портрет. Конечно, все это делается на строго конфиденциальной основе. Клиент не должен догадываться о том, как много тебе известно. Ты должна вести себя так, как будто ничего о нем не знаешь. Нужно будет подписать документы о неразглашении. Но это действительно работает. Они существуют уже несколько лет, и ни разу никого не обманывали! Информацией такой точности не может похвастаться ни одно агентство! Невозможно представить, что русская фирма может столько знать об американских клиентах! — глаза Лиды загорелись так, что казалось, она нашла для себя уже как минимум дюжину потенциальных идеальных мужей.

— Все брачные агентства предлагают информацию о клиентах — как нам о них, так и им о нас. Они даже часто требуют пройти собеседование с психологом ради этого, — все еще сомневалась Наташа.

— Но не такую же! — Лида закатила глаза, все больше раздражаясь от ее скепсиса. — Не просто увлечения-привычки-пожелания. Они сообщают даже проблемы, которые человек имел в своем предыдущем браке, если таковой был, все недостатки, которые ни одни человек добровольно не расскажет брачному агентству. Настоящие волшебники! У меня сестра вышла замуж за американца, так сейчас просто счастлива! Говорит, что просчитала будущего мужа, как по нотам, еще до первой их встречи. Она заранее знала все, что может его обрадовать, говорила то, что он хотел услышать. Теперь он просто боготворит ее! А еще они чаще всего точно знают его реальный доход, финансовое положение, а это, согласись, важнее всего. И главное здесь — что мы знаем о них такую информацию, а они о нас — нет.

Наташа почувствовала, как вопреки недоверию в ней предательски рождается надежда на тот самый, удивительно счастливый и почти недостижимый для нее брак.

— Подожди, а как же они добывают информацию, которую, ты сама сказала, человек добровольно не расскажет? — нахмурившись, спросила она, а мысленно почти умоляла подругу дать ответ, который убедил бы ее окончательно.

— А кто это знает? — хмыкнула Лида. — У них свои секреты. Выспрашивают, наверное, под другими предлогами. Кто же их знает. Какая тебе разница? Главное то, что это и правда работает! Обычно ведь знакомство на расстоянии — это всегда «кот в мешке». Все, что человек о себе рассказывает, может быть неправдой. Среди брачных контор тоже хватает мошенников. А здесь подлинная детальная информация. Обычные агентства максимум, что могут подсказать — это как себя вести на первом свидании и какое платье надеть. А здесь ты сразу знаешь, с кем имеешь дело. Незнакомого человека знаешь лучше, чем близких друзей. Что еще нужно для хорошего замужества? Полная уверенность.

Уверенность. Именно этого не хватало Наташе на протяжении всей ее жизни — уверенности, осознания, что в этой жизни есть что-то постоянное и надежное, на что она всегда сможет рассчитывать и сможет гарантировано предсказать. Слишком много в ее жизни было падений и взлетов, слишком часто хрупкий мир вокруг менялся до неузнаваемости, ломался и выворачивался наизнанку, погребая под собой осколки Наташиных достижений.

Будучи дочерью одного из тех, за кем пару десятилетий назад стойко закрепилось название «новый русский», в детстве Наташа испытала всю радость жизни в богатой семье, поездок за границу и неограниченных развлечений. Все закончилось резко, когда у отца начались неприятности с конкурентами, окончившиеся банкротством и тюрьмой. Матери пришлось выплачивать огромные оставленные мужем долги, и Наталья вынуждена была даже бросить университет, так как ей нечем стало платить за учебу.

Затем последовали годы грязной работы за барной стойкой, участие в полумошеннических авантюрах брата, новые проблемы и долги, краткосрочные романы, вспыхивающие, как звезды, в пьяном угаре ночных подпольных казино, и затухающие также внезапно, вместе с тошнотворным похмельем сырого утра. Ей пришлось научиться готовить и стирать, работать допоздна и довольствоваться малым, а тем временем мечта об утраченной красивой жизни ежедневно ныла в душе, до боли разрезая сердце всполохами воспоминаний детства.

И вот, когда брату удалось урвать большой куш, на этот раз закончившийся тюрьмой, Наташа решила действовать. Брату удалось скрыть от следствия полученные деньги, и он передал их на хранение сестре. Наташа восприняла это, как знак, будучи уверенной, что другого шанса вырваться из серой пермской глуши у нее уже не будет. Предсказуемый и управляемый американский муж? Да, в это стоило проинвестировать неожиданно свалившееся на нее богатство.

Сначала все шло просто идеально. Дилан оказался именно таким, как он был описан в досье «Незнакомки», и даже еще более щедрым, внимательным и заботливым. Наташа, в свою очередь, идеально играла привлекающий иностранцев типаж «русской женщины»: наивной и восторженной, мягкой и заботливой, трогательно бескорыстной и смущающейся по любому поводу. Опущенные глаза, наполненные робкой благодарностью улыбки, восхищенные взгляды и трепетное внимание в те моменты, когда Дилан упоминал свою работу — ей казалось, что она сама уже верит в правдивость каждого своего жеста и слова. Ведь это и в самом деле было правдой, разве нет? Разве она в самом деле не чувствовала счастливую благодарность и наивный восторг при первом взгляде на резную линию залива, на бездонную океанскую синеву и нежную дымку над оголенными солнцем холмами?

Завороженная и умиротворенная, все еще заинтригованная экзотикой общения с настоящим американцем, Наташа искренне забывала в такие минуты и о своих честолюбивых мечтах, и о неизвестным путем полученном досье, и о расчетливом цинизме этого замужества. Она с детской непосредственностью растворялась в этом городе, в его слепящей прозрачной синеве и туманных лабиринтах, в бедности и богатстве, в роскоши викторианских особняков и совершенной красоте цветочных клумб, в чарующей старине и бурной современности. В ней проснулось уже, казалось бы, многократное забытое ощущение детства — безмятежного, стабильного, с распахнутыми настежь границами и неуемной жаждой новых развлечений. И этот город она тоже восприняла с детской радостью, почти забывая порой, кому и чему была обязана своим счастьем.

Конечно, она старалась следовать рекомендациям «Незнакомки», и исправно готовила ужины, каждый вечер дожидаясь мужа у накрытого стола. Это были незабываемые дни настоящего счастья. Она не звонила ему на работу, не доводила расспросами, ничего не просила, и Дилан, пораженный легкостью, с которой сбылась его давняя мечта, относился к русской жене с почти священным трепетом. Наташа была на седьмом небе от восторга и гордости за свою предусмотрительность, пока вдруг все не стало меняться — неуловимо и вместе с тем неотвратимо.

Все началось с того, что у Дилана выявилась одна черта, не указанная в пресловутом досье — необязательность. Искренне любящий жену, он совершенно спокойно мог забыть о совместных планах и данных обещаниях. При этом еще не владеющей достаточно хорошо английским Наташе, перед которой вставали сотни иммиграционных вопросов, было просто невозможно справиться с ними без помощи мужа. Она начала звонить ему, не сразу поняв, что именно такие звонки Дилан и склонен рассматривать как «ограничение его свободы».

Еще одним неожиданным поворотом стала реакция американского супруга на исполнение его мечты. Получив желаемое, он пресытился неожиданно быстро, и Наташа вдруг осознала, что саму необходимость возвращаться домой к семейным ужинам Дилан воспринимает, как повинность. После первого года совместной жизни он начал пропадать до вечера с друзьями, подолгу не отвечал на звонки, тогда как зациклившаяся на злосчастном досье Наташа с упорством отчаяния продолжала готовить ужины, которые и поедала затем в гордом одиночестве.

Месяц за месяцем она чувствовала, как они с Диланом отдаляются друг от друга. После второго года совместной жизни Наташа с горькой усмешкой обнаружила, что ее терзает та же самая ревность, что и бывшую жену Дилана. Чем сильнее становилась эта ревность, тем неумолимее было ее желание набрать знакомый номер и с замиранием сердца ждать гудков, отрывать трубку от уха, в отчаянии глядя на экран и пожирая глазами высвеченные на нем буквы его имени — «Дилан», снова прислушиваться к гудкам, ловя между ними дающие слабую надежду потрескивания эфира — до тех пор, пока не включится автоответчик.

Во время долгого отсутствия мужа Наташа, давшая себе слово никогда больше не возвращаться к грязной работе, просто не знала, чем себя занять. Дилан не требовал от нее особых достижений, на ее свободу, действительно, не посягал, но ей казалось, что ему было просто скучно с ней. Перестав быть друг для друга воплощением иностранной экзотики, они остались просто людьми — обнаженными в своей человеческой сути, несовершенными — и абсолютно чужими. Решив не докучать раздражительному супругу, Наташа начала коротать время в барах и на дискотеках, с головой окунувшись в бурную жизнь ночного Сан-Франциско.

Она флиртовала с местной молодежью — разношерстной, пестрой, шумной, и оттого особенно притягательной. Ни на каких русских вечеринках ей не встречались столь разные люди, в совершенно причудливых, находящихся за границами любых фантазий нарядах, яркие и фамильярные, и все еще по-иностранному экзотичные. Наташа всей грудью вдыхала аромат этого города, пропитанного марихуаной, пресыщенного роскошью и пороком, бьющего неудержимой энергией и одним своим видом бросающего вызов всем мыслимым и немыслимым правилам, стереотипам, устоям, как ей казалось, самому устройству мироздания.

Наташа посещала гей-клубы, играла в бильярд с затянутыми в кожу трансвеститами, неспешно пила виски, развалившись на высоком стуле у барной стойки и бесцеремонно разглядывая переплетение узоров на татуировках тощего бармена. В такие минуты она ощущала особую тревожную радость — радость минутного счастья, зыбкого, недолговечного, поверхностного, но при этом такого желанного. Она окуналась в него до конца, стараясь не думать о невидимой стене между ней и Диланом, становившейся все толще с каждым днем. В конце концов, она делала все по инструкции, разве нет? Она давала мужу столь любимое им личное пространство, не доставала его по пустякам, и делала все, чтобы заглушить собственную обиду и ревность. Этого самоутешения ей хватало примерно на неделю, чтобы потом, при приближении выходных, вновь забыться в пьяной романтике ночных баров. А затем, еще полгода спустя, случилось самое страшное из того, что только могло произойти — Дилан потерял работу — ту самую, которую считал для себя такой важной.

В детали этой работы Наташа не вникала никогда, но знала, что Дилан и его команда занимаются проектировкой каких-то особенных беспилотников и даже дирижаблей.

— Мы пытаемся создать гибридный дирижабль, который смог бы перевозить груз в 250–500 тонн. Это очень серьезно, понимаешь? Вот сравни, 250 тонн может взять на борт самый большой грузовой самолет в мире, Ан-225 «Мрия», построенный на киевском заводе Антонова в единственном экземпляре! Пока что мы разработали аэрокрафт, рассчитанный на грузоподъемность в 66 тонн. Ему не нужна площадь для разгона, он поднимается вертикально, как вертолет, — объяснял ей Дилан еще в первые месяцы замужества.

Наташа ничего не понимала в дирижаблях, и понятия не имела, зачем сейчас, в эпоху вертолетов и ракет, вообще нужны подобные машины. Однако она делала вид, что увлеченно слушает Дилана. Она знала, что компания, в которой он работал, выиграла тендер, который проводило Агентство передовых оборонных исследовательских проектов DARPA, связанное с Пентагоном. Оно было заинтересовано в создании воздушного транспорта с грузоподъемностью в 500-1000 тонн. Компания, которая смогла бы его создать, получила бы 30-летний контракт на поставки такого типа транспорта для армии США. Все эти разработки, проекты, испытания, чертежи и военные заказы действительно составляли для ее мужа суть и смысл жизни — настолько, что его увлеченный фанатизм порой пугал Наташу.

Она так и не поняла, какую роковую, но серьезную ошибку совершил ее муж. Возможно, он просто не прошел какую-то очередную переаттестацию, а может быть, что-то напутал в чертежах, но его убрали с проекта на какую-то совсем другую, не интересную ему должность. И тогда Дилан стал делать то, чего не делал никогда ранее, а именно — начал пить. Каждый день Наташа ненавидела и проклинала себя за то, что именно она, по русской привычке, устав каждый вечер всей кожей ощущать тяжелый, гнетущий негатив, исходивший от Дилана, в сердцах дала ему чисто русский совет:

— Выпей водки — полегчает.

Она сама не могла предположить, что чистокровный американец так легко пристрастится к пагубному напитку. Воочию увидев последствия своего совета, Наташа в ужасе начала звонить в Москву, требуя соединить ее с директором «Незнакомки» (а клиентами из «особого списка» директор всегда занималась лично). Однако глава агентства ничем не могла ей помочь — она лишь клятвенно заверила Наташу, что в предыдущем браке проблем с пьянством у Дилана не возникало, а потому условия контракта были выполнены надлежаще.

Условия? Контракт? Все эти слова звучали дико и бессмысленно на фоне того кошмара, в который превратилась теперь Наташина жизнь. Они были женаты всего четыре года, а Дилан уже пьянствовал с друзьями каждый вечер, а затем, обозленный и едва стоящий на ногах, приходил домой. И сегодня, когда Наташа услышала его шаги, она уже знала, что последует за этим. И действительно, муж ввалился в небольшую двухэтажную квартирку почти в беспамятстве, кинулся к столу и с яростью перевернул доверху наполненную тарелку борща, которую Наташа только что наполнила для себя. Она не могла объяснить, почему именно эта тарелка вызвала такую ярость Дилана — может быть, лишь потому, что напомнила ему о тех днях, когда они, казалось, были по-настоящему счастливы?

— Шлюха! — хрипел он, с ненавистью глядя на Наташу. — Русская шлюха! Ну, чего ты на меня уставилась? Зачем ты приехала сюда, кукла накрашенная? Ни слова умного сказать не можешь, не способна ни работать, ни мыслить, только ноги раздвигать! Я работаю с утра до ночи на этой опостылевшей работе, зарабатываю деньги, которые ты просаживаешь с малолетками по кабакам! Ты ведь уже с половиной города переспала, да?

— Я?! — не выдержала Наташа, тоже не вполне трезвая после очередной студенческой вечеринки, на которую попала каким-то совершенно непостижимым образом. — А ты с кем шляешься каждый день? Ходишь по публичным домам? Я уже год не знаю, где ты пропадаешь и с кем, но ты же у нас особенный, да? Тебя и спросить ни о чем нельзя, и приревновать недопустимо! Ты можешь творить все, что угодно, и у тебя на все один ответ — не посягать на твою свободу, не нарушать личное пространство! Ты ведь и прежнюю свою жену этим изводил, да?

Дилан замер над столом, и ей на секунду показалось, что он как-то внезапно протрезвел. Однако Наташа почувствовала, что сама уже не сможет остановиться. Кипевшее в ней месяц за месяцем осознание того, что весь ее брак изначально был ошибкой, что мошенники из агентства попросту одурачили ее, либо, еще хуже, она сама не смогла никого просчитать и глупо упустила выпавший шанс, сейчас неудержимо выплескивалось наружу. Ей хотелось кричать, выть, крушить мебель, повторяя, как заклинание, что никакой семьи у нее нет, как нет ни любви, ни счастья, ни этого мистического города, такого спокойного и сияющего днем, и лихорадочно возбужденного ночью. Ничего у нее не было! Обозленная, несчастная, отчаявшаяся, Наташа ненавидела себя и его, желала потраченные годы и деньги и вновь понимала, что весь этот проклятый город не стоил того, чтобы терпеть ежедневно этого пьяного неудачника. Каждый ее день заполняли теперь его скандалы, выходки, перегар и тошнотворная ненависть к молодой жене, которую Дилан уже не стеснялся демонстрировать.

— В тебе причина, слышишь?! — кричала Наташа, не узнавая свой голос. — В тебе, а не во мне! Ты и с прежней женой сначала так же паршиво обращался, шлялся до полуночи, пьянствовал с кем-то, а потом на нее же набрасывался за то, что она тебя ревновала! Звонила она тебе, видите ли, слишком часто! И какая разница, даже если ты на самом деле ей не изменял? Любая женщина будет сходить с ума от такого твоего поведения, ясно тебе? Любая! Я просто поступила умнее, чем она, и не стала выяснять с тобой отношения, а вместо этого пошла заниматься своими делами! Потому что это намного приятнее, чем видеть твою рожу! Ты — просто пьяный неудачник, не способный к семейной жизни вообще!

Только тут Наташа запоздало заметила какой-то странный блеск в глазах мужа, и запоздало сообразила — Дилан не протрезвел, он всего лишь пришел в состояние какой-то особой, панической ярости. Такую смесь страха, отвращения, пьяной ненависти и параноидальной уверенности она не видела в нем никогда. Остолбенев на миг, Дилан покачнулся, ухватился рукой за стол, с силой, толчком развернул тело в ее сторону и медленно направился к ней.

— Откуда ты знаешь про мою бывшую жену? Кто тебе сказал про наши отношения? Я ничего тебе про нее не говорил! Ничего! Ты шпионка? Русская шпионка! — внезапно прорычал он, словно получил внезапное откровение свыше. — Это из-за тебя меня сняли с проекта! Шлюха! Отвечай, гадина, кто рассказал тебе про мою жену? Кто??!

Вот теперь Наташе стало страшно — по-настоящему, неподдельно страшно. Вскрикнув, она попробовала заскочить за стул, но Дилан с силой вырвал спинку из ее рук и одной рукой швырнул стул в угол.

— Не трогай меня! — завизжала она, пятясь к стене. — Я вызову полицию! Не трогай! Помогите!!! — заголосила она, прижавшись к холодной побелке и молясь о том, чтобы соседи оказались дома. — Он меня бьет! Помогите!

— Я убью тебя, лживая дрянь! — хрипел Дилан, дыша таким знакомым ей по России перегаром. — Клянусь, я тебя убью! Одной шпионкой станет меньше! — и он вплотную придвинулся к ней.

Глава 2

Деррик Дэнсон еще раз перечитал написанное, мысленно взвешивая каждое слово. Сейчас, как никогда ранее, от его рассуждений зависела судьба человека — человека, который уже успел стать довольно значимым для него. Вновь и вновь Деррик пытался проанализировать, насколько точно они просчитали риски. Обычно Федор бывал в российском посольстве крайне редко, и его бы не стали приглашать туда без серьезной причины, поскольку любое такое приглашение могло разрушить его и без того хрупкое прикрытие. Означало ли это возможный провал? Что ждало Федора на встрече с его соотечественниками — новая заманчивая информация или срочный отзыв на родину? Деррик знал, что, если такой вызов будет сопровождаться арестом прямо в посольстве, помочь своему агенту он не сможет.

Федор нравился ему и своим напускным цинизмом, и бесстрашной дерзостью, и какой-то затаенной серьезностью, которая могла свидетельствовать о глубокой надежности. По крайней мере, при всех естественных подозрениях, Деррику хотелось верить в эту надежность.

Федор Аверин не был похож на классического перебежчика — если среди разнообразного мира перебежчиков вообще можно было выделить какой-то «классический» тип. Он работал в российском торговом представительстве в Калифорнии, дипломатического иммунитета не имел, и потому вел свою деятельность, умело балансируя на той самой раздражающей грани, когда с точки зрения здравого смысла человек уже являлся очевидным врагом страны, но придраться к нему с точки зрения закона было почти невозможно. Будучи профессионалом, Аверин понимал, что находится в поле зрения ФБР, как понимал и то, что законопослушные американцы не решатся нарушить правила игры до тех пор, пока он сам не нарушит их.

Казалось, он наслаждался этим спектаклем. Его забавляло, как взрослые люди старательно играют свои роли, делая вид, что не понимают, в чем дело, и упорно избегают разговоров начистоту, годами выжидая удобного момента до первой ошибки противника. Так продолжалось довольно долго, пока Федор не сделал первый шаг, разбивающий неписанные правила этого местами нелепого шоу. Нельзя сказать, что он совершил серьезную ошибку, хотя был близок к тому. Федор поддерживал тесные отношения с одной американской компанией, и его формально легальная охота за технологиями была уже очень близка к тому, чтобы соскользнуть в настоящий шпионаж. Деррик и его коллеги прекрасно понимали это, и незаметное для посторонних глаз кольцо их наблюдения сжималось все теснее.

Тем не менее, Деррик до сих пор не был уверен, что ФБР смогло бы предъявить россиянину какие-то обвинения, если бы он сам не захотел сотрудничать с бюро. Даже для того, чтобы добиться разрешения на обыск или прослушку, требовались серьезные доказательства противозаконной деятельности Федора или его связи с русскими спецслужбами, на сбор которых могли бы уйти месяцы, если не годы. Этот дотошный процесс, каждый шаг которого сопровождался кропотливой работой и массой юридических проволочек, ежеминутно грозил сорваться, если бы только предполагаемый шпион почувствовал приближающуюся опасность. Расследование грозило стать долгой и изнурительной схваткой предчувствий и интеллектов, чрезвычайно осторожной и монотонной работой одной спецслужбы против другой, с вовлечением двойных агентов и прочих трудоемких схем, составляющих существо невыносимо напряженного, и все же болезненно привлекательного мира шпионажа.

Федор не стал дожидаться конца этой затянувшейся игры. Нельзя сказать, что он пришел сам, но умело дал понять через близкого к ФБР человека, что ему поднадоел бессмысленный спектакль ради дела, в которое он давно уже не верил. Этого было достаточно, чтобы начальство Дерека позволило ему провести первую открытую встречу с потенциальным агентом.

В отличие от многих, кто мог бы оказаться на его месте, Аверин никогда не пускался в пространные рассуждения о том, что именно разочаровало его в России, и чем его привлекла Америка. Никаких высокопарных идеологических пассажей, никаких пылких признаний в любви. Откровенно корыстного интереса в нем тоже не чувствовалось. Деньги он принимал, как должное, никогда не торговался, и, казалось, смог бы с тем же спокойствием принять и отсутствие всякой оплаты. Ему, казалось, вообще было все равно, поверят ли американцы в его искренность. Свою честность он предпочитал доказывать делом, и действительно сообщал Деррику то, что знал — нельзя сказать, чтобы очень многое, но часто весьма существенное.

Общаться с Федором было интересно и забавно. Для разведчика у него был необычный опыт — во время жизни в Москве он долгое время провел в контрразведке, также занимаясь отслеживанием промышленного и технологического шпионажа. В современной России, где разведкой и контрразведкой занимались разные организации, случаи перехода из одной в другую были весьма нечасты, и потому особенно интересны для ФБР. Аверин не скрывал деталей своих перемещений в загадочных коридорах Лубянки и Ясенево. Своего прошлого он не стыдился — напротив, ему порой нравилось подкалывать своих новых американских коллег примерами того, как он боролся против их соотечественников внутри России.

«Жулье и шпионье. Все как дома», — любил говаривать он, лукаво и вызывающе глядя на своего молодого куратора. Деррик только смеялся в ответ, наслаждаясь его откровенностью. Два контрразведчика, они мыслили почти одинаково, и потому понимали друг друга с полуслова. И все же Деррик видел, что Федор далеко не так циничен, как хочет показаться. Иногда он в чисто русской манере все же пускался в философские рассуждения, и тогда в его обычно небрежном тоне сквозила горечь.

— Знаешь, я, как и многие у нас, всегда ненавидел эту вечную коррумпированность, бандитские морды, которые рассуждают о патриотизме, а сами тоннами вывозят деньги из страны и живут на Западе. Казалось, что они — и есть наша самая главная пятая колонна. А когда началась война России с Украиной, все перевернулось с ног на голову. Тогда последняя надежда у меня оставалась только на нее — на нашу старую-добрую коррупцию. Только на то, что наша элита так привыкла хранить деньги у вас, что они смогут остановить все это безумие хотя бы ради своих миллиардов. Но я не учел одного… — он замолчал, задумчиво глядя в даль.

— И чего же? — осторожно спросил Дерек, ожидая в ответ каких-то фраз о тоталитарном характере российского государства и о зарвавшемся диктаторе, которого уже никто не может остановить. Но в ответ он услышал совсем другое:

— Того, что ваша элита не менее продажна. Что они точно так же привыкли к тому, что деньги не пахнут, и ради своих интересов готовы разрушить собственную страну. А ваши люди настолько наивны, что не способны ценить то, что имеют, и радостно идут на поводу нашей пропаганды. И я не знаю, как долго вы так протянете, — с горечью добавил он.

Дэнсон попытался успокоить своего агента, хотя чувствовал, как общая для них обоих тревога в очередной раз подбирается к его сердцу и против воли сжимает его резкой и болезненной хваткой. Что он мог сказать своему русскому другу, если сам чувствовал то же смутное беспокойство?

— Твоя страна напоминает мне подростка, одержимого неконтролируемым чувством протеста. На волне своего недовольства он готов в упрямом отчаянии разрушить весь мир вокруг себя. Он еще не способен анализировать, он ничего не умеет ценить, ему невдомек, что его чувства используют холодные и подлые циники, которые хотят разграбить его дом и уничтожить его семью. Они подначивают его, а он идет у них на поводу, веря, что они любят его, потому что подыгрывают его инстинкту саморазрушения. И даже его эгоизм — не взрослый, основанный на расчете, а именно недальновидный эгоизм подростка, который упивается своими чувствами, и не способен при этом отличить врага от друга. Эгоизм потребителя, который старается бесплатно поглотить все, включая яд, даже не понимая, что привычка к яду потребует от него затем гораздо больших затрат. Мальчишка, который не способен давать верную оценку добру и злу, и именно поэтому не способный ничего ценить. И он даже не замечает, как постепенно теряет все: статус лучшего ученика класса, лидерство, успехи и тот мирок, который сумел создать вокруг себя. И, поверь, это непросто наблюдать, учитывая, что этот мирок — наша чертова планета, — заключил Федор, которому, казалось, самому стало неловко от его откровенности.

Наверное, в тот миг Деррик понял, что его агент каким-то странным и незаметным для окружающих образом успел полюбить Америку гораздо больше, чем готов признаться. И потому сейчас спецагент Дэнсон особенно тщательно выверял, не означает ли неожиданный вызов Федора в посольство его арест и возможную отправку домой. Казалось бы, ничего не говорило о провале. У них не было ни единого знака, свидетельствующего о том, что русские следили за Федором или в чем-то заподозрили его. Сам Федор тоже считал, что причин для беспокойства нет. И все же Деррик волновался, зная, что именно он отвечает за безопасность поверившего ему человека.

Его коллеги уже разошлись по домам, а он все еще сидел в опустевшем офисе, перечитывая свой рапорт, который завтра ранним утром должен лечь на стол шефа. Именно там его и застал звонок от его старого друга — офицера полиции Стивена Берна.

— У меня есть для тебя один любопытный случай, — сообщил Стивен после дежурных приветствий. — Сможешь сейчас приехать ко мне в участок?

— А что случилось? — Деррик вновь украдкой взглянул на рапорт и отложил его в сторону. Он привык доверять чутью своих друзей. Стивен не стал бы звонить ему просто так.

— Вроде бы, стандартная ситуация — бытовое насилие, муж избил жену, она заявила в полицию. Побои налицо… — он заговорщически замолчал.

— Но ведь это не все? — с усмешкой спросил Деррик, хотя в душе чувствовал, что начинает терять терпение.

— Почти все, если не считать, что ее муж работает в компании, занимающейся разработкой оборонных исследовательских проектов для Пентагона, и уверяет, что напал на свою жену, потому что понял, что она — русская шпионка, — сообщил Стивен, делая ударение на последних словах.

— Они сейчас у тебя? — отрывисто спросил Деррик.

— Да, оба.

— Дождись меня. Через полчаса буду, — бросил Деррик, кладя трубку. Похоже, сегодня ему предстояло работать до поздней ночи…


— Клянусь, я ни слова не говорил ей о своих отношениях с бывшей женой! — Дилан МакГауэр сидел напротив него в допросной, уже вполне протрезвевший, но все такой же небритый, взъерошенный и явно помятый. Кровоподтеки на костяшках пальцев, оплывшее лицо, синие круги под глазами и красные прожилки вокруг зрачков, слегка желтоватый оттенок кожи — все это говорило о том, что проблемы МакГауэра с алкоголем не ограничивались единичным случаем.

— Вы говорите, что познакомились с ней через брачное агентство в Москве? — уточнил Деррик.

— Ну да! — поддакнул Дилан, и раздраженно повторил. — Она знает, что я разведен, но о деталях моих отношениях с Нэнси мы никогда не разговаривали!

— Кто посоветовал вам это агентство?

— Вроде, сам нашел… — ответил Дилан неуверенно, напрягся, задумавшись, отчего у него на лбу проступили вены. Он едва заметно покачивался на стуле, и его убежденность в своей правоте была так же очевидна, как и то, что доверие к словам алкоголика в любом случае не могло быть высоким. — Мне психолог подсказала поискать славянские агентства с хорошими рекомендациями, назвала какие-то критерии, по которым можно отличить нормальный бизнес от мошенников. Так я и нашел эту, как ее… «Незнакомку».

Выговорить это русское слово МакГауэру было непросто, и он с тревогой смотрел, как его собеседник записывает в блокнот почти каждое его слово.

— То есть психолог сама не произносила это название? — еще раз уточнил Деррик.

— Вроде, нет, — еще неуверенней отозвался Дилан.

— Имя вашего психолога можете назвать? Она случайно не из России?

— Она американка. То есть у нее есть легкий акцент, но я не знаю, какой точно. Я не разбираюсь в акцентах. Имя американское, Кристин Уоррен.

— Вы рассказывали ей о своих семейных трудностях в первом браке?

— Ну да, — слегка смутившись, ответил Дилан. — Без особых подробностей, тоже, но суть проблемы говорил.

— Попробуйте вспомнить точно, то, что вы говорили своему психологу, совпадает с тем, что вам сказала Наталья?

Дилан задумался на минуту, потом вскинул голову, и Деррик с удивлением увидел, как сквозь образ пьяного забулдыги проступил настоящий Дилан МакГауэр — неглупый человек и хороший специалист.

— Я понимаю, вы думаете, что сидит тут алкоголик, докатившийся до паранойи, и сочиняет непонятно что. Но я не сочиняю! И именно поэтому я знаю, что вам нужны точные ответы, очень точные. Но мне трудно вспомнить детали. Я разговаривал об этом с психологом несколько лет назад! И тоже был тогда в состоянии стресса. Я помню суть, но вспомнить дословно очень сложно. Я жаловался, что Нэнси меня ревнует. Говорил, что она постоянно названивает. Да, вроде, так и говорил. Это почти то же, что мне сказала Наташа. Не помню, говорил ли про личное пространство. Уже больше пяти лет прошло… И да, тогда я еще не пил! — быстро добавил он.

— Больше пяти лет… — повторил Деррик. — Хорошо, с кем конкретно вы общались в этом агентстве?

— С директором, Евгенией, Евгенией… Не помню фамилию. Матвеева, вроде.

— Вы встречались в США?

— Нет, только в Москве.

— Ей вы говорили о своих проблемах?

— Только о разводе и о том, что хотел бы домашнюю, покладистую жену. Никаких деталей про Нэнси.

— И что, Натали оказалась недостаточно покладистой? — невесело усмехнулся Деррик, и тут же добавил вполне серьезно: — За что вы начали избивать ее? Она утверждает, что вы напали на нее раньше, чем она сказала про вашу жену.

— Она врет! — возмущенно крикнул Дилан, даже привстав со стула. — Я пришел пьяным, был зол, я отругал ее за то, что она шляется с любовниками по барам, но я бы пальцем ее не тронул, если бы не эти ее слова про мое прошлое, про Нэнси. Я, может быть, чертов пьяница, но не псих!

Последний пункт вызывал у Деррика некоторые сомнения, но он, как и следовало, задал новый вопрос:

— Она когда-либо пыталась выспрашивать у вас про работу? Просила ли под каким-то предлогом воспользоваться вашим компьютером или телефоном? Встречалась ли с вашими коллегами? Было ли в ее поведении хоть что-то подозрительное?

— Я не знаю, теперь даже не знаю, — Дилан судорожно пытался вспомнить, и было видно, что он изо всех сил хочет помочь. — Я не знаю. Но знаю точно, что она не могла знать про Нэнси! Нет этому никакого объяснения!

— Последний вопрос, — Деррик перевернул страницу блокнота. — Кому-то из ваших коллег вы рассказывали о своих семейных неудачах? Может быть, советовали кому-нибудь русское агентство?

— Вроде, пару лет назад, когда с Наташей еще все было нормально, — выдавил Дилан. — На каком-то рабочем корпоративе речь зашла, я говорил о ней, о Москве, о «Незнакомке»… Может, меня после этого и перевели на другую должность, — он запоздало схватился за голову. — Я и тогда думал, что дело в Наташе, но не хотел ее обижать, думал, она лично ни в чем не виновата.

— Ваши слова про Москву многие слышали?

— Человек пять-шесть точно. Да, один потом даже уточнял, через пару месяцев. Помню, помню! Парень из моего прежнего отдела, Ральф Хиггинс. Просто уточнил, как называется агентство.

— Это все?

— Все, — выдохнул Дилан и тоскливо покосился на дверь этой пустой и безликой комнаты, на тонированное стекло и отполированную поверхность стола.

— Я не должен был ее бить, — виновато добавил он. — Но я вдруг понял, понимаете? Я все понял. Просто осенило. Она, агентство, Москва…

Деррик только сочувственно кивнул.

Когда он приступил к разговору с Наташей, за ее показной уверенностью чувствовался неприкрытый страх.

— Он сам мне говорил про свою жену! — уверенно говорила она, глядя Дэнсону прямо в глаза. — Я же все уже рассказала вашему коллеге! Он алкоголик, не помнит ничего. Бывало, напьется и твердит: вот, мне бывшая названивала так, что замучила уже своей ревностью, и ты начинаешь так же звонить. Я понимала, что он это не любит, тут же переставала его тревожить, занималась своими делами. Гуляла, да. Но я ему не изменяла! Просто уходила развлечься — а что было делать? У вас здесь, в Америке, все вкалывают до ночи, никакой жизни нет.

Она опустила голову. Подбитый глаз, ссадины на плече, кровоподтеки около рта, размазанная тушь, спутанные каштановые волосы. Наташу слегка трясло, и в ее словах чувствовалось именно то слепое упрямство, которое чаще всего было результатом страха: отрицать все!

— Имя его бывшей помните? — бесстрастно спросил Деррик.

— Нет, — чуть удивленно ответила Наталья. — Может, он и называл его, только когда мы с ним еще встречались, и больше не упоминал.

— В последние годы просто говорил: «моя бывшая»?

— Да, именно так.

— Ясно. И вы с ней никогда не встречались? Не пытались ее найти?

— Нет, а зачем?

— Я должен был спросить.

— В агентстве мне ни слова про нее не говорили, — еще раз заверила его девушка. — Ну вы же видите, Дилан совсем спился. Он уже ничего не соображает, он сам не помнит, что говорит и делает, когда выпьет. А теперь у него паранойя началась. И в чем вообще дело? — вдруг вскинулась она. — Он меня избил, и вы меня же терзаете! Да он что угодно скажет теперь в свое оправдание! Он же преступник, неужели непонятно?

— Поверьте, это как раз очень понятно, — заверил ее Деррик. — Никто не отрицает, что, избив вас, он нарушил закон.

Наташа с сомнением посмотрела на него. Деррик вздохнул. Он понимал, что данных для начала настоящего расследования у него нет. Слова не совсем трезвого человека о том, что его нынешняя жена знает что-то про отношения с бывшей, были недостаточны для обвинений в шпионаже. Наташа была права: того, что Дилан не говорил ей этого в очередном пьяном бреду, доказать было невозможно. И все же Дэнсон был уверен: МакГауэр действительно не рассказывал Наталье о Нэнси. Во-первых, в разговоре он всегда называл прежнюю жену по имени, и наверняка делал это всегда, особенно выпив. Во-вторых, Дилан, вопреки заверениям Наташи, довольно точно помнил, что делал и говорил, будучи пьяным.

Деррик слукавил: Наташа не говорила, что супруг напал на нее сразу. Он придумал этот провокационный вопрос сам, и, выслушав ответ, убедился, что он дословно совпадает с показаниями самой потерпевшей. К тому же, если бы Дилан был обычным параноиком, он наверняка наговорил бы массу вещей о том, как русская жена отслеживала каждый его шаг, рылась в личных вещах и ночами в постели занималась исключительно шпионажем. Однако ничего такого он не сказал, и потому, вопреки непрезентабельному виду Дилана, Деррик был почти уверен, что тот не лгал.

Однако кое-что все же не укладывалось в эту заманчивую схему. Наташа меньше всего походила на русскую шпионку. Скорее, она производила впечатление не очень умной, довольно вульгарной девушки: хваткой, не чуждой житейской хитрости, упрямой, нагловатой, умеющей иногда неплохо играть роль. Но в ее игре не было профессионализма и холодной утонченности, свойственной настоящим разведчикам. Она лгала слишком эмоционально, слишком наиграно, не сумев при этом скрыть страх, как типичная уличенная в измене женщина, а не тренированный шпион.

В любом случае, место работы Дилана требовало принятия каких-то мер, первой из которых мог стать разговор с его коллегой, Ральфом Хиггинсом. Также следовало навестить Нэнси МакГауэр и узнать у нее, не встречалась ли с ней тайком новая жена Дилана. К тому же не мешало бы навести справки про психолога Кристи Уоррен и узнать, известно ли Федору что-то об агентстве «Незнакомка». Вполне возможно, что полученная им зацепка была пустой тратой времени, и могла не привести никуда, кроме очевидного тупика, однако что-то в этой истории не давало ему покоя.

Глава 3

— Мне кажется порой, что Чаку это просто не нужно. Совсем. Его интересует только работа, а не семейная жизнь. У меня чувство, что в доме я становлюсь чужой. Он, вроде бы, любит меня, и я уверена, что не изменяет. Но создается впечатление, что ему нужно от меня только одно — чтобы я не нарушала ему идеальные условия для работы. Чтобы я словно исчезла, испарилась. Мы начинаем жить отдельными жизнями. Я ухожу с головой в свои дела. Его, похоже, это устраивает. Единственное, чего я боюсь — что, если так будет всегда? Если он никогда не согласиться поступиться своим привычным образом жизни? И детей не захочет?

Эми посмотрела на нее с тревогой, нервно проводя пальцем по краю стола.

— Ты говорила с ним об этом? — осторожно, и в то же время твердо спросила Кристина.

— Нет, я боюсь, что он станет только раздражительней. Он скажет, что это не его вина, что у него действительно много работы, что я на него давлю. Он и так стал слишком нервным.

— Получается, что он создает для тебя некую дискомфортную ситуацию, и при этом лишает тебя возможности ее разрешить? — Кристина произнесла это еще осторожнее, стараясь, чтобы ее слова не звучали, как внушение.

— Вот именно! — воскликнула Эми с такой горячностью, что Кристи мысленно улыбнулась — это были ровно те самые слова, которые девушка жаждала услышать.

— А чего хочешь ты? — прямо спросила она. — Ты любишь его?

Эми на мгновение замерла, а затем ответила, стараясь звучать уверенно.

— Да. Думаю, что да.

— Видишь ли, — мягко начала Кристина. — То, что ты чувствуешь, может быть и не любовью. Это называется зависимостью от стрессовой ситуации. Речь идет об отношении не к самому человеку, а к тому состоянию, которое он создал. Если совсем упрощенно, это что-то, напоминающее зависимость жертвы от палача, Стокгольмский синдром, в котором палач воспринимается уже не как источник боли, а как спаситель от нее. «Палач» — это, конечно, сильно сказано, — поспешила она вставить, заметив легкое недоумение в глазах Эми. — Я не имею в виду сознательного садиста. Но люди иногда могут быть палачами невольно. Все дело в том, что для одного стрессовая ситуация может быть невыносима, а для другого нейтральна или комфортна, понимаешь?

— Понимаю, — задумчиво кивнула Эми, очевидно, на ходу соображая, подходит ли это определение для нее.

— В каком-то смысле такое восприятие вполне логично: тому, кто создает стрессовую ситуацию, легче всего ее снять. Источник зла — это одновременно тот самый человек, который может прекратить творимое им зло и тем самым избавить от боли, — продолжала Кристина уже более уверенно. — Стрессовой ситуацией могут стать самые разные вещи, например, вызывание у жертвы чувства вины — что она такая неправильная, но вот появился он, и только он способен наставить ее на путь истинный, указать смысл жизни и так далее. Но также в состояние глубокого стресса может ввести и постоянное выяснение отношений: регулярное хождение по замкнутому кругу взаимных обвинений, поиск логического выхода из эмоционального тупика и постоянная неудовлетворенность результатами разговоров. Я очень боюсь, чтобы у вас не возникло чего-то такого.

— Вот-вот! — снова с энтузиазмом поддакнула Эми.

Кристина почувствовала мрачное удовлетворение. Она могла в деталях рассказать множество примеров того, как запутавшиеся в нескончаемой стрессовой ситуации «жертвы» пытаются добиться от «палача» того заветного поведения, которое помогло бы им выбраться из эмоциональной ловушки, а последний в упор не способен понять, что нервозность и истерики партнера вызваны его собственными действиями. Она могла бы красочно расписать, как «жертва» погружается в травмирующую ситуацию настолько глубоко, что уже не в силах понять, что с ней происходит. Разрешить возникающие противоречия для нее кажется жизненно важным делом, жить в постоянном стрессе она не может, а единственным способом для избавления от мучений ей видится лишь конкретный поступок или слово «палача» — которые он упорно не совершает или не говорит. Кристи знала это изнутри, как никто другой, как знала она и то, что ничего из перечисленного даже близко не подходило к ситуации Эми и Чака…

В последние годы семейное консультирование не отдельных супругов, а пары в целом, становилось все более популярным. Считалось, что для разрешения семейных конфликтов работать нужно с семьей, и полагаться на видение лишь одного из партнеров недопустимо. Кристина снисходительно посмеивалась над этой точкой зрения. Она никогда не полагалась на видение своих клиентов. Напротив, общаясь с человеком, она почти наверняка угадывала его слабости, тайные желания, комплексы и недостатки характера, которые он чаще всего умудрялся скрывать от себя самого. У нее был редкий дар за мусором слов и паутиной отдельных мелочных ситуаций видеть глубинную суть вещей, те самые подлинные трещины отношений, лежащие где-то внизу, под многими пластами самовнушения и самооправданий. Чем больше она общалась с клиентом, тем точнее могла простроить в уме примерный психотип его партнера — и, чаще всего, не ошибалась в этом.

Вот и сейчас Кристина была убеждена, что Чак ни капли не подходит на роль даже невольного палача. Ситуация выглядела для нее примерно так. Чарльз и Эми поженились в уже довольно зрелом возрасте, как это часто бывает в Америке, и у обоих это был первый брак. Ни тот, ни другой не были готовы жертвовать своей обычной зоной комфорта и привычкой к одиночеству, и потому каждый искал оправдания для того, чтобы не делать неуютных для него шагов по сближению. Предельно автономные, полностью сформированные и такие разные, они не решались сломать годами отстроенные личные границы, и потому прятались за «внешние обстоятельства». У Чака таким обстоятельством стала работа, в которую он уходил с гораздо большим удовольствием, чем пытался показать. У Эми главной отговоркой также стала работа — только не ее, а Чака.

По всем реакциям этой молодой женщины Кристина понимала — Эми, жалуясь на отсутствие близости с мужем и его вовлеченности в семейную жизнь на самом деле не хочет ни того, ни другого. Это было видно по тому, как она перечисляла свои проблемы: с напором, даже с каким-то тайным удовольствием, словно стараясь убедить и себя, и Кристину в неразрешимости ситуации. Это особенно проступало в том, с какой готовностью американка подхватывала подсказанные Кристиной объяснения, как цеплялась за них, с какой затаенной радостью готова была в них поверить. Палач, стрессовая ситуация, эмоциональный тупик, в который может завести выяснение отношений — клиентка с воодушевлением ловила эти фразы, глядя на психолога с искренней благодарностью. Сейчас она слышала именно то, что хотела услышать: «причина не в тебе».

Кристина читала эту девушку, как открытую книгу. Эми не готовилась к семейным трудностям, и была слишком эгоистична для того, чтобы впускать глубоко в свою жизнь другого человека. Она не хотела тратить много сил на создание нового формата быта и особого уюта, и тем более не хотела детей. Ей лишь важно было убедить себя, что не она, а Чак был виноват в отсутствии ощущения их единого семейного очага. Однако по тем отдельным репликам и фактам, которые она обнажала в своих пространных рассказах, Кристи делала вывод, что Чарльз при должном усердии вполне мог бы исправить свое поведение и, похоже, действительно любил свою далеко не совершенную жену.

Кристине казалось, что при помощи хорошего советника эту семью еще возможно было спасти. Для этого Эми нужно было прекратить ждать от мужа чудес и начать незаметно и нетребовательно вплетать уют в его жизнь ежедневной мелкой и необременительной заботой. Постепенно, задобрив его теплотой и лаской, жена могла бы склонить мужа к разговору и честно сказать, как ей недостает его внимания и близости. Кристина понимала, что иногда выяснение отношений действительно может превратиться в порочный круг, и сама потребность в таком выяснении является одной из черт деструктивного поведения. Однако она была убеждена — здесь совершенно не тот случай. Семье Чака и Эми требовалось именно это: честно поговорить, озвучить свои ожидания друг от друга и начать делать первые маленькие шажки за пределы своего «я» и старых привычек к чему-то новому, общему, совместному, пусть и не легко достижимому. Идеально было бы вытащить на консультацию и самого Чака, чтобы убедиться, правильно ли Кристина просчитала его психотип… Но она уже знала, что ничего этого не будет.

Эту семью можно было бы спасти… Эта мысль неприятно уколола Кристину, и тяжелое ощущение полной осознанности своей подлости навалилось на сердце, как неповоротливый камень.

«Ну, что с тобой?», — раздраженно мысленно спросила она себя. — «Эта дурочка все равно не хочет на самом деле с ним жить. Она лишь ищет предлог его бросить. А он уже внесен в списки перспективных потенциальных женихов».

Создание категории потенциальных было недавним нововведением Женьки. Этих людей Кристи чаще всего не видела никогда, а если и видела, то никогда не советовала им напрямую обратиться к услугам московского агентства.

«За них платят меньше, этой услугой пользуются только самые отчаянные девчонки, которые понимают, что успех не гарантирован. Но зато риск вообще нулевой! Эти люди никогда не услышат о нашей фирме. Ты просто собираешь их данные, их ники в соцсетях, узнаешь, общаются ли они виртуально, где, на какие темы. Мы передаем эту информацию нашим невестам, и они сами находят к ним подход — на тематических форумах, в общих группах и так далее. Главное, чтобы иностранцы были одиноки или испытывали проблемы в отношениях. Словом, на них требуется полная характеристика, все так же, как с обычными твоими клиентами. Особенность только в том, что они не должны знать о наших невестах. Знакомство должно выглядеть случайным и естественным. Еще интереснее, если потенциальный «клиент» даже не будет знать тебя лично. Допустим, ты работаешь с его женой, видишь, что их отношения рушатся, собираешь данные на мужа… А дальше — дело техники», — объясняла Евгения.

Из всего этого словесного потока Кристине больше всего понравилась фраза про «нулевой риск». В случае, если она не будет лично советовать клиенту обратиться в брачное агентство «Незнакомка», никто и никогда не сможет доказать ее связь с утечкой конфиденциальной информации — даже если «невеста» окажется чрезмерно болтливой. Цепочка, по которой информация уходила в Россию, таким образом удлинялась и запутывалась еще больше, все дальше уводя следы от ее ставших почти еженедельными преступлений…

— Главное для тебя сейчас — прийти в себя, может быть, ненадолго съездить одной к друзьям и родителям, то есть успокоиться и выйти из стрессовой ситуации. И тогда, в здравом уме и трезвой памяти ты решишь, действительно ли хочешь с ним жить, — посоветовала она.

Кристина уже знала, что Эми с радостью воспользуется ее советом, чтобы хоть на неделю сбежать от обременительного присутствия мужа. Она вновь ощутила укол совести в груди, когда клиентка, прощаясь, с чувством произнесла:

— Ты действительно очень хороший, талантливый психолог.

Да, Кристина была талантлива, и именно потому знала, что сможет довести эту операцию до конца. Женя уже сообщила ей, что Чак, сам того не зная, начал общаться с потенциальной невестой из Москвы. Их переписка завязалась якобы невзначай, на профессиональной основе, но сейчас дошла уже до очень личного уровня.

«Если у тебя получится убрать со сцены его жену и повысить ее степень равнодушия к мужу, его виртуальный роман зайдет еще дальше. А по нашим условиям, в случае успешного контакта с «потенциальным», клиентка должна доплатить существенно больше, чем был первый взнос», — писала Женя в одном из своих последних писем.

Кристина вздохнула. Это всего лишь задача — простая и четкая задача, которую она должна выполнить. И она, как всегда, шаг за шагом хладнокровно приближалась к цели, по мельчайшим камешкам разрушая такое непрочное, аморфное и шаткое здание чужого брака.

«В конце концов, что значит «разбить пару»? Никакой пары нет, это миф, иллюзия, абстракция. Есть люди — отдельные живые люди. Есть Чак и есть Эми. У Чака завязался новый многообещающий роман с женщиной, которой он, скорее всего, по-настоящему нужен. По крайней мере, с той, которая будет всеми силами держаться за него. Эми же явно ищет предлог, чтобы избавить от него свое личное пространство, и чувствовать себя невиновной в своих глазах для нее важнее, чем быть счастливой. Каждый из них получит то, что хотел. Каждый просто пойдет своей дорогой. Иногда ложь может быть во спасение», — убеждала она себя.

Кристина занималась этим уже не первый год, но, тем не менее, ей почему было тяжело выдержать благодарный и в то же время встревоженный взгляд Эми.

«Она все же любит его», — пронеслось у нее в голове. — «Неумело, незрело, эгоистично, но любит. У них все еще есть шанс…»

Как только клиентка вышла за дверь, Кристина тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли. Она делала это далеко не в первый раз, почему же теперь все ощущалось так тяжело? Может быть, она просто устала? Впрочем, времени на долгие раздумья у нее не было. Женя приезжала к ней очень редко, и до этого была в Сан-Франциско только дважды. Кристина гадала, что подтолкнуло Джеки на третий визит, и любопытство на миг затмило в ней все остальные чувства. Она взглянула на часы. Эми засиделась у нее на консультации, и теперь, чтобы успеть на важную встречу, Кристине стоило поторопиться.

Глава 4

Каждый раз, когда кто-то из ее русских друзей приезжал в Сан-Франциско впервые, или бывал здесь нечасто, Кристина предпочитала назначать встречи на набережной Эмбаркадеро, на ступеньках портового здания под башней с часами. Сюда легко было добраться на БАРТе — своеобразной версии метро, которой могли воспользоваться даже самые неопытные туристы. С набережной открывался величественный вид на окруженный холмами залив и белые миниатюрные треугольники парусов, неспешно скользящие под размашистым мостом. Ей нравилось, с каким восхищением новички смотрят на воду и следят за отплывающими катерами, щурясь от слепящего, отраженного водой солнца; с каким затаенным уважением оглядывают они стальные сваи мостов — торжество человеческого духа над покоренной, но все еще прекрасной стихией.

А еще Эмбаркадеро было усеяно разнообразными кафе на любой вкус, где всегда можно было достать такие привычные американские сэндвичи, кофе или просто сок, и выйти с ними на деревянную пристань, наслаждаясь вечной прохладой северо-калифорнийского лета. В одном из таких кафе, за столиком на улице, ее и ждала Женя, равнодушно глядящая на панораму залива сквозь стекла солнцезащитных очков. Кристина невольно обратила внимания на определенные изменения во внешности Женьки, всегда считавшей излишний уход за собой пустой и даже унизительной тратой времени. Обычно Женя одевалась просто, считая, что удобство намного важнее показной сексуальности, а ни в какой салон красоты ее и вовсе невозможно было загнать. Сейчас перед Кристиной сидела образцовая деловая леди, в легком кремовом юбочном костюме, с безупречной короткой стрижкой и ровным слоем косметики. И все же под налетом макияжа Кристи безошибочно заметила следы прыщиков и неровностей кожи — яркое свидетельство того, что все Женины старания выглядеть ухоженной бизнесвумэн были очень поверхностны и ненатуральны.

— Ну здравствуй, американка! — с усмешкой приветствовала ее Евгения. — И где же ваше хваленое калифорнийское лето? У нас там — и то намного теплее.

— Я тебе говорила, что сюда не стоит приезжать загорать. Здесь погода — как у нас в Питере — всегда нужно носить с собой куртку.

— Я нечасто бываю в Питере, — равнодушно ответила Женя. — Уже давно живу в Москве. Ты садись, сестренка. Рассказывай, что нового.

— В смысле, по работе? — уточнила Кристина, зная, что сестра никогда не любила длинных предисловий. Она присела за столик, коря себя за странную робость. Нужно было сразу сказать, что ей хочется хотя бы взять себе что-нибудь выпить. Женя, конечно же, не позаботилась о напитке для сестры, и даже не догадалась предложить подождать ее. Кристина с тоской взглянула на длинную очередь, которая виднелась сквозь стекло Старбакса, и решила не тратить время. Встреча уже начиналась натянуто.

— Ну да, по работе. Я собственно, ради этого и приехала, — подтвердила Женя, отставляя в сторону молочный коктейль.

— Я догадалась, — сухо ответила Кристина, стараясь не смотреть на коктейль. Она не видела Женю уже несколько лет, но с первых же мгновений почувствовала знакомое с детства раздражение. Бесцеремонная и невнимательная манера сестры не нравилась ей всегда, но теперь, после многих лет жизни в Америке, поведение Евгении казалось ей каким-то вызывающе русским, и оттого еще более неприятным.

— Что у нас по клиентам? — требовательно спросила Женя.

— Ну вот смотри… — Кристина решила отчитаться как можно быстрее, чтобы затем позволить себе расслабиться и добраться, наконец, до прилавка Старбакса. — Сегодня встречалась с Эми Дуглас. Все идет по плану, очень хорошо. Девочка внушает себе, что хочет мирной и уютной семейной жизни и внимания от мужа, но подсознательно мечтает лишь обвинить его и оправдать собственное невнимание его равнодушием. Они уверенно отдаляются друг от друга.

— Отлично! — похвалила Женя, вновь взявшись за коктейль и с наслаждением потягивая его из трубочки. — У ее мужа, между прочим, завязывается очень серьезное общение с одной славной русской девочкой. Там все уже довольно далеко зашло. Эми не догадывается?

— Пока нет, — ответила Кристина. — И наводить ее на эту мысль еще рано. Она еще мысленно не оторвалась от него окончательно, и подобное открытие может заставить ее начать работать над тем, чтобы его вернуть. Это может все испортить. — Она помолчала несколько секунд, вдыхая свежий воздух океана — аромат вечного курорта.

— Она любит его, — неожиданно твердо, даже с каким-то вызовом добавила Кристина.

— Это неприятно, конечно, — отозвалась Женя, словно не замечая изменений в тоне сестры. — Но когда это нам мешало?

— Очень хорошо идут дела по этому мальчику, Билли, — продолжала Кристина, оставив ее реплику без внимания. — Но он одинок, поэтому по нему вообще нет проблем.

— Ну да, мы присмотрим ему кого-нибудь, — равнодушно ответила Женя. Билл был ей, похоже, совсем не интересен. — Что у нас с Хиггинсом? — спросила она с таким нажимом, что стало ясно — целью этой встречи был именно он.

— Все без изменений, — спокойно ответила Кристина, жалея, что все же не решилась отправиться прямиком к маячившей за окном очереди. — Он терпеть не может свою жену, он давно уже с ней не живет, но он никогда не разведется, потому что безумно любит свою дочь. С этим ничего невозможно поделать. Я ведь тебе уже писала о нем достаточно подробно.

— Кристи, ты не понимаешь! — впервые за время их встречи в голове Жени зазвучали неподдельные эмоции. Кристина вздрогнула. Они называли так друг друга в детстве: Джеки и Кристи, по модной в 90-е годы привычке подражая американским именам. Тогда маленькая Кристина еще не могла представить себе, что будет жить в США.

— Неужели нет никакого способа убедить его развестись? Он у нас на первом месте по приоритетности, понимаешь? На самом первом! Он один стоит всего агентства! Наша клиентка на него просто запала, и она ему, судя по всему, тоже нравится. Она уже заплатила нам за него пятьсот тысяч, и мы договорились, что если дойдет до свадьбы, она выложит миллион! В рублях, конечно, но даже по сегодняшнему курсу… Кристи, ты представляешь? Такие деньги за одного клиента!

С этими словами Женя стянула темные очки и посмотрела ей прямо в глаза. Что-то страшное, фанатичное и хищное было в этом взгляде. Еще в детстве Кристина привыкла к тому, что ее старшая сестра могла увлечься какой-то идеей до состояния абсолютной одержимости, но сейчас, во взрослом состоянии, это казалось еще более пугающим.

— Женя, деньги большие, — постаралась она убедить сестру. — Я не спорю, огромные. Но тут все равно ничего нельзя поделать, понимаешь? У них с женой был заключен брачный контракт. Если инициатором развода будет он, приоритетная опека над детьми остается за ней — за исключением случаев, если у нее физически не будет возможности вырастить ребенка. У него хорошая работа, но у нее тоже. По брачному договору, она получит большую часть его имущества. То есть ребенок гарантировано останется с ней. И она уже пригрозила, что не даст дочери видеться с отцом, и добьется этого даже через суд.

— А через нее никак нельзя воздействовать? — не унималась Женя. — Попробовать встретиться с ней, повлиять, чтобы она согласилась на развод…

— Ты мне это уже говорила, — нетерпеливо напомнила Кристина. — Я пыталась. Никаких выходов. Похоже, она такая стерва, что мне лучше с ней не встречаться. Ее эта ситуация вполне устраивает. Она живет в его доме, он проживает отдельно, ей не мешает, помогает ей содержать дочь, приезжает общаться с ребенком почти каждый вечер. Девочка счастлива.

— Но если она кого-то встретит, может быть, она захочет снова выйти замуж! — Женька сжала стакан с коктейлем так, что его содержимое взметнулось вверх по трубочке и застыло на ее краю каплей, готовой сорваться на столик.

— Я не могу на это повлиять, — отрезала Кристина.

— Черт, ну должен же быть выход, — пробормотала Женя, отворачиваясь к океану. — Зачем он заключил этот чертов контракт? Она же теперь всю жизнь ему ломает!

— Ему или тебе? — не выдержала Кристина.

— Нам! — резко ответила Женя. — Только не говори, что тебе не нужны эти деньги!

— Я пыталась, Женя, — уже мягче ответила Кристина. — Ну поверь, я что только не делала, возможное и невозможное. Ты же меня знаешь, я порой настоящие чудеса могу творить с человеческими душами. Но здесь ничего сделать нельзя. Это вопрос не о чувствах — они с женой давно не любят друг друга. Но здесь дело касается имущества и ребенка, которых он никогда не согласится потерять. Он будет встречаться, с кем угодно, но женитьба в этом случае будет невозможна.

— Но иностранка не сможет остаться в США без официального статуса, — простонала Женя. Она напоминала теперь капризного ребенка, у которого отобрали самую дорогую сердцу игрушку.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? — вздохнула Кристина.

— Тут же дело не только в деньгах, — запоздало начала оправдываться Женя. — У него с этой клиенткой, похоже, и правда любовь. А с женой нет, ты сама знаешь.

— С клиенткой у него нет никакой любви, — заверила ее Кристина. — Ральф не из тех, кто влюбляется виртуально. Он всего лишь говорил мне, что с ней интересно общаться. И я ему доверяю. Он всегда откровенно рассказывает мне о своих чувствах. Знать о них — это моя работа.

— Твоя работа — на них влиять, — напомнила ей Женя, которая, похоже, уже начала смиряться с поражением. — Жаль, очень жаль, — пробормотала она, уставившись в стакан.

Кристина знала, что Женя, как человек глубоко закомплексованный, всегда очень тяжело переживала неудачи. Устав от этого разговора, она все же решилась:

— Пойду, возьму себе чего-нибудь выпить. А ты не переживай из-за Хиггинсов. Ну, бывают такие ситуации на свете. Не все от нас зависит.

Когда она вернулась к столу со сладковатым, с карамельным привкусом, кофе, Женя, казалось, уже совсем успокоилась, и, развалившись на стуле, безмятежно смотрела на белые пятна парусов на воде.

— Вот так посмотришь — вроде, нормальный город. Красивый, солнечный, просто курортный. А пройдешь чуть дальше — настоящий бомжатник! Ну где это видано, чтобы в центре города было просто не продохнуть от вони, чтобы рядом с центральной улицей возникали какие-то наркоманские притоны под открытым небом? Эти обкуренные рожи, запах марихуаны, какие-то фрики в идиотских нарядах… И еще почти всегда — вечный туман и холод, постоянные холмы, подъемы, ходить невозможно. Да, тут есть старые викторианские домики, но ведь не сравнить с той красотой, что была у нас в Гатчине! Здесь тоже есть неплохие районы, но американцы все способны загадить! — возмущалась она, при этом вполне довольно морщась от солнца и наслаждаясь видом на залив.

Слова сестры больно резанули Кристину. Несмотря на свою привычку по-настоящему не привязываться ни к чему, она признавалась себе, что успела полюбить Сан-Франциско. К тому же Кристи догадывалась, что антиамериканские настроения сестры вызваны банальной завистью, и в глубине души понимала, на чем основана эта зависть. Она помнила, что в детстве из них двоих именно Женя всегда мечтала уехать в Америку. Вообще мечты, особенно мечты о чем-то новом, опасном и неизведанном, всегда были уделом старшей сестры, тогда как предсказания благополучной жизни и домашнего очага традиционно отводились младшей. Дело здесь было не в возрасте, а в абсолютной несхожести сестер между собой.

Внешне Женя была похожа на мать — миниатюрная, темноволосая, юркая. На этом, пожалуй, их сходство заканчивалось. Характер у Евгении был абсолютно мальчишеский: резкий, прямой, бескомпромиссный и напористый. Она была пацанкой в полном смысле этого слова: любила игры с мальчишками, не интересовалась домашним хозяйством, предпочитала короткие стрижки и презирала саму идею замужества. Подростком Женя любила рассуждать на высокие темы и с усмешкой превосходства относилась к приземленным увлечениям младшей сестры. Она была по-своему талантлива и упорна, однако этой упорности хватало лишь на краткосрочные цели. Другими словами, Женя могла, поднапрягшись, вызубрить школьный предмет к годовой контрольной и даже неплохо сдать экзамены в институт, однако представить себя, изо дня в день ходящей на бессмысленную работу в скучный офис, было выше ее сил. Ей всегда хотелось сохранить свободу от всего, что уже было или должно было появиться в ее жизни: от родителей, будущей семьи, обязанности зарабатывать деньги, да и вообще от всех условностей, которые неизбежно накладывают чужие ожидания.

Если отцу независимый характер старшей дочери в чем-то даже нравился, то для матери Женя казалась воплощенной катастрофой и разрушением всех ее родительских надежд. Как и многие русские женщины, она мечтала о простом женском счастье для себя и своих дочерей: хорошем муже, крепкой семье, здоровых внуках и обеспеченной старости. Женя, не приспособленная к браку ни характером, ни устремлениями, разбивала ее мечты в самом зародыше. Не старательная, не чистоплотная, не мягкая, не прилежная, не тактичная, не женственная, Евгения, казалось, состояла из одних отрицаний — ходячее противоречие трогательному образу идеальной дочки, словно сошедшему с цветных картинок из советских детских книг — кудрявому ангелочку, вытирающему вымытую мамой посуду и лучезарно улыбающемуся художнику. Впрочем, у разочарованной матери все же появилась желанная отрада — маленькая Кристина.

Кристи, напротив, внешне была похожа на отца: стройная худая блондинка с высокими скулами. Однако при этом она унаследовала материнскую грациозность — то самое обаяние женственности, которого так не хватало Жене. Утонченная, синеглазая, с налитыми чуть выпяченными вперед губами, отдаленно напоминающими слегка насупившегося от обиды ребенка, она сочетала в себе образ красоты и беззащитности, вызывавший умиление у каждого, кто ее видел. Именно эти губы придавали ей выражение воплощенной невинности, пленяющей чистоты и такой привлекательной для мужчин уязвимости.

Стоит ли говорить, что именно в Кристину — эту хрупкую синеглазую Барби — были влюблены все мальчишки класса. Именно Кристина любила платья и кукол, с детства научилась не задавать неудобных вопросов, умела быть вежливой и улыбчивой и мечтала встретить принца. Мама не могла налюбоваться на свое сокровище — такую домашнюю, ровную, покладистую и предсказуемую девочку. Училась Кристина не блестяще, но старательно, не хватала звезд с неба и старалась не расстраивать родителей. Отец ревниво хмурился, когда ей домой звонили мальчики, а мать была уверена, что у ее младшей дочки уж точно сложится идеальная семейная жизнь.

Поэтому никто не удивился тому, что первые серьезные отношения у Кристины начались относительно рано — в 17 лет, и по достижении совершеннолетия предсказуемо окончились браком. Тот факт, что ее женихом оказался иностранец, родителей не смутил, ведь дочь, по их мнению, была способна очаровать любого. Именно такой — ухоженной, счастливой, благополучной и не знающей никаких забот — она и осталась в памяти Женьки, когда 18-летней девочкой уезжала из родной страны вслед за американским мужем в пугающую неизвестность. И разве могла своевольная и ревнивая сестра представить себе тогда, чем в итоге обернется этот брак для Кристины?

Глава 5

С Майклом Уорреном юная Кристи познакомилась случайно, когда в старших классах школы шестнадцатилетней девочкой начала ездить из родной Гатчины в Петербург на курсы английского языка, готовясь к поступлению в университет. Бывший морской пехотинец, он какое-то время служил в американском посольстве в Москве, а затем, выйдя в отставку, осел в северной столице и открыл языковые курсы. Кристина впервые ездила в Петербург одна, прильнув к окну электрички и завороженно глядя на открывающийся перед ней новый мир. И очень скоро Майкл стал основой этого мира.

Ей только исполнилось 17. Ему было 26. Она была романтична и восторженна, нежна и переполнена желанием любить, наивностью, иллюзиями, мечтами и тем избытком сил, который открывает безграничные возможности для самых страшных ошибок. Он уже успел повидать войну и пережить первую боль предательства, когда любимая девушка, не дождавшись его возвращения из армии, вышла замуж за его лучшего друга. Этот удар Майкл тоже переживал по-юношески, с максимализмом молодости заявив, что никогда уже не сможет поверить в любовь. Кристина, услышав это, мгновенно поняла, что ее миссия — это спасти и исцелить его страдающую душу, и вернуть ему веру в возможность счастья. Окрыленная и переполненная светом, она с трепетом вводила его — искалеченного и огрубевшего — в волшебный мир своей ничем еще не потревоженной юности.

Вначале она была всего лишь одной из его студенток, исправно посещавшей занятия в надежде поступить на недоступный простым смертным иняз. Он был вежлив и холоден, и Кристина чувствовала, как завороженно любуется его спокойной учтивостью. Он обратил на нее внимание после ее первого эссе на английском языке. С ошибками и оборотами в чисто русском стиле она написала что-то философское, перемежая идеи Достоевского образами из ее любимых голливудских фильмов. Ей пришлось постараться, чтобы вымучить что-то на эту тему, и, по правде говоря, часть мыслей она заимствовала из пространных Женькиных рассуждений. Однако Майкл был впечатлен, и начал расспрашивать ее подробнее — о вкусах, интересах, увлечениях и прочем.

Она была поражена его несвойственной американцам глубине и какой-то совсем уж нетипичной для «янки» грустной серьезности. Его внутренний мир покорил ее даже больше, чем внешность — такая привлекательная для девушек внешность статного светловолосого красавца и чуть грубоватыми, но оттого еще более мужественными чертами лица. Они начали общаться — вначале в кафе, затем принялись выбирать в выходные в роскошные Петербургские парки — и так незаметно, шаг за шагом, начал развиваться их роман.

Она помнила поистине чудесную поездку в Выборг — город на самой границе с Финляндией, воплощение старой Европы, так непохожий на остальную Россию. В тот летний день в нем проходил фестиваль «Рыцарский замок», на который съехались «ролевики» и «реконструкторы» со всей страны. Дышащие стариной здания, горбатые улочки, из которых то и дело выныривали люди в средневековых костюмах, каменная кладка площадей — все это окружило Кристину, захватило ее в свой мир, грозя разорвать душу силой впечатлений.

Город действительно словно сошел со страниц книжки с волшебными сказками. Узкие петляющие улочки, то круто поднимающиеся в гору, то сбегающие к Финскому заливу, были вымощены не привычной плиткой, а самыми настоящими камнями. Между домами гулял свежий морской ветерок, донося до спешащих прохожих звуки волынки. Кристине странно и восхитительно было ощущать себя частью этого праздника жизни, героиней разыгрывающегося вокруг большого спектакля. Радостно смеясь, она сбежала вниз по очередной улице — и застыла, восхищенная открывшимся видом. Древний замок стоял перед ней, отражаясь в тихой илистой воде крепостного рва. Стены укреплений опоясали остров, превратив его в твердыню, не подвластную ни врагам, ни времени. И над бурым камнем крепостных построек, над зеленью деревьев вознеслась белоснежная башня, устремленная в ярко-голубое небо.

Кристина помнила вид со смотровой площадки башни Выборгского замка. У подножия выстроились аккуратные, почти игрушечные старинные домики, уходил далеко вниз заполненный костюмированными людьми дворик замка, а с другой стороны сиял залив, такой же голубой, как небо, касающийся узкой полоски леса на границе с Финляндией. Там, внизу, в периметре белых стен виднелись деревянные помосты, и стоявшие на них музыканты грянули что-то бодряще-кельтское, зазвучавшее, казалось, над всем городом. В тот момент Кристи почувствовала себя щедрой королевой, распахивающей перед Майклом все великолепие своего сказочного царства. Она дарила ему свою душу, свой мир с его исцеляющей красотой, свою любовь и себя саму, веря, что этот чудодейственный эликсир способен растворить в себе любую боль.

Она водила его по Дворцовому парку в своей родной Гатчине — с его неизменными заболоченными озерами и старинными изогнутыми мостами над покрытыми тиной речушками. Когда они вышли на место, с которого отрывался вид на стену Большого Гатчинского дворца, Кристина замерла торжествующе, ожидая, с каким восхищением диковатый иностранец будет взирать на открывшуюся перед ним древнюю имперскую мощь. И он действительно поражался, улыбался и медленно оттаивал, доверяясь ее неподдельной заботе. Кристина была счастлива: она видела, как своими руками совершает чудо, преображая человеческие сердца и заставляя их сиять так, как сияет ее собственное, до краев наполненное счастьем сердце.

В тот период они словно поменялись местами с Женькой. Ее сестра поступила на юридический — как она цинично объясняла свой выбор, «знать законы, чтобы их обходить». На самом деле Кристина подозревала, что Женька сделала это исключительно ради того, чтобы угодить вечно недовольным ею родителям. Обычно возвышенная, насмехавшаяся над приземленными интересами сестры, вечно увлеченная нелепыми идеями, Джеки вдруг начала зубрить ненавистную ей юриспруденцию, тогда как Кристи, влюбленная и рассеянная, едва могла найти в себе силы, чтобы закончить школу. О дальнейшей учебе не было и речи: Кристина, затаив дыхание, не могла дождаться совершеннолетия, чтобы уехать за своим прекрасным принцем в его королевство…

Она прибыла в Сан-Франциско осенью, в год миллениума, и город вышел ей навстречу беспечным приморским франтом, немного развязным, но великодушным, по-царски распахивая перед ней холмы, покрытые ровными рядами викторианских особняков, и открывая петляющие тропинки старого парка Голден Гэйт. Дома здесь не были такими величественно древними, как гатчинские дворцы, но зато сияли светом и легкостью. Воздушные, словно сотканные из вечных здешних туманов, они возвышались над заливом, усыпанным треугольниками парусов, а вдали виднелся зловещий остров Алькатрас — бывшая тюрьма строгого режима.

И Майкл тоже открыл ей свой мир — прекрасный и неизведанный, став ее проводником в этом почти ожившем в ее восприятии городе. Ему нравилось, с каким неподдельным восторгом Кристина смотрела на город, штат, страну и него самого — и все это казалось ей чем-то единым и нераздельным. Она не могла сказать точно, где для нее заканчивается Калифорния и начинается Америка, где граница между ее новым домом и городом, ставшим в чем-то даже более близким, чем дом. Все это смешивалось, пестрило в сознании, и все сводилось к нему одному — ее покровителю, настоящему волшебнику, Майклу.

Юная Кристина, ничего не знавшая в тот момент о «зависимости жертвы от палача», доверялась американскому супругу до конца. Он, конечно, был прав в том, что все, что ее окружало здесь, было лучше всей ее прошлой жизни. Она и сама понимала это, разве нет? Единственное, что до встречи с ним она не догадывалась, каким ничтожным, уродливым и неправильным было ее прошлое.

— Ты умеешь пользоваться кредиткой? — спросил он ее в один из первых дней в Америке.

— Нет, — смущенно, и вместе с тем весело отозвалась Кристина. — Никогда в руках не держала. Да и где бы я ею платила? Я покупала в основном только пиццу в школьном буфете.

— Родители должны были научить, — авторитетно отвечал Майкл.

— Ну, они же не знали, что я уеду, — все еще с улыбкой отвечала Кристина.

— А что, думали, ты всю жизнь просидишь в России? — Майкл, похоже, был серьезен.

— Да, я не планировала уезжать, — голос Кристины все еще сохранял беззаботность. — До встречи с тобой, — игриво добавила она.

— Да я понимаю, что не планировала, — нахмурившись, отозвался Уоррен. — Ты же совсем ребенок еще, какой с тебя спрос? Но родители-то твои — взрослые люди, вроде бы. Разве не видно, что за страна Россия, и куда она катится? Все нормальные люди, на мой взгляд, уже давно должны были уехать оттуда.

Его слова задели Кристину, и она несмело возразила:

— Но ведь не все могут. У кого-то родители престарелые, у кого-то дети маленькие. У родителей всегда были на руках мы с Женькой…

— Не мочь и не хотеть — разные вещи, — жестко возразил Майкл. — Если бы хотели, научили бы своих детей хотя бы элементарным правилам жизни за границей: пользоваться кредиткой, водить машину, язык учить с самого детства. А раз не научили — значит, сознательно обрекали тебя на жизнь в этой дыре. Любящие разумные родители так никогда не сделали бы… Ладно, не мучайся, буду давать тебе наличку, — великодушно заключил он.

Он так и не завел для нее счета, за что в тот момент она по глупости была ему благодарна. Но, чем дольше она жила в Северной Калифорнии, тем больше убеждалась, насколько неправильной была ее страна, семья и она сама. Когда она с наивностью рассказывала ему о школьных друзьях, о поселке под солнечным Зеленогорском, о холодном и пенном Балтийском море, о любительских музыкальных группах и самодельных рок-концертах в поселковых клубах белыми питерскими ночами, он беспощадно высмеивал это и пускался в рассказы о своей полной приключений жизни — с личной машиной с 16-ти лет, с первой марихуаной в старшей школе, с первой поездкой в Лас Вегас с его первой девушкой. Кристина слушала завороженно, чувствуя, как ее прежняя жизнь меркнет и рассыпается на этом фоне.

— Разве это друзья? — говаривал он порой в ответ на ее восторженные истории. — Это же так, компания фриков для тусовки. Вот у нас в армии была настоящая дружба…

Кристина быстро поняла, что не стоит сравнивать Балтийское море с Тихим океаном, а древнюю Шлиссельбургскую крепость с Алькатрасом. Ее прошлое не выдерживало сравнения с настоящим, оно проваливалось в черную дыру, тонуло в позоре, рассыпалось под гнетом собственного несовершенства. Все чаще она задавалась вопросом: «Как бы я вообще жила дальше, если бы не Майкл?».

Ему не нравилась русская кухня, и он упрекал жену за то, что она никогда не пыталась освоить что-то более экзотическое: мексиканское или тайванское. Кристину больше тянуло к германской сдобе или французской изысканности, но ей стыдно было признаться, что она опять не смогла угодить мужу. Порой он уступал ей, и они заезжали за продуктами в русский магазин.

— А почему он называется русским? — с искренним недоумением спрашивал ее Майкл. — Смотри, колбаса сделана в США, бренд германский, паштет чешский, сосиски венгерские. От России здесь только хамство осталось.

Он был прав, и Кристина понимала это. Она пыталась рассмеяться непринужденно, но чувствовала, как ее в очередной раз накрывает волной стыда. Прошло всего полгода их совместной жизни, а она уже понимала: Майкл — не просто ее супруг. Он — ее спаситель. Он вытащил ее из кромешного ада, от ненормальных родителей, от пустых и ненастоящих друзей, из убогой и бесперспективной страны — ее, глубоко неправильную, не умеющую жить, не знающую по-настоящему вкусных блюд и ярких приключений. Ее жизнь всецело свелась к нему. К его городу. К его стране. К его прошлому и настоящему.

Она твердо решила исправиться и стать достойной его, освоить его город, культуру, страну, привычки, вдохнуть ее аромат до самого дна, погрузиться и раствориться в ней и стать, наконец, настоящей американкой. Но Майкл не спешил окунать ее в эту жизнь. Он не хотел, чтобы она училась или работала, и говорил, что ему нужна надежная домашняя жена, верная мать его будущих детей.

Решив нащупать компромисс между своими желаниями и волей супруга, Кристина решила заняться волонтерством в местной библиотеке, благо, до нее можно было добраться на метро. Там она быстро нашла себе двух подруг: китаянку Сюин и латиноамериканку Марию. Мария основательно взяла шефство над молодой эмигранткой, всячески пытаясь помочь Кристине освоиться в Штатах.

— Он что, еще ничего тебе из одежды не покупал? — искренне удивилась она. — Слушай, поехали в субботу, устроим шопинг? Я тебе помогу.

Кристина согласилась, со вздохом решив потратить на обновки немногие деньги, скопленные из скудных выплат, выдаваемых Майклом на продукты. Они провели прекрасный день в Сан-Франциско, и в конце Мария, чуть поколебавшись, все же посмела выразить свое мнение о Майкле.

— Я не понимаю, в чем он тебя упрекает? Если он хочет, чтобы ты научилась водить машину, он бы мог пристроить тебя в какую-нибудь автошколу. Если он считает, что у тебя плохой английский, он бы мог позволить тебе взять бесплатные классы языка для эмигрантов. Если ему не нравится, что ты не пользовалась раньше кредиткой, ничто не мешает начать ей пользоваться сейчас. Если он хочет, чтобы ты одевалась красиво, он бы мог предложить купить тебе пару обновок. Тебе только исполнилось девятнадцать, ты всю жизнь жила в другой стране, а он требует от тебя всего и сразу! По-моему, он просто самоутверждается за твой счет!

Ее слова показались Кристине кощунством. Как могла эта незнакомая женщина так запросто рассуждать о Майкле, ее удивительном, глубоком, так непохожем на других Майкле, совершенно не зная его! Как она могла объяснить, что Майкл открыл для нее жизнь заново, показав новые горизонты желаний, целей, смыслов, быта, дружбы — всего, о чем она и не догадывалась раньше! И если она и согласилась пойти за покупками в этот день, то лишь для того, чтобы порадовать супруга своим новым имиджем!

Однако никакой радости Майкл не продемонстрировал — напротив, устроил русской жене самый настоящий скандал.

— С кем ты шляешься? Как ты могла потратить мои деньги, даже не поставив меня в известность? — распекал он ее — без криков, без истерик, но с таким явным недовольством и разочарованием, что Кристина едва сдерживалась, чтобы не заплакать.

— Это моя подруга, Мария, — отвечала она, пытаясь проглотить растущую в душе обиду.

— А эта твоя Мария замужем? — требовательно спросил Майкл.

— Разведена…

— Вот как! — усмехнулся Уоррен. — То есть свой брак она разрушила, а теперь пытается разрушить твой, и настроить тебя против мужа?

Кристина обомлела. Откуда Майкл мог знать об их разговоре с Марией? Что за чудодейственной интуицией он обладал, сумев угадать ее слова? А муж, словно поняв причину ее смущения, посмотрел на нее с особой серьезностью и даже болью, и жестко произнес:

— Я поверил тебе, Кристи. Поверил тогда, когда думал, что уже никому и никогда не смогу верить. Я доверился, решил рискнуть, решил, что ты меня не предашь. Если и ты тоже обманешь меня, я этого не выдержу…

Она смутилась окончательно, желая провалиться под землю от осознания своей никчемности и ненадежности. После этого Кристина перестала приезжать в библиотеку, и даже не отвечала на письма Марии. Она знала, что безоглядно любит только одного человека, и Майкл был для нее дороже всего остального мира.

Время шло, их брак перевалил через отметку в два года, и Майкл торжественно подписал ей документы на получение постоянной грин-карты.

— Ну что, глядишь, можно тебя оставить еще немного здесь пожить, — насмешливо сказал он. Его отношение к ней в последнее время было именно таким: снисходительно насмешливым, даже немного презрительным, но она, как и следовало хорошей жене, терпела все. Однако сидеть в двадцать лет запертой в четырех стенах было выше ее сил. Постепенно она вновь окунулась в социальную жизнь, и даже стала вновь встречаться с Марией, но уже тайком.

Эти встречи со временем стали значить для нее очень многое не только из-за радости общения, но и из-за самого факта — у нее появилась своя тайна! Кристина уверяла себя, что не делает ничего плохого, напротив, убеждает подругу, какой замечательный супруг ей достался. Однако сам факт тайны, появление новой, сокровенной жизни, обогатившей ее скудный опыт, казался необычайно значимым. Она, похоже, была по-настоящему счастлива, пока все рухнуло в один день, темным январским вечером 2004 года.

Мария подарила ей пару красивых платьев, уверяя, что все равно не станет их больше носить, и уговорила пойти развеяться в один из местных баров — на верхнем этаже центрального небоскреба, с потрясающе красивым видом на город. Они планировали вернуться не поздно, к тому же Майкл предупредил, что придет домой в этот день не раньше десяти часов вечера. И каков же был ее шок, когда в разгар веселья, подбежав к огромному, во всю стену, окну и залюбовавшись видом тонущего в огнях Сан-Франциско, она нос к носу столкнулась с мужем!

Майкл в компании друзей сидел за столиком у самого окна. Заметив жену, он остолбенел, а затем в его глазах появилась такая злость, почти что ненависть, что Кристина в ужасе бросилась прочь и ринулась к лифту, чтобы навсегда сбежать из этого проклятого места.

— Ты куда? — услышала она крик поспешившей за ней Марии.

— Не трогай меня! Ты все испортила! Ты мне всю жизнь разрушила, дрянь! — со слезами крикнула Кристина, запрыгивая в лифт и судорожно стуча по кнопкам. Она едва справлялась с желанием на ходу начать срывать с себя подаренные платья, она готова была выбежать на улицу голой, лишь бы смыть позор неверности, обмана, предательства, в котором ее уличил Майкл.

Она не уснула в эту ночь до самого утра, а утром муж пришел с работы, мрачный, как туча, и бесчувственно холодный. Кристина забилась в постель, боясь произнести даже звук. Он не разговаривал с ней, просто выпил кофе и ушел на работу.

Еще один день прошел в мучительной агонии. Кристина пыталась заставить себя поесть, через силу заглянула в холодильник и с каким-то странным облегчением обнаружила, что он почти пуст. Денег на продукты Майкл ей не оставил, но она чувствовала, что все равно никуда бы не смогла пойти, не поговорив с ним. В слезах она дождалась вечера. Майкл пришел поздно, и в упор не замечал ее. Она решилась заговорить с ним сама, и услышала в ответ лишь сухое:

— Я с самого начала знал, что так будет — как только я подписал твою проклятую грин-карту. Ты обманула меня. Предала. Ты просто ждала удобного момента.

— Но я тебе никогда не изменяла! — плача, ответила Кристина. — Я всегда любила только тебя одного! Я просто пошла с подругой отдохнуть и посмотреть город.

— Ты меня обманула, — с упором на последнее слово отрезал Майкл. — Ты говорила, что не общаешься больше с этой шлюхой. Ты сказала, что будешь дома в этот вечер. Я не против того, чтобы ты отдыхала иногда, но ты не должна была мне врать. Врать после того, как я тебе поверил. Ничего не строится на лжи.

— Но я просто боялась, что ты будешь против, — лепетала она. — Я же знала, что Мария тебе не нравится. Ты ведь и сам не сказал мне, где будешь в этот вечер, — ухватилась она за последнюю соломинку.

— Не сказал, потому что ты не спрашивала, — бросил он ей. — Но я тебя не обманывал. Извини, но я не могу жить с женщиной, которой не верю. Да, ты права, твоя Мария мне не нравится, и то, что ты предпочла шляться с ней и лгать мне, показывает, кого ты выбрала.

— Я не общаюсь с ней больше, и никогда, никогда больше не буду общаться! — плача, клялась Кристина. — Миша, я тебя, тебя выбрала!

— Слишком поздно, — неумолимо отозвался он.

— Ты же не можешь разрушить все! — в отчаянии вскричала Кристина. — Все, что у нас было! И Гатчину, и Выборг, и Сан-Франциско! Это все не имеет смысла без тебя, все эти места у меня теперь навсегда будут связаны с тобой. Я не могу без тебя жить, Майкл!

— Это не я, — отрезал он. — Это ты все разрушила.

Ее жизнь закончилась в тот момент, уступив место нескончаемому аду. Майкл словно превратился в призрака — холодного и отрешенного. Он приходил домой только ночевать, спал в другой комнате, ел где-то в другом месте, и совершенно перестал оставлять ей деньги на продукты. Зима в Сан-Франциско в тот год выпала холодной и дождливой, но голод гнал Кристину на улицу, в опустевший и промозглый город, омертвевший буквально на глазах. От былого приморского франта не осталось и следа. Ей казалось, что город, как и Майкл, не мог простить ее глупости, не верил ей и не больше не подпускал к себе. Холодный, равнодушный, переполненный чудаковатыми людьми, пропахший вонью бездомных, измученный дождем, он отторгал ее, как совершенно чужеродное и ненужное здесь существо.

Образования у Кристины не было, и за свою короткую двадцатилетнюю жизнь она успела поработать только продавцом косметики в школе, делая крохотную прибыль на разнице цен для дистрибьюторов и стоимости, указанной в каталоге. Тогда же она прошла несколько бесплатных классов по нанесению макияжа. Не зная ничего другого, она решила заняться тем же самым, ища себе клиентов среди студентов местных университетов. Голодная и промокшая, Кристина скиталась по оживленным, похожим на дендропарки университетским кампусам. Купив партию косметики в кредит, она приезжала на БАРТе в соседний Беркли и бродила по студенческим кафе, ища среди веселой беззаботной молодежи своих первых клиентов.

Некоторые студенты сердечно откликались на ее беду, и Кристи постепенно начала зарабатывать первые деньги, которых, правда, хватало только на метро и еду. Самыми счастливыми для нее становились моменты обеда, когда, уставшая от долгой ходьбы и вконец замерзшая, она заходила в первый попавшийся Старбакс и, не рискуя пробовать незнакомые блюда, покупала стандартный сэндвич с курицей и бутылку сока. Они разогревали его прямо здесь же, в микроволновке, и благодарная Кристина, грея руки о завернутый в грубую обертку бутерброд, присаживалась за стойку у окна. С ощущением блаженства она вгрызалась в горячее сочное мясо, стараясь растянуть на весь день блаженный миг удовлетворения голода. Она наслаждалась теплом, глядя на дождь и слякоть из окна и чувствуя неподдельное счастье хотя бы временной защищенности от непогоды. Возможно, именно эти несколько минут радости в день уберегли ее от одолевающих порой мыслей о самоубийстве.

Чувство вины перед Майклом сменилось со временем равнодушной апатией. При всей своей внутренней зависимости от него даже Кристина чувствовала, что муж был слишком с ней суров. Но она не представляла, куда могла бы уйти от него. От заросших местных бомжей ее отличало лишь то, что ей было, куда возвращаться, хотя сама мысль о возвращении в холодный и враждебный дом претила ей все больше. Уехать в Россию? Но как она могла вновь приехать в страну, которую благодаря Майклу навсегда уже вычеркнула из своей жизни как что-то предельное неправильное, ненужное и недостойное ее памяти?

И потому, без радости и без надежды, гонимая голодом, она каждый день выходила на вечные поиски клиентуры и еды, порой довольствуясь купленной в магазине упаковкой салями и булкой хлеба. Она выглядела ухоженной, прилично одевалась, ночевала в мягкой постели, и потому никто и представить себе не мог, насколько сильно она нуждалась.

Ранняя весна закралась в Сан-Франциско, озарив город предощущением тепла и расцвета, но и она не трогала Кристину. Этот город больше не имел отношения к ней, он принадлежал только Майклу, их общему прошлому, их прежнему счастью. Все в нем ассоциировалось теперь словно с ним, словно американец забрал с собой каждый уголок ее прежнего мира. Она вновь и вновь вспоминала каждое его слово, каждую шутку и насмешку, каждый миг, проведенный вместе. Этот город, штат и страна не умели существовать без него, они были его частью, и Кристине становилось больно от одного лишь взгляда на них, неизменно порождающих вихрь воспоминаний. Так продолжалось до конца февраля, пока в один из своих заходов в университет Беркли Кристи не познакомилась с пожилой преподавательницей-психологом Сандрой Риз.

— Да он банальным образом тебя затретировал, — вынесла свой диагноз Сандра, выслушав ее путанную, наполненную самообвинениями историю. — То, с чем ты столкнулась — это типичная психологическая тирания и манипуляции. Ты не сделала ровным счетом ничего плохого. Извини, но твой Майкл, похоже, нездоровый человек. Он проецирует на тебя свои страхи, комплексы и обиды, самоутверждается за твой счет, внушает тебе хроническое чувство вины, обесценивает все, что тебе дорого, обрезает все твои контакты, и тем самым делает тебя абсолютно зависимой от него. Мой тебе совет: беги от него, пока не поздно!

— Но мне некуда бежать! — плача, отвечала Кристина. — Притом, он же меня не бьет, физически никак не обижает.

— Лишь потому, что удовлетворяет свои садистские замашки другим способом, — отрезала Сандра. — Если хочешь, можешь пожить у меня. Дочь у меня как раз в этом году уехала в колледж, мне скучно одной. Можешь жить бесплатно, сколько хочешь, пока не встанешь на ноги.

Кристине понадобилось несколько долгих разговоров, слез и бессонных ночей, чтобы наконец решиться на развод. Напрасно Сандра уверяла ее, что она может попробовать отсудить у Майкла какую-то компенсацию — сама мысль о сутяжничестве казалась Кристине дикой. Она ничего не получила в результате развода, и, растерянная от внезапно обретенной свободы, затравленная и вконец разбитая, переехала к Сандре, чтобы заново строить свою американскую жизнь.

Глава 6

Скитания по университетам и колледжам и общение со студентами со временем принесли свои плоды — Кристина начала перенимать беззаботную радость своих американских ровесников, усиленную весной, и былая опустошенность медленно стала зарастать первыми побегами новой жизни. Эти ребята открыли для нее другую Америку — мир поэтов и художников, миролюбивых хипстеров и артистов-любителей. Она узнала о районе, называемом «Маленькой Италией» — с ее бессчетными кафе, резными особняками; изящными, словно воздушными, соборами, удивительными архитектурными строениями, причудливыми рисунками на стенах домов и уютными книжными магазинчиками. В этих магазинах проходили порой презентации литературных новинок, а стеллажи с книгами незаметно перетекали в маленькие кафе, работавшие тут же, при магазинах. Со временем и Кристи устроилась официанткой в одно такое кафе. Круг ее знакомых ширился, а вместе с ним в жизнь входила новая радость. Шаг за шагом она вновь отвоевывала для себя Сан-Франциско, отбивая его у Майкла, у прежних ассоциаций, у собственной боли и воспоминаний.

Она приходила порой в небольшой переулок, называемый Clarion Alley — излюбленное место художников и литераторов, и садилась на грязный, в разводах, асфальт, прислонившись к пропавшей марихуаной стене. Она смотрела на абстрактные фигуры, на рычащих тигров и женщин в восточных одеждах, смотревших на нее с противоположной стены, а рядом два чернокожих паренька в рваных майках уже устанавливали самодельную сцену для последующих перфомансов. И город неслышно подкрадывался к ней и садился рядом, ненавязчиво затягивался и молчал, глядя на суетившихся неподалеку художников. Он уже не был похож на изящного и развязного приморского повесу. Теперь он выглядел, как хиппи — отрешенный и добродушный, равно принимающий всех, безмятежный и чудаковатый. Кристине было хорошо просто сидеть с ним на грязной земле, на которой, возможно, кто-то спал этой ночью и мочился этим утром. Ей было все равно. Она брала его за невидимую руку, и город-поэт, город-бродяга с вызывающей смелостью готов был принять ее даже тогда, когда от нее отворачивался весь мир…

Она пошла в колледж этой весной — разумеется, на психологию, зарекшись, что никогда уже не станет жертвой ничьих манипуляций. С жадностью Кристина принялась изучать глубины человеческих душ, тонкости мотивов и желаний, затаенные причины поступков.

— Ты сможешь стать прекрасным специалистом по работе с жертвами, например, с жертвами семейного насилия, — говорила ей Сандра. — Но я бы не советовала тебе пока заниматься семейным консультированием. В нем надо работать именно с семьей как с единицей терапии, стараться сохранить отношения в браке, а не только помогать отдельным личностям. Ты привыкла, что один член семьи противостоит другому, но в жизни такие ситуации встречаются не так уж часто.

Кристи не вникала в эти увещевания. Семья, отношения — все это казалось ей надуманными абстракциями, пустыми формами без содержания. На первом месте для нее всегда стоял отдельный человек, втянутый в паутину под названием «отношения», которые могли в любой момент разрушить его личность. Именно этот человек нуждался в ее помощи и защите, именно ему как индивиду надлежало заново обрести себя в новых условиях, именно он — живая личность из плоти и крови — обращался к ней за помощью. Его супруги, дети, родители — все казалось вторичным перед этой страдающей личностью. Она была призвана уменьшить страдания этого человека — любой ценой.

О своей беременности Кристи узнала после первого месяца учебы. Он был ее случайным недолгим романом — результат очередной хипстерской вечеринки в литературном квартале. Никаких детей Кристина просто не могла себе позволить. Она накопила на аборт с трудом, не решившись просить денег у и без того слишком доброй к ней Сандре. Ей с трудом удалось уговорить врача провести операцию на уже рискованно позднем сроке, сразу, как только она собрала нужную сумму. Риск привел к осложнениям, выразившимся в простую и беспощадную формулу: «Скорее всего, у вас могут возникнуть с последующей беременностью». Врачи избегали более жестких формулировок для банальной истины, что Кристина, возможно, уже не сможет иметь детей.

Она лежала на больничной койке, пытаясь осмыслить новую реальность. Во второй раз после разрыва с Майклом ей показалось, будто огромная ее часть откололась и исчезла в черной дыре, оставив ее один на один с огромной, разрывающей внутренности пустотой. А потом ей внезапно стало легче. У нее не будет детей, не будет семьи, не будет новых упреков и манипуляций, страхов и боли. Ей останется любимая работа, свобода и развлечения — без всяких последствий. И именно в тот момент, когда она почти успокоилась и смирилась с этим новым ощущением, ее сотовый настойчиво зазвонил, и на нем высветился питерский номер. Женька!

Все три года, что она прожила в Калифорнии, Кристина избегала разговоров с сестрой: вначале потому, что Женя с точки зрения Майкла тоже была абсолютно неправильной, и общение с ней было вредным, а затем — из чувства стыда. Кристи не решалась признаться сестре, что ее красивый, успешный, вызывающий зависть заграничный брак превратился в боль и пепел. Не она ли сама, бывало, расписывала Жене, каким удивительным человеком был Майкл? Как могла она после этого признаться, что попала в зависимость от обычного мелочного бытового тирана?

Она не решалась признаться в случившемся даже родителям, вновь и вновь под разными предлогами отговаривая их от поездки в Америку. Сама Кристина тоже все эти годы не бывала дома. Каково же было ее удивление, когда Женя, принимавшая ее попытку избежать контакта за эгоизм и надменность, и почти переставшая с ней общаться, вдруг позвонила сама.

— Кристи! — в Женькином голосе не звучало ни намека на обиду. Она была взволнована, испугана и, казалось, плакала. — Женя, папа с мамой погибли. В катастрофе, вечером. Я узнала только что. У нас сейчас утро, у тебя вечер, да? Кристина… Они на остановке стояли, когда какой-то дебил вылетел с проезжей части на тротуар. Вроде, по пьяне. Десять человек на смерть, в том числе родителей. Еще много раненых. Я не понимаю, почему… Они стояли, никого не трогали. На остановке. Можешь себе представить? Насмерть, Кристи! Вот так, за один раз! — она уже неприкрыто зарыдала.

Кристина лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как на нее наваливается ужас отчаяния. Она задыхалась под его толщей, она сходила с ума от пустоты: внутренней, внешней, всеобщей. Она лишилась мужа — единственного в ее недолгом опыте глубокого чувства, и попыталась заменить его поверхностным весельем. Она бежала от своей боли, пряталась в городских переулках и чужих притонах, которые никогда не были и не будут ей родными. Ее подлинное, родное, единственное светлое, что было в ее жизни, осталось там, в заболоченных парках Гатчины, которые она так непредусмотрительно распахнула для Майкла. Там была ее счастливая семья, любящая мать и даже непутевая Женька — и теперь вдруг оно тоже рухнуло, исчезло. Оно было сметено нелепой смертью также, как только из нее была вырвана, выметена жизнь еще не родившегося ребенка…

— Ты успеешь приехать на похороны? — голос сестры в ушах вывел ее из оцепенения. Женя, казалось, уже не плакала, взяв горестные хлопоты в свои руки.

— Я… я не приеду, — выдавила Кристина. В самом деле, как она могла приехать? Она лежала на постели после тяжелой операции, на восстановление от которой требовалось как минимум несколько дней. Из-за затрат на аборт она залезла в долги, и кроме того, ей нужно было наверстывать пропущенное время в колледже. У нее физически неоткуда было взять деньги на билеты.

— Как не приедешь?! — задохнулась Женька на другом конце. — Ты живешь в Сан-Франциско с замечательным американским мужем, на всем готовом, и говоришь мне, что не приедешь? На похороны собственных родителей?! Которые, между прочим, тебя любили больше, чем меня! Ты хоть знаешь, как они мечтали тебя снова увидеть последние годы жизни? Когда ты даже не удосужилась навестить нас…

— Я не смогу, — глухо ответила Кристи и отключила звонок. У нее не было сил объяснять сейчас все, что случилось с Майклом, с ее жизнью, со странным существом, еще не сформировавшимся до конца, но уже живым, которое дышало и двигалось в ней еще этим утром, а теперь тоже превратилось во всеохватную пустоту. А сейчас, в эту самую минуту, она потеряла сестру…

Кристина собрала деньги на поездку домой больше, чем через полгода, и впервые за несколько лет ступила на родную землю слякотной питерской весной 2005-го. Она с трудом нашла Женю в Петербурге и, не сразу добившись встречи, рассказала ей все: про Майкла, про случай с Марией, про голодные скитания по улицам Сан-Франциско, про работу в кафе в книжном магазине, про Сандру и аборт. Та слушала недоверчиво, пытаясь увязать образ Кристины, который существовал в ее сознании все эти годы, с этой совершенно незнакомой ей и так много пережившей девушкой. Удивленная и слегка пристыженная, Женя простила ее. Она кратко рассказала о себе: о том, что закончила университет еще до смерти родителей, каким-то чудом вытерпев ненавистную юриспруденцию, и даже устроилась работать по специальности. Она была одинока и не устроена, и оттого, казалось, еще больше обозлена на жизнь.

Несмотря на формальное примирение и совместный визит на могилу родителей, восстановить былые отношения и без того не близких между собой сестер казалось уже невозможным. Кристина не могла заставить себя позвонить или написать Жене, и та отвечала ей тем же. Кристи закончила колледж и начала практиковать, все больше убеждаясь, что психология — ее призвание. Она уже не боялась встречаться и общаться с новыми людьми, поняв, что в ее жизни никогда теперь не повторится случившегося с Майклом.

В то время, как некоторые ее ровесницы боролись с собой, пытаясь подавить внезапно нахлынувшие чувства безответной любви, Кристина с удивлением и радостью осознала, что ей можно не бояться таких вещей. Она не мучилась, пытаясь справиться с чувствами, не боялась влюбленностей, потому что точно знала — каким бы сильным ни было ее увлечение, отточенный на опыте инстинкт самосохранения сработает безотказно при малейшем ощущении психологического дискомфорта. Кристина сама удивлялась, с какой легкостью она рвала даже глубокие отношения, как легко вышвыривала людей из своей жизни, как только они становились неудобными ей.

Нет, она не пыталась использовать их изначально, она не играла ими ради каких-то скрытых целей. Все ее отношения и эмоции были искренны. Тем не менее, защитный механизм срабатывал, как часы. Кристина моментально отслеживала в партнере малейшие признаки деструктивного поведения, и необходимость оградиться от него мгновенно затмевала все другие желания. Она рвала отношения резко, жестко, бескомпромиссно и навсегда, независимо от того, шла ли речь о новом любовнике или старом друге, не чувствуя при этом ни малейшего сожаления. Этот инстинкт, как верный часовой, никогда больше не подводил ее. И пускай у Кристины не возникало больше долгих отношений, она знала одно — никто и никогда уже не заставит ее страдать.

У нее появились первые клиенты, первые деньги и возможность арендовать небольшую комнатку недалеко от дома Сандры. Она наконец-то съехала от своей покровительницы, радуясь первым шагам своей взрослой независимости. И вот тогда, после долгого перерыва, в ее жизни вновь неожиданно появилась Женька…

Сестра приехала в Сан-Франциско с безумной, казалось бы, идеей.

— Слушай, ты ведь психолог? — с порога спросила она, не заморачиваясь на дежурные приветствия.

— Ну да, — нерешительно ответила Кристи, пытаясь понять, что ей нужно.

— А вот скажи, много у тебя бывает клиентов с историями несчастной любви? Разведенные там, парни, которые не могут найти себе девушку?

— Достаточно, а что? — прямо, даже чуть вызывающе спросила Кристина.

— Брачное агентство хочу открыть, — деловито пояснила сестра. — Русские невесты, женихи из-за рубежа, все такое. Ты не представляешь, какие деньги крутятся в этой среде. И вот смотри: ты можешь своим клиентам советовать мое агентство. Ну, ты же у нас инженер человеческих душ, сможешь это сделать красиво — что вот, мол, у вас патриархальные взгляды, вам бы подошла девушка из более традиционных обществ, а я знаю хорошую контору, бла-бла-бла. А заодно составляла бы их психологический портрет, и посылала бы информацию мне. Сама понимаешь — чем детальней портрет, тем больше клиентки платят!

Кристина взглянула на сестру, и ей стало не по себе от того азарта, который горел в Жениных глазах. Даже голос у Джеки стал резким, жестким, и вместе с тем чуть дрожал, пронизанный новой безумной идеей.

— Подожди, как ты себе это представляешь? — постаралась охладить ее пыл Кристина. — Если я попрошу клиента пройти психологические тесты для брачного агентства по твоей схеме, ведь это будет уже после того, как он пройдет у меня как минимум несколько консультаций. И как я потом смогу отделить те вещи, которые он захочет сообщить о себе для потенциальных невест, от тех, которые я невольно узнаю до этого в процессе моей работы с ним? Психологический портрет — вещь цельная…

— Дура! — бесцеремонно прервала ее Женя. — Не надо его просить проходить никакие тесты! Ты же только что сказала, что автоматически будешь много о нем знать после консультаций. Просто передашь мне то, что узнала, только и всего. Да, еще постарайся выяснить уровень дохода — девушкам это важно.

— От дуры слышу! — ответила Кристина, и выражение ее лица стало еще более обиженным, чем обычно. — Что значит «передашь»? Ты хоть понимаешь, что за такое тут сразу же лишают лицензии? Это подсудное дело вообще!

— Да кто узнает-то? — почувствовав отпор, Женя сменила тон на более миролюбивый, даже заискивающий. С удивлением Кристина заметила, что в ее сестре уже нет привычной с детства прямоты. Похоже, за прошедшие годы Джеки научилась быть гибче и даже мягче. Впрочем, последнее получалось у нее слишком наиграно.

— Послушай, я ведь все понимаю. Будем заключать с моими клиентками договор о конфиденциальности. Главным условием будет неразглашение информации. У меня будет большое агентство, куча обычных женихов. Твои — это будет эксклюзив, особый список… — уговаривала она.

— И ты думаешь, договор поможет? — хмыкнула Кристи. — Я несколько лет работаю с людьми, и знаешь, что я тебе скажу? Люди болтают. Они всегда болтают слишком много, даже там, где это абсолютно не нужно. Они так устроены, Женечка.

— Ну, ты тоже сообщай информацию с умом, — не сдавалась Женя. — Детали их биографий нам не нужны, только психологические характеристики. Такие, что по ним вообще невозможно будет понять, что была утечка. Просто черты характера, понимаешь? Никто никогда не докажет и не найдет, как мы их узнали. Может, мы — такие хорошие психологи, и сами составили на него характеристику, кто знает?

Кристина заколебалась, и Женя, заметив это, принялась убеждать с новой силой:

— Ты представь, сколько денег может принести один такой клиент! Эксклюзивный пакет информации может стоить порядка трехсот тысяч рублей, если не больше. И поверь, в Москве достаточно богатых дур, готовых выложить такие деньги. Они регулярно становятся жертвами мошенников, а у нас все будет честно, информация идеально правдива, психотип подобран профессионально. Заработаем себе блестящую репутацию. Триста тысяч рублей — это десять тысяч долларов! Сразу, за одного человека! Десять человек — и мы получаем лишние сто тысяч! Тебе половина — это значит, пятьдесят тысяч баксов. Это сверх того, что клиенты тебе платят обычно. Скажи, разве тебе лишние эти деньги? И кто узнает, что ты поделилась профессиональными наблюдениями с кем-то из России? На таких расстояниях, так далеко — шанс, что что-то выяснится, минимален. Сама подумай, другая страна…

Кристина все еще сомневалась, но идея сестры казалась ей тем временем все более привлекательной.

— Ты же профессионал, тебе ничего не стоит это провернуть. Сколько на свете неудачников в плане личной жизни? Ну и не забывай про уже женатых. Счастливые по психологам не ходят, так? Если пришли к тебе, значит, у них уже есть проблемы, да? Скажи вот честно, многие из них в итоге разводятся?

— Многие, — призналась Кристина. — Но ведь я семейным консультированием не занимаюсь, ко мне клиенты приходят индивидуально. Если человек приходит жаловаться на семейные проблемы один, это уже означает, что доверия между супругами нет…

— Ну вот и все! — довольно улыбнулась Женька. Именно тогда Кристина заметила у нее этот хитрый и жесткий прищур. — Ну и отлично. Если там и так все разваливается, ты тоже это… Не слишком старайся склеивать. Разбегутся — нам лучше. Больше клиентов. Больше денег.

Эта патологическая жадность, просыпавшаяся порой в Жене, была знакома Кристине еще с детства. Кристи знала, что на самом деле ее сестра обычно не была такой уж корыстной, а порой даже бывала удивительно щедрой. Сейчас, будучи психологом, она прекрасно понимала, что истоки этих внезапных и жестоких приступов одержимости деньгами были прямым результатом Жениной закомплексованности.

Нелюбимая матерью, не принимаемая в семье, Женя с детства испытывала потребность доказать, что она чего-то стоит. При этом возможностей для самореализации у нее было немного. Слишком часто сестра слышала от матери, что она — круглая неудачница, не приспособленная к жизни и не умеющая ровным счетом ничего. Шить и готовить Женя не умела, красиво одеваться не любила, школу воспринимала, как каторгу, училась неровно и о будущей профессии не задумывалась. Ежедневные упреки и домашние скандалы не прибавили ей желания исправиться, они лишь подстегнули ее желание найти сферу, в которой она могла бы реализоваться понятным для родителей способом и доказать им, что и она чего-то стоит. Помимо семьи, прилежной учебы или хорошей работы оставалось лишь одно — деньги.

«А зато я зарабатываю деньги». В тот момент, когда критика родителей становилась невыносимой, и Женя задыхалась от осознания собственной никчемности и давящих комплексов, эта формула казалась ей единственным спасением. Она хваталась за нее с одержимостью обреченности, словно в этом заключался вопрос ее жизни и смерти. В такие моменты Кристина искренне боялась своей сестры. Женя на глазах превращалась в монстра: циничного, жестокого, готового пойти по трупам и добиться своего любой ценой. От нее веяло абсолютной беспринципностью и чистым эгоизмом: безжалостным, всеохватным и способным на все.

«Мне нужны деньги», — говорила она в такие минуты с таким отчаянием и страстностью, что у окружающих могло сложиться впечатление, что Джеки попала в какие-то серьезные неприятности. Кристина знала, что никаких неприятностей на самом деле не было. Ее сестра при всей ее импульсивности и жажде впечатлений была достаточно умна и практична, чтобы не наживать себе проблем без необходимости. Такие приступы алчности говорили лишь о том, что Женя в очередной раз столкнулась с неудачей на каком-то из жизненных поприщ, и теперь, не знающая безусловной любви и привыкшая к жестким оценкам от близких, судорожно ищет возможности реабилитироваться хотя бы в собственных глазах.

Как правило, эти приступы проходили, как только Жене удавалось заработать немного денег. Ее хрупкая самооценка на время восстанавливалась, и тогда оказывалось, что деньги были ей совсем не нужны. Она расслаблялась, становилась добрее и внимательней к другим, щедрей и проще. Она вновь переключалась на какие-то свои дела, на темы, которые имели значение только для нее. Женя с головой уходила в общение с друзьями, в выстроенный ею мирок ценностей и медленно оттаивала, ведя себя так, словно ничего материальное в этом мире ее не заботило. Однако Кристина была уверена — стоит лишь надавить на больное, с детства травмированное самолюбие сестры, и она будет способна сотворить действительно страшные вещи.

Тем не менее, Кристи приняла идею сестры, и вскоре в Москве возникло ничем не примечательное на первый взгляд брачное агентство «Незнакомка». Дела у сестер пошли неожиданно хорошо, и лишь одна мысль порой не давала Кристине покоя — как от совета «не слишком склеивать» чужие отношения она дошла до того, что начала в прямом смысле слова разрушать семьи?

Конечно, ее собственный опыт и неверие в семейные отношения сыграли свою роль, но она не могла не признаться себе, что со временем в ее мотивации появилось еще что-то — мрачное и холодное ощущение, пропитавшее работу невиданным ранее цинизмом. Ей не просто хотелось защитить несчастного человечка от чудовища под названием «брак». Кристине нравилось сладкое ощущение предательства чужого доверия. Она чувствовала особую силу, видя, как наивно человек изливает ей свою душу, доверяет секреты, делится сокровенным, с каждым шагом подпуская ее все ближе к глубинам своей души. Ей нравилось, что она становилась сильнее и выше его, когда не отвечала тем же, цинично вытягивая из его доверия нужную ей информацию.

Она ощущала себя профессионалом, холодным и бесстрастным. Ей нравилось ощущение вероломства, торжество новой победы в необъявленной войне, чувство силы и неуязвимости в сравнении с теми, кто так наивно доверялся ее обманчивой мягкой предусмотрительности. Этот странный наркотик под названием власть и сила давал ей какое-то мрачное удовлетворение. Она вновь вспоминала, как одержимый паранойей Майкл упрекал ее в предательстве — ее, наивную девочку, любившую его тогда больше жизни. А вот теперь она действительно предавала, хладнокровно и осознанно, и с каждым новым случаем чувствовала, что становится сильнее и увереннее в себе. Легкое чувство вины, подступившее во время разговора с Эми и Чаком, было скорее исключением, чем правилом. Кристина не сомневалась, что справится с этим случаем также легко, как со многими другими. Она действительно стала сильной.

Глава 7

Цеха завода напоминали самолетные ангары — огромные, гулкие пространства, в середине которых, отражая блестящей поверхностью идущий из окон зеленоватый свет, возвышались дирижабли — гигантские воздушные киты, готовые, казалось, вот-вот оторваться от земли. Однако агенту Дэнсону некогда было заглядываться на роскошные чудеса современной техники. С утра он договорился встретиться с Ральфом Хиггинсом в кафе напротив во время ланча. Деррик ждал Ральфа минут сорок, несколько раз звонил ему на сотовый, но тот не отвечал.

Минуя цеха, Дэнсон добрался до крыла, в котором располагались обычные офисные помещения. Завораживающий простор и размах инженерных строек сменился такими привычными узкими коридорами и одинаковыми, как близнецы, стеклянными дверями. Деррик искал кого-то из менеджеров отдела, в котором работал Хиггинс. Вскоре его поиски увенчались успехом. Перед ним показался юркий черноволосый человечек, с удивлением выслушавший, кто именно ищет его подчиненного.

— Ральф сегодня уже не появится на работе, и завтра, скорее всего, тоже. А вы не слышали? Ему пару часов назад позвонили. Рано утром его жена и дочь попали в автокатастрофу, обе погибли. Его вызвали на опознание.

Деррик застыл, ощущая тошнотворный холодок предчувствия какой-то глобальной катастрофы. Похоже, он обратил внимание на Хиггинса уже слишком поздно…


Айше в последний раз благодарно улыбнулась и скрылась за дверью. Кристина села на диван и зажмурилась в блаженном ощущении выполнения важного и хорошего дела. В эти минуты что-то почти забытое просыпалось в ней и расцвечивало мир новыми, особыми красками. Оно рождалось в душе, прорастало и оживало, оно наполняло пустое пространство энергией, и все вокруг преображалось под его влиянием, становилось четким и ясным, наполнялось смыслами и особой логикой существования — невыразимой, но такой четкой для каждого, кому выпадало счастье ее постичь.

Айше была одной из тех немногих клиенток, которые оправдывали сам смысл ее жизни и работы — одинокой, несчастной женщиной, попавшей в беду. Когда-то Кристина стала заниматься психологией только для того, чтобы иметь возможность помогать таким людям. С наслаждением она осознавала, что в этом случае от нее не требовалось лгать, вкрадчиво вбрасывая в чью-то и без того проблемную семейную жизнь семена разрушительных идей. Ей не нужно было манипулировать и рассчитывать, играть и побеждать. Перед ней просто находился человек, нуждавшийся в ее помощи и утешении, и Кристина завороженно прислушивалась к тому, какая радость рождается в ее душе в процессе такой помощи.

Айше была крымской татаркой, вышедшей вопреки воли родителей замуж за бесшабашного русского парня Кирилла. Вскоре пара выиграла грин-карту и переехала в США, где ее и застала российская аннексия Крыма. Ссоры в молодой семье начались еще во время украинского Майдана, а после мартовских событий 2014 года Кирилл радостно заявил, что теперь в российском Крыму открываются удивительные перспективы, и им стоит вернуться. Айше отказалась. В итоге они развелись, и Айше, оставшись в Штатах, ударилась в активизм, пытаясь найти в Америке поддержку для своего народа. Вскоре в Симферополе арестовали ее отца, дав понять, что это — месть за бурную деятельность дочери. Напуганная, раздираемая разными оттенками чувства вины, но так и не решившаяся вернуться назад из-за угрозы расправ, Айше пришла за помощью к Кристине.

Кристи, в свою очередь, старалась держаться в стороне от политики, демонстративно не обращая внимания на набирающий с каждым годом обороты маховик российско-украинского конфликта. У нее, как и у многих уже давно погрузившихся в американскую жизнь эмигрантов, довольно успешно получалось не знать, не вникать и не касаться сложных тем. Но случай Айше был важен ей не по политическим мотивам. Когда-то давно она сама тоже оказалась в Америке — без мужа, без денег и без возможности решить семейные проблемы на родине. И потому она была рада помогать Айше с каждым шагом, сделанным девушкой поверх еще дымящихся обломков ее прежней жизни. После таких консультаций Кристина наслаждалась неожиданным ощущением собственной праведности — таким важным источником, дающим ей силы для нового витка мошеннических авантюр…

Телефон в офисе зазвонил неожиданно, когда она уже собиралась пойти домой. Кристина взглянула на часы — было около семи вечера. Кто мог звонить ей на рабочий номер в такой час? Она подняла трубку и услышала голос Ральфа Хиггинса. Что-то страшное показалось ей в этом голосе — непривычная глухота и надломленность, не свойственная этому далеко не самому слабому человеку.

— Кристина, я хотел отменить нашу встречу в четверг, — ровным, безжизненным тоном сообщил он. — Я не смогу прийти.

Пауза. Кристина постаралась вложить в свой голос максимум предусмотрительности.

— У вас что-то случилось?

— Да. У меня будут похороны. Моя дочь погибла. Жена и дочь.

Кристина застыла с трубкой в руках, пытаясь переварить услышанное. В мозгу молнией вспыхнули слова Жени: «Черт, ну должен же быть выход!». Выход был. Он уже случился, этот выход. Еще не пришедшая в себя от шока, Кристи тем временем с профессиональной точностью почувствовала, что в таком состоянии, как Хиггинс, люди меньше всего помнят о запланированных встречах и сорванных планах. Ральф любил дочь больше всего на свете, и никогда бы не позвонил психологу только для того, чтобы отменить консультацию из-за похорон. «Он хочет прийти, и прийти сейчас. Ему важно было понять, на месте ли я, и смогу ли его принять. Ему больше некуда сегодня пойти», — стремглав пронеслось у нее в голове.

— Вы можете прийти сейчас, если вам так будет легче, — ответила она на незаданный вопрос, чувствуя, как наполнявшее ее еще недавно ощущение сакральности после разговора с Айше сменяется почти что паническим страхом.

— Если можно. Я буду через полчаса.

— Приезжайте. Я дождусь вас.

Кристина положила трубку и машинально подумала, успеет ли она заскочить домой за полчаса. Она снимала офис в Окленде, в доме напротив арендуемой ею квартиры, буквально в нескольких шагах от своего жилья. Однако Кристи понимала, что ей просто нечего делать дома. Она слишком нервничала, чтобы есть, и потому просто достала из шкафа пакет засушенных вишен — приятных сладостей, способных ненадолго заглушить голод. Что должен чувствовать человек, получивший извещение о смерти кого-то, кому он усиленно желал смерти? Теоретически она, наверное, должна была бы ощущать облегчение, но вместо этого Кристина чувствовала лишь тошнотворный страх, ужас и вину — необъяснимую вину, смешанную с еще более необъяснимой тревогой.

Стараясь успокоиться, она подошла к окну и резко крутанула рычаг управления жалюзи. Закатный свет летнего вечера залил ее кабинет, и вместе с ним снаружи влилось зыбкое ощущение спокойствия. Конечно, это совпадение, пугающее и мрачное, но все же совпадение. Их разговор с Женей произошел несколько недель назад, сестра уже давно вернулась в Россию, и, казалось бы, само провидение теперь было на их стороне. Им повезло, несказанно повезло! Почему же Кристина не ощущала ни капли радости, а только парализующий страх, доводящий до головокружения? Ей хотелось узнать подробности трагедии, и в то же время она боялась спрашивать о них. Она уже сейчас знала, как ей физически тяжело будет даже смотреть Ральфу в глаза, как невыносимо будет говорить на эту тему, как захочется сбежать от этой медленной пытки — от его тягучей и глубокой, никаким образом не способной сгладиться боли, от слов о его дочери…

Кристина уже знала, что их встреча не даст ему почти никакого облегчения. Работа с подобными травмами занимала годы, и во многом была возможна лишь благодаря уникальному и незаменимому помощнику — времени. Переживание смерти наполняло собой долгие, невыносимые месяцы: попытки отвлечься, уйти с головой в работу, чтобы не сойти с ума от воспоминаний, и затем, постепенно, научиться принимать эти воспоминания и жить с ними. Не бежать от них, как от огня, не отшарахиваться от фотографий, не корчиться от невидимой судороги при одном лишь упоминании дорого имени, а медленно вживлять их в свою новую, тотально опустевшую жизнь, меняя прежнюю острую боль на светлую тоску примирения с потерей…

Пока же этого времени еще не прошло, и Кристина понимала, что первая встреча не принесет практически никакого прогресса. Он будет смотреть в одну точку, не находя в себе сил уйти. Он будет хранить свое горе, как сосуд, наполненный до краев, словно боясь расплескать хотя бы каплю убивающего его яда. Они начнут говорить, и тогда этот сосуд прорвется слезами — теми опустошающими слезами, от которых почему-то ничуть не становится легче. Потом Ральфу станет стыдно от своей слабости, и в нем проснется желание сделать что-то — одновременно с убийственным осознанием, что ничего сделать уже нельзя. Сколько раз она видела такое? Не так часто, но ей приходилось работать с людьми, потерявшими близких. Вся разница была в том, что в прошлые разы она не испытывала такой вины и почти панического страха. В чем дело? То, что она всей душой желала ему развода, не делало ее виноватой в смерти его жены!

Когда Ральф постучал в дверь, сразу же затем открыв ее, Кристина с ужасом поняла, что профессиональное хладнокровие подводит ее. Его взгляд обжигал не только безграничной, заполняющей все его существо горечью, но и чем-то еще, ей пока непонятным. Поседевший, ссутулившийся, он ввалился в кресло, вдавился в него, вцепился в подлокотники. Кристина не предлагала ему чаю или кофе. Она медленно присела на край соседнего кресла, склонившись в печальном благоговении перед его горем.

Наконец, Кристи решила прервать молчание, и уже открыла рот, чтобы тихо предложить клиенту поговорить о его дочери, когда он вдруг внезапно заговорил сам, изо всех сил буравя ее глазами.

— Это была авария на дороге, когда жена отвозила Лору в школу. Несчастный случай. Точнее, так решила полиция. Однако сейчас в дело вмешалось ФБР, они ищут возможные следы… убийства.

— Убийства? — Кристина задохнулась от собственных слов, мгновенно забыв весь намеченный ею план разговора. — Но зачем?… Кто?… Кому…?

Она оборвала свой вопрос на полуслове. Кому это было нужно? Им обеим, ей и Жене, и еще таинственной «невесте» из Москвы, готовой выложить огромные деньги за брак с Хиггинсом.

— Со мной сегодня разговаривал агент ФБР, — продолжал Ральф, не отрывая от нее взгляда. — Спрашивал обо всем. Об отношениях с женой. О других женщинах, с которыми я мог встречаться. О тебе и об агентстве «Незнакомка», — выпалил он наконец.

— Обо мне? — Кристина почувствовала, как все у нее внутри немеет и обрывается, а на глаза наваливается темная пелена. Как она может помочь кому-то в таком состоянии? С чего она вообще взяла, что в принципе может кому-то помочь?

— Зачем ФБР спрашивать обо мне? — попыталась она собраться с силами и посмотрела на измученного Ральфа почти с отчаянием.

— Я бы тоже очень хотел это знать, — сухо ответил он, а затем, помолчав, добавил. — Я не должен был тебе говорить. Я обещал агенту, что никому не скажу об этом разговоре. Но я должен… я должен был прямо у тебя спросить… Я верил тебе… всегда тебе верил. Все тебе рассказывал. Я должен знать! Что ты знаешь о смерти моей девочки, Кристи?

— Ничего! — с непритворной горячностью выпалила Кристина, и, забыв все профессиональные устои, метнулась на пол и села на ковер у его кресла. — Я клянусь, что ничего про это не знаю! — повторила она, глядя ему прямо в глаза сверху вниз. Кристина могла поклясться, что уже давно не была так искренна, как в эту минуту…

Глава 8

Асэми Сато была еще сравнительно молодой, красивой и миниатюрной японкой, когда пришла на консультацию к Кристине. Это было около семи лет назад, в начале ее карьеры, за пару лет до появления «Незнакомки». Проблема Асэми была довольно нестандартной. Она приехала в Америку совсем молодой и родила ребенка от женатого мужчины. После этого родные предсказуемо отказались от нее. Матери-одиночке пришлось сделать все, чтобы поставить на ноги маленькую Дженнифер в чужой стране. Она сознательно назвала дочь распространенным английским именем, желая сделать из нее настоящую американку.

Асэми работала днями и ночами, стараясь, чтобы девочка ни в чем не нуждалась. Она отдала ее в лучшую школу и восхищалась тем, какой одаренной росла маленькая Джен. Однако рано или поздно ей пришлось ответить на неудобный вопрос: где живут их близкие, бабушки и дедушки? Асэми, тщательно подбирая слова, пояснила дочери, что в той стране, где она росла, ее поступок считается позором, навлеченным на всю семью, и родственники никогда уже не примут ее. Она долго объясняла, чем отличаются традиционные общества и патриархальные устои, и как Джен повезло, что она растет в свободной стране. Казалось, вопрос был закрыт навсегда, и юная умница Дженнифер прекрасно поняла свою мать-эмигрантку.

Каков же был шок Асэми, когда она узнала, как именно шестнадцатилетняя Джен применила полученные знания. Девочка подошла к вопросу со всей тщательностью, и изучила не только японскую культуру, но и особенности индийского, пакистанского, иранского и отдельных африканских обществ. Она создала множество профилей в соцсетях — красивых девочек-подростков, каждой из которых расписала трогательную историю по примерно одному и тому же сценарию: она мечтала о настоящей любви, но деспотичные и бесчувственные родители выдавали ее замуж насильно, как того требовали традиции. Ее «героинями» становились богатые наследницы старинных японских родов, бедные индийские девочки, юные иранки, среди предков которых были благородные британские колонисты, свободолюбивые африканки и очаровательные корейские девочки. Всех их объединяло лишь одно — они жаждали встретить настоящую любовь и сбежать из дома до того, как навсегда окажутся в плену ненавистного брака.

Истории, придуманные Дженнифер Сато, были слишком наивными для взрослых мужчин, но прекрасно действовали на романтичных подростков-бунтарей и студентов-первогодок. Талант Джен развивался на глазах. Она часами просиживала в Интернете, изучая культуру и быт развивающихся стран, искала подходящие фотографии и с головой уходила в виртуальную жизнь. Она знакомилась с парнями в Интернете, и все сводилось к одному: просьбе выслать ей деньги на дорогу, как можно больше — на подложные имена, чужие аккаунты, как угодно. Она заклинала своих виртуальных ухажеров ни в коем случае не говорить кому-либо об их отношениях, уверяя, что жестокий отец может убить ее за подобное непослушание. Насильственное обрезание. Побивание камнями. Заточение дома без права общения с кем-либо. Она придумывала все новые и новые наказания, которым подвергли бы ее вымышленных персонажей их не менее вымышленные родители.

Ее уловки срабатывали даже лучше, чем она ожидала. Мальчишки, вдохновленные идеей спасти прекрасную иностранку от неминуемой расправы деспотичных родителей, высылали ей последнее, что могли заработать или украсть. После этого Джен надолго пропадала, и либо полностью удаляла профиль, либо через какое-то время появлялась вновь с душераздирающей историей о том, как отец поймал ее во время побега, как избивал ее на глазах у будущего мужа, а тот, в свою очередь, изнасиловал ее на глазах у отца. Она писала о том, что не может выйти на прогулку без паранджи и мужского сопровождения, о старшей сестре, погибшей от кровоизлияния во время обрезания, о кузине, влачившей несчастную судьбу чьей-то третьей жены. Ей верили, и высылали деньги на один и тот же профиль во второй и даже третий раз. После этого Джен исчезала, и затем всплывала вновь — с новым именем, фотографией и новой историей.

Авантюра закончилась плачевно — примерно через год успешного мошенничества один из «клиентов» Дженнифер покончил с собой, решив, что не смог спасти свою единственную любовь. Трагедия не остановила Джен, она лишь добавила ей вдохновения. Своим последующим жертвам девочка писала, что планирует покончить с собой, если ее выдадут замуж за нелюбимого. Иногда она даже разыгрывала свою виртуальную смерть. Игры со столь опасной темой повлекли второй суицид одного из доверчивых подростков. Его, по счастью, удалось спасти, и он признался, кто стал причиной попытки свести счеты с жизнью. К расследованию созданной Дженнифер виртуальной сети привлекли даже ФБР — настолько организованной казалась по началу ее преступная деятельность. Как выяснилось, за год девочка-подросток «заработала» больше сотни тысяч долларов, разбила несколько счастливых пар и оказалась виновной как минимум в одной смерти. Она попала в колонию для несовершеннолетних, в то время как ее мать, даже не подозревавшая об увлечении дочери, после многочисленных слез, допросов и судов пришла к психологу, пытаясь осмыслить, как подобное могло случиться с ее девочкой.

— Она всегда была такой милой, глубокой, умной, чуткой малышкой. Прекрасно училась, писала стихи, играла на пианино. У нее были друзья — не так много, но своя компания, все очень приличные дети. Я старалась воспитать ее достойным человеком. Как она могла — так долго, так подло, так хладнокровно? Играть такими вещами, вымогать деньги, склонять к самоубийству… Как?! Что я сделала не так, как я могла не увидеть? Джен — моя единственная дочь, у меня нет здесь никого, кроме нее! — плакала Асэми, во все глаза глядя на Кристину, словно ожидая от нее чуда.

Кристи, как могла, пыталась утешить клиентку. Она уверяла, что в возрасте Джен нравственное начало в человеке еще не сформировано, тогда как интеллект и талант уже очень хорошо развит.

— Ваша дочь непревзойденно талантлива, даже гениальна. Это признали даже полицейские и суд, — увещевала она. — Что же касается моральных норм, нравственных границ и чувства вины, все это еще способно сформироваться с годами. Дженнифер слишком мала, чтобы вы поставили на ней крест. Не забывайте, что подростки иногда могут быть предельно жестокими. Это может быть возрастной особенностью. Именно тот урок, который она получает сейчас, может помочь ей выправиться.

— Но как же так? — не унималась Асэми. — Я находилась с ней в одной квартире, я жила с ней под одной крышей всю жизнь, я смотрела в ее глаза каждое утро за завтраком, я провожала ее в школу и выслушивала новости ее школьной жизни по возвращении. Я радовалась тому, как хорошо она себя ведет. И я не знала, совершенно не знала свою дочь! Я понятия не имела, что моя дочь… убийца! — на этом слове она начинала рыдать.

Кристина, еще не обремененная тогда личным опытом мошенничества, с трудом могла представить себе сознание Дженнифер. Она постаралась сосредоточиться на Асэми, и довольно быстро выявила типичные материнские ошибки, которые допускала ее клиентка. Но именно сейчас те слова семилетней давности стучали у нее в голове, эхом отдаваясь в кровоточащем сердце. «Я находилась с ней в одной квартире, я жила с ней под одной крышей всю жизнь, я смотрела в ее глаза каждое утро за завтраком, я провожала ее в школу и выслушивала новости ее школьной жизни по возвращении». Именно так прошли первые 18 лет жизни Кристины и первые 20 лет жизни Евгении. Но теперь, по прошествии пятнадцати лет с момента их расставания, Кристи вынуждена была признать, что совершенно не знала свою сестру.

Даже в детстве Женя была довольно скрытной, считая, что слишком приземленная и примитивно мыслящая Кристи не поймет ее высоких устремлений и новых безумных затей. А что касается сегодняшней Евгении — хозяйки успешного иностранного брачного агентства? Имела ли Кристина хоть малейшее представление о том, чего ждать от нее — расчетливой бизнес-вумен, с легкостью предложившей ей разбивать пары и даже семьи? На это у нее был лишь один беспощадный ответ: она не знала не только Жени, но и себя самой. Как она сама могла представить еще десять лет назад, что будет с жестоким удовлетворением играть чужими судьбами, наслаждаясь опьяняющей властью и красотой искусства манипуляции? А ведь она не была незрелой шестнадцатилетней девочкой, как Джен Сато. Ей исполнилось 33 года — возраст, который уже нельзя было в полном смысле слова назвать даже молодостью.

Кристи понимала, что они с Джеки обе были эгоистичны — каждая на свой лад. Кристина после пережитой с Майклом травмы панически боялась любого появления деструктива в своей жизни, и готова была разрушить все вокруг, повинуясь предельно обостренному инстинкту самосохранения. Она знала, что собственный покой и безопасность отныне всегда станут ее приоритетом в сравнении с любыми чужими судьбами. Эгоизм Жени был иным — не банальным индивидуализмом, но фанатичным эгоизмом альтруиста, готовым ради идеи, пусть даже сколь угодно возвышенной, принести в жертву кого угодно. Ее сестра могла порой ввязаться во что-то, требующее самоотдачи и даже самопожертвования, которое, правда, никогда не доходило до полного саморазрушения. Однако Джеки легко могла загореться делом, перекрывающим для нее на какое-то время все иные смыслы существования — и все, что стояло на пути ее дела, превращалось в препятствие, подлежащее устранению.

Много раз Кристина одергивала себя, мысленно повторяя, что попытки понять Женю бессмысленны и бесперспективны. На момент гибели жены и дочери Ральфа ее сестра была в Москве, и даже если это действительно было убийство, совершенное могущественной и обезумевшей московской клиенткой, Женя могла ничего не знать об этом. «Возможно, это просто очень богатая любовница олигарха, которой надоело быть девочкой по вызову, и она решила получить легальный статус жены американца», — уверяла себя Кристи. И только одно не укладывалось в это объяснение: хищный фанатизм в глазах Джеки, неподдельное отчаяние в ее голосе, пальцы, с силой сжимающие стакан с коктейлем, стальная решимость и жажда, обжигающая жажда успеха в одном-единственном деле — деле Ральфа Хиггинса.

Что двигало Женей в тот момент? Жажда денег? Но Кристина слишком хорошо помнила из детства, что деньги никогда не были определяющим мотивом ее сестры. Они могли стать ее минутной слабостью, легким способом самоутвердиться, быстрым ответом собственной закомплексованности, но не той силой, которая вдохновила бы ее на убийство. К тому же сестру уже нельзя было назвать закомплексованной неудачницей. Успешная и обеспеченная, нашедшая свое место в обществе, Женя, которую она знала, никогда не стала бы так сходить с ума из-за одной-единственной неудачи. Или Джеки так изменилась за последние 15 лет, когда они почти не общались? Чем она жила все эти годы, что чувствовала, к чему стремилась? Могло ли случиться такое, что деньги превратились в единственный и главный смысл ее жизни? Способны ли люди вообще меняться так сильно?

Кристина вновь и вновь прокручивала эти вопросы в голове и не находила ответа. Сколько бы она ни знала о мистических дебрях человеческой души, Кристи не в силах была прочувствовать и осмыслить ту тонкую грань, называемую совестью — невидимый нравственный барьер, непреодолимо встающий перед одними людьми и не существующий для других. Что делало одних способными хладнокровно лгать, убивать и участвовать в преступлениях? Что делало других неспособными на это? Непознаваемость зла, даже ее собственного, вставала в душе непреодолимой стеной, исключающей саму возможность найти ответы.

Был и еще один момент, который не давал Кристине покоя. Ральф сказал о разговоре с агентом ФБР в тот же день, когда погибла его семья. Как американский «федерал» успел так быстро узнать о ней, о «Незнакомке», об их связи? В тот самый вечер Хиггинс признался ей, что ФБРовец назначил ему встречу еще до гибели Мэгги и Лоры. Что ФБР знало о «Незнакомке» такого, чего не знала она?

Мысль о том, что американские правоохранители в курсе ее мошеннической схемы, не давала покоя. Если Кристине не удавалось заглушить неприятные мысли перед сном, они взметались в голове, как только она касалась подушки, и неутихающей вибрацией дрожали внутри, не давая телу ощутить так необходимую для сна расслабленность. Даже если ей каким-то чудом удавалось заснуть, утреннее пробуждение накрывало ее волной все того же панического страха. Ей неудержимо хотелось вскочить, позвонить сестре, спросить совета, и мысль о том, что ФБР уже, скорее всего, прослушивает ее телефон, доводила до отчаяния.

Ральф отдалился от нее. Он редко назначал консультации, и все чаще Кристина замечала, что он не верит ее словам. Он почти ничего не говорил о своей русской подруге по переписке, и все их разговоры сводились только к Лоре. Агент ФБР больше не беспокоил его — по крайней мере, так говорил Хиггинс. Спрашивая об этом, Кристина пыталась придать своему тону беззаботность и тут же понимала, что у нее это не получается.

Сидя за рулем, она замечала порой одну и ту же машину, следующую за ней на небольшом расстоянии. В панике Кристина останавливала автомобиль в паре кварталов до нужного места и бежала пешком, спотыкаясь на каблуках. Она лихорадочно заскакивала в кафе, прислонялась к стене и, тяжело дыша, украдкой выглядывала в окно, стараясь заметить знакомые фигуры. Везде ей мерещилась слежка, и Кристи в отчаянии оглядывала порой лица прохожих, ища малейшие признаки заинтересованности. Она почти умоляюще ловила чужие взгляды, бессмысленно надеялась на снисхождение возможной «наружки» — на то, что невидимый преследователь сам подаст ей сигнал или, еще невероятнее, сделает первый шаг и заговорит с нею. Но все было тщетно, чужие лица дышали спокойствием и равнодушием, и, измученная неопределенностью, Кристина возвращалась домой.

Кристи не умела распознавать слежку, и знала лишь то, что резкие и неожиданные маневры, теоретически, могли сбить со следа любой «хвост», даже невидимый ею. В один из теплых августовских дней она решилась на такой маневр. Она спустилась в БАРТ и ожидала своей электрички, нервно глядя на табло. Идея пришла ей в голову внезапно, когда разные поезда подошли одновременно к двум перронам — один напротив другого. Кристина вошла в один из них, и в последний момент, словно догадавшись, что перепутала направления, стремглав выскочила на платформу и метнулась в открытую дверь другой электрички, которая закрылась сразу же за ее спиной. Какими бы профессионалами ни были следившие за ней, Кристина надеялась, что они физически не успели бы повторить ее трюк — слишком неожиданным и непредсказуемым он был.

Кристи понимала, что калифорнийская подземка кишит видеокамерами, и что она, скорее всего, выгадала считанные минуты. Она выскочила на следующей же станции, не зная, как потратить чудом выигранное время. Надеясь лишь на удачу, Кристина бросилась к обочине тротуара, пытаясь поймать машину. Ей повезло, и добродушный водитель-афроамериканец, с любопытством косясь на ее взволнованное лицо, спросил, куда ее отвезти.

— В Беркли. Я могу заплатить наличными, — ответила она, на ходу выключая телефон и не слушающимися пальцами вытаскивая аккумулятор.

Водитель вновь взглянул на нее — на этот раз с недоверием и тревогой, и медленно стал перестраиваться в другой ряд, готовясь к повороту. Он все делал слишком медленно, как казалось Кристине. Она нервно смотрела в окно, а затем, испугавшись чего-то, пыталась максимально вдавиться в спинку заднего сидения, стараясь стать невидимой для внешнего наблюдателя. Страшное чувство, что все ее усилия тщетны, обдавало ознобом. Ее трясло, лихорадило, и она, панически боясь ставшей такой враждебной улицы, отворачивалась и начинала судорожно рыться в сумочке, хватала телефон, машинально нажимая кнопки, и лишь затем понимала, что он выключен ею лишь несколько минут назад.

Ощущение вакуума, без связи с миром и без опоры, подкашивало. Она едва дождалась, когда всерьез начавший беспокоиться водитель высадил ее возле автозаправки, деловито взяв деньги. Он слишком поздно отъехал, слишком долго смотрел ей вслед, но Кристине это было уже неважно. Здесь, на заправке, она поймала другую машину, а потом — еще одну. Она кружила по Беркли, меняла автомобили, и потом запоздало вспомнила, что читала в одной из шпионских книг несколько лет назад — такие маневры используются разведчиками не столько, чтобы оторваться от слежки, а чтобы распознать ее. Она все равно не могла ее заметить — так ради чего был нужен этот безумный вояж по городу?

«Я слишком быстро меняла транспорт, они бы не успели за мной», — внушала она себе, стараясь хоть как-то успокоиться. Через полтора часа бессмысленного блуждания, вконец уставшая, Кристи выбежала, наконец, к знакомому дому. Она никогда не смогла бы забыть этот уютный палисадник и небольшой, типичный американский особнячок — символ красоты и покоя, безмятежно приютившийся на ласковой и тихой зеленой улочке. Когда-то, в самые тяжелые годы ее жизни этот дом стал ее пристанищем, но теперь с ее последнего визита сюда прошло не менее пяти лет. На месте ли еще его хозяйка, как она воспримет этот неожиданный визит?

Кристина настойчиво позвонила в дверь, не зная, куда деться с крыльца — слишком открытого, беспощадно обнажающего ее перед любым внешним наблюдателем.

— Кристина? — профессор Сандра Риз удивленно застыла на пороге, глядя на нее.

— Миссис Риз, можно войти? — с облегчением переводя дыхание, спросила Кристи.

— Да, да, конечно, — справляясь с удивлением, ответила Сандра. — Только у меня через пару часов дочь с внуком придут навестить, будет людно.

— Я надолго не задержусь, — заверила Кристина. Знакомый дом обдал ее теплом, даря так нужное сейчас ощущение безопасности. Сколько времени она уже не видела это старое пианино, древнюю лампу-торшер, потертый диван с яркими разноцветными подушками, старомодный ковер на полу, красиво обставленную гостевую комнату, многочисленные полки с книгами? Как могла она так надолго забросить свою пожилую подругу? Она ведь даже не знала, что у Сандры родился внук. Сколько лет сейчас должно быть малышу?

Кристина понимала, что элементарная вежливость требует от нее задать все эти вопросы, но не могла выдавить из себя даже малейшей банальности. Все еще запуганная ощущением постоянной погони, она умоляюще посмотрела на Сандру.

— С моей сестрой в Москве случилась беда. Совершенно непредвиденные обстоятельства. Мне нужно позвонить от вас в Россию. Я возмещу все расходы на звонок, обещаю.

— Ничего не надо возмещать, — отрезала Сандра, твердо проводя ее к телефону. — Бери и звони, куда тебе нужно.

— Нет, я заплачу. Я сейчас хорошо зарабатываю, — она полезла в сумочку за мятыми стодолларовыми бумажками.

— Звони! — почти приказала Сандра, отмахиваясь от денег. Дрожащей рукой Кристина набрала номер. В Москве была уже глубокая ночь. Что ж, тем лучше — больше вероятности, что сестра окажется дома.

— Да? — заспанный голос Джеки раздался откуда-то издалека, с другого конца вселенной.

— Женя, это я. Не волнуйся, я звоню с чужого телефона. Люди здесь… они не знают русского, — выпалила Кристи, вцепившись в трубку.

— Что стряслось? — в голосе Евгении звучали недовольство и тревога.

— Это ты мне скажи, что стряслось! — не выдержала Кристина, чувствуя, как на место недавнего страха приходит самая настоящая ярость. — Жена и дочь Ральфа Хиггинса погибли — ровно то, чего ты хотела!

— Я не хотела, чтобы они погибли. Я хотела, чтобы они развелись, — услышала она после паузы. Женя говорила как-то нарочито спокойно, тщательно подбирая слова. — Как именно они погибли?

— В автокатастрофе.

— Это действительно очень трагично, — вздохнула Женя. — Особенно то, что касается ребенка. Но… ты знаешь, эта трагедия в самом деле способна принести хорошие плоды. Вот уж, в самом деле, не ожидала. Судьба, провидение, иначе не скажешь. Я понимаю, твоему клиенту сейчас нелегко. Ты говорила, что он любил свою дочь. Но боль рано или поздно проходит. Как у него идет общение с нашей клиенткой, он не говорил?

— Какой клиенткой? — Кристина даже задохнулась от возмущения. — Ты хочешь сказать, что ничего об этом не знаешь? Первый раз слышишь?

— Кристи, что с тобой? — в голосе сестры зазвучала тревога. — Я живу в Москве. Откуда я вообще могу знать, что там у вас случилось?

— Ральфа допрашивало ФБР! — выпалила Кристина. — Они назначили ему встречу еще до гибели его семьи. Спрашивали обо мне и об агентстве «Незнакомка». Выясняли, что именно он говорил мне о своих отношениях с женой. Теперь он не доверяет мне, подозревает. Федералы считают, что это может быть убийство. Возможно, за мной следят. И потому я имею право знать, что, черт возьми, происходит!

На другом конце воцарилась тишина — долгая, гнетущая тишина. Кристина сжимала трубку, больше всего боясь, что связь может оборваться, а вместе с ней прервется ее хрупкая ниточка с Россией, последняя возможность узнать правду. Наконец, Женя заговорила снова. Теперь ее голос звучал твердо, даже жестко, с отчетливыми командными нотками.

— Так, сестренка, ты, первым делом, успокойся, хорошо? Что происходит, ты знаешь сама. Это происходит уже несколько лет. Однако запомни: у них нет и не может быть никаких доказательств того, что ты делишься со мной, скажем так, частью профессиональной информации. Все это слишком размыто и неконкретно. Ну, предположим, они выяснят, что твоя сестра в России содержит брачное агентство. Да, допустим, ты порекомендовала его паре своих клиентов. Это не слишком профессионально, но по-человечески вполне понятно. Максимум, что ты можешь признать — ты легкомысленно упомянула в разговоре со мной пару деталей о своих клиентах. Ты просто проговорилась во время нашей очередной встречи, поскольку не могла отвлечься от мыслей о работе. Это все. Им нечего тебе предъявить. Ни о каком убийстве ты ничего не знаешь, просто потому, что ты действительно ничего не знаешь, — она сделала ударение на последней фразе.

Что-то слишком хладнокровное, слишком расчетливое было в тоне ее сестры — то, что обдало Кристину волной обжигающего ужаса. Женя не растерялась, не смутилась, не стала методично перебирать версии случившегося. Она даже не удивилась тому, что слышала. Кристи нутром чувствовала, что ее сестра знала о случившемся еще до ее звонка.

— Джеки, что тебе известно? — потребовала она. — Это касается меня. Моего будущего, моей свободы! Мне непредставимых трудов стоило пробиться в этой стране, и я не собираюсь терять все это из-за твоих авантюр!

— Ты потеряешь все, если не прекратишь истерику! — Женя начала терять терпение. — Ты действительно потеряешь все, если начнешь делать глупости. Успокойся и слушай сюда. Им нечего тебе предъявить. Ты понятия не имеешь ни о каком убийстве. Ты готова подтвердить это даже на полиграфе. Мы с тобой практически не общаемся. Ты ничего не знаешь ни о моем бизнесе, ни о моих клиентках. Ты на самом деле ничего не знаешь. Это — твой главный козырь. То, что ФБР крутится возле тебя, вполне нормально — погибла семья одного из твоих клиентов, они обязаны это расследовать. Но они ничего не найдут просто потому, что найти им нечего! Ты чиста и невинна. Мы не будем общаться несколько месяцев, только и всего. Ты перестанешь присылать мне информацию о своих клиентах — временно, пока все не уляжется. Если тебя вызовут на допрос, ты честно скажешь им, что ничего не знаешь. С твоей милой мордашкой и невинными глазками это обязательно сработает. Живи, как обычно, не делай глупостей и ничего не бойся. Я проконсультируюсь здесь с юристами, и через пару дней уже буду знать точнее, чем я смогу тебе помочь. Но говорю еще раз, паниковать нечего.

Кристина молча слушала ее, не зная, что на это ответить. Слова Жени действительно действовали на нее успокаивающе, и в то же время она чувствовала, что просто не может закончить этот разговор, не узнав правды.

— Женя, скажи мне только одно — с кем именно переписывается Ральф? Кто она такая — эта твоя клиентка? Могла ли она добраться сюда и что-то сделать с Мэгги и Лорой?

— Послушай, ты сходишь с ума! — оборвала ее Джеки. — Ты же сама понимаешь, что это совершенно невозможно!

— Я хочу знать, кто она, — упрямо повторила Кристи.

— Я уже сказала, чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя! — Женя едва сдерживалась, чтобы не сорваться в грубость. — Успокойся. Сейчас все зависит от тебя. Если ты будешь держаться молодцом и не паниковать, поверь мне, никто ничего не докажет! Поэтому лучшее, что ты можешь сделать сейчас — это просто жить и забыть про все это. Залечь на дно, просто делать свою работу и смириться с возможной слежкой. Пусть следят, тебе нечего бояться. Ты не делаешь ничего плохого. Да, если почувствуешь, что у тебя сдают нервы — просто обратись в российское консульство в Сан-Франциско. Тебе наверняка уже пора обновить свой русский паспорт, так что у тебя есть гарантированный предлог. И там, в консульстве, спроси Владимира из службы безопасности. Ты все запомнила? Служба безопасности. Владимир. Он скажет тебе, что нужно делать. Запомни, ты не одна. Ничего страшного не случилось. Просто не делай глупостей.

— Какой Владимир? Какая служба безопасности? Я не пойду ни в какое консульство! Женя, я не знаю, во что ты там влезла, но не впутывай меня в этой, слышишь? Не впутывай! — крикнула Кристина, чувствуя, как ее снова охватывает волна дрожи.

— Ты во все впуталась сама еще больше пяти лет назад, когда согласилась заниматься общим бизнесом. Ты получала с этого большие деньги, так что не надо теперь все перекладывать на меня. Сейчас ты попросила меня о помощи, и я тебе помогла. Просто делай то, что я сказала, и все будет хорошо. Больше мне нечего добавить, — с этими словами Женя положила трубку.

Кристина осталась в холодной тишине, прерываемой лишь равномерными гудками. Легкое успокоение, появившееся после Жениных советов, смешивалось с тошнотворным, пугающим и мучительным осознанием, что ее сестра знала что-то такое, о чем Кристина даже не догадывалась. Что-то по-настоящему страшное, таинственное, не высказанное, что-то, что привело к смерти двух невинных людей. И ответственность за это что-то придется теперь нести ей, Кристине, по-прежнему мучимой неведением. Она обернулась и увидела Сандру, с тревогой смотрящую на нее с порога комнаты…

Глава 9

Девочка взглянула на Кристину не по-детски строго, с такой невыразимой и глубоко затаенной болью, что Кристи чувствовала — она не может выдержать этот взгляд. Столько страдающей сосредоточенности было в этих глазах, столько не выраженного до конца упрека, обреченной решимости и вместе с тем упрямого ожидания, что Кристине хотелось бежать стремглав от устремленного на него взгляда. Однако она не могла сдвинуться с места, не могла оторваться от стоящей напротив нее девочки. Она точно знала возраст этого ребенка: ей было примерно одиннадцать с половиной лет, даже чуть больше, но еще точно не исполнилось двенадцати. Ее лицо было знакомо Кристине по многочисленным фотографиям. Не в силах пошевелиться, она попыталась выдавить из себя: «Лора, я не знаю, я правда ничего не знаю», но слова застыли в горле, и, как ни силилась, она не могла произнести ни звука.

— Мама! — вдруг произнесла девочка, не разжимая рта. — Ты меня не помнишь?

— Я не твоя мама, — так же мысленно ответила ей Кристина. — Но я могу отвести тебя к твоему отцу. Он очень тебя любит и скучает. Пойдем к нему, пожалуйста! — Дар речи внезапно вернулся к ней, и она сделала шаг навстречу Лоре, пытаясь взять ее за руку.

— Зачем ты убила меня опять? Во второй раз? — спросила ее Лора, отступая назад.

— Но я тебя не убивала… — начала Кристина и замерла на полуслове, чувствуя, что девочка не верит ей. Внезапное озарение постигло ее: Лоре было ровно столько лет, сколько исполнилось бы ее не родившемуся ребенку. Ошеломленная этим открытием, она бросилась к девочке, пытаясь обнять ее. В эту минуту Кристина чувствовала: она не отдаст Лору Ральфу или его склочной жене, она будет заботиться об этой девочке до конца своей жизни, она даст ей всю ту любовь, которую не смогла дать раньше. Любовь, на которую — она знала — она все еще была способна.

— Я дала тебе второй шанс, — отрезала Лора. — Но ты снова меня убила!

— Это не я! — пыталась убедить ее Кристина. — Я тебя не обижу… больше никогда. Поверь мне, поверь, пожалуйста!

— Ты продала меня за деньги. Я хотела жить, а ты… Я никогда уже тебе не поверю, слышишь! — внезапно крикнула Лора и начала без предупреждения таять в воздухе, растворяться, просачиваться сквозь пальцы.

— Мы все исправим… Доченька, девочка моя родная, мы все исправим. Пожалуйста, не уходи! Не ради меня, ради Ральфа… Не уходи, Лорочка! Ну еще один раз, еще чуть-чуть… Пожалуйста!

Она просила, умоляла, плакала, не зная, как убедить эту несчастную девочку в том, что в этот раз она ей не лгала.

— Что мне сделать, чтобы ты меня простила? Просто скажи, что? — крикнула она вслед уже почти растаявшей фигуре.

— Скажи ему… — прошептала Лора и исчезла окончательно.

Опустевшее пространство наполнилось воем — страшным, режущим, душераздирающим воем, настолько громким, что он разорвал пелену реальности и выбросил Кристину в ночь — беспросветную темноту, куда-то в самый конец августа, за несколько часов до рассвета. Мир вокруг до неузнаваемости изменился, но сирена все еще продолжала выть, замолкала на несколько секунд, а потом заливалась снова.

«Что мне ему сказать? Я же ничего не знаю», — прошептала Кристина, все еще не оправившись от сна. С облегчением она осознала, что никакого разговора с Лорой на самом деле не было, и машинально, по профессиональной привычке попыталась проанализировать свой сон. Никогда она не верила в переселение душ и прочую ерунду, никогда не сожалела по поводу аборта двенадцатилетней давности. «Это нервы, просто нервы», — попыталась она успокоить себя. Сирена опять завыла, разнося тишину в клочья и вымывая из памяти остатки сна звуковой волной. Что это?

Кристина села на кровати. Ну конечно, пожарная тревога! Скорее всего, очередная банальная неисправность, из-за которой все должны выскакивать из дома среди ночи! Она взглянула на часы: четыре утра. В эту ночь она заснула поздно, около двух часов, и теперь, злясь на проклятую технику, начала одеваться. Внезапно раздался стук в дверь. «Да слышу я, черт возьми, слышу», — подумала она, несколько встревожившись. Тревога и раньше срабатывала по пустякам, но в таких случаях в дверь обычно не колотили.

Стук не унимался. Кристина наскоро оделась и подбежала в двери, замерев в двух шагах от входа. Даже сквозь плотные жалюзи она увидела то, что, привыкшая к спокойной американской жизни, ожидала увидеть меньше всего — всполохи самого настоящего огня. Только тут она наконец-то ощутила страх и, схватив заготовленную для подобных случаев сумочку с основными документами и деньгами, выскочила на улицу.

Стоявший напротив входа человек в аварийном комбинезоне тут же подхватил ее под руку и мягко, но проворно, повел к перекрестку, подальше от бушевавшего напротив пожара. Горело то самое здание, в котором располагался офис Кристины. В панике она попробовала вырваться и перебежать через дорогу.

— Я работаю там! — пыталась она объяснить равнодушному пожарному. — У меня офис на первом этаже, мне нужно только забрать документы и компьютер. Это быстро, я успею.

— Туда нельзя, это опасно, — упрямо повторял пожарный, выталкивая ее на просторную площадку рядом с домом, где уже стояли, напуганные и растрепанные, другие жильцы, многие — в домашних халатах и шлепанцах. Только отсюда Кристина, обернувшись назад, наконец увидела, что именно произошло. К зданию, в котором она снимала офис, примыкала стройка — голый каркас будущего торгового центра, еще не смягченный никакими отделочными материалами. По-видимому, ночью загорелся именно он, и теперь полыхал, охваченный пламенем сверху до основания.

Забыв на секунду про страх, Кристина смотрела на огонь, ошеломленная открывшимся перед ней зрелищем. Это был не «точечный» пожар на одном из этажей большого дома, какие ей приходилось видеть раньше. Все здание здесь стало одним сплошным огнем, словно сам обнаженный каркас превратился в часть пламени, в его глубинный остов. Огонь заливал собой пустые глазницы окон, как кипящая лава, он подменял собой небо и землю, дерево и металл, он рвался вперед, не в силах насытиться тем, что попадалось на его пути.

Огромный, обезумевший, неистовый, пожар, казалось, стремился поглотить собой весь город. Он захлебывался в собственном жару, и, задыхаясь, метался, ослепленный собственным светом. Он набрасывался на стены, как разъяренный зверь, и они подхватывали его на себя, мгновенно перевоплощаясь в его продолжение. Любая преграда на его пути в итоге сливалась с ним, проседала и взрывалась, и на ее месте взметался столб искр — маленький салют каждой новой победы раскаленной смерти.

Охватив собою огромный подъемный кран, пламя стало вращаться над районом, разбрасывая вокруг горящие искры. Пепел и жар накрывали собой даже ту площадку, где стояла Кристина. Администрация их дома, дорожные рабочие и полицейские наперебой призывали людей отойти еще дальше от очага пламени, но те, как завороженные, не двигались с места. Часть огня от стройки перебросилась на тот самый дом, где находился офис Кристины — на уровне 3–4 этажа, попав как раз на внутреннюю парковку.

Новые очаги огня, еще робкие, не осмелевшие до конца, подобрались к шинам автомобилей и осторожно лизнули их. Не встретив сопротивления, они поползли выше, подбираясь к бензобакам. Спустя несколько минут, машины начали взрываться — одна за другой, швыряя горящими дверцами в бетонные перекрытия. Адское пламя, вдохновленное новой добычей, вырвалось из середины здания, на глазах превращая его в еще один огненный каркас. Почти невидимые на его фоне струи воды от подъехавших пожарных машин тщетно врезались в его раскаленную плоть — огонь проглатывал их и выпускал в ответ клубы зловещего черного дыма, полностью закрывшего собой небо.

Середина злосчастной недостройки уже прогорела, а по краям огонь все еще неистовствовал. В том же здании, где находился офис Кристины, пламя только набирало силу, грозя вот-вот перекинуться через дорогу, на ее дом. Звенели стекла, слезились глаза, весь мир вокруг полыхал в огненной лихорадке, рядом истошно кричали погорельцы — жители охваченного огнем дома, который теперь сливался с обезумевшей стихией на их глазах. С верхних этажей парковки огонь медленно спускался вниз, к подножию, к тому самому офису, в котором Кристи на протяжении стольких лет общалась со своими несчастными клиентами.

В ужасе и отчаянии она плакала, сквозь слезящиеся глаза пытаясь впиться взглядом в дверь своего офиса, как будто это могло его спасти. Она видела, как все новые куски дерева, пенопласта, пластика, фанеры и металла взмывают вверх, подхваченные струей разгоряченного воздуха, а затем водопадом срываются вниз, врезаются в огненную пучину, ныряют в нее, и потом, как птица Феникс, взлетают вновь — уже преображенные пламенем, несущие на себе смертоносные языки пожара. Покружив немного в огненном вихре, они снова падали, врезались в асфальт между домами, или звенели, приземляясь в груды битого стекла. Воздух закручивался клубами дыма, смыкался и тоже прорывался огнем — вылетавшими прямо из его сердцевины бело-желтыми щупальцами пламени.

— Пройдемте с нами, — кто-то вновь взял Кристину за локоть и потащил прочь.

— Зачем? Куда? Там мой офис! — пробормотала она, потрясенная горем и паникой.

— В эвакуационное помещение. Здесь небезопасно: огонь может в любой момент перекинуться через улицу, подъемный кран может упасть прямо на вас, — втолковывал ей незнакомый мужчина, как маленькому ребенку.

Эвакуационное помещение находилось в десяти минутах ходьбы, в здании Красного креста при местной католической церкви. Они вошли в большой холл со стульями и столиками, куда вскоре принесли нехитрую еду: соленые орешки, другие закуски и бутылки воды и какой-то безвкусной газировки. Здесь было просторно и прохладно, не пахло гарью, и Кристина, машинально схватив бутылку и воду, села за столик в дальнем углу помещения. Усталость почти бессонной ночи, наконец, начала сказываться, и Кристи положила голову на руки, стараясь не думать о причинах пожара.

«Загорелось другое здание», — повторяла она себе. — «Стройка загорелась первой. Это просто совпадение. Огонь уже затем перекинулся на мой офис. Он мог бы, теоретически, вообще его не задеть. Это просто полоса неудач». Дрожащими пальцами Кристина начала открывать пакетик с арахисом, когда он выскользнул из ее рук, и ручеек орешков хлынул на пол. Эта мелочь словно стала последней каплей — Кристи беззвучно заплакала, уткнувшись носом в поверхность стола.

— Мисс Уоррен? — внезапно услышала она. Оторвав голову от стола и поспешно вытирая слезы, Кристина обернулась. Сзади стоял молодой полицейский — темноволосый, в классической форме, внимательно и предупредительно смотревший на нее. Его нельзя было назвать красивым — по крайней мере, в нем не было какой-то броской привлекательности, однако чувствовалось обаяние и притягательное сочетание профессионализма и человечности, так подкупающее в американских силовиках. В руках страж порядка держал список пострадавших, уже составленный администрацией здания несколько часов назад, и сейчас с трогательной исполнительностью сверял ее фамилию с перечнем.

— Да? — Кристина выпрямилась, чувствуя, как панический страх предательски поднимается у нее в груди, грозя выплеснуться наружу, как огненные всполохи из задымленного здания.

— Не волнуйтесь, мы опрашиваем всех пострадавших, это стандартная процедура, — он вопросительно взглянул на стул рядом с ней. Кристина кивнула и подвинулась.

— Вы снимали квартиру в загоревшемся доме, да? — уточнил он, присаживаясь.

— В загоревшемся — офис, — Кристина постаралась, чтобы ее голос звучал твердо. — Но я не знаю, если огонь перекинулся через дорогу…

— Нет, нет, — успокоил ее полицейский. — Пламя удалось локализовать. Значит, офис. Вы заметили что-то подозрительное?

— Нет, ночью я спала, проснулась, как все, от пожарной тревоги… А что, это был поджог?

— Сейчас выясняем, — уклончиво ответил коп.

— Но мне показалось, что загорелась соседняя стройка, а потом огонь перекинулся на жилое здание через парковку? — с тревогой уточнила Кристина.

— Возможно, что и так, — еще более уклончиво ответил полицейский. — Но поймите, мы должны проработать все версии. Вполне возможно, что настоящей целью поджога — если это был поджог — был кто-то или что-то в жилом здании.

Кристина почувствовала, как у нее начинает кружиться голова. Все самоуспокоение, которым она занималась последние полчаса, разбивалось сейчас о слова этого незнакомого офицера.

— Но я обычный психолог, — с нажимом ответила она. — Я не занимаюсь финансовыми или прочими важными делами или чьими-то секретными документами. Мой офис точно не мог быть целью поджога.

— Важно учесть все варианты, — терпеливо повторил мужчина и чуть виновато добавил: — Я просто делаю свою работу.

— Да-да, я понимаю, — пробормотала Кристина.

— Я понимаю, что у вас профессиональная этика, но здесь серьезный случай, и я надеюсь, вы меня поймете… Скажите, кто-нибудь из ваших клиентов был связан с каким-либо преступлением? Они сообщали вам что-то подобное?

Кристина вздрогнула, испытывая почти непреодолимое желание рассказать этому внимательному и предупредительному парнишке-полицейскому все, что она знала, спросить его совета, узнать его мнение о том, что именно творилось вокруг нее в последние месяцы. Но именно теперь та мысль, которой она всячески пыталась избежать все это время, которую забивала в самый глубокий угол сознания, которую не хотела принимать даже после предельно четкого сна, все же пронзила ее мозг со всей беспощадной точностью формулировок. Единственное преступление, с которым она была связана — это убийство жены и дочери Ральфа Хиггинса, которое случилось из-за нее. Именно так. Неважно, чем занималась Женя и что она недоговаривала. Не имеет значения, кем была ее таинственная и могущественная клиентка, и какое отношение ко всему этому имел неизвестный Владимир из консульства. Настоящее значение имело только то, что, если бы она, Кристина, не передала сестре конфиденциальную информацию о своем клиенте и его семье, Мэгги и маленькая Лора были бы сейчас живы. Вопреки всем доводам и сомнениям сейчас Кристина ни капли не сомневалась в этом выводе.

Как могла она сказать американскому полицейскому, чем занималась все эти годы? Как объяснить, почему она передавала в иностранное брачное агентство информацию о женатых людях, которые обращались к ней в тайной надежде на помощь в сохранении их брака? В последние недели Кристина вновь и вновь пыталась осознать, как незаметно для себя она вообще сумела дойти до такой степени вероломства?

Она помнила, как вначале оправдывала себя тем, что браки по расчету прочнее и надежнее браков по любви, а потому она оказывает одиноким людям огромную услугу, подсказывая им место для поиска невест. Потом, шаг за шагом Кристина обнаруживала, что в первую очередь ей приходится нащупывать чужую слабость, используя которую она могла эффективнее всего заронить клиенту идею об обращении в «Незнакомку». Но время шло, ее клиентура росла, помимо холостых людей приходили и семейные, и Кристи обнаружила, что их брак, как и они сами, тоже пронизан многочисленными изъянами, трещинами и уязвимостями. «Он постоянно тратит деньги на дорогую электронику и совершенно не помогает мне по дому». «Мы работаем вместе, и она устраивает из семейной жизни продолжение работы». «Мне стыдно знакомить его со своими друзьями». «Я боюсь, что она рано или поздно вернется к своему бывшему». Люди жаловались ей, раскрывая свои раны и демонстрируя изъяны их отношений, и Кристина привычно использовала каждую червоточинку как возможность ввести в игру их с Женей детище.

«Человек важнее любых отношений с ним. Деструктивные отношения ни в коем случае нельзя сохранять», — успокаивала она себя, шаг за шагом внедряясь в чужую жизнь и усугубляя проступающие в ней нарывы. И по мере того, как она совершенствовалась в своем мастерстве, каждая новая ее «операция» выглядела все более блестящей, дерзкой, порой ошеломляюще профессиональной. Наверное, точно так же, шаг за шагом совершенствовала свой талант юная Дженнифер Сато, опьяненная успехом, одержимая наркотиком безграничного творчества, пораженная уровнем собственного профессионализма. Теперь Кристина могла ясно представить, как девочка-подросток с каждом разом все детальнее разрабатывала несуществующие миры, погружая в них своих жертв с ощущением всесилия и безграничности своей власти. Сегодня, остановившись и оглядываясь назад, она понимала весь ужас содеянного, и не представляла, как попросить защиты у американских властей, не выдав при этом всю глубину своих преступлений.

Эти мысли мгновенно проносились у нее в голове, а американец терпеливо ждал ответа.

— Асэми, — наконец, выдавила Кристина. — Мама Дженнифер Сато. Это было громкое дело.

— Да, — кивнул он. — Но это было довольно давно. С тех пор ничего подобного?

— Нет, — она вскинула голову, посмотрев ему прямо в глаза. — Я не знаю… Если что-то и было, то я об этом не знаю…

— Хорошо. Если что-то вспомните, вот моя визитка. Просто позвоните, — он протянул ей карточку. Она мельком взглянула на указанное в ней имя — Питер Кэрол. Тем временем полицейский поднялся и, кивнув на прощание, отправился к другому погорельцу.

— Подождите! — Кристина вскочила и подбежала к нему. Питер выжидательно замер.

— Вы сказали, что настоящей целью был жилой дом? Не стройка? Но каковы шансы, что эта версия верна? Ну то есть… возможно ведь, что вы ошибаетесь? Что это просто случайность, что какие-то бомжи или наркоманы случайно подожгли стройку? Огонь ведь мог и не перекинуться на соседнее здание. Ну, то есть, если бы ветер был в другую сторону…

— Кристин, я уже сказал вам, что пока очень трудно что-то утверждать наверняка. Мы не можем полностью приступить к расследованию, огонь еще не потушен. Единственное, что я вам могу сказать — если это был поджог, при сегодняшнем направлении ветра огонь почти наверняка перекинулся бы на жилое здание. В случае поджога стройки это было бы почти сто процентов неизбежно — между зданиями слишком маленькое расстояние. Именно потому мы обязаны проверить все.

Он сделал паузу и потом добавил очень мягко:

— Вы чего-то боитесь. Скажите мне, чего именно. Иначе я ничем не смогу вам помочь.

— Мой офис сгорел дотла, а вы говорите, что это мог быть поджог — конечно, мне страшно, — призналась Кристина. — Но беда в том, что я действительно не знаю ничего конкретного.

— Никто не требует с вас таких знаний. Просто скажите, что вас так беспокоит.

Кристина едва сдержалась, чтобы не расплакаться при нем. Его непритворная забота и такое нужное ей сейчас предложение помощи били по глубинным струнам ее души, ломая сильнее, чем самые жесткие пытки и допросы. «Неужели ты не понимаешь, что, если я скажу тебе правду, ты уже не сможешь мне помочь?!», — мысленно крикнула она ему, беспомощно глядя прямо в глаза. Откуда в этом неказистом пареньке таилось такое обаяние? Почему ей больше всего на свете хотелось сейчас поверить ему?

— Отдохните, подумайте, и потом просто позвоните, — сказал он вдруг таким тоном, что Кристину обдало волной жара одновременно с пронзительной догадкой: он знал, что она ему лгала. Как объяснить ему, что она, пожалуй, давно уже не была так правдива, как в эту минуту — если не по форме, то по сути? Ей действительно хотелось помочь ему, и еще более нестерпимо хотелось принять его заботу, но мысль о том, чтобы признаться в содеянном, и тем более донести на собственную сестру, была недопустима. В чем она могла обвинить Джеки, если и сама не была уверена в ее вине? И если бы даже была, как могла она донести в полицию на родную сестру?

— Я позвоню, если вдруг что-то узнаю, — пообещала она, охваченная внезапной решимостью. Да, она действительно попробует что-то узнать, использовав свою последнюю зацепку. Ни одно частное лицо не могло быть могущественным настолько, чтобы с легкостью устраивать в чужой стране убийства и пожары. Ни один обычный человек не мог бы отправлять других в консульство за решением личных проблем. Чем бы ни занимался этот проклятый Владимир, она найдет его и потребует объяснений!

Глава 10

Генеральное консульство России в Сан-Франциско располагалось в самом дорогом районе города — Пресидио. Все еще инстинктивно опасаясь слежки, Кристина остановилась на пару кварталов выше нужного здания, хотя умом понимала: любая спецслужба без всяких проблем отследит этот несложный трюк. Припарковавшись, она вышла на улицу и остановилась на мгновение на вершине холма, глядя на открывшуюся перед ней картину. Казалось бы, за долгое время жизни в Калифорнии Кристине следовало привыкнуть к подобным пейзажам, однако она все еще обращала внимание на красоту — особенную красоту приморского города, сочетающего в себе два, казалось бы, редко сочетаемых ощущения — роскоши и полной свободы.

У ее ног лежала устремленная вниз лестница, обрамленная ровно подстриженным кустарником. Она завершалась аккуратной клумбой, в середине которой красовалось разрисованное каменное сердце, а за ним, отделенный полоской зелени, вновь начинался город — очаровательные викторианские дома с черепичными крышами, доходящие до самого залива. Видневшаяся вдали вода, обрамленная оправой гор, чуть размытых на горизонте туманной дымкой, казалась чистой и совершенной, как первозданная материя, из которой возникла земля. Кристина не знала, почему это странное сравнение пришло ей в голову, но девственная чистота водной поверхности, стремящейся окончательно растворить в себе зеленоватую линию гор и слиться с небом, завораживала ее, словно в первый день. И город вновь превращался в прибрежного франта — безукоризненно одетого ленивого мечтателя, окрыленного своей беспечной праздностью и жаждой романтики, и не знающего еще темных сторон жизни.

Кристина спускалась по каменным ступенькам, с каждым шагом погружаясь все глубже в парк, в город, в залитую солнцем безмятежность, среди которой на строгом шестиэтажном кирпичном здании вызывающе надменно возвышался российский триколор. Кристи в последний раз оглянулась по сторонам в тщетной надежде распознать возможную слежку, намерено демонстративно достала паспорт, который ей нужно было обновить, и решительно шагнула внутрь.

— Простите, — обратилась она к охраннику. Он оторвал глаза от стола и равнодушно посмотрел на нее.

— Мне нужно обновить паспорт, — выпалила Кристина, неопределенно махнув рукой с документом и, выждав паузу, неловко добавила: — И еще поговорить с Владимиром из службы безопасности. Это очень срочно. Меня зовут Кристин Уоррен.

Ответом была тишина, а затем, после долгой паузы охранник произнес:

— Подождите здесь.

Она села на стул в холле, оглядывая дорогой паркет и величественный мрамор стен. В этом здании действительно было красиво, но от волнения Кристина уже не могла воспринимать красоту. Чем дольше длилось ожидание, тем непреодолимее было ее желание встать и уйти, никогда не возвращаясь сюда. Вновь и вновь Кристина прокручивала в голове свои возможные ошибки. Зачем она начала с этого проклятого паспорта, и не обозначила сразу, что ей нужно увидеть Владимира? Какой смысл был пользоваться предлогами здесь, внутри консульства? Следовало ли ей сослаться на свою сестру сразу, как только она вошла?… Полчаса. Сорок минут. Никакой Владимир так и не появлялся.

Он возник внезапно, на сорок пятой минуте ожидания, выйдя из коридора — довольно обаятельный мужчина средних лет, немного тучный блондин.

— Кристина Николаевна? — обратился он к ней по-русски.

Кристи вздрогнула. Она уже отвыкла от использования отчества, и сама мысль о том, что этот человек знал ее полное имя, хотя она не сообщала его ему, обдала ее холодом.

— Пройдемте со мной, — продолжал Владимир. — Только телефончик оставьте на вахте, пожалуйста.

Кристина дрожащей рукой вытащила сотовый и положила его на стойку. Ей стало по-настоящему страшно, и мысль о возможной слежке, еще недавно вызывавшая ужас, вдруг показалась успокоительной. Если американцы знают, что она вошла в консульство, они хотя бы имеют представление, где ее искать. Даже несмотря на дипломатическую неприкосновенность этой территории, она, в конце концов, американская гражданка! Они не дадут ей так просто пропасть в этих стенах! Владимир тем временем долго вел ее куда-то в глубину здания, через многочисленные коридоры, пока не добрался до спрятанного в самой его сердцевине небольшого кабинета.

— Я слышал, у вас случилась беда? — вкрадчиво спросил он Кристину, предлагая сесть. Несмотря на всю его показную вежливость, Кристи почему-то не чувствовала такого желания довериться ему, какое ощутило при виде американского полисмена Питера. Она еще раз повторила себе, что только Владимир может помочь ей, и решила сказать все — сразу и начистоту.

— Вы же и так все знаете. Вы знаете даже больше, чем я. Просто скажите, что мне делать, когда это кончится?

Он внимательно взглянул на нее, и в его глазах Кристине показалось одобрение. Похоже, Владимиру понравилось, что она сразу перешла к сути вопроса.

— Вам не о чем беспокоиться, — произнес он с улыбкой. — Все уже закончилось. Теперь вы можете просто расслабиться и жить вашей обычной жизнью.

— Вы, кажется, не понимаете, — Кристина с трудом пыталась держать гнев. — Семья моего клиента погибла, возможно, была убита — и это после того, как сестра настойчиво уговаривала меня каким-то образом избавиться от нее. Клиента допрашивало ФБР, и спрашивало обо мне и об агентстве «Незнакомка». За мной, скорее всего, следят. Вскоре после того, как мне чудом удалось позвонить сестре с чужого телефона, рядом с моим домом произошел пожар, и мой офис вместе со всей техникой и документами сгорел дотла. Сразу после пожара со мной разговаривал полицейский, и у меня сложилось впечатление, что он не поверил ни одному моему слову. И вы хотите после этого внушить мне, что все нормально, и в моей жизни не случилось ничего особенного? Простите, но мне не нужны пустые слова. Женя сказала, что вы поможете мне!

— Кристина Николаевна, не стоит сваливать все в кучу, — тихо, но твердо ответил Владимир. — Выпейте воды. Чаю, кофе? И послушайте внимательно. В вашей жизни произошла череда неприятных событий. Это действительно так. Я очень хорошо понимаю, как тяжело вам было столкнуться с ними, а неизвестность только добавила паники. Поверьте, я очень хорошо знаю, что вы сейчас чувствуете. Но постарайтесь отложить эмоции в сторону и подумать логически. Единственное, в чем вы были виноваты, это, как я понимаю, в том, что передавали вашей сестре конфиденциальную информацию о своих клиентах, нарушая тем самым профессиональную этику. Юридически это может повлечь потерю лицензии, но, честно говоря, я даже сомневаюсь, что это можно квалифицировать как мошенничество, поскольку информация была правдива и точна, и клиенты получали ровно то, за что они платили. Однако я прекрасно понимаю, что вы не хотите, чтобы эта ситуация стала известна американским властям, — он сделал ударение на последней фразе и выждал эффектную паузу.

— В этом была единственная ваша настоящая проблема, — с нажимом продолжал он. — Теперь она решена. Вы сами сказали, что все документы и компьютер сгорели дотла. Никто и никогда уже не восстановит эти материалы, и, если у вас остались внешние диски с информацией, я настоятельно рекомендую вам их уничтожить. Таким образом, никто никогда не сможет доказать факт передачи вами служебной информации. Никто даже не восстановит имена всех ваших клиентов за последние годы. Это был единственный ваш проступок. Все остальное — это просто полоса невезения, в которую вы попали. Все, что вам сказали я или ваша сестра — это не пустые слова. Вам не просто обещали помочь — вам уже помогли. Теперь вы знаете, что у вас есть друзья, которые никогда не позволят вам попасть в беду, и отведут опасность раньше, чем она возникнет. Мы своих не бросаем, — он лукаво улыбнулся ей, но в этой улыбке промелькнуло что-то зловещее, и Кристине стало не по себе.

Она впервые в жизни разговаривала с настоящим русским чекистом, возможно, профессиональным шпионом. Скорее всего, этот человек стоял за убийством жены Ральфа Хиггинса и маленькой Лоры. Внезапно Кристине стало панически страшно. «Друзья»? А что именно в сознании этого человека отделяет друга от врага? Вполне возможно, еще одного ее неосторожного вопроса о погибшей семье Ральфа достаточно, чтобы Владимир посчитал и ее досадной помехой своим планам, и убрал также легко, как до этого убирал улики. Что, если он думает сейчас не о том, как обезопасить ее, а о том, представляет ли она угрозу для него? Кристи на ходу соображала, как не только словом, но даже жестом и взглядом не показать свое истинное отношение к Владимиру. Ей нужно убедить его, что она полностью приняла его объяснение, и благодарна ему за помощь. Она должна продемонстрировать, что всецело принимает правила игры. Никаких истерик. Никаких обвинений. Она психолог, она должны справиться с этим — так, как справлялась до этого со своими наивными и ничего не подозревающими клиентами…

Она медленно кивнула и произнесла:

— И вы уверены, что них нет никаких других доказательств? Может быть, мне следует сделать еще что-то?

Владимир, казалось, обрадовался ее понятливости и готовности сотрудничать.

— Нет-нет, — поспешно заверил он. — Только идти домой, пытаться получить страховку за офис, восстановить отношения с клиентами, найти новое место — словом, делать то, что вы делали бы при любых других обстоятельствах. Старайтесь не привлекать к себе внимания. И да, ни в коем случае не пытайтесь избежать слежки! Вы все равно не сможете этого сделать без специальной подготовки. Не давайте им подозревать, будто у вас есть какие-то специальные навыки. Расслабьтесь. Не оглядывайтесь назад. Ходите по улицам так, словно вы понятия не имеете, что за вами могут следить. Позвоните нескольким близким друзьям и поделитесь ими случившимся — разумеется, ни словом не упомянув о ваших подозрениях. Просто пожалуйтесь им на судьбу и полосу несчастий, продемонстрируйте полное недоумение оттого, что происходит. Звучите так наивно, как можете, только не переигрывайте. Делайте это не для них, а для тех, кто вас слушает. Просто привыкайте к мысли о том, что каждое ваше слово или поступок может отслеживаться. Это не так страшно, как может показаться, поверьте. С этим вполне можно жить.

— Я так живу годами, — доверительно добавил он. — Если постоянно держать это в голове, вы увидите, как прекрасно можно этим пользоваться. Создавайте перед вашими «слушателями» любой образ, какой захотите! Полное творчество, абсолютная свобода. И я вас прошу, не нагнетайте! Американские спецслужбы будут делать все, чтобы вас запугать. Не поддавайтесь этому. Вы же психолог, не мне вас учить, чем отличается реальная ситуация от вашего отношения к ней. Помните одно: у них ничего нет, им нечего вам предъявить! Поверьте, Кристина Николаевна, через каких-нибудь полгода вы уже забудете обо всем этом досадном недоразумении!

Она знала, что должна подыграть ему — подыграть так, как подыгрывала сомнениям и самооправданиям приходивших к ней людей, когда говорила им то, что они в глубине души хотели услышать, и играла на самых низменных, самых эгоистичных их чувствах, способных разрушить не только семью, но и само существо человека. Но было ли это игрой, или Кристина на самом деле поддавалась его успокаивающей убедительности, и чувствовала настоящее облегчение оттого, что у нее появился умный и опытный защитник? В самом деле, какая разница, что случилось, если ей ничего больше не угрожает, и очень скоро все будет так, как раньше?

Нет! Это осознание проступило через тонкий налет самообмана с пугающей очевидностью. Ничего уже никогда не будет, как раньше. Никогда она уже не забудет свой недавний сон про маленькую Лору, ее детский голос и наполненные болью слова: «Зачем ты убила меня?». Убийца девочки, возможно, сидел сейчас здесь, перед ней, но он никогда бы даже не узнал ни о ней, ни о ее отце, если бы Кристи сама не сообщила о них своей алчной сестре в Москву. Что понадобилось этому холеному блондину от Ральфа Хиггинса? И какое отношение ко всему этому имела Женя и ее агентство?

Словно прочитав ее мысли, Владимир добавил:

— И еще, Кристина Николаевна, во избежание недоразумений. Я надеюсь, вы не считаете, что мы имеем отношение к несчастному случаю, происшедшему с семьей вашего клиента? Ни вы, ни мы к этому, разумеется, не причастны. Но мы прекрасно понимаем, что из-за ваших, скажем так, маленьких махинаций вас могут обвинить в том, в чем вы совершенно невиновны. И мы, конечно, не можем этого допустить. Поймите, это наша работа — защищать российских граждан за рубежом. Даже тех, кто совсем забыл о своей исторической родине, — и он посмотрел на Кристину с легким упреком.

«Держись!» — приказала она себе. Кристи выкрикнула это слово мысленно так отчаянно, что ей показалось, что ее мысли прозвучали оглушительно громко, и Владимир не мог не услышать их. Ну, что с ней такое? С ней, всегда так легко и талантливо игравшей свою роль? Почему впервые за несколько лет она просто физически не может солгать, не может выдавить из себя улыбку, не способна даже спокойно промолчать в ответ на его разглагольствования? Она чувствовала, как ее швыряет то в жар, то в холод, и не понимала, отчего именно ей так плохо — от самого присутствия в комнате этого зловеще спокойного и вежливого человека, или от своей с ним связи — невольной, недавней, но куда более глубокой, чем она могла осознать. Он знал о ней все, он был прекрасно осведомлен о деталях их с Женей махинации, он не задал ей ни одного уточняющего вопроса, рассуждая о происходящем так, как будто все это время бок о бок участвовал вместе с Кристиной в ее авантюре. Какую роль он отвел ей в своей игре? Какую цену ей придется заплатить за его покровительство? Что толку в его успокаивающих словах, если Кристина ни на грош не верила им?

«Держись, слышишь?!», — в очередной раз беззвучно прикрикнула она на себя и, сделав виноватое лицо, выдавила:

— Я постараюсь исправить это, и в ближайшее время съезжу домой. Только для этого мне на самом деле нужно обновить паспорт.

В ответ он только понимающе кивнул, вновь подарив ей ободряющую улыбку.

Кристина вышла из консульства, вновь окунувшись в солнечный и безмятежный Сан-Франциско. В этом районе города не было бездомных и грязи, наскоро сооруженных жилищ возле тротуаров под мостами, напоминающих помойки, не было запаха немытых тел и марихуаны. Здесь царила только красота, только безупречные сочетания клумб, цветов и кустарника, только архитектурное изящество и бездонная морская синева. Жизнь расцветала здесь, словно выходя из колыбели планеты, неповрежденная и незапятнанная, наивная и ни в чем еще не виноватая.

Кристина вновь поднималась наверх по крутой лестнице, мимо каменного сердца с нарисованными на нем размашистыми крыльями, к своей машине, припаркованной у самого входа в парк Пресидио. У нее даже не хватило моральных сил, чтобы оглянуться на залив с вершины холма. Она ехала по «американским горкам» улиц Сан-Франциско — крутым подъемам и резким спускам, и не могла дождаться, когда окажется дома. Только в одном Кристи последовала совету Владимира — она действительно перестала обращать внимание на слежку. Ей было уже все равно.

Добравшись до Окленда, Кристина села за компьютер — домашний, не содержавших данных о ее злополучных клиентах, и потому неповрежденный — и принялась лихорадочно вбивать в поисковик два слова, которые стучали у нее в голове всю дорогу: Дженнифер Сато. Она сама не могла объяснить, почему ею вдруг овладело столь жгучее желание непременно узнать судьбу этой девочки. С момента «преступления и наказания» Джен прошло семь лет, и той шестнадцатилетней девочке сейчас уже должно было быть двадцать три года. Что с тобой случилось, Джен, какой ты стала сегодня?…

Глава 11

— В общем, подводя итоги всему, что мы имеем на сегодняшний день… — Деррик Дэнсон перелистнул первую страницу своего сводного доклада и украдкой взглянул на босса. — Матвеева Кристина Николаевна вышла замуж за гражданина США Майкла Уоррена и прибыла в нашу страну в сентябре 2001 года. Имя после замужества — Кристин Уоррен. Проживала с мужем в Сан-Франциско, развелись через три года после свадьбы, в 2004 году, но к тому времени она уже успела получить грин-карту. Осталась в Штатах, закончила колледж по специальности «психология», с 2008 года начала практиковать — сначала одним из консультантов в большой компании, затем, с 2009-го года, открыла свою фирму. А еще через два года ее сестра в Москве, Евгения Николаевна Матвеева, создала международное брачное агентство «Незнакомка». Вскоре после этого она приезжала в США. Дальнейший контакт сестры, видимо, поддерживали виртуально, однако этим летом, 15 июля Евгения Матвеева вновь приезжала в Сан-Франциско. Через три дня после ее возвращения домой на счет Кристины Уоррен поступила сумма в двадцать тысяч долларов. Потом было еще два таких же транша с временными интервалами в несколько дней, — Деррик сделал паузу.

Алан Рутерфорд понимающе кивнул. Его, возможно нельзя было назвать идеальным боссом, но за годы работы Деррик чувствовал, что они научились прекрасно понимать друг друга. Худой, подтянутый, безупречно вежливый, по-американски дружелюбный, в личном общении с агентами Алан был достаточно требователен, но вместе с тем терпелив. И, конечно, он был прекрасно осведомлен о текущих рапортах Деррика и остальных членов команды по делу Кристин Уоррен. Сейчас предстояло лишь подвести итоги проведенной работы.

— Возвращаясь к событиям этого лета. Полиция пришла к выводу, что Мегги и Лора Хиггинс были умышленно убиты — тормоза в машине были испорчены, и удалось найти свидетеля того, что один из проезжавших автомобилей, фактически, вытолкнул их под откос рядом с мостом — там, где не было установлено видеокамер. Однако убийцу так и не удалось найти. При этом повреждения сделаны достаточно тонко — если бы мы не подозревали убийство изначально, возможно, ничего бы не было обнаружено, и их смерть выглядела бы обычной аварией. Ральф Хиггинс сообщил нам, что рассказывал психологу Кристине Уоррен о своих семейных трудностях. При этом он уже начал общаться с «русской невестой», подобранной для него агентством «Незнакомка».

— Он в итоге сообщил мисс Уоррен о вашем разговоре? — уточнил Рутерфорд.

— Да, но так оказалось даже лучше — она начала делать ошибки, вести себя нервно, пытаться оторваться от наблюдения.

— Так все же, каков твой вывод: она обладает навыками практического ухода от слежки?

— Скорее, нет, чем да. Я бы сказал, что у нее есть теоретическое понимание того, как это делается, но явно не хватает практики. Действия хаотичны, импульсивны, наряду с удачными маневрами присутствуют глупые ошибки. Либо у нее просто не было времени на тренировку, либо налицо острая нехватка самообладания, — заключил Деррик.

— Вот это главное, что смущает меня в этом деле, — вставил Рутерфорд. — Дилетантский стиль — что у мисс Уоррен, что у этой девушки, Натальи МакГауэр.

— Тем не менее, Кристин почти удалось оторваться от нас в Беркли, — заметил Деррик. — Как выяснилось, она зашла в дом к преподавателю Калифорнийского университета Сандре Риз, у которой жила какое-то время, находясь в процессе развода. По словам миссис Риз, Кристин была взволнована, даже напугана, сообщила, что с ее сестрой в Москве случилась беда, и попросила разрешения позвонить в Россию. Мы проверили телефонный номер, по которому она звонила — это действительно Москва. Сандра Риз не знает русского, но одно имя из разговора она все же разобрала — Владимир.

— Есть хоть какие-то зацепки, кто это может быть?

— На тот момент — не было никаких. Мы не нашли в окружении Кристин ни одного человека с таким именем. И, как вы знаете, на тот момент мы не смогли получить разрешение судьи на обыск в ее квартире и офисе, и даже на прослушку телефона.

— Но у нас действительно не было достаточных данных, чтобы убедить судью, — заметил Рутерфорд. — На время гибели семьи Хиггинса у нее было железное алиби. Ее сестры в то время уже не было в стране. Слежка не выявила никаких ее контактов с возможными убийцами. Уоррен не была в России много лет. Мы не могли получить ордер лишь на том основании, что ее сестра владеет брачным агентством в Москве, в которое обратился один из ее клиентов. И звонить своей сестре — это тоже не преступление. В российское консульство на тот момент она тоже не ходила. Кристин Уоррен — американская гражданка…

— Вот именно, — вставил Деррик. — И потому мы упустили шанс найти хоть какие-то улики. В ночь на 28 августа в доме, где Кристин снимала офис, произошел пожар. В тот же день я впервые вышел на контакт с подозреваемой под видом полицейского. После разговора у меня не осталось сомнений, что она что-то скрывает, даже сложилось впечатление, что она уже готова была нам в чем-то признаться. Однако она так и не решилась это сделать. Выглядела запуганной. Но у нас тогда тоже не было никаких оснований ее задерживать.

— А потом она пошла в консульство, — закончил за него Рутерфорд.

— Да. Я проверил по нашим материалам, и нашел любопытного персонажа — Владимир Захаров, установленный сотрудник СВР. Видимо, именно с ним она и встречалась в консульстве. Но проверить это, как вы понимаете, невозможно.

— Что по поводу пожара?

— Полиция склоняется к тому, что это был поджог. Только после этого мы смогли, наконец, получить ордер на обыск. Однако никаких данных о клиентах в ее персональном компьютере нет. Мы не нашли ничего, что проливало бы хоть какой-то свет на ее деятельность. По-видимому, вся информация хранилась в сгоревшем офисе.

— Они тщательно уничтожают улики, — усмехнулся Рутерфорд. — И что теперь, она попытается сбежать в Россию?

— По всем признакам — да. Недавно она получила обновленный российский загранпаспорт, который ей сделали в исключительно быстрые сроки. Обычному человеку просто не успеть сделать это настолько быстро. Билет в Москву она пока не купила, но, согласно данным ее Интернет-трафика, уже изучала такую возможность через Интернет. Пока она просматривала о билетах где-то через три недели. Никаких крупных сумм со своего счета она пока не снимала, но может сделать это в любой момент.

— В банке предупреждены? — резко осведомился шеф.

— Да.

Деррик выжидательно смотрел на начальника.

— Она может сбежать и уже не вернуться. Мы упустим ее, — добавил он наконец.

— Но у нас до сих пор нет оснований ее задерживать, — с сожалением ответил Рутерфорд. — Если мы вызовем ее на допрос, нам все равно придется потом отпустить ее.

— Схема очевидна, — настаивал Деррик. — Кристин подыскивает среди своих клиентов людей, имеющих допуск к важным для русских областям: работа в оборонной сфере, технологии двойного назначения, государственная служба и все в этом роде. Она рекомендует им агентство своей сестры, а попутно, видимо, собирает информацию об их возможных слабостях и уязвимости для манипуляций и соблазнения, как это было в случае Дилана МакГауэра. За каждую такую услугу она получает большие деньги из России. При этом собственно шпионажем занимаются уже профессиональные разведчицы — так называемые «русские жены». Кристин, похоже, не брезговала и разрушением семей, если клиент того стоит — мы выяснили, что она занимается только индивидуальным, а не семейным консультированием, что намного облегчает эту задачу. Но в случае с Хиггинсами она не могла добиться развода, потому что, как пояснил мне сам Ральф, проблема упиралась в неразрешимый финансовый вопрос и опеку над ребенком. Тогда русские просто устранили помеху. Им нужен был легальный брак — без него «русская невеста» не смогла бы въехать в США и близко подобраться к интересующему их объекту.

— И ты думаешь, они готовы были пойти на такой риск, как убийство американских граждан на территории США? — скептически осведомился шеф.

— Они почти ничем не рисковали, — уверенно заявил Деррик. — Если бы речь шла об убийстве перебежчика, государственного деятеля, теракте или чем-то подобном — тогда да, риск разоблачения и международных последствий был бы слишком велик. Но здесь формально имела место всего лишь авария, в которую попали самые обычные люди. Это намного проще осуществить, и шансы, что кто-то может заподозрить российские спецслужбы в такой операции, минимален. Если бы не случай МакГауэра и мое решение пообщаться с Хиггинсом в тот самый день, мы никогда бы не узнали об этой аварии, и даже полиция не обратила бы на нее внимания. Мы узнали о случившемся буквально чудом.

— Проблема только в том, что ни поведение Натальи, ни Кристин не похоже на действия профессиональных разведчиков, — не сдавался Рутерфорд.

— Это может быть агентура. У Кристин не было возможности пройти какую-то подготовку. Она приехала сюда в восемнадцать лет, а Майкл Уоррен не работал в какой-то важной для шпионов сфере, так что, скорее всего, для нее шпионская деятельность началась только с появления «Незнакомки». Более того, похоже, что убийство стало неожиданностью для нее самой. Когда я разговаривал с ней, было видно, что она паникует, и готова вот-вот сорваться. Еще один штрих. На следующий день после возвращения из консульства она позвонила Асэми Сато — может быть, вы помните громкое дело с ее шестнадцатилетней дочерью.

— Какое отношение Асэми Сато имеет к этому делу? — удивился шеф.

— Напрямую — никакого. Но она была клиенткой Кристин несколько лет назад, и повышенный интерес нашей подозреваемой к этому делу именно сейчас может свидетельствовать о каких-то психологических процессах. Возможно, она хочет поговорить с ее дочерью, спросить совета, обменяться эмоциями. Это может свидетельствовать, что только сейчас у нее появилась какая-то идентификация себя с преступницей. Что же касается «русских невест»… Возможно, их вербуют перед самой отправкой, а потом, в случае успешной работы, их обучают более тщательно уже во время визитов в Россию, — предположил Деррик.

— Не слишком ли большой риск — доверять секретные сведения о будущих мужьях и сам сбор информации необученной агентуре? — Рутерфорд листал отчет, явно пытаясь найти ответы на мучившие его вопросы.

— Риск есть, но есть и важный плюс — дилетанты ведут себя естественно. Их сила в незнании правил и шаблонов, и потому их сложнее заподозрить.

— Возможно, ты прав. Но у нас все еще нет доказательств, кроме поступления денежных средств на счет мисс Уоррен и ее участившихся контактов с сестрой и российским консульством. Этого все еще недостаточно для ареста. Мы не можем обвинить ее в убийстве — у нее есть алиби на это время. И в поджоге мы тоже не можем ее обвинить — все камеры наружного наблюдения с обеих сторон дома показывают, что она не покидала своей квартиры с вечера 27 августа. Прямого контакта с убийцами и поджигателями у нее, судя по всему, нет. Конкретных случаев шпионажа мы пока не выявили. Обвинить ее в разглашении конфиденциальных данных о клиентах тоже проблематично — никто из них не обращался к нам с такой жалобой. Наталья упрямо отрицает, что получила информацию о своем будущем супруге в «Незнакомке». А теперь, после пожара, у нас и вовсе нет возможности получить полный список ее клиентов, чтобы проверить каждого, — он нахмурился. — Наблюдение за Натальей принесло какие-то результаты?

— Нет, — покачал головой Деррик. — После скандала с мужем она подала на развод, и теперь живет у подруги и собирается уезжать в Россию. С Нэнси она не связывалась никогда, что подтверждает подозрения МакГауэра. Больше надежд я возлагаю на женщину из Москвы, которая общается с Ральфом Хиггинсом. Я попросил Ральфа продолжать поддерживать с ней связь и, по возможности, выманить ее в США.

— Он согласился? — встрепенулся Рутерфорд.

— Формально — да. Но он все еще слишком подавлен гибелью дочери. Как я уже сообщал, недавно он сказал мне, что улетает в Черногорию примерно на месяц. Сказал, что хочет отдохнуть, отвлечься и забыться. Ему невыносимо оставаться в том же городе, где погибла его дочь. Он вылетает в Тиват уже послезавтра. Оттуда отправится в Будву.

— Возможно, именно там они и попробуют организовать ему встречу с «невестой», или даже провести полноценную вербовку. Там это им будет намного легче сделать, чем в США, — рассуждал вслух Рутерфорд.

— Я тоже об этом подумал. Вы считаете, что мне нужно вылететь в Черногорию?

— Ну, если побережье Сан-Франциско не кажется для тебя достаточным курортом, у тебя будет шанс насладиться Адриатикой, — улыбнулся шеф. — Когда мы согласовывали это с Вашингтоном, то пришли к выводу, что не стоит ставить в известность местные власти. Дело весьма деликатное. Мне кажется, ты можешь обойтись помощью наших коллег в посольстве.

— Да, и еще один момент, — Деррик поколебался минуту. — Я говорил с Федором после его возвращения из посольства.

Рутерфорд нахмурился. Федор ему не нравился, и Дэнсон прекрасно был об этом осведомлен. Шеф придерживался старой школы, когда работе с источниками уделялось повышенное внимание, и мотив агента значил очень многое. Именно это — мотив — и был неясен в случае с Авериным. По крайней мере, он не был определен точно, с той ясностью, которая подлежит однозначной проверке и исключает сомнения. И все же Деррику казалось, что он чувствует этот самый мотив, таящийся в глубинах загадочной русской души Федора.

— Это трудно объяснить. Мне кажется, что он пришел к нам, потому что не видел причин этого не сделать, — пытался объяснить Деррик своему боссу в самом начале своей работы с источником.

— То есть? — поднял бровь Рутерфорд.

— Он не видит больше смысла в работе на Россию. Он не верит, что это нужно.

— Разве он относится к типу людей, которым важно верить в то, что они делают? — с сомнением осведомился шеф.

Это, пожалуй, и оставалось самой важной проблемой. На прямой вопрос Деррика Федор ответил в свое время простой фразой:

— Там нечего защищать. Ничего уже не осталось: ни будущего, не настоящего. А прошлое… Прошлое того не стоит.

— А здесь? — спросил его Деррик.

— Шансы есть, — прищурившись, ответил Федор. — Невысокие, но есть. Должен же кто-то учить вас, как надо работать.

Эта фраза была прямым следствием второй проблемы, связанной с Федором — он упрямо ассоциировал себя с российскими спецслужбами. Аверин не скрывал, что гордился званием «чекиста», и до сих пор упрямо говорил «мы» в том, что касалось ФСБ или СВР. Эта самоидентификации в сочетании с периодическим заступничеством за «честь мундира», проскальзывавшая в их разговорах, коробила порой самого Деррика, который обязан был докладывать о ней боссу.

— Однако я не думаю, что он двойной агент, — обычно заканчивал Дэнсон свои доклады. — Его менталитет создает для нас риски в будущем, что в какой-то решающий момент он может предать нас. Это возможно. Но вряд ли он обманывает нас прямо сейчас. В противном случае он бы скорее принялся разыгрывать какую-то особую преданность, обиду на свою контору и что-то в этом роде.

— Зачем? — резонно возражал Рутерфорд. — Может быть, он как раз достаточно умен, чтобы не делать этого? Я признаю, он не работает топорно, не пользуется избитыми приемами. Он разыгрывает абсолютную искренность, обнажая свои «простительные» недостатки, чтобы скрыть большее.

— Он прошел три полиграфа, — напомнил ему Деррик.

— Олдрич Эймс тоже проходил их, — бесстрастно отвечал шеф.

Дэнсон понимал логику своего босса, но что-то глубоко интуитивное подсказывало ему: эпатаж Федора не является частью тщательно продуманной тонкой игры, а лишь последней формой психологической защиты перед самим собой за свой нелегко давшийся, но вполне выстраданный поступок. Что же касается формальных оснований, Федор был чист: он действительно прошел несколько тестов на полиграфе, поставляемая им информация подтверждалась, и никто из имеющихся агентов не сообщал о нем как о случае «подставы». С этими критериями вынужден был смириться и Рутерфорд, который, казалось, все еще волновался, какое влияние окажет опытный русский чекист на своего молодого куратора.

Вот и сейчас, когда Деррик упомянул Федора, Алан Рутерфорд напрягся, поморщился и осторожно спросил:

— И зачем они его вызывали?

— Они отзывают его в Черногорию. По его словам, там намечается что-то серьезное. Он работал там во время своего предыдущего тура — поддерживал связи с пророссийскими политиками и прессой. Теперь, по его словам, они вызывают туда всех, у кого осталась агентура на Балканах.

— Ты же не считаешь, что это связано с делом Ральфа Хиггинса? — осведомился шеф.

— Нет, о Хиггинсе и всей авантюре с «Незнакомкой» он ничего не знает. Но это не удивительно — каждый занимается своим делом, вряд ли они посвящают его в детали чужих операций.

— Значит, это просто счастливое совпадение? Ты отправляешься в Черногорию присмотреть за Хиггинсом, и там же в то же самое время окажется твой горе-агент? — Рутерфорд потер подбородок.

— Ну, если параллельно мы сможем узнать, что русские замышляют в Черногории, и предупредить местные власти, так будет только лучше, — ответил Деррик.

— Будь осторожен. Смотри, чтобы это не было ловушкой не для русских, а специально для тебя, — предупредил он. — Когда ты вылетаешь? Я предупрежу ЦРУ.

Деррик почувствовал удовлетворение. Он не сомневался — шеф обеспечит, чтобы за Кристин Уоррен приглядывали в его отсутствие. Но уже сформировавшееся за несколько лет профессиональное чутье подсказывало — самые интересные события сейчас будут происходить именно за океаном, на лучезарном побережье Адриатики…

Часть II

Глава 12

Черногория, сентябрь 2016 года

Старая Будва, обнесенная высокой крепостной стеной, была типичным маленьким европейским городом. Узкие, зажатые между стенами домов улицы, выложенные истертой временем брусчаткой, напоминали лабиринт. Они словно выталкивали из себя и тут же втягивали вновь, в хитросплетения коридоров и эпох, старины и современности, комфорта и экзотики. Под увешанными картинами арками ютились кафе, а свисающий с балконов плющ порой закрывал собой небо. Камни стен, большие и шершавые, сохранившиеся даже не столетиями, а тысячелетиями, таили в себе что-то такое необъяснимое и притягательное, что в них хотелось вглядываться, не отрываясь.

Однако Ивану Старчуку было не до разглядывания местных красот. Он неспешно подошел к цитадели, чье древнее величие стиралось сейчас солнечным светом, играющим на и без того светлых стенах. Билет за пару евро — и Иван оказался внутри старинной крепости. Вся она дышала прошлым, пронизывавшим местами выкрошившиеся ступеньки, черепичную крышу и стены с пробивающими между камнями кустами. Иван вышел на залитую вечерним светом площадку, и перед ним распахнулись гладкое, как стекло, наполненное сияющей синевой море и ровная линия гор. Где-то белыми пятнами виднелись катера, справа из воды поднимался зеленый берег — и тут же обрывался вниз крутой, словно обрезанной кем-то скалой с встроенным в нее Христорождественским монастырем. С одной из сторон гор не было, и море, рассеченное огненной дорожкой, уходило в светлую бесконечность горизонта. Там, на фоне ровного золотисто-розового пространства, виднелся маленький островок, раньше носивший имя святого Саввы, а с тех пор, как его приобрел русский олигарх Малашов, ставший потерянным и безымянным.

Первым делом Малашов закрыл остров для туристов и построил там свой замок — помпезный, выдержанный в древнем готическом стиле, сквозь который предательски чувствовалось безвкусие новодела, жалкой пародии на величественную эпоху. За последний месяц Иван изучил этот остров вдоль и поперек: каждый изгиб тропинок между сочными деревьями, каждый просвет солнца, каждый виток каменного лабиринта от оставшихся на «малашовском острове» древних построек — полуразрушенных и медленно догнивающих теперь в затопленной водой низине в западной части острова.

Ежедневные тренировки на жаре выматывали, и Иван радовался тому, что его небольшому, сплотившему еще во время боев на Донбассе отряду выпала очень конкретная, мало связанная с другими задача — проникнуть в здание парламента и захватить его. Это была ключевая, самая важная из трех группа, и, хотя куратор операции Александр постоянно повторял, что важны были одинаково все, Старчук ни за что не согласился бы руководить отрядом, который он мысленно называл «пушечным мясом». Во главе этого отряда стоял старый сербский головорез Драган Милетич, и в его обязанности входило организовать в назначенный час беспорядки в толпе протестующих против результатов парламентских выборов в Черногории.

Работал Милетич, по мнению Ивана, топорно, и за время, прошедшее с окончания балканских войн, существенно подрастерял форму. Совсем другое дело — его отряд, тренированный им лично на крымских полигонах, закаленный в украинских морозах, привыкший к жестокости и крови, не успевший растерять столь важную сейчас привычку убивать. Каждый день они с ребятами «захватывали» замок Малашова, «уничтожая» мнимых противников из числа малашовской службы охраны. Жилище олигарха символизировало черногорский парламент, а роскошный сад с фонтанами во дворе — площадку перед зданием, на которой, по замыслу заговорщиков, уже должны были находиться тысячи протестующих.

Каждый день, словно в вечно повторяющемся «Дне сурка», Старчук смотрел, как его снайперы в назначенный момент начинали вести из разных точек стрельбу по воображаемым людям — закрепленным между деревьями картонным силуэтам, и те, пробитые пулями, беспомощно вздрагивали, давая тем самым сигнал группе Милетича вести толпу на штурм здания «парламента». Иван знал, что рука его ребят не дрогнет, и в нужный момент они также хладнокровно и профессионально будут «снимать» живые мишени — движущиеся точки, шевелящиеся в объективе цели. Все пройдет гладко, он был уверен в этом. Они работали профессионально, и успех казался таким близким и осязаемым. Это было делом его профессиональной чести, и он знал, что не подведет…

Прозрачная волна с голубоватым отливом ударилась о крепостную стену. На черепичной крыше самой высокой башни Будвы развивался красный флаг с гербом, внизу виднелись наполовину разрушенные массивные стены и площадка с чугунной пушкой, а под самой башней у подножия скалы сгрудились еще какие-то строения крепости с точно такими же красными неровными крышами. Иван спустился с обзорной площадки и вышел из цитадели на пляж со стороны Старого города, в это время уже абсолютно безлюдного. Здесь все было усыпано галькой, у самой воды стояли пляжные зонтики и пластмассовые откидные кресла, а сбоку возвышалась высветленная солнцем крепостная стена, за которой виднелись пальмы.

Взглянув на часы, Иван понял, что пришел на полчаса раньше назначенного времени, и сел в одно из кресел, глядя, как напротив залитых светом гор в крепостную стену бились волны Адриатики. Абсолютно прозрачная, волна казалась черной на фоне просвечивающего сквозь нее темного каменного дна. Пенная, она набегала на гранитную плиту, резко ударялась о камни и разбивалась, захлебываясь в собственном порыве. Столб брызг взлетал наверх и подхватывал искры, словно вырывал их из солнечной дорожки.

Иван думал о том, с какой легкостью он и его команда вершили судьбы мира, с безжалостной твердостью профессионалов поворачивая скрипучее колесо истории в нужную им сторону. Это он и его соратники определяли сейчас вектор развития этой наивной солнечной страны, а, возможно, и всех Балкан, и Восточной Европы. Беспечная Черногория, райский уголок, горное великолепие, расцветающее между одинаково синими морем и небом — она даже не представляла, как шаг за шагом, выстрел за выстрелом, от одной репетиции до другой здесь ежедневно оттачивается ее будущее. Разбалованная ленивыми туристами, развращенная дорогими отелями, завороженная собственной красотой, эта маленькая страна даже не подозревала, что это он, Иван, ежедневными выматывающими тренировками, бегом, борьбой, резкими и точными командами и безошибочной координацией движений определял сейчас ее путь лишь в одном, самом правильном русле — в русле следования за Россией…

— Простите, не подскажете, это та самая цитадель, где сохранилась древняя библиотека? — подошел к нему незнакомый мужчина — высокий, статный, примерно лет на десять старше него.

— Да, но книги там только для украшения комнаты, почитать их вам не дадут, — отозвался Иван, нисколько не удивившись таком нелепому вопросу. О том, что библиотека была уже закрыта, уточнять не было необходимости — его собеседник протянул ему руку и коротко представился:

— Федор.

— Иван.

Вот и все. Обмен кодовыми фразами состоялся, и фамилии были не нужны, хотя Ивану полное имя незнакомца было известно и ранее. Федор Аверин уже работал когда-то в Черногории под легальным прикрытием, и его контакты были необходимы сейчас для сопровождения операции. Разработчики плана в силу какой-то особо дотошной предосторожности запретили доступ на остров Малашова всем, кто не был связан непосредственно с боевой частью операции, и потому пообщаться с Федором ему надлежало в другом месте.

— С политиками общая координация у нас есть, а вот с прессой очень нужно поработать, — на ходу объяснял Иван. — Но подробнее это лучше обсудить вон там, наверху, — он кивнул в сторону возвышающегося на горе монастыря.

— Предлагаете залезть на скалу? — усмехнулся Федор.

— Нет, братья-славяне уже все предусмотрели несколько веков назад, — рассмеялся Иван. — У самого подножия горы есть подземный ход, как и у многих здешних древних монастырей. Так что поднимемся наверх без излишнего экстрима.

Когда они приблизились к скалам, над морем уже поднялся плотный туман. Высоко над их головами виднелся монастырь, в буквальном смысле вырастающий из горы. Идеально встроенный в скальную нишу, он вместе с отвесной грядой терялся в густой пелене, в которой не было видно даже соседнего склона. Из-за этого казалось, что гора пугающе обрывается в неизвестность, и только в самой близи выступали из ниоткуда лестницы и арки, выбитые из гранита. Иван молча кивнул в сторону узкого серпантина и едва заметных выдолбленных в скале ступенек — ненадежных и скользких, то и дело норовящих слиться с отвесной гранитной стеной.

Туман стал настолько непроницаемым, что Ивану, когда он шел по кромке серпантина над пропастью, казалось, словно он двигался прямо по воздуху, в странной непрозрачной невесомости, заволакивающей мир. Реальными в ней были только стены и скалы, а за ними — мрачная глубокая пещера.

— Вот здесь будет подземный ход, — коротко проинструктировал Иван. — С незапамятных времен остался. Был построен во время какой-то очередной балканской войны, то ли с турками, то ли… кто их разберет. И нам теперь пригодится.

Он включил фонарик и быстро оглянулся назад. Федор шел за ним по пятам, как призрак, и на каменном выражении его лица ничего невозможно было прочесть, словно это лицо, как и все вокруг, тоже было высечено из гранита. Иван повернулся к боковой стене, и только сейчас Федор разглядел массивную дверь. Ей явно было больше ста лет, но открывалась она сравнительно недавно — это было видно по свежим царапинам на полу и по отсутствию слоев каменной пыли. Иван извлек из кармана ключ, отпер дверь и потянул за ручку. Она поддалась со скрипом, неохотно, и ее лязг эхом отозвался в гулких пещерных стенах.

Федор прошел вслед за Ваней и оказался уже не в окружении неровных и мокрых стен грота, а в настоящем коридоре — темном, затхлом, но явно сделанном людьми. Электричества здесь не было, и Ванин фонарь выхватывал только выкрошившиеся от времени фрески, на которых еще можно было разобраться древние надписи и чьи-то лики. Старинная роспись незаметно переходила в естественные узоры горных пород на потолке коридора, а прибитые прямо к скале иконы завершали сходство с первыми веками новой эры.

В дальнем конце пути по обоим бокам показались двери — уже не такие массивные и явно более новые.

— Здесь главная комната для совещаний, но мы пока ее пропустим, — Иван кивнул на правую дверь. — Там лучше собираться, когда много народу. Но нас сейчас всего двое, поэтому мы не вызовем подозрений, даже если просто пройдем в монастырь.

Поднявшись по лестнице, они вышли на старую, выкрошившуюся местами площадку на поверхности. Сбоку виднелась потемневшая от времени арка, а за ней — низкие пробоины в гранитной толще, за которыми скрывались маленькие, как пещеры первых христиан, храмы. Впереди шла дорога к главному корпусу монастыря — зловещему погруженному в туман и сгущающиеся сумерки замку.

— Если захотите помолиться, это в другой раз, — усмехнулся Иван. — Сейчас пойдемте в трапезную, нас покормят. А кормят тут вкусно.

Трапезная тоже напоминала пещеру, только с более ухоженными стенами, электрическим освещением и длинными рядами скамеек. Сейчас она была пуста, только угрюмый бородатый монах возился на кухне, и при приближении гостей вынес поднос с большой салатницей, тарелки и столовые приборы.

— Потом будет суп и второе, все как у нас, — пояснил Иван. — Это Марко, русского он не знает. Но знает, что должен принести поесть и убраться восвояси. Все бы сотрудники у нас были такими исполнительными, а?

— Неплохо вы тут устроились, — кивнул Федор. — Так в чем заключается моя задача?

— Нам нужны репортеры — люди надежные и проверенные. Кого вы можете предложить?

Федор был готов к такому вопросу, и не спеша начал раскрывать карты. Он перечислял названия агентств и имена конкретных журналистов, давая их краткий психологический портрет и мотивацию. Она была у всех разной: кто-то просто желал заработать денег, кого-то привлекали шикарные приемы в кремлевском дворце и возможность сделать карьеру, играя на скандальных темах и получая драгоценный «инсайд» чуть ли не из самого Кремля. Были среди репортеров и идейные любители России, но как раз их Федор ценил менее всего — такие люди часто не могли скрыть свою эмоциональность, и их убеждения явно перехлестывали через край, разрушая и без того хрупкую иллюзию объективности. В одних случаях следовало выстраивать отношения с редакторами, в других — с конкретными репортерами, а во многих достаточно было «выдернуть» ранее завербованных и все еще преданных агентов.

— Для съемки выстрелов в толпе нужны только самые проверенные люди — такие, которые и под пытками не расколются, что это мы их привлекли, — инструктировал Ваня. — Значит, лучше всего, чтобы они стояли здесь, здесь и здесь, — он отодвинул салатницу и развернул вынутый из-за пазухи сложенный вчетверо план местности перед зданием парламента.

— Далее, после того как третья группа блокирует полицию, и Драган начнет беспорядки, нужно, чтобы они прямо перед самыми выстрелами сняли группу албанцев. Легенда такова, что правительство Джунаковича привлекло исламских террористов из Косово, чтобы распугать протестующую толпу. Именно на них важно возложить вину за выстрелы. Только журналистам об этом говорить не нужно — это уже слишком. Просто важно проследить, чтобы они оказались в нужное время в нужном месте.

— Ты уверен, что албанцы не подведут? — с сомнением спросил Федор. — Они не большие любители России.

— Зато они большие любители денег! — с презрительной усмешкой ответил Иван. В его глазах играла веселость, которая слетела с лица только тогда, когда мрачный, высокий и бородатый Марко подошел к столу с дымящейся кастрюлей супа.

— Хвала, Марко, — по-сербски поблагодарил его Иван, давая понять, что монаху следует удалиться. Тот лишь молча поклонился и, шурша бусинками четок по подряснику, пошел прочь с опустевшей салатницей.

— Жалко, что мы их в Киеве привлечь не догадались. Албанцев, в смысле, — понизив голос, поделился Иван, искоса глядя вслед Марко. — И вот еще что. Этих албанцев в живых оставлять нельзя. Никаких свидетелей. Они — всего лишь наемники, а это большой риск. Наши ребята об этом позаботятся, но ты, если будет возможность, с журналистами переговори — лучше, чтобы кадры убийств косоваров на экран не попали.

— Там будут не только дружественные журналисты, — напомнил ему Федор.

— Это да. Все предусмотреть невозможно. Но наша задача сделать максимум для продвижения нашей версии. А недружественных журналистов может и шальной пулей задеть, — зло прищурился Иван.

Федор внимательно смотрел на него. Сейчас, в неярком искусственном освещении трапезной, когда свет вычерчивал на лицах резкие и глубокие тени, Аверин понимал, почему этот парень был идеальным куратором сербских националистов. На вид Ване было не больше тридцати, хотя Федор допускал, что тот может выглядеть моложе своих лет. Тренированный, темноволосый, загорелый, с высокими выступающими скулами и ярко-синими глазами, он был особенно красив в моменты злости. Что-то героическое светилось в самом его облике, и ему нужно было совсем немного, чтобы заставить эту героичность проступать как будто непроизвольно, и саму играть на его лице, создавая неповторимый и притягательный образ мужественности.

Когда Иван сводил брови и поджимал губы с суровой решимостью, в его лице проступала какая-то идейная отчаянность, сила и целеустремленность. Аура железной воли, беспощадности и веры в свою правоту возникала тогда вокруг него, скулы выступали еще сильнее, и длинные тени, ложившиеся на слегка впалые щеки, подчеркивали их остроту. В нем была харизма — особая харизма задиры-смельчака, уличного хулигана, опытного бойца, не знающего сомнений и пощады. Эта харизма была способна свести с ума не только наивных девушек, но и прямолинейных балканских радикалов с их насквозь промытыми мозгами и причудливой смесью звериной жестокости и истовой религиозности.

Но на Федора героический облик Ивана впечатления не производил. Он видел за его тяжелым взглядом и решительным подбородком неприкрытый цинизм — настолько грубый и прямой, что он невольно вызывал подозрения о какой-то глубинной неуверенности, затаенной в недрах Ваниной души. Его молодой коллега словно специально старался казаться беспринципным и хладнокровным, деловым и даже немного блатным, словно все еще побаивался, что в нем останется нечто крохотное, не охваченное этой новой, годами культивируемой личиной.

Все это Федор уже видел раньше, во время своих командировок в Дагестан, еще до перевода в разведку. Вот такие же молодые парни тогда напивались после очередных операций, пытаясь забыться от рвущих сердце впечатлений своих первых убийств. Они балагурили, непристойно шутили, иногда насиловали местных девчонок, если дело было в отдаленных селах. А затем они привыкали, и становились такими, как Иван — холодными, насмешливыми и непробиваемыми профессионалами. Глядя на них, Федор был рад, что пробыл в Дагестане совсем недолго. «Мокрая» работа была не по его части, и его цинизм все же отличался от этой привыкшей убивать машины в человеческом облике.

— Ты думаешь, у нас все получится? План рисковый до безумия, компонентов очень много, и любой сбой, любая утечка информации может привести к провалу. А провал в такой авантюре… Ты хоть понимаешь, чем это грозит? — осторожно начал Федор.

— Вот потому и нужно все взвесить максимально тщательно, чтобы не было никаких изъянов. У америкосов получается, а мы чем хуже?

Федор тактично не стал уточнять, чем именно Ваня и его соратники были хуже. Вместо этого он откинулся на спинку стула и скептически спросил:

— Если все и получится, что это нам даст?

— В смысле? — Ваня уставится на него.

— В прямом. Стоит ли игра свеч? Какие проблемы у нас будут в случае провала, я себе очень хорошо могу представить, а в случае удачи? Ну, не вступит Черногория в НАТО. Дальше что?

— Ну как?! — Иван выглядел ошарашенным. — Здесь будет наша зона влияния. Наш плацдарм в подбрюшье НАТО.

— Это все я понимаю. А дальше?

— Да какая разница? — раздраженно оборвал его Ваня. — Россия и США играют по всему миру в войнушку чужими руками. Так всегда было и будет. Я приказы не обсуждаю.

— Верно, — одобрительно кивнул Федор — так, как будто только что закончил проверку новичка. — Расскажи лучше, как обстоят дела на Донбассе? Ты ведь только оттуда?

И Ваня охотно принялся рассказывать, довольный, что с Федором, в отличие от сербов, ему не нужно было держать марку, притворяясь непобедимым и безупречным. Его непосредственным начальником Аверин тоже не был, и потому Иван позволил себе расслабиться, лишь изредка сдерживая желание излишне покритиковать начальство.

Федор, долгое время проведший под недипломатическим прикрытием, среди гражданских людей, тоже отвык от неформального общения со своими, необремененного предосторожностями. Впрочем, своими ли? После произошедших в его жизни перемен, ему самому было интересно, сможет ли он воспринимать бывших соратников по-прежнему, как часть привычного мира и органичное продолжение его самого?

Впрочем, Федор прекрасно понимал, как опасно было предаваться ненужной рефлексии именно сейчас, отслеживая то неуловимо новое, что появилось в нем и стояло теперь невидимой стеной между ним и Иваном. Неважно, был ли Ваня для него по-прежнему «нашим», или его поступок и все, что предшествовало и последовало за этим поступком, навсегда отрывало его от прошлого, закрывая саму возможность дороги назад. Важно было лишь то, что он слишком хорошо помнил это прошлое, и отдался сейчас надежной канве воспоминаний, зная, что она безошибочно подскажет ему каждое слово и движение намного лучше, чем самая тщательно отрепетированная роль.

Глава 13

Москва, Россия, лето 2000 года

То, что Серега пришел не просто так, было сразу видно по его лицу.

— Слушай, поможешь нам труп искать? — спросил он вполголоса, воровато заглядывая через плечо друга в квартиру и пытаясь понять, не слышали ли Ванькины родители эту, без сомнения, пугающую фразу.

— Чей труп? — ошеломленно спросил Ванька.

Он, конечно, привык, что от Сереги можно было ждать всего, что угодно, но труп — это было слишком даже для него.

— Да учителя из соседней с нашей школы, Бокова. Не слышал, что ли?

Ваня ничего про Бокова не слышал, но признаться в этом ему почему-то было стыдно, и он с деланым равнодушием бросил:

— А какое мне до него дело?

— Как какое? — поразился Серега. — Человек пропал, а тебе пофиг? Он же через дом от тебя живет!

— А как он пропал-то? — недовольно поинтересовался Ванька.

— Ну, он на экзамене завалил сынка очень крутого типа из какой-то кавказской диаспоры. Тот его и купить пытался, и угрожал — все бесполезно. Боков принципиальный оказался. Ну, тогда кавказец со своими отморозками его избил — а он возьми и в ментуру сообщи. Дело возбудили. А вчера он исчез. Вышел рано утром на пробежку и домой не приходил. По всему району ищем. А в твоем районе куда можно труп спрятать? Первая мысль — в окрестный лес. Вот мы и решили лес прочесать. Ну и тебя позвать — ты же здесь живешь, знать должен, куда можно тело положить.

— Раз я здесь живу, я должен, по-твоему, каждый день прятать трупы по лесам? — прищурился Ванька. — Как я его искать-то буду, если я его в глаза не видел?

— Не боись, — Серега деловито полез в портфель. — Вот, уже его портрет распечатали. Мы уж три часа по всему району расклеиваем. С ведома его жены, между прочим. Или вдовы, — деловито добавил он.

— Кто это: мы? — поинтересовался Ванька.

— Мы с Ленкой. А я не сказал, что ли? — притворился святой невинностью Серега. — И в лес она с нами пойдет. Она домой переодеться заскочила.

Новая информация разрешила все сомнения. Серега бил в точку: Лена нравилась Ваньке, и скрывать это было глупо.

— Щас оденусь, — крикнул он, скрываясь за дверью комнаты.

— Ты куда? У тебя контрольная завтра, — раздалось из кухни. Впрочем, остановить Ваньку эти примитивные нотации уже не могли. Да и кто, в самом деле, будет сидеть дома, когда за окном бушует целый мир, открытый для приключений и подвигов? Открытый специально для таких, как он: для уникального, не имеющего еще аналогов в России поколения next — тех, кому сегодня пятнадцать!

Лес находился всего за две остановки от Ванькиного дома, и Иван бежал туда, обгоняя Серегу — у входа в лесопарк их должна была дожидаться Ленка. «Входом» в лес считалась тропинка, идущая от ближайшей автомобильной трассы, у начала которой стоял вечный бессменный щит «Осторожно, клещи». И Ленка действительно стояла под этой табличкой, одетая совершенно не по-лесному: в короткой юбке, колготках и модной черной кожанке. Хорошо хоть, туфли догадалась надеть не на каблуках.

— Если бы я был убийцей, как бы я избавился от тела? — рассуждал Серега. — Если Боков был убит во дворах у дома — а в пять-шесть утра такое вполне возможно, еще темно и людей почти нет — я бы погрузил тело в машину и повез вот по этой трассе. Долго везти в багажнике труп я бы не стал — любой пост ГАИ может остановить. Значит, я остановился бы где-то в этом районе и спрятал труп в лесу. Долго бы я его волочь не стал. Значит, примерно этот квадрат, — он неопределенно обвел рукой лесной массив.

Ванька чувствовал, как сердце в груди наполняется трепетом и пульсирует, стучит в грудную клетку, взметается в ней хищной птицей и стонет в неволе. Адреналин на какую-то секунду застил разум, все еще не верящий в реальность происходящего. Он, Ванька, настоящий сыщик? Он сейчас в ходе почти профессиональной поисковой операции может найти настоящий труп? А может, потом, после этого он и убийц сможет вычислить?

Его восторг оборвался после взгляда на Ленку — та, приоткрыв рот, восхищенно слушала Серегу. Чувствуя, что он просто обязан сейчас перехватить лидерство, Ванька быстро одернул друга:

— Ну, куда ты в чащу полез? Ты логически рассуждай! Если они его тащили от дороги, значит, и идти надо вдоль трассы. И искать то место, с которого бандиты поволокли наш труп в лес. Это может быть тропинка, своротка, просто примятая трава. Следы волочения. И каждый такой след проходить дальше, уже вглубь леса. А хаотично по кустам бегать — много не найдешь.

— Отлично! — одобрительно кивнул Серега. — Молодец. Ты тогда так и сделай, а мы с Ленкой тебя изнутри подстрахуем, из леса. Вдруг со стороны трассы после вчерашнего дождя следов не осталось, или мало еще что?

От такой наглости Ванька оторопел. Этот пижон будет гулять в лесной чаще с Леной, а он, Иван, который придумал четкий алгоритм поиска, будет брести вдоль дороги, разыскивая совершенно не нужный ему труп? Хуже всего было то, что он действительно не знал, что здесь можно возразить. Начинать поиски вдоль трассы было его инициативой, и глупо было посылать туда кого-то другого. Тропинка же на обочине была слишком узкой, и двоих бы точно не вместила.

— Вы тут ищите толком, а не целуйтесь под кустами! — не в силах скрыть злость, бросил Ванька и вышел к трассе. Здесь, на открытой местности, он почувствовал себя уже не героем, а круглым дураком. Мимо на огромной скорости проносились машины, поднимая облака весенней пыли, и Серегу с Ленкой было не разглядеть сквозь уже пробившуюся листву деревьев. Честным образом Ваня исследовал каждый участник лесной кромки, но никаких следов того, что преступники с телом шли от дороги к лесу, не находил. Махнув рукой на труп и понимая, что дело нельзя пускать на самотек, он на первой же попавшейся тропинке свернул в лес.

Закатное солнце освещало уже только верхушки деревьев — высоких голых сосен, вокруг которых теснились уже погрузившиеся в тень кусты. Они еще не казались зловещими, но утратили и дневную радостную открытость, словно замерли в ожидании, не зная еще, чего потребует от них неумолимо приближающаяся ночь.

— Ленка! Серега!

Эхо в лесу оказалось слабым и подхватило Ванин крик неохотно, будто изначально понимало его бесполезность. Разозленный на друзей и на себя самого, Ваня полез через хлесткие ветки напролом. Он уходил по колено в траву, ища дорожку, на которую могли свернуть Сергей и Лена, возвращался на тропинку, бессмысленно шел по ней назад, к выходу из леса, оборачивался в отчаянии, жалея, что не может, как герои его любимых американских фильмов, достать беспроводной телефон и набрать нужный номер. Здесь, в России, такие телефоны были только у очень богатых людей, а обычные дети их и в руках не держали.

Лес темнел и наступал на него, тая в себе скрытую угрозу и все еще боясь проявить ее явно. Солнце еще скользило по его верхушкам, но уже не могло прорваться вниз, не могло, как днем, взорвать траву и листья миллионами искр, рассыпаться, зажечь и высветлить все, что таилось между стволами. Ванька, пытаясь успеть до сумерек, бросился вглубь леса, продрался на сотню метров вперед и в отчаянии остановился, глядя в закатное небо. Какой же ему труп, если он живых людей найти не может!

Ненавидя себя за это глупое поражение, он побрел к выходу из леса. Дойдя до таблички про клещей, Ваня вдруг остановился, осененный новой идеей — а если пойти вдоль другой дороги, перпендикулярной первой трассе? Там тоже ездят машины, а с другой стороны находятся гаражи, и оставить тело с этой стороны бандитам было бы проще.

— Пошли они к черту. Сам найду труп и стану героем, — пытался успокоить себя Ванька, бредя вдоль новой обочины. Он почти не поверил своим глазам, когда увидел под ногами узкую полоску ровно лежащей старой травы. Лежащей, а не торчащей!

Ванька метнулся по следу через голые ветви кустарника, больно саданувшие его по лицу. На пути возникла довольно глубокая наполовину заполненная грязной талой водой яма, а из нее выглядывало человеческое тело…

Спотыкаясь и соскальзывая по крутой насыпи, Иван обежал яму и приблизился к нему. На склоне небольшого котлована лежало, до половины высунувшись из воды, тело вовсе не учителя Бокова. Закрыв глаза, с искаженным от ужаса лицом перед ним полусидя развалился мертвый мигрант — кавказец или таджик, Иван даже не понял. Мигрантов с Кавказа и Азии в России, мягко говоря, недолюбливали, и в самом факте такой находки ничего удивительного не было. Однако вид мертвого тела внушал ужас, несмотря на то, что Ваня, в сущности, уже несколько часов пытался найти именно это.

Ванька испуганно отшатнулся от него, не удержался на крутом склоне и, бесполезно взмахнув руками, заскользил по осыпающемуся под ногами мелкому камню к воде. Он ухватился за край ямы, до колена провалившись в холодную мутную воду, и случайно задел рукой лицо трупа. Под пальцами явно проступило тепло человеческого тела, а сам «труп», конвульсивно дернувшись, бессознательно мотнул избитой, в кровоподтеках, головой и снова замер. В ужасе Ванька прижался спиной к краю ямы. Живой! Может быть, это один из тех, кто участвовал в убийстве Бокова, а потом что-то не поделил со своими дружками? И что теперь делать?

— Ванька! Господи! Ты что здесь делаешь? Мы тебя по всему лесу ищем! — звонкий Ленин голос ворвался в зловещую тишину темнеющего леса. — Ты тело нашел? — оторопела она, в страхе схватив за руку стоящего рядом Серегу. Ване показалось, что на лице у Сереги, как и у найденного им полуживого человека, была кровь, и только потом он, как сквозь сон, сообразил: это всего лишь Ленкина помада. Ванька сам поразился тому, насколько сейчас это не имело для него значения.

— Это же не он! — удивленно протянул Сергей, склоняясь над ямой. — Это обезьянка какая-то. Брось бяку, не марайся.

— Он живой! — резко бросил Ванька, словно это его только что назвали обезьяной.

— Ну и что? — пожал плечами Серега. — Пусть подыхает спокойно. Не трогай.

Иван смотрел на него и чувствовал, какое неудержимое отвращение просыпается в нем к тому, кого он еще полчаса назад считал другом. Его буквально воротило от презрительного Серегиного прищура, от прижавшейся к нему Ленки, во взгляде которой читалась смесь страха и любопытства. Он молча отвернулся, уперся руками в стены ямы, привстал и, подхватив избитого под мышки, попробовал вытащить его из воды.

— Фу, не трогай! — истерично крикнула Ленка.

— Помогли бы лучше, — сквозь зубы процедил Ванька.

— Пошли домой, а? — вмешался Серега. — Ну правда, пошли. Темнеет уже. А это брось, где нашел. Нечего ерундой заниматься.

— Ну и идите! — зло ответил Ванька. — Чего уставились?

Он не мог сказать, что ему было жаль найденного парня, но какое-то глупое, подростковое упрямство проснулось в его душе. Он злился на равнодушную самовлюбленность Сереги, на легкомысленную дуру Ленку, которая явно целовалась с Сергеем в лесу, на то, что повел себя, как полный неудачник — и в противовес этому всему вцепился сейчас, как в последнюю соломинку, в чье-то чужое, неподъемное тело. Отступить теперь означало сдаться, окончательно расписаться в своей глупости и беспомощности, а это было для Ваньки в тот момент страшнее самой смерти. «Умри, но сделай!». С этой установкой он сжал зубы и тащил, тащил по камням неподвижное тело, словно бросал этим вызов всему окружающему миру.

Быстро проступивший на лбу пот уже стекал в глаза, стены котлована осыпались под ногами, и Ванька снова и снова срывался ступнями в воду. Она чавкала в кроссовках липким холодным месивом, руки сползали с осыпающихся стен ямы и снова впивались в тело незнакомца — тяжелую неповоротливую тушу, как со злостью думал о нем Ваня.

Серега, похоже, тоже понял, что его друг не намерен останавливаться, и, пожав плечами, обратился к Ленке:

— Солнце, пошли домой, а? Ему надоест потом, и он тоже придет. А так он так нарочно будет.

— Не возись долго, Вань! — ободряюще, но при этом слегка язвительно бросила ему на прощание Леночка и побежала вслед за Сережкой.

«Солнце»?! Это слово вызвало в Ваньке такой шальной прилив злобы, что он с силой ударил раненного кулаком в грудь. Неожиданно тот застонал и тут же закашлялся, приходя в себя.

— Наконец-то! — облегченно выдохнул Ванька. — Ну давай, вылезай! Вылезай, слышишь? Обезьянка хренова…

Пострадавший смотрел на него со страхом и ничего не отвечал, даже не шевелился.

— Я помочь тебе хочу, слышишь, помочь? — принялся втолковывать обессилевший Ванька. — Понимаешь ты русский язык?

Раненный продолжал смотреть на него в упор расширенными от страха глазами, а потом неуклюже пополз из ямы задом, подпирая рыхлую стену спиной. Поняв, что лишь пугает его, Ванька откинулся назад, чуть не упав в воду, сел на корточки у самой кромки грязной лужи и примирительно спросил:

— Зовут тебя как?

— Ильяс, — сипло выдавил он.

— Вот что, Илюша, — начал Иван. — Я не знаю, что с тобой случилось, но из лужи надо вылезать. Понял? Я один тебя не вытащу. Ясно тебе?

— Ясно, ясно, — с ярко заметным акцентом засипел Ильяс. — Спасыбо, — неожиданно добавил он.

— Пожалуйста! — с этими словами Ванька снова навалился на него и начал выталкивать наверх. Ильяс зашевелился, попробовал вылезти и тут же застонал. Ваня посмотрел на него и отшатнулся — теперь, когда основная часть тела незнакомца находилась над водой, обнажилась его глубокая ножевая рана в боку.

— Держись, держись, рукой зажимай. Давай же! — приговаривал Ванька и упрямо рвался наверх. Ему казалось, что он стал одним целым с этим непонятным полуживым парнем, и переплетение их кожи и мышц уже никто не сможет разорвать. Ваня тащил его тело и чувствовал, как в нем бьется гаснущая на глазах жизнь. Ивана наполняло странное чувство, что еще один рывок, одно маленькое усилие, один неподъемный бросок — и его душа окончательно вырвется из изнемогающего от усталости и надрыва тела и влетит в чужое, смуглое и израненное, чтобы наполнить его своей энергией. Еще чуть-чуть!

— Я ничэго нэ дэлат! — зашептал Ильяс. — Я идти мымо. Я поздно работать здесь, в гараже. Их был много. Шест человэк. Я просто идты.

— Верю, верю, — закивал запыхавшийся Ванька. — Молчи, тебе говорить нельзя. Зверье! — в сердцах добавил он.

Иван сам не понял, как им с Ильясом удалось добраться до трассы. Он исступленно тащил тело нового знакомого вдоль дорожной обочины по пыльной траве, но ни одна машина и не думала останавливаться.

— Нет. — Ванька в отчаянии сел прямо на землю. — Так дело не пойдет. Ты их отпугиваешь. Давай-ка мы тебя в кусты спрячем, и тогда я машину поймаю. Да не бойся ты, — добавил он, видя, как вновь округлились карие глаза Ильяса. — Не брошу я тебя, не брошу. Ну давай, вот сюда, в кусты, — приговаривал он, волоча обмякшее тело раненного.

— Я умру, — тихо сказал Ильяс и сглотнул так надрывно, что Ванька чуть не уронил его на траву.

— Илюха, ты чего? Не вздумай даже! Держись давай! Я же быстро. Ты пока полежи. Просто полежи.

Только сейчас он заметил, что ему жаль этого человека — чужого по крови, незнакомого, но еще таящего в себе жизнь. Теперь, угасая по минутам, эта жизнь казалась Ваньке настоящим чудом, непостижимым и хрупким, и совершенно неважно было, как выглядит ее носитель. Это открытие поразило Ваньку, и он вмиг ощутил себя другим — взрослым и сильным. Не одержимо-упрямым, а именно сильным, и, наполненный этой силой, выходил теперь из леса. Лишь сейчас Ивана осенило, насколько страшен его вид: грязный, в мокрых до колена джинсах, измазанный чужой кровью, грязью из ямы и зелеными разводами от травы, с расцарапанной веткой щекой. Не удивительно, что машины проносились мимо, воя шинами и обдавая его волнами горячего пробензиненного воздуха.

Отчаявшись, Ванька стянул с себя куртку, надеясь, что грязи под ней меньше, и только сейчас заметил, что все его ладони измазаны в крови, оставляющей следы на всем, чего он касается. Ванька размахивал курткой, что-то кричал, бросал вслед проезжающим машинам мелкие камешки, но все было бесполезно. Странная тревога вдруг подкатила к горлу, такая резкая, что не послушаться ее зова было невозможно. Иван схватил куртку за воротник, не успев ее натянуть обратно, и метнулся в лес.

— Илюшка!

Избитый лежал неподвижно, широко раскрыв уже неживые глаза. Казалось, в глубине этих глаз отключили какую-то невидимую лампочку, и теперь они беспомощно и мертво смотрели в темно-синее небо, уже начавшее сливаться с верхушками сосен. Его тело было еще теплым, и кровь по привычке все еще стекала по смуглой коже — но уже медленно и лениво.

— Илюха, ты чего?! Не смей умирать! Ты что же творишь такое, а? Илья! Ильяс!

Ванька попробовал было встряхнуть умершего, но быстро понял, что это бесполезно. Крики, истеричные причитания, тормошение за одежду — в самом деле, не девчонка же он, чтобы проделывать все эти бесполезные вещи в погружающемся в ночь лесу? Он просто сел рядом с телом на холодную землю, взял не успевшую остыть руку Ильяса и стал искать пульс. Ответом ему была зловещая тишина. То, что сейчас покрывалось кожей Ильяса, уже не было плотью в полном смысле слова. Кровь не струилась больше по венам, не заполняла собой сосуды, и гнавшее ее когда-то сердце теперь устало молчало под изорванным свитером. Так вот, что они все вместе отправились искать сегодня? Вот как, оказывается, выглядит труп…

Онемевший перед лицом самой настоящей смерти, Ванька сидел на траве, усталый и грязный, и пытался осмыслить происшедшее. Оно не осмыслялось, не поддавалось логике и разрушало все не осознаваемые Иваном до конца основы мироздания. Он, Ванька, спас Ильяса, как самый настоящий герой, и потому тот не мог, просто не имел права умереть. Не имел, потому что ради него Ванька оставил друзей и любовь (или уже не любовь?), потому что он из последних сил тащил его по лесу…

Иван сидел и понимал, что все, о чем он сейчас думал, было самой настоящей чушью. Не поэтому должен был жить Ильяс, а потому лишь, что он был человеком, по чьей-то невидимой воле рожденным на свет, созданным и существующим в том же мире, что и Ванька. И в нем, как и в Ваньке, жила и действовала непостижимая энергия жизни, которая заставляла его беспомощно пытаться вылезти из ямы, смотреть с благодарностью в глаза своему спасителю, говорить с акцентом совсем ненужные сейчас слова. А теперь этой силы больше не было, и не было Ильяса, и солнце уже давно и окончательно исчезло не только из леса, но и с неба, и весь мир погрузился в мертвый ночной траур. Ванька поднялся, чувствуя ноющую боль не только в ногах, но и во всем теле, и побрел к гаражам, к выходу из леса. Он должен был добраться домой. Обязательно. Живым.

Глава 14

Черногория, конец сентября 2016 года

Работы с прессой и политиками предстояло больше, чем это могло показаться вначале. Конечно, Федор понимал, что его последователи все это время успешно работали с его агентурой, оставшейся на Балканах. Журналисты послушно освещали нужные сюжеты, часто получая инструкции прямо в российском посольстве, а политики громогласно вещали с трибун о том, как их продажные прозападные коллеги готовы разрушить собственную страну в угоду захватническим интересам Соединенных Штатов. Однако для той деликатной операции, которая им предстояла, требовался особый подход. На случай провала никто из действующих работников посольства не должен был быть замешан в соучастии в подготовке переворота. Именно поэтому Центр привлекал к непосредственному руководству операцией людей, которые, с одной стороны, имели хорошие связи на Балканах, а с другой, могли потом бесследно исчезнуть, не бросив на действующую на месте резидентуру ни тени подозрений.

За пару недель, проведенных им в Черногории, Федор встретился со всеми своими бывшими источниками и агентами влияния, и сейчас вживую наблюдал последствия своего инструктажа. Одна за другой в местных СМИ выходили статьи о том, каким губительным для маленькой балканской страны окажется вступление в НАТО. Население запугивали экономическим крахом, неизбежным появлением десятков американских военных баз, которые, как утверждали авторы, станут прибежищем для албанских преступников, мародеров и наркоторговцев. Анархия и разорение, захват страны мусульманскими радикалами, превращение райского курортного уголка в плацдарм НАТОвских войск, геноцид сербского населения и массовая пропаганда разврата — все эти апокалиптические сюжеты возникали параллельно на разных телеканалах и дополняли друг друга, сплетаясь в общую картину иррационального, панического ужаса.

Аверин знал, что многие сюжеты готовятся в Москве, и прекрасно понимал, как часть исторической правды умело переплетается в них с вымыслом и оголтелой пропагандой. Он уже видел подобные процессы и в Украине, и в США, а теперь и здесь прямо на его глазах и частично его стараниями из хитросплетения виртуальных миров возникала новая реальность — яркая, пугающая, неумолимо наступающая, взрывающая сознание читателя и зрителя. Реальные примеры этнических чисток в Косово перемежались здесь с несуществующими зверствами несуществующих «украинских фашистов», исторические образы плавно перетекали в современность, культурные шедевры чередовались с безвкусным новоделом, и все это вместе шумело, нагнетало, пугало, изо дня в день билось в хрупкие стенки человеческого сознания, взывало и требовало действий.

Параллельно с этим дружественные России СМИ освещали различные протестные акции, рассказывая, как продажные политики, предавшие интересы собственной страны по приказу вероломной Америки, игнорируют волеизъявление собственных граждан. Оппозиционные лидеры, близкие к Кремлю, делились «откровениями» о том, что Вашингтон уже якобы приказал расправиться с недовольным народом руками албанских бандитов. Сближение Черногории с Европой они называли оккупацией и интервенцией, угрожая, что в случае принятия страны в НАТО начнутся массовые зачистки несогласных.

Российские и сербские флаги на массовых выступлениях, почти ежедневные новые «разоблачения» страшных деталей «сговора» с НАТО, которые, Федор знал, в бешеном темпе писались сейчас прямо на Лубянке, новые инструкторы, прибывающие, по мнению Аверина, слишком открыто, с пренебрежением всякой конспирации, журналисты из Крыма и с Донбасса, подтягивающиеся для усиления информационного эффекта — все эти ресурсы стягивались сейчас на Балканы. В целях конспирации, вновь прибывшие прилетали в Сербию, несколько дней, а то и недель работали там, а потом окольными путями и в разное время приезжали в Черногорию. Некоторые из них так и оставались в Белграде, и именно там, на уютной, скрытой от посторонних глаз даче в Земане, обсуждали новые детали своих планов.

То и дело через границу циркулировали деньги — большие деньги, завезенные дипломатической почтой и предназначенные для подкупа тех, кого еще не успели подкупить, и для выплат гонораров уже подкупленным. Ночами по извилистым горным дорогам из Сербии в Черногорию перевозили оружие — то самое, из которого в назначенный день должна была начаться стрельба по людям. Федор наблюдал всю эту активность и с каждым днем все яснее ощущал, что весь план от начала до конца был безумным, подлым и абсолютно не нужным.

Федора Аверина нельзя было назвать идеалистом. Когда-то много лет назад он, как и многие, действительно вступил в ряды ФСБ, охваченный жаждой романтики, великих дел и искренним желанием защищать родину. Он учился в школе еще при Советском Союзе, и в начале 90-х, как и многие студенты Академии КГБ, негодовал, видя, как американцы — их вчерашние враги — без боя захватили его Россию. С болью юный Федя смотрел, как его некогда великая страна склоняется в подобострастном восхищении перед заокеанскими погремушками. С отчаянием молодости он бросился в уже проигранную битву, все еще надеясь повернуть историю вспять и ощутить счастье принадлежности к одной из самых зловещих и могущественных в мировой истории организаций.

Но довольно быстро первая романтика сменилась грязной рутиной и цинизмом — неизменным спутником нелегкой работы чекиста. Аверин смирился и с новой открытостью миру его обновленной страны, и с засильем криминала, который то и дело превращался из врагов в союзников. Он стал плоть от плоти частью своей организации и, как многие в ней, уже не мыслил себя вне ФСБ. Особый мир спецопераций, азарт расследований, поиск источников, тонкая манипуляция вербовки, постоянное ощущение принадлежности к совершенно особой, оторванной от простых смертных касты, ласкающая самолюбие власть, наркотик постоянной тайны — все это стало неизменной частью его существа. Он был, бесспорно, талантливым оперативником, и быстро понял, что работа в спецслужбах была не просто интересно работой. Это был его призванием, его существом, тем единственным миром, который он считал по-настоящему своим и которому принадлежал всецело.

Как и многие в «конторе», Аверин не задумывался особо, что именно они защищали. Они сражались за родину — так считалось, и это чувство было таким привычным, что давно растеряло свою первоначальную глубину и наполнилось чем-то иным. Процесс затмевал собой результат, и Федору трудно было представить, что он сможет смотреть на этот мир иначе, чем через призму госбезопасности. Все иное казалось скучным и пресным в его глазах, обесценивалось и не вдохновляло. И, чем изощренней были проводимые им операции, чем желанней становился успех, тем больше он готов был поставить на кон, с легкостью играя судьбами людей ради высших целей.

Федор знал, что он не был создан для брака, но все же для очистки совести решил попробовать и эту форму существования. Его попытка закончилась несколькими годами притворства, еще более утомительного, чем некоторые оперативные игры, рождением сына и тягостным разводом. Личная его жизнь свелась к бурным служебным романам с женщинами, которые были частью его мира и потому единственные понимали свойственное для людей их профессии противоречивое желание забыться и отвлечься от того, без чего они на самом деле не могли прожить и дня.

Время шло, и Россия менялась, все больше замыкаясь в себе и отдаляясь от мира. Федору нравилось, что его страна становится сильнее, и еще больше ему льстило уважение к чекистам как к касте, вновь наполняющее некогда опьяневшую от свободы страну. Это было их время — время расцвета и почета, время успеха и побед, и Федор, как и многие его коллеги, наслаждались наступившей эпохой.

Федор и сам не мог сказать точно, когда именно он заметил, что расцвет сменился застоем. Та эпоха, которую он так ценил, на его глазах медленно стала вырождаться, скатываясь до примитивности, до грубой пародии на то, что в глазах Аверина было подлинным «чекизмом». Примитивная пропаганда, агрессивные «ура-патриоты», сталкивающие лбами разные части общества, трусливые чиновники-коррупционеры, покупающие посты в обмен на до отторжения грубую лесть — все это серьезно сказалось и на «конторе», создавая прекрасные условия для карьерного роста мелких стукачей и «кабинетных крыс».

На место серьезных и сильных врагов пришли безобидные диссиденты, а растущее на глазах всесилье порождало все более вопиющий непрофессионализм. Происходящие перемены все более коробили Федора — даже не как человека, а как профессионала, не желающего опускать достигнутую им за годы работы высокую планку. Именно поэтому он был рад перевестись в разведку — сферу, где, как ему казалось, по-прежнему сохранялся настоящий риск, азарт борьбы с достойным противником и высокого уровня профессионализм.

Однако и здесь все пошло не так, как ожидалось вначале. Чем больше Федор узнавал о зарубежных операциях России, тем более бессмысленными они казались ему. Он понимал, что грязные методы могут быть порой эффективными, но все чаще за этой эффективностью обнаруживалась пустота. Россия ничего не могла предложить тем странам, в которых стремилась наращивать свое влияния, и Федор уже знал, что результатом нового вторжения в мирную жизнь посторонних людей для него станет лишь новая пиррова победа.

Командировка в США стала последней надеждой вернуть прежнюю живость и радость работы. Получить такое задание было верхом престижа, и Федор знал, что достойно справится с работой по «главному противнику». Ему хотелось вспомнить юношеский азарт борьбы, сладкое ощущение победы, щекотание нервов от хождения по острию ножа, чувство настоящей преемственности с легендарным ПГУ КГБ. Он был готов столкнуться с внешней красотой Америки, с роскошным уровнем жизни и со всем тем, чего обычно не выдерживали дорвавшиеся до заветной «загранки» советские номенклатурщики. Федор знал, что легко справится с этим искушением, и чем сильнее и прекраснее будет его противник, тем желаннее и почетнее станет победа над таким врагом.

Однако Америка неожиданно раскрылась перед ним совершенно иначе, и смогла нанести удар столь простодушно и неожиданно для самой себя, что эта наивность обезоружила опытного чекиста сильнее самой искусной вербовки. Как и практически все его коллеги, Федор был уверен, что свобода, демократия, верховенство закона и прочие красивые слова — это пустышка, наивный бред, предназначенный для обмана доверчивых идиотов. Америка представлялась ему лживой и хищной, не менее циничной, чем он сам, погрязшей в подлости, дерзкой от ощущения собственной безнаказанности. Он готов был перевернуть землю, чтобы найти те тонкие нити, через которые невидимые кукловоды манипулировали этой страной и всем миром, создавая иллюзию свободы в зомбированном и подконтрольном насквозь обществе. А увидел совсем другое.

Она существовала. Не веря своим глазам, многократно перепроверяя свои выводы, шаг за шагом продвигаясь в глубину незнакомого ему ранее мира, Федор все больше убеждался: пугающая, угрожающая, казалось, самому существованию России, вирусоподобная идея была воплощена здесь в реальность так глубоко, что ее дыхания невозможно было не чувствовать. Свобода была такой же органичной частью американского общества, как спецоперации были незаменимым элементом жизни Федора.

Уважение личности и ценность мирной жизни, несочетаемые, казалось бы, в России, сплетались здесь воедино так просто и естественно, что это сплетение проступало даже через сводящую с ума американскую бюрократию. В местных силовиках не чувствовалось того творческого размаха и дерзости, который был неизменным спутником всесилия и безграничной власти. Робкие, предельно забюрократизированные, до тошнотворности законопослушные, американские правоохранители на первый взгляд показались ему беспомощными детьми в хищном мире спецслужб. Не сразу Федор разглядел в них иную, особую силу, которую никогда не видел прежде — способность добивать самого сильного противника, не взирая на его влияние и власть.

Пораженный, он наблюдал, как эти затюканные, скучные в своей правильности святоши с пчелиным трудолюбием маленькими шажками долгими годами добирались до самых могущественных преступников. Уголовные дела, которые давно были бы закрыты в России по обычному указанию «сверху», здесь чаще всего доводились до конца. В этой стране было гораздо меньше «неприкасаемых», а обычные люди, журналисты и многочисленные активисты не проявляли и малейших признаков запуганности. С тоской Федор понял, что эта независимость, ограниченная одним лишь законом, и ничем более, таит в себе гораздо большую силу, чем возможность запугивать людей, глядя на них со снисходительным превосходством и классическим чекистским прищуром.

Все чаще он думал о России, в которой на глазах нарастало безумие лжи и агрессии, и сравнивал с этой несовершенной, до безумия пестрой, порой раздражающе наивной страной. И все чаще в его голове неотступно начинала сверлить навязчивая мысль: «Здесь есть, что защищать».

Эта мысль, как заноза, врезалась в холодный расчет его ума, переворачивала сознание и мешала работе. Опытный контрразведчик, а теперь еще и разведчик, он знал, что не мог, как мальчишка, влюбиться в какую-то абсолютно чужую ему страну. Он был уверен, что и сейчас не любит, просто не может любить это совершенно чуждое, незнакомое ему государство. Но он вдруг захотел защищать ее — именно ее, как зеницу ока оберегая те проблески неведомого ранее совершенства, которые в корне отличали Америку от России.

Он понял вдруг, что это пестрое смешение всех мыслимых и немыслимых народов из самых разных уголков земли, «Ноев ковчег человечества», объединенный общей мечтой, заслуживало защиты гораздо больше, чем воздушный замок из образов прошлого и лжи настоящего, в который превратилась его Россия. И даже глупость, наивность и подростковый эгоизм некоторых рядовых американцев вдруг стал пробуждать в нем не раздражение, а странное родительское чувство, так и не реализованное по-настоящему в семье. Страна-подросток, такая уязвимая в одном и невероятно сильная в другом, каким-то непостижимым образом пробила многолетнюю броню его цинизма. Он знал, что ее, такую удивительную и слабую одновременно, должен был защищать кто-то вроде него, кто-то, не обремененный рамками бюрократических правил, кто-то такой же опытный, безжалостный и циничный, как ее враги. Его сила была именно в том, что он был до мозга костей настоящим чекистом, но теперь он знал, что впервые за многие годы эта сила нашла достойное применение…

И потому, конечно, Федор сразу же рассказал Деррику все, что узнал о плане переворота в Черногории. По реакции своего американского куратора он понял, что тот явно был не в курсе происходящего, а значит, приехал на Балканы по какому-то совершенно иному делу. Какому именно, Федор не знал, и понимал, что докапываться до этого бесполезно. Его информация явно изменила планы ФБР, и Аверин надеялся лишь, что неповоротливая бюрократическая машина не позволит столь важным сведениям затеряться в ее недрах…

В этот медовый сезон пляж Будвы был заполнен туристами, нежащимися в еще по-летнему теплой Адриатике. Окрестные кафе, тянущиеся вдоль пляжной линии, были наполнены до отказа. В одном из таких кафе Федор и сидел сейчас с Иваном. Монастырь они использовали лишь в крайнем случае, и Ваня в силу присущей ему самоуверенностью не видел ничего страшного в том, чтобы раствориться в толпе отдыхающих для краткого подведения итогов.

Федор, в свою очередь, был уверен, что за ними наверняка следили после того, как он доложил американцам о перевороте, и надеялся лишь, что их «хвост» сумеет профессионально затесаться между туристами и не спугнуть Ивана. Но Ваню, казалось, не беспокоила возможная слежка. Он деловито разделывался со своей частью огромной порции. Чекисты уже знали, что здесь эти порции были настолько большими, что одну тарелку обычно заказывали на целую семью.

— Все идет хорошо, — одобрительно говорил Иван. — Все должно получиться так, как задумано. — Чувствовалось, что он скрывает возбуждение от предвкушения по-настоящему грандиозного события. Видно было, что это первая в его жизни операция такого рода.

— Когда ты уезжаешь? — спросил его Федор. Подразумевалось, что многие из них должны были покинуть страну еще до переворота, чтобы не создавать никакого повода обвинить Россию в соучастии.

— Пока не знаю, — пожал плечами Ваня. — Нужно еще одно амурное дело довести до конца, — он лукаво подмигнул Федору. — Вот, сегодня вечером опять будет свидание.

— Не боишься, что твои похождения повредят операции? — прищурился Аверин.

— Ну что ты! — с притворным возмущением откликнулся Ваня. — Как можно? По заданию, исключительно по заданию. — И, наклонившись к коллеге, доверительно сообщил:

— Неожиданно подкинули нагрузку. В общем, здесь сейчас отдыхает какой-то американец. Обычно они тут не частные гости, но этот, как я понял, еще в армии служил в Европе, узнал про Черногорию, и ему еще тогда здесь понравилось. В общем, наши его давно вербуют. Подослали ему надежную девочку, все шло хорошо. И вдруг у него завязался курортный роман с какой-то сербской прозападной девицей, совершенно некстати. Задание, в общем-то, элементарное — девицу у него отбить, чтобы она его бросила.

— Почему так сложно? — поморщился Федор. — Устранить ее было не проще?

Он произнес эти слова спокойно, даже небрежно, позволив себе до конца вчувствоваться в их смысл. Да, и в этом тоже была разница между двумя странами. Может быть, ЦРУ не брезговало подобным решением проблем, и то это было раньше, до многочисленных «этических чисток» на предмет соблюдения прав человека и прочей, по его мнению, гуманистической ерунды. А ФБР в принципе никогда не стало бы убивать невинных людей. Но совесть Федора была чиста — он слишком хорошо знал свою систему, чтобы понимать — он был не первым, кому такая идея пришла в голову. Если сербская девушка была еще жива, значит, на это имелись веские причины.

И потому он играл ва-банк, изображая циничного палача. Наверное, он и правда отвык от такой степени подлости. Федор почувствовал что-то до тошноты мерзкое, как будто только что отравился собственными словами. Словно что-то иное, чужеродное вошло сейчас в его кровь, проникло под кожу, лицемерно прикрываясь его личиной и стараясь слиться с ней. Неужели чертовы янки так смогли подействовать на него? С беспокойством Федор заметил, что действительно становился другим — едва уловимо, постепенно, но вместе с тем неумолимо. И тем резче был контракт его, нового, с прежним — уже несуществующим, навсегда вмурованным в прошлое, зажатым в рамки строго отведенной ему эпохи. Сейчас это призрак прошлого ворвался в настоящее — иллюзорный, бестелесный, ставший уже чужим в сегодняшнем дне, но все еще упрямо претендующим на реальность.

— Да и я про то же! — отвечал тем временем Ваня. — Мне толком не объяснили, что там и почему. Просто сказали, что это не вариант. Как я понял, им уже приходилось раньше кого-то убирать в его окружении, и две смерти подряд — это было бы чересчур.

— А если она с ним из-за денег, и не собирается его бросать?

— Нет, к счастью, нет, — довольно улыбнулся Иван. — Похоже, эта дурочка и вправду им увлеклась. Но ты не волнуйся, я уже нашел к ней подход. Сыграл на совести, я это умею. Она же сербка. Я сербский знаю в совершенстве. Разыграл перед ней косовского серба, ребенком пережившего американские бомбардировки и албанские этнические чистки. Конечно, до этого сами сербы резали албанцев вдвое больше, но ей это вспоминать ни к чему. Главное — красиво показать картинку, раскрыть легенду. Между прочим, взял биографию реального человека, одной сербской девушки, с которой общался в свое время. Город, детали, описание лагеря беженцев — все взято из реальности. Теперь, каждый раз встречаясь со своим америкосом, она не может не думать, что именно они убивали ее соотечественников. Ну и плюс мое личное обаяние. Ты знаешь, я на нее не давлю, просто изобразил это все настолько детально и проникновенно…

— Не сомневаюсь, ты умеешь покорять женщин, — хмыкнул Федор. — Девочка-то симпатичная?

— Кстати, да. Знаешь, как забавно наблюдать, как она мучается, разрывается между нами обоими? Спортивный интерес появляется. Я ее трахну, безусловно. А потом можно будет и устранить.

— Подожди, ты же сказал, что устранять ее не разрешают? — встрепенулся Федор, стараясь не показать волнения.

— А я не объяснил? — удивился Иван. — Это до того, как она его бросит, не разрешают. А потом, когда они с ним порвет, и станет окончательно ему не нужна, можно делать что угодно. Я вообще планирую позвать ее на нашу площадь, и один из наших снайперов ее уложит в числе остальных. Никаких лишних подозрений, никакой дополнительной возни. Я думаю, что до того времени я с ней управлюсь. На редкость приятное задание, должен тебе сказать, — он хвастливо посмотрел на собеседника.

Федор лихорадочно соображал. Вербовка американского гражданина. Так вот, скорее всего, зачем Деррик приехал в Черногорию! Он, разумеется, должен узнать, о ком именно шла речь. Что же касается некстати подвернувшейся сербки… «Если мы сорвем переворот, то не погибнет никто, в том числе и она», — постарался убедить он себя. Ему пока было не до посторонних девушек. Важно было узнать имя американца.

— Слушай, что же там за америкос такой серьезный, что из-за него планируются такие операции? — с интересом спросил он.

— А какая разница? — пожал плечами Иван.

— Ну как какая? Я же по Америке работаю, забыл? Может быть, он у меня тоже значится как кандидат на вербовку? Мы же не должны друг друга дублировать.

— Сейчас посмотрю, — Ваня деловито достал блокнот. — Хиггинс, Ральф Хиггинс. Знакомое имя?

— Нет, — покачал головой Федор. — Никогда раньше не слышал. Где он работает?

Это было частью его профессионального мастерства — умение скрывать даже самые первые, самые мимолетные реакции, стараясь, чтобы непроизвольная микромимика не выдала его истинные мысли. Ну конечно, он мгновенно узнал это имя. Еще пару месяцев назад Деррик спрашивал его об операции с брачным агентством в Москве, а также о любой информации, касающейся гибели супруги Ральфа Хиггинса и его дочери Лоры. Странная тоска непроизвольно сжала его сердце. Теперь он ясно понимал, что его куратор делал в Черногории, как понимал и то, что незнакомая ему сербская девочка в конечном итоге не выживет в этой операции…

Глава 15

Москва, Россия, лето 2000 года

— Старчук! На выход!

Ванька тихо застонал и упрямо повернулся к стене. Никуда он не пойдет, даже если его прямо здесь расстреляют. Не пойдет, потому что после вчерашнего избиения уже просто физически не может встать.

Разбитая голова саднила и раскалывалась, ноги отнимались, и каждая клеточка тела ныла от разрывающей ее изнутри боли. Ванька замирал неподвижно, и тогда ему казалось, что боль на какое-то время притуплялась, давая иллюзию облегчения, но одного мельчайшего движения, даже дыхания хватало, чтобы она наваливалась снова со всех сторон и жгла, тянула, врезалась в плоть, эхом разбегаясь по нервным окончаниям. Он смотрел в стену, грязную и вонючую, настолько уже заезженную казенными тряпками в уныло казенном доме, что в ней уже не могло показаться и отблеска чего-то домашнего и человеческого. Они были ненавистными — эти стены, со всеми их грязными разводами, с облупившимся потолком, который напоминал потолки полуразрушенных заводских бараков — Ванька любил играть среди них в раннем детстве, когда еще бегал по ним с Серегой. Серега…

— Они же видели, что я при них нашел этого Ильяса! — горячо доказывал он следователю раз за разом.

— Они сказали только, что видели тебя около канавы с телом — а что ты делал до или после, они не знают, так что не надейся — твои дружки за твои выходки отвечать не собираются, и алиби тебе лепить они тоже не будут! — зло усмехнулся «следак» и без предупреждения наотмашь ударил Ваньку в челюсть. Вчера его били трое, били умело, не оставляя следов, лишь злобно матерясь и повторяя: «Подпишешь, гаденыш, все ты у нас подпишешь!» «Умереть», — с надеждой думал Ванька, задыхаясь в невыносимой боли. — «Ну какого черта я не могу сейчас умереть?!».

Дело было даже не в боли и не в страхе. Ванька совершенно осознанно не хотел жить дальше, потому что окончательно удостоверился в адских законах этой жизни. Ничего святого, справедливого, человеческого, ничего того, о чем из урока в урок трындели ему учителя, ссылаясь на классиков, на самом деле не существовало. Не было дружбы, любви, воздаяния за добро, и самого добра тоже не было. Друг его предал, любимая отвернулась и тоже предала на пару с бывшим дружком. Он, Ванька, попытался спасти человека — но тот умер, не оценив до конца подвиг незнакомого ему подростка. Друг, который вытянул его в лес, ни словом за него не заступился, хотя прекрасно знал, что Иван не собирался никого убивать, а Ленка… При мысли о ней Ваньке становилось больнее, чем от побоев. А теперь его же, Ваньку, обвиняют в убийстве, да еще по признаку национальной ненависти!

Сейчас он понимал окончательно, что в этом непостижимом в своей жестокости мире могут выживать лишь абсолютные подлецы: те, кто идет по головам, кто топчет других ради достижения своих целей, чудовища без совести и жалости, холодные циники, не позволяющие себе слабостей и привязанностей. «Я выживу», — стонал сквозь зубы Ванька. — «Выживу и всем им отомщу! Уничтожу. Заживо загрызу!» Эти мысли давали ему силы каждой новой секундой превозмогать боль и тупо существовать, глядя в грязную холодную стену…

— Старчук!

Дверной замок начал привычно лязгать, и его звук был скорее противным, чем зловещим.

— Щас тебя расстреливать поведут, — авторитетно заметил один из сокамерников. Видя, как Ваньку избивают, он невольно проникся к нему уважением и даже со знанием дела сообщил остальным: «Этот — не настучит».

— Нас, несовершеннолетних, должны только с педагогом или психологом допрашивать, — учил он Ваньку. — И с родителями. Требуй.

Какое там! Положение закона было выполнено разве что на самом первом допросе да на очных ставках со свидетелями, но никак не на этих ежедневных моральных пытках с угрозами и избиениями. Вот и сейчас охранник подошел к Ваньке и резко стянул его со шконки, приговаривая:

— А ты, скинхед хренов, чего разлегся? Уши отвалились? Не тебя я звал, что ли? Санаторий здесь тебе?

Он злобно тряхнул Ваньку и тоже ударил — по его меркам, видимо, несильно, но не способный стоять Иван упал как подкошенный на вечно влажный и холодный пол. Охранник выругался, позвал подмогу, и уже вдвоем они потащили обессилевшего Ваньку в допросную.

В этот раз вместо привычного самодовольного типа в погонах за столом сидел интеллигентного вида человек в штатском, на стул перед которым и бросили, как мешок картошки, Ваньку. Заинтересованный и даже немного участливый вид незнакомца пробудил в Иване уже угасшую было надежду, и он сам удивился, как в ее робком свете легко отступила совсем недавно клокотавшая в нем ненависть.

— Я уже тысячу раз всем рассказывал, — устало начал он. — Я никого не убивал. Никаких скинхедов не знаю, никогда с ними знаком не был. Друзья позвали в лес искать тело исчезнувшего и, возможно, убитого учителя. Идея была Сереги, — мстительно добавил он, решив, что жалеть предателя нечего, тем более что привлечь Сергея все равно было не за что. После этой фразы Ванька выжидательно замолчал. Сколько раз на этом самом месте он слышал от милиции насмешки и откровенные издевательства: пошли искать труп? Значит, знали, что в лесу обязательно есть чье-то тело? И каждый ли день он, Ванька, ищет трупы по канавам?

А затем делался недвусмысленный вывод, что Ильяса Иван с бандитами забили несколькими часами ранее, а потом он под видом непонятной экспедиции отправился туда вновь, чтобы добить мигранта и получше спрятать тело — для того и отошел от своих друзей вглубь леса. Однако нынешний допрашивающий лишь кивнул и перебивать не стал, отчего надежда Ваньки несколько окрепла, и он продолжал уже увереннее:

— Мы с друзьями разминулись, я шел вдоль дороги. Увидел следы волочения на траве, ну, подумал, что это тот учитель. Смотрю — тело в канаве. Спустился — а он еще живой. Ну и решил помочь.

— Мигранту? — вежливо уточнил незнакомец.

— А что? — вскинулся Ванька. — Что он, теперь и не человек, что ли?

— Человек, — улыбнулся допрашивающий — если этот вежливый и непринужденный разговор вообще можно было назвать допросом. — А дальше?

— Ну, Серега с Ленкой сказали, чтобы я бросил обезьянку и ушли домой. Вот кто скинхеды настоящие, — мстительно заключил он. На этих его словах допрашивающий, как ему показалось, удовлетворенно кивнул. — А я потащил его к трассе, чтобы машину поймать. Машины долго не останавливались. Тогда я решил, ну, что вид Ильяса пугает водителей. Оттащил его под кустом полежать. Машину так и не поймал, вернулся — а он уже мертвый. Сообщать никуда не стал, потому что… потому что так и предполагал, что вот такое может быть, — закончил он.

— Ну что ж, — задумчиво заключил незнакомец. — Вполне достойный поступок. Редкий по достойности.

— Вы мне верите? — не веря своему счастью, выдохнул Ванька.

— Я никому не верю, малыш, — улыбнулся мужчина. — Я знаю. Я знаю, кто убил Ильяса. И знаю, что ты не имеешь к ним отношения.

— То есть меня отпустят? — Ванька сидел, как громом пораженный, и даже не сразу смог произнести эту фразу.

— Не совсем, — сочувственно ответил незнакомец. — Понимаешь, в чем дело? Моя информация… ее нельзя пока предъявить в суде. Она оперативная — знаешь, что это такое? Если ее раскрыть сейчас, она может привести к гибели ни в чем не повинного и очень идейного человека, который помог нам многое узнать. Да и доказательством она официально не считается. А у тебя очень тяжелый случай. Слишком много людей видело, как ты тащил тело вдоль трассы. Нашлись и водители — свидетели того, как ты поволок его с обочины в лес. Ну а там сам понимаешь — твои отпечатки по всему его телу, следы крови на твоей одежде. Есть тело, есть улики, есть свидетели.

— Да мне это тысячу раз уже менты говорили! — взвился Ванька. Недавняя ненависть, оказывается, никуда не исчезла, лишь отступила, притворившись невидимой, а теперь всколыхнулась во всю свою силу и колотила его изнутри. — Вы не можете! Если вы знаете, что я не виноват, вы должны помочь! Убийцы должны за все ответить. Пусть их тут избивают, а не меня!

— Тебя избивали? — допрашивающий бесстрастно поднял бровь.

— А по мне не видно?

— Менты, — незнакомец произнес это с нескрываемым презрением. — Вообще не умеют работать. Знаешь, как расшифровывается МВД? «Малограмотные внуки Дзержинского». — Он помолчал, ожидая от Ваньки хотя бы улыбки, не дождался и продолжал. — Ну, их отчасти можно понять — они искренне верили в твою виновность. Я тебе уже объяснял, почему. За банду не волнуйся. Скоро их обязательно посадят. У них и помимо эпизода с твоим Ильясом немало такого наберется. Проблема в другом. Помимо этой банды есть еще много других — точно таких же националистов-боевиков, не связанных с убийцами Ильяса.

— А мне какое дело? — зло спросил Ванька.

— А ты знаешь, какая у тебя слава на воле? — усмехнулся визитер. — Менты ведь и тут сделали глупость — позволили журналистам все разнюхать. Сам понимаешь — в стране бардак. В общем, есть информация, что в рядах скинхедов из других банд, которые не знают настоящих убийц, ты — герой и образец для подражания. Мало того, что убил «черного», да еще и никого не сдал, ни в чем не признался. Они на своих сходках приводят тебя в пример, некоторые даже боготворят.

— А я тут причем? — почти закричал Ванька. — Вы меня что, теперь за это посадите?

— Успокойся. — Незнакомец примирительно кивнул. — Никто тебя садить не собирается. Я постараюсь тебя вытащить. Вопреки всем уликам. Более того. Я хочу тебе даже предложить работу. Опасную, но интересную и нужную. Ты совершил подвиг, малыш, а это должно вознаграждаться. К тому же ты должен понимать — из-за этой нелепой истории у тебя есть уникальная возможность, которой нет у других. Ты стал авторитетом для множества отморозков, ничего реально для них не сделав. Да таким и профессионалы похвастаться не могут!

— Профессионалы чего? — испуганно спросил Ванька, и тут же сам выдал ответ: — Вы — гэбист?

— Что ж так грубо? — рассмеялся визитер. — Тогда уж чекист. Он самый. И прошу от тебя совсем немного — после выхода отсюда встретиться со своими новыми поклонниками и немного покрутиться в их среде. А я сделаю все, чтобы правда о твоей невиновности в этой среде никогда не вскрылась. Как закрыть твое дело, подумаем, но варианты есть.

— А если я откажусь? — упрямо и с вызовом спросил Ванька.

— Я же тебе говорил, — терпеливо повторил чекист. — Ситуация у тебя очень сложная…

— Подонок вы, — перебил его Ванька. — Вы знаете, что я не виноват. Что я — герой! Вы должны были отпустить без всяких условий, да еще побои компенсировать!

— Это жизнь, малыш, — вздохнул визитер. — В ней не бывает так, как должно быть. Она не так устроена. Ты ведь это уже понял. И почему сразу «подонок»? У меня работа такая. А скоро, я думаю, и у тебя такая будет. Ты пойми — ты ведь преступления предотвращать сможешь. Сколько таких людей, как Ильяс, благодаря тебе останутся живы?

— А мне плевать на других людей, — злобно ответил Ванька.

— А вот это нельзя, — строго ответил его собеседник. — Озлобляться нельзя. Награда обязательно находит героя. Только не сразу, не так явно, окольным путем. Поверь — кому попало я не предлагаю то, что предложил тебе. Ну так как?

— А у меня что, выбор есть? — устало буркнул Ванька. Ему даже не надо было смотреть на собеседника, чтобы почувствовать, как тот довольно улыбнулся в ответ…

Черногория, конец сентября 2016 года

То, что еще много лет он незаметно переквалифицировался в куратора тех, с кем изначально боролся, не смущало Ивана. С шестнадцати лет фанатичные, злобные, предельно ограниченные в своих полууголовных инстинктах радикалы были неотъемлемой частью его жизни, и он настолько свыкся с этим, что сам едва различал грань между своими фальшивой и настоящей жизнями. Потому и переход своих «подопечных» из одной части жизни в другую Ваня воспринял органично. Более того, управлять ими льстило его самолюбию гораздо больше, чем просто отслеживать их однотипные выходки.

Еще в ранней молодости, после первых нескольких лет работы Ваня понял, что ФСБ не брезгует привлекать воинствующих скинхедов для своих грязных дел, и с каждым годом все больше стремится контролировать неуправляемое с виду националистическое движение как внутри России, так и за рубежом. Лет десять назад Иван, едва закончив Академию ФСБ, стал налаживать свои первые контакты с сербскими радикалами, уже имея за плечами шестилетний опыт общения с радикалами российскими. Молодой, яркий и харизматичный, он быстро стал любимцем суровых ветеранов балканских войн, видевших в нем образ возродившейся России — щедрой, целеустремленной, сильной, идейной и всегда готовой прийти на помощь.

Начало войны на Донбассе стало его звездным часом — той самой его личной войной, где он смог проявить себя, как никогда прежде. Он уже был закален в нескольких командировках в Дагестан, но даже там, в тревожной тишине дальних аулов, существовали незыблемые правила: четкий план действий, полное подчинение командиру, точечные операции. Донбасс стал для молодого чекиста простором чистого творчества — идеальной точкой приложения его выдающегося красноречия, вербовочных навыков, хитрости, доходящей до полнейшего вероломства, изобретательности — и полной безнаказанности. Он действительно «для всех сделался всем», перед русскими подчиненными изображая фанатичного патриота России, перед донбассцами бравируя украинской фамилией, а перед наемниками с Балкан — идеальным знанием сербского и тончайшим вниманием к деталям их непростой истории.

Разгульный мир «ополчения» наполнял жизнь Ивана ежедневным адреналином, новыми вызовами, очередными непокорными «полевыми командирами», стремящимися выйти из подчинения, простыми и понятными врагами — такими же славянами, как он сам. Мир, превратившийся в вечное поле боя, стал его наркотиком, моменты контакта с Москвой — яркими, как праздники, а работа — самым главным, что у него было. Парадоксальным образом именно осознание своей принадлежности к «чекизму» толкнуло его на самое дно пропасти — но оно же и удерживало от окончательного падения, поддерживая в постоянном тонусе ощущения его особой, ни с кем не сравнимой миссии…

Внешне Негуши были очень похожи на маленький балканский городок. На аккуратных улицах стояли новенькие двухэтажные каменные дома с красными треугольными крышами, только по улицам здесь, не взирая на туристов, чинно ходили куры. И все же они считались деревней — одним из излюбленных туристических уголков, где любопытных путешественников угощали сладкой и немного терпкой медовухой и удивительно мягким хлебом. Дорога сюда шла по вершинам гор, над резными бухтами залива с прозрачной до головокружения водой. Холмы словно лежали на ровной поверхности моря — странные зеленые волны на ровном голубом зеркале. Где-то вода, зажатая в узкий перешеек между сушей, становилась темнее, а затем вновь разливалась и светлела, оттеняя голубой дымкой дальние склоны. На дальних берегах виднелись россыпи домов, на воде мелькали белые пятна катеров, а ветер никак не унимался, заливая собой все огромное пространство.

Невена смеялась, наслаждаясь ветром, словно купалась в нем и не могла до конца надышаться его обжигающей, ледяной свободой. Налюбовавшись горными пейзажами, она сидела теперь напротив Ивана, и нежно разламывала таящий в руках хлеб. Ване казалось, что он ощущает тепло мягкой сдобы, исходящее от его кусков. Невена, голубоглазая и светловолосая, с широкой славянской улыбкой смотрела на него. Он подумал, что они могли бы быть хорошей парой — когда-нибудь, в другом мире, в другой жизни.

— Ну послушай, Иван, — обратилась она к нему, называя его на сербский манер, с ударением на первом слоге — ровно так, как он ей представился. — Никто же не отрицает, что американцы работают здесь. Я лишь не понимаю, зачем нужно так их при этом демонизировать? То, что называют американской «мягкой силой» — это всего лишь аналог обычной конкуренции, рекламы своих проектов за рубежом. И это действительно хорошие, позитивные проекты. Я занимаюсь ими несколько лет, Иван. Я могу подтвердить, что они действительно делают наше общество лучше. Это и антикоррупционные инициативы, и проекты, направленные на обеспечение прозрачности судебной системы, и помощь детям-инвалидам. Я сама много лет занималась детишками с синдромом Дауна, и лично внедряла методики первой помощи для этих детей. Иван, они и правда помогают развивать малышей на ранней стадии, как мы никогда до этого не умели! И я могу подтвердить, что они полностью прозрачны — именно такие, как официально заявлены!

Она отложила хлеб в сторону и смотрела в его глаза, увлекаясь все больше.

— Понимаешь, у меня разные друзья — и прозападные, и очень пророссийские. И знаешь, что меня больше всего пугает в пророссийских? Вот этот безумный, иррациональный страх. Если они только слышат, что что-то делается Америкой — сразу отторжение, ненависть, ужас, неприятие. Но почему, Иван, почему? Ведь, если вдуматься, американцы действительно делают очень много добра. Они на самом деле нам помогают. Если бы они хотели разрушить нас, то давно бы это сделали, еще после свержения Милошевича. В их проектах есть резон, они опробовали себя на практике, они и правда работают. Я не понимаю, зачем так активно от них защищаться? Защищать коррупцию и беспредел от честности и законности? Но зачем? Общаюсь со своими друзьями, которые любят Россию, и не вижу там ничего, просто ничего конструктивного. Много красивых слов, ярких образов, а под ними — животный страх, ненависть, отторжение, враждебность и никакой логики. Ну вот хотя бы мне объясни, что в Западе такого страшного?

— Ты считаешь, что в России нет ничего привлекательного? — тихо спросил он, ловко меняя тему.

— Нет, ну почему же? — возразила она. — Я очень люблю культуру, особенно поэзию. Я просто не понимаю, почему русские не могут действовать так же? Вот так же, как американцы? Просто предлагать свою культуру, свою красоту, раскрывать глубину, но при этом жить в мире со всеми! К чему нужна эта ненависть? Знаешь, я бы с радостью тогда участвовала и в русских культурных проектах. Можно было бы внедрять американские техники работы с инвалидами в социальной сфере, при этом пропагандировать русскую культуру, вместе создавать что-то хорошее. Но ведь Россия сама ставит этот безумный выбор: мы или они…

Иван снисходительно смотрел на нее. Если она ждет от него логики, она ее не дождется. Он не хотел тратить время и силы на то, что казалось ему элементарным, и в чем он убеждался изо дня в день все последние шестнадцать лет. Все, что было связано с Соединенными Штатами, сквозило для него абсолютной, смертельной опасностью. Когда-то раньше он формулировал это для себя логично и рационально, но сейчас уже настолько свыкся с этой аксиомой, что аргументы стали совершенно не нужны. К тому же он каждый раз убеждался, что эти непробиваемые либералы все равно не способны их воспринимать. Ее слова лишь пробуждали в нем ненависть к ней, как к недочеловеку, существу без сердца и ума, не способному видеть мир таким, каков он есть. С ними нужно было действовать иначе: сражать, покорять, обезоруживать, разрушать изнутри, но ни в коем случае не вдаваться в скучную схоластику.

— Они бомбили нас, Невена, — осторожно начал он, подняв на нее глаза и сверкнув из их глубины таким глубоким, острым, как бритва, отчаянием.

— Я знаю, знаю, — кивнула она. — Но это прошлое. Нам надо как-то жить дальше. Я тоже жила тогда в Белграде, я тоже помню…

— Я жил не в Белграде, — оборвал он ее. — Я жил в Косово. Облич, 17 марта 2004 года. Ты знаешь что-то об этом дне? Мне было девятнадцать…

И он начал говорить, горько и проникновенно, о грубых солдатах КФОР, обыскивающих его дом сразу после окончания бомбардировок, когда он был еще подростком. Он рассказывал об опоясанных колючей проволокой анклавах, о площади в центре Облича, куда в тот день, в 2004-м, шиптары согнали всех жителей окрестных домов, включая женщин и детей, о пожаре в его родном доме, о стрельбе со стороны моста, о плевках в лицо от окруживших их на площади албанцев. Ему практически не пришлось ничего выдумывать. Пару лет назад он действительно общался с сербской девушкой, уроженкой Облича, и она много рассказывала ему о беспощадных взаимных этнических чистках сербов и албанцев. Облич действительно существовал, как существовал и погром.

Иван почти вживую представлял, как бежал по знакомым улицам, уже не пустым, но заполненными такими же в панике бегущими людьми, в основном детьми и женщинами. Они не узнавали и не замечали друг друга. Едкий дым вползал в узкие закоулки старой части города, и по мере приближения к дому его становилось все больше. Он описывал Невене, как выскочил на площадь, грязную и задымленную, как налетел на сгоревший остов какой-то машины — покрытые копотью балки местами разрушенного каркаса, а потом, кашляя от удушья, пригнувшись, на ощупь поднимался по знакомым ступенькам крыльца, чтобы найти в доме труп погибшей матери.

Когда лжешь, надо верить в свою ложь. Эту истину он усвоил давно. Ваня сделал над собой усилие, прервав красочное повествование, и притворился, что рассказывать дальше у него нет сил, словно боль пережитого захлестнула его окончательно.

— Те проекты, о которых ты говоришь… Они есть, они замечательны. Но я знаю точно, что в один прекрасный момент за красивыми словами об этих проектах будет скрываться смерть. Настоящая смерть, настоящий ад. Ты говоришь, что в этом нет логики. Да, ты права, в ней нет логики. Я видел их своими глазами, и могу сказать совершенно точно — нет в ней ни логики, ни смысла, одно лишь безумное, сатанинское разрушение. И сколько твоих… наших соплеменников погибло тогда, если бы ты знала!

Иван в самом начале почувствовал главную слабость Невены — ее доброту. И сейчас он бил в эту точку беспощадно и расчетливо, вызывая в ней сочувствие и вину — ту самую опасную основу, из которой так неожиданно в женском сердце может проснуться любовь.

— Я представить не могу, что ты пережил… — она запнулась. — Но ведь это делали не миротворцы, а шиптары. Миротворцы, напротив, пытались нас защитить. Нас и их, друг от друга…

Он чувствовал неуверенность в ее голосе и уже знал, что победит.

— Защитить? Нас никто пальцем бы не тронул, если бы они там не появились. И так везде, Невена. Везде. В какой-то момент красивые слова и добрые проекты сменяются автоматами и танками, чужими военными на твоей земле и реками крови. Когда это случится в следующий раз? Завтра? Через месяц? Через год или пять лет? Если ты не видишь этой угрозы, это не значит, что ее нет.

— Но, если мы не дадим повода… — она запнулась, не договорив. Эмоции становились сильнее, и вся ее привычная картина мира начала тонуть в вине и сочувствии.

— Моему младшему брату было восемь лет, — добил ее Иван. — Он никому не давал повода.

Он прекрасно знал, что допускает сейчас грубую логическую ошибку, но его расчет был абсолютно верен: она слишком порядочна, чтобы спорить с человеком, который пережил такое. Она ничего не ответит ему, и в их мягком поединке победителем останется именно он.

— Если они снова сотворят подобное, сможешь ли ты жить с осознанием того, что помогала им? Можешь ли ты сейчас жить с этим сознанием после того, что они уже сделали? Ты тусуешься с этим своим Ральфом, который прикатил сюда на курорт и встречается с тобой сразу же — ты сама говорила — после смерти жены. И он даже ни на секунду не подумает о том, какую боль его страна принесла нашему народу. Ему плевать на все: на нас, на наши потери, на свою жену. Он же просто использует тебя, Невена. Ты чиста, искренна, добра. Ты даже не способна разглядеть, какой он хищник. Но я видел этих хищников своими глазами, когда они смотрят на тебя через прицел автомата и кичатся твоей беспомощностью. Я не забуду этого никогда!

Вот сейчас он достиг кульминации: сжал губы, выставил вперед подборок и посмотрел ей прямо в глаза. Демонический, обжигающий взгляд, наполненный болью и силой, ненавистью и страданием, испепелял ее. Остался последний штрих — он придал своему лицу выражение запоздалого раскаяния, опустил глаза и тихо сказал:

— Прости. Я не должен был все это на тебя вываливать. Но ты такая… удивительная. Перед тобой хочется раскрыться полностью. Я ведь годами этого не вспоминал, а тут…

Он играл, и ему казалось, что небо и земля, горные хребты и морская гладь, облака и холмы — все застыло, зачарованное чудом его таланта. Он играл, и созданный им образ прорывался и расцветал, разрывал невидимые стены души и обрастал плотью, оживал и начинал дышать опьяняющим запахом горных трав — жадный до жизни, поглощенный процессом рождения, немного пьяный от медовухи.

— Твое место, конечно, с ними. Но я не смогу… Прости, нам просто не нужно больше видеться. Я не смогу делать вид, что все нормально. Теперь ты знаешь, почему. Ты права, логики в этом нет…

— Перестань! — она вскочила и бросилась к нему, наивная до предела, простая, как открытая книга, прочитываемая с одного взгляда. — Прости меня, Иван, прости. Я не знала…

Он встал и обнял ее, прижав к себе сильной мужской хваткой. С безошибочностью бывалого охотника он понимал — она любила его. Ветер обвивал их, словно пытаясь разорвать их иллюзорную связь, морские волны накатывали на берег, беспомощно пытаясь разбить эту странную пару, но горная твердыня надежно защищала Ивана и его игру. Негуши были укрыты окрестными хребтами, и долина безмолвно смотрела на торжествующего чекиста, обнимающего глупую сербскую девчонку. Ему не нужно было, чтобы она согласилась с ним. Главное, что она его любила.

Глава 16

Москва, Россия, начало октября 2016 года

Холод и дождь — скользкий, липкий, бесконечно нудный, погружающий весь мир в беспросветную серость и смывающий все многоцветие золотой осени — вот и все, что осталось от еще вчера упивающейся солнечным великолепием столицы. В это промозглое осеннее утро город словно ощетинился, пытаясь выместить на жителей всю накопившуюся в его извилистых переулках тоску. Кристина вновь порадовалась, что вчера по пути из аэропорта в отель попросила таксиста проехать через центр, и застала его при гораздо более приятной погоде. До переезда в США она нечасто бывала в Москве, но поразительно, что даже после многолетнего отсутствия все здесь показалось таким знакомым и родным, словно она никогда не покидала Россию.

Еще вчера город утопал в солнечных лучах, пестрел всевозможными оттенками листьев, светился сквозь осеннюю прозрачность воздуха, словно только что сошедший с открытки. Башни Кремля, желтоватые в закатных лучах, упирались прямо в небо. Сверкал куполами Храм Христа Спасителя, Москва-река сияла опрокинутой в нее с неба синевой, шумели машинами просторные проспекты, и Кристина чувствовала, что у нее против воли замирает сердце, и каждый новый поворот дороги отзывается в нем радостным предвкушением и теплой волной счастья от долгожданной встречи. Это ее страна — как она могла так надолго забыть об этом?

Но за одну только ночь город изменился до неузнаваемости, отгородился от людей пеленой дождя, замкнулся в своей тоске и потух. Кристина, почти не спавшая из-за непривычной разницы во времени и нахлынувших воспоминаний, бежала теперь по блестящей от воды Лубянской площади, со страхом поглядывая на зловещее здание головного офиса ФСБ. Она свернула на Театральный проезд — широкий и величественный проспект, оживленный, несмотря на дождь, и заспешила по нему, сверяясь с навигатором в телефоне. Капли дождя сразу же упали на экран, а под ними голубой лентой карта показывала поворот на Неглинную. Кристина послушно свернула и засеменила мимо ЦУМа, а затем вышла на Кузнецкий мост.

Эта улица была уже не такой оживленной, как Неглинная, и больше отдавала стариной, которую когда-то так любила Кристина. Несмотря на то, что она предпочитала размах и красоту Петербурга, Москва тоже привлекала колоннами и лепниной карнизов ее невысоких зданий: приземистых, массивных, с прочными стенами и высокими потолками. Она любила ее темные, искривленные переулки и широкие проспекты, в которые они неожиданно перетекали, любила особый аромат столицы и что-то такое типично московское, что нельзя было выразить словами. Она пересекла Петровку и оказалась в более узкой части Кузнецкого моста. Здесь, в старинном дореволюционном доме на пересечении двух улиц и находился офис брачного агентства «Незнакомка».

Офис был обставлен с удивительным вкусом, которого, как помнила Кристина, ее сестра всегда была начисто лишена. За столом сидела девушка-секретарь — обаятельная красотка, по беглому впечатлению Кристины, пустая, как кукла. Жени еще не было, и секретарь вежливо предложила ей чай или кофе. Кристина не хотела ничего. Дежурно поблагодарив, она вдавилась в кресло, наслаждаясь теплом, и лениво листала лежавший на столике журнал, пестрящий роскошными свадебными фотографиями.

Джеки появилась в дверях через несколько минут, выглядящая так же безупречно, как и во время их последней встречи в Сан-Франциско. В коротком черном платье с глубоким вырезом, кожаной куртке с меховой оторочкой, высоких черных сапогах до колена, она смотрелась элегантно, умело балансируя на грани между деловитостью и немного вызывающей сексуальностью — в зависимости от того, что хотели в ней видеть посетители. Ее волосы немного отрасли, но все еще были короткими, макияж — безупречен, и никто бы не узнал в этой молодой и успешной женщине прежнюю девочку Женю.

— Я не знала, что ты придешь так рано, — сказала она вместо приветствия, заметив сестру. Джеки, похоже, не собиралась изображать бурной радости от ее приезда.

— Я тебе писала, что приду сегодня с утра, — бесстрастно отозвалась Кристи. Они прошли в Женин кабинет, Кристина уселась на стул для посетителей и принялась разглядывать фотографии счастливых пар на стенах. Ей показалась странной мысль, что она первый раз в жизни побывала в том месте, на которое работала несколько лет.

— Погода сегодня паршивая, — начала Женя, не глядя на нее. — Жалко, ты не успела, вот вчера было хорошо.

— Я успела. Видела, — отозвалась Кристи.

— Ну, рассказывай. — Женя наконец уселась на стол и почти натурально улыбнулась сестре. — Как обстоят дела в прекрасной солнечной Калифорнии?

— Женя, давай к делу. Как ты могла втянуть меня в это? Почему ничего мне не сказала? Я твоя сестра, черт возьми! Я понятия не имела, что ты работаешь на спецслужбы!

Тень пробежала по лицу Евгении. Она взглянула на Кристину, и та ясно заметила в этом взгляде страх, тут же сменившийся вызовом.

— Какие спецслужбы, Кристи? Ты с ума сошла? Я думала, мы уже закрыли этот вопрос. Насколько я знаю, ребята из консульства решили все твои проблемы. Тебя ведь больше никто не беспокоил? В чем дело на этот раз? Я не знаю, что творится в этой твоей Америке, но…

— Хватит! — оборвала ее Кристина. — Не делай из меня идиотку, ладно? Твой Владимир из консульства — это настоящий чекист! Ты что, с самого начала на них работала? Ты же говорила, что это просто коммерческий проект!

Женя поколебалась с минуту, потом, очевидно, приняла решение и кивнула.

— Это и было коммерческим проектом, — вздохнула она, сдаваясь. — Изначально все было именно так, как я тебе говорила. Я ни в чем тебя не обманывала. Я действительно подумала, что, поскольку ты психолог, через тебя проходит множество людей, и, если я открою брачное агентство, мы можем создать прекрасный симбиоз. Это была только моя идея. Все так и было. Просто в тот момент мне нужны были деньги…

— Но когда… — Кристина запнулась. — Когда они появились?

— Года три-четыре назад. — Женя откинулась назад, не глядя на сестру. — После того, как одна моя клиентка вышла замуж за авиаинженера Дилана МакГауэра. Ну, ты понимаешь, у меня статус обязывает ходить на всякие приемы, общаться с людьми. Богатые клиентки, московский бомонд. Я похвасталась своими успехами на какой-то вечеринке и, видимо, это услышали нужные люди. Потом они сами ко мне пришли…

— Угрожали? — Кристина с тревогой взглянула на сестру.

— Нет, что ты, нет! — Женю, казалось, обидело такое предположение. — Все было максимально вежливо. Просто сказали, что это не дело, когда такой перспективный и важный для нас человек достался какой-то тупой и вульгарной авантюристке. И они были правы! — с этими словами Джеки повернулась к сестре и ее глаза сверкнули. — Ты знаешь, что МакГауэр развелся? Эта дурочка не смогла даже его удержать!

— Но почему ты не сказала мне?! — Кристина едва не задохнулась от возмущения. — Почему не спросила, согласна ли я влезать в такое?

— Да пойми, Кристи, тебе не нужно было ничего знать, — принялась увещевать ее Джеки. — Это бы только навлекло на тебя неприятности! Ты ведь жила в Америке. Разве ты смогла бы долго скрывать такое? Ведь и в этот раз тебя спасло только то, что ты ничего не знала.

— То есть ты обо мне беспокоилась? — Кристина почувствовала, что закипает. Родная сестра несколько лет использовала ее для шпионских авантюр, и даже ни словом не намекнула ей об этом!

— В том числе, — с напором ответила Женя. — О тебе, о нас обоих. О нашем деле, о нашей стране, в конце концов. Ты же понимаешь, что так было бы лучше всем. Ты ничего не знала и ни к чему не была причастна, а риски провала были даже меньше. Поверь, иметь дело со шпионками было намного легче, чем с обычными клиентками. Обычные охотницы за мужьями глупы и своенравны, эгоистичны и стервозны. А наши разведчицы умны, патриотичны, терпеливы. Мы же с тобой говорили в самом начале, что брак по расчету надежнее брака по любви, помнишь? Поэтому мы и взялись за это изначально. Но ведь эти столичные шлюхи не способны на настоящий расчет! Они помешаны на деньгах, и даже не способны это скрыть в отношениях с мужчиной. Они ревнуют, требуют, скандалят. Поверь, твои американские клиенты намного счастливее с профессионалками, чем с простыми «невестами». Нет, конечно, я и сейчас продолжаю работать с обычными девушками, когда речь не идет о клиентах из твоего списка, или когда тебе попадаются совсем неинтересные экземпляры, — поспешно добавила она. — Пойми, участие ФСБ и СВР — это довольно редкие случаи. И я скажу, что тем америкосам, кому они достались, крупно повезло. Наши женщины умеют работать!

— То есть ты и о моих клиентах беспокоилась, — ледяным тоном произнесла Кристина.

— Слушай, в чем ты меня упрекаешь? — не выдержала Женя. — Что я тебе не сказала? Поверь, я это сделала из соображений безопасности. Все ведь было просто идеально! Я действительно не знаю, что пошло не так. Ты сама говорила, что ФБР допрашивало твоего клиента буквально одновременно с моментом смерти его семьи. Значит, они готовились допросить его раньше, вне зависимости от этого… происшествия… Хиггинс почему-то попал в их поле зрения независимо от нас. Если бы не это, они никогда бы даже не обратили внимание на несчастный случай с его женой. Это какое-то мистическое совпадение. Мы сейчас пытаемся выяснить, что именно навело их на его след. Но в любом случае, тебе беспокоиться не о чем. Теперь нам нужно думать о том, как работать дальше, исходя из новых условий.

— Работать дальше? — Терпение Кристины кончилось, и она вскочила, с силой оттолкнув от себя стул. В конце концов, теперь перед ней сидел не зловещий Владимир, а ее родная сестра, и она могла позволить себе высказать все, что думала. — Ты втянула меня в убийство двоих людей, в том числе ребенка! Ты подбираешь в мужья людям, которые мне доверяются, шпионок, которые используют их и заставляют невольно предавать свою страну. Ты направила меня на встречу с одним из ваших убийц!

— Прекрати истерику, дурочка! — жестко оборвала ее Женя, и ее взгляд стал стальным. — Владимир чист, как стеклышко. Он дипломат, а не убийца. Никто из тех людей, с кем я работаю, никого не убивал. Знаешь, кто занимается бытовыми убийцами? Бандиты, мафиози, какие-нибудь вышибалы из баров в неблагополучных районах, возможно, даже не русские. И эта шпана даже не знает, по чьему заказу работает. Так что никаких убийц среди наших ребят нет, выбрось эту глупость из головы. Семья Хиггинса просто нарвалась на пьяного водителя. Считай, что это был несчастный случай. Или счастливый случай, — с хитрой улыбкой добавила она.

— Какая мне разница, своими руками они убивают или чужими? Я не хочу иметь с этим ничего общего! Я не буду подсовывать моим клиентам гадюк, которые используют их для шпионажа. Это же мерзость! — Кристина посмотрела на Женю с нескрываемым презрением.

— Какие мы принципиальные! — Джеки тоже поднялась, выходя из-за стола. — То есть шпионок ты им подсовывать не хочешь, а шлюх — запросто? Хватит строить из себя чистенькую недотрогу! Ты знала, что большинство моих клиенток не любит твоих американцев, а просто мечтает о красивой жизни, и хочет выскочить замуж за границу! Ты сама рассказывала мне о преимуществах брака по расчету! Но секрет в том, что тебе было плевать, будут ли твои клиенты счастливы. Ты не гнушалась разрушать семьи просто так, за деньги! Ты продавала их, как подержанный товар, ты колесом проходила по их судьбам и бракам, и ради чего? Ради лишних нескольких тысяч баксов? То есть продавать их личную жизнь за деньги для тебя нормально, а сделать что-то хорошее для собственной страны — нет? Ты даже представить себе не можешь, что на свете могут быть какие-то другие мотивы, что-то выше и ценнее денег! Да, я говорила тебе о выгоде, потому что знала, что ты не поймешь другого языка! Ты всю жизнь думала только о тряпках, куклах, мужиках, о своей гребаной успешности! Для тебя не важно было ничего, кроме этого!

Кристина замерла, пораженная тому, сколько ненависти, оказывается, таилось в ее сестре. Она с детства знала, что Евгения слегка презирает ее, считая глупой и приземленной. Но она не подозревала, что ее злоба может быть настолько сильной. Женя, казалось, вымещала сейчас всю ненависть, скопившуюся в ее душе с самого детства.

— Тебя устраивало, что мои клиентки чаще всего используют этих парней только как билет в лучшую жизнь, и знаешь, почему? Потому что ты ничем от них не отличаешься! Ты сама точно также бросила свою страну, выскочив замуж за первого встречного янки, и вычеркнув из жизни нас всех: свою семью, свою родину! Да, тебе не повезло с мужем, но ты не сдавалась, ты все равно хотела выжать максимум из того места, где тебе лучше. Ты представить себе не можешь, что такое посвятить себя чему-то, жертвовать собой ради чего-то, служить чему-то, кроме себя самой. Да, я не говорила тебе этого, потому что ты никогда бы не смогла это понять. Ты могла вернуться домой после развода, но ты не вернулась. Ты предпочла забыть свою страну, чтобы нежиться на калифорнийских пляжах и наслаждаться комфортом. Но тебе мало было предать родину, ты предала и своих америкосов — просто так, за деньги. Ты даже на секунду не можешь представить, что такое верность, смелость, любовь к родине. Тебя все устраивало, пока это было комфортно, и приносило деньги, а как только начались первые неприятности, ты сразу завертелась, как уж на сковородке!

Кристина села на небольшой диван у стены. Вот теперь она узнала Женю — свою Женю, с которой они росли вместе все детство и раннюю юность. Охваченная идеей, бросившая весь мир на алтарь служения чему-то, фанатичная и упрямая, ее сестра-пацанка прорвалась сейчас сквозь образ ухоженной бизнес-леди. «Она не изменилась, она ничуть не изменилась», — подумала Кристи, и это открытие почему-то стало для нее значимей, чем личная обида. Наконец-то все встало на свои места. Ну конечно, вот в чем была загадка Жениной агрессивной настойчивости: она была уверена, что служит своей стране. Какая еще работа могла бы так соответствовать характеру Джеки, альтруистичной и эгоистичной, жертвенной и жестокой, талантливой и травмированной одновременно? Только работа в организации, которая делала самые страшные вещи, прикрываясь при этом самыми высокими словами. Это было так предсказуемо, что Кристина удивлялась лишь тому, как она не догадалась об этом раньше.

Чутье психолога подсказало ей, что ни в коем случае нельзя оспаривать идейность сестры как таковую, можно лишь поставить под сомнение саму идею, надеясь, что Женя взамен найдет себе новую. Она сама удивлялась, почему тирада Джеки почти не обидела ее, вместо эмоций вызвав лишь реакцию профессионала. Она могла сказать, что это право человека — выбирать место для жизни и страну, что крепостное право отменили давным-давно, а все, чего она добилась, далось ей огромным трудом и немалыми страданиями. Но она чувствовала, что всего этого говорить нет смысла. В глубине души Кристина понимала, что в одном Женя была права — она действительно продавала своих клиентов за деньги, и уйти от этого осознания было невозможно. Пытаясь заслониться от уже давно не дающей покоя совести, она постаралась смотреть на сестру, как на пациентку, отстранившись от всего личного и тщательно подбирая слова.

— Ты же сама мечтала в детстве уехать в Америку, помнишь? — спокойно спросила она, как будто все предыдущие обвинения были адресованы не ей. — Мы обе так ее любили!

— Это было в детстве! — Женя поморщилась от неприятного воспоминания. — Что мы тогда понимали? Да и время было другое. Кристина, ты не в вакууме живешь! Неужели ты не видишь, что творится? Да пиндосы только спят и видят, как бы нас уничтожить! У нас страна ежедневно выдерживает колоссальное давление, и вот-вот все может рухнуть! Они же уже в открытую нас гнобят! Все эти санкции, Украина, постоянные обвинения во всем мировом зле. Россия уже без шуток готовится к ядерной войне! Запад нас ненавидит и никогда не оставит в покое, а ты все живешь так, как будто этого нет! Нельзя просто спрятать голову в песок и делать вид, что ничего не происходит! Ты думала, что можно вот так хорошо устроиться, жить в Америке, делать деньги с помощью России? Нет, Кристиночка, прошли те времена. Теперь уже никто не сможет избежать выбора, слышишь, никто? И тебе тоже пришло время выбирать, с кем ты.

И вновь Кристина почувствовала, как жестокая реальность — такая предсказуемая и шокирующая одновременно — врывается в ее жизнь, окончательно смывая остатки привычного уклада. Да, она жила не в вакууме, но все это время пыталась делать именно то, о чем сказала Женя — прятать голову в песок. Она не могла не видеть, как за последние несколько лет изменилось отношение ее соотечественников к Америке, сколько ненависти, обиды и подозрительности появилось в нем. Она прекрасно помнила историю своей клиентки Айше и ее отца. Но она до последнего момента старалась не замечать, не думать об этом, не впускать негатив в свою благополучную американскую жизнь. Она почти не общалась с русской диаспорой, не смотрела российское телевидение, и, хотя знала, что пропаганда на нем в последние годы стала намного агрессивнее, чем раньше, старалась не придавать этому значения.

Но теперь эта самая пропаганда проникла в ее семью, полностью подчинив себе такого далекого и одновременно все еще близкого ей человека — ее сестру. Евгения не была легковерной, но, если уж убеждалась в правоте чего-либо, разубедить ее было уже невозможно, сколь бы мнимой ни была эта правота. К тому же личные качества Жени, ее потребность быть причастной к чему-то великому и особенному, идеально импонировали настроениям сегодняшней России. Женя наконец-то нашла свою эпоху — время, когда ее увлечения и потребности не казались больше странностью или глупостью, а были востребованы на самом высшем уровне. Из чудаковатого изгоя Джеки превратилась в воплощение новой России, и Кристина понимала, что сестра не откажется от этой долгожданной роли ни за какие сокровища мира.

— Женя, я понимаю, что времена сейчас непростые, — осторожно начала Кристина. — Но поверь, что даже сегодня еще можно избежать выбора. Не для всех, я понимаю. Это не твой путь. Но для меня такая возможность есть. Я больше не хочу и не могу этим заниматься. Я сделала для твоего агентства немало, но все зашло слишком далеко. Ты сама знаешь, что я теперь под прицелом американских спецслужб. Сейчас мне лучше всего просто вернуться в Штаты и начать жить нормальной жизнью, забыв про все это.

— Нет, сестренка, ты не понимаешь, — Женя вплотную подошла к ней. — Не получится вот так просто взять и забыть. Мы слишком глубоко в этом увязли, мы обе. Без тебя ничего не получится. А спецслужбы… Это все не так страшно, поверь. Поживи несколько месяцев обычной жизнью, сделай вид, что ищешь новое помещение под офис. Потом откажись от этой затеи якобы из-за слишком высоких цен за аренду. За это время ты уже перестанешь быть интересна кому-либо. Это же бюрократия, они не смогут тратить ресурсы на слежку за тобой слишком долго, если для этого нет оснований. Не давай им повода. А потом переезжай на Восточное побережье. Это еще интереснее, чем Сан-Франциско! Нью-Йорк — это все мировые финансы, Вашингтон — это чиновники. Мы так сможем разгуляться, таких дел натворить! — она мечтательно закатила глаза.

— Такие вещи решаются, прямо здесь и сейчас, — Женя заговорила увлеченно, и Кристина с удивлением заметила, что ее сестра могла быть харизматичной. Ее глаза горели, лицо преображалось и одухотворялось, и весь облик дышал решимостью. — Ты знаешь, к примеру, что твой Хиггинс нашел себе девчонку в Черногории? И именно тогда, когда у нас уже все почти получилось! Нам очень нужна твоя помощь! Я понимаю, устроить ему вторую женитьбу вряд ли удастся, но для дела достаточно просто выманить его в Россию. Всего одна поездка! Тогда мы соберем на него здесь такой компромат, что он уже не сможет отказаться от нашего предложения! Но без тебя — никак. Я не смогу без тебя, — с неожиданной мольбой добавила она. — Без тебя я все потеряю, что мне дороже всего на свете. Эта работа — мое призвание. Я создана для нее, понимаешь? Мои друзья — это самое дорогое, что у меня есть. Ну, хочешь, я тебя с ними познакомлю? Хочешь, они тебя подготовят? Ты хоть понимаешь, что я предлагаю? Это же величайшая честь, люди такую годами заслужить не могут!

Кристина молчала, пораженная ее порывом. С другой стороны, а чего еще она ждала? Неведомая ранее жалость поднялась в ее сердце и едва не вырвалась наружу слезами. Ее бедная сестра, резкая, жестокая, пуская даже подлая сестра никогда в жизни не видела безусловной любви. С самого детства она привыкла, что никто никогда не полюбит ее просто так, за сам факт ее существования. Она пыталась заслужить любовь родителей, зарабатывая деньги, смысла в которых не видела, пыталась компенсировать нелюбовь сверстников, отгораживаясь от них в свой мир, и даже представить себе не могла, что можно просто жить и быть любимой. Что же удивительного в том, что, став взрослой, она положила свое сердце на алтарь людям, которые не способны были не то, что любить, а даже дружить с ней безусловно? Ежедневно, ежеминутно Женя пыталась заслужить их любовь, больше всего на свете боясь стать им не нужной.

Кристина не сомневалась — за это чувство собственной нужности, за свою востребованность среди чекистов Женя без колебаний пожертвует ею. Ей было все равно, арестуют Кристину или нет. Сестра была нужна ей как инструмент для получения информации и влияния на «объекты» — инструмент, без которого исчезала вся Женина ценность в глазах разведки. И эта ценность была для Евгении, пожалуй, важнее самой жизни.

— Мне не нужна эта честь, — жестко ответила Кристина, отстраняясь от нее. — Я уже сказала, я больше не в деле. Уверена, твои друзья смогут найти другое применение твоим талантам. Если же нет — тогда, прости меня, Женя, но грош цена таким «друзьям», для которых ты сама по себе ничего не значишь.

Она задела ее больное место, и тут же поняла это. Женя вспыхнула, придвинулась еще ближе и прошептала:

— Ты думаешь, мы в игрушки играем? Это работа, важнейшая работа на благо страны! Информация, которую мы получаем, способна изменить судьбу целых стран, предотвращать войны… А заниматься этим тебе придется. Ты же не хочешь, чтобы американские власти узнали, что ты делала все это время? Как у вас в стране, комфортные тюрьмы? Ты же девушка нежная…

Кристина выдержала ее взгляд и усмехнулась ей в тон. Может быть, сестра до сих пор считает ее хрупкой и недалекой «куклой Барби» из детства? Но с тех пор Кристине пришлось многое пройти и выстрадать, а ее образование и опыт научили хорошо понимать людей.

— Они ничего не узнают, — дерзко ответила она. — Потому что в таком случае несколько ваших текущих операций будут загублены, в том числе гораздо более успешные, чем Хиггинс, так?

— А ты поумнела не по годам! — рассмеялась Джеки, и в ее голосе послышалось одобрение. — Ну хорошо, будь по-твоему. Но запомни, сестренка: захочешь все бросить — и у тебя больше нет ни родины, ни сестры. Живи в своей Америке, перебивайся, как говорится, «на одну зарплату», и забудь даже дорогу сюда. Здесь предателям не рады, и лучше тебе не проверять это на опыте. Если ты согласишься помочь, то знай, что в любой точке мира у тебя будут верные друзья, которые всегда придут на помощь. У тебя всегда будут деньги, и ты всегда будешь знать, что тебя ждут дома и встретят, как героиню. И всегда сможешь вернуться насовсем. Так что выбирай.

«Друзья, которые убьют тебя, как только ты им помешаешь», — пронеслось в голове у Кристины.

— Дай мне время подумать, — произнесла она вслух, отводя глаза. Ей действительно нужно было осмыслить все, что она узнала. Голова взрывалась, и Кристина чувствовала, что больше не выдерживает Жениного напора. — Мне нужно будет уехать…

— Куда? — тут же насторожилась Джеки.

— К нам домой, в Гатчину. Я так долго там не была. Места знакомые надо навестить, могилу родителей…

— А вот это правильно, — улыбнулась Женя и с неожиданной теплотой добавила. — А знаешь, все еще может получиться. У нас с тобой. Мы же сестры, Кристи, не забывай. Мы — родные сестры…


Поезд стучал колесами, одним своим стуком будя сотни воспоминаний из детства. Кристина ехала из Москвы в Петербург, такой привычной когда-то дорогой. Она сама не могла сказать, почему не воспользовалась самолетом — может быть, потому, что слишком устала от аэропортов, пока с пересадками добиралась из Сан-Франциско. И теперь Кристин Уоррен впервые ехала по дороге, по которой так много раз ездила когда-то с родителями и сестрой маленькая Кристина Матвеева. Кто ты теперь, Кристи?

Если Москва и Петербург преобразились за последние десятилетия, то пространство между ними оставалось все тем же — заброшенные деревни, маленькие унылые городки и бескрайние золотые с багряным леса. В голове вновь и вновь крутился вчерашний разговор с Женей и мучительная необходимость делать выбор. Если она согласится работать на русскую разведку, она сможет полноценно жить на две страны, наслаждаясь теплом воспоминаний и впечатлений из обеих своих жизней. Однако сама мысль о том, чтобы снова лгать людям и разрушать их семьи, претила ей. Кристина безошибочно чувствовала, что после всего случившегося не сможет, просто органически не сможет больше солгать клиентам, а от мысли о Хиггинсе ее начинало колотить, как в лихорадке. Все, чем она занималась раньше, каждое слово, увертка и хитрость, каждая изощренная манипуляция вызывали теперь физическое отторжение, доводящий до головокружения стыд. Как объяснить ее обезумевшей сестре, что она действительно не может больше этим заниматься? Как донести до зомбированного ума Джеки, что мысль о работе на Россию вызывает у нее не вдохновение, а ужас, не сравнимый с обычным мошенничеством?

Она понимала, что Женя не шутила. В случае ее отказа ФСБ сумеет создать ей на родине массу проблем. Странно: она так давно не была в России, но сейчас все равно не была готова потерять ее окончательно. Воспоминания нахлынули лавиной, воссоздавая перед глазами картинки давно минувших лет — такие яркие, как будто это происходило только вчера. Вот дырка в заборе во дворе ее желтого четырехэтажного дома, выводящая прямо в Дворцовый парк с его вечно затхлыми речушками и обилием тины в прудах, но при этом — с роскошной зеленью и имперским размахом. Облупившаяся краска старых домов, пузатые, налитые купола церквей, дворики длинных пятиэтажек, каналы Петербурга… С кем ты, Кристина?

И тут же, словно в ответ на этот вопрос, перед глазами стали возникать другие картины. Старые здания Сан-Франциско, изнутри похожие на особняки английских аристократов. Подруга как-то пригласила ее на вечеринку закрытого женского клуба, и Кристина с восторгом смотрела, как девушки в платьях 50-х годов, со сложными прическами, изящно берут бокалы руками в тонких перчатках и рассуждают об игре в бридж. Ей вспомнилась устремленная вниз лестница в Пресидио, вид на залив, мост Голден Гэйт — Золотые ворота над колыбелью океана, из которого, казалось, зародилась сама жизнь на планете… С кем ты, Кристина?

Ей семнадцать лет, они с Майклом впервые приехали в Выборг. После рыцарского турнира в замке они отправились на островок с возвышающимся на нем небольшим строением с белыми башнями. Реку нужно было переходить вброд, и Кристи, смеясь, шла в одном купальнике по грудь в воде, неся одежду над головой. Они с Майклом оказались вдвоем на острове, и знали, что вокруг них нет ни души. Она помнила, как они стояли на вершине белой стены, и она прижалась к шершавой поверхности, всем телом ощущая прерывистое и тяжелое дыхание старинной кладки. Она запускала пальцы в белые известковые прожилки между камнями и с замиранием сердца смотрела вверх, туда, где башня врезалась в самое основание неба. Ей не хотелось уходить, не хотелось возвращаться к людям, но Майкл уже звал ее дальше, в чашу незнакомого острова…

Ей двадцать лет. Она лениво сидит у пропахшей марихуаной грязной стены и слушает, как чернокожий парнишка напротив нее играет на гитаре. В ее руках — упаковка салями из ближайшего магазина, которая, возможно, станет до вечера ее единственной едой. Но колбаса кажется невероятно вкусной, а солнце — невероятно теплым. Она почти физически ощущает, как в его лучах оттаивает ее сердце, а грязь вокруг уже не пугает. Это была ее Америка, до самого основания — ее, выстраданная и покоренная ею. В величии монументов Линкольна и Вашингтона, в водовороте нью-йоркской жизни, в водопадах и пещерах ее центральной части, на равнинах и в горах, в пустынных прериях и на аккуратных фермах, в ночных барах и в музеях Гражданской войны — это была страна, с которой она связала свою жизнь. С кем ты, Кристина?!

Она чувствовала, что все выборы, совершенные ею ранее, обнуляются теперь и теряют всякий смысл. Здесь и сейчас она еще может выбрать снова, и у нее до сих пор есть шанс что-то изменить. Только вчера она гуляла по Москве, и сейчас за ее окном под стук колес проносится Россия. Скоро она увидит Гатчину, и каждый уголок заиграет в ее сердце радостью встречи. Она обнаружит, что помнит каждую тропинку, что даже через десятки лет все, что откроется ей, отзовется в ее памяти, впечатанное туда навсегда. Почему, в самом деле, она должна выбирать? Кто и по какому праву заставляет ее сейчас разрывать свою жизнь надвое? Неужели нельзя просто жить и любить, так, как это всегда было неведомо Жене?

И безжалостной правдой в мозгу проступил ответ: не Америка и даже не Женя, а именно Россия, сегодняшняя современная Россия, по какой-то загадочной своей прихоти не способная на нормальную жизнь, ставит ее перед этим мучительным выбором. Сколько времени уже Кристина бессознательно ощущала, что этот момент рано или поздно наступит, как давно она пыталась сбежать от правды? Но теперь правда настигла ее и сверлила душу беспощадным осознанием. Сама того не зная, Кристина работала на тех людей, которые разрушили жизнь Айше и посадили в тюрьму ее отца, тех людей, по приказу которых погибли Мэгги и Лора Хиггинс, которые вторгаются в чужие страны и сеют там хаос и смерть. С кем ты, Кристина?

И, как эхо, в ее мозгу зазвучали слова сестры: «Ты знаешь, к примеру, что твой Хиггинс нашел себе девчонку в Черногории? И именно тогда, когда у нас уже все почти получилось! Нам очень нужна твоя помощь!». Пронзительная догадка рассекла ее сознание и накрыла ужасом. Это значит, что, если Ральф действительно влюбился, они устранят эту девушку так же, как его жену и дочь?

Колеса стучали в висках, отбивая время и расстояние. Поезд от Москвы до Петербурга, такой знакомый и привычный маршрут. Если она предупредит Хиггинса, то как объяснит ему, что в курсе всего? Он будет уверен, что она точно также знала заранее об убийстве его семьи. Ей не получится убедить его не сообщать об их разговоре американским властям. Это значит, что она уже не сможет вернуться в Америку. А в Россию? Конечно, она может сказать Жене, что возникли непредвиденные обстоятельства. Она скажет, что встретилась с Ральфом, чтобы разрушить его новые отношения, убедилась, что он уверен в ее виновности, и поняла, что ей опасно возвращаться в Штаты. В таком случае Джеки будет раздосадована, да что там говорить, она будет в бешенстве и отчаянии, но формально уже не сможет упрекнуть сестру в «предательстве». Скорее всего, Кристине не помешают вернуться в Россию, как это всегда бывает с отработавшей свой век агентурой. Ей придется начинать новую жизнь в стране, от которой она уже давно отвыкла…

Воспоминания об Америке нахлынули в сердце, и каждое из них отзывалось острой, как игла, тоской. Ей двадцать один год. Перед началом семестра в колледже она с друзьями-студентами поехала в Нью-Йорк. Они ехали на машинах, Кристи — в машине своего парня, которого знала на тот момент меньше недели, не догадываясь еще, что он уже стал отцом ее так и не родившегося ребенка. Они разругались с ним вдрызг в один из вечеров, когда остановились в Канзас-сити и зашли в ресторан полакомиться прославленным местным барбекю. Кристина развернулась и гордо ушла в ночь — одна, без машины и без ночлега, в чужом городе, с сотней долларов в кармане. Она смотрела на фонтан с подсветкой и скульптурой поднявшихся на дыбы коней, вдыхала душный августовский воздух и поняла вдруг, что это ее страна. Страна, где она встретила добрую Сандру Риз, которая отнеслась к ней, как к родной дочери, где незнакомые люди так запросто принимали ее, невзирая на ее акцент. Страна, от которой она уже хлебнула боли и равнодушия, и вместе с тем почувствовала ее приветливую дружелюбность. Кристи уже знала, что не пропадет здесь.

Она добралась до Нью-Йорка автостопом, нашла там пару друзей по переписке — общих знакомых с ее хипстерской тусовкой из Сан-Франциско, и после бессонной ночи поднялась вместе с ними на исписанные граффити крыши под Манхэттенским мостом встречать рассвет над Гудзоном. Это была ее страна — место, где все самое невозможное было возможно… С кем ты, Кристина?

Она может сделать вид, что не знает ничего. Ей нужно просто добраться до Петербурга и Гатчины, попрощаться со знакомыми местами и вернуться в Америку, навсегда забыв про Россию, Женю и брачное агентство «Незнакомка». Если бы не дурацкая Женина тирада, она бы даже не узнала о том, что у Ральфа появилась какая-то черногорская подружка. Но как можно что-то не знать, если ты уже это знаешь? Кристина не верила в любовь, и действительно считала, что брак по расчету надежнее и проще. И вот сейчас, когда она пыталась собраться с мыслями и рассчитать свои последующие шаги, она прекрасно понимала, что ей нельзя, ни в коем случае нельзя предупреждать Хиггинса об опасность для его девушки. И в то же время понимала, что не может его не предупредить. Ей всего лишь нужно было добраться до Петербурга, зайти в любое Интернет-кафе, написать ему письмо по электронке, срочно попросить о встрече, купить билет в Тиват… Из Петербурга должны бы летать прямые рейсы. Стоит ли заезжать в Гатчину? Наверное, нет. Ни к чему бередить душу. Она и так успеет побывать там, когда вернется в Россию навсегда…

Неожиданно ей вспомнился полицейский Питер, разговаривавший с ней после пожара, и это воспоминание ударило в грудь так, что у Кристины перехватило дыхание — намного больнее, чем все остальное. Это было совершенно глупо и нелогично, но она не могла его забыть. Он до последнего ждал, что она расскажет ему что-то, а она так и не решилась ничего ему сказать. Если она не сможет вернуться в Америку, она уже никогда его не увидит. На ее глаза навернулись слезы, боль разрывала изнутри, а Кристина вопреки ей старалась просчитать, сколько времени займет у нее путешествие в Черногорию. Ей следовало максимально отточить свой безумный план — план, грозивший разрушением всей ее жизни, бессмысленный подвиг. Подвиг по расчету. Женя была права, она уже не могла избежать выбора. Кристин Уоррен должна была поступить так, как и следовало сделать добропорядочной американской гражданке.

Глава 17

Черногория, октябрь 2016 года

Отправляясь в Черногорию, Деррик Дэнсон не мог предположить, что его операция разовьется до подобных масштабов. Разумеется, руководство ФБР предупредило черногорские власти о его прибытии по дипломатическим каналам — так, как это было предусмотрено соответствующими протоколами. Тем не менее, изначально ФБР решило не посвящать черногорские спецслужбы в детали их операции, решив обойтись своими ресурсами — атташе по правовым вопросам в посольстве и, при необходимости, ЦРУ.

Однако после того, как Федор сообщил о готовящемся перевороте, стало ясно, что избежать взаимодействия уже не получится. Как только американское посольство передало полученные им сведениях на родину, колеса механизма международного сотрудничества завертелись на самом высоком уровне. Даже сам Деррик до конца не знал, кто конкретно и в каких кабинетах принимал решения по этому вопросу. Он знал лишь, что информация была немедленно сообщена американскому послу, а тот, в свою очередь, лично встречался с руководителем Агентства национальной безопасности Черногории.

Как оказалось, сообщенные Федором сведения не стали совсем уж неожиданными для местных офицеров контрразведки. Черногорские спецслужбы уже давно наблюдали необычную активность сербских радикалов на их территории. Неожиданный приезд российских политтехнологов и разведчиков, ранее в течение нескольких лет не появлявшихся на Балканах, тоже не остался незамеченным. За неожиданными гостями наблюдали, их контакты отслеживали, однако точных деталей запланированных терактов черногорское АНБ, похоже, не знало. Именно поэтому информация Деррика была воспринята на самом серьезном уровне.

Буквально в течение нескольких дней была сформирована совместная оперативная группа, куда вошли как черногорские офицеры, так и Деррик, и еще пара его коллег из ФБР, специализирующихся на борьбе с терроризмом и специально для этого прилетевшие из Вашингтона. На следующий день после создания группы к ней присоединился еще один участник — офицер Службы безопасности Украины Михайло Корж, прилетевший прямо из Киева. Как оказалось, в первый год русско-украинской войны Михайло работал под прикрытием в своем родном городе — оккупированной пророссийскими боевиками Горловке, и лично наблюдал участие сербов в допросах и пытках людей. Украинцам был хорошо известен и Иван Старчук, лично занимавшийся вербовкой и организацией работы балканских головорезов.

Вскоре АНБ Черногории уже знало задачи и примерный состав всех трех групп боевиков, а также дату переворота. Труднее всего было отслеживать детали подготовки. Установить прослушку в пещере под монастырем стало почти такой же невыполнимой задачей, как выяснить, что происходит на окруженном со всех сторон водой Малашовском острове. Плюс ко всему операция, которой изначально должен был заниматься Деррик, тесно переплелась с подготовкой переворота. Ральф Хиггинс сообщил ему, что встретил местную девушку, не имеющую никакого отношения к Москве или к «Незнакомке». Дэнсон передал данные девушки для проверки черногорским властям — больше следуя протоколу, чем подозревая какой-то подвох. Черногорцы подошли к делу тщательно, и даже отправили соответствующий запрос в Сербию. Ответ оказался положительным — ни в каких подозрительных связях юная Невена Кнежевич замечена не была. Однако, не успел Деррик испытать облечение, как его черногорский коллега сообщил: буквально накануне Невену Кнежевич видели вместе с тем самым Иваном Старчуком — одним из главных русских кураторов вооруженного переворота.

По просьбе американцев, АНБ организовало круглосуточную слежку не только за Иваном, но и за Невеной.

— Важно понять, кто из русской разведки выходит с ней на связь. Похоже, только Старчук, — рассуждал Деррик, перебирая фотографии наружного наблюдения, сделанные АНБ.

Однако еще через несколько дней Федор сообщил неожиданную новость. По его словам, сербская девушка действительно была чиста — и именно поэтому стала новой мишенью русской разведки.

— Они не могут просто взять и устранить ее — это будет выглядеть слишком подозрительно в глазах Ральфа Хиггинса после странной гибели его семьи. Но как только она порвет с Ральфом, они уберут ее, как ненужного свидетеля. Скорее всего, подставят под пули на площади в день переворота, — пояснил Аверин.

— Переворота не будет, — уверенно ответил Деррик. Обычно он избегал делиться с Федором своими действиями и планами, но здесь ситуация была слишком очевидной. Вся их работа и огромный риск, которому Аверин подвергал свою жизнь, были бы бессмысленны, если бы АНБ позволило случиться перевороту со всей предусмотренной сценарием кровью.

— Я боюсь, что они устранят девчонку раньше. Она для них — помеха, неожиданное препятствие в работе. Похоже, у Ивана уже получилось ее добиться. И, зная его, я не думаю, что он будет тянуть до последнего и надеяться на случай. Как только она бросит Хиггинса, она станет ему не нужна, а Ваня привык тщательно заметать следы.

— Я передам это.

— И только? — Федор горько усмехнулся, представляя, как Ванька после головокружительного секса с легкостью сталкивает сербскую дурочку с какого-нибудь из многочисленных скальных обрывов в то время, как Деррик проходит длинные цепочки бюрократических согласований на международном уровне.

— Ты же знаешь, что мы не дома. У нас нет здесь достаточных ресурсов и возможности проводить самостоятельные операции. Безусловно, я сделаю все возможное, чтобы предотвратить убийство. Но Старчук — не просто мелкий бандит, он — кадровый офицер ФСБ, один из руководителей переворота. Мы не можем проводить никаких операций по нему без одобрения черногорской стороны.

— Черногорская сторона не будет делать ничего, что может его спугнуть раньше времени, и мы оба это знаем. Она даже не гражданка Черногории. Им важно только предотвратить переворот. Но тогда может быть уже слишком поздно.

— И что ты предлагаешь? — Деррик внимательно смотрел на него. — Фред, ты же знаешь, что я не меньше твоего хочу спасти невинного человека. Я лишь хочу сказать, что наши возможности здесь ограничены, и ты, как профессионал, сам это понимаешь. Она — не американская гражданка, а их планы в отношении нее не касаются напрямую Ральфа Хиггинса. Следовательно, я не могу попросить дополнительных людей или мер. Безусловно, я передам информацию черногорским коллегам, и попрошу их отреагировать. Максимум, что я смогу сделать — это передать через их голову информацию в наше посольство в Сербию. Тогда сербские власти смогут отдельно попросить Черногорию обеспечить безопасность их гражданки. Это — дополнительный рычаг. Но ничего больше я сделать не могу.

— Именно потому, что я профессионал, я прекрасно понимаю, что это дело ни для кого не будет в списке приоритетов. На фоне готовящегося переворота, какая-то девочка-иностранка… — Федор не договорил, отводя глаза в сторону мерно плескавшихся поблизости волн Адриатики.

— Я тебя услышал, — повторил Деррик. — И я действительно сделаю все, что могу. Это не просто дежурные слова. Но обещай мне, что не будешь рисковать ради этой девочки. Фред… Ты же не сделаешь такую глупость? — Дэнсон с тревогой посмотрел на своего источника.

Федор вновь усмехнулся.

— Я похож на человека, способного делать глупости? — только и отозвался он…

На человека, способного на глупости и сантименты, Федор Аверин действительно похож не был, и все же настрой своего информатора вызвал у Деррика некоторую тревогу. Он не лукавил, когда говорил, что хотел бы спасти жизнь Невены. Когда-то, решив работать в ФБР, он больше всего хотел именно этого — спасать невинных и защищать жертв. К тому же он уже знал, и знал из опыта, что совесть не обманешь, и осознание того, что он мог бы сохранить чью-то жизнь, но не успел или ошибся, будет неотступно преследовать его годами. Однако сейчас он имел дело с особым случаем — случаем, который, он был уверен, выпадает только раз в жизни, и то не каждому агенту.

Попытка вооруженного переворота в другой стране, в центре Европы, ставящая целью помешать этой стране присоединиться к НАТО, участие русских шпионов и международных террористов, личный источник, поставляющий информацию из эпицентра заговора — о таком молодой 33-летний агент ФБР не мог даже мечтать. Деррик прекрасно понимал, что сможет построить на этом деле всю свою карьеру, и, если операция по предотвращению восстания провалится из-за него или его агента, этот позор он не сможет смыть уже никогда. Дэнсон не раз говорил себе, что в случае успеха россиян погибнут десятки, если не сотни человек, и предотвратить эти смерти намного важнее, чем рисковать всей операцией, стараясь защитить одного-единственного человека, даже не зная до конца, угрожает ли ему опасность именно сейчас. К тому же его непосредственной миссией была защита вполне конкретного американского гражданина — Ральфа Хиггинса, и отслеживание любых контактов с ним русской разведки — отслеживание, а не вмешательство!

Разумеется, он не собирался скрывать информацию, и знал, что немедленно сообщит черногорским властям о риске для Невены. Он искренне надеялся, что той слежки, которая уже была установлена за Иваном Старчуком, будет достаточно, чтобы предотвратить убийство. Но звонить в Сербию и просить своих коллег о дополнительных мерах он, по правде говоря, не собирался. Деррик не хотел ставить под сомнение профессионализм черногорских коллег, особенно учитывая то, что ему выпала честь самому стать членом опергруппы.

Будучи американцем, Деррик не считал хладнокровный подход к операциям и мысли о карьере чем-то однозначно плохим. Скорее, он воспринимал их как что-то неизбежное. У всех его коллег с годами проходил первоначальный пыл — желание «спасать мир» и режущая боль при мысли о каждой новой жертве. Он не раз видел внутри системы и неуместное соперничество, и даже маленькие предательства. Главным для спецагента Дэнсона оставалось умение не забывать, ради чего он когда-то выбрал эту профессию, и делать все, чтобы эта память не позволила ему окончательно погрязнуть в бюрократии и равнодушии. Он видел, что и его коллеги, какими бы хладнокровными ни казались порой, тоже в подавляющем большинстве не потеряли живого участия в человеческих судьбах и внутреннего барометра добра и зла. Но при этом он слишком хорошо знал, что ничего человеческое не может, да и не должно быть чуждо людям. Однако в этот раз он сам не ожидал, что это человеческое проявится в нем настолько сильно.

Это был его звездный час, операция, которая поглотила его целиком, и за успех которой он в данный момент готов был бы отдать годы жизни. Он не мог порой помешать себе думать о том невероятном успехе, который ждет его, если переворот будет благополучно предотвращен. И в этом деле ему предстояла сложная задача — максимально содействовать черногорским властям, а также сохранить свой самый ценный источник — Федора. Жизнь Аверина была для него многократно ценнее любых случайных жертв, которые могли оказаться на пути русских или сербских головорезов. Именно Аверину Иван рассказал о своем задании с Невеной, и поэтому в случае любого непредвиденного поворота событий Старчук мог без труда догадаться, где именно произошла утечка. Был ли еще кто-то из его команды в курсе побочного задания Ивана? Деррик не знал об этом, но прекрасно понимал, что, докладывая о ситуации черногорским коллегам, будет в первую очередь делать акцент на безопасности Федора, а не Невены. И ему казалось странным, что Аверин, который обычно был циничнее и опытнее него, вдруг так зациклился на неизвестной ему девушке.

Деррик в глубине души понимал, что любой офицер, да и просто обычный информатор, узнав о планируемом убийстве, будет стараться предотвратить его вопреки любым доводам разума и даже инстинкту самосохранения, потому что будет чувствовать свою ответственность за это. Но Деррик прекрасно понимал: они могут и не спасти Невену, однако обязаны спасти Федора — человека, за которого он лично чувствовал свою ответственность.

Кроме этого, ему важно было проследить, чтобы дело Ральфа Хиггинса не вошло в коллизию с этой ставшей теперь основной операцией. Неожиданно оно получило новый оборот — в тот же вечер, после разговора с Федором Деррику позвонил Хиггинс и сообщил, что получил письмо от своего психолога Кристин Уоррен. Кристи писала, что находится сейчас в России, и должна непременно встретиться с ним «по очень важному поводу». Она умоляла назначить время и место и писала, что будет в Тивате уже завтра.

— Это может быть связано с Невеной, возможно, с какими-то неутешительными отчетами Старчука, — предположил Деррик. — В любом случае, я прошу вас согласиться на встречу.

Он немедленно связался со своими коллегами из АНБ и ФБР. Нужно было подготовить задержание и допрос Кристин Уоррен, которые Дэнсон рассчитывал провести сразу же после ее разговора с Ральфом. Остался всего один день — и они узнают все детали планов российских спецслужб в отношении Хиггинса и Невены…


Такое, конечно, бывало у него не раз — когда он не успевал спасти кого-то, или это было нецелесообразно. Он ни от кого не ждал чудес, и лучше многих понимал, что в каких-то вопросах американская система может поразительно напоминать российскую. Он понимал и то, что просто так пойти и предупредить Невену черногорские спецслужбы не могли — девушка, не поверив им, могли наделать глупостей и проболтаться обо всем Ивану, что поставило бы под угрозу и всю операцию, и жизнь его, Федора. Выведение Невены из игры требовало более тонкого подхода, и Федор знал, что у охваченного лихорадкой предстоящего переворота АНБ просто может не оказаться ресурсов для этого. Это было логично и предсказуемо, и все же…

И все же почему-то хотел верить, что цена человеческой жизни на Западе должна была быть другой, нежели в России. По крайней мере, для него она стала другой. Иван на днях сообщил ему, что Невена стала избегать Хиггинса, и практически отказала ему. «Он не удивится, если она исчезнет именно сейчас», — бросил тогда Ваня. Именно сейчас. Станет ли Старчук ждать до ее окончательного разрыва с американцем, или нетерпение молодости и привычка решать проблемы быстро подтолкнет его действовать раньше?

Федор понимал, что Невена в этой истории для многих, включая него самого, стала лишним раздражающим фактором, которому не было места в стройной системе отлаженных действий. Такие факторы чаще всего попадали в разряд «сопутствующих потерь», неизбежных при выполнении основного сценария. Ивана и его команду должны арестовать в тот момент, когда их причастность к подготовке переворота будет наиболее очевидной. Их арестуют так, чтобы никто из них не догадался об источнике утечки информации. С Невеной ни один из этих пунктов попросту не работал. О ней наверняка знал только очень ограниченный круг лиц. Любая ее излишняя откровенность с Иваном могла спугнуть его. Преступницей Невена не была, и просто так похитить и спрятать ее черногорские власти не могли, к тому же даже ее внезапное исчезновение могло вызвать у Ивана подозрения.

Что ему оставалось в такой ситуации? Просто сидеть и ждать развязки. Хладнокровно ждать, ни единой эмоцией не выдавая своих настоящих чувств. Он знал, что сможет это сделать. Он всегда это умел. В конце концов, ее убьют не американцы и не черногорцы. Ее убьет его же собственный коллега. Или бывший коллега? А есть ли разница между сегодняшним и бывшим?

Ради чего, в самом деле, он ввязался в эту безумную и смертельно опасную авантюру под названием «предательство родины»? Что мешало ему просто оставаться со своими, всецело отдаваясь выполнению задания, и полностью стать таким же, как Иван? Что такого увидел он в этой Америке, что решился на отчаянный шаг, после которого, он точно знал, пути назад уже не будет? Свободу, которая под властью манипуляторов так легко могла привести к катастрофе и страну, и вслед за ней весь мир? Демократию, которая то и дело грозила вознести на трон популистов? Систему, которая погрязла в бюрократии? Права человека, которые, похоже, четко ограничивались линией госграниц США?

Все было логично и правильно, цинично и неизбежно. Все было именно так, и не могло развиваться иначе. От его опытных глаз не укрылось, как много значит черногорская операция для молодого офицера Дэнсона, озабоченного, как и все в его возрасте, своей карьерой. Ничего, ровным счетом ничего в этой истории не выходило за рамки привычного Федору опыта, но именно это почему-то било сейчас сильнее всего. Странно и глупо, вопреки всей логике этого мира, где-то в глубине своей противоречивой, так не вовремя начавшей меняться души, он надеялся, что оно выйдет за эти рамки. Он хотел, чтобы что-то наивное, подростковое, идеалистичное и такое до боли американское вмешалось в привычный ход вещей, в круговорот цинизма в природе, ворвалось и отработало, красиво и блестяще, ради одной-единственной ценности — ценности человеческой жизни. Жизни незнакомого ему человека, девушки, попавшей в паутину чужих интриг и виновной только в своей наивности.

Но чудес не бывает. Он, похоже, недооценил американцев, так глупо поверив в беспомощную силу их идеализма. Ценность жизни сербской девочки и американского инженера различалась во множество раз, и он знал это изначально. Он же не был, в конце концов, семнадцатилетним мальчиком-либералом, поверившим в красивую сказку. Он всегда знал, что есть вещи, в которые категорически нельзя верить. И даже та реальность, настоящая, непридуманная реальность, которая самим своим существованием взорвала когда-то привычный ему мир — стоила ли она сейчас всего того, что он натворил ради нее?

Ответ был очевиден: разумеется, оно того не стоило. Ему просто нужно было следовать правилам игры, не претендуя, что именно он станет тем, кто сможет их нарушить. Он знал, на что шел, и, делая свой выбор, практически подписал себе отсроченный смертный приговор. Люди, совершившие такие поступки, как он, почти никогда не доживали до старости. Теперь, когда спал первый адреналин и отступило безумие его неожиданного катарсиса, он четко видел, что ждало его впереди: вечный страх разоблачения, невидимая жизнь в постоянной тревоге. Они, конечно, предотвратят черногорский переворот, и, конечно, спасут много жизней. Но разве ему, лично ему будет от этого легче, если он всегда будет знать, что своим предательством не смог предотвратить даже одного-единственного, самого близкого к нему убийства?

И вдруг он понял с какой-то обреченной дерзостью, что все это время думал не о том. Даже если Америка мало чем отличалась от России, даже если он поверил в какую-то глупую иллюзию, даже если все было не так, как ему казалось вначале, и возможная гибель Невены была лишь предвестницей новых страшных потрясений, а будущее грозило быть мучительнее и страшнее, чем настоящее — какое все это имело значение? Эта история была не об Америке и не о России, это была история о нем — о его жизни, его выборе, о его душе, в конце концов. Это он не смог участвовать в бессмысленных преступлениях своей страны, это он сделал выбор между добром и злом, даже если добро выглядело фрагментарным и слабым, а зло — почти всесильным. Это он вместо того, чтобы участвовать в черногорском перевороте, предотвращал его сейчас. И это он, лично он начал меняться, пусть даже весь мир вокруг оставался бы прежним. Не от черногорцев, русских или американцев зависело, что он будет делать со своей жизнью — даже с тем, возможно, небольшим ее остатком, на который мог теперь рассчитывать. Он знал, на что идет.

Ценность человеческой жизни, возможно, неважная для всего остального мира, была значима сегодня именно для него. Для того, другого, обновленного Федора, который внезапно осознал такую простую, банальную вещь: разочароваться в ценностях невозможно. Ценности существуют и будет существовать для тебя до тех пор, пока ты можешь воплощать их в собственной жизни. Вопреки всем и всему, без всяких наивных надежд и утопических иллюзий, потому лишь, что это была его жизнь. Да, он был профессионалом, и именно поэтому понимал, что может попробовать грамотно просчитать, как лучше предупредить Невену Княжевич о неминуемой опасности. И если в этом было что-то эгоистичное, оно было не больше неосознанного эгоизма молодого Деррика…

Глава 18

Аэропорт Тивата встретил ее пасмурным теплом с легким налетом тумана, казавшегося сегодня особенно тревожным и враждебным. Кристина без труда нашла такси до Будвы, и с тревогой поглядывала на часы, неумолимо приближавшие с каждой секундой момент ее встречи с Ральфом. Самолет задержали, и теперь она успевала буквально минута в минуту, не имея возможности лишний раз мысленно отрепетировать тяжелый разговор. Она все еще не знала, что скажет ему. Откуда к ней попала информация, что его девушке угрожает опасность? Почему она предупреждает его сейчас, но не предупредила раньше, когда это касалось его жены и дочери? Как она убедит его, что ничего не знала? Как объяснит, почему узнала именно сейчас?

Она никак не могла найти ответы на эти вопросы. Словно весь ее талант психолога магическим образом отключился, и она, с такой легкостью лгавшая людям годами, вдруг поняла, что физически неспособна сейчас на ложь. Этот внезапный внутренний паралич был необъясним и, она понимала, совершенно неправдоподобен в глазах других. Всей своей прошлой деятельностью Кристина доказала, что способна на ложь, и кто после этого сможет представить, что именно сейчас в ее воспаленное болью и виной сознание не вмещалось ничего, кроме правды?

Отель в Будве, в котором остановился Хиггинс, находился у самого подножия высокой горы, а с другой стороны имел прямой выход к морю. Скорее, он напоминал даже не отель, а аккуратную европейскую улочку с одинаковыми белыми домами с синими ставнями. Эти домики с фонарями, арками и красивыми наружными лестницами утопали в зелени, а во внутренних двориках корпусов отеля можно было увидеть то беседки с живыми навесами, то клумбы и пальмы. В одноместном номере одного из домов этого маленького, цветущего и оживленного городка и была назначена их встреча.

Кристина поднималась по ступенькам узкой лестницы, и ей казалось, что это происходит не с ней. Она словно со стороны ощущала каждый шаг, каждое движение, запрограммированное невидимым внутренним компасом, который словно тоже тикал почему-то в такт времени. Шаг, еще секунда, еще миг тишины на лестничной площадке, спасительная пустота вокруг, шум моря, особенно хорошо слышимый на открытых, продуваемых ветром участках лестницы. Уютный коридор, приглушенный свет, успокаивающе мягкие тона. Чувство долга смешивалось в груди с виной, болью и обжигающим осознанием правды, и вся эта смесь горючим топливом толкала ее вперед, заужая мысли и шаги в одну глубокую колею, намного более узкую, чем коридор. Из этой колеи невозможно было свернуть, не получалось вырваться, хотя желание сбежать стало на миг необычайно сильным, а мир вокруг казался безграничным и необыкновенно притягательным. Однако страх оказаться в нем — прекрасном, свободном, просторном и безопасном — наедине со своей невыносимой болью охватил ее сильнее, чем боязнь разоблачения. Она постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, шагнула внутрь.

Ральф Хиггинс взглянул на нее встревоженно, немного участливо и, как ей показалось, вполне естественно. Неестественным были только его глаза — стальные, резкие, едва скрывающие затаенную в них ненависть, совершенно не вязавшиеся с остальным его обликом. Он совершенно не умел лгать, ее клиент. Бывший клиент. Клиент, чье доверие она предала.

— Ральф, я была в России, — осторожно начала Кристина. — Встретилась там с некоторыми людьми. И… они сказали мне, что у тебя появилась девушка.

— Они? — вскинул брови Хиггинс. — Как они могли об этом узнать? Кто они такие?

Он едва сдерживался, и это пугало Кристину больше всего на свете. К чему эта попытка казаться хладнокровным, для кого он разыгрывал этот спектакль?

— Они узнали об этом сами, по своим каналам, через своих друзей в Черногории. Я не знала этого. Они все нашли сами. Оказывается, они давно за тобой наблюдают. И со мной они стали разговаривать только потому, что видели, что ты ко мне обращался.

Эта идея осенила ее мгновенно, прямо в процессе разговора. Страх, вызванный исходившей от самого облика Хиггинса мрачной ненависти оказался сильнее чувства вины, и его искра неожиданно возродила все привычные ей механизмы самозащиты. Зачем она пришла сюда, о чем думала, на что надеялась? Волна отчаяния захлестнула сердце, всколыхнув притупившийся было инстинкт самосохранения. Ну конечно! Она скажет, что российская разведка давно следила за Хиггинсом, и впервые вышла на Кристину только в Москве, надеясь завербовать ее. Но она, Кристи, вместо вербовки решила сообщить обо всем Ральфу. Тогда, может быть, она еще сможет вернуться в Штаты, и даже, смешно сказать, получит благодарность от властей!

— Ты часто ездишь в Россию? — вместо этого спросил Хиггинс. Казалось, он ничуть не удивился ее информации, и эта его реакция — ненормальная, неестественная реакция — более всего выбивала ее из колеи. Стараясь ни в коем случае не терять самообладания, Кристи ответила:

— Очень редко. Я не была там одиннадцать лет. Я просто чувствовала, что что-то происходит. Словно круг смыкается вокруг меня. И все эти странности с твоей семьей… Я хотела разобраться. Обновила паспорт и поехала домой. И там они подошли…

— Русские спецслужбы?

— Да.

— Чего они хотели?

— Они сказали, что у тебя появилась девушка. Хотели, чтобы я разрушила ваши отношения, потому что я могу на тебя влиять. Как я поняла, если эта девушка не бросит тебя, они могут убить ее. Теперь я поняла, что это они убили твою семью. Я не знала этого раньше, но после того разговора все встало на свои места. Если они убили твою жену, то могут уничтожить и эту девушку. Я решила, что должна тебя предупредить. Я очень рискую. Если они узнают…

Она почти не лгала сейчас. Ведь все так и было, верно? Она все окончательно поняла только после разговора с сестрой. Все ее прошлые подозрения, ошибки, преступления и недосказанности, весь тревожный морок последних месяцев, приступы паники, разговоры с Женей — ничего этого больше не было. Это не могло иметь значения перед лицом окончательно открывшейся ей правды — той правды, с которой она не могла больше спорить. Почему он цепляется к ее словам, неужели не видит, как прошлое меркнет и теряет смысл в сравнении с настоящим? Что бы она вчерашняя ни делала раньше, какое значение это имеет для нее сегодняшней?

— Значит, они следили за мной раньше, чем узнали про тебя? И про мою семью узнали благодаря своей слежке? Не ты им сообщила? — с напором спросил Хиггинс.

— Я ничего им не сообщала, я даже не знала о них до поездки в Россию! — возмущенно крикнула Кристи. Перепуганная, загнанная в угол и оттого особенно отчаянная, прежняя Кристина яростно дралась за свою жизнь и свободу. — Ральф, о чем ты?

Она должна перейти в наступление и отбить его необъяснимо жесткие атаки. Она не должна позволить, чтобы то, что делала прежняя Кристи, испортило ее теперешний выбор! Она будет стоять до конца. Она ничего не знала!

— Мне больше нечего тебе сказать, — отрезала она. — Меня могут убить за этот разговор. Я уезжаю. По крайней мере, я сделала все, что могла.

Она отвернулась, боясь расплакаться. Пусть даже она была неискренна в каких-то мелочах, но ведь она ни в чем не лгала ему по сути! Его неверие обжигало, пугало, волновало и било по сердцу, словно плеть. Ничего на данный момент не было больнее, чем это невыразимое в своей жестокости неверие. Она ведь действительно всем на свете для него пожертвовала! Разве то, кем она была, могло сравниться с тем, что она сейчас сделала? О возвращении в Америку не было и речи. При таком настрое Хиггинса ей оставалось только одно: вернуться в Россию и, почти не лукавя, рассказать Жене о своих проблемах. Не ее вина, что Ральф упрямо не верил ей. Она проиграла не только один разговор, но и всю свою дальнейшую жизнь…

— А где они работают? В КГБ или в агентстве «Незнакомка»?

Этот вопрос: глухой, сдавленный, неумолимый, обрушился, когда она уже сделала первый шаг к двери. Страх накрыл Кристину уже не смутной тревогой, а настоящей, парализующей волю паникой. «Держись», — приказала себе Кристи, чувствуя, как тошнотворная волна поднимается у нее в животе все выше, сдавливая сосуды.

— «Незнакомка» здесь не при чем! — жестко ответила она, оборачиваясь, и, едва справляясь с отчаянием, крикнула почти умоляюще: — Я же предупредила тебя!

Ральф шагнул к ней и до боли впился в ее руки чуть ниже плеч.

— Кристи, моей девочке было одиннадцать лет! Почему ты не предупредила меня тогда?

— Я не знала! — она дернулась, попытавшись вырваться. Вечерний ветер ворвался в окно и бросил ей в лицо горсть холодного морского воздуха. — Они сказали мне все только на днях. Я не могла знать!

— Они ведь не знают, что ты здесь, да? — зловеще прошептал Хиггинс. Похолодев, Кристина вдруг осознала — он убьет ее!

— Ральф, клянусь, я не знала, — заплакав, бормотала Кристи. — Я бы никогда не смогла такое сделать, если бы знала. Я бы не смогла с этим жить!

— Кто тебе сказал, что тебе придется с этим жить?

— Подожди! — она попробовала максимально отстраниться от него. — Я знаю некоторых людей, кто за этим стоит. Знаю имена. Мы должны сообщить об этом в полицию. Мы должны спасти твою девушку. Ты не сможешь это сделать без меня!

— Кто возглавляет агентство «Незнакомка»? — он сжал ее руки так сильно, что она вскрикнула от боли.

— Моя сестра, — выдохнула Кристи. — Я думала, она заинтересована только в новых клиентках, и просто зарабатывает деньги. Я представить не могла, что она связана со спецслужбами.

— Ты сообщала ей о своих клиентах?

— Я только упоминала иногда…

— Сколько это стоило?

— Нисколько… Это было неформально…

— Сколько стоила моя дочь?!

— Ральф, умоляю, хватит. Давай позвоним в полицию? Прошу тебя! Я все расскажу, только давай им позвоним!

Упоминание о сестре словно пробило какую-то броню в ее скованном обидой сердце. Неожиданное признание, которого она не собиралась делать еще пять минут назад, вновь накрыло чувством вины. Прорвавшаяся плотина осознания неизбежности прошлого даже перед лицом настоящего захлестнула ее сейчас. Может быть, Ральф был абсолютно прав, а может, его угрожающий напор подействовал на нее также, как когда-то в ранней молодости — психологическая тирания Майкла Уоррена. Это не имело значения. Хиггинс выиграл — ему удалось ее сломать.

— В этом нет необходимости, — раздалось сзади. В распахнувшихся дверях стоял Питер — тот самый полицейский из Окленда, разговаривавший с ней после пожара. Только теперь вместо полицейской формы на нем почему-то была куртка с большими буквами «ФБР». Питер отошел в сторону, и в дверь ворвалось несколько местных офицеров в форме, а за ними — еще несколько в штатском. Ральф с сожалением отпустил ее.

— Кристин Уоррен, вы арестованы за шпионаж и соучастие в убийстве, — услышала она, и сильные руки схватили ее за запястья, заворачивая их назад. Она не сопротивлялась, лишь во все глаза смотрела на Питера. Кристи была уверена, что больше никогда не увидит его, а теперь он, живой, настоящий, и все так же необъяснимо обаятельный, подошел к ней вплотную.

— Я слышал, вы хотите все рассказать? — уточнил он. — А я ведь давал вам такую возможность еще несколько месяцев назад.

Ощущение наручников и сведенных рук было непривычно, и постоянно напоминало о том, как круто и необратимо изменилась в эту минуту ее жизнь. И все равно после холодной ярости в глазах Хиггинса и ощутимого страха смерти она смотрела на Питера с облегчением.

— Вы ведь не из полиции? — только и сказала она.

— Как видите, нет.

— Я не знала, что семья Ральфа погибнет, — глядя ему прямо в глаза, сказала Кристина. — Понимаете? Это правда. Самое страшное в том, что я действительно не знала.

— Я так и думал, — сочувственно кивнул он.

Кристине внезапно стало легче от ясной догадки: он уже знал про нее все или почти все. Ей не нужно было больше лгать и притворяться, лукавить и выкручиваться. Ей стоило сказать лишь одну фразу, и он понимал ее без слов. Никаких мучительных признаний и тяжелых рассказов. Просто пара слов.

— Я гражданка США, — напомнила она.

— Знаю. Поэтому с вами буду разговаривать именно я.

Она кивнула. Он провел ее в другой номер этого же отеля, где уже не было толпящихся полицейских и ослепленного горем Хиггинса. Она присела на край дивана, удивляясь тому, что все еще находится не в тюрьме.

— Вас действительно зовут Питер?

— Нет, Деррик. Удивлен, что вы вообще запомнили это имя.

— Я много раз хотела вам позвонить.

— Да, это было бы лучшим решением.

— Но я действительно не знала, что сказать! — выпалила она. — Хотя это моя вина, конечно. Я должна была догадаться, на кого работает Женя. ФСБ — это гораздо больше похоже на нее, чем страсть к деньгам. Я должна была понять! Но почему-то в самом деле не понимала…

— Вас интересовали только деньги?

— Не только. Я не хотела, чтобы люди сохраняли отношения, которые их мучают.

— И по какому принципу вы определяли, что отношения не стоит сохранять?

И она начала рассказывать ему все: о Майкле Уоррене и ее первом в жизни столкновении с психологической тиранией, о проблемных клиентах, о предложении Джеки, о том, как нарушая все каноны профессиональной этики, передавала данные в Россию, о последнем визите сестры в Сан-Франциско, о Владимире из консульства и разговоре в Москве. Он не перебивал ее, только задавал иногда уточняющие вопросы: имена клиентов, примеры информации, которую Кристина передавала Джеки, суммы вознаграждений.

— Я никогда не интересовалась личностями этих «невест», — виновато закончила Кристи. — Старалась не касаться этого. Просто не знать.

— Сколько времени, вы говорите, прошло с момента основания агентства до того, как ваша сестра стала работать на разведку?

— Если верить Жене, примерно год-полтора. И у нее до сих пор остается множество обычных клиенток.

— Вся ваша клиентская база осталась в сгоревшем компьютере?

— Да.

— Но вы ведь можете восстановить по памяти, с кем именно работали помимо Хиггинса.

— Конечно, по крайней мере, в последнее время.

Они замолчали. Кристина смотрела в пол и ощущала пустоту — равнодушную опустошенность впервые за много лет выпотрошенной до основания души.

— Я не верила, — тихо произнесла. — Ни в любовь, ни во все эти глупости. Думала, что отношения легче сохранить, если есть какая-то другая цель, помимо отношений. А вы верите?

— Не знаю, — пожал плечами Деррик. — У меня есть цель — защитить мою страну и тех людей, которых вы поставили в опасность, возможно, в смертельную. И еще обрекли на то, чтобы пережить предательство от людей, которых они примут за самых близких. Впрочем, это уже лирика. У меня остался только один вопрос по всей этой истории. После визита в русское консульство вы звонили Асэми Сато. Зачем?

— Хотела узнать, что стало с ее дочерью, — покраснев, ответила Кристи.

— И что же?

— В колонии ее обратили в христианство — какая-то протестантская деноминация, я точно не знаю. Она раскаялась и все переосмыслила. Ее мама сказала, что Джен стала просто другим человеком.

— Да, интересно, — только и произнес Деррик, пожимая плечами. — Люди иногда и правда способны меняться…

Глава 19

Отстреливаться из здания было трудно: плотный обстрел мешал перегруппировке, а врывающиеся в задымленные окна огненные всполохи разлетались по полу очагами пожаров. Они возникали прямо под ногами — маленькие зловонные костры, упрямо прорастающие между людьми и теснившие их в и без того небольшом здании. Электричество во всем районе отключили еще вчера вечером, и аккумуляторы раций остались без подзарядки. Вся надежда была на стоящий во дворе дизель-генератор, но час назад вывели из строя и его…

Контртеррористическая операция? Да это самая настоящая война! Террористы уже начали обстреливать их посты из РПГ и подствольных гранатометов. Новый взрыв отбросил в сторону противогранатную сетку и мешки с песком. Они падали с глухим стуком, распарываясь и высыпая на пол свое содержимое. Некоторые попадали прямо на огненные языки, и те, не готовые к натиску песка, обиженно затихали, исходя ядовитым дымом.

— Снайперы! — бросил его командир, Антон, добавив к этому пару непечатных ругательств. — У них уже половина наших точек пристреляна, ребята только успевают отбиваться. Полезешь? Я прикрою.

Федор не стал тратить время на слова. Пригнувшись, он нырнул в дым. Стена рядом с ним полыхнула и заходила ходуном, воздух дыхнул невыносимым жаром, который, казалось, был способен спалить легкие без остатка от одного лишь вдоха, а на встречу ему, такая же обжигающая, в грудь ворвалась свежая струя ветра. Припав к земле, Федор змеей скользнул вниз по насыпи, влился в низкорослые кусты за пригорком и только тогда оглянулся.

Крыша горела. Ребята, похоже, пока еще не заметили этого, охваченные огнем с самых разных сторон. Федор повернул голову. Вдалеке, закрывая собой солнце, возвышались почти отвесные склоны кавказских гор — сверкающие благородной сединой снега вершины и разрезанный каменными тропами ровный покров травы. Солнечные лучи вырывались из-за ледяных пиков. Они словно несли в себе помимо собственного света яркое до боли снежное сияние, и потому ослепляли мгновенно, так же безжалостно, как сражает врага неумолимая свинцовая пуля.

Недалеко от подножия горы стояла лачуга, чем-то похожая на ту, в которой засел их небольшой отряд. И на крыше этой лачуги Федор наконец-то заметил снайпера. Его взгляд безошибочно отследил контур почти слившейся с поверхностью крыши неподвижной фигуры. Он резко перевернулся на живот, вдавившись в землю, вскинул винтовку сквозь листву — так, чтобы она не поймала на себя предательски беспечных солнечных зайчиков, и неспешно прицелился. Это всегда нужно было делать неспешно: максимально спокойно, до конца отдаваясь особой интуиции боя. Движения рождались сами — едва заметные, неразличимые для постороннего глаза, но оттого не менее четкие.

Федор уже не в первый раз провожал в путь молниеносную свинцовую смерть. Он знал, что они будут верны ему до конца, как никто другой — его пули. Сильные, не знающие сострадания, они никогда не сворачивали с курса, не колебались и не оспаривали его приказов. Вот последнее напряжение мышц, холодная упругость, объект в прицеле — казалось, связанный с ним невидимыми нитями, навсегда объединяющими палача и жертву. Легкое сопротивление курка под пальцами — привычное сопротивление, которое ломалось очень легко… Выстрел… За ним — еще один, уже в другую фигуру. И еще…

Им недолго пришлось ждать — подмога подоспела достаточно быстро, и минометный огонь накрыл позиции непримиримых кавказцев. Они не сдавались, рассредоточиваясь по ущельям и продолжая закидывать пришельцев гранатами. На смену минометам пришли ГРАДы, швальным огнем выжигая ветхие домишки ближайшего аула. Наконец Федор смог подняться во весь рост и выйти навстречу уцелевшим соратникам, выбежавшим из догорающего здания.

— Красавец! — одобрительно крикнул ему Антон, вытирая рукавом толстый слой сажи с лица. — Давай глянем, кого ты там «снял».

Он подошел к одному из упавших с соседней крыши тел, брезгливо переворачивая его носком сапога и, со словами: «Падла бандитская», сорвал балаклаву с уже мертвого лица. Черные, как перья ворона, волосы рассыпались по безжизненным плечам, обнажая красивое, застывшее в сосредоточенной злобе лицо.

— Вот те раз, — растеряно присвистнул Антон. — Баба!

Федор склонился над девушкой — чеченкой ли, дагестанкой ли? — и долго смотрел в уставившиеся на него пустые, не реагирующие на свет глаза.

— Откуда ж я знал, что там девчонка? — произнес он наконец.

— Да все нормально, Федь, — оборвал его Антон. — Ты-то здесь причем? Она сама полезла, идиотка. Дома ей не сиделось. Они там с детства только воевать и умеют, больше ничего. Террористы — они и есть террористы. Ты же знаешь, ради чего это нужно, — добавил он, помолчав. — Она одна сколько наших ребят скосила? Сколько она вообще народу уже убила за всю свою жизнь? Сколько бы убила в будущем? А так ты спас все эти жизни — вот так легко, одним нажатием. Разве мирное небо над головой того не стоит — одного выстрела?…


Федор не знал, почему вспомнил эту сцену из прошлого именно сейчас. Мирное небо над головой — неужели они действительно когда-то верили в это? А во что они верят сейчас? Он посмотрел на возвышающуюся над ним древнюю стену Христорождественского монастыря, почти неотличимую в лучах закатного света от скалы. Адриатическое море словно слилось сейчас с раскаленной закатной лавой, насытилось ей до предела и сияло, будто само состояло из жидкого золота. Черной кляксой на золотом фоне казался отсюда, сверху, Малашовский остров, а немного в стороне от него, на соседнем берегу древние стены цитадели купались в щедром солнечном свете, смягчавшим осевший на них тяжелый налет прошлых столетий.

Федор почему-то на миг подумал о том, насколько ничтожны все их страхи, усилия и даже жизни в сравнении с волнами Адриатики, упрямо, столетие за столетием бьющимися в крепостную стену. И до них, и после они будут все так же упрямо накатывать на плиты, покрывать их прозрачной пленкой, словно заигрывая, а потом, набравшись сил, резко ударяться о гранит и со звоном отскакивать назад. И это не изменится независимо от того, будет ли успешен этот проклятый переворот. Пока жива планета, волны всегда будут биться в стены — бессмысленно и постоянно, живя своей, особой, непостижимой вечно суетящимся людям жизнью…

Но ему надлежало сейчас подумать о суете, а именно, о том, почему вдруг Ваня неожиданно назначил ему эту встречу — на горном обрыве, за стеной монастыря. Не внутри, в мрачноватой, но по-своему уютной трапезной, не в закрытых от глаз скальных гротах и потайных комнатах, а именно здесь, на небольшой площадке над заливом? Вновь и вновь Аверин возвращался мыслями к своей недавней выходке: были ли хоть какие-то шансы, что Иван узнал о ней?

Он постарался все сделать грамотно, так, чтобы в случае разоблачения сложилось впечатление, что утечка произошла из Москвы. Федор связался со своим знакомым в штаб-квартире ФСБ — человеком, который был лично предан ему еще со времени его службы в «конторе», и практически его боготворил, и попросил в нарушение всех процедур срочно переправить ему информацию из личного дела Старчука. Он сказал, что Ивана подозревают в измене, и, поскольку до планируемого переворота осталось совсем немного времени, запускать полную процедуру проверки просто некогда. Получив материалы, которых у него по определению не должно было быть, Федор передал их проверенной женщине из своих старых балканских контактов, и попросил ее предупредить Невену, показав реальные доказательства принадлежности Ивана к российским спецслужбам, включая фото на копии его личного дела. Незнакомая женщина, материалы личного дела — все это указывало на наличие крота в высших эшелонах ФСБ, но никак не в команде, работавшей «в поле» вместе с Иваном.

Он знал, что будет держаться до конца. «Старчук — мальчишка. Да, злобный, по-животному хитрый, привыкший врать и выживать в экстремальных ситуациях, но не слишком умный. Он ничего не докажет», — говорил себе Федор, с тревогой поглядывая на стену вокруг монастыря. Наконец в арке показался Иван. Он кивнул Аверину дружелюбно и даже слегка торжественно, прошел к самому краю обрыва и непринужденно сел на выступ, беззаботно развалившись над пропастью.

— Хорошо, что ты пришел. В монастыре много народу, всяческие паломники навалили. Я не хотел, чтобы мы попадались им на глаза. А в подземелье ребята сейчас совещаются. Решил, что самое укромное место сейчас — это здесь, — сообщил Иван, словно прочитал его мысли. Федор почувствовал соблазн наконец расслабиться, но напомнил себе, что расслабляться рано. Он еще не был уверен, что встреча носила невинный характер, а потому только невозмутимо кивнул, присел рядом и выжидающе молчал.

— Знаешь, что я тут вспомнил? — продолжал Ваня, глядя прямо ему в глаза. — Один день почти два года назад. Странный это был день. Точнее, ночь. Я был тогда на Донбассе, уже шла война. А в Москве происходило что-то странное. Чечня опять полыхнула, волнения какие-то. В центре Грозного начались бои, взрывы и перестрелки. Над Ясенево кружили вертолеты. Говорили, Главный срочно выехал в Кремль. Тем временем хохлы под своим аэропортом разделали наш легендарный «Вымпел» — самые большие потери за всю историю его существования, представляешь? Дворец Амина в Афгане безупречно взяли, а тут — какие-то хохлы, никому не нужные руины проклятого аэропорта… Плюс ко всему, хохлы узнали про Чечню. Какой-то русский предатель радостно выложил информацию в сеть, включая фотографии долбанных вертолетов. И началось злорадство… А я застрял, как дурак, на Донбассе, близко к линии разграничения, все переговоры ловились моментально, все прослушивалось. Ни позвонить своим, ни узнать, что происходит. Гребаное неведение…

— Но ведь ничего страшного тогда не случилось, — осторожно напомнил Федор.

— Да ничего, конечно, — кивнул Иван. — Ложная тревога. Это только хохлы разверещались радостно: вот, мол, конец Мордора начался, все рушится. Я понимал, конечно, что так оно не рухнет, но на какой-то момент тоже стало тревожно. Понимаешь, у меня же не было тогда возможности быстро связаться с центром, да еще по такому вопросу, без всякой оперативной необходимости. Говорят, в Киеве никто не спал, сидели в сети и ждали «Лебединого озера» по нашему ТВ. Я не выдержал, тоже включил телевизор.

— И что там было?

— Передача о том, как делать морс из шишек, — мрачно усмехнулся Иван. — Стрельба в Грозном, вертолеты над Ясенево, морс из шишек. Но это все чушь, глупость, минутная слабость. Ничего не случилось, конечно. Но тогда я же не мог знать точно! В первый год войны никто ничего не знал точно. Янки тогда словно озверели… Важно другое. Я тогда понял, окончательно понял, что если с Россией что-то случится, я не знаю, как я это смогу… Все остальное, кажется, выдержу, я весь мир могу разнести по камешкам голыми руками, если это потребуется, лишь бы там все было нормально. Мне плевать… Войны, чужие страны, все их побрякушки, вся эта их сытая жизнь. Ничего не имеет значения. Мне не нужен весь мир, если что-то случится с Россией. С нашей Россией. Я не смогу без нее!

Федор молчал. Он еще не видел своего коллегу таким — Иван не любил проявлять эмоции, старался не использовать пафосных слов, и прятался от мира за маской грубого, почти бандитского цинизма. Но сейчас во всем его облике проступала любовь — странная, извращенная, болезненно воспаленная, по первобытному дикая, но при этом всеохватная и верная любовь по имени Россия. Казалось, что в этом парне не осталось ни единой клеточки, не подвластной этому чувству.

— Почему ты сейчас это вспомнил? — спросил наконец Аверин.

— Потому что сейчас я чувствую то же самое. Если мы проиграем, если у нас не получится с этой гребаной Черногорией и американскими выборами, и они поймут, что мы пытались — пытались, но не смогли… Они никогда этого не простят. Они испугаются, и в своей слепой трусости в порошок нас сотрут, чтобы мы никогда, никогда уже не смогли окрепнуть снова, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Федор и постарался добавить так убедительно, как мог. — У нас получится.

— Но если даже нет… Мы будем ждать столько, сколько нужно — десять, двадцать лет, чтобы рано или поздно взять реванш — независимо от того, кто там на тот момент придет к власти. И мы будем готовы, мы ее дождемся. Мы появимся тогда, когда о нас уже все забудут, действительно возьмем реванш — и никогда уже не повторим таких глупых ошибок, как сегодня. И я буду ждать этого всю жизнь, если так потребуется, — с упрямой злостью добавил он.

Федору было не по себе от этого слишком откровенного разговора. Умом он понимал, что Ваню и ему подобных нужно было остановить. Он уже способен был осознать, что Старчук и другие его коллеги пытались сохранить даже не страну, а то уродливое, но удивительно близкое им безумие, в которое они превратили его Россию. Но сердце… Сердце вопреки всем доводам разума отзывалось на каждое слово Ваниной неожиданно проникновенной речи. Столько забытого, знакомого и желанного было в этих словах, столько пройденных вместе лет, испытаний, воспоминаний, операций, столько того невидимого глазу вещества, из которого складывается сама суть жизни! Он помнил все это слишком хорошо, он чувствовал каждое слово так, как он знал — он никогда не сможет это почувствовать с Дерриком. Молодой американец просто не сможет вот так просто произнести те самые только ими до конца понятные слова, и только на русском языке.

— Я вспоминаю песню, которую слушал во время крайней командировки в Дагестан, — продолжал между тем Иван. — Она мне еще очень понравилась, потому что словно про снайпера. «Твоя пуля летит медленно, медленно, сердце стучит бешено, бешено, но не болит. Все своевременно». Ты согласен, Федя, что все своевременно?

Он внезапно вскочил, и лиричная задумчивость последних минут слетела с него мгновенно, как сбегает волна с плит у крепостной стены.

— Ты понимаешь, ведь все действительно бывает очень своевременно! Просто как нельзя кстати! — он заговорил вдруг быстро, горячо, все больше отходя от обрыва. Федор встал и на шаг придвинулся к нему.

— Вот представь себе такое, — продолжал Ваня, и его тон вдруг стал наивным, доверительным, даже немного детским. — Вот завелся у нас предатель, представляешь? Самый настоящий предатель, который, гнида, стучал пиндосам о наших самых важных, жизненно важных операциях. Важных не только для конторы — для страны. Ну, ты ведь понимаешь. И никто не знал! Вообще, не догадывался даже. И, казалось, не было шансов узнать. Но вдруг, в самый последний момент этот предатель сделал ошибку. Он пожалел одну шлюху — тупую, пустую, как пробка, заграничную шлюху, которая забыла свой род и даже самую недавнюю его историю и завела курортный роман, раздвинув ноги перед первым встречным америкосом. И решил он эту шлюху спасти. Обратился он, видимо, к своим кураторам, а у них там уже целая группа сформирована. Опергруппа, специальная, против нас, которая, твою ж ты мать, уже месяцами нас пасет! И, как назло, ни одного нашего человека в ней нет. Но понимаешь, в группе все ребята занятые, обязанностей у всех — выше крыши. Подумали янки со своими черногорскими подстилками, подумали, и решили привлечь в свою группу еще одного человека — специально для охраны вышеозначенной шлюхи. И вот надо же такому случиться, что этот последний участник оказался — наш человек. Вот везение, правда? Нет, не бойся, много ему не сказали, конечно. Но сказали достаточно. Достаточно, чтобы понять, кто же та гнида, которая нас предала. А уж как они его просили действовать осторожно, чтобы и операцию не сорвать, и источник защитить! Потому что, видишь ли, источник здесь, местный, его легко вычислить. Ну тут они правы, конечно, легко. Потому что, видишь ли, кроме тебя, Феденька, из местных про эту шлюху никто не знал. Видишь, как все своевременно!

Федор смотрел на него невозмутимо, а его мозг стремительно просчитывал варианты. Да, он вновь недооценил американцев — своих удивительных, таких предсказуемых на первый взгляд, и все же до конца непостижимых американцев. Впрочем, черногорцев он тоже недооценил. Деррик не соврал — он выполнил его просьбу и добился защиты для Невены. Кто же мог знать, что эта просьба окажется роковой?

Однако важно было понять, что делать дальше. Оружия у Федора не было, да оно и не было положено ему здесь в силу его легенды Ваня же наверняка был вооружен. Развернуться назад и броситься к обрыву? Но он уже слишком далеко отошел от края вслед за Иваном, практически до самой стены. Он понимал, что опытный боец Старчук не позволит ему добежать до края. Он, конечно, выстрелит, скорее всего, в ногу, ранит и просто не даст Федору сбежать так легко. И, словно в ответ на его мысли сбоку из арки в стене показался Драган Милетич, держа в руках обрез с глушителем. Сербский головорез стоял в двух шагах от него с оружием наготове.

— Видишь ли, мистер Аверин, — продолжал Ваня с сарказмом. — Обычно в таких ситуациях бывает долгая такая процедура. Крота долго-долго пасут, играются с ним, потом ловят с поличным, ну да что я тебе объясняю, сам ведь все знаешь. Но у нас же ситуация особая. Время поджимает. Вся операция, жизни всех наших ребят зависят от того, что ты, ублюдок, рассказал своим кураторам. Тебя ведь еще там, в Америке завербовали, да? И потому у меня к тебе деловое предложение. Если ты, гнида, сразу все рассказываешь, я дам тебе выбор — или сдаться и спокойно поехать домой в Лефортово, или спокойно пойти вон по той тропинке — и вниз. А вот если не рассказываешь, ты все равно умрешь, но очень мучительно. А главное, в процессе этих мучений ты все равно все расскажешь. Так что я на твоем месте выбрал бы рассказать сразу, — гадливо усмехнулся Ваня, наставляя на него пистолет.

Федор соображал лихорадочно, стремительно, ничем не выражая этого ни на лице, ни во взгляде. Он может успеть выхватить нож и метнуть его в Ивана, но тот, напряженный, как пружина, явно готов к этому. Ваня может увернуться, может выстрелить раньше, и стрелять явно будет не насмерть. А вот Драган Милетич подошел к нему близко — слишком близко. Федор понял, что это его последний шанс. Из-за зорко смотрящим за ним Вани у него не было времени на борьбу с Милетичем. Любая попытка выбить оружие, даже успешная, повлекла бы обязательную пулю от Ивана. Оставался только один, последний выход.

— Не делай глупостей, — предупредил Ваня, стараясь предугадать его действия.

Но то, что задумал Федор, было именно глупостью. Он должен молниеносно выхватить нож и броситься на Драгана, делая вид, что хочет его убить. Единственной его надеждой было то, что нервы старого сербского вояки не выдержат, и он пальнет в упор, убив его сразу, и лишив тем самым Ваню возможности устраивать пытки. Других вариантов быстрой смерти он для себя не видел.

Федор среагировал за долю секунды. Он напрягся и стремглав бросился на Драгана, на ходу выхватив нож. Страх и злость мелькнули в глазах серба, он вскинул обрез, и в тот же миг вместе с тихим звуком выстрела в грудь Федора ворвалась невыносимая, жгучая боль. Наверное, он закричал, падая на землю. Не чувствуя своего дыхания, захлебываясь в обжигающей боли, едва не теряя сознания Аверин почувствовал, как сильные руки переворачивают его на спину.

— Недоумок, что ты натворил?! — крикнул Иван Милетичу, а затем голой рукой опустил пальцы в полыхающую болью рану Федора. — Что ты им сказал, трус?! Говори!

Слишком поздно. Боль, которую испытывал Аверин, была уже слишком сильна, и доморощенные Ванины пытки на ее фоне просто не чувствовались. Кровь прилила к его горлу, и говорить он не мог. Пуля вновь его не подвела… Старчук быстро понял это и вскочил, оглядываясь куда-то в сторону обрыва. Федор успел заметить, как с Ваниной руки капала его собственная кровь. Федор услышал смутный шум двигателей где-то внизу. Милетич подбежал к обрыву, глянул за край и с тревогой повернулся к Ивану.

— Там кто-то есть! — сообщил он.

— Сбрось тело со скалы и за мной, — бросил Иван, скрываясь в арке.

Милетич подошел к Федору, схватил его за ноги и, деловито пыхтя, потащил к пропасти. Федор беспомощно проводил рукой по траве, пока пальцы случайно не наткнулись на холодную рукоятку — его собственный упавший на землю нож. Аверин инстинктивно схватил его, чувствуя, что у него не хватит сил метнуть оружие как следует. У самого края обрыва Драган внезапно остановился и, как подобает опытному мародеру, наклонился над Федором и стал с жадностью ощупывать его карманы. Собрав последние силы, Аверин сжал рукоятку и всадил лезвие ножа в горло Милетичу.

Кровь брызнула ему в лицо, и Драган, шатаясь и хватаясь за шею, инстинктивно подался назад, качнулся на согнутых ногах и, потеряв равновесие, завалился на спину — туда, где далеко внизу из века в век волны Адриатики терпеливо набегали на гранитный берег. Федор остался один на остывающей после дневного зноя земле, чувствуя, как вместе с невыносимой, разрывающей грудь болью из него уходит жизнь. Что ж, по крайней мере, он знал, что отдает ее не зря. Деррик не подвел его, и он — он тоже не подвел своего американского друга. Вопреки всему.

Он не знал, сколько прошло времени — мгновение или вечность, когда услышал шаги. С силой повернув голову набок, Федор увидел размытую фигуру Деррика. Дэнсон подбежал к нему, склонился над телом, и неожиданно Федору больше всего на свете захотелось сказать такую нелепую, сентиментальную фразу, которую он никогда бы не произнес раньше вслух: «Я люблю твою страну». Но он знал, что не сможет произнести ее и сейчас — просто потому, что кровь уже слишком сильно заливала горло, боль пережимала дыхание, а звуки захлебывались и гасли, не способные прорваться наружу. Он смог выдавить почти шепотом только два слова:

— Защити ее!

После этого мир заполнила глухая и кромешная тьма…

Глава 20

Ее знобило — то ли от осенних перепадов температур, смеси солнечного жара и холодного морского воздуха, то ли от боли и одиночества. Невена сидела на камне в узкой прибрежной полосе. Пляжа здесь не было, а потому это место пустовало почти всегда. Они с Иваном случайно нашли заросшую тропинку сюда неделю назад, и радостно пробрались к самой воде, прячась от посторонних глаз. Они оба были тогда такими счастливыми. По крайней мере, Иван казался счастливым, и Невена радовалась, что она может одним своим присутствием хоть немного залечить его незаживающие душевные раны…

Боль вновь накрыла ее, как волна прибоя — острая и неумолимая, сжимающая сердце мертвой хваткой. Как он мог все это время так хладнокровно ей лгать? Смотреть в глаза, говорить проникновенно и с болью, морщась от страшных воспоминаний, опускать взгляд, а потом вновь вскидывать на ее глаза, глядя почти умоляюще — такой открытый и уязвимый, искренний и влюбленный? Она помнила ледяной ветер горных дорог, запах мягкой сдобы в деревни Негуши, помнила его руки — грубоватые руки человека, который в относительно молодом возрасте уже прошел через многое. Неужели всего этого никогда не было для него на самом деле? Она помнила их совместные ночи, жар его тела и огонь страсти в глазах. Красивый, как воспетый поэтами демон, он действовал на нее почти гипнотически. Она растворялась в его присутствии, таяла, забывая себя и все, чем жила прежде, и это чувство обновления и раздвижения горизонтов, словно рождение заново, переполняло ее. Казалось, весь мир исчезал, когда они вдвоем переживали это чудо — перерождение, прорастание друг в друга и расцвет друг для друга…

Он был оперативником ФСБ. Все его действия, слова, взгляды, его нежность и смех, такие радостные для нее минуты беспечности, его идеальный сербский и, порой, такой искрометный юмор, его легенда про косовский божур — история, которую она, будучи коренной сербкой, тем не менее, никогда не слышала прежде — все это делалось только для того, чтобы она бросила Ральфа и не мешала его успешной вербовке. А потом он, ее «Иван из Облича», который, к слову, никогда в своей жизни на самом деле не был в Обличе, собирался хладнокровно убить ее. Она видела его личное дело, она услышала от незнакомой женщины слова, которые, как она думала, Иван говорил ей одной — а оказалось, дословно повторял в своих рапортах. Мысль о смерти, а главное, связь этой мысли с Иваном, была невыносима для нее. Русский Ваня — вот как просто все оказалось на самом деле.

Она, наверное, должна была бы радоваться, что вовремя узнала правду, но вместо радости ее внезапно вновь стало тянуть к Ивану. Пусть даже он потом убьет ее — зачем ей жить с такой безумной, выматывающей, не проходящей болью? А если не убьет — значит, может быть, хоть что-то из того, что случилось между ними, на самом деле было правдой? Невена постаралась отогнать от себя эти мысли. В конце концов, покончить со всем можно было бы прямо здесь и сейчас, на этом безлюдном берегу, но она уже знала, что не решится на это. Вернуться к Ральфу? Но у нее не было на это никаких моральных сил. Сама мысль об американце поднимала в душе волну стыда, и Невена не представляла, что скажет ему теперь.

Она обвела глазами берег. Будучи туристкой в Черногории, Невена по привычке носила с собой большой профессиональный фотоаппарат. Они с Иваном сделали этим аппаратом множество фотографий — правда, он упрямо отказывался появляться в кадре, и теперь она понимала, почему. Сейчас, медленно погружаясь в предзакатные краски, природа была особенно красива. По одну сторону виднелась вырастающая из ровной поверхности воды скала со вмурованным в нее у самой вершины монастырем. С другой стороны берег плавно переходил в пляж у подножия древней цитадели. Стараясь отвлечься, Невена достала фотоаппарат и навела зум на скалу с монастырем. Внезапно она вздрогнула, чуть не выронив аппарат. Прямо в кадре, приближенный, как в бинокль, появился Иван.

Не веря своим глазам, дрожа и прячась за ветви кустарника, Невена смотрела, как Иван поднимается по гранитным ступеням, затем уверенно проходит по узкой кромке серпантина над невысоким обрывом и скрывается в гроте где-то за скалой. У нее не оставалось сомнений — это был он: его походка, одежда, фигура. Вцепившись в фотоаппарат, Невена напряженно ждала. С того места, где находился Иван, скалу невозможно было обойти. Он должен был вернуться на берег — другого пути из этого места просто не было.

Застыв на месте, она продолжала ждать. Пять, десять, пятнадцать минут. Устав смотреть в объектив, Невена просто стала наблюдать за скалой. Пусть она не сможет разглядеть отсюда детали фигуры, но точно не пропустит самого ее появления. Но тщетно. Солнечный свет на скале становился все ярче по мере наступления заката, тени, бросаемые выступами, становились четче и длиннее, а Ваня упрямо не показывался. Навена поймала себя на мысли, что не может не волноваться за него. А если он подвернул ногу, а если упал в расселину в скале? На какой-то миг ей стало неважно все, что она успела о нем узнать. Кем бы он ни был — он не может быть опасен для нее! Не выдержав, она поспешно убрала фотоаппарат в сумку и заспешила к горе…


Йован Велинович присел на тяжелые пушечные ядра на смотровой площадке цитадели и сделал вид, что делает сэлфи. Деррик подыгрывал ему с максимальной естественностью, но сохранять беззаботный вид ему было все труднее. Еще утром на совещании начальник местной станции ЦРУ и глава черногорской опергруппы сошлись во мнении, что ни прослушки, ни близкой слежки у Федора на момент встречи быть не должно.

— Если они заметят «хвост» или обнаружат прослушку, это погубит его. Лучшее, что мы можем сделать — это наблюдать издалека и ждать, ничем его не подставляя. На встрече он должен быть чист, — были уверены черногорские коллеги.

Деррик понимал, что они правы, но мрачное предчувствие — то, что сам Федор называл на профессиональном жаргоне «чуйка», не покидало его.

— У нас ведь нет никаких оснований считать, что его могли раскрыть, — напомнил ему начальник станции. — Скорее всего, это последнее обсуждение деталей перед переворотом. В любом случае, если на него пало подозрение, сбор доказательств измены — это долгая процедура. Они ничего не смогут сделать, пока не вызовут его в Россию. Но до этого не дойдет — их арестуют сразу же после того, как твой человек вернется со встречи. Мы пустим слух, что провал произошел из-за «хвоста», который по невнимательности привел за собой Старчук, а также из-за предательства одного из сербов. Все должно пройти гладко.

Однако сейчас Деррику все меньше верилось в счастливый исход. Он то и дело бросал взгляд на видневшуюся вдали скалу и чувствовал, как в нем растет беспокойство. Что-то было не так в этой встрече, в ее поспешности, в самом месте, где она была назначена.

— Заглянем в башню? — кивнул он Йовану, и они не спеша направились в сторону цитадели. В библиотечной комнате было тихо и прохладно. Сегодня она была закрыта для посторонних под каким-то банальным предлогом, но Деррик прекрасно знал — в ответ на условный стук дверь обязательно откроется.

— Что нового? — осведомился он у ребят, непрерывно наблюдавших у окна за происходящим на скале через прицел новенькой видеокамеры.

— Скорее всего, наш герой скоро вернется, — отозвался его украинский коллега Михайло Корж, на секунду отрываясь от окна. — Скрылись из вида, слишком близко подошли к стене. Наверное, уже возвращаются. Но тебя удивит другое.

— Что именно?

— Другая группа наблюдения десять минут назад сообщила, что Невена Княжевич вошла в подземный тоннель. Вроде бы, твой источник не сообщал, что она знает про это место. Что это может значить?

— Черт его знает, — подал голос Йован. — Может быть, они решили завербовать ее вместо того, чтобы убивать? Впрочем, это не так уж и важно. Мы арестуем их всех, как только вернется твой агент.

— Скорей бы уже, — Деррик подошел к окну и прильнул к окошечку камеры. — Что за черт! — внезапно воскликнул он.

— Что такое? — вскинулся Йован.

— Там какая-то борьба, на самом краю обрыва. Одного человека я вижу отчетливо, неизвестный мужчина. Второго участника я не вижу, возможно, он на земле. Смотри, вот этот, крепкий, словно волок его к краю, а теперь… Взгляни!

Незнакомая фигура, неуклюже взмахнув руками, покачнулась на краю обрыва и рухнула вниз, держась за горло. Его убийца по-прежнему не был виден снизу.

— Нужно срочно штурмовать эту проклятую богомольню, ждать больше нельзя! — воскликнул Деррик, оборачиваясь к Йовану.

— Сейчас, уже докладываю шефу, — кивнул тот, выхватывая рацию. — Надо просить, чтобы отдавал приказ. Похоже, там творится какая-то чертовщина…


Спотыкаясь в темноте, Невена шла по скользкому полу грота. Она продвигалась наощупь, касаясь руками холодных влажных стен, и едва сдерживалась, чтобы не позвать Ивана вслух. Страх внезапно вновь овладел ею. Что она делает здесь, зачем идет вслед своему возможному убийце?

Внезапно она наткнулась на дверь — массивную дверь, вмурованную прямо в стену пещеры. Она потянула за ручку, и та, к счастью, оказалась не заперта, и с трудом начала поддаваться ее нажатию. Интересно, но петли даже не заскрипели, словно были смазаны совсем недавно. Невена вошла в коридор — очевидно рукотворный и темный настолько, что ей пришлось подсвечивать себе путь встроенным в сотовый телефон фонариком. В глаза бросились выкрошившиеся от времени фрески, древние надписи и чьи-то лики, а над ними — причудливые узоры горных пород на потолке.

Она шла вперед, в пугающую неизвестность, говоря себе, что сейчас просто поднимется к монастырю, выйдет на солнечный свет, и все обязательно будет хорошо. Неожиданно она услышала приглушенные голоса. Стараясь не дышать, Невена осторожно кралась вперед, пока не оказалась рядом с довольно новой дверью в правой стене коридора. Звуки стали слышны намного отчетливей. Говорили на сербском — ее родном языке. Что ж, по крайней мере, похоже, в отличие от Ивана эти люди были настоящими сербами. Невена замерла у двери, прислушиваясь и пытаясь понять, был ли Ваня среди говоривших.

Чем больше она вникала в смысл доносящихся до нее слов, тем сильнее становился охвативший ее ужас. Сомнений не было — эти люди собирались кого-то убить. Более того, они собирались убить множество людей. Они говорили о каком-то собрании на площади, о захвате здания — здания парламента, как она вскоре догадалась. Так вот чем занимался в Черногории Иван Старчук!

Инстинктивно Невена попятилась назад от двери, когда случайно задела какой-то камень, и он со скрежетом сдвинулся в сторону. Голоса за дверью мгновенно стихли. В панике девушка бросилась бежать вперед, к выходу из коридора. Она слышала, как за ее спиной с шумом открывается дверь, но уже успела выбежать наверх, на выкрошившуюся местами площадку. Сбоку виднелась потемневшая от времени арка, а за ней — низкие пробоины в гранитной толще. Невена нырнула в арку и выскочила на дорогу, ведущую к главному корпусу монастыря.

Она подбегала к нему снизу и немного сзади, когда вдруг поняла, что бежать ей никуда. Скорее всего, обитатели монастыря были в курсе того, кто именно собирался в их подземельях, и не собирались мешать их планам. Ей вряд ли удастся спрятаться здесь надолго. В панике Невена бросилась вдоль монастырской стены. Где-то здесь должен быть выход на главную дорогу, на подъездную аллею и серпантин. Мысль о том, что на пустой дороге, скорее всего, тоже не окажется ни души, внушала ужас. Она бросилась к первой попавшейся арке в стене, когда внезапно из проема ей навстречу вышел Иван…

Невена застыла перед ним, охваченная одновременно ужасом, болью, смятением и паникой. Он взглянул на нее быстро, резко, с суровой решимостью, и в его лице проступила какая-то идейная отчаянность. Невену накрыло аурой железной воли, беспощадности и веры в свою правоту, только сейчас все это не привлекало ее к Ивану, а наоборот, отталкивало от него. От его острых скул, особенно подчеркнутых лучами закатного солнца, веяло нескрываемой жестокостью, а в глазах откровенно сквозила злость. Мгновенно Невена осознала, что сейчас видит его истинную суть — беспощадного демона, готового убивать.

Вскрикнув, она бросилась прочь, обратно во двор монастыря. Запоздало Невена поняла, где именно находится главная дорога, но бежать к воротам уже не было времени. Ее взгляд упал на еще одну маленькую арку. Она нырнула в нее и оказалась на другом, совсем уже крохотном обрыве. В панике девушка закричала, и ее крик эхом разлетелся по горам. В арке, заслоняя собой весь проем, появился Иван. Еще шаг — и он стоял прямо перед ней.

Жажда жить, притупленная до этого болью, с новой силой проснулась в Невене.

— Я все знаю! — крикнула она, отступая назад. — И я возобновила отношения с Ральфом Хиггинсом. Мы встречались с ним сегодня, слышишь? Если со мной что-нибудь случится, он знает, где я!

Она лгала, но отчаяние давало ей сил и добавляло словам правдоподобности.

— Кто тебе рассказал про это место? — наступал Иван. — Янки? Черногорцы? Этот лживый русский подонок? Невена!

Иван заколебался на несколько секунд. Он понимал, что убивать девушку сейчас просто нельзя. Они, скорее всего, уже проиграли, и, если он не поторопится, его могут арестовать в любую минуту. У него не было гарантий, что он успеет сбежать, а потому лишние трупы в такой ситуации ему точно были ни к чему. К тому же, возможно, она не лгала про Хиггинса. Единственное, что он мог сделать в такой ситуации — это взять девушку в качестве заложника или воспользоваться последней попыткой превратить ее в союзника.

— Невена, милая, мне все равно, что они тебе обо мне сказали. Кем бы я ни был, я люблю тебя и всегда любил, слышишь? Я никогда бы не причинил тебе вреда!

Она отступила еще на шаг.

— Не подходи! Я тебе не верю.

Ее взгляд скользнул куда-то вниз, и она снова закричала. Ваня опустил глаза. Ну конечно! На его руке все еще оставалась кровь этого проклятого предателя, Федора!

— Ты не понимаешь. Мне нужно уходить. Пойдем со мной. Мы уедем отсюда на край света, в Европу, где нас никто не найдет. Ты позвонишь своему Хиггинсу и просто скажешь, что не хочешь его больше видеть. Мы раз и навсегда покончим с этим…

— И после этого ты спокойно меня убьешь? — спросила она, с отвращением глядя на него.

— Нет! Я уже сказал, я просто не смогу… Я бы никогда не смог этого сделать!

— Не подходи! — Она сделала еще шаг назад, когда земля вдруг странно дернулась под ее ногами и куда-то пропала, небо качнулось и пахнуло в лицо темнеющей синевой, и она вновь почувствовала ветер — такой же безграничный ветер свободы, как тогда, по дороге в Негуши. Она соскользнула вниз и на миг ощутила полет, а затем, повинуясь какому-то животному инстинкту, попробовала вцепиться руками в выросшую перед глазами скалу. Камни выскальзывали из-под пальцев, едва она успевала уцепиться за них, хрупкая опора, на миг оказавшаяся под ногами, начала крошиться, как вдруг над ней, закрывая солнце, возникла фигура Ивана.

— Давай руку! — крикнул он, заглушая ветер. — Давай же!

Она едва успела протянуть ему руку, когда камни под ее ногами окончательно сорвались вниз. Ее возможный убийца с силой схватил ее за запястье и, упав на землю, начал медленно вытягивать наверх.

Она смотрела на него глазами, полными ужаса и мольбы, и Ваня, напрягая последние силы и стараясь не ослаблять хватку, осторожно вытаскивал ее из смертоносной бездны. Он знал, что, не задумываясь, убил бы ее в случае необходимости, как убивал многих людей до этого. Более того, он ненавидел себя за то, что не сделал этого раньше, самоуверенно решив растянуть удовольствие и потешить свою похоть. Но теперь, когда вариант убийства казался худшим из возможных, а прошлый план ломался на глазах, Иван, не имея возможности следовать ему, доверился инстинктам, самый главный из которых был до банальности простым: помочь человеку, которому нужна была его помощь. Девчонка, которой по всем его расчетам уже не должно было остаться в живых, теперь со страхом смотрела на него снизу, все еще не веря тому, что он ее спасет.

Ваня сжимал ее рукой, все еще испачканной в чужой крови, чувствовал вес ее тела, и внезапно эта сцена показалась ему такой знакомой, что ощущение де жав ю пронзило ум и сердце, как стрела. Шестнадцать лет назад он точно также чувствовал каждой клеточкой вес чужого тела, также ощущал, как засыхает на его руках чужая кровь и точно также, вопреки всему, бился за чужую жизнь.

«Илюшка, держись!», — шептал Ваня, выталкивая тело израненного кавказца из грязной канавы и чувствуя, что всем своим существом сливается с этим незнакомым, смуглым, до полусмерти избитым человеком. Не смей умирать, Илюшка! Не смей! Что было бы, если бы таинственный Ильяс выжил тогда, в лесу на окраине Москвы? Никогда в Ваниной жизни не появилось бы в таком случае пыток в милиции, боли от предательства самых близких друзей, ФСБ и скинхедов, войны на Донбассе и переворота в Черногории. Живи же, черт возьми! Что ты наделал, как мог оставить меня одного в этом аду с одним-единственным вкусом — ядовитым и притягательным вкусом смерти?

— Невена, держись! Хватайся за меня! Не отпускай, слышишь?

Он вытащил ее на край обрыва и устало откинулся назад, лег на спину, глядя на последние закатные всполохи на темнеющем небе. Ну вот и все. Теперь, кажется, он вновь добился ее доверия. Они вместе выберутся отсюда, она позвонит Хиггинсу и успокоит его и, может быть, ему еще удастся сбежать невредимым. Внезапно услышал шум совсем рядом, за монастырской стеной. В проеме арки показались вооруженные до зубов спецназовцы, мгновенно наставившие на него автоматы. Он едва успел вскочить, когда услышал голос, крикнувший по-сербски:

— На землю, лицом вниз!

Ваня молча смотрел на врагов. Старый план рухнул, а новый возник в голове так ясно и четко, словно от сотворения мира был самым правильным. Он оглянулся назад, на ровное, как стекло, наполненное сияющей синевой море и ровную линию гор. Где-то белыми пятнами виднелись катера, а в середине залива одиноко маячил белый парус, словно сошедший из стихотворения Лермонтова. Где-то на другом берегу волны Адриатики из века в век бились в крепостные стены, и Ваня внезапно подумал, как много людей, которых уже давно нет в живых, касались этих привычных ко всему стен. Он неспешно улыбнулся преследователям.

— Иван, не надо! — внезапно догадавшись о его замысле, шагнул вперед один из спецназовцев. Слишком поздно. Кивнув на прощание черногорцам, Иван Старчук произнес по-русски только одну странную фразу: «все своевременно», а затем развернулся и шагнул вперед — навстречу белому парусу…

Невена Княжевич, еще не оправившись от шока, рыдала, уткнувшись лицом в пожелтевшую осеннюю траву. Деррик Дэнсон подбежал к ней и обнял.

— Все хорошо, все кончилось, — повторял он по-английски, прижимая ее к себе. — Один хороший, очень хороший человек просил защитить вас.

Она с недоверием взглянула на него, словно не веря, что речь шла о ней, а затем снова заплакала, прижавшись к его плечу.

Деррик смотрел вниз, на безграничную водную гладь Адриатики. Красота и покой царили в этом райском уголке, и никто из множества туристов даже не догадывался, какую трагедию они только что предотвратили. Сербские наемники были арестованы, имена их кураторов хорошо известны, а Невена, живая и невредимая, сидела сейчас рядом с ним. Если только врачи доберутся сюда не слишком поздно, если Федор каким-то чудом выживет, Деррик обязательно скажет ему, что намерен и впредь защищать то, что действительно достойно защиты. Мирное небо раскинулось над Черногорией, успокаивая ее спускающейся с гор прохладой осеннего вечера. Теперь он знал, что все это было не зря.


Оглавление

  • Пролог
  • Часть I
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  •   Глава 10
  •   Глава 11
  • Часть II
  •   Глава 12
  •   Глава 13
  •   Глава 14
  •   Глава 15
  •   Глава 16
  •   Глава 17
  •   Глава 18
  •   Глава 19
  •   Глава 20