КулЛиб электронная библиотека 

Я Распутин. Книга третья [Алексей Вязовский] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Алексей Вязовский Я Распутин. Книга третья

Глава 1

Легко сказать, похитить царевича Алексея… А как? Дворец охраняется — будьте нате. И полиция с Герарди, и ЕИВ конвой из казаков. На въезде КПП с пулеметом, патрули с винтовками, гвардия в пяти минутах скачки на лошадях. Все освещено, везде глаза и уши прислуги, которая докладывает новому-старому начальнику дворцовой полиции.

Плюс моральная сторона дела. Боевики никакого пиетета перед царской семьей не сохранили — насмотрелись уже в столицах разного. Имели шанс сравнить свою сельскую жизнь с крестьянами Европы. Как говорится, небо и земля. Я же сомневался — от такого стресса с больным царевичем что угодно может случится. Пойдет кровь носом и остановить не сможем. Или еще что… И тут был большой задел для размышлений насчет “слезинки” ребенка.

Впрочем, колебался недолго.

— Ищите место, где можно будет спрятать Алексея

— Да что его искать? — зевнул шурин — Дом НикНика, где он с полюбовницей миловался, пустой стоит. Я там недавно мимо проходил.

Боевики заулыбались, вспоминая наш визит с фотографом в гнездышко развратников.

— Тогда давайте думать, как проникнуть в Царское — я почесал в затылке — Только перед этим вот что. Ты, Коля говорил, что окрутил какую-то телеграфистку на почте?

— Что есть, то есть — Распопов довольно заулыбался — Машка — девка огонь. В рот мне смотрит, замуж хочет…

— Знает она кто ты?

— Я шо, дурной? Нет, Емельяном представился. Питерских каретных дел мастером.

— Сможет она для нас телеграммы тайком отослать? Анонимно?

— Какие? Кому?

— Надо бы “вздернуть” наших аристократов слегка. Чтобы не было им сейчас до меня. Нужно время на подготовку

— Как же их можно “вздернуть” какими-то телеграммами? — удивился Аронов

— Есть способ — заулыбался я, вспоминая проделку Конан Дойля с лондонскими банкирами в 10-м году — Найдете адреса Герарди, Великих князей, акромя “инженера”, начальника жандармерии, главных их гвардейцев. Пусть твоя Анна пошлет им телеграммы без подписи. “Все вскрылось, срочно бегите!”

Боевики сначала хлопали глазами. Потом засмеялись. Идея такого “спама” захватила их.

Я же все думал про похищение. Надо подманить Алексея на прогулке в парке Царского. Отвлечь как-то бонну и… А если будет на прогулке Деревянко? Он же мигом нас опознает!

Так, давайте с другого бока. Помнится, читал я рассказ Честертона или кого-то из англичан, как ловкий вор обобрал клуб в Лондоне — он просто одел фрак и джентльмены принимали его за слугу, а слуги — за джентльмена, ибо и те, и другие тоже носили фраки… Вот и нам нужен такой фрак-невидимка. Кого вокруг дворца много? Да конвойцев же, две, а то и три сотни! Никто и внимания не обратит, если не лицом к лицу столкнутся! Ну так тут смотреть надо — форма у казаков яркая, приметная, издалека видная, вполне можно заранее разойтись.

Еще там постоянно ходят молочницы, с царскосельской мызы и соседних ферм, по преимуществу финки. Отличная пара вырисовывается — казак и молочница, они же свинарка и пастух. Царевича можно необычной игрушкой увлечь, сделать, раскрасить поярче не проблема. Отвести в сторонку… а как дальше? На телегу с молочными флягами! Самый неприметный транспорт в Царском. Можно даже настоящую угнать — дать по башке и отыграть свое, гори оно огнем! Только надо очень внимательно отследить по времени, где какие караулы меняются, где и когда эти самые телеги ездят… Черт, а вот это будет непросто, там долго не просидишь. Комнату снять? Так непременно в полицию стукнут, придут проверять. На работу устроится? Так работать надо, времени наблюдать не будет. Опять же опознают… Надо думать. Но уже ясно, что нужна Елена.

Отбил эсерке срочную телеграмму и спустя двое суток она уже была в Питере.

В столице началась оттепель, застучала капель. В Юсуповском дворце битком — кроме эсерки я вызвал глав всех крупных ячеек “небесников” и представителей стрелковых клубов. Первых на партийную “учебу” — попросил пару известных кадетов, а также Вернадского с Булгаковым прочитать лекции про конституционную монархию, всеобщую избирательную систему… Заодно капитан под шумок устроил аудит финансовых документов. Некоторых лидеров хорошенько так допрашивали, было даже одно “персональное” дело о мошенничестве. Нижегородскому главе светила настоящая уголовка за недостачу. Умник пустил партийную кассу в предприятие друга-купца. Тот прогорел, сбежал в Париж — иди теперь его ищи-свищи…

Стрелки тоже были позваны не просто так. И у них состоялась своеобразная “лекция”, ее читал специально приглашенный из Сестрорецка Владимир Григорьевич Федоров. Как оказалось, этим летом он вчерне закончил работы над автоматической винтовкой и у него уже даже был рабочий прототип. Помогал ему не кто-нибудь, а сам Дегтярев. Который служит слесарем опытной мастерской при Офицерской стрелковой школе Сестрорецкого оружейного полигона. Спайка двух гениев.

У прототипа были проблемы с осечками и задержками, но в целом стало ясно — автоматическому оружию быть. И пора начинать работы над автоматом Федорова с магазином на 25 патронов.

Приглашение от стрелковой ассоциации Владимир Григорьевич принял с удовольствием. Власть не баловала оружейника вниманием, почти все свои изобретения он, по сути, делал за свой счет, так сказать, на общественных началах. И когда после лекции и демонстрации автоматический винтовки, я выписал ему чек на сто тысяч рублей — удивлению и даже растерянности не было предела. Федоров долго отнекивался, отказывался брать деньги, пришлось убеждать “всем миром”. Под общественным давлением, чек он все-таки взял, тут же пообещав передать на испытания в клубы еще несколько создаваемых винтовок. Большой военной ценности они не имели, для пехоты нужнее полноценный ручной пулемет. Но мне было важно, чтобы Федоров почувствовал общественную поддержку, ускорился с опытными образцами. Чтобы они в армию попали не в двенадцатом году, а на пару лет раньше. Пока там оформят государственный заказ, пока обкатают в частях… Самое главное — ручной пулемет сильно ударит по сознанию армейцев. Они, наконец, поймут какой огромной запас патронов потребует будущая война.


*****


— Ты сошел с ума! — Елена выглядела настоящей гранд-дамой. Большая шляпа с полями, манто, меховая муфта из соболя. В пустом зале, где только что закончилась лекция, эсерка вертела в руках винтовку Федорова. Умело откидывала затвор, щелкала предохранителем… Прямо русская амазонка.

На входе стояли хмурые боевики, разворачивали подальше всех желающих войти внутрь.

— У тебя есть другой план? — коротко, не желая вызвать бурю, ответил я

— Ты! Хочешь! Похитить! Ребенка!

“На время позаимствовать” — чуть не схохмил я, но вовремя себя оборвал.

— Дадим ему снотворное. Алексей не пострадает. Даю тебе слово!

— Ты чудовище!

— Год назад ты была готова не просто похищать — убивать людей. По политическим основаниям.

— И я со стыдом вспоминаю этот период своей жизни! К тому же, это были царские чиновники, взрослые мужчины!

— И у них есть жены, дети…

— Это все плохо кончится! Даже если Николай отречется… Он потом передумает.

— Не дадим. Поезд уже уедет. Лена — я взял эсерку за руки, посмотрел ей в глаза — Я тебе помог. Теперь твоя очередь, помоги не мне — Родине!

Прозвучало пафосно, но похоже подействовало

— Это низко так упрекать прошлым! — девушка заколебалась

— Елена Александровна — я тяжело вздохнул, перекрестился — Видит Бог! Я перебрал все другие способы, пытался найти выход. Его нет. Стране нужна Конституция, а Думе — выборное, ответственное правительство. Только так мы сможем подготовится к будущей войне. Если Николай останется главой государства, этого государства через десять лет не будет на карте. Заодно история слизнет десятки миллионов русских. И сколько там будет детей — одному Богу известно! Да и Никсе с детьми також не уцелеть…

Этот спич произвел впечатление. Елена испытывающе на меня посмотрела, коротко спросила:

— Что от меня потребно?

— Вот это уже деловой разговор. План таков…


*****


Тихая паника волнами гуляла по Александровскому дворцу, накрывая крылья, выплескиваясь на курдоньер, отдельно стоящую кухню и расходясь дальше по Царскому селу всполошенной прислугой, усиленными караулами и патрулями гвардейцев, нервными криками городовых, мчащимися санями и авто с полицейскими, военными, гражданскими…

В крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Екатерины Великой я вышел из автомобиля, страшно ругаясь на дурацкую конструкцию без теплой кабины и почти сразу натолкнулся на взмыленного Герарди. Явился, не запылился! Жалко недолго действовал мой “спам” — услать бы этого проныру годика так на два, на три… На Сахалин!

— Добрый день, Борис Андр… — только и успел я сказать, как он, едва ли не спихнув меня с дороги, умчался к ожидавшему его экипажу, запрыгнул в него и был таков в вихре снега из-под полозьев.

“А крепко их тут пробрало” — подумал я, проходя анфиладой в восточное крыло, где были покои царской семьи. Еще бы, такого скопления полиции тут, наверное, никогда не было и никогда не будет, вон, даже Филиппов тут.

Главный сыскарь Питера лишь на минуту выглянул из кабинета, передал бумаги флигель-адъютанту и махнул рукой ожидавшему у стены Деревянко. Тот с отчаянием обреченного закрыл за собой дверь — надо полагать, сейчас его будут допрашивать. А потом и остальных лакеев, мамок-нянек и вообще тружеников дворцового хозяйства, стоявших в очереди на совершение процессуальных действий, как написали бы в протоколе. Допрос, даже в качестве свидетеля — не сильно приятная штука, а уж для тех, кто косвенно или прямо отвечал за пропавшего цесаревича…

Да, у нас все получилось — ну так не зря столько готовились. Четыре толковых бабенки, “сосватанных” мне Манькой Шепелявой, трудились на местных фермах, обеспечивая молоком, маслом и сметаной дворцы и казармы Царского Села. Ну заодно и примечая, что где и когда происходит.

Аронову по кусочкам надергали форму конвойца — заказывать напрямую было слишком стремно, а “своему” портному я доверил только окончательную подгонку. И не потому, что не доверял, извините за каламбур, а просто там в форме такая куча тонкостей, что человеку со стороны, хоть бы и умеющему шить, ни в жисть не понять. Вон, был у нас возле университета клуб реконструкторов, на наполеоновскую эпоху бухали, так они о плетении этишкетов чуть ли не до драк спорили. Так и тут — малость в этих “выпушках, погончиках, петличках” ошибешься и все, опытный взгляд мгновенно разоблачит. А так-то портняжка был мой с потрохами — еще бы, я ему открыл путь к славе и процветанию, пол-Петербурга вслед за мной обшивалась. Ну, может не половина, а четверть, но тоже неплохо.

Семью тоже не стал в Питер перевозить, снял им дом в Царском. Митька мотался по всему городу, Варька тоже не отставала. Жаль, конечно, что их из дворца выперли, идеальная же позиция была, но хоть так…

Вышло все почти идеально — Аронов отвлек няньку болтовней, Лена в костюме молочницы подманила царевича леденцом-петушком. И мало-помалу увела за собой. Немного хлороформа, царевич спит. Алексея положили на молочную тележку, прикрыли соломой, заставили флягами и увезли.

А я тем временем сидел в Юсуповском дворце и трясся, поскольку поставил на карту все. И сорвись мой блеф — все дела пойдут насмарку, а я, в лучшем случае, в каторгу. И то не факт — могут и придушить, не доводя до суда.

Первым позвонил Дрюня и парой кодовых фраз сообщил, что все прошло удачно. Потом, правда, оказалось, что боевая группа чуть не засыпалась, когда дорогу тележке преградил шедший в казармы эскадрон желтых кирасир и проснувшийся было Алексей помахал им ручкой. Хорошо хоть Лена догадалась перед этим закутать ребенка большим клетчатым платком крест-накрест и цесаревича приняли за сына работницы с фермы…

Второй же звонок был уже из Царского, звонил, как ни странно, барон Фредерикс и голосом с визгливыми интонациями, совершенно необычными для него, потребовал моего срочного приезда. Вот я и приехал.

Государь был плох. Мешки под глазами, руки ходуном, постарел разом на десяток лет. Еще хуже с царицей — та ожидаемо впала в истерику и безутешно рыдала. Когда я появился в гостинной — даром что не бросилась мне на грудь, причитая, что зря позволила отселить Парашку с детьми. Умоляла простить и вымолить сына.

Меня же колотило ничуть не меньше — ничего ведь еще не кончено, все может сорваться в любой момент.

Совместный молебен немного всех успокоил, заплаканных княжон увели спать, когда примчался бледный Герарди и прямо в руки передал Николаю конверт.

В нем было письмо, составленное из букв, вырезанных из газет.

“Завтра в полдень подписать публично, в присутствии репортеров и послов, конституцию кадетов и передать всю власть избранной Думе. Ребенок будет передан обратно через три дня в полдень на одном из вокзалов. В противном случае… Время пошло”.

Царь поначалу просто не поверил.

— Нет, нет, этого не может быть! — и бросил лист, на который я с таким трудом ночью наклеивал буквы, прямо на пол.

Потом начал кричать. Лицо самодержца так покраснело, что я испугался — вот хватит его удар и власть передавать будет просто некому. Но нет, Николай выдержал первый приступ. Суета слуг, обморок Аликс, которая подобрала письмо…

Вот кому реально поплохело — начальнику штаба Отдельного корпуса жандармов Саввичу. Схватился за грудь, еле успели подхватить под руки.

— Никто! Слышите, никто — помазанник ткнул в конверт — Не должен узнать об этом. Всех слуг, нянек изолировать. Казаков запереть в казарме…

— Какой позор — рядом тихо вздохнул Федерикс, вытирая пот со лба платком

Следом разъяренный царь наорал на полицейских за то, что они до сих пор не смогли найти никаких зацепок.

— Может, привезти собак из питомника в Петергофе? — потерянно пролепетал Герарди.

— Если вы сами ни на что не способны, везите хоть собак, хоть кошек! Найдите Алексея! Сегодня же!

Полицейские гурьбой покинули кабинет, от греха подальше. Остались только мы с Федериксом да император, который неожиданно придвинул стул к окну, сел и прислонился к стеклу лбом.

— Если бы они попросили выкуп… Но конституция! Нет, России без самодержавия не выстоять…

— Ваше Величество… — начал было барон, но Николай только махнул рукой.

— Подите прочь!

Министр ушел, а я вот нет. Сел рядом, положил руку на плечо царя. Было ли мне его жалко? Было. Но Россию было жальче.

— Подпиши, бумага стерпит

— Ты еще тут?

— Где же мне быть?

— Я окружен предателями… — Николай закрыл лицо руками — Все бесполезно.

— Манифест от 17-го — продолжал нашептывать — Считай, та же конституция. Ну будет еще одна бумажка, большое дело. Как вернут Алексея и ежели похочешь, порвешь ее и всех делов. Жизнь сына важнее!

Царь отнял руки от лица, посмотрел на меня долгим взглядом.

— Великие князья не позволят подписать… да и маман

Как же ему тяжело даются решения. До последнего всегда тянет.

— Ежели сына по частям начнут присылать? Тогда что?

Николай побледнел, в глазах показались слезы. В кабинет зашла Аликс. Царица зачем-то переоделась во все черное, будто уже кого-то хоронить надо. В глазах у нее плескалось безумие. Сейчас она устроит Никсе… Надо валить.

— Пойду молится, чтобы Господь ниспослал мне видение о цесаревиче.

Николай и Аликс подняли на меня глаза. Видок у меня, надо думать, был еще тот — нечесаные с утра патлы, круги под глазами

— Прикажите в часовню никого не пускать.

Меня довели до двери с красивыми резными крестами, пропустили внутрь и затворили. Теплый свечной дух и запах ладана подсказал мне, что делать — я взял несколько свечей из ящичка, зажег их от лампадки перед иконой и поставил перед алтарем, а сам лег крестом на пол.

И заснул — организм от этой нервотрепки как выключился.

Сколько спал, не знаю, но свечи прогорели до конца и в темноте светились только огоньки лампад.

В коридоре мне навстречу поднялся Старков — молодой парень-лакей, знакомый мне с первого визита во дворец.

— Веди, Прохор. Было мне видение.

Новость пожаром пролетела по всему дворцу и по дороге я слышал, как шепчутся две горничные:

— Батюшка Григорий Ефимович всю ночь в молениях провел.

— Спаси бог, спаси бог…

Николай и Аликс сидели на диване, обнявшись и дремали, склонив головы друг к другу — наверное, так и не легли.

— Жив царевич, было мне видение, — сказал я, присев перед ними и взяв обоих за руки. — То правильно, что конституцию подпишешь — спасешь сына

— Где Алексей?!? — спросила царица.

— То мне неведомо, но где-то рядом, чувствую с ним связь.


*****


Думу от Манифеста о даровании конституции разорвало, как того хомячка от капли никотина. Тут, понимаешь, один парламент за другим разгоняют, на депутатов кричат, а Николай вдруг лично приезжает в Таврический дворец и в присутствии репортеров, сенаторов, послов, подписывает Манифест.

В последний момент все чуть не сорвалось по второму кругу. Владимир Александрович буквально бросился в ноги царю, отговаривая его и хватая за руки. Великий князь чуть ли не плакал, умоляя Николая повременить и дать время полиции. Царь нашел меня взглядом, я лишь покачал головой.

Под вспышки фотоаппаратов, мы прошли в зал заседаний, помазанник подписал Манифест, отдал его Головину.

Надо было видеть лица депутатов. История о похищении царевича так и не вышла за пределы Царского Села — никто ничего не понимал. Началась давка на балконе, где находились репортеры и публика, потом она перекинулась в зал — все хотели посмотреть, а что именно подписал Николай.

Надо было срочно публиковать и манифест, и конституцию. Но у нас был первый документ и только черновик второго.

Октябристы бушевали, Пуришкевич орал с трибуны, Шульгин и Балашев мутили в кулуарах, но явно согласованной позиции не имели. Все были в страшной растерянности. Слишком крутые перемены и никто к ним не был готов.

Заседать исключительно нашим с кадетами блоком я посчитал неправильным. Все-таки у октябристов полторы сотни голосов, да и начинать такое дело ссорой со Столыпиным не стоит. Последний, кстати, сам заявился на собрание, сел справа у стола. Как министр внутренних дел он, естественно, знал о событиях в Царском, но помалкивал.

— Заседание Сеньорен-Конвента Думы объявляю открытым — откашлялся Головин, посмотрел вопросительно на меня. На столах у всех лежал проект Конституции кадетов, отдельно поправки от небесников, которые составил Варженевский с приглашенными юристами. Разумеется, следуя моим ценным указаниям.

— Выборы должны проходить по цензовому принципу! — начал с самого важного Шульгин.

— Полностью согласен, Василий Витальевич! — в ответную атаку пошел я — Ценз предлагаю двойной — либо имущественный, либо образовательный.

— Это как?

— Недвижимое имущество на определенную сумму и окончание гимназии либо приравненных заведений, реальных училищ, например. Если проходит хотя бы по одному цензу — то может голосовать.

Парламентарии задумались — октябристам импонировал имущественный ценз, кадетам — образовательный. Столыпина устраивали оба варианта.

— И как часто вы предлагаете проводить выборы?

— В думу — раз в пять лет, как в рейхстаг.

— А в Государственный совет?

— Своих представителей губернии могут избирать когда угодно. Тоже на пять лет. И государь также может назначать в любое время.

— Назначать?

— Именно. А еще судей Верховного и Конституционного суда, причем этих — пожизненно. Еще государю необходимо право вето на утвержденный Думой состав правительства.

Николая никак нельзя было оставлять без рычагов, а то эти говоруны могут без надзора в разнос пойти. Потому мы предложили совместить посты главы государства и верховного главнокомандующего.

Думцы заволновались, но после короткой дискуссии согласились, что это приемлемо. Судя по всему, их уже начинало раздувать от чувства собственного величия — еще бы, первый настоящий парламент в России, ответственное правительство! Ничего, я эту свору еще взнуздаю, узнаете, что такое настоящая работа. А то ишь, в реале сидели, по пять-семь лет важнейшие законы не могли принять!

Пока депутаты шумели, Столыпин кивнул мне на выход. Пора было договариваться о реальной власти.

Глава 2

— Мне все это очень и очень подозрительно! — премьер посмотрел на меня долгим взглядом.

Сели в кабинете, Анечка принесла на подносе чай. И этим сбила Столыпина с мысли. Я ввел для сотрудников секретариата униформу — черные юбки, белые блузки, никаких сложных причесок у женщин. Волосы закалывать в пучок или хвост — офисный минимализм. Но и в таком виде Танеева выглядела прекрасно. Девушка стала носить очки на цепочке — прямо учительница в старшем классе, мечта пубертата.

— Вы?? Анна Александровна… Как же так? Здесь? Секретарем?? — премьер увидел чай на подносе

— Всякая работа почетна! — Танеева сказала, как отрезала. И подала мне срочный номер Слова, который мы втайне готовили, чтобы обойти конкурентов. Гигантский тираж, огромные, аршинные буквы в заголовке. “Конституция! Слава царю!”.

Столыпин впился глазами в передовицу, я подвинул газету ему поближе.

— Ничего подозрительного тут нет — я ловко перевел разговор, показывая глазами Танеевой, чтобы она оставила нас — Имел беседу с редактором “Слова”. Каюсь, проговорился о вчерашних разговорах про Конституцию в Царском. Вот они и подготовились.

Я хитро посмотрел на Столыпина.

— Сегодня же вечером хотим у Зимнего торжественный митинг собрать. Ты не против, Петр Аркадьевич?

Напор и напор. Не дать ему вернуться к подозрениям.

— Зачем митинг??

А чтобы царь ненароком не передумал.

— Разумеется, в поддержку Манифеста. Сколько народ чаял свободы и вот она, бери, не хочу! Я бы и завтра митинг собрал, а також всю неделю славил царя на площадях.

— Стало быть, судьба Алексея тебя не волнует?

— Молюсь за него каждый день! Было мне видение — все будет ладно, вернут малого в целости.

Разговор опять повернул в ненужную сторону.

— Дозволяешь митинги?

Столыпин поперхнулся чаем. Вот так за здорово живешь брать на себя ответственность?

— По премьерству твоему все решим прямо тута — я решил зайти с козырей — Как только соберется Дума, назначим заново главой нового правительства. Все голоса на то у нас есть…

Столыпин задумался. Он явно меня в чем-то подозревал. Но и куш перед ним светил приличный. Стать сразу первым избранным премьером страны, главой ответственного правительства. Не нужно прогибаться перед великими князьями, слушать часами жалобы Аликс и угождать царю — бери и делай. Прямо просвещенная Европа. Большой соблазн.

— Фрейлины тебе чай подают, министры на поклон ездят, теперь уже и премьеров значит, назначаешь?

А вот на это провокацию мы не поведемся!

— Не я, народ! А за Танееву мне выговаривать — стыдно. Вон, девок без любви в деревнях выдают, так сколько их потом вешается или топится… Давно на похоронах не был?

Повздыхали. Столыпин, похоже, неплохо знал о ситуации с фрейлиной и в этой истории еще не успел дойти до конфликта с ней.

— Какие условия? — премьер допил чай, достал из портфеля бумагу, макнул перо в чернильницу. Записывать готовится.

— Деловой подход — покивал я — Мыслю так. Надо бы разделить премьерство и пост министра внутренних дел

— Согласен. Сам уже с трудом справляюсь. Кого хочешь на МВД?

— Зубатова — вздохнул я. Сейчас начнется жар. Добавил: — Охранное отделение с жандармерией надо бы слить — одним делом заняты. Назвать, скажем, Службой государственной безопасности. А хошь — комитетом, как французишки называют.

Я посмеялся про себя. Сколько уже бабочек в этой истории перетоптано — не сосчитать.

— Отделения жандармерии в войсках отдать СМЕРШу.

Вот тут наконец, до Петра Аркадьевича дошло и он заспорил. Поскольку не хотел создавать второе силовое ведомство — конкурента МВД. Пришлось нажать на него, рассказать о прогнившей охранке. Рачковский — экс-глава зарубежного отделения был много лет завербован французами и работал на Второе бюро. Замешан в убийстве Плеве, якшался с Азефом, который собственно и укокошил бывшего министра внутренних дел. Рачковский сейчас хоть и в отставке, но его люди работают во всех отделениях, начитываются “Протоколами сионских мудрецов” от бывшего шефа. Тут требуются чистки. Проще это делать во время реорганизации. Да и вообще правильно разделить полицию и спецслужбы. А то, когда они все варятся в одном котле… Не к добру это.

Дискутировали долго, Танеева успела принести легкие закуски с новой порцией чая. Наконец, согласовали все позиции, мне пришлось сдать Столыпину должность начальника Комитета. Кто им будет — не знал ни я, ни сам премьер. Отказался также и от идеи “товарища” премьера. Столыпин совсем не хотел себе зама, который может его подсидеть.

Пока мы торговались, депутаты согласовали финальный вариант Конституции. Многое отстоять не получилось. Ни избирательного права для женщин, ни всеобщих равных выборов… Еле отбил единоличное назначение губернаторов Столыпиным. Тема Синода и обер-прокурора тоже подвисла, решили вынести ее на голосование Думы отдельным вопросом. Хотелось, конечно, пораньше пустить Православную церковь в свободное плавание, дать архиепископам-митрополитам столь чаемого им патриарха, но сейчас важнее было не опрокинуть лодку, которую и так штормило.

Голосовали за Конституцию несколько раз. Сначала взбрыкивали октябристы, потом с очередными правками прибежал Головин — у кадетов подгорело с Финляндией.

— Ее статус определим позже — отрезал я — Скорее всего отменим все привилегии и сделаем княжество просто губернией. Но сначала туда надо будет ввести дополнительные войска. К бабке не ходи — начнутся волнения. И по Польше також придется что-то решать.

Опять споры, кулуарные интриги… Только сейчас октябристы и Ко поняли, какую власть получает не просто Дума, а главы комитетов. Опять пошла торговля. Конституцию мы могли принять простым большинством, но я хотел ⅔. А желательно единогласно. Понятно, что националы будут против, левые скорее за — перед ними открывалась возможность взять всю следующую думу. Образованных среди эсеров и трудовиков — пруд пруди. Оставалось убедить октябристов. Делать было нечего, пообещал переголосовать комитеты. От обещал ведь никто не обнищал, правильно?

Наконец, рано утром, двадцатого декабря 1907-го года, в пять тридцать, подавляющем большинством мы, сонные и вусмерть уставшие, приняли Конституцию. 402 голоса за, сорок один против. Каждого заставил лично подписаться на огромном листе-приложении. Те, кто против, тоже. Страна должна знать своих героев!

Собрав все документы, я помчался в редакцию Слова. Там тоже не ложились спать — ждали. Точнее попытался помчаться. Дорогу из приемной мне преградила Елена.

— Ты?!? — я обалдело уставился на эсерку, которая была одета под мещанку. Простенькое, серое платье, замызганный полушубок. На голове — цветной платок.

— Я! Специально приехала посмотреть, правда ли?

— Что правда?? — я затащил Елену внутрь, захлопнул дверь — С кем Алексей??

— Мальчик с Распоповым, учится играть в чижика — девушка достала из кармана часики, посмотрела на них — Точнее, учился. Сейчас спит.

— Ты должна быть с цесаревичем! — прошипел я ей в лицо — Ты что творишь??

— Это что ты творишь?? — прошипела в ответ эсерка — Взял себе Танееву в любовницы и думаешь, я не узнаю?! Где она?

Елена пробежалась по приемной, зашла в кабинет.

— Окстись! Шесть утра! Анна устроилась ко мне секретарем. Я ей обещал помочь, когда жил во дворце…

Какой дурдом! Страна входит в эпохальный период, я везу публиковать важнейший после Русской правды документ в истории России, а тут Елена с ревнивыми бреднями.

— А это? Это что? — девушка кидает на стол номер “Кабацкого листка”, низкопробной желтой газеты. В ней целая статья посвящена персонально мне. И Танеевой. Ее называют госпожа Т. Журналист прямо намекает, что “старец” соблазнил и увел прямо из под венца фрейлину двора. Скандал!

А ведь я даже не прикоснулся к Анечке. Хотя та и намекала. Во дворце зашла в мои покои полураздетой, спрашивала не надо ли чем помочь. Но я работал над правками к Конституции — мне было не до утех. А теперь обидно. Так хотя бы за дело полоскали.

— Ложь! От начала до конца — отмел я подозрения Елены — Ничего промеж нас с Танеевой не было! Богом клянусь!

Я перекрестился. После чего взял икону из красного угла, поцеловал.

— Ну раз так… — эсерка в удивлении покачала головой

— Елена Александровна! — я умоляюще сложил руки — Езжай обратно! Завтра вам возвращать Алексея. Кстати, мальчик сможет вас опознать?

— Нет. Как ты и велел, мы надевали на лица шелковые маски. И ему тоже, вроде как игра.

— Тогда срочно езжай назад. Как только все будет готово, дай знать.

По пустым, утренним улицам я почти мгновенно домчался до редакции Слова, текст Конституции тут же начали заверстывать.

— Эпохально! Я прямо поверить не могу… — Перцов прыгал от счастья и даже позвал Адира сфотографировать сначала меня, а потом себя с листами Основного закона — Мы считай вошли в историю! Да что вошли… Вбежали!

Ага… Как бы нас за такое из истории не вынесли. Вперед ногами.

— …. никто не ожидал. Месяца не прошло, как Его императорское величество вновь наотрез отказался от Конституции — и тут вдруг такие перемены — Перцов продолжал фонтанировать эмоциями — Григорий Ефимович, вы не знаете, что случилось?

Киднепинг будущего русского царя. Я очень надеялся, что благодаря моим усилиям Ипатьевского дома в этой истории не случится и мы с Алексеем и княжнами отделались “малой кровью”.

— Царь внял чаяниям народа. И моим молитвам — я тяжело вздохнул — Но уверенности, что до конца — нет. Павел Петрович, вели подверстать внизу передовицы объявление.

— Какое??

— Сегодня с обеда и все следующие дни на Дворцовой площади мы будем славить царя.

— Дельно! Сейчас же распоряжусь.

Перцов убежал, а я перекусил в трактире и поехал … в Зимний. Взошло яркое солнце, день обещал быть ясным. Опять начала стучать капель — декабрь выдался непривычно теплым, не питерским. На улицы, со вчерашними газетами в руках, высыпали толпы людей. Они яростно о чем-то спорили, кто-то уже шел быстрым шагом в центр. Ничего… Сейчас мы по вам вдарим экстренным выпуском Слова — Перцов велел нанять максимальное количество уличных мальчишек-газетчиков — и вот тут посмотрим чья возьмет. Ни секунды не сомневался, что Николай попробует все откатить обратно.

В Зимнем я скинул шубу служителю, быстрым шагом пошел в рабочее крыло. Дворец напоминал растревоженный улей, чиновники бегали по этажам с бумагами, лица у них были ошалевшие. Кое-кто из знакомых лиц пристроился мне в фарватер, усилились перешептывания за спиной.

— Где кабинет главного цензора, Блюма? — я схватил первого попавшегося чинушу, рявкнул прямо в лицо. Пора показать этой братии, кто в доме хозяин. Столыпин запросто пришел на заседание Сеньор-Конвента Думы, ну и я тоже стесняться не буду. Меня провели к Блюму — круглому, одышлевому толстячку в пенсне.

— Указ о «Дополнении временных правил о повременных изданиях» вам уже не указ?! — грозно начал я, даже на закрывая дверь кабинета. Сзади прибавилось чиновников, народ вытягивая шеи, внимательно слушал.

— А что собственно происходит?!? — толстяк нервно подскочил из-за стола.

— А вот что происходит — я сунул ему в руки номер Кабацкого листа — Поносят сволочи, порочат светлое имя госпожи Т.

— Хотите знать кто это? — я повернулся к чиновникам.

Судя по их глазам — они хотели знать. Кое-кто даже очень-очень.

— Это Анна Танеева. Фрейлина государыни. Светлая, благочестивая девушка! Меня оклеветали, ладно, привык. Но ее!

Блюм прилично так взбледнул, засуетился:

— Собственно, мы в главном управлении по делам печати нынче такими вопросами не ведаем. Вам надо в Осведомительное бюро

— Умолкни! — опять рявкнул я — Развели тут бюрократию. Ну ничего… Мы с Петром Аркадьевичем вычистим ваши авгиевы конюшни!

С цензурой в стране и правда надо было что-то делать. МВД насоздавало дублирующих структур: Главное управление печати в теории контролировало всю прессу, могло закрывать газеты, но вот за достоверностью сведений, поступающих в газету, следило другое ведомство. Осведомительное бюро Главного управления цензуры. Лебедь, рак и щука.

— Сей же час все решим!

Упоминание Столыпина подействовало, Блюм засуетился, стал вынимать какие-то папки из стеллажа.

— Нужно заявленьице подписать, сразу дам делу ход

— Принесешь в кабинет Петра Аркадьевича — я уже выходил в коридор, расталкивая чиновников — Чего столпились? Работы нет? Зажрались вы тут, братцы. Ну ничего, нынче новые времена наступили. Теперича придется вам поработать как след.

Нагнав страху на бюрократов, я пошел в кабинет Столыпина. И сразу попал “с корабля на бал” — премьер проводил заседание кабинета министров. В усеченном составе.

Секретарь попытался встать “горой” на моем пути, но я его взял подмышки, переставил прочь. Сзади опять раздался дружный “ох”.

— Не помешаю, Петр Аркадьевич? — я снял черные очки, посмотрел на Столыпина. Тот тяжело вздохнул, кивнул в сторону свободного стула.

Присутствовали основные “игроки” — военный министр Редигер, мой “протеже” Янжул, черная лошадка, малознакомый мне министр иностранных дел Александр Извольский, грустный, с заплаканными глазами, граф Фредерикс. Этот мне вяло кивнул, отвернулся. Янжул, рядом с которым я сел, пожал руку. Приветственно улыбнулся Редигер.

Попал я в самый разгар того, как Столыпин устраивал выволочку главе жандармов Саввичу. Тот был — краше в гроб кладут. Похоже его выдернули прямо из больницы, не считаясь с состоянием. Саввич вяло оправдывался.

— Мы опросили уже больше сотни человек. Все дороги и морские пути перекрыты. Повсеместно организованы заставы. Привлечена армия.

— Удалось ли соблюсти секретность? — напирал Столыпин — Его Величество особо отметил, что все должно храниться в тайне!

— Нижним чинам дали установку, что украдены особо ценные документы. Их должны вывезти на ребенке. Ну и описание царевича.

— Начинайте повальные обыски — стукнул рукой по столу премьер — Переверните Царское село, если надо соседние поселки и деревни.

— Это больше двадцати тысяч домохозяйств! — ужаснулся Саввич — Нужна минимум пехотная дивизия

— У меня лишних войск нет! — развел руками Редигер — Все что были, уже и так привлечены на патрулирование. Можно попросить флотских…

Столыпин начал названивать морскому министру, которого не было на совещании, присутствующие стали шушукаться.

— Однако ж, господа — первым повысил голос Извольский — Что же теперь делать? Вот вы, Григорий Ефимович, что думаете?

Молодец. Перевел стрелки. Да еще с подначкой так, ухмылкой.

— Молил я Господа всю ночь аполся похищения, и дал он мне знак: вернется наследник здравым, а посему надо думать, как жить теперича своим умом.

Конституция дадена — я пожал плечами, взял со стола копию, что выслал фельдкурьером в Зимний ночью — По вашему составу мы сегодня проголосуем, волноваться не надо. Все кто на своих местах, там и останутся. Но на комитеты прошу прийти, выказать уважение депутатам. Пущай вам позадают вопросы, а вы поотвечаете.

Министрам это не понравилось. Какой-то сибирский мужик, пусть и с дворянством — будет им вопросы задавать.

— И на какой же комитет должен прийти я? — скривился Извольский

— Как какой? Иностранных дел. Там, кстати, покамест я в председателях состою — моя плотоядная улыбка не пришлась по вкусу министру — Поговорим, обсудим…

Столыпин откашлялся громко и демонстративно:

— Господа, пока официально не опубликована Конституция, говорить о нашем ответственном правлении пока рано…

— Как не опубликована? — развел руками я, достал из портфеля сигнальный номер Слова. Специально сидел, ждал. Даже подремать успел чуток — Вот, держите.

Газета пошла по рукам, министры начали переглядываться.

— А теперича гляньте наружу

Я первый встал, подошел к окну. На дворцовой площади собирался народ. Бегали городовые, вокруг Александрийского столпа кружила стая голубей.

— И что же это значит? — Янжул встал рядом, близоруко прищурился

— Как что? Будем славить царя. Митинг, резолюция. Все как полагается. Думаю, так еще взять у народа наказ для правительства и Думы. Как считаешь, Петр Аркадьевич?

Столыпину это все активно не нравилось, он сморщился. Да, вот так… “Рыбка плывет, обратно не отдает”. Поди, устрой, второе кровавое воскресенье! Нет уж, теперь все по-новому будет.

— Господа, совещание окончено — премьер встал, тоже взглянул в окно — Александр Петрович — это уже Извольскому — Будьте любезны на днях появится в Таврическом. Да, да, вы первый. Проявим уважение Думе. Она теперь…

Тут Столыпин запнулся, не знаю, какое подобрать слово. Я помог:

— Она теперь верховная власть. Ну и вы, господа, конечно, тоже.

Всей гурьбой мы вышли из кабинета, министры тут же начали закуривать. Я подписал заявление трясущегося Блюма и тут же попридержал за локоток уходящего Редигера.

— Александр Федорович, на пару слов.

Увлек министра в коридор, подальше от посторонних ушей. Встали в уголке, я в волнении хрустнул пальцами. Теперь все и решится.

— Может возникнуть ситуация… Нехорошая. Когда злые люди будут отговаривать Его императорское величество… от даденного слова.

— Вы про манифест?

— Именно — я тяжело вздохнул — Народ взбудоражен новыми свободами. Не хотелось бы второго Кровавого воскресенья.

— К тому есть основания? — военный министр напрягся

— Идут сообщения…

— И что же делать? — Редигер растерялся

— Громко и недвусмысленно объявить, что армия — вне политики. Петербургский гарнизон останется в казармах.

— У жандармерии есть свои части!

— Есть — покивал я — Но их мало для разгона такой толпы. Которая пока настроена мирно. Слышите? Поют Боже царя храни!

Редигер задумался. Решалась не только его судьба, но судьба всей страны.

— Я поеду к Лауницу, буду у него — министр кивнул сам себе — Будет что… Удержу от поспешных действий. Но гвардия мне не подчиняется. Так что…

— Петра Николаевича еще не успели снять — усмехнулся я — Повидаюсь с ним. Думаю, и гвардия будет верна приказу Великого князя, останется в казармах.

Как хорошо, что власти не успели сделать полицейскую стражу. Эти бы не колебались…

В полдень, когда я я вернулся из Зимнего в Таврический и даже успел еще пару часиков вздремнуть тревожным сном, из Царского пришла телеграмма “Пополнение в колонии готово к отправке”. Я потер руки! Все идет по плану! Тут же отправил Дрюню, в пенсне и при усах, в мундире жандармского поручика, на телеграф в Питере отбить депешу дворцовому коменданту “Известная вам персона гостит рядом, в доме дяди. Буквы вырезаны из газет”.

Я же упал в кресло у окна и прикрыл глаза, перед которыми как живая встала картина Царского Села. Готов поклясться, что там бушует тот еще вихрь!

Наверняка поначалу пошлют эскадрон-другой кирасир в Гатчину, где живет дядя царевича великий князь Михаил. Потом кто-нибудь сообразит, что есть и другой дядя — не цесаревича, а царя. Кинутся на дачу НикНика, окружат ее, найдут Алексея…

Поскачут посыльные в Александровский дворец, в Гатчину, пока там не наломали дров, из дворца помчится повозка с императорской четой и весь конвой… Еще через полчаса во всех церквях прикажут бить в колокола, а меня настоятельно затребуют в Царское.

И начнется последний акт этого “Марлезонского балета”.

Глава 3

Перед отъездом в Царское, я успел собрать всю верхушку небесников. Распределил кто когда выступает на митинге, велел согнать в первые ряды всех партийцев, иоанитов и стоять до последнего. Организовать горячее питание из всех окрестных кабаков. Хотя бы для основных участников. Оных разделить на десятки, свести в сотни. Вытряс всю партийную кассу ЦК — на еду, на дрова…

— Что же и ночью стоять? — удивился капитан

— Хотя бы пару тысяч организуйте. Знаю, будет холодно. Грейтесь у костров. Составьте смены.

— Гармонистов надо — под общественные гуляния все оформить — сообразил Булгаков

— Да хоть цыган. Денег я вам дал, держите народ. Все решится в ближайшие дни. И вот что… Пошлите за моей семьей в Царское. Пусть нарядятся в крестьянскую одежду — выйдут со мной все на сцену.

Мне важно было показать народу, что я плоть от плоти его. Выражаю дух и букву общественных запросов. Меня должны увидеть с семьей и на уровне инстинктов понять — “этот наш, этот не предаст!”.

— Так нет сцены то — простодушно удивился Стольников

— Так сделайте. И поскорее!

— Прямо на Дворцовой площади??

— Долго ли срубить плотникам? От городовых препятствий не будет. Столыпин выжидает, ждет чья возьмет.

— А почему чья-то должна взять?

Вернадский вообще не понимал о чем речь. Царь уже даровал Конституцию. А тут я организую по-сути бессрочный митинг. Вроде и в поддержку, но с кострами по ночам.

— Потому, что прямо сейчас Николаю все его родственники, часть министров, все эти гвардейские князья да графья нашептывают отменить Манифест.

Я был уверен в своем заявлении. Власть просто так не отдают. Аристократия теряет очень многое. От кормушки их будут отодвигать — почище чем во времена отмены крепостного права.

Я это понял, когда “буквально на минутку” в кабинет после совещания заскочил глава фракции эсдеков — Чхеидзе. Николай Семёнович после того как Мартов сбежал к Ленину в Швейцарию оставался пожалуй, единственным рукопожатным левым. Пытался лавировать между всеми силами — и со своими не рассориться и в Думу пройти. Хоть и маленькой фракцией, зато горлопанистой и активной.

— Позвольте, Григорий Ефимович поздравить с небывалой победой! Колоссальный прогресс для России! Если потребна какая помощь…

Чернявый, с грузинскими корнями Чхеидзе прямо светился. Вот рупь за сто даю, он уже настрочил телеграммы всей сбежавшей левой верхушке — от эсеров до большевиков, всем этим черновым, лениным, да и своему патрону Мартову тоже. Ура, мы ломим — гнутся шведы. Пакуйте чемоданы — Родина ждет.

— Спасибо, обойдусь — я мрачно смотрел на депутата от тифлисской губернии. Вот моя следующая головная боль. Эти имеют огромную поддержку, на честных выборах могут запросто победить, просто на волне эйфории. Возьмут большинство и врубят страну Советов. А там гражданская война, оккупация, торговая блокада, голод и разруха. Знаем, плавали…

— Срочно закон о реквизиции! — размахивал сигаретой Чхеидзе — Кабинетные земли в общественный фонд, бюджетные ассигнования на царя и великих князей — пускаем на образование, реформы…

— У меня тут не курят, Николай Семёнович — осадил я шустрого эсдека — И никаких реквизиций мы проводить не будем!

— Извините, взволнован, — туша сигарету произнес депутат — Но вот насчет реквизиций вы не правы, взгляните на вот эти выкладки.

Чхеидзе подал мне пачку документов. В основном это были расчеты царских богатств. Причем довольно точные. Каждый император имел свой капитал, который формировался с его рождения. Сначала эта сумма составляла двадцать тысяч рублей в год, а после совершеннолетия — сто. К моменту коронации Николай имел на счету больше миллиона рублей. Плюс еще двадцать миллионов рублей, которые в качестве наследства были оставлены сыну Александром III. Они хранятся большей частью в виде ценных бумаг в Bank of England, частично в немецких банках.

Я поднял ошарашенный взгляд на Чхеидзе. Да… глубоко копают союзнички. Ведь не сами левые получили все эти цифры. Углубившись в бумаги, я узнал, что только личное “жалование” Николая составляет двести пятьдесят тысяч рублей в год. На конец прошлого года состояние царя превысило тридцать миллионов!

Эх… я мечтательно зажмурился. Волго-Донской канал — десять с половиной миллионов золотых рублей. Железная дорога в Финляндию, дабы привязать их к нашему зерну и легко перекидывать войска — еще два миллиона. Романов на Муроме — полтора миллиона. С дорогой все шесть. Янжул прислал в канцелярию расчеты министерства финансов — цифры впечатляли.

Время поджимало, но я не мог оторваться от документов. Ежегодно из общих доходов империи на двор и траты самодержца выделялось двадцать миллионов рублей! В месяц царская семья расходовала более полутора миллионов… Гигантские деньги. Почти два миллиона в год тратилось на поддержку российского искусства и благотворительность. В основном на содержание театров. Ну да… балерины — наше все.

— Вот-вот — покивал Чхеидзе, заметив мою мимику — Этих денег с лихвой хватит, чтобы решить проблему голода в губерниях, удвоить количество школ… Утроить! Мы готовы помочь с реквизициями. У нас есть товарищи, которые…

— Спасибо, не надо — оборвал я лидера эсдеков — Вы за последние три года так напомогали, что Россия до сих пор кровью харкает. Мало вам эксов было, еще реквизиций захотели! Так вот, их не будет!

Задумался, добавил:

— По крайней мере сейчас.

Чхеидзе нахмурился, захотел сказать что-то резкое, но сдержался. Я решил ему подсластить пилюлю.

— Максимум, что могу предложить — это закон о всеобщей амнистии. Но под обязательный публичный и письменный отказ от революционной деятельности. И только в отношении граждан, не причастных к терактам.

Лицо Николая Семёновича просветлело.

— Да, да… это было бы весьма кстати. Жест примирения новой власти с нашими левыми.

— Каждого из ваших теоретиков — я назидательно поднял палец вверх — Должны взять на поруки трое из почтенных граждан. Также как я взял Варженевского и Щекина

— Это весьма необычно…

— Зато действенно. Я за них отвечаю, наставляю. И посмотрите результат! Щекин — глава огромного делового объединения. Банк, с полдюжины заводов… А Варженевский! Законы для Думы пишет. А год назад чем занимались? Первый раздавал ваши революционные брошюрки-листовочки. Второй чемоданчик с бомбами хранил… Я вас уверяю, Варженевскому так и вовсе виселица грозила. Щекина поди выслали бы в какой-нибудь Туруханск — я посмотрел на часы — мне уже пора было лететь в Царское — там бы его “отполировали до революционного блеска” ваши друзья-товарищи ссыльные, пара терактов и тоже добро пожаловать на эшафот.

Чхеидзе хотел что-то возразить, но я постучал ногтем по Брегету:

Пора, мой друг, пора! Покоя сердца просит

Летят за днями дни, и каждый час уносит!

— Пишите законопроект об амнистии — тут мне пришла в голову идея, я усмехнулся — Кроме публичного обязательства не фрондировать, пропишите ускоренную процедуру помилования. За сто тысяч рублей в бюджет. Поди подпольные кассы эсдеков, да эсеров с большевиками не оскудеют?

Надо было видеть лицо Чхеидзе!

*****

Пока ехал в Царское на финальную битву добра с нейтралитетом — просмотрел выкладки по бюджету Российский империи. С ним и правда, надо было разбираться. На первый взгляд все выглядело неплохо. Доходы с расходами сводятся с положительным сальдо — профицит по прошлому году составил целых сто сорок миллионов рублей. Весь бюджет — почти семь миллиардов. Это при том, что в Англии и Франции чуть больше десяти миллиардов.

Но были три существенные проблемы. Во-первых, высокая долговая нагрузка. Русско-японская война дорого далась государственным финансам. Пришлось много занимать — а теперь необходимо много отдавать. Госдолг почти девять миллиардов! Одной только Франции платим в год по триста с лишним миллионов рублей процентов. Тут единственным выходом я видел — перезанять у Германии много и надолго, а после начала Первой Мировой помахать ручкой “кому должен — всем прощаю”. План с секретным названием “хитрое рефинансирование”.

Вторая проблема — винная монополия. Народ спаивают и спаивают активно., водка и прочий алкоголь приносят бюджету девятьсот миллионов рублей из общей суммы доходов в три с половиной миллиарда. То есть почти четверть того, что заработало государство. Собственно, это был тот вопрос, на котором сломали голову несколько министров финансов. Тут выход я видел один — постепенно ограничивать продажу алкоголя, вводя подоходный налог. Перефразируя известный афоризм — не бывает публичного представительства без налогов. Хотите своих депутатов в полновластной Думе? Платите. В 1916-м году власть и так введет подоходный налог, но из-за войны его банально не успеют собрать. А потом сухой закон, обрушение бюджета, новые займы у союзников. Нет, с налогом придется ускориться. Я написал записку Янжулу о том, чтобы вопрос рассмотрели срочно и заодно побыстрее решали с акцизом на табак. Его продажа тоже будет быстро увеличиваться.

Третья беда России — сильная зависимость от экспорта зерна. Урожайный год — дела идут в гору. Все пляшут, поют песни… Неурожай? Сосут лапу, голод по губерниям, народ ест лебеду. Ближайшие пару лет эта проблема стране не грозила. Но потом… Надо ускорить строительство складов государственного резерва, регулярно выделять средства на закупку зерна. Иметь в бюджете статью на непредвиденные нужды, чтобы и балансировать выпадающие доходы от неурожайных лет. И срочно развивать экспорт других товаров. А это значит, развивать всю экономику.

*****

Караулы вокруг Александровского дворца так и не сняли — на каждом углу торчали солдаты Гвардейской стрелковой бригады. Хотя зачем они здесь и сейчас — наверное, не смогли бы ответить и самые высокопоставленные командиры. Так, изображают безопасность и бдительность.

А громадная толпа придворных, генералов и чиновников всех мастей, забившая под завязку залы сразу за парадным входом во дворец, изображала верноподданичество и всеобщую радость по случаю избавления. Интересно, а как они все узнали о произошедшем, если все было велено держать в тайне? Нет, надо срочно российский истеблишмент вздрючить на предмет сохранения секретов, и вздрючить жестоко. Нужно какое-то показательное дело. Пусть Корнилов займется.

Сейчас кое-кого, конечно, и без меня вздрючат, но вовсе не за секретность и неумение держать язык за зубами. Словно в подтверждение моих мыслей, двери в царское крыло выплюнули пожеванного Герарди, вытиравшего лоб платком, отчего пришел в беспорядок его зачес. Подполковник выглядел затравленным и даже настолько скукожился, что его высокий рост перестал бросаться глаза. А отчаянные взгляды не вызывали в собравшихся никакого отклика. Обычный закон бюрократической стаи: подтолкни падающего и займи его место, ну или как там оно у них формулируется. А Герарди был именно что упавшим со своих высот под тяжестью повешенных на него обвинений. Причем уже второй раз. Сановная толпа расступалась перед ним, будто не желала прикоснуться к прокаженному.

— Добрый день, Борис Андреевич, — придержал я его за локоток в коридоре. — Вы в прошлый раз очень спешили, может, сегодня у вас найдется минутка?

Он затравленно взглянул на меня, но я старательно избегал издевательского тона. В самом деле, специалист ведь неплохой, а нам контрразведку комплектовать надо. Сейчас покровители от него откажутся, человек в полном раздрае, тут самое время подобрать, обогреть… Или подогреть, обобрать, уж как получится.

— Да, найдется, — с некоторой даже надеждой ответил полицейский. — Уж извините за прошлый раз, сами понимаете…

Договорить ему не дали — появился Прохор Старков:

— Григорий Ефимович, вас требуют.

Я кивнул:

— Иду. Борис Андреевич, приезжайте ко мне в Юсуповский завтра, поговорим.

Алексея держала на руках Аликс и отпускать не собиралась. Своего рода тихая истерика — вцепилась в обретенного сына и даром что не подвывала. Царь обретался рядом, придерживая жену. Единственный, кто был спокоен — это сам Алексей. Он сосредоточенно облизывал леденец на палочке и пока что не реагировал на воздыхания родителей. Но если так и оставить, то наведет ему Аликс истерику, как пить дать наведет.

Я размашисто перекрестился и грянул:

— Слава богу! Внял нашим молитвам!

Аликс повернулась с желанием прикрикнуть на нарушителя спокойствия, но увидела меня и только тихо заплакала.

— Матушка, да что же ты? Все хорошо, дай сыну отдохнуть, да и сама тоже отдохни, лица на тебе нет!

Мало помалу я успокоил императорскую чету и даже забрал Алексея себе на руки.

— А я в чижика играть умею! — похвастался ребенок.

Вот же пластичная психика у ребенка. Через годик и забудет обо всем — даже удивляться будет, если напомнят. Да не было такого…

— Ай, молодец! Вот лето придет, мы с тобой в чижика наиграемся! И в пристенок, и в бабки и в городки с бирюльками!

Няньки цесаревича, стоявшие по стенке, изобразили неприятие этой идеи, вытянув лица сверх всякой возможности.

— Что кривитесь? Нужные игры, руку и глазомер развивают. Государ Александр III, небось, не брезговал в городки играть!

Крыть было нечем. По мановению царя я передал наследника двум боннам с охранником и вышел вслед за императором в кабинет.

Николай осунулся, под глазами стали заметны мешки, в бороде заблестела седина. Нда. сорока лет еще нет мужику…

— Ну что, рад? Этого хотел? Умаления самодержавия, коим Россия держалась? — наехало на меня его величество.

Я только вздохнул. Ладно, попробуем иначе.

— Ты, государь, сейчас убиваешься, как купец, деньги вложивший в фабрику.

— Что за чушь?

— Ну как же. Вот был, скажем, миллионщик, решил он новую фабрику построить, вложил полмиллиона и сидит, плачет — ай-ай-ай, капитал умалился, был миллион, осталась половина! — я изобразил плаксивого купца, отчего царь хоть и криво, но усмехнулся.

— Ну так у него фабрика будет, зря плачет!

— Вот именно, государь. И твое “умаление” — это такое же вложение в Россию, как и купеческие полмиллиона в фабрику.

— Не знаю, — Николай достал портсигар, вынул из него папиросу, обмял, но продолжал держать в руке. — На меня родственники и Синод давят, требуют отменить конституцию.

— Даденое назад забрать? Боюсь, лишь большой кровью получится, мало нам горя было. Нельзя так с людьми…Вона скока их на площадях стоит нынче.

Это подействовало. Николай покивал как-будто соглашаясь. Поди уже доложили про Дворцовую площадь. Только я успел порадоваться, как Николай продолжил в ту же дуду:

— А вымогать конституцию можно было? Тебе-то что, вон, в Думе на первых местах засел, с конституцией только сильнее будешь!

— Так и ты, государь, сильнее будешь, если того пожелаешь!

Николай недоуменно уставился на меня, так и забыв прикурить. Пришлось объяснять.

Конституция, в первую очередь, это разделение ответственности. Царь отвечает за все победы, а Дума и выборное правительство — за все поражения. Никто не посмеет тыкать пальцем в царя, как это было после Цусимы и Кровавого воскресенья. Царь — верховный арбитр.

А что “народ у нас не дорос”, так то и хорошо, Дума оттого у нас слабенькая, без традиций, крутить-вертеть такой особых умений не надо.

И взять те же Европы, брата Георга и брата Вильгельма — куда как много власти имеют, и это при конституциях, парламентах-рейхстагах, свободной прессе и так далее! А народ русский, чай, не глупей немцев. И родственники сообразят, что в новых условиях им куда лучше, и церковники, что добиться Патриарха теперь можно проще простого — внести законопроект в Думу и все. И что я считаю необходимым увеличить цивильный лист до пятидесяти миллионов.

Вот-вот. Не грабить царя надо, а добавить ему денег. Кнут и пряник.

Цифра впечатление произвела. А я дополнил, что если раньше в год строили, скажем, тысячу школ, то “прогрессивная общественность” все равно шельмовала царя — а почему не две тысячи? А теперь, когда Николай отойдет немножко в сторону, каждая построенная им школа или больница будет только в плюс, а за нехватку ругать будут Думу.

— И много ли мне школ строить надо? — ернически спросил император, наконец-то зажегший спичку и затянувшийся табачным дымом.

— Не знаю, государь. Да и не в школах лишь дело. Вот, к примеру, авиация…

— Знаю, знаю, — замахал он рукой с зажатой папиросой, — все твои мечтания!

— То не мечтания, — строго ответил я, — ведомо мне, что из сего баловства важнейшая ветвь вырастет, воздушный военный флот! И что России таковым обладать необходимо!

Он только ладонью махнул.

— Мало ли у нас дел, на которые вечно денег не хватает? Вот, положим, те же школы. Можно ведь не их строить, а учительские семинарии. Ты одну семинарию построишь, а Дума, чтобы учителей пристроить, будет вынуждена создать десяток-другой школ…

— Скажи, Григорий, а тебе лично что в этом нужно? — царь строго посмотрел на меня.

Ну, гражданин Распутин, держись! Я снял очки и ответил прямым взглядом:

— Не для себя стараюсь, мне за державу обидно! Коли думаешь иначе — прикажи вывести меня в парк да пристрелить. Или вон — я кинул на стену, где висело оружие — шашкой заруби.

— Ну полно, полно, не обижайся. Я думаю, в честь избавления Алексея надо нам на богомолье съездить. Ты тоже давай с нами.

Я поклонился. Кажется, момент истины позади.

— Обязательно, государь! А насчет конституции — пусть пока поиграются. Еесли уж сильно в лужу сядут, тогда и отменить можно будет…

Царь пристально посмотрел на меня, но промолчал.

*****

До Юсуповского дворца добрался в разобранном состоянии, сильно сказалось напряжение от разговора и последовавшей трехчасовой молитвы с царским семейством.

Позвонил Перцову, дал указание малость сменить тон в нашей рекламной кампании, упирать на то, что конституцию мог даровать только такой сильный и справедливый государь, как Николай.

Анечка оставила подборку газет — все российские, за исключением совсем уж черносотенных, ликуют, да и монархисты не то, чтобы резко против. Хотя положение у них идиотское: они же за самодержавие? Ну так самодержавный царь самодержавно от оного отказался. Вы против? То есть, вы против самодержавия? Бу-га-га-га!

“Цивилизованные страны” всячески приветствовали. Выше всех в воздух чепчики бросали французы, англичане и немцы реагировали посдержанней. Австрияки, падлы, хоть и поздравили, но сквозь зубы. Дескать, посмотрим, как русские варвары приживутся в семье конституционных монархий. Но приветственные телеграммы все братья по классу прислали — Вильгельм, Георг, Франц-Иосиф, Виктор-Эммануил и всякие прочие шведы, голландцы и португальцы с испанцами.

Разогнал соратников — Лена, как ни ворчала, отправилась обратно в Сызрань. Убедить смог только тем, что там нужны заботливые руки и хозяйский женский глаз. Дрюню загнал в Финляндию отлеживаться, боевиков услал в Покровское семьи повидать. И почувствовал себя как голым. Кто у меня остался? Стольников да Мефодий. Но зато конституция! Какой козырь у левых выбил, а? Стребовал себе мадеры да и напился на радостях. Хрен с тем, что завтра весь город судачить будет, должны же быть у старца недостатки?

Мысль эту я додумал утром, когда говорил с Герарди. Дав команду распустить митинг на Дворцовой, я заперся с Борисом Андреевичем в кабинете.

Золотых гор не обещал, но дал понять, что будет новая служба и что в ней очень нужны будут опытные люди, пока же надо некоторое время не высовываться, пока острота событий не сойдет на нет. Герарди ушел, а я решил что одного Евстолия уже не хватает, надо нормальную службу безопасности разворачивать — вон Дума, проходной же двор! Силовой блок у меня уже есть, дело за оперативным и аналитическим. Кого бы придумать на место начальника личной спецслужбы?

Глава 4

Чертог сиял, гремели хоры. А куда деваться — заселился во дворец, так будь любезен давать если не балы, то хотя бы приемы. Тем более, по случаю Рождества. И принятия Конституции.

“Сегодня у нас пол-Петербурга” — расхожая фразочка эстрадных конферансье вполне точно описывала происходящее. Верхушки всех думских фракций, все “небесники”, Кованько с авиаторами, ученые, включая Менделеева, инженеры, лучшие ученики колоний и педагоги с дядьками … Вот прям “Елка в Кремле”. Даже две — днем для подростков и вечером — для взрослых.

В приглашении попросил Танееву четко написать, что подарков не надо, лучший подарок — пожертвовать на колонии. Но все равно, несли — “Ну как же без подарка, такой день!” Пришлось выделить комнатку, чтобы все складывать, а голову ломать, куда это все деть, придется потом.

Были, конечно, и толковые вещи. В первую очередь книги, в том числе религиозные. Так, Юсуповы подарили одно из первых русских Евангелий в переводе от Российского библейского общества. Аж 1819-го года. Раритет каких поискать. Менделеев притащил “Размышления о причине теплоты и холода” Ломоносова с дарственной надписью автора. Благодарил Михайло Васильевич не кого-нибудь, а саму Екатерину Великую. Историк во мне немедленно ожил, растрогал меня до слез, я долго благодарил Дмитрия Ивановича и даже расцеловался с ним, борода в бороду. Ну и тот спел мне дифирамбы про меценатство: работы по синтетическому каучуку, что я спонсировал, дали первые результаты.

— Получены образцы на основе этилового спирта, бутадиена с последующей анионной полимеризацией жидкого бутадиена в присутствии натрия! — торжественно сообщил Менделеев.

— Дмитрий Иванович, дорогой, я в этой вашей научной физике ничего не понимаю. Вы простыми словами скажите — пора думать о создании завода или нет?

Менделеев прямо воспарил, но в запросах своих остался реалистом:

— Опытного завода, или крупной лаборатории, Григорий Ефимович! Рано пока на большое производство замахиваться.

Кроме тех, кого я числил “под крылом”, набежало изрядно левой публики — бьюсь об заклад, почуяли возникновение нового центра силы в российской политике и поспешили выразить свою извечную благорасположенность к демократии и конституционному устройству. Вчера они, конечно, об этой своей расположенности и сами еще не знали.

В первую очередь это были разного рода купцы и финансисты. Разумеется, Лазарь Соломонович Поляков. С ним после известных событий у нас сложились отношения, которые можно описать словом “вооруженный нейтралитет”. Его банки государство поддержало, но финансисту было объявлено, что больше на махинации глаза закрываться не будут — за любую попытку насхемотозить денег кара последует незамедлительно, Сахалин еще заселять и заселять. В качестве жеста примирения, я договорился о включении Лазаря Соломоновича в комиссию по совершенствованию банковского законодательства, которую возглавлял мой протеже Янжул. Поляков на практике увидел, что государство закрывает основные дыры, через которые так легко получалось воровать деньги, и притих.

Банкир, к моему удивлению, подарил “Ярмарку” Кустодиева. Картина сразу вызвала неподдельный интерес — к ней началось паломничество гостей. Кустодиев сейчас, считай, придворный живописец, в большой моде. Впору ставить "лейб" на визитные карточки.

А вот “Мальчик с трубкой” и “Молодая девушка с цветочной корзиной” Пикассо, что подарили Рябушинский и Морозов-младший, понимания не вызвали. Розовый период мастера с трудом заходил публике. Пришлось пообещать разделить коллекцию по залам и направлениям. Коллекцию! По всему выходило, что я уже начал обрастать собственным музеем. Не пора ли обратить внимание финансовых тузов на скульптуры? Ведь не последний прием даю.

Все трое воротил в частных разговорах требовали одного. Свободы вероисповедания! И старообрядцы и евреи хотели открывать молельные дома, церкви без разрешения полиции, свободно отмечать священные праздники, проводить собрания верующих, одним словом вести полноценную религиозную жизнь.

Это еще сильнее грозило столкнуть меня с замшелым православием в лице Антония и Феофана. Отношения накалялись, в проповедях в столице питерские священники все чаще стали упоминать лжестарцев, которые находятся в состоянии “духовной прелести”. Т. е. соблазнены дьяволом. Без имен, но с конкретным таким, жирным намеком. Тревожный звоночек. Хотя дело о моем “хлыстовстве” затихло само собой, а насчет дарование конституции церковь и вовсе отмолчалась — конфликт шел по нарастающей.

И с этим надо было что-то делать.

Отбоярившись мутными обещаниями решить вопрос с вероисповеданием, я пошел встречать следующих гостей.

Засвидетельствовать свое почтение прибыл престарелый граф Сольский. Трагическая в чем-то фигура — при Лорис-Меликове был сторонником введения народного представительства, при Александре III его задвинули “за шкаф”, на канцелярскую должность. Все равно остался конституционалистом, только сильно умеренным, и вот под конец жизни — нате, сибирский мужик пробил то, о чем он только осторожно намекал. Принял я дедушку со всей вежливостью, не преминул сказать, что наши достижения только благодаря тому, что мы стоим на плечах титанов. Польстил, в общем. Но визит знаковый — среди высшей бюрократии, как ни странно, конституцию желали многие. Для себя, конечно, но тем не менее.

Естественно прибыли и послы — поддержать Думу на новом для нее пути. Если английский и французские посланники держались скромно, изучали меня и окружение, то Фридрих Пурталес просто сиял. Как же… Неформальным лидером парламента стал, считай, германский “протеже”, с которым уже разные гешефты крутились-вертелись. “Уничтоженные” публичным скандалом черногорки, нейтралитет России в боснийском вопросе, поставки заводов… Глядя на довольное лицо немецкого посла, я прямо таки чуял, что зайдет вопрос и выходе из Антанты. В которую мы еще толком то и вступить не успели — всего три года прошло, как оформился блок Англии, Франции и России в противовес Германии, Австро-Венгрии, Италии. А немцы уже “работают” над его развалом. Нет уж, все это было не в наших интересах, о чем я завуалированно Пурталесу и сообщил. Дескать, “сами мы не местные”, только-только взобрались на Олимп, надо сначала оглядеться. А то падать далеко и больно.

Осторожничал я потому, что ссорится с немцами мне было совсем не с руки — от Сименса и Цейса продолжало поступать оборудование для радиотелеграфного и оптического заводов. Но и предавать союзников тоже не хотелось — те же англичане поставляли всю начинку для предприятия по производству бензиновых моторов. Стоит только заикнуться о выходе из Антанты — мигом перекроют кислород. И никакие Ротшильды не помогут. А ведь мне с них получать еще установки для химического завода! Так что лавировать, лавировать и еще раз лавировать.

Единственное, от чего не удалось отбояриться — от обещания первый официальный визит в качестве главы парламентского большинства совершить в Берлин.

*****

Разочарованный и обиженный на жизнь Никса, даже не дождавшись меня, с семьей отбыл на богомолье. Рождественские праздники для знати подзатихли, да и что в них нового? Список официальных мероприятий тоже небогат — прием у Столыпина, в Думе у Головина, да у меня в Юсуповском.

Стоит ли удивляться, что гостей все прибывало и прибывало? Образовалась целая пробка из экипажей, некоторые из посетителей были… ну со странностями. Мой “городовой” Евстолий аж с тремя помощниками справлялся все хуже и хуже, наконец, дело дошло до форменного скандала.

Самое начало его я пропустил: свалил от праздничной суматохи и многочисленных желающих “засвидетельствовать лично” в кабинет с Зубатовым. Праздник праздником, а работа работой, тем более в МВД перестановки и новые веяния, нужно держать руку на пульсе.

Пульс выглядел как объемистый портфель, из которого Зубатов извлек толстую папку с документами.

— Счета, недвижимость, заложенные драгоценности…

— Великий князь Алексей Александрович — я полистал бумаги, тяжело вздохнул.

— Он самый. А еще яхта, недвижимость записанная на его любовниц.

— Сергей Васильевич, — я поднял глаза на министра, — Зачем вам это?

— Вы же не просто так двинули меня наверх — Зубатов ткнул пальцем в потолок — Вам нужен результат. А какой сейчас лучший результат? Прижать к ногтю аристократов. За Генерал-адмирала никто не вступится, а дело будет громкое и показательное.

— Его любит Никса

— Пускай любит и дальше, — как-то легкомысленно махнул рукой новодельный министр. — Французы все одно его не выдадут, даже если мы проведем заочный суд. Чего наше законодательство, кстати, пока еще не позволяет. А с царем, вы отношения уже не наладите. Так чего теперь терять?

— Я обещал, что не будет реквизиций

— А их и не будет! Даю слово. Мы арестуем по уголовному делу недвижимость и драгоценности любовниц Великого князя, он тут же прибежит к вам договариваться. Не сам, конечно. А через доверенных лиц. Отдаст не все, но многое. Добровольно. Пожертвованиями.

Деньги бы нам не помешали… Сколько можно содрать с Алексея Александровича? Я еще полистал документы. На зарубежных счетах было около десяти миллионов. Даже если отдаст половину… Считай, железная дорога в Финляндию у меня есть. Плюс реконструкция крепостей в Польше. Овчинка стоила выделки.

— Ладно, возбуждайтесь.

Термин из будущего развеселил Зубатова, разговор пошел легче. Я узнал как идет реформа МВД, удалось ли назначить на посты в министерстве своих людей из охранки.

— Первым делом переподчините себе полицмейстеров в губерниях. Если надо кого снять из строптивых — не медлите.

Мы еще пообсуждали новую структуру МВД, я посоветовал, ссылаясь на опыт немцев и англичан, организовать при всех розыскных отделениях кинологические службы, а также создать кабинеты по изучению и систематизации отпечатков пальцев преступников. Дактилоскопия уже пришла в Россию, но пока ей занимались лишь пара энтузиастов.

— Я бы и своих денег дал на сие дело — жду от этого большой пользы.

Но тут шум из общих залов, все нараставший и нараставший, стал уже совсем нестерпимым, завизжала женщина, начались крики.

Мы, не сговариваясь, кинулись к дверям, распахнули их и через приемную выбежали в зал.

Твою бога душу мать!

Гвардейский (а других в Питере, почитай, и не водилось) офицер саблей крест-накрест рубил “Молодую девушку” Пикассо! Я уж было подумал, что это чокнутый поклонник классицизма, но понял, что еще немало гвардейских офицеров сдерживают толпу гостей и даже выталкивают ее из зала. Черт, откуда они тут вообще взялись?!

Я провел глазами по взбаламученному залу и понял причину — немного в стороне от центра событий стоял, криво усмехаясь, великий князь Владимир Александрович, окруженный десятком офицеров. Он заметил меня и уставился, зло и презрительно.

Однако! Крепко я накрутил хвосты всей этой сволочи, что великий князь лично приперся скандалить и дебоширить. Ну да ладно, хотите обострения — будет вам обострение.

Я дернул за плечо рубщика картин, и, когда он, пьяно покачнувшись, повернулся ко мне, пробил ему прямой в нос. Мы люди простые, гвардейским политесам необученные — он нелепо взмахнул руками, выронил свое пыряло и рухнул на пол, заливая мундир кровью из расквашенного носа.

Ко мне рванулись трое ближайших офицеров и в образовавшуюся брешь немедля хлынула толпа. Первого я встретил на противоходе и точно так же впечатал ему кулак в лицо, второй было замахнулся, но его свалил удар здоровенного небесника, третьего принял крестьянский депутат. Против народной стихии аристократия оказалась предсказуемо слаба, а у мужиков в глазах заиграло вырвавшееся на волю “Можно! Можно бить бар!”.

Стенку мы сформировали почти инстинктивно и в нее, влипая слева и справа, становилось все больше и больше народу, даже октябрист Гучков не удержался! Впрочем, он бретер и задира известный.

Офицеры от так очевидно выраженного народного волеизъявления попятились — не надо было обладать сверхъестественным чутьем, чтобы понять, что сейчас их будут бить, может быть даже ногами. И никакие сабли не спасут, клапан уже сорвало.

Ситуацию спас Зубатов, решительно вклинившись между сбившихся вокруг великого князя офицеров — аристократов и спортсмэнов — и русской кулачной стенкой, готовой посчитаться за вековые унижения.

— Господа, я предлагаю вам немедленно покинуть здание. В противном случае я, как министр внутренних дел, буду вынужден всех арестовать.

— Да как вы смее… — начал было Владимир Александрович.

— И последующем разбирательстве буду свидетельствовать, — твердо и четко выговорил Сергей, — что вы начали дебош и спровоцировали драку.

Непрошеных гостей без малого не вытолкали взашей. Двоих, с разбитыми носами, вели товарищи, под смешки, кто-то ернически пропел вслед:

Офицерик молодой,

Ручки беленьки,

Ты катись ка колбасой,

Пока целенький.

Под это дело я чуть не выдал на автомате:

…На фига нам император?

Создадим другую власть.

До свиданья, узурпатор!

Кто тут временные? Слазь!..

Но сдержался. Не сдержались остальные — проводили дорогих гостей свистом и хохотом. Для комплекта нужны еще “издевательства иностранных разведок”, но на это у нас послы есть.

— Мы еще посчитаемся! — уже в дверях погрозил мне кулаком дядя царя.

Чисто “Ну, погоди!”, ей-богу. Оброненная ценителем искусств сабля, которую в суматохе просто забыли, покинула дворец последней — я нарочито выкинул ее на набережную вслед гвардейцам.

Еще полчаса мы обсуждали случившееся, поднимали тосты, но адреналин, а с ним и азарт победы схлынули, за ними схлынули и почти все гости, мало ли что. Вот же сволочь гвардейская, изгадили праздник и даже от драки увильнули!

— Григорий Ефимович, — обеспокоенно подошел ко мне Зубатов, — вам нужно срочно озаботиться безопасностью здания. Бог весть, что могут учудить оскорбленные гвардейцы.

— Я, с вашего позволения, готов остаться, оружие у меня есть, — решительно влез Гучков.

Я поблагодарил его и прикинул — народу у меня хватает, депутаты да небесники теперь горы свернут, среди них немало стрелков, но это необученная сила, надо чем-то возможную атаку купировать…

— Сергей Васильевич, пулеметы из участков, насколько я знаю, с прошлого года еще не забрали?

Зубатов побледнел.

— Не слишком ли? Вы же не собираетесь расстреливать гвардейских офицеров?

Не хочется, но… не помешало бы. Меньше будет дураков, которые в 1914 поведут солдат на убой, в полный рост под шрапнелью, бравируя собственной “храбростью” и похлопывая себя стеком по сапогам.

— Пугнуть, только пугнуть. Думаю, звук пулеметной очереди сразу горячие головы остудит.

Зубатов несколько секунд подумал, а потом решительно кивнул. Видимо, окончательно встал на мою сторону против всей этой прогнившей верхушки. Да, совсем непонятно — чего это в России так свою аристократию не любят? Может, съели чего?

Два пулемета привезли на санях через полчаса, приставленных к ним унтеров я немедленно припахал для обучения меня, Гучкова и еще десятка желающих. Самым трудным было сбить полицейских с наезженной программы и объяснить, что нам нужно крайне быстро узнать азы — как заправлять и подавать ленту, как взводить, что делать при задержке и так далее. А внутреннее устройство, сборку-разборку мы как-нибудь потом изучим.

К ночи определились со схемой охраны дома, сильно помогли присланные Зубатовым полицейские, а также трансваальский опыт Гучкова. Выставили часовых, определили места для “максимок” в окнах, порядок смены и… завалились спать, не железные, чай.

Напоследок только поржали над новостями из города — по нему усиленно растекался слух, что “старец Гришка великого князя Владимира Александровича с лестницы спустил пинком под зад. Второй раз на задницу страдает, болезный”. Причем народ передавал этот слух со смешками, одобрением и даже сожалениями, что “не был при сей баталии хотя бы мичманом”. Народная любовь к великим князьям она такая, ага.

Утром я проснулся с гудящей, как бидон, головой — и вовсе не от выпитого, как можно было бы подумать. Я дежурил второй очередью, так что ложится до нее я посчитал бесполезным и сел писать статью для Перцова — “Слово” должно было выйти с заголовками “Великий князь под следствием!” и статьей про художества генерал-адмирала. Так что поспал всего часа три, как меня разбудили с офигительной новостью — гвардейцы строятся на Дворцовой площади. Я сначала и не поверил. Прямо фантасмагория какая-то. Милорадович скачет на лошади к восставшим, в него стреляет Каховский…

— И много их там? — мрачно спросил я у вестника.

— Видимо-невидимо, батюшка! — закланялся запыхавшийся мужичок из иоаннитов.

Видать, прямо от Зимнего бежал.

— Видимо-невидимо это сколько?

— Много, батюшка!

Твою мать, при моей больной голове еще и такие загадки. Выручил Евстолий:

— Надо в Зимний позвонить, им же из окон видно.

“Видимо-невидимо” оказалось цифрой в пределах двухсот человек, даже роты не набрали. Но сам демарш и наличие прямо перед правительственным зданием профессиональных военных с оружием уже немало. Пока все укладывается в понятие “мирная, но вооруженная демонстрация”, но шажок влево или вправо — и вот вам военный мятеж.

В голове стрельнуло и я, разозленный сверх меры, решил — терять нечего, и так вляпался по самые уши. Хотите повысить ставки? Да на здоровье, а коли меня пристрелят, так хоть в историю войду, как пробивший конституцию. Только хрен я дам меня пристрелить, скорее, сам…

А это мысль. Нет, это даже идея!

И минут через пятнадцать мой автомобиль уже вез меня, прилипшего, как банный лист Гучкова и полицейского унтера в сторону Эрмитажа. Сзади между нами, рылом наружу, торчал “Максим”, укрытый первым попавшимся покрывалом.

Стороны прибыли на площадь одновременно — я проехал по набережной Мойки до Певческого моста и оказался между Главным штабом и штабом гвардии, а минутой раньше по Миллионной прикатил Владимир Александрович. Он вышел из авто в распахнутой шинели на красной подкладке — весь такой модный — и встал со своими гвардейцами в строй.

Я заложил два пальца в рот и свистнул так, что соседи покачнулись. Над площадью взвились и захлопали крыльями птицы, гвардейские головы повернулись в мою сторону. Что примечательно — солдат там не было, сплошь офицерье. Белая кость, голубая кровь. Сбоку, в окнах Зимнего, замелькали головы чиновников, среди которых вроде бы мелькнула лысина Столыпина. Ну и отлично. Устроим для него показательное выступление.

— Что, господа хорошие, никак, в новые декабристы наметились? — прокричал я. — Так вспомните, чем они закончили.

Штыки качнулись было в мою сторону, но выдрессированная гвардейская сволочь без команды старшего не сдвинулась с места.

А старший, разглядев с кем имеет дело, матерно выругался, скомандовал повернуть фронт и взять винтовки на руку. Это что же, они на меня в штыковую собрались? Ладно, будет вам штурм Зимнего.

По моему взмаху шофер поставил автомобиль задом к площади, гвардейцы заржали — видно, решили что удираю, но заткнулись, стоило мне сорвать покрывало с пулемета.

— Как прицел выставлен?

— На две головы выше, — подрагивающим голосом ответил унтер.

— Вали отсюда, ты не причем, тут моя война.

Взялся за гашетку и врезал очередью над головами. Пули прошли мимо Александровской колонны, мимо Исакия и Адмиралтейства, над Конногвардейским бульваром, в сторону Новой Голландии… Гвардейцы аж присели, Владимир Александрович рот открыл — мир рухнул!!! Мужик, быдло, выскочка стреляет в великого князя из пулемета!

Собравшиеся было зеваки сыпанули прочь, а я чуть-чуть крутанул вертикальную наводку и еще раз провел стволом туда-сюда. Посыпались гильзы, вокруг кисло запахло порохом, несколько гвардейцев не выдержали, упали на булыжник, остальные замерли в полуприседе. Опытные, суки, знают, что до меня добегут от силы человек пять.

— Это было последнее предупреждение! Кто хочет жить — оружие на землю! — и демонстративно взялся за винт вертикальной наводки. Гучков с ошалевшими глазами, приподнял ленту, готовясь дальше подавать ее в приемник.

Рожу при этом я держал самую зверскую, что при бородище и очках было не так уж и трудно. Да и пулеметные очереди пониманию способствуют, коли уж не побоялся великого князя пугать, так обратной дороги нет, врежет такой и не задумается.

Потекли томительные секунды, воздух на площади аж звенел от напряжения, а потом раздались сразу два громких звука — упала на брусчатку винтовка и хлопнул револьверный выстрел. Один сдался, один застрелился.

И пошло-поехало — самоубилось, как потом выяснили, всего пятнадцать человек, остальные сложили оружие. Ну да ладно, будем считать, что гвардия за Кровавое воскресенье ответила.

От дворцового сада выезжали драгуны и автомобиль Редигера, по Большой Морской бежали солдаты в серых шинелях под командой Великого князя Петра Николаевича. Ну да, прямо-таки восстание декабристов, хорошо хоть без пушек обошлось. Я устало плюхнулся на сиденье и подмигнул смотревшим на все выпученными глазами полицейскому унтеру и Гучкову:

— Ну что, робяты, сделали мы с вами революцию?

Глава 5

Движуха на площади не затихала еще долго — Ридигер лично выставлял оцепление, из здания Главного штаба появился Корнилов, Петр Николаевич же удерживал своего сиятельного родственника, который, разглядев самоубийц, все рвался в рукопашную со мной. Его лицо покраснело, усы вздыбились. Он что-то несвязанно орал.

Лавр Георгиевич действовал решительней и толковей всех — он тут же направил своих СМЕРШевцев реквизировать окрестные кареты и авто, назначил экипажи автозаками и принялся паковать в них гвардейцев.

Когда мятежников оставалось человек двадцать, из Зимнего вышел бледный Столыпин. Первым делом он попытался успокоить Владимира Александровича, но бестолку. Вокруг оцепления снова начала собираться толпа горожан, пару раз хлопнул магний репортерских камер.

— Да, — Гучков витиевато выругался, подрагивающими руками прикурил у полицейского унтера и затянулся, — революцию. Младороссов, итить их мать.

— Кого??

— Были младоитальянцы, младосербы, младотурки. А мы вот, выходит, младороссы, — с каждой затяжкой Гучков возвращал себе спокойствие. — Мне тут еще вот какая мысль в голову пришла. Это ж мы одним авто с пулеметом роту остановили, а что если таких авто будет пять-шесть штук на полк? Я когда в Трансваале воевал, слышал про такие повозки, “галопирующий лафет” или что-то в этом духе… Жаль только, автомобилей у нас мало.

— Ну так и ставить на повозки, как вы говорите, — поддержал я будущего-бывшего военного министра, не все же мне двигать прогресс, — повозок у нас много. А на автомобили, помимо пулеметов, вешать броню, будут эдакие вездеходные бронепоезда.

Гучков, задумчиво глядя вдаль, докурил, накинул на пулемет покрывало, старательно подоткнул его со всех сторон и снова повернулся ко мне:

— А ведь интересно может получится!

Еще как интересно. Ладно, про гусеницы пока промолчу, нельзя столько всего и сразу.

Тем временем репортеры подбирались к нашему экипажу все ближе и ближе и я попросил Корнилова:

— Лавр Георгевич, будьте так любезны, распорядитесь отодвинуть обывателей и убрать газетчиков.

Оцепление сдвинулось и понемногу выдавило толпу за пределы Дворцовой площади. На опустевшем пространстве сразу стал виден каждый человек и на меня обратил внимание Столыпин. В руках он держал серебряную фляжку с чем-то явно горячительным:

— Боже мой… боже мой… Что ты натворил, Григорий!

— Я??

Столыпин приложился к фляжке и замер. Я почти силой вынул ее из рук премьера — ну да, отличный шустовский коньяк.

— Александр Иванович, — я протянул фляжку Гучкову, — не желаете?

“Октябрист” не желал. Он не мог оторвать взгляда от трупов, уже накрытых шинелями, но всю площадь не накроешь и красный снег притягивал взгляды. Подошли Редигер и приехавший Зубатов. Мы стояли молча на морозе, передавали друг другу фляжку. Даже Гучков в итоге сдался, присоединился к нам.

— Мыслю так, — начал я. Кому-то же надо? — Владимира Александровича, во избежание, надо изолировать.

— С семьей, но под охраной, домашний арест, — включился Зубатов.

— Гвардейцев, кто был на площади — всех в Петропавловку, — предложил военный министр.

— Гвардию вообще после сегодняшнего раскассировать надо, — утер усы после глотка сам командующий гвардией. — Замешанных по дальним гарнизонам россыпью, полки на западную границу, на Кавказ и Туркестан.

— А кого в Питере оставить? — вскинулся Редигер.

— Линейные части, — мрачно ответил Петр Николаевич. — Гвардии веры нет, как ни печально это признавать.

— Надо для газетчиков сообщение сделать, — ввернул я. — дескать, попытка мятежа, но без имен и подробностей. Судить предлагаю закрытым военным судом и адью, медведей гонять, кого бурых, а кого и белых. Також без деталей для публики. Согласны?

Собравшиеся облегченно закивали. Даже Столыпин, который, оказывается, думал о медийном эффекте:

— Газеты до особого распоряжения под цензуру, во все издательства направить чиновников из Осведомительного бюро и Главного управление печати. Пусть вычитывают тираж каждого номера под личную ответственность.

— Слухи все одно пойдут, — осторожно произнес Зубатов

— Пущай — отмахнулся я, — против слухов надо всем заодно говорить одно и то же. Будем рассусоливать — растащут на клочки, так что надо прямо сейчас сесть и написать, чего говорить будем. Ну и прочие меры расписать тоже.

— Думаю, — нахмурился Петр Николаевич, — надо объявить город на особом положении, хотя бы на неделю, а лучше — до смены полков гарнизона. И установить комендантский час.

Военный министр, Корнилов скосили глаза на Столыпина. Дескать, выполнять или как? Повисло тяжелое молчание. Премьер тем временем уставился в снег, откручивая и закручивая обратно крышку фляжки.

Где-то вдалеке, за оцеплением завыл женский голос. Ну вот и родственники самоубийц пожаловали.

— Петр Аркадьевич, — тихо произнес я. — Пути назад нет. Ежели сейчас дать слабину, стопчут не только меня, но и вас.

— Так и есть, — глухо произнес Столыпин. — Мы нынче в одной лодке.

И уже министру с командующим гвардией и Корниловым:

— Распорядитесь. Это единственный выход. И прошу всех ко мне в кабинет, составим план действий. Я беру на себя цензоров, потом сразу к его величеству, в Царское… И уберите, наконец, тела! Эх!

Премьер кинул фляжку в снег, со всей силы вдарил по ней каблуком. Тут же все пришло в движение, побежали чиновники, адъютанты…

Я осторожно поднял фляжку с брусчатки. Отряхнул от снега. Историческая вещь, отдам ювелиру, починит.

*****

Вой и крик в обществе все-равно поднялся. Экстренные выпуски зацензурить не успели и они, после утренней статьи в “Слове” про художества генерал-адмирала, вышли с аршинными заголовками “Новые декабристы”, “Мятеж на Дворцовой”, “Забывши долг и присягу”. Проехались и по Владимиру Александровичу, кое-кто вообще эпитетов не жалел. И Россия вздрогнула — в один день двух великих князей макнули, да как! Можно! Кончились неприкасаемые!

В Думе протестовали монархисты во главе с Бобринским и Марковым. Захватывали трибуну, скандировали, ловили хайп, как будут говорить в будущем. Дошло даже до рукоприкладства — возле президиума Марков полез с кулаками на Стольникова. Но не на того напал, это интеллигентные кадеты таких выходок побаивались, а Никодим Николаич просто и без затей засадил Маркову в торец, даже разнимать не потребовалось — унесли скандалиста и все. Но своих принципов он держался до конца — вызов на дуэль все-таки прислал. Вот мне еще этого не хватало! Стольникову я просто запретил принимать вызов, а Маркову через Зубатова пригрозил арестом, коли будет продолжать в таком же духе.

Раскассировать гвардию без шума тоже не получилось. Вся эта знать, родственнички съехались в Царское, устроили пробку возле казарм. Началось трехдневное противостояние. Войска напирали, по одному растаскивали кареты, выдергивали гвардейцев из казарм. Аристократы отбивались, чуть ли не баррикады делали. У тех и у других после моей демонстрации хватило ума не применять оружие, но перетягивания каната стоило всем много нервов. Но надо отметить, солдатики действовали веселей и напористей — можно! А уж когда Петр Николаевич распорядился в блокированные казармы не доставлять питание и уголь… Зимой в России, знаете ли, бывает прохладно.

Самодержец, несмотря на кажущуюся апатию, в стороне не остался, плеснул бензинчику в огонь. Попытался выпустить манифест в поддержку Владимира Александровича с гвардейцами, осуждением правительства и Думы. Мне персонально там был посвящен целый абзац. Лжестарец, обманщик, обильно цитат из Библии и святых отцов — “небезопасно льву пасти овец, небезбедно тому, кто и сам страстен, начальствовать над другими страстными”. И все в таком же духе. Счастье, что мы цензуру успели ввести и заблокировали публикацию. Цензоры, конечно, малость охренели от такого подхода — а что, так можно было? Цензурить высочайший манифест? Можно, теперь все можно.

Чтобы малость успокоить волнения, забабахал в “Слове” редакционную статью “Чем опасна гвардия для монарха?”, где помянул все дворцовые перевороты, тех же декабристов и прочие кунштюки “парадных войск”. И что истинная гвардия — не та, что “вальсирует на паркете”, а та, что готова в любой момент отразить любого врага. Тоже бомба вышла недурная — я ведь на гвардию навесил убийство Иоанна Антоновича, Петра III и Павла I. Эпизоды малоприятные, и потому их в истории Романовых предпочитали замалчивать. Те, Кому Надо об этом, конечно, знали, но вот открытое упоминание в газете…

Ну и как вывод — потребовал “оградить обожаемого монарха от гвардейского произвола”. Последствия это возымело самые неожиданные: на мою сторону встало часть казаков конвоя ЕИВ. Видать, у них там тоже все непросто и даже среди тех, кто связан с царем “личной унией” (а казаки всегда считали, что служат лично царю, а не государству) и несет самую почетную службу, прошло размежевание.

С десяток терцев и кубанцев привел в Таврический знакомый мне Петр Северцев и бухнул прямо с порога:

— Принимай на службу, Григорий Ефимович! Нет больше мочи служить в Царском.

— Что же так? — я в удивлении откинулся в кресле.

— Поносит государь нас за Алексея. Каждый день — дескать, из наших кто покрал царевича… — вахмистр перекрестился. — Богом клянусь, не мы это.

— Значит, не доверяет, — я побарабанил пальцами по столу. Все складывалась очень удачно!

— Так и есть, — казак повесил голову, сзади загомонили сослуживцы — Как жить теперича не знаем. То ли по домам, то ли…

А у них-то срок не выслужен, вернуться — запозорят в станицах, как это, казак сам на льготу вышел? Положение хуже дезертирского. Значит, им нужно где-то дослужить, а мне — куда-то их пристроить… А почему бы и не в Думу? Охраняли единоличного главу государства. теперь пусть охраняют коллективного.

— Мне в Думе нужна своя, особая думская стража. Драчунов растаскивать, охранять покои. Возьметесь? Жалованием не обижу! Жить пока при мне, в Юсуповском дворце. Там есть помещения, сделаем казармы… Когда все наладится, сделаем постоянные казармы в Таврическом.

Лица казаков просветлели.

— Любо!

— Хотим!

— Бери нас обрат на службу, Григорий Ефимович.

— Не подведем!

— Вот и ладно! — я встал, пожал руку Северцеву. — Головой пока назначаю тебя, Петр. Но ежели похочете казачьим обычаем выбрать на круге другого — так тому и быть.

Это тоже понравилось казакам. Хоть какая-то видимость прежних вольностей. Избрали в итоге все того же Северцева.

*****

Как не хотел я проводить реквизиции, а пришлось. Во-первых, Зимний дворец. Его статус потребовалось прописать в отдельном законе. Теперь там официально располагалось правительство, поднимался флаг страны, исполнялся гимн в случае приема глав иностранных государств. На этом, как ни странно, настоял Столыпин.

— Как к этому отнесется Его императорское величество? — осторожно спросил я, прочитав текст законопроекта.

Столыпин вроде был еще вхож в Царское, у кого же еще спрашивать? Премьер только расстроенно махнул рукой. Как выяснилось, разрыв с помазанником случился не только у меня, но и у Петра Аркадьевича. Николай все ждал, когда Столыпин выступит на его стороне, но сначала декабрьские события, потом “недовосстание” гвардейцев, которых уже успели в обществе окрестить “январистами”, в ходе которого премьер поддержал меня, убедили — помощи не будет. Николай окончательно замкнулся, перестал приглашать в Царское всех, кто имел хоть какие-то отношение к Зимнему или Таврическому дворцу. Царская семья перешла в режим “затворники”. Вот тут поневоле порадуешься, что император не унаследовал характер отца или прадеда. Те бы нас в бараний рог скрутили, не говоря уж о Петре Алексеевиче, этот бы все питерские фонари увешал, а потом бы еще сплясал на поминках в немецкой кабаке…

— Кстати, вот, держи — Столыпин покопался в портфеле, поставил на стол цельный изумруд, в который были вмурованы часы — Поздравляю с именинами!

Я удивился. 7 февраля день ангела у Григориев? Долго благодарил довольного премьера, а сам думал, что надо посетить семью. Как Столыпин ушел, попытался быстро смыться из Таврического, но увы. Однопартийцы, депутаты уже знали об именинах, потянулись вереницей. Задарила подарками, приветственными открытками, иконами. Только к вечеру я смог выбраться к семье в Царское. Тут меня тоже ждали. Дети бросились на руки, жена накрыла на стол. К моему удивлению Параскевья Федоровна озаботилась элитным алкоголем — на столе стояла бутылка Вдовы Клико! И откуда только деньги? Тут я засмеялся вслух. Ясно откуда. Я же и даю.

— Собирайся! — после застолья, у меня состоялся разговор с Дмитрием — Будешь жить при мне, работать курьером в Думе.

Сын запрыгал от счастья, а на меня уставилось шесть пар вопросительных глаз. Жена с дочками тоже хотели в столицу.

— По вам апосля решу — отмахнулся я — живите пока здеся на всем готовом.

*****

Вторые мои реквизиции коснулись генерал-адмирала. Даже не мои — Зубатова. Тот сдержал свое слово, докатил бочку на царского дядю. И сразу выяснилось, что у Алексея Александровича полно недоброжелателей в Морском комитете — компромат нам начали тоже отгружать бочками. Я тут же переправлял его в “Слово”, которое стало чуть ли не рупором борьбы с аристократией. Общественность встрепенулась, крови потребовали даже октябристы. Видимо, им тоже Александровичи перешли дорогу.

Нельзя сказать, что высшая аристократия вот так взяла и сдалась. Начать с того, что бойкот Николая плохо сказался на работе государственного аппарата. Царь отказывался назначать конституционных судей, членов нового Сената и вообще игнорировал всю нашу деятельность, вставляя палки в колеса, где только можно. Вот кто бы мог себе представить ситуацию, что итальянской забастовкой и саботажем будет заниматься глава государства? Воистину, Россия — страна чудес.

Банкиры тоже отчебучили. По звонкам околокняжеских прихлебателей начали прятать капиталы генерал-адмирала. Что-то мы быстро находили и арестовывали, что-то увы, успешно утекало за границу и терялось во мраке. “Запад нам поможет” — это из другой оперы, а тут деньги, живые деньги! Французский посланник, Морис Бомпар, даже говорить отказался на эту тему — зато долго пытался меня воспитывать насчет восстания “январистов”. Дескать, надо проявить милость, не судить, а отпустить гвардейцев, тем более Дума собирается принять амнистию, вот и повод…

— Господни Бомпар, а как поступили депутаты Генеральных штатов с французским королем и аристократами? — я снял черные очки, вперился взглядом в тощего, больше похожего своими усиками и бородкой на графа Дракулу посла

— Созыв Национального конвента был неизбежен, как и низложение Людовика, — пожал плечами Бомпар — Но подобные аналогии мне не кажутся уместными. Впрочем…

Моя шпилька подействовала, в после взыграли республиканские чувства, дело сдвинулось. Вопрос с судом над гвардейцами был признан нашим внутренним делом — вслед за французами социально близких “сдали” и немцы с англичанами. Европейские газеты, конечно, потоптались по нам — дескать, посмотрите, что у них без царя творится. При этом Николай никуда не делся — сидел в Александровском дворце, строил козни. Но уже так вяло, без огонька. Подействовали намеки на то, что у правительства и Думы много возможностей — не пустить вдовствующую императрицу из Дании, уменьшить цивильный лист и вообще вспомнить про роль царя во время Ходынки или Кровавого воскресенья. Так и передали Николаю через Юсуповых, которые хотели нас примирить, аж из штанов выпрыгивали, — “у каждой ошибки есть имя и фамилия”.

*****

Всю Масленицу гвардейские полки снимались с насиженных десятилетиями мест и готовились отбыть на границы империи. Не все, а только замешанные в выступлении. Гвардейский экипаж и стрелки остались на месте, равно как и лейб-казаки. И все равно суматоха была знатная — часть офицеров сидит под следствием, часть от греха подальше подала в отставку. Редигер сердито мне выговаривал, что такая спешка ни к чему, что можно спокойно, за полгода провести ротацию…

— А вы, Александр Федорович, представьте, что война началась, войска уже завтра нужны на фронте. Если уж сейчас, в мирное время, такой бардак, то что тогда будет?

Вот и объявили происходящее “учениями службы военных перевозок”. И ничего, вполне за полтора месяца управились. Правда, кое-кого из военных чиновников выперли в отставку с “волчьим билетом”, а десяток-другой вообще под суд загремел, очень уж много интересного вскрылось — как раз СМЕРШ на кроликах потренировался.

В Питере же шли обычные масленичные гуляния, только с благодарственными молебнами, салютами и политической активностью. Больше всего радовались свежеприбывшие полки — еще бы, выдернули из тмутараканей, где они порой ютились в самых скверных условиях и поселили в гвардейские казармы! Но всем командирам и офицерам, собранным в Главном штабе, Палицын прямо сказал: через год два полка, показавшие худшие результаты в боевой подготовке, уедут обратно. Тренируйтесь.

Суды над гвардейцами прошли быстро, а чего тянуть, если вся доказуха очевидна? Вышли с оружием, известны поименно. Опять же, СМЕРШ учился тактике допросов, вскрывал связи — и в этом новой службе помогали “инструкторы” Зубатова. Двоих лишили прав и состояния, десяток разжаловали, и всех разослали по дальним гарнизонам. Там нет ресторанов и оперы? Вот и отлично, пусть заведут и поднимут культуру на глухих окраинах.

Наезд на Алексея и Владимира Александровичей и суды над аристократами дали еще один неожиданный результат — поднялся вал судебных исков к графьям и князьям. Где землицу неправильно размежевали, где финансовые интересы нарушены, где имущество неправильно к рукам прилипло. То есть все это копилось, копилось и когда прозвучал сигнал “Можно!”, выплеснулось. Своего рода отложенный спрос.

Заехавшая по случаю Зинаида Николаевна жаловалась — их семья под эту волну тоже попала. Одно дело с неприкасаемым Сумароковым-Эльстоном тягаться, и совсем другое с гражданином Юсуповым.

— Так я бы на вашем месте только порадовался, голубушка Зинаида Николаевна!

— Чему же, Григорий Ефимович?

— Да хоть тому, что все в суде решается, по закону, а не так, как два года назад — вилами да красным петухом.

— Сомнительная радость.

Ну да, надо дождаться, когда в 1917 году клапан напрочь сорвет, когда начнут хватать заложников из “классово чуждых”, да расстреливать их без жалости. И ведь не объяснишь ей, что в эту кровавую мясорубку не только мелкая сошка попадет, но и сам император с семейством.

Единственный позитивный итог визита Юсуповой стала реставрация Пикассо. Гвардеец изрядно испортил картину, а руки у меня до нее не доходили. Зинаида Николаевна порекомендовала своего знакомого художника — Александра Карловича Беггрова. Известный питерский маринист за символическую сумму взялся восстановить “Молодую девушку”.

*****

По России Масленица прокатилась кампанией банкетов и собраний. “Образованная”, “передовая”, “думающая” и так далее публика, в первую очередь земцы, выпивали и закусывали под многоречивые тосты и пожелания. Принимали заявления, публиковали отчеты в газетах — в общем, создавали видимость политической жизни. Пришлось настоять в Думе и принять специальное постановление “Долг земского представительства не в том, чтобы заседать или поднимать тосты, а в каждодневной работе на благо России”. Не скажу, чтобы это сильно повлияло, но следом за постановлением вниз официально пошли “рекомендации” Думы, а неофициально адресатам намекали, что тем, кто от оных рекомендаций отмахнется, дальнейшая политическая карьера будет заказана.

Уже Великим постом прибыл наш первый “антифилософский пароход” или, точнее, “непломбированный вагон” — Дума объявила амнистию и разрешила вернуться в Россию всем, кто прямо не замешан в террористической деятельности, для чего были организованы специальные вагоны из Берлина.

Первым приехали Мартов, Дан, Чернов и еще куча умеренных. Их, к удивлению настороженно наблюдавших из далека оставшихся эмигрантов, не арестовали, а спокойно приняли и дали поселиться в России. За одним только исключением — в Москву и Питер допускали только тех, за кого замолвит слово депутат Государственной Думы, причем каждому депутату разрешалось “взять на поруки” только одного эмигранта. Зубатов ходил, как объевшийся сметаны кот — столько ранее неизвестных связей всплыло!

Наконец, недели за три до Пасхи, приехала и вторая партия — Троцкий, Авксентьев, Зензинов и сам товарищ Ленин. Этих я встречал лично, к вокзалу подали экипажи, всех скопом отвезли в Таврический дворец, где прибывшие с интересом рассматривали “оплот демократии”, думскую стражу из казаков и особенно стоявший на почетном месту у входа пулемет с золотой накладкой “В память событий на Дворцовой площади”. Потом всех усадили в одном из небольших залов, на приветственную речь в моем исполнении.

— Так что, господа хорошие, мы за то, чтобы все решать миром. Поэтому за призывы к насилию будем наказывать, а в остальном — воля вольная. Учитесь добиваться своего без драки.

— А если невозможно? — ехидно спросили из угла.

— Трудно бывает, да. Я вот сибирский мужик, с детства привык чуть что — сразу в рожу…

В зале пошли смешки.

— …и то, себя сдерживаю. А уж вам-то, умным, образованным, сам бог велел решать все без мордобоя. Дорогое это удовольствие — драка, слишком много посуды бьется, а у нас в России ее и так немного.

— Боюсь, с помещичье Думой без дгаки никак, — выступил-таки Ленин.

— Так поменяйте ее! — развел руками, отлично зная о проблемах с общественным представительством. Благодаря усилиям Столыпина — один голос помещика был приравнен к 4 голосам купцов и промышленников, к 65 голосам горожан среднего класса, к 260 крестьянским и 540 рабочим голосам. В результате 200 тысяч российских помещиков — феодально-аристократическая опора царского трона — имели в Думе через октябристов, кадетов и правых почти 50 % голосов. Нечестно.

— Пока так, через годик, другой новый избирательный закон примем — увещевал я — глядишь, и вы, господин Ульянов, депутатом станете.

Расходились задумчивые, только на выходе Ленин подошел к пулемету, потрогал пальцем накладку и спросил:

— Это что, тот самый? Из котогого в великого князя стгеляли?

— Он, точно.

— И что, гука не дгогнула? — прищурился Владимир Ильич.

Я снял очки и посмотрел на “вождя пролетариата”.

— Не дрогнула. И дальше не дрогнет.

Глава 6

Новый избирательный закон стал отличной морковкой, которую я подвесил перед левыми. Троцкий, Ленин, все более-менее умеренные “теоретики” вошли в комиссию при Думе, начали до хрипоты спорить. А я им еще подкинул угольку — предложил скататься по России и поагитировать за право голоса у женщин. Чего они наслушались в патриархальной стране — ни в сказке сказать, ни пером описать. Баба она же не человек, это в больших городах еще туда-сюда начали понимать про права женщин. А уж в деревнях….

Приехали левые из поездки — оплеванные по самое немогу. И тут я по ним вдарил как следует кнутом. Люди Зубатова выпасли Зензинова, который встречался с нелегально приехавшим в Питер Савинковым. Арестовали обоих. И с поличным — на конспиративной квартире нашли химикаты для приготовления бомб, нелегальную литературу…

— Я же вас упреджал! — начало спича выдалось минорным — Просил!!

В том же самом зале Таврического, где была первая встреча, теперь собрались не только Ленин, Троцкий и Ко., но и вся фракция трудовиков с эсдеками.

— Кто там за Зензинова поручался, ну-ка встань!

Поднялся мрачный Гегечкори. Депутат от Грузии взял эсера на поруки и теперь явно не испытывал счастья от произошедшего.

— На ка! Посмотрите, Евгений Петрович — я провел рукой над столом президиума. Там лежали револьверы боевиков, бикфордовы шнуры и прочая террористическая бижутерия.

— Буду ставить вопрос о лишении господина Гегечкори мандата депутата

Обе левые фракции, недовольно зашумели, начались выкрики с мест — дескать это все из старых запасов, ничего такого Зензинов с Савинковым не собирались делать…. В дверях зала показались казаки думской стражи, но я отмахнулся.

— Давайте дальше миром решать, как дальше будем жить…

Публичный скандал — а мы левых еще пропесочили в прессе — подействовал. Я легко пропихнул закон о комитете государственной безопасности. Его создание тормозилось вопросом финансирования — в бюджет надо было внести соответствующую статью, это повлекло за собой острую дискуссию со Столыпиным о том, что и сам бюджет на 8-й год надо бы утвердить Думой. А для начала провести его в соответствующем комитете, собрав предложения от партий. Ругались, рядились, договорились сделать бюджет на 9-й год, а на нынешний — скорректировать в рабочем режиме. Я плотно засел с Янжулом за цифры. А они радовали.

С Александровичей удалось получить почти семь миллионов! За две недели до Благовещенья мы получили три миллиона рублей переводом из Парижа и вскоре закрыли уголовное дело против генерал-адмирала. На само Благовещенье пришло еще четыре миллиона, Столыпин подписал выездные паспорта Владимиру Александровичу и его семье, тот сразу укатил в Лондон. Подозреваю — плести заговор. Да, у такого решения были издержки, но присутствие Великого князя в России имело больше минусов. Судить его? Правые в Думе окончательно сорвутся с катушек. Да и не был я уверен в нынешних судьях, с хорошим адвокатом легко бы оправдали. Это гвардейцы вышли на Дворцовую с оружием, а у Владимира Александровича ничего же не обнаружили.

Разумеется, за князей мне прилетело. На нас накинулась левая пресса, да и эсдеки с трудовиками в Думе. Как же так… Боролись, сражались и вот так врагов народа отпустить…

— Нет никаких врагов народа! — набросился я в ответ на левых с трибуны Думы — Вредный и богопротивный термин, господа! Вспомните, чем закончили все эти Сен-Жюсты, Мараты и Дантоны, которые во время французской революции ввели в употребление сие понятие. Сегодня вы назначаете врагами народа — завтра точно так же назначат вас.

Но с левыми пришлось поделиться, причем не только с эсдеками и трудовиками, а вообще со всеми. Внес в Думу законопроект о государственном финансировании партий, которые победили на выборах.

— Ежели народ вас выбрал — открывай карман, получай деньгу.

Выделил со всех щедрот на это миллион рублей в пропорции полученных процентов. Разумеется, почти половину забрали небесники. В кулуарах, а потом в Зимнем пришлось всем разъяснять такую щедрость:

— Пущей государство платит за партии, чем их на содержание возьмут какие-нибудь немцы или англичане. Вот придет шпиен к Маркову, даст тому денег. Не так чтобы совсем много — тысяч пятьдесят. Дабы тот законопроект нужный немцам провел. Ну например о понижении вывозных пошлин на зерно. И что же… Марков пять раз подумает — взять пятьдесят тысяч и потерять сто от государства. А ежели сам не подумает, его однопартийцы одернут. Круговая порука, понимаете?

*****

На самом деле деньги разошлись мигом. Четыре миллиона выбили флотские. Эти тотчас сориентировались — притащили программу строительства линкоров. "Полтава", "Петропавловск" плюс "Севастополь" и "Гангут". Держитесь за стул! На сто восемнадцать миллионов рублей! Но вот прямо сейчас им нужно было всего четыре — забронировать верфи и начать подготовительный этап. Проектирование и прочее. И я знаю этот подход. Коготок увяз (отдал четыре) — птичке конец (отдашь и остальные сто четырнадцать!). Придут адмиралы, разведут руками — ну как же так, дорогой Григорий Ефимович! Ведь уже столько денег потрачено, экипажи сформированы…

К началу Первой мировой в строй вступят дай бог, два линкора. Воевать с полутора десятками немецких нам ни при каком варианте не светило. Жаба меня душила — невозможно описать как. Чисто деньги на ветер, вернее, в воду! И не дать нельзя — флотские после Цусимы активно эксплуатировали национальную травму в обществе. Которое и так, если брать высшие классы, ушиблено разгоном гвардии и князей. Единственное что выбил — приоритетное финансирование из этих 4-х миллионов строительства подводных лодок на Охтинском и Балтийском заводах. Крылов уже успешно протестировал на “Почтовом” шноркель с клапаном — можно было смело увеличивать тоннаж подлодок. Это давало нам хороший запас мореходности, вместительные топливные баки, более тяжелые торпеды.

Миллион рублей ушел на создание КГБ — тут удалось много сэкономить. Здания, персонал перешел комитету от жандармерий и охранки. Архив, картотеку, сеть осведомителей — все это тоже не пришлось создавать с нуля. Но вот техническое обеспечение… Автомобили, открытие особых отделов при военных заводах, зарубежные резидентуры — все требовало денег.

Председателя выбирали долго. Варианты, слава богу, были — полковник Лавров из Разведочного отделения Главного штаба, жандармский подполковник Еремин, работавший по террористам и подполью, полковник Туркестанов, тоже из жандармов и штабс-ротмистр Самохвалов, коего очень насовывал Столыпин. Последнему, судя по обмолвкам, Петр Аркадьевич был чем-то обязан.

Но у последнего — слишком маленький чин, даже не подполковник. В итоге назначили Туркестанова, толкового офицера и, в текущих условиях важнейшее — из князей. Кинули, так сказать, кость “высшему обществу”. Хотя какой Туркестанов князь — служака, ищейка. Ровно то, что надо.

А Самохвалов заинтересовал меня лично, я внимательно изучил его досье и даже скинул информацию Зубатову — проверять дальше.

Не поленился вызвать штабс-ротмистра и устроить ему натуральный допрос на думской комиссии. Просветили как на рентгене: православный, из крестьян Симбирской губернии окончил Казанское пехотное юнкерское училище. Сделал там неплохую карьеру — дорос до штабс-капитана.

В 1904 году перевели в Варшавский жандармский дивизион с переименованием в штабс-ротмистры. Тут наблюдалась либо чья-то жирная лапа… Либо перед нами был натуральный самородок, каких поискать.

— Мы с вами, Григорий Ефимович, чем-то похожи, — Самховалов увлек меня в курилку после заседания комиссии — Оба из крестьян, оба высоко взлетели.

У меня что-то щелкнуло в голове. Да это же тот самый Самохвалов, который возглавлял всю контрразведку Врангеля в Белом движении! И это его играл Джигарханян в “Неуловимых мстителях”. Что же там было еще, что так дернуло?.. Точно! Песня! “Русское поле”. Я вытащил из кармана записную книжку и под недоуменным взглядом Самохвалова, пока помнил, карандашом быстро записал:

Поле, русское поле…

Светит луна или падает снег, —

Счастьем и болью вместе с тобою.

Нет, не забыть тебя сердцем вовек.

Петр Титович заглянул через руку, прочитал вслух:

— Здесь Отчизна моя

И скажу, не тая,

Здравствуй, русское поле,

Я твой тонкий колосок…

— Григорий Ефимович, милостивый государь, это же очень талантливо! После вашего “Улетают птицы” грех сомневаться в стихотворном даре, но это… Выше всяких похвал! Тут и песню можно сочинить, если подобрать ноты.

— Песню было бы отлично, — я никак не мог вспомнить последний куплет:

…Не сравнятся с тобой

Ни леса, ни моря…

А что дальше? Ладно, потом вспомню. Я убрал записную книжку, вопросительно посмотрел на Самохвалова, который отстукивал на подоконнике что-то.

— Видите ли, я немного музицирую. Играю на рояле — Петр Титович замялся — Помогает отвлечься от работы. Мог бы попробовать подобрать ноты.

— Что ж… попробуйте. Тут просится романс — я попытался напеть первый куплет, но вышло откровенно плохо. Прямо карканье какое-то, а не знаменитая песня.

В курилку заглянул чиновник из секретариата. И обалдело уставился на нас. Распутин поет песню, а Самохвалов внимательно слушает, отстукивая на подоконнике ноты. Картина маслом!

— Петр Титович, у меня есть к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— Даже так? — удивленно поднял бровь жандарм.

— Именно так — возглавить мою личную службу безопасности. Полномочий — вагон, жалованьем не обижу, люди есть.

— Да я вроде и не против, только не пойму, зачем это вам?

— Мы в такую кашу влезли, что уже сейчас вокруг меня множество темных личностей вьется, в том числе и заведомые вражеские агенты. Да и недругов я нажил немало, есть у меня нехорошее чувство, что меня скоро убивать будут.

*****

Наверное, если бы ребята из галактики Кин-дза-дза лепили свой пепелац из тряпочек и палочек, он бы так и выглядел — как я ни старался донести до наших авиастроителей новейшие веяния будущего, все пока не впрок, все пока у них вешалка для белья выходит. На колесиках и с моторчиком.

Но — летает! И летает неплохо. Стрекочет, как Карлсон, прямо “лучшее в мире привидение из Гатчины”. И шестеро офицеров уже подготовлены как летчики — Кованько из кожи вон лезет, чтобы пробить непробиваемую военную бюрократию и выдать ребятам “свидетельство пилота”. Сам летал только пассажиром, низенько и близенько, потому как генерал-майору никак невместно такой трещоткой парусиновой управлять. Но по глазам видел — хочет, ох хочет Александр Матвеевич в небо! Но нельзя. И потому он всю свою энергию направлял на то, что считал необходимым для развития воздухоплавания и авиации. Например, на ссоры с Вуазеном.

Шарль тоже еще тот красавчик. Понимаю, что раньше он работал с братом и никакого начальства над ним не было, вот и не привык вести себя, как положено в иерархической структуре, тем более армейской. А Кованько, хоть и воздухоплаватель — военная косточка, ему с детства в подкорку зашили “равняйсь-смрно-разрешите обратиться!” и он таких взбрыков не понимал. Ну и плюс Кованько худо-бедно старался привлечь к делу ученых мужей, с Николаем Егоровичем Жуковским переписку затеял, тот все рвался из Москвы приехать, на полеты посмотреть. Дмитрий-то Рябушинский, его патрон и создатель Аэродинамического института уже успел причаститься, когда с картиной Пикассо приезжал.

Так что генерал старался поставить дело “по науке”, а Вуазен все больше на “инженерную интуицию” уповал. И ладно бы у него большой опыт был, так откуда он в двадцать шесть лет возьмется?

За две недели до Пасхи авиаторы сожгли нахрен седьмой мотор. То есть он не прямо сгорел, а выработал ресурс. Поскольку некая практика уже имелась, то произошло это, слава богу, не в воздухе, а при наземных испытаниях — авиаторы вели учет моточасов и когда до установленного срока оставалось меньше двух, летать на таком движке прекращали. Шарль же на это дело забил (и где-то был прав — перестраховка, все равно дольше сорока минут аппарат в воздухе не держался), сделал какое-то усовершенствование и немедля возжелал проверить его в воздухе. Солдатики в парке французскому гостю отказать не смогли, на старт вывели, пропеллер крутанули, от винта разбежались — но по команде доложили и севшего Вуазена встречал рассвирепевший Кованько.

Ну а дальше — слово за слово, припомнили друг другу все, начиная с полета Икара и разругались вдрызг. Шарль дверью хлопнул и свалил из Гатчины. А Кованько приказал доработать ресурс, ставить новый двигатель и продолжать полеты.

И как назло, в первом же разбился поручик Корф. Насмерть. Вошел в штопор и не вышел. Только справили поминки, первый вылет после катастрофы — авария! Хорошо хоть капитан Гатицкий отделался переломами и двумя выбитами зубами, жив остался. Проверили все, перепроверили — и прямо на старте запороли еще один двигатель. Поршневая пошла вразнос и показала всем “кулак дружбы” — торчащую сквозь корпус движка головку шатуна. Ну такие сейчас двигатели, все на той самой интуиции, теории еще нет, все решения на ощупь.

И вот тут приехал первый двигатель сызранской сборки. Завода там еще не было, потому собирали полукустарно, в мастерских — впрочем, условия у Сегена были немногим лучше. Дозвонился мне тот же Гатицкий, прямо из Царскосельского госпиталя — приезжайте, Григорий Ефимович, плохо дело в парке. Двигатель новый, неопробованный, сборка русская, а не привычная французская, настроения на авиаполе похоронные, без вас вода не освятится…

Я как раз сидел в кабинете у окна, открытого в первый раз после зимы и наслаждался нежданным теплом и редкой паузой в непрерывном потоке партийных дел, думских интриг, финансовых махинаций и планов на будущее. Разговор с летчиком разбередил душу и я решил дать себе день роздыху — послал всех дела к черту, на все звонки велел таинственно отвечать “занять государственными делами чрезвычайной важности” и велел запрягать автомобиль. Или закладывать — как правильно-то, уже и не соображал. Явившийся для получения приказаний шофер спросил, насколько далекой планируется поездка. Узнав что в Гатчину, поглядел в потолок, что-то посчитал, шевеля губами, кивнул и вышел — через пятнадцать минут авто будет у подъезда.

Я тем временем вытащил из шкафов изрядно запылившиеся кожаное пальто, шлем, очки, краги и прочие доспехи, но тут в меня буквально вцепилась Танеева:

— Григорий Ефимович, умоляю! Возьмите меня с собой, я все время мечтала посмотреть на аэропланы!

На аэропланы, ага. Небось на героических летчиков посмотреть — они ведь сейчас вроде космонавтов, да к тому преимущественно из благородных семейств, чем не пара Анечке? Глядишь, и выдам ее замуж по любви…

— Собирайся, поехали.

Что она там щебетала два часа, пока мы катили в Гатчину, уже не вспомнить — хорошая погода, дорога, ветерок… расслабился я, только благосклонно кивал и помалкивал.

По приезду все-таки пришлось переходить в рабочее состояние — проводить совещание, разбирать взаимные претензии. Если не поломать сейчас нездоровое уныние в воздухоплавательной школе, то они дальше себя так накрутят, что полгода работы насмарку пойдут. Потому я велел готовить единственный оставшийся “на лету” аппарат к старту. Выкатили мне наше последнее детище, двухместный биплан, почти как настоящий. Еще бы двигатель раз в пять помощнее, да обшивку фанерную и вот почти истребитель. Ну а пока так.

Облачился я в свою авиакожу, обошел аэроплан, проверил, как того требовала недавно составленная инструкция — не течет ли масло, туго ли натянуты тросы управления, нет ли где люфта ненужного, уселся на пилотское место, рычаги подвигал… и как-то ушла суета питерская, легко стало. Впереди — только небо!

От винта!

Разбег и взлет выполнил почти идеально, против ветра, даже сам собой погордился. Поднял аппарат метров на пятьдесят, сделал коробочку над аэродромом, хотел было над городом пролететь, да решил, что сегодня не стоит, сегодня главное авиаторам показать, что все в порядке. И сел тоже красиво, всего разик и подпрыгнул и аккуратно подрулил к стоянке, а там уже чуть ли не праздник.

— Вот, господа, — гудел Кованько, грозно разглядывая пилотов, — вот что значит любить небо! Никаких тебе фокусов, все строго по инструкции. Взлет, коробочка, посадка! Также требую от всех!

При этих словах несколько офицеров отвели взгляды, а еще несколько сделали вид, что это к ним не относится. Сдал машину техникам на проверку, сам поднялся с увязавшейся Аней в кабинет начальника и тут она начала умолять нас — пустите полетать! Всю жизнь мечтала, с детства сны о полете смотрела, без неба жить не могу! Бог весть, что на нее нашло, но была она крайне убедительна. А я, как представил, что если ее не покатать на аэроплане, то нам еще обратно ехать на автомобиле и она мне весь мозг вынесет, вся поездка насмарку.

— Александр Матвеевич, давайте, а? У нас же в планах полет с наблюдателем, вот и…

Генерал напрягся, но скорее от того, что пассажиром предполагалась женщина. А женские дела, как сформулировали немцы — кухня, церковь и дети, а не по небесам рассекать.

— …машина. как вы видите, исправна, я сам полечу, а?

И опять: от винта!

Второй полет за день дался труднее — зря я эйфории поддался, и центровка из-за второго человека на борту другая, и взлетный вес другой, так что я едва успел поднять аппарат в воздух, рычаг тянул на себя что есть силы. И движку было явно тяжелее тащить двоих, ну слабенькие у нас еще движки, слабенькие.

Но ничего, набрал высоту, выровнял — стрекочет, тянет. Внизу окрестные мызы, поля с коровками и прочая пастораль.

— Ой, — вдруг сказала Танеева, сидевшая у меня за спиной, — а что это капает?

Я повернулся, насколько мог… Черт! Бензин течет!!! Надо срочно назад, бог весть, надолго ли его хватит.

— Ой, уже струйкой! — в голосе девушки послышалась паника — Мы упадем, да?

Отличный вопрос! Лишь бы в истерику не сорвалась, мне сейчас машину сажать, вон поле вроде бы ровное…

— Аня, держись за меня крепче, садиться будем!

Поле ровным казалось только сверху, а так — кочки, впадинки, самолетик скакал, прыгал и трясся. Дя я еще неверно ветер определил, так что несло нас со всей силой прямо в стену здоровенного сенного сарая, стоявшего в конце поля. Но — счастлив наш бог, как в фильме, встали в полуметре от стены. Рычаг, правда, я если не выломал, то погнул точно, да и в момент, когда винт делал последние обороты. подломилась стойка колеса и мы вывалились прямо на землю. Вот тут меня и накрыло, так что я даром что не на четвереньках добрался до ворот сарая, зашел внутрь и упал навзничь на стог соломы, успев только сорвать шлем и утереть лоб. Рядом со смертью же прошли!

Сердце колотилось как бешеное, руки-ноги поднять не было никакой возможности, пот прошиб и тут я почуял, что ловкие ручки расстегивают сперва пальто, а потом и штаны.

— Гриша, миленький, какой же ты молодец! Спаситель! Ох, я сейчас тебе хорошо сделаю…

Мне бы отогнать ее, да сил никаких не осталось, а Танеева уже ловко управлялась с моим хозяйством. Однако, ну и нравы у них там в Смольном или где она училась?

Через несколько минут Аня освободилась и от своего пальто и решительно встала надо мной, подбирая юбки, а потом присела сверху.

— Ааааах!

Я смотрел на происходящее будто со стороны — Аню, судя по всему, возбуждал экстрим. Цинично подумалось, что вот повезет ее будущему мужу — свозил покататься на американских горках и вот тебе темпераментная супруга.

Глава 7

— Алексей Александрович, а почему корова серет лепешками, а коза катышками?

Граф Бобринский выпал в осадок. Побагровел, выпятил вперед свою знаменитую бороду.

— Милостивый государь!

Я выложил на рабочий стол серебряную фляжку Столыпина с отметкой его каблука. Так и не удосужился ее починить. Задумчиво повертел в руках. Бобринский поперхнулся, его взгляд сфокусировался на фляжке. Нет, все-таки знаковая вещь. Вон как действует на людей…

После нескольких секунд молчания граф не выдержал:

— И почему же?

— Ну вот, Алексей Александрович! — резюмировал я — Даже в говне не разбираетесь, а в дела бюджета лезете!

Сказал — как срезал. Танеева, что стенографировала наш разговор, бросила на меня влюбленный взгляд, тихо засмеялась. Бобринский же просто завис. И вот что отвечать на такое? Я бы и сам растерялся.

— Э… позвольте откланяться.

Граф неловко встал, бочком-бочком пошел к двери. Ну и отлично! Целый час выиграл себе — а то сиди, спорь о бюджетных статьях с главой фракции правых. Еще бы и выторговал себе что-нибудь. Тема лоббирования — быстро проникла в широкие массы депутатов. Зубатов докладывал, что в столице уже появились “жучки”, которые за определенную мзду предлагают провести в бюджете нужную статью, продвинуть “правильный” указ…. Прямо пора принимать закон о лоббизме и выводить всю эту деятельность из тени. Если не можешь запретить — возглавь.

В дверях Бобринский разминулся с капитаном.

— Григорий Ефимович, все работаешь! — упрекнул меня Стольников — Уже девятый час. Отпустил бы хоть домой Анну Александровну!

— У меня сегодня вечером куафер — тихо произнесла Танеева

— Хорошо, езжайте, казаки вас довезут — вздохнул я, потянулся в кресле. Организовать что ли спортивный зал в подвалах Таврического дворца? Так и не долго жиром заплыть. Работа то сидячая…

Девушка быстро собрала свои бумаги и упорхнула.

— Хороша маша, да не наша — капитан облизнулся вслед девушке, быстро закрыл дверь кабинета — Гриша! Поехали в кабаре!

— В Питере появилось кабаре? — удивился я

— Никита Балиев открыл на днях.

— Это тот, который организовал “Летучую мышь” в Москве?

— Да, он. И я уже там был — надо сказать все поживее, чем в старой столице. Канкан, кокотки… А вчера в Питер из Парижа приехала такая! танцовщица — Стольников облизнулся — Боже, что она вытворяет на сцене…

Я прислушался к себе. Да, надо развеется…

— Ну поехали. Сейчас я позвоню Самохвалову.

Я набрал начальнику службы безопасности, сообщил, куда мы собираемся ехать. Попросить организовать сопровождение, но не казаками, которых за версту видно, а охранниками в штатском.

Пока ехали — капитан расспрашивал о моем визите в Царское. По императорской семье был нанесен сразу тройной удар, который они выдержать не смогли. Во-первых, первая женщина-авиатор. Газеты написали про Танееву, Кованько подтвердил, что да, Анна поднималась в воздух (мое участие было опущено) — и вот, весь мир судачит и обсуждает русского пилота в юбке. В Таврический потянулись репортеры — но моя секретарша дичилась, интервью давать отказалась наотрез. Это еще больше подогрело интерес публики. И царской семьи тоже.

Второй удар — требование Алексея вернуть своего дружка по играм. Дмитрий теперь был при мне в Думе, в Александровский дворец не заглядывал. А царевич уже привык. Начал ныть, скандалить.

Наконец, пасхальные богослужения. Тут уже не выдержал Никса. Хороший повод, Аликс давит с Танеевой, Алексей с Дмитрием — и вот, пожалуйста, приглашение. Взял с собой бывшую фрейлину царицы, сына, прикатил сразу целым кортежем из нескольких авто. Впечатлил. И сразу обрушил на Никсу новость о залежах нефти в Бугульме. Перед самым отъездом от Менделеева пришла подробная записка по результатам экспедиции, с оценкой залежей и ожидаемой динамикой добычи.

Ее и показал царской семье:

— Большие деньги ждут Россию — подал царю таблицу с цифрами доходов бакинских промыслов. — В прошлом году было выкачено и вычерпано около 400 тысяч пудов жижи — это почти половина мировой добычи. А прикамская нефть может дать не меньше. Да если хоть и половину, тоже прибыток немалый. И возить ближе, трубу до Камы кинуть — всего верст сто пятьдесят, чай, не Баку-Батуми, гор нету. А уж по Каме да по Волге — баржами наливными.

В бумагах Дмитрий Иванович по моей просьбе рассчитал три варианта: радужный, обычный и осторожный. И по всему выходило, что вложения даже при осторожном варианте окупятся крайне быстро! А если учесть, что количество бензиновых и дизельных моторов растет с каждым годом, как на дрожжах — то и еще быстрее. Туда же подшил и справку от Крылова о нефтяном отоплении котлов на флоте, как наиболее перспективном. Обложился бумагами со всех сторон, чисто бюрократ какой.

По дороге в церковь, Николай вник в расчеты, впечатлился. Царь все еще сильно злился на меня, но магия нефтяных цифр произвела впечатление. Особенно на жадноватую Аликс, ей император не мог отказать в том, чтобы ознакомиться с моими (ха! С Менделеевскими!) выкладками.

В ходе богослужения, Никса то и дело оглядывался на меня, даже что-то шептал на ухо Аликс. Та согласно кивала и шептала в ответ.

Разговлялись мы уже почти ночью, в большой компании придворных и чиновников. Под празднование был отведен весь Концертный зал Варенги. Пиршество продолжалось долго, аристократия удивленно на меня пялилась — совсем недавно Распутин палил из пулемета по графьям да баронам и вот он уже, развалившись на стуле рядом с императором, пьет малагу. Ничего не понятно.

— Короче, Никса дает денег из своих накоплений на разработку месторождений — резюмировал я нашу встречу с царской семьей для Стольникова — Бери казаков, езжай в Сызрань к Елене.

— Зачем казаки? — удивился капитан

— Сопровождать деньги августейших… хм… пайщиков.

*****

В новом кабаре царил чад и угар кутежа. Уже на подъезде мы попали в пробку из автомобилей и карет, даже охрана не смогла быстро расчистить нам дорогу. Само кабаре было оформлено в инфернальных тонах — с большой зубастой Летучей мышью из папье-маше, черной и бордовой драпировкой окон и сцены, любопытной подсветкой снизу.

Бодигарды организовали нам персональный коридор от входа до центрального столика, прямо возле сцены. Рядом вился конферансье, он же владелец все этого заведения — толстенький, губастый Никита Балиев. Ему вообразилось, что в кабаре нагрянули небесники во главе с самим Распутиным — будет битье окон, скандал, вытаскивание танцовщиц голыми на улицу. Ну и бонусом обмазывание дегтем и посыпание перьями.

— Расслабься — махнул я рукой Балиеву — Отдохнуть пришли

— Славно-с! Ах как замечательно — Никита прямо ожил на глазах, щелкнул пальцами официантам — Все самое лучше господам! Шампанское, черную икру, трюфеля. Не пожелаете-с осетра? Мигом сготовим, целиком.

— Ограничимся шампанским и також икрой — я осмотрел зал, публику. Все было на высшем уровне, много знакомых лиц. Ба, да тут мой второй номер пулеметной команды — я увидел Гучкова за одним из столиков. Помахал ему рукой:

— Александр Иванович, не чинись, садись к нам!

Дважды уговаривать не пришлось — под угодливые заискивания Балиева, Гучков перебрался к нам. Нет, совместные боевые действия сплачивают людей, невзирая на политические взгляды.

За столиками все таращились на сцену, а мне было скучновато — после всех супер-пупер шоу XXI века, пусть даже и на видео, смотреть на первые потуги было откровенно неинтересно. Вот хотя бы парижский канкан, от которого здесь все визжат и рассказывают не иначе, как значительным шепотом на ухо. Так того канкану всех достоинств, что женские трусы не придуманы, а дамские панталоны под платьем не закрывают промежность. Ну и когда вздергиваются ножки — все видно. Недостриптиз. Кстати, надо узнать у Елены как продвигается тема с женским нижнем бельем. Поди уже образец бюстгальтера сшили…

Сегодня давали пару театральных скетчей-пародий, невнятные песенки — ни слов, ни смысла, ни мелодий я не запомнил, да обещали “экзотические” танцы. И еще были “живые картины” — весьма своеобразный жанр. Брали известное живописное полотно, одевали актеров а ля персонажи картины, расставляли, открывали занавес — публика ахала, а исполнители начинали двигаться и говорить. Порой получалось очень смешно, все кругом ухохатывались. Кроме меня — это ж надо быть очень глубоко в контексте, знать, какая картина премию в Академии Художеств выхватила, какие вокруг нее споры происходили, да и вообще, что в театрально-артистической богеме творится. Юмор для своих, неудивительно, что я заскучал.

Гучков же это заметил и подсел еще поближе. Пару раз чокнулись шампанским, Александр Иванович эдак испытующе на меня посматривал, а потом…

— Я смотрю, вы мыслями где-то далеко. Если позволите, у меня к вам есть просьба.

Ну вот опять. Число просителей в последнее время все увеличивалось и увеличивалось и с этим надо было что-то делать. К славе “царевого молитвенника” добавилась слава “великокняжеского укротителя” и “думского предводителя”, что в глазах обычного подданного империи означало небывалые властные возможности. Вот и кинулись многие выпрашивать должность, пенсию, местечко для родственника, контракт и так дале. Да и то, при сугубо вертикально-ориентированной системе власти в России высказанное наверху даже не пожелание, а так, мнение, могло сильно влиять на местные расклады — ну, например, новая железная дорога пройдет не через город А, а через Б. И, разумеется, интересанты из этих городов будут искать возможность добиться, чтобы наверху высказали нужное мнение.

Впрочем, Гучкову ни места, ни контракты не нужны — сам с усами. И бородой. И с миллионами. Речь он завел совсем о другом.

— У меня все никак не выходит из головы идея с пулеметами на автомобилях. Если, как вы говорили, навесить на авто броню, это даст изрядный вес, что потребует усиления каркаса.

— Разумеется, — поддержал я, — бронированный автомобиль будет куда тяжелее обычного.

— Так вот, чем тяжелее авто, тем мощнее двигатель ему требуется.

Я все пытался понять, куда же он хочет вырулить — уж больно издалека заходит.

— Ко мне обратился инженер Корейво, он служит в Коломне, на машиностроительном заводе.

— У Мещерского? Знаю такой, хотел оттуда сманить кого-нить в Сызрань.

— Да, тот самый. Дело в том, что Корейво изобрел какой-то новый тип двигателя, и даже запатентовал его во Франции. Но сейчас немцы начали делать такой же без лицензии и даже без уведомления. Корейво обратился к начальству, а Мещерский не пожелал влезать в дрязги.

— А что же инженер к вам обратился?

— Так я же акционер и Коломны, и Сормова.

Странная история. Беда с изобретателями в том, что многие из них зацикливаются и всю свою энергию отдают не новым творениям, а пробиванию созданного. Причем считают всех, кто не был достаточно восторжен относительно великого прорыва в науке и технике, как минимум недоброжелателями, если не врагами. Как бы тут не такой случай — Мещерский инженер известный, с солидной репутацией, а вот про изобретателя я даже и не слышал.

Но судя по рассказу Гучкова, оный Раймонд Александрович Корейво вполне вменяем и как специалист известен. Жаль только я ни черта не понимаю в двигателях и на смогу определить, насколько толковое изобретение. Хотя если Корейво действительно грамотный инженер, так нужно воспользоваться шансом и прибрать специалиста. А то заводы есть, а людей нету — бедно пока в России с инженерами и техниками, толковые просто нарасхват. Так что берем, пока дают, и если его двигатель себя покажет — будет просто дополнительный плюс.

Пока я вникал в цилиндры, поршни, воздушное охлаждение и прочие инженерные тонкости (как оказалось, Гучков глубоко погрузился в тему) — на сцене начался главный номер вечера.

— Дамы и господа! — Балиев просто лучился довольством — Несравненная! Интригующая! Прямо из таинственной Индии… Мата Хари!

Тут то я и офигел. Уставился в обладлении на сцену, даже подвинул капитана, чтобы все видеть. А там было на что посмотреть! Стройная, в экзотическом платье, которое больше открывало, чем скрывало, в диадеме стилизованной под змею — Мата Хари смотрелась очень хорошо! Черноокая, чернобровая, гибкая. И танец такой… быстрый, заводной. Тоже с восточной спецификой. Добавить бы питона в руки — прямо Сальма Хайек в фильме “От заката до рассвета”. И также как в кино, танцовщица подошла к нашему столу, вскочила на него. И так аккуратно, что не задела ни один прибор.

Музыка еще больше ускорилась, браслеты на руках и щиколотках Маты зазвенели, а элементы платья полетели на пол. Сначала прозрачная накидка, потом лиф. Обнажились небольшие крепкие груди с крупными, красными сосками. Дойдет ли до низа? Нет, увы, не дошло… Музыка смолкла, танцовщица замерла в позе многорукой богини Шивы.

Зал взорвался аплодисментами, Мата Хари, стрельнув в меня глазками, соскочила со стола, убежала. Да… По сравнению с этим стриптизом — канкан отдыхает.

— Нет, ты видел это! — Стольников раскраснелся, вытирал платком пот со лба

— Господа, какой скандал — Гучков тоже покрылся красными пятнами — Надо сейчас же уходить

— Куда уходить?! — капитан схватил кадета за руку — Мата сейчас к нам за стол придет

— Откуда знаешь? — удивился я

— Вчера ко мне подсаживалась, просила с тобой познакомить

Ага, вот где собака зарыта! Опять ко мне решили подвести женщину. Да какую! Я вспомнил Анну Чернышеву — подругу Макса цу Фюрстенберга. Вот на чей бюст я бы с удовольствием взглянул. А может и пощупал…

— Месье, бонжур!

К нам за столик присела Мата Хари. Девушка уже успела одется в облегающее, муаровое платье, даже нацепить небольшую шляпку с пером. Вблизи она оказалась не столь красива — лицо портил крупный нос.

Кислый Гучков, который так и не ушел, начал нам переводить с французского, Стольников зашептал на ухо:

— Пятьсот рублей ночь!

— Шутишь?

— Вчера почти столковались, но она попросила с тобой познакомить.

Ах, да. Мата Хари у нас не только танцовщица, но еще и куртизанка. Интересно в шпионки ее уже завербовали немцы или еще нет? Самый пик карьеры Маты придется на Первую мировую, сейчас то она поди на вторых ролях еще.

— Проси теперь скидку — пошутил я

Официанты принесли еще шампанского, мы подняли тост за ее таланты, потом за знакомство.

— Давай ты первый, а я завтра — продолжил нашептывать капитан — Она тут неделю, я успею еще.

— Нет, не претендую — пошел в отказ я — И тебе не советую

— Почему же?

— Намотаешь что-нибудь на винт и будешь по Думе безносым ходить…

Шутка Стольникову не зашла. Он насупился, попросил официанта принести водку. Сначала откланялся Гучков. Потом под недоуменными взглядами Маты, по неотразимости которой был нанесен внезапный удар — ушел и я. Ведь дома меня ждала Анечка Танеева. Да еще с новой прической… Нет, со стороны нам не нужно.

*****

Мир с царской семье требовалось срочно закрепить, а тут и повод нашелся. В Лондон, на 4-е олимпийские игры собралась российская сборная. Ну как сборная… Всего шесть спортсменов в трех видах спорта. Из двадцати двух! Позор усиливался тем фактом, что сборная запланировала поездку с опозданием в 12 дней. Член международного МОКа от России — граф Георгий Рибопьер банально забыл о различии календарей в России и Англии. Пришлось напомнить. Вышел конфуз. Спортсмены, чиновники покраснели, начали переглядываться.

Царь тоже скомкал церемонию проводов — быстро пожелал победы, перекрестил всех. К моему удивлению в Мраморный парадный зал зашли Антоний с Феофаном, начали ритуал освящения. Пока попы тянули молитву, я подошел к Николаю.

— Беспорядок какой-то в нашем спорте — начал я — Своего, отечественного комитета нет. Спортсмэны едут в Англию за свой счет. Ну борцы, марафонец, ладно… А где наши боксеры? Где атлеты, пловцы? Почему бы не послать наших мастеров стрельбы? Вот хоть бы из небесников — там есть такие удальцы!

Николай на все это лишь пожал плечами, вопросительно посмотрел на Рибопьера, который прислушивался к нашему разговору.

— Так денег нет, Григорий Ефимович! Были пожертвования от санкт-петербургского атлетического клуба, но небольшие.

— Спорт — дело государственное! — заметил я — Будем выделять деньги из бюджета. Скорее создавайте национальный олимпийский комитет, а потом и по видам спорта — федерации. Чтобы был ответственный человечек на каждый вид. С кого можно спросить. Ентот кавардак — пора заканчивать!

Царь с графом поморщились, но покивали.

— Так Григорий Ефимович — покажи пример — подковырнул меня Рибопьер — Возглавь стрелковую федерацию!

— И возглавлю! — набычился я — А також отправлю в Лондон за свой счет Антипку — он самого поручика Давыдов перестрелял в декабре. Поди не посрамит Россию в Англии.

И опять император с графом “съели лимон”. Поди, вспомнили о “дырявой жопе” — великом князе Владимире Александровиче. Который в этом самом Лондоне как раз сейчас проклинал “страну хамов”. Даже интересно, пойдет он смотреть на стрелковые состязания олимпийцев или постережется?

Сразу после освящения, митрополит Антоний изъявил желание пообщаться со мной приватно. Ну как приватно? На встрече присутствовал младший Извольский — обер-прокурор Синода и куда без него, Феофан. Последний и организовал встречу — договорился о янтарной комнате в Большом Екатерининском дворце. Почему нельзя было поговорить в Александровском дворце — осталось загадкой. Боялись быть подслушенными?

Пока ждал переговорщиков “в черном”, поразглядывал пыльный шедевр Вольффрама и Шахта. Подарок короля Фридриха Вильгельма Петру Великому. Сначала дочка Петра Елизавета велела установить комнату в Зимнем. Потом под присмотром Расстрелли, ее уже перевезли в Царское село. Шедевр много раз реставрировали и еще одна реставрация намечалась на 41-й год. Началась война, комнату почему-то не включили в эвакуационный план и все досталось немцам. Которые спрятали эдакое чудо где-то в бункерах или штольнях Кенигсберга. Там их искали просто толпы энтузиастов и ничего не нашли. Пришлось сначала советскому, а потом уже российскому правительству тратится на восстановление комнаты. Благо остались фотографии и рисунки. Ну как тратится? Основные деньги в итоге дали немцы.

Эх… сделать бы из Екатерининского дворца — национальный музей! И водить смотреть на эту красоту посетителей со всей страны. Благо шедевров — завались. Из Зимнего можно привезти сюда «Мадонну» Да Винчи и «Кающуюся Марию Магдалину» Тициана. А ведь у Столыпина висят еще «Апостолы Петр и Павел» Эль Греко, «Юноша с лютней» Караваджо, «Даная» Рембрандта… Эх, мечты, мечты. Не отдаст царь Екатерининский, даже подходить не буду. А отбирать… Хватит уже, наотбирали. Всю весну делили деньги великий князей, арестовывали счета…

— Григорий Ефимович, дорогой! — в комнату быстрым шагом, постукивая церковным посохом зашел Антоний — Почто обиду на нас копишь, на подворье не заглядываешь?

Сзади митрополита умильно улыбался Феофан, хмурился Извольский.

— Так в делах весь, в заботах — ухмыльнулся я в ответ. Теперь все ясно. Антоний окончательно решил стать патриархом. Слухи об этом до меня доходили. И даже был прощупывающий разговор с Булгаковым. Дескать, пора отменить должность обер-прокурора, выбрать наконец, главу православной церкви из самих священников. Время пришло.

В шорт-лист потенциальных патриархов, кроме Антония, входили митрополит Киевский, архиепископ Новгородский, еще несколько иерархов. Началась подковерная возня, победителя в которой все равно без Думы не определить. То есть, без моего одобрения Антонию взобраться на церковный Олимп никак не получалось, я же держал паузу, ждал. Выходит дождался. И теперь надо не проиграть эту схватку, а крепко взять Антония за жабры и получить хоть что-то взамен. В первую очередь передать в ведение минобразования приходские школы. Если получится — договорится про закон о свободе вероисповеданий. В последнем прописать полномочия комиссии по делам религий Думы. Чтобы иметь инструмент контроля за работой церквей. Получится ли? Судя по лицам присутствующих — не факт.

Глава 8

Дмитрий оказался незаменимым помощником. Пацан не только успевал ездить в Царское — играть с царевичем, но отлично выполнял все свои обязанности в Думе. Сын быстро изучил столицу, мигом доставлял корреспонденцию во все министерства, в Зимний дворец, в редакции газет. А еще завел знакомства с курьерами из разных ведомств, секретаршами думских лидеров (они его подкармливали), обзавелся друзьями среди колонистов. Я даже написал Щацких записку с просьбой разрешить использовать пацанов из приюта для дел Дмитрия. И уже к концу мая у меня была собственная сеть осведомителей, подглядчиков, подслухов, где только можно. На мелкоту никто не обращал внимание, при них велись важные разговоры. Ну стоит курьер в затрапезной одежде, ждет бумаг. Отлучилась секретарша носик припудрить? Мальчонка заглянул в документы. Может ничего и не понял, но все запомнил и старательно пересказал Дмитрию. А тот мне.

— Батюшка, на Невском столкнулись трамвай и ентот как его… — сын заглянул в записную книжку, выговорил по слогам — Авто-бус! Шуму было, городовые ругались…

Хм… первая авария большегрузного транспорта в столице. Я тоже достал свой кондуит, сделал запись — ускорить создание транспортной полиции в МВД. Запатентовать классический светофор с красным, желтым и зеленым светом. Вместо этого ужаса с а-ля железнодорожный семафор. Без крыльев, автоматический. Вполне можно поручить делать общинам — спрос по городам будет большой. Да и на экспорт можно отправлять. Надо только нанять толковых электриков, чтобы поставили дело. Тут же пишу записку главе питерских иоаннитов и боцману. Пусть срочно займутся.

А для ГАИ можно предложить простенький тест на трезвость — проход с закрытыми глазами и раскинутыми руками вдоль белой веревки. Пьяных извозчиков, водителей и прочих нарушителей — штрафовать, при рецидиве лишать транспортного средства. Ситуацию с дорожными авариями надо сразу ставить в правильные рамки. А для этого Думе надо принять ряд законов и поправок в Уголовное уложение. Я тяжело вздохнул. Опять работы привалило.

— Дальше давай

— Ага, вот еще новость — Димка рукавом вытер сопли, продолжил — На Крестовском открыли атлетичный клуб

— Атлетический

— И також еще один аэроклуб. Тятенька, пусти полетать с собой! Аньке можно, а мне нет?!

— Не Аньке, а Анне Александровне — я попытался дать подзатыльник сыну, но тот ловко увернулся

— На съезде левые разругались в пух и прах. Яшка Свердлов сцепился с Дер… Дез… — Дмитрий опять уставился в блокнот и прочел по слогам, — Дзер-жин-ским. Поляк какой-то, только из ссылки приехал. За грудки друг друга таскали.

Я мысленно потер руки. Сразу после амнистии и возвращении “философского парохода”, теоретики из левых попытались провести объединительный съезд. И неудачно.

Возможность легально забрать Думу и власть в стране — сильно манила Ленина, Троцкого и ряд товарищей помельче. Разумеется, к ним в оппозицию тут же стали фанатики, которые все еще желали пролетарской революции. Свержение царизма стало неактуальным, теперь дзержинские требовали отдать всю власть народу в лице советов и по-прежнему хотели конфискации собственности, по крайней мере крупной. Ну это пока они на мелкую не покушаются — только дай им волю, дойдут и до крестьянский огородов. Фанатиков следовало “осадить” и помочь умеренным ульяновым встроиться в легальное поле. Для чего требовалось решительно размежевать на агнцев и козлищ. Агнцев уже поощрили — часть выкупа князей по разделу для партий досталась трудовикам и эсдекам, те передали деньги Авксентьеву от эсеров и Ульянову от большевиков.

Осталось “закозлить козлищ”. Но как? Нетривиальная задача, хотелось обойтись без репрессий — спасибо, уже накушались.

Самых борзых типа Савинкова, которого я навестил в тюрьме — глянуть на историческую личность — мы изолировали. Но как утихомирить следующих за ним? Всех этих возвращающихся из ссылок и тюрем Гоцев, Дзержинских, Спиридоновых, Камо, Биценко, Сталиных? Они же не откажутся от террора как инструмента борьбы. Ответа у меня пока не было.

— Ладно, что там еще?

— Новая мода среди вашблагородей — по-взрослому усмехнулся Дмитрий — Ставят себе ванны-качалки

— Как это??

— Это как кресло-качалка, только внутри морская вода. Залезаешь туда, только башка торчит и качаешься.

— И вода не разливается?

— Неа, там воротник такой особый вокруг шеи. Головин себе поставил и…

— Пустое! — прервал я сына — Дельное давай

— Ага, вот. Капитан повел Ильюху Аронова и шурина твого в Летучую Мышь. К этой танцовщице индейской. Гудели там всю ночь.

Я выругался про себя. После того, как боевики вернулись обратно в столицу — я их временно пристроил в охрану к Самохвалову. Тот их особенно не задействовал — хватало штатных бодигардов из агентов и казаков. Вот мужички и пошли вразнос. Вслед за Стольниковым, который совсем потерял голову из-за Маты Хари. И это создавало проблему.

Я крикнул Танеевой соединить меня с Зубатовым и спустя минуту уже говорил с министром МВД:

— Сергей Васильевич, есть мнение усилить работу по столичным проституткам. Совсем страх божий потеряли, желтый билет не получают, медосмотры не проходят. Бардак. Да, знаю. И про это тоже слышал. А вы знаете, что даже из-за рубежа потянулись к нам шлюхи? Вот хотя бы взять эту … минутку, гляну… ага, Мату Хари. Весь свет к ней ходит на случку, билета у нее нет. Выслать? Да, пожалуй от этого будет дело. С запретом на въезд на десять лет. Сделаете? Отлично. Нет, отчета по ней Туркестанова не видел, сейчас гляну.

Я бросил трубку, начал, матерясь про себя, копаться в папках. С официальным документооборотом в стране был бардак почище, чем с проститутками. Все писали всем, никаких служебных грифов не было — пора было наводить порядок. ФАПСИ я конечно, организовать быстро не сумею, но шифрование, фельдъегерей, защищенные каналы связи — были нужны как воздух. Ага, вот служебка главы КГБ… Мату Хари уже успели “прослушать” — благо на телефонных станциях были специальные комнаты с агентами, а также устроить негласный обыск в ее вещах. Кроме того навели справки через нашего комитетского резидента во Франции.

Турецкая империя?!? Я еще раз перечитал документ. Нет, не ошибся. Не французы и не германцы, как можно было подумать. Точнее, их уши тоже торчали, но далеко-далеко. Мата Хари взяла халтурку у османов!

*****

— Григорий Ефимович, да вы меня не слушаете! — Менделеев недовольно уставил на меня бороду.

— Простите, Дмитрий Иванович, давит сильно.

— Что давит? Может, врача?

— Нет-нет, не надо. Не болезнь это. Чувствую страшное, чего остановить не в силах. Падет на землю звезда полынь…

Свой бенефис я приурочил к выдаче Дмитрию Ивановичу премии за бугульминскую нефть. Взял я ее из царских денег — экспедиции никто не отменял, искать да бурить расходов требует, а Менделееву как мозговому центру тоже мотивация нужна. Вот и привез конвертик, но сам все время демонстрировал отстраненность, замолкал посреди фразы, отвечал невпопад, а то и вовсе подходил к окну, глядел на небо и выключался из разговора. Не знаю, какой из меня актер, но Менделеев заметил.

— Помилуйте, это древние пророчества, какое они имеют отношение к нашим делам?

— Чую гнев божий. Страшный удар ждет землю, только не знаю где. Молюсь, чтобы отвел от больших городов…

— Мракобесие какое-то, вы уж извините.

— Понимаю, Дмитрий Иванович, вы человек науки, вам руками пощупать надо, как Фоме Неверующему. Так подскажите этим вашим, которые за землетрясениями следят — пусть до сентября следят особо тщательно. Мракобесие или нет, но вроде я ни разу не ошибался…

Менделеев еще разок недоверчиво посмотрел на меня, но обещал переговорить с сейсмологами.

Никакого другого способа я не придумал, пришлось вот так, в лоб, легендировать свои знания про Тунгусский метеорит. Лето 1908 года, а вот когда — бог весть, не помню. Кажется июнь. Или июль? Ну да не беда, будем работать с тем, что есть.

Обкатанное на великом химике пророчество я запустил второй раз в гораздо более подходящем окружении: на Поместном соборе Русской православной церкви, назначенном в Москве для выбора патриарха.

Съехались фигуры солидные, архиерейского ранга, не меньше, митрополиты да епископы, плюс чиновники Синода во главе с обер-прокурором Извольским, братом министра иностранных дел. И эта семейственность во власти начинала напрягать.

Если священнослужители были степенны и в целом довольны жизнью, то чиновье суетилось, чувствуя, что у них отбирают кормушку и норовило пристроится к иерархам, имеющим вес в церкви. Таковых было несколько. Разумеется, Антоний вместе с Феофаном. Викарий Петербургской епархии, Алексий Симанский. В моей истории он, кстати, благодаря Сталину стал патриархом. Приехал митрополит Киевский Флавиан, архиепископ казанский Никанор и архиепископ Тихон Белавин. Много разных фигур масштабом помельче, но с большими амбициями. Некоторые даже не постеснялись, заглянули предварительно ко мне. Прощупать, так сказать, почву. Пока лишь тайком.

На сам собор меня пытались не пустить, но я, выпятив вперед пузо с золотым наперсным крестом, что мне вручал лично обер-прокурор — между прочим “за славные дела защиты православной веры” — все-таки прорвался. Настроение у иерархов было отличное, можно сказать победное. Никто не сомневался в патриаршестве Антония, тот считай уже надел на голову белый куколь. Мол, остались только формальности. Меня это категорически не устраивало.

Хотя за поддержку Антония и я выбил перевод церковноприходских школ в минобразования, этого маловато. А главное, в случае избрания Антония на патриаршество, я терял все рычаги контроля. Оказанная услуга — не услуга. Что мешает Феофану и Ко в случае дальнейшего конфликта отлучить меня от церкви, как они это сделали с Толстым? Или снова возобновить дело о хлыстовстве… Нет, по-прежнему нужен был кроме пряника еще и кнут.

И я пошел в ва-банк. Прямо коридоре Патриарших палат устроил приступ. Вроде как поглаживал бороду, а сам метнул рот кусочек мыла. Гадость редкая, а чтобы “пошла пена”, его нужно долго катать во рту. А еще тренировки, а еще выбор такого сорта, чтобы по запаху нельзя было понять, что пена от мыла… Ничего, ради великой цели и претерпеть можно.

Тренировался не зря — сработало, потекла пена на бороду, я закатил глаза и без малого рухнул на руки стоящих рядом. Ну и пошел “пророчествовать”. Народ засуетился, вокруг столпилось много священнослужителей, чиновников.

— Не будет нам защиты от патриарха! — труднее всего оказалось заплакать, можно было бы луком веки смазать, но запах, запах…

Меня на руках донесли до одного из диванов “в присутствии”.

— Что, что ты видел, Григорий? — толпа волновалась, перешептывалась.

— Грядет, грядет гнев Божий! Третий ангел вострубит, и упадет с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и падет она на третью часть рек и на источники вод…

— Куда падет?

— Когда?

— Совсем вскоре — я сел на диване, ощупал себя. Кто-то подал мне кипу шитых салфеток, я вытереться.

— Милостивый государь — вперед протолкался Извольский — Перестаньте кликушествовать!

— Не того выбираете — покачал головой я — Другого надо, деревенского, настоящего защитника Руси! И сказал Господь: за то, что они оставили закон Мой, который Я постановил для них, и не слушали гласа Моего и не поступали по нему; а ходили по упорству сердца своего и во след Ваалов, как научили их отцы их. Посему так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: вот, Я накормлю их, этот народ, полынью, и напою их водою с желчью!

С Собора меня разумеется, выперли. Точнее, вынесли — вот так просто вызвали врача, санитаров с носилками и вынесли. Но за спиной шептались, по столицам и стране пошли слухи о страшном пророчестве Распутина. Распространять их помогали “иррегулярные с Бейкер Стрит” во главе с Дмитрием, в “Слово” мы тоже аккуратно дали инцидент на Соборе. Но так, в пересказе и невнятной трактовке. Палицын сделал материал про пророчества Святого Малахия, Нострадамуса… Позвал просвещенную публику к дискуссии. И на редакцию сразу обрушился вал телеграмм и писем со всей России. Это еще больше усилило перешептывания насчет Антония, да так, что московский генерал-губернатор Гершельман с перепугу посадил меня под домашний арест! Ну, как посадил — только я собрался в день выборов выйти из общинного дома, как нате, пожалуйста — два десятка городовых, да еще взвод лейб-гренадеров Екатеринославского полка вокруг, мышь не проскочит. Проскочила только неприятная телеграмма от Столыпина, он пенял мне насчет палок в колеса Антонию, возбуждения толпы “ненужными пророчествами”. Я я отбил ему раздраженный ответ о самоуправстве Гершельмана, на что Петр Аркадьевич, зараза такая, ответил, что генерал-губернаторы идут по линии МВД и вот пусть Зубатов с ними и разбирается.

Пока мальчишки бегали туда-сюда с телеграммами, в Москву прибыл царский поезд — Николай, так сказать, по должности, приехал на избрание патриарха. А я в двойном кольце охраны… Но сообразил — мальчишек-то пропускают, вот и настропалил их устроить пожар по соседству, мало ли мусора у заборов валяется, а по летнему сухому времени все пыхнет, как порох. Занялось мгновенно, я еще посоветовал облить предварительно мусор нефтью или мазутом — многие дома уже имели котельные на жидком топливе, так что раздобыть ведерко проблемы не составило.

И когда повалил жирный черный дым, заорали “Огонь! Горим!”, вдали затрезвонили экипажи пожарных частей, охрана, естественно, отвлеклась. Да еще общинники выскочили, создали толпу, я порскнул из задней калитки, два поворота в московских переулках — ищи меня, свищи!

В Кремль прошел просто на нахальстве — благо комитетские охранники меня хорошо знали и уже в Патриарших палатах наткнулся на Никсу, отошедшего покурить. Царь недовольно принялся мне выговаривать насчет пророчества:

— Не время сейчас! Вон, в Финляндии волнения, хоть войска вводи! Прекращай, Григорий!

— То, Государь, не моя воля, то мне свыше дается.

— Знаю, как свыше. И про пулеметы знаю. И чем кончится может, тоже — вон, в Македонии восстание, младотурки требуют полного отречения султана. Этого хочешь?

— Денно и нощно молюсь за здравие твое и семьи твоей, государь. Чую большую беду над Россией и страшный удар, боюсь, как бы не постиг гнев божий столицу. Езжай, государь, в Кириллов на богомолье, у меня сердце спокойней будет.

Николай зло посмотрел на меня и сломал недокуренную папиросу.

— Совсем задвинуть хочешь, чтобы твоя Дума всем руководила?!?

Швырнул ее в угол, даже не в пепельницу, и вышел, бряцая шпорами. За ним, пряча ехидные улыбочки, поспешила свита.

Меня еще раз выперли с Собора, Антония избрали, торжественные богослужения отслужили. От греха и губернатора подальше я вернулся в Питер. Но шепотки не утихли и когда через два дня в небе случилось зарево, по стране бумкнула ударная волна от Тунгусского метеорита — в столицах случились если не волнения, то сильная паника. Народ побежал в церкви, кое-где и в набат ударили.

Но затихло быстро, не продержалось и дня — Академия наук выпустила заявление, я вслед громогласно заявил, что праведники, дескать, отмолили Россию, отвели гнев божий. Прямо, разумеется, не говорил, но строил фразы так, что любой понимал: без Распутина все праведники не справились бы.

Да и масштаб удара метеорита в центральной части страны совсем не ощущался — когда еще придут фотографии поваленных деревьев из Сибири… Странно посматривающий на меня Менделеев, разумеется, сразу выбил денег на экспедицию ученых, а новый патриарх благодаря моей клоунаде сразу стал “хромой уткой”.

Я же немного подбросил дровишек — мол, в этот раз отмолили, а что дальше будет, неизвестно. Потому как разврат и беззаконие кругом, мало нам своих блядей, так еще иноземных тащим. Зубатов, заранее подготовленный, тут же выслал Мату Хари, причем с большим скандалом — явившиеся выдворять чиновники и полицейские сняли с нее… министра Извольского. ну, не то, чтобы сняли, но застали в подштанниках. Скандал вышел — конфетка. Старший Извольский был женат, валялся в коленях, чтобы не сообщили супруге. Не сообщили. Но протокольчик сохранил в папочке архива. Глядишь — пригодится.

Дальше меня дернули в Царское, я даже решил, что воспитывать будут и выговаривать за “моего ставленника”, но нет — на склонное к мистике царское семейство Тунгусский метеорит подействовал как бы не больше, чем на сибирскую тайгу. Аликс вообще смотрела широко раскрытыми глазами, меня даже допустили до Алексея, вокруг которого после известных событий выстроили непробиваемое кольцо охраны. Малой радовался, дергал меня за бороду и смеялся — приключение с похищением никак не отразилось на его поведении. Забыл уже все напрочь.

— Григорий, — царь выглядел сконфуженно, но взял себя в руки и продолжил, — прости, что не доверял, что на Соборе ругал. Вот, возьми на память…

Николай протянул мне золотые часы с императорской монограммой, выложенной мелкими бриллиантами. Ого, кабинетские часы, да еще не с гербом, а вензелем Николая, да не просто золотые, а с камушками! Это как бы не самая высокая личная награда от императора. Есть еще броши — но они для дам и табакерки — но я не курю. А самые распиаренные яйца Фаберже попросту не ко времени. Так что царь отдарился по максимуму.

— Спасибо, государь, принимаю с благодарностью. И прошу высочайшего дозволения обратить их в деньги для колоний и приютов, чтобы не давать поводов для слухов, что старец-де в золоте и бриллиантах ходит.

— Да, — печально улыбнулся император, — злые языки страшнее пистолета. Сам грешен. Поступай по совести, но тогда я должен тебе другой подарок.

Дают — бери. Я немного подумал и попросил написать одну личную просьбу одному там большому начальнику. С этим посланием и уехал из Царского, снова лучшим другом императорской семьи, молитвенником и заступником.

В Юсуповском меня ждал не вполне обычный визитер — военный агент при османском посольстве миралай, то есть полковник, Кылыч-бей. Он дожидался меня в приемной и совсем извел Анечку своими восточными подкатами, отчего она передала визитера мне с явным облегчением.

Стиль общения у полковника был одинаков что с женщинами, что с мужчинами и полчаса я старательно пытался разобрать среди словесных кружев, что же ему нужно. Все оказалось по классике — нужна Кемска волость. То есть не сама Кемь с окрестностями, а Босния и Герцеговина.

Турки, лишившись агента в лице танцовщицы, забеспокоились и пошли на прямой контакт — чуяли, что на Балканах припекает. Если в Берлине и тем более Вене им объяснили беспочвенность протестов против грядущей аннексии, то оставался шанс настропалить русскими руками сербов — пусть гяуры объявляют мобилизацию и бодаются, а правоверные тем временем будут затягивать вопрос.

Де-юре Босния до сих пор турецкая, несмотря на то, что уже бог весть сколько лет оккупирована австрияками. И коли отложить аннексию на более поздние сроки, то за это время, как говорил Ходжа Насреддин, либо шах помрет, либо ишак.

Полковник разливался соловьем — он принадлежал к движению младотурок, только что заставивших султана восстановить конституцию и упирал на идеологическое сходство с “младороссами”. Что характерно — сходство было, и еще какое. Ограничение монархии, конституция, образование, даже права женщин! Вот он и лил в уши, что двум идейно родственным течениям надо поддержать друг друга. Вы нас — в Боснии, мы вас — в праве прохода через Проливы.

И все бы хорошо, только я помнил, что это те самые младотурки, которые будут воевать против России через шесть лет. И резать армян. И мутить Среднюю Азию — лидера младотурок Энвер-пашу грохнули красные кавалеристы, когда гоняли басмачей, если я ничего не путаю. Так что я в дипломатических выражениях сообщил ему сакраментальное “Я вас услышал” и быстренько завершил аудиенцию — меня давно ждали в Сызрани, куда я и отправился.

С остановкой в Москве. Спускать Гершельману мой домашний арест было никак нельзя, а то каждый губернатор решит, что ему можно со мной как угодно поступать. Вот я и вперся к губернатору без приглашения. Зато с двумя орлами Туркестанова, коих “одолжил” у него ради такого дела. Нет, арестовывать губера я не собирался, у нас закон и порядок, офицеры мне были нужны для того, чтобы пройти секретарей да адъютантов без драки. Вот я и прошел.

— Здравствуй, Сергей Константинович, здравствуй! — обратился я к военному в мундире при эполетах и с приметными “мефистофельскими” бровями вразлет. Перед поездкой я посмотрел досье на Гершельмана. Боевой офицер, много воевал, был контужен. Последние годы сильно ударился в черносотенство, начал спонсировать правых. Союз русского народа так и вовсе имел главную штаб-квартиру в Москве. Тут им было полное раздолье.

— Да… как… ты… вы… — он совершенно не ожидал увидеть меня вот так, у себя в кабинете и без доклада.

— Да вот так, друг дорогой, — я придвинул кресло и уселся в него, наблюдая, как генерал наливается дурной кровью. — Что согласно Своду законов Российской империи положено за арест неприкосновенного лица?

Тут из приемной в громадный губернаторский кабинет просочился секретарь с папочкой, я благосклонно кивнул и тот принялся выкладывать перед Гершельманом листки и нашептывать на ухо. Слова “двое, из КГБ” я уловил отчетливо. Уловил их и генерал — кровь отхлынула.

— Вот-вот. Но в уважение ваших военных заслуг и крепости в православии, хочу решить по-любовному.

Если бы я начал козырять решением Столыпина, гнуть пальцы — еще бы неизвестно чем все закончилось. Но я решил поступить по-другому.

— Вот, прочтите.

И я передал записку Николая, в которой император настоятельно советовал генерал-губернатору подать в отставку. Обещал пристроить его на вакантную должность главы дворцовой полиции. Неплохая такая синекура с доходом под сто тысяч рублей в год.

— Полагаю, так будет лучше для всех.

Глава 9

Из Москвы в Сызрань я ехал уже в статусе почти главы государства. Охрана, министерский, литерный поезд с вагонами из красного дерева и “зеленой улицей”. Услужливые официанты и проводники, даже приветственные оркестры в Рязани, Ряжске… Если в первом городе уже было отделение небесников с иоанитами, то в Ряжске к поезду прорвалось делегация из местных земств. Вывалили на меня кучу проблем, главная из которых — это урезание полномочий по Уложению 90-го года. Контрреформа цвела и пахла, в западных губерниях земств не было вообще. Не разрешены-с. Как бы невзначай не самоопределились куда-нибудь в сторону Европы...

Непорядок. Губернское самоуправление я собирался развивать по-максимуму. Дороги, школы, больницы, суды, даже какую-то местную полицию с избранными “шерифами” — все это вполне можно было разрешить. Точнее не только разрешить, но в первую очередь профинансировать, оставив в регионах часть налогов. Но только после того, как в закончится реформа спецслужб и в каждой из губерний будет полноценное отделение КГБ вместе с полицейской стражей. Иначе получится как в Финляндии. Вот приняла Дума единогласно закон об отмене финских привилегий, в Суоми ожидаемо полыхнуло. Как это так? Православных в Финляндии уравняют с нами в правах? Налоги мы будем платить не в казну княжества, а прямо в имперскую? Призыв в армию??? И сейм наш распускают?

Слава богу, полыхнуло вяло, без огонька. Финны поднялись на забастовку, объявленную всеобщей, попытались заблокировать работу железной дороги и портов. Вооруженных стычек не было — этому способствовал быстрый ввод войск, благо Хельсинки были всего в 300 километрах от Санкт-Петербурга.

Редигер мигом распорядился задействовать силы флота, перекинул на север-запад пару пехотных дивизий. Столыпин лично отправился увещевать депутатов Сейма. Так сказать объяснять им “новую политику партии”. Пряником вез проект железной дороги с поставками дешевого зерна и льготный налоговый режим для вложений вне Великого Княжества Финляндского. Которое теперь превратилось просто в финскую губернию — полякам приготовиться.

Очень помогло то, что за 1905-1907 года сильно проредили местных “активистов” и прочих радикалов, при этом местные социал-демократы набрали при выборах в сейм почти сорок процентов голосов. Вот на них я и натравил остатки левых из Думы — а что это вы, господа хорошие, за национализм топите? Вы же интернационалисты. И никто у вас ни языка, ни школ финских не отбирает.

На налоговый режим подписались прежде всего финские шведы — исторически небольшая, но самая богатая часть общества, да еще имевшая такой потрясающий пример преуспеяния в российском обществе, как семью Нобелей. Вот примерно так, слева и справа, удалось пригасить ситуацию. Если дело не дойдет до террористов, то все, по моим расчетам, должно угомониться за 3-4 года.

В Пензе догнала меня правительственная телеграмма — пензенский помещик Столыпин сообщал об “аграрных волнениях” в Сызранском уезде и, ничтоже сумняшеся, навесил на меня почетную обязанность эти волнения успокоить. А точнее, обезопасить владения крупнейшего тамошнего помещика, графа Орлова-Давыдова. Ну а что, красиво — сейчас крестьян без применения силы хрен успокоишь, так что либо мне задание провалить и показать себя никудышным государственным деятелем, либо самому записаться в сатрапы и палачи. Куда ни кинь, всюду клин. Мало того, премьер еще и в газеты дал информацию, что в Сызрань выехал “народный заступник” в моем лице.

Я перечитывал телеграмму и очень четко понимал — нет в политике места слабым. Оступился — сожрут. И я сожру Столыпина, коли оступится. Но пока к премьеру претензий не было. Историю с Никсой он прочувствовал на пять с плюсом, расследование похищения Алексея аккуратно спустил на тормозах. Понятно, что подозревал, но подозрения к делу не пришьешь. А власть Столыпин теперь получил огромную. Зачем под себя самого рыть?

Финляндию тоже отработал на хорошо и даже отлично. Лично встречался с депутатами Сейма, обещал представительство в следующей Думе, не только железную дорогу и налоговые льготы, но и дешевые кредиты.

Тут я конечно, закряхтел. Еще раз пересмотрел цифры по бюджету. Влезаем с расходами, но внапряг. Выхода нет — надо ехать на поклон в Европу. Сначала в Германию. Перекредитовываться и потихоньку выводить обратно в Россию золотовалютные резервы. В первую очередь Никсы. Чтобы не делать это в 14-м году спешно и судорожно. А для этого надо сковырнуть непотопляемого министра двора Фредерикса, который имеет пароли ко всем счетам. Янжул мне уже намекал, “пора мой друг, пора” избавляться от Владимира Борисовича, но все никак руки не доходили. Теперь дойдут.

*****

Сызрань встретила меня протестным митингом. И таким… полукрестьянским. Как мне тут же сообщили, в толпе много окрестных селян. И Финляндией тут ни разу не пахло — все наэлектризовано было по-максимуму. Протесты я по-началу специально проигнорировал — сразу с вокзала в сопровождении всей сызранской “головки” отправился в Казанский собор на молебен. Отмечали Пятидесятницу и все было торжественно, с крестным ходом…

Надо было видеть лица священников. Вроде и мирянин, но весь в синем шелке, почти архиерейское облачение, с большим наперсным крестом в золоте. Вхож к царю, главный в думе, но патриарх не благоволит, велел (тайком!) к причастию не допускать. Но Антоний сам не в авторитете, слухи про него идут плохие, а про Распутина — непонятные. Дескать, заступник в небесных делах, опять же пророчества. А вдруг еще обер-прокурора обратно вернут? Да и с иоаннитами и небесниками как быть? Вон они стоят, зыркают на сызранского архипастыря…

В итоге, исповедь приняли, до причастия допустили, крестным ходом прошли.

*****

Сельский сход бушевал, до одури напоминая собрание жильцов ТСЖ. Вот вроде сто лет прошло, а суть все та же — проораться, да попробовать решить свои проблемы, а уж что там с общими будет — неважно. Моя хата и все тут. Очень запомнились два персонажа, пьяненький мужичок что все время подъелдыкивал ораторов, пока не получил по шапке и визгливая старушенция, все время встревавшая с козой. Ну то есть не собственно с козой, а с тем, что ее огород травит и вытаптывает соседская коза. На бабку шикали, отодвигали, пытались вразумить — ничего не помогало, стоило возникнуть самомалейшей паузе, как в него вклинивался дребезжащий на высоких нотах голосок “А вот коза…” и следовали безумные обвинения в адрес соседки. В конце концов та не выдержала и вцепилась бабке в волосы. Что за свадьба без драки, а сход без скандала? Ладный мужик, видать муж соседки, попросту надавал плюх и растащил женщин, но лучше не стало — тут изобиделся бабкин дед и принялся бухтеть на всю площадь с требованиями немедля покарать и не попустить.

Смех и грех. Сход-то о земле собрался, и дело без малого к кровопролитию клонится — граф Орлов-Давыдов своего отдавать не намерен, а крестьянам вынь да положь не сволочную столыпинскую, а ту самую вечная, чаемую мужицкую реформу — каждому по сто десятин, как писал классик. И точно так же, как он писал, такой реформы даже обожаемый гетман произвести не мог. Да и никакой черт тоже.

И в глубине души собравшиеся мужики это понимали, но надежда выдурить хоть две, хоть одну, хоть половину десятины… А я смотрел на это людское сборище и все лучше понимал большевиков: единоличник не может быть опорой государства без крупнотоварного производства. А уж как оно будет организовано — колхоз там или латифундия, агрокомплекс или сельхозколония — неважно. Сколько людей в Сибирь не переселяй, единоличник страну не прокормит. И уж тем более не прокормит позарез нужную стране большую индустрию.

Вот и решение сложилось — крупное производство. Графу выгода, крестьянам избавление от голода, мне снабжение заводов. Только захотят ли землепашцы?

— А что, православные, сколь вам земли на нос будет, а? — дождавшись, когда спорщики утомятся, вступил в дело я. — Ну, ежели все по-вашему выйдет?

Мужики заскребли в затылках и бородах.

— Сколько? — повернулся я к сопровождающему меня чиновнику управы.

— При разделении всех спорных земель… — зашуршал он бумагами, прижимая локтем к боку портфель.

— Да точно не нать, по простому скажи.

— Осьмая часть десятины на едока, господин Распутин.

— То ись на самую многодетную семью десятины полторы. И что, сильно поможет?

Накал малость спал, начались подсчеты. Загибали заскорузлые пальцы, шевелили губами, возводя очи горе, морщили лбы и по всему выходило, что не-а, не хватит. А я еще подбросил сомнений:

— А знаете ли, что на эти спорные земли еще и левашевские своими считают?

— Да кто они такие! — раздался единодушный вопль народный, поддержанный массовым засучиванием рукавов, а в задних рядах и выдергиванием кольев из забора.

— Ну то есть вы готовы таких же мужиков, точно так же вкалывающих от зари до зари, точно так же страдающих от недорода, за осьмушку десятины убить? — я насмешливо обвел взглядом бородачей. — Не будет вам счастья с той земли. Как ковырялись поодиночке, так поодиночке подыхать и будете.

— И будем! — мрачно возразил детина в полосатой рубахе.

— А скажи мне, мил человек, скольких ты детей схоронил, а? А ты? А ты?

Мужики опускали глаза и отворачивались — детская смертность адова, в каждой один-два ребенка до пяти лет не доживали, а уж если недород…

— А ты не совести нас, не совести! Ишь, умник нашелся, рожа сытая, кафтан шелковый, а туда же, учить вздумал!

— А я природный крестьянин тобольского села Покровского и пахал не меньше тебя, — придавил я скандалиста взглядом. — А что рожа сытая, так на то мне откровение божье было, как хорошую жизнь наладить, и не только себе, но и всем, кто со мной пойдет.

Стоявшие в качестве группы поддержки “небесники” закивали головами, всем своим видом показывая — да, отец наш Григорий Ефимович строг, но за ним как за каменной стеной!

— А коли мы с тобой пойдем? — выкрикнул шебутной мужичонка, эдакий дед Щукарь в молодости.

— Пойдем, чегож не пойти. Знаю я, как беду вашу развести и как сытую жизнь наладить.

И еще два часа рассказывал про крупное производство. Доказывал, что чем мельче надел, тем труднее с него жить. Что один трактор может заменить десять лошадей, но на чересполосице ему делать нечего. И что выход я вижу один — сельхозтоварищество на паях. Практически совхоз.

— Это что же, в батраки??? — взвился все тот же недо-Щукарь.

— Зачем в батраки? В пайщики. Вы — трудом, граф — землей, а я — машинами. Детишек возьмем учиться при заводе, своих механиков вырастим… Только мужички, мигом выборных до города и амба митингам! По рукам?

Еще через час споров утомившиеся селяне ударили со мной по рукам. Теперь дело за малым — уговорить графа.

— За каким хреном??? — не удержался я, увидев у правления концерна “Распутин и сыновья” директорский автомобиль. — Лена, у нас что, денег девать некуда? Тут город — полчаса пешком от края и до края! Между заводами и полуверсты нету, до управы и на пролетке доехать можно!

— Ты не понимаешь, — обиженно поджала губы бывшая эсерка, а ныне бизнесвумен. — Тут же мужское царство, я для них баба, вылезшая с кухни! На пролетке я обычная барынька с претензиями, а на авто — директор!

— Ты начальник над всем производством, — уже менее сварливо заметил я. — И они это знают.

— Знать, Гришенька, одно, а понимать — другое. А тут понимание прямо на колесах подкатывает. Да с нашим двигателем, да на нашем бензине…

Хм. А логично, живая демонстрация достижений. Значит, можно рассматривать как неплохой маркетинг.

— Ты же не сердишься? — подошла Лена вплотную и положила руки мне на грудь.

— Я… кгхм… гони прислугу.

— Уже, Гришенька, — лукаво улыбнулась госпожа директриса и потащила меня в спальню.

*****

К графу я отправился наутро и на Ленкином автомобиле. Орлов-Давыдов поначалу настроен был агрессивно — ясное дело, когда у тебя родовую землю отобрать хотят. И ни о каких совхозах слышать не хотел, подать сюда воинскую команду, разогнать мужиков и водворить спокойствие.

Но мало-помалу утихомирился. Человек-то образованный, университет закончил, сахарные заводы поднимал, прогрессивными идейками в масонской ложе баловался… Ну да кто сейчас этим не балуется, зато граф содержал чуть ли не два десятка сельских школ.

А купил я его даже не расчетами, над которыми мы сидели вчера заполночь. И хорошо все у нас получалось — рост продукции, гарантированный рынок сбыта — заводы, механизация… Но больше его заинтересовало мое предложение вступить в Небесную Россию. И баллотироваться в Думу при первой возможности — избирательный закон в пользу помещиков, а визави может выдвигаться аж в девяти губерниях, где у него владения, и по городу Санкт-Петербургу, где у него дома.

— Только одно условие, Алексей Анатольевич, — поднял я бокал с вином, последние детали мы шлифовали за обедом. — Масонские дела придется оставить, у нас с этим строго, партия христианская, преимущественно православная, тайные общества и обряды неприемлемы.

— Договорились, Григорий Ефимович. Хоть и жаль связей.

— Ничего, в Думе новые наработаете.

— Это верно. Но вот что я еще хотел бы вас попросить. Вы же на короткой ноге с новым министром внутренних дел?

— Ну… знакомы, да.

— Есть у меня подозрение, что волнения эти не на пустом месте возникли…

Конечно, не на пустом, у мужика три-четыре десятины, а у тебя сто тыщ.

— … уж больно одновременно все загорелось, сразу по всем деревням. И требовали все сходы одно и то же, как под копирку. Я думаю, тут без наших революционеров не обошлось. Расследовать бы?

— Обязательно, если все, как вы говорите, мне рядом с моими заводами никакого подполья не требуется.

В Сызрани я засел на телеграфе и полчаса перестукивался с Зубатовым. Черт, надо собственную телеграфную станцию завести, а то приходится на городской побираться, да и лишние уши… Телеграфисту я сразу сказал — упаси бог кто о наших разговорах узнает, глаз на жопу натяну. Необычная угроза весьма впечатлила, субтильный чиновник старательно отбивал и распечатывал текст и все поглядывал на меня — прикидывал, наверное, смогу я или нет.

Зубатов согласился прислать агентов “под прикрытием”, не афишируя их принадлежность к МВД и Охранке. Вот и славно, глядишь, кого еще из непримиримых выловим.

Так что до заводов я добрался только на третий день. Двигательный уже обзавелся литейкой и кузнечным цехом, за ними возводили токарный и сборочный. Наверное, с точки зрения заводов-гигантов моего времени эти цеха, в лучшем случае, годились только под ширпотреб малой серией, но для России 1908 года это было колоссально. Свои двигатели! Не французские или немецкие — свои! Это значит, что можно будет гнать свои самолеты и свои грузовики, а не ждать, когда союзники отсыпят от щедрот, да еще и за золото.

На заводе уже вовсю распоряжался Корейво и, судя по тому, что я увидел, распоряжался толково. И очень хотел начать работы над своим двигателем, но я пока притормозил. Экспериментальный — сколько угодно, но только не ценой нарушения запланированного выпуска. Ага, план — закон!

Пряником выдал идею бампера, бензиновых и масляных фильтров, нормальных стоп-сигналов и поворотников, электрического стартера — патент на него уже получил Доусинг, но пока в усеченном варианте. Печка в машине, работающая от тепла мотора — тоже вызвала удивление.

— Это где же такое делают? — Корейво достал записную книжку, начал быстро в ней черкать. Похоже его больше всего поразила банальная печка.

— Немцы придумали, но у них тепло, пока не ставят еще. А у нас и под сорок морозы бывают. И собственного Гольфстрима увы, нет. Раймонд Александрович — я взял инженера за пуговицу на пиджаке — Богом тебя прошу, покумекай над компоновкой — ну это же адские муки для шофера, когда ручной тормоз черте-где, стартер також, куча рычагов каких-то… Все должно быть в одном месте, удобно для водителя. Я бы еще и съемное запасное колесо клал в машину. С домкратом.

Это идея просто убила Корейво. Он буквально завис.

— Так просто?! Неужели тоже немцы?

— Нет, это я придумал.

— Надо срочно все патентовать!

Эх, дорогой Раймонд Александрович еще идею поточного конвейера не знаешь... Его как раз в этом году Генри Форд в США пытается запустить. Мы же пойдем вторым номером. Посмотрим, какие шишки набьет Форд, установим улучшенный вариант. Надо кого-то отправлять в Штаты. И срочно. Там будет скоро самый расцвет промышленной революции.

— Только, Григорий Ефимович, тут такое дело… — замялся инженер. — Я в двигателях разбираюсь, а по автомобилям отдельный человек нужен, я все вместе не потяну. Да и завод рассчитывали только на движки.

— Правильно говоришь, все валить в один завод не годится, — нда, теперь еще и в автомагнаты надо выбираться. — Ничего, придумаем где, может, тут рядом и поставим. И будут у нас “грузовые авто Сызранского автомоторного завода”. А легковые…

Я мечтательно улыбнулся, глядя из окна цеха на Мать рек русских.

— А легковые назовем “Волга”!

*****

Радиотелефонный завод строился впритык — он среди прочего будет делать магнето и прочую электроарматуру для двигателей, так сказать, синергия. Доморощенная. конечно, но у других и такой нету. Здесь рулил совсем свежий выпускник Петербургского Политеха Миша Шулейкин. Оттого многие вещи у него шли хуже, чем у опытного Корейво и я пометил себе — пусть деятельный двигателист возьмет шефство над радиотехниками. Не в части продукции, а по строительству, организации производства и так далее. А вот с чем Корейво помочь никак не мог, так это с задержками поставок оборудования от Сименса. Причем задержки не по одной-двум позициям, а по всему спектру и серьезные — некоторые станки ждали уже четвертый месяц. Надо срочно накрутить хвост юристам, чтобы содрать с немцев штрафы, предусмотренные договором. А то у нас Балканский кризис на носу, который вполне может войной обернуться… Стоп. А если это намеренный саботаж? Вот как раз война на носу, а русские затеяли свою радиотехнику выпускать, так тормознем немножко…

И еще пометочка — Берлин, Макс цу Фюрстенберг, Чернышова, разобраться. А лучше — самому ехать.

Ленкино производство стояло несколько в сторонке и охранялось будьте-нате. Меня, владельца, вооруженные берданками и револьверами сторожа не пустили без пропуска! Кипя от возмущения, я проследовал в контору завода, где ехидная “эсерка” оформила мне постоянный пропуск по высшей категории. Ага, производство связано с взрывчаткой и тут внедрили систему ограниченного доступа. Работаешь на штамповке? Вот и славно, вот тебе пропуск в штамповку, но с ним на склад нельзя. Работаешь на складе? Вот пропуск на склад, но в сборочные ни-ни. Разноцветные картонки помогали отслеживать кто-откуда-куда, и только у нескольких лиц, включая теперь и меня, был полный доступ во все помещения. Кстати, надо подумать над такой же системой для Юсуповского дворца, а то шляются толпы народа, порой и не поймешь, кто и зачем. Придет какой-нибудь чокнутый, пырнет ножиком и ку-ку, Гриня — никакие казаки не спасут. Я пощупал свой “шелковый” бронник под пиджаком. Последнее время обратно стал носить. Тревожно что-то мне…

Склады стерегли еще несколько постов охраны, взрывчатку перемещали только малыми порциями, а в светлых и выбеленных сборочных сидели бабы и девки и аккуратно, отточенными движениями, выделывали взрыватели и капсюли. На меня и сопровождающих лиц мужеска пола даже внимания не обратили — ритм такой, что не зевай. Натуральный конвейер. Ну или обратили исподтишка, я не заметил.

— А что с оптикой? — спросил я у Ленки, ведавшей всем ”промышленным районом”.

— Две беды — тяжело вздохнула “эсерка” — Стекло варить научились, а охлаждать пока нет, — она выложила на стол первые наши отшлифованные линзы. — Оттого много искажений.

Я покрутил линзы, посмотрел сквозь них в окно — вроде ничего… Да, по краям заметны огрехи, но лучше уж такой в бинокль, чем вообще никакого!

— И второе, для стекла нужен особый, кварцевый песок. Здесь рядом его нет, возим из Гусь-Мальцевского.

— Ну и возите на здоровье! В чем затык то?

— В том, что если завод заработает на полную мощность, песка нужно будет много. А возить его — дорого. Без малого золотой песочек получается.

— Понятно… — я побарабанил пальцами по столу.

Да, производство надо ставить поближе к сырью… Как же я упустил то про Гусь-Хрустальный то? А все спешка, суета…

— Оптический завод сейчас в каком состоянии?

— Да какой там завод. Одна варочная печь да участок шлифовки.

— Значит, надо переносить в Гусь. Там и мастера по стеклу есть, авось что придумают с охлаждением.

По соседству с тремя заводами поставили общую для них “культурно-бытовую зону” — столовую, баню, детский сад и ясли. Последние поначалу вызвали в городе оторопь, но сызранцы быстро привыкли и теперь даже гордились, что у них есть такое, как в берлинах и парижах. Ну и приток рабочей силы сильно увеличился — одно дело бросить дома малолетнего бандита, и совсем другое — сдать его под надзор воспитательниц и воспитателей. Да-да, обязательно мужчин, не дело отдавать воспитание мальчиков только в женские руки.

Напоследок доехал почти на самый берег Волги, где впритык к складам товарищества Нобеля строился химический плюс нефтеперегонный заводы. Сырье вот оно, Нобели пайщики, отгрузка по воде и железке, все продумано. Нобели, кстати, сосватали и директора, доктора Льва Гурвича. Он поначалу все косился на мой крест во все пузо, видать, имел счеты с нашими ультраправославными, но вскоре оттаял, увидев, что я не кусаюсь и не обращаю внимания на его происхождение. По плану первый выход продукции намечен на осень, а пока идет монтаж ректификационных колонн и прочих самоваров, чтоб я понимал в этом. Эх, жаль мы с Нобелем разминулись всего на неделю, было бы о чем поговорить…

Так что обход владений привел меня в радужное настроение — двигатели и взрыватели уже есть, крекинг вот-вот начнется, осталось дожать немцев и пойдут телефонные аппараты… Есть чем гордится. О! А не устроить ли мне в Москве или Питере выставку достижений? Пригласить того же Нобеля. Гучкова, Морозовых, да мало ли в России интересных идей, не все же за ними в Париж кататься!

Послесловие

Этот отрывок вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.


Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: Я Распутин. Книга третья



Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Послесловие