КулЛиб электронная библиотека 

Однако, псих [Денис Маденов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Денис Маденов Однако, псих

Однако, псих.

“Предисловие.

Эти записки своего друга, коему они и принадлежали, я публикую для народного обозрения. В них представлено изменение психологического состояния человека, вызванное социальными и личностными причинами. Мой друг обладал необычным психотипом. Кроме того, только по его совету я с успехом освоил специальность геолога и теперь с удовольствием зарабатываю себе на хлеб. Записки объединены под названием «дневник».

Дувше Патусот,

1997 г.р.

Гражданство: Р**

Номер паспорта: 5**8

Подпись автора:




***


(дата зачёркнута)

За 20 недель до катастрофы

Привет, дневник. Наконец-то я могу поговорить с кем-то на русском языке. Конечно, можно вести его на немецком, английском, французском, даже на латыни – на любом языке, который я знаю, но русский язык намного красивее, живее, многостороннее. Это язык не губ, а души.


***

Да, когда мы только заводим дневник, мы не понимаем, что писать. У нас есть уверенность в том, что он нужен и мы обязаны его вести, заполнять, однако первые записи не несут огромного смысла. Они являются описательными и прямыми. Будто мы делаем глоток жидкости, а не утоляем жажду полностью.

Расскажу немного о своем друге, мои комментарии (они являются как поздними вставками, так и моментальными впечатлениями и описаниями) обозначены символами «***». С Ваном или, как он себя называл, Иваном мы познакомились достаточно рано, то есть давно. Он сразу бы меня и забыл после первой встречи, если бы мы не пересекались по временам. Я был средненьким плотненьким юношей с тонким горбатым носом, а он был стройным, высоким, светлоглазым молодым человеком. Глаза у него были почти выцветшие, поэтому его зрачки, отличительной особенностью которых было резко и сильно расширяться и сужаться в самые неожиданные моменты, были хорошо видны на больших глазных яблоках.

***


(дата зачёркнута)

За 19,5 недель до катастрофы

Привет. Учиться и учить самому – огромный талант. У меня такого таланты нет, вот почему мне приходится учиться в этюдариуме1 и учиться учить в этюдариуме. Мне поручили преподавать на кафедре de la télépathie, где учатся только французы. В этюдариуме есть много программ обучения, которые созданы для граждан отдельных стран. Сам я осваиваю робототехнику после окончания курса биоинженерии. Мои знакомые иногда завидуют мне. Это видно по манере речи и языку тела, когда я общаюсь с ними. Но некоторые перешагивают эту яму зависти и радуются моим успехам. На 3-ем курсе я планирую снова изменить направление обучения.


***

Природа не обделила его способностями. Мало кто вообще может успешно разобраться с одним предметом, а Ван справлялся с экзаменами на «très bien», «excelente» и т.д., безукоризненно защищал курсовые и межкурсовые работы (прежде срока), изучал новые науки, буквально поглощая любые знания с удовольствием. Ни я, ни мои знакомые так не умели.

***


(дата зачёркнута)

За 18 недель до катастрофы

Не думай, что у меня нет друзей. Если знаешь язык, то можешь легко познакомиться с замечательными людьми. Мои друзья: немец, англичанин, француз. Русских тут нет. Кстати, они сидят вместе со мной на лекции, правда, далеко от меня. Сейчас они конспектируют материал, а лектор вытирает доску. Его голос шуршит между итальянским и эклезианской латынью. Так он вспоминает материал, который будет рассказывать нам в следующую половину урока. Иногда я вспоминаю моего друга-итальянца. Когда я учился на 1-ом курсе, мы очень хорошо общались. Этот замечательный, умнейший, благороднейший человек в конце второго семестра просто исчез без следа. В этюдариуме на этот счёт никто ничего не говорит, словно этого человека и не существовало. Я думаю как-нибудь собраться вместе с друзьями и хорошо провести время.


***

В перерыве я встретился с Ваном. Я хотел пообедать тогда и взял с собой лепешку и салат из овощей.

– Добрый день, Дувше.

Я кусал губу в это мгновение, поэтому не сказал «привет», а просто кивнул. Это был мой сокурсник. Когда я увидел Вана на другом конце коридора, то отвернулся, а когда он оказался совсем близко – поздоровался с ним.

– Привет!

– Привет! Как дела, как учеба? – он очень любил задавать вопросы и интересовался любым человеком. После его слов я немного посмотрел на него, потом заметил, как у него мгновенно расширились зрачки.

Я ответил ему, когда он совсем встал рядом со мной и опёрся руками о подоконник:

– Потихоньку, – я ответил и, не глядя на коробочку с едой, открыл её и начал кидать лепешку в рот.

– Ешь сначала салат, – мягким настоятельным голосом произнёс Ван.

Я послушал его: нащупал вилку, а сам в это время думал, как мне подготовиться к весенней аттестации. Химические формулы едва запоминались спустя десятки часов тупого зубрения. На курсе я был не один такой, но весенняя аттестация знала материал от буквы до буквы и открыто намекала, что все обязаны иметь такие же знания.

– Как-то у тебя с салатом не клеятся отношения. Что-то случилось?

На вопрос я ответил не сразу. Было непривычно то, что кто-то так искренне интересовался моей жизнью. Повернувшись к Вану, я потихоньку начал жаловаться.

– И если я не смогу сдать экзамены, то… – я представил, как прихожу домой, говорю родителям о несдаче, вижу их округлённые глаза, вижу, как приходит домой человек в черном костюме и выселяет сначала родителей из их тесной комнаты, а потом меня из моей тесной квартиры. А я не могу поднять голову и посмотреть на бедных родных, у которых нет денег для того, чтобы жить в самой маленькой клетушке и обеспечивать своего сына-олуха.

– Ну что? Представил? Придется стараться. В труде рождаются герои, как говорится.

Последнюю фразу он сказал на русском, а потом перевёл её на мой язык. Первый вариант звучал очень красиво, и я попросил Вана записать произнесенную поговорку латинскими буквами на листочке. Ван улыбнулся до ушей, а потом добавил:

– Тебя ещё что-то беспокоит?

Я ответил «нет» и, взяв бумажку, начал кромсать зубами пищу, которую взял из дома. До начала лекции оставалось шесть минут.

***


(дата зачёркнута)

За 17 недель до катастрофы

Добрый вечер. После прогулки у меня остались только приятные впечатления. Рядом с домом лес – свежий воздух. Очень удобно. В парке, однако, интереснее гулять. Там людей побольше. А вот что неудобно, так это держаться от них на расстоянии ближе к вечеру. Подумают ещё, что я маньяк какой-нибудь или психопат с ножом – преследую их. Нужно специально отставать от них, сворачивать в стороны. Особенно странно это выглядит, когда я на глазах девушек поворачиваю назад и чуть не бегу от них. Пусть улыбнутся или посмеются, а лица моего всё равно не видно. Дувше, конечно, – странный парень: выглядит трудолюбивым, а учиться не хочет. Или не может. Но по чертам лица – еврей. Значит, нужно набраться терпения и всё вскоре получится. «Tempo al tempo2», – говорил мой друг. Интересно, соблюдает ли он шаббат? Учился он в хедере? Родители его – наверняка, однако с такими ритмом учебы и успеваемостью от принципов приходится отказываться.


***

Примерно спустя две недели мы с Ваном повстречались вновь. Я поднимался по ступенькам ко входу в этюдариум, рассматривая колонны здания, которое скорее было похоже на античный памятник, а не на лучшее действующее учебное заведение мира. Я проходил мимо компании, в которой часто тёрся немец. Ребята почти все курили – курили дешёвые сигареты – и через слово ругались матом. Когда немец затянулся и прищурил на меня один глаз, я понял, что сейчас все повернутся и точно скажут пару обидных слов.

– Вон мозгляк идёт, этот, с химфака.

– Как же он похож на поросёнка, – произнёс немец.

– Боров, – вставил кто-то, но его быстро скомпрометировали:

– Какой же это боров? Вот я – боров, – и все в компании засмеялись.

– Давно здесь никто не спотыкался.

– Что, ты мне предлагаешь его опрокинуть? – с улыбкой спросил немец, но единственное, что он сделал, это сильно затянулся и выпустил большой клуб дыма.

За спину меня кто-то схватил, и я приготовился к худшему. Это был Ван. Он придал мне ускорения, дабы я быстрее очутился в здании, а сам, загородив меня телом, пожал руку немцу. Они о чём-то поговорили. Немец насмешливо покачал головой, докурил сигарету и начал доставать вторую. Ван потрепался ещё маленько с этой шайкой крыс, часто улыбаясь, затем постоял некоторое время молча, хлопнул по плечу друга-немца и вошёл внутрь здания.

Ван сразу обнаружил меня глазами-объективами и исследовал с ног до головы:

– Ты как?

– Нормально, – но я не чувствовал себя нормально. Я был унижен и сконфужен. – Эти дегенераты меня редко замечают – спасибо хоть на этом.

– Да… Есть у тебя любимый орех?

– Что? – я реально не понял, как в голове у Вана родился подобный вопрос и как можно разговаривать на тему орехов.

– Держи, – и Ван передал в мои руки пакетик с арахисом и орехами.

Я, естественно, не хотел есть, но, боже, я вообще никогда не ел орехов! Я даже их запах не знал, потому что орехи – удел состоятельных людей. Всегда очень дорогие. Я лишь был осведомлён о том, как они выглядят. Следовательно, первое, что я сделал, это понюхал орехи, развернув пакетик.

Ван, видя моё дикарское любопытство по отношению к сему объекту, зачерпнул немного содержимого пакетика и кинул в рот. Улыбнувшись одними губами, Ван сделал знак рукой и пошёл на занятия.

Разумеется, я уничтожил содержимое пакетика в тот же день – у них был замечательный маслянистый вкус, – принеся часть орехов и арахиса маме с папой.

***


(дата зачёркнута)

За 14 недель до катастрофы

La télépathie – это молодая наука, опирающаяся на очень малое кол-во трудов. Юнг, Чалдини, Фрейд, Айзенк, Адлер и множество философов – от Цицерона до Макиавелли – вложили свои идеи в её развитие. Но что это, в сравнении с тем универсальным плодом, который созревает на этом дереве всепознания. Инструмент, который оказывается в руках у человека после изучения la télépathie, имеет огромнейшее влияние. И мне приходится самому расширять материал, основываясь на собственном опыте. Только совместными усилиями люди смогут в полной мере воспользоваться la télépathie. Я верю, человек будет использовать эти знания для добрых целей.

У меня остаётся свободное время. Куда его девать? Думаешь это легко – ничего не делать? Хорошо, ежели понедельник начинается в субботу. А если у меня в субботу наступает суббота или воскресенье? Найду, чем заняться: дневником, например.

Я думаю, немец связался с плохой компанией. Дело не в серых подтяжках немца и не в его истинно арийских глазах. Они все неплохие ребята, но вместе скреплены каким-то злом. Хотя я видел кучки немцев, задиравших евреев и поляков в переулках. Друг друга они не понимают, а всё равно дерутся. Один сказал: «Чего тебе, мужик?»; второй ответил: «Не понимаю», – и голос начинают повышать. Они – слушающие люди, однако. Вот и разница между слушающим и слышащим человеком: с одним можно договориться, а с другим – нельзя.


***

Несколько дней спустя Ван выглядел слегка уставшим, и было видно, что он спал меньше, чем обычно. Я видел его несколько раз. Его «окуляры» пусто разглядывали местность перед ним. Один раз всё же мы поговорили.

С сияющей улыбкой он подошёл ко мне и начал обыкновенно:

– Как дела? Что нового?

– Всё нормально, – Ван, видимо, почувствовал, что я ощущаю себя по-настоящему нормально, и начал тарахтеть без умолку. – Оказывается la télépathie помогают сразу несколько наук: биология, физика и математика. От физики до биологии, в принципе, как от математики до биологии, ну, далеко, то есть, хотя, я считаю, математика – это язык Бога, а биология – священное писание свидетелей божьих дел! Кто бы мог подумать, что между этими науками есть такая тесная, я бы сказал, интимная связь!

Ван говорил очень много. Он разошёлся не на шутку и рассказал мне об интересных выводах, сделанных на основе литературы и своих наблюдений. И это было действительно интересно! Щеки его покраснели, зрачки расплылись и закрыли блёклую радужку глаз, а сами глаза постоянно двигались. Впрочем, мне потихоньку начало уже было надоедать, как он вдруг остановился и извлёк с самодовольной улыбкой:

– Хочешь есть? – он поставил ударение на последнее слово.

Мою усталость от столь долгого говора сняло как рукой. Я сглотнул и увидел, как улыбка Вана стала шире.

– Да. Как ты это узнал? – я придал своему лицу невозмутимый вид, а сам начал перебирать варианты в голове, не понимая, что меня могло выдать.

Перебрав все варианты и обнаружив, как Ван пялился на меня всё это время, пока я чувствовал себя ослом, я заметил резкое изменение зрачков Вана, будто свет в коридоре этюдариума выключили на секунду и включили заново. Ван ответил медленно:

– Я понял это по твоим глазам и лицу. Твои глаза посмотрели на кисть левой руки, а челюсть легонько двинулась. Я знаю, что ты правша, но ешь левой рукой. Для меня стало очевидным, о чём ты думаешь.

Я почувствовал себя ослиным ослом, потому что всю жизнь я не осознавал, что ел левой рукой. И хорошо, что Ван не понял или сделал вид, что не понял, что я переживаю приступ прозрения и самокритики в этот момент.

– Конечно, – сквозь зубы сказал я. – Слушай, – я где-то на уровне подсознания ощущал, что такими сверхспособностями я не имею права обладать, но всё равно продолжил, – а ты можешь и меня такому научить?

Ван улыбнулся чуть-чуть, и тут на его лице стали заметны круги под глазами.

– Ну, да, вероятно.

***


(дата зачёркнута)

За 12 недель до катастрофы

Экзамены позади. Теперь – только лето! Подчас бывает полезно сдавать межкурсовые работы заранее. Можно заняться чем-нибудь другим: искусством, музыкой. Заниматься с Дувше, наконец. Я должен отметить, что в городе все почему-то пытаются недосказать чего-либо друг другу. Глаза у всех шаловливые, хитрые. Если бы они учились на кафедре de la télépathie, они бы уже знали, что их легко поймать и разоблачить. Я хотел собраться с друзьями. На этой неделе можно. С немцем.

(дата зачёркнута)

За 11,5 недель до катастрофы

С немцем мы встретились в центре города в воскресенье. Француз немного опоздал, англичанин пришёл раньше назначенного времени.

Все жители города распределены по районам в соответствии с гражданством. Дом у немца, можно догадаться, был расположен в немецком квартале. Постройки квартала действительно образовывали квадрат, но лично для меня квартал – нечто небольшое. Поэтому логичнее, по мне опять-таки, называть кварталы нашего академического города районами. Мы шли пешком до жилища немца. Немец и англичанин говорили об автомобилях, затем о сигарах, потом о выпивке, затем о закусках, потом о кальянах и сигаретах, затем о девушках лёгкого поведениях. «Спасибо хоть не о “веществах”», – подумал я, как внезапно они начали обсуждать их.

Англичанин говорил сбивчиво, заискивая, не прерывая немца, когда тот рассказывал о своём. Этот дуэт заставил меня вспомнить известную «Смерть чиновника».

Немец вообще не поворачивал голову к своему другу. Только если немец не мог подобрать слово на английском, он обращался к англичанину, повторяя одно и то же слово несколько раз на немецком, и пытался нарисовать в воздухе объект, о котором шла речь.

Англичанин, не выучивший ни одного иностранного языка, подбирал реакцию на незнакомые слова и странные жесты, совсем не понимая, что немец имеет в виду. Если реакция нравилась немцу, то пантомима и верхненемецкий диалект прекращались, немец отворачивался и англичанин с облегчением слышал снова английскую речь. Но чаще приходилось мне или французу, хотя нас никто не спрашивал, переводить фразы немца, потому что англичанин никак «не попадал».

Я думал, что неудобно отвечать одному, как и на занятиях я не любил отвечать на вопросы лектора один. Я считал, что вопросы преподавателя – для всех и если я буду отвечать на все задания, то остальные этюданты3 не смогут проявить себя. А сам я буду выглядеть, как высокомерный хвастун.

Но вскоре я заметил, что француз совсем не хочет работать переводчиком для этих двоих, и взял бремя на себя.

Мы быстро дошли до первых домов немецкого района. В штадтбецирке4 было множество похожих друг на друга кубов-домов. Они выглядели симпатично, цвета были разные, но всегда приятные. Улицы были чисты и пусты. В воскресенье типичный житель штадтбецирка остаётся дома. Во всех окнах горел свет, слышались голоса, иногда басистые крики разных наречий Германии. В некоторых домах слышался мат, от которого кровоточили мои уши. Немец, наоборот, слушал, словно пополняя словарный запас. И я не помню, когда его характер изменился в подобную сторону. Целый прошлый курс он был скромным, порядочным, вежливым, добрым немцем. И мата от него я не слыхивал. Эти его черты подспудно завяли, как цветы, которые полить и вернуть к жизни способен только он, немец.

Мы пришли к нужному дому. Внутри играла громкая клубная музыка. Немец оскалил рот, открыл дверь и пригласил нас внутрь.

Немцы, которых Дувше назвал когда-то дегенератами, сквозь дым кальянных установок, едва стоя на ногах, побрели к нам. Я без удовольствия пожал руки всем, как и француз, а англичанин поздоровался со всеми ещё и с низким кивком.

Наш немец вошёл в дым и начал трындеть с приятелями, англичанин начал знакомство с кальянами, француза я потерял из виду. Я всё ещё стоял у входа, не сняв обувь, когда понял, что меня тошнит. Пол под моими ногами начал украдкой уходить. Картинка перед глазами начала шататься, как на корабле. Маша руками в разные стороны, будто я тону в море, я нащупал стены, затем дверную ручку, налёг всем телом на дверь, с трудом повернул ручку и выпал наружу. Клянусь, меня бы вырвало от стоящего в доме душного запаха искусственных ароматов яблока, дыни и клубники, если бы я не выбрался на свежий воздух. С натугой сопротивляясь тошноте, я отдышался и избавился от чувства головокружения.

Когда сознание начало помаленьку проясняться, я с ужасом подумал: «Это – мой друг?» Я не ожидал, что эта мысль больно врежется в моё сердце, как осколок стекла в обнажённую кожу.

Немец и компания играли в карты. Я стоял снаружи и наблюдал это через открытую настежь входную дверь. Проигравший должен был либо заплатить ставку, либо оставить деньги себе, но выполнить отчаянное желание. Я видел их, эти желания. Человек вставал со своего стула, голым кулаком разламывал его, причём было неприятно даже со стороны смотреть: будто костяшки разбивал себе ты, а не этот человек. Затем подручными средствами чинил его и садился играть дальше. Я чувствовал напряжение по всему телу от этого зрелища, мне хотелось что-нибудь пнуть, чтобы снять стресс. Позже я увидел ещё одно желание: человек разделся догола, вышел из душного помещения, посмотрел на соседское окно и с разбега прыгнул прямо в него ногами вперёд. Он долго не показывался из разбитого окна, но, наконец, высунул свою осоловелую башку и выкарабкался на свободу.

Я бы и дальше наблюдал эти пытки над рассудком, если бы не был вынужден сдерживать приливы гигантской агрессии по отношению к этим дикарям. Итак, после второй выходки я решил просто прогуляться вдоль дороги, подальше от дома немца.

Но я не мог думать о чём-то, кроме увиденного. Наш немец больше смотрел, чем участвовал, но было видно, что он примеряет новую личность, которая, по-видимому, ему нравится больше.

Домой я возвращался разбитым. В голове не было мыслей. Я был просто очень расстроен. Попрощавшись со свежим после досуга немцем, одурманенным англичанином и выкурившим несчётное количество сигарет по пути назад французом, я добрался до своей двухэтажной террасы, открыл дверь, не включая свет, поднялся на второй этаж и, не снимая одежды, – прямо так плюхнулся на кровать. Спустя время я уснул.


***

Через 10 дней после описанного в дневнике события я, возвращаясь от этюдариума после успешной («сойдёт») пересдачи, наткнулся на Вана в библиотеке. Ван брал книги по психологии.

– Привет, как жизнь? – лучше бы я не задавал этот вопрос.

Ван обернулся, его зрачки, не широкие и не узкие, с трудом зафиксировались на мне. Большие тёмные круги под глазами и бледное небритое лицо на мгновение испугали меня. Потом я понял, что это был чёткий отпечаток плохого сна.

– А! Что-то случилось, – я неумело придал словам тон шутки. Неловкая улыбка быстро сошла с моего лица.

– Я не выспался. Могу поделиться работами Фрейда, если хочешь – это для начала. Только не воспринимай их слишком серьёзно.

Я кивнул, и Ван достал с полки две книжки, сказав, что у него есть такие же дома и он вернёт их в библиотеку вместо меня.

***


(дата зачёркнута)

За 10 недель до катастрофы

Могло ли быть иначе? Может, я просто не принимаю его таким, какой он есть? Но, если ему нравится в такой компании, в компании «дегенератов», пусть так и будет. Он всё равно мой друг, как и англичанин. Я просто не хочу находиться рядом с его корешами.

Сегодня на рынке меня пытались обмануть и обокрасть. Но это мелочи. Когда я зашёл в лавку этого татарина, то попросил крупы, так ничего толкового и не выбрав. Он выглядит бедным торговцем. И я почти уверен, что его лавочка кормит его двоих мальчишек, а торговля деревянными и вязаными игрушками его жены обеспечивает двух дочерей. Сердце обливается кровью, когда ты приходишь. Но он слишком скромен, чтобы попросить хотя бы что-нибудь купить. Он мыкается, отводит глаза и смиренно ждёт, сидя на своей крепкой, как его желание жить на этом свете, табуреточке. И ты не можешь уйти, ничего не взяв, не можешь не зайти разок в пару дней, чтобы дать татарину монетку, которую он не возьмёт даром. Никогда.

Сын этого татарина – старший – любознательный мальчик. Иногда он встречает меня у колонн этюдариума и мы гуляем по коридорам этого массивного здания. Я насколько могу утоляю его любопытство. В нашей библиотеке – самой большой в городе – можно достать любую книгу. Когда мне нужно идти, я достаю татарчонку книжечку, и он надолго погружается в неё.


***

Я читал рекомендованную литературу, лёжа не маленьком диване, как мне пришло приглашение в кафе. От Вана. Я был один раз в кафе. В детстве. Но я запомнил это на всю жизнь. Там было много людей, которые были похожи одеждой на моих родителей. Там не было богатых и бедных.

Слышался звон блюдец, скрежет вилок, удары стаканов о столы. Вокруг пахло едой, среди всех запахов выделялся запах пюре и котлет. Я вскарабкался на свой стул и начал вертеться, смотря на людей, которые, по моему мнению, должны были сосредоточенно есть, однако они болтали и лишь подчас вспоминали про пищу.

Я вышел в канадский сквер и добрался до открытой узкой пешеходной улицы. По правую сторону её я и нашёл нужное кафе. На вывеске по-английски было написано «Канада» и был нарисован улыбающийся бобёр с кленовым листом.

Я проходил мимо столиков с разными людьми, принимающими пищу на открытом воздухе. Здесь были и американцы, и австралийцы, и немцы. НЕМЦЫ! Американцев и австралийцев я по акценту узнаю, а вот немцев я чую всем нутром – у меня внутренний радар есть.

Я ускорил шаг и тут меня кто-то схватил за низ рубашки. И по касанию руки я знал, что это чистокровный ариец. Это был друг Вана. Он улыбнулся и пальцем показал, что Ван ждёт меня за столиком, который я уже прошёл. Немец сидел рядом с некой девушкой, но я не стал рассматривать их, а направился к Вану.

Ван сидел за таким же круглым столом, как и все, и смотрел на немца. Когда я занял свободное место, Ван взглянул на меня с улыбкой и протянул руку:

– Какой-то ты зашуганный. Как дела? – Ван спросил и приготовился слушать, уставившись на меня.

– Да… Всё хорошо.

– Ты здесь нечасто бываешь?

– Я удивлён, что у тебя есть деньги на кафе.

– У кого-угодно, кто хоть немножко зарабатывает, есть возможность поесть вне дома.

– В этюдариуме, например, – я надеялся, что Ван поймёт шутку.

– Ты безработный. Если бы у тебя была мотивация учиться, чтобы зарабатывать своими знаниями, ради себя и семьи, ты бы быстрее и эффективнее обучался.

– Угу.

«Железная логика», – подумал я.

– Давай поедим, а? – Ван сунул мне в руки бумажку с названиями и изображениями блюд.

Цены были страшные. Ван, не глядя на меня, сказал:

– Я заплачу. Не отказывай себе.

– М, – только промычал я, и в голове встал закономерный вопрос.

Чего я хочу? Я исподтишка взглянул на Вана и окончательно убедился, что его слова не фикция. Ван в ту же секунду, как я опрометью кинул на него взгляд, повернул на меня лицо с широкими зрачками и сразу же отвернулся.

Перебарывая инстинкт заказать самое дешёвое, я решил отведать нечто среднее по стоимости. Средним оказались бекон и кленовый сироп. Поморщившись от представленного вкуса данного комбо, я решил заказать просто кленовый сироп:

– Это всё? – спросил официант с французским акцентом.

– Д… – я случайно кинул взгляд на Вана и увидел, как он втихаря ржёт. Мне всё равно. У меня сегодня высокоуглеводный обед. – Да, это всё.

– Это будет… – и молодой человек назвал космическое число, от которого у меня закружилась голова.

Ван вместе с чаевыми заранее передал сумму официанту, и мы стали ждать. Когда я немного отошёл от еврейского шока, я обратился к Вану. Его взгляд был направлен в сторону столика с девушкой и немцем. И я его не винил за это. Девушка был красива, ухожена; она выделялась среди других людей ярким платьем, а её белые зубы мило сверкали на солнце. Я уже хотел влюбиться в неё, как вдруг вспомнил, что я нескладный, тупой, бедный студент.

– Красивая девушка, – смотря вместе с Ваном в сторону немца, сказал я.

– Девушка? Да… – Ван думал о чём-то ином, поэтому я решил воспользоваться секретной техникой чтения мыслей:

– О чём ты сейчас думаешь?

– Ни о чём.

Я был растоптан таким ответом. Через несколько секунд Ван посмотрел в мои глаза. Лицо у него было чересчур серьёзное, и я подумал: «Я и впрямь не создан для la télépathie». Однако в этот же момент Ван приулыбнулся и произнёс:

– Если бы ты спросил «о ком»…

Я воспользовался данной возможностью:

– О ком ты думаешь?

– Много о ком.

Я почувствовал, будто меня застрелили.

– Ты забыл слово «сейчас». Сейчас я думаю о немце.

– И что ты думаешь о нём?

– Я думаю, что он здорово сел на уши этой барышне.

Я всей душой не понимал, что он нашёл в этом немце и почему у него есть такой друг.

– Хвастается? – спросил я.

– Ну, да, хвастается немного, – Ван приулыбнулся на мгновение.

– Хвастун и крыса. Он хорошо учится?

– Да, он способный парень. Если ты умный, почему бы и не похвастаться… – как-то неуверенно добавил Ван.

– Как ты терпишь этого прохвоста? Я о том, что ты добрый человек, а он шваль-швайн, строящий из себя крутого интеллектуального перца.

– Ну! Он не такой. У него такие друзья и знакомые.

– Его знакомые – это торчки и просто твари. А как же «друг моего друга – мой друг»? Ты же даже не здороваешься с ними.

– Они сами не особо горят желанием пожать мне руку. Я уважаю их выбор.

Я не стал спорить, а просто посмотрел на Вана. Он глядел на немца широко открытыми глазами, не шевеля мускулами лица и не моргая.

– А будет у вас ЭТО? – с хрипом заорал испанец: пьяный, промокший насквозь от пота, загорелый испанец с усами и в шляпе.

Официант принёс мужчине «Цезарь». Не обращая внимания на двух девочек в очень откровенной одежде, которые подсели к нему за столик, испанец осушил стакан с коктейлем.

Испанец, наконец заметив женское общество, обнял обеих дам и с улыбкой начал втолковывать им что-то. Девушкам по непонятной для меня причине нравилась тарабарщина на английском с испанским акцентом. С отборным матом.

Для меня всё произошло слишком быстро и выглядело сюрреалистично, поэтому я не успел составить мнения по данной ситуации, происходившей в трёх метрах от нас. Я почесал нос после того, как испанец закинул одну ногу на стол. Нога была в шлёпанце. Она свирепо пошевелила волосатыми пальцами. Я перевёл взгляд на Вана.

Боже, его лицо было ужасно! Ван смотрел на испанца, трогавшего девушек, зверски шевелящего усами от наслаждения жизнью, которую он мог видеть только такой. Поза Вана не изменилась, но его глаза почти выкатились из орбит. Зрачки сузились, желваки напряглись, ноздри расширились, как у быка, а на шее вскочила вена.

Ван резко встал, и я, хлопнув глазками, представил, что он сейчас сделает с испанцем. Если Ван пожалеет пьянчугу, то просто вырвет стул из-под его зада и сломает испанцу пару рёбер. Потом он оторвёт от полусломанного ножки и заставит испанца съесть каждую из них, без соли и перца, без соуса и столовых приборов, чтобы пьяница запомнил, как не надо вести себя в общественных местах.

Ван всё ещё двигался к испанцу, словно в замедленном времени. Если бы пьяный мужчина поднял голову и увидел лицо Вана, то он бы мог успеть застрелиться. И я уже начал жалеть испанца, потому что, чтобы реализовать данную возможность, у него не оставалось времени.

Ван зашёл за спину испанца, наклонился и, держа руки между ног, начал спокойно о чём-то говорить с ним. Ван наклонял голову, слушал мужчину, поворачивал к нему своё лицо и кивал. Я наблюдал данную картину чуть дольше минуты, пока они общались на испанском и иногда улыбались и смеялись. Ван сделал шаг от мужчины, тронул его за плечо и той же рукой попрощался с ним.

Пораженный увиденным, я обратился к Вану, улыбка на лице которого была медалью за дипломатические успехи:

– Что ты ему сказал?

– Я поинтересовался его работой и заказал ему пирог – мы поговорили по душам. Он пообещал не шуметь.

Действительно, испанец сидел тихо. Странно исчезли те девушки: мужчина теперь был один. «Да, Ван. Хороший ты человек, однако псих».

– Блины и кленовый сироп для Votre ami5. Ваши мясо и гарнир, – официант аккуратно поставил блюда на столик и зачем-то выжидательно начал стоять около нас.

Я, истощенный произошедшими явлениями, накинулся на блины, не думая о том, что я и не заказывал их. Умяв два блина, я догадался употребить кленовый сироп. Тут я и заметил, как официант просто стоит слева от Вана и чего-то ждёт. Причём Ван, судя по всему, тоже не понимал, в чём тут дело, и вместо трапезы просто сверлил официанта огромными зрачками. Молодой человек учтиво произнёс:

– В нашем кафе принято оставлять чаевые.

Ван несколько раз поменял размер зрачков, прежде чем сказать:

– Я оставил чаевые.

– Я принёс Вам заказ, – настоял официант, – после чего Вы просто начали есть, – не глядя на Вана сообщил молодой человек.

– Я отдаю деньги, включая чаевые, заранее, перед тем как мне приносят еду. Всегда.

Официант немного смутился, но его глупость или жадность взяли разум под контроль:

– Это двадцать процентов от заказа.

– Это ПРИМЕРНО пятнадцать-двадцать процентов от всего заказа, – Ван поправил официанта. – Я видел Вас здесь раньше, Вы меня не узнали? Посмотрите мне в глаза.

– Я не видел Вас в нашем кафе до этого, – сказал молодой человек и лишь затем повернулся к Вану.

– Ваша фамилия Симард? – запалил фитиль Ван.

– Мою фамилию необязательно знать незнакомым людям, – с достоинством ответил официант. Но уши его порозовели.

– Лучше бы ваша фамилия была Ля-Дефэ. Ваш отец знает мои привычки. Он меня уважает, а Вы, – Ван сделал воспитательную паузу, – клянчите у меня ЕЩЁ, будто Вам ЭТОГО мало.

Ван, договорив речь, вскочил и вошёл, придерживая молодого человека за бок, внутрь кафе.

Ван вернулся один через где-то полчаса.

– Что с ним? Он просто забыл? – я не удивлялся низкому поведению официанта, а, скорее, интересовался тем, что за чудо опять сотворил Ван. – Что ты ему нашептал?

– Извинялся.

– За что извинялся? – «аномалия», – подумал я. – Двадцать минут извинялся? – добавил я с улыбкой.

– У господина Симарда замкнулся электродвигатель.

– Угу, – я не стал спрашивать о двигателе. – А мясо твоё где?

– Не бойся, не выкинули.

Домой мы шли молча. Когда я очутился в своей квартире, совсем стемнело.

***


(дата зачёркнута)

За 9 недель до катастрофы

Сегодня я могу отдохнуть. Вчера был концерт. Завтра – тоже выступление. Я уже подготовил Адажио Барбера. Красивая музыка. Очень непросто передать оркестровое произведение на фортепиано, но я попытаюсь.

(дата зачёркнута)

За 8 недель до катастрофы

Я и не думал, что девушке может быть понятна глубина музыкальных произведений. Я познакомился с ней на прогулке вчера. Она сказала, что я «очень хорошо» выступил с «красивой пьесой». Честно, в моей душе что-то зашевелилось, когда я понял, что нас что-то сближает – что-то возвышенное. Мы должны встретиться через день-другой.

(дата зачёркнута)

За 7,5 недель до катастрофы

Той самой девушки я не встретил, зато встретил моего друга – англичанина. После пробежки я просто брёл домой, а он возник из ниоткуда:

– Привет, Иван! Я слышал, тебе нечего делать летом? Мы собираемся у меня дома, в среду, через неделю, вечером.

– Здорово.

Англичанин помолчал.

– Ты будешь? – наконец спросил он.

– Ну, да. Вообще… да. У меня планов нет на среду.

– У тебя стёрты пальцы: опять кому-то что-то завинчиваешь и вкручиваешь? Гвозди забиваешь?

Я хотел ответить, что я везде понемногу: столяром, слесарем, плотником и даже кузнецом, но решил, что это тщеславие, и остановил себя. Англичанин подождал, осознал, что мне нечего добавить, и спросил:

– М-э… Красивый фасад! – он указал на фронтон здания XIX века.

– Да. Его, верно, реновировали. Русты чистые, белые. Пилястры не обшарпаны. Стиль здания смешанный, похож, конечно, на классицизм, но… – вид сооружения был действительно очень интересный.

У нас в городе много таких построек, напоминающих дворянские дома, однако используются они для самых разных целей. В некоторых из них, я знаю, расположены комбинаты и заводы. То есть снаружи оно выглядит, как царский дворец, а внутри – рабочий цех.

– Напоминает … – продолжил я и, вот же блин! Забыл имя одного архитектора.

Англичанин подумал, что мне нечего сказать и спросил:

– Слушай, э-а, в округе тут есть табачный магазин, мне туда надо.

Я показал ему «Дымный гастроном» – ближайший отсюда магазин. Англичанин откланялся и побежал в указанную сторону. Я почувствовал, будто от меня только что избавились.

(дата зачёркнута)

За 7 недель до катастрофы

Сегодня я вспоминал ту самую девушку. Как она улыбалась, какой у неё нежный голос, какое у неё прекрасное лицо. Я уверен, что мы встретимся на этой неделе. Я выучил известные произведения для фортепиано и гитары (в конце концов, гитара есть у каждого второго). Ещё я прочитал несколько интересных книг, чтобы можно было быть интересным собеседником.


***

Я постепенно начал заниматься гимнастикой и акробатикой: без экстрима, только кувырки вперёд и назад. Растяжка. Мне нравилось. Ощущались прогресс и некоторое спокойствие, дескать, веду теперь активный образ жизни. Я даже сделал пробежку вокруг дома.

После столь интенсивных нагрузок на столь изнеженный организм я пошёл, мокрый и уставший, за водой в местный магазинчик. Вода нужна была, чтобы пить и чтобы мыться. Я жил в бедном районе, но современные удобства здесь были. Поэтому, приобретя воду, я подошёл к хостинг-будке и набрал номер Вана. Он рассказывал, что у него нет громоздкой будки, как на улице, а видео записывается и воспроизводится через небольшой аппарат.

– Салют! – я увидел широко улыбающиеся зубы Вана. Таким жизнерадостным я не запечатлевал его давно.

– Как дела? – я спросил, зная, что не получу негативного ответа.

Ван поговорил на нескольких языках о своих делах, из которых я понял только по-английски и по-французски, потом перешёл на мой язык, коротко сказав:

– Всё нормально.

И я не мог не улыбаться при виде такого Вана. Несколько секунд мы ничего не говорили, а просто смотрели друг на друга. Ван сказал:

– Недавно с англичанином встретился. Рад, что у него всё хорошо, – его зрачки сильно расширились и сузились. Это было видно даже через не очень качественный экран будки. Потом мы снова помолчали.

– Что-то ты недоговариваешь. Ты сияешь прямо! – улыбка не сползала с его лица.

Он лишь хихикнул. Затем он начал:

– Мы, кстати, с англичанином и компанией собираемся скоро. Тебя там насекомые не съедят?

Услышав это, я осознал, что всё моё тело зудит от укусов.

– Ну, ладно, давай – счастливо! – я махнул Вану рукой. Он махнул мне в ответ, и связь прервалась.

Что бы ни происходило в его жизни сейчас, я очень рад за него. В приподнятом настроении я дошёл до квартиры, не чувствуя усталости, и…

***


(дата зачёркнута)

За 6,5 недель до катастрофы

Этот день был знойным. Пот с меня стекал ручьями, реками, морями и океанами. Я шёл в английский район. Он, к слову, очень симпатичный.

Мостик через ручеёк, зелёные низкие деревья, похожие больше на кусты, чем на «привычные» для меня деревья. Дорожки здесь ровные, чистые, на немецкий манер. Автомобили тут редко встречаются, и я иногда забываю, что в этом районе движение левостороннее. Зайдя за тёмную калитку участка с ухоженным газоном, я встретился с немцем. Француза не было.

Ровно в 17:00 брат англичанина открыл нам дверь. Лицо его мне не понравилось. Он был похож на англичанина со скрюченным носом и бородкой.

– Привет, математик, – брат протянул мне руку. «Может, он неплохой человек?» – подумал я. Мы вошли в уютное помещение с ковролином, сзади ко мне с сигаретой в зубах подошёл француз.

«Привет», – шепнул я. Француз ничего не ответил, а просто пожал мне руку. Я раньше не был в английских домах. Я знал, как они выглядят примерно (из книжек) и осматривался, как бы проверяя, всё ли на месте.

Что-то больно дёрнуло меня. Это был дикий гогот из гостиной. Неприятный. Похабный. Я вошёл в комнату, откуда доносился этот рокот. На четырёх стульях-шезлонгах расселась компания. Орал на весь квартал брат англичанина. Он просто визжал, как свинья. Одной рукой он держал неоткрытую бутылку с пивом, а второй накидывал себе в рот какую-то сухую смесь, типа закуски.

– Давай, ещё постой, – я увидел, что брат англичанина обращается ко мне.

Рядом с французом было не занято сиденье, и я был рад, что находился подальше от остальных. Каждый уже сидел с откупоренной бутылкой и дымящейся сигаретой в руке. Как я и ожидал, начались «мусорные» разговоры. Сплетни, поношения, глумления, грубые шутки, дилетантские мнения, не принимающие никакой критики и основанные не на доводах, а на тупом повышении тона.

Немец ждал возможности вставить что-то умное в разговор, когда говорили другие. Как только англичанин ошибался из-за своего вранья, или его брат оступался, потому что был тупицей, немец блистал самодовольно знаниями, которым все вроде удивлялись. И слово «гений» я нередко слышал в его адрес. От такого театра мне захотелось потушить их сигареты о свои глаза, а уши залить их пивом.

Англичанин врал, что шёлком шил, потому что, когда он говорил правду или выражал собственные мысли, не заискивая, его переставали слушать. Я видел ужас в его глазах, когда он ошибался подобным образом: страх за то, что тебя выгонят из группы, хотя я бы о таком лишь мечтал. Англичанин лгал даже тогда, когда на то не было причины. И от такого вранья на моей голове дыбом встали волосы, которые я чуть не начал рвать прямо при них.

Его брат не произносил матерных слов. Зато он язвил каждому и унижал каждого, потому что таково его понимание шутки; жрал как свинья и своим гнусавым голосом говорил о совершенно примитивных вещах, повторяя одни и те же фразы, так как его глупая башка не способна созидать. Низкие, как его лоб, интересы отражались на его слащавом, уродливом лице, которое всем, кроме меня, видимо, нравилось. И мне захотелось разбить его свиное рыло, оставив вмятины на его черепе.

Брат англичанина громко спросил немца, как меня зовут, и обратился ко мне:

– Слышишь, Иван? Отнеси пустые бутылки в кладовку.

– Хорошо, – я взял у ребят пять бутылок и пошёл искать узкую дверку в доме.

Только сейчас я понял, насколько устал за день. Я зашёл в ванную комнату, умылся и посмотрел на себя. Я почему-то выглядел на несколько лет старше своего возраста, хотя на мне не было ни бороды, ни просто щетины. Я так и не понял, из-за чего конкретно произошла такая перемена. Я посчитал, что сейчас самое время ребятам поговорить опять об автомобилях или о часах, потому что это мужские вещи. А, как известно, о мужских вещах допустимо говорить четырнадцатый раз за день.

– Спорим? – я услышал гнусавый крик. – СПОРИМ?! – крик перешёл в ор и смешался со звуками стремительных шагов.

Я вышел из ванной и увидел, как компания стоит рядом с лестницей на второй этаж, а по ней почти на карачках забирается брат. Он заполз наверх и опёрся на деревянную балюстраду локтями. Тут я осознал, что сейчас произойдёт горе.

Сердце застонало до того, как он изменил свою позу. Брат англичанина ухватился за перегородку, перевернулся через голову и вместе с оторвавшейся деревяшкой полетел, махая руками, вниз. В эти страшные секунды этого человека стало необычайно жалко. По положению правой руки в пространстве я понял, что она сломается.

Я заметил испуганные лица ребят. Англичанин раскрыл глаза, челюсть слегка отвисла, пальцы на руках растопырились и напряглись. Немец открыл рот и вдохнул полную грудь воздуха, глаза его прищурились, брови сомкнулись. Француз курил, смотря на летящего брата англичанина обычными глазами. Его брови сошлись, на лбу образовались две складки, а губы с силой сжали сигарету во рту.

Брат англичанина плюхнулся лицом в пол, выставив локоть правой руки перед собой. И спустя мгновение гробовой тишины он заорал. Я не помню, где я тогда взял бинты и шнуры, но шина из деревяшки через минуту уже была наложена на плечо. Брат ревел, как медведь. Сквозь этот рёв скорая помощь едва могла расслышать адрес, названный по телефону.

– Выживет? – спросил француз с сигаретой в зубах.

– Фрактурэ умери6, редкая травма, через три месяца будет здоров, – я сообщил французу самый оптимистичный исход и искренне в него поверил сам. Француз ничего не ответил и просто вышел на улицу.


***

Спустя долгое время я встретился с Ваном. Я ехал на автобусе до дома. На одной из остановок зашёл Ван.

– Привет, И-Ван, – я сделал пригласительный жест на место напротив меня.

Ван откликнулся не сразу. На меня посмотрело тонкое, замученное, строгое лицо, которое я бы не признал за Вана, если бы не белые выпуклые глаза с огромными чёрными дырками.

– А, привет, – зрачки его сузились, и он сел, – Как дела? Нашёл заработок? – он неестественно для себя, но искренне улыбнулся.

– Да, там мешки всякие таскаю. В полсмены кончаю – меньше платят, а мне и достаточно.

Ван долго смотрел на меня, постепенно расширяя зрачки, а затем согнулся, свесив голову, закрытую капюшоном, вниз.

– Ты какой-то измученный… Ты от филармонии?

– Да. Концерт был.

– Кто играл?

Ван немного помолчал.

– Я.

На шутку это не было похоже. Я ещё раз удивился таланту моего друга:

– Ого, что играл?

– Импровизировал. Какая музыка тебе нравится? – Ван посмотрел на меня.

– Мне – разная…

И я рассказал ему о своих вкусах. Он часто кивал и всячески поддерживал беседу. Я даже и не знал, что могу говорить о музыке с таким увлечением. Заметив, что автобус уже отъезжает от нужной мне остановки, я спохватился:

– Блин, я остановку пропустил.

Ван расширил зрачки на миг и едва заметно улыбнулся:

– Для la télépathie можешь ещё почитать русских философов. Тебе сделать перевод?

– Я почитаю на английском, – ответил я, не задумываясь о том, как Ван угадал, о чём я сейчас думал.

Я вышел в неосвещённое пространство, ощутив наползающий холодок вечера. «Может, ему не стоит брать так много на себя?» – промелькнула мысль.

***


(дата зачёркнута)

За 4 недели до катастрофы

Сегодня я встретил ту самую девушку. Я не могу описать, насколько был счастлив. Хотя я заметил её прямо перед тем, как она села в автобус, эта встреча побудила меня сделать пару важных вещей: побриться, причесаться и изучить аспекты геологии и геодезии. Она возвращалась вместе с толпой молодёжи: каждый человек держал в руках синюю папку. Ты спросишь: «И что?» А то, что в этюдариуме выдают синие папки после прохождения нормоконтроля и после успешной защиты межкурсовой работы, чтобы работа не замялась. Я узнал у ректора, что именно сегодня проходила защита геологов и геодезистов. Вроде бы в других городах по-другому, но у нас работы отдают этюдантам, предварительно перепечатав их для учебного заведения. Копия остаётся в этюдариуме, а оригинал – навсегда у тебя.

(дата зачёркнута)

За 3 недели до катастрофы

Сегодня я виделся с друзьями. Они шли куда-то без меня. Я не стал им мешать, я пошёл в другую сторону. Я понимаю, что сильно устаю, но не понимаю, почему. Я представил себе, как будет проходить разговор с той девушкой. Я воссоздал в голове мельчайшие подробности диалога. Я представил её тёплую улыбку, морщинки у уголков глаз, я представил её лицо в профиль и в анфас, я представил, каково это – обнять её, прижать к своей груди и посмотреть на этого человека сверху вниз, на темя, скрытое за ароматными волосами. Мы, уверен, ещё встретимся.


***

Посередине рабочего дня, в то время, когда я не ожидал звонка от родителей, меня подозвали к хостинг-будке. Весь мокрый, я сухой частью майки вытер лицо и ответил на вызов.

– Привет! Как работа? – экран транслировал лицо Вана. Теперь всё встало на свои места. Ну, или почти всё.

– Привет, мистер-сюрприз. Всё круто. Что-то случилось?

– Нет, так просто звоню, – улыбка исчезла с лица Вана, а потом снова появилась.

– А-а, понятно, – мысли в голове не складывались после изнурительных нагрузок, и я не знал, что ещё сказать. Ван, походу, это учуял:

– Тебе нравится твоя работа? – Ван выглядел заинтересованным. Энтузиазм моего друга передался мне и дал сил поразмышлять.

– Ну, труд не сложный, платят нормально. Бонусом – держу себя в форме, – я захотел показать бицепс, но руки почти не поднимались. – У меня здесь некоторые друзья работают.

Аппарат едва передавал детали внешности собеседника, но, несмотря на это, я заметил, как у Вана расползлись зрачки.

– У тебя много друзей? – спросил Ван.

– Я не считал. Здесь много разных людей.

– Ясно, – произошла пауза. – Ну, давай, тогда, не отвлекаю.

– Давай, – я нажал кнопку сброса и вскоре закончил смену.

***


(дата зачёркнута)

За 2 недели до катастрофы

В центре нашего города гуляет много интересных людей. Я познакомился с юным музыкантом и пожилым художником. У них интересные работы. Музыкант хорошо играл и немного пел. Своя песня у него, однако, не получалась. Я рад, что смог помочь ему написать стихи для его композиции. Звучало очень трогательно.

С художником мы вместе порисовали, и он даже меня похвалил. У него здесь, в центре города, оказывается, работает дочка. В музее фотографий. Очень разносторонняя личность. Спустя время я покинул музей и оказался на улице. Я также встретился с Дувше у четырехметрового фонтана…


***

Гуляя по центру нашего огромного города, я наткнулся на Вана. Он смотрел на фонтан, стоя ко мне спиной, когда я схватил его сзади и приподнял:

– О, привет, – Ван с размаху пожал мне руку и улыбнулся.

– Здорово! Что ты тут делаешь?

– Гуляю, знакомлюсь с людьми.

– Успех?

– Успех, – Ван с застывшей улыбкой смотрел на меня.

– Точно? Ты выглядишь как бы n'es pas dans son assiette7.

– Я просто нечасто знакомлюсь.

Я решил использовать против Вана его же оружие – заинтересованность:

– А что тебя побудило знакомиться с людьми здесь?

Ван задумался и отвернулся от меня. Потом он сказал:

– Новые знакомства – это всегда занимательно. Сначала вы просто знакомы, потом – приятели, спустя время – друзья.

– А тебе с новыми знакомыми интересно? – я был поражен тем, что такой необычный вопрос родился в моей голове.

– Не очень, – Ван уже не улыбался.

– С книжками дружить интереснее, – произнёс я и улыбнулся, глядя на Вана. Ван повернулся ко мне и, увидев, что я улыбаюсь, тоже улыбнулся.

Мы немножко помолчали. Мы гуляли, Ван любовался архитектурой города, прохожими, деревьями, иногда пролетающими над нами самолётами и всегда сопровождающими нас облаками.

– Ты счастлив? – Ван неожиданно задал серьёзный вопрос и взглянул на меня.

Я задумался. Я чувствовал, что забираюсь вверх по лестнице жизни: у меня появлялись друзья и средства на полноценное существование, однако однозначно ответить на этот вопрос я всё равно не мог.

– Не знаю. Как бы ты сам ответил на свой вопрос?

– «Счастлив ли я»? Или «счастлив ли ты»? – Ван переспросил меня.

– Мужчина, купи мне обед и ещё покушать, – нас остановила бабушка в тряпье и сунула под нос Вану пустую миску.

– Простите, у меня с собой – ничего, – сострадательным голосом ответил Ван.

Бабуся опустила миску на землю, медленно разогнулась и резко толкнула Вана в грудь. Ван сместился на метр назад, а я с испугом посмотрел на него. Мои худшие опасения подтвердились: Ван сжал кулаки, стиснул челюсти, на его шее выскочила знакомая вена. «Сейчас Ван одним ударом ноги оторвёт ей голову», – с печалью подумал я. Ван подошёл ближе ударной дистанции, и я выдохнул. «Он всего лишь утопит её в фонтане».

Мои догадки, однако, не подтвердились. Ван тронул меня за спину, и мы пошли дальше.

– Ты серьёзно без денег? Или… – я спросил.

– Да, я не брал с собой.

– Какая грубая бабка!

– Женщина, можно у Вас монеточку? На проезд не хватает, – Ван обратился к прохожей. Мы остановились.

Я не обратил внимания на поведение друга. Я до сих пор был зол на бабушку-хулиганку. Мы пошли дальше, но снова остановились:

– Мужчина, немного не хватает на проезд, дайте, пожалуйста, монетку, – Ван попросил денег у встречного мужика.

– Я могу дать тебе на проезд, – сказал я Вану, когда мы отошли от этого прохожего.

– Я иду домой пешком.

Ван обращался к прохожим за пожертвованиями, пока солнце не начало садиться. Многие не подавали монету просто так. Они просили исполнить какой-то трюк или какое-нибудь желание. И Ван делал сальто, ходил на руках, гавкал, как собака, и мяукал, как кот. Вставал на колени, танцевал с девушками, целовал девушек (и время от времени юношей). И делал он всё это с улыбкой на лице. И только когда Ван получал заветный грош, он клал его в карман и сменял улыбку на серьёзное и сосредоточенное выражение лица.

Измученный Ван подошёл к толкнувшей его бабушке.

– Молодой человек, подайте денег, ради бога! – она вскочила и вытянула руку с миской.

– На, купи себе обед, – Ван выгреб из карманов кучи монет и переложил их в миску. А когда миска стала переполнена, Ван вынимал звенящее кредо и передавал бабушке прямо в руки.

Ван проводил меня до дома. Шли мы молча.

***


(дата зачёркнута)

За 1 неделю до катастрофы

Становится всё холоднее. Скоро третий курс учёбы.

Астрономический факультет. Я выяснил, что мои занятия и занятия моих приятелей не пересекаются. Теперь я один. Можно сконцентрироваться на учёбе. Мир освещается солнцем, а человек знанием, как известно. Мой друг-итальянец так и говорил.

Из моей головы никак не выйдет вопрос Дувше. Он животрепещущий, этот вопрос.


***

Химия, опять химия. В этюдариуме – химия, дома – химия, во сне – химия. Лучше я мешки переносить буду за бесценок, но зато счастливо жить. С Ваном я не вижусь. Странно. Да у меня и времени нет особо.

***


(дата зачёркнута)

2 недели после катастрофы

В перерыве между лекциями делать нечего. Дневник заполнять и только. До моих друзей пешком не дойти – времени не хватит. С лектором болтать? Я рад, наверное, тому, что могу подольше поучиться без всяких раздражителей. Когда понимаешь, что тебя никто не побеспокоит, учиться легче.

(дата зачёркнута)

2,5 недели после катастрофы

Я часто думаю о том, что мне изучать после астрономии. Углубиться в право? Заняться авиастроением? Может дизайн? Мне сказал кто-то: «Что ты такой грустный?». Я улыбнулся и ответил, что мол «учёба» у меня. Астрономия нормально идёт. Интересно вроде.

(дата зачёркнута)

3 недели после катастрофы

Сегодня я узнал, что та самая девушка уехала в другой город и больше здесь не учится. Конечно, мы лишь пару раз виделись, но всё равно немного жалко.

(дата зачёркнута)

3,5 недели после катастрофы

После занятий у меня работа на кафедре de la télépathie. Я забыл, что хотел учить Дувше. Позвоню ему.

Порой мне кажется, что лица у моих учеников неосмысленные. Они не понимают, зачем изучают эту науку, позволяющую видеть все гнилые и возвышенные намерения людей.


***

Я впервые пришел на занятия la télépathie. По-французски я уже неплохо понимал, но специально для меня Ван произносил предложения по-французски, а затем – на моём родном языке. Ван выглядел уставшим. Сегодня он как-то со злостью посмотрел на одного француза, который громко общался с соседом. Когда француз подошёл к Вану, они о чём-то поговорили, я услышал «конечно» от Вана, оба улыбнулись, и француз вышел из аудитории.

Это было странно. Ван мгновение назад был в неописуемой ярости, а миг спустя смягчился. Подумав об этом, я опустил глаза, а когда я снова поднял их на Вана, он сидел с поникшим лицом.

***


(дата зачёркнута)

4 недели после катастрофы

Я хуже запоминаю информацию. Мне что-то мешает. Вечером будут музыка и танцы. Все должны прийти, даже учитель la télépathie

Пишу в тот же день. Все смотрят на меня, как на идиота, поскольку я не танцую со всеми, а сижу со своим дневником. А я смотрю на них и думаю: «Как им может быть так весело?» И танцуют они более двух часов. Едят, пьют и танцуют. Едят, пьют и танцуют. Едят, пьют и… Что в этом интересного и весёлого? Как будто у них инстинкт включается, и они превращаются в пленников. И сил у них уже нет, а всё равно не сидят на месте. Словно их на прицеле держат. Кстати, пришли и мои знакомы: немец и англичанин. Они сидят с кем-то вдалеке от меня.

Рядом со мной есть свободное место. Я представлю, что рядом со мной сидит итальянец, и поговорю с ним.

(дата зачёркнута)

4,5 недели после катастрофы

На меня напали этим вечером. Какой-то пьяница с пистолетом. Что его побудило напиться до такой степени? Наверное, то же, что заставило меня начать курить.

(дата зачёркнута)

5 недель после катастрофы

У меня кто-то что-то спрашивает, и я кому-то отвечаю. Со мной редко шутят, и я улыбаюсь, но им неинтересно то, что происходит у меня внутри. И мой смех – это моя маска, за которой скрывается нерациональная тоска. Моя улыбка – это дождь в пустыне мрачных дум.

(дата зачёркнута)

5,5 недели после катастрофы

Что нужно этим французам? Я знаю, что им нужно. Я вижу их насквозь. Получить хорошую отметку по предмету или впечатлить девушку. У них нет иных мыслей или целей. Они односторонни, как лента Мёбиуса, а их желания просты, как зелёная Эвглена.

Мне хочется подойти к каждому и перерезать им глотки, по очереди. Чтобы они задумались над тем, зачем они жили, ибо их по-другому и не заставить. И пока из шеи будет расти алый букет, лепестками покрывая одежду и рядом стоящих людей, человек будет мыслить. Он задумается.

(дата зачёркнута)

6 недель после катастрофы

У меня есть тело, но нет самого главного. Сердца. У меня есть грудь с накачанными мышцами. У меня есть рёбра. Но если извлечь их и порыться внутри, то не найти наиболее значимого – души. И я понял, я наконец понял, что мои твердые внутренности были заменены жидким одиночеством, которое сочилось из меня каждый раз, когда мне причиняли боль.

Но однажды кожа не затянулась, я начал кровоточить, окровавленными кистями вытирая слёзы на лице. Мои элегированные внутренности начали плавно выпадать из моего тела. Я пытался их вставить обратно, вернуть, но они выскальзывали из рудяных рук, как мыло, и оставались на земле. И весь выпот, вырабатывающийся из моих жизненных сил, начал выливаться наружу.

6,5 недель после катастрофы

В тот день, когда я задумался над этим вопросом, «Что есть счастье?», я понял, что не могу на него ответить. А тот день, когда я спросил себя: «Счастлив ли я?» – был днём катастрофы. Это был день двойного перерождения и двойной смерти.

Я это понял! Спустя долгое время я всё-таки осознал! Я думал, что учёба даёт мне счастье. Я думал, что от самой жизни исходит счастье.

7 недель после катастрофы

Когда ты догадываешься, что одинок, ты видишь, что люди вокруг тебя не одиноки. Они жизнерадостны. Они шумят, веселятся и помогают друг другу. Но я-то знаю, что это взаимовыгодный паразитизм. Он ослепляет людей: вытаскивает из глазниц человека его глаза вместе с артериями и начинает острым ножом резать глазное яблоко на тонкие дольки, будто картофель, не позволяя этому человеку разглядеть, что существуют те, кто не является звеном этого мутуализма и кто испытывает рядом с ним горе.


***

Вана я не видел уже бог знает сколько. Я боролся с химией, как мог, и пытался ещё подрабатывать. Времени у меня, понятное дело, не было.

Я сдавал лабораторную работу своему преподавателю глубоким вечером.

– Патуста? Простите… Патусот? У меня есть один ученик – Патуста. Не обижайтесь, пожалуйста.

Он принял мою работу, поставив «успешно» напротив моей фамилии, и я спустился по главной лестнице в холл. В холле было тихо. Сторожа оторвались ото сна, увидели меня и опять задремали. Я взял пальтецо и вышел на улицу.

О, это блаженное чувство завершения дня, когда не надо больше ничего делать! Я потянулся, крепко вдохнул воздуха, чтобы зычно зевнуть, но не зевнул, потому что услышал знакомый голос.

Я взглянул налево и увидел двух человек, говоривших по-французски. Я прислушался:

– Для чего ты изучаешь la télépathie? – это был Ван. Он держал в руке сигарету. Когда он успел начать курить, я не понял.

– У меня есть свои цели, – француз покончил с одной сигаретой и поджёг новую, – у тебя мёртвое лицо, – в голосе француза не было ни энтузиазма, ни безразличия. Я удивился, что так вообще можно звучать.

– Да. Будто бы ты смотришь на жизнь через поляризующий экран, пропускающий только плохое. Либо ничего не чувствуешь, либо боль.

– Причины?

– Одиночество и стресс.

– Всё? – француз спрятал окурок в портсигар и продолжил. – Ты в депрессии.

– Я в курсе, – Ван докурил и достал новую сигарету. Француз последовал его примеру.

Некоторое время они просто молчали.

– Ты никогда не чувствовал себя одиноко? – поинтересовался Ван.

– Чувствовал.

– А есть у тебя друзья?

– Зависит от определения понятия слова «друг», – француз выпустил дым.

Ван спросил:

– Почему ты до сих пор общаешься с компанией?

– Посмотри на себя, – француз сильно сверкнул головкой сигареты.

Они снова помолчали. Теперь начал француз:

– Ты сильно преувеличиваешь свои страдания. У тебя есть всё для счастливой жизни: дом, ум, еда, здоровье, красота. Живи и не тужи.

– И что мне делать в моём доме? Жить? То есть жрать и спать? Быть может, бухать с голыми девчонками? – голос Вана звучал обречённо. – Я уже знаю всё в этом мире! Я всё изучил, я знаю все ходы в шахматах, я умею писать обеими руками и ногами, я на запах различаю ингредиенты ресторанных блюд, могу прооперировать сам себя, не вставая с дивана, могу прямо сейчас назвать соотношение вазопрессина и кортизола в моём организме и определяю быстрее тебя твоё следующее движение! Затянись, пожалуйста, посильнее, выпусти дым через левую половинку рта, стряхни пепел, посмотри сверху вниз на сигарету, почеши левую бровь тылом руки с сигаретой и посмотри на ночное небо… Единственное, чего я не понимаю, и об этом не написано в книгах, – счастья. Там есть слово «счастье», но нет ни физического, ни духовного тела для этого предмета. Всё можно почувствовать: вещи, числа, эмоции. Но как почувствовать счастье, ведь это не сигарета, – Ван поднял правую руку с сигаретой, – не рука, не пять, – Ван разгорячённо показал пять пальцев левой руки, – не шесть, не семь, – Ван прибавил мизинец и безымянный палец, – не пятьсот шестьдесят семь, не «мама, я грущу», – Ван сделал карикатурный голос, – не «мама, я весел» и даже не эмоция! Это идеал! – Ван обеими руками завершил монолог.

Француз, не реагируя на слова Вана, присосался к сигарете, медленно выпустил дым изо рта, скинул пепел на ветер, взглянул на сигарету, костяшками левой руки почесал бровь и, опустив руку, поднял подбородок к небу.

– Ты ещё не одинок. У тебя есть твой мозг, твои глаза и уши, – француз сменил позу. – Ты когда-нибудь беседовал с реальными людьми у себя в голове, вместо того чтобы общаться с ними в реальности?

– Да. – Ван ответил, докурил вторую сигарету и протянул руку французу.

***

7,5 недель после катастрофы

Сегодня я, Иван Акатов, в 23:48 дошёл до ещё одной мысли. Я лишился всего: здоровой внешности, здорового сна, активного образа жизни, мотивации и стремления, способности чувствовать эмоции, переживать и смысла жить. Я лишился друзей, я лишился общества, я лишился поддержки. И единственное, самое дорогое, что у меня осталось, – это моё сознание. Что такое отсутствие сознания? А что такое вечное отсутствие сознания? Сон – это отсутствие сознания? Однако после сна мы просыпаемся и только тогда понимаем, что произошёл сон. А если я не проснусь? Что там, за границей сознания? Как это почувствовать? Что я ощущу на 153 год после отключения сознания? А на 1634 год? Почему сознание было засунуто в мою черепную коробку? Я никогда не осознавал себя кем-то другим. Я не осознавал себя блохой, лошадью, осетром или бананом. Может, я этого не помню. Но почему я помню «сейчас»? Когда-нибудь я всё это забуду? И это не игра, хотя нам иногда кажется, что это игра, что это фильм, который мы видим через экран: при помощи органов зрения. Но это не сериал, не кинематограф, не голограмма, а это мы, и мы не можем отмотать плёнку назад. И мы не сможем начать новую игру, когда сюжет будет пройден.


***

Прошло четыре месяца, прежде чем я увиделся с Ваном.

Звонок:

– Дувше. Приезжай. Это Ван. Двенадцатый дом улицы Геракла.

Гудки.

Я напрягся. У Вана голос был хриплым и слабым. «В заложники его что ли взяли?». Я собрался, взял с собой побольше денег и выскочил из квартиры. На улице не было людей. Автобусы почти не ходили. Просидев минут двадцать на холодном дереве, я в конце концов дождался автобуса.

В салоне никого не было. Мотор бесшумно гудел. Водитель не пропускал остановок. Он всегда открывал двери автобуса, смотрел через камеру на вход и лишь потом закрывал двери, видя, что никто на садится на автобус. Я был безмысленно напряжён.

Я вышел на безлюдную улицу и добрался до дома Вана. Я открыл калитку, вошёл на участок, закрыл калитку за собой, по каменной дорожке добрался до входной двери тускло освещённого здания.

Я открыл дверь, повесил пальто на крючок, снял обувь и решил осмотреться.

В метрах десяти-пятнадцати от меня я увидел ступеньки на второй этаж. Справа от себя, при входе, я заметил картину вроде сюрреализма или авангардизма или ещё чего – я в искусстве полный профан. В центре рисунка находился шар, освещённый белым сиянием, а вокруг него, на внушительном расстоянии, стояли огромные люди, головы которых были неестественно повёрнуты назад. Под картиной стоял маленький деревянный комод. На нём стояла рамка на подставке. В рамке не было фотографии. Рядом с рамкой, в горшочке, рос папоротник.

Интерьер отвлёк меня. Я собрался и, смотря на серо-белый паркет, направился прямо. Через пару шагов я повернул направо и увидел француза. Он сидел в кресле и курил, смотря в одну точку. Он скользнул по мне глазами и опять уставился перед собой. Рядом с ним полулёжа сидел Ван.

Его как всегда огромные глаза выступали на измордованном лице. Поросшая тёмной бородой челюсть была такого же цвета, как и круги под его глазами. Весь его череп хорошо выступал из-под тонкой, обтягивающей голову кожи. Слежавшиеся волосы тяжело свисали на лоб.

Я посмотрел на руки Вана. Его левая рука курила, а правая держалась за пепельницу. Обе руки казались костлявыми, и на обеих торчали длинные крепкие пальцы.

– Ты думаешь, что случилось?

– Да.

– Я не спал больше трёх месяцев, – произнёс Ван, смотря в потолок.

Я разинул рот, а мои глаза полезли на чело:

– Ты решил рекорд установить? – я сказал с тоном шутки.

– Нет, – Ван не делал других движений, кроме мелкой артикуляции и курения.

Француз, похоже, был более оживлён, хотя он тоже неподвижно сидел и курил.

– Последние три месяца занятия в этюдариуме были агонией. Я рефлекторно брал с собой все материалы, карты, шёл на учёбу, позавтракав, почистив зубы. Приходил на лекции. Я записывал теорию, которая всё хуже запоминалась, отвечал на все вопросы, даже выходил к доске и читал лекцию вместо преподавателя. И каждый из более чем полтысячи этюдантов видел моё скорбное лицо, полное апатии, полное безнадёжности и пустоты. И ни один не помог мне. У них не было даже мысли о том, что кому-то может быть плохо. Им было просто неинтересно, – последнее слово Ван отчеканил по слогам. Он ткнул окурок в переполненную пепельницу и закурил новую сигарету.

– Ван, ты очень интересный человек, ты всё знаешь, ты всё умеешь, ты всегда ко всем добр. Ты даже муху не обидишь.

Я заметил, как правая рука Вана на секунду отпустила пепельницу, но снова схватилась за неё.

– Нет никакой разницы: интересный или скучный. Ты должен быть либо таким, как они, либо другим. Такие, как они, составляют общество. Общество – это жидкость, частички которой перемещаются с места на место, но удерживаются силами взаимного притяжения. Попробуй смешать жидкости разной плотности. В лучшем случае получится эмульсия. Но ты никогда не станешь «своей» молекулой.

Мне пришлось вспоминать, что такое эмульсия, однако мотив всей речи был и без этого ясен.

– Ты как-то спросил меня, – начал Ван, – счастлив ли я. Я нашёл ответ, – Ван жалобно повысил голос, – я несчастлив. – Он слабо улыбнулся и развёл руками.

Некоторое время Ван безмолвно курил.

– Я думал, у меня есть друзья. Кстати, немец меня куда-то пригласил, не лично, через посредника. Где же ты раньше был, дружище… – Ван утопил окурок в море других окурков и достал предпоследнюю сигарету в пачке.

– Ангедония, помешательство, – француз впервые заговорил. – Я дам тебе таблетки.

– Таблетки лишь заблокируют выработку гормонов типа норадреналина и кортизола. Когда ты осознаешь, что ты не нужен на уровне всего мозга, когда ты понимаешь, что ты – единственный металл, не покрывающийся оксидной плёнкой, среди этой груды металлов. Когда ты это не просто чувствуешь, а понимаешь головой.

– Лоботомия, – француз курил, смотря в пустоту.

– Лоботомия – шаг в одиночество. Это означает, что я лишусь самого дорогого, последнего. Единственного, что у меня осталось…

Я подумал, что знаю, что Ван сейчас скажет. Когда человек заканчивает за другого фразу, это означает, что он слушал своего собеседника, сочувствовал ему. Даже если я буду неправ, то проявлю таким образом внимание. И я закончил фразу за него:

– Эмпатии по отношению к человечеству?

И тут Ван повернул на меня свою голову на исхудавшей шее. У него был как бы испуганный взгляд с распахнутыми глазами. Он посмотрел на меня: его зрачки, до сих пор узкие, расширились, насколько это было возможно, так что блёклой радужки не стало видно. В этом выражении было всё: радость и печаль, обида и искренняя поддержка, самоуничижение и чванство, любовь и ненависть, нежность и соперничество, детство и юность, и безвозмездное страдание, но больше всего в этом взгляде было удивления.

Ван смотрел на меня очень долго, пока его зрачки, наконец, не сузились и он не спросил:

– Как учёба?

– Ну, «так», – это означало «почти плохо».

– Ты рисуешь иногда в тетради? Не лекциях?

Я не понял, к чему это, и сам не знал ответа на столь простой вопрос.

– Принеси мне их, – продолжил Ван. – Деньги на проезд есть?

Я ответил «да» и молниеносно собрался.

Автобус подошёл быстро. В салоне не было никого. Я мысленно проложил кратчайший путь до портфеля с тетрадками. Больше я ни о чём не думал. Меня начало знобить. На нужной остановке я выпрыгнул из автобуса и добежал до квартиры. В подъезде уже не горел свет, потому что ни у кого не было лишних средств для оплаты электричества. Я оказался в квартире, нащупал в темноте портфель с учебными вещами и вскоре вновь сидел на остановке. Меня трясло. Автобус подобрал меня, и я ещё раз очутился в пустом салоне.

Через пять минут я стоял у террасы Вана. Я вошёл в тусклый свет, который был во много раз менее ярким, нежели в автобусе. Ван поджигал новую – последнюю сигарету.

Он было протянул руки, чтобы взять тетради, но я держал портфель, и тогда Ван спокойно начал ждать, когда я найду тетради в своём бардаке.

Я передал ему свои записи, и Ван молча начал листать их. В этот момент я ни о чём не думал. Когда мне надоело ни о чём не думать, а озноб отпустил меня, я взглянул на француза: он курил, опершись локтями о колени, сгорбив спину, свесив одну руку между ног.

Ван внимательно изучал мои конспекты, и, докурив сигарету, он водрузил её бычок на самый верх кучи в пепельнице. Ван встал. Подошёл ко мне вплотную, так что я почувствовал крепкий запах жжёной бумаги, и сказал:

– Переводись на геодезию или геологию. Всё равно.

Я принял тетрадки.

– Я там ничего не смыслю. И скоро аттестация… – начал было я.

– Дувше Патусот, у Вас очень интересные имя и фамилия.

Я не понял о чём он.

– Если буквы переставить, – Ван дал подсказку, но я опять ничего не понял. – А вообще у меня возьмёшь литературу и за один вечер всё вызубришь. Там всё легко.

Ван прошёл мимо меня в ванную комнату и заперся. Я услышал плеск набирающейся воды, и меня посетили дурные мысли: будто Ван собирается утопиться.

Я прикоснулся ухом к двери и не услышал ничего. Спустя пару минут я постучал…

– ДА! – Ван был жив.

«Фух», – подумал я, но от двери не отошёл. До меня дошли звуки трения мочалки. Звуки мочалки исчезли. Изредка что-то опускалось в воду и вынималось из воды.

Прошло несколько минут. Вода начала с шумом спускаться, я услышал, как Ван встаёт. Затем он открыл какую-то дверцу и поставил что-то рядом с собой:

«Кх-х-х-р… Скр-скр-скр…», – я понял, что Ван размазывает пену для бритья по бороде.

Зажурчала вода, а потом Ван обратился ко мне:

– Отойди, пожалуйста, от двери.

Я покорно отошёл и увидел Вана в белом халате без бороды. И в тапочках. Влажные темные волосы были зачёсаны назад. От него приятно пахло паром и лосьоном.

– Ну, пошли?

– Куда? – я не понял.

– На улицу, – Ван выглядел улыбчивым, но явно не шутил сейчас.

– Там вроде прохладно, – в халате точно было бы холодно.

– Пойдём, – Ван подошёл ко входной двери, открыл её, и я, забыв про верхнюю одежду, быстренько натянул обувь и проследовал за ним.

Мы шли по удивительно зелёной для ранней весны траве, облитой лунным светом, спускаясь по покатому склону.

– Вот ключи от моего дома, – Ван дал мне большую связку ключей. – Можешь делать с ним, что хочешь. Все мои деньги хранятся в бардачке на втором этаже, около кровати, – Ван пристально посмотрел на меня. – Все деньги должны достаться бедным из твоего района. На самом деле – любого района, необязательно твоего. Бедные – это малоимущие, сироты, инвалиды, ветераны, престарелые, вдовы и вдовцы, психобольные, зависимые, хандрики, ипохондрики. Жестокие люди – им тоже нужна помощь. Можешь основать своё предприятие маленькое, но прибыль должна уйти нуждающимся, – Ван отвернулся.

– Мы идём к реке? – мы шли к реке.

– Как видишь, – отозвался Ван.

Мы подошли к береговой линии. Трава росла почти у самой воды, песка почти не было видно. Ван прямо в халате начал заходить в воду. Я сделал шаг к воде, но Ван взглянул на меня через плечо, и я сразу всё понял.

Вода была спокойная. Ван плыл вперёд, его халат был отчётливо виден в полутемноте. Как только Ван добрался до середины широкой реки, он подержался на одном месте недолго, спиной ко мне, затем повернулся ко мне грудью и прокричал, чтобы я услышал:

– Я сделал выбор! Слышишь? И пусть меня никто не осуждает за мой выбор. Хотя, когда мне было не всё равно на слова окружающих? – он помолчал. – Верно, когда им было плохо и они нуждались в помощи. Это сложно признавать другим, но для меня это легко! – голос Вана начинал срываться. – Я был неправ, и я готов расстаться с тем, – он выждал незначительную паузу, – что некогда считал единственным ценным. И у меня останется ещё одно – причина – альфа и омега, – которая всегда будет со мной, – его голос окончательно сел, – при…на, по к…й я н… не бу…у о…им.

Ван помахал мне рукой, коснулся пальцами последовательно лба, живота и обоих плеч, и начал плыть параллельно берегу, в самой середине реки, тяжело разгребая воду перед собой.

Я смотрел на то, как он постепенно удаляется вправо. Всё дальше и дальше. Он удалялся всё дальше вправо. Его стало не видно за холмом, и я зашёл в воду, чтобы увидеть, куда он плывет. Он плыл вдаль, в самой середине воды. Река была длинная, чёрная, она уходила за горизонт. Я посмотрел наверх: наверху была луна. Яркая, белая, большая луна. И я подумал: «Не в том ты месте сейчас, луна, тебе бы встать вот туда, куда Ван плывёт, и было бы очень красиво».

Я ещё отдалился от берега, чтобы снова взглянуть на Вана. Он плыл ко мне спиной. Всё дальше и дальше. Ниточкой своего тела скрепляя тёмную водную гладь и поразительно звёздное небо. Он двигался прямо к горизонту. Всё дальше.

Я ещё чуть-чуть постоял и с трудом оторвал свой взгляд от этого человека.

Я тяжело развернулся, вышел из воды. Я смотрел на зелёную траву, освещённую луной. И только сейчас, глядя на белую усадьбу, перед которой росла такая зелёная трава, глядя на деревья и кусты, которые окаймляли дом слева, глядя на город, который постепенно появлялся, чем правее бороздил мой взгляд, я услышал стрёкот сверчков. «Геология и геодезия, всё равно… Выбор… Альфа и омега… не буду… одиноким?» – повторялось в моей голове.

Наконец, я решил подняться по склону. Я повернул голову налево, но из-за холма Вана не было видно. Скрепя сердце я не стал идти к воде и отвернулся. Я постоял на одном месте. Снова повернул голову налево. Я отвернулся, постоял ещё немного, сжав губы и стиснув брови, и решил забираться дальше по склону. Я обошёл низкий белый заборчик, открыл калитку, по дорожке добрался до входной двери. Повернул ручку и вошёл в дом. Я снял мокрую обувь и заглянул в комнату.

Француз был на том же месте, но уже не курил, а курящей рукой, придерживая голову, закрыв пальцами рот, просто сидел, не моргая. Я смотрел на француза, но больше ничего не увидел, потому что перед глазами появились буквы и снова зазвучал голос: «Выбор… Останется ещё одно… Я готов».”

– Ну и много же он написал,

Этот Иван Акатов. Проклятье! Много у нас нынче людей без вести пропадает.

Сказав это в слух, наборщик встал со своего рабочего места и потянулся. Уже наступила полночь. Сейчас он резко ощутил усталость после трудового дня.

Он зашёл в туалет, набрал в руки воды из крана и умылся. Он вытер лицо чистым полотенцем и увидел в зеркале тощее бородатое лицо с большими зрачками. Протерев глаза, он увидел в зеркале другое лицо: бритое, с такими же большими зрачками, но с растерянным взглядом и сигаретой во рту. Наборщик протёр глаза снова и увидел их двоих, стоящих рядом и курящих. Наборщик боязливо повернулся назад и, никого не увидев, вновь обратился к зеркалу, где увидел уже своё лицо, со своими тёмными глазами, со своими носом и ушами, щеками, губами и зубами.

«Фух», – громко выдохнул наборщик. Он вышел из туалета, надел куртку и обувь, выключил свет в помещении, вышел и закрыл за собой дверь.

Но неприятный осадочек всё же остался.







Примечания

1

Этюдариум – наиболее влиятельное (престижное) учебное заведение мира, проводящее обучение на разных (основных) языках планеты (примечание Д.Патусота).

(обратно)

2

Tempo al tempo – в переводе с итальянского похоже на русское «всему своё время» (примечание Ивана Акатова)

(обратно)

3

Этюдант – студент Этюдариума (примечание Д. Патусота)

(обратно)

4

Stadtbezirk (нем.) – район города (примечание Д. Патусота)

(обратно)

5

С французского – «вашего друга» (примечание Д. Патусота)

(обратно)

6

перелом плечевой кости, лат. Fracturae humeri (примечание Ивана Акатова)

(обратно)

7

Аналогично «не в своей тарелке» по-русски (французский фразеологизм) (примечание Д. Патусота)

(обратно)

Оглавление

  • Однако, псих.
  •   “Предисловие.
  •   За 20 недель до катастрофы
  •   За 19,5 недель до катастрофы
  •   За 18 недель до катастрофы
  •   За 17 недель до катастрофы
  •   За 14 недель до катастрофы
  •   За 12 недель до катастрофы
  •   За 11,5 недель до катастрофы
  •   За 10 недель до катастрофы
  •   За 9 недель до катастрофы
  •   За 8 недель до катастрофы
  •   За 7,5 недель до катастрофы
  •   За 7 недель до катастрофы
  •   За 6,5 недель до катастрофы
  •   За 4 недели до катастрофы
  •   За 3 недели до катастрофы
  •   За 2 недели до катастрофы
  •   За 1 неделю до катастрофы
  •   2 недели после катастрофы
  •   2,5 недели после катастрофы
  •   3 недели после катастрофы
  •   3,5 недели после катастрофы
  •   4 недели после катастрофы
  •   4,5 недели после катастрофы
  •   5 недель после катастрофы
  •   5,5 недели после катастрофы
  •   6 недель после катастрофы
  •   6,5 недель после катастрофы
  •   7 недель после катастрофы
  •   7,5 недель после катастрофы
  •   – Ну и много же он написал,
  • *** Примечания ***