КулЛиб электронная библиотека 

Пьеса для Пузыря [Бадри Горицавия] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Бадри Горицавия Пьеса для Пузыря


Посвящается З.


Ой, неее! Я совсем не красноречива – и двух слов не могу связать. Писать тексты – это не про меня, – Зина неистово запротестовала и, крайне неожиданное для себя, такое пугающее предложение Германа, принялась быстро перечёркивать, вернее размазывать в воздухе своими белыми лёгкими ладошками. Замахала ими так перед собой, как будто рой пчелиный ринулся атаковать её красивое личико. Красные огоньки её длинных ноготков замелькали трассерными очередями, – Не-не-не-не-не-не! – громко, чётко и отрывисто озвучила она свой оборонительный пыл.

– Ну, ты Зинка шпаришь! Как из пулемёта, – Герман прикрыл голову руками и чуть пригнулся, словно опасался, чтобы в него не попала шальная пуля.

– Зииииинитчица, – вместе с протяжным и коверкающим правописание «и» выпустил Лёшка айтишник густой дымок самокрутки, сидя на подоконнике у приоткрытой фрамуги окна. Той самой самокрутки, которую с таким показным старанием и трепетным сладострастием пару минут назад сворачивал. Он даже постучал в стеклянную перегородку меж столами, чтобы Зина обернулась, посмотрела, как он подозрительно игриво и медленно облизывает языком клейкую ленту на сигаретной бумажке. «Кавендишшш», – в конце прошипел Лёшка, словно усмиряющий свою жертву удав, осознанно напустив на свои глаза похотливую поволоку и показал Зине искусно свёрнутую сигаретку. На столе рядом с компьютерной мышкой лежала жестяная круглая банка, разделённая в цвете на коричневую и белую половинки. В тёмной её части было выбито это самое шипящее слово по-английски Cavendish, а в белой призывно-красное – КУРЕНИЕ УБИВАЕТ на русском. И не одной крошки рассыпанного табака на стеклянной столешнице … Профессионал.

– Дурак, – коротко контратаковала в ответ Зина и брезгливо махнула ручкой в сторону шипящего Лёшки, как будто отмахнулась от последней самой досаждающей пчелы. Потом сложила перед собой ладошки в молящемся жесте и произнесла, закатив глаза к чёрному армстронгу, – Прости меня, Будда!, – ласково погладила по голове жирненькую, полуголую статуэтку у себя на столе. «Дураком» толи за «зииииинитчицу» отомстила, толи за удавий «кавендишшш» со слюнявыми намёками.

Этажей пятьдесят над матушкой землёй, а то и целых пятьдесят шесть. Вид сногсшибательный и самого хилого лилипута превращающий в могучего исполина. Даже электромонтёр Василий, нередко созерцая сверху-вниз величественный каменный муравейник, перевоплощался в самого Цезаря с вскинутой впереди себя рукой. Москва представлялось ему в эти мгновенья вдумчивого созерцания, во время скоротечного перерыва на обед, огромным Колизеем с непрекращающимися боями гладиаторов – один на один, пару на пару, вооружённой толпой на единственного бедолагу, или толпой совершенно безоружной против стаи свирепых зверей. Направление большого пальца – вверх или вниз – зависело при этом от множества факторов. От цены на бензин, влитого по утру в свой старенький Focus, от результата вчерашнего матча с участием его любимого «Торпедо», от степени липучести нового кругляша изоленты, от погоды и от разницы её с прогнозом погоды в вечернях «Вестях», от женского присутствия – и тут этот фактор растраивался, от чего сам Василий очень расстраивался – его мучила совесть, но при этом не давал покоя блудный зуд: он разрывался в своих желаниях и мыслях между впавшей в затяжную родовую депрессию женой, родившей ему третью – «Опять!» – дочь, сорокалетней уборщицей 17-го этажа Светланкой (сбитенькой, ладной, но чересчур болтливой) и, напротив – очень молчаливой Ларисой Генриховной, в личном кабинете которой, по известной только одному Василию причине, так часто перегорали лампочки. Внутренние бури касаемо Светланки были, надо признаться, самые слабые – давно, очень давно уже крутил с ней шуры-муры Василий – совершенно не стараясь, плясал на почти уже истлевших угольках явно по одной лишь только привычке. Лариса Генриховна – «женщина волна-волна», хотя какая там «женщина» – длинноногой, никогда не улыбающейся и всегда молчащей жгучей брюнетке всего двадцать семь, но она уже большой начальник и машина у неё большая, и папа очень тоже большой человек в каком-то министерстве. Здесь – девятый вал, не иначе. Сопротивление всех этих жизненных обстоятельств намного превышало напряжение от всех прикладываемых Василием усилий, чтобы завоевать тело или на худой конец сердце Ларисы Генриховны. Усилия же эти, надо быть правдивым, сводились лишь к банальному подглядыванию – со спины, когда Лариса Григорьевна плыла как флагманский фрегат времён Колумба по широченному коридору, из окна Московской башни, когда она, превратившись почти в точку, усаживалась в свой огромный белоснежный «Tahoe», или же, когда юная начальница копошилась за столом, перебирая важные бумажки, а Василий, стоя на стремянке, менял очередную перегоревшую лампочку. Как профессиональный электромонтёр помнил Василий: «Не знаешь закон Ома – сиди дома». Было для него яснее ясного, что не для такого шторма его утлая лодчонка и не по рыбаку рыбка. Ну да ладно о Василии … Он в пьесе не будет участвовать.

Обычное летнее утро в обычной офисной «стекляшке». Это в которой витражи от самого пола до самого потолка, столы в линеечку и куча мониторов с жадными цифрами и инстаграмом втихую. Июль уже до обеда подкидал в топку так, что раскалённый воздух, словно пьяница, шатается за стеклом. Там невыносимо и смог. Фирменный столичный. Здесь же кондиционерная прохлада, усыпляющая лень и до неприличия зелёная (куда уж там газонной траве внизу) разлапистая пальма в напольном горшке. Лень – потому что понедельник, а это значит, что вчера выплясывало и валялось вверх пузом воскресенье. Пока теперь набитую рабочую колею снова нащупаешь сослепа после выходного … Именно по понедельникам до обеда у Антона Павловича – гендиректора и собственника в одном лице кондитерской мануфактуры «Валошкi» – теннис, поэтому его нет. В остальные дни он всегда на месте, никогда не опаздывает – самый первый в офисе – в семь утра как штык – всегда. Невысокий, да что уж там – метр с кепкой, с пивным брюшком, шестидесятипятилетний, но при этом чрезвычайно энергичный и резкий. Не самодур, но строгий и со своими тараканами в голове. Время от времени усатые выползают наружу и кусают «васильковых» сотрудников. Антон Павлович – коренной Жлобинчанин и своими белорусскими корнями очень гордится. До такой степени гордится, что при всяком случае – попал ли он впросак или напротив, всё сделал правильно – непременно всегда гордо вставляет: «Мы – жлобинские – все такие!». Получается, что это крайне восторженное выражение относилось одинаково как к его рассудительности, чувству юмора, пунктуальности и трудолюбию, так и к его же скупой прижимистости и упрямству. Пузырь – так звали меж собой его подчинённые. Почти карликовый рост и телесная округлость не были вовсе поводом одарить своего начальника таким прозвищем (хотя и могли легко) и тем более не его чрезмерная гордость и ворчливость. Всё намного прозаичнее. Просто фамилию Антон Павлович имел необычную и редкую – Бурболка, что с белорусского означает – пузырь. Вполне естественно, что и название его любимого кондитерского детища имело бульбашское. Валошкi – васильки. Именно поэтому он и называл всех «васильковыми», причём когда хотел и похвалить, и отчитать за что-то, – менялась лишь его интонация при этом. Само «васильковое» производство находилось далеко от Москвы. Ровно двадцать пять лет назад Антон Павлович лихо – почти задаром – выкупил большое производственное помещение в посёлке, именуемом женским именем Анна. В самом центре Черноземья. Именно плодородная земля этого тихого местечка России однажды – ещё раньше, заставила перекочевать его из родной Белоруси. А ещё – двоюродный брат-одногодка. Это сейчас Сергей Ефимович (так зовут брата и он жив-здоров) подчинённый Антона Павловича, а в далёком девяносто четвёртом было всё наоборот. Бывший председатель колхоза, в одночасье превратившийся в местного фермера и прихвативший с собой из рассыпавшегося общего хозяйства, в рамках никому непонятной приватизации, пару тысяч гектаров пахотной земли и с десяток, хоть и напрочь убитой, но всё же ещё рабочей сельскохозяйственной техники, приютил и дал работу, оставшемуся без таковой и по этой же причине разведённому, жлобинскому близкому родственнику. Учитель истории стал в лихие не у дел. Не нужен стал и жене. Такая вот попалась ему «лариска». Перепрыгнула, махнув на прощание крысиным хвостом, с тонущей «лодчонки» Антона Павловича в новёхонький «катерок» его лучшего друга. Вместе с их дочерью-десятилеткой и с записанной на её маму, их совместной, как долго и всерьёз казалось ему, двушкой. Друг. Он тоже выудил из мутного болотца приватизации «золотую рыбку». В то самое время, когда «верчёные» стали превалировать над вросшими по своей простачковости, излишней честности (если такая бывает) и выработанной годами привычке «что дадут – должны дать» в своё нагретое местечко. Настало то пугающее время, которого совсем не ждали, – «не дали». Наоборот отняли. И здорово было б на самом деле, если бы новомодный принцип «Хочешь жить – умей вертеться» работал честно. Многие ведь «завертелись» тогда, спрыгнули со своих насиженных жёрдочек (по своей воле или неволя заставила), но «раскрутилась» и «поднялась» в полной мере лишь малая часть из них и лишь единицы были настоящими Адамами Смитами, искренно воспринявшими новые изменения, как благо для всех, а не просто как – дикие возможности набить свою личную котомку. Вовремя осознанно смекнувших что к чему, было совсем не много, ещё меньше тех, кто ждал ТАКОГО времени и дождался – дождался, когда сочетание всего трёх цифр из строгой казённой книжицы – «один, пять, четыре» – больше не страшило как в «не их совсем» раньше. Сколько там лет Гулага полагалось за эту статью? Они, уж точно, что – до, что – после, о других мало думали. Атланты, блядь! (Ссылка на книгу Айнд Рэнд «Атлант расправил плечи»). Всё ещё или пока ещё не отнятая возможность поставить свою закорючку на важной бумажке (если ты конечно не слесаришка, токаришка, пахарь, лекарь, училка или ещё какой-нибудь пожарник и повар), кумовство, абсолютная беспринципность, в свою очередь замаскированная железным принципом сильного кулака, а ещё лучше – куче кулаков, наконец, никуда не исчезнувшие, неумирающие связи продвигали вверх по «мамоновой» лестнице куда быстрее и эффективнее чем Гарвардское экономическое образование. Капитализм резвой юной опрометью поскакал по необъятным просторам, только что сменившей своё название, страны. Гордый девиз «Каждому по труду, каждому по способностям!» в одночасье приобрёл саркастический оттенок. Ушлые стали доморощенными предпринимателями, сильные и дерзкие – бандитами, а все остальные вступили в огромную касту «работяг». Самые махровые комуняки при должностях в одночасье сменили масть и превратились в буржуинов. Вот и лучший друг молодого ещё тогда Антона Павловича – руководитель комсомольской ячейки сельскохозяйственного техникума, в котором они оба работали, чирканул нужную бумажку «кому надо», тот в свою очередь её передал «кому следует» на стол, на котором она была подписала и проштампована руководителем образования и просвещения города, а затем – и самим Жлобинским мэром. Учебное заведение было очень быстро перепрофилировано, повысило свой учебный обучающий статус – техникум стал сразу институтом – и получило название «ИММиФ». Обучением сразу трёх загадочных специальностей, а потому сразу же ставшими модными среди молодых, решающих в какую сторону им сделать свой ответственный жизненный шаг, занимался новоиспечённый «дворец новых наук». Институт Менеджмента Маркетинга и Финансов был тёзкой и филиалом – румынского, отроду которому был всего годик и являющимся в свою очередь тоже филиалом, только уже шотландского колледжа с таким же названием – на гэльском. Новое руководство новейшего учебного заведения, старое сменилось полностью, решило, что часть гуманитарных наук совершенно лишняя. В том числе – и история. Так Антон Павлович остался без работы. Под заявлением о его увольнении в связи с сокращением штата стояла подпись директора – его лучшего друга, который вскоре начал подкатывать к порогу института уже не на старенькой крашеной-перекрашеной шестёрке, а на чёрной девяносто девятой – «целлофан». Не иначе так быстро, по-старому – «выслужил», а по-новому – заработал. Одеваться тоже стал он совсем по-другому – две лакированные пары ботинок под крокодилью и питонью кожу чего стоили и кожаное же пальто до пят. Чего нельзя было сказать о Антоне Павловиче. Он был просто ошарашен свалившимися на его голову обстоятельствами, раздет ими догола, растерян и предан, прям как Сталин в далёком военном июне. Работа по призванию была отнята, больше никто в Жлобине не нуждался в услугах классического «ксенофонта». Скудных сбережений хватило лишь на оплату комнатёнки в заводской общаге. И то – всего на три месяца. Прибавить ко всему этому резко отвернувшуюся от него дочь и новость – зубодробильную, нокаутирующую – что «лариска» с лучшим другом оказывается давно уже того …

Мытарства и душевные терзания Антона Павловича прервались только в России. Туда он от них рванул не с радостью, а скорее бежал от абсолютного отчаяния. Сразу в пахоту. Озимые, подсолнечник, кукуруза. Сеялки, бороны, культиваторы. Трактора, комбайны, самосвалы. Сорняки, вредители, засуха. Пестициды, гербициды, удобрения. Запчасти, семена, солярка. Сменил направленность своей профессиональной деятельности кардинально. Вместо давно минувших сражений, ставших уже книжными, он с головой погрузился в сражения настоящие – за урожай. Ни сна, ни покоя, а главное – нежелание оного – лишь бы не возвращаться в вонючее болото депрессии, не подсаживаться с горя на стакан. «День год кормит». Не плохо кстати начал кормить – и самого Антона Павловича – управляющего фермерским хозяйством, и Сергея Ефимовича – его непосредственного шефа и двоюродного брата в одном лице. Бывший историк, внезапно для всех и самого себя в первую очередь, раскопал в подвале своей скромной и тихой до того личности скрытый талант талантливого управленца и смекалистого коммерсанта. Жилка, которую не рассмотрела в своём супруге «лариска», назвав его во время последнего, уже совсем давнего, разговора по телефону, «мягкотелым лошком», а ещё – «наконец-то никто не будет мне дышать в пупок», всё же была в нём и, как оказалось впоследствии, золотоносная. А потом была удачно совершённая сделка по выкупу производственного здания, в котором оказались, не успевшие отправиться в металлолом, четыре огромных чана из нержавейки. В первую же ночь, после выгодного приобретения Антону Павловичу пришла очень простая и ясная идея – замешивать в этих чанах тесто и печь хлеб. И понеслось …

Покинем же давно схлынувшее, горько оплаканное, полузабытое и оставим в покое так же, как и электромонтёра Василия, горе-лучшего друга Антона Павловича и его бывшую жену. Им тоже не предстоит участвовать в будущей пьесе, что нельзя сказать о его двоюродном брате. Вернёмся в Московский офис «васильковых». Тем более, что Лёшка уже успел свернуть вторую сигаретку с ароматным чёрным табаком. Спор только начинал разгораться …

– Ну ведь можно же было промолчать, Верочка Анатольевна, – Зина стояла посередине офиса, являясь сейчас центром общего обсуждения, не считая конечно, пока отсутствующего Антона Павловича, – Кто же вас за язык-то тянул?! – вопрошающе-обвинительные слова её обращались к бессменному главбуху ООО «Валошкi» Вере Анатольевне. У той был очень виноватый вид, которому особый оттенок неловкости и смущения придавали её сухенькая фигурка, забившаяся в самый угол офиса (там стоял её рабочий стол), массивный шейный корсет, а ещё сразу пара надетых на маленький нос очков – узенькие – на самом кончике – для чтения и с толстенными квадратными стёклами – от близорукости. Шею ей неделю назад повредил «потомственный прекрасный костоправ», как разрекламировал того заместитель Пузыря, он же его двоюродный брат Сергей Ефимович. На первом же сеансе в квартирном кабинете подмосковной Щербинки по «молниеносному уничтожению» вдовей холки, что-то в шее у шестидесятилетней Веры Анатольевны хрустнуло и надорвалось.

– Вы зэ фами мна попасыли. А тэпер я вивовата? – бессвязные тихие звуки вылетели вместе с хлебными крошками изо-рта главбуха. Корсет не позволял ей свободно двигать нижней челюстью и к тому же она жевала домашний бутерброд с любимой Брауншвейгской.

– Вера, когда уже с тебя снимут это ошейник? – маленький и толстенький Сергей Ефимович хихикал в громадном для своего роста кожаном кресле с высокой, как у трона, спинкой, стоящем рядом с пальмой. Он при этом уминал маленькие овсяные печеньки из круглой жестяной коробочки, лежащей на коленях. Все в это время что-то ели. Обед.

– Не ошейник, а воротник Шанца, советчик-благодетель, – Вера Анатольевна дожевала кусок и теперь речь её была, хоть и по-прежнему очень сдавленной, но уже более-менее понятной, – Я говорю – вы же сами меня попросили. А теперь я виновата?

– Слово «любой», Верочка Павловна, мы вас не просили произносить, – важно, жестикулируя в воздухе, как дирижёрскими, словно Гергиев, китайскими палочками для еды, произнёс Юра. Главный мерчандайзер. Один из трёх. Двое других – Люба и Жека – хорошо спетым, но немым дуэтом подтверждающе закивали головами. Все трое кушали фрунчозу с древесными грибами и запивали какой-то зелёной слизью из узеньких стаканов. Так же все трое, в отличие от остальных, не придерживались делового стиля в одежде. На них были цветные футболки «oversize» с «мультяшными» принтами. У Юры – на голубой в маленьких облачках – был рисованный его тёзка с огромной головой в скафандре космонавта и с непропорционально маленьким тельцем. Дополняла такую «красоту» надпись «пьяными» буквами – «ЮРА БУДЕТ …». Что он будет? Никто не знал. На кроваво-красной футболке Жеки под плакатно-вызывающим «ПЕРЕВЕРНЁМ!» вверх ногами была напечатана злющая матрёшка. У Любы футболочка имела бледно-фиолетовый цвет, словно застиранная, да и принточек был скромненьким – малюсенькими буквами английское слово «wild» и такой же малюсенький сжатый кулачок внутри символа Венеры. Особой «дикости» её внешнему образу добалняло маленькое железное колечко с каплевидной жёлтой жемчужиной, вдетое в носовую перегородку. Сколько бы Люба не заходила в кабинет к Антону Павловичу – за подписью или за взбучкой – он непременно, если рядом ещё в это время кто-то находился, заговорщически подмигивал тем и указывал пальцем вслед выходящему забавному товароведу, а после – на свой нос. «Чудная у нас Любаша». Он совершенно не обращал внимания на внешний вид своих сотрудников, кроме их обуви и степени вымытости волос. Главное в делах, чтобы было всё строго и порядок.

– По правде сказать, обещание за ВСЕХ устроить Пузырю «любой» сюрприз – это полный факап, – низкий баритон, чеканящий каждое произносимое слово, заставил всех повернуть головы туда, откуда он издавался. Этот голос всегда заставлял всех обращать на себя внимание. Так же, как и его хозяин. Герман. Никто, кроме Антона Павловича, не знал, чем именно он занимается в фирме, но он был в курсе абсолютно всего и «с ним всё получается, как надо» – опять же со слов самого Антона Павловича. Герман ничего не ел в эту минуту. Стоял видной статуей рядышком с висящим на стене большим цветным постером с четырёхликим Марком Аврелием в стиле Энди Уорхала. Двумя пальцами холёной руки он держал малюсенькую белую кофейную чашку и отхлёбывал из неё неспешно, маленькими глоточками – минут десять уже как. Холёным он был весь с головы до ботинок. Приталенный льняной пиджак оливково-зелёного цвета, узкие тёмные брюки по щиколотку, кипельно-белая рубашка с воротничком нараспах и бордовые лоферы на босу ногу. Всё идеально и дорого. Такой на нём сегодня был наряд. Другие – кстати, ничем не хуже. Прибавить ко всему этому: «острижен по последней моде» и высшая степень (по Пузырёвской шкале измерения) вымытости его чёрных с редкой благородной проседью волос – всегда.

Надо уточнить, что произнесённое вслух и при всех – даже с высокой должностью – сотрудниках прозвище шефа, никого ничуть не смутило. Герман не был в этом плане ни смелым героем, ни беспардонным хамом, ни тем более – тупым идиотом. «Васильковые» конторские в кругу своём открыто называли меж собой своего директора Пузырём. Подобная кажущаяся беспардонность в действительности и была только кажущейся, и нисколько – продиктованной неуважением к своему самому главному начальнику. Как любящая мать в порыве особой нежности называет своё дитя «бестолочью» или «горем несусветным», так – и конторщики. С тем же самым любовно-уважительным оттенком произносилась ими, вроде как, однозначно унизительная кличка Антона Павловича. Вот именно – вроде как … Любили и уважали все Палыча. Не смотря на все его временные тараканьи заскоки. А у кого их них? Бросьте в такого ботинком, пусть не врёт. В «Валошках», по крайней мере в руководяще-офисной их части, был удивительный, взаимодоверительный, крайне редко встречающийся для таких структур, микроклимат. Здесь никто никого не подсиживал, не стучал и не старался сожрать слабого и «больного». Заслуга в этом была как раз именно Пузыря. Он, как бывший преподаватель, причём по призванию, учил, наставлял и чувствовал каждого сотрудника, кто чего стоил и кем именно тот являлся на самом деле. Ну может быть и не настолько хорошо он «читал» каждого человека, или этот талант в нём вырабатывался годами, раз уж он не рассмотрел как следует в своё время в двух самых своих близких людях на тот момент предателей. Но факт остаётся фактом – коллектив он сколотил хороший – и работали отлично, и сами по себе были люди не с чересчур большим количеством внутреннего «говна». И вот сейчас, даже те претензии и недовольства, уже высказанные травмированному главбуху, вроде как, без всякого пиетета, скрывали за собой лишь дружескую иронию. А высказаться и пожурить уже успели все. Ну разве что лишь Зине было не совсем до смеха.

– Но почему именно я? – недоумённо, вскинув вверх руки и напустив на себя тень крайней обиды и неприятия, театрально воскликнула как раз именно она. «Пасхальный агнец» был против, протестовал и уже был готов всех забодать, – Мне даже рот не дали открыть! Вы же все поддакнули и зааплодировали как умалишённые, когда кто-то, – Зинин укоризненный взгляд направился в сторону Веры Павловны, – пообещал такую несусветную дичь и выдвинул именно почему-то меня на роль Шекспира. Моё имя Зинаида, а не .., ну как его. Не помню, блин.

– Вильгельм, – подсказал Лёшка, запамятовавшей имя английского классика, Зине. Она внимательно посмотрела подсказчику в глаза и по его хитрому взгляду определила явный подвох.

– Ещё раз дурак! – снова брезгливо отмахнулась Зина от назойливой «пчелы». Лёшка не моргнул и глазом. Он сворачивал очередную ароматную сигаретку. Подкалывать и курить он любил. Любил он и Зину. До сих пор. Хоть и перестал давно уже проявлять к ней заметные признаки своей сердечной симпатии. Прагматичный и холодный разум программиста давно уже, тщательно проанализировав все исходные точки, прямые и косвенные причины расставания, просчитал все возможные варианты дальнейшего развития. Внутричерепное «железо» выдало единственное: «Game over». «Ну, окончена, так окончена» – констатировал для себя Лёшка, но окончательно нажать на «delete» в отношении своей бывшей подруги и сожительницы так и не решился. Два года уже как они были врозь. Вместе рождённые в пятую годовщину развала СССР и учившиеся в одной и той же Московской школе. Вместе успешно окончившие политех и почти четыре года делящие на двоих узенький диванчик в съёмной однокомнатной крохотульке на Чертановской. Вместе их и «подобрал» Пузырь три года назад, как молодых специалистов для «обновления конторской крови». Всё бы и дальше наверняка так и было – через «вместе», но потом появился Володя. Или, как часто бывает в таких случаях, новый человек был лишь одной из причин разбега двух влюблённых. В другой раз – раньше – Зина бы не задержала особого внимания на ком-то ещё, но «другой раз» не этот. Звёзды так сошлись, гормоны бурно разыгрались, погода подчеркнула настроение, или же наоборот, установилась в противовес ему, накопились мелкие раздражения друг другом и взаимные претензии, пресловутый быт, вконец опостылевшая привычка обязательно быть вдвоём, «а была ли любовь?» … Да мало ли ещё этих чёртовых чёрных кошек на пути двоих. Перебежали, намутили, всё перевернули. У Зины тайный роман с личным водителем Пузыря – женатым Володей. Тайный на столько, что все о нём знали в конторе. У Лёшки другая, делящая с ним одно ложе, на этот раз широкое, в своей просторной студии на Баррикадной. В сухом остатке – ничего от прошлого. Но отдать должное обоим – ни злобы, ни обид, ни желания подгадить в отместку (совсем по-«васильковски»). Разве что лёгкое, как проходящий зуд от вчерашнего крапивного ожога, огорчение и всё-таки, по причине подвешенного сердечного состояния обоих, не поставленная жирная точка. Но так вышло. C'est La Vie,бля!

– А мне братика задумка нравится. Весёлая, – донеслось с кресла-трона.

– Обхохочешься, Ефимыч. Ха-ха-ха, – Готовься учить роль Лешего или – второго трухлявого пня у тропинки справа, – сострил, сквозь оконную щель выпускающий в Москву датский дымок, Лёшка.

– О как! Выходит, у нас сказошное направление выбрано? Тогда чур я – Цветочек Аленькай, – на этот раз звуки голоса слетели с пухлых девичьих губ из-под жёлтой жемчужины. Люба попыталась скопировать старорусский говор. Как в большинстве случаев бывает у коренных москвичей, вышло это коряво и карикатурно, – «Тувалет из хрусталю» пожалуйте мене. Я – персонаж положительный, красивый и, что самое важное, совершенно немой. Прошу меня любить, лелеять и поливать вовремя тёплой водичкой – желательно «Evian».

– Ничего мы пока не выбрали, гибискусовая ты наша. Но уже кишечником чую, что это будет ужасная комедия с очень трагической развязкой, – отсёк Любашино пожелание Юра.

– Лучше наоборот – в начале малость всплакнуть, а в конце поржать как следует, – возразил Жека. Вся товароведческая троица высказалась.

– Ну и что мы по итогу знаем о пьесах? – послышалось из бухгалтерского угла. Снова не вполне разборчиво. Вера Анатольевна дожёвывала второй колбасный бутерброд.

– Собираетесь это обсуждать? Вы – серьёзно?! – воскликнула Зина, протестуя, – Мне – писать, а вам – играть? Я не хочу поддерживать этот цирк. Сразу говорю, что я – пас. Свободу попугаю!

– Скорее – не цирк, а театр. И играть – не «вам», а – нам. Всем. У тебя, Зиночка, двойная нагрузка. Так что и для себя тоже роль выискивай, Тарантина ты наша – съёрничал Лёшка, – Такой был договор.

– В них акты есть, – снова – кресло-трон и все туда вопросительно обернулись, – Ну – в пьесах, я имею в виду. Два или три.

– Половые? – Лёшка снова сострил.

– Ооо, какие культурные познания, Ефимыч! – зааплодировал Герман, – А ещё во время антракта, между этими самыми актами, все какаву пьют в буфете с булочками. Теперь, Зинуля, тебе намного проще будет. Ну – и нам, конечно.

– Куда уж нам – три? Хоть бы одну мезансцену поставить, – теперь слова Юры всех заставили обернуться в его сторону.

– А я ещё «водевиль» слово знаю, – Жека даже указательный палец вверх важно поднял, чтобы все восхитились его умелым балансированием на голове картонного сундучка из-под корейской лапши.

– Да, как я погляжу, «васильковые», вы все здесь – театралы. Вот и флаг вам в руки, – подытожила Зина и добавила, как лишний груз с себя стряхнула, – И – перо.

– Так-то всё так. Только слово своё нельзя нарушать. У нас так не принято, – произнёс Герман, руками показав знаменитый жест «стоп» Чёрной пантеры из «Мстителей» и продублировал уже на английском, – We don,t do that here.

– А я его не давала, слово ваше. Не моё оно, – не сдавалась Зина.

В ответ Герман пальцем указал на мотивационный постер, висящий рядышком с многоцветным римским философом. Чёрным по белому на нём было крупно напечатано: «ТАЛАНТ выигрывает игры, но КОМАНДА выигрывает чемпионаты», – Мы все постараемся выиграть этот «мундиаль», раз уж влезли, но талант и особенная смелость, надо это признать, есть только у тебя, Зиночка.

– Бес меня дёрнул положить тогда в сумочку мой дневник, – легонько стукнула себя по лбу Зина и широко вытаращив глаза в сторону Германа, укоризненно произнесла, – И у смелости моей другая составляющая. Вот уж правильно, Германчик – особенная.

Все помнят, потому как были очень удивлены тогда, как на прошлом предновогоднем корпоративе скромная и тихая до того Зиночка, надев на лицо маскарадную маску БДСМ-мной кошки, ловко запрыгнула на стол и, стоя на нём, громогласно декларировала свой студенческий скабрезный стишок про мартовского кота, вычитывая его из потёртой тетради в клеточку.


У подъезда кот Мартын -


Чёрно-белой кошки сын


Двух друзей собрал на сходку,


Чтоб озвучить им наводку :



Вам, ребята, невдомёк -


В голове у вас пенёк


Март запудрил вам мозги


Вы сейчас себе враги.



Рыже-белому коту


Он сказал начистоту :


Доведёт тебя до ручки


Мутное коварство сучки.



Да и ты, Василий Рыжий


Стал давно хвостом бестыжей


Мурки, чёрт её дери!


Не коты, а – дикари.



На себя вы посмотрите


Оба вы как-будто спите


Исхудали: кожа, кости


Издыхаете от злости.



Не поделите вы Мурку


Ох, поедите вы в дурку!


Каждый день как псы дерётесь


Всё никак не разберётесь



Под хвостом чьё место то,


Что давно как решето.


Мурку знают все дворы


Поддавала там "жары".



Ну а вы, учуяв март,


Без мозгов ушли на старт


Кошке драной покорились


В шкуру вшивую вцепились.



Мыши, крысы – все смеются


В спины вам уже плюются :


Обезумели коты


Стали Муркины шуты.



Долго их журил Мартын -


Чёрно-белой кошки сын.


И на вечер строил планы…


К Мурке он убрал преграды

Перед этим она ненадолго в тайне запиралась с Германом в коридорном туалете. «Не ссы, Зинка, приземление будет скорым, поверь. Это – совсем коротенькая дорожка. Тяни». Она и поверила. Потом были её стихи про любовь – про несчастную, конечно. Финалом этому неожиданному представлению была продолжительная Зинина истерика с крокодильими слезами. Еле тогда все успокоили её. Стриптиза на столе так и не дождались. Вот и – «скорое приземление».

– Ну вы сравнили! Слова рифмовать, да к тому очень фигово и пьесы писать. Я ни черта в них не смыслю. Что это такое вообще? Когда я в последний раз в театре была? В пятом классе … Когда вместе со всеми требовала у электрической гирлянды: «Раз, два, три – ёлочка гори!». Может вам ещё в стихах пьесу набросать? Хотите?

– Ну вот и предложения начали поступать. Значит, мы уже серьёзно обсуждаем возникшую проблему, – деловито спокойным тоном сказал Лёшка, – Зина, кажется, начала сыпаться.

– Дурак в третьей степени! – огрызнулась на своего бывшего Зина.

– Зря ты на себя наговариваешь. Стихи хорошие. Не Цветаева конечно, но ..,– Сергей Ефимович показал большой палец правой руки и тут же подтвердил, – Правда, Зин, – левая рука продублировала жест правой.

– Ну спасибо, Сергей Ефимович, комплимент что надо, – теперь уже Зинины два больших пальца были торжественно вздёрнуты вверх. В ответку, – Куда уж мне до Цветаевой.

Было хорошо заметно, что Зину задело нечаянно-неуклюжее или, напротив, осознанно-колючее (кто ж его знает) подбадривание замдиректора. Она завелась и обернулась в сторону, хихикнувшей в унисон после тирады Ефимыча, троицы:

– А вот на счёт таланта я бы сильно поспорила. У нас, усраться какие, более талантливые товарищи в коллективе есть. Не ты ли, Жека, предлагал на полном серьёзе назвать новые вафли с арахисовой халвой «Небо в клеточку»? А главное – и, конечно, гениальное предложение – дать технологам-формовщикам задание, чтобы на каждой вафле было ровно тридцать сеть клеток. Среди вашей навальновской тусовки они конечно же были популярны. Но вот беда – мало вас, а значит и прибыли от твоего либерального креатива «Валошкi» получили бы …, – Зина показала шиш.

Жека в ответ, ловко выдернул из высокой стопки цветной дизайнерской экобумаги, полностью «свареной» из органических отходов, лист оттенка «старый кирпич». Быстренько на нём что-то набросал чёрным маркером, после чуть совсем добавил красным и поднял А-4 над головой – очень высоко, как протестный транспарант. Небрежно изображённый зубчатый забор вытянулся от правого края листа до левого, конусообразная башня посередине и корявая надпись крупными буквами «ПРОПАГАНДА». Композицию завершала и явно выделялась на ней ярко-красная звезда на вершине высокой башни.

– А ты, миниДудь, – Зина быстренько настучала на клавиатуре своего «яблочного» ноута короткую мелодию текста и вслух прочла с экрана: «Протокол собрания. Изделие 317 – шоколадное яйцо с фигуркой персонажа из Советских мультипликационных фильмов. Обсуждение названий новой продукции в рамках проведения Федеральной программы по импортозамещению. Раздел «Всё новое – это хорошо забытое старое». Внутрикорпоративное обозначение обсуждаемого подраздела «Вилльям Са́личе – плагиатор». Присутствовали те-то, те-то. Тааак, вот – Капецкий Юрий Александрович. Читаем. «Сярэбраныя яйкi», – Зина ещё раз по слогам, громко продекларировала сложное прилагательное странного названия, – Ся-рэ-бра-ные. Ну и как покупателям внутри Садового кольца это выговаривать? То, что на беларусском языке – подлиз явный, но мы это опустим. Но тебя не смутило, Юрочка, что отечественная замена «Киндер-сюрпризу» опять-таки предназначена для детей и, что использование в таком случае множественного числа в контексте названия выглядит, мягко говоря, неуместно и странновато. Тогда уж сразу – «Серебряные тестикулы». Как там будет это на «картофельном»? Ну ты, Капец, в этом языке силён, переведёшь правильно, я уверена.

«И грянул гром!» – так, скорее всего и точнее, можно было назвать коллективный хохот, разразившийся в офисе, после слов Зины. Казалось, пальма смеялась даже, во всяком случае её широкие листья заколыхались.

– Точно должна быть комедия, – пижонски аплодируя – тыльной стороной левой ладони хлопая по лицевой стороне правой – произнёс Герман. Зина ему на это мило улыбнулась. Ей и правда понравилась общая реакция коллег на её обвинительно-обличительный спич. Даже Юрка с Жекой искренне ржали – без тени обиды и смущения, только что попавшие под раздачу красивой кадровичке.

– Ну и что у нас в сухом остатке? – врезался своим вопросом во всеобщее веселье Сергей Ефимович, – Упомянутый Шекспир нам точно не поможет по причине смены постоянного места жительства, а Антон Павлович явно поисписался, – добавил он, имея ввиду, когда упоминал последнего, толи Чехова, толи своего двоюродного брата.

Смех прекратился моментально. Слова замдиректора словно опустили всех с радужных облаков на грешную землю. Все грехи Зина на себя брать не хотела, поэтому снова принялась отбиваться. Но её слегка менторный тон сменился на очевидно упрашивающий, умоляющий:

– «Василёчки», родные мои, я не могу. Глупость всё это, вы же сами понимаете. Может прокатит без этой чёртовой пьесы? – чуть наигранно взмолилась Зина, при этом сама прекрасно осознавая, что – не прокатит. Пузырь строго всех приучил неукоснительно исполнять четыре вещи: за каждые полчаса опоздания на работу, без веской причины, добровольно бросать одну «хабаровскую» в офисный террариум с чёрным императорским скорпионом по кличке Берия, не упоминать вслух конкурентов, не оставлять в офисном холодильнике свежие баклажаны и болгарский перец, по причине острой аллергии у него на паслёновые, и четвёртое – держать данное слово.

– Кажется наше «мороженое» начало таять, – заметил Герман перемену настроения Зины.

– Потёк сладкий пломбирчик, – вторил коллеге Лёха. Четвёртый раз называть его дураком Зина не стала. Толи не услышала, толи просто проигнорировала Лёхин словооборот «ниже пояса».

Уже знакомый, до этого такой непривычный, приглушённый и сиплый голос заставил всех обернуться. Он ловко вклинился в очень короткую паузу, когда все молчали. Иначе бы его не услышали.

– Не хотела об этом рассказывать. Ох, как не хотела. Но раз уж пошла такая театральная пьянка … – начала было Вера Павловна, прервалась – потянула за край шейного корсета, освобождая стянутую шею. Не добившись желаемого, отстегнула его и брезгливо бросила на стол. Голос её моментально обрёл дикторскую чёткость, – У вас такое было – смотришь на одно, а видишь совсем другое? Толи тебе, не предупредив, показывают это самое «другое», толи сам себя обманываешь из благих побуждений. Вот наблюдаю я в окошко уже 40 лет за всем этим, – рукой указала в сторону витража, – как вы, молодёжь, выражаетесь, стеклянно-бетонным урбаном, а вижу одно и тоже – огромные валуны, заросшие мхом, об которые ещё мамонты бока свои чесали и трёхсотлетние сосны до небес. И понимаю я, что никогда не стать мне уже москвичкой. Настоящей. Валдайка – ты Веруня, как была, так останешься навсегда валдайка. Я ведь так до сих пор и не привыкла ко всей этой спешке московской. Только вот в подсчётах и в отчётах скорость не сбавляю, а в остальном – чем дальше, тем ноги тяжелее и глаза видят то, что сама себе придумала или то, что было уже много-много лет назад. В семьдесят восьмом я поступила. Знали бы вы, что значило простой девчонке из Овинчища попасть в столицу и не просто попасть, а стать настоящей студенткой МГУ! Это ведь только звучит громко и масштабно – «Овинчище!», а так – деревенька это малюсенькая рядом с Валдаем. Озеро, лес и тишина. Там сейчас дворов пять, не больше, в которых бабки доживают. Сама я поступила. Никто не помогал. Только на дорогу и на первое время все скинулись – гордостью я тогда для всех была. «Хоть кто-то из наших в «свет» вырвался». А мне того, что собрали, только и хватило – на одно жёлтое платье в горох. В ГУМе как увидела, так и купила сразу. Одно оно висело и размер как раз мой – дюймовичьий. Дорого, страсть! Но не купить я его не могла – хотела ему понравится. Как же красиво всё это мне казалось, как в кино – первое свидание и он меня пригласил в театр, в котором я в жизни никогда не была, – Вера Павловна замолчала, как будто рассматривала внутри себя поблеклую фотокарточку, такой был у неё взгляд. Хорошо рассмотрев все мелкие детали старого фото, продолжила, – На три года меня старше. Он-то москвич был настоящий. Замоскворецкий. Прадед у Елисеева в приказчиках служил. Дед – у самого Калинина секретарил. Папа – ректор института. Голубая кровь. Но, наверное, он единственный из новых знакомцев, кто ни разу не подшутил над моим новгородским говором, пока мой язык не перековался на столичный лад. Высокий. Чернявый. Причёсочка на пробор. Носик графский. Красииивый. Брючки, лодочки лакированные блестят и рукава рубашки, даже, как у Михалкова из «Я иду шагаю по Москве» всегда по локоть закатаны. Да и имя такое же, как у Никинты в кино – Коля. В тот день, когда от Курской к театру, за руки взявшись, бежали – тоже совпадение – дождь шёл. Тот самый – «нормальный летний дождь». Сколько же в тот вечер я слёз пролила! До этого никогда так плакала, точно. «Берег» по Юрию Бондареву мы смотрели. Первый мой в жизни спектакль. До сих пор помню – лейтенант Вадим и немка Эмма. Несколько дней запретного счастья, расставание и нежданная встреча спустя много лет. Почти точно так, как у нас с Колей. В пятнадцатом году, в октябре, мы снова встретились. Что до этого года было, уж простите, пропущу. Я никак не должна была узнать его – до такой степени мы изменились за эту гору лет. Но узнала. Не знаю … По глазам что ли. Мне лишь нужно было одно подтверждение, и я прождала минут сорок, прежде чем в его руке не появилась ручка. В надежде и одновременно в страхе. «Если это не Он, уйду и всё. Если – Он …тогда не знаю что. Совсем». В соседних «окнах» мы обслуживались. Я для Тверского филиала счёт открывала. Он (или не Он) не знаю, что там в тот день в ВТБ оформлял. Стопка скучных бумажек и на каждой нужно подписаться. Этого-то я и ждала. «Ну же! Коля – не Коля – Коля – Не коля … Бери же её скорее». И он взял. Подпись поставил левой рукой. Коля! Коленька. Это был Он. Лысоватый мужчина уже за пятьдесят, седина в щетине почти победила природный цвет волоса, пузико, чёрные джинсы и бардовая водолазка, на ногах осенние ботинки из нубука (совсем не блестят), молодёжный кожаный рюкзак – очень дурацкий. Вот кого должна была я по идее увидеть. Но передо мной стоял тот самый двадцатилетний Коля. Я даже видела, как скатываются по его лицу капли того самого летнего дождя, – снова пауза – наверное другая старая пожелтевшая фотокарточка появилась перед глазами Веры Павловны, – Точно говорят – стрела в одно болото дважды не падает. Та же сказка снова не повторится. А мы-то размечтались два старых идиота. Может тогда нужно было и жёлтое платье в горох надеть? Не знаю. Ну конечно же нам захотелось воссоздать наше первое свидание. Наивность, помноженная на глупость. До Курской доехали, как и в семьдесят восьмом, на метро. Дождя не было, а вот ветер был такой холодный, что опять бежали, как и тогда. Только теперь, как оказалось, не до театра, а до центра. Именно так светилось на фасаде. И ещё три большие загогулины в фамилии Гоголя. Прежней вывески уже не было. В центр чего мы попали, потом только поняли. Не слезинки я в тот вечер не проронила, а вот краснеть пришлось все два с половиной часа, что продолжалось это говнище. Извините, – Вера Павловна постучала себе по губам, – безобразие. Неужели для того, чтобы донести идею мне в мозг, нужно передо мной – больше двух часов! – трясти маленькими яйцами и сиськами? Разве я такая тупая? Или это идея такая особая? Мудак какой-то, ещё раз простите, в платье и на каблуках, а вместо той самой немки Эммы – чудо-юдо в кепке и пластмассовом панцире. И ещё – кастрированный Гамлет в лифчике. А рядом, на соседнем сиденье, Коля. Куда уж там было при таком дурдоме вслушиваться в тексты, а они ведь всё-таки что-то лепетали и пели на сцене. У меня была большая надежда на антракт. Но, как оказалось, он не был предусмотрен. Наверное, чтобы никто не сбежал из зрителей. А мы-то ведь, правда наивные старички, когда в спешке билеты покупали, подумали, что спектакль снова о войне и любви. Название-то какое – «Машина Мюллер». Ну с чем ещё могли мы его ассоциировать – почти ровесники Штирлица: Берлин, разведчик, расставание, надежда, боль, подвиг, победа. А получили говно на палочке. Вот и вся сказка. С голым концом. Конечно, мы с Колей в тот вечер не сразу разбежались. Ужин ещё был на Варварке. А вот как раз после ужина и разбежались. Уже навсегда, – Вера Павловна снова взяла паузу. Задумалась. Все тоже молчали, – Сколько прошло? Семь? Да, семь лет я уже не была после того позора в театре, а тут вот самой скоморошничать. Придётся. Зиночка, я тебя прошу, будешь пьесу писать, обойдись пожалуйста без этой современщины. Я ведь теперь совсем неприглядно без одежды смотреться буду. Уж лучше забронирую за собой роль Бабы Яги.

– А вот теперь, мне кажется, что нами должна быть поставлена обязательно трагедия. Пусть Пузырь обрыдается, – первым произнёс после монолога Веры Павловны Герман и демонстративно печально стёр указательным пальцем воображаемые слезинки – сначала под одним глазом, потом под другим.

Сначала пробили кремлёвские куранты. Да так громко, что все вздрогнули. Следом прогремел гром и тут же запел совсем молодой Никитка Михалков:

«Бывает всё на свете хорошо,

В чём дело, не поймёшь,

А просто летний дождь прошёл …»

Лёшка ещё в середине неожиданно пронзительного (зная её немногословность и личную замкнутость) откровения Веры Павловны законектил мощную «бочку» JBL и из неё зазвучала эпохальная песня Петрова-Шпаликова из второго фильма великого Данелии.

– Нормааальный летний дождь, – подхватили все хором.

Второй куплет никто не знал, поэтому его заменили на беспроигрышное «Лала – лала – лалалала», а третий снова все вместе громко запели:

«А я иду, шагаю по Москве

И я пройти ещё смогу

Солёный Тихий океан

И тундру и тайгу»

Сергей Ефимович сразу поймал общее настроение и, пока звучала музыка счастливого лета шестидесятых, усердно жал на рычажок ручного пульверизатора, из которого освежали листья офисной пальмы. Водяное облако микроскопических капель на несколько красивых секунд зависало под самым потолком и пронзалось насквозь цветными стрелами хулиганистого солнца. Как только облако начинало осаживаться, Ефимыч создавал новое. И пел. Тему дождя и общей радости подхватила и Люба. Достала из сумочки баллон французской термальной воды и целиком его распылила на центральный витраж. Вид за окном моментально размылся – Москва на мокрое вмешательство самозваной художницы отозвалась какой-то загадочной таинственностью – её чёткие и монументальные контуры размазались. По стеклу вниз лениво поползли водяные кристалики. Даже не верилось, что «за бортом» было за тридцать и дождя не было уже почти три недели.

«Но если я по дому загрущу

Под снегом я фиалку отыщу

И вспомню о Москве»

Как только в конце песни нежная скрипка закончила свою партию, прозвучал вопрос и он вернул всех обратно из короткой сказки. Капельки по стеклу докатились до самого пола. За окном снова Москва 2022-го. Лето. Июль. Жара. Обеденные дорожные пробки. Смог.

– Ну так что ж за зверь этот – пьеса – с чем его едят и с какого места начинать разделывать его тушку? – от Лёшки был этот вопрос, который в самом конце добавил, пристально посмотрев на просто предполагаемого, а уже практически официально объявленного автора, – Зинаиде.

Зина в ответ лишь коротко фыркнула. Отвечать Лёшке снова ничего не стала. Смирилась?

– Святой Гугл всем в помощь, – произнёс Юрка Капец, чиркнув щепотью воздух перед собой, нарисовав большую литеру «Г».

Вера Павловна, уже снова облачив свою больную шею в лечебную броню, в ответ на такую бесовщину перекрестилась по Православному. В её рабочем углу на стене рядышком примостились Спаситель и Матронушка. Чуть ниже пригвождённых к стене маленьких иконок висело в резной вычурной рамке большое панно с шуточным шаржем, подаренным коллегами главбуху на день рождения. На нём, на фоне Весёлого Роджера, рядом с раскрытым сундуком, набитым золотыми монетами, стояла Вера Павловна в образе пирата, с обязательным белым попугаем на плече. В одной руке она держала деревянные счёты, в другой огромную круглую печать, лицевая сторона которой – с тиснением крупными буквами ООО «Валошкi» – была направлена в сторону смотрящего на картину. Изо рта «пиратки» выплывало диалоговое облачко с отрывком песенки про мальчика Бобби из мультфильма «Остров сокровищ»: «Делай деньги, делай деньги, а остальное всё – дребе-бе-день»

– «Пьеса – это не роман, не рассказ и даже не статья в газету», – гугл по всей видимости первым помог Жеке, который считал текст с телефонного экрана.

– Да уж, очень информативно, – коротко прыснул ироничным смешком Герман.

– Ну, хотя бы, это не сюрприз, как с пароходиком. Уже хорошо, – сказал Сергей Ефимович и фраза его, словно волшебная, всех перенесла на два года назад. На Продэкспо-2020 «Валошкi» накосили аж целых пять золотых медалей за лучшую продукцию. Антон Павлович аж выл тогда от счастья. Особенной гордостью была для него награда за самый лучший в России «Наполеон». Целых восемь лет подряд золото за самый качественный и вкусный классический торт брал главный и прямой конкурент в «сладком» бизнесе ОАО «Сахарный остров». А тут, «васильковые» обули «сахарных» – наконец-то технологи, как старые волшебники, создали «золотой» рецепт заварного крема. Моментально, там же на выставке, был подписан контракт с двумя крупными торговыми сетями, которые до этого отворачивали нос от «Валошек». А это значит – рост, перспективы, престиж, прибыль и ещё раз прибыль. Тогда-то и пришла кому-то в голову идея, как казалось, прекрасная – сделать для обрадованного шефа приятный сюрприз. Шестичасовая прогулка по Москве-реке на колёсном теплоходе «Доброходъ». С обедом и ужином от шеф-повара судоходной компании. А ещё – «живой оркестрик и замечательные виды центра столицы», как было описано в рекламном постере. О тайном подарке главному виновнику торжества решили объявить прямо на работе, за два часа до отплытия. На Вере Павловне, Зине и Любане были надеты одинаковые летние платья цвета свежеразделанного лосося, головы их украшали круглые соломенные шляпки дизайна времён великосветских барышень. Мужчины были в ярких гавайских рубашках – пальмы, попугаи и гигантские жасмины. Такая же точно рубашка висела на плечиках – для директора. Все специально пришли раньше Пузыря и когда он вошёл в офис, торжественно объявили о предстоящей водной прогулке. Антон Павлович внимательно выслушал, ничего не ответил, лишь попросил своего брата зайти к нему в кабинет. Спустя всего три минуты Сергей Ефимович выскочил от брата, как ошпаренный – с малиновым лицом. Он подскочил к кулеру выпил залпом два стакана воды – все ждали, когда он что-то скажет – он и сказал, вернее кратко изложил то, что только что услышал в директорском кабинете: «Сюрпризом может быть только понос! Остальное нужно планировать!». Всё с восклицательным знаком. С нервным надрывом. Естественно, никой прогулки по реке не состоялось. Хорошо ещё хоть половину стоимости её удалось вернуть обратно, дозвонившись до самого владельца парохода. Пятьдесят процентов посчитали за неустойку.

– Сколько с носа нам тогда обошёлся тот сюрприз? – продолжил вспоминать Сергей Ефимович.

– Шестнадцать пополам – восемь. Клоунские наряды плюсом, – сухо отчеканил Герман, словно опытный кассир в супермаркете.

Минут на двадцать, а то и на целых полчаса – гнев размазывает время – в офисе происходила словесная вакханалия. До того значимо-обидное и ничем необъяснимое, с точки зрения присутствующих, было для всех то давнишнее событие. Словно затянувшуюся ранку зацепили, содрав с неё корочку, да ещё кто-то подкинул на оголённое мясо щепотку соли. В выражениях не стеснялись. Высказались все. Наверно, потому что тогда – два года назад – просто промолчали. Промолчали, но обиду затаили. «Благими намерениями выстелена дорога в ад». Вот уж точно. Конечно, в котёл с кипящей смолой никто не попал, но больно было. Больно и непонятно. Все ведь старались. От души хотели сделать приятно. Всё равно ведь тот день оказался выходным. Пузырь вышел тогда буквально через час из кабинета и брякнув впереди себя, словно через пустую комнату проходил: «По домам. Отдыхайте», – укатил с водителем. А это разве не сюрприз? Незапланированный weekend. Не тот же самый «понос»? Или планирование обязано иметь только односторонний характер? Кто-то тогда предложил – «раз уж работе сегодня баста» – поплавать на пароходике без отказавшегося директора. Но его, по-видимому, самого стрессоустойчивого и позитивного, никто не поддержал. Расстроились, конечно. А ещё больше расстроились, словно тогда третья оплеуха прилетела, когда узнали, что Антон Павлович проехал вдоль Москвы-реки по двум – друг за другом – набережным – Пресненской и Краснопресненской, свернул на улицу 1905 года и вернулся снова в Деловой центр. Из офиса вышел только в седьмом часу вечера. Выходит, себе выходной не дал. Это Володя рассказал после. «Пока ехали вдоль реки – с воды глаз не спускал». Да, все прекрасно знали, что директор их одинок – так и не женился за столько столичных лет – всё работа-работа. Дочь, которую он всё-таки перетянул к себе поближе из родной Беларуси, оказалась в конце концов ещё дальше. Так бывает. Она закончила МГИМО и уже много лет «скиталась» по африканским странам-карликам в качестве юрисконсультанта. Так что, по сути, он добровольно отказался от дружеского сюрприза его подчинённых, дома-то его никто не ждал в тот вечер. Такие редкие, выпавшие часы досуга, проведённые вместе с коллегами, никак не могли быть воровством ценного времяпрепровождения с домашними. Выходит – такой вывод сделал каждый – корешки категоричного и обидного для всех отказа Пузыря от благовидного предложения доброхотов вырастали из его неотступной принципиальности, никак не уместной, по общему мнению, в конкретном случае. В общем Пузырь много услышал в свой адрес нелицеприятных, но правдивых слов в свой адрес. Заочно.

– Мы тогда ещё сдуру заранее вип-«мотор» оплатили – туда и обратно. Бус – «микрик» с панорамным потолком. Так что ещё по две с полтиной с каждого прибавьте.

Никто не заметил, как он вошёл. Вот уж правда – настоящий разведчик. О Володе сразу, по одному виду, можно было сказать: «Ну настоящий полковник». Высокий, сухой, с резко очерченным подбородком и не менее резким, колючим взглядом. Как римская статуя. Но на самом деле Володя был добродушным, живым и весёлым, хоть и прошёл обе чеченские войны, дослужился, хоть и не до полковника, но до капитана и имел наградной крест за личное мужество. Его низкий голос вклинился в общий галдёж и все замолчали. Не ожидали.

– У вас тут как в «Гараже». Тромбона только не хватает, – продолжил Володя в наступившей тишине, – О! Даже свой спящий на бегемоте Рязанов есть, – он указал пальцем на Сергея Ефимовича, который вовсю дрых, немного приоткрыв рот и облокотившись головой о массивную боковину своего кресла. Вот уж кому – гром сну не помеха. Возраст.

Только Вера Павловна и Лёшка отреагировали лёгким смехом на не совсем понятные слова Володи. А ещё мило и загадочно заулыбалась Зина. Но её улыбка была совсем по другому поводу. Другие же, видно было их по глазам, остались в недоумении. Володя конечно же это заметил и пролил свет для «нуждающихся»:

– По совку ностальгировал, пока в пробке стоял. Было-то как – три туда машины, три обратно. А сейчас? На Ленинградском жопа сегодня полная. Почти до конца «Гараж» Рязановский досмотрел на планшете. Чем вам кстати не пьеса? Всё в одном месте, все коллеги. Чуть текст поменять, имена и тему. Да хоть про тот же самый пароходик.

Тут уже и Вера Павловна с Лёшкой вытаращились на Володю озадаченные. Во всех семи парах глаз, кроме закрытых – спящего Ефимыча, стоял общий вопрос: «Откуда ты всё знаешь? Пьеса, пароходик … И на сколько тогда потратились, тоже подсказал. Ведь не было же тебя здесь с нами».

Володя снова всё верно прочёл по общему выражению лиц:

– «Большому брату» глаза не закрыли. Я в курсе вашего кипиша, – с лёгкой заговорщической ухмылочкой сказал он и указал на стеклянный глазок, выглядывающий со стены и закрепленный к верху огромной плазмы.

Как на диковинную зверушку – с удивлением и одновременно со смущением – как, на вначале незамеченного свидетеля, который видел, что ты справляешь малую нужду в неподходящем месте, уставились все на объектив камеры. Как на живой. Стеклянный чёрный глаз тоже посмотрел – одновременно на всех – вернее продолжал смотреть и слушать. Кто-то не выключил веб-камеру видеоконференцсвязи. «Off» нажали лишь на экране. Антон Павлович часто собирал собрания, технические вопросы в основном решались коллегиально, но и в командировки – «чтоб поршнями шевелили и жопа от стула не плющилась» своих подчинённых отправлял частенько, хозяйство-то большое – по многим областям раскидано. Вот для этой цели и была предназначена видеостена. Отсутствующие в офисе подключались к общему разбору полётов через «паутину». Вот Володя и подключился, раз «калиточка» оказалась не закрытой.

Так с чего же всё-таки начался весь этот офисный «кипиш», который подсмотрел и подслушал личный водитель директора? С обещания. Восьмого августа будет ровно двадцать пять лет со дня появления в списке единого госреестра ООО «Валошкi». «Да уж, «четвертак» нужно как-нибудь по-особому отметить. Лепса третий раз тянуть не стоит. Уже не интересно. Нужно что-то новенькое. Согласен. Дата, блин! Так ведь, Павловна?» – задал Антон Павлович вопрос Вере Павловне у себя в кабинете, поглаживая пальцем по поварскому колпаку плоского кондитера. Фигурку искусно раскрасили красками, а изготовили из куска нержавейки от того самого первого чана в далёкой Анне, в котором было замешано самое первое тесто. В руках кондитер держал большой конусный мешок для крема. Он был весёлый – нарисованная улыбка светилась, а его живой директор – не очень. «Что вы предлагаете?» Под «вы» Антон Павлович имел в виду весь офисный коллектив. Может в тот момент Вера Павловна ближе всех находилась к двери в директорский кабинет – кто уж теперь вспомнит, но именно ей предложили сходить к Пузырю и спросить на счёт юбилея. Она и пошла. Спросила. И пообещала. За всех. «Вы предлагайте, Антон Павлович, а уж мы поддержим. Как говорится, «любой каприз – за ваши деньги»». Что тогда сподвигло Антона Павловича так ответить? Он долго блуждал глазами по своему столу, потолку, по стенам, прежде чем выдать: «А напишите лично для меня какую-нибудь пьесу и сыграйте. Я актовый на часок арендую. Только вы и я. Слабо, «васильковые»?» Вера Павловна, ни секунды не раздумывая, очень уверенно выпалила: «Нет!», – что означало триединое одно: «Напишем. Сыграем. Не слабо». Тщательно после анализируя не слишком-то длинный, но, как оказалось, слишком геморройный разговор со своим шефом, Вера Павловна всё-таки пришла к выводу, что во всём виноват Райкин. Сын. «Валошкi», кроме магазинов, поставляли свою продукцию по муниципальным контрактам в разные столичные заведения. Одним из которых был театр «Сатирикон», в буфете которого продавалась «васильковая» выпечка. Среди множества памятных настенных фото в кабинете Антона Павловича была как раз фотокарточка, на которой был он сам в обнимку с Константином Аркадьевичем – худруком «Сатирикона». Смеющиеся. Помните блуждающий взгляд Пузыря после «Вы предлагайте …» Веры Павловны? Бывает театр одного актёра, но Антон Павлович пошёл дальше и решил создать театр одного зрителя. Согласились – выполняйте.

В заборную щель редко когда по одному подглядывают. Всегда найдутся и другие охочие. Весть о ней быстро разносится. С невыключенной веб-камерой точно так и вышло. В бухгалтерском углу коротко и призывно брякнул смартфон. Вера Павловна сквозь узенькие стёкла тех, из двух пар очков, которые отвечают за дальнозоркость, вчиталась в сообщение. С глазами её за неполную минуту случилась странная метаморфоза. Дважды. Сначала они по привычке сощурились, а после прочтения резко и широко расширились. Явно было заметно, что содержание электронного послание Веру Павловну весьма удивило и даже озадачило, если не больше – спугало. Цикл «сощуривание и расширение глаз» повторился. Дальше было совсем загадочное. Вера Павловна подняла смартфон высоко над головой, показала всем указательным пальцем у губ жест «Тихо», медленно и осторожно поднялась словно с заминированного стула. На цыпочках, вдоль стенки, не менее медленно и осторожно пробралась к большой плазме и, взяв с конференц-стола чёрный пульт, нажала на кнопку. Выдохнула. Все же остальные наоборот вдохнули. «Что это сейчас было?»

Текст с экрана Вера Павловна зачитала нарочито официально – громко (насколько позволял шейный корсет), с выражением (опять же насколько это было возможно), выделяя знаки препинания и введённые в текст эмодзи: «Браво. Восклицательный знак и тройные «аплодисменты». Мне понравилось. Спасибо за спектакль, василёчки. Смайлик «подмигивающая рожица». Неплохая пьеса. Короткая правда, но для дебюта годится. Бронируйте на неделе колёсный пароход. Павловна, оплачивай. И кухню с официантами. Кто, что желает. Катим на два дня. С ночёвкой. И цыган найдите. Гулять, так гулять. Восклицательный знак. Пузырь. «Очень злая рожица». Точка.»

– «Картофельный язык» говоришь, Зин, – кольнул в живую ранку начальника отдела кадров Лёшка, хитро прищурившись.

Щёки Зины моментально вспыхнули от резко накатившего стыда. Да и остальные немного остолбенели. Никто не ожидал, что Пузырь всё это время был тайным зрителем действа, которые они невольно только что устроили. Лишь Сергею Ефимовичу было всё нипочём. Он спокойно похрапывал в своём кресле-троне.