КулЛиб электронная библиотека 

Пацаны. Повесть о Ваших сыновьях [Алина Ефремова] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Возвращение цыплёнка

Дети из благополучных семей. Цыплятки, выращенные в инкубаторе безопасности и любви, не имеющем ничего общего с тем, что находится по ту сторону тёплых металлических стенок. Их суррогатный мирок, созданный чрезмерной опекой взрослых (читай: родительской любовью), как правило, трещит по швам, стоит чаду переступить порог отчего дома. Отчасти таким был и я. Дед – академик, родители – научные сотрудники. Грёбаная интеллигенция. Мать с отцом уехали в Великобританию, когда мне было 10 лет. Их пригласили на хорошие должности в исследовательский центр при университете графства Суссекс, и план был таков: сбагрить меня собственным предкам до окончания средней школы, а после, в мои пятнадцать, устроить в местную частную школу, подготовив тем самым тёпленькое местечко на университетской скамье, дабы в дальнейшем я блистал на научном поприще.

Всё бы ничего, но, оказавшись среди бриттов, я (боже, это же было очевидно!) чувствовал себя изгоем. Вокруг не было никого, с кем можно нормально побазарить, не считая единственного русскоговорящего парня, полнейшего задрота, сына украинских дипломатов. Но и тот уже давно жил в Англии – потому не особливо отличался от местных. Нет, ну а что вы хотели? В 15 лет человек – уже сформировавшаяся личность, и менталитет, сложенный из мельчайших деталей окружающей его действительности, настолько глубоко въелся корнями в кору головного мозга, что изменить мировоззрение возможно только насильно выкорчевав то, что этот менталитет породил, а именно – доброе раскидистое дерево моральных принципов, поведения и понимания мироустройства.

Я заговорился, прошу меня извинить. Суть же в том, что общаться с местным населением было совершенно невозможно. Они были другие. И точка. И если два года старшей школы я сам ещё надеялся найти какие-то точки соприкосновения, месяц за месяцем, теряя надежду, то на первом курсе университета (далеко не самого лучшего в Британии), окончательно разочаровался в «американской мечте» (английская не сильно-то отличается. Сплошное бездумное «потреблядство») и с треском провалил сначала первый, а затем и второй семестр. Был оставлен на второй год. Но не остался.

Это, конечно, был удар для отца. «Мы так долго этого ждали!», «Мы сделали всё, чтобы ты мог здесь учиться, зацепиться и получить британское гражданство!», «Мы с мамой…!» Как сейчас помню его гневные речи. Он срывался на крик и брызгал слюной. Приводил доводы, стуча кулаком по столу, будто мог тем самым вбить их в мою голову. Но он не знал меня. Я был упрям и избалован. «Говно ваша Европа. Одни идиоты и пи**ры кругом», – сказал я на прощание, садясь в чёрный старенький кэб (ну не совсем так сказал, конечно, хоть и очень хотелось, и мучало теперь сожаление, что не хватило духу, и представлялась его реакция, скажи я это прямо в лицо).

Отец ничего не ответил, не пожал мне руку, не сказал ничего на прощание – так и остался стоять у входа в низенький побелённый домик с черепичной крышей, с северной стороны покрытой мхом.

Хмуря брови (от чего очки съехали на кончик носа) и скрестив руки на груди.

Улыбчивый таксист обернулся ко мне, обхватив рукой пассажирское кресло, чтобы сдать назад и выехать с придворовой территории.

– Не такое уж и говно, брат, – сказал он мне, улыбаясь ещё шире.

– Господи! И вы туда же! – буркнул я в ответ.

– Что тебе так не понравилось? – не успокаивался он.

– Всё, – отрезал я, и больше мы не разговаривали.

«Интересно, он действительно доволен тем, что работает здесь таксистом? На вид ему под полтос. Ну серьёзно? Хотя кто знает, откуда он приехал и когда…» – размышлял я, глядя на капли дождя, остервенело хлеставшие в стекло и размывающие пейзаж за ним. «Да ещё и погода тут – дерьмо полное!» – я с упоением подбирал сотни причин, доказывающих отцу, что моё решение правильно. И ужасно мучился сожалением, что не высказал их все, как обычно, растеряв слова в нужный момент.

Мне было девятнадцать, и я совершенно не знал, что будет дальше. От армии меня отмазали ещё в школе, поступление на этот год в российский вуз я пропустил, договориться за меня в МГУ было против принципов деда, и потому мы коллективно решили, что этот год я буду работать. «Заодно и жизнь посмотришь, расп**дяй! Как в твоей любимой России классно жить на тридцать тысяч рублей в месяц». Отец ©.

Как сейчас помню то чувство, когда самолёт наконец бухнулся алюминиевым пузом на взлётную полосу, из моих ушей резко вылетели пробки, а с сердца свалился тяжёлый камень тоски: «Я дома. Наконец-то». И этим всё сказано. Три года лелеял этот момент в голове. Жёлтое такси. Приветливый, небритый водила азербайджанец и двухчасовая дорога через намертво вставший город (несмотря на послеполуденное летнее время), которая, впрочем, была мне приятна, словно прогулка по кромке моря. «Э-э-э, брат, знаю, тяжело душе вдали от родного дома», – сказал Баха и повёз меня через центр: Кремлёвскую набережную, Моховую и Сретенку (в тот момент я пребывал в таком романтическом настроении, что даже не допёр, что по трёшке ехать было бы на час быстрее и минимум на тысячу рублей дешевле. Ну да ладно, чёрт с ним, с Бахой!)

Родной двор… Не передать словами то первое ощущение. Знакомые, но позабытые образы рвали мою душу в клочья. В глаза бросались все детали, прежде невидимые за туманом привычки, потом и вовсе стёртые из памяти другими впечатлениями, а теперь словно вывалившиеся предо мною во всём своём многообразии. Безобразные старые девятиэтажки, столь отличные от пряничных английских домиков (но я-то знаю, как тепло в этих квартирках в русскую зимнюю стужу и как холодно в тех домах промозглыми английскими ночами). Поржавевшие балконы с серыми, невыкрашенными, гниющими рамами. Стены, залатанные многочисленными пёстрыми заплатками, не подходящими по цвету к тёмно-серой от старости мелкой плитке, облицовывающей бетонные блоки. Небо небрежно рассечено десятком проводов. Не газон, а бурьян за облупленным зелёным заборчиком. Косые бордюры. Только-только отцветшая сирень, томно свешивающаяся на тротуар так, что прохожим приходилось обходить её по дороге.

Открыв рот, я стоял на параллельной моему дому дорожке и просто смотрел на всё это, вцепившись в ручку чемодана, в котором кроме пары летних футболок и шорт была пара джинсов и две пары кроссовок. Вот и весь багаж, привезённый из той жизни: пять кило вещей и тысяча вопросов. Стоял и смотрел на всю эту красоту, стараясь запечатлеть её в памяти такой, какой видел сейчас, давая обещания никогда не превращать в то, чем она была, когда я уезжал: убогим, осточертевшим пейзажем разрухи.

И этот запах. Давно позабытый запах родного двора. Стоило мне его почувствовать, как в голове взорвался красочный фейерверк детских воспоминаний. Сложный букет из сладкой акации, уже зрелой июньской зелени, вперемешку с запахами домашней еды, доносившимися то там, то тут из распахнутых окон квартир на нижних этажах. Несложные российские блюда: картошка, обжаренная с луком до чёрных корочек, тушёная капуста, мясо, гречка, котлеты и сосиски. Что-то подобное ждало меня и дома. Мысль об этом наполнила мой рот слюной, и я ускорил шаг по направлению к родному подъезду.


Как же много отдал бы я сейчас, чтобы вновь пережить тот чарующий момент. Ту чистую любовь.


Я нырнул под густые кроны на вытоптанную тысячей шагов тропинку, разрезающую прямоугольный двор по диагонали и выходившую прямо к моему подъезду. Еле протиснувшись меж запаркованных машин с чемоданом, я оказался перед тяжёлой металлической дверью. Вскинул голову, отыскивая родные окна. Набрал в лёгкие побольше воздуха, готовясь услышать скрипучий голос, который вот-вот на весь двор нараспев прокричит в домофон своё старомодное: «Вас слушают?»

«Как вчера было…» – в очередной раз повторил я про себя, прощаясь со стремительно несущимися перед глазами картинами прошлого.


Если смотреть на ветхий окраинный район, всё точно замерло во времени. Бермудский треугольник, стороны которого по касательной соприкасались с десятиполосным шоссе, огромным лесопарком (конца и края которому не было видно) и Московской кольцевой дорогой, возросшей высоко над пустырями на толстенных бетонных сваях, сплошь изрисованных яркими витиеватыми граффити и исписанных дворовой белибердой.

Однако, посмотри ты с высоты пройденной человеческой жизни, с позиции этого мимолётного, но чарующего путешествия из коляски в могилу, и увидишь, как менялось всё вокруг из года в год. Спроси я тогда у бабушки: «Что изменилось здесь?» – она бы рассказала о деревянных домиках, коровах, пасущихся вокруг нашей школы, об охотниках, приезжающих за кабанами и лисами, и о границах города, столь отдалённых когда-то от этого места, теперь полностью поглощённого разрастающимся мегаполисом.

Строились не просто дома, воздвигались целые районы, иной раз словно грыжи, вздувающиеся за пределами кольца. То, что было дремучим захолустьем, становилось престижным, облагораживалось и обрастало всеми атрибутами счастливого потребительства: торговыми центрами, ресторанами, кафе, питейными заведениями, детскими учреждениями, новыми игровыми площадками и яркими супермаркетами. Всё это буйство развивающейся экономики несильно было заметно в нашем северном районе, для которого время текло куда медленнее прочих.

Что же касается нашего района, за последние десять лет убрали рынок, появился торговый центр в паре остановок от нас да новые игровые площадки у детских садов, выстроенных в рядок ещё в семидесятых годах. Кроме этого, из изменений – лишь деревья становились всё выше, с каждым годом всё больше перекрывая вид на двор из нашего окна на седьмом этаже. И в постоянстве этом творилось безумство человеческой судьбы, закручивающейся волчком на поворотах и разбивающейся о безликий монолит обстоятельств.

Жизнь скоротечна, и потому особенно полно сладости то время, когда всё ещё впереди. В ту минуту я стоял на пороге своего дома, но казалось, что стоял на пороге своего будущего, жадно впитывая каждый момент, стараясь запомнить начало своего пути таким, каким оно могло быть только тогда – полным чарующей неизвестности.

* * *
Бабуля встретила не слишком приятными, но столь милыми сердцу влажными поцелуями и удушающим объятием. Дед, по своему обыкновению, строгий и сдержанный в любых проявлениях чувств, крепко пожал мне руку и, впервые не выдержав дистанцию, притянул к себе, приобняв и похлопав по плечу свободной рукой. На плите стояла незамысловатая стряпня, по которой я так соскучился, что смёл почти всю сковородку за раз, запивая компотом и заедая простым, душистым, чёрным хлебом. Мы сидели за столом до поздней ночи, и я говорил всё то, что таилось на сердце для этого, особенного момента. То, что не должно было быть сказано невзначай, по скайпу или телефону. То, что хранилось для личной встречи, глаза в глаза, из уст в уста. Самым любимым людям – самые искренние слова. В тот момент я понял, как сильно соскучился по своим старикам.

Никто не ждал от меня мгновенных действий, да и я не спешил. В первую неделю я обзвонил всех своих старых приятелей и с самого утра до позднего вечера со всеми встречался, чтобы рассказать то, что обычно рассказывают в таких случаях. Ни о чём и обо всём. Никто не изменился, но все так поменялись. Мы по-прежнему были близки, но так друг от друга отдалились. На сердце от всех этих встреч было тепло, но каждый раз я смутно чувствовал разочарование.

Уехав, я вроде как переступил границы, которыми до сих пор был очерчен их мир. Границы их повседневности. Всё те же люди и те же дела: они учились в универе, играли в компьютер, гоняли в футбол, ни фига, по большому счёту, не делали, шатались по дворам до ночи, встречались с какими-то девчонками… В общем, им не особо было что рассказать. А вот мне было, и я рассказывал, и они слушали, и вроде бы всё было так сердечно, но заканчивалось ощущением того, что в следующую встречу нам совершенно не о чем будет говорить.

Первые несколько недель дома слились сейчас в одну мутную картинку и потеряли всякое значение. Ведь значение имел только лишь один день в середине июня, кажется, то была среда. Стояла страшная жара, мы с моим старым приятелем сидели на крыльце нашей школы, закрытой на лето, и тёрли лясы с охранником Толей, бывшим военным, прошедшим Афган, – контуженным, но очень добрым бухариком, по словам которого невозможно было понять, правда ли он нас помнит все эти годы или прикидывается.

Дядь Толя был вусмерть пьяный, травил какие-то байки, мы посмеивались, и вдруг я увидел на спортивной площадке Вано, подтягивающегося на брусьях. Вано – друг моего детства. Жил в соседнем подъезде, мамки наши сдружились ещё беременными, отдали нас в один детский сад, а потом и в начальную школу. После четвёртого класса Ваня перешёл в соседнюю школу, и дружба наша на этом вроде как и закончилась, но мы всегда останавливались побазарить, встретившись где-нибудь во дворах, и пару-тройку раз я гулял с ним и его друзьями.

Если честно, в последние годы о жизни Вани Ермакова я знал больше от мамы и бабушки. Из их рассказов следовало, что приятель попал в дурную компанию, бухал, курил, прогуливал уроки, и вообще «хорошо, что мы тогда не ушли в восемьсот пятидесятую, а остались в нашей, ставшей впоследствии гимназией». Я всегда слушал эти истории и в душе дико ему завидовал, потому что походу он жил той жизнью рас**здяя, о которой мечтает каждый парнишка, но жить которой не у всякого хватает смелости и наглости. Я всегда был цыплёнком. А он с самого детства – орлом.

– Вано?! – окрикнул его я.

– А-а-а, братан, ты, что ли?! Здорово! – издалека закричал Вано, перекинул майку через плечо и направился к нам своей смешной, извечно бодрой, слегка прыгучей походкой. – Ты чё, вернулся? Мамка говорила, ты теперь «сэр», – начал он в своей обычной, шутливой манере. Он со всеми разговаривал так, словно был на короткой ноге, вне зависимости от степени близости или возраста. – Чегой-то уже пять тридцать, а ты ещё не за чашечкой чая? – гримасничал Ваня, посмотрев на голое запястье так, как будто там были часы.

– Ха-ха-ха, хорош, Вань. Ты как? – что ещё можно было спросить у друга, которого не видел года четыре точно.

– Да я-то норм, ты как? Какими судьбами? – плюхнулся он рядом на ступеньку и достал из заднего кармана пачку «Кента».

Я вкратце рассказал ему свою историю, он поржал надо мною, заявил, что я лох, похвастался, что ничего не делает, и предложил завтра пересечься «потусить с его пацанами». Я покосился на своего приятеля, скромно молчавшего весь разговор (я давно уже хотел избавиться от общества этого нудного очкарика), посмотрел на Вано и согласился, забив на манеры.


С этого-то всё и началось. Делая шаг, мы никогда не знаем, какая дорога уготована нам для следующего. Наш путь – это мелодия для танца жизни с выбором, судьбой и случайностью. Оглядываясь назад, я часто прокручиваю этот день в голове и думаю, что судьба каждого из нас складывается из таких вот незначительных мелочей. В тот день я не сделал выбор в пользу своего приятеля, таскавшегося за мной с момента моего приезда. Я сделал выбор в пользу Вани, с которым мы совершенно случайно встретились, а встреться мы в любом другом месте, в любое другое время, торопясь по своим делам, или в компании других людей, то этой истории бы не случилось.


Да и так ли она важна, чтобы рассказывать её уважаемому Читателю? Не уверен. Но воспоминания о тех временах зачаровывают и увлекают меня в беззаботные дни юности, которые отчаянно хочется сохранить для грядущего забвения старости.

Триумф воли

На следующий же день я набрал Вано, почему-то волнуясь, что он не сможет или не захочет встретиться. Он взял трубку сразу же, через час мы уже встретились, дошли до двух шестнадцатиэтажных «свечек» на самом отшибе района и свернули в лес.

Ваня – высокий, крепкий, синеглазый блондин. Лицо его имело крупные черты и всё было испещрено свежими прыщами и ямками, оставленными старыми, но видно было, что его это совершенно не напрягает. В жизни его вообще ничего особо не напрягало. Вся суть его была в нескончаемом потоке добрых шуток и весёлых рассказов о приключениях, в которые он попадает, и о своих многочисленных знакомых.

Ваня. Это имя, как никакое другое, отображало суть его простой, открытой души. Рубаха-парень. Единственный любимый сын, любимчик всех учителей, девочек, одноклассников, местных пацанов – все смотрели ему в рот. Он располагал к себе с первой минуты, никогда не навязывался, всегда был наравне с собеседником, но, что больше всего нравилось, любил не только говорить, но и слушать, причём внимательно и с неподдельным интересом.

Зайдя в лес, мы свернули с главной дорожки на тропинку, потом на другую, и ещё, и ещё – я не особо следил за дорогой, немного запутавшись с непривычки (а ведь когда-то я знал все тропинки на зубок и мог бы выбраться из любой части леса с закрытыми глазами). Минут через десять мы свернули в заросли кустарника, прорежённого в одном месте узкой тропкой, скрытой густой тенью, и оказались на залитой жарким июньским солнцем полянке, на противоположном краю которой, вокруг поваленного дерева, толпилось человек восемь: кто на этом бревне сидел, кто стоял рядом, все галдели, громко ржали, курили сигареты, плевались и матерились. Гомон их заполнял всё пространство полянки, за пределами которой сливался с шумом летнего леса. Вано представил меня всем и всех мне.

– Саша, – первым протянул руку низенький чернявый парень, с глубоко посаженными глазами, тяжёлым пронизывающим взглядом и чёрной густой бородой, делающей его так сильно похожим на чеченца, что если бы не имя, я бы точно так и подумал.

Несмотря на свой рост, он сутулился, словно стараясь показать, что этот недостаток (недостаток ли?) совершенно его не волнует. Саша казался старше всех, но, как потом оказалось, был младше всех на целый год. Пацаны называли его «хохол», или просто Саня.

– Захар, – представил Вано парня, которого я и без того знал, они были одноклассниками.

Мы нередко пересекались на районе. Пару раз я бывал в его компании. Захар мне никогда не нравился. Он всегда говорил и смеялся громче всех. Всегда надо всеми подтрунивал, и всегда это выходило как-то так, что смеяться не хотелось, но видно было, что все смеялись, чтобы не стать его следующей мишенью. От этого становилось ещё гаже. Он на всех смотрел немного свысока, рисовался, особенно перед девочками, но если вдруг вы были наедине или рядом был Ваня – он вроде как держался на равных и казался даже таким душевным парнем, что ты сразу забывал о другой его стороне.

– Лёха, – представился худощавый паренёк с насмешливым взглядом.

Он больше всех плевался (скорее всего что-то нервное), постоянно паясничал: странная, деланная интонация, сплошной малопонятный жаргон, одни и те же шутки-присказки, которые даже мне успели надоесть (за первый час общения).

Всех остальных Вано перечислил быстро, особо не заостряя внимания. Кто пожимал руку, кто просто салютовал.

– Захар, ну чего там у тебя? – спросил Вано и, повернувшись ко мне, добавил: – Курить будешь?

– Курить?

– Ну да, дуть! – со смехом ответил он. – Слышьте, пацаны, я вам говорил, он даже не знает русского языка толком!))) – и приободряюще ткнул меня локтем в плечо, подмигнул. – Гашиш, в смысле.

Я замялся. Рассчитывал-то максимум на пиво. С одной стороны, не хотелось выглядеть каким-то лошком, с другой – если бы я согласился, совершенно не зная, как это делается, выглядел бы ещё хуже.

– Ты куришь? – спросил тот самый Саша, похожий на чеченца.

– Эм… нет.

– Красава! – усмехнулся он. – Ну чё, Захар, лепи тогда. Сколько там у тебя? Каждому по две найдётся?

Захар достал из кармана маленький комочек фольги, аккуратно раскрыл его, подогрел зажигалкой и начал отковыривать небольшие козявочки. Саня их снова нагревал, прижимал зажигалкой к месту на бревне, где давным-давно не было коры, но зато были десятки вырезанных ножами и нарисованных маркерами надписей: какие-то имена, фразы, свастики, славянские символы и матерные слова. Послание поколения.

Процесс длился где-то минут десять. На поляне воцарилась тишина, все парни замерли, смолкли, глаза их горели предвкушением. Разве что слюна не текла. Лёха достал откуда-то из-под бревна засмолённую у горлышка пластиковую бутылку с дырочкой, проделанной сигаретой у самого дна, и пацаны начали курить. Я смотрел на их ловкие движения, приоткрыв рот, и не знал, куда себя деть от чувства неловкости и стыда. Они же, в свою очередь, не обращали на меня совершенно никакого внимания. Плюшки тлели на сигарете, парни покругу вдыхали дым, стараясь задержать его в лёгких.

– Во-о-о, вот теперь нормальный день! – сказал кто-то из них, выпустив дым.

– Нормально расслабило, Зах, это еврик?

– Да х*р его знает, сейчас всё что ни гар – всё еврик, – пожал тот плечами в ответ.

Глаза их наливались кровью, взгляд стал уставшим. Кто покашливал, кто сплёвывал, а кто просто глупо улыбался, глядя в одну точку. Когда количество чёрных точек заметно сократилось, Захар внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Точно не будешь?

– Да не… с-спасибо…

– Без базара))) – сказал он и разделил оставшиеся точки между теми, кому они предназначались.

Я как-то по-другому себе это представлял. Думал, что сейчас вот пройдёт минут десять и начнётся какое-то безумие: они будут либо кататься по земле, либо ржать как ненормальные. Или будет что-то вообще такое, что сложно даже представить. Но вместо этого Вано сладко потянулся и обратился ко всем: «Ну чё, пацаны, го за пивом?»

Каменные джунгли дыхнули жаром, как только мы оставили за спиной свежую прохладу леса. Взяли по пиву в ближайшем магазинчике и, как грачи на проводах, расселись на площадке одного из дворов, вокруг убитых пинг-понговых столов. Кто-то даже достал ракетки и мячик, и началась шумная игра на вылет, в то время как не играющие потягивали пивко, о чём-то болтали, обсуждали какие-то местные истории, постоянно подкалывая друг друга. Ощущение было такое, что мы знакомы сто лет: дружелюбные шутки в мою сторону, расспросы про Англию – парни с интересом слушали, интересовались, громко обсуждали сказанное, не упуская случая в очередной раз приколоться что я не местный, аристократ, пью чай и курю сигары (и далее по списку классических предрассудков).


Потом разговор перетёк в другое русло, и зашла речь о случае, произошедшем, как я понял,накануне. Какой-то Олег зарядил Захе денег, чтобы вымутить через него кусок. Заха с этими деньгами «растворился в ночи», Олег весь вечер и всю ночь ему трезвонил, на следующий день собрал своих пацанов искать Заху по всей округе, но когда компании друг на друга наткнулись, получилось так, что Олег с друзьями ещё и по полной отхватил от пацанов.


– Слушай, Вань, – спросил я позже вечером, когда все разошлись, устав от бесцельного брожения туда-сюда по району, и мы с Вано направились в сторону нашего дома, – а чё за история была с тем Олегом?

– Ты про что?

– Ну, все так поддерживали Захара, хотя онне очень-то прав. Он же кинул этого Олега, а потом его и его ребзей ещё и отп***или… Нет, не подумай, – сразу начал оправдываться я, увидев насмешку на Ванином лице, – я не какой-то там моралист, просто интересно, что за история.

– Да, история была, пф-ф, – Ваня пренебрежительно махнул рукой. –Он всё правильно сделал! Олег – крыса. В этот конкретный раз он огрёб за прошлую неделю, когда он кинул Дэнчика (одного из присутствующих на поляне пацанов, лицо которого не слишком мне запомнилось).

– А что случилось?

– Не могли мы вымутить кусок. На ранчо сухо было третий день, все уже воют.

– Ранчо?

– Ха, ну это между нами район так зовётся.

– А-а-а, понятно…

– Ну, короче, не можем мы намутить, и тут проходит слушок, что у Олега есть куски. Олег – один паря с ранчо, мы с ними не в прямых контрах, но не очень общаемся, понял, с его шоблой. Они из твоей школы, кстати, ты их, наверное, знаешь даже. Ну, короче, у нас норм отношения, можем тусануть иногда даже… Не суть, слушай дальше. Дэнчик наш норм с ними общается, в том числе с Олежкой. Звонит ему, значит, встречаются, приносит: а там ноль пять, ей-богу.

– Ноль пять?

– Блин, ну ты вообще. Ну да, полка, короче. Половина грамма, понял? Мы Дэнчику денег-то скинули, говорим, типа, какого х**? А он говорит: «Ну, Олег сказал – это всё, что есть». Проходит два часа, мы остаёмся с Захой и Саней втроём, встречаем Жеку старшого. Слово за слово, он предлагает нам покурить, мы стоим на бревне, он достаёт нормальный такой кусер. Я его спрашиваю: «Жэк, сухо же, у тебя откуда?» А он и говорит: «У Олега взял 10 минут назад». Ну бля, так не делается, понимаешь? Это не по-братски. Хотя они нам не братья, конечно, но я сказал уже, что мы в нормальных отношениях. Если вдруг какие-то рамсы на них пошли, мы впрягаемся. Олег всегда с нами типа «брат», «брат». А потом так. Ну понятно, конечно, Жека – старшой, он зассал. Но на своих деньги не делают, понимаешь? Мы же не лохи какие-то. Ну это ладно. Это только на той неделе. У самого Захи с Олегом тёрка личная. Тоже было тут, пару недель назад. Олег же не с нами тусуется иногда. Хотя его шобла – типа наши конкуренты, ха-ха. Ну, как конкуренты, короче, параллельная туса. Не суть. В общем, Олег там всем рассказывал, как круто он кинул Захара. Типа Захар зарядил ему бабла за десятку, ну типа оптом, – вновь пояснил он, уловив мой вопросительный взгляд, – а Олег потом ему сказал, что его чувак на бабло кинул. И типа он не при делах. Ну пофиг, такое бывает, реально. Но! потом он своим пацанам затирал, типа, пойдёмте, я вас набухаю, я Заху кинул на четыре кэса, прикинь? Ну не му*ак ли? Олег! Захара! Да тот его в землю втопчет. В общем, по делу и Олег отхватил пи**ы, и его чувачки тоже. Такие вот истории… Ты чего загрузился так? – Вано со всей дури хлопнул меня по спине. – На ранчо это норма. Тут вечно такие мутки. Сейчас мы в контрах, а через неделю вместе бухать будем.

– Да? Типа все помирятся?

– Да нет. Нет такого прямо – «война и мир» ха-ха-ха. Дело не в этом. Просто, если ты говно сделал – должен заплатить. Сам подумай, если бы все друг другу всё припоминали, то никто бы не общался. Вообще! Понимаешь?))) Люди ж все из одного говна сделаны. Бывает… – Ваня развёл руками.–Ладно, братка, я домой. На созвоне завтра! – весело заключил Вано, пожал мне руку, и чуть вприпрыжку направился в сторону своего подъезда. Я как дурак стоял, улыбался и смотрел ему вслед. Не знаю почему, но тогда мне очень радостно было от мысли, что он сказал «завтра», а значит, завтра я снова пойду с ними гулять.

* * *
Ранчо…Я весь вечер ржал, вспоминая это слово. Ковбои чёртовы))). Мне не давала покоя история с Олегом, я всё прокручивал в голове Ванин рассказ, ковыряя за столом бабушкин суп с сосисками. Человек кидает тебя раз, другой, третий, а ты продолжаешь общаться с ним. Зачем? Пережиток советского общества? Коммуна, община? Брат за брата? «Они живут по доисторическим принципам», – размышлял я.

Там, где я «дозревал» как личность, царствовал индивидуализм. Человек – индивид; его свобода, его достижения, его личная выгода – вот что имело ценность. Там есть жизненный набор, позволяющий дышать ровно: частная собственность, свобода слова и вероисповедания, безопасность, радость потребления – всё это обеспечено мощной защитой государственного аппарата, стеной стоящего за спиной человека. Тут же, дома, государство никогда не стояло на стороне личности, а скорее – ей противопоставлялось, и потому человек искал другую опору. Для выживания необходима была сплочённость. Общинный строй давал пацанам чувство защищённости.

«Ну мы же не бабы, – говорили они, – чтобы поссориться из-за какой-то фигни на всю жизнь. Брат есть брат. Братские отношения превыше жизненной мишуры!» Нерушимый идеал не кровного родства. Случись что Олегом, вроде как и не «братом», но парнем с твоей территории, то все пацаны пошли бы не задумываясь за него. Пусть вчера сами его били. «Каменный век, ей-богу!» – думал я тогда, не отдавая себе отчёта в том, что это нравится мне на каком-то очень глубоком, подсознательном уровне, на котором я определял себя не как личность, а как мужчина – участник стаи самцов, грезящий стать вожаком.

* * *
Моё противостояние продлилось недолго. На следующий же день я впервые накурился. Первые минуты на меня будто упала бетонная глыба. Потом ощущения стали растягиваться как приторный детский «Орбит», стремительно теряющий вкус и твердеющий от слюны. Время замедлилось. Секунды обернулись минутами. Звуки стали громче. Мельчайшее дуновение ветерка оставляло рябь по всему телу. В словах говоривших я слышал то, что в обычном состоянии невозможно уловить: их истинные намерения, заключённые в малейших переменах интонации, мимики и взглядов. Мысли путались и цеплялись одна за другую, уводя меня вглубь совершенно безумных размышлений.


Я плохо помню обстоятельства, при которых это случилось, но помню, что потом мы пошли в пустеющий во время летних каникул сквер университета, недалеко от моего дома.


Я был абсолютно потерян, пацаны подтрунивали надо мной, но я не мог не то что ответить, а даже толком разобрать, что они говорили. В ушах звенело. Всё происходившее вокруг обретало огромное значение: каждый жест, каждое слово, каждый наш шаг сопровождались сотнями моих мыслей. Точно я прозрел, получив наконец возможность увидеть действительность под другим углом, и угол этот раскрывал мельчайшие детали реальности, которые раньше я бы даже и не заметил.

Солнце, заигрывающее с ветром, путалось в молодой июньской листве, и мысль об этом приводила меня в восторг. Я видел, как старые бетонные плитки, которыми была вымощена территория сквера, местами потрескались, раскололись или вовсе отсутствовали. Через несколько лет на их место ляжет замысловатый узор гранита, скрывающий в своих тонких щелях миллионы ушедших в небытие рублей, но тогда лежал битый бетон, и его несовершенство очаровывало меня. Неаккуратно растущая трава придавала скверу заброшенный вид, уносящий в размышления о времени, что властно над всем: над архитектурой, над державами, империями. Над знанием. Над жизнью.

Такой непричёсанный парк. Дикорастущие пучки травы промеж кладки и бордюрных плит. Некошеный бурьян под высокими тополями, пух – вездесущая пыль – сбился в комки на стыке бордюрных плит с землёй. Шум шоссе, наполнявший сквер, переливался через высокую ограду и путался в кустарнике. Тёплое вечернее июньское солнце. Всё это было так красиво. Я не мог найти слов. Я думал о том, что никогда ничего подобного не увидел бы в вылизанной Англии, где в каждом метре ощущается присутствие человека, уничтожившее настоящее течение жизни, необузданность природы и неотвратимость времени.


Мы посидели, потупили, пошли за пивом, пацаны взяли мне две бутылки, я начал жадно глотать холодный хмель и наконец почувствовал, как потихоньку разваливается навалившаяся бетонная глыба. Меня отпускало. Я возвращался в сознание, получая власть над своими разбегающимися мыслями. Пацаны по-прежнему стебались надо мной, но в их подколах чувствовалась зависть к тому, что я впервые испытывал эти ощущения. Их же только «поправило», как они выражались. «Ну вот и поправило», – произносил всякий, выдохнув остатки сизого дыма из лёгких.

– Америкос, пойдёшь рисовать? – спросил Захар.

– Чего? – не понял я.

– Чего, чего… Рисовать.

– В смысле – рисовать? Чего рисовать?

– Бля, ну ты в натуре тупой, пи***ц. Акварелью ё*т! – затянул он.

Заха был человеком, самоутверждающимся за счёт других. Такому человеку, как он, только покажи слабое место – сразу вцепится. Для битья он всегда выбирал кого-то слабее (или умнее). Того, кто не станет ему возражать. И никогда не выбирал тех, кто мог бы быть ему полезен (причём смотрел он на сто шагов вперёд). С «полезным» человеком он сближался, долго его окучивал, братался, быстро входил в круг близких людей и с такой же лёгкостью выкидывал человека после использования, скатываясь на откровенную грубость, высокомерие и вечные неприятные подстёбки (он всегда был чрезмерно груб, но не терпел грубости в свой адрес). В итоге «жертва» сама от него отворачивалась, а Заха на публике лишь пожимал плечами, безразлично сообщая: «Да чегой-то он сливается».

Почти каждый из тусы ни по одному разу прошёл по кругу от Захиной милости в немилость и обратно. Захар виртуозно жонглировал понятием «друг» и «брат», руководствуясь лишь своей, жадной до наживы, логикой. Многие пацаны робели и искали его снисхождения, никогда не говоря ему ни слова против, отмалчивались, вынося всё безропотно, ожидали перемены Захиного настроения. А настроение его требовало вымещать на ком-то агрессию, из-за чего он раз за разом находил очередного козла отпущения, пару недель делал его жизнь крайне неприятной, а потом подпускал к себе, чему тот и был несказанно рад.

Ко мне же Захар с самого начала нашего знакомства (и почему-то неизменно) был благосклонен. Во-первых, он не знал, чего от меня ожидать. Во-вторых, я только приехал из Британии, а значит был потенциальным источником бабла и полезных знакомств. В-третьих, он знал, что в ближайшее время я буду центром всех событий, и он, привыкший быть в центре внимания, не мог позволить себе оставаться в тени. В-четвёртых, меня привёл Вано, а Вано был один из немногих, с кем Заха никогда не борзел. Вано и Саша. С Сашей всё было ясно – он был морально сильнее Захи, и потому они не приятельствовали, но всегда чувствовалось Захино уважение. К тому же – Саня всегда был при бабле, а перед такими людьми Заха попросту лебезил. А Вано… Да Вано просто был человек такой доброй и открытой души, что даже у Захара никогда не находилось слов на него наехать.

Я так кудряво рассказываю о нём, будто всё это было ясно, как белый день. На деле же, мне потребовалось время, чтобы разгадать его натуру. Заха был хитрым. Прекрасным актёром. Искусен во вранье и притворстве. Лесть была ещё большим оружием, чем моральное давление. И, чтобы услышать эту лесть, которая была пряником после кнута, многие сами набивались к нему в друзья.

Мне, слава богу, не пришлось. Несмотря на то, что я просёк Захину натуру и в принципе готов был с ней бороться, в душе я всё-таки стряхивал со лба пот облегчения, радуясь, что не слышу его нападок. «Бомбить, братан, – дружественно сказал Вано, хлопнув меня по плечу, – граффитосы рисовать»…

* * *
В эту ночь моя жизнь вновь перевернулась с ног на голову. Любому мальчику, юноше, мужчине нужно быть частью стаи. Бывают и одиночки, но таких мало. Мы хотим принадлежать узкому сообществу, бороться за положение в нём, грезим стать вожаками и повести сообщество своею дорогой. Это у нас в крови. Иногда мужчина находится не в волчьей стае, а в стаде овечек. Бывает, он жаждет принадлежности, но нигде не находит себе места. Так было со мной.

В школе я был слишком умён, чтобы общаться с хулиганами, которые казались мне тогда откровенно тупыми, и слишком горяч кровью, чтобы довольствоваться обществом зубрил, не видящих ничего дальше монитора. Духу быть одиночкой у меня не хватало, поэтому все школьные годы я чувствовал себя потерянным.

В ту ночь меня посвятили в стаю. И я ликовал. Душа моя делала тройное сальто-мортале от радости при мысли о том, что я нашёл своё место. Как сейчас помню: вбежал я на свой седьмой этаж, проскакивая по три ступеньки одним шагом, остановился как вкопанный, на пятом пролёте, уставившись на солнце, поднявшееся над панельками, сам себе улыбнулся, преодолел ещё один пролёт и трясущимися от радости руками еле попал ключом в замочную скважину. А потом долго не мог заснуть, вертелся в кровати, смакуя воспоминания о прошедшем дне.


Мы договорились встретиться после заката в «нашей беседке». Большой деревянной шестиугольной беседке стоявшей на отшибе леса – где заканчивается жилой массив и начинается институтский сквер. Чуть поодаль от пешеходной дорожки она стояла, спрятанная в тени деревьев, овитая диким виноградом, такая наша и такая уютная: со скамейками по периметру и удобным столиком для карт и выпивки по центру.

Вано зашёл за мной, привёл на место встречи. Он был одет в чёрный спортивный костюм и чёрные кроссовки. В руках держал чёрный пакет из плотного полиэтилена с узором из косых тонких золотистых полосок. «Чего это у тебя?», – кивнул я. «Краски», – коротко и по-заговорщически тихо ответил Ваня.

Вано был не просто главным, но, по сути, единственным райтером, втянувшим в своё ремесло всех наших пацанов. То, что остальные и рядом не стояли, мне стало понятно в первую же ночь, но Ваня будто совершенно этого не замечал, стараясь привлечь всех в дело или помочь тем, кто неумело рисовал рядом с ним. Он был настоящим уличным художником, делал всё ловко, быстро, видно было, что имел набитую руку и своё видение. Оказалось, что состоит в какой-то продвинутой граффити-команде, но своих родных ребят не забывает.

«У меня одна стеночка на примете, – сказал он пацанам, – перекрыть Фарму надо. Это в трёх остановках отсюда». Мы сели на один из последних автобусов, совершенно пустой, ехавший в сторону центра, чтобы забрать у метро последнюю партию уставших горожан, развернуться и развести их по району, тянущемуся вдоль шоссе до самой столичной границы.

Вышли на освещённую высокими фонарями обочину и скрылись в тени дворов, огибая безликие многоэтажки, плотно запаркованные машины, тёмно-зелёные навесы над мусорными баками и ограды детский площадок, пока не упёрлись в свежевыкрашенный белой краской куб трансформаторной будки. На одном из его боков красовалось явно недавнее, яркое граффити.

– Это не наш район, – сказал мне тихо Ваня, – но, видишь, тут свеженький кусок Формеса. Этот чувак приезжает к нам на район и перекрывает все мои куски. Настал и его черёд!))

– А кто этот Формес? – спросил я.

– Да в том-то и дело, брат, что мы не знаем. Но как встретим, набьём морду однозначно.

– Вообще, – вклинился в наш шёпот Заха, – на этом районе училась бывшая тёлочка Дэнчика. Так вот есть подозрения, что это её старший брат. По крайней мере – они единственные местные, кто тусует на нашем районе.

– Ладно, хорош языком чесать, давайте по-бырику.

Ваня единолично закрасил имя Формеса своим псевдонимом, разобрать который было довольно сложно. Часть пацанов стояла на стрёме по обеим сторонам дороги, часть молча наблюдала. После того, как он закончил, пацаны налетели на пакет, похватали баллоны и начали рисовать на прилегающей стене куба свои клички и какие-то надписи. Не слишком умело. Видно было, что линии контура дрожали, рисунки к концу суживались или, наоборот, становились слишком большими. Цвета не сочетались. В общем, их работы выглядели очень неуверенно, но они были в полном восторге от процесса.

Закончив, мы двинули в сторону остановки, по пути пацаны оставляли маркерами замысловатые каракули, объясняя мне суть своих «творческих псевдонимов». Габо, Бизе, Мелкий, Бездарь, Саунд – чего только не выдумали они. Вернувшись на район, мы пошли к школе, где я тогда встретил Ваню, перелезли через забор и начали «заливать» школьную стену, но через несколько минут послышался вопль, и мы увидели приближающийся силуэт дяди Толи, бегущего к нам. В высоко поднятой руке он держал какую-то ровную палку (видать, черенок от швабры), его качало из одной стороны дороги в другую, так пьян он был, но мы всё равно бросились бежать (больше из уважения к его персоне), громко смеясь. Прыжок – и я на заборе. Прыжок – я уже на дороге. Два прыжка – и я в черноте леса. Ловкость никогда не была моим вторым именем, и я безумно гордился собой за откуда-то появившуюся прыть.

Вано успокоился лишь спустя несколько дней, когда ему удалось ближе к ночи выцепить охранника на крыльце и набухать его пузырём водки, припрятанным в тот же пакет с золотыми полосками, где были краски. Когда охранник засопел на кушетке (пацаны буквально на руках сами отнесли его в каптёрку), мы быстренько закончили начатое.

– Блин, а вы не думаете, что охранник поймёт, кто нарисовал? – спросил я.

– Кто, Толик? Не смеши! Он каждый раз нас как впервые видит. Мало того, что он контуженный, так ещё и пропил весь мозг, не соображает ничего. Забей, брат, даже если и поймёт, что он сделает? Где доказательства?

– А камеры, Вань?

– Да мы когда пошли его относить, выключили всё. Так что всё схвачено))).

– Ого, да это целая операция))).

– Ну так, конечно! – Ваня хлопнул меня по плечу. – Ты вообще не представляешь, чего мы проворачивали. Это так, понты, мы и на крыши забирались в самом центре Москвы, и на объекты охраняемые, и прямо на Садовом на мостах куски заливали.

– С пацанами?

– Не, не с нашими. Там, с корешами моими, с которыми я рисую. У нас типа команда. И, кстати, довольно известная в кругах граффити! – он с усмешкой поднял брови и пожал плечами, словно извиняясь за хвастовство. – С пацанами я так, на местности рисую. Тренируюсь, так сказать. Хочу приобщить их к культуре. Это ведь культура целая, понимаешь? Со своими фишками и правилами. Например, самое почётное – это рисовать напанельках («поездах» – пояснил он сразу, увидев мой озадаченный взгляд), ну и вообще – чем сложнее объект, тем ты круче. Я всё хочу пацанов подбить забраться в местное депо. Это уже уровень, понимаешь?

Так мы и дошли до дома под его вдохновлённую болтовню о граффити.

Подружки

«Это Ася, Марго, Дима», – поочерёдно представил мне Вано только подошедших к бревну ребят. «О, вот это уже интересно», – подумалось мне.


– Понимаете, херня в том, что они вроде как бабы, а вроде как друзья. То есть с ними вообще не варик. Обидно даже! – заливал мне позже вечером Дима, когда вся компания, с час без дела прошатавшись по ранчо, оказалась наконец на школьном стадионе, освещённом высокими яркими прожекторами.

– Ага, друзья с пё**ами, – поддержал Захар.

– А вы тогда подруги с х**ми, – со смехом ответила Ася.

– Ой, от вас много толку! – вскинула бровь Марго. Тоже мне, женихи, как с козла молока!

– А чем мы тебе не женихи? – встрял в разговор Саня.

– Тем, что вы придурки.

– И чего же ты тогда с нами тусишь?

– Хз…вы угарчики, – пожала плечами Марго, они с Асей переглянулись и громко заржали чему-то, одним им известному.


Ася и Марго. Вспоминаю о них, и на сердце моём расцветает весна. Весной в Москве всё звенит: капли о жестяной козырёк, тонкие извилистые ручейки талой воды. Цепь, заземляющая троллейбус, отходящий от остановки, бьётся переливом о наконец подсохший асфальт, а не смесь талого снега и грязи. Звон смеха наших девчонок.

Во всех районных тусовочках были бабы, но наши – самые красивые. Не чета нам. Поступили в приличные универы, у обеих обеспеченные родители, и главное – никому из нас не давали. Районные девки – все либо пацанки, либо давалки, а Ася и Марго – недостижимый идеал, непонятно за какие такие заслуги оказавшийся рядом с нами. Сами они говорили, что так, как с пацанами, весело им не было ни с кем. «Вы просто угары!» – восклицала Марго, заливаясь смехом над очередными нелепыми историями, которые случались с завидным постоянством.

С расцветающей весной районная жизнь закипала пуще прежнего, и девочки всё чаще тусовались с пацанами, предпочитая их общество и простор дворов прокуренным клубам и заутреням в ресторанах, набивших оскомину за долгую зиму.

В ресторан их везли мужики, жаждущие свежей плоти да горячего супа (непонятно, чего больше хочется в пьяное утро, но очевидно, что если бы первого, повезли бы явно не в ресторан). Ася с Марго с радостью составляли им компанию, весело щебеча всё утро, располагая кавалеров непринуждённостью, присущей только самому юному, наивному возрасту, а потом бочком сливались, пока официант не принёс счёт, и кавалеры, наевшись жирненького и горяченького, не перешли бы к требованиям расплатиться за веселье. Натурой, как водится.

Далее: до дома на попутках (не было же тогда денег на столь доступное теперь такси), продолжение тусы на какой-нибудь хате, где зависали пацаны, и возвращение домой за полдень.

– Ну, как переночевали у Аси?

– Хорошо, мам.


В компанию их привёл Димас, самый закадычный друган Вано. Мне он никогда особо не нравился: смазливое личико, фраерская причёсочка, начищенные до блеска ботиночки, свитерочки с треугольным вырезом – эдакий маменькин сынок (на деле – совсем наоборот). Единственный из парней, кто часто покидал пределы района, и кого девочки иногда брали с собой на ночные кутежи в клубы Москвы, заведомо жертвуя бесплатными коктейлями и завтраками в ресторанах. «Кстати, его частенько принимают за гея. И что он? Подыгрывает, конечно!)))» – тихо рассказывала мне Ася как-то раз. Дима был их «подружкой», и дружба эта была настоящей, тянущейся ниточкой из самого детства.

Такие, как он, обычно, выбираются из районного болота сразу по окончании школы, поступая в университет. Но это не случай Димаса. Вообще, три слова могли бы его охарактеризовать. Слащавый. Культурный. Расп**яй. Из всей тусы он имел наибольший потенциал чего-то достичь и меньше всех прикладывал к этому усилие. Лень была пороком, который он в себе искренне ненавидел, но совершенно не мог его в себе искоренить. Лень было. Он честно пытался изменить свою жизнь и очень страстно всех уверял, что в этот раз у него получится, но раз за разом его запала хватало не больше, чем на неделю.

Так, к двадцати пяти годам он: был не допущен в десятый класс (одноклассники Марго, Ася и даже Ваня с Захаром остались до одиннадцатого), кое-как закончил экстернат, не поступил, год ничего не делал, поступил в вуз на платное, отучился год, вылетел, отслужил в армии, поработал на пятнадцати работах, на каждой не задерживался дольше двух месяцев, через маму попал на неплохую государственную службу, где платили стабильные копейки, не требуя при этом умственных затрат, что тоже наскучило ему через полтора года, и он собственноручно подписался под программу сокращения, после которой ему выплатили приличную сумму, растянутую им ещё на год безделья.

Впрочем, последнее, конечно, случилось намного позже описываемых мною событий, но является, однако неотъемлемой частью его портрета.

Мать съехала от Димы к своему мужику после того, как узнала, что сын откровенно прогуливал университет и, как следствие, вылетел после первой же сессии. Вместо того, чтобы апеллировать, переводиться или идти работать, Дима с той самой злополучной зимней сессии всё лежал дома на своём маленьком стареньком диване, покуривал с друзьями сигаретки в подъезде да побухивал на выходных. Последней каплей в чаше терпения матери стал случай, произошедший в мае, как раз накануне моего прибытия домой.

К Димасу заскочил Захар, тоже не допущенный до сессии (правда, уже летней) и поставленный на отчисление. Он тогда задумал зарядить ректору и начал приторговывать на районе дурью, которая, естественно, была у него с собой. Димас с Захой раскурились прямо на балконе, пока мамка была в квартире, и, учуяв с кухни странный запашок, пришла поглядеть, что творится в комнате. Они не заметили, как она подошла к стеклопакету балконной двери и с ужасом и недоумением с минуту глядела на из развлечение.

Захар тут же ретировался. Между матерью и сыном разгорелся скандал. Крик. Пощёчина. Сбор вещей. «Так ты ещё и наркотики употребляешь! Это же ужас просто! Никакого уважения! Дима! Ни-ка-ко-го! Я устала! Тебя уже поздно воспитывать, живи как хочешь, я только за квартиру буду платить!»–губы матери дрожали, в глазах стояли слёзы, голос истерически дрожал, хотя она была из тех женщин, что обычно умудряются сохранять спокойствие при общении с отпрысками и мужчинами.

Развернулась, хлопнула дверью. Дима смотрел в глазок, как она дожидается лифта, теребя в руках бежевый шёлковый платок. Кровь прилила к его лицу, хотелось заплакать, выбежать к ней, вцепиться в ногу, как когда-то, когда он был маленьким мальчиком и не скрывал своих чувств. «Ну и пофиг» – заключил он, закурил сигарету прямо в коридоре и пошёл в её спальню, распластавшись на большой двуспальной кровати, выдыхая дым прямо в потолок, и долго-долго лежал так, прокручивая в голове всё произошедшее.

Так он остался один в двушке с хорошим ремонтом на окраине Москвы.

Димас думал, мама погорячилась и вернётся через несколько дней, однако настрой её был серьёзный, два раза ещё она приезжала за своими вещами и привозила продукты, после чего приезжать перестала, общаться стали больше по телефону, видеться на нейтральной территории, и делами его она с завидным упорством не интересовалась.

– Ты вообще как себя чувствуешь? – спрашивали его пацаны.

– Ой, да нормально я себя чувствую, чего вы при**ались?

Но это, конечно, было обманом. Деньги, которые она оставила на первое время, быстро закончились, и Дима просил приходящих к нему ребят купить ему сметаны, масла и буханку белого хлеба – делать гренки, запивая водой из-под крана. Девчонки таскали из дома вкусности, помогали убираться и делились с ним сигаретами в обмен на то, что двери его квартиры всегда были для них открыты, можно было зависать там по вечерам и бухать перед клубом каждую пятницу. Когда дела стали совсем плохи, после недолгих размышлений Димас не нашёл ничего лучше, чем сдать свою квартиру.


– Дим, ты что, серьёзно? – со смехом спросила Ася, когда он озвучил нам свою идею. – Ты реально хочешь так сделать?

– Не, ну а чё, деньги будут, а делать ничего не надо.

– И как ты планируешь жить с чужим человеком?

– Я сдам им свою комнату с балконом, а сам буду тусить в маминой. У нас же не проходная.

– Ах-ха-ха, это так мило! Блин, ну ты даёшь! – смеялась Марго. – Чисто в твоём стиле! Ты бы лучше работу нашёл!

– Да я найду… Просто, что мне делать? Официантом идти с хачами работать? Или курьером за копейки?

– Блин, а помириться с матерью и пойти учиться – не вариант?

– Ну начина-а-а-ется. Нет, не вариант! – отрезал Димас и через неделю нашёл по сети молодую пару из Иваново, лет под двадцать пять, решивших перебраться в Москву.

Девки тогда поржали над ним, не поверив, что он и вправду кого-то подселит, пока не завалились к нему и сами не увидели несколько лишних пар обуви.

«Заваливайтесь», – радушно пригласил Дима, отворив тяжёлую, обшитую изнутри коричневой кожей металлическую дверь, со множеством замочных скважин, через некоторые из которых можно было подглядеть за жизнью квартиры номер 199.

– Ди-и-им, ты что, серьёзно? Это чьё? Что за фигня? – спросила Марго, указывая кивком на обувь.

– А, это квартирантов, – небрежно бросил Димас через плечо, удаляясь на кухню с буханкой свежего хлеба, сыром, маслом и молоком в полиэтиленовом пакете, принесённом девочками.

– КвартирантОВ? – переспросила Ася.

– Да, Аня и Паша. Парень с тёлкой. Из Иваново.

Девки начали давиться смешками:

– Дим, ну ты даёшь! Ты что, их на материной кровати разместил?

– Бл*, ну нет, конечно. У себя. А сам у неё.

У матери: в большой комнате с навесным потолком, регулировкой света, кондиционером, большой двуспальной кроватью с чугунными завитушками у изголовья и фисташковым бархатным покрывалом, в тон чуть более светлым стенам. У себя: в комнате, которая всё никак не могла повзрослеть, навсегда оставшись детской любимого сына. Компьютерный стол, заваленный барахлом ещё со школьных времён, какие-то медальки, грамоты, небольшая односпальная тахта, фотки маленького Димы; она хранила в себе трепет материнского сердца, не способного признать, что мальчик стал мужчиной.

– Ребят, вам точно нормально на односпальной? Я думал вписать одного человека…

– Да ничего, мы уместимся. Прижмёмся как-нибудь, – робко ответила невысокая светленькая Аня, когда они впервые приехали к нему посмотреть комнату.

– Ну смотрите. Только я на балконе курю, надеюсь, вы не против? – единственным плюсом этой комнаты был балкон. – Я стучаться буду, не переживайте!

И они ударили по рукам, не подозревая, конечно, какой у Димаса проходной двор и что в их отсутствие шнырять покурить будет не только хозяин хаты, но ещё с десяток человек. Да и присутствие новых жильцов никого не смутит. Димас продолжал радушно вписывать своих закадычных друзей и подруг, собирая с них еду и курево, и веселился на отведённые ему судьбой пятнадцать т.р. в месяц.


– Да-а-а, ну у неё и обувь! Ты зацени, Рит! – Ася потешалась над дешёвенькими штиблетами из кожзама, скромно примостившимися рядом с пятью парами Диминых кроссовок. – Я вот не понимала никогда, как можно носить дерматин? От него же ноги воняют!

– Ой, да забей, Ась. Они вообще странные. Не, я понимаю, бабла у них нет, но ты посмотри, сколько жрачки! – и Дима повёл всех на кухню.

– Вот эти бананы, – он показал на связку почерневших бананов в запотевшем полиэтиленовом пакете, – два батона хлеба, вот все эти конфеты, – на столе стояла миска, полная шоколадных конфет, остаток которых был бережно завёрнут в пакет, завязанный аккуратненьким узелком, – это всё их. Виноград, два брикета масла, сыр, мясо, курица, – он перебирал продукты в трещавшем по швам холодильнике.

Девки заржали:

– Дим, тут твоё-то есть?

– Не-а. Только сметана, вот, и то заплесневела, – он показал на баночку с небрежно закрытой фольгированной крышкой; пластиковая, видимо, потерялась.

Ася внаглую приподняла её двумя пальцами и, заглянув внутрь, обнаружила с пяток сизых пупырышков плесени на остатках, размазанных по стенкам баночки.

– Ха-ха-ха, да, сметанка свежая у тебя. И чего ты, воруешь у них?)))

– Нет, конечно, я вообще не трогаю. Но ты посмотри, все эти йогурты, молоко, хлеб – половина просрочена давно, а они всё покупают и покупают.

– Да-а, – протянула Марго, и стремящийся к виску уголок её брови вытянулся в идеальную дугу, – на нормальную обувь денег нет, а на еду всегда найдут. Никогда не понимала таких людей! – она презрительно скривила губы. – Вот на фига им столько еды? Чисто деревенские замашки, как у Соболевой, помните? За границей ни разу не были, зато пожрать всегда дома есть.

– Да-да, Рит, – поддержала Аська, – мы к ней после уроков частенько заваливались, ха-ха-ха, помнишь, вечно дома пожрать есть, не то что у нас. И на всё лето в деревню. Никогда этого не понимала тоже. Хотя… вот посмотришь на наших женщин в метро, которым за сорок, и сразу всё ясно. Вот это вот, – она окинула взглядом кухню, – вылезает потом жиром на жопе и ослиным выражением лица, которое в своей жизни ничего кроме холодильника и телика не видело. Нет бы в театр сходить. Такие вечно жалуются, что денег на театр нет, но на жиры свои есть. А чего ты бананы то не выкинешь? Они, вон, зачервят скоро.

Девки искренне верили, что они хорошо разбираются в людях, что им достаточно нескольких минут соприкосновения с такой незначительной, но весомой гранью быта, как кухня, чтобы составить верное суждение о личности.

– Рит, ну как я их выкину, это же не моё. Я им говорил: ребят, вы бы выкидывали то, что не нужно или испортилось. А эта Аня так на меня посмотрела, как на врага народа, мол, «нашим дедам на войне есть нечего было, а ты так говоришь», и промямлила, что они всё съедят.

– Колхо-о-о-оз.

– Господи, как ты это терпишь?

– Да нормально терплю, мне пофиг. Они тихие.

– Ой, да это они его терпят, Ась! – сказала Марго. – Вон, люди в одиннадцать-двенадцать домой приходят уставшие, а мы ж тут вечно музло на всю слушаем, дверью хлопаем, орём. По-любому они свалят от тебя, Дим!

На что Димас лишь безразлично пожал плечами.

Потом, в какую-то из пятниц, наши тёлки порывались с этой бедной Аней бухнуть, не столько, чтобы узнать человека, сколько, чтобы поднять её на смех. «Привет, Ань. Серёга на работе ещё? Пойдём с нами посидим, винца бахнем?» – приторно вещала Ася. И Аня пошла. И выглядела она на кухне как испуганная собачонка. Жёсткий московский стёб (к которому я и сам не мог привыкнуть первые месяцы – всё не знал, что ответить, чувствуя себе полным придурком), мат, сигареты – всё это было для неё дико и не нравилось ей.

По взгляду читалось, что она ждёт не дождётся прихода своего молодого человека, чтобы уйти от неприятной компании. Девок её настроение только раззадоривало, и они становились всё жёстче и жёстче: «Да ладно тебе, пойдём с нами. Чего ты тушуешься, мы не кусаемся! Курить будешь? Не куришь? Ты серьёзно? Смотри-ка, правильная какая! А чё, как вам на кушетке-то спится, не очень тесно?» – всё это они говорили таким сахарным тоном, надменность так сквозила в их улыбочках, что девочка всё отчаяннее вертела в руках бокал, пока не расплескала его на себя, найдя наконец повод закрыться в ванной – замыть футболку (читай: перевести дух и собраться с мыслями). «Не хочешь с нами поехать, мы тут тусить собираемся. Могу одолжить тебе свои туфли, правда, у меня тридцать седьмой размер», – завела Марго, когда Анечка вернулась на кухню, вся красная как помидор.

– Рит, хорош. Оставь человека в покое. Она вас боится уже! – одёрнул её Димас. – Ань, не обращай на них внимание, они дуры.

– Ой, слышь, а сам-то!

– Да чья бы корова мычала! – обиженно затарахтели девчонки.

В целом я был с Димой согласен, мне тоже было жаль Анечку, но куда приятней было быть ровней нашим девчонкам, чем ей. Я промолчал. Девки, что-то бубня, засобирались на тусовку. Мы с Димой остались, подвалил Захар и добавил маслица в огонь ещё и тем, что начал нагло подкатывать, рассевшись в комнате Ани и Паши на вертящемся, раздолбанном, школьном стуле Димы, закинув ноги на стол, где лежали их вещи. Кайф ему обломал её парень, вернувшийся с работы.

Паша поздоровался со всеми крепким рукопожатием, держась прямо и открыто. Он, не скрывая злости, сверлил Захара глазами весь вечер после того, как увидел его выходящим из комнаты, где находилась его девушка.

– Да ладно, чё ты волком смотришь? – начал Захар, когда Паша нарочно задел его плечом, протискиваясь к холодильнику, стоящему в углу и без того тесной кухни. Мы все сидели за столом, а они оба стояли: Заха наливал в кружку пива, а Паша намазывал себе бутерброд и шёл обратно, убрать брикет масла.

– Я? Тебе показалось! – с вызовом ответил парень.

– Не думаю…

– Эй, хорош! – сразу начал Дима.

– А чё я? – Заха начал заводиться, но Паша спокойно вышел из кухни, за руку попрощавшись со всеми, кроме него. В каждом его движении, взгляде, слове чувствовался внутренний стержень, которого многим из нас не доставало.

Через пару месяцев они съехали, и Димас снова остался без денег.

Стадик

«А почему ты хохол?» – спросил я как-то Саню. Пацаны заржали: «Потому же, почему ты – америкос». Парни меня так и называли. «С Украины я, – ответил Саша. – Матушка с братом переехали к тётке в Москву в конце девяностых, когда они с батей разошлись. Потом меня перетащили, как только здесь всё устаканилось, и она устроилась учительницей в 850-ую».

Саня. Взгляд тяжёлый, колкий, считывающий твои мысли. Кривая ухмылка. Ну точно. Он всё про меня понял. Чёрный – как чечен. На фоне пацанов он казался самым умным. Мало говорил, отчего слова его всегда имели особый вес. Курил одну за одной. Дул, жрал кислоту, но категорически не любил наркоманов, никоим образом себя к ним не причисляя. Всегда был при деньгах, и деньги его всегда были грязными.

Они со старшим братом мутили дела. Тогда они казались мне нереальными гангстерами, но сейчас, осознав масштаб творящегося в нашей стране беспредела, я понимаю, что они были середнячком. Середнячком, впрочем, обладавшим острым умом и смелостью, благодаря которым их бизнес быстро вырос и закрепился в нехитрой, но огромной нише столичного наркотрафика. Они были предприимчивы, не сидели на месте и во всём стояли друг за друга горой.

В момент, когда в столице был голяк с таблетками и все столичные тусовщики обрывали провода своих барыг, они привезли несколько пакетов поездом Питер – Москва. Для прикрытия надели дорогую спортивную форму (в какую одевают наших спортсменов богатые федерации), напихали наркотики в спортивную сумку, а сверху завалили мелким спортивным инвентарём вроде бинтов и напульсников, и на самое видное место – две медальки и кубок. Типа легкоатлеты. Уже в Москве тормозят их менты на вокзале, мол, покажите сумки.

– Без проблем, командир.

– А, спортсмены, ребят? – спрашивает серый, углядев награды.

– Да, с первенства России едем! – с гордостью отвечает Саня.

– Мы братья, – добавляет его брат, обнимая Саню за плечо.

– А… Золотые? Поздравляю, мужики, идите, не буду задерживать, – салютует мент.

Спорт – это святое. Наше всё. Новая национальная идея. Посягнуть на сию святыню не способен даже самый последний грешник. За две ночи пацаны подняли нехилое бабло. Даже клиентов искать не пришлось.

Одна из сотен подобных историй. Парник в Подмосковье в глухом лесу. Натуральная такая теплица, в домике бывшего лесничего с подведённым электричеством, лампами и обогревом. Власть лесничество давно упразднила, и если лес на момент времени не вырубался – никто его не охранял и не знал, что там происходит. Тогда ещё не было всей этой возни с дронами, и даже в ближайшем Подмосковье можно было найти забытую богом хибару. Чуть поглубже в области, где не строят уже коттеджей, зимой и летом растёт отборная трын-трава лучших европейских сортов. Летом и осенью пацаны гоняли на мопеде окольными дорогами собирать урожай, потому что мопед никто тормозить не будет, зимой и весной нанимали таджиков, чтобы присматривали и привозили на специальную квартиру, арендованную в чёрную на поддельные документы.

Хохол о своих делах пацанам особо не рассказывал, но мне почему-то начал со временем доверять. Как-то мы сошлись на почве того, что я, как и он сам, тоже был не совсем местный, а ещё он мне однажды сказал: «Я тебя уважаю за то, что ты выбрал Россию, брат». Он был с Украины, но этническим русским, и вопрос «русскости», как и всё произошедшее через несколько лет, сильно его тревожили. В общем, я был исключением первого из двух его главных принципов: 1) друзья и бизнес – друг к другу относиться не должны. Никак. Друзьям он не просто не продаёт, друзья даже не знают, что он что-то может продать; 2) на своей территории бизнес не вести, район и даже округ – дом родной, а вот остальной город – рабочее место. Это привело их с братом к успеху.

Я, конечно, обо всех этих мутках Сани далеко не сразу узнал. Поначалу он сторонился меня в своей типично-угрюмой, задумчивой манере. Я ловил на себе его косой, сканирующий взгляд долгое время. Стоило мне на него посмотреть, он отворачивался, а когда я с ним заговаривал, он словно надевал улыбку холодной приветливости, с которой общался практически со всеми –знакомыми или не очень людьми.

Спустя несколько недель моего знакомства с пацанами ему привалило бабла, и он решил хорошенько проставиться. Мы накупили бухла, взяли подуть, парни зарядились красками и маркерами, и мы всей честной компанией завалились на школьный стадион, закрытый на всё лето от посторонних высоким металлическим забором с калитками, запертыми на висячий замок. Если мы где и бухали всей толпой, так это там. Место было хорошее. Ярко освещённый, пустой стадион между двумя школами: моей и той, в которую ушёл Ваня (и которую закончили почти все наши пацаны).

В общем, место было отличное. Во-первых, школы стояли на отшибе района, мы никому не мешали. Со стороны учебных корпусов нас было неслышно, а со стороны самого стадиона, за забором, проходила тёмная глухая дорога, отделяемая от нас густым, высаженным вдоль забора кустарником. Обзор был прекрасный, ментовскую машину было и слышно, и видно издалека, да и пока они нас увидят, пока попадут на стадион – все уже давным-давно свалят. Ну и самое главное – пацаны корешились с охранником одной из школ, отвечающим за стадион. Он нас туда и пускал (дядь Толя никогда бы не пустил, хотя наверняка и видел нас). Охранник этот в обиде не оставался, постоянно получал халявную пяточку или пару бутылок пива, и бывали даже случаи, что предупреждал пацанов о приближении патруля, наблюдая по камерам за происходящим вокруг школы. В общем, это была наша летняя схема. Вот тогда-то я впервые и заобщался с Саней. Мы прилично «насвинячились», и как-то так получилось, что у нас с ним по синей лавочке начались пьяные разговоры за жизнь. Он спрашивал про англиков, про их культуру, то да сё, про политику начали, а под конец и вовсе, перешли к религии.

Только с русским человеком можно вот так, с полпинка, перейти от будничных, светских тем к самому сокровенному и острому. Искренность выльется на тебя потоком, сшибающим с ног, и ты не сможешь ничего с собой поделать, отвечая на неё точно такой же искренностью. И если с первого взгляда наш неулыбчивый народ кажется грубым, завистливым и злобливым, то при первых же минутах общения неприглядная стена эта, отгораживающая душу от внешнего мира, окажется воротами, которые, открывшись пред тобой, обнажат всё светлое и глубокое, что может храниться в ней – душе человеческой, и станет доступно всякому, кто захочет так же приоткрыть свои врата.

Он, конечно, был для нас хохлом, но это ничего не меняет.

– Не, ну вообще – я верю в Бога, – серьёзно сказал Саня, – не то, чтобы я особо разбираюсь, чего там в Библии написано, но мне кажется – есть какой-то создатель, понимаешь? Всё-таки я замечаю, что надо по совести жить. Если ты говна не делаешь, то и тебе нормально будет.

– Ой, бля, по какой совести? – вмешался Лёха – Ты нарик тот ещё, кидаешь лохов всяких покруче всех нас вместе взятых.

– Слушай, ну, во-первых, я не нарик. Скажешь так ещё раз – получишь п**ды сразу. А во-вторых – лох на то и лох, чтобы его кинуть. Это законы джунглей, брат. Природа, понимаешь? Но есть вещи выше природы, я вот о чём толкую. Я же тебя не кину. И если мы о чём-то с тобой условились, я сделаю. В отличие от тебя. А вот ты, Лёха, вообще борщишь частенько, потому и отхватываешь по полной.

Тут вмешался Захар:

– Ой, Сань, да он вообще конченный, нашёл, о ком говорить.

– Ой, да пошёл ты! – заржал Лёха в ответ.

– Не, ну Лёх, серьёзно, эта история с бутылкой на той неделе, это полный зашквар. Даже для меня, человека неверующего! – ответил Заха.

– Да что-то я не заметил, чтобы ты был особо против, – начал вскипать Лёха.

– Против чего, пацаны? – не понял я.

– Короче, – начал Заха, – дичь полная, ха-ха-ха. Захожу я на той неделе к Лёхе, когда тётка его была на работе. У него сидит Винт. Прихожу с плюхами, естественно. Садимся за стол, лепим, и тут понимаем, что бутыля-то у нас и нету. И что ты думаешь? Лёха такой говорит: «О, так это ж тётка тут в церкви была», понял, и прямо у меня на глазах достаёт там с какой-то полки бутылку со святой водой, выливает воду в раковину и делает там дырень. Это же жесть полная, даже я на такое не способен! Даже Винт, блин, который уже себе под колено говно всякое ставит, сказал, что это дичь.

– Бл*, ну ты урод, – заржал Саня, отвешивая Лёхе подзатыльник, от которого тот ловко увернулся.

– И что, вы покурили? – спрашиваю я.

– Не, покурили, конечно, но как-то не по себе было)))

– За-а-а-ха-а-а-ар, – протянул кто-то из пацанов.

Все заржали. «Да это вообще жесть полная», – вставил кто-то. «Не, пацаны, ну а что делать было?» – со смехом ответил Лёха, и разговор компании как-то ушёл в другое русло, оставив нас с Саней продолжать беседу.

– Не, ну уроды, конечно, – Саня усмехнулся и закурил свой Dunhill, угостив меня. – Понимаешь, Лёха – хороший пацан, я его по-братски люблю. У него душа чистая, русская, но он–как ребёнок, понял? Немного не всекает, чего творит. Вообще, если к нему нормально, то и он к тебе нормально. Но есть за ним такой косяк, он борщит часто. И торчит. Не знаю, ты, может, уже замечал, но он пытается доказать, что он хуже, чем он есть. И заигрывается. Ну чисто как ребёнок.

– Да я заметил! – закивал я головой. Градус алкоголя сделал эти движения чуть более горячими, чем они были бы по трезвости.

– Знаешь, у него история такая, нелёгкая. Ты, ведь, не знаешь даже малой части всех движух. Но я тебе расскажу, ты нормальный пацан, за базар отвечаешь. Короче, Лёхе несладко в жизни пришлось. Матушка его умерла от какой-то сердечной болезни когда тот ещё пацанёнком бегал, с отцом она в разводе была, тот сиделый, знаешь? Типа вор, но не лох какой-то, серьёзный мужик. В общем, я точно не знаю, сел ли он когда они ещё были в браке, или уже потом, но это не суть. Он откинулся, когда Лёха был уже подростком, ну и сиротой, получается. Отец мужик ровный, совестливый, старался как мог восполнить то, что не додал, а как восполнить, если они почти незнакомы были? Баблом конечно. Он при бабле же как был, так и остался. У него там, после отсидки, сразу другая семья, дети, понял? Но Лёху он не забыл. Воспитывать, понятно, было уже поздно, ну, знаешь, не можешь же ты воспитывать сына, если начал с ним общаться, когда тому уже лет двенадцать. Но бабками помогает всегда…. Всё, что у Лёхи есть, – это всё на отцовские деньги. А ещё у Лёхи есть старший брат. Родной. Он его старше лет на пятнадцать примерно. Может, чуть меньше. Погоняло у него – Авария, потому что он жестил ещё в девяностые. Лёха как-то рассказывал о его выходках. Лёха ещё малой был, и тогда, знаешь, время такое было, не было же всякой синтетики угарной, все как-то быстро с дудки на героин перескакивали. В общем, брат его тоже по этому делу был. Ну и вообще, по всем делам он был первый. И воровал, и даже, говорят, замочил кого-то, но батя отмазал. А потом решил с геры слезать, и вроде как за ум даже взялся, но когда мамка умерла, он начал жёстко бухать и до сих пор так и бухает. Мы его по-любому как-нибудь на районе встретим, я тебе покажу. Пропащий чувак. Ну, знаешь, чисто алкаш. Ему всего тридцать с чем-то, а выглядит на все пятьдесят, тусуется со всяким сбродом. Неудачники.

Он замолчал на несколько секунд, докуривая очередную сигарету.

– Ну, короче, Лёху на воспитание взяла тётка. Мамина сестра. У неё у самой дети уже взрослые были на тот момент, все разъехались. Я уж не знаю, что там и как, она его воспитывала хорошо. Лет до пятнадцати. Знаешь, он таким мальчиком был, все его даже стебали. Не разрешала она ему в другой двор уходить, оберегала от брата, не разрешала им общаться. Отец всё это время бабло на сына ей заряжал. А потом – как у всех: компании, бухло, дудка. Лёха начал от рук отбиваться, а она и забила. Не родной же, как ни крути, сердце не болит так, как за своих. Лёха с ней живёт, материну квартиру они сдают, плюс отцовские деньги… В общем, особо ни о чём думать не надо. Вылетел, вот, из универа в этом году. Два курса отучился всего. Он тебя на год старше. Всё говорит, что восстанавливаться будет. Хочется, конечно, верить, но знаешь, что меня пугает? Он что-то юзает слишком много. Затусил с этим соседом Винтом, я его особо не знаю, но Винт феном торгует и сам юзает. Сам знаешь, на «скорость» подсаживаешься очень плотно и очень быстро. Я терпеть не могу всех этих феновых торчков. Вся эта дрянь московская сжигает мозги за считаные месяцы. То ли дело кислота… Лёха ещё весной кричал, что хочет снова учиться пойти, а сейчас уже переобулся – зачем мне эта учёба, люди не знаниями зарабатывают. Говорит, нахрена ему эта жизнь офисная, когда можно «мутить дела и спать допоздна», но только какие дела? Ты его видел? Это вообще не про него. Он парень добрый и наивный, как цыплёнок. Я вот всё пытаюсь ему втолковать, что его быстренько повяжут, если он решит что-то там мутить. Такие дела, – Саня смачно сплюнул.

Слушая эту историю, я всё искоса поглядывая на веселящегося Лёху. Высокий, худощавый, светловолосый парень. Его называли Рыжим, потому что у него была очень забавная примета: прядка волос на голове была с детства медной. Она ярко выделялась на фоне остальной светловолосой бошки. Бессменная усмешка на лице. Он не воспринимал никого и ничего всерьёз, но иногда казалось, что за этим вечно лукавым взглядом есть что-то очень глубокое, неизведанное.

Глаза ярко-синие. Такие, что сразу бросились в глаза, когда я пришёл в компанию. Я весь первый день всё одёргивал себя, чтобы не пялиться на них, как влюблённый педик (как бывает, стараешься не смотреть на бросающееся в глаза физическое уродство, но взгляд к нему так и тянется. С красотой так же получается). Сначала даже не особо хотелось с ним разговаривать из-за этого, но потом попривык.

Девчонки ему постоянно мурлыкали: «Лё-ё-ёш, вот бы нам такие глаза». А ещё девчонки мурлыкали: «Вот бы на-а-а-ам такие реснички!» – видимо, ресницы у него были красивые. «Вот бы на-а-а-ам такую улыбку!» – улыбка у него и правда была такая, что всегда хотелось улыбнуться в ответ.

Лёха и Димас были самыми лучшими друзьями Вано. Заха, Саня и остальная шобла как-то потом образовалась. Но по детству они всегда были втроём. До сих пор зачастую даже приходили и уходили втроём. Только если Вано и Лёха к себе прямо располагали своей простотой, то Димас мне совершенно не нравился. Такой он был весь вылизанный, манерный, высокомерный. И он всегда как-то холодно ко всем относился, держался всегда как-то странно, будто едва знаком с пацанами, типа забрёл в тусу случайно.


Когда я, пошатываясь, возвращался домой со стадиона, летнее солнце уже во всю разгорелось, принеся первые вестники зноя, наступающего на смену ночной прохладе: птицы совсем разошлись пением; тени становились всё чернее; луч солнца так сильно обжигал плечо, попавшее в случайный просвет меж крон, что я невольно набирал скорость, чтобы поспеть уснуть до жары.

Я пошёл до дома один и всё думал об истории Рыжего. Все эти недели, что я общался с пацанами, Рыжий казался мне таким беззаботным и весёлым. Я не придавал этому особого значения, но сейчас, бредя лесной тропой наедине с пьяными мыслями, очевидным становилось, что именно такими весёлыми и беззаботными кажутся люди, у которых внутри стонут незаживающие раны прошлого.

В его синем взгляде всегда горели огоньки веселья, но только теперь я ясно увидел, что веселье это всегда было на грани отчаяния. Хотя, может, я всё это себе придумал? Может, ничего такого и нет, и вовсе я не прозрел, а просто забавный эффект долбанного курева: тебе кажется, что ты замечаешь что-то, чего без курева не замечал. Знаете, такие подводные камни повседневности. Подмечаешь, кто на кого как посмотрел, где промелькнула ухмылка. Видишь реакции людей и приписываешь им особые значения («И как я раньше этого не змечал?!»). В обычном состоянии всё это – лишь общий фон, воспринимаемый на уровне подсознания, а когда ты накурен – все эти детали буквально режут тебя своей остротой, унося в переживания об их значениях.

Я шёл, как мне казалось, очень медленно и долго, у меня слегка кружилась голова, и воображение само рисовало то, чего я никогда не видел: Лёхиного отца в татуировках, его тётку, почему-то полную даму в клетчатом переднике, которая из окна смотрит на маленького Лёшу, прячущегося за гаражами. Его мать, которая, наверное, была очень красивой. Всё это казалось мне вполне реальным, почти осязаемым. И, на деле, примерно таким и было. Только я не знал, что высокий худощавый Лёха в детстве был толстячком и говорил тоненьким голосочком, был довольно-таки милым, послушным и тихим мальчиком. Пока однажды ему это не надоело.

* * *
После той попойки на стадионе я окончательно стал своим. Если раньше звонил мне только Ваня, то теперь звонили и другие пацаны, тоже называя меня братом. Чувство принадлежности было очень приятным. Я никогда раньше не принадлежал тусовке. У меня были друзья, приятели, но мы всё как-то по одному или по два. В школе я не был лохом, но после того, как Вано ушёл в школу к Захе, Димасу и девочкам, я задружился с ребятами несколько иного типа.

С Ваней мы ещё дружили, поскольку жили в соседних подъездах, но когда подросли, наши пути разошлись. Я всегда смотрел на него с беззлобной, прямой, мальчишеской завистью. Он казался таким безбашенным, ему было наплевать на мнение других, и это читалось во всём его образе, складывающемся из мелких деталей: вальяжная, чуть раскачивающаяся походка, расправленные плечи, неизменная улыбка на лице, сигарета в зубах гуляет от одного кончика рта к другому. Он нравился девчонкам, его часто можно было увидеть в женской компании, и издалека видно было, что он ничуть не смущается, а лишь ещё больше рисуется, заигрывая с каждой по очереди, что раззадоривало девчонок ещё больше.

Я всегда гордился давним знакомством с ним. Мои друзья были мальчишками другого сорта. Потише, поспокойней, поскучнее. В то время как в моей компании обсуждали компьютерные игры, пацаны давно уже пропадали во дворах до поздней ночи, прогуливали уроки, встречались с тёлочками, пробовали алкоголь и курили сигареты за гаражами. И я всегда хотел быть таким, как они, но никак не мог понять, как мне им стать, как к ним подступиться и в чём вообще, состоит отличие между нами. Мои школьные годы прошли вяло и скучно. Мне, конечно, тогда так не казалось, наверное, было какое-то своё веселье, но когда я попал в районную тусовку, тогда-то я и понял, как много я упустил.

Грач и Родион Раскольников

Денис Гусев. Дэнчик. Грач. Логично, если бы его называли Гусем, но все звали Грачом, и сам он приговаривал: «Гра-а-ач – птица у-у-умная и сообразительная!» – переиначив известную фразу из мультика. Кличка прицепилась неспроста. Дэн с виду был угрюм и недружелюбен (так казалось из-за нависающего над глазами, выдающегося вперёд лба, оканчивающегося двумя щётками косматых чёрных бровей). Он будто всегда был в чёрном, даже если был в жёлтом. Невысокий, худенький брюнет со светлыми глазами.

«Грач» – коротко представился он, протягивая руку. Он пришёл ещё с одним парнем, которого звали Рома, но все, почему-то называли его Родионом, или Родей. «Потому что с бабушкой живёт и очень её люьит!)))» – весело объяснил мне Вано (такая странная связь с Раскольниковым могла родиться только в устах района). Грач и Родя. Они с детства дружили, оба жили в одинаковых «свечках» у леса, но во всём остальном они были совершенно разные, если не считать того, что их звали совсем не так, как звали на самом деле.

Грач был молчалив, задумчив и серьёзен. Когда кто-то смешно шутил, его лицо за полсекунды меняло привычное, угрюмое выражение на широкую улыбку, делающую его похожим на скалящегося пса. Он вдруг начинал очень громко смеяться, словно лаять, а потом, ровно через две секунды, замолкал так резко и окончательно, что все вокруг смеялись уже над этой его особенностью. Родя же был абсолютной ему противоположностью. Улыбался он, кажется, всегда, по поводу и без, и улыбка его напоминала улыбку Чеширского кота, нализавшегося сметаны. Крепенький паренёк с исконно русской внешностью: тонкие светлые волосы, массивный овал лица, нос картошкой. Добродушный и простой с виду. Да такой душою он и был.

Возможно, именно по этой добродушности так и получилось, что ребята считали его недалёким, мол, вечно он не догоняет и встревает в разговор, вставляя мнение, которое ну совершенно не к месту. Они высмеивали его, а он сносил всё с улыбкой, никогда не пытаясь доказать правду, которая, как я заметил, зачастую была за ним.

Мы как-то сразу с ним сошлись и начали довольно близко общаться, он стал часто звать меня к себе – покурить у него на балконе с видом на лес да по***деть обо всём на свете. Что-что, а глупым он точно не был. На все выпады в свою сторону он либо отмахивался, посмеиваясь, либо отшучивался, никогда не тая обид на шутившего. В его мире обиды попросту не существовало, он искренне не понимал злобливости и подлости, как всякий добрый человек, в других только доброту и подмечающий.

Более того, ему присуще было слишком тонкое для восприятия большинства чувство юмора (особенно самоирония, которая сразу располагала к себе), свидетельствовавшее об остроте ума. Он был способен дать ёмкое и точное определение происходящему вокруг, подметить за людьми мелочи, обличить мелкую ложь, их пороки, порой едва заметные, которые я если внутренне и улавливал, то точно не в силах был облечь в слова. Он боялся обидеть, не склонен был рисоваться, играть на публику, и потому, разоблачался только лишь с глазу на глаз. Только и оставалось, что сказать: «Блин, точно-точно! Я понимаю о чём ты!»


–Родь, слушай, не в обиду, я всё спросить хотел, почему тебя стебут, типа ты тупой. По-моему, ты нифига не тупой!

– Ха-ха, спасибо, брат. Да просто они сами тупые, – ответил Родя.

Таким он был. Очень простым. Душа нараспашку, рубаха-парень, всё как на ладони – ничего не таил и не скрывал. И даже простоватый Вано был на его фоне хитрецом. Но была это вовсе не глупость, а предельная феноменальная честность, которую редко можно встретить в нашем мире.

«Как-то раз… – рассказывал мне Родя, – я решил перестать пиз**ть. Понимаешь, на ранчо все друг другу пи**ят, и я заметил, что сами от этого страдают. Я на это всё посмотрел и решил для себя раз и навсегда, что ни при каких обстоятельствах никогда больше пи**деть не буду!» Вот так вот просто. Сказал и сделал. С тех пор он никогда не врал, и честность его принималась за глупость.

Его лучший друг Грач – совершенно другой. Тёмная лошадка. Он часто недоговаривал, с лёгкостью мог соврать, был склонен менять свои мнения и бросаться из крайности в крайность. Он то начинал усиленно качаться и бросал даже сигареты, то жёстко нюхал фен с Лёхой. То утверждал, что мы живём не по закону Божию и созывал всех купаться на крещенские морозы, то утверждал, что православие – политизированная брехня, мы – арийцы и верить должны в истинных, славянских богов.

Нет, не подумайте, что он был какой-то повёрнутый фанатик… Просто все изменения в его жизни всегда были радикальными. «Раз и навсегда» длилось, как правило, не более двух месяцев и неизбежно менялось на нечто совершенно противоположное.

После школы Грач пошёл по стопам своего отчима Кости, от которого у его мамки было две малых девочки. Костя был врачом, но в мединститут Грач, конечно, не поступил бы, а проплачивать у семьи, которая и так тянула троих, денег не было, поэтому выбор пал на медицинский техникум, окончание которого не сулило ничего, кроме кропотливой и не слишком прибыльной работы руками. Отчим сошёлся с матерью Дениса, когда тому было четыре года и, как это часто бывает в наше время, заменил ему отца. Они долго жили втроём в каком-то общежитии и только спустя семь лет переехали на наш район, купив неплохую трёшку в соседнем от Роди доме. Грач попал в тот же класс, что и Родя, и пацаны сдружились.

Денис и правда равнялся на Костю и воспринимал его как отца (он никогда не называл его «папой», но если о том заходила речь, всегда добавлял: «он мне как отец»). Он часто ставил его в пример, слушался во всём, помогал предкам с мелкими: водил и забирал их из садика, довольно часто в ущерб своей личной свободе, и всегда говорил о Косте как-то слегка с трепетом и уважением, как говорит сын о своём отце до тех пор, пока не взрастёт в нём самом мужское и не начнётся долгая пора отрицания родительского авторитета (впрочем, большинство это перерастают, перешагивая в пору братского принятия отца, как равного себе).

Всё изменилось очень резко. Грач с Родей сблизились с компанией, и Денис, по какой-то причине, попал в круг доверия Хохла. Они и правда были очень похожи. Саня даже втянул его в свои мутки, которые показали Дэнчику, что Костя – самый что ни на есть типичный лох. Это было открытие, перевернувшее его жизнь.

Костя, как оказалось, в жизни, в общем-то, ничего не добился. Работал как ишак, получая копейки, в профессии особо не состоявшись. Считал, что трава – это страшный наркотик. Водил большой старый семейный автомобиль. Жену с детьми раз в год возил в Турцию во второсортный отель, всегда оставляя Грача в Москве (хоть раньше тот и рад был остаться один, да и вообще «малым море и солнце больше нужно»). Только вот когда за месяц Грач с Саней накопили денег на Кипр и умотали туда на три недели, семейный уклад показался Денису ничтожным.

Грач начал Косте это открыто высказывать, Костя злился, но ничего сделать не смог. А потом, на каком-то торжестве, собравшись всей семьёй у родственников, Грач услышал разговор отчима с его братом, сводным дядькой Дениса о том, что Костя изменяет мамке.

Дэн жутко разозлился. Вообще-то, он страдал небольшим нервным расстройством и в приступе гнева плохо себя контролировал, но в тот раз злость его была так велика, что он совладал-таки с собой, пулей вылетел от бабушки, только лишь бросил через плечо, что ему надо с кем-то увидеться; примчал на район, вызвонил Саню, который на тот момент был с Захой, и под водочку поведал им о своей ситуации, после чего, спустя пару недель, пацаны подкараулили Костю после смены в тёмной арке, за которой он парковал свой огромный старый семейный джип, и хорошенечко его отму**хали, отобрав портфель (о портфеле они с Грачом не договаривались, но в кураже это было уже неважно).

С тех пор Грач с Костей практически не общались, Костя хоть и не подозревал напрямую пасынка, но понимал, что пасынок, во-первых, злорадствует, а во-вторых, примерно с такими же «уродами» и общается. Тем летом Грач не пошёл на летнюю сессию и решил, что работать по-белому – это не для него. Единственное, что осталось в их семье из прежнего порядка, – ради мамы Денис всё-таки сидел с сестрёнками.

* * *
Маленькие семейный трагедии. Маленькие надломы судьбы, делающие нас теми, кто мы есть. Пацаны многое держали в себе, но многим могли и поделиться. Это сильно трогало меня после жизни за бугром, где даже самые близкие друзья в «душевных» беседах не ныряли глубже лежащего на поверхности. Не дальше разговоров о светском, о бытовом: кто где был, что купил, что съел, кто за какую команду болеет, как вчера эта команда сыграла.

Если речь шла о личном, то в двух словах, если и вдавались в подробности, то никогда невозможно было понять, какие струны души эти подробности затронули. Эмоции выражались скупо и односложно, рассказы о переживаниях не принято было оканчивать обсуждениями, давать советы, но можно выказать соболезнование (только не слишком эмоционально, не многосложно, в противном случае это может смутить собеседника, и неловкая пауза навсегда зависнет между вами). Не принято быть свидетелем жизни другого, а тем более являться её участником. Общество, основанное на принципах частной собственности и рыночной экономики, хорошо знало, что только красивая картинка частной жизни хорошо продаётся.

Дома всё было по-другому. Несли сор из избы, вместе копались в грязном белье друг друга, начинали за здравие, заканчивали за упокой. Говорили о таких вещах, которые в том мире у тех людей будто бы совсем не случались, хотя, безусловно, случались, но запрятаны были куда-то очень глубоко, от чего, наверное, гнили там сильно.

Живя там, мне казалось, что местные и вовсе не обладали той глубиной чувств, которая могла быть у нашего брата. Глубина эта, наша, была природным свойством души, отточенным бесконечными часами бесед на тесных кухоньках, когда всё самое сокровенное льётся через край, но не покидает пределы кухонных квадратных метров, за которыми под свинцовым ноябрьским небом может долететь до уха нежелательного слушателя и обернуться оружием против самого говорившего.

Я всё пытался у них глубину эту найти, нащупать. Но не видел её ни в литературе, ни в искусстве, ни в разговорах. Её словно и правда не было, и раз за разом я приходил к заключению, что, может быть, раз с самыми близкими они говорят так поверхностно, то и чувствуют тоже так?


После возвращения, знакомства с пацанами и принятия меняв их тусе, я долгое время ещё мучился от чувства, что ни тут ни там мне не место. К пресности заграничной жизни я так и не привык, а от здешнего хождения по краю лезвия как-то отвык (оно казался мне чрезмерно истеричным, полным болезненного самолюбования). Я вернулся с опытом, куда более зрелым, чем был, когда уезжал, и многое в картине мира начало обретать ясные очертания.

Я понял, почему: если смена власти, то кровавая революция; если любовь, то до гробовой доски (всякий раз); если пить, то «до беспамятства, до бесовства»; если делать деньги, то миллиарды; если быть бедным, то жить как в собачей конуре. Во всём присутствовал «достоевский надрыв». Русский человек не мог идти по широкой безопасной дороге, ему просто необходимо было находиться на грани, балансировать над пропастью. Этим он жил.

Всё это, в моём понимании, порождала окружающая природа. Ихняя стабильная дружелюбная зелень против нашинских скачков по двадцать градусов за ночь. Там ведь живёшь и не замечаешь лет, а у нас каждый месяц – за год. Каждый сезон – борьба. Сплошные «впервые за историю метеорологии»: рекордное количество осадков, дней засухи, потопленных домов, засыпанных снегом деревень. Если жара, то испепеляющая; если холод, то до побелевших ресниц и бровей. А у них так и проживёшь всю жизнь, слабо чувствуя течение времени, и от того, особо никуда не торопясь. Вот и получается, что внешнее вроде как формирует внутреннее. Я об этом раньше не думал, но задумался, когда вернулся домой и столкнулся с нашей природой уже не безропотным ребёнком, принимающим всё за благо, а зрелым молодым человеком, подвергающим всё сомнению и осмыслению.

«Москва купеческая разбазарена барыгами»

Путник задремал в самолёте, припав лбом к холодному стеклу иллюминатора. В желудке тяжело от пресной бортовой еды. Во рту пересохло. Шея затекла. Из вечной мглы родных широт, прерываемой редкими сгустками света, выползает вдруг огромное чудовище. Его глаза – тысячи жёлтых огней, пасти-кольца, щупальца широкими лучами расходятся из тела на многие километры – туда, в безлюдную мглу леса и полей. Встреча с ним так вожделенна, ожидание так томительно. Оно – либо пересадочный пункт для следующего десятичасового полёта на край земли, либо родной дом, ожидающий, как назло, где-то на противоположном от аэропорта конце города.


Много лет потом, каждый раз, когда самолёт нырял в непроглядную пелену облаков, я припадал к запотевшему холодному иллюминатору лбом, чтобы разглядеть черты любимого, мерцающего чудовища, и, когда машина с грохотом касалась земли бешено вращающимися колёсами, я чувствовал неудержимую радость от предвкушения встречи с ним.


В этом городе негаснущих окон, он – лишь один из миллионов, наблюдающих золотое мерцание ночи по ту сторону. Сначала с седьмого этажа, потом с десятого, потом с семнадцатого (этажи росли пропорционально моему социальному статусу). Один из миллионов, снующих туда-сюда. Эритроцит, снабжающий кровь кислородом, навеки осуждённый стать частью потока.

Одиннадцать лет в школе, шесть в универе, годы в проклятом душном кабинете на заводе или под вечным моросящим дождём. Друзья, бывшие братьями, а ставшие знакомыми. Резкое объятие при встрече, раз в полгода, где-то на родном районе, и очередное обещание встретиться/созвониться/«собрать всех наших».

Жена, которая сначала очень, а потом неизбежно как-то не очень. Дети, которые сначала только в радость, а потом как-то в тягость. Ипотека, чтобы вам было, где жить, или долгие годы прижимистого существования, чтобы скопить средства на заветные квадратные метры (метров будет не много, но всё ж своё – есть своё). Займы, долги, обязательства. А потом пенсия. И то – если повезёт и тебя не хватит инфаркт в расцвете пятидесятилетия где-нибудь на скамеечке в парке под раскидистым дубом, как хватило моего двоюродного деда, тоже академика, как и его брат, на симпозиуме в Гамбурге. Тишина европейской вялой весны вдруг стала тишиной оборвавшегося пульса, растянувшегося в тонкую линию, монотонно сообщающую о приходе конца.

Даже если и не хватит инфаркт, и ты, допустим, разделался со всеми своими проблемами –дети выросли и создали свои семьи, мирское не манит больше до головокружения, даже молодые женские тела не прельщают, и как-то так получилось, что с женой вы всё-таки притёрлись (хотя много ли теперь нужно? Человек, нужен просто человек рядом, подстраивающийся под жалкие нужды старика), и вот он – долгожданный покой. Заслуженный отдых. Только сопровождается он постоянными болями. И ты не можешь говорить ни о чём, кроме того, что у тебя сегодня болело, искать тому причины и думать, как бы это вылечить. А болит всегда всё больше и больше, и ты чувствуешь, что тело твоё, машина, которую ты воспринимал как должное, постепенно приходит в негодность.

Смерть в одиночестве или в кругу тех, кто её ждёт, потому что ты обуза или у тебя есть та самая квартира, ради которой ты экономил и целыми днями жрал картошку с солью. Да даже если и не картошку, а фуа-гра или тальятелле с цыплёнком под белыми грибами в соусе из голубого сыра и сливок: что в итоге-то? В итоге это просто гусиная печень или макароны с курицей. С годами всё становится на вкус как пропаренный рис (в лучшем случае) или того хуже – кусок картона (и такое бывает).


Казалось, что у нас точно всё будет по-другому.


Один из миллионов. Жалкая жизнь. Великая жизнь. Сколько же трагедии, сколько прекрасных моментов торжества духа, сколько боли и счастья в каждом из нас? Любая судьба стоит сотни фильмов, снятых о судьбах. В молодости ты не знаешь, что тебя ждёт, и мир кажется, распростёрся пред тобой, выпятив всё разнообразие манящих возможностей. Осталось лишь выбрать путь. Свой путь, который будет не похож ни на один другой. Кажется, что именно тебе уготовано что-то исключительное, да и всем твоим товарищам тоже, потому что они ну совершенно особенные. Ты видишь в них героев своего романа, (а себя – его автором) и упиваешься тем, что книга только началась.


Я помню это ощущение.


Представлялось, что каждый из нас обладает какими-то совершенно уникальными чертами. Заха – тот ещё продуман. Лёха – хитрый и знающий жизнь. Грач – вдумчивый и серьёзный, фигнёй не страдает. Саня – этот так точно, никогда не пропадёт. Родя – добрый, отзывчивый, «свой в доску» и так далее. Мы рассуждали об этих наших качествах и мечтали о нашем общем, великом будущем, в котором мы были то членами организованной преступной группировки, то акционерами огромной компании; мечтали о заграничных поездках всей тусой и загородных домах, которые мы построим рядом друг с другом…

Поэзия нашей молодости заключалась в том, что мы не знали, какой прозой является зрелость. Молодость отличается беззаветной верой в перспективы. Когда тебе девятнадцать, кажется, что до двадцати пяти ты найдёшь своё место в этой жизни, разбогатеешь, объедешь весь мир, женишься на красотке, построишь корпорацию.

– Я уверен, что до двадцати трёх куплю себе «Кадиллак», – сказал как-то Захар, и я был уверен, что так оно и будет, равно как, припав щекой к ледяному стеклу иллюминатора, дремля в ожидании долгожданной встречи с любимым городом, уверен был, что «Кадиллак» – это меньшее, что меня ждёт.

– А я матери ремонт хочу сделать, – сказал Саня, – а себе хату купить в центре, как те, что мы видели, помните? За забором с туями, в доме из красного кирпича, с охраной, поняли? Двухэтажная хата, чтобы второй этаж был под крышей, с покатым потолком и окошками на небо.

– Ну ты загнул, Сань, знаешь, сколько такая стоит?

– Да пох**, заработаем! – Саша громко хлопнул в ладони – Дело за малым!

За малым… Да. Тогда нам казалось, что мир у наших ног. Лежит, готовенький, выставил напоказ все свои прелести, можно никуда не торопиться, чтобы ухватить себе кусок сладкого пирога. Казалось, что не в образовании дело, не в связях, мозгах, хитрости, ушлости и пошлости (последнее, пожалуй, так нужно и важно в наше с вами время), а в каком-то внутреннем стержне, который каждый в себе нащупывал.

«Главное – решать по жизни», – говорили мы. Я так и не понял, что значит «решать», потому что в действительности решали мы только, чем убиться на этот раз, у кого вымутить и где потом зависнуть. Все дни проходили по одному и тому же сценарию, все разговоры вертелись вокруг одних и тех же тем, но всем казалось, что жизнь бурлит, и наши приключения – лишь начало волшебного путешествия длиною в жизнь. На деле же – мы шли по дорожке, ведущей примерно в никуда. По будням – мысли только о куреве, по выходным – что повеселее. Кайф был неизменной основой нашего досуга.

Покупать наркоту – то ещё удовольствие. Денег нет, барыги падлы, вес маленький, вставляет ненадолго, да ещё и лето по большей части холодное))). Каждый новый день сулит старое доброе. Мысль «где бы намутить» идёт фоном к привычным утренним ритуалам, дневным хлопотам, вечернему досугу. Мысль эта, как вращающаяся надпись на заставке режима ожидания Windows 98, вертится, вертится, бесконечно ударяясь о края и закручиваясь по запрограммированному сценарию. И ты уже знаешь, как всё будет (надпись ударится о верхний левый угол экрана, развернётся зеркально и полетит к нижней кромке, чтобы удариться, развернуться вновь в изначальную надпись и полететь к правому борту).

Где бы намутить? Ты позвонишь, нетерпеливо выслушаешь монотонные гудки, они оборвутся короткими прерывистыми сигналами, означающими, что этот номер в ближайший час лучше не набирать (но ты не оставишь попыток, вновь и вновь повторяя заветную комбинацию цифр, пока не услышишь раздражённое «алё, чё надо?» на том конце провод. Раз взял, значит есть шанс). А дальше ты либо действительно обламываешься и снова начинаешь набирать заветные номера из списка контактов, либо радостно кружишь по району в ожидании встречи, пытаясь согреть руки, онемевшие от десятиградусного мороза.

В общем, вполне логичным было иметь «своего барыгу» в тусе. Эту роль с удовольствием взял на себя Захар. Это было в его духе. Лёгкие деньги, всегда при куреве и некое властвующее положение в компании, не требующее при этом умственных затрат. Одно «но» только. Торговля гашишем – так себе занятие. Не слишком прибыльное. Сам скуриваешь половину, друзьям «кропалишь», а остальных, получается, дуришь. Навар по итогу маленький, а риск большой, ибо в нашей стране за маленький вес дают далеко не маленький срок. Заха, конечно, строил из себя гангстера, ходил с двумя трубками, отходил ото всех, когда раздавался звонок на одну из них – старенький простенький чёрно-белый телефончик, и постоянно всячески акцентировал внимание на том, что он торгует, рискуя всем, а мы только и рады этим пользоваться.

Откровенно говоря, большинство считало, что затея была поганая, потому что свободный полёт в этом деле – лишь вопрос времени. Иногда мы говорили ему об этом (признаться, не слишком часто), на что он только ещё больше корчил из себя бесстрашного мафиози, который встал на преступный путь не по прихоти, а волею тяжёлой судьбы. Не знаю, чем тяжела была его судьба. Он спокойно мог устроиться на нормальную работу, коли не учился. Да что уж там – мы все могли, но не шли же. Балбесничать было приятней, а он, получается, на этом безделье ещё и «подрабатывал».

* * *
Московские улицы были завалены дерьмом на любой вкус, но люди упорно отказывались это видеть. Начиная с Власти, которая ничего не предпринимала, заканчивая родителями, не желающими верить, что их драгоценное чадо «старчивается». Все будто бы сговорились не замечать подростков на спидах, снующих по району от заката до рассвета, не замечать лестничных пролётов, на каждом из которых припрятана закопчённая бутылка (может, матери были просто рады, что не шприцы, как раньше?) Не было и тех, кто жрёт «колёса» в клубах, нюхает кокс вечерком после высокооплачиваемой работы, и совсем не было тех, кто от всего этого скатился к тому, что ставится под колено: в бицепс или пах.

Город явно делился на тех, кто упорно решил всё происходящее дерьмо вычеркнуть из своей жизни, и тех, кто в нём варился. На жителей дня: отцы семейств, мамашки с колясками, хорошисты, учителя, физкультурники, ЗОЖ-ники и ПП-шники, иногда менты и врачи – законопослушные и тихие, чьё существование сливалось в бесконечную какофонию городской суеты; и нас – жителей ночи, прожигающих самое дорогое, что у нас было, – свою молодость.

Голоса наши наполняли тёмный город тихим, шипящим, мешающим спать или, наоборот, убаюкивающим шумом, лишь иногда прерываемым рёвом мотоциклетного мотора, который всегда запаздывает за самим мотоциклом, пронёсшимся по освещённому шоссе за несколько сотен метров от спящего человека. Он был так громок, что неизбежно будил, и человек вздрагивал всем телом, вмиг пробудившись ото сна, и долго чертыхал водителя.

С заходом солнца жители ночи потихоньку выползали из берлог, бродили по улицам в ожидании живительного сияния луны и лишь с его приходом пускались во все тяжкие. Случайно забредшие в ночь жители дня, быстренько семенящие в свои норки, опасливо поглядывали по сторонам, ёжась при нашем приближении, услышав шуршание наших подошв за спиной. Они прибавляли шагу, изо всех сил стараясь не сорваться на бег, отгоняли от себя неприятные мысли о природе нашего бытия. Кто знает, что у нас на уме? Вдруг нам зачем-то может понадобиться загнать нож меж рёбер прохожему? Ведь свет луны – время свободных духом, выбирающих быть здесь и сейчас, увлечённых и никогда не думающих о последствиях, а следовательно, потенциально опасных. Мы же всегда замолкали и ускоряли свой шаг ради потехи.

Иной раз, выйдя из сумрака под тусклый свет фонаря, встретишься взглядом с таким же, как ты, жителем ночи, приветственно улыбнёшься ему, будто вы оба знаете одну тайну на двоих (ведь не одним только светом луны ночь свела вас в эту минуту…) Рукава спортивных курток едва соприкоснутся, и ты навсегда простишься с незнакомцем, оставив образ на растерзание памяти, которая сотрёт его этим же утром, как стирает она добрую половину событий каждой ночи, прошедшей в угаре. Беспамятство составляло особую сладость, ведь в нём можно было спрятаться от дневного света, требующего ясности всей твоей жизни.


Вроде бы каждый сам решает, как ему жить. Но так ли волен человек? Пацаны попадают в движуху, и она затягивает как омут. Очень скоро начинает казаться, что вокруг все употребляют, как минимум курят траву. Кажется, что курить – это вообще нормально, а вот не курить – это уже как-то странно, и те, кто не курят, – явно люди жизни не знающие и являющие собой такое меньшинство, что не стоит о них даже и думать.

Это естественно. В восемнадцать-двадцать лет невозможно охватить пониманием такое большое общество, как многомиллионный город, конца и края которого не видно даже из окон самого высокого небоскрёба. Представление о нём ты составляешь по маленькому болотцу, в котором обитаешь сам. Мы запрыгиваем в него по собственной воле, потому что видимые границы дают ощущение безопасности. Рецепт жизни, по которому вы живёте в небольшой экосистеме, кажется применим ко всем за её пределами. Наверное, именно поэтому так тяжело выбраться из бедности, из общества маргиналов, алкоголиков или скучных интеллигентов.

Кажется, что другого попросту нет. Может, и правда все употребляют? Я пытался оценить «масштаб трагедии», смотря на своего пятидесятилетнего соседа, который не бухал, а значит, точно употреблял (если и не сейчас, то в молодости – сто пудов). Смотрел на миловидную Анечку (имя на бейдже кассирши в «Перекрёстке»). Она уже знала меня в лицо и, увидев в очереди, скромно улыбалась, потупив взгляд на ползущую ленту, заставленную продуктами. В ответ на её улыбку я говорил: «Привет, как день?» Она смущалась ещё больше и что-то лепетала в ответ, я складывал продукты в пакет, размышляя о том, курит ли она гашиш, ну, или не отказалась бы покурить со мной, если бы однажды я ей предложил? Смотрел на дворника Сабека, которого моя бабушка гоняла по двору, заставляя убрать «ещё вот тут» и «вот там», периодически доплачивая ему, чтобы он потщательней помыл плитку в подъезде, выбил нам ковры или не затягивал с покраской заборчика по весне. Он точно курил, потому что «у них там», по-любому курят чуть ли не с рождения (судя по британским арабам).

«Да что весёлого-то без курева и алкашки? – частенько говорил кто-то из нас. – Вот, пацаны, помните, как в детстве было. Выбежал во двор и не надо ничего больше!» Да… Так оно и было. Когда-то у нас была дача: небольшой деревянный домик, красивый участок с лилиями и пионами, был даже прудик, у бабушки был парник, там остро пахло созревающими помидорами и тяжело дышалось.

Я очень хорошо помню, как мы с местными пацанами целыми днями пропадали на улице. Ходили на речку купаться, ловить рыбу, прыгать с тарзанки. Или строили плот на озере, на нём можно было играть «в шторм», представляя себя мореплавателями. Мы гоняли мяч, и просёлочная дорога виделась нам огромным футбольным полем. Пыль стояла двухметровым столбом до самой ночи, и я возвращался весь покрытый ею, со скрежетом песка на зубах, и бабушка ворчала и велела мне подойти к зеркалу, чтобы «полюбоваться на себя». Я смотрел и не видел ничего такого, просто кожа стала чуть темнее, от неё пахло солнцем.

Меня ставили в алюминиевый таз с горячей водой, практически кипятком, обжигающим ноги, и поливали сверху ковшом. Я трясся от холода, когда горячая вода стекала, оставляя мурашки по всему телу. Дуновение июльского ветерка казалось январской стужей. Когда я стал старше, меня отправляли в душевую кабинку на участке, на крышу которой была приделана бочка; домой я возвращался поздно, вода успевала остыть, и я долго готовился, стиснув зубы, прежде чем повернуть краник на смесителе.

Тогда же, маленьким мальчиком, стоя в тазу с остывающей водой, я только и ждал, что окончания купания, когда взрослые вытрут меня старым голубым полотенцем (и почему на даче старые вещи обретают новую жизнь, вместо того, чтобы быть выкинутыми на помойку?) – оно было всё в дырках, по краям торчали нитки. Такое же страшное, как и старый посеревший металлический таз, в котором я стоял, пластиковый ковш с трещиной, продавленный диван, на котором дед читал газету.

Пытка закончится, мне велят надеть пижаму, разрешат выйти на веранду, напялив поверх старый дедов бушлат, ещё времён его службы во флоте, который был мне по колено. Я буду сидеть вместе со всеми, пьющими чай и разговаривающими на не интересные и не понятные мне темы, и медленно хлебать остывающее молоко, чтобы подольше не отправляли спать. Стрекот кузнечиков в высокой траве, притихшая зелень нашего сада, ароматы бутонов, умытых росой – непроглядно-чёрная летняя ночью.

Перед сном дед звал меня к парнику смотреть на звёзды и рассказывал про созвездия. Он много чего рассказывал. Про прошлое, будущее, Советский Союз, про репрессии, освоение космоса, олимпиаду. Про то, как всё должно в жизни быть и как не должно. Бабушка сердилась, что от его рассказов я буду беспокойно спать, а мы переглядывались, хихикая над её ворчаньем, пока она шла к нам по тропинке, переваливаясь с ноги на ногу, чтобы забрать меня спать.

Ночевал я на втором этаже, в просторной комнате стариков. Моя кровать стояла в углу, под ней так и стоял эмалированный ночной горшок, весь покрытый пылью, ведь я давно уже был в состоянии спуститься в сад и добрести до вонючей деревянной кабинки (бабушка ругалась, что не добредал). Я ещё долго лежал, разглядывая рисунок на грубом на ощупь ковре: тройка несётся по ночному заснеженному лесу, преследуемая волками, и долго не мог уснуть, стараясь измерить умом неизмеримое и объять необъятное.

Ты быстро забываешь, как было раньше, и быстро принимаешь новый образ жизни, оправдывая себя тем, что лучше уж употреблять, чем бухать. Да. Наши постоянные рассуждения, что алкоголь – это вот чистое зло, и «мы же не колемся… так… забавы ради». Только на самом деле мы бухали всё больше, употребляли всё чаще, отхода со временем становились всё тяжелее, и пацаны садились на разного рода дрянь всё плотнее и плотнее.

* * *
Любое восхождение начинается с первой ступеньки, с подножия горы, с нулевого этажа (ground flour – говорят англичане), и каждый раз ты путаешься, надо ли тебе на первый или на второй. Наркоторговля – так себе бизнес, если ты в самом низу лестницы. Большинство так внизу и остаётся, выше идут только те, кто поборзее.

Ступеней не так много, как кажется. Самая верхушка олимпа – силовики. Основание шей двуглавого орла. С их покровительства наркотики привозят в Россию из стран Золотого полумесяца, Юго-Восточной Азии, Южной Америки, Европы и Китая. Тонны дерьма разлетаются по крупным наркоторговцам, от них барыгам поменьше, а те, в свою очередь, сбывают пацанам, которые бегают по районам с граммами. Примерно так. Достать товар на продажу можно либо при личной встрече, либо через закладку. С развитием даркнета второе полностью исключило первое. Но я застал времена, когда мусорские дроны не летали ещё над лесами и пустырями, всё подчинялось правилу: «меньше технологий – меньше проблем».

Захар – был самым маленьким звеном этой цепи, а Саня – покрупнее. Они с братом миновали первую ступень, сразу решив вложить накопленные средства в крупную партию. Спрос на такой товар всегда превышает предложение, и проблем со сбытом не возникало, главное – включить мозги. Парни башковитые, схемы придумывали интересные. За несколько лет в деле они освоились, почувствовали себя хозяевами в отведённой им нише, организовали свою сетку барыг и курьеров на закладках, работающих с лёгкими дешёвыми наркотиками, а на продажу серьёзного товара (типа кокаина) зарегистрировали ИП: маленький таксопарк на две машины.

Клиенты с улицы приходили редко, рекламы не было, зато среди «нужных» клиентов сервис пользовался спросом. Кодовая фраза и нумерация дома обозначали вид наркотиков и количество в граммах. Реальные адреса числились в базе, такси приезжало к нужному дому, делало небольшой кружок по району/ высаживало перед клубом/дверями дома любовницы, жаждущей порцию сладкого кайфа. Быстро и удобно. Бесплатная поездка – приятный бонус)).

Налоги с таксопарка исправно платились, во всех реестрах он числился и, потому, поэтому братья спокойненько проводили через него часть левых доходов. То была их первая серьёзная схема, разросшаяся до водителей-курьеров, огромной базы именитых клиентов и крыши из числа высшего офицерского состава.

Крыша – самый важный вопрос в этом бизнесе. Без крыши в структурах соваться на рынок не стоит. В нашем государстве наркоторговля карается жёстко, а наркомания презирается теми, кто по ту сторону закона.

Хотя о какой стороне закона можно говорить в реальности, вылезшей из пятнадцатилетней эпохи беззакония? Совершенно непонятно – кто на какой стороне находится и для кого его пишут. Если какой закон и действовал, то закон джунглей: правда за тем, кто сильнее, хитрее и смелее. В нём была какая-то дикая, природная справедливость, близкая мужскому естеству.

Я чувствовал свою слабость перед теми, кого эти джунгли взрастили, и слабость моя заключалась в наивности, в привычке уповать не на свои силы, а на силу писанного правила, бывшего на родине не более, чем пережитком прошлого, как забвенные индейские пирамиды в джунглях Амазонки, находящиеся во власти диких обезьян, а не тех, кто их строил.

Надо закрыть статистику? Подкинь районному наркоше серьёзный вес. Заодно и глаза мозолить не будет. Наркоманам – не место в нашем обществе. Поймать и поиздеваться над наркоманом – так, развлеченьице для ребят в погонах, а что касается работы, то охота ведётся в основном на пешек. Исполнительной власти не нужно решение проблемы, ей нужны сухие цифры и бабки, поэтому «продавцов счастья» покрупнее куда выгоднее крышевать и стричь с них еженедельно.

Статистика закрывается осенью и весной, именно тогда большинство предпочитает залечь на дно, на районе голяк. Голяк сразу видно. Пацаны стайками снуют по улицам, чувствуется всеобщая нервозность и суетность. Стайки сталкиваются лбами на углах домов и задерживаются на несколько минут, чтобы узнать друг у друга – «не появилось ли чё». Голяк накаляет обстановку, частенько случайные встречи заканчиваются стычками. Да ещё погода в эти месяцы не располагает к оседлому загородному отдыху с алкоголем или безмятежной суете у лавочек, как в знойные деньки, когда больше вместо шмали хочется холодного пенного.

Впрочем, очередь в ночном, где из-под полы круглые сутки торгуют градусом, от этого не меньше. Пухлая продавщица в переднике и пилотке тёмно-зелёного цвета, с фиолетовыми волосами и такими же тенями на веках окидывает вошедших подозрительным взглядом, который будто бы способен определить – местный ли ты или засланный казачок (всех местных она знала в лицо, но не избавляла себя при этом от удовольствия быть упрошенной или ублажённой комплиментами, шоколадками или даже мздой).

Особо борзые в это время отлично навариваются, но в большинстве случаев чуть ли не весь заработок отдают тем же ментам в качестве откупа от срока. Даже барыги покрупнее в это время пропадают из поля зрения. Они прекрасно понимают, что в их деле никто не руководствуется принципами чести, слово ничего не весит, вчерашний партнёр сегодня может уже шить на тебя дело. Джентельменский договор между людьми, далёкими от джентльменства.


Если честно, я не знаю, зачем нам было всё это. Не могу сказать, что нам было как-то плохо без гашиша. Мы могли делать всё то же самое. Бухать, в конце концов. Тем более, если погода позволяла. Но всё равно чего-то не хватало. Мысли о нём не оставляют в покое. Ты всё вертишь в руках телефон, периодически сверяясь, не высветился ли на экране заветный пропущенный звонок. Ну, появись эта дрянь в ту минуту, ничего ведь не изменилось бы! Ну, встретились бы, накурились, и точно так же бродили бы туда-сюда по району!


Поначалу, первые месяцы, прёт сильно, пробивает на ржач, на улицу не выйти в таком состоянии. Тебя всего расплющивает в лепёшку и сжимает в точку. Происходящее наделяется иным смыслом: полная путаница в секунду оборачивается кристальной ясностью – и обратно. Голова свинцовая, а глаза – те вообще не открываются почти… но, боже мой, думаете, кто-то вообще помнил эти ощущения пяти – или десятилетней давности? С годами дым лишь накрывает мутной пеленой разум, жутко хочется спать. Вот и всё. Прикольно. Но в этот момент ты, откровенно говоря, тупишь, совершенно невозможно с тобой построить основательный диалог.

В дорвавшейся до кайфа стайке всё сводится к длительному молчанию, прерываемому двусложными словами и редкими, ничего не значащими смешками. Из раза в раз один и тот же сценарий: ждёте, мутите, курите, тупите. Радости дурь нам не приносила, но была чем-то вроде основы нашего общения, а потому так значима для каждого. Она отпускает, и вы возвращаетесь в действительность, где и говорить-то не о чем, вам как-то неловко друг с другом, хочется чем-то заполнить пустоту меж вами, и вы сбегаете в эту круговерть: мутите, долбите весь кусок за раз и, уставшие от него, расходитесь по домам до следующей встречи, которая вновь начнётся с того, что вы будете обсуждать, где «намутить»… И так по кругу до бесконечности.


Бездарь хлебал от жизни барыги сполна. Постоянный страх, словно попятам, преследовал его всякий раз, когда наркотики были при нём (а было это почти всегда). Конфликты с местными пацанами. Хоть Захар и пытался изо всех казаться сорви головой – не был он таким уж откровенным отморозком, чтобы всерьёз торговать наркотиками. Несколько раз он пытался завязать с продажей, на некоторое время находил работу, но потом вновь вспоминал, как легко можно мутить те же деньги, что и ишача мерчендайзером, грузчиком, курьером, продавцом, официантом и т.д. Лёгкий заработок манил его, и он снова возвращался «в бизнес» –как говорил он рисуясь.

Начиналось всё с продажи «только своим». Так всегда происходит. Потом свои ручаются за кого-то, и ты продаёшь им. Потом эти берут твой телефон и дают его третьим. Третьи без стеснения звонят в три часа ночи. Для них – ты просто продавец радости. Продавец «говна». Ты не можешь уже отказать, потому что алчность выше инстинкта самосохранения. Вот и Заха незаметно для себя, раз за разом быстро переходил все эти черты, становясь мелким районным барыгой.

Это был лёгкий путь, но Захар не был слабым человеком. Нет, напротив, в нём был стержень потолще нашего. Он гонял на выезды за «Спартак» со своей околофутбольной бандой, участвовал в фанатских стычках, осваивал единоборства, занимался уличным футболом и даже организовал дворовую команду. Он обладал авторитетом среди пацанов, и даже старшие держались с ним на равных. Наверное, в жизни его ждал бы успех, будь он чуть поумнее и способнее поумерить свой пыл. Взрывной темперамент толкал его на безрассудства, в общении он легко срывался на крик, веселье непременно заканчивалось агрессией или унынием, и во всех его действиях чувствовался надрыв, по вине которого удача обходила Заху стороной. Уже тогда я уяснил, что везёт зачастую людям добродетельным. Захар же был корыстен и властолюбив, что выливалось в ссоры, недомолвки и отдаление с людьми, которые вроде совсем недавно его любили и уважали.

Как я потом узнал, семья его была, очень бедная, отец любил приложиться к бутылке, а мать из тех женщин, что давно уже приняли обстоятельства своей жизни как нечто, что нельзя изменить. Он никогда к себе не приглашал, но как-то раз я мельком видел его хату и ужаснулся: разруха, темень. В его комнате ещё более-менее, а в остальных – жуть, как всё бедно. Мы зашли ненадолго, и я нутром чувствовал, как ему неловко, хоть он и старался изо всех сил не подать виду. Тогда многое сразу встало на свои места. Почему он с лёгкостью решался на большой риск, почему заискивал перед ребятами из более обеспеченных семей. Почему изо всех сил пытался показать, что он ничем не хуже других. Конечно он был ничем не хуже! Какая глупость – судить человека по достатку его родичей, но разве объяснишь это горячему молодому парню, всю свою жизнь чувствовавшему, что есть то, что отличает его от большинства в школе и во дворе, живущего пусть даже средне.

Это толкало его на всякие авантюры, зачастую довольно сомнительные. И на футбол ставил, и телефоны в школе воровал, за что стоял на учёте в детской комнате милиции (родители и классная упросили тогда не заводить на подростка уголовное дело), и в магазины залезал с какими-то в конец отпетыми пацанами, и ни старался, постоянно возвращался к торговле дурью.

Все это было не слишком разумным и раз за разом заканчивалось плачевно, от чего его и прозвали Бездарем. Хотя о происхождении прозвища ходили разные истории. Во-первых, оно довольно созвучно с Захаром. Ещё кто-то рассказывал, что в школе его так однажды назвала учительница по математике, с тех пор и прицепилось. Сам он иногда шутил (стоит признать в нём приятное качество – способность к самоиронии), говоря, что «как корабль назовёшь – так он и поплывёт», и была в этом доля правды. У него всё как-то бездарно получалось. Хотел поступать, на экзамен обществоведения пошёл нанюханный, думал, что напишет гениальное эссе, а в итоге получил едва ли удовлетворительный бал. После экзамена рассказывал с гордостью о своём отчаянном трипе: «Время заканчивается, я уже всё написал, что хотел. Смотрю – и, бл***, я на весь разворот пишу, прикиньте? То есть строка на одной странице начинается, а на другой заканчивается! И так вот, прям две страницы – с одной стороны, две – с другой». Вот уж не знаю, что о нём подумали люди, которые это проверяли, но бал был такой же низкий, как и по другим предметам. Именно поэтому Заха пошёл в армию после школы, попал в морскую пехоту, отслужил год и вернулся за пару месяцев до того, как прилетел я.

Вот всё у него так получалось. Начал рисовать с Ваней – и сразу ввязался в историю с краденой краской, которую они с каким-то чуваком пытались впарить «граффитчикам», но те оказались не просто в курсе кражи, но пострадавший был ещё и их товарищем, да ещё и с батей из ментов, поэтому Заха в итоге получил условку и прилично отхватил от своего здорового, как бык, бати, к которому он с детства испытывал только два чувства: отвращение и страх.

В этот раз никто уже не слушал его увещевания, что он «только для своих», и все лишь ждали, когда всё вновь скатится к тому, что он будет гонять на Восток за брикетами на релиз всему району. Хоть и считалось, что барыг никто не уважает, мы все помалкивали, так как каждый осознавал прямую выгоду иметь «своего» продавца в компании. И, кажется, именно поэтому ему многое прощалось.

Мне, если честно, он никогда не нравился, но я не раз ловил себя на неприятной мысли, что братаюсь с ним много больше, чем искренне чувствую на то желание, лишь по одной очевидной причине. Заха частенько забегал ко мне, иногда я брал у него кусок, иногда он накуривал меня парочкой плюх бесплатно, особенно если я выносил с собой какой-нибудь вкусный хавчик, купленный заботливой бабушкой: дорогое швейцарское мороженое или шоколадки с колой – самое то после гашиша.

Я прекрасно видел, что он часто был неправ, перегибал палку, хамил и срывался на откровенные оскорбления. В такие моменты он был мне особенно неприятен, даже если я не был его жертвой, но, как и все, я закрывал на это глаза и помалкивал, где-то внутри себя отыскивая оправдания своему двуличию. Но как бы не старался, не мог заглушить скрипучий голос совести, свистевшей мне в ухо: «Лицемер ты, брат, лицеме-е-е-ер!»

Как-то оставался у него последний, довольно большой кусок, который он решил продать нашим пацанам по цене двух. Пришёл, значит, в подъезд к Роде, они встали на лестнице у окна, и как-то так получилось, что гашиш, завёрнутый в фольгу и слюду, запаянную зажигалкой (говорили, так собаки не унюхают), выпал у него из заднего кармана и улетел на два пролёта ниже. Рыжий, поднимаясь, его нашёл, втихую развернул, увидел, что кус большой, отщипнул от него ломоть себе, а остальное предложил парням скурить на халяву, и всё, что они не скурили, впарил потом Захе за двести рублей, хитро при этом подмигивая пацанам, пока тот, изводясь, шарил по карманам. В итоге Бездарь ещё и спасибо сказал…

–Так и что? –спрашиваю я. – Он не понял, что ли, что это его кусок был?

–Ну не понял конечно! – ответил мне Саня со смехом. – Он ещё такой, типа: «Бл*, пацаны, я гар про**ал. Давайте искать». Мы ржём, а он не понимает. Говорим: «Ну, купи у Лёхи, что осталось, хоть дома покуришь, у нас всё равно денег нет, а у тебя же есть по-любому, ты же теперь всегда при бабле».

«Да эта крысятина на тебе в первую очередь наварится», – добавил Саня, увидев мой скептический взгляд и как бы оправдывая тогдашний их поступок.

* * *
«Ну и какие ощущения ты испытываешь?» – спросил я, с интересом наблюдая за Саней в один из последующих вечеров.

– Ну-у, бл*, знаешь, сложно описать. Ну всё такое… совсем другое, понимаешь. Будто ты был слеп, а сейчас прозрел. Всё было искажено, спрятано от твоих глаз, а теперь ты увидел мир во всей красе. Очень глубокие цвета. Поразительные, понял? Ты будто наконец увидел то, что должен был, понял? Всё меняет свою форму и очертания. Меняет свой смысл и предназначение. Это вскрывает, понял? Хрен знает, сложно объяснить. Но ты видишь суть, вот в чём штука… –он не сводил глаз, словно ставших зеркальными, с одному ему ведомой точки где-то у крыш панелек, замерших в ночи.

– Прико-о-ольно…

–Вот, свет фонаря… Это не просто свет! Этот тот же свет, что и у солнца, у них одна природа, как вещи из одной ткани. И свет прекрасен тем, что он даёт людям жизнь, да и не только людям. Без него ничего не будет расти, понял?

–Ха, норм ты задвинул))).

–Да… Прикол в том, что мы всё это видим и вроде как знаем, но только под кислотой ты до конца понимаешь суть вещей.

Я задумался. У Сани с Вано были совершенно безумные глаза. Чернь зрачков поглотила почти всю радужную оболочку, и глаза обратились в слепые зеркала, способные лишь отражать внешний мир, скрывая при этом внутренний. Я гадал, что там внутри, но на лицах застыла одна лишь бессменная эмоция – безумный восторг.

Реальность крайне относительная штука, понимаете? Вот что я понял в то лето. То, что видели пацаны, было так же реально, как и то, что видел я. Их чувства работали с другой силой, но сохранили свои функции. Все окружающие предметы изменили свои очертания. Все ведомые испокон веков истины обрели иные смыслы. И всё это было реальным. Всё это совершенно точно было реальным.

Приходы называют «состоянием изменённого сознания», но, испытав приход, ты понимаешь, что именно сознание делает этот мир существующим, и если реальность изменчива даже в своей самой грубой форме осязаемой материи, что уж говорить про тонкие понятия чувств и эмоций? Что хорошо для одного – для другого плохо. Там, где есть любовь одних, неизменно есть страдание других. Что правда для меня – для Вас может быть ложью. И люди всю жизнь копошатся в этом дерьме, пытаясь дать чёткие определения, навесить ярлыки, занять чью-то сторону, понимаете? Тогда как ответ прост! Всё относительно, совершенно невозможно охватить ограниченным умом безграничную картину бытия. Важно лишь то, что происходит в узеньком мирке твоей головы. Только внутри неё – истина, реальность, сущее. Остальное – лишь игра воображения и домыслы.

В тот вечер я поймал себя на коварной мыслишке о том, что хотел бы как-нибудь увидеть мир их глазами. Я сразу отогнал её от себя как назойливую муху. Мол, ерунда это всё, зачем мне это нужно, мне и так хорошо, я и так уже скатился до курева. «Скатился» –смешная формулировка. Она рассмешила меня тогда, ведь до того лета я считал таких, как мои новые друзья, полными отморозками. Общение с ними было чем-то необъяснимым для меня, совершенно мне не подходящим, неожиданным, но я не в силах был остановить происходящее… Всё было так ново… И, как всё новое, так манило!

* * *
В иные погожие летние вечера мы развлекались тем, что брали с собой портфели с краской, маркерами, курёхой и пивасиком и ехали в центр – рисовать, долбить и гулять до утра. Мы были не ахти художниками, поэтому до красок доходило редко, только совсем уж в беспалевных местах, да и то – рисовал в основном Ваня, остальные были либо на подмоге, либо стояли на стрёме. Другое дело – изрисовать все встречные вертикальные поверхности чёрными толстыми маркерами, оставляя там свои заковыристые погоняла. Не совсем искусство, но определённый драйв есть.

Так могла пройти вся ночь: мы пили пиво, убегали от ментов, бродили по городу в поисках укромного местечка, чтобы покурить. Заброшки, подъезды, крыши, пожарные лестницы, укромные скамеечки, спрятанные точно такой же дворовой зеленью, что и у нас на районе.

Душные московские ночи пьянили, оранжевое небо над головой всё не могло отпустить солнце на покой. Мы же не могли успокоиться и отпустить эти редкие жаркие ночи из лап своей наглой молодости. Хотелось оторвать каждую секунду и запихнуть её глубоко в сердце воспоминанием, которое никуда оттуда не денется, всегда можно будет достать его в минуты, когда всего этого не будет и в помине, и украдкой полюбоваться.

Где я буду? Кем я буду? Вспомню ли я? В моменте всё кажется таким значимым, но, как только настоящее становится прошлым, всё исчезает. Прошлого ведь больше нет, а будущее ещё не наступило, есть только момент «сейчас», в котором мы были просто обязаны растворяться без остатка.


И вот мы – пацаны с окраины. А вот этот город. Мы в нём совершенно чужие, но принадлежим ему.


Как паразиты в кишечнике. Мы взращены флорой, но вредим ей. Мы чувствуем себя на своей территории, но вы отвергаете нас, стесняясь своего естества, подразумевающего наше существование.


Всю ночь мы бродим по центральным районам города (на следующий день ноги болят так, что ты, вроде молодой и сильный, еле поднимаешься с кровати) и стараемся испортить идеальную картинку, испещрив её чёрными надписями. На следующий день коммунальщики выбьются из сил, пытаясь стереть вымышленные имена. Сколько бы они не старались, следы нашего существования останутся на глянцевых щеках города блеклыми призраками грязных пятен с едва различимыми контурами, потому что «HARD TO BUFF» ничем не сотрёшь.


Паразиты вредят организму, хоть и являются его частью. Достояние истории, объекты культуры, национальная гордость – им плевать. У них есть привилегия – остаться незамеченными под покровом ночи.


Вокруг нас горят окна жилых домов, и мы заглядываем в них, подтягиваясь, зацепившись руками за нижний край металлической решётки первых этажей, или забираясь по старой пожарке. Красивые люстры, картины на стенах, итальянские кухни, немецкая техника, лепнина под потолком высотою в четыре метра и струящиеся невесомые шторы –всё это так притягательно и изысканно. Чуждо и непонятно. Всё это – не более чем обрамление нашего весёлого алко-наркотического трипа.

Невозможно было поверить, что вот на этих улицах: Ордынке, Остоженке, Пятницкой, Мясницкой… живут люди. Что жизнь их полна совершенно не известными нам, но такими обычными переживаниями. Они так же из-за чего-то огорчаются, тоже радуются простым земным вещам: успеху, удаче, новой вещи, новому человеку, новой связи. Дружба, любовь, рождение. Отрочество, юность, зрелость. Сила и здоровье. Они так же скованны простым человеческими несчастиями: неоправданными надеждами, разочарованием, предательством, болезнями, старостью, смертью. Всё это есть в их жизнях, но на нашем празднике молодости не было места размышлениям о силе судьбы и времени над всем сущим. Не сейчас, не в эту минуту, когда электрические огни сверкают золотом, и эти горящие окна – лишь декорации к нашему представлению о жизни, не имеющему право на изъян.


Утренняя роса приносила свежесть, солнце только-только просыпалось и озаряло небо, делая его едва голубым, почти серым. Между затихшими звуками ночи и не проснувшимся ещё шумом дня наступала недолгая тишина, в которой город словно замирал, выдыхая перед тем, чтобы вновь вдохнуть и пуститься во все тяжкие грядущего дня. Эта тишина и этот свет, аккуратно пробирающийся меж высоток, возвещали о том, что пора сматывать удочки и топать к ближайшей станции метро, чтобы вернуться на родной район и рухнуть спать до самого вечера, когда уже остынет раскалённый асфальт и воздух наполнится его терпким земляным ароматом.

С рассветом откроется метрополитен, звенящие троллейбусы начнут свой бесконечный ход по закольцованным маршрутам. Стрекочущие трамваи и пыхтящие автобусы откроют двери, чтобы принять первых пассажиров. Мы выйдем из подземелья на нужной станции, дождёмся автобуса до нашего района и займём самые прикольные места (в сторону центра он едет набитый людом, обратно – пустой). Быстро взошедшее солнце зальёт салон и заставит щуриться. Похмелье веселит ещё больше опьянения – мы ржём надо всем подряд, шутим, шуточно боремся друг с другом, кричим на весь салон.

Если случится кому-то оказаться на этом рейсе, он изо всех сил постарается не давать о себе знать, избегая внимания таких недоброжелательных с виду ребят, как мы. Будь мы пьяны – наше появление действительно не сулило бы безобидному пассажиру ничего хорошего. Но в такие вот усталые утренние часы, когда прогулка была удачной (менты нас так и не поймали), продуктивной (изрисовали кучу стен) и весёлой (все были на одной волне), мы вообще не обращали ни на что внимания, громко и весело обсуждали свои темы или молча упирались лбом в стекло, наблюдая как тянутся мимо пейзажи утреннего города.

Автобус медленно забирался на огромный путепровод нависший над клубком извивающихся железнодорожных путей. Мост этот превращал проспект в шоссе и приводил поток машин прямо на ранчо. На самом пике его гигантского горба, если посмотреть вправо за окно, видна будет полоса леса. Там, над кромкой тёмно-зелёных верхушек небо хранит всё самое сокровенное, скрытое от глаз обывателей: нежный остаток персикового рассвета; яркую жёлтую полосу последних солнечных лучей; редкие, сияющие звёзды и белоснежную луну; грозовые облака или дым, поднимающийся из красно-белых, тонких, как сигареты труб – застывший клубами на морозе или едва видный, невесомый в жару.

Ты не увидишь это из своего окна, если живёшь в обычной панельке, а не небоскрёбе, но здесь, на мосту, тебе открывается чуть больше, чем кому бы то ни было в этом городе. В такой момент я счастливо цеплялся за свои ощущения и повторял про себя: «Вот бы запомнить, вот бы запомнить, вот бы запомнить!» – чтобы момент и вправду остался кадром где-то в хранилище памяти.

Спустившись с моста, автобус распахивал двери на первой остановке, и выходили мы с Ваней, на следующей Лёха, потом Грач с Родей,через несколько остановок Саня, потом Захар. Мы жили не так уж и близко, но по меркам огромного города были соседями.

Первым вопросом, который вы бы услышали при знакомстве с московскими ребятми: «ты с какого района?» – будто это могло объяснить, что за человек стоит перед тобой.

Дальше следовали обсуждения (в духе: «о, бывал там однажды») и выяснение того, есть ли общие знакомые или какие-то объединяющие вас места. Как правило, зацепка всегда находилась, и дальше разговор шёл намного свободнее…


Сейчас, когда границы мира значительно раздвинулись, всё это деление по районам кажется таким смешным, но тогда территориальная принадлежность была границей братства, нерушимого союза и объединяющей людей силой…

Сухарь

Лето приближалось к своей печальной серединной отметине. Некогда пышущая свежестью листва потемнела и покрылась слоем пыли. Вечера стали особенно душными и начинались уже заметно раньше июньских, а утро всегда наступало стремительно, за считанные минуты отняв у земли остатки ночной прохлады; оно вываливало на московские улицы всю мощь зноя, и лишь надежда на грозу ободряла сердца горожан.

В один из только что начавшихся дней мы с Вано по обыкновению вышли из автобуса на первой остановке после моста и у самого дома встретили абсолютно пьяного чувака, который сидел на лавочке у Ваниного подъезда. Он явно спал, зажав жестяную банку пива между коленями. Его голова была опущена вперёд, и каждый раз он резко вздрагивал, когда тело предательски накренялось к асфальту. Пробуждение было секундным. Голова вновь опадала на безвольной шее и снова медленно, но верно тянула тело к земле.

«О, это ж Глеб! – весело сказал Вано, заприметив парня ещё издалека, – эй, бухарик, здорово!» Чувак встрепенулся и так резко обернулся назад, что чуть было не завалился боком на землю.

– Ты чё? Меня ждёшь? – с ещё большим весельем в голосе поинтересовался Ваня.

– Не-е-е, с чего ты взя-я-ял? – спросил парниша, по-дурацки растягивая гласные, как делает всякий пьяный, изо всех сил пытающийся казаться трезвым.

– Ну! Ты ж у моего подъезда сидишь, дол***б! – засмеялся Вано.

– У твое-е-его-о-о?

Экая неожиданность. Походу он был не в курсе, где находится.

– Ну да, твой дом – следующий! – веселясь, сообщил Вано. – Чё, опять бухаешь?

– Я? Да не, я так, чуть-чуть пивка дёрнул с пацами после работы…

– Ага, пивка, ну-ну, – Вано пихнул меня под бок локтем, кивая на парня, и заржал в голос.

Глеб всеми силами пытался понять, над чем мы смеёмся. Он был в светлых парусиновых брюках, покрытых разводами от пролитого на ноги алкоголя, с грязными коленками, свидетельствовавшими о частых падениях, грязными волосами, прилипшими ко лбу, и чёрной грязью под ногтями. Губы блестели от слюны, а глаза бегали, пытаясь зацепиться хоть за какой-то предмет. В общем, всё в нём было неприятно, включая мерзкий запах перегара и пота.

Он встал, покачиваясь, и стоял так с минуту, упёршись взглядом в помойку у скамейки. Мы, с застывшим на губах смехом, наблюдали за ним. Минута эта, видимо, показалась ему секундой, в течение которой он то ли собирался с мыслями, пытаясь разродиться хоть каким-то внятным словом, то ли выжидал от нас предложения продолжить веселье. Потом, пошатнувшись, резко протянул руку попрощаться и, попрощавшись очень неуверенным, едва ощутимым рукопожатием с каждым из нас, побрёл к своему дому, заплетаясь в ногах.

– Это кто, Вань?

– О-о-о, брат, ты чё, это наш местный клоун. Глеб – синяк, Бухарь-Сухарь)). Ты ещё наслушаешься про него историй. Он у нас завсегдатай на всех вписках и тусах; в общем-то, у него мы тоже нормально так зависаем. Если не хочешь, чтобы было тухло, – звони Глебу, он развеселит по-любому.


Такое себе веселье – наблюдать за его пьяным дебошем и горячечным бредом. Вроде смешно, но как-то грустно. Молодой, но уже спивающийся парень. Мой ровесник. Звали его Глебом, прозвали Бухарем, а потом Бухарь как-то превратился в Сухаря с ударением на «у». По трезвости Сухарь вроде бы был вполне себе нормальный парень, даже учился (одному богу известно, как он, спустя пару лет, всё-таки смог получить диплом юриста), но стоило ему напиться…

У пацанов с ним была связана добрая сотня ржачных историй, но все об одном: Глеб бухал – все над ним угорали. То изрисуют его маркерами, пока тот дрыхнет пьяный в стельку, то разведут на что-нибудь, а чаще всего на вписку, то он что-нибудь отчебучит. К своим двадцати пяти Глеб полежит в больнице с панкреатитом, два раза сломает одну и ту же ногу и три раза его заберут в дурку. Всем нам было как-то противно думать, что он спивается на наших глазах, стыдно, что мы не стараемся помочь, но на самом деле всем было на него плевать, потому что интересен он был только в качестве клоуна на нашем празднике.

Как-то раз, после моей первой встречи с Сухарем, Димас позвал нас к себе. У него тогда съехали квартиранты, не в силах больше мириться с условиями. Диме снова нечего было есть, не было бабла на сигареты, и он собирал народ у себя за провизию))). Пришёл и Глеб. Всё шло по стандартному сценарию: алкоголь, гашиш, девки врубили музон на полную и танцевали в гостиной. Когда выпивка подошла к концу, встал вопрос о том, кому идти в магазин, и сошлись на Глебе. Сухарь тем временем уже дошёл до состояния громогласного вещания какой-то ереси, стоя босым на стуле, с подвёрнутыми до колена джинсами и без футболки. Сначала он отнекивался, но так как больше всех хотел догнаться, то особого труда уломать его пойти не составило. Единственное – он прицепился к Димасу, мол, дай мне свою модную розовую футболку, хочу «как мажик пойти».

Димас сразу начал нервничать, отказываться, но коллективными усилиями нам удалось донести до него, что Глеб ради всех быстренько сгоняет туда-обратно, а футболку потом можно и постирать, если что. В общем, мы зарядили Глебу бабла, надели на него эту чёртову футболку (сам он был не в силах, путаясь в рукавах как двухлетний ребёнок) и вытолкали за дверь, а сами продолжили веселье.

Минут через 40 вваливается Глеб, весь в крови, слезах, соплях, слюнях. Футболка разодрана вдоль прямо по середине и висит как жилет, вся красная от крови, стекающей по плечу, спине. Руки тоже все в крови. Под глазами жёлтые свеженькие фингалы. Заходит и на все вопросы воет: «Я нико-о-о-огда-а-а больше не на-а-адену-у-у эту еб**ую розовую футболку-у-у!» Кое-как успокоившись (девчонки сразу начали кудахтать вокруг него и быстренько обработали, завязали и заклеили все боевые ранения), рассказывает, что у магазина какие-то мужики с криками «ты чё, пи**р, что ли» наваляли ему по первое число, так, что на следующее утро глаз его не было видно за иссиня-чёрными гематомами. Всё наше бабло, кстати, тогда тоже отняли, мы ещё и погнали на беднягу спьяну, что он отдал деньги без боя))).

Было и ещё забавней. Как-то раз мы зависали у него дома, в домофон кто-то позвонил (жил он на втором этаже). Глеб вышел на лестничную клетку и, вернувшись, сказал, мол, это пришли менты, но он с ними сейчас разберётся. Мы притихли в ожидании дальнейших событий. Бабахает подъездная дверь. Раздаётся нереальный грохот, как будто чьё-то тело летит в гараж и смачно падает на асфальт. Девчонки испуганно переглядываются, охают. Со двора доносятся смачные увесистые шлепки. Мы всей гурьбой к окну… А за окном такая сцена: Бухарь с разбегу кидается на гаражи, падает, встаёт, бьёт их локтями и ногами, орёт: «На, сука! На, сука! Получай!» Минут через пять он подскакивает с земли, весь серый от прибитой к тротуарам пыли, и бежит в конец двора с криками: «У-у-у, догоню, падла!» И… возвращается с маской героя на лице – нос выше небес. Мы валялись))).

В общем, такой был персонаж – Сухарь. «В каждой компании есть свой Глеб»,–говорили мы и были недалеки от истины. В каждой дворовой стае держат слабую особь.


Его родители занимали неплохие посты в государственных органах. Оставалось лишь гадать, почему они не вмешивались в судьбу сына, не старались хоть как-то спасти его от той бездны, в которую он скатывался. У них была добротная, хорошо обставленная квартира. Но среднестатистическая. Без изысков и понтов.

Нажравшись, Бухарь всегда бахвалился тем, что взяток предки не берут, посему живут не так уж шикарно, хотя при их должностях могли бы. «Но лучше уж так, чем иметь нечистую совесть!» – гордо повторял он одну и ту же фразу. Вообще, он был неплохой парень. Как ни странно, он не просто делал вид, что учится, как большинство из нас, а посещал занятия исправно и даже имел серьёзные планы на будущее – пойти по стопам родителей. Одна беда… По вечерам и выходным он безбожно бухал всё, что льётся, но даже при таком образе жизни всё равно закончил академию, неплохо защитился и действительно пошёл в органы, по стопам предков, и по их же настоянию на начальную позицию. Взяли его охотно, сам он тоже был доволен, но всё закончилось в его стиле: и смешно и грустно, по прошествии чуть больше года.


«Да мне тут до метро и обратно. Пиво ж не бухло, – подумал Глеб как-то утром, и сел за руль своего седана. – Имею же я право расслабиться в свой выходной!» Зависимость заставляла мозг находить оправдания. Будний весенний денёк. Планктон давно уже уткнулся в мониторы, нервно поглядывая на время, мысленно подгоняя стрелку к обеденному часу.

Глеб пораскинула мозгами: «Я, конечно, не при исполнении, но не такой же отморозок, в конце концов, чтобы пить за рулём!» – заключил он, решил вызвонить какого-нибудь товарища и посадить за руль своего авто под предлогом, что позже угостит крафтовым, разливным. Пузатые бутылки так и манили Глеба, поглядывая на него скромными коричневыми крышечками из открытой дверцы холодильника. Он облизнулся, предвкушая горькую прохладу, и достал парочку с собой в дорогу. «Нам туда-обратно двадцать минут ехать, полдень, дороги свободные!», – уламывал он. И уломал Грача.

По дороге обратно, на первом светофоре, Глеб был уже на середине второй бутылки, и потому к следующему светофору предложил догнать подрезавший их тонированный крузак (каких в Москве тысячи) и поприветствовать наглого водителя летящей в стекло пустой бутылкой. В момент, когда электрический свет соскользнул вниз от красного к зелёному, Глеб высунулся из окна и со всего размаху кинул пустую бутылку в тонированное лобовое стекло. Бутыль глухо ударилась и отскочила на дорожное полотно, Грач вдавил педаль в днище седанчика, колёса взвизгнули, машинка рванула вперёд.

На третьем светофоре крузак поравнялся с машиной пацанов, открылась водительская дверь, с высокой ступени соскочил пузатый мужик, еле удержавшись на ногах (степень его алкогольного опьянения превышала состояние Глеба примерно в десять раз), на удивление уверенным движением достал из заднего кармана пистолет и начал шмалять по тачке нашего Сухарика, резко дёрнувшейся с места, не глядя на предательски застывший красный. Пока пули прилетали в заднее стекло, Глеб и его друг отчаянно верещали, согнувшись в три погибели. Крик их сливался с треском пробитого стекла да звоном металла, лишь когда всё стихло, перешёл в отборный мат, изливающийся (как следствие выброшенного в кровь адреналина) всё время до дома и ещё несколько часов после, пока весть об этом происшествии разлетелась по ранчо и все наперебой просили пересказать историю.

На третий день после случившегося молодого лейтенанта полиции Глеба Ерохина вызвали на ковёр и сказали прямо и просто: «Пиши заявление и помалкивай, а то хуже будет». Мужик тот оказался очень уважаемым (а как иначе?) полковником, и карьере Глеба в органах навсегда загорелся красный свет. Даже предки Глеба, всю жизнь отдавшие на служение нашему государству (народу?), не смогли ничем помочь.

Можно было бы говорить о трагедии сломанной судьбы, если не знать нашего Бухарика-Сухарика и истории, в которые он постоянно попадал. Глеб не очень долго горевал, побухал две недели и устроился навязчивым продавцом театральных билетов, бродящим по мелким магазинчикам и кафе в центре города. Мы тогда знатно поржали над этой ситуацией.

В тусе ходил прикол, что родичи Сухаря – его пьяная фантазия. Ну как могло быть так, что родители закрывают глаза на очевидное пьянство сына? Ладно ещё юные годы, но пить он начал будучи, считай, ребёнком. К двадцати пил уже запойно. Страшно. Пацаны сами в этом плане были не промах, но даже они удивлялись. Вписаться к Глебу можно было каждые выходные и праздники (Новый год в том числе). Никто не видел его предков, но бывало, Глеб сливался, и пацаны рассказывали, что, набрав ему в домофон, реально отвечал женский голос. Стоило попасть в подъезд и взлететь на второй этаж, Глеб всегда встречал у двери. Мать его ни разу не выглянула поздороваться или проверить, чем занимается сын прямо под её носом на лестничном пролёте.

Один только Дима, знавший Сухаря с детсада, видел его родителей в лицо. Говорил, что мама его с виду очень даже приятная женщина, а отец вечно серьёзный, тучный, создавал впечатление строгого человека. «И как так?» – разводили мы руками. Сложно было поверить, что Глеб живёт в приличной семье. Не пьющей семье! Алкоголя в доме никогда не было, кроме подаренных кем-то запылённых бутылок коньяка вкупе с именными рюмками за выслугу лет. Полной семье! Хотя кто знал, что происходит за стенами квартиры?

Что вообще мы можем знать о жизни другой семьи? Мы все живём ничего друг о друге не зная, спрятавшись за стенами своих маленьких квартир, окружив себя десятком близких людей, чья жизнь понятна и ясна, а что до человека далёкого, скажем, соседа по лестничной клетке, или ещё дальше – живущего двумя этажами ниже… Последнего мы не услышим, даже случись вдруг, он будет истошно звать на помощь как-нибудь посреди ночи. «Напился», – подумаем мы и повернёмся на другой бок, зевнув.

В больших городах принято заглядывать в чужие окна, но не принято осуждать происходящее за ними. В больших городах слишком мало места даже для своей собственной жизни, поэтому жизнь другого не имеет совершенно никакой ценности.

Я как-то узнал, что на три этажа ниже нас живёт парень-инвалид. Моя бабушка общалась с его мамой. Когда ему было двадцать два, собрался с друзьями на квартире, ребята напились по случаю окончания универа, и в пьяной драке какой-то чувак дал парню бутылкой по голове. Его почти полностью парализовало. Спустя годы тяжёлой работы он смог кое-как говорить, двигать правой рукой и шевелить пальцами на ней. Работал программистом. Старался хоть как-то облегчить долю своей одинокой матери, но по-настоящему облегчил, лишь когда умер во время пожара – пепел с его же сигареты залетел в окно соседней комнаты. Пламя моментально охватило маленькую квартирку, парень задохнулся в считанные минуты. Я узнал о нём, только когда вернулся однажды из школы и увидел пожарную машину, обгоревшие окна на четвёртом этаже. Я пошёл пешком наверх, и мимо меня пронеслась его мать, воющая как раненая медведица. Я тогда впервые увидел женское горе. Оно очень сильно ранило моё сердце.

Кто знает, что происходило у Сухаря в семье? Отец бил мать, стараясь компенсировать чувство собственной неполноценности от того, что она была на два чина старше него? Вряд ли. Скорее всего, всё куда прозаичней. Родители были заняты долгом службы, а по выходным уезжали на дачу. На сына не то чтобы не было времени или было наплевать, просто, когда он подрос, казалось, что не так уж много внимания ему нужно. Учится хорошо. Не хулиган. Слушается. Он сам не хотел ехать с ними на дачу, ну не тащить же его насильно? Пусть гуляет – потом перерастёт.

Огромное количество семейных трагедий случается без глобальной на то причины, без переломного момента, без крайностей. Просто в какой-то момент люди выпускают из рук нить, которая связывает их друг с другом, а нить эта так тонка, что они даже не замечают, продолжая идти каждый в своём направлении. Будь она толще или держали бы крепче, то почувствовали, спохватились, опомнились, бросились навстречу друг другу, но зачастую все продолжают идти не оборачиваясь, пока кто-то один не упирается в тупик; лишь тогда человек повернёт голову и ужаснётся, как далеко он стоит от тех, кто совсем недавно был ему близок.

Родители Глеба просто много лет ездили на дачу. Глеб просто оставался дома. Возможно, в какой-то момент они почувствовали неладное, но было уже поздно что-то менять. Пройдут годы с того случая, когда Сухаря избили за розовую футболку, мать Глеба позвонит в отчаянии Диме с просьбой прийти, помочь: сын только вышел из первой дурки, три дня держался и снова нажрался в хлам, словил белку, избил её, мать, поднял руку на свою беременную девушку и крушил всю квартиру в беспамятстве.

Димас прибежал с каким-то корешом, скрутили, заломали, успокоили. Но через месяц всё вновь повторилось и вновь закончилось ментами, санитарами и дуркой. Когда Глеб вышел, тёлка его уже родила ребёнка на месяц раньше срока. Это был его первенец и второй её ребёнок. Первой была девочка от первого «брака», которую она родила в семнадцать от кого-то из местных.


Но тогда, в ту ночь, когда мы бухали у Димы, всё это едва ли казалось возможным.

Развлеченьеце

Все летние деньки были похожи один на другой, как капли воды. Грань между ними совершенно стиралась, ведь наши дни и ночи слились в один нескончаемый кутёж, в котором совершенно не было места делению времени на числа, дни недели, месяцы. Всё лето походило на один, праздно проведённый, неспешный день. Мы долбили, гуляли по району, по центру, зависали у Димаса, ездили купаться на водохранилище, по ночам рисовали, ходили по Ваниным впискам на концерты и даже не думали, что рано или поздно веселью придёт конец.

Незаметно листья винограда, опутывающие наше любимое местечко, нашу большую беседку недалеко от дома Роди и Грача, налились багрянцем. День стал короче, вечера стали заметно холоднее, по ночам изо рта шёл пар, а природа начала источать запах увядания: кисло-сладкий аромат листьев, набравшихся солнца до той степени, что можно уже лететь на землю, кружась в порывах пришедшего осеннего дыхания. Ночи были ясные, чёрные, и за городом можно было увидеть, как падает бесчисленное количество звёзд. Пацаны всё никак не хотели менять лёгкие нейлоновые шорты на джинсы, но поверх футболок «поло» уже приходилось надевать толстовки с капюшоном.

В эти последние летние деньки на районе был голяк, и почти каждый вечер мы собирались в беседке пить пиво, водку или дешёвый ирландский виски, разлитый на подмосковном ликёро-водочном заводе. Днём старики играли в шашки и домино, ночью тусовалась молодёжь. Таких беседок по периметру леса было несколько, но наша – самая крайняя, самая заросшая, отдалённая от проходных дорог. За прошедшее лето мы уже так одурели от дудки, что даже радовались её отсутствию на ранчо и «провожали лето» каждый божий день как в последний раз, напиваясь в хлам и ища приключений на задницы, движимые инстинктами. Кровь кипела, глаза горели, кулаки чесались.

По законам джунглей прав тот, кто сильнее. Сила требовала доказательства, и мы шли удовлетворять её требование. Пьяные стычки были маленькие, личные – просто навалять первому встречному, спровоцировать на конфликт, и крупные – когда компания шла на компанию, двор на двор или район на район. Последнее редко. Пацаны о таких рассказывали, но сам я ни разу не участвовал и сомневаюсь, что в наше сытое и ленивое время такие драки были бы возможны. Да попросту не за что было драться.

Раньше на районах дрались за положение, за будущее, которое было туманным, и потому дорогу рубить нужно было «здесь и сейчас», грубой силой. В наше же время перспективы были ясны, пути исповедимы. Школа, институт, частная фирма или государственная структура. Менеджер среднего звена или продавец консультант. Мелкий чиновник или, на худой конец, мент. Да и не пошли бы «братья» друг за друга, случись что-то серьёзное, ведь всё наше братание было лишь ребячеством.

В былые времена положиться было не на кого, поэтому пацаны сбивались в стаи, сейчас же система была налажена, социальный лифт работал. Если бы дело дошло до драки, первыми слились бы те, кто громче всех кричал «брат». Вот что было вполне реальным, так это навалять или отхватить по чистой случайности, в пьяном угаре. Этого мы и искали.

И вот мы вшестером – Вано, Саня, Лёха, Бездарь, Грач и я – шли вдоль того самого путепровода (по которому обычно ехали на автобусе), отделяющего наш захолустный район от остального мира. Дорога эта была тёмная, глухая. С одной стороны возвышался насыпной холм, где-то на вершине которого проносились автомобили, с другой – двухполосная неосвещённая дорога и узкий тротуар, ведущий вдоль типовых серых бетонных плит. За забором этим возвышались тёмные амбары складских помещений, закрытые на ночь шиномонтажки и заброшенная территория какого-то железнодорожного пункта.


Самый популярный в нашей стране архитектурный элемент. Если взять все-все плиты, огораживающие промзоны, склады, военные части, секретные объекты и подмосковные коттеджные посёлки, то можно, кажется, два раза опоясать нашу страну по ширине, нарядив предварительно в косоворотку с узорчатой вышивкой у горла и на рукавах.


Мощные шоссейные фонари отбрасывали гигантские тени собственных туловищ на дорогу, по которой мы шли. Тени стекали по холму и у подножия практически растворялись в ночи. Тут, на дороге, очертания их были едва видны во мгле, освещаемой тусклыми лампами, оставленными сторожами по ту сторону забора. И лишь в столпах дальнего света проносящихся мимо редких автомобилей, водители которых знатно прибавляли ход в столь пустынном месте, тени совсем исчезали.


Дорога, берущая начало практически у Саниного дома, упиралась в два полукруга арки, прорезанной в глухой стене путепровода. Там было так черно и глухо, что когда я увидел компанию пошатывающихся мужиков, выступивших из арки, даже не удивился тому, как резко они вывалились на свет. Различить их раньше было совершенно невозможно. Расстояние между нами предательски быстро сокращалось.

В остывшем ночном воздухе пробежал электрический ток. Столкновение было неизбежно. Я чувствовал, как в жилах вскипает разбавленная спиртом кровь, а ладони сами сжимаются в кулаки. Я никогда ещё не участвовал в уличных драках, да и в школьных-то не особо участвовал, но пьяное сознание мигом подхватило общее настроение и выудило откуда-то из глубин сердца невиданную доселе храбрость.

Классика жанра. Вражеские стаи (стада) подошли вплотную друг к другу. Бездарь «случайно» задевает крайнего мужика плечом, тот выдаёт классическое «эй, ты чё?!», на что Бездарь выдаёт ещё более банальное «а чё не так?!», после которого друзья мужика (всем на вид под сорок), успевшие уже уйти на несколько шагов вперёд, резко разворачиваются на пятках. Пацаны невольно подпрыгивают на мысках, как боксёры, готовые ринуться в бой, и начинается словесная перепалка, как того требует этикет, вне зависимости от исхода которой последует драка. Во всём происходящем нет никакого смысла, но нам весело.

Трезвым краем мозга я понимал, что мы можем сейчас неплохо так огрести, они нас старше, все как один –довольно крупные бугайки, тогда как трое из нас были более ли менее спортивные, а вот Саня, Лёха и Грач –парни далеко не крупные. С другой стороны, их четверо, а нас шестеро, мы явно куда более ловкие, да и несомненно молодецкого задора и пьяной бравады у нас хоть отбавляй. В общем, драка начинается так: Вано и Бездарь один на один с двумя, Грач с одним, Саня с Лёхой с другим, я стою не у дел, не зная к кому примкнуть, и вдруг вижу, что из темноты арки вылетает отставшая часть компании – ещё два таких же великовозрастных пьяных вдрызг лба, за секунду протрезвевших от происходящего и со всех ног несущихся к нам навстречу с криком: «Наших бьют!»

И тут становится вообще не весело. Нас начинают конкретно му**хать, раскидывают друг от друга на метры, сбивают с ног, бьют кулаками по лицу, а тех, кто упал, пинают ногами. Вано с Бездарем ещё держатся, у Лёхи всё лицо в крови, Саня под мужиком, который сидит на нём и душит, меня, вроде бы стоящего в стороне, повалили последним и тоже начали бить, да так, что всё вокруг сначала слилось в одно пёстрое пятно шума и огней, потом превратилось в звенящую боль, смешанную с диким приливом адреналина, подавляющим страх.

Вдруг из темноты выруливает машина, из неё вываливаются ещё три взрослых мужика, бегут к нам с криком: «Э-хе-е-е-ей, пацаны!» и присоединяются к драке. «Ну всё, мы пропали, нас тут даже никто не услышит»,–проносится в моей голове. Мой правый глаз залит кровью, я мысленно прощаюсь с сознанием, как вдруг соперник слетает с меня, я со стоном сворачиваюсь калачиком и живым ещё глазом вижу, как один из вновь прибывших мужиков бежит по направлению к Ваньку, стоящему к нему спиной, согнувшись в борцовском захвате с соперником – оба едва перебирают ногами от усталости.

У бегущего к ним мужика в руках чёрный дешёвый пакет, который он поднимает над головой, и я кричу (мне казалось, что кричу, на самом деле я тихо хрипел): «Ва-а-ано-о-о, заду-у-у-ушит». Перед моим (единственным на тот момент) глазом пронеслась картина: пакет на голове Вано, мужик стягивает края вокруг шеи так, что они врезаются в побелевшую от давления кожу. Вано глотает ртом оставшийся воздух – пакет то облепляет лицо, повторяя его контуры, проваливаясь в широко открытый рот, то надувается как шар над плечами, которые начинают дёргаться в бескислородных конвульсиях….

Мужик же растаскивает Ваню и его соперника, орёт на всю улицу: «Паца-а-аны-ы-ы, ха-а-а-арэ-э-э,у нас пивас есть, давайте бухать!!!» Затем срывает пакет, как фокусник срывает ткань над ладонью вытянутой руки, на которой только что лежал чей-то кошелёк. Только в руке «фокусника» не пустота, а коричневая баклаха разливного, которую он поднимает над головой как факел мира (олимпийский факел из пластика янтарного цвета). Все в недоумении смотрят на него. Движение тел вокруг останавливается, мир наполняется лишь тихим гулом машин, проносящихся у нас над головами, и настаёт блаженное спокойствие, полное понимания того, что мы спасены…

К тому моменту из машины вылезли остальные друзья нашего спасителя, растащили последних дерущихся (скорее – обнимающихся), и через полчаса мы сидели уже все вместе, мужиков так пятнадцать, с запёкшейся кровью на лицах и руках, воняющих потом и пивом, в нашей любимой беседке, оплетённой багряными, как наша кровь, листьями винограда. Как оказалось, тот первый мужик только что вернулся из Самары, и они с друзьями везли на район ящик свежего жигулёвского пива, который мы в то утро благополучно и прикончили. Бездарь извинялся, что задел мужика плечом, мужики извинялись, что отп**здили молодых, мы все извинялись друг перед другом и братались, нажиравшись ещё больше.

Домой я вваливаюсь на дрожащих ногах. От меня кисло воняет перегаром, потом и кровью, которая долго ещё окрашивает убегающую в сток воду в коричневый, затем в алый, потом в едва розовый. Когда наконец вода становится бесцветной, я вылезаю из ванной и долго смотрюсь в зеркало, с ликующей гордостью рассматриваю свои первые боевые ранения и сладко засыпаю до самого обеда, проснувшись от кудахтанья бабушки над моим лицом.

Друзья по интересам

Осень того года неожиданно свалилась мне на голову. Это была моя первая осень в Москве за несколько лет, и почему-то я был уверен, что сначала сентябрь будет мягко увядать и опадать, одаривая последними тёплыми лучами, в октябре будут ливни и пряный запах сырости, исходящий от пёстрого ковра под ногами, и лишь в ноябре настанет ж*па. Случилось всё в точности наоборот))). Из года в год мы попадали в одну и ту же ловушку: ждали стремительной весны и тянущейся осени. На самом деле мгновенно пролетает лишь лето, а всё остальное время, без малого месяцев восемь, длится серая зима.

В самом начале сентября небо покрылось мглой, зарядили бесконечные дожди, сопровождаемые ледяным ветром, режущим руки. Никак не хотелось надевать перчатки и зимние куртки. Люди вокруг ёжились, двигались перебежками между домом, остановками общественного транспорта и работой, прятали носы в вороты и шарфы от чего у всех был какой-то угрюмый, озлобленный вид. Осень быстро переросла в зиму.

В начале октября пошёл первый снег, потом растаял, потом выпал снова. И так весь октябрь, до тех пор, пока тридцатого не ударил мороз, и снег наконец начал уверенно укрывать уставшую мёрзлую землю. Зима того года была очень долгой: с ноября, который выдался по-настоящему ледяным, по самый конец марта, который до последнего не уступал права весне. Потом вроде проглянуло солнце, но уже через несколько дней всё вновь замело, и так мело да таяло поочерёдно, как бывает это в нашей среднерусской полосе – до двадцатых чисел апреля. И если до Нового года сопутствующие холоду прелести были в радость, то после (в особенности когда наступила календарная весна)переносить это безобразие стало совсем невмоготу.

Но пока был октябрь, за окном шла ожесточённая битва снега с дождём, мы всё реже встречались на улице, предпочитая по выходным сидеть у кого-то дома, а вечерами будних дней тупить в подъездах, за неимением других вариантов. Мне нужны были бабки, и я устроился официантом в кафешку в центре, работая иногда по семь дней в неделю. По вечерам заглядывал к Ване или Роде, но всё чаще коротал плаксивые осенние вечера в одиночестве. Пацаны заскакивали ко мне постоять на лестнице, подолбить, и я всегда любезно впускал их, за что получал несколько вечерних плюх. Мой подъезд и правда был самым чистым и приятным, а лестничный пролёт двумя этажами ниже моего мы неплохо обустроили пепельницами, небольшой софой, на которой сидели по очереди, угорая, что не хватает только телевизора на трубе мусоропровода (бабушка была крайне не рада этому факту и жутко ворчала на мои увещевания, что мы будем вести себя тихо).

Не скажу, что веселье наше резко закончилось, скорее оно перестало быть потоком перетекающих друг в друга, нескончаемых летних дней и начало выдаваться порционно (отчего проходило с ещё большим остервенением), в основном по выходным, когда у кого-нибудь уезжали предки и можно было кутить в тепле на хате.

В один из таких вечеров мы залипли у Сухаря, почти все нанюханные феном, и только я, Марго с Асей, сам Бухарь и Родик, который почему-то решил выпить с нами вместо наркотиков, бухали текилу, привезённую Марго из дьюти-фри во время очередной поездки с предками за границу.

Мы облизывали тыльную сторону ладони меж большим и указательным пальцем, сыпали на это место соль, слизывали её с руки, запрокидывали рюмку и закусывали настоящим, жутко кислым лаймом. Процесс доставлял особенное удовольствие, ведь так мы казались себе искушёнными эстетами. Текила шла действительно легко, после трёх рюмок тепло приятно разлилось по всему телу, на лице повисла глупая улыбка и жутко захотелось выкурить сигарету.

Мы с девками вывалили в подъезд и расселись на бетонных ступеньках, весело гогоча, даже не обратив внимания, что у окна стояли Вано, Дима и Захар. Парни что-то активно обсуждали. Амфетамин в крови давал о себе знать. Резкие жесты да периодические непроизвольные, едва заметные конвульсии то и дело схватывают разные части тела: то стопа настукивает ритм, то челюсти скрежещут друг о друга, язык постоянно облизывает пересохшие губы, руки теребят подол футболки, постоянно хочется хрустнуть суставами – то шеей, наклонив голову вбок, то пальцами, дёрнув кулаком. Тело слегка ломит, но человек под наркотиком этого даже не замечает, ведь он на другой «скорости». Они говорили быстро, отчеканивая согласные и проглатывая гласные, их ополоумевшие глаза восторженно горели, будто тут, в этом замызганном подъезде, прямо сейчас ими совершается великое научное открытие. Их буквально трясло от чувства важности происходящего. В общем, типичное поведения для людей, нанюхавшихся фена. Когда девки закурили, перестав ржать, можно было наконец расслышать, о чём велась речь.


– Пацаны! – торжественно вещал Захар. – Мне кажется, мы отдалились друг от друга в последнее время. Мы же с первого класса вместе! Сколько ж это лет?! Ну вот что нас объединяет сейчас?

–Да-да, брат, я согласен! Всё верно говоришь! – горячо затараторил Дима, который в обычном состоянии довольно отрицательно воспринимал что-либо, сказанное Захой. Он недолюбливал его; хотя в школе они довольно близко общались, сейчас Дима не называл его не то что братом, но даже Захой, всегда произнося только полное имя.

–Да, да! – поддержал Вано не менее горячо.

– Да! Вот и я говорю! Короче, я чё тут подумал! Пацаны, мне кажется, нам надо приложить усилия, чтобы восстановить нашу дружбу!

– И ка-а-ак?! – Димас выпучил глаза так, словно это была самая интригующая затея из всех, что он когда-либо слышал.

– Вот смотри. Тебе, Вань, что нравится? Тебе вот нравится граффити, рэпчик. Ты на концерты ходишь. Ты в тусе. А тебе, Дим? Ты вот ходишь в пафосные места с нашими тёлочками тусить, верно? А я вот люблю футбол и околофутбол, да?

– Да, да, и что? – от нетерпения Вано аж закусил губу так сильно, что когда разомкнулись зубы, на ней выступили алые капли крови.

– Вот я и подумал, а давайте, типа месяц будем все вместе заниматься делом, которое нравится каждому из нас? Ну, месяц будем рисовать и гонять на концерты с Вано, месяц со мной на тренировки и матчи и месяц с Димой? – под конец он едва не сорвался на крик от возбуждения.

Пацаны просто рты открыли от восхищения.

– Да-а-а, блин, брат, это офигенно! Как же ты прав! Я тоже замечал, что мы все как-то ссучились!

–Да, да, – поддержал Дима, – это очень грамотная тема! Я тоже, понимаешь, чувствую, что между нами какая-то вражда! Неуловимая, понял, брат? Да я даже и братом тебя перестал считать! Господи, брат, прости. Я был неправ всё это время! – на его глазах выступили слёзы раскаяния…

Марго с Асей покатились со смеху.

– Эй вы, наркоманы! – окрикнули они парней, едва унимая одолевший их хохот.

Всё это время они молча слушали, хихикая и покуривая свой ментоловый «Вог» в ожидании концовки представления. Парни явно не отдавали себе отчёт в том, что орут на весь подъезд, а на лестнице давно присутствует публика.

–Что за херню вы несёте?! Ах-ха-ха, Бл*-*-*! Я ничего более бредового в жизни не слышала. Бо-о-о-оже, как это мило! Ах-ах-ах, – Марго чуть было не покатилась с лестницы, зацепившись за Асино плечо в последний момент.

– Просто воссоединение братства! Это так ми-и-и-ло! – Ася тоже совершенно не могла успокоиться. – Нет, вы слышали? Ах-ах-ха, и что, когда начнёте? – она со смеху завалилась на меня, рука её соскочила мне на колено, где задержалась чуть больше, чем задерживается случайно совершённое движение.

От неожиданности я встрепенулся и вытянул спину, удивлённо на неё посмотрев («ты сделала это умышленно или случайно?»), она же ответила лукавым взглядом и ловко от меня отпрянула.

Широкие блаженные улыбки пацанов в тут же превратились в гневные гримасы, они сразу начали орать на девок, мол, они тупые и ничего не понимают, пытались что-то им доказать, на что получили лишь один ответ: «Да вы нарики феновые! Завтра орать будете друг на друга, ха-ха-х».

Как оскорбительно было подобное отношение! Сомнение в подлинности их чувств и твёрдости намерений ранило изнеженные амфетамином сердца. От прежнего воодушевления не осталось и следа. Под влиянием наркотика позитивные эмоции достигают своего пика, вы фонтанируете красноречием и дифирамбами по отношению друг к другу, и точно так же, в мгновение ока, наркотик толкает вас в бездну уныния или кидает в огонь гнева (как же важно, чтобы в моменты приходов, окружающие люди были с тобой на одной волне!). Парни так разозлились и расстроились, что мне даже стало их жалко)).

Случалось так, что люди в компании были на разных волнах. Кто осел на диване, обкурившись и залипнув в мультики, кто разогнался феном так, что было уже не догнать, кто нажрался и тянулся включить музыку громче, уламывая всех продолжить кутёж уже в каком-нибудь заведении. Девки обычно пили, потом, называя всех наркоманами, заключали, что с долба**бами им делать нечего, и сваливали тусоваться (прихватив Димаса, каждый раз говоря ему пьяное: «Ну окей, ты хотя бы прилично выглядишь!»), а парни продолжали свои подъездные трипы в пределах района. Но каждые следующие выходные, иногда даже средь недели, мы всё равно собирались вместе и снова веселились как в первый раз, не думая о последствиях.


После одной из подобных тус на хате одного из товарищей Бездаря, добродушно нас вписавшего, мы возвращались на ранчо с Ваней и Рыжим на одном из первых троллейбусов. Было ещё темно, в салоне горел тёплый электрический свет, «тролль» полз не спеша по ноябрьской жиже, размазанной по всему шоссе, подолгу ожидая пассажиров на каждой остановке. В салоне не было никого кроме нас и скрюченного силуэта, очевидно мужского, словно сваленного в кучу в углу, за последней дверью троллейбуса. Мужчина этот был облачён в тёмные одежды, поношенные, мешком на нём сидевшие, издалека было понятно, что он долговяз (колени не помещались в пространство между креслом и бортиком перед автоматическими дверями, отчего были нелепо задраны вверх).

«Интересно, зачем он сел именно туда? – подумалось мне. – Ведь все места пустые…» Мы с пацанами устремились к центру салона и плюхнулись на четыре сиденья, по двое друг напротив друга. Я сел спиной к движению и начал разглядывать силуэт. Мужчина был болезненно худ – кожа словно облепила кости черепа и походила на тонкую сухую бумагу, точно у дряхлого старика. То, как он обхватил себя руками, как склонился головой к стеклу, как поджал колени, – всё это говорило о физической боли, которую он испытывал в тот момент. Его передёрнуло, и я мигом отвёл взгляд.

Мы продолжили весело трещать о своём, как вдруг из угла донёсся тихий оклик, в который были вложены все имевшиеся силы говорившего: «Лё-ё-ёха».

–Ты его знаешь? – удивился я.

–Да, хе-х, да это Левый, – небрежно махнул рукой Рыжий и, обернувшись к мужчине, приветственно махнул ему рукой. Чёрный скрюченный человек выдавил слабую улыбку и поманил слабым движением руки. Я удивлённо вскинул бровь.

– Подойдём? – предложил Рыжий.

–Да ну-у-у, – протянул Ваня, – оно тебе надо? От него воняет.

–Да ладно, забей. Пойдём. Жалко парня.

Рыжий сел через проход от него на одинарное сиденье, мы с Вано сели на такие же места, на которых сидели до этого, только ближе к нему – я лицом, а Ванька напротив меня, боком, вытянув ноги в проход. Мне было жутко любопытно, но в то же время боязно не то что приближаться к этому персонажу, но и открыто смотреть на него.

Подойдя ближе, я ещё больше ужаснулся. Впалые щёки, тёмные круги под глазами, а сами глаза блёклые, совершенно потерявшие свой цвет и свет, который исходит от взгляда здорового человека. Он постоянно поёживался, боязливо оглядывался по сторонам, что делало его похожим на маленького загнанного зверька. Части тела постоянно сводило судорогой: то нижняя челюсть съедет набок, постукивая по пути о верхние зубы, то руки словно подскочат на коленях (он обхватил свои локти, пытаясь унять дрожь в руках, и ещё больше согнулся), то колени сведёт и разведёт вместе резким движением. Лоб блестел от испарины, зубов почти не было, а те, что были, – тёмно-коричневые, разлагающиеся. Запах изо рта чувствовался на расстоянии, и от тела его смердело гниющей плотью и потом.

Я всё не мог оторвать от него взгляда, нелепо открыв рот, как не можешь оторвать взгляда от мёртвой птицы на асфальте, открытого перелома или физического уродства –чего-то отвратительного, но почему-то притягательного.

– Ч-ч-ч-ё Лёшка, ка-ка-как брат? – заикаясь спросил Левый.

– Авария-то? Да нормально. Как-как? Бухает, – Рыжий поржал.

– А это д-д-д-друзья т-т-твои?

– Ну да… Пацаны, – он представил нас поочерёдно. А потом представил нам Левого по имени, – а это Гриша, пацаны. Старшого моего давний корешок, – на что Гриша слабо усмехнулся, и от неожиданного смешка всё тело его свело судорогой.

– Ч-ч-ч-ё, пацаны, в-в-веселитесь?

– Ну, веселимся, – продолжал отвечать за нас Рыжий.

– Оно и п-по-онятно… – протянул Гриша, – дело м-мо-молодое. Я тоже в-в-веселился. Но сейчас не д-д-д-до ве-ве-еселья, – его опять скрутило, – сейчас д-д-ду-думаешь, как бы прожить, п-п-протянуть ещё хотя б-б-бы полгод-ди-дика… Или п-по-по-дохнуть быстрее, – он снова усмехнулся, и его согнуло пополам.

– А что? – только и спросил Ваня.

– Н-н-наркотики. Б-б-брат. Н-наркотики. Я знаю, вы м-м-молодые. Веселитесь. Думаете, что в-весело будет в-всегда. И, дай бог, оно т-так и б-бу-будет. Дай бог, оно н-не случится, как со м-м-мной. Да я сам в-в-виноват… Х-х-хотя… мы ж-ж-ж не знали, как оно б-б-бывает…А вы теперь можете на нас п-по-посмотреть, знаете к-как и не по-по-вторите… – он говорил всё это через боль, еле выговаривая слова, приходилось напрягать слух, чтобы понять его бубнёж.

– А чё с тобой? – бестактно перебил его Ваня.

Левый молча наклонился вперёд, точно его сейчас стошнит, и обессиленными руками, едва поддающимися его воле, медленно задрал штанину своих старых заляпанных пятнами брюк. То, что мы увидели, ещё долго яркой картинкой стояло у меня перед глазами. Всю голень и часть икры, начиная от колена и вниз, покрывала огромная гниющая рана, кишащая мелкими белыми червями. От увиденного меня чуть не стошнило, я резко начал сглатывать и часто моргать, отгоняя образ, оставшийся на месте опущенной обратно штанины.

– В-в-от, – сказал Левый, слабо улыбнувшись. – В-в-вот оно как б-б-бывает. Я скоро умру, наверное, и хорошо бы. Я уж-ж-е устал. Б-б-ольно очень, – он откинулся в угол, глухо стукнувшись боком затылка о стекло, но совершенно этого не заметив. Казалось, он резко заснул, тело его опало, расслабилось, но через несколько секунд его снова свело так, что Левый распахнул глаза и застонал.

Мы как сидели в оцепенении, так и не смогли встать до самой нашей остановки, потупив взгляд в пол. После очередной конвульсии Левый будто бы и правда заснул, а может, просто закрыл глаза – веки его подрагивали и было непонятно, от бодрствования это или от постоянных судорог.


Как потом сказал Рыжий, Левым его прозвали ещё в те годы, когда он был многообещающим футболистом, по всему району ходила слава о его знаменитом ударе левой ногой в девятку. Времена поменялись, и спортсмены оказались не востребованными. Те, кто не пошёл в криминал или охрану, в большинстве своём спились или снаркоманились. Злая шутка судьбы заключалась в том, что именно левая нога у него начала потом гнить. Как он так долго протянул – одному богу известно, колоться Левый начал ещё со старшим братом Рыжего.

Безобразная рана долго ещё мучила меня, всплывая перед глазами явным очертанием на фоне чёрного потолка, когда я пытался заснуть лёжа на спине, но мысли, как назло, особенно остервенело рвались в мою голову. «Вот ведь засада! – заключил я однажды во время одной из подобных бессонных ночей; мне наконец удалось отогнать от себя навязчивый образ, вызывающий вполне реальную тошноту, – никогда не знаешь, кто был до тебя на этих бл*тских сиденьях!» На этом связный поток сознания оборвался, и я начал проваливаться в сон, блуждая меж запутанных деталей прошедшего дня.

Первый Новый Год

Осень плавно переросла в зиму, снег падал и таял, падал и таял. Ртутный столбик неуверенно колебался между минусом и плюсом, сводя горожан с ума. Изо дня в день метеорологи ошибались на один-два градуса в пользу тепла, и ошибки эти вызывали неистовое раздражение, которое вряд ли бы случилось, ошибись они точно так же летом. Зимой же подобная оплошность означала, что на следующий день вновь будет таять только что навалившееся на землю покрывало, растекаясь под ногами чёрной жижей, а небо будет ныть и стонать мелким холодным дождём и заунывным непрекращающимся ветром. Вряд ли возможно представить в природе что-то более выматывающее, чем начало и конец московской зимы.

Да… Москва совершенно невыносима в ноябре и марте. Зачастую эти месяцы захватывают с собой близлежащие – октябрь, декабрь, февраль и апрель. Получается, что совершенно невыносимо тут по полгода, а вот другие полгода ты просто терпишь прохладу, радуясь тому, что не мёрзнут руки. Исключение составляет лишь удивительно удушливое, непонятно как забредшее в эту промозглую гавань тепло длиною в 6–8 недель. Главное – перетерпеть, дождаться. И получается, что ты всегда что-то терпишь и чего-то ждёшь. В ноябре, например, мы ждали декабря, потому что в декабре – Новый год. В декабре мы предвкушали и готовились. А что будет дальше – нас совершенно не волновало. Главным маяком надежды была наша знатная новогодняя туса в загородном доме Асиных родителей, которые улетали в Альпы кататься на лыжах.


Ася с Марго были девочками совсем другого сорта, другого общественного класса, нежели пацаны, семьи которых, в большинстве своём, жили если и небедно, то ужимисто. Многие воспитывались матерями, обычными работящими российскими женщинами, влачившими на своих плечах безрадостный быт. Ярмо обязанностей тяготило их годами, отчего провисала их грудь, подбородки, мешки под глазами, опадал и рыхлел нос, серела кожа, горбились плечи. Одинокие женщины, пытавшиеся дать что-то своим единственным сыновьям, объектам их всеобъемлющей (и оттого развращающей) любви.

Учителя, врачи, бухгалтеры, кассиры, билетёры – все те, чьи уставшие лица мы видим по ту сторону бюрократических затворок. Все те, от которых нас всегда отделяет банковское пуленепробиваемое стекло, плавно ползущая лента в супермаркете, стол в приёмной, окошко регистратуры. Хамоватые, громкие… или тихие и незаметные. Не по годам постаревшие.

Они сильно отличались, например, от Асиной мамы, которую знали и любили все пацаны. Успешная, стройная, современная – она держалась на равных, молодилась, громко смеялась, курила тонкие сигареты, учила детей плеваться. Порой вульгарна, ну и пусть, за то честно и свободно. Губы в яркой помаде раскрывались в европейской приветственной улыбке, обнажая красивые жемчужные зубы. Пусть неестественно, но всё же красиво. Такая же кудрявая рыжая копна волос, что и у дочери. Пусть поредевшая, но всё равно притягивающая взгляды. Смотря на эту женщину, хотелось жениться на Аське, не боясь того, что ждёт тебя через четверть века. Пусть это были лишь мечты, но как же приятно было в них верить.


Доставшийся России в наследство пережиток социализма уравнивал людей так, что в одном районе, в одной школе, в одном доме, в одном подъезде жила семья, которая могла позволить себе путешествия, дорогие вещи, машины, обучение детей в Европе, а в соседнем – семья, едва сводившая концы с концами. Кто-то жил в старой двушке впятером с попугаем и котом, а кто-то покупал пятую квартиру, сдавая четыре других.

Мы не мерили людей материальным благосостоянием. В нашей голове не было понятия классовости. Мы не сравнивали одежду, мы не считали кого-то выше или ниже себя, ориентируясь лишь на толщину родительского кошелька. Всех нас объединял район, все мы родились и выросли здесь, впитав в себя дух молодой России – страны разбитых судеб, на дымящихся руинах которых появлялось бесчисленное множество возможностей.

Ася с Марго были из тех семей, что жили выше среднего. Они дружили с нами, объясняя это так: с кем бы они до нас ни тусили, так весело не было никогда. Хотя у них было много богатеньких приятелей, Новый год они хотели отмечать именно с нами. Это льстило. Если у кого из пацанов и были дачи, то, как правило, хлипкие деревенские домики без удобств, в отдалённых садовых товариществах, совершенно не похожие на хорошенький двухэтажный коттедж неподалёку от Москвы, в который звала нас Аська.


В тот новый год обстоятельства сложились наилучшим образом: мы заранее скинулись на приличный стол и дорогое бухло, привезли аппаратуру и светомузыку для вечеринки, собрали всех, кого хотели видеть весь последующий год, и двинули отрываться на три дня, предварительно закупившись в гипермаркете всем необходимым. Нас ждали: шашлыки в беседке, обогреваемой живым огнём из печи, рэпчик и хаус, ящики алкоголя, коробки еды, наркотический угар. Мы начали готовиться чуть ли не за месяц, продумывая всё до мелочей, а последние две недели только об этом и говорили. И вот: пять машин, электрички, такси. Зипы с наркотиками, спрятанные в самых сумасшедших местах.

Ася и Марго намутили девчонок из своих универов. Все как одна красивые, стройные, в праздничных платьях. Они нарумянили и покрыли блёстками свои лица, ярко накрасили губы, сделали праздничный маникюр, причёски. Такие идеальные девочки, что даже в трезвом состоянии мы не могли оторвать от них глаз. Сначала они грациозно лавировали по дому на каблуках, потом танцевали босиком в зале, а под утро практически всеоказались голыми у нас в кроватях.

В ту памятную ночь я впервые попробовал экстази. Саня выпотрошил полсигареты, оторвал свободный край, завернул гранулы, похожие на крупную соль, и предложил мне. «MDMA, – коротко пояснил он, протягивая руку, – будешь?» Я согласился так же легко, как согласился летом покурить травы. «Да, давай», – лишь сказал я, как и в тот день, когда мне впервые протянули бутылку, наполненную густым сизым дымом.

Я всегда был против наркотиков. Нет ничего более переменчивого, чем человеческие убеждения. Жизнь частенько разворачивает на сто восемьдесят градусов, делая приверженцем того, что сам когда-то отрицал, презирал, не понимал. Убеждения, принципы, идеи – всё рушится под натиском времени, проходящего бесконечной чередой обстоятельств. Человек – слабое существо, неспособное противостоять искушениям, берущим начало в его тайных желаниях. Никогда не говори «никогда».

«Глотай, запив большим количеством воды. Прямо до дна стакан, – велел он, – и жди». Ничего не происходило. Это разочаровывало и злило.

– Сань, почему ничего не происходит?

– Чувак, расслабься и жди, оно должно раствориться в желудке, попасть в кровь и ударить по мозгам. Не всё сразу.

– Дим, можешь не курить в комнате? – зло бросил я Димасу через плечо.

Запах сигаретного дыма раздражал. Кружилась голова. Все вокруг громко смеялись и вели непринуждённые разговоры. Беспечность парней и вульгарность девушек выводили меня из себя. Я огрызнулся на какую-то тёлку за громкий, «ржачеподобный» смех.

– О-о-о, пацаны, кажется, кого-то начало переть! – со смехом сказал Захар, хлопнув меня по плечу так, что в глазах потемнело и тошнота подступила к горлу.

– Меня не прёт! – выкрикнул я и глубочайше оскорбился.

– Чувак, успокойся. Дыши ровно. Не злись)) Ты злишься на всё. Заметил? Это первая реакция, – сказал Захар, хитро прищурив глаза.

Я слышал голос Бездаря словно впервые, его лицо расплылось в глазах мутными пятнами. Тянуло блевать. Рвота подступила так резко, что я еле успел выбежать из просторного подвального холла в тёмный коридор, в конце которого блестела позолотой ручка двери в уборную. Меня стошнило два раза, бросило сначала в холод, потом в жар, потом снова в холод. На лбу повисли ледяные капли пота, они стекали, застревая в бровях и оставляя за собой на висках ледяные влажные линии, словно медленно ползущие слизни. Меня передёрнуло от их солёного привкуса, случайно оказавшегося в уголке рта. Я чувствовал каждую каплю, словно кто-то медленно водил по коже маленькими кусочками льда. Меня затрясло ещё больше. Я вернулся в комнату на дрожащих ногах, бледный как смерть. Все бросились спрашивать, как я себя чувствую, успокаивали, говорили, что рвота – это нормальная реакция организма, что «первые разы все блюют», что «сейчас начнётся».

Голоса находящихся в комнате слились в единый гул невыносимой громкости, проникающей волнами прямо под кожу, словно египетские скарабеи, панцирь которых переливается бензиновым отблеском. Я кожей чувствовал вибрации голосовых связок, и ощущение это было больше, чем игра воображения, но меньше, чем галлюцинация. От чувственных ощущений внимание резко переключилось на душевные переживания. «Я –человек, личность, индивид, душа. Я – это то, что сидит внутри черепной коробки, то, что находится в самой сердцевине сердца, всё вокруг – лишь звук, доносящийся извне. Я…» Краешком сознания я всё ещё помнил, где нахожусь и что происходит, мне нестерпимо захотелось вернуться в реальность. Я усилием воли заставил себя вынырнуть из тёплого покрывала ладоней, уткнувшись в которое сидел на краю дивана в людной комнате, как мне казалось, уже с час, утопая в своих одновременно освободившихся и запутавшихся мыслях. На самом деле прошло не более пяти минут.

Вынырнув, на поверхности реального мира я увидел ковёр. Старый тёмно-серый ковролин, повидавший многое. Им был застелен весь подвальный холл с бильярдным столом по центру, диванами, креслами, барной стойкой и мини-баром из красного дерева по периметру. Ковролин с повторяющимся узором из более короткого ворса: индийские огурцы с витиеватыми отростками, расходящимися загогулинами, пышными цветами и резными листочками. Огурцы танцевали с цветами под музыку, доносившуюся с первого этажа, причудливо кружась, листочки дрожали, словно от тихого морского бриза. При мысли о море пол под ногами пошёл волнами по нарастающей – от штиля, с едва уловимым колыханием, ударяющим белым пенным краешком в висок, до сильных волн, которые сбили меня с ног, и я грудью плюхнулся на ковёр, широко распластавшись, чтобы удержаться на колеблющейся поверхности. Всё это время огурцы вертелись, ветви переплетались, цветы распускались ещё краше и уползали на длинных стеблях к углам комнаты. Я лежал на полу, покачиваясь на ковровых волнах и кричал: «Этого не может быть! Я же вижу это! Я вижу! Значит, это происходит! Я понимаю, что это невозможно, но оно есть!»

Через какое-то время полотно ковра подо мной успокоилось, и я обнаружил себя лежащим в странной позе: на животе, прижавшись распростёртыми руками, прильнув щекой к старому вонючему ворсу, от которого несло сыростью и табаком. Я приподнял голову, с опаской проверяя, не шевелятся ли растения на рисунке, но они были бездвижны.

Я сел, опершись спиной о сиденье дивана. В висках стреляло. Обхватив голову руками, я оглянулся вокруг себя. Улыбающиеся лица друзей были обращены ко мне. Совершенно иная волна захлестнула меня в тот миг, волна любви – переполняющая и рвущаяся наружу. От их взглядов исходили такое тепло и доброжелательность, что моё сердце рвалось на части, мне хотелось только одного: любить их точно так же, как любят они меня. Да даже не надо, чтобы меня любили. Просто любить. Ближнего своего. Врага своего. Всякую тварь живую.

Меня захлестнуло безграничное чувство вины за свою неоправданную злость на Заху и Диму. На всех пацанов. На пока что не знакомых мне муз неземной красоты (коими были в тот момент все присутствующие девушки). Я чуть ли не на коленях подполз к стоявшим у бара ребятам (единственное, почему я был не на коленях, – страх оскорбить их ещё больше) и взмолился: «Паца-а-а-аны-ы-ы, простите, что я злился! Блин, вы таки-и-ие офигенны-ы-ые, я так виноват!»

Пацаны в унисон заржали: «Ну что ты, паря, забей. Всё нормально. Ты как? В порядке? Ковёр не шевелится больше?» –со смехом спросил Захар. «Пойдём тусить! Вставай со своего ковра! Надень очки только, чтобы девочек не пугать!» – кто-то протянул мне китайский «Рэй-Бэн». Кто-то помог встать на ноги. Я не мог перестать извиняться. Ну не заслужил я прощения, помощи, доброго отношения! Их снисходительные смешки в ответ казались лишь исключительной добротой смеющихся.

«Умойся!» –велели мне. И тут я почувствовал, что насквозь вымок от пота. Рубашку можно было выжимать, словно я и правда плавал в море. Меня под локти отвели в душ. Это было что-то совершенно фееричное. Струи тёплой воды унесли меня в рай, из которого не хотелось возвращаться. Я разговаривал с водой, целовал её, собрав в ладони, благодарил за то, что она даёт людям жизнь, визжал от наслаждения при нежных прикосновениях маленьких струй к моей коже. Это было тотальное сумасшествие.

Саня буквально вытолкнул меня из душа, запихнул в пушистый банный халат, впитавший в себя запах смолы и эвкалипта, и мы долго прыгали по комнате, обхватив руками плечи друг друга, упёршись лоб в лоб и крича во всю глотку, что мы С-Ч-А-С-Т-Л-И-В-Ы. Потом он подал мне бельё, джинсы, дал чистую белую футболку, я оделся, подошёл к зеркалу и увидел самого красивого человека на земле. Самого сексуального мужчину, стильного красавца. С несвойственной мне самодовольной уверенностью я взъерошил мокрые волосы, чтобы они стояли торчком, ещё раз повертелся перед зеркалом, точно девчонка, и мы пустились бегом наверх – навстречу громкой музыке, разрывающей на части весь дом.

Всё, что было потом, не сильно отличалось по накалу страстей. Я любил себя, всех окружающих, весь мир, всю Вселенную. Кто-то притащил на вечеринку диско-шар, и он казался мне небесным светилом. Музыка разрывала душу, вытаскивая эмоции такой силы, что, столкнись они друг с другом, произошёл бы ядерный взрыв. Я разбрасывался признаниями в любви, жарился в собственном огне и трясся от невесть откуда взявшегося ощущения – будто меня окропили ледяными брызгами. Курил одну за одной. Смеялся и орал от счастья.

Спустя несколько часов меня начало отпускать, безумие плавно и мягко сходило на нет. Сначала успокоилось тело. Нервные окончания перестали походить на оголённые провода, одно прикосновение к которым вызывало замыкание в мозге. Улеглась буря эмоций, я больше не повторял слова любви, не тряс людей за плечи и не визжал от радости. Я почувствовал боль искусанных губ. Ощущение скрипящих друг о друга зубов больше не доставляло удовольствия, наоборот, челюсти ныли, словно после наркоза. Суставы ломило, мышцы болели, но сна не было ни в одном глазу. В голове роились не слишком приятные мысли, появилось чувство раскаяния, разочарования, размышления о бренности бытия и тщетности поиска смысла происходящего – всё это требовало немедленного изложения в словесной форме.


Глаза, привыкшие к темноте, различали очертания мансарды: старые пыльные шкафы, какие-то стулья, кресла, сумки, вещи, валявшиеся на полу. Покатая крыша встречалась с полом, образуя острый угол. Мы лежали с Асей в углу на огромном, бархатном на ощупь надувном матрасе. Я – на спине, без футболки, а она – на боку, лицом ко мне, положив щёку мне на плечо, а другой рукой тихонько водила по моей коже. Белки её глаз горели в кромешной темноте.

Я уже час выливал на неё поток бессвязного бреда, философствуя и умоляя не останавливаться водить пальцами по моей коже, цепляясь за ускользающее, затухающее наслаждение от её прикосновений. Она так и заснула – уткнувшись носом мне в грудь, перекинув обезволенную руку через мой живот, от чего мне было тяжело дышать, но я не смел шелохнуться в маниакальном страхе потревожить её сон, но и был не в силах заснуть сам, не сменив перед сном позу.

Казалось, я провёл долгие часы без движения, в темноте, наполненной лишь дребезжанием стен и пола от раскатывающихся снизу басов, и мучился сожалением о содеянном. Я клялся себе никогда больше не употреблять наркотиков. Новогодняя ночь, которая только что была чистым кайфом, под утро обернулась неведанными ранее душевными терзаниями. Совесть душила меня. Я думал о Боге, возмездии, ответственности, предательстве. Мысли эти были скользкие, я не мог уловить ни одну из них, ощущая вкус оставленных ими эмоций и ещё больше мучился собственным бессилием. Только лишь когда блёклое утро закралось вымученным светом в узкие чердачные окна в крыше, я смог заснуть, но и сон этот не принёс облегчения, так как все последующие часы я словно находился на грани меж забытьём и реальностью, слыша все звуки, чувствуя всё происходящее, но не осознавая всё в полной мере.

Проснулся я лишь под вечер первого числа, жутко замёрзший, не найдя рядом с собой тёплого Асиного тела, согревающего меня добрую половину наступившего дня.

* * *
Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Я корил себя за ту лёгкость, с которой переступил новую грань, но мне льстило, что я вроде как встал на одну ступень со всеми пацанами (только вот вопрос: ступень ниже или выше?). На следующее утро все поголовно обсуждали свои трипы, бахвалясь тем, кто больше употребил, кого больше вставило и кто продержался дольше остальных.

Пацаны не без зависти слушали мою историю, приговаривая, что ничто не сравнится с самым первым приходом. Те, кто только пили, не помнили половину ночи, делясь отрывистыми впечатлениями. Трезвенников среди нас не было вообще. Даже Грач нарушил свой обет воздержания от интоксикаций и сожрал какой-то кислоты с Вано. В общем, вечеринка по всем мерками прошла на ура. Последующие два дня мы откисали, попивали пивко, жарили шашлыки, смотрели фильмы, курили гашиш и медленно разъезжались в Москву маленькими группками.


Разговоры в компании почти всегда сводились к наркотикам. Либо мы обсуждали, где намутить, либо делились впечатлениями от пережитого «кайфа»: скучного (как в дни обычной конопляной тупки) или безумного (когда в ход шла синтетика). Все действия, происшествия, вся жизнь с её радостями и печалями – всё вертелось вокруг властного божка – наркоты, но при этом все мы искренне верили, что не торчим, что с лёгкостью слезем, что «это нормально и все так делают».

– Пойми, – говорил мне Вано, затянувшись и передавая косяк дальше по кругу, – таким молодым, как сегодня вечером, ты не будешь уже никогда! – выдыхая дым – Я это у Паланика прочитал. Фраза понравилась, – откидываясь на спинку кресла-качалки, которое ухнуло в тёмную глубь комнаты и через секунду вынырнуло под свет тусклой лампы каминного зала на первом этаже, где мы протупили большую часть выходных.

– Да, Вань, ты прав, – задумчиво ответил я, не сводя взгляд с тлеющего конца косого.

– Не боись, достанется тебе, достанется! – Ваня поймал мой нетерпеливый взгляд и со смешком ткнул кулаком в плечо в момент, когда кресло прилетело под электрические лучи и снова исчезло в темноте.

Косяк шёл по рукам, кресло скрипело, в камине потрескивал огонь. Всё первое число мы травкой и виски с колой глушили дерьмовое настроение, оставленное нам в память о прошедшей ночи, девчонки бухали любимую текилу, заедая её лимоном и морща носики. Алкоголь пился как вода. Тогда я ещё не знал, что такое качели, и как плохо бывает после трипа. Я не чувствовал ничего, кроме лёгкой усталости и задумчивости, в которой прошли все последующие дни.

Задумчивость эта сеяла странные мысли и чувства. Я всё пытался собрать их в одно целое, понятное для себя явление, но у меня совершенно ничего не получалось. Край моего взгляда всегда касался Аси, оказывающейся то там, то здесь в поле зрения. Я насильно прятал этот взгляд в страхе, что она обнаружит, как бесстыдно он останавливается на её круглых плечах и рыжих, как огонь, волосах; изгибе её локтя, испещрённого тонкими полосками, словно мятая папиросная бумага; её крупных бёдрах. Детали её внешности, вроде бы такие привычные, вдруг цепляли меня, как рыболовный крючок, и я всем нутром трепыхался, стараясь отцепиться, не задерживаться на притягательных образах слишком уж долго (не дольше десятой доли секунды, чтобы никто не заметил).

Но больше всего меня беспокоила досада, которую я смутно чувствовал каждый раз, когда Ася оказывалась рядом с Ваней. А оказывалась она часто. Между ними проскальзывало нечто зыбкое, едва заметное, но всякий раз бросающееся в глаза и почему-то колющее меня. Вот он невзначай коснулся её локтя, когда она пробиралась мимо него через ребят; вот он именно её попросил подать пепельницу; она сделал ему чай… Мелочи, которые я отчётливо вылавливал из общей суматохи, и они волновали меня куда больше, чем случайные образы её плавных черт.

В ночь с первого на второе все разошлись спать, когда уже светало. Я поднялся на мансарду, долго елозил на том же матрасе, на котором прошлой ночью лежал с Асей, и никак не мог смириться с тем, что он неприятно пах резиной и наэлектризовывал волосы (вчера я этого не заметил). В комнате было душно, но стоило скинуть одеяло, и я тут же замерзал от струящегося по полу сквозняка. Одеяло, принесённое мне из чулана, было старым, залежавшимся, от него веяло сыростью, а утренний свет, проникший через узкие отверстия в потолке, наполнил комнату холодом. Спустя полчаса терзаний я обнаружил, что меня мучает жажда, и, возможно, утолив её, мне наконец удастся избавиться от неприятных мыслей и заснуть. Пришлось вновь натянуть джинсы и спуститься на кухню.

Лестница, соединяющая все этажи дома, брала начало в прихожей, и попасть на кухню можно было только лишь минуя арку, ведущую из прихожей в зал. Ещё издалека я почувствовал чьё-то присутствие в зале: в камине до сих пор потрескивали угли, слышались шорохи и бормотание приглушённого телевизора. Внутри меня всё съёжилось, словно я наперёд знал, кого там обнаружу, и я попытался как можно быстрее пройти мимо злополучной арки, чтобы не смотреть в зал, но одной секунды было достаточно, чтобы увиденное впечаталось в память на все последующие дни: она – прильнувшая спиной к его боку, и он – широко раскинувший руки на спинке белого кожаного дивана.

«Это ни о чём не говорит!» – сказал голос в моей голове. «Они курят один косяк на двоих!» – возразил другой голос. «И что? Мы курили один косяк на всех!» – «Да, но она лежит на нём. Они практически обнимаются. Посмотри на его довольное лицо!» – «Они друзья с детства!» – «Она рылась в его телефоне, пока её стоял на зарядке». И как я сумел разглядеть все эти мелочи за чёртову долю секунды?! «Всё так безобидно!» – «Но…» Голоса в моей голове никак не успокаивались.

Но… в их расслабленной позе, в отсутствии страсти, в тихом, безмолвном комфорте физической близости было что-то очень весомое. Такое, какое бывает между людьми спустя много лет супружества. Я как можно тише открыл кран фильтра и целую вечность наливал воду в стакан, прислушиваясь к тому, что происходит в зале. Но там ничего не происходило. На обратном пути Ваня меня окликнул, я ответил неуверенной улыбкой и поднял стакан воды над головой, объясняя причину своего появления, словно извиняясь за то, что потревожил их. «А-а-а, – протянул Ваня. – Ну, спокойной ночи, брат». «Бра-а-а-ат», – язвительно передразнил голос в моей голове, другой голос шикнул на него, а я лишь ещё раз неуверенно улыбнулся и почти бегом вскочил на мансарду, расплескав полстакана.

Я ворочался ещё больше, стараясь отогнать ужасное чувство, сковавшее меня с того самого момента, как я увидел их на диване: «Он твой брат! Да ладно, тебе-то какое дело? Подумаешь, они дружат с детства, это нормально! Они наверняка всегда так общались, просто тебе было всё равно! Да забей, это просто отхода после экстази, через неделю ничего этого не будет!» Я придумывал всё новые и новые доводы, приняв которые я наконец смог бы заснуть. Не помогало. Только спустя полтора часа мысли наконец начали путаться, и я провалился в тревожный сон, в котором Ася с Ваней лежали под вонючим одеялом, меня накрывало ковром с живыми цветами, а на диване сидела Марго и смеялась над нами.


Помимо всего этого был ещё один занятный крючок, который цеплял в те выходные далеко не меня одного. Исключительно странные, невесомые, но всеми уловимые интонации, жесты, взгляды и движения между Марго и Рыжим. Всё это выглядело не больше, чем затянувшаяся пьяная шутка, но я (вновь с неприятной для себя досадой) отмечал, что у творившегося между ними была одна природа с тем, что происходило между Ваней и Асей. В подобных случаях никогда нельзя говорить наверняка, но все вокруг чувствуют и понимают что происходит.

Не всегда можно сказать, каким цветом художник нарисовал море, а каким небо, но совершенно очевидно, где море, а где небо, даже если море красное, а небо чёрное. Дело не в знакомых всем образах, а в ощущениях моря и неба, талантливо переданных на холсте.

Так и в любви. В ту ночь все чувствовали грань между безразличием и чувствами, которую Марго с Лёхой неожиданно преступили. Их отношения не были сформировавшимися и понятными даже им самим. Они не имели ярких оттенков. Словно акварельная тень. Даже не на бумаге, нет, просто развод на палитре, оставленный в попытках найти нужный оттенок. Но тем не менее существующий, видимый, настоящий.

Лёха как-то по-особенному посмеивался и прикалывался над Ритой, она смеялась так, словно только она одна могла понять эту шутку. Именно у него она спрашивала сигарету, на что тот отвечал: «Пойдём, я тоже покурю!» – и они пропадали на час. Он точно так же, как и Ваня (я сразу увидел сходство, и откуда-то взявшаяся злость сковала дыхание; позже я пытался поверить, что злился сам на себя, а не на друга), невзначай касался её руки или талии. Она точно так же замирала при этих прикосновениях, придавая им ещё большую значимость. И всё это мне очень и очень не нравилось. Хотя за Лёху, в общем-то, я радовался.

Вопросы Веры и Любви

– Я Лёхе на Рождество крестик подарил, – сказал мне Саня, лепя плюхи на подоконнике лестничного пролёта в моём подъезде, пока я неспешно курил сигарету, сидя на нашей любимой старенькой софе.

Было девятое января, и в Москву пришла настоящая зима, подменившая наконец октябрь, растянувшийся на три месяца.

– Сказал: «на, тебе, Лёха, пусть тебя Боженька бережёт!» – Саня ловко подцепил плюшку краешком сигареты, помолчал, пока она тлеет в бутыле, и протянул мне (правило районного этикета: кто лепит, тот курит последним). – Боюсь я за него, понимаешь? Может, хоть так пронесёт.

–Да ладно тебе, что такого? – спросил я, выпустив жалкие остатки дыма из лёгких.

–Да х*р его знает. Потерянный он какой-то. Боюсь, совсем потеряется.

– Ну-у-у, это будет его выбор.

–Его или не его – сложный вопрос. Он добрая душа, но мозгов нет. Не с теми людьми общается, думает, что они за***сь, молодцы, а по факту – районный сброд наркоманов и барыг калибра покрупнее, чем Бездарь. Да, они толкают нормально, но делают это без мозгов – своим же, а значит, удача лишь вопрос времени. Хотя Рыжий говорит, мол, там крыша какая-то. Но ты сам понимаешь, что такое крыша? Крыша – она крыша лишь до тех пор, пока ей это выгодно, а как самих за жопу возьмут, так и потащат всех за собой. Да и хрен бы с ним, стрёмно то, что они там сами все плотно сидят. Я этого не понимаю. Ну ладно кислота, на неё хотя бы не сядешь так, как на грёбаный фен, и для здоровья не так вредно. Да, дороговато, но лучше её по праздникам, чем долбить дерьмо каждый день. От фена крышу срывает нормально так, он здоровье сжирает, понял? Кальций из костей вымывает. Гниют зубы, отслаиваются ногти, волосы лезут. Шутки шутками, но пара лет – и ты, считай, инвалид, хотя начинается всё, как всегда, весело. Я как-то на одной тусе был… В коттедже. И там тёлка феновая была, стра-а-а-ашная, понял? Как моя жизнь. Зубы все гнилые, кожа серая, фу, бл*, – Саню аж передёрнуло от воспоминания.–Чуваки её в бассейн кинули, понял? А у неё парик слетает, прикинь? А под ним, короче, клочки волос. Внатуре прямо редкие. То там, то здесь, как мох на пеньке. Вот тогда я реально чуть не сблевал. Её даже никто трахать не стал.

– О Господи, жесть какая-то, фу, бл* – только и ответил я на весь его рассказ.

– Да, натуральная. Позвали её, потому что она с каким-то барыгой тусит и на халяву приносит этот самый фен. Жесть, короче, полная. Ладно, когда парни… Но когда бабы, девушками я их назвать не могу,–вот это дичь. Я вообще не могу смотреть, когда бабы нюхают или курят. Сразу хочется по еб***нику дать и спросить: «Ты, сука, что делаешь? Тебе ещё детей рожать, падла!»

– Да такие не рожают!

– Рожают, рожают, поверь! Таких дебилов, как мы, – он заржал и харкнул прямо на пол, – ладно, хрен с ними. Пойдём.

– Сань, ну вы сами ведь все нюхаете!

– Кто? Я против фена!

– Ну, ты – да, но Захар, Димас, даже Ваня. Все. Родя… Грач нюхал и соскочил же. Вроде как.

– Ну да, но это другое. Бывает дело, иногда, понял? Но не каждый день. Пацаны понимают, что это за шняга.

– Ну и где эта грань?

– Ну вот и я говорю. Грань тонка. Тут много что чего влияет, понял? Мозги опять же. Сила воли. Лёха ведомый, сам знаешь. Да ладно, по*** мне, если честно. Просто надеюсь, что Бог его сбережёт, добрая душа у него, понимаешь?.


Через две недели мы стояли на том же месте с пацанами, и Рыжий рассказывал, как они с Саней восемнадцатого числа обожрались кислоты перед тем, как пойти на крестный ход. Ходили там со всеми верующими, да ещё и в прорубь ныряли. «Вот вы уроды, реально! – угорал Ваня, – это что за вера такая у вас?». «Да ладно, поржали зато…» – сухо отрезал Саша, лишь стрельнул чёрным кусачим взглядом из-под косматых бровей в Рыжего, когда тот в своей обыкновенной беспечной манере, подражающей старшим, ответил: «Ой, бл*, забей, да по**й вообще».

* * *
Не было никаких сомнений, что между Марго и Рыжим что-то происходило, но все отказывались в это верить. «Кто угодно, только не Лёха! – возмущался Захар. – Он же реально дебил!»

– Ну почему ты так говоришь? Он хороший мальчик! – вступилась за подругу Ася в один из праздничных вечеров, когда у Димаса зависала вся туса, кроме двух голубков (Ася божилась, что Рита не с Лёхой).

– Ась, ну бл*, ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю, он наркоман и долб**б!

– Ой, да ты просто завидуешь, что она не тебя выбрала.

– Пф-ф-ф, да не очень-то и хотелось. Пипец пара: истеричка и наркоман, – Заха наигранно закатил глаза и заржал.

Тема отношений Рыжего и Ритки как-то особенно волновала его. Он постоянно подстёбывал их, сплетничал за их спинами и громче всех возмущался то понося Лёху, то Марго.


– И чего его всё никак не отпустит? – задумчиво спросил я, затянувшись сигаретой, когда мы вышли покурить в подъезд с Ваней и Асей (Дима ввёл тогда новое правило – не курить на кухне).

– Что ребята встречаются? – уточнила Ася.

– А они встречаются? – поймал её на слове Ваня.

– Ну Вань. Не знаю. Ритка ничего не говорит. Честно. Отговаривается, мол, «мы просто общаемся». Ну и вообще, что за детский сад – встречаться, не встречаться… Если между мужчиной и женщиной что-то происходит, это уже отношения, как ни крути. У каждого по-своему всё случается. Мы же не в школе, чтобы было: «Объявляем всему классу – мы пара! Потому что уже поцеловались». Ну вы меня поняли…

– Да не, не, – Ваня безразлично пожал плечами, – мне вообще всё равно, Ась. Что за бред – это обсуждать?

– Ну, знаешь ли, Захару, вот, интересно! – улыбнулась Ася и, в отместку за то, что он её поймал на слове, передразнила его, точно так же пожав плечами.

– Так почему его так цепляет всё-таки? – мне стало как-то неприятно наблюдать их кривляния, и я сменил тему.

– Ну Ваньк, может, он к Ритке неровно дышит? А может, он просто такой – бесит его, когда кому-то хорошо. Он же во всём хочет быть первым. А тут вроде красивая девчонка, со всеми по-дружески, но всё-таки на кого-то запала, но не на него. Ну и мы с вами как-то не очень общались последние годы, получается, Заха нас в тусу и привёл. Может, ревнует по-дружески, а может, чувствует свою вину, что она с таким нариком?)))

Все пацаны немного соревновались в том, кто лучше общается с девками. Но Заха искренне считал, что именно он занимает какое-то особое положение, которое на деле выражалось лишь в том, что Бездарь всегда больше всех набивался к ним в компанию, стараясь потеснить их закадычного дружка – Димаса.

– Да не-е-е, тут явно не просто дружеское. Я ж тебя к нему не ревную, – Ваня кивнул на меня и хлопнул по плечу, – когда вы вдвоём оказываетесь, а?

Аська сморщила носик и покачала головой, мол, это была тупая шутка, а мне ещё больше захотелось провалиться сквозь землю, особенно после того, как Ваня в голос заржал так, будто я не был подходящим примером для сравнения.

– По-моему, он явно неровно к Марго дышит)). Всегда так остро на неё реагирует. Это прямо ми-и-и-ло Всегда пытается показать, что ему пофиг, хотя какой там пофиг, если он постоянно обращает внимание? Пусть и в негативном ключе…

– Ты думаешь, Заха тоже на неё запал? – усмехнулась Ася.

– Да не знаю я! Мне вообще по! Что за тупая тема? – подытожил Ваня наше обсуждение, затушив бычок о мусоропровод.


Если Аська была «своей в доску», резкой, с мальчишескими повадками, никогда не гнушающаяся крепкого словца, могла на равных обстебать кого-то, наехать, послать, напиться, могла накуриться вместе со всеми и зависнуть с одними пацанами до самого утра, не обращая внимания на их мат, то Марго была другого сорта.

У Аськи была простая, природная, слегка дикая красота: копна рыжих неуложенных волос, розовые щёки, фарфоровая кожа с нежным персиковым пушком. Про неё можно было сказать «кровь с молоком» – девочка не миниатюрная, крепкая без всяких на то усилий. Сильная телом и характером. Она по-своему привлекала безбашенностью, той свободой, которою мог бы обернуться полёт с ней… Марго же была её противоположностью.

Знаете, есть такие женщины, в которых будто воплощено понятие женственности. Женственность не приобретена ими, а дана с рождения. Осанка, манеры, жесты, мимика, речь – всё складывается в одну совершенно восхитительную картину. Мужчины таких обожают и превозносят, робеют перед такими, считая себя их не достойными.

Марго была такого сорта. Каждый её взгляд, каждое слово, каждое движение – всё воплощало осознание собственной красоты, которой она играючи управляла, как виртуозный музыкант со своим инструментом. Иногда она будто бы совсем не замечала её, в такие часы Рита была «своей», понимающей подругой, красивой пацанкой, которая могла сидеть на лавке и пить пиво из жестяной банки, а иногда она возводила свою красоту до таких небес в наших глазах, что мы робели даже поцеловать в щёчку на прощание, и маски эти она меняла с мастерством зрелой дивы, а не молоденькой студентки.

Какая бы маска на ней ни была, она всегда несла её с достоинством на статных, узких, точно вырезанных из камня плечах. Худенькая, невысокая, светленькая, с тонкой шеей, тончайшими запястьями и длинными изящными пальцами. Она умела одеваться, всегда была с аккуратным маникюром, красиво уложенными волосами. Даже в толстовке с пучком на голове она была девочкой с обложки журнала. Большие карие глаза, от природы длинные ресницы, густые русые волосы до плеч – мы все молчаливо сохли по ней, прекрасно понимая, что этот фрукт зреет не для нас, и потому давно забили даже на мысль о том, чтобы его сорвать)).

У таких, как она, обычно две проблемы. Первая – они не способны любить кого-то, кроме себя. А точнее, они настолько любят себя, что любовь мужчины лишь дополнение к этому чувству, снисходительное позволение быть объектом чьих-то чувств… и абсолютная неспособность дать что-то взамен. Вторая проблема… Если уж они и влюбляются, то в совершенных придурков.

Из всех парней Марго подошли бы все, кроме Рыжего. Даже Аська пожимала плечами, когда все расспрашивали, что она знает. Вроде как Марго с Лёхой гуляли вдвоём, переписывались, постоянно переглядывались и смеялись одним им понятным вещам. Они могли взяться за руки, отстав от толпы так, что мы лишь слышали их смешки за нашими спинами. Кто-то из нас обязательно поворачивался и как-то над ними прикалывался, но видно было, что этим двоим совершенно плевать.

Было ясно, что нет там ничего больше безобидного гуляния под луной, которая в особо яркие зимние ночи отражалась от снега и наполняла район мягким мельхиоровым сиянием, сглаживающим безобразие его одинаково старых и мрачных домов. Я долго не мог понять, тогда что же там было?

Лёха – полнейший раздолбай. Худющий и долговязый как макаронина, да хрен бы с этим, он был тем ещё жуком, и хотя все его почему-то очень любили, мне иногда казалось, что он довольно подлый и хладнокровный человек, которому насрать на всех, кроме себя. Однажды Ася произнесла про подругу одну фразу: «И как вот Ритка может быть такой женщиной-женщиной? Ведь у неё нет матери».

– Нет матери? – переспросил я.

– Да, а ты не знал? У неё мама умерла, когда она маленькой была. И она осталась с отцом.


Я тогда как-то не особо вдумался в это, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, как многое это объясняло.


Их непонятное родство с Лёхой. Её невероятную женственность, которая будто была взята из старых голливудских фильмов и с обложек журналов, а не от реального человека. Маленькая девочка, лишившаяся матери, жадно впитывала вымышленные, художественные образы в попытках найти себя.

Все мы есть продолжение наших родителей, хотим мы того или нет. В течение первых лет жизни ребёнка родители лепят сосуды, которые потом наполняются уже его личным опытом. Но что, если одного из родителей нет? Может ли другой вылепить цельный прочный сосуд? Или где-то обязательно будет брешь?

Марго была в самом нежном возрасте, когда мама умерла – ей было пять. Разве отец, оправившийся от горя спустя два года и приводивший молодых барышень, мог научить её быть женщиной? Нет, она с природной жадностью ребёнка восполняла утраченное бесконечным просмотром кино, чтением художественных книг, гламурных журналов. Образы популярной культуры складывались для неё в пример того, какой она должна быть, и девочка безукоризненно взяла всё внешнее, но вот что должно быть внутри – так и осталось тайной, ведь ни один фильм и ни одна книга не способны раскрыть всю глубину человеческой природы.

Так и Лёха, лишившийся матери, не знавший отца, не видевший никогда примера того, каким должен быть человек, не был разборчив в людях, как слепой котёнок, идя за теми, кто его приманивал, кто казался «крутым».

* * *
Был у Ритки тогда и ещё один «ухажёр» – Лёша Болоцкий, Болото. Он приехал к нам на Новый год под вечер второго числа. Он тоже был с района, но из соседней тусы, редко с нами пересекавшейся. Видимо, в тот вечер он на Марго и запал, как-то не заметив постоянного присутствия Рыжего возле неё, и с тех самых пор начал активно набиваться нам в друзья.

Такой себе персонаж. Своё рвение с нами общаться он объяснял, поливая говном своих «бывших» друзей. Много говорил (часто громко и не по делу) и как-то особенно усердно окучивал Асю и Диму, к слову, лучших друзей Марго, которые наивно принимали его дружелюбие за чистую монету.

Мы все тогда недолюбливали Болото за его «ж**олизство», но стоит признать, что даже он подходил Ритке куда больше Лёхи. Эдакий сахарный маменькин сынок. Брендовые вещи, хорошая машина, в ушах серёжки. Он подражал уличным пацанам, но от этой самой улицы в нём ничего не было, потому что он столкнулся с ней только в последних классах школы, вырвавшись, наконец, из-под материнского крыла.

Аська рассказывала, что он привозил Ритке охапки белых роз, забирал их с Марго из клубов, ездил по Риткиным делам и всячески вился у её ног. Марго принимала его ухаживания: «А почему я должна отказываться? Он же не требует ничего взамен. Я не виновата, что нравлюсь ему!» Болоцкий всё надеялся на что-то большее, но, наверное, как и все мы, будь на его месте, не мог помыслить, что в этом деле возможен успех.

С Рыжим же… Тут была совершенно другая история. Ася говорила: «Дураки вы. Не понимаете, что это… это и есть чистая любовь!» Если про любовь Болота знали все из его же болтовни, то про чувства Рыжего толком не знал никто, хоть он и не скрывал своей нежности. Даже Ася не знала, что там действительно происходит, хотя происходило вот уже как месяц нечто совершенно интимное, совершенно непонятное.


Я тогда не мог это как-то для себя объяснить, а теперь думаю, что так чисто любить могло только молодое сердце.

Ответ Надежды

Я любил январские морозные вечера, когда солнце полчаса как простилось с горизонтом, но небо ещё сохраняет цвет яблочной мякоти, постепенно переходя в ультрамарин и оканчиваясь чёрной бездной с яркими точками звёзд, видных даже в черте города. Под таким небом огни города кажутся особенно яркими, а все здания и окружающие предметы приобретают особую чёткость линий и текстур, как на фотографии, в которой прибавили резкости.

После новогодних праздников зима тянется невыносимо долго, и если остаток января ещё можно пережить, то февраль выжимает все жизненные соки бесконечной сменой мерзопакостной оттепели на лютый мороз, вновь оборачивающийся оттепелью, которая сразу же сменяется остервенелой метелью.

Ясный, спокойный, хрустящий, ультрамариновый вечер может обернуться бурной ночью: как поднимется ветер, как затянет небесный свод снежными облаками. Облака эти как старое одеяло – пепельно-рыжее от вездесущего электрического света, видно, где-то с гигантской брешью, из которой всю ночь и весь день будет сыпаться невесомый пух, откладывая наступление весны на неопределённый срок. И уже следующим вечером, возможно, всё вновь обернётся оттепелью, от которой содержимое одеяла потечёт под ноги горожанам, заставляя их чертыхаться, злобно поглядывая на небо, в ожидании долгожданного тёплого солнца.

Только нужда может выгнать человека в феврале на улицу. Вечерами мы встречались и бесцельно бродили от подъезда к подъезду – с тем поболтать, с этим постоять. В один из таких вечеров мы с Саней и Родей зашли к Рыжему, подъезд которого славился на весь район как самый злачный. На шестнадцати этажах: с десяток отпетых нариков (конечно же, включая Лёху); добрая половина жильцов – алкаши; парочка девок, в свои двадцать уже водивших детей в детский сад; старая, известная на всё ранчо проститутка, прикалывающая к редким, выжженным добела волосам шиньон на два тона темнее. Пока оставшиеся в меньшинстве благонадёжные граждане спокойно спали в своих квартирах, весь этот сброд жил своей ночной, копошащейся по лестничной клетке жизнью.

Открываешь тяжёлую металлическую дверь, и в нос бьёт отвратительная вонь: мусор, моча, алкоголь – всё смешалось и вывалилось на тебя, чуть ли не сбив с ног. Несколько шагов – и лесенка, ведущая к лифтам. Справа от лесенки – батарея, под которой порой спал местный бомж. Под этой же лесенкой – прокисшая молочка для бездомных котов. Рыжему «повезло» больше всех – он жил на первом этаже. Поднимаешься по этой лесенке к лифту, взгляд направо – и сразу засаленная деревянная дверь без замка. За ней четыре квартиры: их с тёткой – две с новыми, красивыми дверями (ну точно вход в банковское хранилище! В одной они живут, другую сдают паре приличных молодых людей «славянской наружности» – как написала в объявлении тётка Рыжего), а две других – со старыми, ещё советскими деревянными дверьми. За одной живёт семья алкашей, за другой – квартира, которую сдают да пересдают всем подряд.

Мы поднялись на площадку между четвёртым и пятым этажами, где Рыжий зависал со своими феновыми торчками. Крайне живописное местечко. На стенах, выкрашенных мятной краской, не было и живого места от чёрного маркера; тускло мигали белые лампы, делая пространство ещё более неприглядным и холодным; ступеньки бетонной лестницы и мусоропровод заплёваны так, что страшно не то что садиться, а даже случайно прикоснуться к чему-нибудь (кажется, тут можно ненароком и трипперок подцепить); подоконник окна на уровне ног испещрён коричневыми ожогами от тлеющих сигарет (лепящий непременно сидит на кортах). Подъездный душок по мере возрастания этажей ослабел, и на площадке пованивало разве что изысканным миксом кошачьих и человеческих испражнений. Впрочем, всё это не мешало нам хорошо проводить время.

– Это чё у тебя? – я озадаченно кивнул на его футболку, виднеющуюся под расстёгнутой толстовкой. Несложный жёлтый принт на чёрном фоне, который я смог разглядеть, только когда тот подошёл ближе.

– Косово Je Србиjа, – Рыжий гордо поднял указательный палец вверх. Надпись старославянскими буквами красовалась под контуром республики Косово.


Я тогда очень удивился, никак не ожидал увидеть нечто подобное на ком-то из пацанов. И уж тем более на Лёхе.


– Откуда у тебя эта футболка? – спросил я.

– Пацаны из Сербии подогнали. Гоняли туда на товарищеский матч.

– И что ты думаешь на эту тему?

– Да чё тут думать, брат, Косово – это Сербия. А сербы – наши братья. Поэтому я её ношу. Из-за сраных америкосов погибла куча людей. А, прости, ты же америкос! – и он заржал (пацаны всё стебали меня на эту тему при каждом удобном случае).

– Но люди Косова хотели независимости!

– О-о-о, чувак, – он махнул на меня рукой, – тебе там, за бугром, конкретно промыли мозги. Кто хотел? Сраные албанцы? Они грёбаные мусульмане, перемочившие кучу мирного населения. Знаешь, за что я больше всего не люблю американцев? За то, что они поддерживают мусульман, когда им это выгодно, а потом в мире случается пи**ец. Причём не у них же! В натуре долба**бы! – и он снова заржал.

Его суждения звучали крайне уверенно и непринуждённо, так, словно он говорил о чём-то буднично-бытовом, ясном всякому, как белый день. Он. Лёха. Этот торчок, якшающийся с самыми отпетыми типами района. Он и в школу-то не ходил толком класса с восьмого. И мусульман он недолюбливал, скорее всего, потому, что близко соседствовал с ними. Каждый раз ворчал, как старый дед, рассказывая нам о новых жильцах в соседней квартире, как правило – большой семье из шести и более человек, всех как один плохо говорящих по-русски и привносивших в его быт восточные нотки (как правило, запах баранины и звуки молитв, доносившихся из-за их деревянной дверцы).

Я даже не смог ему возразить, несмотря на то, что разбирался в теме куда более детально. Против моих знаний было намного более сильное оружие. Вера. Лёха верил, что это так. В его понимании сербы были «православными братьями», а значит, принцип взаимоотношения с ними ничем не отличался от отношений с пацанами, которых он тоже считал «братьями».

Мир Рыжего делился на белое и чёрное. Зачастую чёрное подкреплялось не личным опытом, а домыслами, страхом и слабостью. Он боялся «чужого», как и всякий, делящий мир на «своё» и «чужое», не видя очевидной схожести между ними. В этом не было правды, но хотя бы была искренность. Никто из пацанов никогда бы не согласился рассмотреть проблему под другим углом: ущемление прав человека, свобода слова и вероисповедания, притеснение меньшинства большинством. Всё это было вне поля координат моральных ценностей простых ребят с окраины столицы, судивших мир по тому, что творится внутри их маленького райончика.

– Почему ты вернулся? Тебе реально тут больше нравится? – спросил вдруг Саня, закуривая сигарету.

– Да не знаю. Просто я тут себя чувствую, понимаешь, на своём месте. Тут всё неправильно, но я понимаю как. А там – всё чуждо и дико. Может, и верно, и привычно для тех, кто той земле принадлежит, но для меня непонятно.

– Это как?

– Ну… Всё ведь в мелочах заключается, сложно объяснить, да и долго. Просто каждый раз, каждый день там, ты…должен через себя переступать, чтобы принять их уклад. Сначала тебе всё нравится, а потом начинают всплывать моменты. Сотни и тысячи маленьких моментов, которые противоречат тому, к чему ты привык. И они копятся, копятся, копятся. Вот смотришь – вроде люди, вроде у всех всё так же, такие же ценности (отношения, благополучие, мирное небо над головой), но в деталях всё как-то по-другому, и кажется, что совсем не так, как должно быть.

– Ну блин, сложно понять, о чём ты, но примерно я представляю. Но там хоть свобода. Свобода слова, свобода жить и зарабатывать бабки. Ты сам говорил. К тебе не придут менты за баблом, если ты поднялся. Можно косяк курить в парке, мент мимо пройдёт и закроет глаза, типа, как ты сам говорил – ты же никому не мешаешь! Ну… по-человечески как-то. По твоим рассказам – вот работаешь и работаешь себе спокойно, радуешься маленьким человеческим радостям. И знаешь, что, блин, не будет такого резкого пи**еца, как у нас. Не будет дефолта, не обанкротится твой банк, тебе не подкинут наркоту, не засунут за решётку, сшив левое дело. Так ведь? Свобода ведь в чём? – рассуждал Саня, докурив одну и сразу закуривая другую сигарету, – свобода в том, чтобы не бояться. Мы тут все как холопы, лебезим перед барином из-за страха, а сами его тайно ненавидим. Но не смеем сказать, опять же из-за страха.

– Ну да, Сань, но понимаешь…это одна сторона медали. Там есть свобода, ты прав, но она такая… Искусственная что ли. Свобода выбора, свобода слова… Всё вроде бы такое красивое и верное, но такое фальшивое! Будто бы созданное для того, чтобы человек верил и чувствовал себя комфортно, но, по факту, его пихают в рамки и за эти рамки, ты, брат, вылезти не можешь. Сложно объяснить. Там все живут относительно хорошо. Вот ты маляр, например, или укладчик плитки. И у тебя есть всё, чтобы чувствовать себя неплохо: последний айфон, пусть в кредит; трусы «Кельвин Кляйн»; вы снимаете квартиру с девочкой и знаете, что с работы вас не выгонят… И всё вроде норм. Можете покупать хороший шмот по скидке, ходить кушать куда-нибудь по выходным, путешествовать два раза в год–в целом всё ровно. Вы можете взять ипотеку, можете найти работу получше через несколько лет… Но только на этом всё, понимаешь? Тебе вот дали свободу в этих рамках, но дальше ты не выберешься, понимаешь? Там нельзя вот так…из грязи – в князи, как у нас, понимаешь? Вот тебе твой мирок маленьких материальных радостей, но на большее шанса нет. Вся жизнь в долг, так в долгах и помрёшь. Да, у нас чтобы чего-то добиться, надо быть юрким, надо в обход закона, где-то дать взятку, где-то идти по головам, где-то подлизать, но есть шанс стать кем-то большим! Реально вырасти. И знаешь, осознание этого, оно с пелёнок. Внутренняя свобода, в которой мы растём, с пелёнок. Я вот им рассказывал: как мы бомбочки водяные делали в школе из тетрадных листов; как гудрон жевали; как из хлопушки серный шарик вынимали и в скважину замочную учителю; как с горок ледяных вместо уроков; как по гаражам скакали; как на весь день в лес, а там, ну совсем малые, но костёр, шалаш, поцелуи с девочкой. Они рты пораскрывали и говорили: «Расскажи ещё!» Понимаешь, Сань?

– Ну да, свобода, хех. Только в каком-то хаосе.

– Да. В анархии типа. Но только что является свободой? Свобода в ограниченных рамках или отсутствие рамок? Там все живут по правилам. Может, это и не так плохо. Они не нарушают свободу других и чётко знают, что принесёт им завтрашний день. Стабильность. В России полный кавардак. Полный трэш. Но прикол в том, что мы ведь заточены на это. Вот говорят: «Человек из деревни уехал, а деревня из человека – нет». Вот точно так же и со мной. Я уехал из России, но она осталась во мне. Хотя я тут ребёнком был. То есть я не мутил ничего серьёзного, да и вообще мало чего понимал. Но это вот с молоком матери, понимаешь? С самых пелёнок. Это всё нас сформировало. Наши внутренние правила жизни. А там все инкубаторные. Прикинь, до 12 лет ребёнка нельзя одного оставить. До 12, представляешь?! Мы в 12 бухали водку и пропадали до полуночи. Это совсем не хорошо, нет… наверное, даже плохо, не сделало нас счастливыми. Но это сделало нас такими, какие мы есть, и в другой системе мы будем чувствовать себя как в тюрьме…


Этот город никогда не спал, и я после нашего разговора с Саней тоже никак не мог заснуть. Лежал в кровати, и сердце моё терзали образы прошлого. Мы тогда много скурили, и я совсем потерял контроль над своим разумом, позволив ему забрести в такие тернии, из которых самостоятельно выбраться было совершенно невозможно, и лишь глубокий сон мог бы спасти меня.

Я всё ворочался, блуждая в воспоминаниях, не в силах сомкнуть глаза и выкинуть из головы назойливый шум мыслей, смешавшийся с шумом шоссе за окном. Всю жизнь я не могу заснуть без этого шума, но теперь он лишь беспокоил мои оголившиеся, словно опалённые горящей марихуаной нервы, и мне жутко хотелось нажать кнопку выключения звука, да только не было у меня пульта от этого города. Годы, словно бусины, были пронизаны нитью звуковой волны, исходящей от шоссе. Аккомпанемент моей жизни.

Маленьким мальчиком я припадал носом к окну, и моё дыхание оставалось белёсым влажным пятном, разрастающимся всё больше и больше на холодном стекле и в один момент перекрывающим пеленой испарины пейзаж перед моими глазами. Чёткие красные точки габаритных огней сливались со встречным потоком жёлтых фар в единую бурлящую реку; свет фонаря под окном превращался в маленькое солнце; деревья терялись на фоне домов, построенных так плотно друг к другу, что через пелену испарины все они казались единой непроглядной стеной.

Отлипая от окна, я радовался, увидев кружок, оставленный кончиком носа, в который можно было посмотреть, словно в дверной глазок, и вновь обрести чёткую картину мира, лежащего за пределами квартиры: река снова распадалась на миллионы движущихся куда-то людей, цели которых были мне неведомы. Я гадал: «Этот вот едет на дачу, этот – в аэропорт, этот – забирать ребёнка с вечерних занятий». Кто куда. Многие на работу, многие с работы. Большинство спешит, но есть и те, кто не торопится, и из-за них река начинает течь медленнее. Деревья дрожали на ветру. Фонари горели ярко и ясно, и дома, дома, дома – такие разные, и в то же время одинаковые в своём безобразии, – стояли, немые, глядя мне в окно.

Долго я стоял так, облокачиваясь на узкий подоконник (бабушка всё ворчала, что он покосится от того, что я вечно на него наваливаюсь), и ждал, когда папа припаркует свой жигуль во дворе, выйдет, поднимет голову и, увидев мой чёрный силуэт на фоне тёплого электрического света, помашет рукой, а я помашу в ответ. Наверное, я не так уж и долго там стоял, но в детстве время ведь течёт совсем по-другому, и минуты, особенно минуты ожидания, кажутся чуть ли не днями.

Родители приходили, мыли меня и укладывали спать. Я натягивал одеяло на голову, потому что всегда боялся того, что скрывает в себе темнота. Меня пугала не полная детских догадок неизвестность, а вполне реальная угроза: ночные духи, как я их называл. Бестелесные, они давали о себе знать лишь действием – бороздили косыми полосами света наш побелённый потолок. Каждый раз я с любопытством ждал их, закрывшись одеялом по самую макушку, высунув только нос, чтобы можно было дышать, и оставив маленькую щель, чтобы смотреть одним глазом. Когда они появлялись, я весь сжимался в комок от страха, зажмуривался и повторял про себя молитву, которой меня научила бабушка. Много ночей я так провёл. Иногда просыпался в темноте и не мог заснуть, дожидаясь появления визитёров. Они всегда приходили, будто зная, что я жду их под ватным одеялом, весь взмокший, но слишком испуганный, чтобы оголить хотя бы пятки.

Однажды я осмелился спросить у бабушки, видит ли она этих призраков, постоянно приходящих к нам ночью, на что она самым будничным тоном, не отрывая взгляда от вечно танцующих спиц, ответила: «Дорогой, не глупи. Это машина проезжает внизу по двору, а до нас доходит свет её фонарей».

Немыслимо! Машина едет по земле, а мы живём у самых маковок берёз, но свет её фар пересекает потолок нашей комнаты! С тех пор я не боялся призраков и только лишь поражался тому, что в любой час до самого утра, в любую секунду кто-то может проехать по нашему двору вместо того, чтобы спать. И так до того момента, когда солнце, появившись в дальнем уголке, стечёт по стене до пола и зальёт светом всю комнату, и мои полосы сольются с этим светом, исчезнув до следующей ночи. И куда они едут? Откуда?

Бывало, что я задерживался после школы, гуляя с мальчишками до ранней зимней темноты, и подолгу потом сидел на скамейке в одном из дворов, считая горящие окна и пытаясь найти закономерности или фигуры из тетриса. Я знал, что меня давно ищут, подняли тревогу и наверняка накажут за столь позднее появление, но всё равно не шёл, потому что лучше так, чем учить уроки. Не дай бог, я ещё и двойку отхватил, тогда наказание будет в два раза страшней, ведь если я просто пропал, все будут рады, что вернулся, а вот крыть двойку мне нечем. И я сидел: упрямый, озябший, голодный. Все мои друзья разошлись уже по домам, уплетали свой ужин, получали подзатыльники за опоздание, выговоры за двойки, похвалы за пятёрки, а я всё сидел и глядел на окна, думая о людях, которые живут за ними.

В подъезде, соседнем от моего, на втором этаже виден был зелёный абажур под потолком, делающий свет из окна зеленоватым. В квартире над ней была обычная жёлтая лампа, а ещё выше свет из окна был красным из-за алых штор, и этот светофор был самой родной картинкой, по которой я из тысячи, из миллиона подъездов узнал бы свой, окажись так, что я забуду, в каком доме живу (случись так, что грабитель ударит меня по голове, и я запутаюсь в этих почти что одинаковых домах).

Я никогда не узнаю, что за люди живут за этими окнами. Я знал в лицо некоторых своих соседей – из нашего подъезда и немного из соседних, но не знал их имён. В основном то были знакомые моих стариков, ещё с тех времён, когда соседство было чем-то большим, чем немым сосуществованием рядом друг с другом. Многие из них казались мне смутно знакомыми, но мало с кем я здоровался.

Это всегда было неловко и как-то странно, потому что их лица были декорациями ко многим годам моей жизни, но я так и не удосужился узнать, кто они такие и чем живут. Когда я вернулся в Россию, я видел, что многие пожилые люди улыбаются, встретив меня на улице, и в их улыбках читалось что-то вроде: «Ну вот ты и вернулся, сынок». Некоторые смотрели заинтересованно, а кто-то рассматривал пристально, прищурив глаза, то ли пытаясь вспомнить, кто я такой, то ли пытаясь разглядеть признаки того, что я вернулся завербованным агентом Запада)).


Помню, у нас на первом этаже кто-то умер. Во двор ворвалась скорая с ревущей сиреной, санитары скрылись в подъезде, вынырнули спустя полчаса с кушеткой на колёсах и огромным чёрным мешком на ней. Мы с пацанами гоняли мяч неподалёку, но в ту секунду остановились как вкопанные, бросили игру в самом разгаре и побежали к бело-красной Газели, в надежде увидеть лицо мертвеца. Санитары отогнали нас, сказав что-то грубое, матерное, шикнув и махнув рукой.

Вечером я узнал, что умер дядечка из квартиры по левой стороне от лестницы, ведущей от входной двери к лифтам. Его-то я хорошо знал, потому что жителей первого этажа уж точно запоминаешь: они входят вместе с тобой и никогда не поднимаются на лифте, сразу идут к дверям. Они недовольно смотрят на тебя при встрече, и всякий раз, заходя домой поздно ночью, ты стараешься несильно греметь дверью, представляя, как они вздрагивают в своих кроватях. Они выглядывают из-за решёток своих окон во двор, часто прикрикивая на шумную детвору или подавая через решётку яблоки, привезённые с дачи в двух вёдрах и брезентовом мешке (если год выдался урожайным и теперь никто не знал, что делать со всеми этими яблоками).

Дядечка этот был очень добродушный, всегда трепал меня за щеку и приговаривал: «Ох, ну ты подрос, брат, подрос!» Даже когда я уже три года, как совсем не рос. Каждый раз, ожидая лифта, я думал о том, что все двери в подъезде – железные, а его – деревянная (о том, что все железные, я точно знал, ведь не счесть сколько раз я вприпрыжку спускался со своего этажа на улицу, да и поднимался наверх). «Может быть, он живёт плохо? А может, она ему просто нравится», – размышлял я, пока не подходил лифт, и тогда вместо скучных размышлений я плавил пластиковые кнопки спичками, царапал деревянную отделку лифта ключом, лепил сотую жвачку на решётку вентиляции или пихал камешки, припасённые в кармане, в щель между дверными створками, которые никогда не закрывались до конца. Я даже и не знал, как его звали…


Ещё был случай за одним домом, на окраине нашего района, у самого леса. Вокруг одного богом забытого места за трансформаторной будкой уже который день кружили собаки и что-то копали, нюхали. Мы решили, что там клад, и, дождавшись момента, когда собак не будет рядом, подошли, обнаружив чуть раскопанную землю и что-то жёлтое на дне этой ямки, воняющее тухлятиной, окружённое стайкой назойливых мух. Мы тыкали туда палками, оно было упругим, не твёрдым, и мы не могли понять, что же это, пока один из нас не крикнул, что это кожа мертвеца, и мы, со страху побросав палки, с воплями ринулись прочь.

Мы тогда хотели пойти в милицию, но так и не дошли, но и без нашей помощи, через несколько дней, доблестные стражи закона обнаружили это место, и вскрылось, что там был закопан чей-то труп. Подробностей мы не знали, но по району ползли самые ужасные слухи–от истории об убитой учительнице соседней школы (на самом деле старушка скончалась от сердечного приступа двумя неделями ранее) до рассказов о страшном маньяке, который якобы бродит по нашему лесу и закапывает ещё живых людей в землю.


Много всего было, понимаете?


Были горячие водопроводные трубы. Огромные, вынесенные из-под земли на ремонт и зависшие на три года по периметру всего района. Всю зиму мы сидели на них, потому что так было куда теплее, писали маркерами свои имена, матерные слова, рисовали обидные рисунки и рассматривали то, что оставили другие. Играли в гонки по трубам: один становится на холодную, другой – на горячую, и каждый бежит до поворота, обозначив финиш прыжком в снег. По ночам на них спали собаки…


Собаки… Ах да, собаки.


Бездомных собак было очень много, и многие из них были нам знакомы, даже имели клички. Неподалёку была заброшенная военная часть. Когда разваливалась страна, многие части так и оставили стоять заброшенными и обрастать сорняком да плесенью. Всё добро забрали, оставив здания с кое-какой мебелью, забор с колючей проволокой, тёмные, наглухо запертые ворота с красной звездой, а ещё оставив собак, постепенно становившихся волками. Наверное, в части рядом с нами готовили пограничников.

Те собаки, что были постарше, ещё помнили человеческий авторитет, слушались команд и были ласковыми, несмотря на тяжёлую жизнь. Молодняк же смотрел дико, кидался на проезжающие велосипеды и мог загрызть до смерти случайно убежавшего домашнего пса, кота и даже человека. Собаки нещадно плодились, сбивались в стаи и воевали друг с другом за помойки. Мы с мальчишками часто наблюдали их стычки, забравшись куда повыше. Бывало, что пацанов кусали, эти истории были на слуху, и даже поговаривали о ком-то, кто умер от бешенства, не сделав уколы.


Как-то раз мы сбежали с уроков, чтобы залезть в заброшенную часть по дереву, упавшему и покосившему плиту бетонного забора. На пути обратно за нами погнались три бездомные собаки из стаи, жившей в развалинах КПП. Рыча и лая, они неумолимо приближались к нам метр за метром.

Так быстро мы никогда не бегали. Так досадно я никогда не падал. Зацепился за корягу и плюхнулся на пузо, разодрав в кровь колени о камни и битое стекло в траве. Я не чувствовал боли, не чувствовал крови, стекающей по ногам, и горящих ладоней – животный страх сковал всё моё тело.

Из всех пацанов остановился только Вано (он тогда ещё учился в нашем классе), встал как вкопанный в двадцати метрах от меня, и я помню ужас, застывший в его глазах. Я уже не пытался встать, понимая, что бесполезно бежать от псин, летящих за нами во всю прыть. Я лишь закрыл голову руками, уткнувшись носом в землю, словно приближающиеся животные могли понять, что я сдаюсь, и передумали бы меня растерзать.

Мне было лет десять, было страшно так, как никогда в жизни больше не было. Вано бросился ко мне, схватив какой-то камень, валявшийся в траве, и, высоко подняв его над головой, что есть мочи заорал: «Фу-у-у-у!» – так грозно, как только мог. Вдруг в нескольких метрах от нас собаки остановились как вкопанные и посмотрели умным удивлённым взглядом, после чего развернулись и трусцой побежали назад. Вано так и стоял с поднятым над головой камнем, а я сел в высокой траве, обхватив голову трясущимися руками, спиной к нему, чтобы он не увидел, как по щекам моим текли слёзы. Он потом рассказывал, что каким-то чудом вспомнил, как взрослые говорили, что собаки чуют страх, и изо всех сил постарался не бояться.


Да, много чего было. Всего и не передумать в короткую зимнюю ночь. Мои истории утонут в тысячах подобных историй таких же мальчишек с окраины. Историй про бездомных собак, ставших волками, про заброшенные стройки, ставшие игровыми площадками, про родные дворы, которые были нашим миром. И жизнь ведь такая: чем старше ты становишься, тем больше мир вокруг. С каждым годом расширяются его горизонты, но очень много тех, кто в душе так и остался мальчиком, ограничив свой мир пределами района на самом отшибе Москвы.

Физически мальчик мог вырасти, стать юношей, потом мужчиной, но душой так и не перерасти район, в который он сам вкопал себя намертво. Чувство, что район принадлежит ему, а он – району, крепко держало его в прошлом, незаметно становящимся настоящим. Ещё больше держало ощущение, особенно знакомое жителям больших городов, что за пределами твоего маленького мирка – всё то же, что и в нём, и другого быть не может. Такие же правила, понятия, такая же мораль, ценности и цели. Вот почему район так затягивает. Кажется, что идти некуда…


Мои мысли становились всё путаней и мутнее, перескакивали с темы на тему, как белый кролик, за которым я прыгнул в бездну забытья до полудня следующего дня.

Асин день

Московский март – месяц самого томительного ожидания. Зима всё никак не уступит свои права, растянувшись слякотными днями. На смену им вновь приходят до жути осточертевшие метели, после которых город вновь сковывает неожиданный, кусачий, солнечный мороз, вновь сменяющийся дождём и серостью – и так по кругу, словно март и не собирается отличаться от февраля и становиться весной. Груды тающего, серого снега сливаются с облезлым бетоном домов и таким же бесцветным холодным небом. Бесконечная мгла, единственным просветом в которой была Аська, которую угораздило родиться десятого марта, и в этот свой двадцатый день рождения она запланировала повторение грандиозной новогодней вечеринки в загородном доме своих родителей.

Девчонки вновь позвали подружек, собрались все пацаны (позвали и Сухаря под предлогом того, что он будет нас развлекать своими пьяными бреднями). Все медленно подтягивались из Москвы в течение дня, но лишь к полночи компания наконец собралась полным составом. Ребята, приехавшие первыми, заморочились и растопили сауну, о которой на Новый год никто и не вспомнил. Банный домик стоял отдельной бревенчатой постройкой на участке и внутри делился на саму парилку, предбанник с душем и шкафом с халатами и просторный холл с плетёной мебелью, телевизором, музыкальным центром и широким низким столиком посередине. Была по-зимнему морозная, ясная и свежая ночка, радовала возможность попрыгать в сугробы после парилки, основное веселье первого дня проходило как раз в сауне.

Как-то так получилось, что было много хорошего алкоголя и совсем не было наркотиков, так как Ася просила в день её рождения обойтись без этого (впрочем, траву наркотиком мы не считали), и первая ночь пронеслась в диком угаре, после которого мы всё утро пытались собрать по кусочкам картину прошедшего веселья.

В тот день, уже к полуночи, в моём сознании всё смешалось в коктейль звуков, зрительных образов, чувств и мыслей так, что я не просто не мог разложить эту мешанину на составляющие, но был не в силах даже понять, кто я – наблюдающий или участвующий? Знаете, когда ты очень пьян, на всё, что с тобой происходит, ты будто можешь взглянуть со стороны. Ты вроде как чувствуешь каждый момент, но при этом полностью теряешь способность контролировать свои чувства, они берут власть над тобой и уносят потоком бурлящих, смешанных впечатлений, выбравшись из которого ты и не вспомнишь толком, где тебя унесло и как тебя крутило.

Алкоголь на всех действует примерно одинаково. Сначала становится теплее, потом веселее, потом появляется неуёмная энергия, которая у каждого выплёскивается по-разному: в агрессию или чрезмерное жизнелюбие. Мозг, под влиянием сильнейшего из наркотиков, рождает одну и ту же разрушающую мысль: «ещё», «ещё», «ещё», и лишённая воли душа не в силах ей сопротивляться. Поддавшись, ты доводишь себя до состояния, когда либо валишься навзничь, либо наступает физическое отторжение всего выпитого за вечер. И как бы ты не силился сдержать опьянение в стадии лёгкой радости, всё равно всё заканчивается полуобморочными стенаниями, в которых я обычно блевал где-то за углом.

В ту ночь все как-то очень быстро наклюкались, и к двум часам в банном домике творилось что-то невообразимое. Я плохо различал детали происходящего, помню орущую музыку, душевую кабину в предбаннике и то, что парни протянули шланг прямо в дверной проём холла, включили ледяную воду и с диким смехом поливали девок. Помню, что пол весь был в воде настолько, что тапки насквозь промокли, и мы начали ими кидаться, а потом в ход пошли банные колпаки, мокрые полотенца…в конце концов кто-то смахнул со стола бутылку виски. Та вдребезги разлетелась, пацаны бросились собирать стёкла голыми руками, но так как мы были вусмерть пьяные, порезались почти все. Сухарь умудрился раскроить руку выше запястья, задев артерию так, что кровь начала хлестать из руки, точно как в «Убить Билла». Струи алой крови брызгали чуть ли не на метр, поднялась паника, девчонки визжали, что надо вызывать скорую, но кто-то из парней спохватился и крепко перевязал руку над раной чьей-то сухой футболкой, разорванной для этого дела на лоскуты, велев Глебу держать её над головой на спинке дивана, куда усадили скулящего от страха парня.

После этого мы немного очнулись и поняли, что воды действительно много, она продолжает прибывать. Оказалось, что в навороченной душевой (с разными режимами, светомузыкой и гидромассажем) снесли смеситель, вода перетекла уже через порог на улицу, за приоткрытую дверь, где стекала по ступенькам, мгновенно леденея от мороза. Никто не мог остановить её, пока Ваня, знакомый с делами хозяйственными, не догадался в принципе перекрыть всю воду на участке, побежав в одном халате и резиновых тапках по снегу, с плачущей от отчаяния Асей в главный дом.

Следующее утро мы встретили с больными головами, пустыми желудками, усталостью и чувством вины перед Асей за то, что вчера перегнули палку. Вода в доме до сих пор была перекрыта, никто не мог даже почистить зубы, но все потихоньку подтягивались на кухню в поисках чего-нибудь съестного и жидкого (к счастью, на кухне стояли пятилитровки с пресной водой, а в холодильнике остались соки, газировка и пиво). К полудню собрались все, кроме Рыжего, Глеба (скорую мы так и не вызвали, лишь перевязали рану бинтом) и Вани. Аси тоже не было. Она спустилась только в час дня, хмуро на всех глянула, достала из холодильника масло, сыр и начала резать хлеб на бутерброды. На кухне повисло тягостное молчание.

– Да-а-а… –протянул Родя. – Что-то мы вчера «борщанули», – и усмехнулся себе под нос. – Аськ… – Ася не подняла глаз. – А-а-а-ась? Ну не обижайся, слышь. Ну переборщили, да. Но всё же хорошо закончилось! – он постарался сказать последнее как можно более убедительно и весело.

– Это я ещё в баню не ходила, – пробурчала она.

В этот момент на кухню зашёл Ваня в помятом белом поло и домашних шортах, видимо, он слышал конец разговора:

– Аськ, где у тебя инструменты? Давай я попробую посмотреть, что там с душем? – он подошёл к ней, обнял, поцеловав в рыжую макушку. – Не переживай. Всё будет хорошо! Я точно тебе говорю!

Сколько бы мы не встречались у Димаса зимой, с Нового года я не замечал, чтобы между ними что-то было, но этот дружеский поцелуй в макушку вновь окунул меня в былое, подзабытое уже ощущение ледяного ступора и неприязни к другу и к самому себе за это чувство.

Он заботливо доделал за неё бутерброды, подал их, сел рядом, коротко приобнял за плечо и приободрил: «Не переживай, Аськ, правда, ща покушаем, и я пойду посмотрю, что там со смесителем. Всё хорошо будет, я шарю в таких делах». И действительно, быстро умяв простенький завтрак, он натянул тулуп Аськиного деда, обул его резиновые валенки по колено, взял чашку с недопитым чаем и отправился в остывший за ночь домик, где проторчал без малого часа три.

Аська периодически бегала к нему проведать обстановку. Выяснилось, что помимо смесителя сломан был ещё подлокотник у кресла и в одном месте оторвана прикрученная к стене вешалка. В общем, Ваня всё это починил как мог и вернулся к нам с сияющим лицом победителя. Ася сразу повеселела и сменила свой праведный гнев на благосклонность, разрешив нам остаться ещё на одну ночь.

* * *
Утро медленно переползло в день, март тоскливо скулил за окном, один фильм сменял другой, косяки летали по кругу, наполняя гостиную на первом этаже острым запахом горящей соломы. Запасы спиртного и съестного час за часом иссякали, и к вечеру провизии в доме не осталось. Спохватились мы поздно, за полтора часа до закрытия близлежащего супермаркета, и, в судорожных попытках составить хоть какой-то список продуктов и скинуться кто сколько может, выяснилось, что у многих пропали деньги.

«Пять тысяч было», – недоумённо пролепетала Ася, глядя в чёрную пасть кошелька, разинутую в беззубой улыбке. У кого пропала тысяча, у кого три, у кого пятьсот рублей, у кого телефон. Все всполошились, начали суетиться, бегать по дому, проверять свои карманы, в то время как стрелки продолжали свой стремительный ход к отметке, после которой мы могли бы остаться ни с чем.

«Ребят, ребят! – прогорланил Ваня, привлекая всеобщее внимание и призывая к минутному порядку. – Давайте потом разберёмся! Ща магаз закроется, и чё мы будем делать? Давайте мне сюда кто сколько может! Поедем, купим всё, добавим со своих, потом отдадите! Лёх, поехали на твоей? Сань, Зах, поехали, поможете». Жалкие сотенки и полтиннички перетекали изо всех карманов в общую копилку, и через пятнадцать минут Рыжий вдавил педаль в пол, брызнув из-под колёс талой серой жижей.

Спустя час парни ввалились с двумя не слишком большими пакетами, набитыми в основном пивом и чипсами, и с порога начали катить на Бухаря:

– Глеб, ты деньги спи**ил? – сразу в лоб начал Ваня.

– Я? Да чё я-то сразу?

– А кто?

–Да кто угодно! Почему я?!

– Да потому, что эти фокусы как раз в твоём стиле! Слышь, признавайся, а то хуже будет!

– Да от**бись от меня! Почему я-то?! – взвизгнул Бухарик, негодуя от свалившейся на него громады несправедливости.

– Не ты, говоришь? Тогда давай сюда свою сумку и куртку, выворачивай карманы!

Грозная уверенность пацанов в его виновности быстро разошлась по всей толпе (как и в любой толпе, извечно готовой подхватить и разделить всякое удобное ей настроение), и каждый считал своим долгом поддакнуть: «Да-да, давай, давай!» Бухарю ничего не оставалось, как повиноваться натиску людей, обступивших его со всех сторон, и под пристальным унизительным надзором пойти наверх за сумкой, спуститься вниз к куртке, вывернуть карманы и предоставить все возможные доказательства своей невиновности.

И правда пусто. «Вот видите!» – зло огрызнулся он, когда досмотр закончился, и победоносно скрестил руки на груди. «Ну тогда я не знаю!» – развёл руками Ваня и ушёл курить на крыльцо, громко хлопнув за собой дверью.

Наскрёбанных по сусекам денег едва хватило на пиво и закуски. На улице моросил частый мелкий дождь, на весь оставшийся вечер воцарилась неприятная атмосфера косых взглядов и предположений, которые высказывались друг другу шёпотом, где-нибудь на крыльце, с сигареткой в зубах, на кухне с чашкой кислого растворимого кофе или хрустящей жестянкой тёплого пива («Холодного нету!» – оповестила грубая продавщица в магазине рядом с супермаркетом, в который пацаны так и не успели). Особенно неприятным было то, что деньги пропали даже у именинницы и её подружек – очень приличных девчонок, которые не имели к нашей тёмной тусовочке никакого отношения.

Все с подозрением поглядывали друг на друга, пацаны тихо переговаривались, что подозревают Болоцкого, которого Ася тоже зачем-то позвала к себе. В какой-то момент большинство ребят оказалось на кухне, и подвыпившая Марго (а подвыпившая Марго – это всегда очень борзая Марго), скривив свой милый ротик в презрительной усмешке, произнесла:

– Ой, да ладно, чего вы все как в воду опущенные из-за этих копеек. Забейте уже!

– Да при чём тут копейки, Рит? – сразу отреагировал Бездарь. – Дело вообще не в деньгах, а в том, что среди нас сейчас походу сидит крыса. И это кто-то из своих.

– Почему среди нас? Может, уже уехала.

– Это ты на кого намекаешь?! – начал заводиться Заха (утром уехали лишь Грач и пара знакомых девчонок).

– Да не, ни на кого я не намекаю, просто все так сидят, будто трагедия какая-то случилась.

– Слушай, у тебя ничего не пропало, вот ты и веселишься. Ну и веселись молча.

– Слышь, ты чего меня затыкаешь? У тебя много пропало! Сколько? Триста рублей? – явно провоцировала Захара Ритка, всё больше кривясь в презрительной усмешке.

– Чё за херню несёшь?

– Если её кто и несёт, то только ты, Без-да-рь, – сказала она, отчеканивая согласные его прозвища так, словно кидала перед ним на пол монетки, со звоном отскакивающие от итальянской расписной плитки Асиной кухни.

После этого Бездарь ответил что-то резкое, она визгливо выкрикнула что-то совсем уже неподобающее, Рыжий начал лепетать что-то вроде: «Слышьте, давайте успокойтесь, а?» Захар рявкнул: «Заткнись». Марго закричала, чтобы он сам завалил свою варежку, он послал её матом, она плеснула пиво ему в лицо, он вскочил на ноги, разъярённо кинул в неё каким-то огрызком со стола, она начала вопить и кинулась на него с кулаками.

Часть из нас так и сидела с открытыми ртами, ожидая продолжения шоу (во время словесной перепалки мы мотали головой вправо и влево, словно немые наблюдатели за игрой в большой теннис). Другая же часть, состоявшая из Лёхи, Сани и Вани, кинулась их разнимать. Ваня схватил Захара за плечо, Саня вырос перед ним, словно из земли, широко раскинул руки, как Христос-Искупитель на горе в Рио, а Лёха, с другой стороны, обхватил Марго вокруг плеч кольцом своих рук, сцепив их в замок на груди. «Отпусти-и-и-и! Синяки останутся! Му*а-а-ак!» – заголосила Ритка, брыкаясь ногами; Лёхе пришлось в прогибе приподнять её над землёй и перебросить на кресло справа от них, на котором он сам только что сидел.

Рита была явно сильно пьяна, волосы растрепались, лицо раскраснелось. Она тяжело дышала и зло на него кричала, явно не собираясь успокаиваться: «Как ты смел?! Предатель! Мне больно, я ударилась!» Рыжий схватил её за локоть, рывком поднял на ноги и потащил вон из кухни. Коридорный холл наполнился сначала звуком звонкого удара ладони по щеке (кто кого ударил – было неясно), потом молчанием, воцарившимся во всём доме на несколько секунд, и ещё через секунду, прорвавшейся бранью. Ребята выливали друг на друга потоки взаимных обвинений и ненормативной лексики, совершенно не стесняясь нашего присутствия в соседнем помещении, на кухне, где все так и сидели обездвиженные случившимся.

«Мог бы и поддержать!» – взвизгнула Рита под самый конец их ругани и убежала прочь от Лёхи на второй этаж, захлёбываясь в рыданиях. Захар одёрнул руку, которую до сих пор крепко держал Вано, и стремительно покинул поле боя, вставив в зубы последнюю сигарету, пачка от которой была смята в комок и кинута на то самое, опустевшее кресло. Хлопнула входная дверь. Воцарилась тишина. В кухню спокойно вошёл Лёша, стряхнул пачку на пол и безмятежно сел, одёрнув штанины джинсов. Обе щеки его были привычного фарфорового цвета. Губы подёрнуты неизменной, ничего не выражающей улыбкой.

«Так это ты её ударил, не она тебя?» – сухо спросила Ася. Рыжий молча кивнул. «Ну и правильно», – подытожила она. Никто не пошёл наверх за Ритой. Бездарь вернулся минут через пятнадцать окончательно протрезвевший, мрачный, молчаливый, а ещё через полчаса ушёл спать.

Когда к трём часам ночи все изрядно напились пивом и накурились, впав в ленивое бездействие, Димас вдруг поинтересовался: «Ну и где наша истеричка?» Кто-то пошутил, что с Захаром. Но на деле в зале не было их двоих, ещё парочки девчонок, точно ушедших вдвоём в отведённую для них комнату, и Болоцкого. Именно с ним мы и нашли Ритку в родительской спальне. Она лежала в джинсах и бюстгальтере на простыне. Болоцкий свернулся рядом калачиком в трусах и майке. Скомканное одеяло перекрутилось в жгут у их ног, а остальная одежда валялась на полу рядом с постелью, смятая и остывшая в холодном мартовском утре, способном проникнуть даже сквозь добротные пластиковые окна.

* * *
На следующий день мы должны были уезжать, и утром за завтраком кто-то нашёл тысячу рублей, сложенную пополам и запрятанную под керамический баклажан на подоконнике. Все сразу встрепенулись, начали спрашивать друг у друга, но никто не смог объяснить находку, и тогда мы начали проверять все возможные места (вазы, мебель, шкафы), рыться в собственных вещах и находить пропавшие деньги, аккуратно запиханные меж диванных подушек, за батареи в туалетах, спрятанные в посуде, или между книжных страниц.

Все купюры были аккуратненько свёрнуты в трубочки, сложены в два-четыре раза и запрятаны в самые непредсказуемые места. Хохот стоял всё утро, пару тысяч мы так и не нашли, но в целом настроение у всех приподнялось после потерь и перипетий прошедших выходных. Расстроенная была только одна подруга Аси, которая так и не нашла свой телефон.

Сама Аська, которая едва сдерживала злость на всех нас, заметно повеселела и вновь стала мягкой и безмятежной розовощёкой девчонкой, ради которой все собрались.

Очевидно, Глеб схватил «белку», украл у всех деньги, решил припрятать, рассовал по всему дому и сам забыл куда (да и вообще, скорее всего, забыл, что сделал), но это было уже не важно. На столько ситуация была комичной, что зла никто не держал, мы лишь попытались разделить все найденные деньги настолько пропорционально утратам каждого, насколько это могло быть возможно, вернули деньги за пиво Ване и Саше и благополучно выкинули эту ситуацию из головы. К тому же утром вышло солнце, с коттеджных крыш полилась капель, то и дело где-то с грохотом обваливалась снежная глыба изапели свои долгожданные трели оседлые птицы.

Единственные, кто ходили чернее тучи, – это Рыжий и Заха. С самого утра они огрызались, потом и вовсе зависли на втором этаже, пока все устроили поиски «затерянных сокровищ», а когда дело подходило к концу, как-то сухо попрощались и резко свалили в город на электричке. К моменту, когда все уже собрались в Москву, Глеб снова был пьян.

С самого завтрака он не выпускал из рук жестянку с пивом, а из зубов вечно дотлевающую сигарету, пепел с которой падал на чистый пол, только-только вымытый девочками. Ася на него злилась, а он лепетал: «Я ща всё уберу, всё уберу!» – вытирая пепел врученной Аськой губкой, которую он не вынимал из заднего кармана вельветовых брюк, отчего на заднице у него образовался мокрый круг)).

Только мы начали паковаться по машинам, как Бухарик поднял вой, что потерял свой айпад, нигде не может его найти. Отъезд пришлось отложить ещё на два часа и начать новые поиски, к сожалению, успехом не увенчавшиеся. Кто-то высказал версию, мол, Глеб напился, всю ночь непонятно где бродил и, скорее всего, сам айпад и потерял. Никто не был уверен в достоверности версии, но все начали поддакивать: «Да, так оно и было! Ты точно куда-то выходил постоянно! Сам где-то шлялся, небось и обронил, а теперь тут ищешь!» (Вновь удобная для толпы правда). Глеб ещё поскулил, но в свойственной всем пьяным манере, настаивать был не способен, чем мы и воспользовались, затолкав его в подошедшее такси и отправив в город.

С самого утра Болото всё вился вокруг Марго и выглядел абсолютно счастливым. Он сразу вызвался везти наших девчонок домой, захватил Димаса и Вано, и они последними уехали из дома. Я поехал чуть раньше, с Родей и двумя девчонками на машине одной из них, и всю дорогу добродушный Родя не отставал от меня с вопросами о том, почему я вдруг так помрачнел, ведь нашлись мои пропавшие бабки, и почему меня словно в воду опустили с момента, как мы тронулись в сторону дома.


Пару дней после этих выходных была надежда на весну: светило солнце, в воздухе свежо пахло талым снегом и оголившейся почвой, но уже на третий день Москву вновь окутали метели, и никто из нас не встречался. Девчонки куда-то пропали, иногда я зависал у Димаса с Ваней и Болоцким (который после дня рождения Аси особенно сблизился с Димой), но куда чаще стал захаживать к Роде, который работал целыми днями, но зато по вечерам всегда был рад за чашкой чая и сигареткой поболтать со мной и Грачом, вечно у него ошивавшимся.

Саня был занят своими делами. Рыжий тусовался со «старшими», с которыми наши пацаны только здоровались, но никогда не братались. Что касается Захи, то у них с Димасом была всем известная взаимная неприязнь, которая сглаживалась лишь присутствием Сани или Лёши, а с Родей он общался исключительно посредством односторонних оскорблений, которые Родя всегда принимал с добродушной, невозмутимой улыбкой, проглатывая даже самые обидные слова.

Я заметил тогда, что без Захи, который постоянно барыжил, и Рыжего с Саней, которые постоянно подначивали всех употребить что пожёстче, мы сидели как-то очень «чисто» и спокойно. Пили чай, о чём-то болтали, иногда побухивали пивчик. Грач был на ЗОЖе, Димас в принципе не употреблял, Вано и без нас мог покурить пару плюшек, а мы с Родей были «как все». Может, это нас с ним и сблизило?

Родимый Родя

Из всех нас только Родя нормально работал. На постоянке. В обувном магазине. Остальные метались от места к месту не в силах принять тот факт, что на работе нужно работать. В трудовых Захара и Димы не было живого места для записей, с учётом того, что добрую половину времени они работали в чёрную. Родя же, устроившись консультантом, усердно впахивал на своём месте. А место было паршивое. Платили не очень, начальник – козёл, рабочий день – одиннадцать часов, один выходной в неделю, да и тот частенько срывался, когда Родю просили выйти на замену. Коллеги – ребята из других городов. Московские долго на таких местах не задерживались (не выдерживали). А Родя работал. Казалось, он был не амбициозен, может быть, в чём-то робок, возможно, ему не хватало мечтательности, широты кругозора, но, узнав обстоятельства его жизни, я в корне изменил своё к нему отношение.

После Аськиного дня рождения Родя позвал меня в гости. Потом ещё раз. Мы часами могли играть в компьютер или просто тупить на кухне перед теликом, скуривая на кухонном балконе по грамму гашиша за раз.

Два самых крайних дома нашего района – шестнадцатиэтажки рядом с лесом, в которых жили Грач и Родя. На самом верхнем этаже, в последней квартире, номер которой написан на табличке над входом в подъезд, жил Ромка и его глуховатая на оба уха бабка. Угловая двушка: с одной стороны –вид на лес, над которым восходило солнце (если с кухни), а с другой –на шоссе, за которым вдали вились железнодорожные пути. За путями –тёмное пятно промзоны, а за ним –бесчисленное количество горящих окон точно таких же домов в точно таких же спальных районах, как наш.

В ночи город будто била дрожь – так мерцал далёкий электрический свет. При безоблачном ярком небе, дрожь эта перерастала в неистовые эпилептические конвульсии, стихающие лишь к утру. В дневном свете чаще всего тех домов за шоссе не было видно: зимой из-за морозной дымки, а летом – из-за низких облаков и городского смога. Город успокаивался, отдыхая в томительном ожидании очередного припадка («до 57% больных эпилепсией испытывают приступы только ночью»).

Их с бабушкой квартирка была маленькой. Крошечная спальня и тесная квадратная кухонька: квадратный столик на две персоны, диван уголком, продавленный и вытертый в двух местах (маленькая круглая проплешина оставлена его задницей и в три раза больше – необъятным задом его бабули). Низенький старый холодильник, открыв который в кухне невозможно было даже повернуться, скромный кухонный гарнитур, набитый под завязку старьём, которое старухе было жаль выбросить. Всё в этой квартире говорило о том, что ты маленький человек в большом городе.

В соседнем доме жил его родной отец. В общем-то, они общались, Родя к нему заходил и иногда даже ночевал, но сложилось так, что жил он всё-таки у бабушки. Отец бухал, водил своих дружбанов, барагозил по синьке, и Родя его хоть и любил сильно (всегда так по-пацански нежно растягивал гласные, говоря: «ба-а-атя»), но жутко стеснялся и всегда краснел, когда в погожий вечерок нахлеставшийся папаша терялся где-то на районе, обязательно повстречав при этом всех Родиных приятелей. Его отца знали все, кто знал район.

Родя, как и большинство из нас, предпринял было жалкую попытку получить образование и, как и большинство из нас, провалился. Но ему удалось быстро взяться за ум (не растягивая безделье на годы), он пошёл работать, приняв тот факт, что ничего другого ему не светит, тогда как все мы тешили себя фантазиями о великом будущем. Пацаны стебали его, мол, тупой, не смог даже шарагу закончить, мол, работает продавцом обуви, платят мало, начальник унижает, а он не уходит. Родя лишь отшучивался в ответ, пожимая плечами, и в итоге получалось так, что никто нигде толком не учился и не работал, а Родя имел стабильную зарплату и потихоньку рос в должности.

Но было ещё кое-что. Там, далеко, в тех мерцающих домах за шоссе, железнодорожными путями и промзоной жила его родная мать с маленьким ребёнком от другого мужчины. С мужчиной опять как-то не повезло, и она вновь осталась одна. Рома работал по шесть дней кряду, чтобы помогать матери содержать того ребёнка. Он покупал малому игрушки, привозил еду, присылал денег ей на карту. Иногда он ночевал у неё. Иногда просто ездил в свой выходной. Иногда заскакивал лишь на несколько минут. Всякий раз, когда мы спрашивали о том, где он был, он весь как-то багровел, сутулился, отводил глаза, ковырял носком землю, тихо отвечая: «Да к мамке ездил». И все понимали, что больше ничего спрашивать не надо.

Он был из таких людей, с которыми как-то сразу начинаешь говорить об очень личном, глубоко спрятанном (впрочем, как и со всяким русским человеком). Самыми простыми словами, в которых, кажется, и кроется истина. Мы говорили о многом, но тему матери и сводного брата он всегда обходил стороной, как обходят что-то, по сей день болезненное, не зажившее в душе. Помню, он однажды сказал, что покупал малому что-то из одежды, и как-то так потупил взор, неприязненно скривились уголки его губ (секундный знак зарытого глубоко в душе, через мгновение силою перекрытый фальшивой безразличной улыбкой), после чего сразу уверенно добавил: «Он же брат мне всё-таки» Хоть я ничего у него и не спрашивал. Потом поднял глаза и так светло, весело посмотрел, будто только что нашёл оправдание всем самым тяжёлым грехам мира. Это был единственный раз, когда я что-то слышал о его матери и брате.

* * *
Да что уж там, у всех пацанов в семьях всё было не слава богу. Поколение безотцовщин. Мужчины, выращенные даже не матерями, а бабушками, так как матери вынуждены были работать и строить свою жизнь. Развалилась страна, и раскол прошёлся по каждому, надломив линию судьбы. Наверное, именно поэтому мы старались убежать от воспоминаний, которые, ведь, навсегда оседают в сердцах и скребут изнутри всю оставшуюся жизнь. Мы убегали от чувства неполноценности, брошенности, неприкаянности, потому что все мы были неполноценны, брошены и неприкаянны.

Разве может иначе чувствовать себя мужчина, взращённый женщинами, оставленный женщинами, окружённый женщинами? Разве может он знать, как выжить в мире мужчин? Как ведут себя мужчины? Какие решения принимают мужчины? Разве могли мы не бояться мира, который был по ту сторону материнских объятий? Мы укрывались от этого страха за плотной пеленой наркотического угара. Глушили его. Наркотики погружают в иллюзию свободы от прошлого и будущего. Момент «сейчас», в котором нет ничего, что тянет сердце в прошлое. В опьянении все равны.

Это было как-то рискованно, что ли. Чем отчаяннее был наш угар, тем смелее мы казались самим себе. Мы думали, что саморазрушение – есть акт преодоления каких-то условных границ, навязанных обществом, частью которого мы себя не чувствовали. Так приятно было осознавать себя отщепенцами. Это давало чувство превосходства над всеми теми ребятами из полных семей, кто просто жил в довольствии, не теряя и не пытаясь найти себя. Так приятно было чувствовать себя потерянными…

Наверное, каждое поколение хочет считать себя «потерянным». И мы в свою очередь точно так же упивались этой идеей. Перипетии истории проходят по сердцам молодых. Мы росли в тяжёлое время, взрослели в сытое и не знали, что ждёт нас дальше. Наши родители были молоды, когда их Родина перестала существовать, жизнь перекосилась, как дом, у которого треснул фундамент, а мы были оставлены на крышах этих домов, балансировать над неизвестностью. Наверное, всё это дерьмо нас и объединяло тогда, но с Родей меня особенно объединяло то, что мы вроде как были брошены обоими родителями, хотя они были живы и присутствовали в наших жизнях. Мы оба жили с бабушками и оба ни на кого зла не держали (или держали, но настолько глубоко, что сами его не могли в себе разглядеть). Говоря с ним, я чувствовал, что он как-то особенно меня понимает, хотя, может, Родя просто был одним из немногих, кто способен понять человека без слов?

– Родь, как думаешь, а Бог есть? – спросил я как-то раз, глядя на чёрную громаду леса, не покрывшегося ещё листвой.

– Бог? Ну не знаю. В это сложно поверить, ведь мы никогда не узнаем наверняка, но точно есть какая-то сила, управляющая всем этим пи**ецом.

– Думаешь?

– Думаю, да, а что?

– Да не знаю. Я вроде верю, а вроде и бред.

– Ну понимаешь, суть ведь как раз в Вере. Вот что главное. Вера, знаешь, она точно есть. И не является ли это доказательством? Я замечал, что верующие люди, они, блин, другие. Я имею ввиду тех, кто верит сердцем, а не тех, кто просто ходит в церковь для галочки, в прорубь ныряет для галочки, куличи жрёт для галочки. Наоборот, наверное… Все эти обычаи Вере как раз и мешают, потому как Вера – это что-то внутреннее, а обычаи – всегда внешнее.

– Дело говоришь…

– Да… И верующие – они другие совсем. Другим светом светятся. И этот свет в них, мне кажется, это и есть Бог в каком-то смысле. Бывает, человек ну вообще не грамотный, даже не считает себя верующим, но поступки все его, всё по какому-то внутреннему правилу делаются, понимаешь? Вот откуда оно у него? Не понятно. Он может жить вокруг тех, кто ворует. И не воровать. Жить с пьяницами. И не пить. Вырасти среди б*ядей, но быть чистым и любить одну. Или одного. Это просто есть в нём. И я таких людей встречал. Это даже не просто добро, потому что добро – это вроде как выбор всегда. Нет, это как-то так…и никак по-другому. И у такого человека всегда всё просто. Ему не надо выбирать, не надо обращаться к своей совести. Вот так – и всё. Он не мыслит другого, понимаешь?

– Да, брат, я понимаю, о чём ты! И я таких встречал! И они всегда живут плохо, потому что в обществе другие правила. Всегда они какими-то дурачками считаются, какими-то не такими. И ты общаешься с ними и понимаешь, что вот оно, вот –истинное, но всё равно потом посмеиваешься вместе со всеми. Не знаю почему.

– Да Веры нет потому что. А без неё человек живёт по скотским правилам. Как мы все живём.

– Да, по законам джунглей.

– Ну типа того… – заключил он, затянувшись почти сгоревшей сигаретой, и мы молча уставились на тёмный молчаливый лес.

Мы оба, наверное, думали о том, что неплохо было бы стать такими людьми. Знаете, обрести Бога в себе. Быть юродивыми. Только вот как? Наше воображение рисовало нам картины нашей праведности, в которой мы будем отрешены и возвышены. Картины, которым, конечно, никогда не суждено сбыться, но которые так приятно представлять.

А потом я подумал, что люблю Ромку такой простой, братской любовью, в которой очень много всего. Понимание, душевная близость, уважение. И думал над тем, а возможно ли как-то так полюбить и девушку? Чтобы было что-то глубокое, можно было вот так вот курить с ней на балконе, смотреть на лес, шоссе, а может быть, даже и море, молча понимать душу друг друга. Здорово было бы!

Гашетку в Пол

– Лёш, успокойся! Ты что, еб**улся? – закричала Марго, когда стрелка спидометра подошла к отметке в 200км/час.

– Нах*я ты это делала?!

– Что делала?!

– На днюхе! Зачем ты с ним легла, шл*ха?!

– Лёх, давай мы остановимся, успокоимся, вы нормально поговорите. Мы сейчас тут сдохнем все из-за тебя. Ты, бухой в говно, мчишь по МКАД-у!!! – я действительно верил, что достучусь до его пьяного мозга.

Первые числа месяца выдались на редкость тёплыми, солнышко баловало нас яркими лучами, от чего мы в тот день изрядно наклюкались всей честной компанией у Димы на хате. Ночи же были ещё морозные, и дорожное полотно, по которому мы мчали, блестело от влаги, въевшейся и застывшей в асфальте. Лёгкий корейский седан парил над ней, едва цепляясь за дорожное полотно бешено вращающимися колёсами. Меня вжало в кресло так, что кровь вскипела и сожгла весь имеющийся в организме алкоголь. Мутный угар, в котором кажется, что с тобой никогда не случится ничего плохого, испарился очень быстро, и реальность буквально свалилась на нас с Риткой осознанием очевидного безумства происходящего. На нас, но не на Рыжего.

– Останови тачку, дебил! – закричала Марго.

Лёха ничего не ответил. В его взгляде, устремлённом на дорогу, читались азарт и гнев, какие бывают у людей, которым нечего терять. Он резко крутанул руль вправо на первом попавшемся съезде то ли в центр, то ли в область, остановился через триста метров после спуска так, что я чуть не выбил зубы о яподголовник впереди стоящего кресла, и коротко сказал: «Уё**вайте».

Марго изо всей силы саданула дверью. Рыжий, даже не посмотрев в её сторону, вжал педаль в пол и исчез в жёлтой пасти рассвета, заглатывающего поднимающуюся ко МКАД-у дорогу.

– Вот и покатались, – зло пробурчала Ритка.

Было морозно, изо рта шёл пар. Мы, отрезвевшие и от того ещё пуще замерзающие, побрели в сторону центра (вроде бы) вдоль шоссе, периодически поворачиваясь лицом к редким, догоняющим нас машинам в попытках поймать попутку, но они лишь увеличивали скорость и пропадали в ослепительном восходе солнца.

Марго обхватила ладонями трясущиеся плечи, пытаясь унять дрожь, я отдал ей свой вязаный шарф и шапку, и так мы шли молча ещё минут двадцать, пока какой-то сердобольный мужик на стареньком американском джипе не согласился подкинуть нас за все имевшиеся у меня сто рублей до ближайшего метро. Мы молчали до того момента, пока не вышли из подземки на нашей станции, сели на краешек холодной металлической лавки автобусной остановки и стали ждать транспорт до ранчо.

– Рит, ну ты ведь реально неправа, – аккуратно начал я, приобняв её за плечо, чтобы ей было хоть чуточку теплее в лёгоньком коротком кожанчике.

– Я знаю. Да. Понимаешь, тогда у Аськи ничего не было. Ты же сам помнишь, как было. Захар начал на меня вы***ваться, а Лёша что? Он что-то сказал? Нет! Он нагнал на меня и поднял руку! Я этого никогда не забуду! Знаешь, как мне было обидно! Ася тоже не встала на мою сторону. Никто не встал. Меня поддержал только Лёша, ну, Болоцкий, – уточнила она.

– Да, но, блин, ты на глазах у Рыжего ушла с ним спать. Это жёстко.

– Я была в говно, легла на первой попавшейся кровати, а Лёха сам пришёл. Если точнее.

– Ну со стороны это выглядело так, что ты всю дорогу к Аське тусила с Рыжим, а потом у него на глазах ушла спать с другим.

– Я знаю, но я просто пошла и отрубилась. Ася говорила, что все шастали в эту комнату и видели, что мы просто лежали рядом в отрубе.

– Ну да…

– Бля, почему я вообще кому-то что-то должна? Что за бред?

– Ну не знаю… вас баб не понять, если честно…

– Очень мило!

Она фыркнула, поджала губы, резко встала, стрельнула у парня, стоящего ближе к дороге, две сигареты, он молча протянул ей зажигалку, она подкурила, склонив голову, изящно придерживая свои длинные, словно шёлковые волосы одной рукой, а другой – закрывая огонёк от ветра, вернулась, протянула мне незажжённую сигарету, мы на секунду сомкнули краешки папирос, она выдохнула, уголёк всполохнул, я глубоко затянулся, моя сигарета задымилась, источая свой долгожданный терпкий аромат, Марго закинула ногу на ногу, выпрямила спину, сунула свободную левую руку под правую, согнутую в локте, ладонь элегантно смотрит в небо, папироска держится в самых кончиках тонких пальцев с алыми ногтями, взгляд Риты был задумчив, губы поджаты. Она произнесла: «А вас можно понять? Меня что, кто-то замуж звал? Я просто веселюсь, тусуюсь, так же, как и вы».

Самые кайфовые – первые три затяжки. Долгожданные мои. Я медленно отнял от губ сигарету, посмотрел на бодренький уголёк, которым она оканчивалась, – единственное цветное пятнышко посреди невыносимой серости этого города. Пожал плечами. Всю дорогу до дома мы ехали молча, я предложил Рите проводить её, но она отказалась. Я не настаивал. Вышел на своей остановке. Было уже около семи часов, и планктон вылез из своих норок.

Меня ждала тёплая постель. Голова и тело ныли. Я постоянно избавлялся от отвратительного кисловатого привкуса во рту смачным плевком на асфальт. Слюни тянулись. Лужи тянулись. Тянулись чёрные линии проводов на фоне серого неба с тёмными тянущимися тучками, будто размазанными по нему. От яркого солнца, главенствующего все последние дни, не осталось и следа. Снег слезал отовсюду – как слезает шерсть с мокрой собаки. Последний раз я сплюнул прямо перед домом на стену собственного подъезда и, тряхнув головой, выкинул оставшиеся мысли в облезлую после зимы, грязную помойку слева от входа. Туда же полетела и пустая смятая пачка сигарет, залежавшаяся в кармане ещё с начала того пьяного вечера, в которой, как я потом вспомнил, оставалась пара плюшек на утро (пришлось вновь одеться, спуститься, порыскать в помойке и с досадой заключить, что, видимо, прошёл дворник и вытряхнул всё в общий мусор).

* * *
Я совершенно не понимал, что происходит между этими двумя, а точнее, уже тремя придурками, да и как-то не особо старался вникнуть. Вроде как Ася с Марго, Болоцким и Ваней зависали у Димаса, звали они и меня, но после всех историй приходить не особо хотелось. Да и как-то неудобно было перед остальными пацанами, которые явно не жаловали «второго» Лёшу.

Через пару недель повеяло весной, и я почувствовал жажду перемен, а главное, чего мне действительно хотелось, – не сидеть летом без бабла. Всё это время родители высылали мне кое-какие деньги, которые я тут же спускал на дурь и на еду для себя (питаться с пенсии своих стариков было как-то уж совсем стыдно). За долгую мрачную зиму я так истосковался по кипению жизни. Так не терпелось вдохнуть запах свежей юной природы, окутывающий район с первым появлением зелени. Так хотелось поскорее уйти в летний отрыв, в бессонные весёлые ночи, что я сильно урезал себя в употребляемой травке, перешёл на совсем простые продукты, начал откладывать большую часть родительских денег и решил устроиться на работу к Роде «два через два».

В то время в этом же ТЦ неподалёку от ранчо, в магазине этажом ниже работал и Бездарь. Работка у парней была не такая уж скотская, как я себе представлял. Народу в торгаше было немного, аврал только по выходным, в остальные дни мы тупили на точке, считая проплывающие мимо красивые задницы, чуваков с барсетками, стрёмных тёлок, кавказцев, и составляли при этом всевозможные глупые рейтинги увиденного за день, раздавая особенно запомнившимся баллы)))

Мы с Ромчиком ходили на обед с Захаром, пересекались с ним же в курилке и после закрытия магазина шли втроём на самый верхний уровень парковки, с которого открывался прекрасный вид на всё ещё далёкий от нас центр города, яркую вереницу машин, толкающихся в нескончаемой пробке на нашем шоссе, и бескрайнее небо, давно уже оставленное солнцем, но хранившее ещё в себе его яркие лучи, окрашивающие свод в разные цвета: тёмно-красная широкая полоса у самого горизонта, персиковый чуть выше и лимонный, постепенно растворяющийся в глубокой синеве.

Поднявшиеся с земли бледные сумерки окутывали всё вокруг. Уличные фонари, с треском включившиеся четверть часа назад, теперь горели ровно и ярко. Один за одним зажигался свет в окнах квартир. Люди возвращались домой. Разогревали пищу. Обсуждали прошедший день, новости, сплетни. Смыкались в поцелуях или сталкивались в каждодневной брани. Мы же курили плюшки, болтали, ёжась от пронизывающего апрельского ветра и холодного пива, купленного совершенно некстати, но столь желанного после долгого дня.

Родя был излюбленной мишенью для неприятных Захиных шуточек, но в нашем узком кругу Ромчик не стеснялся его посылать, и порой разгоралась нешуточная словесная перепалка (в обществе пацанов он почему-то всегда сносил оскорбления, выдавливая из себя подобие улыбки). Я же всегда оставался в стороне, хоть мне было гадко и обидно за приятеля – я никак не мог согнать с лица глупую улыбку, вступиться за Ромку, осадить Заху или хотя бы показать своё недовольство.

Да что уж там. Я был таким же куском дерьма, как и все. Набивался к Захару в друзья, лишь потому что он торгует «говном», и дорожил этой «дружбой», при каждой встрече надеясь, что покурю на халяву или как минимум, вымучу пяточку за двести рублей. И так же, как и все, за глаза, я разглагольствовал о том, какая скверная перспективка – быть барыгой. Что он доиграется, что нельзя быть таким борзым – в открытую торговать всему району, встречаясь на улице с левыми пацанами средь бела дня. Я терпел его подколы, делал то, о чём он меня просит, давал в долг, «по-братски» покупал ему пивасик после работы (почти каждый день), постоянно давал позвонить со своей мобилы, делился сигаретами, всегда пускал к себе в подъезд. Делая всё это, ловил себя на смутной неприязни, гнездящейся прямо в сердце и свербившей мою совесть терпиливыми попытками доказать ей, что «говно» становится центром моего грёбаного мирка, что я сам становлюсь тем, кого я всегда осуждал.

Так оно и было. «Говно» было центром воронки, крутившейся по спирали и захватывающей всё больше жизненного пространства. Оно ведь как происходит… Сначала наркота завладевает твоими мыслями, мысли становятся словами, предметом разговоров, слова – поступками, поступки входят в привычку, а привычка, как известно, вторая натура, характер. Характер определяет судьбу. И потому, оказавшись однажды втянутым в воронку, центром которой является наркота, очень скоро вся твоя жизнь начинает вертеться вокруг неё и, полностью ею поглощается.

Ты быстренько перенимаешь словечки, повадки, образ мысли, поступки, жизненный уклад, идеалы всех тех, кто тебя окружает, и вопрос вовсе не в том, как этого избежать, а в том, как при всём этом остаться собой и в нужный момент соскочить, сделав «правильный» выбор (мы все были уверенны, что однажды соскочим с этой карусели).

Но какой он – правильный выбор? Выбор в пользу школы, университета, в пользу стабильной работы, крепких отношений, родительства? В пользу исправной уплаты налогов, хорошей кредитной истории, отсутствия судимостей? Понятия морали, навязанные нам устами родителей, школьных учителей, обществом, навязанные голубым экраном телевизора – все они оседают в головах и становятся жизненными ориентирами.

Тогда, в двадцать лет, я был ещё относительно чист, и моими ориентирами служили куда более неуловимые представления о чести, дружбе, правде и любви. Я верил, что на них держится внутренний стержень человека, не зависящий от внешних обстоятельств: богатый или бедный, сидел или не сидел, употребляешь или трезвенник. Какая разница, если человек хороший? Мы не знали, как предательски короток окажется миг между юностью и зрелостью, и как быстро воронка, вокруг которой вертится жизнь, может заглотить всего тебя без остатка.

Любая зависимость убивает личность. Будь то зависимость от наркоты или своего социального положения. Не важно быть «законопослушным», «благонадёжным» – это всё такая чепуха по сравнению с самым главным – быть свободным внутри себя! Мы думали, что мы сможем! Что мы точно будем жить по-другому! Перестанем когда-то употреблять, никогда не женимся, не залезем в долги, не будем брать кредитов, работать на ненавистных работах. Мы думали, что нас ждёт особенная участь, удивительные приключения, жизнь на полную катушку (горы денег и море женского внимания). Что всё само должно как-то так сложиться, ведь это же мы! Не лохи какие-то, а «прохаванные» пацаны.

Чинные отцы семейств, успешные бизнесмены, уважаемые люди, духовные авторитеты – все они когда-то были пацанами, стоящими в самом начале своего пути. У них тоже была компания ровесников, с которыми они слонялись по улицам. Только вот оказалось, что не все из них выбились в люди. Кто-то пополнил ряды районных алкашей, кто-то – неудачников, живущих от получки до получки, просиживающих свою жизнь на диване перед телевизором. Неправильный выбор? Жизненная неудача? Отсутствие пресловутого стержня? Воля случая?

Да и чем отличается феновый торчок от бизнесмена, помешанного на бабках. Чем алкаш хуже того, кто погряз в разврате? Я ещё тогда понял, что порой человек, находящийся на самом дне, таит в себе источник небывалой жизненной мудрости и праведности. А внешняя порядочность и материальный успех могут изнутри так прогнить, что, вскрыв его душу, ужаснёшься вони.

Получается, дело не в том, кто от чего зависит. Все мы от чего-то зависим: от денег, своего положения, женщин, удовольствий, телевизора, нужды… здоровья, в конце концов. Дело ведь в том, как мы пройдём этот путь из утробы в могилу. Чем наполним свою жизнь: какими мыслями, словами, поступками. И выбор – он не в том, чтобы решить: работать тебе сантехником или пойти в лучший университет мира. Выбор – в ежедневной маленькой борьбе с самим собой. Поступить так, как хочется или как «правильно». Соврать или сказать как есть. Помочь или найти отговорку. Вот эта борьба делает человека Человеком, где бы он не прожил свою злосчастную жизнь. А жизнь ведь в любом случае злосчастная, потому что весь наш мир – это борцовский ринг, и заправляет всем сила. Суть не в том, чтобы выиграть, а в том, чтобы в этой борьбе не участвовать. Отказаться от неё внутри самого себя, не ставить её призрачные трофеи целью своего существования, ведь все бойцы, так или иначе, встретятся в могиле.

Район был лишь уменьшенной копией мира. В нём тоже было место обычному человеческому геройству, подлости, маленьким войнам. Место свободе и условному рабству. И я видел, что величие человека вовсе не измеряется его состоянием, оно измеряется широтой и глубиной его души. И чем темнее взгляд, чем тише разговор – тем глубже будет простор открытого в какой-то момент сердца.

Шашлыки на обочине… апреля

И почему московская весна мало чем отличается от зимы? Серое небо, серые стены окружающих домов, грязный серый снег. Слякоть словно осела в лёгких вместе со смолами всего того, что мы скуривали. Изредка выглядывало холодное ещё солнце, даруя короткие проблески надежды. И если март был ожидаемо невыносим и тосклив, то наступивший апрель в том году казался не лучше. Весна всё никак не могла вступить в свои права, и долгожданные три тёплых денька в самом начале месяца вновь сменились на серые тучи и ледяной дождь, разрезающий уставшую от холода, покрасневшую кожу. Как на зло, получалось так, что в редкие солнечные дни я работал, а в мои выходные была такая мгла, что, просыпаясь после полудня, я подолгу бездумно валялся в кровати, смотря в окно на серое небо, пересечённое наискосок тремя тонкими полосами проводов, мерно покачивающимися на ветру.

Ветер гудел в вентиляционной шахте, проходящей как раз где-то над моей комнатой. Озябшие голуби забивались в прямоугольные отверстия под самой крышей и курлыкали свои зимние песни днями напролёт. Хотелось верить, что всё это скоро переменится. И верилось.

В воздухе под конец месяца вдруг резко запахло подснежниками (х*р знает, как пахнут подснежники, но кажется, что именно так: талым снегом, бурыми проталинами, сияющим чёрной чистотой асфальтом, отмерзающей корой деревьев – всем тем, что наполняло воздух в последние дни апреля). Снега к тому моменту почти не осталось, он был размыт бесконечными дождями. Мы так ждали этих перемен, устав слоняться по подъездам, ёжась от холода даже в них. Все разговоры только и были, что о долгожданной весне. Все мысли только и были, что о ней.

Мы вспоминали прошлое лето и планировали чуть ли не каждый день грядущего. Казалось, оно будет длиться бесконечно, и в этом году мы уж точно не протупим, как в том. Будем гонять в футбол на новую «коробку» в соседний район, будем купаться в деревне Пирогово. Будем ездить тусить в центр, чтобы цеплять тёлочек. Обустроим внешний балкон в доме Грача. В их с Родей домах непроходные внешние балконы объединяли жильцов одной лестничной площадки, только у Роди балкон выходил на стоящие дома, а у Грача–на лес, и мы, скрытые от посторонних глаз, могли спокойно делать там свои «грязные делишки», заблокировав проход к нам черенком от швабры, вставленным в дверную ручку. Мы обсуждали, как сколотим столик и притащим скамейки, намутим где-нибудь диван, протянем электричество. Мы так ждали жизни, которая возможна лишь в тёплое время года. Наполненной, неспешной и яркой.

И вот, наконец, окончательно сошёл снег, сделалось так тепло, что зимние куртки на синтепоне можно было сменить на лёгкие спортивные, надетые поверх толстовок (только Димас сменил на кожанчик). Руки не хотелось прятать в карманы, хоть иные порывы ветра всё ещё обжигали кожу ладоней и щёк, забирались под капюшон и за воротник, растворялись в тепле тела, но оставляли в память о себе секундную дрожь.

И вот, наконец мы с пацанами собрались во дворе, а не в подъезде. Девчонки появились внезапно и с лёгкостью влились в нашу компанию, будто и не было тех недель, когда мы совсем не общались. Пришёл и Рыжий, которого тоже не было было всё это время. Казалось, он ещё больше похудел, взгляд бегал из стороны в сторону, словно стараясь не дать разглядеть постыдную правду о его обладателе. Тень под глазами стала ещё темнее и глубже, чем была во все прошедшие, лишённые солнечного света зимние дни. Спустились и Болоцкий с Димой (собрались мы как раз во дворе перед подъездом последнего).

Они спустились, и по постоянным переглядкам и обрывкам фраз всем было ясно, что у них с девочками есть общие темы, шутки и приколы, о которых никто не в курсе. И каждый раз, когда промелькивало это общее, Марго морщилась и делала вид, что она не при чём, украдкой поглядывая на Рыжего, а Болото с каждой секундой всё больше петушился, давая всем понять, как много его с Ритой теперь объединяет. Рыжий, в свою очередь, совершенно не обращал на них внимания. Он не старался не смотреть на них, но и не задерживал взгляд дольше, чем на ком-либо. Саня подтянулся со своего райончика. И Грач с Родей не пропустили встречи, и мы даже сами позвонили Глебу. В общем, компания была в сборе.

Был тёплый, безветренный вечер, когда подошли девчонки, солнце едва начало закатываться за дома, и в его золотых ещё лучах Асины волосы сияли пожаром, а на щеках играло пламя румянца, совершенно стёршееся из памяти за весь март, а с ним и февраль и январь (все те месяцы, когда мы виделись редко, а если и виделись, то под тусклым электрическим светом). Она, заметив, что я пялюсь на неё (как дебил), лукаво спросила: «Чё уставился? Соскучился?» И я ничего не мог сказать, кроме как правду: «Да». Пацаны заржали, но поняли. Они тоже соскучились. Мы обнимали девчонок, они давали обнимать себя, смеялись и признавались, что тоже скучали. Всё это было как в сказке. Правда.

– Ребят, может, шашлыки замутим? – раззадорилась Ася.

– Ась, бл*, среда же.

– Ну и что, у вас бабло есть? Чего там надо. Скинемся и погнали на Лёхиной тачке в магаз.

– Какого Лёхи? – подстебал её Грач, мы все заржали, а оба Лёши попытались выдавить из себя подобия улыбок.

Шашлыки. В апреле. Почему бы и нет? Лучшие идеи приходят спонтанно. Сам не понимаю, как мы в тот день так удачно собрались и так быстро всё организовали. Разделились – кто пойдёт устраивать место в лесопарке, кто поедет за всем необходимым, а кто останется тупить на ранчо, попутно созывая всех на организовывающуюся тусовку. Работа ли, учёба ли – всем было всё равно. Весна вступила в свои права, разве можно было сомкнуть глаза до рассвета?

* * *
Костёр горел ярко-ярко. Ночь была черным-черна-черна. Земля была сухой, но из-за периодических ночных морозов ещё не успела покрыться зеленью и хрустела под ногами прошлогодней жухлой травой обледенелыми листьями. Мы нашли извечное костровище, годами собиравшее вокруг себя не одну компанию, купили дров, угля и жидкость для розжига, поставили два дешёвеньких мангала, в которых потрескивали ярко-рыжие угли, коптя покупное маринованное мясо, рядом горело пышное пламя, согревающее всех вокруг.

Сигаретные огоньки сливались с улетающими в звёздное небо искрами, алкоголь лился по пластиковым стаканам, быстро унося нас от состояния сладкого предвкусия первого глотка до состояния, когда ты оказываешься в калейдоскопе: моменты хаотично складываются в случайную картину, вырванную из реальности разбегающимися чувствами.

Марго стояла с Рыжим, прижавшись спиной к его груди. То и дело он опускал голову, его подбородок слегка касался её плеча, а её волосы щекотали его щёку и лезли в нос, заставляя постоянно морщиться и поправлять их своей рукой. Руки то скользили по девичьей талии, то были спрятаны в передние карманы её джинсов. Все искоса наблюдали за ними и за Болоцким, сидевшим на корточках по другую сторону костра, не в силах отвести злобный взгляд от парочки. Когда какая-то из головешек трещала от жара и выпускала столп искр, мне казалось, что виною тому была не физика тепла, а гнев его глаз, просверливающих не только парочку, но и всех нас. Мы все делали вид, что ничего не происходит, но каждый косился то на парочку, то на бедного Лёшу. Рыжий победоносно щерился, стреляя во всех глазами, словно пытаясь сказать: «Поняли? Поняли, кто здесь лучший?» Его бесспорный, бессловесный триумф. Маленький, невинный, но такой значительный.

Калейдоскоп вертелся всё быстрее, и картина перед глазами принимала всё более причудливые формы, далёкие от реальности, оставленной по ту сторону леса, – весенней будничной ночи, погрузившей жителей района в сон. Цветные обломки этой ночи: Захар и какой-то малознакомый мне парень (на тусу стёкся народ со всего района) пытаются устроить рэп-баттл, высмеивая друг друга. У Захи получается довольно складно и смешно, он самодовольно лыбится и читает ещё круче, что приводит всех окружающих в полный восторг. Грач обеими руками крутит шампуры, не выпуская из зубов сигарету, мечущуюся от одного уголка его рта к другому. Ася сидит на бревне с Саней и Родей в Родиной толстовке с лейблом и надписью «Москва» по-английски. Вся толстовка покрылась пятнами краски ещё прошлым летом, когда мы ночами гуляли по городу и рисовали на стенах. Обломки ночи становятся прошлым, как-то странно вклинившимся в настоящее.

А потом была чернота, словно кто-то в шутку прикрыл обратную сторону калейдоскопа ладонью и открыл только спустя несколько часов. Следующим воспоминанием об этой ночи был тёмный лес, особенно чёрный после того, как пьяный взор долгое время цеплялся за яркое пламя. Хруст веток под ногами. Резкий запах весны, исходящий от остатков талого снега, то тут, то там сереющих под голыми, безжизненными ещё стволами. Было довольно холодно, но после зимы апрельская прохлада была теплом. Проснувшись следующим днём и начав собирать пазл из разрозненных воспоминаний прошедшей ночи, мне потребовалось усилие, чтобы восстановить облик того, за кем я шёл по лесу. Как только чёрный силуэт впереди идущего обрёл личность, все последующие события потянулись цепочкой случайностей и закономерностей из мглы пьяного забытья.

Я иду за Болоцким, замутнённым сознанием улавливая, что идёт он напролом, ожесточённо отмахиваясь от прутьев кустарника, хлещущих по разгорячённому лицу холодными голыми лезвиями. Мы с Вано (как оказалось, с Вано) очутились на какой-то опушке, с откуда ни возьмись нарисовавшейся посреди леса детской площадкой, которую беспощадно крушит Лёша. Мы пытаемся его успокоить. Я мямлю что-то едва вразумительное: «Да забей ты. Она дура!» В ответ он кричит ругательства на Марго, говорит, что убьёт Рыжего, как сумасшедший кидается в обратном направлении, но Вано хватает его сзади за плечи, встряхивает, велит ему успокоиться и не устраивать истерик у всех на виду.

Всё это действо кажется мне в ту минуту жизненно важным. Глубоко драматичным. Кажется, что мы вершим судьбы. Мудрые миротворцы. Болото отталкивает Ваню и бежит обратно к компании. Мы бежим за ним, и вдруг я теряюсь, начинаю хаотично метаться в темноте. Трезвым умом я бы без труда нашёл выход из нашего леса даже с закрытыми глазами, ведь за жизнь мы тысячу раз излазали его вдоль и поперёк. Не знаю, сколько времени я плутал по едва видимым в заутренних сумерках дорожкам. Помню, что каким-то непонятным для себя образом я очутился совсем у другого входа в лес и поплёлся обратно уже значительно протрезвевший. Тогда-то я и нашёл нужную, едва видную в безликой гуще голых стволов тропу и вышел на нашу поляну.

И вдруг утро: остывающее костровище, расцветающее небо между силуэтами верхушек деревьев. Сколько прошло времени? Сколько я блуждал? Когда мы ушли? Мы погнались за Болоцким в разгар веселья, и вдруг я натыкаюсь на поляну с дотлевающими, некогда живыми углями, серое весеннее утро украдкой крадётся меж деревьев со стороны города, обволакивая молочным светом всё вокруг.

Грач уже не вертит шампуры с последними полусырыми кусками мяса, он сидит на корточках, всё так же зажав в уголке рта сигарету («Всё ту же?» – проскальзывает глупая мысль), копается в своём простеньком телефоне. Я пытаюсь понять, что происходит, вижу, что на бревне сидит Марго, её обнимает Лёха, справа от него сидят Ася, Хохол, Родя, Захар и Димас. Вано нет. Мы собираем какой-то мусор, какой-то оставляем. Куда-то идём. Я всё ещё слегка пьян, плетусь вместе со всеми, вновь слабо понимая, куда иду, до тех самых пор, пока лес не выплёвывает нас на непривычно яркие, словно светящиеся мокрым весенним блеском улицы.

Высохшие за последние бесснежные дни дороги, лишь редкие небольшие куски чёрного снега по обочинам. Люди потихоньку выбираются из своих нор. Они носят пальто и тёплые куртки, но мы идём чуть ли не в футболках. Нам очень весело, куда веселее, чем когда мы все были пьяны в стельку. Вот оно, моё любимое состояние: если продержаться и не рухнуть спать пьяным, предварительно проблевавшись, наступает приятная усталость, сохранившая при этом соки былого угара. Кровь бежит уже куда быстрее, голова не кружится от нехватки кислорода, но алкоголь ещё делает своё дело, и мир вокруг кажется чуть более красочным, чем в действительности.

Вся прыть, спесь, гонор, бравада молодого сердца рвётся наружу, мы постоянно шутим, орём, Димас танцует под музыку в телефоне. В конце одного из дворов нас находит откуда-то взявшийся Вано, и они с Бездарем начинают рисовать маркерами на всех встречающихся стенах. Мы горланим какие-то попсовые песни.

Для всех окружающих город оживает ото сна, но для нас он и не умирал, сократившись на эту ночь до размера маленького чёрного пятнышка нашей поляны с красным зрачком костра в центре. И вот яркое утро. Средь бетона намного теплее, чем посреди голых стволов и мокрой земли. Солнце уже греет, и всё вокруг начинает источать сладкий аромат привычной жизни. Город оживает от долгой изнуряющей зимней спячки, и я впервые чувствую, что оживаю вместе с ним.

На душе так свободно, так дышится полной грудью, так рисуется в воображении грядущий май, грядущее лето, которые точно будут такими, как эта ночь. За нами плетутся Марго с Рыжим. Они держатся за руку. Всегда немного отстают. Всегда глупо и счастливо улыбаются. И вот они, эти двое, я всегда натыкаюсь на них взглядом, и завидую им. Ася спрятала руки в кенгурушный карман Родиной толстовки. Иногда она вынимает их, и в какой-то момент, даже, тыльная сторона её ладони случайно касается моей. Электрический ток бежит волнами по всей поверхности моей кожи.

Этот неловкий момент заставляет меня замедлить шаг и уставиться на спину Вано, идущего впереди всех с Захой. Они беспечно что-то обсуждают, я почему-то вспоминаю Болоцкого: «Где он?» Потом смотрю на Рыжего: «Как так? Лёха…»Этот долговязый, бледный, совсем не мужественный паренёк. С его глубоко посаженными синими глазами, густыми соломенными бровями, откидывающими тёмную тень на глазницы и придающими коже особенную бледность, от которых нос казался ещё более длинным и угловатым. Будто он всегда недоедает и недосыпает (хотя так оно и было).

Он идёт в толстовке, которая явно ему велика и заляпана краской. Из-под неё торчат две макаронины (не иначе) в узких джинсах, заканчивающихся ступнями в огромных кроссовках. Он похож на грустного клоуна. На клоуна-наркомана. А человек какой? Он не держит слова. Сидит на фене. Он совершенный раздолбай. Он бесперспективен. У него ничего нет. И не будет. Он постоянно попадает на бабки, его кулаки и лицо частенько разбиты, причём обычно он тот, кто получает, а не тот, кто раздаёт.

И вот он держит за руку красавицу Марго, и она абсолютно счастлива. И я не могу не смотреть на неё, смотрю даже чаще, чем на Асю, потому что влюблённость делает её ещё более красивой… а ещё потому, что она вроде как занята, а значит, более желанна. Краем глаза я замечаю, что Ася поглядывает на меня. Сейчас самое время взять её за руку, но я не могу переступить через свой страх и лишь кошусь на Ваню. А Рыжий ничего не боится. Он ни перед кем не робеет. Как и все его реальные чувства – страх спрятан очень глубоко. Женщин, наверное, тянет к таким странным парням, у которых непонятно что на уме, но явно ничего хорошего. И Марго счастлива… Все эти мысли роятся у меня в голове, перетекая одна в другую.

Простая правда, которая вот здесь, перед глазами, вселяет в меня помимо зависти какую-то счастливую уверенность в то, что не всё в этом мире потеряно, не всё продажно. Всё возможно. Всё будет. Всё есть. Вот оно: в этом долгожданном сухом весеннем асфальте, в только-только начавшей прорезываться на городских лужайках траве, в угрюмых лицах прохожих, с удивлением смотрящих на нас. В этом наступившем четверге. В апреле, который капает, бушует, растекается чёрной грязью, но всегда несёт только хорошее.

* * *
Любовь двух Лёх. Шутка ли? Они были очень разные, оттого и любовь их была разной. Рыжий сидел на наркоте намного плотнее всех нас, якшался с сомнительными персонажами, потерянными типами: барыгами, нариками, бездельниками и местными воришками. Со старшими, мутки которых были гораздо серьёзней наших, но завидовать или ровняться там было не на что – наоборот, мы надеялись, что пойдём иной, менее маргинальной дорогой.

Лёша не знал меры. Он сбегал от одиночества, от нелюбви, которая его окружала, от чувства выброшенности обществом на обочину. Обществом, в котором счастливые полные семьи гуляют по торговым центрам со своими детьми и ездят в отпуск куда-нибудь на побережье Турции, привозят оттуда однотипные фотокарточки, светящиеся беззаботной и сытой радостью. Он отрицал потребность в подобном, надевая маску безразличия. Он разрушал себя, пытаясь показать, что ему безразлично абсолютно всё, в том числе и он сам.

За маской этой крылось отчаяние, и любовь его всегда была отчаянной. Она была страданием, ибо он не знал другого, всю жизнь видя, как чувство это идёт рука об руку с потерей и болью. Любовь Рыжего была с надрывом. Зато искренняя и яркая.

А Лёха Болоцкий – сам вогнал себя в поклонение объекту своих чувств. Он робел, млел, унижался, бегал, таскал цветы. Рыжему и в голову бы не пришло купить цветов! Рыжего Марго воспринимала как равного, и, несмотря на всю присущую ей спесь, она к нему единственному относилась без высокомерия, принимала его таким, какой он есть. Никогда больше в её жизни не будет такого, чтобы она не требовала цветов, дорогих подарков, красивой жизни и подобострастного отношения к себе.

Их отношения были больше похожи на отношения брата и сестры, которые не могут помыслить жизни друг без друга, но не от невыносимого желания быть рядом, а просто от данности, что они друг у друга есть. В них было слишком много родства, чтобы стать любовниками.

Болоцкого она воспринимала как поклонника. У него была тачка, водились деньги (материны), было удобно держать его при себе. Он слепо исполнял все её прихоти, возвращался к ней как бумеранг, когда она посылала его подальше. Он прекрасно понимал, что ничего не будет, что Рита хранит себя для чего-то большего, нарисованного её девичьим воображением, но ничего не мог поделать с собой, не в силах скрыть покорного восхищения, сквозящего в каждом взгляде на неё.

Все мы немного лебезили перед Марго. Аська была связующим звеном, без которого дружба пацанов с Ритой вряд ли бы состоялась. И только Рыжий держался с ней свободно. Влюблённый взгляд его синих глаз не был взглядом преданного пса, а скорее – обещал глубину и бурю чувств. Он всегда лукаво улыбался ей, мол, пойдём со мной, я обещаю, будет весело! Никто из нас тогда не мог понять причины, почему она давала ему держать свою руку, садилась к нему на колени, когда он предлагал, и не убрала его руки со своей талии тогда, когда мы стояли перед костром. Я уважал его хотя бы за это. Даже больше. Я считал это единственным, за что его стоит уважать.

Болоцкий вызывал у всех раздражение. Совершенно очевидны были причины его намеренного сближения с нашей компанией, а особенно – рвения набиться в друзья Диме и Асе, которые ближе всего были к Рите. Все, кроме них, это замечали. Им казалось это вполне оправданным, ведь у Болоцкого и правда было мало общего, например, с Захой или Родиком, живущих в раздолбанных убогих квартирках: один – с пьющими батей, а другой–вообще с бабушкой.

У матери Болоцкого был свой бизнес, и она баловала сыночка дорогим шмотом, баблом и даже новенькой тачкой, то есть всем тем, о чём многие и мечтать не смели. Потому Болоцкий мог позволить себе красивые ухаживания, охапки роз и даже ужин в ресторане, на что Ритка, как и любая девчонка, велась. А Рыжий… У него был старенький седанчик, подогнанный отцом, и в принципе было бабло, только он сливал всё на наркоту. Ей же он предлагал разве что скамейку в сквере и прогулки под луной, но у него были какие-то такие слова, от которых у меркантильной Ритки таяло сердце. Наверное. Я ведь и вправду не знал, как оно было.

Мир! Труд! Май!

Май… Награда за томительное весеннее ожидание. Май! Месяц первого настоящего, опьяняющего тепла. Земля всё ещё хранит прохладу, но все уже скидывают куртки и радуются долгожданным объятиям солнечных лучей. Наконец мы пережили эту зиму! Впереди лето, а значит – целая жизнь! Сколько разговоров было о лете всё это время, сколько мечтаний, и вот все они постепенно становятся явью!

На майские праздники обещали жару. Аськины родители, по обыкновению, свалили на все праздники за границу, и она звала всех к себе в дом, предупредив, что в этот раз хочет собрать только своих, и заранее попросив нас держать себя в руках и не устраивать повторения её дня рождения (ага, ага). Приезжала её подруга из Уфы, которую они с Болоцким и Ритой поехали встречать на вокзал, а всех нас отправили прямиком на дачу, подсчитав так, что оказаться там мы должны будем примерно в одно и то же время.

Погода стояла и правда чудная. С той памятной гулянки в середине апреля зима всё отступала и отступала (один лишь несносный снегопад под самый конец месяца, впрочем, следа от которого не осталось уже через пару дней). Мы боялись подвоха на майские, но надежды оправдались, в город пришла самая настоящая летняя жара. И вот, в час дня первого мая, стоя в многокилометровой пробке, мы не в силах были дождаться начала веселья и распивали алкоголь прямо в машине, врубив музыку на полную громкость, открыв окна, подставив солнышку оголённые руки и соскучившиеся по солнцу бледные лица.

Мир, обрётший краски и запахи, кружил голову своим великолепием (хотя куда больше она кружилась от рывков машины, застрявшей в непроглядном заторе, и первой бутылки холодного пива, медленно подходящей к концу). Почки деревьев, нагревшись на солнце, отдавали все слёзы марта и апреля, и в воздухе стояла такая пьянящая свежесть, что даже копоть сотен тысяч машин не могла перебить аромат расцветающей природы.


А ведь и правда, все мы тут на редкость счастливые люди! Из года в год наблюдаем пробуждение природы. Переживаем чудо появления новой жизни, закономерно следующее из смерти и приводящее в восторг каждого, ставшего ему свидетелем.


Разомлевший, я всё вертел в руках телефон, раз за разом открывая сообщение от Аси: «Скажи ребятам, что Ксюшу встретили и мчим за город». «Почему именно мне?» – думал я.

Дорога была невыносимо долгой. Ладно бы мы двинули с ранчо прямиком к Аськиной даче, но нет, сначала мы гоняли на восток за «стаффом». Я сидел на заднем, обливаясь потом, зажатый между Вано и Саней (Заха, конечно же, сидел на пассажирском рядом с водителем), сволочи (все!) откинулись на подголовники, а у меня так затекла шея, что хотелось снять чёртову голову с плеч и положить её к себе на колени.

Я был уже совершенно пьяный от второй бутылки пива и предвкушения (которое, как правило, намного слаще события, которое оно предвещает), и потому отказался ещё от одной, уломав-таки Ваню поменяться ненадолго местами и посидеть у открытого окна.

Подъехав к посёлку и встав в последнюю огромную очередь, выстроившуюся перед закрытым переездом, все мы уже совершенно ошалели от мыканья в нескончаемом потоке машин и вывалились на разбитую пыльную дорогу распивать джин прямо на капоте. Вообще, было договорено, что крепкое мы оставим на вечер, но к концу пятичасовой поездки об этом как-то позабылось. И задницы ныли, и май уже не так радовал, как в начале, да и вечерело уже, холодало, потому срочно хотелось дотянуться поскорее до праздника.

В коттедж компания ввалилась уже под градусом, и всё завертелось в привычном для нас вихре пьяного угара так, что даже Аська позабыла о привычной роли строгой и хлопотливой хозяйки, пустив происходящее течь по непредсказуемому, естественному руслу.


Момент, когда все собрались, разложились и отошли после тяжёлой дороги, наступил через пару часов после того, как стемнело. Мы были ещё недостаточно пьяные, чтобы осесть дома, но уже достаточно, чтобы искать приключений. Кто-то предложил поехать на озеро. Все согласились. В момент собраны были все имевшиеся в доме полотенца, и вся честная компания вывалилась с гомоном на улицу к припаркованным машинам.

Естественно, оказалось, что мест на всех не хватит, так как четверо из нас (Грач, Родя, Димас, Бухарь) приехали своим ходом, и Вано с Димасом, прилично уже накидавшиеся, вызвались ехать в багажнике Лёхиного седана. Всю дорогу, под общий хохот, они, скрюченные в узкой душной тьме, веселили нас, горланя пьяные песни и вопя на каждой кочке, при встрече с которой Рыжий совершенно не собирался сбавлять скорость.

Водохранилище находилось минутах в пятнадцати езды от Асиной дачи. Прямо по загородному шоссе, налево на ухабистую просёлочную дорогу. Поле, перелесок, поле, лес – и вот шины с хрустом сворачивают на траву и медленно заползают в низину водоёма. Четыре столпа света от фар пробили белую пелену тумана, застелившего всё вокруг водоёма. Мы оставили машины метрах в пятидесяти от кромки озера и, подойдя ближе, увидели, как под белёсым одеялом замерла водная гладь, такая чёрная-чёрная и обездвиженная, словно само небо упало на землю вместе со всеми звёздами и белоснежной луной, разливаясь на километры пред нашими ногами.


Звонко смеясь, девочки (с этой новенькой Ксюшей, приехавшей к Асе на праздники) первыми скинули с себя одежду до трусиков и, прикрываясь руками, с визгом ринулись в воду. Мы, с воплем и хохотом, кинулись за ними. Ночь была холодная, не больше пятнадцати градусов, а вода и того холодней, но мы совершенно этого не чувствовали.

Тишина вокруг, лишённая ещё летнего стрекота цикад и шорохов лягушек да мышей, наполнилась нашими звонкими голосами, смехом, матом и плеском воды. Начались такие баталии, что совершенно непонятно стало, где вообще кто, и никто ли не утонул. Туман окольцевал нас словно белая стена, отделяющая творившееся в воде от остального мира, где, возможно, воруют наши машины, возможно, к берегу подъехал кто-то ещё, возможно, наблюдает за всем этим, а может быть, вытащил из карманов все деньги и телефоны.

Где-то там по-прежнему горели фары. Где-то там по-прежнему виднелись редкие огни дачных домиков по правую руку и, если приглядеться, чёрная полоса леса по левую. Где-то там, по ту сторону чувств и эмоций, слившихся воедино в восторженном мгновении, озеро смыкалось с небом, не зная нашего веселья, по-прежнему зеркально гладкое и чёрное. Такое, что совершенно непонятно было, это небо просто отражается в воде, или оно спустилось на землю, чтобы стать нашим общим воспоминанием.


Ночь плавно перетекла в утро у полюбившегося всем и ставшего уже привычным камина. Разошлись мы только к рассвету и почти все проснулись простывшими. День был сыт и ленив, плавно перетёк в вечер с ярким подмосковным закатом, вскоре отдавшим права такой же тёмной и холодной ночи, как и предыдущая. Кутёж разошёлся на полную катушку только к часу ночи. Часть пацанов играла в бильярд, кто-то бухал на кухне, Димас с тёлками вывалили на дорогу между коттеджами и устроили полуголые танцы с элементами эротики под орущую из машины музыку.

В два часа веселье прервал неожиданный звонок в дверь. Все переглянулись, Ася скомандовала сделать музыку тише. Гостей мы не ждали. «Родители?» – предположил кто-то. «Там менты», – тихо произнёс Бездарь, вернувшийся из уборной, окна которой выходили на крыльцо дома. «Я схожу с тобой! – сразу подскочил Ваня, когда Ася встала с дивана, нервно заламывая руки. – Прячьте баттлы и всё говно! – скомандовал он, – Сань, спустишь в толчок, если что-то начнётся?». Саня молча кивнул головой, схватил протянутые ему пакеты и заперся в ту же уборную у самого входа.

«Не надо, Вань. Это лишнее. Я выйду. Если что, позову тебя поговорить, хорошо?» –уверенно произнесла Ася, хоть и выглядела испуганной. Ваня кивнул и сел на диван, закинув ногу на ногу и обхватив калено (натянув руки так, что побелели костяшки пальцев). В зале воцарилась тишина, все тревожно переглядывались и перешёптывались. Не то чтобы мы сильно боялись, но созданное неожиданным визитом напряжение охватило каждого и словно потрескивало при любом неловком движении.

Далее только Саня видел всё происходящее. Два милиционера: один – поджарый высокий розовощёкий парень с растопыренными ушами, на одних которых и держалась фуражка; второй – низкий плотненьки мужичок, взявший Асю под локоток и увлёкший за собой с крыльца куда-то за стену коттеджа, подальше от яркого света фонаря над входной дверью. Саня рассказал нам потом, что бесшумно открыл окно, чтобы услышать разговор стоящих за углом людей.

«Ну вы понимаете… Мы понимаем… Праздник, понятное дело, – визгливо говорил толстенький мент, – но что мы можем сделать?! Нам вызов пришёл, и мы не могли не поехать… Неудобно, конечно… Вас… м-м-м…тревожить, но вы же понимаете?!» Он то взволновано взвизгивал, то чуть ли не лепетал будто провинившийся школьник. Казалось, он никак не мог понять, как лучше ему общаться с невысокой рыжей собеседницей. «Вы только… э-э-э, не будете же ничего делать? Не пожалуетесь?» – подхватил второй голос тембром намного ниже. «Мы понимаем, вы веселитесь. Милое дело, майские! Мы не хотели тревожить. Просто позвонили… попросили музыку тише…» – вновь затараторил тоненький голос, говоривший нервно замялся. Послышалось недоумённое Асино мычание: «Эм-м…» «Хорошо? Вы же не будете начальству ничего говорить?» – выпалил визгливо первый голос то, ради чего, собственно, разговор и затеивался за углом дома, вдали от посторонних глаз и ушей. «Да, конечно, ребят, без проблем!» – закивала Аська и поспешно выпроводила их с участка, обещая поуспокоить разбушевавшуюся компанию.


– Нет, вы понимаете, в каком государстве мы живём! – вещала на кухне Ася получасом позже, пересказывая случившееся. – По идее – мы реально неправы! Я подумать не могла, что начнётся такой базар! Вообще-то я собралась уже слёзно просить прощения и клясться, что мы сейчас всё выключим, но никак не думала, что случится такой диалог! Вы бы видели их лица! Они ручки к груди прижали, фуражечки теребят, заикаются! Нет, ну если бы я была дочь местного авторитета или мэра там какого-то… Но кто я здесь? Да никто, просто дача у предков – и всё! Это же рабский менталитет! У кого деньги, тот и барин!

– Будь мы в Москве, они бы с нами как с говном разговаривали… – заметил Саня, припоминая все свои стычки с ментами и театрально изображая плевок на пол, – боятся за свои жопы! Мало ли кто ты? Себе дороже! Все они крысы – борзые, только когда чувствуют свою силу и безнаказанность…

– Да это реально менталитет, – вставил Вано, – у нашего брата как ведь? У кого бабла больше, тот и прав. Вы не понимаете! Для местных владельцы коттеджей – пришельцы с другой планеты!

Вано знал, о чём говорит, потому что его родители и дед имели четыре квартиры в Москве, в одной из которых он жил, а три других они сдавали, а на эти деньги безбедно жили все вместе за городом, на отшибе одного из небольших подмосковных посёлков. Никто из них не работал и занимались они только тем, что бесконечно ремонтировали два дома (деда и их, стоящий по соседству на том же участке) и строили третий для Вано и его будущей семьи.

– Я знаю местных своих пацанов, они долго не могли меня принять – то жались предо мной, то стебали, типа я избалованный москвич, хотя мы все живём в семнадцати километрах от МКАД-а, они сами без пяти минут москвичи. Но у нас как – есть Москва и есть Россия за её пределами. Ну ещё города миллионники, наверное, я был в Самаре, в Ростове… Там цивильно, нормально. Более или менее. Но область… регионы… деревни – это мрак. Другая планета, мы для них пришельцы.

– Не зна-а-аю, – протянула Ася, – по-моему, пока такое вот будет в обществе…. Неравенство… Ничего у нас в стране нормально не будет. Я ничем не лучше тех, кто так же отмечает первомай в квартирах в посёлке за нашим забором. Что за бред? Да я сама живу в такой же панельке, как и все они!

– Да люди у нас такие, Ась! Понимаешь, всем по*уй кто прав, кто виноват, никто не будет разбираться. Окажись ты дочерью какой-то местной шишки, пацаны бы работу потеряли. А у них тоже дома семьи, которым тоже надо кушать, вот они и зассали. Просто велик шанс наткнуться, когда суёшься в коттеджный посёлок, – заключил Саня, и после этого разговор перетёк в другое русло, а потом и вовсе стал затухать. Кто-то пошёл спать, кто-то пил чай с плюшками на кухне, а кто-то расселся на большом в диване в каминном зале – смотреть кино.

На следующее, последнее праздничное утро все проснулись жутко уставшими от алкоголя. Пили чай, кофе, жарили шашлык во дворе у бани, нежились в саду под тёплым солнышком, ожидая последнюю ночь и набираясь сил.

–Лёш, а можно я на твоей машине покатаюсь? – тихо шепнула Марго на ушко Болоцкому, когда тот сложа руки под щекой, пускал слюну на белую кожу дивана в зале, вырубившись в районе трёх ночи, не в силах больше тусить.

– Да-а-а, – протянул Лёша сонно (видимо, не совсем понимая, что делает, или не осознавая возможных последствий).

– Лёш, ну? Ключи-то дай! – недовольно проворчала она в ответ, на что Болоцкий пробурчал, что ключи в куртке, и, повернувшись на другой бок, захрапел. Марго чмокнула его в щёку и с пьяным хихиканьем пошла рыться в карманах.

– Ты водить-то умеешь, Рит? – беспечно спросила Аська, заваливаясь задницей вперёд на пассажирское сиденье.

В одной подмышке у неё был зажат двухлитровый пакет сока, в этой же руке без трети полная бутылка водки, в другой руке она держала зажжённую сигарету и телефон.

– Умею, конечно! Говно вопрос! – манерно ответила Ритка.

– Ага, только прав у тебя нет! – ещё больше веселилась Ася.

– Да ладно, мы тут покатаемся, между участков! – махнула в ответ рукой подруга, борзо выезжая задом за ворота Асиного участка.

А потом, так же задом до перпендикулярной улицы, от которой зубчиками расчёски отходили параллельные друг другу дорожки, по обеим сторонам которых гнездились разномастные загородные дома: от небольших стильных шале европейского типа, с низенькими изгородями и аккуратными садиками, до огромных трёхэтажных коттеджей с пристройками, гаражами размером с ещё один дом, камерами наблюдения, охраной и забором под два метра, из-за которого и неба-то видно не будет.

Дорожек этих им оказалась мало.

– Давай за участки, а? Там по дороге проедемся туда-сюда? – предложила Рита.

Ася кивнула, прямо из горла хлебнула водки и запила её соком (сок сильно выплеснулся из картонной коробки, заляпав её платье).

– Мне тоже дай! – протянула руку Марго.

– Слышь, ты совсем дура, что ли? Ты и так бухая за рулём!

– Да ну, перестань! Тут нет никого, мы так просто, туда-сюда.

– Ну смотри! Точно? – удостоверилась Ася, будто последующий Ритин кивок мог что-то гарантировать.

Но и этого оказалось недостаточно. Осмелев, девки решили: «Ну ладно, нет никого вроде на улицах, давай по посёлку!» Ася ещё как-то сомневалась, но Ритка успокоила: «Да пофиг, кто нас остановит-то в вашей глуши?» И то верно. Учитывая, что пили они уже второй день, градус как-то не чувствовался, просто было очень весело и свободно на душе. Не существовало никаких причин и последствий, не было ни совести, ни страха, сковывающих любого трезвого человека. Так они гоняли по тёмным, безлюдным, разбитым улицам с метровыми ямами, колдобинами, какими-то кирпичами, досками прямо на дороге.

Москва никогда не спит. Не спят и инспекторы дорожной полиции. На дорогах всегда есть машины, во дворах всегда есть люди. Здесь же царила мёртвая тишина и кромешная тьма, освещаемая редкими тусклыми фонарями. Не считая убитых дорог, посёлок и правда был весьма похож на их родной спальный район, но в ту ночь его улицы были для девок лишь площадкой для безудержного веселья, казавшегося им совершенно невинным…

От нереальности происходящего, сотканной их пьяным ощущением этой ночи, они вконец осмелели и выехали на загородное шоссе, на котором машины, не чаще чем раз в пять-десять минут вылетали откуда ни возьмись встречным светом, сопровождаемым протяжным гудком, и через секунду растворялись где-то позади (в прошлом, которое тут же вылетало из их пьяного сознания).

Проехав туда-сюда пару раз, девки решили махнуть до водохранилища, на котором мы были в первую ночь, а это примерно километров пятнадцать от посёлка и обратно, по довольно разбитой трассе. Адреналин бил по отключённым мозгам. Стёкла в машине были опущены, радио разрывало салон изнутри битами свежих танцевальных хитов, которым девочки больше подвывали, чем подпевали, периодически переходя на визг на особо крутых поворотах. Перед каждым лежачим полицейским Марго давила на газ так, что машина подлетала в воздух и с дребезжащим грохотом плюхалась на металлическое брюхо. Если в сторону озера ехали ещё засветло, то обратно (решили и вдоль водохранилища махнуть пару километров по живописному берегу) – уже забрезжил рассвет.

Утро разгорелось по-летнему быстро и ярко. На улице показались первые работяги, машины не спеша выезжали на шоссе, а девки чуть ли не ноги высунули в окна, продолжая горланить песни и пританцовывать совершенно не попадая в такт. Марго резко крутила руль на поворотах, и шины, с визгом и дымом, оставляли следы на асфальте. Периодически девки съезжали на обочину, поднимая столбы песчаной пыли и восторженно крича.

«Марго, ну ты-ы-ы-ы ду-у-ура!» – орала Аська со смехом, расплёскивая оставшуюся водку и сок по всему салону на каждой кочке. Когда, спустя сто пятьдесят откатанных километров (мы потом на регистраторе увидели эту цифру; хотели всё видео посмотреть, но Болоцкий сказал, что его сердце этого не выдержит, и нажал кнопку удаления) Марго резко вошла в очередной поворот, вызвав при этом шквал негодования на встречке, Ася наконец сказала подруге: «Марго, ну ты глянь, тут по щиколотку водяры уже! Давай к дому!»

И правда. Веселье пора было закруглять. Машин вокруг было уже так много, что каждые пятнадцать секунд кто-то из возмущённых водителей давил на гудок, крутил пальцем у виска и орал им в след матерные угрозы. Помимо обывателей наверняка выползли и ДПС-ники, жаждущие наживы в самое рыбное для этого время – утро после долгих праздников, когда народ не успел ещё протрезветь, но уже повалил на работу в Москву.

Подъехав к воротам коттеджного посёлка, девки постарались кое-как вылить «коктейль» с резинового коврика за борт своего космического шаттла, кое-как протереть влажными салфетками панель от пепла и налипшей дорожной пыли, но были такие пьяные, что их возня едва имела какой-либо толк. Марго удивительно аккуратно въехала на территорию, медленно, как ни в чём не бывало проехала три поворота по дороге, повернула на нужный луч, проехала пять предшествующих участков с разными заборами до Асиного, шестого по счёту дома, и, с переполнявшей её самодовольной уверенностью решила продемонстрировать подруге упражнение из методичек по подготовке к практической части экзамена ГИБДД – «заезд в гараж задним ходом» (на деле – в открытые ворота Асиного участка, вместо того, чтобы просто припарковаться носом) со всего размаху, абсолютно игнорируя пьяным рассудком визг парктроника, проскребла бампером блестящий бок крузака, который стоял у забора соседского участка, напротив Аськиного. Видимо, соседи тоже бурно отмечали праздники, позвав кучу гостей, чьи машины не уместились на пятиместной парковке перед домом. Сигналка джипа взвыла так, что точно могла разбудить Диониса, явно правящего Россией в эти выходные.

Мы все высыпали на улицу и увидели, как девки, едва понимая, что произошло, виновато смотрели на нас из открытых дверей машины. «Бо-о-ло-о-ото-о! Твою тачку разбили!» – весело заорал Вано, вбегая в каминный зал, где я спал на полу у дивана, на котором надо мной сопел Лёша, прилипнув щекой к мокрой от испарины телячьей коже диванной обивки.

Через минуту Болоцкий с криком «ууууу», схватившись за голову, бегал не вокруг своей машины, а вокруг холёного крузака, царапина на боку которого явно превышала (по всем параметрам, а особенно экономическим) вмятину на бампере его корейчика. Вывалили соседи, начался какой-то непонятный кипишь. Ася спряталась за меня, Марго спряталась за широкой спиной Вано, а Ваня спрятал под куст почти пустую бутылку водки и совершенно пустой двухлитровый пакет сока…


И как они тогда живы остались? Одному богу известно.


После этого никто спать уже не мог, начались бурные обсуждения случившегося, девчонки рассказывали историю, раз за разом обрастающую новыми подробностями. «Бл*, бабы, ну вы даёте! – прорычал охрипшим от курева и водки голосом Саня. – Во смурные, внатуре!» Он вообще редко говорил, всё чаще слушал и молча улыбался, от чего его слова всегда имели особый вес и зачастую подытоживали беседу.

Получилось, что Болоцкий, как хозяин машины, влетел на бабки, но его страховка не покрывала случившегося. Вмятина на двери крузака была серьёзной. Пьяный соседский гость сначала орал на всех нас, потом орал только на Лёшу, бегая вокруг своего новенького (как оказалось, только месяц назад купленного) джипа, но потом понял, что криком делу не поможешь, всё равно придётся договариваться, обмениваться телефонами и расходиться, оставив травмированные машины одиноко глядеть друг на друга.

* * *
– Нет, ты представляешь, – возмущённо рассказывала Аська через пару дней после случившегося, когда мы с ней и Родей собрались вечерком у Димаса, – он названивает Марго и орёт, что сосед на него гонит! Нормально вообще?

– Ась, вообще-то он прав! Слушай, вы въехали, вы и виноваты.

– Вообще-то не я была за рулём!

– Ага, но ты была с ней всё это время, когда вы накатали грёбаных сто пятьдесят километров! Ты бухала в машине вместе с ней и так жене додумалась позвать нас припарковаться. Я б вас вообще зарыл! – защищал Дима друга. – Ну ладно, это не суть. Марго была за рулём, она ответственна, конечно, но и сам Болоцкий му*ак, нашёл, кому тачку давать…

– Да уж, он мне рассказал, что видео с регистратора он не сразу тогда удалил, как сказал всем. Хотел-таки посмотреть, но не смог досмотреть даже до середины. Что вы, бл*ть, там делали? Он говорит, мол, в сервисе сказали, что что-то с подвеской, это ж ох**ть просто, девки! Вы даёте! – угорал Родя. – Бабы – огонь просто!))

– Ну да, так и было. Я не удивлюсь, если все двести. Ну катались часа три. Чуть не убились. Хотя…мне тогда казалось, что мы полчасика всего поездили, я ж в говнишко была))) Полицейские развороты…прыжки на лежачих…Жесть! Только ему не рассказывайте, ладно? Если честно, это был перебор.

– Ха-ха-ха Ась, ну это жесть, конечно. Вы не только Болоцкого тачку убили, так ещё и на бабки попали. Ладно, хорошо, что хоть живы остались! – ржёт Дима.

– Да-а-а, блин! Не очень красивая история… Не знаю, как так получилось. Мы хотели чуть проехать и немного увлеклись… А этот сосед, прикиньте, он настучал моим предкам! Урод. Они были в шоке просто, говорят, когда они приехали на этих выходных домой, все соседи выбежали им навстречу и наперебой начали рассказывать, что ор стоял двое суток, куча пьяных чуваков орали матом, ещё громче орала музыка, мол, они вызвали ментов, но не помогло. Весь посёлок об этом судачил. В общем, мне нормально тоже досталось. Сказали, никогда больше ключи от дома не дадут. Слава богу, они ещё не знают всех подробностей и о предыдущих наших тусовочках… Не, я больше никого вписывать не буду, не благодарное это дело!

Секретное место

Московское лето скоротечно и похоже на прекрасный сон, очнувшись от которого тяжело поверить в то, что только-только было явью. Большую часть года, ёжась от мороза, снега, дождя и ветра, только и ждёшь, что лета, а дождавшись – сетуешь на убийственную жару. Она длится дай бог около месяца, но горожане изнывают, взывают к высшим силам и переговариваются, что лучше уж мороз, чем такая духота. Но то лето выдалось холодным. С майских стояла аномальная жара, в июне небо зарядило дождями, проливающимися на зелёный цветущий город с неустанным остервенением. Они прекращались на несколько дней, пасмурных и грустных, и вновь низвергались выплёскивались на почву, не имевшую уже сил их принять. Только лишь в начале второго летнего месяца солнце, наконец, взяло власть над небом, и пришло долгожданное лето.

Я уволился из Родиного магазина и наслаждался свободой под густой тенью лесных крон, скрывающей нас от зноя. Целый день мы, бездельники, покуривали плюшки и слонялись по знакомым лесным тропинкам, зависали у школ на турниках, в сквере перед универом, в любимой беседке – только бы в тени скоротать ожидание заката, после которого придёт живительная прохлада ночи. Ночью жара слегка отступала, районные стайки стекались обратно во дворы, рассаживались на излюбленных лавочках, как грачи на проводах. Густая зелень прятала молодых людей от тусклого света фонарей, скрывала от обзора снующих всю ночь ППС-ников и кружила голову, отдавая остывающему воздуху свой сладкий аромат нагретых на солнце цветочных бутонов и сочной листвы.

Как ни ждёшь лето, какие планы ни строишь, как ни обещаешь себе, что в этом году уж точно каждый погожий вечерок будет особенным, – ничего из этого не сбывается. Нападает такая леность, такая беспечность, что только и можешь, что прозябать где-то между вечером и утром в удовольствии бесцельного существования.

Редкое для нашего края метеорологическое обстоятельство: твоё тело не сковывает холод, а значит ты не выживаешь, а просто живёшь. Обстоятельство это как бы намекает, что можно и расслабиться, дескать, "будет у тебя ещё целый год для дел, а сейчас отдохни". Так и отдыхаешь преспокойненько, пока однажды, внезапно, приходит к тебе ужасная весть: послезавтра середина лета. И какое же горькое чувство упущенных возможностей настигает тогда! Сразу думаешь: «Эх, а вот мог бы… Нет, теперь уж точно надо каждый-каждый денёчек проживать совершенно особенно!». И проживал бы, если бы мог совладать с леностью, завладевшей умом и телом на все эти короткие три месяца. Да и человек существо такое, что охладевает даже к лету.


После майских Ася на дачу нас не звала, и единственным спасением в те незабвенные три недели зноя стали поездки за город на то самое водохранилище у Асиной дачи, только с противоположной его стороны, где огромное озеро узким краешком едва касалось внешнего московского кольца.

Мы долго собирались на районе в нашей любимой беседке, оплетённой диким виноградом. До ближайшей железнодорожной станции – четыре остановки на автобусе по шоссе и пять минут ходом по перпендикулярной дороже до железнодорожных касс и синих козырьков платформ. Мы же выходили остановкой раньше, шли до дыры, выломанной в сине-сером, рифлёном, алюминиевом заборе, отгораживающем пути. По путям до перрона, а там преграда – калитка для работников. Первое время на неё вешали большой висячий замок, который мы благополучно отдирали разводным ключом вместе с основанием (после раза пятого замок вешать перестали, всё равно, кроме нас и обслуживающего персонала, никто об этой калитке не знал).

Часть из нас «садилась на хвост собаке» (цеплялись за последний вагон электрички), другая часть заваливалась в последний вагон, покуривала в тамбурах сигареты, попивала пивасик и, высовываясь в узкую горизонтальную форточку под багажной полкой, подставляла загорелые лица солнцу и встречным потокам горячего воздуха. До нужной станции – полчаса езды (чтобы вода почище, да подальше от города); просёлочными дорогами–к ещё одному забору с ещё одной дыркой; лесными тропами – до водохранилища; затем вдоль него, мимо густых зарослей камыша, дикого берега с тиной и илистым дном. Кажется, что не будет уже ничего, кроме этого сырого комариного рая, пока не выйдешь вдруг к спрятанной за густыми ивами заводи.

Маленький секретный пляжик: полянка с невысокой травой, кромка песка, хороший заход в воду. Конечно, не мы его открыли. Тут были и брёвна, и вытоптанная серая, пыльная земля с костровищем, обложенным кирпичами по центру, в траве виднелся мусор, но мы ни разу никого здесь не встречали и считали это место, вдали от общественных пляжей, нашим (как считали нашими беседку, излюбленные подъезды, балкон Грача и прочие общественные места, на которых творилась наша история).

Самое кайфовое в этом местечке – ствол дерева, поваленный прямо в воду, но прикованный частью корня к земле, от того сохранивший ещё остаток жизни, зеленея ветвями над чёрной водой. Карабкаешься по утопающей махине несколько метров, пока ствол ещё достаточно толстый, чтобы уверенно стоять, и можно нырять в чистую душистую пресную воду. И чего мы только не вытворяли, прыгая с этого дерева!))

Нам так полюбилось это местечко, что мы ездили туда и с палатками на всю ночь, и с самого утра на весь день, и просто искупаться на закате. Каждый раз вставал вопрос, кто будет добираться до места на своих двоих, а кто поедет на машине или Рыжего, или Болоцкого, когда тот ездил с нами (а ездил он, когда не ездила Рита), или Грача, когда он мог выпросить машину у мамки.

Мы всё никак не могли выработать систему, действуя по которой не возникало бы споров. Пытались тянуть жребий, договаривались, что будем ездить по очереди, мол, один раз –одни на машине, в следующий раз – другие, но жребий постоянно оспаривался, а состав постоянно менялся, споров возникало ещё больше. Привилегиями обладали только девчонки, их подружки (если такие случались) и Захар. Если про девчонок всё было понятно, то положение, в которое Бездарь сам себя поставил, всех подбешивало, но все молчали, потому что у него было «говно». Видимо, он руководствовался личной выгодой от чистого сердца, совершенно не отдавая себе в этом отчёта, просто следуя природе своего характера.

Имели ли мы право его осуждать? Отношения между пацанами всегда балансировали на грани сердечных и рыночных. Если Заха звонил со словами «хочешь покурить?» (покурить у него имелось всегда, но с этим предложением звонил он редко) – это значило лишь то, что через какое-то время он обязательно крайне учтиво попросит тебя об одолжении, отказать в котором ты не сможешь, храня в памяти эпизод его «доброй воли». Иногда сразу при встрече, иногда спустя пару дней, но неизменно со словами «блин, брат, выручай», и ты, как брат, отказать не мог.

Сначала я принимал это за главный негласный закон братской взаимопомощи, но спустя какое-то время заметил стабильную связь между двумя явлениями и поразился, с каким хладнокровием он раз за разом прибегал к одной и той же тактике. Не знаю. Изначально ли было у Захи намерение что-то от тебя получить… или он просто хранил в памяти все свои подачки, чтобы потом стребовать с тебя «благодарность», но факт в том, что он никогда не накуривал просто так.

Конечно же, все об этом знали, но у Захи и правда всегда было покурить, и потому все молчали. Так же, как молчали в его присутствии о том, какое это дно – быть барыгой. Наше лицемерие было лишь разновидностью нормы. Хитростью, на которой всё держалось. Я очень скоро привык к этому и начал вести себя точно так же. Лукаво. Если в душе и серчал, когда приходилось тащиться на электричке, зная, что этот прохвост будет в очередной раз сидеть на задницепод кондеем, откинув спинку и покуривая в открытое окошко свой мажорский «Парламент», пока мы потеем, лезем, топчем пыль кроссовками, то виду не показывал, потому что по приезде на озеро мы брали у него кусок (даром – почти никогда), и онвсегда приводил вполне весомый аргумент, что не хочет рисковать и ехать с весом на общественном транспорте в нашей весьма сомнительной компании.

В его нехитром промысле, помимо очевидных привилегий, были и свои минусы. Когда торгуешь дерьмом – денег нет ещё больше, чем до того, когда торговал. Половину скуриваешь, на другой половине стараешься хотя бы отбить то, что потратил на закупку. В итоге одна суета и все вытекающие из этой суеты проблемы: одного кинул, другой узнал – кинул тебя. Залезаешь в долги. Торчишь. Бегаешь от ментов. Отхватываешь от старших. И вроде как у тебя постоянно есть покурить, и сам ты постоянно накурен, но проблемы – теперь твои вечные спутники. Только сел на лавку – звонок. Срываешься на очередную встречу на другом конце района, в соседнем районе, ко МКАД-у, к метро. Бегаешь в погоне за наживой. И эти вездесущие звонки…В три часа ночи: «Ты чё, бл**ть, о**ел? ТЫ ВРЕМЯ ВИДЕЛ?» Он-то видел, но ему по…

Когда на районе нет «говна», весь район целый день названивает с одним единственным вопросом: «Ну чё, есть чё?» Вы с «коллегами» участвуете в гонке: кто быстрее намутит соточку и наварится за один день. Опоздавшие снова будут торчать денег, долгое время по кусочкам сбывая свой товар. Математика простая. Работа грязная. Выгода почти нулевая. Но Заха не понимал этого и не чурался. Всё ж не мешки таскать, а с математикой у него с детства было не очень))


У Бездаря был не самый приятный характер, но когда он плотно влез в это дело, стал откровенно срываться на своих. Он заводился с пол-оборота, его шутки переходили границы, повышал голос, огрызался, но мы терпели, проглатывали раз за разом все его выпады. Единственные, кто перед ним не лебезили, были Саня (потому что у него всегда были варианты помимо Захи) и Грач (в те периоды, когда он снова бросал курить, пить и становился противным ЗОЖником, попрекающим всех тем, что он ведёт здоровый образ жизни, а мы снаркоманимся и сдохнем).

* * *
Болоцкий ездил с нами всего пару раз. После истории с машиной он перестал приходить в тусовку, не звонил ни Ване ни Диме, даже с Аськой, с которой старательно строил дружбу всё это время, общаться вроде как перестал. Она жутко расстраивалась. Не было больше внезапных звонков от него с предложением покататься по ночной Москве. Не было вечеров у Димаса, где они втроём или вчетвером с Риткой перемывали косточки друзьям, побухивая винишко. Теперь никто не забирал девок после тусовки, не подкидывал до подъезда, угостив сигареткой или опохмелив холодным пивком. А ведь он всегда был готов сорваться хоть в три ночи… И как-то так вышло, что «лучший друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…»

«Блин, он походу на меня обижается…»–говорила Ася, на что мы пытались мягко донести, что не так уж и велика потеря. Я бы так и не узнал, чем закончилась вся эта майская история, если бы как-то раз мы с Саней не оказались с глазу на глаз, и он обронил фразу про то, что всем бы таких родителей, как у Вани.

– А чего его предки?

– Да ничё, ох**ные у них отношения, брат! Попросил Ванька в долг двадцать пять тысяч «выручить подругу в беде» – они дали без вопросов.

– Это ты про что?

– А ты не знал?

– Не-а…

– Ну, Болоцкий выставил своей дорогой Маргарите счёт в пятьдесят косых, мол, его страховка не покрывает урона чужому авто, если вина водителя. Марго обратилась ко мне, часть я дал со своих, а часть – подсуетил Вано.

– Круто! И что, Ванины предки вот так вот просто дали?

– Ну да! У них в семье правило: друг за друга горой. Батя знает, что Ваня впряжётся за своих, а свои впрягутся за него. Он у него сам с района. Марго отдаст, и он им вернёт. Он так и рассказал им всю историю как есть.

– Блин, круто, что такое доверие и… понимание, что ли. Правда. Мне бы точно никто не дал!

– Ну да, моя семья – моя крепость, типа. Я знаю его родичей. Крутые люди! – заключил Саня.

Мы помолчали с минуту.

– Сань, думаешь, Болоцкий прав, что требует деньги с Марго?

– Слушай. Ну, вообще – прав. Ну да, она баба, но сам знаешь, допустишь такое однажды – они ещё больше на шею сядут. Они с Аськой нормально его юзали. И здорово так унизили его всем этим. Ну прям некрасиво было. Ему ж не так давно мамка тачку подогнала, полгода только прошло, и вот так вот взять и раз**бать её… Неуважение, ну! Он же как трясся над ней, пылинки сдувал, никого возить не хотел. Пох, короче, знаешь, что я тут узнал? Ещё хлеще, отвечаю.

– Чего?

– Мне Макс Косой, понял, сказал, что у Болота тётка работает в страховой, и вся эта тема про страховку – бред полный. Он в их тусе, понял, хвалился, что в итоге его оформили как по КАСКО, так он ещё и с Марго денег стряс, понял?

– Блин, Сань, да ладно? Так это ж ваши деньги!

– Ну да, я знаю! Но когда я узнал, мы с Ваней уже дали Марго в долг, и Марго отдала ему. И если кому теперь и предъявлять, то Болоцкому. Поступать так – это, ну, по-крысиному. Стрёмно. Тем более она баба! Да, она плохо с ним обошлась, но кидать бабу на деньги – это как-то прямо низко. Но, с другой стороны, подумай: Ритани х*ра неправа, верно? Должна же она нести ответственность за свои поступки, верно ведь? За нами-то не заржавеет. Как только мы узнали, мы его сразу на бабки поставили, тут уж не отвертится. Но, расскажи мы об этом Рите, она, получается, вообще ничего никому не должна. И какой урок она из этого вынесет?

– Ах-ах-а, а вы, что ли, решаете, кто какой урок должен вынести?

– Ну-у-у, это ж ей во благо, типа, а что, не по-христиански разве? – заржал Саня. – Ну, слушай, я пока хз, чем всё закончится, но Болоцкий нам всё отдаст. Это точно. А Марго мы скажем отдать нам хотя бы тридцать…Ну двадцать пять… – Хохол почесал бороду. – В итоге ещё и наваримся на голубках, ха-ха, понял? – он хлопнул в ладоши прямо перед моим лицом, лыбясь во все зубы.

– То есть ставить бабу на бабло – не по-пацански, а навариваться на ней – норм?)))

– Хм-м-м, не знаю! Надо подумать над этим! – снова заржал Саня и, в своей типичной манере, со всей дури стукнул меня по спине. – Знаешь, была бы Ася, я бы ей отдал, а Рита – стерва такая, проучить хочется.

Поспорить с этим было трудно.

Босяк

Пятнадцатого июля я должен был на пару недель лететь к предкам. Они давно меня звали, я всё отмазывался, а тут у отца был отпуск, и он предлагал приехать к ним, потусить недельку в их доме, на недельку слетать всем вместе куда-нибудь к морю – в Испанию или Францию.


Редкий звонок по скайпу. Лёгкое стеснение от того, что дежурные фразы и общие вопросы подошли к концу, а сказать друг другу нечего. Моя жизнь, отправная точка которой была где-то прямо посреди их жизней, теперь шла совершенно параллельно, а параллельные, как известно, никогда не пересекаются.

Родители дали мне всё самое лучшее. Они содержали меня и помогали мне. Предоставляли мне свободу. С детства, живя с бабушкой и дедушкой, я никогда не чувствовал себя брошенным, не винил их и не испытывал чувства вины. Просто они для меня были чужими и, как любые чужие, чувствовали грань допустимой близости общения, заступать за которую и не пытались.

Я не мог от чистого сердца обнять мать при встрече, хоть и приходилось. Каждый раз внутри всё сжималось от смущения, жгло щёки и уши, а легчало, только когда мать отстранялась. Мы выдавливали подобие улыбки и говорили стандартное «я скучала», «я тоже скучал, мам». Мама… Это слово давалось мне легче, чем «папа». Я говорил – «отец»; это больше подходило нашим с ним отношениям. Светско-деловым. Мы обсуждали погоду, политику, машины, английскую премьер лигу. Личное – никогда. Он давал мне деньги, я – хорошую учёбу. Я – послушание, он мне – свободу.

Приехав к ним после школы, совершенно невозможно было выносить бесправных нравоучений и чувствовать себя обязанным следовать их порядку. Пока я жил в Москве, они приезжали редко, иногда на рождественские каникулы, иногда мама приезжала на целый месяц своего summerbreak, в особо счастливые годы я ездил к ним, но всякий раз они были гостями в доме моих стариков, а я был дорогим долгожданным гостем у них. Когда же я приехал к ним жить, то столкнулся с тем, что они хотели видеть перед собой того десятилетнего мальчика, влажными глазами выискивающего в аэропорту два знакомых лица. Робеющего, послушного, счастливого от пребывания с ними ребёнка. Получили же они молодого мужчину, не способного принять их устои, не готового слушать их нудные рассуждения о том, как надо жить. «Да откуда вам знать, кто я такой и как мне надо жить?!» – выкрикнул я как-то в пылу очередной ссоры; на что отец, стоявший напротив меня, сел за стол, сцепил пальцы рук под подбородком, поднял брови и, вздохнув, только и сказал: «И правда».

Ворчания бабки с дедом и их смешные стариковские правила я сносил совершенно спокойно, они были такими родными, понятными и привычными. Я любил своих стариков. Живя за бугром, постоянно вспоминал о них, всегда звонил первым и совершенно искренне делился всем, что таилось на душе, даже если за несколько минут до этого обещал себе, что не заставлю их переживать за меня. Наверное, это и есть любовь – когда не можешь таить то, что чувствуешь.

Особенно так было с бабушкой. Она была лучшим человеком на земле. Совершенно невыносимый характер, отец точно пошёл в неё: упрямая, обидчивая, не сказать что злопамятная, но долго эту обиду хранившая, иногда совершенно как капризный ребёнок, но всегда с совершенной любовью в сердце (ну точно ребёнок!)

Её любовь была безусловной, она растворялась в тех, кого любит, теряя своё собственное «я». А любила она меня и деда. И наши жизни были её жизнью, тогда как она занимала самое важное, самое центральное место в наших. Место это было не таким очевидным, лишённым страстей, очень сокровенным. На протяжении всей моей жизни, даже когда бабушки не стало, в голове всегда звучал именно её голос, говорящий мне самую горькую и честную правду; склоняющий душу на сторону добра; и жалеющий меня будто ребёнка, прибежавшего в слезах и уткнувшегося в колени, на которых всегда лежала шерстяная пряжа или толстая книга; голос слушающий и слышащий. Всегда. Даже когда рядом совсем никого не было.

Вернувшись в Москву, я и правда переживал, что они беспокоятся, когда я пропадаю ночами. Это не заставляло меня возвращаться пораньше или ставить их в известность о своём местоположении, но чувство стыда и раскаяния всегда щемило сердце, когда я разогревал остывший суп, бережно оставленный на столе. Рядом лежал кусочек обветренного белого хлеба с маслом, растаявшим и впитавшимся в него; бутерброд отсырел и выглядел не слишком аппетитно (я выкидывал его в помойку, аккуратно раздвинув мусор так, чтобы потом можно было накинуть его сверху и бабушка бы не заметила, что я ВЫКИДЫВАЮ ХЛЕБ))).


В тот вечер, когда я должен был улетать к родителям, мы с Асей, Риткой и Саней сидели на скамейке неподалёку от подъезда Димаса, которого мы и ждали. Скамейка эта была настолько утоплена в тени густой листвы, что нас бы никто никогда не увидел, но нам открывался вид на весь внутренний двор Диминого дома, который все называли «китайской стеной», или «китайкой», потому что в нём было два десятка подъездов, и он действительно отделял добрую треть района от шумного шоссе глухой стеной, прерываемой тремя арками, выкрашенными изнутри персиковой краской.

Стены арок были сплошь изрисованы маркерами, отчего даже в светлое время дня издалека казались чёрными, а не бежевыми. Что уж говорить про ночь, когда эти вечно открытые, зловонные рты серого монстра с сотнями жёлтых глаз, источая гнилостный запах сырости и мочи, чернели на фоне освещённой улицы и пускали холодок по коже каждого, вынужденного свернуть в них.

Не привыкший к темени взгляд цеплялся за спасительный круг фонарного света, виднеющийся на другом конце арки. Шаг сам собой переходил на бег. Совершенно неизвестно было, кто ждёт тебя в этой мгле. Грабитель, убийца? Насильник? Даже если просто прохожий. Вы оба будете невольно думать о худшем, ведь тьма страшит неизвестностью, а безнаказанность покрытого мраком лица даёт свободу животным мыслям, и кто знает, на что способен случайный встречный…

Вдруг где-то в тёмной глубине арки послышался визг, крик, шум, волною выплеснувшийся во двор, и, отразившись от его пластиковых окон, наполнил всё пространство между китайкой и домами вокруг. Арка выплюнула на освещённую дорогу толпу, заключившую кого-то в кольцо и кому-то в этом кольце дружно что-то кричавшую.

Мы подскочили к дороге, чтобы поглядеть, что происходит, и сразу заприметили внутри кольца белобрысую макушку Рыжего, подскакивающего выше стоявшей вокруг толпы. Слышался его визгливый крик, всеобщее улюлюканье, шлепки, хлопки и брань. Мы бросились к кольцу, втиснулись между людьми: знакомыми с района, старшими, явно не местными тёлками. В центре всего этого Рыжий скакал по кругу, словно в кольце ринга, «махаясь» с каким-то парнем коренастей, крепче и явно старше него. Лёха, сжав кулаки, оголтело вертел руками большие круги, как девчонка, наскакивая на коренастого и пытаясь нанести удары, ни один из которых не причинял тому совершенно никакой вреда.

«Блин, он же босой!» – заржал Саня, и я заметил, что Лёха прыгает в белых носках прямо по пыльному рыжему асфальту. «Где ботинки прое**л, Рыжий?» – кричит кто-то из толпы. Парень, с которым у рыжего разборка, всё как-то странно пятится бочком, хотя физически он явно превосходит Лёху…Действо выглядит странно, комично, все ржут, как вдруг у коренастого ОТЛЕТАЕТ РУКА.

Я аж подскочил на месте от удивления. Над собравшимися повисла тишина, но чёрные немые стеклопакеты всё ещё отражали эхо только что разносившегося по улице гомона. По тишине всеобщего удивления прошла волна робких смущённых смешков. «Блин, он инвалид, что ли?» – озадаченно прошептала Аська у меня за спиной. Какой-то парень выбежал в круг, подхватил отлетевший протез, старшие с нашего района оттащили Рыжего, который всё норовил пнуть растерявшегося соперника, и поволокли к скамейке, на которой мы только что сидели, скомандовав нам следовать за ними.

Толпа рассосалась так же быстро, как и возникла, не оставив ни единого напоминания о себе, кроме нескольких любопытных лиц, высунувшихся из окон поглядеть, что происходит, и оставшихся в чёрных глазницах дома докурить свои сигаретки.

– Лёша, где твои кроссовки? – строго спросилаМарго.

– Да иди ты!

– Ты офигел?!

– Да пошла ты!

– Лёша! – обиженно вскрикнула она, но Лёша даже не мог сидеть прямо, не то что связно отвечать. Он валился то в один бок, то в другой.

– Где его обувь? – не менее строго спросила она у единственного оставшегося парня из компании старших, сидящего напротив нас на корточках, затягивающегося сигаретой и смачно сплёвывающего на засохшую летнюю землю.

– Да про**ал я их, тупые, поняли? По-те-рял! – язык Рыжего заплетался в зубах, то растягивая, то проглатывая гласные звуки.

– Ты, пьянь, вообще заткнись! С инвалидом дерёшься! – со смехом ответил ему Саня.

– Да он из тачки вышел уже без кроссовок. Кумар и Евген сказали, что где-то пр**бал, – раздался вдруг хриплый голос парниши, который всё это время молча, с прищуром разглядывал нас, а особенно наших девчонок. – Ладно, пацаны, спасибо за сижку… – он встал, бросил бычок в урну, ударил по ладони сначала мне, потом Сане, задержав его руку в своей в крепком рукопожатии, и, ещё больше прищурившись в темноте, даже чуть согнув колени, чтобы получше разглядеть Санино лицо, вдруг спросил: – Ты чечен, что ли?

– Ну чечен, х*ли, – борзо ответил Саня, взглянув парню прямо в глаза и оскалив зубы в широкой улыбке.

– Понятно, – коротко ответил тот.

– Чё тебе понятно?

– Да не…ничё…

– Ну, бывай! – Саня резко выхватил руку, отдал ему честь от виска двумя пальцами, закинул ногу на ногу, сплюнул и громко заржал.

Парень, ни на секунду не отводя прищуренного взгляда от Саниного лица, словно оценил потенциал победы в возможной драке, добродушно рассмеялся в ответ, хлопнул Сашу по плечу и, словно тут же забыв про него, повернулся к Рите:

– Это ты Марго, что ли?

– Ну я! – вальяжно ответила та, окинув персонажа с головы до пят презрительным взглядом, и её левая бровь по обыкновению (когда ей что-то не слишком нравилось) вытянулась дугой.

– Так это он, значит, про тебя всё в машине говорил… – тип кивнул на пьяное тело Рыжего, сползшее по скамейке: ноги вытянуты, голова на Асином плече, руки безвольно раскинуты.

– Да ну нах***й! – протяжно взвыло тело.

Мы засмеялись. Парниша ухмыльнулся чему-то своему и подмигнул Рите:

– А ты красивая… Понятно… – и удалился восвояси не попрощавшись.

– Хах, как мило – Марко пожала плечами, повернулась к Лёше, продолжая допытываться, точно сварливая жена:

– Лё-ё-ёша? Что за фигня? Что случилось?

– Слышь, это вообще не твоё дело, поняла?

– Боже, посмотри на себя!

– А ты на себя посмотри!

– Ну и что я? Я красивая, а ты как му**к.

– Может, я и му**к, – ответил Лёха, проваливаясь в сон, – а ты вообще ничего не можешь, кроме как голову морочить! – после этих слов он уткнулся носом в Аськино плечо, притянув её поближе к себе за локоток.


«Давайте домой его отведём», – предложил Саня, и мы всей дружной компанией поволокли еле идущего Лёху до его подъезда, нашли в кармане ключи, затащили домой, стянули с него джинсы, толстовку и грязные носки, уложили в постель, накрыли одеялом, оставив включённой прикроватную лампу, чтобы друг не убился, споткнувшись обо что-нибудь ночью, когда жажда заставит его пьяное сознание вспомнить о блаженстве холодной воды из-под крана.

На обратном пути мы решили набрать Захару и спустя двадцать минут уже варили плюшки на той же скамейке, с которой начался этот вечер. Бездарь, стремглав прибежавший и продавший нам грамм, конечно же сам остался его курить. Гашиш как-то резко всех заткнул, утомил и склонил ко сну. Мы обмякли на скамейке, замолчали, уставились на дорогу вдоль китайки – центральную дорогу нашего района, которую следует избегать, если не хочешь встретить чуть ли не всех местных. Ещё в школе, стоило закурить на ней сигарету, твоя мамка узнала бы об этом через пятнадцать минут. «Ребят, может, пива?» – предложила Рита. Хорошее решение душной летней ночью. Раздавить по бутылочке пива, пройтись туда-сюда и отойти на покой.

Всей честной компанией мы брели по вытоптанной в высокой дикой траве тропинке, и как-то так получилось, что мы с Асей отстали ото всех на несколько метров. Она пила свой «Миллер», я – «Тёмного Козла». Она теребила рукой кончик своей рыжей кудрявой пряди, я перекладывал бутылку из одной руки в другую, попутно ковыряя этикетку, размокшую от выступившей на стекле испарины.

Тропинка была такая узкая. Мы шли так близко. Обострённые гашишем чувства улавливали прикосновения её медных волос, струящихся водопадом по плечам и спине. Они разлетались в стороны на верхней точке колебания её шага и щекотали мою кожу в том месте, где заканчивался рукав футболки, ниже до локтя, иногда выше – шею, если вдруг какой-то прядке случалось долететь до неё на гребне вечернего ветра. Чувство это будоражило, заставляя на долгие секунды погружаться в ощущения, но вдруг Ася выдернула меня на поверхность:

Знаешь… Я в курсе, что это вы тогда у Глеба айпад подрезали. У меня на дне рождения…

– Эм, м..? Да, Ась… – я попытался вложить в голос всё возможное чувство вины и раскаяния, какое только может быть у человека, который и правда причастен к такому поступку.

– Блин, это так романтично. Самый милый подарок в моей жизни!

– Ха, ты серьёзно?!

– Ну да, это правда очень мило, что вы отомстили за то, что он испортил мой праздник!

– Ну-у-у, я рад что тебе понравилось. Хех. Не ожидал!

Она улыбнулась в ответ, резко остановилась, закрыла глаза, привстала на мысочки и подняла подбородок к соцветиям липы, росшей прямо у тропинки, и, глубоко вдыхая их сладкий аромат, произнесла: «М, такой запах вкусный, правда?» Я лишь кивнул в ответ. Кровь прилила к ушам. По спине пробежал холодок.

Я не имел к этой истории никакого отношения. Даже не знал сначала, что произошло. Это потом Саня рассказал, как они с Захой и Рыжим украли у Сухарика айпад, чтобы поехать намутить себе пороха. Они загнали его на рынке за какое-то копьё. Предложил эту идею Рыжий. Он был зол на Марго за историю с Болоцким и выместил свою злость на бедном Глебе. Мы ведь тогда многое нашли, почти всё, кроме пары тысяч и мобилы Асиной подруги. Перерыв все вещи Глеба, мы убедились, что телефон он точно не крал, но всё равно списали на него вину, мол, закинул куда-то. Помню, мне показалось странным, что спустя неделю-другую после всей этой истории Лёха обновил ремень и колодки в машине, заменил давно разбитый экран на телефоне.

Но какое это имело значение теперь? Сейчас. Когда Ася думает, что я, что мы с пацанами сделали это ради неё. И она сказала это именно мне. В ночи. Такой опьяняющей ночи. Когда мы на несколько шагов отстали от плетущейся вдоль района компании наших с ней друзей. Наших с ней.

Упущенный момент

– Ребят, я пойду домой! – окликнула компанию Ася.

– Я тоже валю, – быстро выпалил я.

«Вот он, момент! Либо сейчас, либо никогда! Соберись, тряпка! Всё нормально! Вам просто в одну сторону!»

Пацаны равнодушно пожали плечами, мы попрощались (Ася – поцелуем в щёку, я –размашистым рукопожатием) и свернули с освещённого автомобильного проезда в густую темень одного из дворов. Рука и бутылка пива обменялись температурами: пиво стало тёплым, рука холодной и влажной. Плюшки располагали расслабиться, но волнение оказалось сильнее. Хорошо, что Ася тоже покурила. Она как раз-таки была расслаблена и медлительна: шла неторопливо, не задавала вопросов, когда мы вместе двинулись в её сторону, улыбалась.

Озябнув от первой за долгое время ночной прохлады и холодного пива, она обхватила локти в попытке согреться. Ночь была действительно зябкая. Роса выудила ароматную душу шиповника, белого цветения крапивы и прочих сорняков, росших по обочинам. В воздухе и правда стоял потрясающий запах. Я стащил толстовку с плеч и накинул ей на спину. «Спаси-и-ибо», – тихо протянула она, вытягивая копну своих пышных волос из-под ворота накинутой толстовки и откидывая её назад лёгким движением кисти. Маленькая серёжка блеснула золотом под светом фонаря. Этот же свет бесстыдно выставил напоказ бороздку нежнейшего пушка от виска к тому самому месту, где надламывается линия подбородка. «Отчего я всё замечаю? Гашиш или любовь? Кажется, я пялюсь как дебил!» Чёртовы детали стреляли прямо в сердце.

– Ну всё, мы пришли… Спасибо… – она нарочито медленно (или мне казалось, что всё тянется как в замедленной съёмке) стянула толстовку с плеч и протянула мне. Я изо всех сил старался не акцентировать внимание на мелочах, под гашишем становящихся очевидными. Мои собственные движения казались мне предательски неуклюжими, нервозными.

– Не за что… – когда она протянула злополучную кофту, я коснулся пальцами тыльной стороны её ладошки, стараясь распознать реакцию.

Мы стояли близко друг к другу, на расстоянии согнутой руки. «Сейчас или никогда».,. Я преодолел этот путь в сотню тысяч миль до её губ и замер, когда между нашими лицами поместился бы разве что электрон пробежавшего по всему двору тока.

– Эй, мы так не договаривались! – она резко отвернула от меня свой носик.

Неловкий смешок. Её правая рука метнулась к левому локтю и обхватила его. Плечи едва дрогнули.

– Ты всего лишь дал мне толстовку!

Ещё один смешок. Взгляд в землю.

– Эм. Прости… – только и смог вымолвить я.

– Прощаю! – она дёрнулась ко мне и шепнула в ухо: «пока» совсем иным голосом, лишённым былого испуга, вновь обредшим свойскую уверенность. И чмокнула не то в мочку уха, не то куда-то под ней, в шею. Ветерок пробежал по влажному следу поцелуя и унёс потерянный шанс в ночь, где кто-то воспользуется им куда более удачно, чем я.

Последний кадр этого чёртового замедленного кино на всю оставшуюся ночь засел в моей голове: мгновенная вспышка огненных волос, исчезающая за большой металлической дверью. Дверь закрылась, но стук раздался лишь через несколько секунд. Завершающий аккорд в мелодии моего позора.

«Идиот! Дол***б!» – мне хотелось с разбегу долбануться своей тупой головой о закрывшуюся дверь, так ужасно всё получилось!

Я как последний олух стоял в белом свете фонаря. В руках толстовка. В мыслях буря: «Бл**ские лампы раньше хотя бы были жёлтыми. Нах*р они вкрутили эти лампы?! От них ещё холодней!» Гашиш и пиво разом отпустили, и я со всей полнотой ощутил, как прохладна ночь. Заметил вонь, исходившую от мусорки у входа. Обратил внимание, что через два подъезда от меня топчется какая-то алкашня. Фонарь над головой – чёртов пупок на облезлом брюхе подъездного козырька, казалось, потрескивал от напряжения. Действительность навалилась, и в ней стало невыносимо.

Я перекинул кофту через плечо, развернулся на пятках, сунул руки в карман и пошёл прочь от остывающего пепелища своего позора. Уши горели пуще прежнего. Руки леденели. Я скурил три сигареты, меня трясло от злости на самого себя и стыда от мысли, что завтра Ася расскажет эту историю пацанам. Я смаковал в голове их возможные подстёбки, то, как они будут ржать надо мной, ехидное выражение лица Вано. «Ему бы она не отказала…» – эта досадная мысль навязчиво стучала в виски, я старался отогнать её, но она приходила вновь и вновь.

Во дворе перед моим домом, на лавочках тусовалась компания малознакомых пацанов, среди которых оказался Болоцкий. Он окликнул меня, выбежал на дорогу, по которой я шёл, приятельски перекинул руку через плечо, обхватил за шею и потянул в сторону скамейки, окружённой плотным кольцом пацанов и девчат. Я не видел его с майских. Он восклицал, как соскучился, и засыпал меня вопросами: «Как дела, брат? Как жизнь? Как пацаны?» От него пахло перегаром. Я был подавлен, и поэтому водка, которую они распивали (в ход шла вторая бутылка), была как раз тем, чего мне так не хватало в эту минуту.

– Ну как дела у пацанов? – спросил он в третий раз.

– Эм… Да не знаю, всё как обычно вроде. А ты не контачишь с Димасом?

– Да не, мы так, созваниваемся. С Асей вот общались на днях.

– А, да? Чего говорит? – безрадостно спросил я.

– А ты что, не видишься с ней, что ли?

– Да нет… Вижусь… Забей…

Разговор явно не клеился. Не достаточен был ещё градус в крови, чтобы мы открыто перетёрли то, что нас обоих действительно волновало. Я решил побыстрее нахреначиться, и уже через четверть часа перед глазами всё поплыло, появилось ощущение, что всё происходит вовсе не со мной. Тревоги, только-только бывшие явью, отступили, и я беспечно трепался с незнакомыми мне девчонками, всеми силами пытаясь понравиться им.

«Слу-у-ушай, мне тут барыга звонил, у него только-только появился отличный стаффчик. Может, сгоняем? – Болоцкий отвёл меня на несколько шагов в сторону от своих пацанов и предложил это чуть ли не шёпотом. – Это не так далеко от нас, буквально соседний райончик. Сгоняем и вернёмся, накурим парней» – будто оправдался он, увидев мой вопросительный взгляд.

Смутное понимание того, что он бухой, не слишком тревожило. Мне так хотелось совершить какое-то безрассудство, оказаться в центре внимания, вернувшись в компанию с травой, что я, конечно же, согласился. «Ты иди типа первый, а я за тобой через пять минут. Встречаемся в конце дома. На углу», – сказал Лёха.

«К чему такая конспирация? Да по боку!» – пронеслось у меня в голове. Время шло совершенно необъяснимым путём. Я не понял, как оказался в конце дома. Ожидание Болота вроде бы растянулось, но, стоило ему появиться, тут же сжалось в комок, напрочь вылетевший из памяти, как только я увидел его лицо, вынырнувшее на свет фонаря из чёрной тени.

Он сразу же перешёл к делу (градус был уже достаточный, чтобы не ходить вокруг да около): «Чё там Маргарита?» – в лоб спросил он. Я начал говорить что-то утешительное, мол, она раскаивается, не обижается, с Рыжим не общается… Не знаю, зачем я всё это говорил, я не знал всего этого наверняка, да и Рыжий был мне намного ближе Болоцкого, которого я, откровенно говоря, недолюбливал, но водка делала своё дело.

В мгновение ока мы оказались в тачке. Я участливо поинтересовался, как его машина, покрасил ли он бампер, не вышло ли это слишком дорого, сделав вид, будто не знаю про то, что деньги он стребовал с Риты. Не знаю зачем. Совесть-то всегда трезва. Она кольнула меня укоризненно, но я отмахнулся от неё, пообещав подумать об этом позже. Он что-то ответил (я даже не слушал что, улетая в свои мысли), и мы рванули с места в ночь, вдруг сделавшуюся приветливой и жаркой.

* * *
Юность невинна, какая бы она ни была. Мы совершали отнюдь не невинные поступки, но всё казалось игрой. Юность отчаянна. Любовь, ненависть, страдания, счастье – всё должно достичь своего предела, обязательно нужно всё это прожить и прочувствовать в полной мере. Если дружба – то до гробовой доски, если любовь – то чистая и искренняя, если горе – то рвёт сердце в клочья.

До барыги мы доехали благополучно. Шоссейные фонари мелькали яркими вспышками в затемнённых окнах автомобиля, мутный взор едва успевал выхватить их из общей палитры ощущений. От резких перестроений и крутых поворотов я пьянел ещё сильнее, оседая в кресле всё ниже и ниже. Лёха явно превышал скорость, но кому какое дело? Барыга протянул пачку сигарет в открытое окно. Они ударили по рукам – Болото незаметно передал свёрнутый в трубочку косарь и вдавил педаль газа в пол.

На обратном пути меня развезло ещё больше. Я не чувствовал ни движения, ни скорости, утонув в собственном головокружении. Я не осознал момент, когда взвыла милицейская сирена и за нами погнались ослепляющие красно-синие огни. Помню, как излишне эмоционально кричал Лёхе остановиться, но тот ещё яростней вжимал педаль в пол и делал какие-то немыслимые виражи по неизвестным улицам.

«Стафф скидывай!» – заорал мне Болоцкий, кровь которого явно кипела не меньше моей. «Нет уж! Спрячу! Если остановят – тогда скину!» – азартно подумал я и сжал его в кулаке, другой рукой вцепившись в ручку под потолком автомобиля, чтобы меня не кинуло на водителя при очередном повороте направо.

Звук сирены стал утихать, спустя добрую сотню сумасшедших поворотов. Потом и вовсе замолк. Лёха разом припарковался в малюсенькое пространство между двумя машинами, выключил фары, повернул ключ зажигания, сполз вниз по креслу и заорал. Я совсем уже протрезвел от ужаса, онемел и чувствовал только, как капли пота стекают по лицу и спине. Руки тряслись.

– Ну что, ща подождём чуток, бросим тачку и поедем на такси. Деньги есть? –прошептал он.

– Нет, всё, что было, я отдал барыге.

– У меня тоже. Ну, значит, ждём метро.

– Бл*, а сколько времени?

– Четыре утра.

Понятно. На самолёт я уже не попаду.

– Лёх, ты чё не остановился?

– Чува-а-ак, ты серьёзно? Я пьяный и обдолбанный, у нас с собой вес, мы мчим под двести. Наркота у тебя, кстати. Так что ты лучше спасибо скажи!

– Спасибо! – искренне согласился я.

И мы замолчали, видимо, каждый проживая случившееся. Так мы и просидели, не проронив ни слова, ещё с час, пока не заработал общественный транспорт. Мы выползли из машины и побрели в сторону метро: уставшие от выпитой водки и пережитых эмоций.


Самолёт улетел, а я остался. Домой зашёл помятый, от меня воняло перегаром, потом. На часах было начало седьмого утра. Бабушка с дедом уже встали и встретили меня укоризненным молчаливым взглядом. Завтрака на столе не было, но я и не хотел. Мне бы стало не по себе, да только я так устал, что лишь сухо с ними поздоровался, молча прошёл в свою комнату и рухнул на кровать прямо в одежде.

На следующее утро мне позвонил отец, наорал, сообщил, что больше денег он мне не даст, если я не хочу оказаться на улице, он настоятельно рекомендует найти любую работу в течение двух ближайших недель.

Взяться за ум и бросить его

Сначала я устроился обратно к Роде, но через пару недель понял, что совершенно не могу заставить себя сидеть в закрытом душном торговом центре по двенадцать часов, торговать обувью, пусть и два через два. Я ушёл, и, помыкавшись ещё с недельку, нашёл неплохую работёнку у нашего метро в салоне сотовой связи. Теперь я работал как все нормальные люди – целую рабочую неделю, сменами по восемь часов, и хотя бы видел оживлённую улицу через окна в пол. Когда клиентов не было, мог стоять курить у чёрного входа, беспечно поплёвывая с крыльца и перетирая житейское со своим коллегой: низеньким прыщавым парнем, который учился заочно в какой-то шараге.

Точка была сложная, проходная, народ тучей наплывал в обеденные часы или в конце рабочего дня, но за счёт этого зарплата была побольше, и существовала надежда на карьерный рост. «Хоть про мобилы что-то узнаю и своё замучу», – рассуждал тогда я.


– Па-а-аца-а-аны-ы…

Воскресное утро. Вано был до сих пор пьян и пытался прикурить фильтр сигареты, зажав в губах противоположный табачный край, обёрнутый в тонкую папиросную бумагу, тут же размокшую от слюней. Я заботливо перевернул его сигарету и дал подкурить своей любимой чёрной зажигалкой «Крикет», которую таскал в пятом кармашке джинсов всё лето, отчего он весь исцарапался. Сигарета уже не зажглась, Вано недоумённо повертел её в пальцах, пытаясь сфокусироваться на кончике и понять, что же с ней произошло, пожал плечами и выкинул вон.

– Пацаны! – продолжил он и затянулся первой затяжкой (сладкой, как и всё первое).

– Ну вот скажите мне, куда мы вообще?

– Домой идём, Вань, – со смехом ответил Рома (Родя-Родион если Вы забыли, как его на самом деле зовут))).

– Не, это понятно, что домой. Я спрашиваю, по жизни куда мы идём?

Мы заржали.

– Не, я серьёзно. Родь, вот ты работаешь в своей обуви, ну чисто Букин! Тебя не зае**ло?

– Слушай, ну за**ало, конечно. Я понимаю, что надо уходить…

– Да ты так говоришь уже дохрена времени!

– Да. Говорю. Но зачем мне менять шило на мыло. Я вот уже до менеджера дослужился.

– Да ла-а-а-адно?! – протянули мы в унисон и издевательски заржали.

– Да, – просто ответил Родя. – И денежек больше, и работа уже не такая запарная. Ответственности больше, но я уже всё знаю. И я набираю свою команду. Я же не му*ак какой-нибудь, нормальных пацанов беру! Им со мной будет норм, и мне проблем меньше, чем с муд**ами, которых набирал прошлый манагер.

– Типичная скучная жизнь. Одно и то же. Тебя не тошнит?

– Слушай, да что вы прие**лись-то? – неожиданно вскипел Родя. – Мне нормально! Вы вот так говорите, а сами-то что? Учитесь, что ли, или бабло зарабатываете? Тоже мне, великие дела! Вон, все либо приторговывают, либо у мамки денег стреляют. Это, что ли, по-твоему, нормальная жизнь?

– Бл*, не кипятись, я просто спросил.

– А я просто отвечаю! Вот скажи мне, какие перспективы? Какие у нас перспективы? Ты думаешь, мы выберемся из этого болота? Думаешь, кто-то из нас станет ох**нным бизнесменом?

– Ну а почему нет?

– Да потому что посмотри на моего отца. Когда он был в нашем возрасте, он говорил так же, как и ты. А тогда были девяностые, между прочим, и шансов было явно побольше. И он, и все его дружки так думали. Все были такими классными. Такие бандиты. Такие «решалы». Ага, районные. Дальше районной скамейки никто так и не ушёл. Один из двадцати, может быть, и ушёл, да и то, повезло просто!

– Слушай, ну так говорить, так вообще ничего и начинать не надо.

– Нет, начинать надо. Только делом, а не словами. Было бы всё так легко, все бы были при бабле, а не лапу сосали, нет? – Родя замолчал. Мы так и дошли молча до Диминого подъезда, у которого Вано предложил примирительно посидеть покурить его сигареты на лавочке. В последние недели он тусовался у родителей, помогая предкам с бесконечным строительством дома. Приезжал он лишь на выходные, и как правило, либо Димас ночевал у него, либо он у Димаса.

– Слушай, – спросил Родя, – а ты вот не жалеешь, что вернулся из Англии? Там вроде возможностей-то побольше наших! – увидев мой взгляд, он сразу же добавил: – Не, не, ты говорил, я помню, но всё-таки. Там хоть есть шанс как-то спокойно и стабильно прожить свою жизнь. Доучился бы, устроился бы на хорошую работу!

– Да блин, своя рубашка ближе к телу, Ром. Я не жалею. Я, наверное, никогда не смог бы там стать своим, не нашёл бы вот таких вот друзей, с которыми можно на лавке сидеть, встречая рассвет, и говорить по душам…

Пацаны рассмеялись и обняли меня за плечи.

– Бра-а-ат, это так ми-и-ило, ах-ах-ха, – Вано растянул слово «мило» в манере, подражающей нашим девчонкам, которые постоянно говорили: «Это так ми-и-и-ило».

– Не знаю, там всё такое… бездушное, что ли. Глянец. Хоть и приятные люди, но всё как-то поверхностно.

– Ха, а у нас лучше, что ли? Душевно сажают за грамм, предварительно обчистив до нитки. Там такое вряд ли возможно.

– Блин, да. Невозможно. Ну там и своего говна навалом. Но дело не в этом. Дело в том, понимаешь, что не важно, есть у этой страны будущее или нет, справедливо тут или нет, плохо ли, хорошо ли тут живётся людям – это всё внешнее. А каждый ведь живёт внутри своей черепной коробки, сечёшь? По большому счёту – ничего не имеет значения, пока не коснётся тебя.

– Ну да-а-а…

– У каждого свой мир, понимаешь? Всё внешнее – не более чем декорации, не имеющие никакого отношения к зрителю. Суть в том, с кем ты сидишь в зрительном зале. Если люди близкие тебе по духу, то вы, типа, смотрите один спектакль и одинаково его понимаете, а если нет – то вам не по пути, короче. Как-то так…

Не знаю, поняли ли они меня тогда. Я был пьян, и мне, конечно, казалось, что мы все прекрасно друг друга понимаем.

* * *
С появлением полноценной работы моя жизнь изменилась. С одной стороны, было приятное осознание того, что я наконец сам себя обеспечиваю, а значит, могу уходить в отрыв с чистой совестью. Было воодушевление приближающейся субботы –вознаграждение за прожитую неделю, несравнимое ни с чем, но с другой стороны… Было и самое гнетущее в мире чувство – чувство надвигающегося понедельника. Предшествующий воскресный вечер – сущий кошмар. Ощущение как в шлюпке, медленно приближающейся к краю водопада. Там, в полёте недели, всё, конечно же, будет легко и понятно, но здесь в шлюпке – кровь леденеет при мысли о том, что ждёт тебя. А ждало меня то же, что и всех, – работа. С пятницы по воскресение.

В пятницу я, как и все, мчался домой, на район, словно на крыльях, и гулял чуть ли не до вечера воскресенья, а в понедельник понурый плёлся до автобусной остановки, дожидался переполненного автобуса, кое-как залезал в него и был рад тому, что на шоссе пробка и придётся торчать зажатым в толпе минут сорок, потому что даже это было лучше, чем предшествующий день в аквариуме нашего салона связи.

На работе всё начиналось одинаково. Первой приходила толстозадая уборщица Наринэ. Мыла две стеклянные стены таким едким средством, что щекочет в носу. У двух других, глухих стен стояли застеклённые стеллажи с мобилками и всякими примочками: зарядками, батарейками, наушниками и прочей чепухой. Наринэ небрежно проходилась по ним щёточкой для пыли. Пыль по углам, на прилавке, на компьютере. Она расправлялась со всем этим минут за десять и ещё минут десять водила мокрой тряпкой по полу, в душе, очевидно, радуясь, что сейчас лето, а не зима.

Приходил я. Небрежно кидал сумку на прилавок и удалялся в подсобку: туалетик и засранная кухонька метр на метр. Включал белый от накипи чайник и, не дождавшись щелчка заведённой кнопки, снимал его кипящим, чтобы залить свой кислый растворимый кофе в фирменной кружке, белая внутренность которой стала чёрная от кофейно-чайного налёта (можно было и помыть, но я брезговал мочить руки в тонкой струйке ледяной воды, еле-еле идущей из под заляпанного краника). Впереди ждало девять часов каторги. Хотя никакой я был не каторжник, конечно. Зад в тепле. Белая рубашка, наглаженная бабулей. Даже не маменькин сынок, а бабушкин.

Родители ещё долго злились, но старики отошли быстро. Особенно, когда я начал работать. Дед сменил праведный гнев на милость, а бабушка стала ещё больше надо мной кудахтать. По вечерам я приносил ей сладости из кондитерской по соседству с работой. Дарил цветы без повода в благодарность за то, что каждое утро меня ждал домашний обед, аккуратно упакованный в пластиковые коробочки.

Дни стояли невыносимо жаркие. «Может, оно и к лучшему – прятаться под кондиционером, чем плавиться в гашишной тупке на районе? Может, это к чему-то приведёт, что-то даст? Может, это начало пути? Но разве так должен был начинаться мой путь?» – думалось мне в часы рабочего безделья.

По выходным все вопросы отпадали. Марихуана, кислота, холодное пиво – не имеет значения, ночь будет яркой в любом случае, и совершенно не важно всё то, что было до неё.

Медленный троллейбус, скрипя брюшиной, дотащит нас до метро. Интервалы между поездами длинные, ночные. Первое, что чувствуешь при приближении состава, – колыхание волосков на макушке. Потом – поток сухого и терпкого духа земли, несущийся на тебя из тоннеля. Такой сильный, что невольно делаешь шаг назад от края платформы. И вот на рельсах блещет отражение фонарей головного вагона, спускающегося с невидимой до этого горы или медленно вползающего под гору (круглые фары появятся лишь на пике, метрах в пятидесяти от станции).

В очередной раз удивишься, что тоннели, оказывается, очень похожи на американские горки. Увидишь безразличное лицо машиниста. Подумаешь, обратил ли он на тебя внимание, как ты на него. Хотя куда там. Время позднее, наверное, все пассажиры давно смешались в одно невыразительное очертание человеческого тела с пятном вместо лица. Смотришь на замедляющие ход вагоны и на людей, взглянувших на тебя по ту сторону прямоугольного окна, поверх надписи «не прислоняться». Стараешься подгадать так, чтобы встать прямо у автоматической двери. Москвичи знают, что если посмотреть под определённым углом на край платформы, в электрическом свете увидишь, где старинный камень особенно стёрт подошвами.

Ровно через четыре секунды поезд остановится. Кто будет стоять за дверью? Кто шагнёт к тебе, практически в объятия? Вдруг симпатичная девчонка? Вдруг знакомый, которого не видел восемь лет? В метро ведь постоянно случаются случайные встречи! Усталая тётка или злой мужик? Сонный мальчик у отца на руках? А может, кто-то с собакой, велосипедом, тележкой? С козой? Случалось и такое! Это не имеет никакого значения, потому что ровно через минуту ты забудешь лицо этого человека, да и сам факт мимолётного присутствия его в твой жизни.

Такова жизнь в больших городах. Ты всегда окружён теми, кто не имеет совершенно никакого значения. И страшно подумать, что ты – с такой захватывающей, важной и интересной жизнью, такой хороший, добрый и умный – тоже не имеешь совершенно никакого значения. Вы просто встретитесь на секундочку ночью где-то под землёй и расстанетесь навсегда. Ваши истории пересекутся на мгновение и разойдутся под тупым углом, а потом навсегда впадут в параллель. Одинаково важные и неважные истории совершенно случайных пассажиров метрополитена.


Мы приезжали в центр. Из раза в раз извилистые московские улочки становились всё более знакомыми. Мы уже довольно сносно ориентировались в том, откуда и куда идём. Я был заворожён летним городом. Архитектурная, опрятная центральная улочка, пышущая былым богатством, а за углом вдруг – покосившаяся усадебка, выкрашенная в неуместный лимонный цвет… Или величественный дом сталинского ампира с колоннами и высокими, почти греческими арками… за которыми вдруг страшная бетонная громадина. Точно такая же, как на родном районе. С таким же ночным полуподвальным магазинчиком, обнесённым побелёнными коваными решётками (вывеска из больших красных пластиковых букв: «П Р О Д У К Т Ы»). Ступеньки вниз. Из ассортимента – дешёвый алкоголь, пользующийся спросом у местных алкашей, чипсы, кальмары, полузасохшие буханки белого хлеба, вода, соки и скудный выбор почти просроченной молочки двух-трёх крупных брендов.

Такой же металлический заборчик по колено и покосившаяся лавка у подъезда. Садишься на эту лавку с пацанами (как на ранчо, но только в центре) и точно так же смотришь на какую-то детскую площадку или обесчещенный тополь, бросающийся в глаза своей корявой наготой посреди пышного летнего убранства. Подъездно-скамеечное царство, заросшее снытью и одичалой акацией. Тополиный пух в то лето был по самую щиколотку. Щекотал нос и горло, отчего тёплое пиво пилось куда быстрее обычного. Сидишь, и совершенно не верится, что только что вы шли по красивому свежему бульвару, только что огибали здание с вензельками над окнами, титанами, подпирающими балконы, или лепниной, а может, и вовсе древнюю церковь, из которой доносился запах ладана, а теперь вы просто пьёте пиво во дворе.

Вот так, посреди дорогих ресторанов, магазинов, посольств, государственных учреждений со строгими ламинированными табличками у парадных входов понатыканы хаотично советские двенадцатиэтажные свечки вперемешку с пятиэтажками – мрачными, вечно спрятанными в тени сталинками (с лифтовыми шахтами, приделанными к стене так, что приходится нагибаться, когда идёшь мимо по тротуару, чтобы не задеть головой) и хрущёвками (и вовсе без лифтов). Вот так ты вдруг попадаешь туда, где особенно остро чувствуется, что этот город – твой, а ты – его.

Москва старалась делать вид, что нет у неё таких домов в центре. Будто нет их на Арбате, Остоженке, Полянке, Патриарших. Старалась изо всех сил, но кривые асфальтовые дорожки неизбежно приводили к ним. Постыдная городская тайна открывалась – стоило только взглянуть с горбатых мостиков или с застроенных холмов (откуда открывается потрясающий вид, когда ты, гуляя по городу останавливаешься на секунду оглядеться, и совершенно неожиданно для себя, вдруг обнаруживаешь, что стоишь на возвышенности). Стоило только свернуть с улиц, чьи названия знакомы с детства, и углубиться в недра этого города, ты обязательно встречался лицом к лицу с ними: страшными, родными, знакомыми с детства домами.


Весь вечер мы бродили полупьяные по Москве, рисовали наши каракули во всех труднодоступных, но видных местах, бегали друг за другом, кидались пластиковой бутылкой с водой, из которой потом делали «баттл» и накуривались, сидя на лавочках в тех самых тайных дворах, где чувствовали себя своими. В один из таких пятничных вечеров я совсем осмелел от выпитого и набрал Асе, которая почти всегда по пятницам бывала в центре. И не ошибся.

В те дни компания разбежалась кто куда. Ритка уехала на моря с предками, из наших в городе остались только я, Вано и Родя (этой компанией мы в тот вечер и гуляли). Ася не взяла трубку. Я уже было расстроился, но спустя десять минут она перезвонила, спросила с кем я, сказала подходить к какому-то бару на Кузнецком. По голосу чувствовалось, что она навеселе. Мы встретили её в компании странненьких ребят: узкие дырявые штаны, широкие рубашки в клетку или вязаные свитера чуть ли не по колено, скейтерские кроссовки; один с дредами, другой с длинными волосами, собранными в пучок на макушке.

Ася нас представила и сказала, что её старый друг Миша учится тут рядом в архитектурном институте (Миша ну точно похож был на человека, который учится в архитектурном), что они направляются туда, а потом её позвали на какую-то тусу, и мы совершенно точно должны к ним присоединиться. Она и вправду была слегка пьяна. Говорила чрезмерно громко и торопливо. Если бы я тогда был с Саней и Рыжим, мы бы, конечно, никуда с этими пацанчиками не пошли («Пи**ры какие-то», – сказал бы потом кто-то из пацанов). Да нас бы и не позвали, увидев мрачный Сашин взгляд или то, как он плюётся на тротуар, матерясь через каждое слово, или посмотри они на бледное лицо Лёхи с кругами под глазами после очередного марафона. С этими двумя я бы точно был под кислотой или феном, и Ася, наверное, предпочла бы не встречаться с нами, как-нибудь отмазалась… Но я был с Ваней и Родей. И мы повиновались воле случая, подаренного нам этим вечером.


Cкрытый от прохожих, утонувший в глубине улицы за кулисами высокого забора и густой зелени, архитектурный институт встретил нас угрюмыми взглядами двух совсем не архитектурных ЧОП-овцев в чёрной форме, похожей на ту, что носят сейчас милиционеры (полицейские, конечно же). Мы разделились на две группы, чтобы не вваливаться всей толпой и не вызывать подозрений. Миша с двумя девчонками пошёл первый, а мы с каким-то парнем и Асей должны были идти через три минуты, на входе не мешкать, бросить через плечо, что пришли на вечерние курсы, так как в дневное время в универ пускали только по студакам, а вечерним курсантам их не делали.

Всё прошло как по маслу, я даже не успел разглядеть лица охранников, как полумрак старых коридоров и приятный запах нагретого солнцем и иссушенного временем паркета проглотил нас и завладел нашим вниманием. На стенах повсюду висели чертежи, рисунки. Стояли тумбы с особо выдающимися студенческими макетами и постаменты с гипсовыми головами. Из приоткрытой двери какой-то аудиторий косой полосой, бороздящей старинный пол и белёную стену, лился тёплый свет вечернего солнца. Где-то рассыпалась штукатурка, обнажив рыжие кирпичные внутренности старого здания. «Ты была здесь?» – спросил Ваня Асю. Она кивнула. Мы встретились с остальными ребятами на какой-то лестнице и пошли дальше.

Кованые, чугунные, мраморные, бетонные и винтовые лестницы. Сводчатые потолки, цветные витражи, статуи и картины. Мы шли по узким коридорам, приводящим в просторные залы с арочными дверями в аудитории. В одном из таких залов солнечный свет заполнил всё пространство от пола до потолка так, что не видно было закатного города по ту сторону окна в старой потрескавшейся раме. Мы пересекли его быстрым шагом, щурясь с непривычки, и вновь скрылись в коридоре, за которым снова следовал зал, лестница, поворот, коридор, зал. Мы с пацанами робели от всей этой чуждой нам таинственной атмосферы, жались друг к другу и семенили за группой ребят, беспечно о чём-то переговаривающихся и явно воспринимающих всё происходящее как нечто совершенно будничное и незначительное.

Я как вкопанный остановился у приоткрытой двери в класс и не смог противостоять соблазну заглянуть туда, окликнув компанию. Старые парты, видавшие не одно поколение студентов; испещрённые царапинами и надписями. И этот запах… мела, грифеля, дерева, бумаги и гипса – запах знаний и жизни, наполненной ощущением того, что ты лишь в самом начале долгого пути…

Высоченные узкие окна всё в тех же рамах, облезших от времени и перепада температуры, а за ними – небесное золото, падающее в раскрытые объятия покатых крыш древнего столичного центра. Солнце смягчилось, день сделал ещё один шаг навстречу ночи. «Моя любимая аудитория, – небрежно бросил этот долговязый худой Миша, – давай быстрее, а то закат пропустим». Этот Миша с длинными волосами, в больших очках и байковой клетчатой рубашке поверх белой футболки. Он мне совершенно не нравился. «Если бы мы встретили его на районе ночью, он бы точно отхватил…» – подумалось мне, но сказал я лишь многозначительное «а…»


Большая лестница с широкими мраморными перилами упиралась в эркер с огромным восьмиугольным окном, разделённым на стеклянные прямоугольники. Далее лестница расходилась в разные стороны и вновь смыкалась наверху в балкон перед широкой белой двустворчатой дверью с гипсовыми капителями на треногах, стоявшими, словно стражи, по бокам от неё. «Мы на самом верху?» – спросил Ваня. Миша кивнул и надавил на металлическую ручку. Дверь отворилась с тоненьким скрипом, и в ту же секунду взметнулись и повернулись к нам несколько патлатых голов с одинаково озадаченным отсутствующим выражением на лицах, и через секунду вновь склонились над развёрнутыми чертежами. «Пересдают», – коротко пояснила одна из девочек, уловив наши вопросительные взгляды.

Мы оказались в просторном учебном зале: пол из длинных полос светлого дерева, белые стены, два этажа (на верхний вела невзрачная навесная лестница). Повсюду стояли столы, к столам были придвинуты какие-то доски, приборы, а сами они были завалены линейками, книгами, листами ватмана и чертёжной бумаги. Вокруг царила такая напряжённая тишина, что, казалось, от неё электризуются и встают дыбом волосы на макушке. Мы тихо прошли мимо готовящихся к пересдаче студентов, поднялись по лестнице на второй этаж и оказались под самым потолком института – на мансарде, утопающей в апельсиновом закате. Она была меньше основной залы, но тут царила такая же атмосфера: столы, макулатура, чья-то кружка с остывающим чаем, а на дощатом полу, рядом с розеткой – только что вскипевший электрический чайник.

Покатая крыша мансарды углом сходилась над головой, по потолку тянулись толстые, рифлёные, воздуховодные трубы, а на боковой стене было треугольное окно, такое же огромное и поделённое рамами на равные кусочки, как и окно эркера, оставленного где-то за тяжёлой деревянной дверью на нижнем этаже. Казалось, окно было глухое, но Миша выудил из кармана джинсов шестигранник, с разбегу ловко вскарабкался на подоконник, находившийся на уровне глаз Вани – самого высокого из нас, одним движением руки открыл маленькую форточку и юркнул в проём так, что сразу стало понятно – делает он это в сотый раз.

«Давайте быстрее, пока солнце не село!» – скомандовал он. Но летнее солнце садилось медленно. Мы быстренько забрались сами, подставив стул (я замешкался, пытаясь сообразить – удобней мне было бы вылезать вперёд ж*пой или головой), подтянули девчонок, и все вместе, а нас было восемь человек, оказались на крыше университета.

Внешний подоконник был очень широкий, на нём можно было хоть сидеть по-турецки, хоть подогнуть колени или свесить их вниз, да даже лежать (!) – было совершенно нестрашно, потому что под ним был пологий скат крыши, накрывающий первый уровень мансарды. Справа и слева тоже были крыши университета (в общем, убиться мог только конченный кретин). Ребята сразу достали из своих рюкзаков винчик в картонных пакетах, стаканчики, у нас был гашиш, от которого тоже никто не отказался. Миша сразу начал выделываться, скакал по крыше туда-сюда и ёрничал, громко говорил, безобразно кривляясь (смеясь над самим собой). Разве могло нас что-то раздражать в такой момент?

Солнце почти слилось в поцелуе с ломаным горизонтом города, ослепляя своим сиянием и наливая глаза соседних домов кровью, растекающейся по всем встречающимся металлическим и стеклянным поверхностям. Я был даже благодарен этому выскочке за то, что он привёл нас сюда, за то, что у него был шестигранник от окна, за то, что он знал Асю, и она сейчас сидит рядом со мной. Между нами – её подружка и тысяча солнечных лучей. Я смотрел на неё щурясь: пламя рыжих волос не уступало заходящему солнцу. Она на секунду перевела на меня взгляд, продолжая слушать щебечущую подружку, лукаво подмигнула, улыбнулась и протянула мне пустой стаканчик, чтобы я налил ей ещё красного дешёвого вина.

Точка Невозврата

Неделя пролетала за неделей, сбившись в памяти в совершенно безликую массу дней, из которой выделялись лишь выходные. Только тогда я и жил. В будние дни я закрывался в скорлупе безразличия ко всему происходящему, а долгожданные два дня были для меня настоящим праздником. В то лето я без тени сомнения и капли сожаления употреблял с пацанами всё подряд. Летние коктейль: алкоголь + травка + экстази/кислота. Последнее на выбор: повеселиться-потанцевать или оказаться в зазеркалье, следуя за белым кроликом своих видений.

Мы шарили по городу, кружась в его разноцветных огнях, тонули всеми своими ощущениями в музыке, разрывающей перепонки в злачных полуподвальных клубах, где непринято встречать по одёжке – важен лишь размер зрачков пришедшего. Мы терялись на извилистых улицах центра или в нашем тёмном лесу, чьё причудливое плетение ветвей над головой то набрасывалось на нас хищными лапами, то защищало от грозного рыжего неба, не темнеющего в эти летние месяцы. Зависали на излюбленных скамейках. Ходили в кино под кайфом. Ездили купаться на наше любимое место. Упивались жарой каждого дня и совершенно отказывались верить в то, что большая половина лета уже прошла.

В один из таких вечеров мы бесцельно бродили по району, обсуждая планы на предстоящую ночь. «Ща, пацаны, мне тётя позвонила, надо ключи ей отдать», – бросил Лёха буквально через плечо и резко потопал в противоположном направлении. Был субботний вечер. Мы всей шоблой брели вдоль китайки, потягивая свежекупленное пенное. Через полчаса он вернулся.

– Лёх, ты му*ак, что ли? – спросил его Саня.

– Слышь… да пошёл ты.

– Чё такое? – не понял я.

– Да он нанюханный! – ответила Ася за Сашу, подбородком кивнув на Рыжего, – Вон носом как шмыгает, посмотри! – и укоризненно поджала губы.

– Брат, ну ты урод вообще, внатуре! – сказал Вано.

– Слышь, да пошли вы, ха-ха, чё наехали, что за бред? – отшучивался Рыжий в перенятой им от старших глуповатой манере говорить короткими отрывистыми словами, посмеиваясь как Бивис.

– Да ты нанюханный, признайся!

– Да чё за бред?!

– Ну что, мы не видим, что ли, Лёш? – возмутилась Ася.

– Да идите вы в пи**у, ха-ах-ха!

Кривая усмешка, пожимание плечами и фальшивый смех – Лёха, как обычно, отморозился. Десять минут мы шли молча. Дошли до конца китайки и повернули обратно. Краем глаза я смотрел, как Лёшу слегка потряхивает, как ходят ходуном его челюсти, как он шмыгает носом и тихо посмеивается собственным мыслям. У арки он вдруг встрепенулся, оглянулся, словно только что понял, где оказался, и сказал: «Скучно с вами, я пойду в комп лабать»; не прощаясь ушёл в сторону своего дома.

– Не, ну это уже вообще. Надо быть конченным человеком! – возмутилась Ася. –Сказать, что пошёл отдать ключи, и нанюхаться там втихую со своими наркоманами! Я ещё понимаю, если бы вы тут все были под эти делом! А так! В чём смысл? Это же видно! Сделайте с ним что-нибудь! – всё кипятилась она.

– Ась, – начал Родя, – да что ты с ним сделаешь? Нос ему отрежешь? Это его дело!

– Ну поговорите с ним!

– Да мы пробовали, но ты же знаешь, у него на всё одни ответы: «Да я! А что я? Я ничё! Ты чё?» А то ты его не знаешь. Лично меня вымораживает это его подражание старшим. Этой вот манере разговаривать, как тупой нарик, этот уёб**ный смех…

– Да-а-а, теряем мы Рыжего, – протянул Вано, презрительно сплюнув на землю.

– Не понимаю, в чём прикол вот так вот: в обычный день, просто пойти и занюхать свой фен? В чём кайф? Тем более мы тут все трезвые, ладно бы хоть что-то намечалось, а так… Ещё и вернуться к нам, будто мы можем не заметить! – не унималась Ася, начиная уже повторяться.

– Да забей, Ась. По*уй на него, – заключил Саша, и все погрузились в какое-то вязкое тяжёлое молчание, когда каждый и хотел бы сменить тему, да как-то не мог подобрать слова.

В очередной раз дойдя до края китайки, мы свернули в перпендикулярный двор, а оттуда на тропинку, ведущую к ночному магазину. «Ещё за пивом, что ли, сходить?» – предложил кто-то из нас.

– Ребят, я это. В армию, кстати, иду… – вдруг прервал всеобщее молчание Димас, который не говорил с того самого момента, как мы встретились (что было ему крайне несвойственно).

– Да ла-а-а-адно???!!! – мы встали как вкопанные; Вано с Асей недоумённо переглянулись. – Так тебя выперли в итоге?!!

– Ага, – пожал плечами Дима, пока носок его новеньких кожаных кроссовок усердно пытался подцепить утопленную в земле цветастую крышку из-под пива. Он изо всех сил старался говорить с выражением человека, сообщающего совершенно незначительную новость.

– И что, Дим, куда направляют? – только и спросил Вано.

– Да ничего интересного, пехотные войска под Воронежем – так же, – отвлечённо ответил Дима, не оставляя крышку в покое.

– Блин, брат, и когда?

– Да вот, через неделю забирают…

Остаток вечера прошёл как-то совсем тухло. Димас почти сразу пошёл домой, следом за ним по домам разошлись девчонки, мы с пацанами дошли всё-таки до ночного, дёрнули по пивку, от которого нас потянуло в сон. Мы, недолго думая, попрощались и засеменили в разных направлениях, ведущих к дому, еде, желанной прохладе свежей постели и долгого беззаботного сна, которого один из нас, скорее всего, сейчас был лишён.


Пока я добрёл до дома, пиво уже совсем выветрилось. Я взбежал вверх по лестнице до своего этажа, покурил в окно, беззвучно открыл старую тяжёлую дверь, ступил в полумрак прихожей, нарочно пропуская самую скрипучую дощечку паркета, которая, как правило, попадала под первый шаг каждого входившего и коротко взвизгивала под подошвой ботинка, заставляя почувствовать секундную неловкость.

Я сел за компьютер, включил игру, пересиливая душащее раздражение. Игра не шла. Я был жутко раздосадован тем, что первый выходной недели обломался и мне приходится играть в компьютер сейчас, летом, которого осталось так немного. Это чувство не покидало меня до самого рассвета, я злился, промахивался, проигрывал, порывался прекратить игру, но начинал снова, так как ещё меньше я мог представить, что сейчас, в субботу ночью, пойду спать.

В момент, когда солнце выглянуло из-за крыши соседнего дома и лучи облизнули облупившийся подоконник моего окна, я получил смс от Бездаря: «Спишь?»; и сразу следом: «Покурить хочешь? Я буду у тебя в падике через 15 минут».

Мы встретились перед моей дверью. Захар явно был на пороховых отходах. Молчал, его трясло: очевидно бросало то в холод, то в жар, от чего он то стаскивал футболку и заправлял её край в шорты так, что горловина болталась у колен, то вновь надевал, разглаживая складки ткани мокрыми ладонями одним и тем же нервным движением, оставляющим серые разводы. Щёки его были пунцовыми, точно такими же по цвету, как и белки глаз.

Я кивком указал на лестницу, и мы молча спустились на привычное место рядом с мусоропроводом, двумя этажами ниже. Солнце заливало площадку и бетонную лестницу. Серый камень и глянцевые персиковые стены горели багрянцем. Я сидел на холодных ступеньках, бездарь стоял напротив окна, ведущего во двор. Разливающийся по небу восход стёр неприятное впечатление при встрече. Я видел не человека, а лишь чёрную тень, ловко делающую своё дело, несмотря ни на что. «Надо покурить, чтобы попустило», – только и произнёс он, не в силах успокоить скрежещущие челюсти, постоянно прикусывающие губы, отчего те взбухли и налились кровью.

– Ты где был-то?

– А, – бросил он небрежно, – да с Рыжим. В компьютер играли.

Ага. В компьютер. Отлично придумали. А то не видно. Хотя какое мне дело? Плюхи лепились, суля сладкий сон, по коже бежали мурашки от утренней прохлады и предвкушения. Дворовый рассвет был прекрасен. Как только я проглотил первую порцию дыма, сознание погрузилось в туман, в котором не было места ни подозрению, ни призрению. Мы раззевались. Заху подотпустило. Он сел рядом, отпил воды из второй принесённой им пластиковой бутылки. Я попросил хлебнуть (жутко хотелось смочить пересохший рот). Вода показалась вязкой. Потребовались усилия, чтобы собрать слюну и сплюнуть между перилами, проводив взглядом сгусток слюны, пролетевший много метров и со звонким шлепком распластавшийся на полу первого этажа. «Идеально», – подумалось мне.

Заха резко встал, отряхнул д закурил уже четвёртую сигарету, опёрся локтем на высокий подоконник, положил подбородок на сжатую в кулак ладонь, подставив тем самым веснушчатую рожу утреннему солнцу. «Москва моя, и я люблю её нежно», –процитировал он нашу любимую песню. «Москва воспитала сыновей дерзкими», – ответил я другой репликой. «Москва тонет в блёстках, пёстром блеске. Той Москвы из старых фильмов, увы, не стало. Грязь осела по московским вокзалам», – продекламировал Захар быстрой читкой, манерным движением кисти, подражая рэперам. Мы заржали. Так завершился (начался) ещё один день.

Каникулы в Мексике

Из всех настолько Захар отслужил. Армия была для таких, как он. Очень хотел попасть в крутые войска – был зачислен в морские пехотинцы. Восторженный, звонил пацанам и хвалился, как ему тут тяжело, с гордостью, в подробностях рассказывал о том, как стреляет из автомата и ныряет в древних, советских ещё аквалангах. Армия была точно для таких, как он, но точно не для таких, как Димас. Последний это прекрасно понимал, поэтому ходил как в воду опущенный. Мы, как могли, подбадривали его всю неделю и устроили шумные проводы на поляне в нашем лесу, собрав в его честь весь район.

Под утро, когда весь сброд рассосался кто-куда и остались только свои, мы попёрлись на хату к Грачу (мы бы пошли к Диме, но у того мама приехала, провожать сына). У Грача я никогда не был. Знал, что он так и живёт с мамой, отчимом, с которым в последнее время почти не общается, и двумя сестрёнками семи и трёх лет. Предки постоянно запрягали Дэнчика сидеть с малыми, но тот никогда не противился. Мы не понимали почему. Он, молодой парень, как нянька водил их в садик и школу, забирал, помогал делать уроки, пока мамка с отчимом работали. Ну реально нянька. Взамен ему давали бабла, мать давала свою тачку, и в принципе, ни в чём его не ограничивали, но сколько раз случалось, когда все тусовались, а он уныло бурчал в трубку: «Сори, пацаны, я с малыми, не могу никуда уйти». Нам было жаль его, мы постоянно говорили, что это несправедливо, зачем вообще рожать детей и сбагривать их на старшего? Денис пресекал подобные вопросы, коротко отвечая одной и той же фразой: «Ну вот так». В эту ночь всё сложилось как надо: предки неделю как укатили с малыми на море, Грач наслаждался редким одиночеством и свободой и рад был принять у себя друзей.

Он жил в соседнем от Роди, точно таком же доме, словно облицованном серым гравием. Серая вертикаль стен, устремившаяся к такому же серому небу, мимо дома Роди к дому Грача – кривая тропинка, такой же подъезд с бардовыми металлическими дверями, такая же полная неприветливая консьержка за окном с решёткой, такая же кошачья вонь. Девятый этаж. Окна его квартиры выходили на весь район. Я никогда не был у него и, может быть, так и не побывал бы, так как в середине той ночи уехал с Рыжим на соседний район за дурью, где мы зависли чуть ли не до самого утра с какими-то его чуваками.

Вернувшись на ранчо, Рыжий решил пойти спать, а я не знал номера квартиры и долго звонил нашим на телефоны, трезвонил в чужие квартиры, но никто не отвечал. Консьержка тоже. Прошёл дождь. Я переждал его под козырьком, сделал кружок вокруг дома в надежде увидеть чью-нибудь рожу, высовывающуюся с балкона, но никого не было. И только я, раздосадованный, ступил прочь в сторону своего дома, раздался звонок. Звонил Грач, я буквально наорал в трубку, пулей взлетел к ребятам в квартиру с чётким желанием набить кому-нибудь морду, но, ступив за порог и увидев приветливые лица Аси с Денисом, сразу остыл.

В квартире царила тишина, хранящая в себе дух недавнего угара. Свалка обуви перед входом, весь стол завален немытыми чашками и бокалами, в некоторых из которых в мутной воде плавали бычки, не поместившиеся в переполненную пепельницу. В квартире стоял запах перегара и женских духов. Ася с Грачом сидели за столом, пили чай, ели какой-то несложный завтрак из всего, что обычно попадается под руку на утро после тусовки: хлеб, сыр, колбаса, масло, солёная красная рыба, маринованные огурчики, банка сладкой кукурузы. Увидев меня, они наперебой загалдели:

– Тут тако-о-о-ое было! Такое! – начала Ася. – Это просто пипец! Вы тако-о-о-ое пропустили!

– Да, братан, внатуре, тут жесть была. Мы в шоке! – поддержал её Грач.

– Такое. Вообще просто жесть! – Ася всё никак не могла перейти к сути.

– Так, давайте попорядку, ничё не понятно!

Далее последовал полупьяный сбивчивый рассказ: когда все нажрались, Марго начала ссорится с Захой, парни пытались её успокоить, она сталана всех наезжать, дело вновь дошло чуть ли не до драки. «Они так друг на друга орали! Кошмар, – Ася качала головой. – Я такого не ожидала, если честно! Ни от Захара, ни от Риты. Они крыли друг друга трёхэтажным матом. Такого друг другу наговорили! Он сказал ей, что Марго повёрнутая истеричка, которой надо, чтобы все вокруг неё бегали, прикинь? Кто-то ему с дуру поддакнул – и понесло-о-ось. Рита сказала, что Заха ничтожество, что он живёт в дыре, а потому его мнение вообще никто не спрашивал. Ну и пошло-поехало…»

Закончилось тем, что Марго кинула в Захара какой-то то ли вазочкой, то ли тарелкой: никто так и не понял, что именно разлетелось на кусочки. Захар толкнул её, никто не вступился, она окончательно впала в истерику, Захар ушёл из квартиры, хлопнув дверью, Марго начала ещё отчаянней бухать и нажралась в нулину.

«Да, брат, она такое вытворяла, нажралась в ещё большее говнище, понял? Захожу на кухню – бухает с Асей. Захожу через пять минут – она уже танцы танцует сама с собой, в одно рыло текилу заливая. Захожу третий раз, прикинь, она сидит на подоконнике, ноги свесила на улицу и горланит что-то из окна. Я как увидел, сразу её стащил. Прямо обхватил сзади, – Грач продемонстрировал бойцовский захват. – И потянул на себя. Она начала брыкаться, орать, все сбежались в коридор. Начала меня крыть. Я ей говорю, мол, успокойся, я тебе не Рыжий, чтобы меня с говном мешать. И тут она мне пощёчину отвесила, прикинь? Я её за плечи так, хрясь, осадил прямо вот сюда, на диван, где ты сидишь, понял? А она меня отпихнула и убежала!»

– Убежала? – я наконец смог вставить хоть что-то в выливающийся на меня поток слов.

– Да, обулась и убежала, даже телефон не взяла, – Ася кивком показала на айфон, забытый на столе и засыпанный сигаретным пеплом. – В общем, хрен её знает, где она. Она и ключи свои здесь оставила. Просто наорала на всех и ушла. Я в шоке. Я пыталась её остановить, но она наорала и на меня, мол, я её не поддерживаю, а я ей и говорю: слушай, а чего тебя поддерживать, ты орёшь на всех, как истеричка, и портишь всем вечер. Ну я права? – не очень уверенно спросила она.

– Ну да… – не очень уверенно ответил я.

– Ну вот и ушла. Это всё было, когда только-только светать начало. Я попробовала поспать, но как-то не спится. – Ася заломила ладони и зевнула, вытянув их над головой. – Вот такие дела. Не знаю. Она моя подруга, конечно, но это перебор.

– Да, перебор, конечно! – закивал Грач. – Ладно, по*уй на неё, гаш-то есть? – он выудил из-за дивана закоптившуюся бутылку.

Я кивнул.


Мы покурили, поели, ещё покурили, потупили в телик и решили расходиться по домам. На часах было уже десять утра, за окном закипела городская жизнь, из вымерших на несколько часов комнат послышались первые шевеления. Вдруг в дверь неуверенно постучали, даже не позвонили. Я открыл и увидел на пороге Ритку.

Видно было, что её штормило. Задрав руку, она облокотилась о дверной косяк и уткнулась лицом в предплечье. Коленки были стёсаны, волосы влажные от прошедшего утром дождя, поплывший макияж очертил глаза серо-синими кругами. Я помог ей разуться, провёл на кухню, придерживая за локоток, усадил и включил чайник. Мы молчали. Рита обняла себя за плечи и уткнулась взглядом в стол. Я старался не смотреть на неё, наблюдая за тем, как закипает подсвеченная синим фонариком вода.

Когда щёлкнул электрический «курок» чайника, оповещая о готовности кипятка я невольно вздрогнул. Рита тоже. Три чашки чёрного чая. Я намазал масло на кусок заветренного, рассыпающегося белого хлеба и подал Рите. Она вымученно улыбнулась, вжала голову в плечи совершенно не свойственным ей движением, сделала три жадных глотка, обхватив чашку обеими руками. Ася не сводила с неё вопрошающего взгляда, так и хотелось сказать ей: «Ась, ну хватит!» – жалко было бедную Марго, но подруга была неумолима. «Рит, может, тебе поспать?» – робко предложил я.

Она вздрогнула, моргнула и слегка тряхнула своей растрёпанной головкой, словно сбрасывая окутавшее её оцепенение, прерываемое лишь редкими глотками чая и бутербродом, который она медленно, по чуть-чуть откусывала и аккуратно клала обратно на тарелку с каёмочкой красного узора. Взгляд её, прежде упиравшийся то в стену, то в тарелку, вернулся к нам, она натянуто улыбнулась (чувствовалось, что ей понадобились силы на эту улыбку) и вдруг сказала: «Красивая тарелка, Денис. Люблю такие. Это Испания?» – «Икея» – коротко ответил он.

Она улыбнулась своим мыслям и резко начала рассказывать о том, что она заснула в институтском сквере на скамейке, потом её разбудили какие-то парни, она вернулась на район, долго не могла вспомнить, какой у Грача подъезд и квартира, пока не пришла консьержка, которая почему-то отсутствовала всю ночь, и не сказала ей, где живёт Денис. Рассказ был путаный, постоянно прерывающийся, и в самом конце он увенчался уверенной улыбкой и взглядом на нас, словно проверяющим реакцию. В ответ мы лишь переглянулись с Асей и Денисом, пожали плечами и отправили её спать.

Проспавшись, она уже рассказывала всем другую историю, согласно которой она поехала домой на попутке, только у квартиры поняла, что у неё нет ключей и телефона, и пришлось идти пешком обратно. В сквере она познакомилась с какой-то компанией и пила с ними, пока не пошёл дождь. Потом, через несколько дней, к истории добавились ещё противоречивые детали, сильно отличающиеся от первого, сбивчивого и испуганного рассказа, который мы услышали тем пьяным летним утром и о котором никому никогда не говорили.


После этой истории, произошедшей в самом начале августа, компания вновь разбрелась. Димас уехал в армию, Захар куда-то пропал, Вано занимался стройкой с отцом, Родя работал допоздна, я периодически встречался с Грачом после работы, и мы шли на турники. Денис всё надеялся раскачать своё худощавое тело и даже подсел на всякую химию в погоне за мечтой)). Иногда к нам подваливали Рыжий с Саней. При любом упоминании о девочках Лёха кривил морду и говорил что-то вроде: «А, вы про Асю и эту шлюху?» Или: «Ой, если эта шалава придёт, я домой». Саня его молча поддерживал(его молчание всегда выражало больше, чем слова).

«Эх, что-то я соскучился по тёлкам. Давно не видел их. Чего они там?» – спросил Захар, как-то раз встретившись с нами у турников, он был не в курсе произошедшего с Ритой, и в ответ на нашу историю лишь пожал плечами, сказав: «Ну понятно, надо других искать. Друзей с пё**ами». Мы согласились, но так и не нашли. Тяжело ведь взять и найти друзей.

Встречаясь с кем-то из пацанов по отдельности, мы с каждым обсуждали, что, как ни странно, Аська была чем-то вроде связующего звена не только между Марго и нами, но и между всеми парнями. Одна, без Риты, она не чувствовала себя комфортно в мужской компании, но дорожила отношениями с каждым из нас, и потому, всё-таки встречалась с кем-то лично или соглашалась на компанию из двух парней, всякий раз открыто объясняя при встрече: «Дорогие, я надеюсь, вы не обижаетесь? Поймите, вы когда по отдельности –ну такие лапочки, а как вместе соберётесь – невозможно просто слушать. Такое быдло!»

Это было правдой. Когда собиралось больше трёх парней – начиналась «битва самцов»: кто кого громче, жёстче и тупее. «Да я и сам не люблю сборище уродов», – со смехом ответил ей Саня, когда мы вышли прогуляться втроём.

– Эх, скучаю я по Диме. Как он там? Вы звоните ему? – спросила она.

– Да, он на присягу звал, да что-то никто не собрался.

– Блин, ну вы даёте! Это же не очень далеко.

– Ну да, ну ты знаешь, как это бывает обычно. Одно, другое… Хрен всех соберёшь…


Погода в последний летний месяц была, прямо скажем, не очень. С той самой ночи почти каждый день лил дождь, по-осеннему пасмурное безрадостное небо вселяло только тоску. Димас в армейке, а значит, хаты у нас больше нет, зависать особо не у кого. Иногда мы с Родиком ходили к Грачу – курить плюшки на внешнем балконе, но всё чаще холодные капли хлестали в лицо, а ветер пронизывал до костей, лишая это мероприятие былой прелести.

Заха, Лёха и Саня заскакивали потупить у меня в падике, иногда и Вано заскакивал за тем же (чаще на выходных, под самое утро, после своих движух, днём же он учился на полиграфическом факультете Института печати. Вано обожал граффити и хотел стать дизайнером шрифтов). иногда мы всей компанией ходили за пивом и пили его на скамейке под козырьком подъезда, но разговор как-то не шёл – было скучно, и все быстро расходились. В подобных редких встречах прошёл весь август, а за ним и осень, не сулящая ничего, кроме долгой и холодной зимы. Зимой я взял отпуск в салоне связи, где усердно работал больше полугода, и на две недели улетел к родителям, пока у них в университете были рождественские каникулы, захватив при этом и все российские новогодние.

Неумытая Россия

Весна. Апрель. Ласковое солнце вновь пробудет сердце от зимней спячки. Я точно спал все эти месяцы, не видя ничего кроме работы. Всё смешалось в одну серую кучу дерьма. И вот она – жизнь, пришла с лучами весеннего солнца, которое наконец начало греть, а не просто освещать нашу землю.

На часах 16.00. Я стою на перроне в куртке поверх толстовки, джинсах и в белых зимних кроссовках (у каждого пацана были «летние» и «зимние» кроссовки). За плечами небольшой, но плотно набитый рюкзак. В руках два чёрных полиэтиленовых пакета: пиво и закусон. Впереди – выходные. Впервые за долгое время по-настоящему почувствовалась весна. Хочется расстегнуть куртку, но, как только расстёгиваешь, солнце скрывается за быстро бегущими облаками, пронизывает холодный, зимний ещё ветер, и ты снова застёгиваешь её по самый ворот. Так и стоишь – то застёгиваясь, то расстёгиваясь, недовольно посматривая на небо.


Я смотрю на разношёрстную толпу, снующую между платформами. Чёрный, рыхлый, кристаллический снег боязливо уполз в области вечной тени и под платформы. Пережиток только что перенесённого ужаса зимы, длиною в половину года. Я жадно вдыхаю воздух, в котором аромат весны смешался со «святой троицей» московских вокзалов, запахами: сигаретного дыма, бездомных и выпечки с мясом.


Оставьте меня там. В том моменте. В ощущении первого весеннего дня. В том городе. На той платформе. С теми людьми – случайными попутчиками, чьи лица сначала смешает внимание, а потом сотрёт память. Оставьте меня средь черноты умирающих сугробов и первой, непривычной, сухой серости асфальта. На мне старые кроссовки. Непростительно белые среди всего этого тёмного, весеннего (в течение шести месяцев, каждый вечер, перед тем, как надеть на следующее утро, я педорил их щёткой и зубным порошком. Ненавижу грязные кроссовки).


У азербайджанца, прокатившего мимо телегу, белые-белые зубы. Я невольно пялюсь на них. Проводница переносит из одного вагона в другой стопку белых-белых казённых простыней и пододеяльников. Они пахнут хлоркой и хрустят в предвкушении тепла очередного тела.


Оставьте меня молодым. Ожидающим друга. В чаянии встречи с девушкой, нежность к которой пережила всю зиму, теплясь лампадкой где-то глубоко внутри, несмотря на все ветры, что выли ночами в вентиляционных трубах над моей головой.


Зимними днями я слушал курлыканье голубей, залетевших погреться теплом наших квартир. Одним субботним февральским утром птица случайно залезла вглубь шахты, долго там трепыхалась и драла глотку, подобравшись к вентиляционной решётке на нашей кухне. Мы с дедом раскрутили её и достали обезумевшее животное. В тот день была особенно буйная метель. Мы выпустили голубя, но я не был уверен, что он сможет взлететь вверх, чтобы снова залететь в отверстие вентиляции. Слишком отчаянно небо извергалось на землю.

Бесконечная зима, морозы и вихри снега, дожди и ледяное безразличное солнце, потрескавшиеся губы и замёрзшие до красноты руки – наверное, всё это точно стоит одного этого чувства. Чувства того, что ты наконец задышал полной грудью. Что твоё тело наконец может расслабиться, тебе не надо будет больше ёжиться от холода, бежать поскорее в укрытие тепла и электрического света, не надо будет дышать на ладони, чтобы хоть что-то почувствовать. Телефон не будет неожиданно садиться посредь бела дня. «Дождались», – думаю я, жадно цепляясь за чувство того, что всё только-только начинается. Что всё? Почему начинается, если просто течёт своим чередом? – «нет, мы точно спали всё это время…»


Поезд Москва – Воронеж», ночь, пиво, чипсы и грамм гашиша. За окном – тени безликих серых домов, бетонных заборов, красно-белых дымящихся труб. Весенние ночи особенно темны – ни снега, ни отблеска вечного танца листвы. На заборах – следы имён и мыслей, народная мудрость и вселенская глупость. Пройдёт всего лишь час, и поезд умчится в край бесконечного леса, прерывающегося заброшенными дикими полями и кособокими станциями, мелькающими в свете тусклых фонарей. Глаз перестанет различать образы, и дремота накроет тёплой волной. Пункт назначения – станция Пашино, Воронежской области. Состав остановится ровно на сорок пять секунд, и потому мы держим вещи наготове, оставив пустовать ящики под кожаными сиденьями спальных полок.

Пока рисунки на заборах не сменились чернотой леса, мы обсуждали уличное искусство, по которому так сильно тогда тащились. «Искусство умирает, стоит ему стать коммерческим продуктом. Только стрит-арт можно считать истинным искусством. Лишь он содержит чистый посыл, не ориентируясь на зрителя. На востребованность. На продажу. Это истинная свобода. Свобода самовыражения, понимаете? Никто не знает реальных имён. Никто на них не наживается. Не тиражирует. Не ради китча, а ради идеи. Ну круто же, а?» – пылко вещал Ванька (скорее всего, он тогда сказал менее забористо, но суть была такой), рассказывая про «Выход через сувенирную лавку». Это фильм «про Бэнкси, но не совсем», как он тогда объяснил.


Через какой-то год у меня появится причина пересматривать этот фильм снова и снова, пытаясь найти несуществующий ответ на никем не заданный вопрос «почему?»


Вано не был шибко умным, но он определённо думал, и это в нём привлекало. Он был прост как пять копеек, что очень шло к его белым кудрявым (обычно очень коротко стриженным, но стоило чуть отпустить – точно как у Есенина) волосам и зелёным глазам, с жёлтой каёмочкой вокруг зрачка. Физически сильный и духовно вольный в силу воспитания, рамки которого держались на двух столпах: «До 18 – никаких наркотиков, пирсинга и татуировок. В остальном – делай что хочешь». Это дало ему с детства чёткую уверенность, что он никому ничего не должен. В его мире не обязательно было учиться или работать, главным было – найти занятие по душе.

Я очень давно с ним не виделся и только сейчас понял, что очень скучал. Мне не хватало его простого, но ясного объяснения всему, что происходит в жизни. При встрече он гордо сообщил мне, что ночами работает сторожем на звукозаписывающей студии, а днём учится. «Я рад, что ты определился, брат!» – ответил тогда я. Он крепко обнял меня. Странный жест, но ему просто хотелось обнять друга. Он всегда следовал порыву души.


В черте города поезд ползёт не спеша; каждый фонарь за окном надолго озаряет нашу плацкартную клетушку (стоит ему помчать во весь дух – свет фонарей превратится в мгновенные вспышки, едва уловимые глазом). В тусклом свете приглушённой на ночь лампы под потолком вагона глаза Вано сияли жизнью и радостью.

Рядом с Вано – Ася. Её я не видел в два раза дольше, чем его. Всё те же растрёпанные, непослушные волны медных волос, фарфоровая кожа. Всё те же вечно розовые щёки. Веснушки, по весне особенно высыпающие на лицо. Если бы я был заперт в тёмной пещере на долгие годы и вдруг пришла бы Аська, то по этим веснушкам точно можно было бы сказать, какое время года. Вплоть до месяца, потому что в июле фарфор лица совсем уж обращался в глину (забавно, я и забыл об этом).

Они сидели напротив меня. Между нами опущен столик. Мои ноги протянуты наискосок и задраны на их скамейку. Ася полулежит на Ване, его рука перекинута через её плечо, и их пальцы сцеплены. У них очень непохожие пальцы. У неё – пальцы творческой натуры: длинные, тонкие, с угловатыми костяшками, обтянутыми тонкой бледной кожей. У него – мощные, короткие, грубые, покрытые болячками на месте откусанных заусениц. Пальцы аристократки и крестьянина. Они выглядели поэтично. Или, может быть, российская железная дорога делает всё таким поэтичным?

Между ними, как обычно, вроде ничего и не было, кроме братско-сестринской любви, протянутой через годы, но их близость казалась мне чем-то большим. В ту ночь они рассказали мне (спокойно, как рассказывают о чём-то очень давно пережитом), что когда-то давно любили друг друга. Такой чистой любовью, которая может быть только между двумя детьми: когда к самому понятию любви не примешивается ещё сексуальный подтекст, становящийся впоследствии её сутью. Эта любовь никогда не переросла бы в зрелые отношения, просто потому что она была выше того, что происходит между зрелыми людьми, но за все эти годы они словно срослись душами.

Я невольно чувствовал себя третьим лишним. А вообще – четвёртым. Мы ехали к Димасу в армию, а Димас был третьим в их троице лучших друзей с детства.

– Как-то тупо получилось, что никто больше не поехал… – начал было я.

– Ну как всегда. Весь год громче всех кричали Болоцкий и Заха: «Надо к Диме, надо к Диме». И что? Слились в последний момент.

– Ну, Вань, за то мы собрались! И то еле-еле. Втроём, – сказала Аська, поджав губы; именно она отчаянно созывала всех съездить навестить друга. – А то как-то совсем плохо получается, к Захе в армейку вон, сколько человек ездило тогда.

– Ну-у-у, вот Димасу и стоило бы об этом задуматься. Почему так.

– А почему так? – не поняла Ася.

– Ну мы-то лучшие друзья. Он мне как брат. Я к его за**ам привык, но в целом, как ты видишь, не то чтобы все сильно по нему скучали. При том сама знаешь, что за персонаж наш Захар, но когда он уехал в армейку, его реально не хватало. Он может быть каким угодно бесячим и гнидным, но с ним всегда весело. Всегда угар и трэш. Там полрайона ездило, потому что все знали, как это будет, – разнесём всё к чертям, обкуримся, нажрёмся. С нами поехали даже его пацы футбольные! Сами написали, всё организовали.

– Да-а-а… – протянул я. – Ну, главное, что вы поехали! Хех, я даже чувствую себя лишним…

– Да ты что-о-о?! – Аська наклонилась ко мне и потрепала за волосы. – О чём ты, родной? Так здорово, что ты поехал! Не болтай ерунды.

– Ну хорошо! Просто вы вроде как друзья детства, у меня прямо ощущение, что я как-то прямо не в кассу в этой истории.

– Пф-ф-ф, брат, что за чушь? Мы все друзья! – сказал Ваня и мотнул головой, показывая, что не желает больше слышать эту глупость.


Ребята и вправду дружили с самого детства. С того самого момента, как Ваня перешёл в их школу в пятый класс. Они вместе шкодили на уроках, вместе шли домой после. Они отмечали дни рождения друг друга ещё в ту пору, когда стол накрывали взрослые, а из напитков были только соки, кола и фанта. Когда Ваня признался Асе в любви, ему уже исполнилось тринадцать, а Асе всё ещё было двенадцать. Это был весомый аргумент. Он сделал это так, как обычно делают дети. «Я должен тебе что-то сказать, – шепнул ей на ухо, подбежав на переменке, – спускайся в раздевалку через пять минут». И там, за куртками, он сказал ей: «Я тут понял, что я тебя люблю. Давай встречаться?»

С тех пор они везде были вместе. Целых четыре месяца (в то время кажущиеся невозможно долгими). Они прогуливали уроки, спрятавшись всё за этими же куртками в раздевалке так, что никто не мог их найти, убегали через открытое окно в туалете или всё утро торчали вдвоём на заснеженном бревне в лесу. Поговаривали, что они целовались «взасос». У Аси были брекеты, и Вано доставали расспросами о том, как ему «поцелуи с железным ртом», а он смело отвечал, что это было пиз**то.

Он написал её имя фломастером на бортике своей кровати (за что получил люлей от родителей), а она записала его в телефоне как "1Ваня", добавив цифру перед именем, чтобы он был первым в списке контактов. Тогда телефоны ещё были с кнопками, но уже можно было ставить на звонок коротенькие пятнадцатисекундные отрывки из песен. У них стояла одинаковая. «Песня нашей любви», – говорили они. Им казалось, что всё это жутко по-взрослому.

Ася сама звонила ему на домашний, потрещать по телефону, и он говорил: «Я тебя люблю за то, что ты не паришься и звонишь первая». Повесив трубку, они сразу же набирали Диме, несколько раз даже получалось так, что их звонки совпадали, и они могли болтать втроём. Вообще, когда они были не вдвоём, они были втроём. Гоняли на скейтах и велосипедах. Бегали по лесу.

То было особенное, трепетное время жизни, когда совершенно не важно, какая за окном погода. Не важно, что будет дальше, потому что в ближайшие годы ничего нового тебя не ждёт. Ты уже не ребёнок, но ещё не совсем подросток. Жизнь сводит с ума каждый день. Неожиданная. Манящая. Ты уже не дивишься всякому увиденному, как когда-то дивился разноцветным крышкам от пивных бутылок, найденным каштанам или толстой ровной палке без сучков. Но жизнь по-прежнему удивительная, только теперь она удивительна тем, что ты личность: у тебя своё мнение и ты отличаешься от других личностей вокруг. Кто-то может быть к тебе ближе не в силу случайных обстоятельств, а по восприятию действительности. Кто-то дальше, но с ними тоже нужно учиться уживаться. Ты наблюдаешь за тем, как существуют взрослые, и подражаешь им. Тебе всё ещё очень хорошо с самим с собой, потому что ты ещё не достиг того возраста, когда начнётся отрицание и самокопание (остались считанные месяцы до момента, как совсем накроют гормоны). Тебе всегда весело без всякого допинга. Просто потому, что ты живёшь, и завтра наступит ещё один день.

Приключения начались уже тогда. Особенно, если рвануть на роликах до Окружной и обратно, что занимало чуть ли не весь день, потому что во всех встречных дворах обязательно живут какие-то знакомые, с которыми можно зависнуть, поболтать, поиграть в фишки, в сифака или вышибалы на роликах.

Той весной Димас признался, что влюблён в Ритку, и Ася начала с ней общаться, чтобы «свести» их. Так они стали лучшими подругами. Потом Ася с Ваней расстались, как расстаются дети: «Прости, но я хочу расстаться. Я тебя больше не люблю»; и перестали общаться, как перестают дети: без боли. (Это через годы понимаешь, что боли не было, сравнивая с тем, как больно бывает сейчас, но тогда, конечно, трагедия). В восьмом классе Ваня ушёл от них в третью по счёту, школу. Димас ушёл после девятого, и впоследних классах девочки сдружились с Захаром (он всё это время неплохо общался с пацанами), который и привёл их в тусу.

И вот Димаса выперли из универа, забрали в армию, а Ася с Ваней долго созывали всех поехать к нему. Изначально собиралось человек пятнадцать, но получилось, что едем только мы втроём. И я, конечно, был в этой истории лишним. В ту ночь, когда Аська лежала на Ванином плече, я смотрел на них и чувствовал годы, нитью крепко привязавшие их друг к другу. Будто каждая встреча, каждый разговор двух людей – это стежки, и чем больше стежков, тем сложнее разорвать шов. И чем прочнее, чем длиннее он, чем дальше уходит в прошлое, в детство, тем меньше слов нужно, чтобы как-то объяснить, что именно связывает двух непохожих людей. Поэтому, бывает, встречаешься со старым добрым другом, и вам всегда есть о чём поговорить, даже если вы не виделись с пяток лет.

* * *
За окном всё реже мелькали станции, только бесконечно повторяющийся фрагмент: вспышка фонаря, тянущиеся провода над соседними путями и стена непроглядно-чёрного леса. Copy+Paste, Copy+Paste, Copy+Paste. Тусклые лампы едва освещали коридор нашего плацкартного вагона. Пассажиры в купе слева и справа от нас и на всех обозримых боковушках отправились на покой, уткнувшись носом в фанерные стенки, обитые пятнистым пластиком. Обивка отражала запах русского поезда – хлорки, кожи и металла; он долго ещё стоит в носу. В пункте назначения ты обязательно заметишь, что поезд ушёл, а запах его остался с тобой. В волосах, в вещах и даже на коже. Как въевшаяся табачная вонь после ночного кутежа в каком-нибудь заведении – до первого принятия душа и стирки.

Вано лепил плюшки, пока мы замерли, облизывая губы и стреляя глазами по сторонам. Наше тихое веселье прервало появление неясного силуэта, неожиданно нарисовавшегося в темноте за спиною Вани и через секунду прогремевшего над его ухом:

– Молодые люди, документики предъявите, пожалуйста.

В этот миг Асина улыбка сменилась отчаянием, которое наполнило за долю секунды взгляд, устремившийся сначала на меня, а потом на 9 чёрных точек (по три каждому) на столике – таком же пятнистом, как стенки вагона. Полутьма озарялась лишь короткими вспышками, знаменующими начало очередного фрагмента: фонарь-провода-темнота-фонарь. Яркий, словно дневной, свет озарял вагон и наши испуганные лица на какую-то долю секунды, а потом вновь погружал всё во мрак. В очередной вспышке я увидел, как она побледнела.

– Молодые люди, документы, – повторил мент более настойчиво, протянув ладонь, тем самым выводя нас из оцепенения.

– Сейчас, командир! – ответил Вано.

Его голос звучал чересчур бодро. Подозрительно. По спине пробежал холодок. Меня передёрнуло. Мент уловил это краткое движение и вопросительно перевёл взгляд с Вани на меня. Ваня с размаху поставил бутылку пива на плюшки, закрыв как можно больше, повернулся к рюкзаку, валяющемуся у окна, достал паспорт и с улыбкой протянул его менту. Мы с Асей переглянулись и повторили за ним, закрыв своим пивом остальные точки.

Мент прищурился, посветив фонариком в каждый паспорт. Потом посветил на столик. Моё сердце остановилось.

– Распитие запрещено… – медленно протянул он.

– Командир, да мы это, мы к брату в армейку. Навестить. Мы ж не бухаем – так, по пивку одному, – начал свою телегу Ваня, улыбаясь во весь рот.

– Не имеет значения, – сухо отрезал милиционер.

– Простите нас, пожалуйста, мы сейчас выкинем! – пропищала Ася.

Казалось, что её шея пропала где-то в плечах с того самого мгновения, когда над её рыжей макушкой раздался строгий бас стража порядка.

Милиционер окинул нас взглядом. Подумал.

– Ладно. Прощаю, – и протянул нам паспорта. Ваня вытянулся по струнке, рывком приставил руку к невидимой фуражке, шутливо отдавая честь. Мент усмехнулся.

Как только едва различимый во тьме силуэт (прямые брюки, широкий китель и кокошник фуражки, возвышающийся над узким затылком) исчез за дверью, мы обмякли на кушетках – как проколотые воздушные шарики.

– Бля, Вано, ну ты и дебил, реально! На**р ты тут лепить начал у всех на глазах? Я ж сказал – в туалет иди! – зашипел я на друга.

– Слышь, это кто ещё дебил? Вообще-то ты сидишь лицом к проходу, му*ак слепой! – прошипел он в ответ.

– Ладно, ребят, забейте, ушёл и ушёл, чего теперь это обсуждать… – встряла Ася, махнув рукой. – Как думаете, он обратно пойдёт? – фонарь вспыхнул на долю секунды, осветив её ехидную улыбочку.

– Ха, Ась, ну ты даёшь! – Вано растянулся в улыбке. – Ты, я смотрю, беспалевная. Вообще, я думаю, он идёт либо куда-то, либо до конца состава, а потом обратно. Проверка типа.

– А мы в каком вагоне?

– В третьем с головы, – отвечает Ваня, и они с Асей переглядываются и устремляют на меня вопросительный взгляд.

Я сразу понял затею этих двух хитрых рож.

– Да ну вас в жопу, долбанутые, вам делать нечего? Шманить будет на весь вагон! Вы не можете дождаться приезда? Мы через пару часов будем на месте!

– Чё, брат, зассал?))) – в Ванином взгляде читался вызов.

Он точно был одним из тех, кто любил испытывать удачу, принимая все вызовы судьбы с задорным весельем. Чем более сумасшедшей была авантюра, тем больше удовольствия он получал, соглашаясь в неё ввязаться. Я знал, что пойти покурить в туалете для него теперь было делом чести. Не знаю уж, что за понятие чести у него было, но всё, что касалось запрещённых обществом, законом, моралью и любыми другими нормами вещей, явно входило в список того, что должен сделать честолюбивый человек.

– Да что ты сразу…зассал не зассал…просто зачем это беспонтовое палево?

– Ну, значит, ты не будешь курить?

– Нет, я не буду! – воскликнул я, сразу оглянувшись, не разбудил ли кого, и откинулся на спинку своей скамейки, протестно скрестив руки на груди.

– Зашибись, нам больше достанется! Иди тогда в тот тамбур, куда он ушёл,–постоишь на стрёме. Если пойдёт обратно – скинь гудок.


Я стоял в тамбуре на противоположном конце вагона, откуда по логике должен был появиться мент, если он вдруг пойдёт обратно, и представлял, как он резко появится, почует шман травы и побежит в их сторону. Я, конечно же, попытаюсь дозвониться, но сеть-то не ловит. Мы чёрт знает где. Он с ноги вышибет дверь в их туалет, а там Ваня протягивает Асе бутылку, и я скажу потом: «Ах, Ася, Ася, почему ты пошла с ним, а не осталась со мной?» Со мной – тем, кому тоже жутко охота покурить, но который не станет теперь просить, признавая тем самым их правду (зассал, короче).

Состав мчал во всю прыть, мерно покачиваясь на казалось бы ровных рельсах. В тамбуре, на стыке вагонов это особенно чувствовалось. Я прикладывал усилия, чтобы стоять ровно. Лес тенью проносился за мутным окном, отражавшим простенькие внутренности тамбура. Там – едва различимый пейзаж. Всё тот же Copy+paste мелькающего фонарного света, редкого-редкого, так как мы шли за чертой населённого пункта. Блики окон в дали, навсегда пропадающие из виду. «Наверное, деревни», – рассеяно думал я, пряча руки в карманы и ёжась от холода, тянущегося из-под тамбурной двери, ведущей в перемычку меж вагонами. Здесь – мы, а там – всё как одно: разбитое и забытое богом. Я держал телефон наготове, сжимая в кармане, в зубах дымилась сигарета. От пива накатила усталость, я не мог справиться с одолевшей зевотой и вздрогнул от неожиданности, когда дверь, ведущая в коридор нашего вагона, резко отворилась. Это была Ася, а не мент.

– Мы всё. Пойдёшь? Я постою, – глаза её были красные и едва открывались.

– Ну валяй.

– Оставь мне, – она вытащила из моих губ сигарету и закурила сама, опёршись плечом о стенку.

Мы поменялись.

* * *
Чтобы попасть в посёлок, где находилась часть Димаса, нужно выйти на станции Пашино, сесть на старенький пузатый рыжий пазик, с добродушной мультяшной физиономией из радиатора и маленьких вытаращенных круглых фар, и потрястись по российским колдобинам где-то с час.

Раннее утро середины весны. Снега здесь намного больше, чем в столице, но кое-где на проталинках уже виднеется первая неуверенная поросль – редкие волосы, не способные скрыть безобразную лысину почвы. Пар клубился изо рта. Пара человек на автобусной остановке окинули нас недружелюбным взглядом и пробурчали в ответ на наши вопросы, что первый автобус ждать ещё минут двадцать.

– Пойдём раскуримся? У меня ещё есть, – предлагает Вано.

– А Димас?

– Димасу я отдельно взял нормальный вес.

Привокзальная площадь маленького областного городочка: выбоины в асфальте где-то завалены щебёнкой, а где-то так и остались брошены на произвол судьбы, со временем сделавшей их ямами глубиною по колено (местные, конечно, так хорошо с ними знакомы, что могут с закрытыми глазами объехать все ловушки даже тёмной ночью). Автобусная остановка изнутри воняет мочой и пивом, вытекшим из опрокинутых бутылок, а снаружи – со всех сторон завалена мусором. Здание станции – советская постройка, выкрашенная в больнично-зелёный. Местами краска облупилась, обнажая гниющие стены. Крыша прохудилась, с северной стороны покрылась мхом, как старый трухлявый пень, а на южной – на ней выросло небольшое деревце, пустившее корни в этот ветхий пережиток истории, который никак не мог уйти из настоящего.

Несмотря на присутствующих, насупившихся, одетых в чёрное людей, всё вокруг сквозит пустотой, заброшенностью. Всё разбито. Да и люди выглядят также разбито: нелепо одетые провинциалы, волком смотрящие на нас – трёх молодых людей, явно прибывших из столицы. Столицы страны, страстно столицу ненавидящей.

На перроне люди ждут электричек до Воронежа, все немногочисленные лавки уже заняты. Будний день, но кто-то уже квасит. Или ещё квасит. «Пойдём, может, на мост?» – спрашивает Вано, кивком указывая на типичный железнодорожный мост, соединяющий три платформы: бетон да железо. Мы поднимаемся. Он лепит прямо на стальных перилах, велев нам поглядывать по сторонам. Тишина такая, какой я давно не слышал. Где-то вдали, над тянущимися в рассвет проводами пролетает одинокая ворона. Мы быстро курим, выкидываем бутылку прямо на пути; все трое, облокотившись локтями на бортики, встречаем весеннее солнце, которое ослепляет, отражаясь в тянущихся к нам рельсах. «Они ведут во вчерашний день», – прокручивается у меня в голове одна и та же фраза. Вязкие мысли цепляются одна за другую и сливаются в причудливые формы.

– Люблю такой вид, – говорит Ася.

– Да-а-а, – протягиваю я, – это круто…

– Смотришь и думаешь о том, откуда и куда ведут эти пути, кто по ним ездит. Бесконечная вереница дорог. И столько людей… Несущихся по жизни…

– Всё, Аська поплыла! – смеётся Ваня. – Ты чего обсаженный такой, брат? Ну-ка, посмотри на меня. У-у-у, а глаза-то! Как мак! Краснющие!))) Закапаться хочешь? – и достаёт из кармана глазные капли, протягивая их мне. – Ща ещё покурим. Нам ещё ехать и ехать. Димас говорил, это не так близко.


В автобусе людно и очень душно. Все, кроме нас, – местные. Кто уткнулся в бреши в настиле, залатанные кусками тёмного линолеума, кто отвернулся в запотевающие от общего дыхания окошки, а кто угрюмо таращится на нас безо всякого стеснения. Я глупо улыбаюсь и разглядываю лица пассажиров широко открытыми, ясными после капель глазами. Человек-невидимка. Только мне ведомо – что я и кто я. Таинственный наблюдатель в маске обывателя. В голове моей настоящее переплетается с прошлым, и я то ли изучаю толпу, наполнившую буханку автобуса, то ли вспоминаю, как когда-то такие вот буханки гоняли по нашему шоссе, а я, ребёнком, всегда с нетерпением ждал на краю тротуара, готовясь первым взобраться по крутой лестнице передней двери (задача не такая уж простая для маленького мальчика) и плюхнуться на самое лучшее место в автобусе: сразу за водительской кабиной, по правой стороне, трёхместное, повёрнутое боком к движению.

Кожей чувствуется, что мы раздражаем всех своим беспечным видом, притягивающим всё больше и больше взглядов. Меня морочит. Я слишком воровато ёрзаю на месте? Они поймут, что мы «обсадились» на станции? А вдруг служащий нашёл дырявую бутылку и за нами уже едут? Кто едет? Перед глазами всплывает образ разбитой пятёрки с двумя тщедушными «пэпосами» в наряде. Форма им велика, фуражки еле держатся на больших оттопыренных ушах. Едут они обязательно с мигалками, сиреной, пытаясь догнать на своей убитой пятёрке наш не менее убитый автобус. Мне становится смешно. Я пытаюсь отогнать этот бред, то и дело нервозно потряхивая головой; мужчина справа неодобрительно косится на меня. «Ну точно всё понял!» – проносится у меня в голове мысль, наполняющая сердце ужасом, довольно быстро сменившимся чувством стыда за то, что мы – три столичных бездельника–едем среди работающего люда под действием наркотика. В регионах принято бухать до чёртиков, но дурь осуждать. «Трава не наркотик…» – оправдываюсь я непонятно перед кем, и мои мысли плавно перетекают в совершенно иные переживания.

Не знаю, сколько длилась поездка. Может, полчаса, может, час, но за это время нервы стали как оголённые провода. Духота кружила голову, но в то же время из едва открытого окошка периодически доносился ветерок, тянувшийся воздушной лентой от щеки за ухо, взъерошивая волосы у затылка и распуская по телу ощущение прохлады, которое вновь сменялось удушьем. Тарахтящий мотор передавал вибрацию поручню, а тот, в свою очередь, всему телу: руки, колени, внутренние органы – до самого сердца. Я чувствовал, как оно дрожит. «Вдруг это опасно?» Чёртовый назойливый страх с каждой минутой и пролитой со лба каплей пота душил меня всё больше и больше. Пассажиры вокруг и не замечали этой жары и тряски. Но замечали ли они, что этот молодой московский модник в панике? И если замечали, то что они думали? Может быть, они и вовсе не смотрели на меня, а я просто накручиваю?

«Командир, тама, вон, ребятам в Микулино надо было», – крикнул кто-то из пассажиров, и опомнившийся водитель размашистым движением передвинул тугой рычаг передач (такой замызганный и старый, что стальная ручка давно стала чёрной, а головка обмотана таким же почерневшем скотчем) и ударил по тормозам (тормоза скрипучие – как сама старость). Кажется, что движения эти длятся несколько минут, за которые я успеваю детально вспомнить руку отца, вальяжное движение, лёгкий щелчок коробки и плавное торможение, от которого тошнота подступает к горлу. Чёрный новенький мерседес блестит на солнце вымытыми боками. «Он там ездил на классной тачке, а я жил всю жизнь с бабушкой в нашей старой квартире и копил на кроссовки» – приходит мысль…

«Чё встал?» – Вано подтолкнул меня в спину, и я одним широким шагом соскочил с верхней ступеньки на пыльную обочину. Ощущение такое, словно я спрыгнул прямиком в бассейн с прохладной водой. Лёгкое дуновение тёплого ветра, сладость воздуха, пение птиц – я жадно вдыхал свежесть весеннего утра, столь необычную для чувств, привыкших к городской духоте. Вот и Микулино – посёлок, где собраны несколько военных частей, жизнью которых он и живёт.

Три глубоких вдоха отрезвили меня и вернули к реальности. От остановки (ещё более разбитой, чем привокзальная), оставшейся в нескольких метрах от автобуса, прямо на нас бежала толпа разъярённых женщин. Немолодых женщин. Пожилых женщин. Мы стояли как вкопанные, открыв рты, пока настигнувшая толпа не облепила нас со всех сторон. Каждая из женщин что-то орала, пихала в лицо какие-то бумаги, что-то требовала, хватая за руки и тянув на себя. Мы, толком не спавшие, совершенно обсаженные, ошалевшие от происходящего, только лишь озирались по сторонам в поисках просвета между этой стеной из доброй полусотни дряхлых женских тел, обмотанных в некрасивую одежду. «Подождите, подождите», – собрался с силами Вано и развёл руками, освобождая пространство вокруг нас . «Не кричите, пожалуйста!» – взмолилась Ася, я встал за её спиной так, чтобы она оказалась между нами. Нам потребовалось несколько минут, чтобы наконец собрать расплывшиеся мозги в кучу и вычленить из их ора что-то вразумительное.

– 350 с человека за ночь, три кровати, хороший ремонт! – кричала одна, схватив меня за рукав.

– 350 до послезавтра, есть интернет, – тут же кричала другая, хватая меня за куртку с другой стороны.

– За 300 –ближайший дом к сто пятидесятой части, – кричала ещё одна, тыкая Ване в лицо распечатками с чёрно-белыми фотографиями своей квартиры.

Мы пятились назад, тянув за собой обступившее нас кольцо баб. Они орали как биржевые маклеры, пихая друг вперёд, ограждая правой рукой от продолжающих кричать старух, а левой рукой учтиво взяв Ваню под локоток, и все мы быстро зашагали прочь от остановки. Особо наглые особы продолжали выкрикивать свои предложения, наверное, чем-то превосходящие предложение нашей спутницы, на что она осаживала их матом, шикала или замахивалась клетчатой тряпичной авоськой. Гомон стих так же резко, как и возник, стоило нам отойти метров на двадцать. Толпа разбилась на маленькие группки и поплыла в сторону остановки, беспечно щебеча между собой. Рабочий момент, не более. Ничего личного.

Ася в абсолютном шоке семенила за нами, вцепившись в ветровку Вани. Я поспешно топал справа от бабки, в страхе оглядываясь на рассыпавшуюся толпу, пестревшую у остановки разноцветными платочками, беретами и вязаными шапками с пушком, блёстками и бог весть ещё с чем. «Урвавшая» нас женщина выглядела абсолютно счастливой и семенила к пешеходному переходу тарахтя без умолку:

– Вы правильно сделали, что меня выбрали! У меня и ремонт хороший, и места все раздельные, и холодильник импортный. А то знаете, тут так можно попасть! Они же обманут! Про цену вы ведь поняли, верно? По 400 с человека за ночь, выехать до семи утра. К первому автобусу чтобы, а то ж другие приедут. Ну, как и вы приехали. У нас тут не как в гостиницах ваших, конечно, но всё прилично! Магазинчик, рыночек, я вам сейчас всё покажу, а вон, через дорогу, видите? А вы сами откуда будете, москвичи, да? Вы на шестичасовом приехали, верно?

– Э-э-э, это у вас всегда так? – только и спросил Вано.

– Ох, милый, всегда, всегда. А что ты думаешь? Хочешь жить – умей вертеться. У нас тут, думаешь, работа есть? Стараемся как можем, по три семьи ютимся, чтобы вот так вот хоть какую-то денежку иметь. Ты погляди, что у нас тут, кроме военных частей? Рынок да магазин, вон эти, – она снова показала на рынок и магазин, – мужики вон, все спились от безделья, те, что не военные. Раньше колхоз был, но его, понятное дело, закрыли давно. Нет, ну есть шиномонтажка, есть парикмахерская. Жить можно. Но работать негде. Большинству.

– Да-а-а, печально…

– Ну ничего, ничего. Живём как-то, на хлеб хватает. Мой сын в Москве работает, а муж тут служит. А что делать? Денежка-то нужна, вон, двое внуков растут. Хочется же как люди жить, чтобы фруктики кушать и творожок свежий на завтрак.

– Да-а-а, – снова протянул Вано…


Весь посёлок располагался по одну сторону дороги, по другую – части. Две торчащие серые громады в девять этажей, посредь одноликих малоэтажных домиков в два-три подъезда. Разбитые, пустые окна, чёрная мясистая грязь. Дворы, поросшие сорняком, с проржавевшими, разломанными качелями и ржавыми горками. Дороги – все в широченных мутных лужах от вчерашнего дождя, покрытые тем, что когда-то было асфальтом, а теперь стало каменистым песком в валунами и колдобинами. Облезлые бордюры, деревья кругом, в лучшем случае – кирпичные хрущёвки, в худшем – деревянные бараки, разделённые на квартиры, или вообще – одноэтажные покосившиеся хибарки на окраине. И абсолютная, глухая, непривычная тишина.

Пока мы шли, небо затянуло пеленой облаков. Через серый наст бледным пятном едва виднелось солнце. В пейзаже не было ничего привлекательного, кроме молоденькой, только-только прорезавшейся травы, стремящейся к этому блёклому, дымчатому солнечному свету.

– Повезло вам, – прервала тишину женщина, – передавали, что должно распогодиться на выходных.

Мы молча кивнули. Реальность навалилась на нас и придавила всей силой правды, к которой мы были не готовы.

Мы зашли в подъезд одной из хрущёвок. Стены были выкрашены в тот же тошнотворный зелёный, что и здание вокзала. В нос ударил крепкий запах фекалий. Стоило двери за нами захлопнуться – стало темно, хоть глаз выколи. Кромешная темнота, разрезаемая лишь блёклым светом, падающим из мутного окна на лестнице между первым и вторым этажами.

– Аккуратно, у нас тут люк всё никак не заделают, а лампы давно уж нет, –предупредила женщина, доставая фонарик, лежащий в авоське рядом с двумя комплектами ключей, распечатками с фотографиями её квартиры и бутербродами с колбасой, завёрнутыми в плёнку. – Вот, фонарь с собой ношу, – она осветила колодец канализации без крышки, – переступайте аккуратно. И если пить будете – не забудьте! А то туда гости наши падают, – добавила она с усмешкой.


Как только дверь квартиры за ней захлопнулась, мы выдохнули и рухнули на старый, продавленный диван. Вано договорился на 350 за ночь, пообещав, что пить будем тихо и всё за собой уберём. Хозяйка поворчала, но согласилась.

– Да-а-а, – протянула Ася. – Вот так да. Вот как люди в России живут. Я чувствую себя виноватой, чувствую, как они нас ненавидят, и понимаю за что.

– Перестань, Ась. Это не наша вина, карма такая, – ответил Вано.

– Карма? Тебе легко говорить, Вань, а чтобы ты сказал, будь ты на их месте?

– Я бы поехал работать в Москву.

– Вот все и едут. А ты потом кричишь: «Москва для москвичей».

– Ну, чтобы не расслаблялись, – усмехнулся в ответ Ваня.

– Фу, как это всё неприятно!

– В мире есть много мест и похуже этого посёлка. Они, вон, хоть квартиры могут сдавать. И деньги-то не такие уж и маленькие, – вступил в спор я. – Знаешь, кому что уготовано. Нет смысла всех жалеть. Что это изменит? Жалость – это лицемерие. Потому что никто ничего не делает при этом. Все говорят, что плохо, всем жалко, но все идут и голосуют за ту же Власть. Вот и сидим все в говне. Разве наш народ этого не заслуживает?

– А что, заслуживает? Что они могут сделать?

– Быть несогласными с такой унизительной жизнью, Ась. Как минимум.

– Знаешь, я заметила, что несогласным человек может быть только с набитым брюхом, а в нужде только и думаешь, что о том, как бы своё брюхо набить.

– Не знаю…

– Точно тебе говорю, есть даже такая социологическая теория: гражданское общество появляется только тогда, когда появляется средний класс. Когда все живут ровно, без потрясений, проблемы пропитания отходят на второй план, у большинства освобождается мозговой ресурс, чтобы подумать над тем, почему, собственно, всё так, как оно есть.

– Да, Ась, может, ты и права, – ответил Ваня. – Может, они и не видят смысла бороться с системой или тупо заняты другим, но почему они не видят смысла в том, чтобы просто что-то сделать с тем, что вокруг них. Я не предлагаю на Кремль с вилами, но как-то организоваться самим и улучшить мир вокруг себя. Не весь мир, конечно, а своё место. Свой дом, двор, место работы. Забор покрасить, сад разбить, сорняки прополоть. У нас принято, что за тебя кто-то должен всё делать. И не просто кто-то, а государство. Это всё с советского времени пошло. Но у нас давно уже не советское время. Капитализм, индивидуализм. Если не ты – то никто.

– Ну вот они и живут в капитализме, квартиры за копейки сдают.

– Ага, которые им государство дало.

– Откуда ты знаешь?

– Да потому что это так! Вон, у нас в посёлке тоже все бухают и ноют, что работы нет. А ты возьми и создай себе работу. Придумай, чем заняться, что продать, что организовать. Нет, все хотят с 9 до 6, чтоб работка непыльная, чтобы зарплата капала стабильно. Не на заводе впахивать. У нас принято винить всех, кроме себя. И завидовать тем, у кого лучше получилось, ненавидеть чужой успех. Вот почему случается в деревне, если кто выбился в люди – его дом поджигают и жизни не дают. Лень и зависть – вот две наши национальные черты.

– Тебе легко рассуждать, Вань, как надо. Сдавая три квартиры в Москве, – резко ответила Ася.

– При чём тут это? Что за бред?

– Да при том! – фыркнула Аська, резко встала, взяла свою сумку и ушла в душ.

Ваня нахмурился, проводил её недобрым взглядом и ушёл курить на балкон, саданув громко дверью. Когда Ася вышла, тему мы больше не поднимали, договорились, что отдохнём и подойдём к КПП в два часа. Разбрелись по комнатам. Ася в спальной, мы на двух кушетках в гостиной. Ваня всё ещё был зол, не разговаривал и даже не смотрел в её сторону. Она делала вид, что не замечает его, а я…Я оказался между двух тлеющих огней.

* * *
Димас заметно окреп, ссутулился, курил одну за одной, постоянно харкал, в его речи появились отголоски деревенского говора, новые, странные словечки, не свойственные ему прежде, грубые шутки; с радостью накурился, как только переступил порог части, хотя раньше это дело не любил. От былой модной причёски не осталось и следа – короткий ёжик редких волос и дочерна загорелая макушка. Появилось что-то вроде нервного тика – он постоянно морщил нос, будто учуял неприятный запах. Эта привычка – отметина проведённого в неволе года – останется с ним навсегда.

На ночь мы купили бутыль водки, но посидели как-то удивительно тихо. Полночи проболтали, а потом и вовсе разбрелись спать, благородно уступив Асе ту самую, единственную кровать в квартире. Димас лёг отдельно на тахте, а мы с Ваней ютились на небольшом продавленном диване, с шишками сломанных пружин, упирающихся в спину.

Весь вечер Дима рассказывал довольно жуткие истории. Про штрафную часть, где пацаны стоят по колено в воде, и после этого им даже могут ампутировать ногу. Про водолаза из соседней части, который оглох на одно ухо из-за того, что старшина приказал ему сто раз нырнуть на глубину. Про парня, который хотел повеситься, но его вытащили из петли и отправили в дурку.

Были и смешные истории про то, как они с пацанами выпивали в каптёрке, про простых деревенских парней, не окончивших и девяти классов. Про то, что москвичей нигде не любят, долго время с ним не хотели общаться. Про тувинцев и ненцев. Про бурятов и татар. Про дагестанцев и чеченцев. Про контрактников из регионов, для которых армия была неплохим выходом из сложной жизненной ситуации, в которую изначально ставит рождение в маленьком городке какой-то забытой Богом и Царём области какого-то далёкого региона нашей необъятной Родины. С одним из них он особенно скорешился и потом, спустя несколько нет рассказал нам, что того убили на войне на Украине.


–Такое ощущение… – сказал нам Ваня, когда мы выехали в сторону станции на последнем автобусе, отходившем от местной остановки в девять вечера (в 4.20 утра, поезд на сорок пять секунд остановится на станции Микулино и помчит в сторону столицы, забрав одиноких, голодных и продрогших до костей попутчиков). – Такое ощущение, что мы виноваты в том, что он вылетел из универа и угодил в армию.

– Да ладно, Вань, брось, – снисходительно произнесла Ася, – ему там тяжело пришлось, ты же знаешь его. Армия для таких, как Заха, таких, как ты, Саня, но не для таких, как он! Димка и так молодцом держится! Так возмужал!

– Да, но согласись, он был будто чем-то обижен. Хотя мы единственные, кто к нему приехал. А он ещё и сказал при встрече, помнишь: «О, я думал никто так и не приедет!» – вместо того, чтобы по-братски как-то обняться.

– Ну его можно понять, мы, считай, почти под дембель…

– Ну да… но всё равно как-то неприятно получилось. Мы ему дурь везли, хату оплатили, ну и вообще, рады были его видеть, а он всю ночь будто пытался нам доказать, что мы дерьмо, а он герой… Мол, вот вы всего этого не видели, а я видел.

Ася пожала плечами и уставилась в окно, с внешней стороны покрытое россыпью капель от хлеставшего во всю силу дождя. За ним загустели уж сумерки, было глухо и непроглядно, не видать ни огня, ни отблеска жизни.

В автобусе, кроме нас, никого не было. К моменту, когда мы подъехали к станции, дождь совсем уж разошёлся до ливня, совершенно не намеревавшегося останавливаться. В здании вокзала с деревом на крыше не было ни одной скамейки. Пахло плесенью. В пустой зале от потолка до самого пола тянулись зелёно-коричневые подтёки, от которых во многих местах взбухла штукатурка, опадая мокрыми хлопьями. Тут и там стояли вёдра, тазы и даже миски – собирали дождевую воду с прохудившейся крыши. Толстая безобразная баба за решётчатым окном кассы громко сообщила, что в одиннадцать она всё закроет и пойдёт домой. Её голос разнёсся по вокзалу раскатистым эхом, слившимся с эхом ухнувшей капли, и вместе они завертелись гулко по никелевым ободам металлических вёдер, выкрашенных снаружи тёмно-зелёной краской.

«Поня-я-ятно», – протянула Ася. «Я-я-ясно», – протянул Вано, и мы понуро побрели вон из здания вокзала. На улице было промозгло. Мы ёжились, запрятав руки поглубже в карманы. «И что делать будем?» – спросил я. Вокруг только чёрная грязная пустота. Ни зала ожидания со скамейками, ни привокзального кафе, только дырявый навес на платформе, вонючая остановка, заваленная со всех сторон кучей пластика, словно снежным сугробом. «Вон магаз ночной, – Ваня кивнул в сторону одной единственной горящей вывески на противоположной стороне пустой площади, – пойдём, может купим чего…» И мы пошли, пропустив перед этим разворачивающуюся вишнёвую девятку, лавирующую между глубокими мутными лужами и возвышающимися колдобинами; «Да-а-а, дела-а-а», – протянул Ваня, провожая её взглядом.

Три баклашки какого-то местного, очень дешёвого пива и три пластиковых больших стакана по два рубля (единственное, на что хватило денег) – вот и всё веселье на предстоящую ночь. Мы понуро побрели со всем этим добром на остановку, потому что пара скамеек под навесом на платформе были заняты местными пацанами, шумно встречающими предстоящую ночь.

Толстенная баба, захлопнув за собой высоченные деревянные двери и повернув в них ключ на длинной ножке, самодовольно окинула нас взглядом и уселась в тот самый вишнёвый жигуль, подъехавший за ней. Машина аж накренилась на одно колесо, крякнув пружинами амортизации, запыхтела и затарахтела, медленно тронувшись, и спустя минуту исчезла во мраке просёлочной дороги. «Да-а-а…Тоска… – произнесла Ася. – Ещё и воняет так тут… Давайте, пиво скорее наливайте. Хоть согреет».


Только мы допили наши первые «бокалы» холодного пенного, от которых замёрзли ещё больше, как слева от нас замаячили три шатающиеся фигуры. Это были местные пацаны, покинувшие навес, вальяжно сбежавшие по ступенькам с платформы на песочную обочину площади и направившиеся в противоположную от нас сторону. Троица неизвестных обогнула площадь с другой стороны, косясь на нас, вышла под тусклый свет магазинной вывески, помялась у входа, выворачивая карманы, исчезла в магазине на несколько минут и вышла из него с такой же баклашкой пива, что и у нас.

В том, что после магазина они направятся к нам, не было никаких сомнений. Я затылком чувствовал их взгляды с той самой минуты, как мы сошли с подножки автобуса и направились в здание вокзала. Так и случилось. Выйдя из магазина, троица и впрямь уверенно зашагала в нашу сторону, Вано ссутулился и сплюнул, Ася выпрямила спину. Я засунул руки в карманы руки, сжав их в кулаки.

– Здорова, пацаны… и дамы… ха! – гакнув при виде Аси, сказал самый низкий и коренастый из них, зайдя под крышу остановки, и оказался на расстоянии вытянутой руки от Асиного колена (по московским меркам, непростительно близкое расстояние для незнакомого человека) – Вы откуда? – сразу спросил он.

Троица была фактурная. Низкий и коренастый – в дублёнке, спортивных штанах и чёрных кожаных туфлях; высоченный, под метр девяносто – в спортивном клеёнчатом костюме и тоже в туфлях, но коричневых, под змеиную кожу, с золотыми бляшками; и третий, абсолютно комичный – толстенький, рыженький, с золотым зубом, сверкавшим в его широкой, ехидной улыбке, в руке – чётки в тон зубу, а сам–в потёртых джинсах и чёрной кожанке.

Мы как-то не сразу нашлись, что ответить, заёрзав на своих местах.

– Я из деревни! – нарочито бодро заявил Вано.

– Это из какой? – не понял Высокий.

– Да он в Подмосковье живёт! – бодро вставила Аська; я заметил, как Вано напрягся и постарался незаметно пихнуть её локтем в бок. – Мы из Москвы.

– Из Москвы-ы-ы? – протянул рыжий, ещё шире улыбаясь.

Ему оставалось только руки потереть для пущего эффекта.

– Ага! – ещё более приветливо и звонко ответила Ася. – Вот, поезд ждём. Что-то у вас тут даже посидеть негде.

–А что, тебе ресторан нужен? – Рыжий прямо-таки предвкушал продолжение беседы, нагло оглядывая всех нас с ног до головы и делая шаг к ней. Ася не дрогнула.

– Да не, – просто ответила она, – ну хоть бы скамейки поставили, навес там… Ну пипец же просто. Всё бабло разворовали, по карманам распихали, домов понастроили, а людям что? Вы сами-то местные?

Чувствовалось, что парни не ожидали от неё такой приветливости, сами как-то растерялись от её прямого ответа.

– Э-э-э, мы? Да… Вы в Микулино приезжали? – мы кивнули. – Вот Славик (рыжий) из оттуда, а мы из посёлка рядом. Ну да, тут вам не столица… – прервал растерянное молчание высокий парень.

– А вы в Москве были? – с ещё более широкой улыбкой поинтересовалась наша подруга, вальяжно откинув копну рыжих волос за спину.

–Я да… – пробубнил коренастый. Он стоял широко расставив ноги, почти касаясь мыска её левой ноги, перекинутой через правую. Вид у него был озадаченный: брови нахмурил, взгляд впился в Асю, словно оценивая, руки заложены в широкие карманы дублёнки.

– И как тебе? – Ася так просто глядела прямо ему в глаза, с таким интересом задала этот вопрос, что его брови подскочили вверх, а на лице выступила глупая улыбка.

– Как мне? Ну… Красиво… Ну… Народу тока много! Чёрных много. Голова болела. И воздух у вас…

– Чёрных – да, не говори! Больше белых уже))). Но я вот лично считаю, что каждый имеет право жить там, где ему нравится. А парни так не думают.

Она кивнула на нас. Мы всё так и сидели на шухере: молча, втянув головы в плечи, отводя взгляды от лиц парней.

– Чёт пацаны твои не очень разговорчивые. Напряглись, что ли? – с наглой усмешкой спросил рыжий, не оставляя попыток вернуть беседу, становившуюся приятной, в прежнее, неприятное для нас русло.

– Да не… – протянул Ваня не очень уверенно, – мы подмёрзли просто. Ещё и пиво, сука, холодное.

– Будете? – спросила их Ася, протягивая бутыль, стоявшую между ней и Ваней. – Только стаканов у нас, блин, нет.

– Так у нас есть пиво-то… – проблеял высокий.

– Ну давайте наше сначала, потом ваше!

– Ну валяй… – примирительно согласился Рыжий, видимо, решив, что всё-таки не перебороть ему Асиной приветливости, вежливости и крышесносного обаяния.

Я вызвался сходить ещё за стаканчиками, сигаретами и чипсами, а когда вернулся, все уже непринуждённо болтали как старые знакомые. Ася что-то показывала коренастому на айфоне, тот попросил «поглядеть на айфон», и она спокойно протянула ему трубу, пропустив недвусмысленный взгляд Вани. Мы начали судачить про телефон, технологии, Америку, политику, бабло, власти, войну, историю. После второй бутылки зазвучала уже музыка на телефонах: «О-о-о, вот эту поставь, мою любимую!» – вскрикнула Ася. «И моя любимая!» – коренастый уже давно всё так и подкатывал к ней. Вано злобно косился на это дело, но что-то не смел ни приобнять её, ни взять за руку, как он это постоянно делал при мне.

– Вообще… – сказал рыжий в ту минуту, когда степень опьянения перешла от бессмысленной болтовни обо всём и ни о чём к откровениям и признаниям, – вообще, мы вас ещё на платформе приметили!

– Ну ясен-красен! – засмеялась Аська.

– И хотели вас кинуть на бабки и телефоны… – разоткровенничался он, – и кинули бы пацанов твоих так точно (в наш с Ваней огород полетел кирпич, который мы молча проглотили), но ты классная девчонка оказалась, да и вы, пацаны, ничё всё-таки! – он попытался приобнять Ваню, вставшего рядом с ним покурить, но больше повалился на него, не удержавшись на ногах.

– Ну спасибо!))) – сказал Ваня, наконец улыбнувшись, – да если мы из Москвы, это же не значит, что мы – говно. Мы такие же простые парни, как и вы. С окраин. Я вообще в деревне живу!

– В какой деревне, брат? – не понял высокий.

– Рядом с Москвой. Мы с родителями туда перебрались. Не хотим жить в городе.

– Да мы все на деревне живём, что уж там, район наш – ну точно одна деревня, верно, ребят? – Ася рассмеялась. – Думаете, столица так уж сильно отличается? Она разная. Есть супербогатые, есть супер-бедные, а мы где-то посерёдке, такие же, как и вы, –простые люди, которые просто живут свои простые жизни…

– Да ты прям как наши девчонки. Открытая, красивая, настоящая такая… – коренастый совсем уже поплыл; плюхнулся на Ванино место рядом с Асей и обнял её за плечо. – Ты же в «Контакте» есть?

Она, не убирая его руки, кивнула. Ваня, казалось, сейчас взорвётся от злости.

– А как тебя там?

Ася сказала ему своё полное имя. Он ей своё. Они добавились друг к другу. И тут она, ещё раз глянув на экран телефона, видать разглядела время и встрепенулась:

– Ребят, так там поезд наш! Уже 4.20!

– Пое-е-езд? – не понял высокий.

За нашими спинами уже секунд двадцать как стоял поезд. Единственный остановившийся из десятка пронёсшихся мимо нас за прошедшие часы. Мы вскочили, схватили вещи (коренастый схватил Асину сумку) и бросились бежать к составу. Поезд тихонько тронулся, недовольно пыхнув и коротко гуднув на прощанье. «Давайте, давайте, что же вы!» – закричала проводница, стоявшая в одном из проёмов. Мы со всех ног бросились к ней, я вскочил первым, за мной Ваня, вцепившийся в Асину руку и буквально подтянувший её на подножку. Коренастый кинул нам Асину сумку, Ваня ловко её поймал над головой, а Ася, вцепившись в поручень, развернулась, высунулась из дверного проёма и послала парням воздушный поцелуй и весело рассмеявшись, вскочила вверх по ступенькам. Это был первый и последний раз, когда она была на станции Пашино Воронежской области.


– Милые ребята! Смешные. И чтобы мы без них делали? – всё веселилась она Ваниной реакцией.

– Классные, классные, Ась. Вон, вы даже в «Контакте» добавились))). Так осталась бы там!

– А что? Симпатичное местечко! А воздух какой, м-м-м.

– Это ты у нас классная! Без тебя бы всё вообще не классно было бы! – вмешался наконец я.

Так хотелось предотвратить очередную их перепалку и пойти уже спокойно спать.

Поезд унёс нас в будущее. В рассвет, разогнавший тучи, в новый день, в наш огромный город, где было много всякого люда – и чёрного, и белого, и коричневого, и жёлтого, богатого и бедного, никогда не спящего, вечно снующего люда, от которого в глазах рябило и сильно болела голова даже у того, кто родился и вырос в этом городе.

Возвращение блудного Димы

Пацаны между собой пошучивали, что и не слишком-то будут рады возвращению Димаса, а Ванька, услышав что-то подобное, огрызался, чтобы не несли х**ни. Тем не менее, когда через три месяца Димас вернулся и все увидели его кислую раздавшуюся морду, пересуды вмиг забылись, в этот же вечер решено было устроить кутёж на хате у Бухаря. «Знаете, – начала Ася, вызвавшаяся поднять первый тост за Димку, – я тут поняла главное отличие мужской дружбы от женской!» Все смолкли и не без интереса уставились на неё. «Так вот, если бабы перестают общаться, то это всё. Навсегда. Удаляем из «Контакта», везде блокируем и стираем все совместные фотки. А пацаны могут обижаться, могут полгода не общаться, даже год, а потом всё равно будут дружить)) «Ведь брат же!» Короче, выпьем за мужскую дружбу!» – подняла бокал она и все загудели и заулюлюкали в поддержку.

– Дело говоришь, Ась! – сказал Саня.

– Да, причём не скажу, что я это поддерживаю, – со смехом ответила она, отпив виски с колой. – Вот если человек говно или сделал тебе говно? Зачем дальше общаться? Ну, потусили вы вместе какое-то время своей жизни – и бог в помощь. Иногда же непростительные вещи происходят, а год пройдёт – вы всё равно твердите: «Ну брат же!» Ладно, если ссоры, да бывает ведь и просто – люди меняются, дороги расходятся… Зачем пытаться идти с тем, с кем не по пути?

– Тебе не понять, Ась))). Это и есть мужская дружба. Косяки есть за каждым, но есть вещи выше.

– Выше не выше – только получается, что это лицемерие! – в воздухе почувствовалось почти что осязаемое напряжение потёкшего не в то русло разговора.

– Это ты на меня намекаешь? – спросил уже пьяноватый Димас. – Ну спасибо!

– Да нет, Дим, я за вашу дружбу целиком и полностью, так, просто отвлечённые размышления.

– Не похоже на то)). Впрочем, мне пох*й, ты права, я знаю, что многие, может, даже и не рады, что я вернулся, а сейчас целуются в дёсны, мол, ждали. Но это нормально, «ну брат же», – передразнил он её манеру; вышло очень похоже.

– Дим, это ты о ком сейчас? – оскалился Заха. – Чет я не понял, что за базар такой пошёл. Мы тут все собрались, так сказать, ради тебя. В чём проблема-то?

– Да забейте вы! – Саня со всей дури заехал ладонью Захе между лопаток. – Чёт херня какая-то началась. Кто курить? Пойдёмте на лестницу. Брат… – он посмотрел на Диму своими чёрными, как уголь, глазами, по которым сложно было понять, что они хотят донести. – Расслабься, всё круто. Я тебя ждал!

Саня редко говорил, от чего его слова всегда имели особый вес.


Знаете, мы ведь не помним свою жизнь досконально. Тысячи деталей стираются из памяти, а какие-то задерживаются навсегда, становясь ярлыками событий или даже целых жизненных периодов. Прошлое выглядит как старая плёнка, просмотреть которую можно лишь частично, глядя на свет, пытаясь разобрать – кто же там, на этом маленьком коричневом квадрате, в негативе, потому что и камер уже таких не осталось, и плёнку почти никто уже не напечатает.

Мы быстро напились, и Ванька начал звать всех с собой на концерт, послушать каких-то его корешей, широко известных в узких кругах граффитчиков. Соглашаются только Заха, Грач и я.


Ту ночь я запомнил всего в нескольких деталях, но детали эти были настолько яркими, что врезались в память так, будто случились со мной только вчера.


Первая. Мы, пьяные, выходим из метро. Когда поднимаешься из подземелья на улицу, город постепенно опускается на тебя сверху вниз: сначала ты видишь мутно-рыжее небо, потом краешки самых высоких крыш: стеклянных небоскрёбов, шпили высоток, потом кубики лифтовых шахт на жилых домах пониже (каждый раз думаешь о людях, которые живут прямо рядом с метро, и раз за разом мысленно взвешиваешь все «за» и «против» их жизни). Далее: окна домов, этаж за этажом, деревья, шапки людей, их лица и плечи, и наконец мир предстаёт пред тобой в привычной плоскости. В подземке ты едешь долго и каждый раз слегка удивляешься, что над тобой, оказывается, целый город, а люди ходят ногами по земле, совершенно позабыв, что под ними город едва ли меньше.

И вот мы бежим трусцой вверх по гранитным ступеньками подземного перехода. Как только взгляд охватил привычную перспективу, мимо нас проносится нерусский парень с разбитой головой. Багровая кровь в ночи кажется почти чёрной, она хлещет из раны, оставляя за ним прерывающуюся кривую, повторяющую траекторию его бега. Через секунду мимо нас проносятся два парня. Они бегут за ним и что-то ему в след орут. Их крики утопают в вечернем шуме города.

Я тогда подумал, что парни эти очень на нас похожи. Одеты были так же. И вообще кричали так же, как кричали бы мы. А потом я увидел их совершенно пьяными на концерте. Они, стоя на сцене, ударили кулаками в грудь, раскинули руки над головой, крича всё те же лозунги, и прыгнули в толпу, перевернувшись в полёте спиной к распростёртым для них рукам. Мы полезли делать то же самое. Моменты, как мы дошли до клуба, зашли в него и всё началось, стёрлись из памяти ещё той ночью, но образ двух правых и лицо того парня, которому посчастливилось вскочить в уходящий автобус, я помню как наяву.

Вторая деталь той ночи. Чувство осипшего голоса после того, как мы орали, вторив пацанам на сцене, и баттла, наполненного сизым дымом, ходившего по кругу прямо в зале. Бутылка взлетала на пьедестал ораторской славы, где резко вдыхалось содержимое, не прерывая читки. Дым оседал в лёгких, не выходя наружу, а бутылка шла дальше по залу. Охраны не было, или она была заодно?

В какой-то момент, заливаясь слезами, я вывалил на улицу, чтобы отдышаться. Глаза резало, в горло будто налили горячего гудрона, я не мог остановить кашель («бл*, что я только что скурил?»). Когда я вернулся, уже непонятно было – где артисты, а где публика: кто-то из зрителей читал в микрофон наизусть то, что забывали артисты, а кто-то из артистов дрался со зрителями прямо под сценой, сорвав с себя майку. Это была феерия. И то ощущение… Очень хорошо его помню…


Я – ребёнок. Маленький мальчик. Море. Я прыгаю в волну, и волна закручивает меня так, что я перестаю понимать, где дно, а где поверхность, хотя между ними меньше метра. Мне и страшно и весело. Крутить перестаёт, и вроде появляется возможность вынырнуть, как вдруг волна тянет на глубину. Не хватает воздуха. Я отчаянно барахтаюсь. Мне страшно. Мгновение, когда я наконец выныриваю, глубоко вздохнув… облегчение, восторг, желание повторять снова и снова – всё смешивается в нём…


В ту ночь было так же. Я был в волне. В потоке. Не очень понимал, что именно происходит, потому что вообще об этом не думал, с головой погрузившись в растянувшуюся на часы эмоцию. В угар. Тяжело дыша, ликуя, я выныриваю наконец на поверхность – в последнюю, третью, запомнившуюся деталь той ночи…

Ослепительное платиновое утро. Яркое-яркое, белое. Таким оно может быть только после рассвета и до того, как наступит день. Мы высыпали на улицу огромной толпой, которая всё не может угомониться и, скандируя строки, стучит сотней кулаков обо всё металлическое (дорожные знаки, двери машин, автобусные остановки), бьёт в стёкла, зеркала, прыгает на какие-то заборчики, скамейки, переворачивает все встречающиеся урны, кидает камни в стёкла подъездов… HallaVandala!

Вакханалия кажется мне уморительно смешной (революции и перевороты совершаются толпой; самое жестокое насилие совершается толпой; голос толпы всегда заглушает голос совести одного из её участников). Толпа стихает, потихоньку рассасываясь по разбегающимся во все стороны улицам, но мы всё ещё в одной из её волн, и я не знаю, куда она несёт меня. Я был абсолютно пьян и накурен, мой взгляд вылавливал лишь какие-то кусочки из картины происходящего: кисти рук, сжимающие толстые маркеры и оставляющие свои росписи на всех попадающихся поверхностях. Много кистей, у всех маркеры. Красивые, заковыристые каракули. Конечно, они абсолютно стёрлись из памяти, но где-то там, на тех стенах и стёклах, остались их чёрные следы… Потому что HARD TO BUFF ничем не сотрёшь…

Я помню, как все волны вновь стеклись в толпу у входа в метро. И снова началась буря. Новорождённое утро приобретало цвета. Мы ждали открытия в пробирающей до костей свежести. Уборщицы в оранжевых жилетах, в своих грубых, мужицких руках державшие черенки швабр, ошкуренные и пропитанные потом ладоней, со старыми, тёмно-серыми холщовыми тряпками на концах. Они с минуту смотрят на нас с испугом, переглядываясь, а потом бросаются на утёк, затворив за собой старинные дубовые двери, ведущие в хозяйственные помещения станции.

Парни лупят по стёклам, повторяя мотивы футбольных кричалок и знаменитых куплетов, выносят все двери и стены чёрными надписями, толкают друг друга, громко смеются.


Всё, что было таким значимым, через пару лет – пережиток истории. И уже огнём других идей горят глаза пацанов. Сердцевина идей этих всегда одна – бунтарство. Впрочем, исход тоже всегда один – покорность.


Служащий боязливо открывает двери вестибюля, тут же отпрыгивая на несколько метров, чтобы не быть сбитым толпой, хлынувшей внутрь. Я помню, как я со своими братьями стою на эскалаторе, а по соседней, только что включившейся ленте сверху вниз бежит мент со свежим фингалом под глазом. Он придерживает рукой фуражку, так и норовившую слететь с макушки и остаться трофеем толпы (готовой, впрочем, растерзать этот трофей на кусочки).

Тоннель наполняется свистом и оскорбительными криками, в бегущего летят пустые пачки сигарет и прочая хрень из карманов. Всё те же кричалки, куплеты и хлопки в ладоши над головой, руки, раскинутые к потолку. Словно мы всё ещё прыгаем со сцены в зрительный зал. Толпа изрисовывает станцию, вагоны подошедшего поезда и стихает, лишь рассосавшись по станциям ветки метро, перечёркивающей город по диагонали.

Мы с Вано, Захой и Грачом выходим на какой-то центральной станции и хотим покурить прямо на скамейке одного из дворов, но потом как-то стремаемся. Грач кому-то набирает, и мы едем на каком-то троллейбусе, выходим на какой-то остановке у какой-то высокой стены из красного кирпича. Ослепительный летний день. Я наконец протрезвел, устал, но совершенно не готов обрывать прошедшую ночь сном..

* * *
Важен был момент. Эмоции. Впечатления. Казалось, жизнь закончится, если вечер пройдёт скучно. Если ты пропустишь вечеринку. Если не решишься на очередное безумство. Наверное, этим и отличается зрелость. Зрелый человек не просто знает, что этот солнечный день не последний, а очередной, что было и будет ещё много пятниц, много майских праздников, новогодних ночей, разговоров по душам, любовниц, друзей, рассветов, закатов, поездок, расставаний и встреч. Зрелый человек пресытился многообразием, стал воспринимать его как череду чего-то однообразного, стремительно сменяющего друг друга и лишённого всякой прелести.

Годы идут. Всё теряет ценность. В молодости ценны впечатления и безразличны материальные блага. В зрелости ценны материальные блага и безразличны впечатления. В старости безразличны впечатления и материальные блага, ценно лишь здоровье и время, о которых ты раньше совершенно не думал.


Я помню эту жажду к новому опыту. Помню, как щемило сердце от досады об упущенной возможности его пережить. А теперь жаждешь лишь вещь, подтверждающую твой статус, и щемит в груди лишь от досадной невозможности её приобрести. И скука. Какая же скука между моментом приобретения, радостью от него и вожделением к новой вещи…


Высокая стена из красного кирпича оказалась стеной старого, ещё дореволюционного хлебного завода, переделанного под офисы, магазинчики, фотостудии, кафе, ночные клубы и прочие модные пространства. Над головой – индустриальное небо, испещрённое проводами и старыми, давно уже не функционирующими трубами. Высокие и низкие здания либо совсем глухие, либо с окнами в пол. Яркие плакаты, немногочисленные прохожие очень холёной наружности.

Я плохо соображал, что происходит, Грач нас куда-то вёл, сворачивая за одинаковые рыжие обтёсанные временем углы. Мы раз десять завернули за однотипные кирпичные постройки, нырнули в слегка приотворённые чугунные ворота, вынырнули в зеркальное отображение того, что осталось по ту сторону, огляделись в попытках найти источник громыхавшей откуда-то музыки, но, так и не найдя, поплелись за Грачом, бодро подскочившим к большой деревянной двери, издалека казавшейся закрытой. В нос ударил запах старья и стройки, несколько пар ног в однотипных спортивных кроссовках протоптали парочку пролётов пыльной бетонной лестницы (кроссы стали серыми), прошли по длинному, плохо освещённому коридору с серыми голыми стенами и остановились у чёрной металлической двери, за которой скрывался источник орущей музыки.

Пространство ударило в глаза ярким светом, в нос – запахом перегара, а в уши – криком вокалиста, который, по всей видимости, вещал из преисподней. В большой комнате с кирпичными стенами (внутренность здания ничем не отличалась от наружности, только белые лампы светили ярче самого солнца) толпился народ, чьи многочисленные голоса явно переходили на крик, так или иначе тонувший в гитарном переборе мелодичного соло, сменившего дикий вопль. Мы ошалело встали в дверном проёме, уставившись на спину удаляющегося Грача, который знал присутствующих, со многими здоровался; вернувшись, провёл нас в центр залы и начал представлять всем подряд, сам знакомиться с теми, с кем не был знаком.

Место оказалось тату-салоном, которым владеют два друга Дениса. Друга. Грачу было свойственно в равной степени как кидаться из крайности в крайность, так и брататься с каждым новым человеком в его жизни. Он легко открещивался от людей, если вдруг пошёл какой-то разлад, и долго отходил от конфликта. Он мог пропасть на месяцы, как-то раз пропадал даже на год, общаясь только с Родей, благодаря которому всякий раз и возвращался. Родя лишь разводил руками: «Ну вы же знаете Гусева, пацаны». Все его и правда знали.

Было время, когда Грач сблизился с Захой, начал гонять с ним на выезды с его околофутбольной командой, потом как-то вышел на старших фанатов, на Заху забил и гонял с ними. Компания та распалась после того, как основного заводилу посадили на четыре года по 282, и уже через несколько месяцев Грач сблизился с чеченцами и армянами из своего техникума, (на который он благополучно забил спустя три года обучения).

Пацаны это сближение осуждали – зачастую открыто (кажется, размолвка тогда и вылилась в год, когда он с пацанами совсем общался). Потом Грач вернулся в тусовку и сблизился с Саней. Саня как-то ему доверился, даже ввёл его в свои мутки, и Грач вроде бы был вполне надёжным партнёром, пока на него не нашла очередная затяжная депрессия и он снова не начал сливаться.

Я же познакомился с тем Денисом Гусевым, который был на ЗОЖе, каждый день ходил на турники, бегал перед сном и, как выяснилось, тусовался с тремя рослыми бородатыми типами, забитыми с головы до пят. Не то чтобы мы были против бороды или татуировок, скорее слегка опешили от компании, в которой оказались: пирсингованные девчачьи лица, цветные волосы, татухи, неформальная одежда, тяжёлый рок, который на этой тусе явно был привычным фоном. В общем, всё это было довольно неожиданно, но интересно.

– Ну что, Дэнчик, решился? – спросил один из бородачей, хлопнув по спине невысокого, но окрепшего за месяцы своих тренировок Грача (кажется, стало понятно, на кого тот ровнялся в своём рвении накачаться).

Мы озадаченно посмотрели на Дениса.

– Страхово, пацаны. И я бухал.

– Да пофиг, мы половину рисунков делали под синькой. Это всё гонево. Сливаешься?

– Да не-е-ет, – Дэн неуверенно посмотрел на нас.

Мы пожали плечами.

– Да вы не стесняйтесь, наливайте себе вискарика. Мы тут надолго зависнем, верно ведь, Дэн? – бородач вновь ехидно обратился к Грачу, словно намекая на то, что перед всеми пацанами давать заднюю – вообще не вариант.

– Ну да… –протянул Грач. – Да по**й, давайте! – и смело запрыгнул на кресло из тёмно-коричневой буйволиной кожи.

Какая-то девчонка протянула нам пластиковые стаканчики с кубиками льда и налила каждому янтарного вискаря хорошей американской марки, ухмыльнувшись, когда мы попросили колы. Мы с Ваней уселись на медицинскую кушетку напротив кресла, а Заха на подоконник рядом с какой-то тёлочкой, забитой с ног до головы: на бёдрах разноцветные цветы с витиеватыми стеблями, уходящими под пушистый край обрезанных до шорт джинсов, руки от запястий до локтей в замысловатых рисунках, ещё и две ласточки на грудной клетке, лукаво выглядывающие из-за треугольного выреза чёрной футболки.

Захар, не в силах скрыть интереса, попросил посмотреть татуировки, и она самодовольно завела длинный рассказ, по всей видимости, столько раз повторённый, что отскакивал от зубов – как текст дипломной работы в универе.

Мы же сидели молча, потягивали вискарь. Допив первый стаканчик, попросили второй, потом третий (я уже не чувствовал опьянения); всё наблюдали за тем, как бородатый, но бритоголовый парень склонился над икрой Грача, жужжа машинкой, а сам Грач, щурясь и корчась от боли, стискивал зубы и периодически поскуливал, закинув одну руку на лоб, а другой вцепившись в подлокотник кресла.

Через несколько часов на выбритой, блестящей от нанесённого крема ноге красовался чёрный контур рисунка: грозный бородатый мужик, окружённый витиеватыми узорами, рунами и прочей славянской символикой. Оказалось, что за этот сеанс рисунок был сделан только на треть, но даже за эту треть мы успели ещё раз нажраться, накуриться их качественным сканом, поспать в подсобке на матрацах, протрезветь, заказать пиццу, пожрать, сходить за сигаретами и пивом и снова начать квасить.

Пока один бородач бил татуировку, другой наседал нам на уши относительно религии, истинной веры славян, еврейского заговора, мирового правительства и прочей хе**ты, которую было весьма занятно послушать. «Мы же славяне», – раз сто повторил он нам с Ваней и Захой, и раз сто Захар поддакнул ему в ответ. Всё бы ничего, только Заха был ну вылитый татарин, а Грача год назад чеченцы с армянами приняли за своего… Впрочем, в Москве это не имеет никакого значения.

Потеря потерь

Этим летом мы все наконец были при бабле. Я так и работал в салоне связи, Родя не изменял себе, Саня по-прежнему мутил дела с братом, Заха неожиданно стал центровым барыгой на районе (поговаривали даже, что он обзавёлся крышей в местном РУВД), Вано с успехом закончил первый курс университета и остался на полставки звукозаписывающей студии – администратором. Грач перешёл на третий курс и устроился по знакомству подмастерьем к врачу протезисту. Рыжий мутил какие-то дела со старшими, хотя в целом он никогда не нуждался, всегда имея в распоряжении батины деньги.

Деньги то были, но собраться вместе мы могли редко, а когда собирались, выезжали кутить в Москву. Москва принимала нашу молодость распростёртыми объятиями всех злачных заведений, выворачивала наши карманы и выплёвывала в пьяное утро без рубля и с предстоящим выбором: до ранчо на попутках или зайцем на метро и автобусе.

В один из жарких выходных мы с Саней завалились домой к Грачу, предки которого свалили на дачу к бабке с дедом, прихватив с собой малых. Саня медленно поднимал утопленную в воду бутылку с отрезанным дном и гейзером из фольги, наполненным тлеющей травой на месте крышки. Шмаль алела всё ярче и трещала до тех пор, пока острый край баклашки не оказался в миллиметре над мутной гладью (ведро стояло тут не первый день), вытянув последние остатки её душистой души. Колпак был сорван, горлышко, в котором застыл дым, было передано мне, я вслед за бутылкой опустил голову в ведро, заглотив два литра дыма как ни в чём не бывало, остановившись в последний момент, когда вода с привкусом гари едва не коснулась моих губ.

Самое отвратительное чувство – хлебнуть такой водицы. Самое постыдное –закашляться после хапки. Самое сложное – не упасть навзничь. Хотя последнее могло бы случиться только с новичком. Я же встал со стула на ноги, чтобы склониться над бутылкой, вдохнул, не поведя и бровью, опустил правый рукав летней хлопковой рубашки (засученный в последний момент, чтобы не замочить), многозначительно глянул в окно, выдохнул остатки дыма и с невозмутимым видом сел обратно. Всё получилось почти так, как я задумывал, только сел я всё-таки не так ровно.

– Красава! – коротко сказал Саня, вновь наполнил фольгированный гейзер содержимым и проделал те же движения с выверенной временем сноровкой.

– Давай, Дэн!

И через пять секунд Грач точно так же нырнул в ведро, откинувшись после совершенно посеревшим, закашлялся. Саня начал стучать ему по спине:

– Отвык, братан.

– Да ну нах*й, – только и произнёс Дэнчик.

Меня жёстко осадило. Руки невольно обвисли по бокам, а голова давила на шею, и было очень жалко, что нельзя положить её рядом на подоконник. Грач всё пытался откашляться. Третья хапка досталась уже самому Сане, он так же ловко всё проделал и так же ловко сел напротив меня, отодвинув ногой в сторону стул с пластиковым ведром.

Мы молчали минут пять. Дым внутри черепной коробки, словно заволок балкон, улицу, район и весь город. Острый аромат бил в ноздри, я морщился, пытаясь понять, как может так шманить от трёх колпаков, пока до меня не дошло, что на одной из лесных полянок кто-то разжёг костёр. Я погружался в этот запах и пытался разобрать свои ощущения на составляющие, разделить запахи и звуки, накатывающие воспоминания, убегающие мысли. Пытался справиться с чувством голода, ставшим особенно мучительным, когда из леса повеяло шашлыком.

Солнце стояло высоко в зените. Было субботнее «утро». Мы никак не могли отойти от водного и молча пялились в окно на лес. Балкон будто плавал между небом и гущей деревьев. Зелень уже потемнела, покрылась слоем пыли, устало повисла и сильно отличалась от той, которой она была в мае. Она отбрасывала на землю такую тёмную тень, что всё в ней, казалось, было поглощено ночью, и из этой лесной ночи, где-то внизу, вдруг вынырнул чей-то пошатывающийся силуэт.

– О, так это Глеб! – резко встрепенулся Саня. – Э-э-эй, Су-ухарь!

Глеб шёл как всегда: пошатываясь, держа в руках бутылку или жестянку пива (на этот раз бутылку). Услышав своё имя, он встал, пошатываясь, словно осинка на ветру, поднял глаза и долго пытался понять, с какого балкона ему кричат, хотя три наши высунутые головы трудно было не заметить. Мы начали кидать в него всяким хламом, валявшимся на балконе у Дэна, дико угорая и приглашая его к нам, как вдруг послышался дверной звонок, Грач пошёл открывать, оказалось, что это Вано, приехавший на район. Он хапанул и осел рядом с нами, через минуту поднялся и Глеб.

– А поехали купаться? – завёлся Грач.

– Да ну-у-у, Дэн, чёт вообще неохота! – начал отмазываться Ваня.

– Да ладно! Давайте! Чё, жара, купим пиваса, соберём всех наших. Девок позовём.

– Да у меня даже плавок нет.

– Ну я тебе свои дам.

– Грач, ты меня меньше в два раза, – Вано похлопал себя по пузцу, которое появилось у него с зимы.

– Ну я дам, Вань, а чё, поехали, реально? – поддержал я.


Через полтора часа мы мчали в «собаке», взяв с собой для пущего веселья Бухаря, вызвонив наших девчонок, захватив ящик пива, перекинув полотенца через шеи, шлёпая по раскалённому асфальту и серым пыльным тропинкам дешёвыми резиновыми шлёпками.

* * *
Июль разгорелся во всю силу, лето обещало быть прекрасным. После поездки к Димасу Ася изредка появлялась в компании, приходила почти всегда с Ваней, вынуждая нас переглядываться и недвусмысленно шутить над ними. Она рассказывала, что Марго нашла какого-то мужика намного старше неё, что у них вроде как всё хорошо, но спустя девять месяцев пошёл разлад, скандалы, ссоры, драки.

Он подарил ей инфинити, нюхал кокс и периодически выгонял из своей квартиры на Садовом. Она приезжала в отчий дом (отец по-прежнему водил женщин и по-прежнему был одинок) в свою девичью комнату, которую тихо ненавидела: письменный стол с полками под потолок, заваленными глянцевыми журналами, школьными и университетскими учебниками, старыми фотками, открытками, цветной бумагой. Маленькая односпальная кровать. Зеркало, на раму которого приклеены фотографии с подругами, метровая стопка журналов под ним. Шкаф, трещавший от одежды. Подоконник с высохшими цветами покрытыми пылью. Эта комната всегда ждала её, и Марго возвращалась. Ненадолго, в ожидании очередных охапок цветов и дорогой ювелирки. И возвращаясь в комнату, Марго всегда возвращалась в тусу.

Каждый раз, когда её стройный силуэт появлялся на горизонте, Рыжий сразу же куда-то сливался. Потом Марго мирилась со своим мужиком, снова пропадала, а Рыжий ещё долго не появлялся. Чувствовалось, что из раза в раз он всё больше отдаляется от компании. Он ничего не говорил, потому что вообще никогда не говорил о том, что у него на душе, пряча всё за гримасами и шуточками, но в его поведении чувствовалась обида, которую он сам, возможно, признавать не хотел, но справиться с которой не мог.

Будто мы делали выбор между ним и Ритой в пользу последней. Но мы не выбирали между ними. Мы рады были видеть Асю (а появление Марго на районе всегда гарантировало появление Аси) и ловили себя на мысли, что чем дальше, тем сложнее было общаться с Рыжим, который почти всегда был нанюхан. Привычным стало видеть его широченные зрачки и слушать скрип елозящих челюстей. Фен стал для него чем-то вроде травы для нас: по речи, жестам, мимике уже и не скажешь особо, что он наюзан, но постоянное присутствие этого наркотика в крови меняло его изнутри. Жизнь его вертелась теперь вокруг совсем иной оси, нежели наша, и как не могли мы общаться с теми, кто не курит, он не мог общаться с теми, кто не нюхает.

– Бл*, Лёх, ну зачем ты так? – в сердцах спросил однажды Саня.

– Как так?

– Ну не коси ты под дурачка! Знаешь же, о чём говорю. Брат, я понимаю, что тебе по приколу нюхать, но ты борщишь. Сейчас вечер вторника, мы могли бы просто выпить по пиву, побазарить, посидеть. А у тебя вон зуб на зуб попасть не может, скрипишь челюстью как проклятый, глаза бегают, руки трясутся. Противно, – он сплюнул на землю. Саня редко говорил, и потому, когда говорил, к его словам все прислушивались. Все, но не Рыжий.

– Бл*, за**ал, чё такого?

– Да ничё! Ты внатуре не понимаешь, видимо…

Видимо, Лёха не понимал. Разговор дальше не пошёл, и он быстренько нашёл повод свалить от нас.

– Теряем мы его, пацаны, – тихо произнёс Саня, – долбанного торчка.

– Брат, это его выбор. Что мы можем сделать? Ты же знаешь Лёху, он ведомый, слабый человек, сбегает от своих проблем и сам от себя, – ответил Заха.

– Да какие у него проблемы, не смеши.

– Каждому человеку кажется, что у него пи**ец какие проблемы, – вставил Вано, – все так устроены. Раздуваем из говнишка бог весть что, а у Лёхи и правда жизнь горько как-то складывается. Батя сидел, потом новая семья, брат алкаш, мамка умерла, а тётке не до него. Нет ни авторитета, ни ориентира. И вся эта тема с Марго его окончательно подкосила. На мой взгляд.

– Марго… – Саня сплюнул. – Шл*ха.

Молчание было согласием. В лицо мы бы этого не сказали. Аське бы мы этого тоже не сказали. И сами мы не понимали, как выходит так, что ради девок, с которыми нам даже ничего не светит, мы вроде как забивали на брата. Да и само понятие братства уже тогда начало трещать по швам. Постепенно приходило осознание того, что дороги жизни имеют свойство расходиться. В юности людей сводит случай: одиннадцать лет за одной партой, вся жизнь в одном дворе, институтские годы. И вы не просто случайно вместе, вы вместе «впервые»: прогуляли урок, покурили сигареты за гаражами, поцеловались, соврали родителям, влюбились в девчонку, разбили сердце, сердце разбили вам.

К зрелости приходит осознание, что одного этого «первого опыта» недостаточно, куда большую ценность имеет родство душ. Когда с полуслова. И остаются только те, с кем ты это родство обнаружил, появляются и новые, их тоже немного, но они привносят в жизнь ощущение наполненности, а не просто веселья.

Ты ищешь родство душ даже в союзе с женщиной, уповая на то, что дороги, сошедшиеся на страсти, не смогут потом разойтись… И лишь спустя годы, где-то на пороге старости, отпадёт и страсть, оставив нас друг перед другом такими, какие мы есть. Если кто-то вообще останется стоять перед тобой – обрюзгшей, уставшей версией того тебя, молодого, готового не спать ночи напролёт, теряясь в летнем угаре.

Не все выбираются из угара. Можно совершать ошибки, но возвращаться на верный путь. Ошибки делают нас людьми. Право ошибаться и способность извлекать урок. Но не все способны на это, кто-то ошибается и навсегда теряется в перепутье. В чём была Лёхина ошибка? В том, что он свернул не на ту дорогу? А была ли у него возможность выбрать другую?

Какое-то время после всех этих событий он ещё держался, но потом умер его брат Авария – от алкогольной передозировки. Хотя Лёха его стеснялся и избегал, тот всё равно был ему родным братом. Лёха даже как-то заботился о нём по-своему. Покупал еду на деньги, что выделял отец. Иногда, встречая его ночью на районе вусмерть пьяного, лежащего в какой-то канаве, вёл под руки домой, попросив помощи у кого-то из нас, потому что такую махину он сам никогда бы не дотащил. И когда Авария скончался, получилось, что не стало последнего человека, связывавшего почти увядшие, совсем детские воспоминания Лёхи о матери с реальным миром. Память о ней постепенно умирала, отчаянно хватаясь за всё, что было сущим при её жизни. И вот будто оборвался последний сук. И никто, кроме отца, больше не помнил, как она выглядела, как говорила, что носила, но с отцом ведь он никогда не мог об этом поговорить.

Тогда он выгнал квартирантов, съехал от тётки и начал жить отдельно. Потом тётка сильно заболела, поехала жить к своей дочери, которая за ней присматривала, и сдавать начали уже её квартиру. Лёха остался совсем один на районе. А через пару лет умер и его отец. Они не были близки, но всё же виделись. Отец пытался его наставить (насколько возможно это, когда не видишь сына месяцами), хоть и понимал, что не имеет на это никакого права и никогда ничего не добьётся. Понимание это заставляло отца компенсировать своё отсутствие деньгами, что ещё больше губило Лёху, но когда не стало и папы – одиночество, которое Рыжий все годы своей жизни, с самого детства, прятал глубоко в сердце, вырвалось и стало безумием, остановить которое не смог бы никто из нас, даже если бы наши пути проходили совсем рядом с его дорогой.

* * *
«Пацаны, я крест потерял!» – выпалил Вано, выбравшись на поросший сочной травой берег, и испуганно проверял грудь, шею, проводя руками по широким плавкам, оглядывая почву под ногами, у травяной кромки, круто обрывавшейся в узкую песчаную линию пляжа. Как любой человек, который потерял что-то очень важное, он никак не мог собраться с мыслями и понять, что логично было бы исследовать участок за участком, а не лихорадочно метаться по всей видимой территории и прыгать туда-сюда из воды на берег и с берега снова в воду, лишь поднимая со дна мутные облака.

– Вань, ну бывает. Чего, крест дорогой? – спросил Саня.

– Да блин… Да, дорогой. Золотой. Но дело не в этом даже. Он фамильный. Древний. От прадеда к деду, от деда к отцу, от отца мне. Ну и так далее. Блин, я муд**к, что ж я не снял его дома-то? Знал ведь, что купаться будем, оставил бы у Грача или когда плавки переодевал!

– Блин, заса-а-ада. Вань, ну мы прыгали только что, поплыли, по дну поищем. Девки, вы видели, где мы в воде были?

– Видели, – ответила Аська, – плывите, я скажу примерно.

И мы поплыли на то, очень примерное место, где пару минут назад прыгали с плеч друг друга. Пацаны ныряли, зачерпывали илистое дно, старались разглядеть через муть подмосковного озера случайный золотой отблеск. Но всё тщетно. Крест мы так и не нашли. Домой Вано ехал как в воду опущенный. Мы, конечно, старались его подбодрить. Мол, Вань, Бог дал – Бог взял. Но он был безутешен, сокрушался и повторял: «Это не просто крест! Это семейная реликвия, которая нас всех оберегает».


Едва ли Вано был особо верующим. Не знаю. Что вообще такое Вера? Как определить, кто верует, а кто нет? Дело ведь не в твердолобом соблюдении предписаний, не в знаниях о Слове Божием, не в покорности традиции или тем, кто традицию эту олицетворяет. Дело во внутренней строгости, с который ты сам меряешь свои мысли, слова и поступки.

Ваня ничего не исповедовал, но кажется, жил как христианин. Когда на Аськин день рождения мы разнесли душевую, он первый бросился помогать, и, пока все кутили, полдня чинил смеситель. Когда я пропустил тогда самолёт, нажравшись с Болотом, и отец обрубил мои финансы, мы встречались и шли в шашлычную, где он покупал мне шаурму или хот-дог, всегда приговаривая: «Да потом отдашь, забей»; было понятно, что он не считает всё съеденное мною и не ждёт от меня денег. Когда Марго разбила тачку, он сложился с Саней и помог ей деньгами.

Я не знаю, что такое Вера, но в школе он единственный защищал тех, на кого гнал Захар, да и вообще всех защищал. Он трепетно относился к родителям, и, если те просили его помочь (а у нас была туса), он без тени сожаления говорил: «Не, пацаны, я пас, мамке надо помочь!» – и пропадал на неделю, потому что в родительском доме затевался очередной ремонт, там он был нужнее. Пахал там с отцом целыми днями, совершенно не беспокоясь о веселье на ранчо. Он, конечно же, поехал к Димасу. Он всегда говорил то, что думает, а думал он всегда самое светлое. И даже когда разгорался какой-то конфликт, он никогда не принимал ничью сторону, зная, что правда всегда где-то между.

Я не знаю, так ли он верил в Бога, мы никогда об этом не говорили, но мне казалось, он жил по закону Божьему, и потому потеря этого треклятого креста много для него значила, хоть сам он и не осознавал до конца почему.

Попадос

А потом случилась вся эта история с Захаром. Меня в тот день с пацанами не было, работал, а парни – Захар, Рыжий и Саня – тусовались в нашем сквере, ожидая какого-то паренька с Захиного двора, который должен был подъехать за куском. «Да мы малыми ещё бегали», – это было единственное, что мы знали об этом типе от Захи.

Пацаны с самого утра обсадились, утро у них начиналось после полудня, а полдень в тот день был таким жарким, что из лесной гущи они выползли только ради сделки, да и то только потому, что Заха прилично ломанул им с предназначающегося для соседа куска, существенно уменьшив его в весе (что не сильно теребило его честолюбие, ибо того было не так уж много и по таким житейским вопросам оно никогда не теребилось))). Что уж говорить про это лето, когда Бездарь остался чуть ли не единственным барыгой на районе и явно чувствовал себя королём положения, решая, сколько сегодня будет весить грамм.

Сквер, отделявший корпуса университета от шоссе, как обычно тонул в дикой зелени и несмолкающем гуле проносившихся мимо автомобилей. Сначала пацаны растеклись по скамейке под старыми тополями, выстреливающими в небо пучками тонких свеженьких веточек, выросших на оболваненных прошлой весной стволах. Веточки эти тени не давали, а солнце палило нещадно, потому очень скоро они переместились с оговорённой центральной аллеи ближе к району, под сень старых ясеней с порослью густого шиповника за спинами. Глазам потребовалось время, чтобы после ослепительной яркости принять мягкую тень. Лишь спустя несколько минут чёрно-белый мир распался на полный спектр цветов, в котором кусты стали тёмно-зелёными, цветы на них – малиновыми, стволы –коричневыми, а старая плитка – серой.

Только они написали парню, куда подойти, как вдалеке замаячил неуверенно семенящий силуэт. По мере приближения всё чётче были видны его черты: рыжеватый кучерявый пухлый парнишка явно был испуган – то щемился к обочине, то рывками выходил на центр дороги. Заха помахал ему со скамейки, встал, пошёл навстречу, поравнялся метрах в двадцати от пацанов; приветственное рукопожатие – передача куска, пара слов; прощальное рукопожатие – быстрая передача купюры, сложенной в плоскую трубочку.

Стоило лёгкому, привычному и стремительному рукопожатию разлететься, как вдруг, словно в замедленной съёмке, из-за кустов, рядком высаженных вдоль бордюра, ловкими собачьими прыжками вылетели мужчины в чёрной форме – балаклавах, шлемах, брониках, с чёрными автоматами. Пацаны бросились в рассыпную, но в считанные секунды каждый был настигнут ударом затвора меж лопаткок и подножкой, повалившей худощавые тела Сани и Лёхи на землю. Заха уже лежал. Толстый паренёк стоял. Его трясло. Руки в чёрных перчатках схватили пацанов за волосы и с размаху вжали лица в старую ребристую плитку, которой выложен был весь сквер ещё с тех времён, когда бетон считался главным материалом для построения светлого коммунистического будущего.

Дальше как во сне. Автозак. Обследование на наличие наркотических веществ в крови. Отдел. Допрос. Невидимая краска, помечавшая грамм и купюру в пятьсот рублей. «Веса» из карманов, отягчающие и без того тяжёлую ситуацию. Сбивчивые показания. Привычной расхлябанной бравады как не бывало.

Маски-шоу напоминало цирковое представление. Розыгрыш. Зачем? Чтобы поймать самое незначительное звено в гигантской цепи наркобизнеса? Это не укладывалось в голове. «Вы, наверное, перепутали…» – но никто ничего не перепутал. «Только не со мной!» – но факт продажи зафиксирован, протокол составлен.


Пухлого мальчика поймали за руку когда тот курил в подъезде, и напугали: либо он уедет сам, либо сдаст барыгу. Куда уедет – не совсем понятно, ведь у него в кармане и пятки-то не было, и стоял он один, да и баттл успел выбросить в мусоропровод. Только запах и остался…Запах да параноидальный страх, который вкупе с природной трусостью не оставил иного выбора, кроме самого правильного в данной ситуации: подставить другого, чтобы не попасть самому.

Он никогда прежде не брал у Бездаря, но знал, что тот торгует: дурная слава докатилась и до Захиного родного двора. Да, копались вместе в песочнице два десятка лет тому назад, ну и что с того? Он с ним здоровался, но знать не знал, чем тот живёт. Знал только, что торгует. И лучше сдать его, чем кого-то из своих друзей, верно? Заха орал потом, что свернёт ему шею, но ясен-красен, что никогда не посмел бы тронуть того и пальцем, зная, что теперь его пасут.

Мы с Вано слушали эту историю у меня на балконе, молча раскрыв рты.

– И что ты будешь делать, Зах?

– Ну что, что? Пойду договариваться.

– А пацанам что?

– Ну начали прогонять, мол, пойдём как организованная группа, но Саня говорит, они максимум свидетели – максимум. Плюс учёт в наркологичке, все были обсажены…

* * *
Если честно, я ликовал и злорадствовал как последняя падла, но, наверное, ни я один. Кажется, чем больше, чем усерднее мы показывали своё сочувствие и впрягались за Заху в попытках разрулить ситуацию, тем больше каждый из нас находил компромиссов с совестью, которая обнажала реальные мысли, касательно произошедшего. «Довы***вался», – говорили мы друг другу, понизив голос; но сразу же сходились на братском сочувствии: «Ну блин, жёстко, конечно, очень жёстко!»

Заха ничего не сказал родителям, подключил двоюродного брата Женю, старше его на 15 лет, с которым они были близки как родные. Не смотря на то, что брат этот был уже женат, у него был маленький ребёнок, кредиты, проблемы на работе, бытовуха вроде починки зубов, вещей малому, подарка жене и прочей шелухи, наводняющей жизнь каждого семьянина; тот не послал младшего с его проблемами, сразу примчал на ранчо и поехал с Захаром к ментам. Менты выставили цену в миллион рублей для закрытия дела. В противном случае Захе светит восьмёрка (Жека сказал, что надо попробовать собрать хотя бы больше половины). И начался массовый сбор денег.

Впрягался весь район. Свои и левые. Все, кто жал руку, и все, кто давал пи**ы. Кто сколько может. Кто скидывал тысячу, кто пять. Близкие пацаны отдавали по половине своей зарплаты, продавали телефоны, ноутбуки, кроссовки, брали в долг у друзей и родителей. Ходили к старшим. Все те, кто говорил Захе, что тот доиграется, говорили теперь: «Ну что, доигрался?» И всё равно отдавали всё, что могли отдать.

«Не понимаю, – разводила руками Ася, – почему вы все впрягаетесь за этого дол**ба? Надо же быть полным идиотом, чтобы торговать травой на районе. По-моему, очевидно было, чем дело закончится. А главное – вот вы сейчас всё отдадите, все за него сами влезете в жопу, дело закроют, и что думаете? Он заляжет на дно на полгодика, а потом снова начнёт торговать! Это лёгкие деньги. Делать ничего не надо. Да и он слишком тупой, чтобы делать что-то другое!» Мы отвечали, что она ничего не понимает, хотя сами прекрасно понимали, что она была права. Всем было жалко денег, жалко своей техники, не хотелось влезать в долги, да и вообще вся эта ситуация, мягко сказать, напрягала. Но по-другому быть не могло. Это даже не обсуждалось.

Через несколько дней после всего случившегося я увидел на экране Захин номер, стоило мне вернуться домой с работы. Подняв трубку, услышал лишь короткое: «Через пять минут будем у тебя, открывай». Через пять минут я открыл, спустился на наш излюбленный лестничный пролёт. Двери лифта открылись, и из них выскочили Захар с Родей. Первый – в шортах и с голым торсом и перекинутой через шею футболкой. Второй – одетый и с тремя бутылками потеющего пива в руках. На мой вопрос о том, что случилось, Родя сначала заржал, составил бутылки на высокий подоконник, зажигалкой открыл каждую, протянул мне, Захару, достал сигарету, закурил («ну не томи!») и только потом начал рассказ.

– Бл*, братан, вообще просто жесть история. Чисто Бездарь, – Родя подтолкнул Заху локтем, – только с ним такое могло случиться. Короче, Заха позавчера подрезал у чувака телефон в автобусе. Он у него в кармане толстовки торчал, мужик даже не заметил. Мы вместе были. А потом нас чёт совесть заела, и мы решили ему вернуть. Но впадлу же просто так возвращать, понимаешь? Ну мы нашли номер его жены и написали, мол, мужик нашли твою мобилу на остановке. Если она тебе нужна, давай нам десятку. Это ж айфон последний, всяко стоит в пять раз больше! Ну а чем чёрт не шутит, вдруг лох, согласится? Он и согласился. Договорились, что деньги он кинет в 4 вечера в бумажном пакете из-под «макдака» в урну, а телефон мы оставим на остановке в траве, рядом с большим камнем, который там сто лет уже лежит. Хорошая идея, как думаешь?

– Не знаю… – пожал я плечами. – И чё дальше?

– А дальше самое интересное, – продолжил Родя, давя свою улыбочку Чеширского кота, обожравшегося сметаной. – Приезжаем мы к 4.15 на остановку… ну, как приезжаем, идея такая – едем по параллельной дорожке, ну ты понял, вдоль шоссе которая, на велосипедах, Заха заворачивает к остановке, я еду дальше, типа страхую, вдруг мужик с кулаками полезет или ещё чего. Короче, он быстренько берёт пакет из урны, я стою метрах в десяти, наверное. Этот дебил, – он кивнул в сторону Бездаря, который всё это время лепил и курил плюхи с моего подоконника, сплошь покрытого жёлтыми пятнышками от постоянных касаний раскалённой сигаретой, – снял свою футболку и повязал её на глаза, понял? Ха-ха-ха, ну натуральный ниндзя. Подъезжает к остановке, а там машина припаркована. И только он наклоняется над мусоркой, из машины опять братаны наши в масках.

– Братаны? – не понял я.

– Ну да, маски-шоу опять. Валят его на землю, срывают с лица майку и видят, что он – это он. И, прикинь, говорят ему: «Бл*, чувак, это ты опять! Мы, конечно, всё понимаем, но лучше иди, деньги ищи, а не х**нёй страдай». И тут я заржал. «За**ал», говорят, даже ничего делать не стали. Сказали только, что если ещё раз попадётся, уже серьёзный разговор будет. Ну не дол**ёбы мы, скажи? Этот мужик походу то ли один из них, то ли, может, знакомый, родственник, а может, они просто взялись статистику закрывать и ловят всякую шваль. Ах-ах-ах, типа нас, короче, – Родя с выражением совершенного ликования начал хлебать своё пиво.

Натуральные дол**ёбы. На вопрос о том, почему они просто не договорились встретиться с мужиком на остановке лицом к лицу, Заха объяснил, что не хотел палиться… История эта уже к вечеру облетела весь район и обросла невообразимыми подробностями, которые, вернувшись к нам из чужих уст, заставили всю нашу тусу дико ржать и упрашивать рассказывающего повторить всё с самого начала.

Однако веселье длилось недолго. С каждым днём Бездарь всё больше понимал, что дело не шуточное, просто так отмазаться ему не удастся. Первые дни он просто был в шоке. Потом думал, что вопрос сам как-то решится (а точнее, менты согласятся на предложение брата о половине лимона за счёт старого форда, который тот выставил на продажу), и только спустя неделю до него дошло, что дела и правда плохи, на уступки никто не пойдёт, сумма просто астрономическая, а что делать – он не знает.


Волчьи порядки нашей страны. Всё подчиняется превосходству силы и воле случая. Знали ли мы, что за употребление (а тем более за продажу) можно серьёзно попасть? Конечно знали. На наших глазах точно такие же пацаны, как мы, точно так же попадались. Кто-то откупался, кто-то уезжал. Никто точно не мог сказать, как закончится та или иная история, потому что не было закона, которому бы подчинялось бурное течение российской жизни.

Исход всегда зависит от множества факторов, повлиять на которые может разве что Господь Бог. Это всегда оставляет пространство для риска. «Авось пронесёт?» – фатализм, в жертву которому принесены тысячи судеб сгоревших заживо, утонувших, погибших в ДТП, сидящих в гниющих тюрьмах. Великий русский «авось», который на самом деле всем тут заправляет. Наш маленький царёк, положившись на которого можно не думать о завтрашнем дне. Опускаться на дно, тешась надеждой, что однажды всплывёшь благодаря неведомой силе удачи. Сколько людей я знаю теперь, которые надеялись, что «авось» изменит их жизнь. Они не были такими отчаянными, как Захар, но тоже отказывались предпринимать хоть что-то, чтобы изменить свою жизнь.

Сидящие годами на одном и том же офисном кресле от звонка до звонка. Живущие на две семьи десятилетиями, ожидая, что ситуация сама собой разрешится. Ожидающие кончины родной бабушки, чтобы сдавать её квартиру на Фрунзенской и не тревожиться о завтрашнем дне. Возложить ответственность за будущее своих детей на тех, кого и в лицо-то не знаешь, но знаешь, что где-то там они точно есть, они что-то делают, чтобы всё было хорошо. Их фамилии мелькают фоном к твоему ужину. Пока ты жуёшь котлету с тёплым взбитым пюре – они где-то там решают, что ты будешь жевать завтра вечером. Пока ты трахаешь свою жену, они где-то там решают, кто будет трахать тебя.

Нетленное Лето

Через две недели после случившейся с Захаром истории Москву затянуло сизым дымом. По всей стране с самого начала лета стояла аномальная жара. Казалось, подошвы кроссовок, которые даже летом не принято было менять на открытую обувь, оплавятся об асфальт. Ни единой капли дождя, раскалённый добела город, неистово гудящие клаксонами, изнемогающие автомобилисты и бесконечный день, лишь на несколько часов уступающий такой же душной ночи.

После таких ночей просыпаешься будто в раскалённом аду, весь мокрый от пота, словно ни минуты не спавший, даже если на дворе уже полдень. Спасает лишь тёплый душ, после которого наступают минуты долгожданной прохлады, быстро исчезающие за выступающей на коже испариной.

Доходило до того, что Димас с Ваней ходили домой сначала к Ритке, потом к Асе и помогали завешивать окна их спален ватными одеялами, хоть как-то спасая девочек от проникновения убийственного солнца. Димас спал тогда на балконе в комнате, находившейся напротив кухни. Он открывал окна, и ночью появлялась надежда на сквозной ветерок. Вано уехал к родителям в дом, оставив на лето пустовать квартиру, оставленную для него родителями. Вариант этот был не самый радужный, так как батя сразу же припряг Ваньку помогать с нескончаемой стройкой, на что тот, в принципе, охотно согласился, сочтя это лучшей участью, чем плавиться в черте города (как плавились все мы, а особенно бедный Грач, все окна квартиры которого выходили на южную сторону).

Город рябил в поднимающихся от асфальта волнах жара. Город горел. Город плавился и задыхался с самого начала июля, и мы все ждали, что вот-вот станет легче, но легче не становилось. Жара стояла весь месяц, под конец которого пожары, охватившие всю страну, добрались-таки до правого бока столицы.

Единственной тёмной тучей тем летом был Захар. Хотя все мы сбивались с ног в попытках помочь, легче ему не становилось. По обыкновению шумный и назойливый, теперь он всё чаще молчал, не упуская возможности напомнить окружающим, в какую глубокую задницу он попал. С одной стороны, мы искренне переживали за него, как бы все пацаны не осуждали его, каждый принял ситуацию очень близко к сердцу, с другой – он будто бы винил нас за то, что только он в этой жопе, и это раздражало.

При нём вдруг нельзя стало шутить. Нельзя было по-прежнему радоваться жизни. Когда он был в компании, мы сами всё чаще молчали, встречались ненадолго, обсуждали только способы разрулить ситуацию и все её возможные исходы. Когда же его не было, в поглотившем нас унынии словно появлялись просветы, кто-то хохмил, кто-то заводил разговор на другую тему, и все украдкой сходились на том, что он сам во всём виноват, а ведёт себя так, будто виноваты все вокруг, кроме него. Будто он был жертвой, попавшей под удар. Мол, покурить хотели все, а возиться с говном не хотел никто.


В одну из ночей (встречались мы теперь преимущественно ночью) мы собрались во дворе попить холодного пивка. Пришли и девчонки, которые знали весь расклад и скинули в общую копилку столько, сколько смогли позволить. Не выдержав очередных Захиных причитаний о том, что «ему пи**ц», кто-то из них проронил неаккуратное: «Ой, слушай, хватит уже. Сам виноват». И тут Заху понесло.

Он сидел на корточках на бортике песочницы, противоположном от двух стоящих бок о бок скамеек, где в рядок расположились все мы. Бездарь плевал в песок шкурки семечек, не принимая участия в общем вялотекущем разговоре, но, как только услышал чей-то смех, начал чертыхаться и ныть. Стоило ему услышать обвинения в свой адрес, он вдруг подскочил как ошпаренный, шагом перепрыгнул на другой борт, другим шагом преодолел расстояние от песочницы до скамейки, с которой до него донеслись обидные слова, и навис над съёжившимися девчонками так, что было ясно, будь они пацанами, он бы без слов им вмазал: добела сжались его кулаки и вздулась жилка на виске.

– Вы-ы-ы!!! – заорал он, махая руками как псих. – Вы во-о-обще-е-е ничего не понимаете в жизни! Дуры! Что вы видели? Что?!! Вы вообще не знаете, как люди живут! Ваши богатенькие родители всё вам всегда давали, работать не надо, думать не надо, шмоток накупят, косметики накупят, за универ заплатят, права купят, тачку купят. Вы вообще думаете, что вы несёте? Вы меня знаете? Мою семью кто-то знает? Чем я живу??!! – слюна летела из его рта во все стороны, а кулаки беспорядочно рассекали воздух.

– Зах, успокойся, – тихо и настойчиво вступился Саня.

Девки прижались друг к дружке, но обе смотрели на Заху без страха, с вызовом и обидой, выжидая, видимо, когда он закончит орать на весь двор и даст им вставить слово.

– Ты не прав, – ещё тише и ещё твёрже сказал Саня.

– Не пра-а-ав?!!! – взвыл Захар. – В чём это я не прав?! Разъясни!

Саня, щелчком пальцев выстрелил в урну бычком, дотлевшим почти до фильтра, вальяжно закинул ногу на ногу, обхватив колено скрещёнными в замок пальцами, и сказал так твёрдо и спокойно, что Заха аж пообмяк.

– Ты не прав, что орёшь на девушек. Это раз. Во-вторых, ты бы лучше был благодарен, что все тебе помогают, и они в том числе, а не орал и срывался на всех. Ты сам заварил эту кашу, но прошу заметить, что расхлёбываем её мы все вместе. Так что заткнись, понял?

Заха резко развернулся на пятках, со всей силы пнул ногой мусорку, в которую только что чётко прилетел Санин бычок и до сих пор дотлевал там. Урна сделала мёртвую петлю на двух своих косеньких ножках, и весь мусор высыпался на землю, задушив нас вонью скуренных сигарет и прокисшего пива. Захар зашагал прочь, ни разу на нас не обернувшись, широкими ровными шагами, словно марширующий солдат, только руки спрятаны глубоко в карманы.

– Нервный, б**ть, – только и вымолвила Марго, доставая свою тонкую сигарету.

– Девки, не трогайте его лучше. И так тяжело парню.

– Тяжело? – не могла успокоиться Рита. – А кто в этом виноват, Саш? Ты мне скажи лучше.

– Ну понятно, что он сам виноват. Но любой мог быть на его месте.

– Да, только вот что-то вы не торгуете гашишем. И вообще, знаешь, что он тут Асе говорил? Звонил ей вечером позавчера: «Ась, ну у вас же предки богатые, попросите у них денег». Да, Ась?

Ася кивнула.

– Нет, ты скажи, нормальный вообще? Как, по его мнению, мы должны просить у них денег? «Пап, мой друг торгует наркотиками, дай сто тысяч – отмазать его». Он в своём уме? Это при том, что Ася отдала вам свой ноут! И скинула бабла! А то вы все не знаете Захара? Этот человек никогда не будет благодарен и никаких выводов из истории не сделает. Сейчас вы рвёте задницы, чтобы его отмазать, влезаете в долги, а потом сами будете ему названивать и спрашивать про траву, так?! – Рита гневно смотрела на всех нас.

Никто ничего не ответил. В тот вечер все разошлись молча.


Наверное, женщины нужны для того, чтобы говорить нам, мужчинам, правду, о который мы предпочитаем не думать.


Чёртова Власть ничего не могла поделать с дымом. Каждый день дышать становилось всё сложнее и сложнее. Респираторы, больничные маски, повязки, закрывающие нос и лицо, продавались на каждом углу, но это не помогало. Из моего окна едва видно было шоссе, и, казалось, что даже шума от него стало меньше. Все, кто мог, уехал за границу или за город. Кто не мог, казалось, бродил словно по полю боя, вдыхая запах пороха и запёкшейся крови. Так казалось. На деле – вместо крови был человеческий пот, а вместо пороха воняло тлеющим торфом.

* * *
Суммы со старенького фокуса Жеки хватило на погашение примерно трети всей суммы, тысяч сто пятьдесят мы кое-как наскребли всем районом. Но оставалось ещё много. Цифра уже не такая гигантская, но для нас – непосильная. И тогда Вано решил организовать концерт в его поддержку. «И что, пацаны согласятся на халяву читать?» –удивился я. «Слушай, да они не имеют с рэпа никаких денег. Билетами отбивают аренду клуба и по кропалям делят оставшееся между собой. Я вот подумал, может объявить, что концерт в помощь пацану, и билет сделать подороже? Как думаешь, идея не плохая? Вряд ли, конечно, много людей придёт, но если будет хотя бы сто человек и каждый сдаст по 500 рублей, то это хотя бы полсотни. В Захином случае это уже что-то. Кроме того, попросим скинуть, кто сколько может, после концерта…»

Ванины пацаны идею поддержали, и мы принялись всё организовывать. Нарисовалась площадка, причём почти даром. Мы начали пиарить историю по районам, где слушали этих парней, в интернете, в сообществах, поддерживающих группу. Концерты у Ваниных друзей всегда были для своих, камерными, но всё же это могли быть хоть какие-то деньги. Да и ощущение какой-то высшей, благой цели подстёгивало всех особенно стараться с организацией и рекламой. В какой-то момент я заметил, что всеми двигал уже какой-то личный азарт – собрать побольше бабла на этом деле.

Менты не уставали напоминать о сроках, на всё про всё Захе дали ещё месяц до суда, решить этот вопрос. Мы не знали, удастся ли собрать нужную сумму, а если не удастся, согласятся ли они на то, что даст им Захар, но все надеялись на лучшее и верили в него. Спустя три недели концерт состоялся. Народу пришло немного, но всё прошло хорошо. Пересчитывая баблишко в гримёрке, мы чувствовали себя героями и благодарили Ваниных пацанов за помощь, хоть и получалось, что по договорённости треть суммы они забирают себе.

Эти деньги едва ли что-то решали, но это было хоть что-то. Та ночь стала одной из самых светлых ночей за то лето. Мы купили две бутылки водки, апельсинового сока и нажрались прямо в парке у ночного клуба, где давали концерт. Помню, что была какая-то драка с местной алкашнёй, потом мы бежали от воя сирен, потом было какое-то мрачное заведение, в котором у бара воняло канализацией, а потом я нашёл себя полумёртвым на вымокшей насквозь простыне. Меня мутило. Из холодного крана текла тошнотворно тёплая вода. Я пытался снова заснуть, то ёжась от похмельного озноба, то изнемогая от жары, проблевался несколько раз, между этим проваливаясь в рыхлый сон, пока не наступил долгожданный вечер, а за ним и ночь, и я не вырубился окончательно до следующего утра.

* * *
Приближался день суда. И без того чернявый Захар стал чернее торфа, что горел уже месяц. После той буйной концертной ночи похмельное настроение не проходило. Все ходили понурые. Захин брат ходил к ментам, договариваться о способе передачи денег, и пытался обговорить сумму, на что получил неоднозначный ответ, что этот вопрос надо решить на более высоком уровне. Неизвестность угнетала. Исход был близок.

Видеться всем вместе становилось всё тяжелее, особенно, если Захар был в компании. В разговорах постоянно повисали давящие паузы и чувство вины от желания повеселиться, пошутить, поёрничать. Захар рывком вскидывал подбородок и метал острые молнии гневного взгляда на всякого, кто посмел прервать тягость его положения своим поднятым настроением. Это жутко обламывало, и все старались встречаться по двое-трое, в обход Захи, но чтобы это не получилось так, что собралась вся компания, а его не позвали.

«Бля, ну мы и так делаем, всё, что можем. В конце концов, он сам виноват в том, что произошло. Зачем он вообще начал продавать всем подряд?» – подытожил как-то Дима, высказав то, что было на уме у каждого из нас.

Больше всего хотелось, чтобы всё это закончилось, и пожары закончились, и всё было так, как раньше. Пусть осень, дожди и бесконечная серость, но хотя бы можно будет дышать. Нам всем было тяжело и совестно за то, что, во-первых, всё-таки мы все откровенно пользовались услугами Бездаря, а во-вторых, каждый из нас мог оказаться на его месте, даже если бы не продавал, а просто имел при себе достаточный вес. Какую бы дичь мы не творили, так далеко дело ещё не заходило.

За неделю до суда Захар должен был с братом явиться к ментам и озвучить итоговую сумму. До миллиона не хватало чуть меньше трёхсот тысяч. Мы сидели на стрёме в нашей любимой беседке в ожидании его звонка, но звонок так и не поступил. Вечером телефон был выключен. На следующее утро тоже. Мы договорились, что звонить будет только один из нас, Саня, чтобы не за*бывать лишний раз. Через два дня Саня дозвонился до Захиного брата, и тот сообщил, что менты деньги взяли, но суд всё равно будет, но на суде уже всё схвачено. Попросил не названивать Захару и ждать сообщения.

Суд состоялся через несколько дней, никого из нас на нём не было, хотя все мы, по факту, были свидетелями. После суда Женя написал Сане смску, в которой сообщал, что Захара закрыли на 6 лет по 228. Больше я Захара не видел.

Конец?

Эта новость всех ошарашила. Я тогда осознал, какими же сосунками мы все были. Истории про пацанов, которые уезжают на несколько лет за курево, эти истории про сломленную жизнь, про зону, про лагерь. Всё это было на слуху, но мы были уверены, что нас это не коснётся. Мы же не бандиты какие-то. Воровская романтика девяностых, которой мы неумело пытались подражать, была не больше, чем игрой. Мы же просто играли в дерзких бандитов. Словно дети. Словно за эту игру не может быть строгого наказания.

Наверное, если бы деньги нашлись сразу, если бы вместо взятки их отдали на правильного адвоката, если бы парень не числился на учёте ещё со школьных лет… Да столько этих «если бы». Если бы были какие-то знакомые, если бы родители узнали не в последний момент… Да что родители… Кем они были… Захины родители были типичными неудачниками, раздавленными осколками развалившейся когда-то страны. Работягами, не вписавшимися в резкий поворот истории и в результате улетевшими в кювет. Они не знали, кем был их сын, и узнать им представилось не самым лучшим способом.

Говорят, что его мама упала в обморок в зале суда, когда оглашали приговор. Говорят, что менты после получения взятки перестали брать трубку. Говорят, что если бы не дал, всё могло бы обойтись. Или что надо было сразу звонить родителям и хоть из-под земли доставать тысяч двести и отдавать сразу, а не затягивать. Говорят, что менты испугались палева. Говорят, что надо было давать судье. Говорят, что не надо было признаваться. Говорят, говорят, говорят. «Надо было думать раньше», – говорили многие. Мы все говорили, а Захар сел. Всё случилось так, как случилось.


За продажу чуть больше одного грамма гашиша дают реальные сроки. Для личного употребления – дело другое, поставили бы на учёт в наркологичку, назначили бы штраф, исправительные работы, дали бы условку, в конце концов. Но за продажу в нашей стране карают серьёзно. Кто-то откупается, кто-то уезжает.

Цена свободы варьируется по Москве от пятисот тысяч до двух миллионов. Как договоришься. Как правило, родители и близкие находят нужную сумму, бывает, что и не по одному разу, ибо балбесы жизненный урок не усваивают, на шее родных повторно повисает колодка кредитов, займов, обязательств. Но люди готовы пойти на многое, лишь бы жизнь чада не была сломлена раз и навсегда. В России у сидевших почти нет шанса устроиться (боже, какие банальные вещи я сейчас говорю). В России тюрьмы заполнены такими вот пацанами. Продаются машины, квартиры, люди загоняют себя в долги. Далеко не все расплачиваются. Кому-то везёт больше, кому-то меньше. Российская рулетка. «Надо было думать раньше», – говорили многие.

* * *
В первой половине августа засуха стояла такая, что земля наших лесных тропинок потрескалась будто в саванне. Пожары бушевали до того дня, как Захара увезли в колонию. На следующий день пошёл первый за несколько месяцев, долгожданный дождь. Синоптики предупреждали, но мы не ожидали. Москва спаслась. В конце августа зарядили дожди и резко похолодало, раз и навсегда смылось в стоки ощущение адского пекла, в которое превратился город тем летом. Небо изливалось несколько недель, и к осени начало казаться, что всё вернулось на круги своя.

Лето уходило так, как всегда уходит лето: стелющимся туманом, зацветшими прудами, росой, холодной как льдинки, и краснеющими листьями дикого винограда, опутавшего нашу любимую беседку на самом отшибе ранчо. Обычно этот миг расставания невыносим, хочется сбежать, но в этом году каждый из нас не мог дождаться осени, а сбежать хотелось разве что из собственной жизни.

С приходом сентября район погрузился в буйное увядание природы, прекрасное, как последний танец перед долгим расставанием, и, пока всё умирало, чтобы вновь родиться, я продумывал план отступления. Отступать я хотел от всего того, чем жил последние годы.

Наверное, желание начать новую жизнь в момент, когда вокруг всё умирает, у нас в крови с тех времён, когда год начинался с жатвы. Наверное, оно передано замысловатым генным кодом, который пока не раскрыли учёные. Наверное, оно – есть та самая надежда на будущее, одной которой и живёт русский народ. Наверное, оно – глоток свежести после душного лета.

Особенно после этого лета. Меня терзала нестерпимая жажда убежать от всего произошедшего. Поменять свою жизнь так, чтобы ни за что не оказаться там, где оказался Захар, или во что превращался Рыжий, или заниматься тем, чем занимался Хохол. Чтобы не стать даже таким, каким был Родя, который не мыслил для себя большего, или Димас, который никогда себя не пересилит.

Нет, нет. Я не хотел. Но чего я хотел – не знал, и ночи мои проходили в терзаниях от размышлений и сомнений.


«Ой, Ась, привет!» – мы встретились на закате октября на улице у дома Димаса. Ася сделала шаг навстречу, обняла и поцеловала в щёку. Мы не виделись с той самой ночи, когда Захар накричал на девочек. Осень только-только загорелась своими яркими красками и необычайно шла ей. Наше объятие длилось всего две секунды, но, когда она отпрянула, я сразу же озяб. Хотя, наверное, это ветер поднялся, сорвав с веток очередной вихрь охры и золота. Всё вокруг зашуршало высыхающими первенцами осени: вяза, берёзы и тополя.

– Давно не виделись! – радостно ответила она, и мы начали расспрашивать друг друга обо всём, что могли пропустить за прошедшие месяцы.

– Да я и сам особо не в курсе. Работаю, – отвечал я на её расспросы о пацанах.

– Вот и лето прошло, – сказала она, – будто и не было этой смертельной жары! Как там Захар? Есть новости от него?

Я рассказал о том, что слышала от Сани и Лёхи, которые были с ним на связи, опустив ужасающие подробности, желая сберечь наивную чистоту её взгляда на мир, хотя кто-кто, а Ася меньше всех бы ужаснулась и с наибольшим интересом бы послушала ужасные истории о тюремной жизни.

– А Марго вышла замуж. Вот, второго числа свадьба была…

– А чего нас не позвала? – спросил я с усмешкой.

Ася не почувствовала иронии, пожала плечами и простодушно ответила, что её был бы не рад таким гостям, хотя она бы на месте Риты позвала.

Мы сделали кружок по району, потом ещё один, потом посидели на лавке у арки перед Диминым подъездом, потом зашли в магазин, я купил пива, выпил его, мы пошли в сторону её дома.

– Я переезжаю, – коротко и как-то нехотя сказала она, перебирая ключи в руках.

– Да? Куда?

– Да вот мы продали квартиру, я сейчас у бабушки с дедом тут, они же в соседнем доме… Купили новую на Юго-Западе… Здорово, что мы увиделись…

– Да ладно, ты так говоришь, будто в другую страну улетаешь!

Но она улетала намного дальше, чем в другую страну. Она улетала в другую жизнь. Между нами будет всего пара десятков километров, но километры не имеют больше никакого значения. Целый мир можно пересечь за один день. Часовые пояса сами сменятся в телефоне так, что ты даже не поймёшь, что оказался на другом конце света. Люди могут видеть лица друг друга, сидя на разных континентах. Все учат один язык. Какая разница: улететь в Америку или переехать на проспект Вернадского?

Значение имеет лишь мерцание экранов, которым суждено стать прозрачными стенами между нами. Они будут дарить ощущение присутствия в жизни друг друга, но взамен заберут годы, обернуть которые мы будем не в силах, прожив которые, мы не найдём дороги друг к другу, даже если будем знать станцию метро, улицу, дом, подъезд, этаж и номер квартиры того, к кому хотели бы прийти. Прийти, сесть на кухне, налить чёрного чаю и рассказать всё, что накопилось на сердце за прошедшее время.

Так случится. В иное время мы вообще перестали бы общаться. Возможно, сначала были бы неловкие встречи, потом редкие звонки, а потом и вовсе полное исчезновение человека из твоей жизни. Но в наше время я буду знать все детали её быта: она выйдет замуж, родит ребёнка, разведётся, вновь станет женой, родит ещё. Она купит квартиру, машину, дачу. Влезет в долги. Дети пойдут в школу. Похоронит отца.

И, возможно, я буду даже делиться своим мнением на этот счёт, кликая на сердечко или поднятый вверх палец, но моё мнение утонет в сотни мнений других оценивающих. Она никогда не узнает, что я не просто пролистнул и отметился, а подумал об этом. Что-то почувствовал. Что детали эти всю жизнь будут колоть меня. Напоминать. О том, что было когда-то что-то очень новое и очень чистое, а теперь всё такое приевшееся, испачканное похотью, бытом, привычкой.

Буду ли я что-то чувствовать к ней? Тогда я был уверен, что да. Сейчас я понимаю, что это чувства не к ней, а к своим воспоминаниям, к своей юности. Я никогда не осмелюсь написать и предложить встретиться. В том будущем, которое на самом деле наступит очень скоро, я лишь безмолвный наблюдатель, не имеющий права вторгнуться и взбаламутить некогда близкую, но ставшую чужой жизнь.

* * *
– Здорово, братан! – Ваня подлетел ко мне, обхватил в кольцо своих больших рук, поднял меня над землёй и тряс, как мешок, что у меня аж кости хрустели.

– Эй, брат, полегче, полегче! Я тоже рад тебя видеть, конечно. Отвали, ах-ха-хах! – я нелепо трепыхался в этих ручищах, пытаясь выбраться.

– Сто лет, сто зим! – он наконец поставил меня на землю. – Ты как, братка? Я на ранчо не был сто лет, ни с кем не виделся. Приехал, вот, на хату, переночевать у себя. Мы её продавать будем, квартиранты съехали. Пойдём до Родика, я ему звонил, он дома. Может, ещё Саня подтянется с Димасом, не знаю, ещё не набирал им, но вчера…

Я прервал нескончаемый поток слов:

– А ты чего пропал-то?

– Я? Ну не знаю, отцу помогал, в студии менеджером назначили, спортом начал заниматься, дудку бросил. И это… У меня девушка появилась… – он запнулся перед словом «девушка» и произнёс его нарочито медленно, как бы давая понять, что слова «тёлка» и «баба» к ней лучше не применять.

– О? Да? Давно?

– Ну так, вот уже пару месяцев как вместе. Вроде всё хорошо. Красивая. Зацени фотку, – он показал фотку, стоявшую на блокировке экрана.

– М-м-м, здорово, красивая! Я рад за тебя, Вань, правда!

– Спасибо, брат. Я знаю, что ты точно рад)). Чё, как сам-то? Как пацаны?

– Да у меня ничего… – я коротко рассказал ему о своих буднях.

В начале сентября я поменял работу. Меня взяли менеджером по продажам в фирму, торгующую дисками и запчастями для авто.

– … деньги неплохие. Сижу на процентах. Батин знакомый предложил. Я на заочку пошёл, кстати. Так себе универ, левый какой-то, но я для корки. Короче, я и сам на ранчо сейчас не зависаю, сам понимаешь, времени как-то вообще нет, по вечерам лучше уж дома потупить. Ну иногда с кем-нибудь пересекусь, чисто по пивку или пару плюх. Ну как всегда, в общем.

Мы поговорили о пацанах, о сидящем Захе и о том, что тот умудрялся постить что-то в ВК из тюрьмы. Я рассказал про Марго и про то, что Аська переезжает. «А, да, она писала… – он потупил взор. – Ну чё, погнали к Родику?»

– Слушай, – спросил он после нескольких минут молчания, – а как там Рыжий?

– А чего это ты спрашиваешь?

– Да чего-то Саня говорит, что тот вообще потерялся.

Рыжий и правда совсем потерялся. Истории, в которые он начал попадать, до боли напоминали истории с Бухарем, только это было совсем не смешно.

–На днях они со своим приятелем нюхали фен в подъезде. Сделав дело, пошли вниз пешком по лестнице, а там сосед какой-то переезжал походу и к лифту вытащил своё барахло, в том числе телик. И эти два придурка, прикинь, подхватили телик и потащили его к Рыжему. Типа продать в интернете))).И что ты думаешь?

– Бл***, вот долба**ы! Их нашли?

– Да, конкретные! Ах-ах-хаа ну, до «нашли» дело даже не дошло. ПП-сники, увидев знакомые всему отделу рожи, несущие телик без коробки по ранчо, сразу смекнули чё к чему и начали их расспрашивать, мол, откуда и куда. Ну те, естественно, и двух слов не смогли связать. Короче, менты их пожалели, сказали, чтоб несли обратно. И заставили извиняться перед тем мужиком.

– Блин, могли бы и за кражу… – протянул Ваня.

– Ну да, видимо, рано или поздно прищучат, ждут, чтобы покрупнее просто. Чё там телик. Сам знаешь ментов. Они крысы, момента выжидают. Смысла нет на год сажать, хотят, наверное, конкретно избавиться от головной боли.

– Да… а у Рыжего теперь одна дорога походу…

– Да… У него брат умер, слышал?

– Авария? – удивился Вано, будто у Рыжего был ещё какой-то брат.

– Да.

– Допился?

– Ага…

– Блин, жалко, конечно, чёрта…

Мы молча дошли до Роди, как-то не зная даже, что ещё сказать. Каждый надеялся, что Родя при встрече улыбнётся во все зубы своей широченной улыбкой, скажет что-то весёлое, и будет всё снова хорошо.

«Неужели вот так? – думал я про себя. – Неужели вот так вот получается, что нормальные, в общем-то хорошие пацаны, которые, наверное, могли бы всего добиться, жить тихо и мирно – старчиваются, спиваются, забивают на свою жизнь, умирают молодыми по своей глупости? Сидят в тюрьмах… разве они виноваты? А если не они, то кто? Ведь каждый сам в ответе за свою жизнь. Никто тебе не поможет и не спасёт тебя…»

Не должно так быть! Это глупо и дико. Нет, я знал, что так в жизни и бывает, а иначе кто все эти мужики, льнущие на рассвете к подъездной двери, пытаясь попасть красной магнитной шайбочкой в кружок домофона. Или вот такие, как Левый, которого мы когда-то встретили в троллейбусе. Мы же таких видим, знаем, чем всё может закончиться, но всегда кажется, с нами этого не случится. Он же нам тогда в автобусе показывал свою гниющую ногу и говорил (едва слышно, почти шептал), чтобы мы не играли с огнём. И что Рыжий? Ему было мерзко, он отвернулся, наверное, подумав тогда, что это точно не про него история.

Тогда Рыжий отвернулся, а через год впервые поставил фен под мошонку, потому что по-другому уже не вставляло. А ещё через пару лет он кинулся с кулаками на уходящий от моей остановки автобус, будто это человек, и орал угрозы матом вслед, будто человек испугался и убегает. Он быстро скатился. Быстрее, чем мог бы. Иные годами нюхают, употребляют, тусуются – и ничего. Рыжего же через три года было не узнать – худой как скелет, двух слов связать совсем уж не может, под глазами чернота, а в глазах пустота.

Ещё одно районное привидение, обречённое пугать пацанят своим видом. Тень серее ноября, снующая в вечных мутках, а между этими мутками ничего нет и быть не может. Они – его жизнь. И болеть за него было некому. «Блин, мы ведь друзья были…» – говорил всегда Саня. Он всё винил себя, что мы никак его не уберегли. Но так случается. Каждый сам в ответе за свою жизнь. Мы не могли насильно тащить его из той ямы, в которую он сам так упорно рвался. Хотя, наверное, будь мы кровными братьями, тащили бы до последнего.

Родь, открывай, – буркнул в динамик Ваня, и мы поднялись на самый верхний этаж.

Родя с Грачом сидели на кухне, только-только открыв бутылку вискаря. Вообще, завтра был рабочий день, но мы не отказались, когда Родя поставил на стол две тёмные чайные кружки (бокалов у него не было).

Янтарный вискарь мешался с кипучей колой, бутылка быстро подошла к концу, мы погнали за догонкой. Ночь пролетела в разговорах. За несколько часов до начала рабочего дня мы с Вано, шатаясь, выползли на улицу. «Надо как-то протрезве-е-еть», – протянул я. Мы закурили. «Давай кружок по району?» – предложил Ваня, я согласился, мы сделали кружок. На улице было тепло (или нам было тепло?) Безветренное тёмное зимнее утро. Хлопья снега размером с рублёвую монету, кружась, медленно падали на землю. Вереницы наших запутанных следов были первыми разрушителями белого покрова. Петляя, они вели от Родино подъезда, вдоль леса, мимо ночного магазина, площадок, скамеек, мимо голых деревьев и припаркованных, заваленных шапками снега машин, до Ваниного подъезда, который был первым на пути. «Давай посидим?» – предложил я, и мы сели на заборчик перед его подъездом. Была и скамейка, но на ней было столько снега, что легче было усесться на узенькую жёрдочку, как две чёрные нахохлившиеся вороны.

– Эх, Вань, как всё успело так поменяться-то, а?

– Брат, ты о чём?

– Ну как-то… Всё печально, что ли… Помнишь, как угарно всё было, когда я только пришёл в тусу? Тогда, в начале лета, когда я только вернулся…

– Ах-ах-ах, ну да, здорово было.

– Да, прошло три года, а все внутри словно состарились…

– Просто период такой. Всё наладится, друг. Серьёзно. Все немного в шоке от случившегося с Захой. Но всё будет так, как раньше, я тебе точно говорю. Ща, эта грёбаная зима пройдёт – и снова все будут тусоваться. Жизнь продолжается ведь.

– Да-а-а. Просто… Сейчас как-то уже по-другому смотришь. А тогда такое детство было… Всё такое новое, понимаешь? А сейчас уже пройденный этап.

– Ну, будет ещё что-то новое…

– Ты так говоришь, потому что влюблён))), – я хотел стукнуть его кулаком по плечу, но кулак пролетел мимо, чуть не утянув меня за собой.

– Ну, может быть, братух, я просто понял… знаешь что?

– Чё?

– Понял, что всё фигня это – вся эта жизнь районная. Никуда это не ведёт, вот что. Посмотри, нет тут серьёзных и успешных людей. Все, кто становятся успешными, все из районных муток сваливают. Это ж детский сад: брат, друг, разборки, мутки. Сами себя закапываем. Вот я с Аней стал встречаться, и она меня на спорт подсадила. Стал раньше вставать, появились какие-то цели. Я думаю о семье, понимаешь? И кажется, что вот оно – настоящее! А не вся эта чепуха…

– А ты не думаешь, что только кажется? Что и это тоже просто этап, который тоже просто закончится, тоже будет разочарование…

– Ну слушай, так судить – вообще жить не захочется! – он засмеялся. – Можно вешаться сразу))). Ну, может, ты и прав, наверное, мужики взрослые так и скажут. Не просто так семьи распадаются и мужчины уходят к молодым бабам. Ищут чего-то, наверное. Я не знаю, но зачем забегать вперёд и думать о том, что ещё не наступило? Может, и не наступит? Надо жить сегодняшним днём… и… развиваться как-то, что ли… вперёд идти, а не на месте топтаться…

Я задумался.

– Да-а-а, брат, ты прав, наверное… Мне на работу пора… Через два часа должен быть в офисе уже.

– Да ты ж в очко!

– Эх… ну ща, душ приму, надо поесть, жвачкой зажевать… не знаю… – я тряхнул головой, словно можно было отряхнуть опьянение), но голова лишь ещё больше закружилась.

Мы встали, попрощались.

– Эх, люблю тебя, брат, – сказал Вано, когда я протянул ему руку.

Он притянул меня к себе, обнял свободной рукой за плечо, крепко прижал к заваленной снегом, мокрой куртке.

– Люблю за то, что ты у нас точно настоящий. Без дерьма!

– О-о-о, какие признания пошли, ха-ха, вообще-то, любят не за что, а вопреки, хех, спасибо, Вань, я тоже тебя люблю! Правда! Не пропадай! Набирай нам. Мне. Мы с Родей часто виснем. Заходи ко мне! Бабушка постоянно про тебя спрашивает.

– Передай ей здоровья от меня! – весело сказал Ваня, и мы попрощались.

Я закурил последнюю сигарету, проводил его взглядом, пока он не скрылся за дверью, и вздохнул. «Надо чаще с ним встречаться», – подумал я.


Что есть в мире настоящего? Помните, как было раньше, когда морковку из грядки вырываешь, о коленку отряхиваешь и ешь прямо так. И земля на зубах поскрипывает. Вот это – настоящее. Или мама после купания завернула в махровое полотенце, вынесла в комнату, посадила на диван и включила мультики. И холодок по рукам бегает, и радость такая, что мультик начинается. Вот это – настоящее.

Чего только не придумывает ребёнок. Все эти игры, когда роли распределены между играющими, а сюжет создаётся попутно воображением. Шалаши из одеял, домики из веток и листьев, Гималаи из сваленной бульдозером кучи снега. Вы то охотитесь на зомби, то ловите преступников, то с девчонками свадьбу устраиваете. И вот это – ну точно настоящее.

Я хорошо помню момент, когда мы стали подростками, и летом стало вдруг скучно. Воображаемые игры перестали быть интересными, даже как-то стыдно было в них играть, хотя тайком я всё-таки фантазировал, придумывая себе совершенно другую жизнь, где я взрослый и успешный в той мере, в какой понимало детское сознание успех взрослых: барабанщик в рок-группе, на мотоцикле, с пистолетом за пазухой, отстреливаюсь от почему-то американских полицейских в чёрных фуражках.

На место придуманных игр пришли игры с мячом, казаки-разбойники, бадминтон, вышибалы. Но потом и это стало казаться скучным. Фантазии приобрели совершенно иной характер. Мальчик становился юношей. Чем старше человек становится, тем меньше в нём настоящего, понимаете?

И вот настоящее – это хорошенько чем-нибудь убиться. Желательно до беспамятства, чтобы потом хвалиться, кто меньше всего помнит. Казалось, ты «живёшь настоящим».

Дальше, ведь, только хуже. Дальше ты становишься «взрослым». И твоя жизнь – это делать вид, что ты занят работой и любишь её. Что ты спешишь домой и любишь дом. Что ты кормилец семьи и рад нести крест ответственности. Что ты не боишься. Делать вид, что во всём этом есть какое-то великое предназначение – быть человеком. И что вот оно, настоящее.

У тебя будет всё, во что ты раньше играл, о чём мечтал, но всё это будет лишь результатом труда, но никак не исполнившейся мечтой. И только в момент, когда ты станешь отцом и увидишь кристально чистый взгляд ребёнка, в котором тонет весь этот непонятный неизведанный ещё мир, только тогда ты поймёшь, что настоящее уходит с того самого момента, как мы появляемся на свет, и вся твоя жизнь – по сей день лишь воображаемая игра, где ты сам придумал себе роль, попутно создавая сюжет.

Конец

На дворе было двадцать седьмое марта, я усердно работал на новом месте вот уже полгода и недели три не разговаривал ни с кем из пацанов. Вдруг увидел звонок от Роди. Обрадовался. Я всегда радовался ему. И знаете, бывает, ты видишь на экране знакомый номер телефона… и в те секунды, пока ты ещё не взял трубку, в голове проносится разговор, который ты сейчас начнёшь. И вот всегда так получается, что говорите вы о другом.

Я тогда подумал: «О, Родик, надо его к себе позвать. Только без дудки. Может, по пивку дёрнем, посидим на балконе…» И весело так, взял трубку, не дожидаясь его приветствия, выпалил: «О, Родь, здорово!»

– Слушай… Это… – его голос показался мне едва знакомым.

По спине пробежал холодок. Когда хорошо с кем-то общаешься, то сразу улавливаешь всё, что тот чувствует, до того, как вы начали разговор.

– Родь. Чё такое?

– Блин… Короче… – он помолчал несколько секунд.

Сердце больно било по ушам. Меня накрыла холодная волна понимания чего-то ужасного, что вот-вот на меня нагрянет, и к чему я всеми силами пытался подготовиться в эти бесконечные несколько секунд, за которые в моей голове пронеслась добрая сотня вариантов дальнейшего развития разговора.

– Вано умер.

– То есть? – только и спросил я.

– Ну, они разбились. Позавчера. На МКАДе ночью.

– Кто они? – не понял я.

– Он, его девушка и Болоцкий. Ну. Девушка и Лёха в больнице. Вано скончался на месте. Он был на пассажирском. Они влетели… – я услышал, как там, на том конце телефонной линии, сидя в своей маленькой квартирке с видом на шоссе, Родя сглотнул и был не в силах продолжить.

– Серьёзно? – только и спросил я.

– Да. Прости, что я говорю тебе это так. Но я подумал, что надо тебе сказать. Прости, что по телефону. Надо было увидеться. Я не подумал…

– Э. Спасибо Родь. Созвонимся.

И я повесил трубку. Меня пробрала дрожь, потом резко кинуло в жар, потом в холодный пот. Руки, колени, нижняя губа задрожали. Дрожали все органы. Я не в силах был совладать с телом. Каждая его клеточка отчаянно кричала. Я как дурак открыл календарь на телефоне, в исступлении надеясь увидеть там первое апреля, но был март. В левой руке – трубка телефона, а в правой – вилка, с нанизанными на неё макаронами. Вилка стучит по кромке керамической тарелки, наполняя звоном всю комнату. Я смотрю на экран мобилы, расплывающейся перед глазами. Слёзы вырвались и потекли по щекам. Я изо всех сил пытался сдержать тот вой, который наполнил меня изнутри, но, конечно же, был не в силах этого сделать.

Я не знал, что говорят в таких случаях. Я не знал, что делают. Я не знал даже, что думают. Я молча пошёл в магазин, купил пузырь водки, сел за стол и начал пить его, заедая лимоном из холодильника. И плакал. Я не знал точно, почему я плачу. Я не мог объяснить, что значат мои слёзы. Я не знал, почему я пью. Но мне невыносимо хотелось забыть этот звонок. Хотелось оказаться в другой реальности. Где я не знал вообще Вано, не знал пацанов, не знал Родю. Меня пугала невыносимая несправедливость. И я сгоряча думал о том, что лучше бы тот-то и тот-то, но только не он. Я был потрясён тем, что смерть существует. Я ведь не знал смерти. У меня никто никогда не умирал, и я воспринимал её как нечто естественное, но незнакомое.

Да я и не думал о ней вовсе. Разве молодые о ней думают? Для молодых она не более чем художественный образ из кино и книг. Они потешаются над ней. О смерти не принято говорить. О ней стараются не думать.

Я сидел, пил. За окном голые ветки уродливо пронизывали тёмно-серое мартовское небо. Была среда. Темнело. Шёл мелкий дождь. Всё указывало на величие гибели перед жизнью. В марте ты окончательно теряешь надежду, что за смертью непременно последует новая жизнь. Я был ничтожен перед лицом правды. И пил, чтобы не думать о смерти, чтобы не видеть эти голые прутья, всё навязчивее стучащие в моё окно.


То утро, когда мы, сидя на заборчике, прощались после посиделок у Роди, стало последним, когда я видел Ваню в живых.

* * *
Однажды оторвы станут покорными мамашами. Однажды мы променяем футбольные шорты и кепки на галстуки и рубашки. Однажды я проведу зиму на океане, утопая в наготе загорелых женских тел. А потом пройдут годы, и я повезу туда же свою семью. Однажды я напишу книгу. Однажды я перестану убивать своё здоровье. Но потом я пойму, что терять особо нечего, и тогда снова буду курить смачные джойнты, есть всякое говно и бухать вискарь каждый день. Однажды я разочаруюсь в той, кого полюблю. Однажды я прощу. Однажды моё тело перестанет меня радовать. Однажды я увижу в зеркале морщины, седые волосы. Не досчитаюсь зубов. Однажды во мне иссякнет страсть. Желание. Жажда. Всё будет утихать.

Когда-то я смотрел на Асю и думал, что однажды кто-то будет гладить её по спине и заметит родинку на правом плече. Но он не узнает, что я готов был смотреть на эту родинку вечно, когда она вдруг лукаво выглянет из-под широкого ворота её шерстяного свитера. Однажды будет другой президент. Будет ещё война. Будет революция. Однажды люди перестанут смотреть телевизор. Однажды закончится ремонт у соседей. Однажды на деревьях упадут все листья, но потом вырастут снова. Потому что Вселенная закручивается по спирали.

Однажды я увижу последний закат в своей жизни, а возможно – в этот день будет так же пасмурно, как сегодня, и тогда не увижу. Но увижу последние сумерки. Однажды всё сложится так, как сложится. И пока я не знаю как, но точно знаю одно: все наши мечты и желания сбываются, но человек имеет такое гадкое свойство – разочаровываться. Я так хотел быть там, где тогда оказался, а потом так долго пытался сбежать. Сбежать от самого себя, потому что я изменился.


Вся эта история стала глубоким прошлым, но не перестаёт маячить тенями на потолке, подсвеченными фарами проезжающих автомобилей. Голые ветви будут бить в окно, настукивая ритмы прошлого. Вентиляционные трубы будут выть мелодии прошлого. Голоса в кафе напомнят вдруг голоса кого-то из прошлого. Прошлое будет мерещиться в лицах прохожих, едва уловимой мимикой напомнивших героев тех лет. Прошлое всегда будет преследовать меня и напоминать о том времени, когда всё было впереди. Будущее было туманно и заманчиво, а о настоящем мы особо не думали.

* * *
До боли знакомый голос окликнул меня по имени. Я резко развернулся и увидел на тротуаре Асю, машущую мне высоко поднятой рукой. Ася?! Конечно, это была она. Всё такая же. Она резво подбежала ко мне – и все прошедшие годы провалились в пропасть небытия.

– Привет! Сколько лет, сколько зим! – она бросилась мне на шею.

Ну точно, всё такая же. Я сразу запутался и задохнулся в копне непослушных медных волос.

– Как ты? Боже! Поверить не могу! Я приезжаю сюда раз в тысячу лет и вдруг встречаю тебя посреди дороги! Это же удивительно! Как ты? Боже, я всё говорю и говорю. Расскажи, как дела? – тараторила она, отпрянув для того, чтобы разглядеть меня с расстояния вытянутых рук, не отпускавших мои плечи, и снова кинулась обнимать.

– Не говори! – произнёс наконец я, когда она, смутившись своей пылкости, отпустила меня и вся покраснела, как краснела когда-то, много лет тому назад. – Это и правда удивительно! Я сам приезжаю сюда не чаще, чем раз в полгода. Проведать свою старушку (дед скончался несколько лет назад, а бабушка доживала последние тяжёлые годы жизни).

– Ты переехал?

– Да, лет пять-шесть назад переехал. Живу тут, недалеко, ближе к центру. Поверить не могу, ты тоже в эту секунду тут… – я не нашёл, что ещё сказать, и лишь спросил в ответ: – Ты как?

Хотя я был в курсе, как она. В наше время случайные встречи раз в десятилетие совершенно утратили своё очарование. Все знают, как дела друг у друга, и вопрос «как ты?» не подразумевал никакого интереса, оставшись сухой формальностью, обречённой на верную смерть.

– Ой, глупо так, конечно. Что сейчас можно рассказать за минуту? – вторила она моим мыслям. – Много чего произошло… Я замужем, у меня дочь.

Потом я узнал, что в день нашей встречи она уже была беременна своим вторым ребёнком, сыном, срок был ранний, и она сочла нужным скрыть это.

Ася предложила зайти с ней к её бабушке: «Она напекла пирогов, да и чай уже остывает. Бабушка будет рада, если мы разделим с ней эту трапезу. Мы нормально поболтаем! Как раньше…» Ася запнулась, произнеся последнюю фразу неуверенно и тихо. «Как раньше», – мысленно повторил я.


На аккуратно захламлённой кухне застыл аромат выпечки и кофе, свежесваренного в старой турке. Сначала её старики сидели с нами, потом оставили нас наедине, занявшись бесконечными домашними хлопотами. Мы вспоминали весёлые и смешные истории, которые нам довелось пережить. Десятки «а помнишь?» слились в одну густую массу прошлого, которое заволокло настоящее своим опьяняющим дымом.

– Господи, будто и нет всех этих лет, правда? – воскликнула она, успокоившись наконец после очередного приступа хохота, когда речь зашла про отдых в доме её родителей, где мы из раза в раз разносили всё в пух и прах. – Какая же относительная штука – время… Вроде всё тянется, а вроде пролетает как одно мгновение. Так подумать… столько всего случилось, и вот мы сидим у меня на кухне, взрослые уже дядя с тётей, а говорим так, как говорили бы тогда… Правда? Хочешь вина? У бабушки всегда есть грузинское вино…

Я согласился. Сладкий гранат наполнил хрустальные бокалы. В холодильнике для нас нашёлся дешёвый российский сыр и яблоки, которые Ася нарезала тонкими дольками.

– Слушай, а когда мы виделись в последний раз?

– Не знаю, точно не помню…

Она расставила тарелки с закуской на столе. Села на своё место – на стул напротив диванчика, на котором сидел я, и задала вопрос, который всё это время витал в воздухе, но никак не мог протиснуться в нашу беспечную беседу.

– Это было до или после смерти Вани?

Я помолчал с минуту, вертя в руке бокал с красным вином, в тусклом свете кухонной лампы казавшимся почти чёрным.

– Не знаю… Последний раз, кажется, мы встретились так же случайно. Ты говорила, что переезжаешь. Это было буквально за несколько недель до… – я запнулся, думая, как лучше бы сказать о Ване, – до его ухода.

Она молча выпила почти весь бокал разом и больше к вину не притронулась, наливая лишь мне.

– Ты был у него на могиле? Давай съездим?

Я был на Ваниной могиле всего один раз. Его уход стал для всех нас большим шоком. Особенно для его родителей, у которых он был единственным, горячо любимым сыном. Дима, лучший Ванин друг, звонил им, чтобы узнать о дате погребальной церемонии, но они попросили забыть их номер. Он звонил потом ещё один раз, думая, что их боль способна утихнуть, но они повторили свою просьбу, сказав лишь адрес захоронения.

На третью годовщину его смерти мы с пацанами съездили на кладбище и нашли заботливо убранную, чистую могилу, стоя у которой, я будто свидетельствовал огромному, беспрестанному горю родных..

Мы с Асей договорились съездить. Был конец зимы, и приближалась очередная годовщина его смерти.

– Знаешь… Я ведь всегда любила его…

«Зачем она говорит мне об этом сейчас? Какое это имеет значение. Зачем перекладывает на меня груз своего прошлого?»

– Я видел… – тихо произнёс я, не в силах поднять глаз от бокала. – …А я любил тебя. Всё то время, что мы общались… И долгое время потом, – я сделал большой глоток, опустошив половину бокала.

С души свалился огромный камень, и он же, завертевшись бумерангом, прилетел мне в голову.

– Как глупо… – тихо ответила она, сразу смутившись своим словами, покраснев ещё больше.

Цвет её щёк почти достигал цвета вина, что мы пили.

– Глупо?

– Прости… Я говорю… Как глупо получилось, правда?

Мы сидели молча. На столе лежали остатки закуски, на глазах терявшие свою свежесть. Заканчивать с ними не было ни малейшего желания. Я чувствовал себя нелепо. «Зачем всё это?» – вертелось в моей голове. Не было ничего более бессмысленного и ненужного чем-то, что происходило на этой кухне. Ничего не было тогда, не будет и сейчас. Эта встреча разворошила в душе то, что было похоронено под многолетними слоями прочих чувств и эмоций. Оно было там, но утратило свою значимость, и никогда вновь не сможет стать чем-то весомым в настоящем.

– Ну… я наверное пойду. Мне завтра рано надо… – я не договорил.

Ася торопливо встала, точно опомнившись наконец от накативших чувств к прошлому.

– Конечно, конечно! Понимаю. Прости. Я провожу тебя.

Мы стояли у двери. Я – обутый, в лёгком кашемировом пальто цвета мокрого асфальта. На щеках аккуратная щетина, модная стрижка. Улучшенная версия прежнего меня. А внутри всё тот же робеющий мальчишка.

– Ну… что ж. Пока… – тихо произнесла она, не поднимая взор от входного коврика.

– Так мы едем?

– Куда? – не поняла она.

– Ну, к Ваньке на могилу. Ты же хотела.

–А, да. Конечно. Давай. На годовщину, да? Надо всех наших собрать, наверное. И Марго, наверное, сможет…

–Пока, Ась… – я провёл тыльной стороной ладони по её веснушчатой щеке от виска к уху, наклонился, и поцеловал на прощанье в щёку. Она ответила таким же, ничего не значащим поцелуем.

– Пока, Серёж…

Это был последний раз, когда мы виделись.

Я спустился на улицу и побрёл в сторону своего двора, где оставил машину. Перед тем, как сесть в неё, закурил сигарету. Я так и не бросил курить. Был поздний вечер. Ночь наступала ещё совсем рано. «Дело к лету», – подумалось мне. Скоро здесь станет хорошо. Милые сердцу образы. В глаза бросались все детали, забытые прежде, а теперь вновь всплывшие и столь знакомые, что не верилось, что я вновь мог их позабыть.

Балконы были всё такие же ржавые, дома были выкрашены в белый несколько лет назад, но краска вновь посерела, и рубцы многочисленных заплат вновь выступили на облицовке старых зданий. Провода рассекали небо. Пахло оттепельной сыростью. Этот запах… Запах родного двора никак не давал прерваться потоку воспоминаний, которые набросились на меня и рвали сердце в клочья.

* * *
Есть ли у нас выбор? По большому счёту, всё складывается из миллиона случайностей, разбрасывая людей в диаметрально противоположные стороны. Только что вы шли плечом к плечу, как вдруг – вы едва знакомые люди, между которыми нет ничего, кроме приятных, но совершенно мутных воспоминаний. Что отличало меня от Рыжего, который окончательно потерял себя, сойдя с ума в своём одиночестве? От Захара, который сидел в тюрьме и вышел, когда все мы стали уже мужчинами. От Вани, который умер в двадцать один год… разве такое бывает…молодой парень умирает в двадцать один… У каждого свой путь. Судьба сталкивает нас на этом пути и вновь разбрасывает в разные стороны. Иногда столкновения приятны, иногда приносят боль, но следы от них остаются неизбежно, до конца жизни напоминая о наших случайных попутчиках.

Мы продолжаем идти, не зная, что будет за поворотом, потому что у человека нет выбора. Он не может остановиться, замереть и навсегда остаться в полюбившемся моменте. Я много думал о том, а в каком моменте замер бы я? Наверное, на широком подоконнике на крыше МАРХИ, когда закатное солнце играло в Аськиных волосах. А может быть, в той ночи, когда мы с Ваней болтали, сидя на узком заборчике на окраине Москвы и ночи. Не подозревая, что это наша последняя с встреча. Было жутко неудобно. Заборчик врезался в задницу, но я много сейчас отдал бы, чтобы посидеть с ним вот так же ещё хотя бы разок. Может, тогда, когда мы купались в ледяном озере, в далёком мае? А может быть, в том моменте, когда я встретил Вано по приезду и мы договорились погулять? Потому что тогда вся эта история ещё не случилась, а я был чист, как белый лист бумаги. Может, лучше было бы не ответить на следующий день на его звонок? И тогда не случилось бы всего этого. Но ведь случилось бы что-то другое…


Жизнь идёт дальше, понимаете? Она всегда идёт вперёд, не оставляя нам иного выбора, кроме как повиноваться её бурному течению. Я долго думал – стоит ли рассказывать эту историю. Зачем? Кому? И решил рассказать, потому что с каждым годом детали всё больше тускнеют, и я знаю, что однажды они совсем сотрутся. Наверное, это не так уж и важно, ведь я – один из шести миллиардов людей на планете, один из двадцати миллионов в этом городе, один из сотен тысяч ничего не добившихся, ничем не отличившихся людей, которые однажды взрослели в одной из тысяч таких же компаний молодых пацанов, как мы. Но, why not?


P. S. Кстати Родя, Родион, которого на самом деле звали Романом, стал директором того самого обувного магазина)))


Оглавление

  • Возвращение цыплёнка
  • Триумф воли
  • Подружки
  • Стадик
  • Грач и Родион Раскольников
  • «Москва купеческая разбазарена барыгами»
  • Сухарь
  • Развлеченьеце
  • Друзья по интересам
  • Первый Новый Год
  • Вопросы Веры и Любви
  • Ответ Надежды
  • Асин день
  • Родимый Родя
  • Гашетку в Пол
  • Шашлыки на обочине… апреля
  • Мир! Труд! Май!
  • Секретное место
  • Босяк
  • Упущенный момент
  • Взяться за ум и бросить его
  • Точка Невозврата
  • Каникулы в Мексике
  • Неумытая Россия
  • Возвращение блудного Димы
  • Потеря потерь
  • Попадос
  • Нетленное Лето
  • Конец?
  • Конец