КулЛиб электронная библиотека 

Командир пяти кораблей северного флота [Александр Кибкало] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Владимир Пыков Командир пяти кораблей северного флота


Пыков Владимир Николаевич

(автобиография)





Родился я в марте 1938 года в городе Казатине Винницкой области УССР. С началом Великой Отечественной войны отца сразу призвали в действующие Вооруженные силы на Западный фронт, где он провоевал до мая 1945 года. Мы с матерью эвакуировались в Мордовскую АССР в городок Рузаевка, где никаких родственников и знакомых не имели, и прожили там до 1946 года, до окончания мною первого класса. В 1946 году уже с отцом переехали в город Запорожье (он продолжал служить в ВС в этом городе). Второй класс я закончил в Запорожье, отец демобилизовался, и семья переехала к месту довоенной жизни. Однако, там нас ожидало разрушенное прямым попаданием авиабомбы довоенное место жительства. Я там успел за- кончить первые две четверти третьего класса, и семья переехала в Евпаторию, где мы прожили до конца 1949 года, а я успел закончить третью и четвертую четверти третьего класса, четвертый класс и первые две четверти – пятого класса.

 Во второй половине 1949 года отца пригласил на работу бывший его сослуживец по фронту, также бывший офицер, а теперь директор дома отдыха ЦКЖД юга в поселке Макопсе (теперь входит в состав Большого Сочи) на должность своего заместителя. В Макопсе я закончил две четверти пятого класса и шестой класс. Отец административной должностью тяготился и нашел в Сочи должность, соответствующую его специальности – механика в санатории Совета Министров СССР в Сочи, мать устроилась в этом же санатории на должность старшего бухгалтера. В Сочи я в 1955 году закончил десятилетку. Медаль не получил (получил лишнюю «четверку» по ботанике): категорически не хотел копать грядки.

Вопрос, куда поступать, передо мной не стоял, – я его решил во время войны, когда мне было 5 – 6 лет. В журнале «Огонёк» я увидел фото джентльмена в парике, на вопрос: «Кто это такой?» Бабушка ответила, что это адмирал Ушаков. На что я ответил, что тоже буду адмиралом. Я тогда еще не знал, в каком соотношении совесть, чувство собственного достоинства и сила характера должны быть в человеке, решившем сделать эту карьеру. Как оказалось, все эти три качества у меня находились в избытке, большинство, особенно начальники, говорили – к сожалению.

Поступил в училище им. Фрунзе, тогда безусловный флагман среди военно – морских ВУЗов. Достоинством училища являлось то, что абсолютное большинство преподавателей, да и все офицеры и мичманы, прошли десять лет назад закончившуюся войну, и воевать они нас научили как отменные практики. Но управлять подчиненными – нет. Никакой дисциплины, напоминающей этот предмет, не было, они его и не знали. Не преподают, не знают и сейчас. Набирают и учат отличников математики и физики, остальные качества абитуриентов их не интересуют, а сами выпускники это почувствуют, лишь став офицерами. Но почувствовать мало, надо учиться, причем самостоятельно. С первых дней службы.

Я служил на кораблях и тоже почувствовал. Но прошло несколько лет, прежде чем я понял, в чём недостаток моего образования. В первой половине шестидесятых годов в продаже появилось большое количество книг и особенно брошюр по вопросам управления. Я накупил около 150 этих изданий и всерьез, очень внимательно, изучал. По книге В.И.Терещенко, прожившего несколько десятилетий в США и выпустившего в СССР «Курс для высшего управленческого персонала», я даже собирался написать соответствующий научный труд применительно к ВМФ. Однако, увидев, насколько равнодушно офицеры относятся к этой области знаний, бросил эту затею. Ограничился самообразованием. Почему равнодушно? Да потому, что ежедневно жизнь их учит: путь наверх, к высоким званиям, зависит не от твоих управленческих знаний и от твоего практического умения управлять коллективом, а от того, насколько ты будешь склоняться перед начальством, позволишь им оскорблять себя, не возражая, и вообще удобен

«в употреблении». Я могу назвать десятки таких офицеров.

Конец лета 1980 года, в Североморск прибывает начальник Главного морского штаба СССР адмирал флота Г.М.Егоров, собирает совещание из командования СФ (во главе с командующим) и 7 ОПЭСК (во главе с командиром и начальником политотдела). Заслушивает доклады об освоении головного советского авианосца «Киев» в том числе и меня как командира этого авианосца. По окончании моего доклада Г.М.Егоров спрашивает об оценке моей деятельности как командира. Оценки только положительные. «Ну что ж, – говорит Егоров, – командир в должности два года, оценка его деятельности исключительно положительная, пора ему писать представление на контр-адмирала». Я не выдержал и достаточно «вольно»   заявил:

«Никто из здесь присутствующих такое представление на меня не напишет!» Г.М.Егоров предупредил по этому поводу Командующего СФ (В.Н.Чернавина), который заявил, что это дело командира 7-й ОПЭСК (В.И.Зуба), который заявил мне, чтобы я не делал таких «вольных» заявлений. Конечно, никакого представления на меня не предста- вили, хотя по окончании моего командования «Киевом» кораблю дали орден «Красного Знамени», – единственный случай в истории ВМФ СССР, когда корабль стал Краснознаменным в мирное время.

В 1961 году в связи с готовящейся консервацией эсминца

«Сведущий» меня назначают командиром БЧ-2-3 СКР-22 (тогда ПЛК-22). Корабль строился в Калининграде на заводе

«Янтарь», к осени 1963 года он был построен и испытан. Перешел на Северный флот во второй половине октября 1963 года. С приходом на СФ был назначен помощником командира на свой же корабль ПЛК-22. Служба складывалась нормально. Командир (Левин) был умным и грамотным офицером. Служить с ним было достаточно легко. Тяжело было от моей неопытности. Тем не менее, через три месяца после моего назначения я сдал на допуск самостоятельного управления кораблем и 30 апреля 1964 года приказом командующего СФ допущен к этому самому управлению.

В мае 1965 года корабль был направлен в текущий ремонт в Калининград на завод его постройки. Командира к этому времени сменили. Для характеристики нового достаточно только назвать его фамилию – Художидков. На заводе на ко- рабле разразилась дизентерия, 22 человека из 110 заболели. Видимо благодаря своей фамилии, первым «загремел» в госпиталь командир. Командование ДКБФ быстро решило, что виновато командование корабля – северяне, и разжаловали меня и механика. Дрищущего в госпитале командира видимо пожалели – и так наказан своей фамилией.

Осенью 1966 года корабль пришел на Северный флот. В апреле 1967 меня восстановили в звании, а в мае назначили командиром СКР-26, который стоял в ремонте на СРЗ-35. Корабль считался вполне удовлетворительным. Проведенная с экипажем работа подвигла командование и политотдел 2-й дивизии противолодочных кораблей (куда входил СКР-26) поставить передо мной задачу, – сделать корабль «отличным» к окончанию учебного года. Не надо было быть мудрецом, чтобы понять, что это означает к 7 ноября, – к 50-летию ВОСР. Поставленную задачу мы выполнили. Обстановка на корабле была действительно очень здоровой и боевой. Дисциплина стала неправдоподобно сознательной.

На следующий год меня вызвал командир дивизии контр-адмирал Н.В.Соловьёв и попросил (именно попросил) принять строящийся для дивизии в Калининграде очередной сторожевой корабль, мотивируя это тем, что ранее назначенные молодые командиры с задачей не справлялись и принесли дивизии массу неприятностей. После прибытия с завода на флот я буду назначен командиром большого противолодочного корабля проекта 61. Соловьёва я не просто любил, я его обожал. Я бы выполнил его любое смертельное поручение, а не только это, по сути бытовое.

Соловьёв с моей точки зрения был идеальным руководителем: умный, грамотный, обладающий твердым характером. Среди начальников он был редким исключением. Взяв с собой полный состав экипажа, я прибыл в Калининград и принял строящийся СКР-98. В январе корабль был уже в Североморске. И хотя Соловьёв уже командовал не дивизией, а эскадрой, о своём обещании он не забыл, и был подготовлен проект приказа о моём служебном продвижении. Но тут случилось ЧП: возвратившийся из увольнения матрос на скользкой, слегка припорошенной снегом палубе поскользнулся и упал, проскочив под леерное ограждение, за борт. Ночь, мороз, холодная вода завершили трагедию. Водолазы подняли труп на глазах у офицеров Главного штаба ВМФ. Москвичи с Главнокомандующим ВМФ СССР прибыли накануне. Меня не повысили в должности, а сняли, назначив старпомом на гвардейский БПК «Гремящий», на котором я совершил два официальных визита в Осло (Норвегия) и Роттердам (Нидерланды) и боевую службу в Средиземном море и Атлантике.

По прибытию в Североморск меня вызвал командир 7-й ОПЭСК контр-адмирал Соловьёв и предложил должность командира БПК проект 61 (не забыл!). Через неделю меня вызвали на Военный Совет СФ и утвердили на должность командира БПК «Смышленый» проект 61. В начале мая я на нем пошел на боевую службу в Средиземное море. По окончании похода корабль направили в Ленинград на Ждановский завод на модернизацию, которая закончилась к концу 1974 года.

В марте 1975 года корабль прибыл на родной Северный флот. В сентябре этого же года прибывший на корабли эскадры Командующий Северным флотом адмирал флота Егоров Г.М. вызвал меня и предложил должность командира крейсера «Мурманск». В октябре я вступил в командование крейсером и про командовал им до августа 1978 года. Все эти годы «Мурманск» был единственным отличным крейсером в ВМФ СССР. На переходе для официального визита в Бордо (Франция) получили телеграмму Главнокомандующего ВМФ СССР адмирала флота Советского Союза С.Г.Горшкова с предложением мне вступить в командование ТАКР «Киев».

В начале сентября 1978 года я вступил в командование

«Киевом». Обстановка на корабле была ужасающая: мордобой, пьянство, драки со смертельным исходом, и всё это на фоне махровой годовщины (дедовщины). Пришлось принимать экстренные крутые меры. И уже на первой боевой стрельбе (при мне) корабль получил отличную оценку. Все корабельные и авиационные показатели были значительно перекрыты. На следующей боевой службе корабль участвовал в учениях Варшавского договора «Запад-81» под руководством министра обороны СССР маршала Советского Союза Д.Ф.Устинова, который довольно детально ознакомился с кораблем и по окончании осмотра наградил меня часами. Корабль был представлен к награждению орденом «Красного знамени» и, соответственно, присвоению звания «Краснознаменный». В ноябре 1981 года это звание кораблю было присвоено. Как я уже упоминал, это был единственный случай присвоения такого почетного звания кораблю в мирное время.

Я был направлен Главнокомандующим ВМФ СССР в военно-морскую академию, хотя «академический возраст» перерос. Закончил академию в 1983 году и был назначен заместителем начальника штаба 7-й ОПЭСК, хотя при поступлении в академию мне громогласно прочили более значительную должность. Сказалась, видимо, моя нелицеприятная оценка учебного процесса в академии. Впрочем, своих прямых обязанностей по должности не исполнял, да от меня этого не требовали. Как правило, я назначался командиром отряда кораблей, идущих на боевую службу, приём построенных и модернизированных кораблей для эскадры. Работа была ответственная, требующая высокой профессиональной квалификации, а главное – почти абсолютной самостоятельности, и выполнялась в морях-океанах. И закончилась моя служба там же. В ноябрьском штормовом океане мне довелось в сопровождении океанского буксира перевести абсолютно разваленную плавбазу ПЛ «Тобол» из Североморска в Польшу на ремонт. Она 12 лет не ремонтировалась. Перевели без замечаний. С возвращением в Североморск я демобилизовался. Мне было 50 лет.

«УМЕЛ ОРГАНИЗОВАТЬ ПОДЧИНЁННЫХ»

Слово о командире.

А.Пенкин, контр-адмирал





  С большим интересом прочел дневниковые записи капитана 1 ранга Владимира Николаевича Пыкова, который командовал 5-ю кораблями разных проектов и, наверное, лебединой песней командира Пыкова было командование первым советским тяжелым авианесущим крейсером «Киев». Отчасти эти дневниковые записи использованы в книге Г.П.Белова о 7-й оперативной Атлантической эскадре. В этих записях вся его служба, радости и горести командирского становления, взлеты и падения, а главное верность службе, его рассказы о своих наставниках, сослуживцах. Везде просматривается командирский почерк. Конечно, для меня самым интересным стали его воспоминания о ТАРК «Киев» 1978-1981 годы – годы нашей совместной службы на этом незабываемом корабле. Я был заместителем командира ТАРК «Киев» по политчасти, вместе прослужили на корабле более трех лет. Меня как политработника порадовала его оценка воспитательной работы на корабле, в боевых частях, его размышления о роли парт-

орга и коммунистов корабля.

О Пыкове как командире очень хорошо сказано в книге нашего командира бригады вице-адмирала в отставке Евгения Александровича Скворцова «Время и флот». В конце характеристик автор подчеркивает: «На преждевременном и преступном спуске флага в 1994 году первого советского авианосца «Киев» Владимир Николаевич получил самые горячие аплодисменты от бывших сослуживцев. И это было очень приятно и для него, и для его начальников, которые на него полагались в службе, как на самих себя».

К точности и объективности мнения комбрига хочется добавить несколько штрихов.

Знакомство нового командира с кораблем началось с докладов командиров боевых частей, начальников служб о состоянии материальной части («Киев» через два месяца должен был выйти на выполнение задач боевой службы), особенностях и специфики корабля, работе с личным составом. Затем началось и знакомство с самим кораблем. Настойчивости и опыта Владимиру Николаевичу было не занимать, а обходы корабля, его многочисленных жилых и служебных помещений сразу же завершились, но ряде слу- чаев и орг выводами. На «Киеве» сразу все поняли, что службу новый командир знает, тонкости ее нюансов чув- ствует, беспечности не прощает, а значит, служить следует в полную силу.

Надежными помощниками Пыкова стали старший помощник командира – капитан 3 ранга Г.П. Ясницкий, по- мощник командира А.В.Степахин, командиры боевых частей – капитаны 2 ранга Б.Н. Кононенко, Ю.С. Пронин, Б.М.Кононенко, Л.Г.Дядченко, С.Л.Васильев и другие. Дела пошли в гору.

Умел Пыков организовать свой труд, умел организовать и труд своих подчиненных. Скоро все на корабле уже знали, что если командир берется за какой-то вопрос, то он обязательно доведет его до логического конца.

Многим из членов экипажа «Киева» помнится, что когда, после принятия дел и обязанностей, командир приказал принести приказ о назначении суточного наряда и вахт, а затем был сыгран «Большой сбор» и прозвучала команда:

«Провести проверку по подразделениям», в строю стояло чуть больше 400 матросов и старшин срочной службы, а их было на корабле 980. После этого было сделано пять построений, последний раз, в строю стояло уже 750 человек (вахта 230), затем был произведен разбор с соответствующими офицерами и в заключение, была сказана многозначительная фраза «Отныне так будет всегда». Умение выделять главное – безопасность плавания, обеспечение полетов самолетов и вертолетов, меры безопасности при применении в море оружия, сохранение жизни моряков – это были главные составляющие его командирской деятельности.

Многим «киевлянам» вспоминается декабрь 1978 года, когда мы вышли из родного Североморска в Средиземное море. Тогда уже на выходе из Кольского залива поднялся сильный ветер вперемежку со снежными зарядами. Когда же авианосец повернул, как выражаются североморцы, «за угол», ветер усилился, до 50 м/сек. Корабль покрылся ледяным панцирем, штормовыми волнами разбило пополам корабельный баркас.

Почти на всем переходе мы переходили из одной штормовой зоны в другую, крен корабля в отдельные дни составлял до 34 градусов, нелегко было нести ходовые вахты, особенно в машинно-котельном отделении электромеханической боевой части. По приходу в Средиземное море специалисты заметили, что в надстройке по швам образовались трещины. И все это время Пыков провел на мостике, лишь изредка меняясь с командиром бригады контр-адмиралом Е.А.Скворцовым.

Четкие команды командира, короткие выступления по оценке обстановки вселяли уверенность  в экипаж, это было важно еще и потому, что впервые в море тогда вышло более 300 молодых матросов, много новичков было и в летно-техническом составе.

Владимир Николаевич был человеком с характером. Не- просто складывались взаимоотношения с командиром, особенно на первых порах и у меня. Про себя думал, что со временем все станет на место, главное, чтобы не страдало дело. Спустя месяца три пришло понимание друг друга, может, и он лучше понял меня, видя отношение к своим обязанностям, к людям, стали работать согласованно, да и отношения стали дружескими, а этот фактор на корабле немаловажный.

Мне везло на командиров, на «Грозном» это был капитан 1 ранга Волин Александр Корнейчук, на «Киеве» ка- питан 1 ранга Владимир Николаевич Пыков – это были командиры-профессионалы высшей пробы, которые жили кораблем, его заботами и нуждами, за плечами которых была действительно настоящая флотская служба. Прошло много времени, с обоими встречаемся, есть что вспомнить, остались у меня в душе самые теплые человеческие отношения, думаю, это взаимно.

Под началом Пыкова вошло в практику ежедневное подведение итогов социалистического соревнования между боевыми частями и службами, в дни полетов главным критерием становилось обеспечение их безопасности. Выставлялись места, оценки, были выработаны свои критерии с учетом специфики корабля.

Командир лично разработал положение о лучшем вахтенном офицере, подготовил программу их обучения, к занятиям с ними привлекались флагманские специалисты, командиры боевых частей. В корабельной мастерской были изготовлены знаки вахтенных офицеров 1, 2, 3 класса, которые вручались по итогам дальнего похода. Об этом опыте было в свое время рассказано на страницах журнала «Морской сборник».

В дальнем походе не было практически ни одного дня, чтобы после подведения итогов не зачитывался приказ о предоставлении 2-3 матросам краткосрочного отпуска с выездом на Родину. Как-то на мостике Пыков, обращаясь ко мне, заметил: «Александр Александрович, мы с тобой много поощряли и почти никого не наказываем!».

Но ведь действительно, на боевой службе моряки как- то подтягивались, более добросовестно относились к несению вахт, нарядов, совершенствовали свои специальные знания, и не пустая это фраза «Дальние походы – школа боевого мастерства». И этот добрый настрой в экипаже поддерживало командование крейсера с походного штаба. С Владимиром Николаевичем Пыковым работать было трудно, но интересно. Его работоспособность, внутренняя собранность заставляла и меня, как заместителя по политчасти, вместе с полит работником, секретарем парткома капитан-лейтенантом В.Ю.Черновым искать новые формы и методы работы со всеми категориями экипажа, которые бы способствовали повышению морального духа экипажа. На

наш взгляд, это удавалось. Командир был строг и неравнодушен, когда узнавал, что матросы и офицеры недовольны качеством приготовления пищи, организацией дополнительного ночного питания (а такие факты бывали), нехваткой посуды в столовых, организацией помывки экипажа, ведь в море все эти вопросы далеко не праздные.

Распорядительность командира в этих вопросах была очень важна,от этого зависело и настроение моряков. Впоследствии после«Киева» Пыков закончил Военно-морскую академию и прибыл в эскадру на должность начальника командного пункта. Наши пути вновь пересеклись – я тогда был начальником политотдела эскадры, встреча для обоих была радостной и  приятной.

Что еще характерно для Пыкова, так это то, что он умел в сложной обстановке сохранять полное хладнокровие и выдержку, принимая решение, всегда советоваться с комбригом, учитывал мнение специалистов, если речь шла о каких-то экстренных ситуациях, а таких на «Киеве» хва- тало (1978 -1981 гг.).

«Главное, – отмечает в своих воспоминаниях Владимир Николаевич Пыков, – высшее моральное удовлетворение в службе я получил, будучи командиром «Киева». На мой взгляд, нашему многочисленному экипажу под моим командованием удалось вывести корабль в передовой корабль, который по своему существу, был первым настоящим авианосцем в составе Северного флота.

Благодаря первенцу авианосного флота наша морская авиация получила статус корабельной. Сотням летчиков- палубников дала путевку в небо взлетная палуба нашего авианосца.

После увольнения Пыкова со службы мы встречались с ним в Североморске, в Севастополе, куда он приезжал из Сочи, при этом Пыков всегда выражал свое удовлетворение службой на авианосце «Киев».

Прав был Адмирал флота Советского Союза С.Г. Горшков, говоря: «Море, флот, корабли вошли в нашу жизнь властно и стали неразлучными нашими спутниками. Таков закон жизни: «Тот, кто в молодости приобщился к флоту, проникся сознанием святости своего долга, навек остается с морем…». Эти слова целиком и полностью относятся к капитану 1 ранга В.Н. Пыкову и ко всем офицерам корабля.Только за первые десять лет службы авианосец «Киев» провел в морях 1232 ходовых дня, пройдя за это время более 240 тысяч миль, что соответствует 11 кругосветным плаваниям. 10 раз корабль выполнял задачи боевой службы в Антарктике. За эти 10 лет с палубы «Киева» было выпол- нено 4258 самолето и 9154 вертолето-вылетов, причем все без аварийных происшествий. А потому закономерно, что 6 июня 1985 года, в году 40-летия Великой Победы начальник Главного штаба ВМФ СССР адмирал В.Н. Чернавин экипажу авианосца «Киев» в ознакомление его заслуг перед Отечеством торжественно вручил орден Красного Знамени и Краснознаменный флаг.

ТАРК «Киев» стал первым послевоенным надводным военным кораблем, удостоенным столь высокой награды. В этой награде большая заслуга его бывшего командира В.Н.Пыкова и всех тех, кто в эти годы служил вместе с ним.

У поэта В.Гривдева есть чудесные строки, которые от- носятся к капитану 1 ранга В.Н.Пыкову, ко всем нам военным морякам, в том числе тем, кто служил на первом советском авианосце «Киев».

Прошли такие в океанах мили, Оставив след в истории самой.

Мы Родиной, присягой, флотом жили И нам судьбы не надобно иной!






«БЫЛ ОЧЕНЬ ТРЕБОВАТЕЛЕН»

Слово о командире. Б.Бочаров, командир отделения радиометристов СКР – 22 Северного флота.





 Мне довелось служить на СКР-22, когда Владимир Николаевич Пыков был помощником командира корабля в звании капитан-лейтенанта. Особенно запомнился 1965 год, когда перед выходом из ремонта нашего корабля для выполнения ходовых испытаний – задач К-1, К-2, случи- лось ЧП – треть экипажа оказалась в госпитале с дизентерией. В том числе и я. На лечении я находился в одной палате с командиром корабля капитаном 3 ранга Художидковым, который был виновен в том, что случилась такая ситуация, но он ушел от ответственности. На корабле много дней шла медицинская проверка, брались анализы у больных с помощью так называемых «телевизоров». По результатам проверки были разжалованы до старших лейтенантов помощник командира В.Н.Пыков и старший механик В.В.Фетюшкин за то, что якобы на камбуз была подана техническая вода. Пыков получил первое партийное взыскание и понижение в звании, однако для нас моряков срочной службы он был великолепным офицером, подтянутым, опрятным в форме, требовательным по отношению к морской рабочей форме личного состава. Особенно требовал знаний по книжке боевой номер, устройству корабля, материальной части радиотехнической службы и так далее.

Я благодарен за требовательность командира к морякам, соблюдение дисциплины, правильное назначение на корабельные должности личного состава срочной службы, знание материальной части оборудования и вооружения. Все это вместе взятое является боеготовностью корабля.

Северный флот лично для меня остался не забываем, а капитан 1 ранга Пыков Владимир Николаевич – легендарным командиром пяти кораблей, особенно ТАВКР «Киев», которым он командовал в 1978-1981 гг. Во время боевой подготовки в 1981 году «Киев» награжден вымпелом МО СССР «За мужество и военную доблесть», а в 1985 году награжден орденом Боевого Красного знамени с вручением Краснознаменного военно-морского флага. В этом большая заслуга В.Н.Пыкова.

Под его руководством многие офицеры боевых частей в дальнейшем стали командирами кораблей, бригад соединений. В то время Военно-морской флот возглавлял Главком Горшкова – он был у штурвала ВМФ более 30 лет, знал и очень высоко ценил неординарные качества Пыкова как военного судоводителя, разработавшего и внедрившего немало очень важных инструкций для офицеров боевых частей, вахтенных офицеров, которые необходимы для несения боевой службы в морях и океанах по защите наших интересов.

Эта книга воспоминаний будет интересна тем, кто служил в ВМФ, испытал на своей шкуре морские штормы, многомесячные боевые службы в морях и океанах. А также будущим поколениям молодых парней, которые хотят посвятить свою жизнь Военно-морскому флоту России. Они почерпнуты из воспоминаний ветерана много полезного.



«ГОРЖУСЬ, ЧТО СЛУЖИЛ С ПЫКОВЫМ!»

Слово о командире. П.Тюрин, старшина команды ДУК




 Службу я начинал на Северном флоте, на крейсере «Мурманск» в БЧ-2 ДУК левый борт 4 башня. Служить на крейсере мне было легко. До службы два года я работал на транспортных судах речного флота Омского СРЗ, окончил школу ДОСАФ по специальности «комендор». Командиром нашей батареи был старший лейтенант Мачулин А.Б., комдивом Спиридонов В.Н., командиром БЧ-2 Исмагилов А.Б. Естественно я имел представление о корабле и орудиях, не было только опыта стрельбы.

Осенью нам назначили нового командира – капитана 2 ранга Пыкова В.Н. Жизнь на корабле оживилась. Артиллеристы вместо физзарядки тренировались холостыми болванками весом 32 кг. Повысилась дисциплина, форма подгонялась (подшивалась) под каждого матроса. Од- нажды был строевой смотр и командир спросил у комбата «Что на голове у матроса?» Комбат ответил «бескозырка».

«Это не бескозырка, а коровий шлепок» – сказал командир. В 1976 году отправили нас в Кронштадт для ремонта днища корабля. После ремонта вернулись в Североморск. В мае 1978 года мы узнали, что идем с дружеским визитом во Францию в порт Бордо. Началась подготовка корабля и строевая подготовка. Однажды меня вызвал командир Пыков В.Н. Я зашел в каюту и увидел, что перед ним лежит лист бумаги с написанными на нем фамилиями.

Он протянул мне лист бумаги и я прочитал там свою фамилию. Командир сказал, что не сможет мне ничем помочь. В связи с тем, что отец у меня был судимый. Фран- цию мне посетить так и не пришлось. Я был отстранён от похода.

В 2006 году я нашел своего командира, который проживал в городе Сочи на улице Чебрикова. Был несколько раз у него в гостях, мы подолгу общались. Владимир Николае- вич очень много и подробно рассказал мне про службу на ТАКР «Киев», естественно, вспоминали и службу на крейсере «Мурманск».

Я горжусь тем, что служил с Пыковым В.Н. и другими офицерами крейсера «Мурманск»: Мачулиным А.Б., Спиридоновым В.Н., Ярыгиным В.С., Исмагиловым А.Б.

Курсант Военно-морского училища

Окончил среднюю школу без медали. Учительница биологии поставила мне итоговую четверку по «Основам дарвинизма», за мою патологическую нелюбовь к земледелию, что выражалось в систематических прогулах практических занятий по вскапыванию и прополке грядок на пришкольном участке. Я мало опечалился такому финалу и стал усиленно готовиться к поездке в Ленинград для поступления в Высшее военно-морское училище им. Фрунзе. Подготовка заключалась главным образом в том, что с утра до вечера я пропадал на пляже, прекрасно понимая, что такой возможности, в таком количестве мне уже больше не представится. В отношении поступления в училище я был настолько самоуверен и наивен, что гадал только о том, каким буду в первой десятке по результатам сдачи вступительных экзаменов.

Поехал поступать в училище с двумя школьными товарищами, одного из которых, как ни странно, звали Анатолий Чубайс. До Питера доехали благополучно и, не успев насладиться красотами Великого города, попали в каменные коробки старейшего военно-морского заведения России. Первое, что нас удивило – конкурс пятнадцать человек на место, который, впрочем, уменьшился почти вдвое после медицинской комиссии. Отчислены были и два моих товарища. Мог быть отчислен и я. Артериальное дав- ление от волнения и смены климатических поясов подскочило до 135. Спас меня оказавшийся рядом начальник медсанчасти полковник Куприянов. Узнав, что я из Сочи, он дал команду записать мне давление 120/80, сказав, что таким оно будет уже через два-три дня. И он оказался прав. И сейчас, спустя почти 50 лет, артериальное давление у меня именно такое.

После медкомиссии конкурс стал восемь человек на место, и начались вступительные экзамены. Тогда мы, конечно, не знали, что руководством страны принято решение о значительном сокращении Вооруженных сил и набор в 1955 году был всего 150 человек, по 50 человек на факультет. Принято считать, что сдача экзаменов – это лотерея (без взятки, конечно), но я так не считал и не считаю. Случайность может быть, но она может снизить оценку лишь на один балл, не более. На тему о сдаче вступительных экзаменов в наши ВУЗы можно написать немало опусов и научных, и трагических, и даже комических. Но вопрос в другом – достаточны ли такие экзамены, где экзаменаторы узнают, что на данный момент помнит абитуриент, т.е. выборочно определяют его поле данных по тому или иному предмету. Мне могут возразить: «А задачи, а примеры?». Но это то же самое – объем информации о методах и способах их решения. Если решить их достаточное количество перед экзаменами, что называется «набить руку», то успех тебе обеспечен. Повторяю, о взятках, симпатиях и антипатиях, не говоря уже о шпаргалках, мы здесь не говорим, берем, так сказать, экзамены в чистом виде.

Каждый род деятельности, каждая специальность требует от человека определенных врожденных способностей, это главное, а также определенного уровня информированности для поступления в ВУЗ или занятия трудовой деятельностью, это вторичное. Так вот, на экзаменах в ВУЗе, вступительных или выпускных проверяют выборочно это вторичное, а о главном, задатках на генетическом уровне никто не думает. Представьте себе, что гениальный Сахаров стал бы командиром взвода. Я думаю, что кроме смеха, в лучшем случае улыбок подчиненных и ярости начальни- ков он бы не вызвал. А троечник в ВУЗе Франклин Делано Рузвельт стал выдающимся Президентом Соединенных Штатов, четырежды избравшимся на этот пост.

Казалось бы, совершенно очевидно, что главный экзамен для определения деятельности человека должен заключаться в анализе его врожденных качеств. Но это у нас не делается. Мало того, абсолютное большинство руководителей всех уровней даже не понимают этой необходимости. Они начинают разбираться и анализировать врожденные качества, когда молодой специалист приходит к нему после ВУЗа работать, и успевает в кратчайший срок наломать массу дров. Особенно, и в первую очередь, это касается тех, у кого в подчинении оказываются люди. Возникает вопрос:

«Что же и как делать?».

К счастью изобретать велосипед нам не нужно. Американцы, к примеру, уже много десятилетий назад выработали методику селекции специалистов для своих фирм, начиная со школьной скамьи. Этой селекцией, как правило, занимаются ушедшие в отставку по возрасту топ менеджеры. Они знакомятся с учениками общеобразовательных школ за один – три года до их выпуска и подбирают с помощью учителей необходимых им кандидатов, число которых к выпуску, естественно, уменьшается. Постепенно исключаются те, которые по своим врожденным качествам не подходят к предполагаемой их трудовой деятельности. Бывшие топ менеджеры в течение одного-трех лет изучают своих юных подопечных, уделяют им достаточно много времени, некоторые даже организуют и проводят с ними школьные каникулы. С отобранными таким образом выпускниками заключается контракт, и они обучаются в ВУЗе за счет фирмы. Во время обучения в ВУЗе фирма продолжает их изучение и заключает новый контракт на определенный срок уже для практической работы. Не потому ли управление на всех уровнях, производительность, качество продукции делают фирмы США исключительно конкурентоспособными. Эта длительная, скрупулезная «экзамена- ционная» работа с кадрами с лихвой окупает затраты на нее. У нас в стране в 70-ых годах академиком Л.Колмогоровым была предпринята попытка (по другой методике) селекционировать математически одаренных детей. Но это начинание партийными боссами было разгромлено. По их мнению, все должны быть равны. Вопрос о рас- познавании генетической наклонности юноши к той или иной трудовой деятельности очень сложен и не под силу подавляющему числу родителей и тем более самому юноше. Для этого нужны опытные, одаренные (именно одаренные) специалисты. Примитивные тесты на профпригодность, применяемые во многих ВУЗах, этот вопрос ни в коей мере не решают. Они не в состоянии выявить такие черты характера как его твердость, целеустремленность, трудолюбие, способность к лидерству и так далее и

тому подобное.

Вопрос о том, каким образом необходимо проводить главный экзамен на предмет определения целесообразно ли обучать абитуриента данной специальности пока остается открытым главным образом потому, что его никто не хочет решать. Хотя еще в 60 – 70-х годах прошлого столетия была предпринята попытка: прошедший по конкурсу обычных экзаменов абитуриент на один год направлялся служить на корабли ВМФ и лишь после этого зачислялся на первый курс соответствующего Военно-морского училища. Практически за этот год никто его квалифицированно не изучал, хотя в конце года малоопытный командир группы (батареи) писал на него примитивную характери- стику. А на самом деле главным, было – захочет ли сам абитуриент в дальнейшем учиться.

На практике все оказалось не квалифицированно, примитивно, бессмысленно и вредно, так как количество желающих поступать в военно-морские училища резко сократилось. Так, что и сегодня вопрос отбора абитуриентов по главному качеству остается открытым и не только для военных вузов, но и всех остальных. Выработка относительно дешевой, но эффективной методики в этом вопросе является насущнейшей задачей подбора кадров, которые, как мы знаем, решают все.

Таким образом, на традиционных экзаменах (я имею в виду и современное тестирование) проверяется лишь второстепенное качество абитуриента – его осведомленность в определенных вопросах, сильно искаженная взятками, шпаргалками, симпатиями, антипатиями и так далее. Результат экзаменов в то время еще сильно зависел от спортивного мастерства абитуриента. Если ты перворазрядник, а тем более чемпион среди юношей в масштабе области или большого города в видах спорта, культивировавшиеся в высших военно-морских учебных заведениях, то экзамены для тебя были формальностью, на всех экзаменах тебе ставили пятерки. Не обходилось и без курьезов. Об одном из абитуриентов узнали, что он чемпион Москвы по боксу среди юношей, лишь тогда, когда он сдал все пять экзаменов исключительно на тройки и, набрав 15 баллов, подлежал отчислению, но был зачислен курсантом, хотя проходной балл был 22-23. В 1955-1959 годах он стал в Питере основным конкурентом будущего олимпийского чемпиона и обладателя кубка В.Баркера. Попенченко, который тогда учился в Военно-морском пограничном училище. Зачем нужны были готовые спортсмены? Это было хобби командования училищ. Мы, курсанты, понятия не имели кто среди ВУЗов первый по успеваемости, по научной работе и так далее. Но каждый знал кто лучший в плавании, гимнастике, боксе, борьбе и так далее, кто победитель спартакиады ВУЗов.

О постановке физподготовки в училище надо сказать особо. Наверное, ни в одном учебном заведении страны не уделялось столько внимания физической подготовке (кроме специализированных на спорте ВУЗов, конечно). Я, начавший заниматься плаванием на 2-м курсе в 18 лет, на третьем в 19 стал чемпионом военно-морских учебных заведений баттерфляем (дельфином). Ставший министром обороны Г.К. Жуков довел уровень физподготовки до высших пределов. Судите сами. После побудки мы делали физзарядку и совершали десятикилометровый кросс или марш-бросок. На все это отводился час. Все это ежедневно, кроме воскресенья. Кроме того было два двухчасовых специализированных занятия в неделю, где мы практически осваивали: плавание, гимнастику, бокс, борьбу, штангу, баскетбол, волейбол. В училище был свой бассейн, и это значительно упрощало решение задачи – моряк должен уметь плавать. Причем занимались с нами и тренировали сборные училища известные стране мастера, участники первенств Европы, мира, а тренером по водному поло был вратарь олимпийской команды СССР на играх в Хельсинки, где наши команды впервые приняли участие в Олимпийских играх. Требования к курсантам были очень жесткие – не выполнивших установленные нормативы отчисляли на флот. Причем, невзирая на лица. Помню, от- числяли курсанта 3 курса нашего факультета, сталинского стипендиата. Он уже рассчитался с вещевой службой и ходил с вещмешком. Лишь в последний момент начальник училища дал ему еще один месяц, чтобы он выполнил норматив по плаванию. Курсант чуть ли не переселился в бассейн и норматив все-таки выполнил. Это спортивная эпопея в училище зарядила меня на всю жизнь. В дальнейшем я уже ее без спорта не представлял.

Экзамены я сдал успешно, правда, в первую десятку не попал, оттеснили спортсмены. И к первому августа 1955 года нас привезли в военный лагерь форт Ино на северном берегу Финского залива для прохождения курса молодого бойца. По напряженности и я бы сказал, беспощадности этот курс был замечательным. Нами руководили офицеры и сверхсрочники, прошедшие отечественную войну и знав- шие чему и как нас учить. Стрельбы из карабина Симонова и автомата Калашникова, метание боевых гранат, марш- броски, практическое освоение тактики взвода (в основ- ном на брюхе), гребля и хождение под парусом на ялах и баркасах, ежедневные строевая и физическая подготовка. Многие поначалу не выдерживали, но отступать было некуда и через пару недель большинство стало справляться с нагрузкой. Тогда я понял, что не зря нас в школе заставляли сдавать нормативы на значок ГТО.

Общая физическая подготовка оказалась просто необходимой. Кормили нас хорошо, добротно, но основное чувство, которое почти постоянно владело нами, было чувство голода. Обед или ужин длился у нас максимум 2-3 минуты. За это время мы сметали со столов все до последней крошки. Свободное время проводили у продовольственного ларька, где покупали это продовольствие и тут же съедали. Главными предметами нашего вожделения были булки, коржики, колбаса, конфеты и особенно сгущенное молоко. Сгущенка была для нас не только продуктом, но и предметом для соревнований. Сейчас трудно себе предста- вить, что я мог слопать сразу три банки сгущенки по 410 г. Но в этих соревнованиях я был далеко в хвосте, чемпион съедал восемь банок, причем без всяких последствий. Последствия случились у другого чемпиона, который при установлении рекорда по пожиранию коржиков на девятнадцатом коржике почувствовал себя настолько плохо, что его отвезли в госпиталь, где установили, что у него заворот кишок.

Грамотность и интенсивность нашей подготовки дали себя знать. Мы многому научились, окрепли, научились терпеть, освоили азы воинской дисциплины. В училище мы возвратились к 1 сентября, а 2 сентября приняли присягу и, наконец, наши бескозырки украсили черные ленточки с золотыми буквами и якорями. Мы были счастливы и горды.

Начались учебные будни. Здесь, как и в лагере, абсо- лютное большинство наших начальников и преподавателей прошли жестокую школу войны. Поэтому учебный процесс был достаточно эффективным, носил практический характер. Нашей учебной роте особенно повезло – командиром ее был назначен капитан 3 ранга А.П. Михайловский. До войны моряк торгового флота, со средним образованием, во время войны стал командиром торпедного катера в звене, впоследствии дважды Героя Советского Союза С.О.Шабалина, когда он воевал еще на Балтике. В одной из атак немецкого конвоя катер Михайловского получил прямое попадание снаряда. Экипаж катера считали погибшим и Михайловского представили к званию Героя Советского Союза посмертно. Но спустя некоторое время тяжелораненый Михайловский был найден на песчаном пляже и ему дали лишь орден Ленина, но зато живому. Лишь много времени спустя по-настоящему мы оценили его талант педагога-воспитателя, он им родился. Но уже тогда, видя некоторых командиров-самодуров или неумех в других ротах мы понимали, как нам действительно повезло.

Несколько слов о Александре Осиповиче Шабалине. Он пришел к нам в училище (когда я был на третьем курсе) на должность заместителя начальника нашего минно-торпедного факультета с должности командира бригады торпедных катеров. Мы были потрясены такой несправедливостью. В связи с тем, что за спортивную работу отвечал именно заместитель начальника факультета, а я был фи- зоргом факультета, я постоянно контактировал с ним. Этот фантастически храбрый человек был фантастически скромен, деликатен, обаятелен. Он не обладал жестким характером, необходимым для руководства коллективом, в частности соединением. Так зачем же командованию надо было ставить его на командные должности? Ведь существует масса достойных должностей, где у офицера нет подчиненных. Курсанты его не просто любили – боготворили. Зато командование относилось к нему по-хамски. Один лишь пример. Капитана 1 ранга Шабалина назначают начальником суточного караула от училища на гарнизонную комендатуру и гауптвахту. От училища шли строем до комендатуры. Представляете – впереди строя идет дважды Герой Советского Союза в соответствующей амуниции. На мосту лейтенанта Шмидта случайно этот строй встречает Михайловский. Он решительно разоружает Шабалина, на- девает всю амуницию на себя и ведет строй караула далее по маршруту. Конечно, при этом было сказано немало соответствующих слов в соответствующие адреса.

Курсанты роты были из самых разных семей, разных способностей, разного возраста (от 17 до 23 лет), разных национальностей, вообще были очень разными, но усилиями главным образом командира роты через короткое время мы стали единым, довольно дружным коллективом. Жесткая воинская дисциплина, а она была тогда по настоящему жесткой, первый год ощутимо отражалась на нашей психике, а отсюда и на настроении и поведении. Видимо поэтому у меня к учебе появилась определенная апатия, настоящего старания в учебе не было, по 30-40% предметов получал четверки, а по ОМЛ (основам марксизма-ленинизма) на сессии получил тройку. Это была первая и последняя тройка в жизни, полученная мною на экзаменах, которую впрочем, пришлось впоследствии исправлять для получения красного диплома. В общем, на первом курсе, особенно первого полугодия, настроение, мягко выражаясь, было не очень приподнятым.

Одолевали мальчишеские мысли, ну, например: «Почему командир отделения (курсант 3 курса) разговаривает со мной казенным, официальным языком, делает дурацкие (с моей точки зрения) обидные замечания, хотя он всего на два года старше?». Поначалу угнетало все: необходимость по команде ложиться спать, по команде вставать, по команде следовать в строю в столовую, хотя последнее мы делали с энтузиазмом. Но время делает свое дело. Постепенно мы определились с друзьями, втянулись в учебный процесс, стали привыкать к военной дисциплине.

Офицеры – преподаватели, как я уже упоминал, почти все прошедшие войну, учили нас добротно, с упором на практику, но своеобразно. По окончании обучения мы были готовы практически выполнять обязанности командира группы (батареи)…, при ведении боевых действий,но понятия не имели об организации и методах боевой подготовки, о ее документах и правилах их ведения, о принципах боевой и повседневной организации корабля, не знали даже, что такое, «книга корабельных расписаний» и что «книжка боевой номер», которую нам давали на практике, является выпиской из нее. После выпуска из училища мы не знали, как организовать боевую подготовку подчиненных и что она из себя представляет. И это при том, что ежегодно мы проходили трехмесячную практику на боевых кораблях.

Практика эта была организована плохо. Мы были пред- ставлены самим себе, поскольку для корабельных офицеров были просто обузой. Главное – не ставились конкретные задачи, цели на эту практику, она никак не организовывалась, никак не контролировалась, никаких зачетов, никаких экзаменов. Корабельные офицеры использовали курсантов как оформителей документации (в которую мы не вникали), стенгазет, боевых листков и так далее. Были попытки училищных офицеров принять у нас зачеты по флажному семафору, по клотику (владение азбукой Морзе). Совершенно ненужное, бессмысленное занятие. Единственно полезным делом была штурманская практика, организовавшаяся офицерами кафедры навигации и мореходной астрономии. Но, решая штурманские задачи, ведя неплохо прокладку, по выпуску мы не имели понятия об элементарных вещах, необходимых вахтенному офицеру. Будучи вахтенным офицером на эскадренном миноносце «Сведущий», который стоял на Большом Кронштадтском рейде (лето 1960 г.), я имел приблизительные представления о своих обязанностях. На мостик поднялся командир эсминца А.М.Калинин (будущий командующий Черноморским флотом), в хорошем настроении:




Ну, как дела, Пыков?

Нормально, тов. Командир.

Как контрольные пеленга?

Какие контрольные пеленга?

Настроение командира изменилось на 180 градусов.

Плана якорной стоянки с контрольными пеленгами, с нанесенными на нем опаснейшими старинными подводными рядами на стесненном рейде не было. Я совершенно не понимал, зачем контролировать место корабля, коль он стоит на якоре. Зато определить место корабля по солнцу, по звездам, по береговым ориентирам, по радиопеленгу мог быстро и точно.

За время всех наших корабельных практик и мичман- ской стажировки я так и не узнал (да и не стремился), в чем же заключается работа корабельного офицера.

Огромным и, наверное, главным недостатком нашего обучения являлось полное отсутствие программ по управлению коллективом. Поэтому даже талантливые (как потом выяснилось) выпускники поначалу набивали себе достаточное количество шишек как руководители своих подразделений.

По Райкину выпускнику института, пришедшему на конкретную работу, говорили: «Забудь, чему тебя учили!». Нам же забывать ничего не надо было, мы просто ничего не знали о том, как практически надо работать.

Как обладатель красного диплома я просил меня направить на Северный флот. И меня направили. Но в управлении кадров СФ начались сложности – меня пытались засунуть куда-нибудь подальше от Североморска на малые корабли. Вопрос решился неожиданно. Начальник физподготовки флота, узнав, что я пловец (чемпион ВМУЗ) и ватерполист, в течение пяти минут решил с кадровиками о назначении меня на ЭМ «Сведущий». На корабле я сразу попросил выдать мне зачетные листы: на допуск к управлению подразделением, на допуск к дежурству по кораблю, на допуск к вахте на якоре (корабль стоял на ремонте, поэтому вахта на ходу была не актуальна). Сроки 2-3 месяца. Первые два допуска я получил через три недели, третий – через полтора месяца. При сдаче зачетов меня ожидала масса неприятностей. Флагманским специалистам и другим принимающим зачеты вечно было некогда, а моя настырность их раздражала, и я становился чуть ли не их врагом. Но на официальных мероприятиях (прежде всего на партийных собраниях) меня, ставили в пример и моя нахрапистость, оказывается, их не раздражала, а радовала (по их словам). Принимали зачеты формально, спустя рукава

– лишь бы отделаться от лейтенанта. Никакой ответственности за наши знания и навыки не несли, а отсюда и отношение. Никому и в голову не пришло спросить с флагманского штурмана за то, что я сдавший ему зачет, понятия не имею об элементарных вещах.

Через месяц я уже самостоятельно исполнял обязанности дежурного по кораблю, хотя, если честно, практически готов к этому не был. Но обстоятельства были таковы, что это дежурство несли 4-6 офицеров и оно, было изматываю- щим. Дежурный по кораблю и дежурный по низам имели право отдыхать, меняясь с часа ночи до 5 часов утра, т.е. максимум по два часа за сутки дежурства. Поэтому уже с утра дежурный был крайне вял, а к обеду еле держался на ногах. До дежурства ли ему было! Это я по собственным ощущениям. А я имел преимущества перед другими офицерами – мне был 21 год и был прекрасно подготовлен физически и старательно поддерживал форму.

Печально было то, что такой порядок устанавливал не какой-нибудь командир-самодур, а руководящие документы и в первую очередь «Корабельный устав». Говорят, что уставы написаны кровью. В основном так. Но положение о дежурстве было написано идиотом. Будучи командиром большого противолодочного корабля, крейсера, авианосца я самовольно установил порядок, когда с нуля часов до 5.30 дежурный по кораблю и дежурный по низам отдыхают, а, дежурство несет другой офицер, который затем отдыхает в течение дня по своему усмотрению. Офицер этот назначался не спонтанно, он заранее знал об этом и готовился. А штатный дежурный, нормально выспавшись и отдохнув, бодро нес службу до конца.

Как я уже упоминал ранее, мне пришлось столкнуться со многими вещами, о которых я понятия не имел. И прежде всего организация качественной боевой подготовки. Я впервые увидел журнал боевой подготовки (ЖБП), тетрадь боевой подготовки старшины, впервые узнал, что такое тренировки по специальности, тренировки на боевых постах, одиночные, частные и прочие боевые учения.

Я не знал, как написать рапорт, как составить разнообразные отчеты и так далее не знал, что делать с подчинен- ными, когда они что-то нарушают, или наоборот отличаются в лучшую сторону. Конечно, я знал, что в первом случае надо наказывать, а во втором поощрять. Но как? Как вести себя с подчиненными (ласково, грозно), как конкретно с каждым? И эта, казалось бы, нехитрая наука оказалась самой сложной, самой трудно усвояемой. И учила этой науке сама жизнь, других толковых учителей, к сожалению не было.

Большим достоинством военной службы является то,что офицер проходит все ступени службы (или почти все) снизу до верха. Поэтому, он лично на каждой ступени испытывает соответствующие ощущения, то есть набирается практического опыта, который в управленческой деятель- ности незаменим.

Один пример. Зима, ночь, Кильдинский плёс, ветер 12м/сек. ЭМ «Сведущий» пытается подойти и ошвартоваться к наливному танкеру «Волхов» и заправиться мазутом и водой. Командир трижды пытался выполнить этот маневр. А я, командир швартовной команды, легкомыс- ленно плохо одевшись и особенно обувшись, стоя на промерзшей стальной палубе медленно замерзал. Я-то рассчитывал, маневр займет не более 15 минут. Замерзал снизу вверх. Дошло до того, что перестал чувствовать ноги, чуть ли не до колена.

В дальнейшей своей службе, когда стал определенным начальником, я болезненно относился к плохо обутым и одетым вахтенным, караульным и так далее и особой жесткостью к их начальникам. А по поводу швартовки я сказал себе – когда буду командиром корабля (в этом я не сомневался) владеть кораблем, в том числе швартоваться, буду в совершенстве.

Будучи командиром крейсера «Мурманск», я систематически швартовал его к причалу №7 Североморска и никогда не пользовался буксирами. Ни до меня, ни после никто этого не делал. Командуя авианосцем «Киев», к танкерам или кораблю комплексного снабжения для принятия жид- ких и твердых грузов траверзным способом подходил только самым полным ходом при траверсном расстоянии не более 50 метров. Для установки 2-3-х «дорог» требовалось не более 15 минут.

Вообще экипажу очень нравится, когда его корабль отличается от остальных в лучшую сторону, но особенно когда это касается маневров корабля, в том числе швартовки, отхода от причала, постановки на бочку и так далее.






Большой противолодочный корабль «Смышленный»

Командир БЧ-2-3. Молодой лейтенант

В связи с тем, что Хрущев сокращал Вооруженные силы на 1 млн. 200 тысяч человек было принято решение эс- минц «Сведущий» законсервировать (потом, правда, отмененное) и меня назначили строящийся в Калининграде противолодочный корабль. Впоследствии эти корабли были переклассифицированы в сторожевые. Должность моя называлась командир БЧ-2-3 и насчитывала довольно большое количество личного состава. В артиллерийской боевой части было 12 человек (с приписными -30), в минно торпедной (противолодочной) – 11 (с приписными -26). Для лейтенанта это многовато. И если противолодочное оружие я знал хорошо, то об артиллерийском имел довольно смутное представление, а точнее – вообще его не имел. Спаренные автоматические в двух башнях 76-мм установки только начали поступать на вооружение кораблей ВМФ. Все старшины и матросы прошли обучение и стажировку на заводе-изготовителе и свою технику знали не в пример мне. Энергично взявшись за изучение артустановок и боезапаса, я довольно быстро достиг необходи-

мой квалификации.

Знакомство с экипажем (в основном с офицерами и сверхсрочниками) началось для меня своеобразно. Я сразу попал на партийное собрание, где разбиралось «дело» начальника медслужбы фельдшера – капитана. «Дело» заключалось в следующем. Возвращаясь, домой под сильным градусом, он перепутал дома, зашел в чужую квартиру (хозяйка готовила на кухне) и в грязных ботинках

улегся на парадно застеленную кровать. Когда его обнаружила хозяйка, он спал настолько крепко, что разбудить его она не смогла и вызвала милицию, а милиция комендатуру. Командир корабля оказался колоритной и своеобразной личностью. Был он чистокровным евреем, но ни от кого это не скрывал и не комплексовал по этому поводу (а те времена этому способствовали). Обладал довольно сильным характером и ясным умом (в трезвом состоянии). Все недостатки у него были чисто русские, да и вел он себя по русски, особо не задумываясь об этом. Главный его недостаток – лень, она намного снижала его потенциальные возможности. Выпивал он тоже вполне по-русски, и по количеству принятого на грудь и по частоте этих принятий. Левин обладал приличным чувством юмора, причем оно появлялось даже тогда, когда он шутить не собирался. При- мер: совещание офицеров, кто-то что-то сделал вразрез инструкции. К виновнику: «Ишь, каждый сам себе Бетховен!

Выговор!».

Мне так и не удалось выяснить, какие понятия он имел о Бетховене, хотя в дальнейшем я стал его помощником (командира, не Бетховена). Иногда Левин возвращался из города на корабль и ближе к полуночи в заметном подпитии, садился в каюте и требовал, чтобы прибывающие из увольнения в город матросы и старшины срочной службы докладывали о прибытии и замечаниях (если они есть) ему. Если ему казалось (на его нетрезвый взгляд), что прибывший в подпитии, он брал его увольнительную и на обратной стороне рисовал звездочки, количество которых, по его мнению, соответствовало степени подпития. А на утро разбирался с этими звездами. Естественно нередки, бывали казусы. Так боцман, который с рождения не выпил ни одной рюмки, был «награжден» командиром тремя звездами. Возмущенный такой несправедливостью он написал жалобу на командира его начальнику – командиру дивизии. В жалобе он указал, что звезды ему поставлены несправедливо, а сам командир находился под четырьмя звездами (последнее было справедливо). Сбитый с толку «звездной» жалобой, командир дивизиона (человек умный и мягкий) пришел разбираться на корабль. Разобравшись, долго смеялся, факт наличия звезд у Левина уточнять не стал, но Левин это занятие бросил. Нет не пить бросил, прекратил принимать увольняемых в нетрезвом виде.

Помощником командира был капитан-лейтенант Елисеенко. Огромный (110 кг. бывший боксер-тяжеловес) с удивительно голубыми глазами. Был он крайне добрым, но и крайне вспыльчивым. Откровенность его поражала, наивность тоже. Умом и эрудицией не блистал, был тугодумом, реакция замедленная. В общем, профессию он выбрал себе неудачно. Благодаря его незлобивости относились мы к нему хорошо, снисходительно. Особенно он не любил работать с документами, заполнять их. Для этого ему нужно было предельно сосредотачиваться, хотя для других эта работа была пустяковой рутиной. Однажды младший механик лейтенант Жуков пытался обратиться по какому-то поводу к помощнику командира, когда тот заполнял журнал боевой подготовки. При этом он немного мычал. Жуков: «Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться!» Помощник делает отмашку левой рукой, (мол, отвали) продолжая писать правой и мычать. Жуков упорствовал, и отваливать не хотел. После трех-четырех обращений Жукова, помощник со злобой швырнул ручку, встал, схватил Жукова за грудки и теперь уже швырнул так, что тот вылетел из каюты, где сидел я. Кстати, Жуков там в ней проживал. Чуть придя в себя, он сел писать жалобу на помощника командира, где среди прочего показал, что сначала Елисеенко его швырнул на койку, но потом передумал и вышвырнул из каюты.

Командир, разбирающийся с жалобой, пытался выяснить у помощника, что тот задумал и почему передумал. Елисеенко на этот вопрос ответить не смог. Кстати Жуков, коренной питерец, был довольно интеллигентным человеком. Играл на фортепьяно, купил кларнет и учился на нем играть по вечерам. Это очень раздражало командира. Наконец он не выдержал и выгнал Жукова из офицерского отсека. И Жуков нашел место, где его вообще никто не слышал – герметичную кабину для управления газовыми турбинами. Вой газовых турбин мощностью 30 тысяч лошадиных сил в кабине был почти не слышен. Тем более кларнет из кабины. Остроумия Жуков тоже лишен не был. Когда пришел начальник политотдела и рассказал на- сколько это правильно, Сталинград переименовали в Волгоград, Жуков задал только один вопрос: «Как нам теперь называть Иосифа Виссарионовича, Волгин, что ли?». Реакцию начальника политотдела представьте сами.

Замполит командира был маленький, юркий, плясал в художественной самодеятельности. Это был капитан – лейтенант Борисов. Качествами пропагандиста и агитатора он не обладал, зато успешно «стучал», как потом оказалось, на командира. Юную актрису Доронину почему-то считал проституткой. Во всяком случае, когда он вошел в каюту старшего механика и увидел на столе под стеклом вырезанный из «Огонька» портрет актрисы, то сразу отреагировал: «Что это за порнография?! Кто поместил сюда эту проститутку?» Механик пояснил, что это собственность проживающего с ним в каюте штурмана лейтенанта Синицына. Борисов приподнял стекло, решительно вытащил из под него Доронину и, скомкав ее, выбросил в мусорную корзину и совершенно довольный покинул каюту.

Появившемуся позже штурману механик рассказал о происшествии. Синицын вытащил Доронину из мусорки, тщательно разгладив портрет, вновь поместил его на прежнее место. Через пару дней все повторилось, но теперь Бо- рисов изорвал Доронину в клочки. Штурмана при этом опять не было. Появившись, он аккуратно (штурман!) наклеил клочки на чистый лист бумаги и Доронина вновь, стала узнаваема. Третий раз замполит посетил эту каюту уже в присутствии самого штурмана и, увидев воскресшую Доронину, с угрозами в адрес Синицына бросился к столу, пытаясь окончательно уничтожить «порнографию».

Но не тут-то было! Штурман решительно встал на защиту Дорониной, началась рукопашная схватка. Оба упали на палубу каюты. Подошедший механик пытался су- дить схватку, а затем разнял «борцов». Особых последствий для штурмана не было. Видимо здравый смысл, и чувство юмора командира корабля сыграло свою роль.

Командиром боевой части связи и радиотехнической службы был старший лейтенант Павлов. Был он импульсивен, решения принимал мгновенно и в большинстве случаев не оптимальные. Возвращаясь из ресторана на корабль (а корабль стоял у причала завода) Павлов повздорил с охраной завода, которая отказалась его пропускать в нетрезвом состоянии. Обладая солидной физической силой, он выдернул из-за барьера охранника и швырнул его на пол. А затем вступил в рукопашную с прибежавшим нарядом караула. Силы были неравны и Павлова повязали. На следующий день, протрезвев, он обошел всех охранников и настолько эмоционально и искренне извинился перед каждым, что заслужил любовь охраны и теперь его пропускали на завод без предъявления пропуска. Павлова теперь знали в лицо.

Находиться в компании с Павловым во внеслужебной обстановке, особенно когда речь шла о застолье, было довольно опасно. После трех рюмок он начинал жестикулировать, говорить громко, а то и кричать, хватал вилку и начинал искать задницу, в которую, по его мнению, эту вилку надо было воткнуть. Все это, конечно, заканчивалось скандалом, а иногда и дракой. Поэтому, «отдыхом» с Пав- ловым я для себя «завязал», так же поступили лейтенанты Жуков и Синицын. Летом 1962 года корабль вышел на ходовые испытания. Испытания шли тяжело. Как все новое техника и оружие требовали доработки. И их систематически проверяли. Испытания закончили лишь в следующем году.

Меня постоянно одолевало страстное желание получить допуск к управлению кораблем. И я самозабвенно готовился и сдавал соответствующие зачеты и экзамены. Правда, программа подготовки (и объем ее, и особенно тематика) были не то что несовершенны, но откровенно убоги и глупы. Но это сейчас с высот своего опыта, а тогда я этого не знал, и узнать не мог.

Меня, старшего лейтенанта, вместе с командирами кораблей вызываливштабфлотадляэкзаменационнойпроверкинадопуск к управлению кораблем. И я этим очень гордился. Правда дела в штабе флота шли с переменным успехом (и не только у меня одного). Но если у командиров не хватало порой теоретических зна- ний, то у меня – элементарного жизненного опыта. Я пытался доказывать экзаменуемым меня офицерам штаба, давно оторвавшимся от кораблей, свою правоту(я действительно был прав), чем крайне раздражал некоторых.

Мой командир, опытный Левин посмеялся надо мной и сказал: «Вот я сдавал начальнику минно-торпедного от- дела, я ответил правильно, но он сделал мне замечание. Я извинился и сказал, что я не прав. Он мне поставил «пять». Да, если бы ты сказал, что у нас на корабле не один торпедный аппарат, а три. Я бы согласился. Ты сюда пришел не за знаниями, а за оценкой. Так и получай ее». И хотя я понимал, что он прав, но до конца своей службы не научился соглашаться с глупостями своих начальников. А допуск к управлению кораблем в бытность мою командиром боевой части мне так и не дали, несмотря на сданные экзамены. Получил я его лишь с назначением на должность помощника командира корабля. Зато быстро, через четыре месяца при положенных двенадцати.

Однако получение допуска совершенно не значит, что ты действительно умеешь управлять кораблем с приемлемым процентом безопасности. Когда меня назначили командиром первого сторожевого корабля (СКР-26), то командование сразу же стало выпускать меня в море само- стоятельно, без «дядьки». Считалось, что я грамотный командир, четвертый год имею допуск к управлению кораблем. Я и сам тогда себя считал морским волком, хотя фактически больше, чем на щенка не тянул. И только благоприятное стечение обстоятельств избавило меня от многочисленных неприятностей.

С самого начала службы я пытался формализовать свою работу, однако опыта службы не было и это не совсем получалось. Поначалу я и не понимал четко, что же я хочу. Считалось, что служебная деятельность корабельного офицера настолько разнообразна, что не поддается никакой формализации. Однако интуитивно я чувствовал, что это не так. Постепенно я стал понимать, что сначала надо твердо знать, что требуют руководящие документы, от каждого члена экипажа и систематизировать их. Практически на кораблях никто не знал всех требований этих многочисленнейших документов, не систематизировал их и не задумывался над этим. И вот я задумался и с помощью опытных офицеров соединения и флагманских специалистов стал эти требования систематизировать. Все это постепенно превратилось в зачетный лист, где определялось (со ссылкой на документ и даже его страницу), что должен знать и уметь каждый член экипажа от матроса до командира корабля. Из этих индивидуальных зачетных листов их обладателям становилось ясно, что он должен сделать, чтобы полноценно выполнять свои обязанности.

 Второй документ (для офицеров и некоторых мичманов) превратился в перечень функциональных обязанностей. На основании требований все тех же руководящих документов там указывалось, что ты должен делать на такой-то должности ежедневно, еженедельно, раз в месяц и так далее или в иные сроки. Все это привязывалось именно к должности. Если же офицер исполнял дополнительные функции (не- штатный дознаватель, выписывающий военно-перевозочные документы и так далее), то и эти обязанности заносились ему в перечень функциональных по должности.

Вначале все это было не полно, сформулировано несовершенно, но с приобретением опыта документы станови- лись вполне приемлемыми. Командуя третьим кораблем (большой противолодочный корабль «Смышленый»), я имел комплекты вполне добротных документов.

Перечень мероприятий, необходимых выполнить перед выходом корабля в море и, особенно перед дальним походом, боевой службой слишком обширен, чтобы держать его в голове. Конечно, почти все это определено в руководящих документах, но их множество. А во вторых, существуют моменты, которые не отражены ни в каких документах и знаем мы о них из собственного опыта. Поэтому все эти требования мы сводим в контрольные листы готовности корабля, боевой части к плаванию, к выполнению соответствующего боевого упражнения и так далее. Система контрольных листов исключала невыполнение каких-то требований по их незнанию, а могла быть только по недобросовестности соответствующего командира. С течением времени контрольные листы совершенствовались, детализировались. Когда я плавал на кораблях эскадры в качестве флагмана, контрольный лист для корабля первого ранга достигал десяти страниц.

С переходом корабля на Северный флот меня назначили помощником командира корабля, обязанности которого я и так периодически и подолгу исполнял. Поэтому невыполнением должностных обязанностей, ни в отношениях с командиром Левиным не возникало. Возникли они с прибытием на корабль нового командира. Фамилия его Худо- жидков, почти исчерпывающе его характеризовала. Дополнительно: провинциально-крестьянская внешность, такой же язык, полная противоположность нашему представлению о бравом морском офицере. И хотя сволочью он не был, у меня он вызывал крайнюю антипатию (да и у других тоже). Я пытался управлять экипажем самостоятельно, но это вызывало у него болезненную ревность. В общем, начались служебные мучения.

Самой колоритной фигурой из командования нашей бригады был, конечно, начальник штаба Крылов. Умный, грамотный, энергичный он имел одну, довольно неприятную черту – по каждому пустяку кричал, иногда впадая в раж. Однажды утром он пришел к нам на корабль, что- то ему не понравилось и он начал свою песню. Мы уже привыкли к этому и выслушали его молча и терпеливо. Закончив свои тирады, Крылов решительно пошел в гальюн, который находился тут же рядом в нашем крошечном офицерском отсеке. Мы остались стоять в этом отсеке, ждем – может быть еще кто-нибудь скажет. Крылов выходит из гальюна и мы с ужасом видим – он весь в дерьме, видимо в собственном, от лба и до колен… К ужасу в нашей реакции примешалось нечто веселенькое. Тем не менее, рекомендовали душ, кабина которого находилась тут же. Не раздеваясь, Крылов встал под горячие струи. Сухую одежду ему принесли – мы не злопамятные. В этот день начальник штаба больше не кричал, не ругался. Вообще мы его больше в тот день не видели. Стали разбираться, в чем дело. Дело оказалось на редкость простым. Поломался санитарный насос, подающий воду на смыв унитаза дав- лением две атмосферы. Старший механик, заботясь об офицерах, подключил санитарную систему к противопо- жарной, а там, давление десять с половиной атмосфер. Испытания новшества провел Крылов.

Поисково-ударная группа из трех сторожевых кораблей нашей бригады под командованием капитана 2-го ранга Крылова заканчивала очередной этап боевой подготовки, корабли направлялись в базу. Баренцево море, февраль, ночь, ветер, заряды снега. Ходовой мостик у кораблей открытый. Рядом с командиром и вахтенным офицером – сигнальщик. Лишь периодически просматривая ходовые огни. Крылов вручает семафор сигнальщику для передачи его на идущий в кильватер СКР. В семафоре: «У флаг-штурмана сегодня день рождения. Сообразите четверостишие. НШ.» Дело в том, что на этом корабле находился флагманский врач бригады майор Белозеров, настоящий поэт, впоследствии ставший профессиональным. По приходе в базу Крылов вызывает Белозерова, диалог:

Виктор Петрович, ну, давайте ваш стишок.

Какой?

Ну, вы мой семафор получили?

Давайте четверостишие.

Причем здесь четверостишие?

Крылов, свирепея: «Дайте-ка сюда полученный семафор!». Белозеров вытаскивает из кармана скомканный бланк семафора, разглаживает его ладонью и протягивает Крылову. Тот читает: «У флаг-штурмана сегодня день рождения. Сообразите на четверых и тише. НШ». Четверостишие на заданную тему Белозеров все же сообразил к сроку. Забавный, но абсолютно характерный случай произошел у нас в октябре 1964 года. В связи со снятием Н.С. Хрущева с должности генерального секретаря КПСС. Основными действующими лицами на корабле по этому поводу были замполит с соответствующей фамилией Свистунов и секретарь партийной организации корабля старший механик Филюшкин. Свистунов был типичным замполитом: достаточно глупый, поверхностный, ну и конечно лицемер и демагог, своего мнения не имел никогда. Вася Филюшкин был ему полной противоположностью: достаточно умный, абсолютно честный, до невозможности принципиальный, систематически и искренне повышал свой общественно-политический кругозор. Вот и тогда утром, собираясь на корабль, добросовестно прослушал последние известия, из которых узнал о снятии Хрущева. Придя на корабль, Филюшкин вырезал фото Хрущева на стенде политбюро и спустился в офицерский отсек. Встретив там Свистунова, Филюшкин, держа в руках фото Хрущева, заявил, что всегда ему не доверял, что он болтун и дурак. Свистунов побледнел и стал истерично кричать на Филюшкина, мол, что он себе позволяет. Вася поняв, что замполит еще ничего не знает, стал заводить его еще более. Свистунов нервно и быстро оделся и побежал, именно побежал докладывать об этом неслыханном происшествии начальнику политотдела. Вернулся он довольно быстро, потускневший, испуганный. Обращаясь к Филюшкину:

«Василий Васильевич, что ж ты меня не предупредил, представляешь, что мне начпо сказал?» Мы представили. После подъема флага сразу же был организован митинг, где замполит сурово обличал снятого Хрущева.

В мае 1965 года наш СКР – 22 прибыл в Калининград на завод «Янтарь», где был построен, для текущего ремонта. А к концу этого ремонта меня настигла первая настоящая неприятность. События разворачивались так. Свыше двадцати человек на корабле заболели дизентерией. Прибыла флотская комиссия. Не выявив истинных причин, решили, что виновата техническая вода, которую дали по питьевой магистрали.

Здесь у меня опять сказалось отсутствие жизненного опыта, да и натура сказалась. Корабль готовился к ходовым испытаниям, четверть экипажа находилась в госпитале (командир сбежал туда тоже). Я же принимал временное пополнение с других кораблей, готовил корабль к ходовым испытаниям. У членов флотской комиссии, которые почти ежедневно посещали корабль и составляли акт, видимо сложилось впечатление, что главный тут я, а несчастный командир в госпитале. Я тогда еще не знал, что, чтобы уйти от ответственности, надо лечь на больничную койку. В общем, финал такой – я и старший механик приказом Главнокомандующего ВМФ СССР были разжалованы до старших лейтенантов. Для меня это был страшный удар. Ведь до этого за служебную деятельность меня только хвалили, ставили другим в пример. И вдруг, без всякого перехода!

Я всячески пытался найти правду. Тогда я еще не знал, что эти бесполезные попытки просто смешны. Судьба распорядилась так, что я имел возможность обратиться непосредственно к заместителю начальника Главной инспекции МО СССР адмиралу Шибаеву. Принял он меня очень спокойно, даже ласково. Выслушал. Весело взглянув на меня, сказал, коснувшись пальцами своих звезд на погонах: «Я тебе верю, ты не виноват. Видишь у меня три звезды, но я не могу идти к вашему Главкому и сказать ему, что он не прав, подписав этот приказ. Сколько ты уже маешься по этому поводу? Полгода? Успокойся, служи, через полгода в звании восстановят и все будет хорошо».

Я очень благодарен адмиралу Шибаеву, я действительно успокоился. Через полгода меня восстановили в звании, а еще через месяц назначили командиром сторожевого корабля СКР-26.

Командование СКР -26

Наш СКР-26 считался на соединении неплохим кораблем, таким он оказался и в действительности. До меня

им командовал капитан 3-го ранга Бокий, бывший полит- работник, сдавший на допуск к управлению кораблем. И такое бывает. Человек он был умный, порядочный и смелый (с начальниками), что среди наших офицеров бывает довольно редко. К подчиненным он относился доброжелательно, экипаж платил ему тем же. Меня же на корабле приняли настороженно.

Как потом выяснилось на соединении, обо мне ходила сомнительная слава крайне жесткого и решительного человека. Видимо я таким и был, но старался, всеми силами старался, быть предельно справедливым к подчиненным. В общем, холодок настороженности вскоре прошел. Началась напряженная работа. Для каждого члена экипажа подготовили зачетные листы, из которых они, наконец, узнали полный объем знаний и навыков по исполняемой должности. Офицеры определились с полным объемом своих функциональных обязанностей. Внедрение всей этой теории в практику прошло довольно безболезненно и быстро. Почти 90% экипажа составляла срочная служба, служили четыре года. Встречались и 26 – 28- летние (у кого была отсрочка). Крайне важно было сделать так, неформальные лидеры в коллективе стали формальными, то есть, назначить их на должности старшин команд, командиров отде- лений, избрать секретарями комсомольской организации. В короткое время мы эту работу провели, и управляемость экипажа стала заметно лучше. Секретарь комсомольской организации корабля могучий 95 – килограммовый старшина настолько был авторитетен, что его слово было намного весомее слов молодых лейтенантов. Увольняемых на берег он почти всегда инструктировал и ни одному увольняемому не могло прийти в голову безобразничать на берегу, спрос был суров и относились к нему серьезно. Особую роль на корабле стал играть спорт. Сам я в училище был чемпионом высших военно-морских учебных заведений по плаванию, играл в водное поло. Волейбол, баскетбол. На корабле я просыпался в половине шестого (за полчаса до общего подъема), пробегал свои пять километров и делал усиленную физзарядку. Постепенно ко мне стали присоединяться другие и вскоре со мной бегала уже треть экипажа. Организовали футбольную, баскетбольную, волейбольную команды, давали им время на систематические тренировки. Особенно всех нас впечатлила победа наших баскетболистов в финале над командой крейсера. Это притом, что у нас штатная численность экипажа 110 человек, на крейсере – 1166. Все это способствовало сплочению экипажа, ответственности каждого перед коллективом. И это не дежурная болтовня, а так оно и было. Сам я участвовал в тех видах, где позволяло мое умение.

Волейбол, баскетбол, плавание, бег, перекладина. Капитанами команд были лучшие, и я беспрекословно выполнял их указания. И эта дисциплинированность весомо повышала мой авторитет. После двухчасового обеденного перерыва моряки выходили в полусонном состоянии, и нужно было длительное время, чтобы привести их в рабочее состояние. Вопрос решили просто и быстро. На построение стали выходить в рабочем платье даже зимой и сразу на причал, не мешкая, весело пробегали не менее километра, а затем уже строились для развода на работы и занятия.

Кое-что об офицерах. Самой колоритной фигурой среди них был замполит Воденеев. Потомственный Питерец, впитавший в себя культуру этого города. Одаренный организатор, из него бы получился прекрасный режиссер. Речь у него была правильная и одновременно яркая. Как политработник был грамотный и совершенно нетипичный. Эки- паж к нему относился хорошо, несмотря на один его недостаток – пьянство. Все мы, конечно, выпивали, но он делал это чаще, больше, а главное в самые неподходящие моменты.

Старший механик считался официально (и справедливо) лучшим инженер-механиком дивизии. Однако как руководитель коллектива, как организатор был, безусловно, слаб. Не родился он с этими качествами. При любой поломке он тут же переодевался в рабочий комбинезон и тут же со своими подчиненными приступал к устранению неисправности. Когда я его впервые спросил: «А вы разобрались из- за чего, при каких обстоятельствах произошла поломка, кто виноват, какие меры приняты к виновному?». Механик отвечал, что это не главное, сделаем это потом. Но и потом этого не делал.

На радостях по устранению неисправности никто не бывал наказан, тщательный разбор происшествия не проводился. У лучшего инженер-механика дивизии поломок было больше всех. Пришлось самому вмешиваться и раз- рушить эту порочную систему, в связи с тем, что офицерам при обучении в училищах не давали даже элементарного понятия о предмете управления людьми, абсолютное боль- шинство из них понятия не имело, что это самое управление зиждется на принципах обратной связи. Они даже не задумывались о принципах и технологии управления коллективом. А принцип этот прост – сделал человек хорошо – поощри его, сделал плохо – накажи. Но все это в обяза- тельном порядке. Безусловно, не все так просто, всегда существует множество нюансов, оттенков и все это надо учитывать. Но основа – обратная связь.

Однажды мой механик – отличник меня крепко подвел перед лицом обожаемого мною командира дивизии контр- адмирала Соловьева. Дивизия в полном составе выходила на учения. Кораблей было много. Потому на инструктаже мы получили исчерпывающий план отхода кораблей от причалов и построения для выхода из Кольского залива. Когда подошла наша очередь отходить, и я попытался это сделать, мне из ПЭЖа (поста энергетики и живучести) – командного пункта БЧ-5 доложили, что сейчас не могут исполнить команды, но вот-вот неисправность будет устранена.

Вот-вот продолжалось минут десять. Из-за нас сломался утвержденный порядок выхода кораблей. Я получил несколько замечаний от Соловьева, в последних чувствовалась явная досада. Я сбежал с мостика в кормовое машинное отделение. Там оба механика и трое старшин зачарованно смотрели на валоповоротное устройство главного дизеля. Это червячная передача, с его помощью вручную перед запуском проворачивают главный дизель (6000 л.с.). И в этот раз дизель вручную провернули, а отсоединить от вала вало – поворот забыли. При запуске дизеля он был намертво заклинен валом. Специалисты думали, как бы его отсоединить. Мне хватило десяти секунд, чтобы оценить обстановку. Я приказал автогеном отрезать кронштейн, на котором держался вал поворот. Через 15 секунд на моих глазах вал поворот грохнулся в трюм.

Пока я добежал до мостика главный дизель был запущен, мы отошли от причала. Так, что помимо квалификации всегда нужна решительность.

Помощник командира – был мягкий милым, обаятельным человеком, из штурманов. Он так и остался штурма- ном и существенной роли в жизни экипажа не играл. Отношения в коллективе складывались исключительно теплые и искренние, что решать задачи боевой подготовки и повседневной жизни значительно проще и делали мы это с видимым удовольствием. Признак хорошего дееспособного коллектива состоит в том, что даже долгое отсутствие руководителя почти не сказывается на функционировании организации. Постепенно я все меньше и меньше вмешивался в повседневную жизнь корабля, и экипаж продолжал полноценно функционировать.

Вопросы боевой подготовки и в первую очередь выполнение боевых упражнений решались успешно. Хотя однажды при стрельбе по воздушной цели я пережил несколько неприятных минут. Стреляли мы по мишени ПМ-6Г, представляющую из себя инертную бомбу. Ми- шень 16 сбрасывается с высоты 5-6 км, пикирует на корабль, а на высоте 500 метров у нее раскрывается парашют. Стрелять по мишени можно лишь при ее пикировании, после раскрытия парашюта стрельба запрещена. Опера- торы стрельбовой станции захватывают и сопровождают самолет и после сброса мишени должны перейти на ее сопровождение. В этом состоит основная трудность, и опасность. Опасность перепутать цели – самолет и мишень. Как правило, прямых попаданий в мишень не бывает.

Во-первых, она мала, а во вторых пикирует на корабль с огромной скоростью. После выполнения стрельбы опускающуюся в море на парашюте мишень корабль поднимал на борт. Добросовестные командиры сдавали мишень и парашют в ВВС флота для дальнейшего использования. В этот раз стреляли мы при сплошной низкой облачности. Все шло хорошо. Операторы самолет сопровождают, раз- деление цели наблюдают, докладывают, что уверенно сопровождают мишень. Я дал разрешение на открытие огня. Отстреляли. Все внимание на приводнение мишени, обычно ее белый парашют виден хорошо. И вдруг, из облаков кабельтовых в десяти от корабля вырывается нечто объятое пламенем и падает в воду. Самолет, который должен был сделать доклад, что пересек наш курс и уже находится с другого нашего борта, молчит. Мысль – сбили самолет! Запрашиваем сами самолет – ответа нет. Мысль укрепляется! И вдруг еще через минуту самолет отвечает, у него неполадки радиостанции. Эти полторы минуты показались мне вечностью. Редчайший случай – прямое попадание в мишень.

Сколько бы ни говорили, что главное в службе уровень боевой подготовки – все это лукавство. Нас оценивают на- чальники, а по отношению к своим подчиненным они, как правило, ленивы. Чтобы проверить физический уровень боевой подготовки начальнику надо иметь соответствующий уровень квалификации, а главное самому изрядно потрудиться. Зато внешний вид корабля, внешний вид и подтянутость личного состава видны сразу. На это я обращал первостепенное внимание. Корабль выгодно отличался от других и тем и другим, и это сразу настраивало начальников на соответствующий лад.

Шел 1967 год, приближалось пятидесятилетие тогда Ве- ликой Октябрьской социалистической революции. Командованию надо было что-то преподнести к этому юбилею. Политотдел дивизии в категорической форме потребовал от нас, чтобы корабль к 7 ноября стал «отличным». Тогда имелось положение об «отличных» кораблях, а в дивизии

и вообще в Североморске «отличных» кораблей не было. Я пытался возражать: корабль вышел из ремонта лишь в конце июня, на всю боевую подготовку оставалось четыре месяца, а в момент постановки этой «отличной» задачи всего два. Однако политотдел был непреклонен, и мы стали изучать «Положение об отличных кораблях». Ничего особенного там не было, просто надо было служить, как это требуют уставы и другие руководящие документы. Экипаж, надо сказать, принял это известие с энтузиазмом. И вообще постановка этой задачи на экипаже сказа- лась благотворно, вопреки моему скептицизму. Командование и политотдел мы конечно не подвели и после многочисленных проверок в конце октября корабль объявили отличным. Меня почему-то, наградили значком ВЛКСМ, я его подарил секретарю комсомольской организации ко-

рабля. Вот он его действительно заслужил.

В отпуск в этом году меня отпустили только после начала нового учебного года (он тогда начинался с 1-го декабря). А настоящий Новый год я встречал в Сочи. По возвращении из отпуска меня ожидал сюрприз не из приятных. Замполита Воденеева сняли.

Выше я упоминал уже, что самым слабым местом его было пьянство в самый неподходящий момент. Так случилось и в этот раз. Воденееву позвонили из политуправления флота и предупредили, что прибывший из Москвы представитель политуправления ВМФ СССР хочет познакомиться с отличным кораблем и с ним лично. Воденеев в этот момент был трезв. Зато к прибытию этого самого представителя был пьян изрядно.

Что его подвигло мы так и не узнали. Возможно длительное ожидание представителя. В общем, остался я без товарища и замполита. Нет, нового замполита нам назначили, но это был молодой лейтенант, а значит, пустышка на ближайшие три-пять лет. Да Воденеева не смог бы заменить и опытный, так как люди таких способностей встречаются редко.




Крейсер «Мурманск»

Формирование экипажа для строящегося СКР – 98

Следующий 1968 год мы благополучно отплавали, подтвердили звание «отличного» корабля. А вот весной 1969 года меня вызвал командир дивизии контр-адмирал Соловьев и попросил, именно попросил, набрать в экипаж для строящегося в Калининграде сторожевого корабля, принять его и привести в Североморск. Необходимость этого он объяснил тем, что неопытные и мало способные офицеры, назначенные в качестве командиров строящихся кораблей, с обязанностями справляются плохо и приносят массу неприятностей командованию дивизии. Соловьев пообещал, что с прибытием меня в Североморск я сразу буду назначен командиром большого противолодочного корабля.

О Соловьеве надо сказать особо. Внешне он был похож на русского былинного богатыря. Мощная, высокая фигура, светлые волосы. Характер твердый, решительный, начальников не боялся, держался с ними с достоинством, управлял соединением умело, слово свое всегда держал. Это был один из немногих начальников, которого я искренне уважал. Поэтому я без раздумий согласился на его предложение.

Формирование нового экипажа дело хлопотное, непростое и требует от командира искусства и определенного опыта. Причем методы подбора офицеров, сверхсрочнослужащих и срочной службы разные. Офицеров назначают

«сверху», считаясь с мнением командира на 20-50%, со сверхсрочниками надо беседовать самому и при их согла-

сии упрашивать командование соединения назначить в свой экипаж. Сложнее всего со срочной службой, численность которых составляет 80-85% экипажа. Процедура здесь такова – командование соединения дает разнарядку кораблям по специальностям и их количеству, которое надо поставить в новый экипаж. Большинство командиров стараются «спихнуть» далеко не лучших матросов и старшин. Я знал только двух командиров, которые понимали все трудности формируемых экипажей и отправляли туда действительно лучших. Это был я и несравненный Павел Григорьевич Пунтус, командир гвардейского БПК «Гремящий», у которого я был старпомом. Пунтус беседовал с каждым отправляемым, которые, как правило, уходить с корабля не хотели, так как уважали и любили своего командира.

Офицерский состав у нас оказался такой: я – капитан 3- го ранга с десятилетним стажем в офицерской должности, помощник и старший механик – старшие лейтенанты с трехлетним стажем, остальные – лейтенанты без всякого стажа, в том числе и замполит. В общем, мне было совершенно ясно, что классическая схема управления здесь не- уместна и мне необходимо, управляться самому, доходя до матроса. Это было возможно, так как штатная численность экипажа составляла всего 120  человек.

При постройке корабля мы активно учились у строивших корабль инженеров-строителей, дисциплину я поддерживал жестко, экипаж считался лучшим в соединении строящихся кораблей. Однажды старший строитель (ответственный сдатчик) корабля обратился ко мне с просьбой взять на экипаж покраску корабля, т.к. в покрасочном цехе не хватает рабочих и они не могут выделить должное количество маляров, а, следовательно, сроки выхода на ходовые испытания срываются. Эту работу нам оплатят на- личными, а всю бухгалтерию он берет на себя. Тогда капитализма не было, а социализм за такую авантюру предусматривал солидные сроки. Но я согласился. Корабль мы покрасили быстро и очень качественно – для себя же старались. Администрация цеха и завода была в восторге. Они попытались так же покрасить следующий корабль, но их ожидало горькое разочарование. Ни командир, ни экипаж с этой, в общем, то пустяковой задачей не справились. Краску и материалы израсходовали, но покраску не закончили, а на то, что покрасили, было страшно смотреть. Заводу все пришлось переделывать. В результате, большой перерасход материалов, срыв сроков выхода корабля на ходовые испытания. Но это случится позже и не с нами. У нас все шло хорошо. Деньги (около 9000 рублей) нам выдали без промедления. Расходовать их мы поручили комиссии, за которой присматривал я и замполит. Приобрели телевизоры в кубрики, различный спортивный инвентарь, каждому срочнику хлопчатобумажный спортивный костюм. Риск был большой. Найдись хоть один недовольный командованием корабля и пожалуйся, конец был бы печальным. Но никаких жалоб ни в Калининграде, ни на Севере не было. Зато спорт поднялся на пару ступеней. Любимое занятие практически для всех была пробежка на голубые озера с последующим купанием. И хотя бежать надо было 11 километров, все это делали с энтузиазмом. Возвращались на корабль строем, с песнями. И это тоже всем нравилось. К концу 1969 года мы перешли в Балтийск и стали готовиться к переходу на Север. Перешли успешно, хотя погода зимой в Северной Атлантике исключительно суровая. Встретили нас очень тепло, корабль и люди были в прекрасном состоянии. Контр-адмирал Соловьев свое обещание сдержал, хотя был уже командиром седьмой оперативной эскадры. Представление на меня с назначением на высшую должность было послано без промедления.




Заправка кораблей на ходу в открытом море

Снятие с командирской должности

Готовились масштабные всесоюзные военно-морские учения к столетию со дня рождения Ленина. На Северный флот прибыл Главнокомандующий Военно-морским флотом СССР адмирал флота Советского Союза Горшков с группой адмиралов и офицеров Главного морского штаба. В это время у меня с корабля исчезает матрос. Поиски безрезультатны. Я вызываю водолазов обследовать дно у причала и вокруг корабля. Труп матроса находят и поднимают прямо на глазах случайно оказавшегося на причале Главкома и его окружения. За исчезновение матроса меня уже наказали – выговор и этим ограничились. Но опять, как у нас говорят, «неумение жить», то есть моя добросовестность обошлись мне дорого. Представление на меня на высшую должность вернули, а меня с должности командира СКР-98 сняли, а назначили в конце концов старпомом на гвардейский БПК «Гремящий», где командиром был уже упомянутый мною П.Г. Пунтус.

С командиром мне конечно, повезло. Павел Григорьевич обладал целым набором замечательных человеческих качеств: умный, абсолютно порядочный, высокопрофессиональный командир, человек редкого обаяния. Служить с ним было одно удовольствие. Пожалуй, у него был лишь один недостаток – излишняя мягкость характера. И то, это лишь с моей точки зрения.

Боевая служба в должности старпома на БПК «Гремящий»

Мое прибытие на «Гремящий» совпало с подготовкой корабля к боевой службе. В ноябре, как планировалось, мы на службу не вышли, а вышли лишь в начале января. Вначале задачей у нас было патрулирование на линии Оркнейские острова – Исландия. Около месяца Северная Атлантика проверяла нас на прочность. Крена менее 30 градусов практически не было, а максимальный доходил до 42 градусов. Готовить горячую пищу было невозможно, обходились сухомяткой. Спать отдыхающей смене было почти невозможно, но все-таки как то ухитрялись. Этот месяц измотал нас страшно. И когда нам поступило приказание следовать в Средиземное море, мы в едином порыве кричали: «Ура!». В сравнение с зимней Северной Атлантикой Бискайский залив нам показался просто лужей. Прошли Гибралтарский пролив. Как всегда – по учебной боевой тревоге. Эта предосторожность возникла после того, как в шестидесятых годах офицер одного из крейсеров прыгнул за борт в надежде добраться до берега Испании. Офицер утонул, но командование насторожил.

Средиземное море встретило нас и температурой воздуха до 25 градусов С. Мы встали на якорь в так называемой точке № 64 у берега Марокко. Здесь была скальная возвышенность в виде круга с диаметром 4-5 миль. Средняя глубина здесь была около 110 метров, а вокруг – 500 метров. В свободное время мы загорали, ловили на крючок рыбу. Загорать в феврале-марте для северян – это здорово. Кое-что о рыбной ловле. Вечером, после 22-х часов в мою

каюту постучали, дверь открылась, передо мной стоял матрос и, заикаясь, пытался что-то доложить. Я подумал самое худшее – что-то с кем-то случилось. Но когда он по-рыбацки развел руки, я понял, что речь о рыбалке. Я резво пошел на ют. Вся команда, кроме вахты была на юте и на вертолетной площадке над ютом. Течение в точке №64 все- гда было 2-2,5 узла. Матрос держал один конец лески, а на другом в течении безвольно болталась огромная рыбина. Леска была всего 0,6 мм, и как они вытащили эту рыбину на поверхность, было неясно, но было совершенно ясно, что вытащить на борт на этой леске невозможно.

Спустили на воду шлюпку, придерживая за носовой фал, подвели ее на ют к рыбине. Три матроса в шлюпке накре- нили ее к рыбине, крепко ее обняли и едва не зачерпнули бортом воду, втащили рыбу в шлюпку, затем подняли на борт в шлюпке и потащили на камбуз взвешивать. Весы показали 65 кг, но это было явно мало. Просто в суматохе мы сначала не заметили, что голова и хвост рыбы, свешиваясь с весов, лежали на палубе. Потом мы все-таки вы- яснили, что полный вес этого морского карася был 105 кг. Мы видели, что он был живой, но признаков жизни не подавал и позволял делать с собой что угодно. Но когда его положили на разделочный стол и кок попытался его разде- лить, он с такой силой махнул хвостом, что попав коку в челюсть, послал его в нокдаун. На следующий день этой рыбкой накормили весь экипаж.

Работа наша на боевой службе заключалась в поиске и слежении за иностранными подводными лодками, слежении за крупными (как правило, авианосцами) кораблями шестого флота США, участие в учениях пятой Средиземноморской эскадры ВМФ СССР, боевая подготовка корабля по курсу на текущий год. В свободное время, когда мы стояли на якоре, офицеры занимали себя по разному, но большинство предпочитало домино и шахматы. Я же до- ставший (именно доставший) «Теорию вероятности» Елены Вентцель с удовольствием занимался этим предметом. Сам дал себе задание конспектировать по десять страниц в сутки с тем, чтобы к концу боевой службы закончить конспектирование. И, в конце концов, мне это удалось. Надо сказать, что даже мое бытовое мышление значительно изменилось после этого курса. Теперь для всех перспективных, плановых событий я пытался определить вероятность того, когда и как, они произойдут и произойдут ли вообще. Но тут случилось событие, связанное с этой теорией, заставившее меня задуматься…

Однажды приходит ко мне начальник радиотехнической службы и бодро докладывает, что при замерах оборвался термобатиграф и ушел на дно точки №64, то есть на глубину не менее 110 метров на скалистое дно. Термо Бодиграф это цилиндр диаметром 10 см и длиной для замера температуры воды на разных глубинах. Все корабли пятой эскадры обязаны были раз в 6.00 часов делать такие замеры и докладывать на КП эскадры, чтобы там имели гидрологическую обстановку, что крайне важно для поиска подводных лодок. Второго термо бодиграфа у нас не было, но мы продолжали делать доклады, подбирая в них цифры по интуиции. Поступила команда сняться с якоря, разыскать авианосец «Франклин Рузвельт» и следить за ним. Все это мы добросовестно выполнили. Через сутки получили команду зайти в алжирский порт Оран. Сутки отстояли там и получили приказание встать на якорь в точке №64, что мы благополучно сделали. Вечером приходит ко мне начальник РТС с термобатиграфом в руках и докладывает, что зацепили его крючком при ловле рыбы. Теория вероятности говорит о том, что найти этот прибор при целенаправленном поиске, используя все технические достижения человечества, можно было с вероятностью не более миллиардных долей процента. Американцы более двух месяцев искали потерянную самолетом ядерную бомбу у берегов Испании. Бомба огромных размеров, место потери известно, привлечены для поиска огромные силы и средства, самые современные средства и то… А мы без всякой подготовки рыболовным крючком сразу же вытащили со дна моря. Вот тебе и теория вероятности.

В марте мы получили приказание произвести деловой заход в алжирский порт Аннаба. Планировался он сроком на неделю. Для 95% экипажа это была первая «заграница», Оран не в счет, там никого на берег не пускали. Все тщательно готовились и волновались. В Аннабе была большая русская колония – строили большой металлургический комбинат. Ничего особенного мы в Аннабе не нашли, а самым интересным были встречи с нашими «колонистами» и персоналом генконсульства. На наших концертах художественной самодеятельности при исполнении русских песен многие из них плакали, у остальных станови- лись теплые глаза. Лучшим подарком для них были селедка и черный хлеб, который мы сами выпекали.

Попав на пляж и определив на ощупь температуру воды (она оказалась 19 градусов С), мы тут же решили открыть купальный сезон. Гуляющие у моря французы сразу узнали в нас русских. Несмотря на приобретенную государственную самостоятельность, Алжир оставался сильно французским. Главная задача не только официальных и неофициальных визитов, но и деловых заходов дипломатическая, а, следовательно, и политическая. В увольнении на берегу и срочная, и сверхсрочная службы, и офицеры вели себя безукоризненно. Очень довольный генеральный консул устроил для нас большой прием в своей резиденции. И здесь мы так же оказались на высоте.

По окончании делового захода нас пришли провожать многочисленные новые знакомые. Было немного грустно. Начало апреля, солнце в Средиземном море уже припекает. «Гремящий» на переходе в очередную точку. На командирской вахте я. Наблюдаю, огромное скопление черепах, которые не очень- то пугаются корабля. Определяем, что это зеленые черепахи, то есть съедобные. Вызываю по трансляции на мостик умеющих хорошо плавать, прибыло несколько человек. Ложусь в дрейф. Опробываем умение плавать изъявивших желание, конечно со страховочным концом. Я всех забраковал. Решил ловить черепах сам, без всяких страховочных концов. В своем умении плавать я не сомневался, правда, опыта ловли черепах не было. В плавках с верхней палубы я командовал, какой дать ход, на какой курс ложиться, когда застопорить ход,погасив инерцию.

Охота началась. Я прыгал за борт, быстро, быстро на- стигал черепаху, нырнувшую или пытающуюся нырнуть. Я хватал ее сзади за панцирь и, работая лишь ногами, подплывал к борту корабля. Сверху мне подавали на конце чехол от палубной вьюшки, я запихивал туда черепаху, ее поднимали на борт. Операция с двумя черепахами прошла быстро и без накладок. А вот с третьей… Третья оказалась огромной. До борта корабля я доставил ее без происшествий, но в чехол я ее засунуть не смог. Притащил другой, более вместительный. В этот я ее все же засунул, но при выполнении этой операции я неосторожно повернул ее к себе брюхом и она своим тупым когтем, прошлась наискось по моей груди. Рана была неглубокая, но длинная и крови было много. На этом охота закончилась, трофеев было достаточно. Достаточно для того, чтобы всю кают- компанию накормить черепаховым супом. Об этом супе мы знали только то, что он существует, что очень дорогой и предназначен для гурманов. Как его готовить никто понятия не имел. Но суп все-таки сварили так, как если бы это была курица. Половина офицеров есть его, отказалась. Я лично съел полную порцию. Действительно суп напоми- нал куриный, сваренный из очень старой, жесткой курицы. Уже в Североморске из кулинарной энциклопедии я узнал, что этот очень сложный в приготовлении суп делается из зеленоватой студенистой массы из под панциря черепахи. Из одной черепахи готовится одно две порции, в зависимости от размеров черепахи. Больше мы черепаховый суп не ели.

Боевую службу мы окончили успешно и приступили к рутине боевой подготовки. Через пару месяцев нам объявили, что в сентябре должны в составе отряда нанести официальные визиты в Норвегию (Осло) и Голландию (Роттердам). Официальный визит это не деловой заход. Это действительно официальный дипломатический акт, требующий знаний, навыков и конечно, практического опыта, которого у нас не было, и быть не могло. Визиты наших кораблей в капиталистические страны в массовом порядке только-только начинались. Настоящего, квалифицированного, наглядного плана подготовки не было. Лишь годы спустя появился приказ Главнокомандующего ВМФ, где были собраны все положения дипломатического протокола. Тем не менее, мы готовились с помощью специалистов флота. Изучали порты и страны визита, обычаи стран, учились организовывать различные виды приемов. Большое внимание уделяли инструктажу всех категорий личного состава по поведению во время визитов, как на корабле, так и на берегу. Увольнение срочной службы на берег производилось «пятерками» (по пять человек),заранее формировались пятерки, подбирались старшие пятерок. С особой тщательностью готовилась и проверялась форма одежды, которой советские моряки по праву гордились. Приводили в высший порядок и сам корабль, зная, что он будет неоднократно посещаться иностранными гражданами. Экипаж все это делал охотно, с большим подъемом. В общем, несмотря на нашу неопытность, под- готовились мы, как показали итоги визитов не плохо. Первый визит состоялся в столицу Норвегии Осло. В день нашего прихода стояла великолепная солнечная погода. Берега Осло – фьорды были еще зеленые, на правом располагались дачи, их архитектура и размеры были скромными, но исключительная аккуратность и гармония с окружающей их природой впечатляли. Как потом нам пояснили, стройматериалы для их постройки завозятся только зимой, когда мороз скует землю, чтобы тяжелые грузовики не разбивали грунт. На каждой даче был высокий флагшток. Прибывший на дачу хозяин сразу же поднимал флаг, убывая, спускал его.

Ошвартовались мы в центре города у мэрии величественного темно-красного здания. Встретили нас хорошо, тепло, прежде всего, сотрудники нашего посольства. Посол оказался обаятельным, приветливым человеком и создавал соответствующую атмосферу нашему визиту. Несколько вещей произвело на меня особое впечатление. Прежде всего, бросались в глаза подтянутость, спортивность норвежцев. То, что страна с населением менее 5-ти миллионов человек занимает ведущее место в мире по зимним видам спорта – впечатляет. Я там встретил лишь одного полного человека – женщину, но она оказалась русской. То, что в Норвегии дети становятся на лыжи с 2-3 лет знают во всем мире. Но увидеть норвежцев в их собственной стране удается далеко не всем, а их вид впечатляет и даже вдохновляет.

Впечатлили меня патриотизм и толерантность населения. К стране в целом, к государству, к соседям они относятся как к членам своей семьи. Меня воспитали в уверенности, что советский народ самый патриотичный в мире. Оказалось это далеко не так.

Отношение норвежцев к своей работе тоже заслуживает внимания. Мы встречались с рабочими крупного частного предприятия. И у нас не сложилось впечатление, что они с ненавистью работают на пузатого буржуя. Наоборот, работа у них считается особой гордостью и выполнять ее нужно так, чтобы не уронить свое достоинство. Уже тогда, в 1971 году, выход на пенсию у мужчин был после 65 лет, у женщин – после 60. Это считалось нормальным, никто не жаловался.

Норвежцы высоко оценили скромность и дисциплинированность нашего личного состава, особенно матросов и старшин срочной службы. Пожаловались, что недавно бывший у них с визитом американский авианосец принес им массу неприятностей: пьянство, мордобой, разбитые витрины. Мы посоветовали не принимать таких гостей. Ответ: «О, они хорошо платят!». Да, за разбитую витрину у нас не смог бы заплатить ни командир корабля, ни командир отряда.

Небольшой группе наших офицеров показали норвежские фьорды. Зрелище незабываемое, пожалуй, самое сильное за всю мою жизнь. До этого я много раз проходил на кораблях мимо этих фьордов и скал, видел их лишь с расстояния не менее, чем 8-10 км. А здесь непосредственно. С оборудованной площадки скалы с высоты 400- 500 метров мы смотрели вниз и вокруг. Внизу – далекая темная полоса воды, глубина не менее 300 метров. Вокруг – величественные скалы. В голове звучит песнь Варяжского гостя из «Садко».

В Норвегии мы впервые познакомились с деятелями из НТС, вернее они хотели познакомиться с нами. Чтобы не говорили сейчас об НТС наши правозащитники, тогда они мне показались жалкими, их пропаганда примитивной. Зная о том, что в СССР «секса нет», они пытались всучить порнографические издания офицерам. Офицеры повели себя достойно – от «подарков» отказались, хотя потом некоторые из них тайно приобрели подобные издания в ларьках.

О командовании отряда. Вело оно себя опасливо, даже трусливо, всегда стараясь перестраховаться. Командиром отряда был контр-адмирал Волобуев, очень храбрый с подчиненными и трусливый с начальством. Когда норвежцы предложили обменять шикарную шляпу королевского гвардейца на матросскую бескозырку, он не решился сделать это самостоятельно – запросил Москву. Москва разрешила, но добавила, что она думает по этому поводу о Волобуеве.

Визит закончился, и мы направились с новым визитом в недалекий Роттердам. Там нас поставили тоже почти в центре города. В Голландии говорят так: «Амстердам представительствует (столица), Гаага думает (там правитель- ство), Роттердам работает». И это действительно так. Мощность Роттердамского порта в то время была около 60 миллионов тонн в год, это был самый высокий показатель в Европе. В отличие от кристально чистого Осло-фьорда река Маас, протекавшая по нашему левому борту, напоминала помойку, даже не напоминала, а таковой являлась. Такую воду я видел лишь в Калининграде на реке Прегель, после того, как там построили целлюлозно-бумажный комбинат. Говорят, что несколько лет спустя, после того как в Нидерландах были приняты и внедрены соответствующие законы, вода в Маасе стала чистой и прозрачной, появилась рыба, чего до сих пор не скажешь о Калининградском Прегеле в его нижнем течении.

В Голландии было в десятки раз меньше министерств, чем в Советском Союзе, но зато там было и есть министерство, которого не было не только в СССР, но и во всем мире – министерства дамб. К началу семидесятых годов трудолюбивые голландцы отвоевали у моря треть своей территории и продолжали отвоевывать далее. Нам показали уже возведенные дамбы и другие гидротехнические сооружения и строящиеся. Наибольшее впечатление у нас произвела стройка. Огромные самосвалы и другие рабо- тающие средства производили впечатление, что человек может все, если будет думать, и не будет лениться. Сегодня уже осушена большая часть залива Зейдер-Зии, процент отвоеванной у моря земли стал значительно выше.

Помощник военного атташе любезно пригласил меня посмотреть Амстердам и Гаагу. 90 км до Амстердама мы преодолели на его машине за 40 мин. скорость была не ниже 120 км/час, но многие нас обгоняли, автострада была безукоризненной. Амстердам оказался очень похожим на Ленинград, хотя, конечно, это Ленинград похож на Амстердам. Те же похожие каналы, похожие дома, похожая атмосфера города. Нет, правда в Питере улицы красных фонарей (они, конечно, есть, но тайно), по которой мы проехали, не выходя из автомобиля в обоих направлениях. Гаага оказалась довольно тихим городом (думать надо в тишине) и очень зеленым. Издали осмотрев правительственные здания, мы направились «домой», в Роттердам. Стемнело, но автострада была прекрасно освещена желтым светом фонарей, так, что скорость была прежней. Очень хотелось посмотреть как хозяйки и специальные службы по утрам моют тротуары, фасады домов, окна. И хотя я сошел с корабля в 6 часов утра, процесса я не увидел. И тротуары, и фасады, и окна были уже вымыты. Лишь медленно едущая по улице мусорная машина подбирала разноцветные полиэтиленовые мешки с мусором. Вместо ожидаемого возвращения в Североморск пришло приказание следовать в Средиземное море на встречу с отрядом кораблей 7-й оперативной эскадры. На корабль прибыл офицер, назначенный на должность старпома БПК «Гремящий». Я с удовольствием сдал ему дела. Он передал мне, что я назначаюсь командиром на сторожевой корабль второго ранга «Доблестный».

После краткой боевой службы в Средиземном море и встречи с отрядом кораблей Северного флота, мы все вместе взяли курс на Кубу, однако в Саргассовом море получили приказание следовать в Североморск, куда и прибыли к ноябрьским праздником.

Я был вызван в управление кадров флота, где узнал, что

«Доблестный» строится в Керчи и будет готов к заселению экипажа лишь через полгода. К этому времени мне было необходимо полностью сформировать экипаж, чем я и занялся. У меня, впервые появилось много свободного времени. Оказалось, что для человека всегда находящегося при деле с ненормированным рабочим днем, отсутствие этого самого дела действует на тебя угнетающе, ты чувствуешь себя бездельником. А формирование экипажа, когда твои будущие подчиненные продолжают служить на старых должностях, трудным делом не назовешь.

В декабре командир бригады предложил мне подменить на две недели командира однотипного корабля. Командир этот не догулял свой отпуск. Я с радостью согласился. Через несколько дней мне приказали перейти к другому причалу для смены боевых торпед. Перешли, сменили торпеды, отошли от причала, пошли швартоваться к своему причалу правым бортом вторым корпусом к однотипному БПК. И хотя была полярная ночь, погода была тихая, благоприятная для швартовки. Судоводитель я уже был достаточно опытный (откомандовал двумя кораблями), обстановка была простая и действовал стандартно и спокойно. Однако, при попытке дать малый задний ход на приказание машинного телеграфа, турбины не отработали, я пытался дать средний полный назад, но турбины медленно отработали самый малый назад, что было совершенно недостаточно, да и поздно.

В результате своим правым якорем мы серьезно повредили надстройку корабля, к которому швартовались. Ошвартовавшись, немедленно стали разбираться, в чем дело. А дело оказалось весьма простым – грубейшее, преступное невыполнение инструкции старшим механиком (командиром БЧ-5). В связи с тем, что наш маневр перехода с одного причала на другой должен был занять всего около 15 минут, он приказал поднимать пар во всех четырёх котлах лишь до 30 атмосфер, а положено было до предельных 64-х. При реверсе с переднего на задний ход давление в котлах было лишь 28 атмосфер и, естественно, машины не могли отработать заданный им ход.

На следующий день меня вызвали к исполняющему обязанности командующего флотом первому заместителю командующего вице-адмиралу Ховрину Николаю Ивановичу. Выслушав меня, он предъявил мне претензии совершенно по другим вопросам, чем я ожидал. Первое – почему я вступил в командование кораблем, не выходя в море, не опробовав, не почувствовав его. И хотя было очевидно, что это вина комбрига я принял это обвинение полностью и на себя. Ведь прояви я твердость и принципиальность, ком- бриг бы вынужден был организовать выход корабля в море. Врасплох застал меня вопрос – пил ли я чай с матросами и старшинами стоящих на маневровых клапанах. Николай Иванович хотел сказать, что командиру нужно лично знать людей, от которых зависит манёвр и безопасность корабля (маневристы, рулевые и т.д.). В дальнейшем Ховрин стал командующим Черноморским флотом, но мне, к счастью, иногда приходилось встречаться с ним. Его выступления, благодаря исключительно образной речи запоминались надолго, некоторые навсегда.

Ну, а финал этого происшествия был таков. Меня лишили допуска к управлению кораблём, но не ранее, чем прибыл из отпуска штатный командир. Для сдачи экзаменов и зачетов для восстановления допуска мне хватило двух недель. Командира БЧ-5 я рекомендовал комбригу, который тоже получил дисциплинарное взыскание, отдать под суд. Но командование не согласилось, а я, не будучи штатным командиром, не мог сделать этого. Впрочем, через некоторое время этого механика сняли с должности и демобилизовали.

Командир БПК «Смышленный»

В марте 1972 года меня вызвал командир 7-й оперативной эскадры контр-адмирал Соловьев Н.В.. Всю мою историю он знал и предложил должность командира БПК

«Смышленый» пр. 61, который через месяц с небольшим уходил на боевую службу. Я с радостью согласился. Ждать, когда достроят «Доблестный» и относительно бездельничать мне давно надоело. Тем более, что БПК пр. 61 был красивейшим военным кораблем мира. Американцы называли его «поющим фрегатом». «Пели» у него четыре газовые турбины по 18 тысяч лошадиных сил каждая.

Приказ о моем назначении пришел за пять дней до выхода на боевую службу, поэтому со мной пошел предыдущий командир А.В.Хохлов. Зная меня, командир эскадры предупредил нас, чтобы мы не вздумали «делить» власть. Но это было исключено. Хохлов на шесть лет старше меня, он так же как Валентин Пикуль начинал службу мальчишкой – кадетом на Соловках. Но не это главное. Главное было то, что Хохлов был одним из самых порядочных, честных, смелых (в том числе со своим начальством), офицеров, которых я встречал за время своей службы. Поэтому боевую службу мы провели в большом согласии и с удовольствием. А заодно, я не торопясь принял у него дела с помощью внутренних корабельных комиссий. Службу снабжения перед выходом на боевую службу проверяли ревизоры флота (два подполковника), акты, ревизии которых мне и представили.

После боевой службы корабль направили в Ленинград на Ждановский судостроительный завод для капитальной модернизации и ремонта, для чего корабль подняли на стапель, где он находился более полутора лет. Экипаж перевели в старинные казармы у Крюкова канала, между Поцелуевым мостом и площадью Труда. Питание экипажа должна была осуществлять береговая база. При этом переводе выяснилась недостача продовольствия на одиннадцать тысяч рублей (стоимость «Волги»).

Начали поступать жалобы от матросов и старшин срочной службы на неполную обеспеченность обмундированием. Я вызвал ревизоров, которые выявили недостачу вещевого имущества на семнадцать тысяч рублей. Произвели дознание на корабле и передали дело в военную прокуратуру ленинградского военного округа. Дела по недостаче продовольствия и вещевого имущества объеди- нили. Прокуратура назначила бригаду из трех офицеров- следователей, которая работала более года. Для меня эта процедура закончилась хуже, чем разжалование, где я потерял год, а здесь год и три месяца. Хотя было совершенно ясно, что недостача не могла образоваться при мне, что она вскрыта мной при приемке корабля, на командование бригады, в состав которой на время модернизации вошел корабль, этот очевидный факт впечатление не произвел. Особенно на начальника политотдела бригады, маленького, юркого, насквозь лживого демагога и лицемера. Он утверждал, что очередное звание «капитан 2 ранга» мне нельзя присваивать до окончания суда, который закончился лишь через год и два месяца после истечения срока моего текущего звания. Суд, естественно, никаких претензий ко мне не имел. Опять же сказалось мое «неумение жить», слишком независимо, на равных вел себя. На начальника политотдела смотрел с улыбочкой. Чувствовал я себя уверенно, экипаж был самым дисциплинированным, легко управляемым и даже внешне наши люди отличались от других экипажей.

Еще пример. Существовал приказ министра обороны, строго-настрого запрещавший использование военнослужащих на различных работах, не имеющих отношения к военной службе. Однако, от командования бригады и Ле- нинградской базы нам систематически шли телефонограммы с требованием выделить десятки людей для использования на посторонних работах. Я также по своей инициативе иногда выделял до десятка человек в различные цеха завода. За их работу мы получали различные краски, кисти, парусину и так далее для корабельных нужд. И это конечно тоже было прямое нарушение приказа министра обороны. Когда мне по этому поводу командованием было сделано замечание, я сказал, что беру пример со своих начальников, правда, злоупотребляю в гораздо меньших масштабах. Такой ответ считался крайней дерзостью. Наказать за него было нельзя, а вот затаить злобу

– вполне.

Суд состоялся лишь в августе-сентябре 1974 года. Привлечено было девять человек, в том числе и два подполковника – ревизора, которые сделали липовые ревизии еще в Североморске. Оба были сняты с должности и уволены в запас. Остальные семь были корабельными офицерами, мичманами, старшинами. Все получили различные сроки до пяти лет. Это при полном сотрудничестве со следователями. И это всего лишь за 28 тысяч рублей недостачи на всех. Кстати, только на следствие было затрачено 94 тысячи рублей: командировки следователей, вызовы свидетелей, проведение экспертиз и так далее. Многие считали, что овчинка выделки не стоила, потратили в три с лишним раза больше, чем фигуранты украли и разбазарили. Я же считаю, что наказание за воровство и халатность должно быть неотвратимо, сколько бы это ни стоило. Так как это еще и пример-предупреждение для других.

Еще одна особенность положения корабля находящегося на заводе. У соединения при заводе, куда временно входит корабль, отнята главная функция – кадровая. Кадрами по прежнему управляет соединение, к которому приписан корабль постоянно. Для нас такое положение обернулось следующим. И это абсолютно без моего участия.

При выходе корабля с завода после модернизации в экипаже осталось только три офицера, которые в тех же должностях пришли на завод: командир корабля, и два командира группы (первичная должность). Имели какой-то опыт службы на плавающих кораблях замполит, командир БЧ- 5 (плавая на МПК в Полярном) и наш старший помощник командира, о котором разговор особый. Остальные офицеры назначены с училищной скамьи. Всего офицеров на корабле 30 человек. Старпом Клюшников пришел на завод в первичной должности командира группы. Уходил с завода старпомом.

За время нахождения корабля на заводе мне сменили четырех старпомов. И вообще, при назначении не только старпомов, но всех новых офицеров я, как упоминал выше, никакого участия не принимал, так как те, кто назначал, находились от меня далеко и меня ставили перед фактом. Клюшникова назначили сначала командиром ракетно-артиллерийской боевой части, когда экипаж находился в казарме. Через 10 месяцев его назначили старпомом. Экипаж по-прежнему находился в казарме. Опыт командира БЧ-5, где комплексы крылатых ракет, зенитных ракет, артиллерийские башенные установки, скорострельные универсальные артиллерийские установки, Клюшников получил в казарме, вообще не соприкасаясь, с выше перечисленным оружием и после этого был назначен старпомом. Тот, кто не знал Клюшникова, а знал о его карьере, мог подумать, что это не просто выдающийся офицер, а совершенно уникальная личность. На самом деле Клюшников был тихим, добрым человеком, с очень слабым характером, с очень посредственным умом, с заторможенной реакцией, начисто лишенный административных (в данном случае командирских) качеств. Я к нему относился хорошо потому, что это был искренний, глубоко порядочный человек, а то, что он занимался не своим делом (да и занимался ли), он был виноват в последнюю очередь.

Объяснялась такая кадровая политика довольно просто

– банальной ленью командования, штабов бригад и эскадры. Точнее они этим важнейшим делом в отношении кораблей, находящихся на заводах, вообще не занимались. А технология дела была такова. Кадровик эскадры (в бригадах кадровиков не было) заботился лишь о том, чтобы пустующая клеточка экипажа в его тетради была заполнена. За это он каким-то образом отвечал, а качество, чем заполнялась эта клетка, его не касалось. Кадровик писал представление на выбранного им офицера, подписывал представление у комбрига и командира эскадры, которые, как правило, в него не вникали, и отправлял в управление кадров флота, а там могли лишь проверить канцелярское соответствие и грамматические ошибки.

Дальнейшая судьба Калашникова была такова. После моего ухода с корабля, через год, он был назначен командиром БПК «Смышленый». В связи с тем, что теперь у него уже не было поводыря в лице командира, он управлял, как мог. А мог он очень мало. Все ракетные стрельбы в новом учебном году он «завалил». Начальник боевой подготовки ВМФ адмирал Бондаренко перед очередной проверкой сказал ему на инструктаже, что если он «завалит» предстоящие стрельбы, его снимут. Клюшников их «завалил», его не сняли, за ненадобностью отправили в академию. Так начальникам было удобнее – никакого скандала со снятием командира корабля. Ведь могут спросить – куда смотрели, когда назначали.

По окончании академии его назначили начальником штаба бригады. Но тут случилось худшее. Клюшникова положили в госпиталь с огромной прободной язвой желудка. Врачи еле спасли его. Клюшникова демобилизовали. Почему так милостиво командование относилось к Клюшникову? Он был очень ласковый. Всегда отвечал:

«Виноват… Не повторится… Есть… Так точно…». А в военной службе это главное. Для карьеры, конечно. Откуда взялась болезнь? Врачи мне объяснили – от нервов. Клюшников был порядочный, ранимый человек. Начальники его не снимали, но постоянно шпыняли. Да он и сам видел, что дела у него валятся из рук. И переживал, был в постоянном напряжении.

Но вернемся в Ленинград на завод им. Жданова. Обстановку с кадрами я уже обрисовал. Но корабль должен плавать и плавать надежно. С новым механиком мне повезло. На вид он напоминал бомона, но был квалифицирован, боевой частью управлял уверенно и надежно. Остальные же командиры боевых частей и начальники служб были нулями или почти нулями. Поэтому, как и на СКР – 98 власть я централизовал предельно, хотя это было сделать гораздо труднее – экипаж был втрое больше. Я практически сам назначил командиров отделений и старшин команд и даже секретарей комсомольских организаций, хотя формально их избирали. При такой низкой квалификации офицеров я сделал ставку на жесткую, очень жесткую дисциплину. Командование бригады пыталось упрекать меня в беспощадном отношении к подчиненным. Я категорически не соглашался и говорил это в глаза упрекавшим.

Однажды за это меня пытался отчитать у себя в кабинете командир бригады, сам жесткий, волевой офицер. В это время вваливается в кабинет командир строящегося БПК «Исаченков» с очень к нему подходящей фамилией – Сивухин. Дело в том, что этого Сивухина комбриг искал уже несколько дней, понимая, что тот где-то запил.

Сивухин с порога, как-то боком, шаркающими шагами приближаясь к комбригу, причитал: «Товарищ комбриг, виноват, больше не повториться…». Комбриг, видя, что сейчас с Сивухиным говорить бесполезно выпроводил его из кабинета, улыбнулся и говорит: «Учись, Пыков, ты не пьешь, не куришь, никуда не исчезаешь, а пререкаешься со мной по какому-то пустяку, иди, подумай». Я, конечно, подумал, но ничего нового придумать не смог.

Как показала жизнь, ставка на железную дисциплину была в тех условиях единственно верной. Хотя абсолютное большинство офицеров по настоящему самостоятельно ничего не умели, зато все приказания, указания, инструктажи и инструкции старались, очень старались выполнять стопроцентно. И старший и младший штурманы были назначены с училищной скамьи, поэтому было ясно, что штурманом буду я сам.

Командуя третьим кораблем, это было не трудно. То обстоятельство, что решая в уме задачи маневрирования вдвое быстрее, чем оба штурмана на картах и планшетах, меня раздражало. Я начинал на них орать, от чего те впадали в ступор. Я понимал – так нельзя, но эмоции иногда оказывались сильнее. К большому моему сожалению. Обязанности старпома я выполнял в полном объеме, т.к. Клюшников не только нечего не умел, но и по характеру не мог исполнять эти обязанности. Это меня не раздражало, т.к. вписывалось в мою концепцию централизации власти. Доклады командиров боевых частей и начальников службы делались непосредственно мне в присутствии старпома. Решения за него принимались мной. По-другому просто было нельзя. Мягкого, беззащитного Клюшникова это не возмущало и не смущало.

Я гораздо чаще, чем положено производил строевые смотры и осмотры корабля, опросы жалоб и заявлений. Все для того, чтобы побыстрее чему-то научить моих юных офицеров. Там, где начальники офицеры были пре- дельно слабы, я опирался на толковых старшин в их подразделениях. Старался это делать незаметно, чтобы не подрывать авторитет офицера. В конце концов, корабль был достаточно добротно подготовлен к плаванию и переход на Северный флот был совершен без малейших помарок. Прибыв на родной флот, сразу приступил к боевой подготовке по курсу в полном объеме. Я лично настроился заканчивать корабельную службу и перейти к научно-преподавательской деятельности на высших офицерских классах в Ленинграде. Я заканчивал работу над диссертацией, и мой руководитель был начальником кафедры на этих классах. Кандидатские экзамены я сдал еще два года назад во время ремонта корабля. Об их сдаче надо упомянуть особо, так как эта сдача происходила несколько необычно. Первый экзамен был по основам марксизма-ленинизма и состоял из трех частей: реферат на философскую тему, вопросы военной философии и первоисточники теоретиков марксизма-ленинизма. Первоисточников этих было 350 штук. Их прочитать-то было невозможно, не говоря о том,что можно было что-нибудь запомнить. Поэтому я пошел на кафедру марксизма-ленинизма своего родного училища, познакомился там с преподавателем, входящим в экзаменационную комиссию для будущих кандидатов наук. Для профессорско-преподавательского состава кафедры я подготовил и прочел лекцию об организации партийно-политической работы на боевой службе.

При дальнейшем сближении с кафедрой меня заверили, что из 350 первоисточников мне зададут вопрос по одному из пяти, то есть остальные 345 я могу игнорировать. Это уже было приемлемо. На экзамене все вышло не по нашему плану. Не успел мой куратор задать мне ни единого вопроса, как меня перехватил председатель экзаменационной комиссии. Которого я видел первый раз. Первый вопрос его был по работе Ф.Энгельса, название которой я слышал впервые, второй – по военной философии, о которой я никакого понятия не имел. Экзамен проходил в матросском клубе на площади Труда и я сразу сообразил, что здесь есть библиотека, а уже там наверняка есть любой труд классиков марксизма…

Испросив разрешение выйти, я нашел библиотеку и попросил философский словарь. Найдя нужную работу, был разочарован – по ней было три строки. Попросил саму работу – мне дали книгу страниц на 250. За 10-15 минут прочесть ее нельзя, но просмотреть по диагонали несколько страниц можно. Я быстро выяснил основную тему и выписал пару, как мне показалось, ключевых фраз. В общем, за первоисточник я получил четверку. Когда я отвечал на вопрос по военной философии (ответ придумывал сам), члены комиссии смотрели на меня очень удивленно, но тройку поставили. Ну, а за блестяще оформленный в заводской типографии реферат (стопроцентный плагиат) я получил пять. Итого общая оценка четыре. Для подготовки к экзамену по немецкому языку мне рекомендовали репетитора. Им оказалась пожилая женщина, коренная Ленинградка. Ее благородная внешность, безупречные манеры и язык меня даже смутили, и я пытался ей соответствовать. Но через 5-6 уроков мне надоела эта учеба и я без обиняков сказал: «Не пора ли заканчивать?» На что получил ответ:

«Если вас не огорчит тройка, то можно». Тройка меня вполне устраивала, но когда я услышал, что репетитор не участвует в приеме экзаменов, очень огорчился, мягко говоря. На прощание она мне дала какую-то немецкую газету, где название одной из статей было подчеркнуто, на что я не обратил внимания, газету выбросил.

Экзаменационная комиссия состояла из двух человек, экзаменуемый был я один. Чтение и перевод отрывка из книги. Который «случайно» совпал с тем, что я читал у репетитора, меня конечно вдохновил. Но когда мне дали газету и подчеркнули статью, которую я должен был пересказать по-немецки, я в полной степени ощутил свою глупость. Я вынужден был выучить наизусть сейчас ключевые фразы статьи, и отбарабанил их экзаменаторам. Самым трудным было «живой» диалог на немецком языке. Но надо мною смилостивились и поставили за него четвертку, а так как за два первых вопроса я получил пять, то общая оценка была пятеркой.

Главный экзамен был по тактике надводных кораблей. Считая себя крупным специалистом в этой области, я и повел себя на экзамене соответствующе. Я не только начал дискуссию с председательствующим начальником кафедры. Но и намекнул еще на его дилетантство. Дрожа от негодования, он встал и объявил, что экзамен прекращает. Один из членов комиссии, мой приятель, сын которого служил у меня на корабле, посоветовал подойти позже к председателю и извиниться. Я понимал, что неправ, что вел себя по-дурацки, но сразу переломить себя не смог. Сделал это только через неделю. На новом экзамене мне поставили четверку, видимо с учетом предыдущего.

Итак, я нацелился в корне изменить свой род занятий. Командование эскадры мне, в общем, не препятствовало, и я спокойно готовился к переводу на новое место службы. Но тут произошли два события, которые все в корне изменили. Первое событие вроде бы моей судьбы не касалось и состояло оно в следующем. Наш «Смышленый» участвовал в учении по оказании помощи поврежденному кораблю. Помощь оказывали нам.

Был июль, прекрасная погода, на Кильдинском плесе, где проходило учение, тишина и гладь. К нашему борту должен был подойти и ошвартоваться БПК «Кронштадт» с командиром бригады Дымовым на борту. Дымов приказал мне выключить турбины и лечь в дрейф. В дрейф я лег, но газовые турбины не выключил, выведя их за «ленту перепуска», то есть оставил их в 20-секундной готовности вместо 5-минутной, как было приказано. «Кронштадт» подходил к нашему правому борту, подходил безобразно, его форштевень оказался метров на 30-40 впереди нашего, его борт соприкоснулся с нашим форштевнем и он под углом 30 градусов, наваливаясь на «Смышленый», продолжал двигаться вперед. Я немедленно положил руль право на борт, левой машиной дал полный и правой средний задний ход. Машины хоть и в 20-ти секундной готовности, но эти двадцать секунд надо было пережить. «Кронштадт» продолжал медленно двигаться вперед, разрезая себе сначала борт, а затем и надстройки об острую носовую часть правого борта «Смышленого». Немного от сердца отлегло, когда четырех контейнерная пусковая установка ракето-торпед «Кронштадта» миновала эту «резню». Но далее находился торпедный аппарат с пятью торпедами, общий вес взрывчатого вещества в которых превышал полторы тонны. Торпеды были снаряжены по боевому, взрыватели вставлены («Кронштадт» находился в боевом дежурстве). Кроме того в каждой торпеде воздушные баллоны с давлением 200 атмосфер.

Машины «Смышленого» заработали, винты медленно стали забирать, но оторваться от «Кронштадта» еще не удавалось. Куда придется наша режущая носовая часть? Если по тормозным трубам – взрыв, оба корабля и люди погибнут. Все команды я отдал и теперь как зачарованный смотрел на торпедный аппарат. Носовая часть «Смышленого» сближается с ним и режет от него всю обойму из пяти труб и бросает ее на надстройку. Трубы с торпедами теперь стоят на «попа» облокотившись на надстройку. Ма- шины «Смышленого» заработали, наконец, на полную мощь и оторвали его носовую часть от «Кронштадта».

«Резня» закончилась.

Кораблю было приказано немедленно возвратиться в базу. В Североморске нас встречал командующий флотом, адмирал флота Г.М.Егоров, который тут же устроил первичный разбор. Выслушав в процессе разбора мой короткий доклад Егоров заявил: «Он спас оба корабля!». Это, казалось бы, похвала, сыграла со мной вскоре злую шутку. Вскоре после этих событий командующий флотом вызвал меня с командиром эскадры и начальником политотдела. Начал Георгий Михайлович странно: «Пыков, я знаю о ваших планах, но командующему флотом отказывать нельзя». Пока я недоумевал, он продолжил: «Предлагаю вам должность командира крейсера «Мурманск». Я пытался отказаться и предложил кандидатуру моего приятеля командира эскадренного миноносца. На что Егоров ответил, что тот на эту должность не подойдет потому, что он рыжий, конопатый и маленького роста. Ответ меня удивил, но я понял, что решение принято и этот разговор пустая формальность.

Тем временем я продолжал служить на «Смышленом» в ожидании приказа министра обороны СССР о моем назначении. На корабле сложилась довольно странная обста- новка. С одной стороны это был самый опрятный, приятный для глаза, корабль эскадры, экипаж – самый подтянутый, форма одежды его и строевая выправка его – вне всякой конкуренции. То есть то, что мог сделать я лично, было сделано, но резко поднять уровень специальной подготовки через моих не оперившихся еще лейтенантов было невозможно. Но, кроме БЧ-5, которым продолжал командовать «мужичек» Сусликов. На этой почве произошел довольно забавный случай. Подведение итогов боевой подготовки эскадры за 1975 год. Присутствуют командование, штаб и политотдел эскадры, командиры бригад и их заместители, командиры кораблей и их замполиты. Народу много.

От командования флота присутствует вице-адмирал В.Н.Чернавин, тогда еще начальник штаба Северного флота. Нудно читает формальный доклад командир эскадры, Чернавин молча рассматривает несколько десятков различных схем и графиков наших успехов, развешанных на стенах, остальные, как всегда, в полудреме. Вдруг Чернавин резко перебивает докладчика и, указывая на одну из таблиц, с возмущением говорит: «Вы только посмотрите, у «Смышленого» все боевые части (кроме БЧ-5 на первом) в соединении на последнем месте, надо как следует спро-

сить с командования корабля! Кто командир?!». Я поднимаюсь, подчеркнуто четко представляюсь. На вопрос, почему почти все боевые части на последнем месте, я не стал рассусоливать о кадровых безобразиях эскадры, а указал на другую таблицу, где «Смышленый» был на первом месте. И с издевкой добавил, что если вы сами взглянете на корабль и экипаж, то сами и поставите его на первое место, кстати, за эти успехи я представлен на должность командира крейсера «Мурманск».

Онемевший вначале Чернавин после подведения таких итогов оставил командование эскадры и бригад и стал разбираться с этими разночтениями. А такое положение стало возможным потому, что формализм разъедал боевую подготовку. Никаких настоящих проверок, сравнений флагманские специалисты не проводили, нравится ему этот уже опытный командир БЧ на первое место его, а этот еще соплив – на последнее.

Командир крейсера «Мурманск»

В октябре 1975 года я стал командиром крейсера «Мурманск». Запоминающиеся события на нем для меня начались, как ни странно с художественной самодеятельности. Дело было перед празднованием 7 ноября, и выступление самодеятельности было обязательным. Ко мне пришел замполит и попросил утвердить программу будущего концерта. С такой процедурой я столкнулся впервые и, не придав этому никакого значения, а зря, машинально программу «подмахнул».

Ближе к праздникам на корабль прибыла комиссия в составе председателя политуправления флота, начальника политотдела эскадры, начальника дома офицеров флота и др. Буднично начали концерт в битком набитом матросами корабельном клубе. За столом, покрытым красным сукном, сидела прибывшая комиссия, помечая что-то в своих записных книжках. Могучий лейтенант Нечипоренко бодро допел «Ты ж мэнэ пидманула…» и конферансье, секретарь комсомольской организации корабля, объявил следующий номер: «Оригинальный жанр!». Из-за кулис вышли два

«самодеятеля» в тельняшках и старинных лыжных шароварах. Один из них был могуч, высокого роста, второй же мал и хил. Большой крикнул: «Он!» и хлопнул в ладоши.

Свет погас и в кромешной темноте раздался стон и крик:

«А…а…а…» жалостливый и протяжный. Кричали и некоторые другие, например начальник политотдела: «Включите свет! Свет включите!» Свет включили, но минуты через 1,5 – 2, жуткий крик прекратился. Посреди сцены стоял большой «самодеятель», руки у него были в крови, рукава закатаны по локоть. Малого «самодеятеля» с ним не было, но зато на столе комиссии стоял обрез (флотский таз) с кусками мяса, торчащими из них костями, обрывки тельняшки и лыжных брюк. Сначала наступила мертвая тишина, а затем начал кричать начальник политотдела:

«Десять! Десять! Десять!»… Сначала мы подумали, что он так высоко оценил номер, но потом вспомнили, что высшая оценка пять. Как потом выяснилось, начпо хотел сказать: «Десять суток ареста!», но от волнения не смог. Концерт, конечно, прекратили и пошли ко мне в каюту разбираться. К моему удивлению я оказался чуть ли не главным виновником, главным оказался замполит. Основная претензия к нам – почему не выяснили, что кроется под но- мером «Оригинальный жанр».

Замполит ответил, что имелось в виду совсем другое, что мы увидели. Я – что мне и в голову не пришло, что этим надо интересоваться. С этого трагического эпизода началась моя служба на крейсере «Мурманск».

Крейсер «Мурманск» был единственным из восьми крейсеров Советского Союза, носивший звание «отличный». И он действительно был достоин этого звания. Целая плеяда командиров трудилась, чтобы это сделать.

«Отличным» его объявили при командире Евгении Александровиче Скворцове. Этот умный, я бы даже сказал мудрый человек, в дальнейшем сыграл большую роль и в моей судьбе. Корабль был хорош почти по всем компонентам: слаженный, отработанный экипаж, хорошее содержание корабля, высокий уровень боевой подготовки, который дал высокий уровень боевой готовности. Конечно, какие-то недостатки были. Вот с ними мне и предстояло бороться. Особенностью моего положения было то, что я по образованию был минер-торпедист, по опыту службы противолодочник, а на крейсере, чисто артиллерийском корабле ни торпед, ничего противолодочного не было. Он мог, правда, принимать мины, но эту функцию выполнял эпизодически, даже не каждый год. С просьбой подучить меня артиллерийской науке я обратился к командиру БЧ-2 Ахмету Абдулаевичу Исмагилову. Он был по возрасту старше меня на четыре года, а по выпуску из училища – на два. Человек это был особенный. Особенность его заключалась в том, что он не имел недостатков. Таких людей на своем жизненном пути я больше не встречал. Его честность в нашей бесчестной жизни просто поражала. Его спокойствие, уравновешенность, исключительно доброе отношение к окружающим вызывало во мне даже зависть, так как я не смог подавить в себе вспыльчивость характера. И даже в семейной жизни он был образцом, а судьба подарила ему образцовую жену.

К моей просьбе помочь мне поднять мою артиллерийскую квалификацию до необходимого уровня он отнёсся спокойно, как само собой разумеющемуся. Создавалось впечатление, что он только тем и занимался, что учил командиров крейсеров артиллерийской науке. Со мной он справился за полгода. Офицеры ракетно-артиллерийского управления ВМФ СССР при проверках и инспекциях поражались моей артиллерийской квалификации, зная, что я в прошлом инженер-торпедист и противолодочник. Слу- жить с Исмагиловым было одно удовольствие. В дела БЧ-2 я никогда не вмешивался, зная и видя, что управляется она добротно и надежно. Однако служебной карьеры Исмагилов так и не сделал. Подавляющему числу начальников не нужен кристально честный, принципиальный офицер, не идущий ни на какие сомнительные компромиссы. Несмотря на то, что Исмагилов был подарком в службе для корабля и для меня, зная, что никто его не сможет в полной мере заменить, я искренне стремился продвинуть его по службе.

Я несколько раз при встречах с командующим флотом В.Н.Чернавиным просил его решить этот вопрос. И последний раз после какого-то совещания на борту крейсера Чернавин в присутствии наших офицеров обещал найти Исмагилову достойную должность с повышением. Но этого так и не случилось.

Об остальных командирах боевых частей. Все они были старше меня по возрасту, все имели солидный опыт командования своими подразделениями. Большинству командиров это никогда не нравилось, очень уж они боятся за свой авторитет, который может пошатнуться при таком положе- нии. Я же этому только был рад. Иметь знающих, опытных подчиненных, которым не надо ничего объяснять и разжевывать элементарные вещи в службе, что может быть лучше.

Командир штурманской боевой части Зубенко был старше меня на пять лет. Честный, опытный тугодум. Реакция замедленная, но деятельное исполнение штурманских обязанностей сделало из него надежного, высококлассного специалиста в своем деле. Он прослужил со мной весь срок моего командования крейсером и после моего ухода перешел с повышением в штаб флота.

Командир боевой части связи Николаев был старше меня на год. Опытный связист, надежный руководитель подразделения, он прослужил со мной лишь год и пошел на повышение командиром полка связи Северного флота. Вместо него стал юный вундеркинд старший лейтенант Цвик. Необычайно одаренный в административно-управленческом отношении, несмотря на свой малый опыт службы, он с успехом заменил Николаева и быстро поднял боевую часть на новый уровень.

Командир электромеханической боевой части Сабаев был старше меня на шесть лет. Опытный, знающий офицер, он имел довольно слабый характер. Поэтому БЧ в основном управлялась командирами дивизионов, опытными, надежными, авторитетными офицерами. Все они были уже в звании капитанов 3 ранга.

Начальник химической службы капитан-лейтенант Пилипенко тоже был толковым, достаточно опытным офицером.

Интересная обстановка была в службе снабжения. Помощником командира по снабжению был молодой старший лейтенант, который на корабле и в этой службе никакой роли не играл. Три опытнейших, исключительно толковых и добросовестных мичмана возглавляли продовольственную, вещевую и шхиперскую службу. И возглавляли достойно. Они были не похожи друг на друга, разных национальностей 49 (украинец, латыш, татарин) и сходны в абсолютной надежности .Памятуя о событиях на

«Смышленом», я лично проверял и принимал службу снабжения. После всех следственно-судебных дел на БПК я чувствовал себя очень квалифицированным в этих вопросах.

Вещевик латыш Вальдемар Карлович Ионас вел дела неправдоподобно правильно, никаких недостач, «запас был, но оформленный документально по закону. Был у него серьезный, но не служебный недостаток. Раз в полтора-два месяца он впадал на 4-6 дней в запой. Замполит неоднократно ко мне обращался с просьбой, а то и требованием демобилизовать Ионаса. Я же был категорически против, так как на службе это никак не отражается, дру-

гого такого специалиста мы нигде не найдем, а дисциплинированного неумеху нам не надо. И я, честно говоря, закрывал на это глаза.

В общем, в отличие от «Смышленого» здесь были стабильные, опытные кадры, с которыми было приятно работать. Но не всем этим кадрам было по – началу приятно работать со мной. Особенно не понравилась моя требовательность и жесткость начальнику радиотехнической службы капитан-лейтенанту Шифрину. Этому хитрень- кому, очень скользкому товарищу очень не нравилось, что у него появились конкретные функциональные обязанности, которые надо пунктуально и вовремя выполнять. В моих правилах было никогда и никому ничего не прощать. Если ты не сделал то, что обязан был сделать или сделал невовремя, ты должен нести ответственность в обязатель- ном порядке.

Получив от меня пару взысканий, Шифрин нашел слабое звено в лице слабохарактерного командира БЧ-5 капитана 2 ранга Сабаева. И хотя Сабаев был старше Шифрина на 12 лет, хитрость взяла свое. Последний убедил первого, что жалобу должен писать Сабаев, как более авторитетный. И адресовать ее не куда-нибудь, а в ЦК КПСС. И Сабаев под диктовку Шифрина написал, а Шифрин только отправил. Письмо естественно было перехвачено тут же в Североморске и доставлено командующему флотом. Георгий Михайлович сказал, что он единственный на флоте член ЦК КПСС, поэтому сам и будет разбираться, непосред- ственно поручив это дело начальнику политуправления флота вице-адмиралу Сорокину. Это был умный, решительный, с сильным характером человек. Он направил двух офицеров политуправления флота на крейсер для непосредственной работы. Оба остались на корабле на ночь.

Что они делали, с кем беседовали, я не интересовался. Наутро следующего дня на корабль прибыл сам Сорокин. Выслушав своих офицеров, вызвал меня. Мою работу он оценил весьма положительно, но сказал, что излишняя жесткость работе мешает. «Прежде, чем гнуть дугу, ее надо распарить, иначе ее можно сломать», – заметил Сорокин. Затем, он, захватив меня, моего замполита, жалобщика Са- баева и начальника политотдела эскадры направился на доклад к командующему флотом, который всех нас, кроме Сабаева, пригласил к себе в кабинет. Заслушав Сорокина и начальника политотдела контр-адмирала Мудрого, который на всякий случай заранее приказал собрать парт комиссию эскадры, видимо для объявления мне очередного партвзыскания. Оба доклада были в общем положительные, но оба указали на излишнюю жесткость, а иногда и грубость с подчиненными. Командующий спросил меня, все ли мне ясно. Я ответил, что да командующий: «Ничего тебе не ясно, Пыков!» А остальным: «Раз нет к нему претензий по работе, значит, их нет вообще, и я не принимаю, а тон его общения пусть подбирает сам». И снова ко мне:

«Как работал, так и работай, у меня к тебе никаких претензий нет». На этом разбор закончился. Мудрый из приемной командующего позвонил на эскадру, чтобы парт комиссию распустили.

Узнав, какую поддержку я получил у ком. флота, многие на корабле насторожились, полагая, что теперь я устрою соответствующий разбор. И видимо очень удивились, что ничего карающего не последовало. Но и без этого все как- то еще более подтянулись. И остальные два с половиной года моей службы на «Мурманске» я провел спокойно и с большим удовольствием.

Мой замполит Игнатьев был на два года старше меня.

По специальности он был инженер-механик и лишь в про- цессе службы стал политработником. Это был умный, требовательный офицер, и подчиненные его побаивались. Он, напротив, требовал, чтобы о любом происшествии ему докладывали немедленно, а уже потом разбирались. И докладывали, даже в полночь. Взаимопонимание у меня с Игнатьевым было полным. Его здравые решения, требова- тельность меня вполне устраивали. У нас была настоящая дружба, в том числе и семьями. Игнатьев никогда не боялся, не стеснялся сказать мне в глаза, если я был в чем-то неправ. Это меня особенно устраивало, как обладателя вспыльчивого характера. Я был ему за это благодарен.

Наше взаимодействие благотворно сказывалось на общей обстановке на корабле. А она, эта обстановка, была ровной, спокойной, каждый знал, что за любое нарушение с него спросят по полной, а потому и вели себя соответственно. Невзирая на свои очевидные достоинства, Игнатьев никакой карьеры не сделал. Для карьеры требуются совершенно другие качества.

Не знаю как сейчас, а в 70-80-х годах прошлого века по- рядки были простые. «Заинтересованный» офицер приезжал в Москву, шел в Главное управление кадров, сдавал там свой «подарок» с соответствующей суммой в камере хранения и шел в отдел к кадровикам. Там он объяснял, что в Москве проездом и не мог не навестить их. При этом номерок камеры хранения держал на видном месте, уходя, оставлял его своим благодетелям. Для закрепления успеха можно было пригласить их в ресторан. Руководители отдела, как правило, звонили начальнику «посетителя» и сообщали ему, что у высшего начальства «есть мнение», что такого-то надо назначить на такую-то должность. А так как большинство начальников были мало самостоятельными и бесхитростными, то воспринимали этот звонок почти как приказание. И некоторые офицеры, несмотря на свою посредственность, косноязычие, редкую трусость, административную бездарность шли вверх по карьерной лестнице.

Для молодых офицеров. Если вы хотите почти гарантированного карьерного роста, должны следовать определенным правилам и принципам. Вы должны бояться своих начальников, желательно искренне, так как сыграть страх на протяжении длительного времени могут лишь очень талантливые. Униженно просить, униженно каяться, всегда соглашаться – это тоже обязательно. Наличие совести – большое препятствие в карьере, а абсолютная совесть – непреодолимое. Слабость ума не является препятствием в карьере. Но желателен сильный ум и слабый, покладистый характер. Вы при этом хорошо работаете, а в тоже время начальник может о вас вытирать ноги или плевать в лицо, это как ему захочется. Весьма желательно делать начальнику подарки, желательно подороже. Но вначале выясните, как он любит их получать – тайно или публично.

У нас на крейсере служил старший лейтенант Попов – замполит дивизиона универсального калибра. Мелкая сошка, ругать не умел, но зато как умел угодить начальнику! Однажды я разругался с командиром эскадры контр- адмиралом В.И.Зубом и тот под надуманным предлогом стал препятствовать моему отпуску, мой отпускной билет подписывать отказался. Откуда-то узнавший об этом Попов пробился к Зубу, подарил ему дефицитную книжку (в то время они почти все были дефицитными) и… подписал у него мой отпускной билет.

Когда он ласково преподнес его мне, я был потрясен. Рассказал об этом невероятном случае своему замполиту Игнатьеву, но тот ничуть не удивился, заметив, что Попов еще не то умеет.

В этом я вскоре убедился. В начале сентября 1976 года «Мурманск» отправился в Кронштадт на докование. Пришли в Лиепаю для сдачи боекомплекта вполне благополучно. Временная норма сдачи боекомплекта для крейсеров проекта 68 бис – 4 суток. Мы же это сделали за 8 часов, безусловно, соблюдая все меры безопасности, и через сутки отправились в Кронштадт, где нас поставили в большой сухой док Кронштадтского морского завода. Использовали мы это время не только для очистки и покраски подводной части корабля, но и для текущего ремонта.

К этому времени в Ленинграде была готова моя двухкомнатная кооперативная квартира и семья переселилась туда. Это был торжественный момент – впервые своя квартира. Однако квартира почти без мебели. А мебель была в большом дефиците. Я срочно связался со своими знакомыми и меня свели с директором одного из крупных мебельных магазинов, бывшим офицером. Он мне сообщал, что с нового года поставит меня в очередь (незаконно) на один гарнитур, а нужно было два. Тогда я и воспользовался талантами старшего лейтенанта Попова, который, кстати, в Ленинграде никого не знал. Для этого я ему дал трое суток.

Уже на следующие сутки он доложил мне, что один гарнитур уже можно забирать, причем в любой комплектации по моему выбору. Еще через двое суток был найден им и второй гарнитур в другом магазине на тех же условиях. На мой вопрос как ему это удалось, Попов пояснил, что, во- первых он подарил директорам записные книжки и журналы с золотым тиснением их фамилий, имен и отчеств, а главное – пригласил их от моего имени на большой прием

на крейсер на 7 ноября. Действительно, «Мурманск» должен был идти на Неву и быть на праздновании 59-й годовщины октябрьской революции флагманом, где должны быть отцы города и командование Ленинградской военно- морской базы. Директора были, конечно, большими мастерами по части взяток и это им немножко надоело, только немножко. А вот свои имена золотом они никогда не видели (с печатным делом в те времена было строго), а тем более, ни на каких больших приемах, тем более в такой компании они и не мечтали быть. Так, что мебелью я обзавелся быстро, без рубля взятки. Правда, к большому разочарованию директоров и большой нашей радости морской парад на Неве не состоялся из-за необычайно мощного ледохода. Потом я спрашивал себя: «А мог бы ты такое придумать?». И отвечал: «Конечно, нет».

Пребывая в Кронштадте, я вспоминал 1957 год. Мы, курсанты второго курса прибыли в Кронштадт на находив- шийся там крейсер «Адмирал Макаров» для прохождения морской практики. Прибыли в субботу после большой приборки, нам устроили баню (в прямом смысле слова), разместили и остаток субботы и воскресенья мы отдыхали (после праведных трудов в училище). Понедельник начался с подъема, физзарядки и приборки. Вот тут-то все и случилось.

В связи с тем, что места приборки нам еще не определили, курсанты тыкались в кубрике. Появляется старпом, которого мы в лицо еще не знали. На его грозный вопрос:

«Почему не на приборке?!». Я (кто меня держал за язык?) ответил, что мы прибыли сюда не приборку делать, а проходить практику. Такой ответ, конечно, глупость. Надо было молчать или ответить по существу. Вслед за мной вы- ступили в том же духе курсанты Попов и Нарышкин.

После подъема флага нас троих арестовали на 20 суток каждого. Кронштадтская гауптвахта в те времена славилась своей бессмысленной жестокостью.

Подъем был в 5 часов утра, на завтрак давали чай-бурду и кусок хлеба с каким-то жиром. В 6 часов мы уже следовали под конвоем на работы. Работы эти были, за редким исключением, двух видов: таскание здоровенных бревен и выгрузка угля из баржи. Во-втором случае наша задача состояла в том, чтобы находясь в трюме, совковыми лопатами подбрасывать уголь в центр под открытый грузовой люк, в который опускался ковш крана и захватывал этот уголь. От угольной пыли мы почти не видели друг друга. После выхода с гауптвахты я еще дней десять отплевывался черной мокротой. Раз в неделю нас возили в баню, после чего тут же запихивали в угольную баржу, где через 10 минут мы приобретали прежнее состояние. Обед и ужин состоял из супа-бурды и перловой каши на воде. Заканчивали работы в 22 часа.

Можно было умыться холодной водой, то есть с помощью куска хозяйственного мыла вымыть руки и лицо. Спали, не раздеваясь на абсолютно голых досках, под голову подкладывали грязную бескозырку. Отбой был в 23 часа.      По

ночам часто будили и строили в коридоре по дурацким вопросам, например: «Кто забил канализацию?».

Держали в строю, пока самим надзирателям это не надоело. Надзиратель (старшина или мичман) мог любому добавить пять суток гауптвахты, причем неоднократно. В нашей камере был солдат, отсидевший 80 суток и продолжавший сидеть. Служители гауптвахты любви у матросов не вызывали и боялись выходить в город, так как случаи их избиения, часто до полусмерти были неоднократно.

В мае 1977 года на Северный флот внезапно нагрянула инспекция министерства обороны во главе с маршалом Москаленко. «Мурманск» проводил навигационный ремонт на судоремонтном заводе в Росте. Военная демобилизация у нас была полностью произведена, молодое пополнение принято. И хотя демобилизуется всего лишь шестая часть экипажа, подвижка на новые должности, на новые боевые номера затрагивает до 60% личного состава. И чтобы крейсер стал снова боеспособен необходимо, пройти 53 соответствующий курс боевой подготовки. Для этого и существует летний период обучения. Командир эскадры приказал мне срочно свернуть ремонт и готовиться к инспекторским стрельбам. Я пытался объяснить, что не столько прекращение ремонта, сколько перемещение личного состава не позволяет нам выполнять эти стрельбы. Но нам сказали, чтобы мы не прибеднялись, мы же отличники, что нужно тренироваться без выхода в море, без выполнения стрельб, что являлось абсолютной чушью.

Но приказ есть приказ, и мы вышли на инспекторскую стрельбу главным калибром по морской цели (щит на буксире у эсминца). Москаленко был на мостике «Киева» разговаривая по радио с министром обороны и одновременно, наблюдал за нашей стрельбой. Три наших пристрелочных залпа легли блестяще, о чем маршал и доложил министру обороны. Но потом стало происходить что-то невероятное. При вводе корректуры вправо снаряды ложились слева и наоборот. Стволы орудий явно «плавали». По окончании стрельбы я был рад тому, что мы не утопили эсминец-буксировщик. Попаданий в щит, конечно, не было, но окружение Москаленко слышали, что он доложил министру, значит, попадание должно быть. И они, а не я, искали его вплоть до вытаскивания щита на сушу (нет ли подводного попадания). Все было тщетно, но вопреки здравому смыслу, стрельбу оценили положительно. При разборе мы выяснили, что случилось то, что должно было случиться. После пристрелочных залпов в системе стабилизации артиллерии «компонент» выбило предохранители. Обслуживал систему молодой матрос, который много не знал и не умел. Без электропитания гироскопы стали замедлять свое вращение, стволы начали «плавать».

Я много раз убеждался, что авантюризм чаще всего до добра не доводит, а в боевой подготовке, особенно связанной с использованием орудия, в буквальном смысле смертельно опасен. Все надо делать поэтапно в соответствие с курсом боевой подготовки и «Корабельным уставом». Проведи мы ряд положенных подготовительных стрельб, смогли бы выявить дефекты техники, а людей научить должным образом, выполнять свои боевые функции. Свою боеспособность мы, конечно, восстановили, и все стрельбы летнего периода боевой подготовки провели с отличными оценками.

Стрельбы главным калибром для всего экипажа корабля были праздником. И не только потому, что в них участвовало непосредственно почти треть экипажа (с приписными), но и потому, что в них ощущалось что-то грандиозное, для чего собственно и построен крейсер. Перед выходом на стрельбы и во время их чувствовался какой-то особый подъем.

Непосредственная подготовка к стрельбам начиналась с команды: «Корабль к стрельбе главным калибром приготовить!». И каждый знал и выполнял свои обязанности вплоть до снятия красивых, но хрупких плафонов светильников в кают-компаниях и каютах. На ГКП мы закрывали и завязывали стальную дверь противоположную борту стрельбы, а дверь борта стрельбы держал кто-либо из рас- чета ГКП.

Однажды это не слишком ответственную функцию я поручил помощнику по снабжению – молодому лейтенанту, только что пришедшему служить на корабль. После второго залпа я почувствовал сильный звуковой удар по ушам. Я машинально оглянулся и увидел, лишь дверной проем, лейтенант вместе с дверью исчез. Я подбежал к проему. Лейтенант лежал на полу, за высоким комингсом, крепко прижимая к себе дверь. Главный калибр продолжал вести огонь с девяти секундным темпом. Я недоуменно к нашему лейтенанту: «Что вы делаете?!». Лейтенант, лежа: «Держу дверь, товарищ командир, Вы же сами меня проинструктировали!». И я понял, что проинструктировал плохо. Ви- димо лейтенант держал запор двери слабо и первым залпом, дверь сорвало с петель и запора. Для здоровья лейтенанта этот случай последствий не имел, родился лишь очередной анекдот.

В июле 1977 года мы провожали Командующего Северным флотом адмирала флота Георгия Михайловича Егорова к новому месту службы в Москву на должность начальника Главного морского штаба. У меня было большое искушение напомнить ему о его намерении отправить меня на академические курсы и он, наверняка это бы сделал, однако абсолютная привычка никогда, ничего не просить и на этот раз победила.

Командующим флотом стал вице-адмирал В.Н.Чернавин. Сразу после празднования Дня флота он с походными штабом и политуправлением прибыл к нам на «Мурманск». Мы и почти все корабли флота вышли на рейдовые сборы. «Мурманск» стал на якорь на рейде Кильдин Западный. Командующий назначил на завтра смотр кораблю, который будет проводить сам.

Смотр начался с проверки утреннего распорядка дня, в том числе и завтрака. Для этого офицеры отдела устройства службы поднялись до 5.30 и начали проверку по своему плану. После подъема флага Командующий провел осмотр корабля и строевой смотр. Все было почти безупречно. Накануне Чернавин сказал мне и начальнику походного политуправления капитану 1 ранга Иванову прибыть к нему к 10.00 для доклада, так как в 10.30 убы- вает на остров Кильдин,      для проверки ракетчиков. Мы, конечно, прибыли минута в минуту и Иванов начал докладывать. По его словам на корабле все хорошо и даже отлично, но вот сегодня недодали личному составу 28 кг сливочного масла. Я, чувствуя, что это галиматья, по- пытался открыть рот, но командующий меня остановил. Он, видимо, это тоже почувствовал. Потом Чернавин высказал свои замечания и убыл с корабля, убыли и почти все

штатные офицеры.

Я стал разбираться, куда делись «недоданные» 28 кг масла. Во-первых, на весь личный состав срочной службы утром раздается 21 кг сливочного масла. А во-вторых произошло вот что. Иванов проспал подъем флага и вышел из каюты лишь после 9 часов. Не имея никакого материала по смотру, он поймал одного из офицеров отдела устройства службы, который проверял организацию завтрака. Ему попался баковый молодой матрос, который на его вопрос ответил, что на баке 10 человек, а то, что один в отпуске, два в командировке и один в санчасти не сказал, потому, что об этом его не спрашивали. Офицер взвесил масло, которое нес матросик, и решил, что 40% его недодано. Вот этот результат он и доложил Иванову. Тот обобщил это на весь экипаж, но видимо ошибся то ли в

арифметике, то ли посчитал, что экипаж насчитывает около трех тысяч человек (на самом деле срочной службы около 700 человек).

Быстро разобравшись в этом не хитром деле, я решил пошутить. Сел в каюте и начал писать рапорт Командующему Северным флотом вице-адмиралу Чернавину В.Н.

Рапорт

Сегодня утром на докладе капитан 1 ранга Иванов грубо обманул вас и оклеветал крейсер «Мурманск». (Далее шло описание, как и почему это случилось).Командир крейсера «Мурманск» капитан 2 ранга Пыков В.Н. Конечно, ничего подобного я командующему докладывать не собирался. Повторяю, это была лишь шутка, предназначенная исключительно для Иванова.

Когда Иванов прибыл на корабль, я пригласил его в каюту и, сказав, что не привык действовать за спиной, показал ему рапорт. Эффект был жуткий. Я искренне пожалел о своей шутке. Тогда я взял этот рапорт и со словами:

«Только из огромного уважения к вам, порвал его и отправил в мусорную, корзину. Иванов почти обнял меня, положив мне на плечо руку: «Владимир Николаевич, я это никогда не забуду». И слово свое сдержал. Когда я приходил с боевой службы меня ждали 50-60 томов. Через Ива- нова шла вся художественная литература на флоте. А она тогда была ох каким дефицитом, а здесь столько, да по гос- цене. До сих пор я с благодарностью вспоминаю Иванова, глядя на свою домашнюю библиотеку, насчитывающую свыше тысячи томов.

Шуточки были и со стороны корабельных офицеров. Так, возвращаясь с моря с командующим флотом на борту и войдя в Кольский залив крейсер, уменьшил ход до 14 узлов, как и положено по документам. Однако, через некоторое время я стал замечать, что машины без моей команды стали медленно увеличивать обороты, соответственно увеличивался и ход. Я это сразу заметил, но одерживать вахтенного механика не стал, сам хотел побыстрее в базу. Когда скорость крейсера достигла 16 узлов, это заметил и командующий флотом, сделал мне замечание, а затем приказал вызвать на ходовой мостик вахтенного механика. Вахтенный механик командир электротехнического дивизиона, капитан 3 ранга, опытнейший офицер, сменившись в посту энергетики и живучести, прибыл на ходовой мостик. Командующий Северным флотом: «По- чему вы несанкционированно увеличили ход?» Ответ: «Из хулиганских побуждений, товарищ командующий». Командующий сначала потерял дар речи, потом на его лице промелькнула едва уловимая улыбка, и он отпустил механика без последствий. Кстати, остальную часть Кольского залива мы прошли ходом 16 узлов, «забыли» наверное. А хулиганские побуждения у механика появились вследствие того, что торопился на какое-то семейное мероприятие.

Весной 1978 года передо мной была поставлена задача

– подготовить корабль к официальному визиту в Францию, в порт Бордо. Все мы, конечно, обрадовались и стали энергично готовиться. Практически все матросы и старшины срочной службы, подлежащие демобилизации, просили де- мобилизовать их после визита. И конечно, им пошли на- встречу. Вторым кораблем отряда был назначен мой бывший «Смышленый», так, что меня обязали контролировать и его подготовку. У нас это называется «оказать по- мощь». Помощь была оказана и в начале мая мы двинулись в вожделенную Францию. Это сейчас и в Бордо, и в Париж можно слетать запросто, а тогда…

До Бискайского залива дошли без всяких приключений. Некоторые приключения начались перед входом в Жиронду и при следовании по Жиронде и Гаронне. Последняя

– это река, которая впадает в узкий залив Жиронду и эта Жиронда как бы является продолжением Гаронны, но вода там уже солоноватая. Все началось с того, что почти на два часа по какой-то причине опоздали лоцманы. К нам на борт поднялись аж двое. Была ночь, начало четвертого. Командир отряда, все тот же контр-адмирал В.И.Зуб попросил меня поторопиться. Чтобы ошвартоваться в Бордо своевременно. Я сказал, для этого нужно идти самым полным ходом и лучше доложить сейчас о предстоящем опоздании. Тем более, что мы в нем не виноваты, чем идти на серьезный риск. Но еще Степанов – в «Порт-Артуре» подметил, что русский офицер свое начальство боится гораздо больше, чем противника. И Зуб совершенно справедливо опасался, что наше опоздание будет, безусловно замечено, а вины французов в этом наверняка не найдут. Высказав мне пожелание прибыть в Бордо вовремя, но, не отдавая никаких прямых приказаний, быстренько покинул ходовой мостик.

Я, конечно, целенаправленно изучал здешнюю навигационную обстановку. Но одно дело на карте, другое впер- вые оказаться ночью в стесненной акватории с узким фарватером. Фарватер был уже длины крейсера. Когда я дал самый полный ход и по бортам замелькали огоньки буев, ограждающих фарватер, лоцмана стали мне не нужны, потому, что, когда я спрашивал их тот ли это навигационный знак, что обозначен на карте, то когда получал ответ, этот знак был далеко за кормой. Процедура была такова: я задавал вопрос, переводчик его переводил, лоцмана какое-то время соображали, отвечали, переводчик переводил мне ответ, а интересующая меня обстановка уже 55 была позади. Поэтому, я мог положиться только на себя са- мого. Вот тогда и пригодился мой опыт – я заканчивал командовать четвертым кораблем, довольно быстро освоившись, когда начало светать, я завел разговор с лоцманами о бордоских винах. Немного придя в себя от нашей гонки, они с удовольствием поддержали этот разговор, и от них я узнал о вине много нового и интересного.

Ошвартовались в Бордо мы своевременно, но я по-прежнему считаю наш сумасшедший ночной пробег по Жиронде и Гаронне очередной авантюрой.

Семидневный официальный визит для командования корабля является очень тяжелой нагрузкой, тяжести добавляет еще и совмещение пьянства с работой. В сравнении с Норвегией и Голландией в Бордо представителей Совет- ского Союза приходило на борт гораздо больше. Это были люди из посольства (несмотря на то, что Париж от Бордо достаточно удален), консульства, торгпредства и еще каких-то организаций. Приходили они с утра и, по-моему, были уверены, что мы должны с ними беседовать, поить и кормить в разных формах до глубокой ночи, а то и за пол- ночь. Кораблем-хозяином был французский фрегат «Аконит» и мы недоумевали, почему французы присвоили название цветка, который произрастает где-то далеко в Сибири, своему кораблю.

Официальные и неофициальные приемы у нас были практически ежедневно, а то и по два раза в день. У французов гораздо реже. На одном из приемов на «Аконите» мне впервые довелось попробовать искусственную черную икру. Теперь, когда мы знаем, что это такое, подавать такое «угощение» стыдно. На Родине мы употребляли только натуральную, коей угощали и французов. На одном из фуршетов нас изрядно насмешил француз генерал Трипье. Прогуливаясь с крупнокалиберной рюмкой водки, он говорил, что они с женой обожают русскую водку, да так, что им бутылки на месяц не хватает. Наши удивились – многим из них не хватало на вечер двух бутылок. Несмотря на то, возле нашего трапа круглосуточно стоял для меня «Ситроен», использовать его мне удалось только один раз. В сопровождении представителя торгпредства мы поехали в уютный приморский городок Аркашон. Полюбовавшись местной гаванью, где было ошвартовано несколько тысяч катеров и яхт, мы устроились в небольшом ресторанчике, где подавали исключительно морепродукты. Хозяин и хозяйка ресторана 56 оказались несколько связаны с Россией

– там у них были какие-то родственники, и они их изредка навещали. Угостили нас отменно, и устрицы, и крабы, и много еще каких-то морских тварей с белым вином были необычайно вкусны.

На корабле с нами был заместитель начальника особого отдела КГБ Северного флота, который проникся ко мне большой симпатией. Причина была в том, что у меня после официально положенного количества водки было еще вдвое больше, приобретенного мною лично. Поэтому он часто навещал меня в каюте. Кстати, во время одного из таких «визитов» он сказал: «А помнишь, как в ноябре 1975 года Москва срочно тобой интересовалась?» Я безусловно помнил, но и спустя почти три года не знал в чем было дело. И тут я от «визитера» узнал, что дело было в Саблине. Да, в том самом Саблине, который пытался угнать СКр «Сторожевой». Мы служили с Саблиным в одной бригаде на однотипных кораблях помощниками командира корабля. Как организатор-управленец он был слабый – корабль вечно грязный, личный состав неопрятен, разболтан. Я никогда не поверю в эту дурацкую гипотезу, что он хотел идти в «революционный» Кронштадт и оттуда обратиться к правительству и народу. А если это так, то это банальный идиотизм. От общения с Саблиным у меня осталось впечатление как от весьма посредственной личности. Но вот это общение и оказалось под пристальным вниманием Москвы. Последствий для меня никаких не было, во всяком случае, я их не ощутил.

Ну, Саблина мы проехали, а вот главного «особиста» мне проехать, никак не удавалось. Вечером накануне ухода из Бордо был организован большой прием. Я Сказал командиру отряда, что присутствовать на нем не буду, т.к. завтра утром выход. Мое решение было горячо одобрено. Вместо приема я пошел в финскую баню ипровелтамболеетрехчасов. Баня и особенно холодная вода бассейна меня взбодрили, и я пошел спать. Около двух часов ночи меня разбудил настойчивый стук в дверь. Япопыталсяегоигнори- ровать, нонетут-тобыло. Пришлось открыть дверь. Передо Мной стоял главный «особист» в сопровождении нашего корабельного. Оказалось, что прием кончился, а главный как следует, нажраться не успел. Я Был В Бешенстве, дав ему бутылку водки, выпроводил гостей. Попытался заснуть, но от злости не смог до самого утра. В 8 часов утра начали приготовление к походу, в 10 отошли от причала. Состояние у меня было настолько отвратительное, что только огромным усилием воли я заставил себя делать что нужно. Только днем я полностью увидел Гаронну и Жиронду и оценил все безумие ночной гонки на пути в Бордо. Когда через четыре часа мы вышли в Бискайский залив я подменился на старпома и пошел спать. Однако, несмотря на совершенно дикую усталость заснуть не смог, настолько меня вымотал этот визит.

Назначение командиром 1 авианесущего крейсера «Киев»

Дo Североморска добрались без происшествий. С приходом мне было приказано следовать в Москву на квалификационную комиссию ВМФ с целью определения профпригодности к командованию авианосцем. Комиссию прошел нормально, никаких существенных вопросов задано не было. Председатель комиссии заместитель начальника боевой подготовки ВМФ контр-адмирал Путинцев, присутствовавший на крейсере «Мурманск» во время стрельбы главным калибром в абсолютном тумане, расхвалил меня сверх всякой меры, хотя в той стрельбе ничего особенного не было.

На комиссии, кроме меня, было еще четверо, претендовавшие на должности от командира дивизии до заместителя, командующего флотилией. На следующий день мы пошли на прием к Главнокомандующему ВМФ. В связи с отсутствием Горшкова его замещал первый заместитель главкома адмирал флота Смирнов. Заходили мы к нему по одному по старшинству. Я собственно был последним. Каждого из первой четверки он задерживал не более пяти минут. Когда я вошел в кабинет и доложил, сразу понял, что разговор пойдет о моей бороде, настолько пристально уперся в нее его взгляд. В начале, имея в виду мою бороду, он высказывал некоторое недовольство по другим вопросам, но на двадцатой минуте разговор пошел уже конкретно о бороде. Было приказано командиру эскадры и начальнику политотдела из Североморска позвонить Смирнову в Москву, что было немедленно выполнено.

Трех-четырех минутный телефонный разговор шел тоже в основном о моей бороде. Смирнов потребовал охарактеризовать меня. Ответа из Североморска я конечно не слышал, но что могут сказать мои начальники, кроме тех дифирамбов, которые были в представлении меня на долж- ность. Абсурдность ситуации была очевидна. На 45 минуте Смирнов меня отпустил, но сказал, что вопрос о моем назначении не решен. Вместе со мной вышел из кабинета и начальник управления кадров ВМФ вице-адмирал Бодаревский. Этот добрый и порядочный человек набросился на меня с упреками на мое поведение со Смирновым. А когда я заметил, что я вообще не проронил ни слова, то последовал упрек, что это я сделал нарочно, что это была моя тактика, что он знает, что я не хочу этого назначения и потому себя так повел. Комедия абсурда продолжалась. Потратив на первых четырех кандидатов на серьезнейшие должности менее двадцати минут, на меня (точнее на мою бороду) – сорок пять.

По прибытии в Североморск с удовольствием я продолжал службу в «Мурманске». На очередной День ВМФ «Мурманск» стоял левым бортом у 7 причала. Здесь меня «навестил» начальник Главного штаба ВМФ адмирал флота Г.М.Егоров. Он спросил, что я такого наговорил Смирнову и рассмеялся, когда я сказал, что вообще ничего не говорил, а лишь 45 минут слушал его монолог. В конце Георгий Михайлович меня успокоил (хотя я совершенно не расстраивался), что назначение мое все равно состоится, так как это указание Главкома.

Может быть странно, но факт – все начальники Главного штаба ВМФ относились ко мне доброжелательно, хорошо. Это адмиралы флота Сергеев, Егоров, Чернавин, а Селиванов был в гостях у меня дома. Хорошо ко мне относился и легендарный Главком Сергей Георгиевич Горшков. И вообще, высшие начальники ВМФ, также меня не обижали. Может быть потому, что повседневно они со мной не общались? И наоборот, мои непосредственные и близкие к ним начальники относились ко мне, мягко выражаясь, не совсем хорошо, а некоторые откровенно ненавидели. Исключение, конечно, составлял мой мудрый комбриг Скворцов. Видимо, это была ответная реакция – большинство своих начальников я презирал (кого открыто, кого не очень, за глупость, непрофессионализм, слабость характера, трусость, лизоблюдство).

Понимая, что мне неизбежно придется оставить крейсер

«Мурманск», мне стало грустно. Здесь был дружный, сплоченный экипаж, четкая, отработанная, повседневная и боевая организация. Служить было легко и приятно. Здесь, я по-настоящему овладел артиллерийским искусством. Не на кого было оставить этот замечательный корабль. По традиции на место командира приходил старпом и я, скрепя сердце, представил Святашова. И это была настоящая подлость с моей стороны по отношению к экипажу. И неприятности начались почти сразу после его назначения. Спустя два месяца меня вызвал начальник политуправления флота вице-адмирал Падорин и яростно отругал (и справедливо) за то, что я представил на должность командира «Мурманска» Святашова, а не снял его ранее с должности старпома. К сожалению, Падорин был прав.

Командир авианосца ТАКР «Киев»


В конце августа 1978 года приказом министра обороны СССР я был назначен командиром ТАКР «Киев» и сразу начал принимать дела. А дела были еще те! Мало- квалифицированными комиссиями, состоящими из корабельных офицеров, была вскрыта недостача более чем на 200 тысяч рублей. Но не это было главное. Главное состояло в редкой дисциплинарной разболтанности абсолютно всех категорий экипажа. Процветало воровство, вскрывались помещения с ценным оборудованием и ЗИПом, в основном секретным. Внешний вид и обмундирование не только срочной службы, но и офицеров и особенно мичманов в основном был отвратителен.

Когда я первый раз во время обеда в сопровождении дежурного по кораблю вошел в кают-компанию мичманов увидел следующую картину: форма одежды была разнообразна настолько, что рябило в глазах – кто сидел по пояс голый, кто в рваных тельняшках, многие в рваных хлопчатобумажных «спортивных» костюмах. Впоследствии я выяснил, чтобы получить положенные ему предметы обмундирования не только офицеры и мичманы, но даже матросы вынуждены были давать разнообразные взятки, в основном натуральные.

В субботу в 7 часов 10 минут по большому сбору вместо тысячи человек построилось около восьмидесяти. Только через несколько часов после ряда мероприятий, в том числе вызова всех уволенных на берег офицеров и мичманов удалось произвести построение всего личного состава в соответствии с уставом.На третий день приема дел я как обычно к семи часам пришел на причал, чтобы на катере уйти на стоящий на рейде «Киев». Вскоре подошёл катер, из него с большим трудом и не без помощи команды вылез Юра Соколов в абсолютно невменяемом состоянии, нетвердо ступая, он двинулся вверх по улице Сафонова. Соколова, первого командира «Киева» я уважал за его прямоту, искренность, достаточно сильный характер и особенно за его смелость в поведении с начальниками, что для наших офицеров является большой редкостью. Еще Степанов в «Порт-Артуре» писал, что русский офицер своё начальство боится гораздо больше, чем неприятеля. Через двадцать минут после моего прибытия на «Киев» в мою каюту буквально прибегает взволнованный контр-адмирал В.Н. Зуб, командир эскадры. С порога мне: «Немедленно вступайте в командование кораблем, сегодня будет приказ командующего флотом и мой». На мой вопрос: «В чем дело?», Зуб ответил ,что это приказание командующего флотом, поступившим только что. Несколько позже мы узнали, в чем дело. Командующий Северным флотом адмирал В. Н. Чернавин ранним утром всегда прогуливался по Североморску. И на этот раз он шел вниз по улице Сафонова, когда навстречу ему попался Соколов. Последний, невзирая на свое состояние, опознал командующего и попытался его обнять и поцеловать. Свидетели были. Так я скоропостижно вступил в командование «Киевом», продолжая принимать дела.

По поводу крупных недостач материальных средств я предложил командованию передать дело в прокуратуру. Однако мне напомнили мой же подобный опыт, когда я принимая дела на БПК «Смышленый» и ,обнаружив недостачу, передал дела в прокуратуру. В результате девять человек сели на скамью подсудимых. Командование, заявив мне, что я дал им девять судимостей, полтора года не присваивало мне очередное звание. В общем командующий флотом обещал недостачи списать и обещание свое выполнил.

Для того, чтобы самостоятельно плавать, я должен был иметь допуск к управлению кораблем данного проекта. В связи с тем, что я имея допуск к предыдущим четырем кораблям, которыми командовал, сейчас я должен был сдать экзамены по устройству и возможностям корабля проекта 1143, то есть «Киева». Готовились к ракетным стрельбам, к боевой службе и о том, чтобы по настоящему изучать эти вопросы не могло быть даже речи. Штаб флота разработал и выдал мне зачетный лист (скорее экзаменационный т.к. там ставились оценки). Я взял большую на 200 листов тетрадь (скорее альбом), собрал командиров боевых частей и начальников служб, показал им зачетный лист и мы вместе решили, кому, сколько потребуется листов для конспектирования вопросов этого документа по их специальности. В соответствии с этим решением я разорвал свою тетрадь на части и раздал их соответствующим начальникам, чтобы они в течение двух недель сделали добротные конспекты.

Эти задания были выполнены – исчерпывающие конспекты, чертежи в цвете, пояснительные записки и так далее. Я их поблагодарил и отдал этот бесценный для меня материал в корабельную типографию, где тетрадь-альбом заново сшили, восстановили и она стала единым документом.

Принимать экзамены-зачеты начальник штаба флота назначил высших специалистов флота – начальников управлений и служб, которые об устройстве корабля имели весьма приблизительное представление. Поэтому, когда я приходил к очередному экзаменатору он не знал с чего начать. Чтобы облегчить его страдания я тут же показывал «свой» конспект, экзаменатор был удовлетворен – восхищен и тут же ставил мне «пятерку». Уже через неделю я сдал зачетный лист командиру эскадры. Тот был слегка удивлен быстротой, но тоже удовлетворен. Еще через несколько дней последовал приказ командующего флотом о моем допуске к самостоятельному управлению кораблем данного проекта. «Киев» был пятым кораблем, которым я командовал, так что сравнивать мне было с чем. Процент способных, толковых офицеров здесь был значительно выше, чем на предыдущих моих кораблях.

Были среди них и поистине выдающиеся личности. С.Л.Васильев, командир боевой части связи, служил на «Киеве» до меня командиром дивизиона в этой же Б4. Человек редких административных и инженерных способностей, абсолютный трудоголик, он обладал тяжелым, неприятным характером, многие его не любили, а я его боготворил. Ю.Ф. Пронин, командир БЧ-7, до «Киева» был флагманским специалистом бригады и мне пришлось многократно с ним беседовать, чтобы убедить его прийти на «Киев». Умный, обаятельный, одинаково одаренный как администратор и инженер, он был на корабле всеобщим любимцем. Я, человек достаточно вспыльчивый и жесткий, за все время нашей совместной службы Васильеву и Пронину не сказал ни единого грубого слова, ни единого упрека. Уважал я их безгранично. Оба заслуживали самой блестящей карьеры, но они были абсолютно порядочными людьми, а потому карьеры не получа- лось.

Сразу головной болью для меня стал старпом Я.З. Шевнин. Головной болью был и для всего экипажа. Человек достаточно ограниченный, практически начисто лишенный административных качеств, обладавший тяжелым характером, для корабля он был не просто бесполезен, он был

вреден. Про себя я сразу решил от него избавиться.

Первое что необходимо было сделать на корабле – укрепить дисциплину, добиться, чтобы форма одежды экипажа стала абсолютно уставной и опрятной, привести в должный порядок помещения и палубы корабля, многократно повысить ответственность, прежде всего офицеров, за состояние оружия и технических средств. Без этого нельзя полноценно заниматься главным – боевой подготовкой, тем более с авиагруппой.

Профессионально с авиацией я столкнулся впервые. Теоретически в этом деле ничего не знал, тем более прак- тически ничего не умел. Нам повезло в том, что старшим авиационным начальником был назначен заместитель командующего ВВС СФ по корабельной авиации Логачев человек высокопрофессиональный, исключительно ответственный, очень осторожный, что в авиации крайне важно, Логачев надежно отсчитывал безопасность авиакомплекса. За три с лишним года моего командования «Киевом» не было ни одного чрезвычайного происшествия, связанного с авиацией. И конечно главная заслуга в этом была Логачева.

Незадолго до моего назначения на «Киев» заместителем командира корабля стал А.А.Пенкин. Для меня это был подарок судьбы. Профессионально подготовленный, искренне, доброжелательно относящийся к людям, Пенкин был совестью экипажа. В памяти моего и более старшего поколения офицеров политработник остался синонимом демагогии и лицемерия. Пенкин же был диаметрально противоположной этому представлению фигурой. С первого дня у нас с ним сложились теплые, дружеские отношения, отнюдь не исключающие принципиальность.

Работа по наведению установленного порядка на корабле была только фоном, на котором решались конкретные дела боевой готовности корабля. Через три месяца «Киев» должен был идти на боевую службу. К этому времени необходимо было выполнить ряд боевых упражнений, в том числе главным ракетным комплексом на полную дальность, для чего необходимо переходить в Белое море. В те времена ракетное оружие было таковым, что его надо было менять ежегодно. Из-за технического неустройства тыла флота это был длительный, нудный, трудоемкий и очень опасный процесс.

Два примера. 13 мая 1979 года в 13 часов 13 минут тринадцатая по счету принимаемая на борт зенитная ракета В-601 (весом почти две тонны) обрывается со стропа с высоты около 13 метров падает на подпалубный ракетный комплекс самообороны «Оса» и повреждает 13 этих ракет (из 20). Счастье наше состояло в том, что ничего не взорвалось. Не был наказан ни один человек экипажа, т.к. флотская комиссия не нашла ни одного нарушения со стороны личного состава корабля. Довольно редкий случай в вооруженных силах.

13 мая 1980 года смена ядерных противолодочных ракет. Первая же выгружаемая ракета срывается с заднего крепления и свободно раскачивается на переднем, где захват несколько миллиметров. Наблюдая эту картину с главного командного пункта, я увидел, что весь расчет и офицеров шестого отдела буквально парализовало. Они с ужасом неподвижно смотрели на плавно раскачивающуюся ракету. Издесьнамповезло- ракетане сорвалась, носколько потребовалосьсил, а главное нервов,чтобы все привести в исходное положение!

Если укрепление дисциплины и наведение порядка на корабле шло со скрипом, если использование корабельной авиации было для меня делом темным, то управление кораблем не составило никакого труда. Во-первых я до этого откомандовал более одиннадцати лет четырьмя кораблями (СКР-26, СКР-98, БПК «Смышленый», крейсер «Мурманск»). Во- вторых «Киев» с его четырьмя винтами и двумя перьями рулевого устройства был исключительно легко управляем. Радиус циркуляции у него меньше, чем у корабля в десять раз более легкого. Вопросы постановки на бочку, на якорь, к стенке, в док решались абсолютно уверенно и надежно. К судам снабжения для приема оружия, топлива и других запасов траверсным способом мы подходили на самом полном ходу при траверсном расстоянии 50 метров. Будучи связанными с кораблем снабжения «Березина» (длина – 210 метров, водоизмещение 25000 тонн) тремя дорогами при ветре 26 м/сек (почти ураган) мы сумели повернуть на обратный курс связанными, не прекращая передачу грузов.

Самым трудным делом, конечно, было наведение на корабле уставного порядка. Приходилось довольно много и жестко наказывать, на поощрения, и существенные, тоже не скупились. Сняли с должности ряд офицеров, демобилизовали без пенсии некоторых мичманов.

Начальник политотдела эскадры контр-адмирал Н.В.Мудрый и начальник политуправления флота вице- адмирал Ю.Падорин вызывали меня и требовали отказаться от столь жестокого управления. И хотя это были опытные, умные и уважаемые мной люди, я ответил, что это можно сделать, только сняв меня с должности.

Мне очень повезло в том, что моим непосредственным начальником был командир бригады контр-адмирал Е.А.Скворцов , который буквально во всем меня поддерживал и за всю нашу совместную службу не выразил мне ни одного упрека, а грубить он вообще не умел. Это был обаятельный и мудрый человек. Он был пожалуй единственный за всю мою службу начальник, который не пытался меня сломать ( что конечно невозможно в принципе). Зато все его приказания, указания я выполнял добросовестнейшим образом и с удовольствием.

Мучительно, зачастую при полной неразберихе, но к боевой службе все же подготовились. Все осложнялось еще и тем, что я еще не был в отпуске. В конце октября 1978 года я все же поехал в отпуск в Питер. Это был мой самый короткий отпуск. Пятого ноября меня вызвали на службу. Причина оказалась уникальной.

Корабль ветром сорвало с бочки и припечатало к от- весному Восточному берегу бухты Ваенга. Так что отпуск пропал, но зато еще полтора месяца я сам занимался подготовкой корабля к боевой службе.

Посадить на скамью подсудимых помощника по снабжению и офицеров этой службы мне не дали, но все они были сняты с должностей и заменены новыми. Помощником командира по снабжению стал Б.Поскребышев , ответственный, добросовестный, профессионально подготовленный офицер. К выходу на боевую службу мы загрузила на корабль все положенное экипажу на год обмундирование, и начали приводить форму одежды в должный порядок. Своевременная выдача, подгонка в корабельной швальне, жесткий контроль довольно быстро сделали свое дело. Когда я представил экипаж на строевом смотре командиру бригады контр-адмиралу Е.А.Скворцову , тот не поверил своим глазам (во всяком случае, он так выразился). Перед ним стояли довольно подтянутые, аккуратно подстриженные, в почти идеальной форме одежды матросы и старшины срочной службы, офицеры и мичманы. Полностью, на 180 градусов поменялся вектор заинтересованности в получении и выдаче предметов формы одежды. Если раньше получение их было трудным, вплоть до взяток, теперь функционеры службы снабжения сами бегали за командирами подразделений, чтобы те организовали получение обмундирования их подчиненными, т.к. этим функционерам не поздоровиться, если вопросом заинтересуется командир, причем не только во время смотров, но и повседневно. Я всегда был уверен, что должной дисциплины без должного внешнего вида добиться нельзя. Я намеренно опускаю повествование о «великих делах» корабля, об этом достаточно много написано. Я хочу показать, на чем и как строился фундамент этих дел.

Главное в формировании любого дееспособного коллектива это подбор соответствующих кадров, в нашем случае в первую очередь офицеров. Никакой самый блестящий инженер, если у него нет управленческих, административных способностей, но есть подчиненные, с руководством коллективом никогда не справиться.

То, что мы одновременно служили на корабле с замполитом А.А.Пенкиным, конечно случайность, но случайность счастливая. Жесткий, решительный командир и обаятельный, человечный, достаточно мягкий замполит. Идеальное сочетание.

Но если это случайность, то другие офицеры нами подобраны были сознательно. Достаточно удачно был подобран старпом Г.П.Ясницкий на место убранного мной при трагических обстоятельствах Я.З.Шевнина. Шевнин был честным, порядочным человеком, но Бог его пол- ностью обделил малейшими способностями работы с людьми.

Командование эскадры и флота в этом тоже убедились и когда мы возвратились с первой боевой службы, и я заявил, что его нужно убирать с корабля, все согласились.

Время шло, я напоминал командованию, все кивали, но никто ничего не делал. А за полтора месяца до выхода на следующую боевую службу мне стали говорить, что мол, поздно уже менять старпома. Я написал рапорт командующему флотом, но он ответил так же, что поздно, что после очередной боевой службы. Однако я был с этим категорически не согласен и решил действовать самостоятельно. Шевнин был капитаном третьего ранга ( по должности капитан первого ранга) срок присвоения очередного звания выходил прямо сейчас.

Я вызвал Шевнина и прямо ему сказал, что в этой долж- ности представление к очередному званию я ему никогда не напишу, что командиром авианосца ему не быть и пред- ложил вариант. Он ложиться в госпиталь, я обеспечиваю ему через начальника госпиталя и знакомых врачей негод- ность к плавсоставу и немедленно представляю к очередному званию. Шевнин попросил двое суток подумать, пришел через сутки с согласием. Вся операция прошла по плану. Шевнин получил звание, еще находясь в госпитале. Говорят, что он на сутки сбежал из госпиталя, чтобы обмыть это дело. Назначен он был в штаб флота старшим офицером.

Ясницкий же в буквальном смысле прибежал на «Киев» за несколько часов до выхода на боевую службу. Приказ о его назначении мы получили на переходе в Средиземное море. Больше всего забот и полную неудовлетворенность нам доставляли кадры, назначаемые на корабельные должности из ВВС флота. Заместителя командира по авиации я убрал, но получил взамен хоть и более приятного, но так же мало способного офицера . Но так как у него практически не было подчиненных, я его оставил в покое. Другое дело командир авиационной боевой части – БЧ-6 у которого свыше 260 человек подчиненных. На этой должности при мне побывало трое, они были хорошими инженерами, но никакими руководителями. Последний Вятчанин был добросовестнейшим, трудолюбивым, но совершенно беспомощным руководителем коллектива.

Поэтому руководить БЧ-6 я стал через командиров дивизионов. Они хоть и были техниками со средним образованием, но одарены были управленческими способностями в гораздо большей степени.

Командир БЧ-1 Б.М.Кононенко достался мне «по наследству». Штурманом он был блестящим, работал спокойно, быстро, точно. Руководителем был вполне удовлетворительным и надежно руководил своей немногочисленной боевой частью.

Его однофамилец Б.Г.Кононенко командир электромеханической боевой части (БЧ-5) тоже достался мне «по наследству». Как инженер он был достаточно сильный, но как руководитель коллектива весьма посредственный, что, безусловно, сказывалось на руководстве самой большой БЧ корабля (более 400 человек). Оба эти Кононенко яви- лись на боевой службе виновниками происшествия, последствия которого могли стать поистине трагическими.

Обстоятельства: Средиземное море, около полуночи,

«Киев» связан двумя «дорогами» с кораблем снабжения (22.000 т. водоизмещения), траверсное расстояние между нами 50 метров, скорость 14 узлов. На «мостике» со мной находятся командир Средиземноморской эскадры вице-адмирал Рябинский и командир бригады контр-адмирал Е.А.Скворцов. Вдруг снимается электропитание со всех приборов управления кораблем, за исключением машинного телеграфа.(автоматически включился аварийный телеграф, питающийся от батарей). Но главным в этот момент было рулевое устройство. В румпельном отделении на корме находился расчет, а на ГКП матрос на аварийной телефонной связи с румпельным отделением. Но связи не было. А надо было им скомандовать:«Перейти на аварийное управление рулем из румпельного отделения». Убаюканный тем, что ничего не происходит связной румпельной команды на какое-то время, бросил трубку телефона, которую должен был держать у уха. Добираться до румпельного отделения не менее 7 минут. Корабли медленно, но неуклонно сближались. Мелькнула мысль – работая на разных оборотах маши- нами, оборвать связывающие нас «дороги» и отойти от танкера.

Вторая мысль – управлять аварийным рулевым телеграфом без команды, в надежде на то, что румпельный расчет решит, что по своему разгильдяйству пропустил команду и будет выполнять команды машинного телеграфа. Так и случилось. Восстановив управление кораблем, стал разбираться, в чем дело. Большую роль в том, что происшествие закончилось без последствий, сыграли оба моих началь- ника, находившихся рядом со мной. Заслуга их состояла в том, что за все время этой передряги они не произнесли ни слова, не отвлекая меня. Большинство начальников в таких случаях начинают орать, вмешиваться в управление (это от страха), не дают командиру делать свое дело, которое он знает гораздо лучше их.

Выяснение причин происшествия выявило следующее. Заведующий помещением передатчика радиолокационной станции, который находиться на самом верху надстройки (восьмой этаж над полетной палубой) попытался открыть дверь в это помещение. И хотя все задрайки были отданы, дверь не открывалась. Он отправился доложить об этом командиру группы, на пути ему встретился инженер его группы, молодой лейтенант. Вместе они отправились открывать дверь. Дверь не поддавалась. Тогда они, упершись спиной в противоположную переборку, четырьмя ногами нажали на дверь. Наконец дверь резко открылась, и на них обрушился мощнейший поток морской воды, который по коридору, а потом по сходам устремился вниз. На третьем этаже командир БЧ-5, увидев этот поток, льющийся к искрящимся вторичным распределительным электрощитам, дал команду в пост энергетики и живучести отключить их, чем совершил уголовное преступление, так как не доложил и не спросил на это разрешение командира корабля. Устав гласит – все, что связано с управлением корабля выводится из действия только с разрешения командира. Командир БЧ-1 виноват в том, что не обеспечил связь с румпельным отделением, не обеспечил аварийное управление кораблем.

Откуда же морская вода на восьмом ярусе надстройки? Все оказалось банально простым.Лопнула труба первичного контура охлаждения передатчика и вода полностью залила помещение объемом около 50-ти кубометров. Вот это те кубометры и ринулись вниз. Кто виноват? Завод изготовитель и неопытность лейтенанта.

О командирах БЧ-4 и БЧ-7 Васильеве и Пронине я уже говорил. У них за время нашей совместной службы никогда ничего подобного не случалось.

На корабле была хорошо оборудованная медицинская служба, занимавшая около пятидесяти помещений. Пять офицеров медслужбы – выпускники военно-медицинской академии. Хирург, прослуживший на корабле менее пяти лет, имел на своем счету более шестисот полостных операций. Всех моряков Средиземноморской эскадры, нуждающихся в основательной медицинской помощи, доставляли к нам на вертолетах. На каждую боевую службу на корабль прикомандировывалась бригада из 3-5 много опытных офицеров – медиков главного госпиталя Северного флота. Прикомандировывались и молодые офицеры строящихся авианосцев «Новороссийск» и «Баку». На последней моей боевой службе в качестве командира «Киева» произошло следующее. Полостная операция производится только с разрешения командира корабля, и начальник медслужбы лично приходит к командиру, докладывает обстоятельства и спрашивает разрешение на операцию.

Однажды начальник медслужбы начал приходить ко мне ежедневно по поводу операций по удалению аппендикса. Прямо эпидемия какая-то, ничего подобного раньше не было. После восьмой – десятой операции дал соответствующему офицеру приказание произвести расследование. Оказалось, что пользуясь нахождением на борту высококвалифицированных хирургов, устроили практически курсы для прикомандированных хирургических расчетов. Резали совершенно здоровых матросов. Это дело прекратили, многих пришлось наказать

Командиром минно-торпедной боевой части (справедливо все было назвать ракетно-торпедной) БЧ-3 был Костыгов. Офицер бестолковый в службе, но на редкость хваткий в бытовых личных делах.

Назначенный уже при мне командир ракетно-артиллерийской боевой части БЧ-2 А.Г.Дядченко оправдал наши ожидания, управлял этой второй по численности боевой частью уверенно и надежно.

Теперь о «годковщине» ( в сухопутных войсках ее называют «дедовщиной»).

Когда я пришел на «Киев», она там процветала. В на- стоящее время различные начальники и СМИ утверждают,что ничего нельзя сделать с этой «дедовщиной». И это в единой казарме. А теперь представьте корабль, где около

4.000 помещений! И наша практика показывает, что даже при этих условиях с «годковщиной» не только бороться, но и полностью уничтожить вполне возможно. Для этого нужны только соответствующие командиры, соответ- ствующие офицеры. К сожалению соответствующих – еди- ницы, а несоответствующих многие десятки. Основной критерий продвижения офицера по службе – он должен позволить своим начальникам оскорблять тебя, плевать им тебе в лицо, вытирать о тебя ноги, а от тебя никаких возражений.

Несколько примеров. Ключников, о котором, уже упо- минал, был у меня старпомом на БПК «Смышленый». Честный, порядочный человек, тугодум с крайне замедлен- ной реакцией, начисто лишенный административных способностей.Но тишайший, не возражающий. Дошел до начальника штаба бригады, пошел бы дальше, но остановила прободная язва желудка. Видимо понимание своего несоответствия полностью расстроило его нервную систему. У других таких переживаний не было и по глупости своей они считали себя соответствующими. Был у меня начальник комбриг Кудрявцев. Кроме смеха у окружающих он ничего не вызывал, всерьез к нему никто не относился.

Демобилизовали его в звании вице-адмирала. Служил со мной заместитель командира эскадры Горбунов. На редкость глупая и трусливая личность, вызывающая у окружающих сочувственную улыбку, а чаще откровенный смех. Каких либо качеств руководителя в помине не было. Но тишайший , не возражающий. Дослужился до полного адмирала, заместителя Главкома ВМФ. Святашов был у меня старпомом на крейсере «Мурманск». Трусливый, со-

вершенно бездарный офицер. Косноязычен настолько, что Черномырдин в сравнении с ним – Цицерон. Я радовался, когда он уходил в отпуск. Демобилизовался вице-адмиралом, с должности начальника штаба Черноморского флота. Список этот можно продолжать без конца. С такими и подобными руководителями вы хотите изжить «годковщину» («дедовщину»)? Да они сами ее создали, конечно, не понимая этого. Чтобы ликвидировать эту заразу надо двигать по службе сильных характером, умных офицеров. Да, они могут возражать начальнику, не позволяют себя оскорб- лять. Рядом с ними многие их начальники выглядят жалко. Поэтому их и не двигают вперед. Бывают, правда и исключения, но это тогда, когда на корабле (соединении, объединении) дела настолько плохи, что это уже угрожает благополучию верхних начальников. Меня самого главнокомандующий ВМФ СССР адмирал флота СССР С.Г.Горшков лично предложил на должность командира

«Киева», когда у меня было 11 партийных взысканий. Но положение на корабле было таковым, что тут не до их подсчета.

Что же конкретно мы делали для ликвидации «годков- щины»? Во-первых, чтобы с ней бороться, надо знать реальную обстановку, знать, что твориться в этих 4.000 помещений. Без осведомителей здесь не обойдешься. Отобранные мной офицеры руководили сетью, охватывающей весь экипаж. У замполита тоже была соответствующая сеть. Кроме того мы пользовались информацией офицеров особого отдела, их на корабле было трое. Это помимо официальной информации по строевой партийной и особенно комсомольской линии. Мы знали истинную обстановку на 80-90% и не только связанную с «годковщиной». Нельзя принимать правильные решения не зная обстановки.

Во-вторых, мы не скрывали ни одного происшествия, требующего доклада вышестоящему командованию. Жестко и оперативно принимали меры, иногда очень болезненные для провинившихся. Беспощадно наказывали офицеров, пытавшихся что-то скрыть от командования корабля. За сокрытие наказывали даже жестче, чем за сам проступок. И постепенно добились своего – укрывательства проступков и происшествий почти прекратились.

В-третьих, уличенных в «годковщине» отдавали под суд. Суд проводился на корабле. Мы строго следили, чтобы

«все потенциальные кандидаты» присутствовали на суде, освобождая их на время суда от вахт и дежурств.

Выступая перед экипажем, я систематически объяснял людям, что я представитель государства, поставленный следить за безусловным исполнением его законов и уставов вверенными мне подчиненными. Лица, пытающиеся внедрить свои преступные обычаи, являются в какой-то степени врагами государства, значит и моими врагами. А быть врагом командира не очень комфортно. Это уже не абстракция.

В-четвертых, пребывающее молодое поколение мы с замполитом собирали и объяснили, что такое «годковщина». Повторяя десятки раз, прямо заклинали, что если кому-нибудь из них покажется, только покажется, что по отношению к нему или его товарищам присутствуют элементы «годковщины», немедленно бежать к командиру корабля или его заместителю. Пусть вы будите, десять раз неправы, никто вас за это не накажет. Всем показывали, где находятся наши каюты, и заставляли записать наши номера телефонов. Старослужащие матросы и старшины, безусловно, знали о наших инструктажах и очень остерегались, чтобы командир ими не занялся лично. Надо сказать, что жалобы молодых матросов по этому поводу были крайне редкими.

Командиру корабля положено проводить опрос жалоб и заявлений всего личного состава один раз в два месяца. Я старался делать это гораздо чаще, при каждом удобном случае. Кроме того, ко мне в любое время с жалобой мог обратиться любой. Я считал, что нельзя оставлять человека с каким-то недовольством, какой-то болью даже на короткое время, тем более на корабле набитом разнообразным оружием, в том числе и ядерным.

Я абсолютно уверен – при внимательном, справедливом отношении командиров к своим подчиненным, оперативном принятии мер к нарушителям никакой «годковщины» не будет. Мы изживали «годковщину», а вот на ракетном крейсере «Маршал Устинов» ее не было с момента постройки корабля потому, что первым командиром его был одаренный управленец В.Д.Вергин. После академии в качестве флагмана я много и с удовольствием плавал на «Устинове». Безупречно чистый корабль, аккуратная, подтянутая команда, а главное люди смотрят и относятся друг к другу доброжелательно. Побывал я на этом корабле еще раз, когда им командовал бывший помощник командира С.Н. Авакянц. Если что и изменилось на корабле, то только в лучшую сторону. Короче-там, где командир соответствует своей должности, никакой «годковщины» нет и быть не может. Кое-что о наказаниях. На корабле проектом была предусмотрена гауптвахта на троих арестованных. Но даже то, что положено было по уставу, политуправление флота запрещало использовать. Как практик, командуя пятым кораблем, я понимал, что гауптвахта необходима и что имеющаяся слишком мала для такого большого корабля.Я дал приказание, и под моим непосредственным руководством была оборудована гауптвахта на двадцать мест, из которых три карцера. И надо сказать она пустовала редко.

Когда мы пришли с первой для меня на «Киеве» боевой службы, нас в частности встречал начальник политуправления флота вице-адмирал Ю.Падорин . Он остался, очень доволен итогами нашей боевой службы. Но, видимо по докладам политработников, узнал о нашей гауптвахте. Наверное, чтобы, не огорчать меня, мне он ничего не сказал, но дал указание командиру эскадры и начальнику политотдела эту гауптвахту ликвидировать.

Через некоторое время они меня вызвали, как могли, разъяснили, что гауптвахта на корабле не нужна, народ у нас сознательный и вообще мы движемся к коммунизму. Короче – гауптвахту надо ликвидировать. Однако у меня было другое мнение и, ничего предпринимать я не собирался. Начальники мои об этом видимо сразу забыли, но, к сожалению обстоятельства, через полгода напомнили.

«Киев» на учениях в море. В перерывах между «боями» командир эскадры и начальник политотдела, прогуливаются по летной палубе и вдруг мимо них следует строй из нескольких человек под надзором конвоира с автоматом. Начали разбираться. Разбирались еще полгода. Не разобрались. Расследование вели офицеры политотдела эскадры. Корабельные офицеры, в том числе и политработники, с которыми они беседовали, несли им какую-то чушь. И ви- димо потому, что «Киев» через неделю должен был уходить на очередную боевую службу, начальник политотдела сам прибыл на корабль, сел в свою каюту и стал вести расследование. И хотя я никого не инструктировал, был твердо уверен, что наши офицеры по прежнему будут нести любую чушь, выгораживая командование корабля.

Начальник политотдела эскадры контр-адмирал Н.В.Мудрый . был умным человеком, квалифицированным политработником и я его искренне уважал. Поэтому, чув- ствую, с чем он столкнулся, через пару часов я решил пойти к нему, разъяснить все и ответить на все вопросы. Но Мудрого я встретил в коридоре, он шел на выход к лифту и плакал. Я был потрясен. Я: «Товарищ адмирал, товарищ адмирал!». Он почти бегом бросился к лифту и захлопнул двери перед моим носом. Я быстрее лифта пролетел пять этажей по трапам. Вышедший из лифта Мудрый ни с кем не прощаясь (а это уставной ритуал) бросился в катер.

Я, глядя вслед уходящему катеру, подумал: «Очередная парткомиссия». И не ошибся. Уже на следующий день ко мне пришел один из членов парткомиссии с соответствую- щей анкетой, хорошо мне знакомой. Он пытался меня успокоить ( хотя я и не расстраивался), ссылаясь на инструкции ЦК КПСС. Действительно инструкция эта гласила, что рассматривать дела членов и даже кандидатов в члены КПСС менее, чем за месяц до выхода на боевую службу нельзя. А если это абсолютно необходимо, рассматриваемый убирается с корабля. А убрать меня было невоз- можно.

На парткомиссии Мудрый заявил следующее: «Рассматривая Пыкова мы нарушаем инструкцию ЦК КПСС, но поймите – мы с командиром эскадры власти на «Киев» не имеем, поэтому обращаемся к парт комиссии за помощью». Задумка была такая – пожурить меня как следует, я раскаюсь, и все закончится вызовом меня на парт- комиссию. Однако я раскаиваться, конечно, не стал и в частности заявил, что гауптвахту на корабле можно будет ликвидировать, лишь ликвидировав меня, а это мол, вам

не по зубам. От такой наглости товарищи поначалу потеряли дар речи, а когда очнулись, попросили меня выйти и подождать, а сами стали совещаться. Совещались минут сорок. Пригласили, объявили выговор без занесения в учетную карточку. Это было мое двенадцатое партийное высказывание. Последнее, тринадцатое, я получу только через три года, уже в академии. Я конечно бы мог пожаловаться, взыскание наверняка бы отменили, Мудрого и секретаря парткомиссии ( а это был мой бывший замполит по крейсеру «Мурманск» Игнатьев , мой товарищ и собутыльник) наказали. Сознательное нарушение инструкции ЦК КПСС никому бы не простили.

Но мне противны были эти дрязги и инициатором их я никогда не был. А гауптвахта продолжала функционировать, хотя народу там собиралось все меньше и меньше. Видимо народ становился действительно более сознательным, но определенной доле сознательности он был обязан этой самой гауптвахте.

Теперь о роли замполитов, партийной и комсомольской организациях. Полезность замполита, как любого другого офицера, зависела от его способностей и квалификации. К сожалению способных и квалифицированных было мало. А те немногие, которые были, приносили весьма и весьма ощутимую пользу. Пример – мой замполит А.А.Пенкин. Умный, образованный, доброжелательный, искренний, с большой человеческой совестью. Несмотря на его мягкий характер, он среди всех категорий личного состава пользовался непререкаемым авторитетом. Искренность его подкупала.

Были и другие толковые политработники калибром помельче. Это я об отдельных людях. В целом же институт политработников характеризовался лицемерием и демагогией. Казенные их слова, которым не верил ни их произносящий, ни слушающие его, для дела были бесполезны. А вот многие замполиты были несомненно нужны их командирам, они их сдерживали от командирского беспредела. Командиры поглупее в этом случае начинали воевать с ними, командиры поумнее были им благодарны. Лично я очень благодарен своим замполитам по крейсеру «Мурманск» и «Киев» Игнатьеву и Пенкину. В своем поведении при них я был намного раскованнее, зная, что если я за- рвусь, они мне тут же об этом скажут.

Теперь о партийной организации. Она, как ни странно это слышать от человека имевшего 13 партийных взысканий, была довольно полезным инструментом для решения наших задач. Полезность ее заключалась в том, что она из- рядно дисциплинировала своих членов, а членами были как минимум все старшие офицеры. Пустопорожние разговоры на партийных собраниях, конечно, ничего не давали, а вот партийные взыскания давали очень многое. Партийное взыскание было в десятки раз весомее дисциплинарного. Дело в том, что офицер, имеющий партийное взыскание не мог получить ни очередного воинского звания, ни повышения по службе. Устанавливались минимальные сроки до возможности снять это взыскание. При мне в начале это было полгода, затем год и наконец, пол- тора года. Это называлось усиление влияния партии. Круп- ные дисциплинарные взыскания (начиная с командующего флотом) обязательно сопровождались партийными.

Это была узда для офицеров, особенно старших, т.к. никто не мог получить звание капитан третьего ранга (майора), не вступив предварительно в партию. И хотя это по- ложение нигде документально закреплено не было, соблюдалось неукоснительно. Так что польза от партийной организации, особенно в деле укрепления и поддержания дисциплины, в том числе искоренения «годковщины» безусловно, была.

Конечно, КПСС не была политической партией в общепринятом понимании этого слова. Это был скорее административный орган эффективно действовавший не только в вооруженных силах, но и на гражданке. Я бы сказал больше на гражданке. Сейчас при отсутствии КПСС это особенно чувствуется. Абсолютный беспредел чиновничества следствие того, что оно освободилось от партийной узды. Глава города, например, не может принять никаких действенных мер к бесчинствующему представителю ка- кого-нибудь министерства. А раньше первый секретарь городского партбюро мог привлечь к ответственности любого начальника, так как все они были членами городской организации КПСС. И привлечь не слабо. Исключение из партии предполагало снятие с должности и ломке служебной карьеры, а с ней и дальнейшей жизни.

Комсомольская организация важна была тем, что охватывала почти весь личный состав срочной службы. Это была средняя школа лицемерия и демагогии ( начальная- пионерская организация).

Главная ценность комсомольской организации для командования заключалась в официальной, легальной (в отличие от осведомителей) информации. Конечно, эта информация была неполной, достаточно искаженной, но в какой-то степени все же полезной. Воспитательную роль, хотя и незначительную, она тоже играла. Эффективность этой организации полностью зависела от квалификации политработников, да и строевых командиров, которые ею, в конце концов, руководили.

Через комсомольскую организацию мы организовали художественную самодеятельность и спортивную работу. Художественной самодеятельностью я практически не занимался, это была прерогатива политработников. И надо сказать результаты их работы были неплохими. Важно конечно было и то, что на корабле был штатный духовой оркестр (21 человек), руководимый инженером – офицером с высшим музыкальным образованием. Был создан и нештатный эстрадный оркестр, инструменты для которого нам подарили шефы из столицы Украины. Людям, постоянно находящимся на твердой земле, трудно себе представить состояние моряков месяцами находящихся в море- океане. Однообразие, вахта за вахтой, короткий отдых в промежутках между ними-испытание не для слабонервных.

Но вот, наконец, стали на якорь у берегов Средиземного моря. И здесь концерт художественной самодеятельности покажется посильнее, чем на сцене московского Дворца съездов. Для тренировок и проведения спортивных мероприятий полетная палуба корабля была для нас большим подарком. Вот здесь я принимал самое активное участие. Просыпался я в пять часов десять минут для того, чтобы «отмотать» свои восемь километров по поленой палубе до физзарядки личного состава, начинающейся в шесть часов десять минут. Пятьдесят минут мне хватало с избытком. Даже на ходу корабля я не делал исключения. Свою командирскую вахту я всегда стоял с нуля часов до восьми утра, к пяти часам тридцати минутам переодевался в спортивный костюм и будучи на голосовой связи с вахтенным офицером «мотал» свои километры. А потом контролировал физзарядку экипажа. Поначалу многие так называемые «старослужащие» пытались увильнуть от физзарядки. А начальники, пытаясь проконтролировать полноту выхода личного состава на физзарядку, оставляли отдельные подразделения и проверяли параллельно по списку. На это уходило 5-7-10 минут.

Получалось, что самые дисциплинированные и страдали, они были вынуждены опаздывать на умывание, на завтрак. Мы сделали по другому – во время физзарядки, определяли количественный состав некоторых подразде- лений и я требовал доложить мне письменно к вечернему докладу причины отсутствия не бывших на физзарядке. Порядок навели сравнительно быстро. Полетная палуба позволяла нам организовывать игры и в футбол, и в волейбол, не говоря уже о любителях бега.

Самым слабым звеном на кораблях, да и во всех вооруженных силах-почти полное отсутствие управленческих знаний и навыков. Управлять людьми, коллективами вообще нигде не учили. Но главное не подбирали и не расставляли людей в соответствии с их способностями. Зачастую видишь как в душе, от рождения инженер муча- ется на командных должностях и наоборот. Конечно, случались и исключения. Например, я сам. Но это я осознал лишь став старшим офицером и изучив ряд трудов по вопросам управления, в частности, сокращенный перевод американского пятитомника «Курс для высшего управленческого персонала» сделанный В.Н.Терещенко, проработавшим в Соединенных штатах тридцать лет.

Абсолютное большинство офицеров всегда стремится занять должность без подчиненных или с их минимальным количеством. Я же с удовольствием работал с людьми и чем их было больше, тем интереснее. Статистика давно установила, что на двадцать талантливых инженеров приходится лишь один талантливый руководитель. Поэтому их надо искать на первых ступенях служебной лестницы и помогать в продвижения по ней. Однако этого не происхо- дило и не происходит. Одаренный руководитель всегда обладает сильным характером и ясным умом и начальники (большинство) подсознательно чувствуют себя рядом с ним ущербными. Начальникам нельзя на него повышать голос, оскорблять, так как он обязательно ответит и ответит при всех. Эти начальники по своей ограниченности полагают, что любого офицера можно научить управлению, послав его на соответствующие курсы или в академию. Большое заблуждение. Бриллиант можно сделать лишь из алмаза, дерьмо сколько ни грани оно дерьмом и останется. Это конечно касается не только флота, не только воору- женных сил, но и всей страны в целом. Смотришь на представителей высших эшелонов власти и не знаешь то ли их жалеть, то ли ненавидеть, то ли смеяться. Самое слабое наше звено – топ-менеджеры как в вооруженных силах так и в экономике, так и в политике. К началу войны Красная армия превосходила вермахт по всем цифровым показателям (по количеству л/с, самолетов, артиллерии и так далее), уступала лишь в одном – качестве руководства от сержанта до генерала и как следствие этого – в боевой подготовке и боевой готовности.

Каких-либо положительных изменений в мое время, а это был расцвет военно-морского флота, не произошло. Принцип подбора кадров остался тот же, боевая подготовка – полное очковтирательство. Два примера. Стрельба крылатыми ракетами, по морской цели. Нужно: стрелять по маневрирующему самоходному щиту, местонахождение этого щита неизвестно – его надо обнаружить и установить слежение. Фактически: место щита мы знаем за неделю до стрельбы, никакой он не самоходный и стоит в известной нам точке на якорях. Стрельба зенитными ракетами по воздушной цели. Мы не должны знать, с какого направления на нас будет пущена ракета-мишень, знать, когда она будет пущена. Однако мы все это знали. Поэтому все средства наблюдения и оружие направлены на известный нам пе- ленг.

Почему так происходит? Причина проста – командованию флота далеко не безразличны результаты стрельб. Да судя потому, что Главный штаб ВМФ не принимал практи- чески никаких мер по пресечения этого очковтирательства, ему тоже это было видимо не безразлично. Наверное, перед Генеральным штабом ВС.

Проверки хода и уровня боевой подготовки проводились в основном по бумажкам. Основой этих бумажек был журнал боевой подготовки (ЖБП).

Важно, очень важно было правильно его заполнять, формулировки анализа проведенных мероприятий должны были точно соответствовать спущенными сверху. Даты проведения мероприятий боевой подготовки, их формулировки должны совпадать как минимум в четырех документах: в самом ЖБП, в плане мероприятия, в недельном плане, в суточном плане. Если все совпадает – ты отличник боевой подготовки, не совпадает – очковтиратель.

Заполнение ЖБП и прочих бумажек – прерогатива старпома и частично командира. Чтобы освободить старпома и себя от этой ерунды я находил достаточно умного мичмана, проводил с ним краткий курс обучения, и он блестяще справлялся с этой бумажной работой. Любого уровня проверка – мы отличники. Фактическую же подготовленность экипажа практически никто никогда не проверял. Это слишком длительное и утомительное дело, да и требует соответствующей квалификации. И только при выполнении боевых упражнений (применении оружия) вышестоящими штабами и командованием контролировался их результат. А об условиях их выполнения я сказал выше. Есть ли выход из этого, казалось бы, безвыходного положения. Конечно, есть. Во-первых, это можно сделать только сверху, когда высшее командование Вооруженных сил будет и в мирное время заинтересованно в грамотном и твердом командовании подразделениями, кораблями, соединениями, объединениями. Чем это достигается? В первую очередь подбором кадров. Но не тех кадров, которые будут тебе угождать, а тех из, которых можно сделать настоящих руководителей. Во-вторых – организацией грамотного, действенного, систематического обучения. В третьих-неукоснительной, жесткой требовательностью. Чтобы снимали с должности не за то, что невежливо поговорил с начальником, и даже не за то, что однажды выпил лишнего, а обязательно за то, что не поддерживаешь должную боевую готовность, за то, что твои подчиненные плохо обучены, за то, что сам ими не умеешь эффективно руководить.

Говоря об уровне управления, необходимо отметить такой факт-требования к разным категориям военнослужащих , к разным специалистам заложенные в бесчисленных приказах, инструкциях, уставах и законах никто не систематизировал применительно к конкретным военнослужащим. Пытаясь определить что же и когда должен делать каждый член экипажа (в первую очередь офицеры) я со времен командования первым сторожевым кораблем организовал составление для каждого функциональных обязан- ностей, то есть каждый должен знать что он должен делать ежедневно, еженедельно, ежемесячно, ежеквартально, ежегодно и в другие сроки, как требуют руководящие документы.

В полном объеме у нас их никто не знал и я не был исключением. Поэтому перечни этих функциональных обязанностей составлялись годами, постепенно пополнялись. Ко времени командования третьим кораблем (БПК «Смышленый») они охватывали уже 85-90% руководящих документов, ко времени командования пятым («Киев») – 95-97%. Приходя командовать каждым новым кораблем, я начинал с составления перечня функциональных обязан- ностей для офицеров.

Поначалу офицеры думали, что это пустая формальность, мол, отпечатал бумажку, положил под стекло рабочего стола, пусть лежит – дело сделано. Они жестоко ошибались – это было только начало. Начинался жесткий, очень жесткий спрос за выполнение этих обязанностей. Здесь уже нельзя было отвертеться: «Я не знал! Я забыл!» Вот они твои обязанности, перед твоим носом, за выпол- нение их тебе деньги платят! Но даже при таком жестком спросе на полное осознание важности этого листка уходило довольно много времени. Но, в конце концов, плоды это давало существенные.

Еще одна из сторон управленческой деятельности. Подготовка корабля в целом, его боевых частей и служб в частности – сложнейший административно-технический процесс. Строится он на основе руководящих документов, опыта и здравого смысла. Я старался этот процесс формализовать в форме контрольного листа. Этот лист у меня постоянно корректировался (менялись руководящие документы, накапливался опыт) и расширялся (за счет детализации позиций).

Когда я ходил в качестве флагмана, он у меня достиг десяти машинописных листов. Командиры приходили ко мне с предварительным докладом о полной готовности к плаванию, я им вручал контрольный лист и на следующий день они мне докладывали, что не готовы по 30-40% позиций. Почему? По двум причинам. Во-первых командиры ( большинство) от рождения не могли соответствовать занимаемой должности. Никогда! Во-вторых – их никто не учил. Ничему! Нет, если вы посмотрите планы боевой подготовки соединений, то там все есть, даже есть отметка

«Вып». На самом деле ничего не делалось. Изредка на конкретное мероприятие, учение может быть проведено групповое упражнение, инструктаж. И все. Такие контрольные листы должны быть на все стандартные мероприятия, на основании этих листов должны составляться и реализовываться планы подготовки к этим мероприятиям. Эти листы должны быть снизу доверху: в группах (батареях), боевых частях и службах, кораблях, соединениях, объединениях. И перед выходом в море, особенно на длительное время, подготовка должна начинаться с чтения контрольного листа и составления плана подготовки к плаванию ( боевой службе). Ведь ни один авиалайнер не взлетит пока командир его не зачитает «молитву» (контрольный лист) и не убедится в готовности по всем позициям.

Очередной управленческий вопрос – вечерний итоговый доклад за день. Начинался он в 16 часов. Командиры отде- лений, старшины команд докладывали командирам групп (батарей), затем командиры групп – командирам дивизионов, командиры дивизионов – командирам боевых частей, последние выстраивались в очередь на доклад старпому. Доклады были сугубо формальными: «Суточный план выполнен, замечаний за день нет… и так далее». Доля полезной информации в них была 0-5% и то поступала она не тогда, когда нужно, а лишь в конце дня. Я в корне изменил этот порядок – нужная информация должна поступать тогда, когда это необходимо, результаты деятельности подчиненных за день начальники вплоть до командира диви- зиона должны проверять лично и на месте. Старпома, замполита, командиров боевых частей и начальников служб я собирал в 17 часов 30 минут для решения спорных вопросов между ними, получения окончательной за день информации ( если таковая еще была), подписания необходимых документов кратчайшего подведения итогов за день и указаний на следующие сутки, утверждения планов боевой подготовки на завтра. Со всем этим мы справились за 10-20 минут.

Важнейшим элементом в системе управления кораблем является вахтенный офицер. На самом деле вахтенный офицер на ходу кораблем не управляет, а лишь дублирует команды командира и ведет вахтенный журнал. Так было на всех кораблях, не исключая тех, которыми я командовал. Да, курс и скорость корабля можно изменить только с ведома командира, но все остальное вахтенный офицер может и обязан делать сам. Уже на «Киеве» я заново проштудировал все руководящие документы, касающиеся обязанностей и прав вахтенного офицера, его взаимодействия с командиром корабля. Затем практически соотнес их подготовленность с требованиями руководящих документов. Оказалось, что с их знаниями и навыками, ни о какой их самостоятельности не может быть и речи. Поэтому- то командиры и выполняли 80-90% их обязанностей. Положение в корне надо было менять. Начали с разработки документов определяющих конкретные требования к вахтенным офицерам, с указанием материалов (вплоть до страницы), где найти ответ.

Работали все: командир, старпом, командиры боевых частей, привлекали флагманских специалистов соединения. Документов получилось довольно много, но зато все стало конкретно и абсолютно ясно. Вахтенный офицер обязан был не только знать, как проходит его команда, но и представлять, какие люди, механизмы, приборы участвуют в ее реализации. Поэтому он шел в соответствующие командные пункты и боевые посты и вникал в суть действия их расчетов: в пост энергетики и живучести, в машинно-котельные отделения, в посты радиолокационных и гидроакустических станций и так далее. Например, если он давал команду открыть гидроакустическую вахту, то должен был сам определить режим работы, школу и так далее, грамотно поставить задачу, убедиться, что вахту там несет допущенный, квалифицированный расчет.

Это была длительная и кропотливая работа. Зато по ее завершению командиру на мостике делать стало почти нечего. Вахтенные офицеры стали настолько самостоятельными, что сами осуществляли подъем и посадку авиации. Командир лишь наблюдал и контролировал их действия. Такая самостоятельность им нравилась, они с удовольствием учились и исполняли свои обязанности. Большое количество корабельных офицеров позволяло мне отбирать самых способных к этому виду деятельности. И уже потом, когда я плавал в качестве флагмана, то обнаружил, что многие командиры кораблей не дотягивают до уровня некоторых наших вахтенных офицеров. Ежегодно вахтенные офицеры подвергались экзаменам: подтверждали или повышали квалификацию. Мы определили три степени квалификации: третья (низшая), вторая и первая (высшая). Экзамен вахтенных офицеров был значимым и даже торжественным событием на корабле. Экзаменационная комиссия состояла из командования корабля , командиров боевых частей и начальников служб. Билетов не было, за- давались любые вопросы по существу. Некоторых опрашивали до полутора часов.

По окончании экзаменов вахтенным офицерам вручались соответствующие удостоверения и значки: зеленые – третья, синие – вторая, красные – первая. Самостоятельно несли вахту первая и вторая категории, третья – только помощником. У каждого вахтенного офицера была личная учетная книжка. В конце вахты командир в ней ставил оценку, количество часов и расписывался. Для получения второй степени надо было иметь пятьсот, а для первой – восемьсот часов ходовой вахты (при положительных оценках). Вахтенные офицеры гордились своими значками, своим положением на корабле, которое реально давало право для карьерного роста.

Начальник Главного морского штаба ВМФ адмирал флота Г.М.Егоров, часто бывавший у нас на корабле, ознакомившись с подготовкой наших вахтенных офицеров, попросил у нас полный комплект документов, по их подготовке заметив, что мы выполнили работу его штаба. Он хотел внедрить эту практику на все корабли Военно- морского флота СССР. Хотел, но не успел – его назначили начальником ДОСААФ. А его преемнику видимо было это не интересно. Но это нас уже не касалось.

Кое-что о том, как командование Северного флота и его штабные клерки, а также клерки Главного штаба ВМФ заботились о совершенствовании авианосного флота и наша роль в этом деле. На одном из выходов в море начальник ГШ ВМФ Г.М.Егоров собрал командование и флагманских специалистов эскадры, пригласил и меня.Вопрос был один – какие мысли у нас есть по совершенствованию авианосцев со всех ракурсов. Мыслей не было. Командир эскадры сказал, что вопрос поставлен внезапно, им надо по- думать и штаб удалился думать.

Я остался и доложил Г.М.Егорову , что после каждой боевой службы мы составляем подробный отчет, где отмечаем недостатки и делаем предложения по совершенствованию: управленческо-административных вопросов, штатного расписания, по оружию, техническим средствам, средствам и организации борьбы за живучесть, различным модернизациям и так далее. Я представил ему отчеты за последние два года и показал, когда и куда они высланы – в штаб эскадры, штаб Северного флота (два экземпляра, один для ГШ ВМФ). Егоров сказал, что ничего подобного он не видел, но гораздо лучше меня, зная психологию во- енных клерков, только усмехнулся, оставил у себя отчеты для изучения, а вечером вернул их мне и приказал немедленно выслать их на его адрес в Москву.

  На мое возражение, что я не имею права это делать через головы моих начальников, ответил коротко: «Я приказываю!» Его приказание я выполнил радостно и быстро. Московские клерки, получив такой обширный материал и понимая, какая работа ляжет на их плечи, Егорову не доложили, а позвонили клеркам СФ и потребовали, чтобы те приняли «меры». Через некоторое время на «Киев» запыхавшись, прибыл десант штаба СФ с вопросом: «Где ваши отчеты? Какое вы имели право высылать их через нашу голову?». Я пояснил. Пояснил и то, что эти отчеты находятся у них, и назвал исходящие номера. Но они, сославшись на то, что им некогда искать начали изучать их на корабле. Через день меня вызвал начальник штаба Северного флота адмирал Паникаровский. Прибыв к нему в кабинет, я обнаружил там почти всех начальников управлений и служб флота. Паникаровский с места в карьер на меня: «Почему высылаете в Москву, а не нам?». Подготовившись заранее (узнал даже номера регистрации в штабе флота) я ответил, что у вас отчеты зарегистрированы под такими-то номерами один полтора, а другой полгода назад и за это время при желании можно было с ними ознакомиться. Присутствующие сидели потупив взор, набрав в рот воды. Даже Паникаровский на несколько секунд заткнулся, потом закричав, что я все равно не прав, выпроводил меня из своего кабинета. Так закончился этот творческий диалог. Зачем собирали начальников управлений для меня осталось тайной.

  Но как оказалось, это была лишь прелюдия. Началась лихорадочная работа по изъятию из моих отчетов самых существенных позиций, которые требовали аналитической работы, принятия ответственных решений и затратной модернизации. Полностью выхолощенные отчеты в виде предложений штаба СФ были направлены начальнику Главного штаба ВМФ СССР. При очередной встрече со мной Г.М.Егоров сказал, что, наконец, получил мои предложения. Я ему пояснил, что он на самом деле получил. Усмехнувшись, он покачал головой. Подобная история повторилась при модернизации «Киева» в 1982-1984 годах. План модернизации разработанный специалистами со- стоял из более трехсот позиций. Военно-морские клерки сократили его всего лишь на 30-40 позиций, но которые составляли 70-80% стоимости всей модернизации. Извечный вопрос: кто сильнее – начальник или его аппарат? Здесь все зависит от личности начальника. Трудно себе представить, чтобы аппарат мог не то, что руководить, влиять на уже принятые решения Иосифа Виссарионовича или доложить ему обстановку в искаженном виде. Зато нетрудно себе представить дальнейшую судьбу этого товарища.

 В своей практике через пару месяцев после вступления в командование очередным кораблем мне докладывали только правду. В противном случае пытающегося обмануть ожидал не строгий выговор и даже не предупреждение о неполном служебном соответствии, а приостановка служебной карьеры, а с ней и судьбы.

Первыми тремя кораблями ( двумя сторожевыми и большим противолодочным) я командовал, когда срок службы срочников был четыре года, «Мурманском» и «Киевом»-, когда срок службы сократили до трех лет. Демобилизация отслуживших свой срок была волнующим моментом. И для меня и для демобилизовавшихся. За три-четыре года к людям привыкаешь, тем более, что абсолютное большин- ство из них добросовестные, трудолюбивые, порядочные люди. Мы с замполитом старались проводить демобилизацию особо торжественно. Фотографирование демобилизующихся с командованием корабля. Фотографии вручались каждому, за этим замполит следил строго. Каждый де- мобилизующийся мог обратиться с просьбой к командиру корабля и уж если мы обещали выполнить его просьбу, то выполняли обязательно.

Это с одной стороны была благодарность за его службу, с другой вселяла уверенность в остающихся еще служить в их положении, в том, что при всей строгости службы о них заботятся. Непосредственно при сходе с корабля игрался марш «Прощание славянки», который многие начальники запрещали исполнять категорически. Видимо по глупости и трусости. И, наконец, демобилизованные на катерах обходили корабль, а экипаж с палубы тепло их провожал. Многие офицеры переписывались со своими бывшими подчиненными, читали их письма ( с разрешения, конечно) настоящим подчиненным. Это исключительно благотворно действовало на коллективы. Связь и дружба продолжалась. Многим демобилизованным мы помогали, поступит в ВУЗ, устроиться на работу. Гарантия командования корабля многого стоила для руководителей предприятий.

При решении какого-либо вопроса касающегося ( не важно матрос это или офицер), когда подчиненные мне на- чальники его не решали или тянули с его решением я в обязательном порядке в предельно жестокой форме пояснял им , что они имеют дело с живым человеком, а то, что у него нет соответствующей справки или другой бумажки, то это вторично, третично, а то и десятерично. В конце кон- цов, помоги ему получить эту бумажку. Спрашивай с под- чиненного бескомпромиссно, никаких прощений, но так же бескомпромиссно, тотально заботься о нем.

Всю глубину и силу ненависти ко мне со стороны командования эскадры и в первую очередь ее командира я ощутил при следующих обстоятельствах. Прибывший на Северный флот начальник Главного морского штаба адмирал флота Г.М.Егоров собрал совещание в салоне «Киева», в составе девяти человек. В частности присутствовали командующий СФ адмирал В.Н.Чернавин, командир эскадры В.И.Зуб и я. Тема совещания – освоение авианосного флота и подготовка «Киева» к очередной боевой службе, которая должна быть особой ( так оно и случи- лось). В конце совещания Г.М.Егоров, обращаясь к В.Н. Чернавину, сказал, что Пыков командует кораблем два года, успехи на лицо, пора ему присваивать звание контр- адмирала. Чернавин ответил, что пусть Зуб пишет представление, а у него возражений нет. У меня вырвалось:

«Виталий Иванович никогда на меня представление не на- пишет». На что Зуб: «Ну! Ну! Что вы себе позволяете!».

 На этом все и закончилось. Потом я подумал, как же надо ненавидеть, чтобы этот трусливый человек (Зуб) отважился не выполнить прямое указание начальника Главного морского штаба.

Летом 1980 года на корабле произошел трагикомический случай, хотя для командира ракетно-артиллерийской боевой части он был абсолютно трагическим. Командир этой БЧ-2 был назначен недавно с должности командира дивизиона главного ракетного комплекса (крылатых ракет «Базальт» нашего корабля. Это был умный, квалифицированный офицер и дела у него на новой должности пошли успешно. Однажды ко мне прибыл начальник особого отдела по нашей эскадре с двумя своими офицерами. Это был здравый уравновешенный офицер (капитан первого ранга), которого я искренне уважал. Он попросил меня открыть каюту командира БЧ-2 (тот был в госпитале) для досмотра.

На мой вопрос – в чем дело он пояснил, что у него есть сведения, что командир БЧ-2 организовал какое-то несанкционированное общество. Каюту открыли, и офицеры особого отдела в моем присутствии произвели досмотр, в результате чего были найдены два удостоверения, выполненные типографским способом на членов «Общества по связи с внеземными цивилизациями». Я искренне посмеялся, тем более, что не мог себе представить, что такой серьезный человек как командир БЧ-2 может заниматься такой ерундой. «Особисты» смеяться не стали.

Взяв с собой «удостоверения» они убыли с корабля. Я вызвал начальника корабельной типографии ( это он изготовил «удостоверения»), отругал его и решил , что инцидент исчерпан. Через неделю я убыл в отпуск. Сюрприз и довольно неприятный ждал меня по возвращению из отпуска. Командир БЧ-2 как член «Общества по связям с внеземными цивилизациями» был снят с должности и демобилизован. На его место назначен офицер совершенно не подходящий для этой должности, к тому же откровенный пьяница (через короткое время он мною был снят). Все это было проделано в кратчайший срок, пока я был в отпуске и без согласования со мной. Кадровый идиотизм продол- жался.

Боевая служба для надводных кораблей в условиях Средиземного моря являлась, по сути, демонстрацией флага нашей страны, в том числе и визиты в порт иностранных государств. В общем, находясь на боевой службе, мы являлись своеобразным дипломатическим инструментом. Боевого значения наши надводные корабли в Средиземном море не имели, так как могли быть уничтожены авиацией НАТО берегового базирования и авианосной в течение нескольких минут. Подводные лодки – другое дело. Их нужно еще найти, прежде чем применить по ним оружие. А до этого они могут применить свое оружие как по кораблям, так и береговым объектам противника.

Непосредственная подготовка к боевой службе начина- лась за 3 – 4 месяца до выхода на нее. Главная тягомотина – смена ракетного боекомплекта и торпед. Весь ракетный боезапас подлежал замена в течение одного года. Вот его то мы и меняли в течение трех-трех с половиной месяцев. Почему так долго? Причины две – главная слабая управляемость тылом флота, как командованием этого тыла, так и командование флота (80%). Непосредственные исполнители ничуть не боялись ни тех, ни других и систематически срывали графики смены боекомплекта. Все их отговорки командование считало объективной суровой реальностью. Вторая причина – погода (20%). Выходим мы на боевую службу в конце декабря, а смену боекомплекта начинали в конце сентября, то есть смена эта проходила в осенне-зимний период, период ветров и штормов. Почему нельзя это было делать в июле – первой половине сентября знало видимо только руководство тыла и флота, которое в это время грелось под южным солнцем.

И так наш родной флот мог обеспечить смену боезапаса в лучшем случае за три месяца, а вот «двоюродный» Черноморский – за шесть суток. В частности, когда «Киев» проходил докование в Севастополе сдача всего боезапаса (а не только ракет и торпед) заняла трое суток, столько же занял и прием полного боекомплекта. Почему? Потому, что то и другое не только организовалось командованием тыла и флота – они сами принимали непосредственное участие в этом процессе. Начальник В и С флота заранее приходил на ГКП корабля, организовывая себе соответствующий КП и практически непрерывно там находился, активно руководя погрузкой – разгрузкой. Начальник отделов и управлений (ракетно-артиллерийского, минно-торпедного, авиации флота, 6 отдела) оперативный дежурный флота тоже не оставались в стороне. Но главная личность, благодаря которой четко работала эта машина, был Командующий флотом адмирал Николай Иванович Ховрин, которого все бесконечно уважали, некоторые побаивались, некоторые смертельно боялись.

Кроме смены боекомплекта большой проблемой была смена личного состава срочной службы. Она проходила в октябре-ноябре. И хотя новичков было около 20% их приход вызвал подвижку на более высокие и ответственные должности еще не менее 40%, итого новые обязанности за полтора – два месяца, а до боевой службы должны освоить 60% экипажа, а молодые матросы за это же время изучить свое заведование и быть допущены приказом к его обслуживанию. А это очень и очень нелегко на фоне технической подготовки корабля, смены боекомплекта, загрузки запасов минимум на полгода (кроме скоропортящихся продуктов). Курс боевой подготовки, в первую очередь боевые упражнения с использованием оружия мы выполняли в летний период, зная какое напряжение нас ждет в осенне- зимний.

Уходили на боевую службу даже с радостью, т.к. свои семьи в период подготовки мы все равно почти не видели, а суета подготовки выматывала всех основательно. С выходом же в море появлялся нормальный ритм походной жизни, хотя для всех он был далеко не одинаков. Самая большая нагрузка приходилась на личный состав электромеханической боевой части (БЧ-5) и боевой части связи (БЧ-4), особенно БЧ-4.

Дело в том, что обе боевые части несли вахту в две смены, а резерв был соответственно у БЧ-5 0,5 смены; у БЧ-4 0,2 смены. А учитывая то, что не каждый каждого может заменить на вахте (разные специальности), то ре- зерв становиться еще меньше. Вахты в обеих боевых частях тяжелые по – своему. Если в БЧ-5 при высоких температурах еще и солидная физическая нагрузка, то у связистов необходимость ежесекундной концентрации внимания выматывает еще больше. Теперь представьте – молодые ребята 18-20 лет, по сути дела еще не сформировавшиеся окончательно в мужчину, стоят 4 часа на вахте, смена занимает 5-15 минут, затем они идут спать. Но они же не роботы, что бы заснуть моментально, а за 20-25 минут до нового заступления на вахту их будят – на построение, на развод, на инструктаж. Так что даже робот проспал бы не более 3-х часов. А человек? И так весь период боевой службы.

В других боевых частях и служба обстановка гораздо более щадящая. У штурманов вахта хотя и исключительно ответственная, но несется в три смены. Еще лучше с вахтами у ракетчиков, артиллеристов и противолодочников. У них минимум три смены, а действуют они только по тре- воге или команде, а значит, могут и расслабиться, главное быть на боевом посту и командном пункте. В авиационной боевой части (БЧ-6) людей хватало на 3-4 смены. Бессменно они работали только при подготовке к полетам и особенно во время самих полетов. Такие рабочие смены доходили до 20-22 часов. Но это было 2-3 раза в неделю. В БЧ-7 (боевая часть сбора и анализа информации) вахты исключительно ответственные, но людей на три смены хватает вполне.

В медицинской службе всегда был дежурный врач с дежурным расчетом. Служба снабжения специальных вахт не несла, но коки несли суточное дежурство и, в частности, готовили ранний завтрак, для заступающей и сменяющейся вахт в четыре часа утра. Подготовленных вахтенных офицеров было столько, что им удавалось отстоять свои четыре часа далеко не каждые сутки. Эти вахты их не отягощали, и большинство офицеров несли их с явным удовольствием.

Самая большая напряженка была с командирской вахтой. Ее несли, только два человека – командир и старпом. Когда был комбригом Скворцов, он зачастую нам помогал, беря на себя четыре часа в сутки. Остальных начальников оставлять старшими на мостике было просто опасно. Стояли мы со старпомом по 12 часов в сутки. Я всегда брал на себя 8 часов ночи – с нуля часов до восьми утра. Вы- спавшийся старпом стоял с восьми часов до шестнадцати и мог спокойно заниматься своими старпомовскими делами, остальные восемь часов мы делили пополам я с 16 до 20 часов, старпом с 20 до 24-х.

Все что я описал выше, было бы вполне терпимо и для БЧ-4, и БЧ-5, и командира со старпомом, если бы не было тревог, учений, полетов авиации, короче – боевой подготовки. А она была, и была ежедневно. И каждому во время этих мероприятий надо было быть на своем месте, и никто у тебя не спрашивал, спал ты или нет.

Портов для систематической стоянки для наших кораблей в Средиземном море не было, и мы стояли на якорях по так называемым «точкам»: «64», «3», «52» и так далее. В этих «точках» мы проводили планово-предупредительные ремонты, принимали запасы, хотя топливо, воду, да и многие продукты принимали на ходу. На якорных стоянках по субботам (если были на якоре) делали большую приборку, стирались. По воскресеньям отдыхали, играли в футбол, волейбол, многие занимались спортом по своей собственной программе.

Как я уже упоминал ранее, устраивали концерты художественной самодеятельности, давал концерт штатный духовой оркестр. Кстати об этом оркестре. Основной его задачей, конечно, после ежедневных репетиций, была стирка постельного белья. На корабле была большая, по тем временам хорошо оборудованная прачечная, с производительными стиральными машинами, электромеханическими устройствами для глажки и другим оборудованием. Так что весь личный состав после бани еженедельно менял постельное белье. Вспомните, как часто вы это делаете дома.

Одной из самых любимых «забав» командования ВМФ СССР являлось так называемое слежение нашими надводными кораблями за подводными лодками вероятного противника. Предполагалось, что если во время этого слежения будет объявление войны, то корабли немедленно применяли оружие по подводной лодке, за которой следят. Но при наличии кабельных и параванных антенн подводная лодка получает сигнал о начале военных действий одновременно, а то и раньше наших надводных кораблей, все будет зависеть от прыткости соответствующего командо- вания.

Допустим, сигнал обе стороны получили одновременно. У кого какие будут шансы? Надводные корабли никогда достоверно не знают, за чьей подводной лодкой они следят, да и вообще подводная лодка ли это. Зато подводная лодка классифицирует цель с гораздо большей достоверностью, так она прослушивает страшно шумящие надводные корабли, а тем более посылки их гидроакустических станций. Зато надводные корабли ничего не прослушивают, их гидроакустика работает только в активном режиме. Кроме того классифицировать надводные корабли подводной лодке могут по радио помочь авиация и свое командование с берега. Так что подводной лодке остается выпустить торпеды, а они уж найдут дико шумящие цели. А вот то, что оружие кораблей найдет подводную лодку далеко не факт, при самых благоприятных условиях вероятность ее поражения не превышает 50%. В этом мы неоднократно убеждались на учениях. В Средиземном море наши корабли якобы следили за чьими-то подводными лодками по многу часов и чтобы не докладывать, что контакт потерян, докладывали, что лодка ушла в территориальные воды соответствующего государства. Здесь можно фантазировать сколько угодно, все равно никто не сможет доказать обратное.

Не думаю, что такой мудрый человек, опытнейший моряк, как главком ВМФ С.Г. Горшков верил во все это и считал целесообразным. Нет, конечно. Но ему надо было произвести впечатление на безграмотное в этих вопросах политбюро, а заодно на министерство обороны и генеральный штаб ВС, где абсолютное большинство офицеров носит зеленую форму. И это ему блестяще удавалось. У нас в середине 80-х годов вымпелов было больше, чем у американцев. Отставали мы только по авианосцам и десантным кораблям, особенно по авиадесантным. А на Черноморском заводе в Николаеве у нас строились еще три авианосца, последний из них атомный. Атомных же подводных лодок у нас было больше, чем во всех военно- морских флотах мира, вместе взятых в том числе и американском. Другое дело качество…

Но все – таки главной нашей задачей было поддержание боевой готовности и основная ее составляющая – боевая подготовка. А главное в ней было, конечно, боевая подготовка авиа комплекса. Вертолетная противолодочная эскадрилья была достаточно эффективна в боевом отношении, особенно с появление вертолета Ка-27. Летчики освоили его быстро и в дальнейшем уверенно повышали свои боевые навыки. Хуже обстояли дела со штурмовым полком. И не потому, что пилоты были плохие, они были великолепные, запредельно плох был самолет вертикального взлета и посадки Як-38. В связи с поставленной задачей у Яковлева не было времени создать специально палубный штурмовик, могущий к тому же выполнять функции истребителя. И он к сроку «слепил сначала Як- 36, а затем и палубный Як-38 из имевшихся у него наработок». Но сразу же КБ Яковлева принялось за разработку настоящего палубного штурмовика-истребителя Як-141.

  А пока мы усиленно осваивали Як-38. Выполняли и перевыполняли планы полетов. КБ подработало Як-38 для взлетов с коротким разбегом. Пилоты оттачивали мастерство. Но из дерьма конфетку не сделаешь, тактико-технические данные по всем параметрам были настолько скромны, что всерьез его рассматривать, как эффективную боевую единицу серьезные люди не могли. Надо сказать, что не только по ТТД Як-38 значительно уступал английскому «Харриеру» но и, что особенно печально, по надежности. Дело в том, что «Харриер» имеет один мощный двигатель, он у него и маршевый и подъемный, у нас же двигателей три – один маршевый и два подъемных. При выходе одного из них самолет не взлетит и не сядет. А вероятность выхода из строя одного из трех двигателей в разы выше, чем выход из строя одного. Когда в сентябре 1981 года я доложил министру обороны маршалу Д.Ф.Устинову, что мы не потеряли ни одного самолета, он одобрительно удивился и из его уст я услышал, что к этому времени на суше и в море потеряно 26 Як-38.

Но невероятные случаи все же бывают. На боевой службе в Средиземном море, майор Глушко при заходе на посадку на палубу корабля доложил, что у него не работает один подъемный двигатель. Когда через минуту положение не изменилось, старший авиационный начальник генерал Логачев приказал ему катапультироваться. В таком состоя- нии самолет опасен не только для пилота, но и для корабля. Однако Глушко на приказание не отреагировал и сел на палубу по самолетному, а не вертикально. При такой посадке на аэродроме необходима посадочная полоса не менее 2000 метров, и это с финишным парашютом, наша же палуба менее 200 м. Глушко сел так, что вначале ударился хвостом о палубу, а потом, подскочив «козлом» – носовой частью. И… самолет остановился. Относительно удачная посадка Глушко объясняется не его изумительным мастерством, а изумительным везением, удачей. Глушко был списан в транспортную авиацию ВВС Северного флота, а его штурмовик вскоре восстановили.

Но готовили мы пилотов не зря, мастерство их неуклонно возрастало, они готовились к освоению нового поколения палубных самолетов, к полетам на Як-141. Як- 141 по своим возможностям в несколько раз превосходил Як-38, на этом самолете можно было успешно и эффективно воевать, это была настоящая боевая единица. А то, что наши пилоты превосходят пилотов «Харриера» мы убедились и, наблюдая их в натуре, и просматривая записи их взлетов и посадок. Наши пилоты взлетали и садились гораздо увереннее и быстрее англичан и американцев, хотя они это делали на «Харриере».

Як-141 все же сделали, экземпляры для испытаний. Начали испытания на корабле. При испытаниях всегда весьма вероятна авария. Случилась она и на этот раз (авария, не катастрофа) и положила конец и испытаниям и самолету Як-141. Сложилось впечатление, что эта авария была весьма желательной для соответствующего руководства. Не до самолетов было, когда шло разворовывание богатств страны, надо было успеть. Было начало 1990-х…

А возвращаясь к зиме 1978-1979 года стоит отметить мою первую встречу с командованием 5 Средиземноморской эскадрой. Корабль входил в ее состав (и подчинение) второй раз, но я первый. На борт прибыл заместитель на- чальника штаба эскадры с двумя офицерами штаба. Я в это время находился на ГКП и примыкающей к нему штурманской рубке. Контролировал эффективность уничтожения тараканов, которых было на корабле великое множество. Появившийся замначальника штаба легкомысленно пытался напугать меня, обвиняя в том, что я его не встретил и других «смертных» грехах. Я ему посоветовал внимательнее посмотреть соответствующий раздел устава и искренне рассмеялся. Это ему видимо не понравилось и он с новой силой начал предъявлять ко мне претензии. Мне это надоело и я скомандовал двум рослым старшинам: «Вы- бросить этого капитана 1 ранга за борт!» К этому времени мои команды выполнялись безоговорочно. Старшины дви- нулись к ЗНШ. Тот, видя, что с ним не шутят, бросился из штурманской рубки на ГКП к выносному посту связи (ВПС) и заикаясь сообщил оперативному дежурному эс- кадры, что тут с ним происходит.

Ответил начальник политотдела эскадры контр-адмирал Рыбак, который попросил меня к аппарату и сказал примерно следующее и с юмором, что не надо его выкидывать за борт, что как человек и офицер он неплохой и эскадре нужен. И действительно ЗНШ оказался хорошим, порядочным человеком и мы с ним впоследствии подружились, и он даже научил меня квасить капусту по-армянски (он был армянином). Начальник политотдела контр-адмирал Рыбак оказался умным, исключительно грамотным офицером, с которым у меня сложились хорошие отношения.

Неоценимую услугу оказал мне начальник главного морского штаба адмирал флота Г.М.Егоров. Дело в том, что два-три раза в неделю командир 5-й эскадры контр-адмирал Рябинский в обязательном порядке делал ему доклад, а по окончании доклада Егоров: «Передайте большой привет Пыкову, я надеюсь на него». Что Рябинский и передавал мне в салоне перед обедом при наличии там командования эскадры. Естественно, что после этих приветов это командование относилось ко мне несколько осторожнее и мягче. Хотя в общем мы не давали повод быть нами недовольными, почти все боевые части, службы и авиакомплекс получали за очередную боевую службу отличные оценки.

А ведь смена боекомплекта это большие мучения для экипажа, так как она проводится по учебно-боевой тревоге, все должны быть на боевых постах и командных пунктах, схода на берег нет, т.к. плавсредство с боезапасом подходит к берегу к 18 часам (весь день боезапас загружался на это плавсредство). Офицеры и мичманы, вообще редко бывающие в семьях, в этот период бывают в два раза реже.

Да, боевая служба в 1981 году оказалась действительно особой как по насыщенности событиями, так и по длительности. Покинули Североморск мы в конце декабря 1980 года, а возвратились в конце сентября 1981 года. К этому сроку корабль выходил два межремонтных срока и его давно надо было ставить в текущий ремонт. На одном из совещаний я лично доложил об этом Главнокомандующему ВМФ С.Г. Горшкову, на что он довольно добродушно сказал, что поздно докладываешь – корабль уже включен в план Генерального штаба, а я вам кое-чем в этом вопросе помогу. И помог. И не кое-чем, а весьма солидно – на 10 миллионов тогдашних рублей. Но об этом ниже.

Второй вопрос – кадровый. Некоторые ведущие офицеры совершенно заслуженно были представлены на более высокие должности (когда корабль готовился в ремонт). Я по- просил командование эскадрой и присутствующего на совещании Командующего флотом оставить этих офицеров на корабле на боевую службу, но с условием – по воз- вращении в Североморск они будут немедленно назначены на планируемые сейчас должности или равноценные. Особое место здесь занимал командир информационной боевой части (БЧ-7) почти гениальный Ю.С. Пронин. Я готов был идти на боевую службу без старпома, но не без Про- нина. Старпома я сам с успехом заменю, а вот Пронина – нет. И командующий флотом, и командование эскадры пообещали выполнить мою просьбу и слово свое полностью сдержали. Переход в Средиземное море и несение там боевой службы до марта были рутинными, как всегда. А вот в марте…

В марте нам приказали следовать в Севастополь. И только в Севастополе мы узнали о своей дальнейшей судьбе на текущий год. Прежде всего необходимо было выгрузить боекомплект и готовиться к переходу в Николаев для постановки на Черноморский завод (где «Киев» был построен) и пройти двухмесячный «поддерживающий» ремонт. На это выделялось главкомовские «кое-что» – 10 миллионов «тех» руб- лей. После этого мы должны были вернуться в Севастополь, пройти докование, загрузить боекомплект и готовиться к переходу на Балтику для участия в масштабных учениях «Запад-81». И все мы проделали это в соответствие план-графику, за одним исключением – ремонт на Черноморском заводе продолжался не два, а всего полтора месяца. За счет высокой и строгой организации обеспечения заводских работ и прямо-таки самоотверженной работы экипажа участвующим непосредственно в ремонте. Наградой нам были лишние две недели пребывания в Севастополе.

Перед походом на Балтику на корабль вновь прибыл начальник политуправления ВМФ адмирал Сорокин. Дело в том, что когда мы в марте прибыли в Севастополь Сорокин тоже побывал на корабле, вызвал меня и довольно долго беседовал. И хотя тон его был доброжелательным, я чув- ствовал, что он сомневается в успехе, а мою уверенность принимает за самоуверенность. Теперь же он был не только доброжелательным, но и чувствовалось, что он твердо верит в нас. И мы ни его, ни сами себя не подвели. Я двадцать третий раз проходил Балтийские проливы,

«Киев» – первый. Когда мы проходили Большой Бельт два огромных датских парома, курсирующих между матери- ком и островом Зеландия, отклонились от маршрута и с обеих наших бортов сопровождали нас минут 15-20. По- дойдя к Балтийску, мы стали на якорь в пяти милях от берега. Наши размеры и осадка не позволяли войти в гавань Балтийска, а осадка – стать на якорь ближе к берегу. Это было конечно неудобно, но, как оказалось, терпимо. Я даже наш УАЗик, и грузовые машины переправил на секциях плавпричала в гараж Балтийской базы, чтобы быть более независимым.

Одним из первых мероприятий в Балтийске было совещание по материально-техническому обеспечению кораблей, участвующих в учениях от Северного, Балтийского и Черноморского флотов. Присутствовало командование Балтийского флота, представители ГШ ВМФ. Совещание вел начальник тыла Балтфлота, начальники отделов и служб флота присутствовали тут же. Командиры кораблей Северного и Черноморского флотов озвучивали перечни поставок, в чем они нуждались. С балтийцами свое командо- ваниевидиморазобралосьранее. Особую прыть по ассортименту и количеству поставок проявили черноморцы, особенно командир противолодочного крейсера «Москва», представивший такой пе- речень, что за него стало неудобно.

Тыловики с ужасом ждали моего выступления – уж если

«Москва» столько запросила, то «Киев»… Мое выступление было самым коротким. Никакого перечня я не оглашал, а лишь заметил, что поставки скоропортящихся продуктов будем запрашивать по обычным заявкам по мере надобности. Тыловики с облегчением вздохнули и сразу полюбили «Киев». Зато потом любая моя просьба о любых поставках решалась неукоснительно. Особенно запомнилось прибытие на борт военторга. В связи со штормовой погодой все товары и персонал были доставлены на вертолетах. Тор- говля прошла весело и бойко. Но когда нужно было сворачивать торговлю и отправлять остатки товаров и персонал начались проблемы. Персонал то состоял исключительно из девушек и молодых женщин и вот их, то собрать и посадить в вертолеты оказалось делом весьма трудным. Последних отправили уже в сумерки. Почти все пилоты-вертолетчики у нас были допущены к полетам в ночное время. Начальнику военторга у нас так понравилось, что он остался на корабле на три дня. Не для работы, конечно.

Решением начальника Главного штаба ВМФ «Киев» отправили в Рижский залив. Дело в том, что это внутренние воды страны и проникнуть туда диверсанту значительно труднее. Стали на якорь в центре залива (глубина и грунт позволяли) и простояли там неделю, а затем вернулись на свое место перед входом в Балтийскую базу. Начались окончательные проверки готовности корабля к учениям высшими начальниками. Особенно нам запомнился генерал армии Вареников, в то время начальник оперативного управления Генерального штаба. Высокий, стройный, умный, компетентный во всех вопросах, которые поднимались во время проверок. Все кто его видел и разговаривал, были им буквально очарованы. На корабле он пробыл около четырех часов и я, естественно, был непрерывно рядом с ним. Это общение в какой-то степени скорректировало мое военное мировоззрение. Во время проверки он нас не ругал, хотя определенные замечания делал. Но и особенно не хвалил, хотя отдельные вопросы отметил с удовлетворением.

Истинное его мнение о корабле мы узнали на следующий день, когда на «Киев» прибыл Главнокомандующий ВМФ СССР адмирал флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков. Настроение у него было замечательное, с нами обращался почти ласково, из чего мы заключили, что Вареников нами остался доволен. Выслушав мой доклад, проверив, что ему было необходимо, Главком собрался убывать, но я его остановил своей просьбой. Дело в том, что в процессе предстоящих учений на корабль должны были прибыть Высшие Военные чины стран Варшавского договора и мы готовили для них обед. Однако на мой вопрос подавать ли спиртное мне не мог ответить никто. И я решил воспользоваться присутствием Горшкова чтобы решить, наконец, этот вопрос. Диалог был следующим.


Я:

 «Товарищ Главнокомандующий, разрешите пригласить Вас в кают-компанию»,

Горшков:

«Ты что нас на обед приглашаешь?»

Я:

«Нет, у меня просьба взглянуть на сервировку».

Горшков к сопровождающему его контр-адмиралу Гречко:

«Гречко, слышал. Я понимаю, что у нас на флоте все условно, маневры, стрельбы. Но обед то был всегда фактическим. А эти товарищи и обед условным сделали».

Но все же с усмешкой Горшков прошел в кают-компанию, где было сервировано два стола. Увидев длинный ряд емкостей для напитков и сделав вид, что не знает их назначения, предложил мне это назначение озвучить, что я незамедлительно и сделал. Продолжая лукавить, Горшков переспросил для чего этот самый большой бокал и получив ответ, что для минеральной воды и лимонада, заклю- чил:

«Вот его оставьте, а остальные со стола уберите».

 Наконец-то этот важный для меня вопрос был решен. Но для этого потребовался Главнокомандующий ВМФ.

Через несколько дней 14 сентября 1981 года, на корабль прибыли во главе с министром обороны СССР Д.Ф. Усти- новым высшие чины стран Варшавского договора. И не только Варшавского (например, Рауль Кастро, представители Монголии и так далее), я, естественно «прилип» к Устинову и с помощью длиннющей указки стал рассказывать о корабле и его оружии. Устинову это вскоре надоело, и он мне сказал, чтобы я его вел в салон. В салоне кают- компании по плану я должен был сделать доклад министру, там у меня были приготовлены разные схемы, таблицы, рисунки. По пути в салон Устинов сказал своему адъютанту, чтобы к нему пригласили Ярузельского. Сказано это было, с такой уверенностью и в таком тоне как будто Ярузельский был его подчиненным.

Фактически, наверное, так оно и было. Когда мы пришли в этот огромный салон с роялем и развешанными схемами, было видно, что Устинов недоумевал. Но, тем не менее, он сел в одно из кресел, а я, спросив разрешения начинать, начал докладывать. Слушал он меня не более минуты, а потом стал расспрашивать кто я такой, откуда взялся и т.д. Еще минуты через три появился Ярузельский сел рядом с Устиновым и они начали о чем-то разговаривать. Я тактично удалился в сторону. Но Устинов мне сказал: «Ты да- леко не уходи, проведи нас в салон, где обедают». Я понял, что произошло недоразумение, и быстренько проводил их в салон «где обедают».

Пообедав, они закрылись во флагманской каюте, пробыв там более часа. Когда через десять дней в Польше было объявлено военное положение, мы предположили, о чем они могли тогда говорить.

Спустя некоторое время прибывшие стали убывать на своих вертолетах. Остался лишь Главком с адмиралом Главного морского штаба. Памятуя, что в Морской академии, куда я был зачислен, уже две недели идут занятия, я стремился немедленно следовать в Североморск. Обра- тился к начальнику оперативного управления. Тот ответил по инструкции – для межфлотского перехода надо готовиться по специальному двухнедельному плану. Это меня не устраивало. Я тут же обратился к Горшкову. Ответ: «А вы готовы?» Я сказал: «Товарищ Главнокомандующий, «Киев» корабль постоянной боевой готовности и если бы мы были не готовы к переходу, меня нужно было бы судить или, в лучшем случае, выгнать с занимаемой должности». Ответ его видимо впечатлил и он мне: «Слушай приказ! Завтра, 15 сентября в 14.00 сняться с якоря и в сопровож- дении СКР…следовать в Североморск с прибытием туда 20 сентября». Начальнику оперативного управления:

«Определите конкретно СКР и прочие детали. Приказ мне на подпись сегодня». Я был в восторге.Как я уже говорил, я восхищался С.Г.Горшковым. На корабле он бывал довольно часто. Указания давал скупо, нравоучений никогда не читал, хотя лично меня можно было и одернуть. Возвращаясь с моря в Североморск с Главкомом на борту, корабль шел, самым полным ходом. При входе в Кольский залив нас накрыл туман такой плотности, что не стало видно не только носа корабля, но и левого борта. Войдя в Кольский залив я продолжал идти самым полным ходом. Горшков, находившийся на ГКП, за- просил меня: «Какой ход?» Я: «Самый полный, товарищ Главнокомандующий!» Горшков:«Средний ход!» Эту команду он дал командиру, а не на машинный телеграф, что означало бы, что он вступил в управление кораблем. А именно так на «Смышленом» командовал комбриг (на руль) и начальник штаба эскадры на «Мурманске» (на машинный телеграф) в результате чего я им издевательски передавал управление кораблем. Сейчас же я дважды нарушил: правила хорошей морской практики (в таком тумане в узкости самым полным ходом) и требования руководящего документа, который определяя скорость в Кольском заливе 14 узлов без всякого тумана. Я полагал, что разнос мне будет позже по приходу в базу, однако и там Сергей Георгиевич об этом проступке даже не напомнил. Другой случай. Прибывают на борт «Киева» командующий Северным флотом В.Н.Чернавин и командир эскадры В.Н.Зуб. Слегка взволнован. Оказывается, через сорок минут на «Киев» прибывает Главком ВМФ, причем на вертолете. Схемы встречи начальника, прибывающего на вертолете в «Корабельном уставе» не было. Началась дискуссия. Наконец Чернавину это надоело и он распоря- дился: у вертолета Главкома будут встречать он и командир эскадры, я буду находиться перед строем личного состава на его середине и встречать Горшкова двигаясь по диагонали ему на встречу. Нам было все понятно, но мы «забыли» проинструктировать самого Главкома. В результате по прохождении строя почетного караула Горшков пошел не мне на встречу по диагонали, а кратчайшим путем к правому флангу строя личного состава и начал медленно обходить строй, пристально вглядываясь в лица моряков (как Черчилль в Ялте). Я об этой привычке прекрасно знал и ставил в первые шеренги соответствующих моряков с соответствующими взглядами. Сам я перед встречей несколько раз обходил строй, инструктировал и показывал, как именно надо смотреть на соответствующего начальника: осмысленно, весело, но не нагло, всем своим видом выражая оптимизм. И на этот раз моряки не подкачали. Но я сам- то нелепейшим образом стоял в 70 м. от Главкома. Тогда я по некоей полуокружности обежал и пристроился сзади, справа от Горшкова. Он медленно, в метре от первой шеренги продолжал обход и как бы про себя, негромко:

«Хорошо, хорошо…». Затем остановился, повернулся ко мне: «А ты кто такой?» Понимая его полушутливый тон, я: «Товарищ Главнокомандующий, так распорядились на- чальники…». «А, начальники, они умные, ну пошли дальше». Вот как разворачивались события на полетной палубе.

А теперь снова перенесемся на Балтику. Наконец, и Главком со своим штабом убыли с корабля. Я объявил по трансляции о завтрашнем переходе. Весь экипаж тоже был в восторге. Еще бы – не были дома почти девять месяцев. Переход прошел успешно. В Североморске нас встречали тепло и впечатляюще. Однако решение по моему преемнику принято еще не было. Старпом Ясницкий, которого я представил на должность командира московским кадровикам, казался слишком молодым – 35 лет.

В ожидании решения я поехал в Ленинград – объясниться в академии. И не напрасно. Начальник академии хорошо знакомый мне адмирал Поникаровский был крайне возмущен – прошел уже учебный месяц, а для меня учеба еще не начиналась. Началась она лишь в середине октября. К этому времени успел закончиться курс по двум предметам – основы стратегии и военной географии. Стратегию мне сдавать не пришлось – кто-то почему-то просто поставил мне пятерку. А вот географию – пришлось. Пару недель я пытался хоть кое-что запомнить из толстенного учеб- ника, но поняв, что за короткий срок все это запомнить не- возможно я заявил начальнику кафедры военной географии и военно-морского искусства о своей готовности. На мой зачет кроме начальника кафедры пришли почти все офицеры – преподаватели кафедры. Как потом выяснилось – кое-что узнать от командира первого отечественного авианосца. Между тем зачет начался, как положено и продолжался в течение часа. Хватило же у них терпения! Когда опрос закончился, меня спросили, как я сам оцениваю свой ответ. Я ответил, что между двойкой и тройкой. Преподавательский возглас: «Он имеет еще и совесть! Я предлагаю пятерку». Так я стал отличником по военной географии.

Еще мне предстояло сдать вступительный экзамен. Один, так как у меня был красный диплом училища. Экзамен был по тактике ВМФ. И хотя все было ясно, формальность стопроцентно была соблюдена: билеты, экзаменационная комиссия и т.д. Я пришел с большой папкой учебников и, как положено, доложил председателю комиссии о своей готовности, взял билет и стал готовиться. Вся комиссия предусмотрительно в полном составе покинула помещение, оставив меня одного наедине с учебниками минут на сорок. За это время с помощью учебников я подготовился к ответу. Пришла комиссия, заслушала меня, поставила оценку – пять.

Вообще экзамены в академии – это совершенно особая статья. В этом деле есть много правил, которые годами пунктуально выполняются. Например – прибавлять к оценке количество больших звезд на погонах. Если ты капитан 2 ранга и ответил на тройку, тебе ставят пять (3+2=5), если ты 3 ранга, то только четыре (3+1=4). Стар- шим учебных групп и секретарям партийных организаций этих групп при любом количестве звезд на погонах и при любом качестве ответа – всегда ставится пятерка. Но если ты вступил в конфликт с соответствующей кафедрой или с руководством академии – пятерки тебе, ни при каких условиях не поставят.

Все это я испытал на себе. Пока я не высказывал свое мнение, я был абсолютный отличник и мог без последствий прогуливать 50-60 процентов учебного времени. На торжественное собрание, посвященное Великой Октябрьской социалистической революции, меня милостиво посадили в президиум. Но как только я не явился к начальнику академии получить орден (поехал в Комарово на дачу к приятелю) отношение ко мне диаметрально изменилось. А когда я стал насмехаться над некоторыми преподавателями и галиматьей изложенной в части учебников, я стал врагом

№1 для руководства академии и некоторых кафедр. Большинство преподавателей были откровенно слабыми, неко- торые глупыми. Так, например, бывший командир и старпом БПК «Кронштадт» (помните его навал на БПК «Смышленый»), которых вытурили даже из эскадры, я встретил в академии в качестве преподавателей кафедры оперативного искусства. Я стал смеяться над ними в присутствии слушателей и преподавателей, они ретировались и старались больше со мной не встречаться в стенах академии.

Очень интересно был решен вопрос о повышении успеваемости в целом по академии. Конечно, можно было бы сразу сделать среднюю оценку 5, но тогда не было бы дальнейшего роста. Поэтому каждую сессию средняя оценка росла на 0,01-0,02 балла. За этим руководство академии и строго следило и довольно жестоко преследовало нарушителей этого правила.

Так, побывавшие на свадьбе нашего слушателя офицеры-преподаватели кафедры разведки на экзамене поставили одну четверку, а всем остальным пятерки. Скандал был солидный, бедным экзаменаторам досталось сполна. В нашей группе порядок был такой. Перед экзаменом слушатели получали по одному – два билета ,на которые должны были написать исчерпывающие шпаргалки, каждый слушатель знал какой ему достанется. Преподаватели не делали особого секрета о том в каком порядке будут разложены билеты. На экзамене первой сессии произошла серьезная накладка. Некоторые шпаргалки были написаны настолько неразборчиво, что их невозможно было прочитать. Вывод сделали мгновенно – написанные шпаргалки проверялись доверенными лицами из наших же слушате- лей. Шпаргалки теперь писались чуть ли не печатными буквами, их разносил дежурный по группе, это была главная его обязанность.

Экзаменаторы, конечно, видели все это, но не препятствовали. Если им надо было снизить кому-то оценку, они это делали при любом ответе. Так на втором году учебы, когда у руководства академии ко мне было предельно негативное отношение, трижды экзаменаторам начальником академии адмиралом Поникаровским давалось указание снижать мне оценки до четверки. И трижды Поникаровский, видимо не совсем доверяя экзаменаторам и чтобы не было какой-либо случайности, сам приходил в класс, когда отвечал я.

Интересный случай произошел на гос экзамене по тактике. Когда я отвечал в классе, появился Поникаровский, но сейчас это получилось случайно, он вошел в класс, вслед за председателем Госкомиссии бывшим начальником Главного морского штаба адмиралом флота Н.Д.Сергеевым. Сергеев меня сразу узнал и вместо дополнительных вопросов стал расспрашивать о «Киеве», эффективности его оружия и так далее. На следующий день я случайно встретился с членом Госкомиссии командиром 4-й эскадры подводных лодок в Полярном контр-адмиралом Л.Д.Чернавиным, моим очень хорошим знакомым. Он спросил, за что Поникаровский так явно меня ненавидит. И рассказал, что когда он подготовил экзаменационную ведомость нашей группы по тактике Поникаровский возмутился тем, что мне поставлена пятерка. Но тут уже возмутился председатель госкомиссии адмирал флота Н.Д.Сергеев. Он взял у Чернавина экзаменационную ведомость и демонстра- тивно утвердил, сказав, что сам принимал у меня экзамен. Что касается меня, то на эти оценки мне было абсолютно наплевать. Я прекрасно знал, что от них моя судьба совер- шенно не зависит. А зависит она от тех людей, которые назначают или способствуют назначению на должность. Кстати о назначениях. Морские пограничники, учившиеся вместе с нами, знали о своем назначении еще за год до окончания учебы. Офицеров ВМФ назначали в последний момент, после окончания учебы. С утверждением меня на учебу в академию, все мои начальники, неофициально конечно, говорили мне, что после учебы я буду назначен командиром дивизии. Но когда прибыла из Москвы кадровая комиссия, мне предложили должность командира 10-й бригады Северного флота. Я сразу отказался. Отказ от предлагаемой должности был у нас в практике редчайшим, если не исключительным случаем. Офицеры были так забиты, что отказываться от предложенной должности высшими кадровыми очень боялись и не решались. Во всяком случае, я не знаю ничего подобного.

После моего первого отказа мне последовало еще три предложения в том числе в Главный морской штаб и в Генеральный штаб, нажимая на то, что я в этом случае в трехмесячный срок получу квартиру в Москве. И это было правдой – квартиры получали. Но я отказался и от Генерального штаба, заметив, что там значимый работник на- чинается с генерал-полковника, остальные только переме- щают бумажки с места на место. Мне сквозь зубы бросили:

«и, сняв ни за что ни про что, с должности заместителя начальника штаба 7-й оперативной эскадры (новую должность он получил с понижением) назначили на нее меня, даже не известив меня об этом. И руководство академии и московские кадровики были довольны – отомстили. Однако дальнейшие обстоятельства сложились так, что я чрезвычайно доволен своей дальнейшей судьбой. Но об этом ниже.

Кое-что о кафедрах и качестве преподавания с моей точки зрения. На кафедрах по тактике применения оружия все сводилось к различным математическим формулам, очень длинным, высосанным из убогих диссертаций об- учавших нас кандидатов военно-морских наук (сейчас во- енных). Все понимали, что эти формулы в практической работе штабов и командиров никто не применял и приме- нять не будет. В реальной жизни все расчеты были проще, логичнее, производились гораздо быстрее. Иногда нас пытались научить совсем уж сказочным, практически неосуществимым тактическим приемам. Так кафедра тактики подводных лодок давала нам, где не знаю придуманную, теорию ведения боевых действий в группах по 2-3 подводных лодки. Совместное плавание такой группы без большого риска и то организовать довольно сложно, а уж боевые действия…

Видимо благодаря академическим изыскам на «Киев» и другие авианосцы поставили мощные гидроакустические станции, эффективно работающие только в активном режиме. Для подводных лодок противника это был своеобразный маркер, который они обнаруживали за сотни кабельтовых и исключительно точно могли определять местоположение корабля, его курс и скорость, а затем и применять оружие.

Кафедрой тактики надводных кораблей руководил контр- адмирал Матвейчук, хороший ученый, но косноязычный и никудышный преподаватель, пришедший три с лишним десятилетия назад юным капитан-лейтенантом, получил адмиральское звание в 59 лет. Как человек он был исключительно порядочный, и мы его искренне поздравляли. В своей первой вступительной лекции он нам сообщил сколько часов отводиться на изучение тактики различных классов надводных кораблей: крейсера и эсминцы – 50 часов, противолодочные корабли -36, тральные силы – 25, авианосные – 6 и так далее.

Я, откомандовавший, а не просто отслуживший всеми классами кораблей (кроме тральщиков), прекрасно знал степень сложности тактики каждого класса. Во время перерыва я подошел к Матвейчуку, окруженному слушате- лями, и спросил, почему так мало часов отводится на тактику авианосных сил, в стране уже строиться пятый авианосец.

Мне встречный вопрос: «А сколько бы вы хотели?» Я: «Если на тактику крейсером и миноносцем выделено 50 часов, то на авианосные силы никак не меньше 400-450» Матвейчук: «С чего это вы взяли?» Вместо ответа на этот вопрос, я: «Видимо знаний кафедры хватает только на шесть часов». Тишина, заткнулись даже галдящие слушатели. Через некоторое время я стоял перед начальником академии, разговор (точнее монолог) здесь был не о количестве учебных часов.

Вот кафедра оперативного искусства тратила на нас свыше 400 часов. Правда, то, что нам давали искусством никак не назовешь. Мы изучали, какие документы, в скольких экземплярах, в какие сроки надо исполнять на опера- цию, что в них указывать и так далее. То есть «искусство» было чисто бумажным, готовили военных   клерков. Но были и блестящие преподаватели, как и их лекции.

Это, прежде всего кафедра истории военно-морского искусства. Вот где изучалось оперативное искусство по анализу прошедших операций. Я просто влюбился в эту кафедру и дипломная работа у меня была от нее.

Всем нравилась кафедра морского права, особенно ее руководитель. На его интересные, квалифицированные лекции мы ходили с удовольствием. Кроме морского права он давал нам некоторые основы дипломатии. «Основа основ дипломатии – говорил он – молчи – за умного сойдешь». И тут же привел пример, действительно имевший место. Балтийский сторожевой корабль находился с официальным визитом в Копенгагене. Обед – высшая форма приема. Сидящий за столом командир СКРа рассматривает огромный портрет, где изображен во весь рост мужчина в парадном мундире. Наконец командир интересуется, кто это такой. Ему с недоумением отвечают: «Это наш король». Стремясь загладить свою неловкость командир: «Разрешите мне предложить тост за здоровье короля! Ему: «Он умер еще в начале века».

Большинство дипломных работ было по тактике применения оружия. Писались они просто – бралась диплом- ная работа за прошлый год, переписывалось на черновик (надо было показать, что ты работал самостоятельно) с учетом появления за год чего-то нового. Если нового не было, то корректировались только даты. Руководитель расписывался в черновике – это означала, что черновик он глубоко изучил и одобрил его. Затем за определенную плату брались за дело академические машинистки и чертежницы. Я попросил тему на кафедре истории военно-морского искусства и получил ее «Встречные бои авианосных сил во второй мировой войне». Преподаватели дали мне перечень необходимой литературы.

Надо сказать, что в академии была прекрасная библиотека, большой выбор как художественной, так и специ- альной литературы. По моей теме почти вся литература была отпечатана на пишущей машинке всего в нескольких экземплярах в 1946-1948 гг. Практически она не использовалась, последние даты о выдаче ее пользователю были 1948-9 годов. В академии явно не интересовались авианос- ными силами. Материалы были чрезвычайно интересными, видимо переведены с американских и японских первоисточников. Я тут же с увлечением занялся своей дипломной работой. Работа доставляла мне истинное удовольствие, поэтому к своему сожалению я ее довольно быстро закончил. До гос экзаменов оставалось еще месяца три. Ни один из слушателей-выпускников не приступал еще к своей работе. Защита дипломной работы и сдача гос- экзаменов прошли успешно.

После выпуска и последующего отдыха, я вернулся на родную эскадру, но в новом качестве. За 14,5 лет командования кораблями я привык за что-то конкретное конкретно отвечать, здесь же для успеха надо думать как твой начальник, а скорее делать вид, что ты также думаешь. Однако штатной работой я не занимался. Командир эскадры Колмагоров, как и я сам, прекрасно понимал, что штабная работа не мое дело. Мое дело – плавать. Поэтому для начала я отправился в Кронштадт в качестве председателя комиссии по приему из ремонта и модернизации ракетного крейсера «Вице-адмирал Дрозд».Дело это мне было абсолютно знакомо, поэтому руководству Кронштадтского морского ордена Ленина завода с одной стороны было хорошо, а с другой – плохо. Хорошо потому, что меня не надо было уговаривать выходить в море при любой погоде, проводить испытания ночью. А плохо потому, что я знал все технические требования к кораблю для выхода его на испытания досконально. Пример. Нельзя выходить на ходовые испытания, если фактически и документально не готовы погреба боезапаса. Казалась бы абсурд, на испытания корабль выходит без боекомплекта, но таковы официальные требования. И, несмотря на то, что погреба крейсера в ремонт были не заявлены, за- воду пришлось их отремонтировать за свой счет. Срыв ходовых испытаний обошелся бы дороже.

Испытания мы провели энергично, гораздо раньше срока. Я подписал приемный акт. Руководство завода было очень довольно. Ракетный крейсер «Вице-адмирал Дрозд» направился в Балтийск для приема боекомплекта и подготовки к переходу на Северный флот. На внешнем рейде Балтийска произошел случай, характеризующее наше начальство. В связи с сильным ветром (23 м/сек) оперативный дежурный Балтийской базы разрешение на вход в базу не дал. Я заявил, что все равно войду, так как на корабле происходит утечка котловой воды и мы можем оказаться без хода в штормовом море. Оперативный дежурный по- звал на помощь начальника штаба базы, тот тоже категорически запретил нам вход в базу. Пока он говорил я, официально взяв управление на себя, на полном ходу (чтобы уменьшить влияние ветра) по относительно сложному и узкому фарватеру входил в базу.

Вошли нормально и тут же получили от успокоившегося оперативного дежурного место швартовки к причалу. Я понимал, что нарушил все и вся. За такое невыполнение приказания нужно не только наказывать дисциплинарно, но и отдавать под суд. Я ожидал прибытия на борт командования базы с соответствующей комиссией. Но не дождался. И здесь, как и почти везде командование оказалось нерешительным, слабохарактерным и никаких мер за этот дерзкий поступок не предприняло. Мы приняли боекомплект, соответствующие запасы, сделали несколько выходов в море и отправились в Североморск, куда через пять суток благополучно прибыли.

Спустя короткое время я оправился в Николаев, где заканчивали ремонт и модернизацию «Киева». О том, как сократили военные клерки его модернизацию, я уже упоминал. Для проведения ходовых испытаний мы перешли в Севастополь и начали испытания. Через пару недель получаю телеграмму ЗАС немедленно прибыть в Североморск на какие-то учения. Нарушая в Балтийске я не знал тамошнее руководство поэтому несколько рисковал, здесь же я прекрасно знал о ничтожестве и трусости своего начальника поэтому на эту телеграмму и две последующих я реагировал спокойно, то есть никак и продолжал ходовые испытания. Когда я спустя более месяца прибыл в Североморск, то претензии ко мне со стороны начальника выразились в одной фразе: «Что же вы прибыли так поздно?» Ответ мой был еще короче. В дальнейшем меня еще два раза пытались вызвать, но результат был тот же.

В эти и последующие командировки со мной ездили два офицера капитан 2 ранга Потапенко (электронщик) и капитан 2 ранга Брусиловский (ракетчик). Как специалисты они мне были не особенно нужны, просто они были не глупыми, остроумными, коммуникабельными ребятами и общение с ними мне доставляло удовольствие. А на кораблях я работал со штатными офицерами и это неплохо у нас получилось.

1985 год я посвятил приемке после ремонта и модерни- зации от того же КМОЛЗа БПК «Смышленый», которым ранее командовал сам. Уже зная меня, руководство завода подготовило корабль к ходовым испытаниям несравненно лучше, чем предыдущий. В связи с тем, что модернизации подвергались зенитные ракетные комплексы, большую часть ходовых испытаний нам пришлось провести в районе Балтийска, так как только там можно было получить соответствующие ракеты. Стрельба по воздушной цели, когда на размышление дают секунды прошла успешно, без единого изъяна. А вот стрельба по щиту, когда цель неподвижна, видна визуально (12 км), время не ограничено, у нас не заладилась.

Все предназначенные для испытаний ракеты были выпущены, а щит стоял целехонький. Приказал взять еще четыре ракеты из боекомплекта, что категорически запрещалось. Но их постигла та же участь. Начали разбираться. Наконец представители завода – изготовителя (г.Серпухов) сознались, что ракеты для стрельбы по морской цели до конца не доработаны и так как они идут к цели в активном режиме излучение отражается от поверхности воды и отклоняет ра- кету. Какие-то доработки специалисты сделали и мы успешно закончили и эти испытания.

Однако начальник ракетно-артиллерийского отдела Балтфлота доложил командованию флота об использова- нии мной ракет боекомплекта, но это для меня никаких последствий не имело. Получаю приказания позвонить Командующему Северным флотом адмиралу И.М.Капитанцу. Позвонил. Командующий предложил должность помощника командующего флотом – начальником гарни-

зона главной базы флота Североморска. Я согласился.Впервые после выпуска из академии. Ранее, в Балтийске же я встретил моего бывшего комбрига Е.А.Скворцова, который радостно сообщил, что завтра из Калининграда сюда прибудут С.Г.Горшков и будет предлагать мне должность начальника штаба 8-й эскадры ВМФ. «С присвоением звания», – доверительно сообщил Скворцов.

Понимая, что Главкому ВМФ отказывать нельзя я тогда немедленно покинул Балтийский флот, придумав для своего командования какую-то причину. Ну, а причина моего нежелания идти на 8-ю эскадру банальна. Эскадра не имела постоянного корабельного состава, которые годами болтались на каком-нибудь судне (чаще всего на научно-исследовательском). Все корабли и суда, имеющие какое-то отношение к ВМФ СССР при входе в определенную ГШВМФ зону подчинялись командованию 8-й эскадры до выхода из этой зоны. Немаловажно место, где находился «флагманский корабль» эскадры – район Баб- эль-Мальдебского пролива, между нашими, грязными Йеменом и Сомали. Правда, пока в Сомали был кровавый режим Сиада Барре, порядок там какой-то был. Зато Се- верный и Южный Йемен почти непрерывно воевал друг с другом.

По прибытии в Североморск меня вызвал Командующий флотом и сообщил, что представление на меня он уже отправил в Москву. Я стал ждать, окружающие стали относиться ко мне почти как к начальнику гарнизона. В это время ушел со своего поста С.Г. Горшков, пробывший в должности Главнокомандующего ВМФ СССР почти 30 лет. Как сообщил мне мой бывший комбриг контр-адмирал Е.А.Скворцов назначение мое не состоится. Причина, мягко выражаясь, нелюбовь ко мне военно-морского отдела Главного кадрового управления и особенно его начальника контр-адмирала Волгина. Видимо потому, что я ни разу не дал им подношений и вел себя слишком независимо. Пока на должности был С.Г.Горшков, который на представлении меня на должность министру обороны написал: «Ходатайствую, знаю лично» (так сказал мне И.М.Капитанец ), Волгин не посмел что-либо предпринимать – слишком силен был С.Г.Горшков и он бы стер в порошок какого-то Волгина за то, что он противодействует его резолюции.

Волгин, конечно знал, что Горшков уходит и что его сменит начальник Главного морского штаба адмирал флота В.Н.Чернавин , человек умный, воспитанный интеллектуал, но по характеру слишком мягкий. К тому же он никакой резолюции на моем представлении не писал. Поэтому после смены Главкома ВМ Волгин элементарно решил мой вопрос с клерками в военном отделе ЦК КПСС. Признаться, я не слишком расстроился, а как показали дальнейшие события это решение для меня было чрезвычайно благоприятным. Но об этом позже.

И так я остался на прежней должности, но продолжал заниматься совсем другими делами. В частности в качестве флагмана на кораблях эскадры, которые не ремонтировались по 7-11 лет (при межремонтном сроке 2,5-3 года). Получив приказание отвести корабль на ремонт в Ленинград, я немедленно почти переселялся на него и начинал вникать в обстановку, то есть в состояние корабля не только техническое, но и в его укомплектованность, уровень подготовки экипажа, особенно той его части, которая отвечала за надежное, безопасное плавание. Информацию получал не столько из докладов командира корабля, сколько непосредственно общаясь с командирами боевых частей, дивизионов, групп. Особенно достоверную и ценную информацию – от опытных мичманов и даже старшин срочной службы.

Большую помощь мне оказывал мой же контрольный лист, о котором я упоминал ранее. Затем составлялись подробные планы подготовки корабля, боевой части, дивизиона, группы, которые жестко контролировались. Вопросы взаимодействия с управлениями флота, особенно с техническим, я брал на себя. Во-первых, чтобы не отвле- кать командира от корабля, во-вторых, начальники управлений и служб флота, хорошо знали меня, относились к поставленным перед ними вопросам внимательно.

Первым кораблем, который выходил «всего лишь» два с половиной межремонтных срока оказался ракетный крейсер «Адмирал Зозуля». Он был самым «благополучным» из кораблей, которые я перегонял на Балтику на ремонт. Да и командир был самым опытным среди командиров этой группы. С помощью жестких мер я показал ему какой должен быть спрос за выполнение плана подготовки, да и вообще за порученное дело, за выполнение своих функциональных обязанностей. И в дальнейшем все действительно шло по плану.

В назначенный срок вышли и направились на Балтику. Командование Северного флота, зная техническое состояние корабля, заранее выслало на наш маршрут два мощных буксира-спасателя, первый находился в месте, где наш маршрут после огибания северной Норвегии склонялся на юг, второй – перед входом в пролив Скагеррак. Наша ско- рость на маршруте перехода планировалась 14 узлов. Пройдя миль сто этой скоростью, мы стали ее постепенно увеличивать. Дошли до 18 узлов, все было нормально.

Пройдя этим ходом еще миль 200, снова стали увеличи- вать ход и довели скорость до самого полного – 22 узла.

Первый буксир – спасатель долго не мог нас опознать. Во- первых, вышли мы с ним на визуальный контакт намного раньше, во-вторых капитана смущала наша высокая скорость. Поэтому второй спасатель мы заранее предупредили о планируемом времени встречи и нашей скорости. К мысу Скаген на северо-востоке Дании мы подошли намного раньше планируемого времени (около полуночи).

Я, опасаясь, что командование Балтфлота направило, или хочет направить нам на встречу свой спасатель и заставит нас ждать его у мыса Скаген на якоре, несмотря на почти нулевую видимость и ночное время решил дви- гаться дальше по проливу Каттегат 18 узловым ходом. Здесь не было никакого авантюризма, я шел Балтийскими проливами двадцать девятый раз и, зная их, как свои пять пальцев, прекрасно ориентировался по маршруту. Командир откровенно испугался, стал нервничать и уговаривать меня снизить ход. Тогда я сам вступил в управление кораблем, приказав сделать соответствующую запись в вахтенном журнале.

К утру мы, пройдя Каттегат и Большой Бельт, вошли в Балтийское море. А вскоре мы были уже в Балтийске для разгрузки боекомплекта. На этот раз заход в базу нам разрешили без всяких задержек. Я ожидал, что у меня будут неприятности за то, что мы пришли намного раньше планового срока. Думаю это потому, что начальником штаба Балтийского флота был вице-адмирал Колмагоров, быв- ший командир нашей эскадры, который очень хорошо меня знал. Сдав боекомплект, благополучно перешли в Кронштадт и поставили корабль к стенке Кронштадтского морского ордена Ленина завода.

Следующий корабль, который нужно было ставить на ремонт, был большой противолодочный корабль 1 ранга «Маршал Тимошенко», который с момента постройки вообще не ремонтировался, а с постройки прошло одиннадцать с половиной лет. После три-четыре года он не плавал, а полтора года назад был поставлен на ремонт в 35-й завод в Росте (г. Мурманск). Полтора года потребовалось для того, чтобы убедится, что завод с его ремонтом не справиться. Было принято решение ремонтировать корабль в Кронштадте. Решение, конечно, можно принять, но вот как его доставить в Кронштадт? Когда мне поручили это дело и я побывал на корабле, то пришел в ужас. И не только от его технического состояния. На корабле была лишь половина экипажа срочной службы, никто из которых не плавал. Решили: стажировать имеющихся на других кораблях, остальную половину штата подобрать из по-настоящему классных специалистов и направить их на «Тимошенко» в командировку до прихода на Балтику. После минимума восстановительных работ у стенки завода корабль буксирами перетащили к причалу в Североморск. Проблему с некомплектом офицеров решить было сравнительно легко, но вот с командиром… Его назначили несколько месяцев назад – очередная безответственность командования и кадровиков.

Когда я наблюдал его на мостике, то у меня сложилось впечатление, что этот молодой капитан 3 ранга прочитал несколько томов Станюковича и некоторых других маринистов, после чего командование решило, что он созрел как командир. Любимое его занятие было клеить модельки из пластмассы. На это он тратил все свободное время, которого в этой обстановке не должно быть, и часть служебного. Я сразу понял, что одного на мостике его можно будет оставить лишь в Норвежском море. Когда подготовка корабля у причала подошла к концу, пора было отходить от причала и начинать учиться плавать.

Я сразу еще у причала принял управление кораблем на себя, оценил обстановку и начал осторожно отходить от причала. По корме кабельтовых в трех на бочке находился «Киев». Не успели мы и нескольких метров отойти от причала, как из трубы повалил черный дым такой плотности, что на мостике я не стал видеть никого и ничего. Вахтенный офицер, как-то нашедший микрофон громкоговорящей связи начал орать, именно орать, в пост энергетики и живучести, чтобы прекратили дымить. Отойдя в полной темноте метров на двести от причала (только по собственному ощущению) я остановил машины, дым стал рассеиваться, я начал разбираться.

Оказалось, что опытные прикомандированные дали управление «местным» под их наблюдением. Однако дей- ственного наблюдения не получилось. «Киев» был уже в кабельтове по корме. Я двинулся вперед самым малым ходом с правым поворотом с расчетом пройти от причалов и кораблей в метрах 100-120. Когда расстояние до них стало метров 200, ни с того ни с сего боковая команда отдала правый якорь. Оказывается, по ошибке. Дал полный назад, приказал свободно травить якорь-цепь, чтобы ее не оборвать. Запрос оперативного дежурного эскадры «Владимир Николаевич, зачем отдали якорь?». Ответ: «еще не знаю». Якорь-цепь не оборвали, якорь выбрали, выбрали на фарватер, и пошли на выход из Кольского залива в первое, очень опасное плавание. Выполнив все необходимые мероприятия, через трое суток возвратились в базу. Даже за это короткое время экипаж значительно оморячился, к причалу подошли уверенно.

В назначенный срок начали движение в Кронштадт. Командование Северным флотом приняло те же меры предосторожности: выслали на наш маршрут два буксира- спасателя. В дополнение у мыса Скаген нас должен был ждать буксир-спасатель Балтийского флота. Все повторилось как на «Адмирале Зозуле»: сто миль ходом 14 узлов, 200 миль – 18 узлов, остальные почти до Скагена – 22 узла. Зная, что балтийский спасатель к нашему приходу к Ска- гену не подойдет, чем задержит наше движение, я пошел на маленькую хитрость. Мы обязаны были давать шифровки в адрес нашего командования, а после Скагена и в адрес оперативного дежурного Балтийского флота с 00 до 04 часов. Я дал приказание – шифровка в адрес балтийцев должна быть отправлена в 03.55 , не раньше и не позже. Расчет был на то, что ОД флота получит шифровку часов в пять утра, мер самостоятельно принимать не будет, в 8 часов утра доложит начальнику штаба на «пятиминутке», а мы к этому времени минуем пролив и выйдем в Балтийское море. И возвращать нас к Скагену будет явно нерентабельно.

Расчет оказался абсолютно правильным. Погода на этот раз была хорошая, видимость предельная для этого района и мы двинулись ходом 18 – узлов, местами поднимая до 22. Это был мой юбилейный – 30 проход Балтийских проливов. В Балтийске нас встречал начальник штаба флота вице-адмирал Колмагоров. Мне он сказал, что меня вызывает командующий флотом адмирал Макаров. Мне не нужно было объяснять зачем. Внутренне я подготовился. Макаров был умным, воспитанным человеком, общался со мной спокойно, но сразу поставил мне в вину, что я от Скагена не доложил, что прохожу его. Я ответил, что в боевом распоряжении такого положения нет и я все выполнил, не нарушал ничего. Командующий в сердцах: «Но когда приходишь в чужой дом, надо, наверное хоть постучаться в дверь?». (Операционная зона Балтфлота начиналась от Скагена). Я хотел ответить, что Балтика мне не чужой дом, но сказал: «Надо, в этом я виноват». Вопрос был исчерпан. В 1986 году я прибыл на Черноморский флот для инспектирования и проведения стрельб зенитно-ракетными комплексами ракетного крейсера «Маршал Устинов", построенного для Северного флота в Николаеве на заводе им. 61 коммунара. Корабль произвел на меня благоприятнейшее впечатление. Впрочем, об этом я писал выше. Стрельбы мы успешно выполнили. На следующий год крейсер должен быть переведен на Северный флот. Для этого необходимо отработать соответствующий курс боевой подготовки и мероприятия, относящиеся непосредственно к переходу. Отработку второй и третьей курсовых задач проводили с моим непосредственным и деятельным участием. Я старался, так как твердо знал, что руководи-

телем перехода на Север буду сам.

Не оставляли меня вниманием и партийцы. Именно в академии я получил последнее, 13-е по счету взыскание. На партсобрании группы из 12 человек пришло три адмирала, чтобы давить на наших коммунистов. Собственно давить на них при их трусова- тости особо не пришлось. Устремив очи в пол, единогласно проголосовали за объявление мне выговора без занесения в учетную карточку. На следующий день пытались извиняться. В параллельной группе был делегат съезда КПСС от Черноморского флота (не помню уже какого). Во-первых, его сразу сделали старшим группы, во-вторых ставили одни пятерки, как он бы не отвечал. Ума товарищ был очень сред- него, а по натуре подонок в полном смысле этого слова. Выпустили с золотой медалью.

7 января 1987 года я в качестве командира отряда вышел из Североморска на боевую службу. Конечная цель – Средиземное море. Там я должен был передать командование командиру 170 бригады Г.П.Ясницкому, бывшему моему старпому на «Киеве». И в этот раз флагманским кораблем отряда был наш родной «Киев». Его сопровождали три корабля охранения и большой танкер. Северная Атлантика зимой, пожалуй, самое штормовое место в мировом океане. Но мы, плавая здесь зимой ежегодно, казалось, привыкли к этим штормам. Как оказалось, нам это только казалось. К юго-западу от Ирландии нас настиг такой шторм, с каким я не встречался за десятилетия моих плаваний. Сам я его оценил в 9 баллов.

«Киев» кренило до 29 градусов. Сторожевой корабль охранения – до 50. При этом он зачерпнул своей антенной РЛС волну. Станция вышла из строя. Угол заката корабля этого типа, то есть когда корабль опрокидывается килем вверх, 56 градусов. Оставалось 6 градусов. При мощном шторме, как правило, рекомендуется повернуть на волну и идти минимальным ходом, при котором корабль управляется. Но здесь этого сделать было невозможно – за бортом была так называемая «толчея», когда волны не имеют строго определенного направления. Главная задача на «Киеве» – абсолютно надежно раскрестить самолеты и вертолеты. Сразу вспомнился «Девяносто третий год» В.Гюго.

Но все-таки в течение суток мы вышли из этого ада. В дальнейшем без приключений пришли в Средиземное море под начало 5-й эскадры. Командование отрядом я пе- редал Ясницкому, а сам на одном из кораблей Черноморского флота отправился в Севастополь окончательно готовить ракетный крейсер «Маршал Устинов» к переходу на Северный флот. Москва и СФ начали формировать мне походный штаб и политотдел, хотя я в них совершенно ненуждался, так как плавали мы в сопровождении максимум одного корабля: до Гибралтара нас сопровождал БПК 7-й эскадры, а в Атлантике СКР 2-й дивизии СФ. Встретили нас в Североморске весьма торжественно во главе с командующим флотом, которому я сделал доклад, где самым лестным образом отозвался о командовании корабля, экипаже и о корабле в целом.

Следующая моя командировка была на авианосец (ТАКР)

«Баку». Это был четвертый корабль этого класса, изначально отличавшийся от предыдущих по оружию и радиоэлектронным средствам. Прибыв на корабль, я сразу ознакомился с актом приемки корабля от Минсудпрома и увидел, что Главнокомандующий ВМФ адмирал флота В.Н.Чернавин утвердил акт с многочисленными оговорками и под обязательства министерства судостроительной промышленности. Корабль, конечно, был очень сырой, но акт был утвержден. И если громко заявить, что корабль не готов не только к боевой службе, но и к переходу на СФ, значило подставить Главкома ВМФ перед Генеральным штабом и министром обороны. По- этому безо всяких заявлений стали готовить корабль к боевой службе, учитывая упомянутые выше оговорки в приемном акте.

Задача была довольно сложная, тем более, что офицерский состав корабля, хотя и был трудолюбивым и старательным, но малоопытным. Необходимо было перегнать с Северного флота полноценное авиакрыло на «Баку». Мне повезло, что пришлось взаимодействовать с начальником штаба Черноморского флота в то время вице-адмиралом Селивановым и командующим ВВС Северного флота в то время генерал-лейтенантом Дейнеко. Оба были умными, добросовестными, предельно ответственными руководителями. Работать с ними было легко и приятно. Надеюсь, и им со мной. Взаимодействие с ними было отработано следующим образом. Я составлял для каждого неформальную записку с предельно четко и коротко поставленными вопросами, касающимися их ответственности. Записка оформлялась в цвете, чтобы легче и быстрее ухватывать суть вопросов. Для уяснения этой сути им хватало несколь- ких минут. И не было случая, чтобы они какой-нибудь вопрос упустили.

Однажды на «Баку» прибыл тогда первый заместитель командующего СФ вице-адмирал Касатонов с походным штабом под тридцать человек. Люди, практически не знающие корабля и особенностей службы на нем, должны были в кратчайший срок (2-3 дня) научить экипаж, что и как ему делать. А на самом деле всё только запутали, под- готовку задержали. Доложить обстановку Касатонову дол- жен был командир корабля Ляхин, умный, грамотный, трудолюбивый офицер, но не хваткий и с довольно мягким характером. Но Касатонов так накалил обстановку, что командир стал путаться при докладе, чувствовалась неуверенность. Тогда я встал и коротко, но исчерпывающе сде- лал доклад. Касатонов поинтересовался, какой у меня штаб. Я честно ответил, что штаб состоит из двух человек, и для дела, и для меня этого достаточно. Касатонов: «Владимир Николаевич, это несерьезно. Вам нужно человек 18- 20», Они мне, конечно, были не нужны, я работал с квалифицированными командирами боевых частей, и они меня вполне устраивали.

Обед в салоне флагмана, за столом командир, Касатонов и я. Касатонов командиру: «Бедненький у вас салон, вот помню у Владимира Николаевича стол в салоне ломился”. Я (очень спокойно): «Товарищ вице-адмирал, Ляхин мо- лодой, воровать еще не научился». Гробовая тишина. Вопрос о салоне больше не поднимался. Через 2-3 дня Касатонов со своим штабом убыл, на корабле облегченно вздохнули, я остался со своим «штабом» из двух офицеров.

Основной недоделкой на корабле была совершенно новая радиолокационная станция воздушного и надводного наблюдения с фазированной решеткой. Это был второй экземпляр РЛС, первый испытывался на Каспии, но и он до ума доведен не был. Это значило, что раньше, чем через год корабль полностью боеготов не будет, и надо принимать решение: оставлять ли корабль на Черноморском флоте или переводить его на Северный в том состоянии, в котором он находится на сегодняшний день. К такому переходу он мог быть готов уже через месяц- полтора. И, конечно, главкомом ВМФ было принято решение отправить корабль на СФ в текущем году. Для окончательной подготовки мы отправились к Феодосии для выполнения ряда стрельб ракетным комплексом вертикального пуска ракет «Кинжал». Отстреляли успешно, хотя я, как и на Балтике, использовал несколько ракет из боекомплекта, чем ракетно-артиллерийский отдел флота был, конечно, недоволен.

Эта последняя моя командировка на «Баку» была с сокращенным «штабом», то есть с одним офицером – флагманским ракетчиком 170-й бригады капитаном 2 ранга Брусиловским. Электронщика Потапенко чуть ли не в буквальном смысле слова не отпустила жена. Ей так надоело постоянное отсутствие мужа, что она на приеме у командира эскадры слёзно просила не отправлять Потапенко в командировку, так как даже дети стали его забывать. Позже командир эскадры пригласил меня и спросил, справлюсь ли я без Потапенко. Я ответил, что справлюсь. Но оконча- тельное решение было все же за самим Потапенко. В беседе со мной попросил на этот раз оставить его в Североморске. Что и было сделано.

Шёл 1987 год. В 1988 году мне было поручено подготовить к переходу в Польшу на ремонт плавбазу «Тобол», на которой размещался командный пункт эскадры. Это был дизель электроход, корабль с высокими бортами, как у сухогрузов или лайнеров. Не ремонтировался он еще больше, чем БПК «Тимошенко» – более 12 лет. При попытке как-то наладить электромеханическую установку, чтобы добраться до Балтики самостоятельно, мы столкнулись с тем, что это оборудование давно не выпускают, запасов никаких не осталось. Поэтому корабельные специалисты с помо- щью специалистов судоремонтного завода чуть ли не кустарным способом попытались восстановить эту устаревшую во всех смыслах технику.

Кое-чего добиться удалось, силовая установка заработала, но очень и очень ненадежно. Было принято решение идти на буксире. Был выделен океанский буксир-спасатель, капитана которого я хорошо знал по предыдущему взаимодействию. Командование почти как всегда «удачно» выбрало время перехода – ноябрь, время жестоких штормов в Северной Атлантике, видимо считая, что оно самое подходящее для дышащего на ладан корабля.

Почти в это же время буксировали проданный Испании на металлолом БПК проекта 57. Не Дотянули – его выбросило на побережье Фарерских островов. Такая же судьба постигла несколько позже мой родной крейсер «Мурманск» – его выбросило на скалы у побережья Норвегии. Норвежцы порезали его на металлолом.

Провожали нас в Североморске с какой-то печалью. Понимая, что сейчас от нас зависит для успеха – это сверх внимательное несение ходовой вахты у действующих механизмов, я почти каждые четыре часа сам выходил на раз- вод этой вахты и нестандартно, эмоционально проводил инструктаж. На четыре часа эмоций хватало. Вахты были трехсменные, сил и бодрости для них тоже хватало. Баренцево и Норвежское море нас пощадило – более 4-5 баллов волны не было, да и ветра более 18 м/сек тоже. А на Балтике вообще была тишина. Так что до Балтийска, где надо было сдать боезапас, мы добрались вполне благополучно. В Североморск теперь на самолете я прибыл во второй половине ноября и сразу подал рапорт о демобилизации.

Теперь можно было оглянуться назад, сделать кое-какие выводы, подвести итоги.

Но прежде, чем их подводить, нужно было приехать в Сочи, где я жил до начала своей воинской службы, прописаться и получить квартиру. Прописка – как ненавидели это слово наши бескомпромиссные правозащитники, утверждая, что это то же крепостное право. Нужна регистрация! Переместился ты на новое место жительства, – сообщи об этом властям. Для учета, и всё. Правозащитники своего добились! Прописка стала называться регистрацией. Как она освободила граждан от крепостного права прописки? Это легко проследить на моем примере. Чтобы прописаться в однокомнатной квартире матери, мне достаточно было 3-4 документов в одну инстанцию – паспортный стол. Через неделю мне выдали новенький паспорт с пропиской.

В 1996 году появился закон, по которому офицер, прослуживший на Севере более 15 лет, должен был получить пенсию с коэффициентом, но если ты продолжаешь жить на Севере. Я решил выписаться из Сочи (благо квартира в моей собственности) и зарегистрироваться в Мурманске. Но теперь я должен был испрашивать разрешение на то,

чтобы выписаться из Сочи, у начальника ПВС УВД района. Даже Советская власть не смогла такое придумать. Это первый пункт «освобождения» от крепостного права. Последующие будут при регистрации. Семь лет потребовалось нашим законодателям, чтобы понять, что пенсионер, отмучившийся десятки лет за Полярным кругом, достоин получать пенсию с учетом коэффициента, где бы он ни жил. Я немедленно выписался из Мурманска для ре- гистрации в своей собственной квартире в Сочи.

Не тут-то было. После отмены Советской власти и «крепостного права» прописки всё стало гораздо сложнее. По количеству предоставляемых документов и времени процедуры – в десять раз, по количеству инстанций – «всего» в пять. Что только мне ни пришлось писать: и анкету на 20 позиций, одна из которых спрашивала, – зачем я приехал в Сочи. Да жить я хочу в своей квартире! Не лишней оказалась и автобиография, инструкция, как её писать, у чиновников имелась.

В конце всех процедур, а где разрешение моего сына на мою регистрацию. Я пояснил, что он курсант военно-морского института, и сам в Сочи не зарегистрирован. Товарищей это не убедило даже тогда, когда я напомнил им об элементарной логике: если он мне не разрешит, то и я ему не разрешу, – квартира будет пустовать вечно?   Ответ:

«Ничего не знаем, так положено». При всей глупости наших чиновников (особенно средних-пишут инструкции

– «шедевры», и нижних – их используют бездумно; стар- шие-то в основном специализируются на взятках, «откатах», воровстве) они мне нравятся…своей глупостью. Я никогда не давал ни одной взятки, я просто сочинял такие бумаги и справки, что они по глупости своей их учитывали. Не буду открывать все тайны, но один «перл» приведу, – обоих своих сыновей я прописал в Сочи, не выписывая из Ленинграда, а старший даже не один здесь. Два режимных по прописке города! Я довольно долго исследовал, – что превалирует в чиновнике: алчность, вороватость или глупость? Сделал вывод: в нижнем и среднем, к счастью, – глупость, в старших – алчность.

Квартиру я после оформления паспорта получил ровно через год, так как в очереди был двадцать вторым, неко- торые получали до меня и раньше. Многие из военных пенсионеров, которые демобилизовались спустя год после меня, не получили жилье до сих пор. А если бы я на флоте получил адмиральское звание, демобилизовался бы лишь в 1995 году. Тогда о квартире можно было и не заикаться. Вот тогда-то я с теплотой вспомнил о своих бывших недоброжелателях, препятствующих моему продвижению по службе и присвоению воинского звания. Не будь их, не имел бы я собственной квартиры до сих пор.

Анализируя после окончания службы отношения со своими начальниками, ясно видишь следующую закономерность: ко мне хорошо относились представители высшего командования (начиная с командования флотом), не исключая и политработников. Ранее я упоминал членов во- енного совета- начальников политуправления СФ вице-адмиралов Падерина и Сорокина. А Сорокин, когда стал членом военного совета – начальником политуправления ВМФ СССР, оказал мне целенаправленную, решающую поддержку в «схватке» с начальником авиации ВМФ генерал-полковником Мироненко. Дело в том, что на главные авиационные корабельные должности командование авиации флота присылало непригодных для этого офицеров. Я сменил двух заместителей командира по авиации, трех командиров авиационной боевой части (БЧ-6), – результат был тот же. Прибывшему на наш флот Мироненко местные авиа начальники пожаловались на мой «кадровый беспредел». С Мироненко я говорил довольно резко и его самого обвинил в создавшемся положении. Началась подготовка меня к очередной парт комиссии. Об этом узнал прибывший из Москвы Сорокин. После беседы со мной, на следующий день он собрал в кабинете командующего флотом самого командующего, командующего ВВС СФ, начальника политотдела эскадры и меня. В течение 1,5-2 минут Сорокин пояснил причину сбора, а затем коротко, но жестко оправдал меня по всем пунктам, указав командующему ВВС Северного флота на безответственность по укомплектованию «Киева» старшими офицерами-авиаторами. Вопрос о моей парткомиссии был снят. Второй Раз, в том же кабинете, с участием Сорокина. Откровенно с симпатией ко мне относился адмирал флота Егоров. Сначала как командующий СФ, а затем как начальник главного морского штаба. Об Отношении ко мне предыдущего НГШ адмирала флота Н.Д.Сергеева я уже упоминал.

Среди непосредственных начальников на пальцах одной руки можно пересчитать относившихся ко мне благопри- ятно или хотя бы нейтрально. Разгадка разного отношения ко мне разнокалиберных начальников – на поверхности. Крупные начальники никаких личных отношений со мной не имели и знали обо мне только по результатам: боевая служба, ракетные стрельбы, различные плавания, безаварийное обеспечение безаварийных полетов авиации и так далее. У ближних же, тем более непосредственных начальников, счет ко мне был совсем другой. Здесь главным было то, что и каким тоном я им сказал, как поступил в ничего не значащих для дела мелочах.

Я уже упоминал, как я при постановке на бочку крейсера передал управление им начальнику штаба эскадры контр-адмиралу Гусеву. До этого произошел похожий случай с моим комбригом Дымовым. Еще командуя БПК «Смышленый», глубокой ночью возвращались к причалу в Североморск. Комбриг, посчитав, что я слишком близко прохожу возле одного из причалов, скомандовал рулевому:

«Право руля!» Команда на руль или машинный телеграф означает, что начальник вступает в управление кораблем. Вахтенному офицеру я приказал зафиксировать это в жур- нале. После этого комбрига словно парализовало, он больше не смог вымолвить ни слова.

Во избежание аварии я вступил в управление и ошвартовал корабль. В три часа ночи мы с комбригом были у меня в каюте, и он пытался написать в нашем журнале боевой подготовки какую-то гадость. Я сидел тут же на диване и, закрыв глаза, посмеивался. Дымов, не закончив предложения, швырнул ручку и почти бегом бросился из каюты. Я даже не успел его проводить. Думаю, что любви ко мне этот случай не прибавил.

Гораздо чаще было другое. Получив от начальства какое-либо приказание я, конечно, выполнял его, но более рационально. На- чальник чувствовал себя дураком и зачастую не без оснований.

Когда после академии я стал практически непрерывно плавать в качестве флагмана на кораблях эскадры, то ужаснулся, оценивая способности командиров частей. 90% командиров не соответствовали занимаемой должности и как судоводители, и как руководители коллектива. Я, конечно, понимал, что у них не может быть таких навыков, какие мне дала почти пятнадцатилетняя командирская практика, но главное было в том, что у них не просматривалось никакой перспективы. Обычно в карьерном пути командира бывает один корабль, редко два. И то часть этого времени он проводит в ремонтах, на заводе.

На своем личном опыте я убедился, что этого слишком мало, чтобы стать умелым судоводителем и опытным руководителем экипажа. Но главное все же заключалось в том, что назначались на командирские должности офицеры, от рождения, не имевшие качеств, необходимых командиру. Здесь уместно посмотреть, какими качествами у нас должен обладать офицер, чтобы сделать приличную карьеру. Прежде всего, скажу, чего он не должен иметь – нормального чувства собственного достоинства, тем более обостренного. Не должен обладать сильным характером. А при отсутствии этих качеств желательно иметь ясный ум (хотя и не обязательно), дисциплинированность (обяза- тельно), высокую квалификацию (ценится мало, т.к. некому ценить), умение угодить начальнику (главное качество) желательно с выдумкой. Не обижаться на начальника, если он плюет тебе в рожу или вытирает о тебя ноги. Остальное посмотрите у грибоедовского Молчалина. Конечно, такие офицеры каких-то реальных успехов не добьются, годковщину-дедовщину не задавят, но зато как комфортно с ними их начальникам. И они действительно чувствуют себя с ними настоящими начальниками. А самостоятельным, сильным характером, с чувством собственного достоинства подчиненным настоящим начальником себя не почувствуешь. Поначалу я недоумевал: почему этот начальник назначает этого офицера на должность командира, ведь он же понимает, что дела у него пойдут плохо, что его же самого будут за это ругать. Оказывается, что ощущение абсолютной власти над назначением гораздо важнее всяких реальных дел. Подумаешь, иногда поругается вышестоящий. Такие назначения нередко заканчиваются трагически.

Так летом 1981 года «Киев» стоял на якоре на внешнем рейде Севастополя и готовился к постановке на стенд СБРа (станция безобмоточного размагничивания), который находился по сути в открытом море. Расстояние между бочками СБРа было по 700 метров. Становиться надо было на четыре бочки (две у носа, две с кормы). Все это было запланировано, но мешал ветер, значительно превысивший норму. Ко мне в Севастополь приехала жена, и я с разрешения Командующего флотом сошел на берег. Постановка на стенд была перенесена на следующий день. Однако, после моего схода оперативный дежурный дает команду – идти становиться на стенд. Старшим на корабле был капитан Баранник, за меня остался старпом Ясницкий. Старпома я уже ранее характеризовал, его единственным серьезным недостатком было отсутствие достаточного практического опыта. А вот о Бараннике надо сказать. Об опыте: после окончания академии был назначен на БПК «Вице-адмирал Дрозд» и почти сразу ушел на боевую службу, под началом «дядьки», конечно. На боевой службе такие маневры, как постановка на бочку, швартовка к при- чалу чрезвычайно редки или вообще отсутствуют. Даже опытные швартовые команды и то дисквалифицируются. После возвращения с боевой службы Баранник был назна- чен начальником штаба бригады. И если учесть, что в ака- демию он ушел с должности старпома, то вполне можно судить о его практическом опыте в этой области.

Итак, получив команду от оперативного дежурного флота, ему следовало объяснить, что командира на борту нет, да и ветер, хоть и снизился, но еще был выше нормы. Но Баранник был фантастически труслив и побоялся даже вступать в диалог всего лишь с оперативным дежурным флота. И «Киев», снявшись с якоря, пошел на стенд.

Я несколько раз ставил «Киев» на этот стенд. Вся процедура занимала у меня 20-25 минут. У Баранника с Ясницким все это заняло более двух с половиной часов, а главное, – при чудовищно не умелом маневрировании оборвали 200 мм капроновый конец, которым убило офицера командира швартовой команды (командира дивизиона крылатых ракет) и тяжело ранило трех матросов. После этого Баранник бился в истерике: «Меня снимут! Меня снимут!» И это на фоне этой жуткой трагедии. К сожалению, не сняли. Почему? А потому, о чем я упоминал ранее. Он безоговорочно умел пресмыкаться перед начальником, о на- личии чувства собственного достоинства и совести не могло быть и речи, а то, что отсутствовали профессионализм и умение, так это для начальства второстепенно.



Жизнь на гражданке после службы

Это один из выводов, которые я сделал после демобилизации, оглянувшись назад. Часто задавался вопросом: везло мне в жизни или не везло. Казалось бы, о каком везении может идти речь, если война началась, когда мне было три года! Но нам с матерью удалось покинуть родной город Казатин и не оказаться на оккупированной территории. Казатин, кстати, был занят немцами через две недели после начала войны. Убегая на восток, мы ( я имею в виду мать и убегавших вместе с нами) не знали положения дел на фронте. Когда был прорыв немцев под Белой Церковью, мы находились в этом районе в битком набитом кузове «полуторки».

Заметив приближающийся с запада одиночный самолет, шофер остановил машину, люди выскочили из кузова и залегли в жито по обеим сторонам дороги. Мать со мной успела дойти только до обочины дороги. Самолет на бреющем прошел над нами, ведя огонь из пулеметов, затем развернулся, прошел над нами обратным курсом, не прекращая огня, и скрылся. Люди поднялись из жита, залезли в кузов машины, и она снова двинулась на восток. В кузове стало заметно свободнее за счет тех, кто остался лежать в поле. Разве это не везение: и мать, и я остались живы, шофер был жив, «полуторка» в состоянии была двигаться.

Отец провоевал с первого до последнего дня войны. Ушел рядовым, вернулся старшим лейтенантом. Вернулся без единой царапины! Это ли не везение!

Я заканчивал десять классов, учась в шести городах и населенных пунктах в девяти школах, причем третий класс начинал в Казатине, заканчивал в Евпатории, пятый начинал в Евпатории, заканчивал в Макопсе . На первый взгляд трудно сказать, что в этом мне повезло. Но это обстоятельство выработало у меня характер, привычку к трудностям, и учился я практически всегда только на отлично, при этом вундеркиндом никогда не был.

А разве не везение, что при поступлении в училище на медкомиссии рядом оказался начальник мед службы полковник Куприянов, о чем я уже упоминал.

И разжалование, и снятие меня с должности нельзя назвать приятными моментами. Но они меня еще более закалили, хотя я не желаю никому «закалки» таким образом. Ну и последнее о чем я тоже упоминал. То, что мне не присвоили адмиральского звания (не повезло), дало мне прекрасную трехкомнатную квартиру в г. Сочи (повезло). И еще одно твердое мнение сложилось во время службы, мнение о наших советских (теперь российских) людях. Принято считать, что это ленивые, неопрятные пьяницы. Такое мнение складывается потому, что ими руководят слабохарактерные, недостаточно умные и квалифицированные руководители, к тому же большинство из них не имеют ни совести, ни чувства собственного достоинства. Руководители, которые кричат не «делай как я!», а «делай, как я сказал!» Откуда берутся и как делаются такие начальники я уже говорил. Если же начальник рожден с даром руководителя, предельно честен со своими подчиненными, они по единому его слову (а то и без слов) горы свернут. И это не исключение, а общее правило. Примером тому крейсер «Мурманск», который достался мне от А.Скворцова. В смысле наведения порядка мне там было делать нечего,

все сделал Скворцов, он умел обращаться с людьми.

Примером может служить и «Киев», который за довольно короткий срок превратился из грязного военного судна с недисциплинированной, частично разбойной командой в нормальный корабль военно-морского флота, с опрятным экипажем, вполне доверяющим своему коман- дованию. И это закономерно не только для воинских коллективов. Разве не наблюдаем мы сейчас отсутствие совести и цинизм у большинства т.н. бизнесменов и чиновников, их алчность и вороватость, отсутствие необходимых качеств у руководителей и чиновников и нижнего, и среднего, и высшего звена.

Я уже не раз упоминал о том, что отношение ко мне со стороны командира эскадры В.Н.Зуба было, мягко говоря, не слишком благожелательным. В частности он частенько укорял меня во властолюбии. Я с этим про себя не соглашался, но все-таки иногда думал, что может быть со стороны виднее. Да, с нарушителями я поступал жестко и оперативно, никогда ничего им не прощая, но наказывая соразмерно содеянному (или не сделан- ному). За отличия в службе обязательно(именно обязательно) поощряя и тоже соразмерно отличию. Я ненавидел начальников, издевающихся над своими подчиненными, а подчиненных мне таких начальников наказывал беспощадно. О своем отношении к наличию у меня власти я окончательно определился после демобилизации. 1989 год, выборы в городскую представительскую власть, на меня наседают отставники и офицеры запаса. Требуют, чтобы я баллотировался в городские депутаты. Препираться с ними я не стал, а просто уехал из города до окончания этих самых выборов. По собственной воле оказаться в обществе воров и демагогов я категорически не пожелал.

Как только я получил квартиру в Сочи, я забрал к себе младшего сына Женю, которому только-только исполнилось семь лет. Родители жены, с которой я ранее развелся, безоговорочно меня поддержали. И тут я обнаружил, что его надо регулярно и качественно кормить, а готовить я абсолютно не умею. Не было ни причин учиться, ни даже повода. Да и готовить было не из чего, – полки магазинов были пусты – 1991 год. Однако, выход надо было найти и немедленно. Проштудировал поваренные книги, выписал рецепты блюд, продукты для которых можно было еще купить, достать. И довольно быстро из меня получился не- плохой кулинар. Во всяком случае, ни сын, ни друзья не жаловались.

Более серьезная задача, – воспитание сына. Казалось бы, я имею огромный опыт в этом вопросе, всю службу занимался воспитанием молодых людей. Но как оказалось, большая разница воспитывать людей в коллективе, тем более, военном, и собственного ребенка в семье. Во-первых, здесь нельзя применять меры дисциплинарного воздействия, характерные для коллектива, во-вторых, дома нет никакого коллектива, который бы воздействовал на отдельную личность. В общем, я непосредственно убедился, что воспитывать одного намного сложнее, чем многих в коллективе.

Следующий вопрос, который предстояло решать, – учеба. Казалось бы, все просто, – ребенку семь лет, – иди в первый класс. Однако, видя определенные задатки, которые ему дал детский сад и его дедушка, я решил подготовить его ко второму классу. Три месяца лета я потратил на эту подготовку. Стараясь это делать без давления, играючи. Первого сентября сын пошел во второй класс и первую четверть за- кончил на 4 и 5. Я почувствовал себя великим педагогом. Однако, радость моя была слишком преждевременной. Детская лень в дальнейшем сильно отражалась на учебе, а это, в свою очередь, порождало вранье. Почти всем родителям известны манипуляции их чад с дневниками. Я решил этот вопрос просто, – два раза в месяц ходил в школу, брал классный журнал и выписывал оценки. Сравнивал их с оценками других учеников, несколько минут беседовал с классным руководителем или другим преподавателем, по предмету которого были проблемы. Все это позволило добротно наладить учебу, в шестнадцать лет окончить школу и с легкостью поступить в Балтийский военно-морской институт.

Как я уже упоминал, чтобы стать хорошим руководителем, надо родиться с твердым характером, ясным умом и приобрести соответствующую квалификацию. Квалификация приобретается в ВУЗах и (главное) в практической работе, то есть с опытом.

Эти три качества являются краеугольными и обязательными для каждого руководителя. Но различные виды деятельности предъявляют свои требования. Например, директору завода совсем не обязательно уметь принимать решения в доли секунды, что для командира корабля абсолютно обязательно. Военачальник должен быть готов принимать решения, связанные с гибелью людей, чтобы предотвратить более тяжелую катастрофу. Известен случай, когда командир приказал затопить зарядный погреб, несмотря на то, что там было два десятка человек, боровшихся с пожаром. Однако, вероятность взрыва была настолько велика, что заставила командира принять это тяжелейшее решение. Решительность как черта характера для командира необходима. Грамотно, без колебаний, подойти к кораблю, терпящему бедствие в штормовом море, безусловная обязанность командира. Здесь как раз и нужны решительность и квалификация. Причем квалификация прямо влияет на решительность. Уверенный в себе командир с большей вероятностью решится на опасный, но необходимый маневр.

Ни один командир не будет иметь никакого авторитета у подчиненных, если он будет проявлять элементы трусости (не путать с разумной осторожностью) при всех остальных положительных качествах. Смелость воена- чальника – должна быть обязательной чертой его характера. Командир корабля должен иметь хороший глазомер. Сейчас много приборов и устройств, облегчающих коман- диру рассчитывать и осуществлять тот или иной маневр. Но только облегчают! Ни один прибор не может заменить командира при швартовке к причалу или другому кораблю, постановке на бочку, произвести маневр для приема (передачи) грузов, особенно траверсным способом и в штормовую погоду.

Каждый руководитель должен разбираться в людях, но военачальник – особенно. Ошибка в оценке подчиненного может привести не только в боевых, но и в повседневных условиях к трагическим последствиям. Очень важна для военачальника физическая подготовка, здоровый образ жизни. Если командир не является в этих вопросах приме- ром, то его призывы к здоровому образу, кроме улыбки, а то и смеха, у его подчиненных не вызовут. В отличие от директора предприятия командир почти всегда на виду у подчиненных. А, в общем, каждому военно-морскому офицеру, а тем более командиру, необходимо не только прочесть, но и изучить «Морскую тактику» С.О.Макарова. Этот гениальный флотоводец и ученый более века тому назад поднимал и решал вопросы актуальные и сейчас.

Моя служба практически полностью совпала с расцветом отечественного военно-морского флота. И хотя мы пе-

няли на разного рода недостатки (в первую очередь связанные с базированием и тыловым обеспечением), мы гордились своим флотом, гордились тем влиянием, какое он имел в мировом океане, тем значением, какое он приобрел в дипломатии и вообще во внешней политике нашей страны. Этот период напрямую связан с личностью Главнокомандующего ВМФ СССР, адмирала флота Советского Союза Сергея Георгиевича Горшкова. Практически три- дцать лет пробыл он у руля нашего флота, и за это время Военно-морской флот неузнаваемо изменился. Я благодарю судьбу за то, что был знаком с этим поистине великим человеком, неоднократно разговаривал с ним.

Я благодарю судьбу за то, что проплавал на боевых кораблях флота с первого до последнего дня, что добротно откомандовал почти 15 лет пятью кораблями от сторожевого до авианосца. Теперь я понимаю, что это гораздо интереснее, чем быть адмиралом в штабах или управлениях. Не было нужды поступаться своей совестью. А то, что меня не любили многие военные клерки в штабах и управлениях, так этим я тоже горжусь.


В.Н.Пыков

Командир пяти кораблей Северного флота М., НП «Парвик», 220 стр. 2020 г.


Фото из семейного архива автора


Сдано в набор 10.11.20. Подписано в печать 20.11.20.

Формат 84х108 1/16. Бумага офсетная. Усл.п.л.25 Тираж 200 экз. Заказ №78


Отпечатано в ООО «Галлея-Принт» Москва ул. 5-я Кабельная, 2б



В.Н.Пыков в ходовой рубке ТАРК «Киев»




Тяжелый авианесущий ракетный крейсер «Киев»



Подведение итогов строевого смотра на корабле. 1979 г.





Увольняемые в запас матросы и старшины с командованием 170 бригады противолодочных кораблей и командиром крейсера «Киев» В.Н.Пыковым. 1980 г.




Боевые палубные ЯК-38 на боевой службе. 1980 г.





Вахтенные офицеры крейсера «Киев» после сдачи экзаменов на ходовом мостике. Средиземное море. 1981 г.



Поздравление летчиков палубной авиации с успешным выполнением полетов и награждение грамотами





Заправка крейсера «Киев» и двух БПК на ходу в Средиземном море. 1980 г.



Вручение капитану 3 ранга Ю.С.Пронину – командиру лучшей боевой части (БЧ-7) переходящего приза. 1980 г.





Боевые учения «Запад-81». В.Пыков с Главкомом ВМФ и министром обороны СССР С.Г.Горшковым




Министр обороны СССР Д.Устинов на крейсере «Киев»





Командир крейсера «Киев» В.Пыков принимает на борту иностранную делегацию




Владимир Николаевич Пыков с сослуживцами.

В 2014 году В.Пыков награжден орденом «Во славу российского флота» первой степени





На могиле В.Н.Пыкова. г.Сочи.

9 «В» классу СОШ-7 в городе Сочи присвоено имя В.Н.Пыкова


Оглавление

  • «УМЕЛ ОРГАНИЗОВАТЬ ПОДЧИНЁННЫХ»
  • «БЫЛ ОЧЕНЬ ТРЕБОВАТЕЛЕН»
  • «ГОРЖУСЬ, ЧТО СЛУЖИЛ С ПЫКОВЫМ!»
  • Курсант Военно-морского училища
  • Командир БЧ-2-3. Молодой лейтенант
  • Командование СКР -26
  • Формирование экипажа для строящегося СКР – 98
  • Снятие с командирской должности
  • Боевая служба в должности старпома на БПК «Гремящий»
  • Командир БПК «Смышленный»
  • Командир крейсера «Мурманск»
  • Назначение командиром 1 авианесущего крейсера «Киев»
  • Командир авианосца ТАКР «Киев»
  • Жизнь на гражданке после службы