КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Аметистовый венец (fb2)


Настройки текста:



Мэгги Дэвис Аметистовый венец

Как он прекрасен лицом,

Как могуч и сердцем отважен!

Верю, и верю не зря,

Что от крови рожден он бессмертной…

Вергилий, «Энеида»[1]

1

С первого августа, дня святого Петра, не выпало ни одного дождя. Вилланы сперва не очень-то горевали по этому поводу, ибо сухая погода считается благоприятной для уборки пшеницы и косьбы снова подросшей травы. Но в сентябре, ко дню всех архангелов, установилась самая что ни на есть засуха. В Морле все деревенские пастбища были спалены дотла, скотина питалась уже свежезаготовленным сеном.

Переведя свою кобылу на медленный шаг, Констанс сокрушенно оглядывала грядки с чахлой капустой и поникшими листьями лука-порея. Это ее владения, именно на ней лежит ответственность за вилланов, а эта засуха предвещает для них тяжелую, голодную зиму.

Выходя из своих низких домишек, подтягиваясь с ближайших полей, сельчане почтительно встречали Констанс и сопровождающих ее рыцарей с развевающимися стягами. Хотя епископ Честерский и клеймил ее в своих проповедях как вавилонскую блудницу, ее дурная слава, очевидно, еще не докатилась до здешних мест. В толпе собравшихся даже звучали приветственные возгласы.

Губы Констанс нервно подергивались под плотной вуалью. Король Генрих был все еще более могуществен здесь, чем нормандская церковь. К тому же все обитатели Морле хорошо знали историю всех трех ее замужеств. О ней даже сочинили песню, где воспевалась ее красота. Мол, волосы у нее черные и нежные, точно летняя ночь, а глаза – сверкающие озера любви. Слова были препошлейшие, особенно припев:

Она юна, прекрасна, как луна,
И так же далека-а-а от нас она.

Эту песню Констанс слышала лишь однажды, на Роксетерской ярмарке, где торгуют шерстяной пряжей и изделиями из нее. Восхваления местного барда не вызвали у нее ничего, кроме отвращения. Еще слава богу, что никому из стоящих вдоль дороги простолюдинов не приходит в голову запеть ее.

Сзади Констанс тянулся целый обоз, ехали на лошадях слуги и рыцари, составлявшие ее эскорт. Поднятое конскими копытами облако пыли окутывало кавалькаду, пыль проникала под вуаль, и она едва могла дышать.

Последние два года местных жителей преследовал недород, к весне все страдали от голода и болезней. Констанс подумала, что должна посидеть над счетами вместе с управляющим. Пьер де Жервиль, сын старого друга отца, явно не обнаруживал блистательных успехов в управлении ее имением.

Приветственные крики по обеим сторонам дороги при ее появлении зазвучали громче. Сидя в седле, Констанс грациозно раскланивалась. Она бывала в Морле лишь редкими наездами, предпочитая жить в благоустроенном семейном гнезде в Баксборо, в одном из восточных графств. Здесь ее, так же как и отца, любили.

На перекрестке возле рынка груженные винными бочками фургоны, сбившись вместе, образовали затор. Подъехав туда, предводитель рыцарей Эверард велел собравшейся толпе разойтись, а телеги убрать с дороги. Погонщики отогнали своих мулов в сторону, и кобыла Констанс проследовала дальше, цокая копытами по деревянному настилу моста.

За мостом леса широко расступались. Вдалеке, на фоне Уэльских гор, можно было видеть замок Морле.

По пути к нему на обширных лужайках раскинулся целый городок из шатров, где разместились гости, прибывшие на свадьбу ее сестры.

Чтобы не создавать излишней толкотни, пятьдесят рыцарей, минуя мост, вошли в реку. Некоторые задержались, чтобы напоить лошадей, другие сразу же стали переправляться вброд. Ее новый исповедник, поколебавшись, последовал на своем осле за Констанс. Он негромко, но достаточно внятно ворчал, сетуя на то, что они непростительно задержались.

Констанс ехала за торговцами, которые толкали перед собой тележку, груженную овечьими тушами. Она и без посторонних напоминаний знала, что они задерживаются. К этому времени замок Морле, без сомнения, уже битком набит людьми, многие из которых люто ненавидят друг друга. Среди них и ее сестра Бертрада, всегда мечтавшая стать монахиней, невестой Христовой, она даже представить себя не могла в роли жены какого-нибудь смертного. Но, будь на то милостивое соизволение божие, еще до истечения дня она все же окажется замужем.

Оглянувшись, Констанс увидела, как неловко управляется с поводьями ее новый духовник. Ездок отец Бертран никудышный. Кто-то в аббатстве Святого Ботольфа сообщил ей, что ее исповедник – сын торговца, с детства привыкший ходить пешком, а не ездить на коне. В его пользу говорило только то, что для священника он был весьма недурен собой, к тому же он ее ровесник, ей самой двадцать два, столько же, вероятно, и ему. Вопрос только, подойдет ли он ей, с первыми двумя исповедниками, во всяком случае, она не нашла общего языка.

Наблюдая за молодым человеком, она подумала, что и от этого тоже, возможно, вскоре придется избавиться. Все ее предыдущие духовники находились под влиянием ее дурной славы и с явным пристрастием принуждали ее к покаянию. Вполне естественно, что Констанс привыкла утаивать от них все сколько-нибудь значительные прегрешения.

Дорога поднималась вверх по склону, мимо разноцветных шатров. Набежавший с реки осенний ветер качнул ветви деревьев. Эверард и закованные в позвякивающие латы рыцари ехали рысью, расчищая дорогу для кавалькады. Констанс вдруг вспомнила о покойном отце, графе Жильбере. Вот уж удивился бы отец, будь он жив, увидев перед замком огромный, словно город, лагерь. По штандартам она узнала нескольких представителей знатных родов и кое-кого из аристократических семейств западного графства, включая и родню жениха.

Дорога свернула к подъемному мосту, переброшенному через ров с водой. Под поднятой на день решеткой их ждал Пьер де Жервиль с судебным приставом-бейлифом и другими помощниками. Трубачи поспешили занять свои места на широкой крепостной стене.

Констанс поторопила коня, тронув его бока коленями. Сзади визгливыми криками напоминали о себе ее избалованные дети. Она отряхнула рукой пыльное, грязное платье, мечтая как можно скорее очутиться в замке, умыться теплой водой и хоть чуточку передохнуть. Констанс прикинула, где может разместить управляющий Бертраду и сопровождавших ее монахинь. Вероятно, в Старой башне. Там, пожалуй, хватит места для всех.

Рядом с трубачами на крепостной стене появились знаменосцы. Констанс не стала сдерживать рысь своей кобылы. Силы ее были на исходе, и она хотела как можно скорее оказаться во дворе замка.

К ней подскакал на своем могучем коне рыцарь Эверард. Он поднес палец к шлему, и, откинув вуаль, Констанс подняла на него взгляд.

Вот уже семь лет, как Эверард состоит у нее на службе. Это худощавый жилистый гасконец с черными глазами, ярко сверкающими под открытым забралом. Эверарда называют «сторожевым псом миледи». Не в лицо, конечно.

Придержав поводья, он нагнулся к Констанс:

– Миледи, говорят, вчера в замок прибыла ваша сестра Мабель со своим мужем. В сопровождении всей его семьи.

Констанс удивленно воззрилась на него. Приглашение Мабель было, разумеется, послано, но никто не ожидал, что она его примет. Де Варренны люто ненавидят Эверарда. Готовы убить его, представься им такой случай.

«И не только его, но и меня», – мысленно поправилась она.

Среди шатров она так и не смогла разглядеть штандарта де Варреннов. Различила лишь штандарт семейства жениха – де Клайтонов, с изображением бегущего кабана. И еще пурпурные стяги, которыми отмечено было местонахождение аббата церкви Святого Ботольфа.

По обочинам дороги тянулись вереницы людей. Констанс помахала рукой, приветствуя их. Где-то сзади надсаживали глотки ее дочери.

– Ради всего святого, – обратилась она к Эверарду, – пошли назад кого-нибудь из твоих рыцарей, пусть посмотрит, что там вытворяют эти проклятые няни с моими детьми.

Эверард развернул своего боевого коня и ускакал. Как раз в этот момент они проезжали под флагами королевского посланника, прибывшего, чтобы присутствовать на свадьбе. К обочине дороги подошел молодой человек в рыцарском облачении, и толпа расступилась, пропуская его. Констанс узнала Роберта Фицджилберта, сына королевского казначея. Она познакомилась с ним в прошлом году в Лондоне, вскоре после того, как в очередной раз овдовела.

Констанс опустила вуаль. Молодой Фицджилберт всячески ее обхаживал, но к этому времени ей удалось получить у короля Генриха трехлетнюю отсрочку до следующего замужества. С этой же просьбой ее опередила другая наследница – вдова графиня Уорвик. К ее удивлению, Генрих удовлетворил просьбы их обеих.

Фицджилберта сопровождали несколько охотничьих собак, лошади косились на них с некоторой опаской. Со стен замка леди Морле громко приветствовали фанфары. К Констанс подскакал Эверард с ее дочерью Оди. Едва она успела взглянуть на заплаканное и в то же время довольное лицо дочери, как лошади громко застучали копытами по доскам подъемного моста. Снова раздались громкие звуки фанфар. Рыцари разразились ругательствами, пытаясь сдержать лошадей, шарахающихся и стремящихся стать на дыбы.

Под арочным сводом ворот с торжественным видом священника их ожидал Пьер де Жервиль в своем черном одеянии. Констанс не имела ни малейшего желания выслушивать его нудные жалобы на ее опоздание. Она как будто даже слышала его голос. Мыслимое ли дело – опоздать на свадьбу сестры. Да еще на целых два дня.

За спиной де Жервиля она заметила несколько знакомых ей молодых людей, братьев жениха. Они вышли вперед, чтобы приветствовать Констанс. Но она, словно не замечая их, проскакала мимо, и им не оставалось ничего другого, как проводить ее удрученными взглядами. Приор деревенской церкви Святого Айдана, приблизившись к лошади Констанс, схватил ее за стремя. Его слова потонули в очередном реве фанфар. Судя по землисто-серому цвету лица, он был нездоров. Его губы продолжали шевелиться, но Констанс по-прежнему ничего не могла расслышать. Навстречу ей кинулась стайка ребятишек с цветами. Она нагнулась, чтобы принять у них пестрые букеты. Проталкиваясь сквозь толпу, к ней спешили служанки в передниках. Наконец-то Констанс разобрала, что говорит ей приор. Он старался объяснить что-то о пленниках, которых прислал в замок, потому что аббатство не могло отправить их в Честер, на епископский суд. Она обещала заняться этим делом.

Когда Констанс спешилась у конюшни, то почувствовала, что от долгой езды ноги у нее так затекли, что ей пришлось ухватиться за руку старого приора. Несколько женщин, пробившихся сквозь ряды рыцарей, бросились перед ней на колени, желая поцеловать ей руки.

Жестом Констанс велела им встать. Прошлой зимой она посылала зерно в замок, чтобы спасти его обитателей от голода. Это, очевидно, было проявлением благодарности.

– Их двое, – продолжал приор. – Женщина обвиняется в колдовстве и поклонении языческим богам. Что до мужчины, то я хочу, чтобы вы сами о нем судили.

Констанс проследила за направлением его взгляда. У дверей домика, где помещалась кухня, стоял зарешеченный фургон, где сидел очень высокий мужчина с волнистыми золотистыми волосами. Никакой женщины она не увидела.

Подошла няня с Беатрис на руках. Протиснувшись сквозь толпу, Оди схватилась за руку матери. Тут же рядом стоял Пьер де Жервиль. Он все жаловался, что многие важные особы упорно допытываются, почему она так задержалась, и очень трудно привести хоть сколь-нибудь разумные оправдания.

Констанс вернула Оди няне.

– Во время засухи река так сильно обмелела, что паром едва не засел на самой середине.

Молодая женщина хотела было добавить, что переправа могла бы оказаться очень опасной, если бы Эверард не велел своим рыцарям сопровождать паром, чтобы в случае надобности стащить его с отмели, но она видела, что все оправдания бесполезны. Чувствуя себя грязной и обессилевшей, она устало провела рукой по лицу.

Появился паж с серебряным кубком. Изнывая от жажды, Констанс с жадностью выпила сладковатое вино. Позади толпы группа женщин старалась привлечь ее внимание, кивая на Старую башню.

Она вернула пажу пустой кубок. Эверард тем временем отпустил своих рыцарей. После недолгого колебания ее духовник отец Бертран последовал за рыцарями на кухню. Следуя за Эверардом, который шел крупным размашистым шагом, служанки провели свою хозяйку через собравшуюся во дворе толпу. Позади, в ожидании дальнейших распоряжений, семенили няни с детьми.

Рыцарь, стоявший на часах у входа в башню, не узнал Констанс в пыльных, запачканных одеждах и хотел было остановить ее. Но его напарник, увидев Эверарда, опустился на одно колено и поспешно воскликнул:

– Миледи!

Констанс обошла его, жестом показав Эверарду, чтобы он остался у входа. Няни едва поспевали за ней. Дети капризничали. Беатрис, которую несла на руках няня, не переставала хныкать.

Констанс, подхватив юбки, бросилась бежать вверх по лестнице. Одна из служанок распахнула перед ней дверь.

В комнате на самом верху некогда держали заложников. Еще ранее там помещались апартаменты лорда, хозяина замка, и его супруги. Большая деревянная кровать была застлана расшитым покрывалом. На камышовых циновках на полу были навалены меховые шкуры. В стороне валялась перевернутая жестяная ванна. Посреди комнаты стояла девушка с длинными растрепанными волосами, одетая лишь в легкую нижнюю рубашку, сквозь которую просвечивали налитые груди с розовыми сосками и треугольник волос внизу живота. К стене жалось несколько перепуганных монахинь.

Одной рукой Бертрада, сестра Констанс, прижимала к груди небольшой кинжал, другой размахивала серебряным распятием.

– Я лучше заколюсь, чем выйду замуж! – кричала она. И громко взывала к монахиням: – Заклинаю вас именем Святой Девы, не отдавайте меня им!

Она упала на колени, прижимая к груди и кинжал, и крест.

– Ведь я невеста Иисуса Христа, Сына Твоего. Отныне мой долг – быть вместе с вами, о святые женщины, призванные служить Его вечной славе.

Констанс ступила на мокрую циновку.

– И не думай даже, Христовой невестой тебе не бывать! – громко воскликнула она, стараясь заглушить плач Оди и Беатрис. – Король Генрих сам выбрал тебе жениха, он ожидает внизу.

– Констанс, – глядя мимо сестры, ответила Бертрада, – в отличие от тебя господь не сотворил меня потаскухой, судьбой которой распоряжается король Генрих. Это тобой, словно какой-то вещью, король вознаграждает своих подданных за оказанные ему услуги. Я стыжусь того, что ты моя сестра…

Протянув руку, Констанс выхватила у Бертрады нож, с трудом поборов искушение залепить ей пощечину. Закатив глаза, сестра бросилась ничком на пол и громко зарыдала.

Констанс жестом велела няням вывести детей.

– Прибыл рыцарь с посланием леди Бертраде, – провозгласила одна из служанок.

«Пресвятая Мать, – ахнула Констанс, – наверняка уже явились де Клайтоны. Ведь пора начинать смотрины».

Констанс посмотрела на молочно-белую кожу сестры, на прикрытые тонкой тканью округлые плечи. Жениха она уже видела – молодой человек недурен собой. Она слышала, что он несколько раз проезжал мимо монастыря, где до этого времени находилась Бертрада. В равнодушии его, во всяком случае, не упрекнешь.

К тому же вся семья благосклонно относится к предстоящему браку, считая, что им привалила большая удача. Отец жениха был казначеем, которого Генрих, как он любил похваляться, «поднял из грязи», однако, невзирая на простое происхождение, человек он способный и честолюбивый. Шериф де Клайтон давал за своим сыном два поместья и такое количество денег, которого хватило бы на содержание дюжины рыцарей. В приданое Бертрады входили обширные земли в Уэльсе, недвижимое имущество в Путанже, в Нормандии, пожертвованные королем отцу сестер Жильберу де Конбургу за его ратные заслуги.

Чувствуя, что от усталости у нее подкашиваются ноги, Констанс присела на кровать.

– Выведите монахинь во двор, – велела она служанкам, – напоите их пивом и накормите.

Няням Констанс приказала отнести детей в отведенные им покои и уложить их спать. И Оди, и Беатрис были такими же усталыми и грязными, как и она сама. К тому же Констанс просто осточертело их постоянное нытье.

– Как только смогу, я приду к вам, – пообещала она девочкам.

Пока служанки выпроваживали монахинь, Констанс улеглась с ногами на кровать. Бертрада, не вставая с пола, продолжала горько реветь. Женщины подняли опрокинутую ванну и пошли за горячей водой. Глядя на сестру, Констанс пыталась вспомнить, какое это тяжкое испытание – выходить замуж за человека, которого никогда даже не видела.

А ведь ей трижды пришлось пройти через это.

Трижды выходила она замуж по высочайшему повелению Генриха. Из всех троих мужей более или менее приемлемым оказался второй – Одо Эйвиль. Что до Бертрады, то для причитаний у нее нет особого повода. Слишком уж она хороша собой, чтобы затвориться в монастыре. Король Генрих понимает, что делает.

К тому же что могут поделать наследницы Морле, если такова королевская воля? Король пользуется ими, чтобы вознаграждать своих баронов, рыцарей и даже умиротворять врагов. С четырнадцати лет она успела уже трижды побывать замужем и трижды овдоветь. Брак с такой невестой, как она, сразу же делал ее очередного мужа богатым и могущественным. И тут даже не имело значения, нравится ли она ему или нет. Хотя, если верить их словам, кое-кому она нравилась.

В качестве приданого ее сестре давали обширные земли, часть драгоценностей матери и двести серебряных марок, целое по тем временам состояние.

Констанс вздохнула. С таким приданым у ее пятнадцатилетней сестры не было ни малейшего шанса стать монахиней.

2

Ванну вновь наполнили горячей водой, и две служанки стали усаживать в нее рыдающую Бертраду.

Констанс откинулась на высокие взбитые подушки. Паж принес ей еще кубок вина. Пригубив его несколько раз, она вспомнила, что после переправы во рту у нее не было ни росинки, и поставила кубок на пол.

Она наблюдала, как женщины моют ее плачущую сестру. Бертрада проучилась в школе монастыря Святого Омера почти пять лет, и Констанс знала, как рада была бы мать-настоятельница, если бы наследница Морле, пусть даже младшая сестра, пополнила своими богатствами их монастырские сундуки. Все маленькие девочки в свое время играют в монахинь. В их детских играх ее меланхоличная младшая сестра всегда играла роль монахини. Мабель, средняя сестра, изображала прекрасную леди, по воле судьбы оказавшуюся в бедственном положении и ждущую спасителя. Констанс, старшая из них, игравшая рыцаря, неизменно приходила ей на помощь.

Констанс со вздохом подумала, что должна подготовить сестру к посещению родителей жениха. Учитывая монастырское воспитание Бертрады, де Клайтоны согласились, что на смотринах будут присутствовать лишь они и Констанс.

Во второй половине дня, если будет на то воля божия, Вулфстан де Клайтон и Бертрада де Конбург будут обвенчаны на крыльце часовни перед всеми собравшимися гостями. Обряд бракосочетания должен провести сам епископ Честерский, именно его рыцари в пурпурных одеяниях заполнили большую часть двора. Затем в большом зале замка должно состояться свадебное пиршество. Гостей ожидало веселье, а бедную Бертраду – тяжелое испытание: брачная ночь. Подумав, что ей придется поговорить с шерифом о братьях жениха, Констанс закусила нижнюю губу. Судя по их развязному поведению, вполне можно ожидать, что они схватят новобрачных и под непристойные крики собравшихся, приплясывая, отнесут на высоко поднятых руках в опочивальню. И при этом еще могут заглядывать под одежды.

В первую свадебную ночь Констанс подвыпившие гости прямо из-за пиршественного стола отнесли ее в опочивальню и бросили на кровать. И тут же сверху на нее обрушился ее жених, теперь уже муж, рыцарь втрое старше ее. После этого у нее, а было ей тогда всего четырнадцать, сильно болели ребра и нестерпимо ныла вывихнутая кисть. Поэтому она должна позаботиться, чтобы с Бертрадой не приключилось ничего подобного.

Констанс продолжала наблюдать, как служанки купают сестру. Ей остается только надеяться, что, когда она окажется в постели, во власти законного супруга, он сумеет сделать ее счастливой и удовлетворенной.

В этот момент сестра вырвалась из скользких мыльных рук женщин, схватила со стола серебряное распятие и как была, нагишом, вся мокрая, кинулась к кровати.

– Умоляю, спаси меня, Констанс, спаси меня! – завопила она, рухнув на колени. – Как я могу отдать ему свое тело, принадлежащее лишь господу богу? Он же меня просто изнасилует. Ты должна меня спасти. О благословенный Иисус! – Повернувшись, Бертрада воззвала к служанкам: – Неужели никто из вас не поможет мне сохранить телесную чистоту?

Констанс сразу же догадалась, что все это внушили ей монахини.

– Залезай обратно в ванну, пока не вымочила всю постель, – решительно заявила она. – Ты знаешь, что мы не можем ослушаться королевского слова. Бог – свидетель, я сама трижды вынуждена была повиноваться его воле.

Бертрада смотрела на нее полубезумными глазами. Констанс вытерла брызги воды, попавшие ей на лицо.

– Послушай, – сказала она более ласково, – меня выдали замуж четырнадцати лет. А моему мужу было сорок два. Он и обращался со мной как с ребенком – с добротой и нежностью.

Она умолчала, однако, что Бальдрик де Кресси прибыл в Морле со своей любовницей, которую поселил неподалеку. Однажды Констанс даже ездила, чтобы только посмотреть на нее. Это была крупная загорелая женщина с дерзкими глазами, дочь крепостного. Когда Констанс увидела ее, та возилась в своем огороде. Она с ужасом представила себе, как де Кресси и его любовница, храпя и хрипя, словно два огромных животных, занимаются любовью.

Через девять месяцев, к вящему разочарованию де Кресси, Констанс родила дочь Оди.

Она посмотрела изучающим взглядом на стоящую перед ней на коленях сестру. Бертрада была длинноногой девушкой с осиной талией и упругими грудями.

– Помоги мне, – стонала Бертрада, – я не хочу, чтобы он притрагивался ко мне.

Констанс откинула мокрые волосы с лица сестры:

– Да успокойся ты, с тобой не случится ничего плохого. Во всяком случае, жених сделает все сам.

Бертрада продолжала рыдать.

– Если уж тебе так ненавистно замужество, ты могла бы покончить с собой и тогда избежала бы всего этого.

Она подошла к столу и поставила пустой кубок на стол.

– Лучше успокойся и послушай меня, я дам тебе хороший совет. Лежи спокойно, и пусть жених сам делает свое дело. Он будет в таком блаженном исступлении, что и не вспомнит о тебе.

Кто-то поскребся в дверь, и служанка слегка приоткрыла ее. Снаружи стоял один из монахов церкви Святого Айдана, по всей видимости, с каким-то сообщением о пленниках.

Приподняв голову сестры, Констанс заглянула ей в глаза. Да, конечно, святая церковь осуждает повторное замужество. Это считается тяжким грехом. Но Констанс – подопечная короля, богатейшая наследница Англии, поэтому, можно сказать, она не принадлежит себе, и король трижды выдавал ее замуж. Епископ Честерский, однако, утверждает, что грех лежит не на короле Генрихе, а на ней, Констанс. В знак своего особого благоволения король даровал ей три года свободной, незамужней жизни. А вот Бертраде выпала другая судьба. Она не сможет принять монашеский обет, у нее нет другого выхода, кроме как выйти замуж за рыцаря де Клайтона, тут уж ничего не попишешь.

– Миледи. – К ее руке прикоснулась одна из служанок. – Не расстраивайтесь, пожалуйста. У вашей сестры все будет хорошо.

«Дай-то бог», – подумала Констанс.

Другая служанка помогла Бертраде подняться, и ее снова отвели к ванне. Продолжая плакать, Бертрада уселась в воду, а служанки принялись намыливать ей волосы.

Одна из служанок принесла шитое серебром платье, приготовленное для смотрин. Платье было из мягкой, словно шелк, красной шерсти, спряденной здесь, в Морле. Констанс показала его сестре, но та поспешила отвернуть свое распухшее от слез лицо.

Пожав плечами, Констанс велела служанкам сменить мокрые камышовые циновки и спустилась по лестнице во двор.

Хотя высокопоставленные гости удалились на обед в большой зал замка, во дворе было еще достаточно многолюдно. Констанс знала, что ей следует присутствовать на свадебном пиршестве, но не могла же она предстать перед гостями в грязном платье и с волосами, напоминающими воронье гнездо. Она направилась к приору Мельклану, который, поддерживаемый молодым монахом, ожидал ее у ступеней.

– Простите, что причиняю вам беспокойство, графиня.

Она вновь обратила внимание, какой болезненный у него вид.

Констанс пробормотала несколько ничего не значащих слов. Она подумала, что без помощи молодого монаха старый Мельклан вряд ли устоял бы на ногах, так он ослабел за последнее время.

К ней подошел паж в изумительном костюме из розового атласа. Певучим голосом юноша объявил, что королевский шериф со своей женой и сыном, сэром Вулфстаном де Клайтоном, ожидают, когда графиня соблаговолит их посетить, в рыцарской казарме. С этими словами паж поклонился.

Констанс и приор переглянулись. Старый настоятель чуть заметно улыбнулся. До чего же эти де Клайтоны любят бахвалиться своими богатствами.

– Пойдемте со мной. – Она взяла приора под руку. – Мне понадобится еще один свидетель.

Приор поморщился, но согласился. По пути он объяснил ей, что в церковь Святого Айдана прислали двух узников: колдунью, которую обвиняют в приверженности к старой языческой религии, и вероотступника, жонглера и трубадура, который оказался таким возмутителем спокойствия, что валлийский принц Даффид ап Гуиллим велел посадить его в тюрьму.

Они обошли группу лучников, собравшихся вокруг бочонков с элем.

– Жонглер? И что же он такое натворил? – полюбопытствовала Констанс.

– Спросите лучше, чего он не натворил. Его называют «певцом дьявола». Он распевал богохульные песни и выделывал такое, что все только диву давались. Поймали его с огромным трудом. Даром что бродячий певец, мечом он орудует, как настоящий крестоносец. Принц засадил его в темницу, где он должен был дожидаться вынесения приговора, но своими песнями и богомерзкими историями он сумел перебаламутить всех заключенных. А когда тюремщики пытались вразумить его кулаками, он отбивался от них с дерзкими криками.

Старик сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Молодой монах хотел было поддержать его, но он только отмахнулся.

– Принц отослал его к аббату Рису в Ридихский монастырь, – продолжил он. – Человек этот по-своему привлекательный и даже обаятельный. К тому же ни у кого не поднимается рука на бродячего певца, особенно у валлийцев, которые высоко чтут трубадуров. Но очень скоро монахи решили выставить его вон, жалуясь, что он оказывает дурное влияние на братьев. Они обратились к принцу Даффиду ап Гуиллиму, но тот просто-напросто умыл руки. Он и слышать ничего не хочет об этом человеке.

Они подошли к казарме для рыцарей. Здесь их поджидал шериф, высокий мужчина в зеленой бархатной одежде, вместе со своей женой, наряженной, как и паж, в розовый атлас. Де Клайтоны с недоумением уставились на Констанс, не узнавая ее в этой грязной, как у крепостной девки, одежде.

– Этот менестрель просто какой-то безумец, – продолжил приор. – Даже связанный по рукам и ногам, он распевает свои песни, оскорбляющие христианские уши. Глава ваших рыцарей велел поставить фургон с пленниками за псарню.

Констанс заткнула обратно выбившуюся из-под капора прядь волос. Шагнув вперед, шериф обратился к ней с упреком по поводу ее опоздания. Не оправдываясь, Констанс представила приора. Жена шерифа хотела было поцеловать кольцо на его руке, но он поспешно убрал руку. Церковь Святого Айдана исповедовала строжайшую бережливость, и ее приоры не носили украшений.

Сопровождаемые медленно плетущимся приором, они поднялись по лестнице на второй этаж, где находилось большое жилое помещение. Оружейная располагалась выше, на третьем этаже. В помещении было темно, как в амбаре, освещалось оно лишь через бойницы в стенах.

Вулфстан де Клайтон сидел на ближайшей кровати в одних узких панталонах и поножах. У него были выгоревшие на солнце каштановые волосы, мужественное волевое лицо и мускулистые руки. Его окружали братья, которые при появлении Констанс сразу замолчали.

Вулфстан быстро поставил кубок на пол и поднялся.

– Миледи, – только и произнес жених, торопливо опускаясь на одно колено и наклоняя голову.

Констанс, хотя и была дочерью графа, не ожидала подобной учтивости. Она положила руку на плечо Вулфстану. Тело у него на ощупь было очень крепкое, кожа теплая и гладкая. Молодая женщина почувствовала, как он весь напрягся от ее прикосновения. Вулфстан был старше ее всего на несколько лет. Двадцать шесть против ее двадцати двух.

Жених поднялся с колен. Неугомонные братья кинулись стаскивать с него поножи. Жена шерифа завела с приором громкий оживленный разговор об алтарном покрывале для их деревенской церкви, сам шериф с безучастным видом стоял рядом.

Братья едва не опрокинули жениха, пытаясь ему помочь. Констанс с трудом удержалась от смеха, зная, что если начнет, то уже не остановится. Суетясь вокруг жениха, как будто сам он не мог раздеться, братья то и дело сталкивались друг с другом. Вулфстан, слегка раскрасневшийся, повернулся в их сторону. Констанс почувствовала, что он нравится ей все больше и больше.

Вулфстан де Клайтон был превосходно сложен: уступая ростом братьям, он превосходил их стройностью и мускулатурой. Несколько шрамов на его гладком теле свидетельствовали о воинской доблести. Вулфстан де Клайтон сражался в военных кампаниях, которые король Генрих вел против французского короля. Из темных волос в паху выступало похожее на копье оружие довольно солидных размеров, к тому же слегка напряженное.

«Он явно не обделен природой, – подумала Констанс. – Неплохо смотрится и сейчас, а в полной боевой готовности, вероятно, и того лучше».

Братья открыто на нее таращились. Шериф внимательно смотрел на своего сына, молодой монах – себе под ноги. Жена шерифа между тем объясняла старому Мельклану достоинства йоркширской вышивки для украшения алтарного покрывала.

Вулфстан повернулся к Констанс спиной. Тут виднелись еще более многочисленные шрамы. Еще раз обернувшись, Вулфстан с легким смущением посмотрел на сестру своей невесты.

– Учтите, что моя сестра нуждается в ласковом обхождении, – понизив голос, чтобы ее не могли слышать другие, сказала Констанс.

– Миледи! – Какой-то миг она думала, что Вулфстан вновь упадет на колено, но он остался стоять. Только пылко сказал: – Клянусь, я сделаю все, чтобы добиться ее любви!

«Он испытывает к моей сестре нежные чувства, – изумилась Констанс. – Но ведь он если и видел ее, то только мельком, с монастырской дороги. Или с забора, если у него хватило дерзости забраться наверх». Она подумала о Бертраде с ее каштановыми вьющимися волосами, осиной талией и длинными ногами. Если он не станет торопить события и будет обходиться со своей будущей женой ласково, вполне вероятно, что произойдет чудо.

– Да осенит вас своей милостью господь, – сказала она.

Шериф поднял руку, видимо, собираясь ласково потрепать ее по плечу, но в последний миг воздержался от такой явной фамильярности.

Наконец заговорил и он:

– Что ж, в таком случае нам остается только посмотреть на прелестную невесту.

Мельклан с улыбкой поднял голову. Молодой монах с вожделением уставился на дверь. Констанс прикинула, не окажется ли их приход преждевременным, и решила, что нет. К этому времени служанки уже наверняка одели Бертраду, вытерли пол и убрали комнату в башне. Вспомнив о красном платье, она вдруг вновь ощутила щемящую тревогу, как бы в последний момент, уже у крыльца церкви, Бертрада не сбежала.

– Да окажется ваш брак счастливым, – с некоторым трудом выдавила она. Приподняла свою грязную юбку и направилась к двери.

После того как состоятся смотрины, если Бертрада не будет грозиться наложить на себя руки, она наконец сможет зайти к себе в комнату, к своим горничным, к своим платьям, своей ванне и привычным домашним удобствам. Все это было так заманчиво, что она едва не споткнулась на неровной лестнице. Шериф даже предложил ей свою руку.

«Этот день никогда не кончится, – с отчаянием подумала молодая женщина. – Я ужасно голодна, измучена да еще и предстала перед гостями в таком неподобающем виде. Ведь это о тебе поют, графиня:

Она юна, прекрасна, как луна.
И так же далека от нас она».

Она фыркнула, и шериф окинул ее изумленным взглядом.

Констанс тут же придала лицу бесстрастное выражение.


Сидевшая в фургоне женщина наблюдала, как донкастерский шериф со всеми своими спутниками вышел в многолюдный двор. Лвид из Абердарона ткнула пальцем мужчину, лежавшего на дне фургона.

– Подыми голову, – шепнула она.

Стражники, отвернувшись от фургона, наблюдали за танцующим медведем в кожаном наморднике и красном колпаке.

– Ты хотел видеть владельца замка, – прошипела Лвид. – Если сможешь, подыми голову. Вот эта женщина, выходящая из казармы, и есть владелец замка.

Несколько мгновений мужчина молча лежал на спине, он все еще не оправился от полученной им от рыцарей взбучки. Пленник тряхнул головой, как бы стараясь вернуть себе ясность мыслей. При этом движении во все стороны разлетелись густые, кое-где испачканные кровью золотистые волосы.

– Ну и крепкий же ты парень! – Лвид нагнулась над мужчиной, помогая ему поднять голову и подпереть ее локтем.

Дно фургона было завалено пустыми мешками, принадлежавшими аббатству, и грубая мешковина так и липла к его окровавленным ссадинам.

– Зачем ты затеял с ними перебранку, а потом еще и драку? – укоризненно произнесла она. – Чокнутый ты, что ли? Этот здоровенный рыцарь, его называют «сторожевым псом миледи», готов был заживо содрать с тебя кожу. Пленник не ответил. Его заплывшие глаза еле открывались. Он вновь тряхнул головой и окровавленной рукой подтянулся к решетчатому борту повозки.

– Где? – прохрипел он.

Лвид оглянулась. Медведь все еще продолжал ходить по кругу, беспорядочно махая лапами. Зрители и стражники одобрительными возгласами приветствовали его ужимки.

– Где лорд? – переспросил мужчина. – Где?

Лвид скосила глаза в сторону.

– Тс-с. Это не лорд, а леди, – прошептала она, обводя взглядом толпу. – Графиня Морле. Вон та высокая красивая леди в зеленом платье.

Он прижал лицо к деревянной решетке, вглядываясь в ту женщину, которую ему показала колдунья.

– Графиня.

Лвид, протянув руку, схватила его за плечо и оттащила от решетчатого борта. Он не сопротивлялся, только постанывал. Когда она отпустила его рубашку, ее рука была перепачкана кровью.

– Лежи спокойно, – прошептала Лвид. – Не гляди на нее и, упаси бог, ничего не говори. Не то они снова изобьют тебя, а то еще, чего доброго, отрежут язык.

Он перекатился на спину и даже издал распухшими губами что-то похожее на смешок.

– Что они с тобой сделают, Лвид? – сипло спросил он. – После того как состоится епископский суд?

Колдунья ответила не сразу:

– Что они со мной сделают? Эти римские священники, если на то будет их воля, быстро разделаются со мной.

– Тогда подумай о себе. – Он закрыл глаза. – Умрешь ли ты здесь, во дворе замка, принадлежащего этой проклятой суке, или позднее – какая тебе разница?

Медведь закончил свое представление, и рыцари вернулись к фургону. Лвид, опустив голову, забилась в уголок и обхватила руками колени. Пленник так и остался лежать с закрытыми глазами.

3

– А ведь я очень хорошо помню твоего отца, – сказал епископ Честерский, бросив взгляд на блюдо с приправленной луком вареной говядиной, которое, стоя на коленях, держал слуга. – Если бы не преданная поддержка твоего отца и первого графа Фулка де Конбурга, твоего деда, – добавил он, вооружаясь ложкой, – наш благословенный Генрих, да дарует ему господь неистощимую мудрость и полную казну, так и не вступил бы на славный, праведный путь, который привел его на престол.

Констанс сразу поняла, почему епископ вдруг вспомнил о ее отце. Они оба смотрели, как его незаконнорожденный сын Жюльен Несклиф прошел мимо пирующих, а затем мимо рыцарей Святого Ботольфа, состязавшихся в борьбе в боковом проходе. Жюльен и его брат были живыми напоминаниями о покойном отце с его орлиным носом и характерными для всех Конбургов волосами. У ее отца было два незаконнорожденных сына, которые не могли унаследовать Морле, и три дочери, три законные наследницы, женитьбой на которых король Генрих вознаграждал за услуги своих самых достойных приверженцев. Последней из этих наследниц была Бертрада.

Молодой слуга с блюдом мяса двинулся, не поднимаясь с колен, в сторону Констанс, потревожив по пути сон одного из охотничьих псов епископа. Серый пес зарычал и наверняка бросился бы на слугу, если бы епископ не схватил его за ошейник. Чтобы разрядить обстановку, Констанс послала молодого слугу обслужить де Клайтонов. Остановившись возле них, Жюльен беседовал с Робертом Фицджилбертом, который должен был присутствовать на свадьбе Бертрады в качестве посланника короля.

Продолжая наблюдать за ними, Констанс пригубила вино. Более двадцати лет назад Клеры вступили в заговор с ее отцом и другими соседними валлийскими аристократами с целью возвести на трон Генриха, что впоследствии, естественно, немало поспособствовало и их личному благополучию. В знак благодарности новый король присвоил Жильберу де Конбургу титул графа. За годы царствования Генриха Клеры, как обычно называли Фицджилбертов, невероятно разбогатели и обрели большое могущество.

Глядя на Жюльена, Констанс думала, что господь бог сотворил точное подобие истинного владельца Морле. Ее отец довольно щедро вознаградил своих незаконнорожденных отпрысков. Жюльен обладал поместьем и землями в Несклифе, восточнее Экльсхолла, и, казалось, был вполне доволен своим положением.

С кувшином вина к Констанс подошел молодой слуга из числа оруженосцев, таких называли тогда сквайрами. Опускаясь на колени, он пошатнулся и вынужден был опереться одной рукой об пол. При этом вино выплеснулось прямо на юбку Констанс.

С сердитым восклицанием Констанс попыталась затереть пятно. Другой слуга принес ей салфетку, но она повелительным взмахом руки прогнала их обоих.

Она поискала глазами, нет ли поблизости слуг де Жервилей. Конечно, помешать слугам, особенно юным сквайрам, напиваться на свадебном пиру довольно-таки затруднительно, но, с другой стороны, она вовсе не обязана терпеть подобное поведение.

Епископ положил свою ладонь на ее руку.

– Миледи Констанс, – его щеки раскраснелись, он дышал винными парами прямо ей в лицо, – в тот роковой день в Новом Лесу господь призвал на помощь Генриху самых отважных его подданных. Таких, как ваш отец.

Констанс пробормотала несколько ответных слов. Во хмелю епископ Честерский любил повторять уже много раз слышанные ею истории, а уж сколько раз он рассказывал о том, как Жильбер де Конбург и ее дед завоевали вечную благодарность Генриха, возведя его на английский трон, даже и сосчитать было бы трудно.

Притворившись, будто ей надо поправить прическу, Констанс вытащила руку из-под его ладони. Чтобы приготовиться к свадьбе сестры, у нее было очень мало времени. Она только успела вымыться теплой водой, но вытащенное из сундука, так и не поглаженное платье было все в складках. И все же она чувствовала себя куда более естественно в бархатном платье с разрезами, откуда выглядывал алый шелк. Из такого же алого шелка был и ее шарф, продетый в широкое, отделанное янтарем золотое кольцо. Из-под вуали выбивались переплетенные золотым бисером ее длинные волосы. Она знала, что привлекает к себе внимание присутствующих на пиршестве знатных дам. Шарфы и вуали только-только вошли в моду в Лондоне. Констанс была уверена, что ни одна подробность ее туалета не ускользнет от их пытливых взоров.

Ближайшие к ним столы были заполнены аристократами и высокопоставленными церковниками. За представителями монастыря Святого Ботольфа восседали двое ее духовников. Целый ряд занимали монахи из монастыря Святого Айдана в грубых коричневых рясах, которые им полагалось носить. Однако среди них не было приора Мельклана. Духота в переполненном зале стояла угнетающая. Прибывающие гости сталкивались с выходящими.

Тем временем епископ продолжал все так же нудно бубнить. Но даже в его пересказе история о том, как принц Генрих завладел престолом сразу же после смерти своего брата в Новом Лесу, звучала довольно непривлекательно. Никто, конечно, не употреблял слова «убийство», но в тот августовский день пущенная рукой убийцы стрела пронзила грудь Вильгельма Второго, а его верный спутник Уолтер Тирел, граф де Пуа, заявив о своей невиновности, тотчас же бежал во Францию.

Три дня спустя младший брат короля, принц Генрих, примчался в Винчестер и, завладев казной, провозгласил себя королем Англии.

Слегка перегнувшись вперед, Констанс посмотрела на свою сестру и жениха. Бертрада и Вулфстан сидели напротив графа Честера, а родители жениха – поодаль от них. Весь вечер от их стола не отходили менестрели, воспевавшие в своих песнях и стихах мужество и отвагу жениха и несравненную красоту невесты. К счастью, в их песнях не было ни малейшей вульгарности. Еще накануне Констанс попросила Пьера де Жервиля, чтобы он проследил за этим, и, по всей видимости, ее просьбу он выполнил.

После того как менестрели удалились, к высокому столу стали подходить знатнейшие из гостей, провозглашая тосты в честь жениха и невесты. Бертрада не прикасалась к кубку, в ее лице не было ни кровинки.

Наблюдая за ними, Констанс всячески старалась проникнуть в мысли своей сестры. Откинувшись назад, Вулфстан разговаривал через плечо с одним из своих братьев.

«Они уже обвенчаны», – в тысячный раз внушала себе Констанс. Но ее не покидало опасение, что может случиться что-нибудь неожиданное. У всех была еще свежа в памяти история о том, как молодой Десмонд в брачную ночь с такой красноречивостью убеждал новобрачную отвергнуть этот суетный мир и предаться служению господу, что еще до рассвета она согласилась вступить вместе с ним в лоно церкви. С наступлением дня оба они отправились в монастыри, он – в мужской, она – в женский. Там они до сих пор и пребывают.

Констанс глубоко вздохнула. Господи, что они смогут сделать, если Бертрада уговорит Клайтона совершить что-либо подобное?

Дрожащей рукой она подняла кубок с вином, почти убежденная, что только напрасно себя мучает.

Слуги раздвинули установленные на козлах столы, чтобы освободить место для танцев. Шум стоял такой, что всем приходилось говорить громко, почти кричать.

Констанс внимательно огляделась. Вдоль стен всего зала стояли рыцари Эверарда. Мабель и де Варренны были в самой середине, группа чернобровых мужчин, и среди них ее сестра. Их могущество в Англии было не столь велико, как в Нормандии. Констанс очень хотелось поговорить со своей средней сестрой.

Она никогда не хотела, чтобы Мабель вышла замуж за одного из де Варреннов, справедливо ли, нет, поговаривали, будто они плохо обращаются со своими женщинами. Но король хотел этим браком скрепить узы, связывавшие его с нормандскими союзниками, получившими вместе с Мабель земли, которых они давно уже домогались. Но она все еще не могла забыть, как выглядела в Михайлов день ее сестра. Юбер де Варренн исколотил ее до полусмерти. А сейчас Мабель носит в своем чреве его ребенка. Во всем этом не слишком-то много смысла.

Заметив, что Юбер де Варренн оглядывается, Констанс поспешила отвести от него глаза. К их столу подошел ее сводный брат Жюльен, одетый в короткий рыцарский камзол из голубого шелка, который придавал особую яркость его рыжим волосам. Он поклонился шерифу и его жене, затем перегнулся через стол, чтобы поцеловать невесту. Бертрада подняла на него глаза.

Переведя взгляд на жениха, Жюльен протянул ему руку. Они обменялись легким рукопожатием, Жюльен сказал несколько слов жениху и прошел дальше. Вулфстан де Клайтон внимательно проследил за ним глазами. Жюльен учтиво поговорил с графом Честерским, затем с епископом.

Констанс, слегка расслабившись, откинулась назад. Только сейчас она почувствовала, как были напряжены ее нервы. До сих пор ей и в голову не приходило, что эти двое могут невзлюбить друг друга. Увидев, что Жюльен остановился перед ней, она вздохнула. Нагнувшись, он поцеловал ее в щеку.

– Противно смотреть на этих выскочек, – шепнул он ей на ухо.

– Ш-ш. – Она оглянулась. – Я думаю, что де Клайтон будет хорошо о ней заботиться.

Жюльен фыркнул.

– Сегодня ночью ему понадобится проявить немало терпения. – Он взял со стола ее кубок и отхлебнул вина. – Примирилась ли наша сестра со своей участью?

Констанция заметила, что во время свадебной церемонии Жюльен держался позади всех. Не удержавшись, она бросила взгляд на склоненную голову Бертрады.

– Думаю, что да.

Вопрос был явно подсказан Жюльену все же состоявшимися смотринами. Красное платье было расстегнуто. Взяв сестру за руку, Констанс повернула ее так, чтобы де Клайтоны могли видеть безупречную красоту тела Бертрады. Та поспешно привела одежду в порядок. Родители жениха, наслышанные о желании девушки стать монахиней, скорчили кислые физиономии.

Какой-то подошедший рыцарь обхватил рукой Жюльена за плечи и хотел было отвести в сторону, но Жюльен остался стоять на месте.

– Не волнуйся, дорогая. – Он был, как заметила Констанс, изрядно навеселе, даже слегка покачивался. – Ты же знаешь, что сестрица считает себя жертвой, обреченной на заклание, так ненавистно ей брачное ложе.

Констанс потупила глаза. Судя по тому, что епископ повернулся на скамье, он хорошо расслышал слова ее сводного брата.

– Де Клайтону придется всю свою жизнь утешать страдающую святую. – Жюльен со стуком поставил опорожненный им кубок на стол. Не обращая внимания на ее предостерегающий взгляд, он подмигнул: – Ни у кого из нас, черт возьми, чувство долга не развито так, как у тебя. Ты спишь со всеми благородными лакеями, которых король Генрих изволит посылать тебе.

– Уходи, Жюльен, – сказала она.

Откинув назад свою рыжую голову, он рассмеялся.

– Дело ясное, наш отважный де Клайтон пойдет на приступ и постарается проделать брешь в стенах твердыни. И если он знает свое мужское дело, то благочестивая Берти возрадуется, как если бы ее удостоил своим пришествием сам сын божий.

Рыцарь, громко шикая, утащил Жюльена. Эти слова отозвались в ее душе горькой обидой. Констанс знала, что все они считают ее холодной до бесчувствия, повинующейся лишь долгу. Но когда в свои четырнадцать лет она оказалась на брачном ложе, то не ощущала ничего, кроме смертельного страха. Ее лояльность королю была тут совершенно ни при чем. Рыцари короля Генриха буквально штурмовали возвышение, на котором за столом сидели новобрачные, и потащили их по лестнице в комнату на самом верху башни, срывая с де Кресси его одежды. Толпа придворных дам проделывала то же самое с Констанс.

Она бегло осмотрелась. Епископ и граф Честер о чем-то увлеченно беседовали. Шум в зале стоял просто оглушающий.

Второй ее брак был заключен без смотрин. Тридцатипятилетний Одо де Эйвиль был моложе ее первого мужа, однако король устроил этот брак отнюдь не для того, чтобы вознаградить верного рыцаря. Напротив того, наследница Морле на этот раз была даром, предназначенным для умиротворения врага: Эйвиль принадлежал к анжуйскому королевскому дому, но был не прочь получить богатые дары и от короля Генриха.

Семнадцатилетняя вдова тогда уже была матерью. Король устроил им пышное венчание в Винчестере. Констанс до сих пор не верилось, будто король не знал, что происходило с молодыми женщинами в спальне графа Одо Эйвиля.

Шум в зале усилился. На освобожденном для танцев месте появились волынщики. Рыцари Эверарда слегка отступили от стен. В задней части зала появились женщины с цветами и снопами пшеницы в руках, чтобы приветствовать новобрачных.

Констанс поднялась из-за стола. Она увидела, как, схватив за руку Бертраду, встал и Вулфстан де Клайтон. Его тут же окружили братья, и все они направились в заднюю часть зала. Знатные гости, мимо которых они проходили, поздравляли их громкими криками. Несколько рыцарей, гремя латами, направились вслед за новобрачными. Чтобы остановить их, братья жениха с мечами в руках встали у задней двери.

Пятясь, Констанс отошла от стола, и тут же возле нее появился Эверард.

Посмотрев на идущих мимо гостей, она взяла в руки плащ и, смешавшись с толпой, прошла через заднюю дверь во двор.

Постоянные обитатели замка приветствовали толпу гостей громким ревом. По воздуху разносился запах жарящегося мяса. Казалось, что все пьяным-пьяны. Свадебная процессия быстро прошла мимо бочек с элем и ямы, в которой жарилось мясо. Оглушительно лаяли собаки.

Констанс шла за Эверардом, который прокладывал ей путь, работая локтями. Новобрачные наконец достигли Старой башни. Распахнув тяжелую дверь, они скрылись внутри.

Рыцари Эверарда и де Клайтоны образовали прочный заслон на пути толпы. Наседая на них, гости громко насмехались, обливали их пивом и забрасывали едой. Женщины кидали в рыцарей цветочные венки, которые те тут же швыряли обратно.

Констанс, вся дрожа, присела на колесо телеги. Солнце как раз заходило за зубчатой крепостной стеной. День выдался холодный, но лучи солнца все же пригревали лицо. Однако чувствовалось, что октябрь уже подходит к концу. Впереди День Всех Святых. А она так устала, что не может думать ни о чем.

Она посмотрела на Эверарда.

– Вы знали, что он так поступит?

– Да, мои люди слышали его разговор с братьями, – с поклоном ответил он.

Жених очень продуманно выбрал время ухода. И ловко воспользовался помощью братьев. У Констанс отлегло от сердца. Пожалуй, Бертрада никогда не сумеет убедить такого решительного малого, как Вулфстан де Клайтон, найти себе приют в лоне церкви. Или отказать ему в супружеских ласках. С ее, Констанс, стороны просто глупо так беспокоиться.

Она плотнее закуталась в плащ и направилась в пиршественный зал. Впереди шел Эверард. С ближайшей скамьи поднялись две фигуры: старый Мельклан, поддерживаемый молодым монахом из монастыря Святого Айдана.

– Графиня, – обратился к ней монах.

Констанс почти забыла об узниках, привезенных с собой приором. Она оглянулась через плечо. Эверард вернулся к своим рыцарям, дежурившим у Старой башни. Констебль Морле велел своим солдатам срочно явиться, и теперь они сбегались к нему со всех сторон. Братья де Клайтон, так и не убрав в ножны своих мечей, о чем-то громко разговаривали и смеялись. Высоко наверху, в забранном решеткой окне спальни, зажегся свет. Это вызвало в собравшейся толпе оживление.

– Ну, это дело недолгое, – сказал какой-то старик.

Констанс заставила себя улыбнуться. В надвигающихся сумерках молодой монах и Мельклан подвели ее к фургонам аббатства.

Лвид, женщина-колдунья, смотрела сквозь решетчатый борт своего фургона. Она внимательно наблюдала за всем, что делалось вокруг, хотя довольно смутно представляла себе, где они находятся. Один из охранявших их рыцарей принес им кусок мяса, и Констанс надеялась, что он не забыл прихватить с собой и кувшин с элем.

К этому времени все гости вышли во двор, где еще пировали сильно разгулявшиеся простолюдины. Бочонки с элем были вновь установлены на грубо сколоченных столах. Гости остановились, чтобы еще выпить за счастье новобрачных. Вскоре появились и волынщики.

Лвид увидела сквозь щель между двумя досками, что в их сторону направляются два монаха, эскортируемые предводителем рыцарей, составлявших стражу графини. Позади него шла и она сама.

Встревоженная, Лвид толкнула в бок лежащего мужчину.

– Смотри, к нам идут. Хотела бы я знать, что у них на уме.

Мужчина по-прежнему лежал на спине и ничего не ответил. Рыцари подошли ближе и заглянули внутрь.

– Эй, ты, вставай, – сказал один из них. – Хватит валяться.

Мужчина даже не пошевелился.

4

Прошло уже много времени, растолковывал Констанс приор, с тех пор как в их доме для религиозных собраний в долине Морле состоялся церковный суд. Пожалуй, первый с тех пор, как опочила святая бабушка графини – леди Алин, всячески поддерживавшая основателя ордена Святого Айдана, великого философа Брана из Данлейта.

Однако, указал приор, откладывание суда над еретиками и богохульниками объясняется отнюдь не нежеланием их аббатства, а противодействием могущественного аббатства Святого Ботольфа, находящегося в епархии епископа Честерского. Нормандские епископы добиваются, чтобы все церковные должности в Англии занимали лишь нормандские монахи и священники. При первой же возможности они выживут ирландских монахов из Морле, как уже поступили с монахами-англичанами.

– Поэтому мы стараемся держаться тише воды, ниже травы, – объяснил старик, – и за многие годы не провели ни одного церковного суда.

Слушая, что рассказывает Мельклан, Констанс как бы воочию видела перед собой аббата Святого Ботольфа в его великолепном облачении и его надменных спутников, восседающих на свадебном пиру. И за столом позади них ирландских монахов, одетых, как того требует их устав, в рваные коричневые рясы. Нетрудно было догадаться о причинах постоянного раздора между двумя аббатствами. И дело заключалось не только в жадности нормандцев, стремившихся поглотить вся и все. Аббатство Святого Айдана обладало значительными богатствами, и их соперники и епископ Честерский только и мечтали вторгнуться в его владения.

– Церковный совет пришел к решению, что мы не можем держать у себя этих пленников, – продолжал он. – Женщина обвиняется в том, что убеждала простолюдинов поклоняться их древним языческим богам. Местный священник считает ее служительницей дьявола.

– Служительницей дьявола?

– Ринбахский священник велел крестьянам задержать ее. Обвинение в колдовстве исходит от него, не от нас.

Молодой монах, который поддерживал Мельклана, что-то тихо пробормотал. Тот кивнул.

– Да, эта женщина, как и все мы в монастыре Святого Айдана, принадлежит к кельтам. В ее жилах течет та же кровь, что и у нас, и выговор очень похож на наш. Поэтому, когда колдунья заводит речь о старых языческих богах Люге и Морригане, наши братья хорошо ее понимают, ведь их бабушки в Эйре, да спасет господь их души, пели заклинания в честь этих самых богов.

– Вина колдуньи доказана? – спросила Констанс.

Старый приор воззрился на нее каким-то странным взглядом.

– Какое это имеет значение? Мы не можем судить ее здесь.

Она вздохнула:

– Но скажите, чего вы хотите от меня?

– Идите со мной. – Старик потянул ее за руку.

Они направились к зарешеченному фургону, стоявшему возле кухни. В нем сидела черноволосая женщина, прикрывшаяся шалью. Когда они подошли ближе, она подняла на них большие темные глаза, резко выделяющиеся на белом лице. Женщина была не очень молодая, но сохраняла следы былой красоты.

Так вот она какова, колдунья. Впрочем, Констанс не знала, что ожидала увидеть.

Рыцари при появлении миледи вытянулись в струнку. Эверард что-то сказал им. Один из них сунул руку в фургон и схватил за конец веревки.

– Эй ты, чокнутый, вставай! – приказал он.

Лежавший на спине мужчина вынужден был подняться на колени. Он обеими руками схватился за веревку, обвивавшую его шею.

Хотя он был в наручниках и кандалах, да еще с петлей на шее, Констанс и приор машинально попятились назад. Когда пленник встал на ноги, они не могли не ужаснуться его неимоверной силе.

Он был исполинского роста и необыкновенно могучего телосложения. Его лицо опухло и покрылось синяками и кровавыми ссадинами. Изодранная в клочья грязная рубашка почти не прикрывала тела. В его длинных золотистых волосах и на широкой груди запеклись пятна крови.

Несколько мгновений Констанс молча взирала на него.

Молодой монах сказал:

– Вилланы говорят, что он жонглер и певец, который вводит их в искушение своими греховными богохульными песнями. Говорят, что он сущее дьявольское отродье. В одной деревне его побили камнями, в другой он устроил настоящий бунт.

«Ничего удивительного», – подумала Констанс, оглядывая гиганта, который втянул в себя воздух, а затем повернул голову. Волосы пшеничного цвета, могучее загорелое тело, выразительное лицо, черты которого не смогли исказить даже побои, – все в нем поражало молодую женщину. Если на свете в самом деле существует мужчина, чье обличье можно назвать совершенным, то это наверняка он, молодой гигант.

– Будьте осторожнее, миледи, – произнес Эверард, становясь перед ней. – Он же совершенно полоумный.

При звуках голоса Эверарда пленник рванулся к нему. В тот же момент рыцари налегли на веревку, накинутую на его шею. Они едва смогли удержать гиганта. С громким ревом он едва не оторвал цепи, укрепленные в днище фургона.

– Дайте мне хлыст, – приказал Эверард.

Кто-то из его подчиненных бросил ему хлыст. Взмахнув им, Эверард изо всех сил хлестнул жонглера по лицу. По его лбу, щекам вниз к подбородку полилась кровь. Эверард размахнулся еще раз. Но светловолосый пленник, словно не замечая боли, только изрыгал проклятия, пытаясь дотянуться до Эверарда. Двое рыцарей крикнули своему начальнику, чтобы он поостерегся.

Констанс шагнула вперед, намереваясь прекратить кровопролитие.

– Пресвятая Мать! Перестаньте его бить.

Эверард повернулся к ней, его глаза пылали гневом.

– Миледи, мы избили его, прежде чем заковать в цепи. Но его невозможно укротить. Он настоящее животное. Да еще и сумасшедший.

– Сумасшедший? – Они едва не подпрыгнули, услышав это слово, громко выкрикнутое на французском языке.

Пленник схватил веревку своими скованными руками. Ослабив ее натяжение, он устремил взгляд своих голубых глаз на приора и заговорил с ним на каком-то незнакомом языке.

Констанс показалось, что это латынь, которой она не знала. Но, внимательно слушая пленника, приор и молодой монах побледнели.

– Да хранит нас святой Георгий! – весь дрожа, воскликнул старик. – Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так бегло говорил на латыни. Это просто чудо. И все сплошь ругательства! – сплюнув, добавил он. – Да убережет господь слух бедных христиан от таких мыслей и слов. Человек он испорченный – кажется, его устами говорит лишь порок и враг божий.

– Что же он все-таки говорит?

– Не могу же я пересказать вам такое, молодая леди. Могу только упомянуть, что он не пощадил никого из нас. Он…

– Эй, ты! – Звеня кандалами, пленник приблизился к борту фургона и уставился заплывшими глазами на Констанс. – Да, ты! – выкрикнул он по-французски. – Угодливая вдовушка, готовая выполнить любое желание короля Генриха. Почему ты еще не замужем, милашка? Из-за чего задержка? Уж не вымерзло ли на осеннем холоде твое лоно, битком набитое богатствами и сокровищами? Где же все эти благородные нормандцы, гоняющиеся за тобой со своими дубинками?

Констанс не сразу поняла, что он говорит. А когда поняла, жадно глотнула воздух. Двое рыцарей кинулись было к нему, но она остановила их властным движением руки.

– И он в совершенстве знает латынь?

Мельклан скривил рот:

– В последнее время развелось множество менестрелей и бродячих школяров. Они изучают латинский и греческий языки в парижских школах, а затем разбредаются по всей Аквитании. Там они становятся еще и трубадурами. Это сущая чума. Они восторгаются собой, но на самом деле они просто буяны, задиры да еще и богохульники.

Гигант ухмыльнулся. На его распухшем лице улыбка напоминала страшную гримасу и казалась зловещей.

– Кто сегодня завалится в твою постель, графиня? – прохрипел он. – И чем ты его наградишь за усердие? Деревней? А может быть, своим замком?

Она хмуро оглядывала его, пропуская мимо ушей извергаемые им грубости.

Когда-то он, несомненно, был хорошо одет: его рубашка была вышита золотом, сапоги еще не утратили своего щеголеватого вида. Туго облегающие ноги и бедра панталоны, хотя и рваные, были сшиты из хорошей шерстяной ткани. Судя по вздувшимся в паху панталонам, его мужские достоинства соответствовали его росту и силе.

«Может быть, он беглый монах?» – мелькнуло в голове у Констанс. Но она тут же отмела эту мысль. В нем нет ничего общего с приором, молодым монахом-ирландцем и ее исповедниками. Уж не разорившийся ли он рыцарь?

Но среди рыцарей не так уж много образованных людей. А с бродячими певцами и школярами из Франции ей до сих пор не доводилось встречаться. Неудивительно, что она была в недоумении.

Пленник молча наблюдал за ней, крепко сжимая цепи, приковывавшие его к днищу фургона.

– О леди, – произнес он волнующе-чувственным голосом, – если бы только ты пустила меня сегодня в твою мягкую постель, уж я бы… – Он закончил грубой непристойностью. – Может быть, тогда ты избавила бы меня от своего вонючего рыцаря и цепей, в которые он меня заковал. – Тряхнув длинными волосами, пленник повернулся к монахам: – А заодно и от этих глупых церковных крыс, которые привезли меня сюда.

Видя, что Эверард весь дрожит от ярости, Констанс быстро коснулась его руки.

– Если этот бедняга и впрямь полный безумец, мы не можем передать его в руки епископа Честерского.

Ее губы дрогнули. Не так-то часто приходится сталкиваться с христианским милосердием, слыша таких сквернословов, как этот пленник. Можно вообще о нем забыть. Епископ, конечно же, объявит его еретиком и тут же вздернет.

Но ведь нельзя же пинать сумасшедшего за то, что он сумасшедший. Констанс смотрела на его широкую, всю в крови, грудь, вздымающуюся с каждым вдохом. Она стояла на безопасном расстоянии, обеспокоенная тем, что этот человек не только повергает ее в дрожь, но и вызывает какое-то странное, не слишком приятное возбуждение.

Подавляя это чувство, Констанс встретила его взгляд с высоко поднятой головой. Его сощуренные кобальтовые глаза были испещрены желтыми, нет, золотыми, мысленно поправилась она, точками, которые так гармонировали с цветом его волос.

– Заберите пленников с собой, когда поедете к себе домой, в Баксборо, – настойчиво сказал приор. – Там, в своем поместье, вы сможете спокойно провести суд над жонглером и колдуньей.

Пленник вдруг откинул назад голову и негромко запел. Голос у него был не такой уж выдающийся, но достаточно приятный. Зато мотив необыкновенно захватывающий, хотя слов она не понимала.

Когда Констанс повернулась к приору, тот закатил глаза к небу:

– Он поет по-саксонски. Я не очень-то хорошо знаю этот язык, я ведь ирландец. Но, насколько я могу понять, это какая-то военная песня. Из тех, что зовут на битву.

Пленник был явно безумен. Освободись он от своих оков, наверняка тут же напал бы на Эверарда. И какой разумный человек стал бы выкрикивать всякую похабщину на латинском языке? А теперь он вдруг запел боевую песню саксов. Однако Констанс знала, что, если не заберет пленников с собой, на них тут же предъявят свои права епископ и аббат монастыря Святого Ботольфа.

– Ну так что, графиня? – сказал приор.

Констанс взглянула на женщину в рваном платье, которая стояла в другом конце фургона. Очевидно, она не испытывала никакого страха перед сумасшедшим.

– Насколько прочно он прикован к фургону?

Двое рыцарей переглянулись.

– Графиня, – сказал Эверард, – ради бога, даже и не думайте взять на себя заботу об этом умалишенном. Если бы вы только понимали, какие гадости изрыгает его рот…

– Там, где я буду находиться, вряд ли я смогу услышать его. – Она подняла глаза, зная, что он взбешен ее словами. – А если он не будет вести себя тихо, заткните ему рот.

Пленник тут же резко оборвал свое пение.

– Ах ты, сука! Ты приказываешь заткнуть мне рот? – Он безуспешно попытался достать ее своей огромной ручищей. – Послушай, освободи меня, и я ублажу тебя, как ни один другой мужчина. Ты просто будешь выть от удовольствия. Но клянусь распятием, если ты прикажешь этому черному псу заткнуть мне рот, я так глубоко загоню в тебя свой…

Рыцари натянули веревку, накинутую ему на шею, и конец фразы прозвучал нечленораздельно. Но пленник не унимался. Он повернулся к Констанс.

– Я сложу о тебе песню, вавилонская блудница, – прохрипел он. – Твоего черного пса я убью его же собственным проклятым хлыстом. Но тебя… тебя я…

Приор в ужасе отвел ее прочь.

– Пусть с ним управляются ваши рыцари. Когда будете ехать домой, держитесь от него подальше. Его гнусные слова не для вашего слуха.

«Этот жонглер самый что ни на есть безумец, – решила Констанс. – А ведь, пока не спятил, он, вероятно, был интересным человеком. По прибытии домой его надо будет отправить в какой-нибудь дальний шотландский монастырь. Нет никакой надобности наказывать человека не в своем уме».

Пленник что-то выкрикнул им вслед, и Констанс услышала громкий звук удара. Она продолжала идти не останавливаясь. Молодой монах помог приору дойти до повозок, где братья уже запрягли мулов. Уже смеркалось, и монахи торопились вернуться в монастырь. Во дворе было многолюдно. Свадебный пир должен был продолжаться всю ночь.

Констанс простилась с гостями. Приор позволил ей поцеловать себя в лоб.

– Я должна найти свою сестру Мабель. Я не видела ее долгое время, а ведь она сейчас в тягости.

Она не знала, где могут быть де Варренны, но начала поиски со двора. Эверард следовал за ней как тень. Констанс чувствовала, что он сердит на нее за то, что она согласилась взвалить на себя заботу о пленниках.

В толпе, сгрудившейся вокруг бочонков с элем, они нашли одного из валлийских вождей – Маредадда ап Гиванви, вырядившегося ради праздника во все свои меха и золото.

– Эй, дочка, – пробасил он, – я вижу, ты так и носишься взад-вперед с задранным носом. Все у тебя дела, дела. – Он обнял ее своими мощными руками и смачно поцеловал. От этого принца, а у себя в стране он был принцем, пахло медвежьим салом. – А вот для старого друга твоего отца у тебя не нашлось ни слова привета, ни поцелуя. Не забывай, дочь Жильбера де Конбурга, было время, я качал тебя на коленях.

Он шлепнул ее по мягкому месту, что изрядно покоробило Эверарда.

Констанс высвободилась из рук Маредадда.

– Я ищу свою сестру Мабель. Она должна быть с де Варреннами. В этой свадебной суматохе у меня не было случая перемолвиться с ней словом. Хотелось бы знать, как она поживает.

Он искоса посмотрел на нее.

– Насколько мне известно, – сказал он изменившимся голосом, – живет она неплохо. Моя жена Бранвен поболтала с ней немного, но Мабель уже здесь нет. После того как жених и невеста поднялись в свое гнездышко, де Варренны созвали своих рыцарей, сели на коней и ускакали.

Констанс сожалела, что ей так и не удалось поговорить с Мабель. Очевидно, де Варренны не хотели, чтобы она встретилась со своей сестрой. Привезли ее в Морле и тут же увезли, чтобы показать ей, что она принадлежит их семье, и никому больше. А хорошо ли сестре или плохо с ними, это не ее дело.

– Я поступила опрометчиво, – вздохнула Констанс, – и теперь уже ничего не поправить. Варренны не позволят мне видеться с сестрой. Это будет их местью.

– Нет, дочка, – сказал валлийский вождь, перебирая пальцами бороду. – Ты поступила так, как поступил бы твой отец, упокой господь его душу. Замужняя женщина, если с нею плохо обходятся, может рассчитывать лишь на помощь своего отца и братьев. Жильбер де Конбург не потерпел бы, чтобы какая-то шваль издевалась над его дочерью. Он непременно отстоял бы честь своей семьи. – Он посмотрел через ее голову на Эверарда. – Ты поступила правильно, увидев, что Юбер де Варренн грубо обращается с твоей сестренкой. Дала ему понять, чего он заслуживает.

Дала понять? Когда Констанс увидела Мабель всю в синяках и ссадинах, она подумала, как поступил бы отец на ее месте. Она послала тогда Эверарда с отрядом рыцарей, чтобы они захватили мужа Мабель во время охоты в Руабонском лесу. В присутствии своих рыцарей Эверард хорошенько отделал ее зятя. Следов побоев на нем не было, но неделю ему все же пришлось проваляться в постели.

– Не беспокойтесь за сестру, теперь, когда она ждет ребенка, де Варренны будут обращаться с нею поласковее, – прогудел валлиец. – Я думаю, ваш урок хорошо запомнился ее мужу. Ведь сегодня на ее лице не было ни одного синяка. Да и вид у нее был посчастливее, не такой унылый. Так, по крайней мере, мне сказали.

Констанс, конечно, приятнее было бы услышать это от самой Мабель. «Своим вызывающим поведением, – подумала она, – они заставили меня поступить так, как поступил бы мой отец. Хорошо, если Юбер де Варренн усвоил преподанный ему урок».

Но даже если и так, навряд ли он простит полученную взбучку. Она вдруг ощутила сильную усталость. Ей захотелось увидеть дочерей, хотя они, вероятно, уже спали. Она пожелала Маредадду спокойной ночи и отпустила Эверарда у дверей дома, расположенного в северо-восточном углу двора, внутри крепости, предварительно велев ему позаботиться, чтобы у пленников было чем накрыться в эту холодную погоду. Эверард не торопился уходить, он стоял, провожая ее.

Дом был небольшой, и весь пол в нижних комнатах был устлан соломенными тюфяками для знатных гостей. Но в это еще довольно раннее время лишь несколько пожилых женщин улеглись спать. Констанс прошла мимо них на цыпочках, но пожилая баронесса Глендигл, приподнявшись, окликнула ее.

– Я иду наверх, в свою спальню, – шепотом ответила Констанс.

Баронесса улыбнулась:

– Свадьба получилась чудесная. Ваш отец был бы вами доволен.

– Но я задержалась в пути. Должна была приехать еще вчера.

– Неважно. Вы управляетесь со всеми делами так же хорошо, как ваша бабушка. – Старая баронесса плотнее закуталась в одеяло. – Я думаю, чтобы не отставать от сестры, вы должны вновь выйти замуж. Епископ выступает против этого, но вы знаете, каково приходится женщинам без мужей. Послушать его, так, выйдете вы замуж или нет, все равно будете прокляты.

Констанс слишком хорошо знала взгляды церкви на этот счет. Об очередном замужестве она не думала, намереваясь воспользоваться правом на трехлетнюю передышку, дарованную королем в Михайлов день.

Проницательные серые глаза окинули ее скептическим взглядом.

– Даже мой деревенский священник высказывает свое негодование по поводу вашего многомужества. Хотя и остерегается, чтобы его слова не дошли до высочайшего слуха. – Баронесса цепко схватила Констанс за руку: – Послушайте, дорогая, зачем вам лишние неприятности? Попросите короля Генриха, чтобы он подобрал вам подходящего мужа. Я слыхала, что вас называют графиней Луной. Прозвище очень приятное. Вы так же хороши собой, как ваша бабушка. Попомните мое слово, она сказала бы вам то же самое, что и я. Такая прелестная, милая женщина, как вы, непременно должна иметь знатного мужа и полон дом детей.

Хотя Констанс и не терпелось уйти, она все же поблагодарила баронессу за участие в ее судьбе. Пройдя мимо тюфяков, она поднялась по лестнице. Сквайр, который должен был всю ночь поддерживать огонь в камине, дремал, прикорнув на верхней ступеньке. Она перешагнула через него. На тюфяках, разложенных вокруг ее покрытой балдахином кровати, спали служанки, горничные и няни. Одна из них подняла голову, но Констанс знаком велела ей лечь. Она не хотела будить спящих служанок только для того, чтобы те ее раздели. Все устали не меньше ее. Она сама плохо понимала, как ей все еще удается держаться на ногах.

Констанс склонилась над кроватью, где, свернувшись клубочками, словно котята, спали ее дочки. Перед сном няни вымыли их волосы. Кудряшки Беатрис сбились в одну массу, но льняные волосы Оди были аккуратно разделены на пряди. Всякий раз, глядя на свою старшую дочь, она непременно вспоминала Бальдрика де Кресси. И у отца, и у дочери были удлиненные носы, те же серьезные задумчивые глаза.

Она расправила сбившиеся влажные кудри Беатрис. От второго своего мужа, Одо Эйвиля, к своей радости, она не имела ни одного ребенка. По ее мнению, это было лишь справедливо. Зато самому молодому своему мужу, Уильяму Хэрси, она принесла в дар Беатрис. Она хорошо помнила, как сильно был огорчен Уильям, когда узнал, что вместо ожидаемого наследника у него будет дочь.

Констанс плотнее закутала в одеяла своих дочурок и принялась расшнуровывать платье.

Уильям был человеком отчаянным. Она уже дважды овдовела, перед тем как вновь выйти замуж, а это не предвещало ничего хорошего для ее третьего мужа. Ведя свои войны против французского короля, Генрих всегда использовал Уильяма в опасных авангардных стычках. Ее муж погиб весной в битве с мятежными лордами, когда Беатрис исполнился один месяц.

Констанс сняла платье и положила его на сундук. Огонь в камине потух, в комнате сразу стало холодно. Она вспомнила о спящем у порога сквайре, но решила не будить его. Ничего страшного. Завтра, после того как все хорошенько отдохнут, все будет вычищено и приведено в порядок.

Она распустила волосы, и они окутали ее шелковистым покровом. Тут она вспомнила, что ей сказала недавно старая графиня Глендигл, а именно, что она походит на свою бабушку. Те же черные волосы, бледная кожа, серебристые глаза.

В одном нижнем белье Констанс подошла к окну и распахнула ставни. Комната пропахла дымом, но воздух снаружи был холоден и чист. Окна в доме были большие, в отличие от окон в замке, в сущности, представлявших собою скорее бойницы. Не обращая внимания на холод, она оперлась локтями о подоконник.

Задние окна дома выходили на травянистую лужайку и защитное ограждение. В небесах медленно плыла только что взошедшая полная луна, которая так мила сердцам охотников. При ее свете Констанс видела с полдюжины обнимающихся пар, постаравшихся незаметно укрыться в тени. Обычное дело во время шумных свадеб. То же самое было и на ее третьей свадьбе: даже ее управляющий, при всей своей бдительности, не мог уследить за всеми шатающимися по двору пьяными и уединившимися парочками. Вилланы, конечно, могли гулять вовсю, но появлявшиеся через девять месяцев дети вызывали жаркие споры об их отцовстве, по крайней мере, среди семейных пар. Она высунулась из окна, чтобы холодный ветер овеял ее лицо. Как раз сейчас в Старой башне Вулфстан де Клайтон лишает девственности ее сестру. При этой мысли она вновь ощутила страх. Но что она может поделать – ведь она дала свое слово королю Генриху. Если что-нибудь не заладится, винить он будет ее, только ее.

«Все будет хорошо», – уверила она себя. Молодой Вулфстан де Клайтон отнюдь не стареющий Бальдрик де Кресси, которого толкнули на перепуганную четырнадцатилетнюю девочку. Не жестокий Одо де Эйвиль. Не суровый новоиспеченный барон Хэрси, отчаянно нуждающийся в наследнике. Вулфстан де Клайтон – красивый, обаятельный, жаждущий любви молодой человек, недаром же он ездил к монастырю только для того, чтобы увидеть хоть издали Бертраду.

И все же подавленное настроение не покидало ее. «Нас всех продают, как недвижимое имущество». Усилием воли она отмела эту мысль. Этот лунный свет порождает причудливые видения. Замок Морле полон привидений, долгое пребывание в нем действует на нее удручающе.

«Только бы он не испугал ее!»

На смотринах Констанс внимательно рассматривала мужские достоинства своего будущего зятя. Констанс трудно было сказать, насколько подходит он для ее узкобедрой сестры, которая живет в мире грез и испытывает такое тяготение к тихой монастырской жизни.

Бог даст, де Клайтон проявит необходимое терпение и выдержку, не будет торопить события. Бальдрик де Кресси возился почти всю ночь, чтобы проникнуть в нее. Констанс вспомнила, что он даже пользовался жидким маслом.

Силы небесные, как ее мысли сбиваются и путаются, когда она думает о том, что вытворяют мужчины и женщины в постели. Сама она не испытывала ничего, кроме смущения и растерянности. И удивлялась, что привлекательного находят в этом занятии многие люди.

Прямо под ней одна из теней разделилась на две. Обнявшись, парочка направилась к пиршественным столам.

Все смертные жаждут того, что называется «плотскими утехами». Неудивительно, что и Констанс не перестает думать об этом. Похоть чувствуется везде и во всем. Она переполняет даже пленника, томящегося на цепи в фургоне. От него так и исходят чувственные токи. Она вспомнила, как, запрокинув голову, он пел боевую песню саксов. Говорят, что слабоумные и идиоты обладают особенно большой мужской силой. Если вспомнить то, что она видела у пленника, так оно, очевидно, и есть.

Констанс вдруг почувствовала сильное жжение в грудях. И внизу живота разлилось жгучее томление. Волей-неволей ей пришлось вытравлять из своих мыслей образ огромного золотоволосого безумца.

Высунувшись, она шумно захлопнула ставни. Проснувшаяся Беатрис захныкала. Констанс скинула с себя туфли и улеглась рядом с дочерью.

5

Окровавленная простыня с кровати новобрачных была показана рано утром, и только семьям жениха и невесты. О том, что физическая близость молодоженов состоялась, было объявлено еще ночью, когда четверо братьев жениха, ворвавшись в пиршественный зал, во всеуслышание сообщили эту новость.

«Наверное, Бертрада стоит сейчас у горящей на подоконнике свечи, – подумала Констанс. – Должно быть, с ней все в порядке, хотя де Клайтоны могли бы обойтись и без проявленной ими вульгарности».

На самом же деле Бертрада сидела на брачной постели, разрумянившаяся и хорошенькая, окруженная постоянно прибывающими гостями. На ней был красивый шерстяной халат, ее расчесанные, ниспадающие на плечи волосы были увенчаны венком из пшеницы, сухих цветов и лент. Вулфстан, ее муж, с чашей вина в руке сидел, улыбаясь, у кровати.

«Мне придется привыкнуть к нему», – сказала себе Констанс. Вокруг Вулфстана толпились его братья, все еще пьяные, но уже слегка протрезвевшие. Констанс почувствовала, что победная улыбка Вулфстана ее раздражает. По какой-то необъяснимой причине он нравился ей меньше, чем накануне. Ее сводный брат Жюльен наклонился к украшенной лентами кровати. – Ну как невеста? – шепнул он ей на ухо. – Рассказала она тебе о свершившемся чуде?

Констанс поманила пажа и, когда он подошел, послала его к де Жервилю, чтобы тот велел музыкантам выйти на лестницу. Комната была слишком мала для такой громкой музыки. От нее начинала болеть голова.

– Чудо состоит в том, что оно все-таки свершилось, – сказала Констанс. – Еще вчера она угрожала наложить на себя руки.

Констанс огляделась. На полу валялись пустые чаши из-под вина, и гости либо наступали на них, либо ударом ноги отшвыривали их в сторону. Де Жервиль позаботился о том, чтобы слуги приносили еду и напитки, но никого не отрядил для уборки.

Рядом с женихом стоял граф Харфорд со своей женой, которая держала на руках мохнатую собачонку модной в Лондоне породы. Муж и жена обсуждали с де Клайтонами последнее волеизъявление короля Генриха, который потребовал, чтобы все его знатные приверженцы поддерживали его дочь, которую двенадцати лет от роду он выдал за германского императора, главу Священной Римской империи, в качестве наследницы английского престола.

– Нормандцами никогда не будет властвовать женщина, – заявил шериф.

Граф жестом призвал его к молчанию. Еще несколько мгновений назад комната была заполнена родичами Конбурга из Фонтрево. Магнус де Бокаж, дальний кузен Констанс из Роксетера, все еще оставался там вместе с Робертом Фицджилбертом, эти двое красивых, холеных молодых людей оставались, по всей видимости, безразличными к взглядам, которые бросали на них дочери графа Харфорда.

Жюльен толкнул ее локтем:

– Ну и?..

«И что?» – подумала Констанс.

Она провела беспокойную ночь, много раз просыпалась, думая, как там ее сестра. После того как жених появился во дворе, она первая, в сопровождении своих служанок, взбежала по лестнице в опочивальню. Видя, как весело ведут себя Клайтоны, она предположила, что все обстоит благополучно.

И все же она поднялась по лестнице с тяжелым сердцем… Ведь случиться могло всякое. Обозленный сопротивлением новобрачной, муж мог избить ее до бесчувствия.

Однако она нашла Бертраду в постели с тарелкой колбасок и с кружкой эля. О том, что произошло ночью, сестра не хотела говорить ни слова. Испытав столько, как оказалось, напрасного беспокойства, Констанс готова была залепить ей хорошую затрещину, но успокоила себя мыслью, что в конце концов все кончено – и слава богу! Она сама стащила с кровати простыню с кровавыми пятнами…

– Она говорила о своем намерении служить господу богу, – сказала Констанс своему сводному брату, – путем преданного служения своему супругу. И о высшем счастье – подарить ему много детей.

Жюльен присвистнул. Да так громко, что кое-кто повернул голову в их сторону.

– Стало быть, чудо все-таки произошло. Скажи, наша милая сестрица считает, что она в самом деле стала невестой Христовой?

Констанс проследила направление его взгляда. Из своего гнезда Бертрада посылала молодому мужу томные взгляды. Вулфстан оживленно разговаривал со своими братьями и ничего не замечал. Глядя на Бертраду, можно было с уверенностью сказать, что ее страсть ко всему возвышенно-духовному претерпела сильные изменения.

– Он выставил напоказ всю ее глупость, – шепнул Жюльен на ухо Констанс. – В этом-то и заключается чудо.

Констанс не могла удержаться от смеха.

– Ты богохульствуешь.

Она сказала себе, что ей следовало бы больше полагаться на здравый смысл. Особенно в таких вещах. Чего-чего, а самоуверенности у жениха в избытке.

По лестнице поднялось несколько валлийских вождей, среди них и Маредадд ап Гиванви. Хотя в комнате было много народу, Маредадд подошел к Констанс, чтобы поторговаться то ли о покупке, то ли о продаже скота.

Время для этого было самое неподходящее. Народу все прибывало и прибывало.

– Я не могу уделить вам внимание. Мне предстоит сейчас выслушать петицию наших деревенских ткачей, – сказала она. – А с вами займется мой управляющий, Пьер де Жервиль.

– Мы должны договориться с тобой прямо сейчас, дочка. – Вокруг них собрались и остальные валлийцы. – И здесь, и на юге стоит сильная засуха, – сказал он. – Значит, к середине лета скота будет не хватать. Для него просто не будет корма. Поэтому лучше сделать нужные закупки сейчас.

Констанс вздохнула. Маредадд вел дела с нею точно так же, как с ее отцом. Тут у валлийцев не было никаких трудностей, их женщины свободно занимались торговлей. На лестнице маленький оркестр, куда присоединился и волынщик, громко заиграл новую мелодию. Констанс, едва слыша своих собеседников, торопливо договорилась о зимних поставках.

После того как валлийские вожди удалились, подошли Роберт Фицджилберт и Магнус де Бокаж.

– Миледи, – Клер поцеловал ее руку, которую Констанс тут же отдернула. Посланник короля улыбнулся, показывая свои ровные белые зубы. – Магнус, – сказал он, поворачиваясь, – ваша кузина – самая красивая из здешних женщин. Это не помешало ей, как мы видели, легко справиться с непокорными валлийцами. Просто не могу не польстить ей. Думаю, всем женщинам приятно слышать, как мужчины восторгаются их умом и находчивостью.

Поверх его головы Констанс посмотрела на Магнуса, который поднял брови.

– Миледи, – сказал Роберт Фицджилберт, – я ваш покорный раб и готов пасть к вашим ногам.

Констанс подумала об огромных владениях Клеров в Англии и Нормандии. То, что они невероятно богаты, отнюдь не означает, что они не хотят стать еще богаче.

– Пожалуйста, держите себя в руках, милорд. – Она слегка притронулась к его бархатному рукаву. Роберт Фицджилберт знал, что король разрешил ей три года не выходить замуж, но Клеры были отнюдь не из тех, кого останавливают препятствия. – Я вовсе не хочу видеть вас у моих ног. Именно для того, чтобы охлаждать подобный энтузиазм, я и путешествую всегда с отрядом в сто рыцарей.

Магнус разразился громким смехом. Констанс не случайно упомянула о своем эскорте. Богатейшая наследница Англии всегда подвергается опасности. Какой-нибудь предприимчивый знатный рыцарь может выследить ее, похитить и насильно повести к алтарю, прежде чем находящийся во Франции король Генрих узнает об этом.

Роберт Фицджилберт задумался. Констанс спросила Магнуса, как поживают его братья и сестры. Роксетерские кузены составляли большое и, если верить слухам, довольно странное семейство. Поговаривали, будто в их жилах есть примесь и еврейской крови. Магнус сообщил, что две его сестры вышли замуж и уехали в далекую Данию.

Магнус передал привет от своей матери и рассказал об ученых изысканиях отца, которые тот проводил для короля. Констанс слушала его рассеянно. В ее голове вращалась одна и та же мысль: Бертрада замужем, Бертрада замужем… Внезапно молодые женщины, собравшиеся вокруг брачного ложа, громко рассмеялись. На лестнице послышались тяжелые шаги, в комнату вошел граф Честер в сопровождении своей супруги, закутанной в меха, грубого вида сыновей и дочери.

Чувствуя, что уже не держится на ногах, Констанс поискала глазами стул.

Свадьба окончилась, гости покидали Морле. К вечерней службе почти никого из них не останется. Утром она сама тоже собиралась выехать в Баксборо. Но до этого времени ей надо утрясти все дела с управляющим, дворецким и констеблем, а также присутствовать на судебном разбирательстве иска ткачей. Но ведь надо и как следует отпраздновать свадьбу сестры. Да еще отослать письмо королю Генриху, как только секретарь его напишет.

Констанс подвинула к себе табуретку и села. К ней опять подошел Фицджилберт. Его, видите ли, интересовало, знает ли она, какой танец сейчас в самой большой моде при лондонском дворе.

«А ведь он очень красив, – подумала она, подняв глаза на него. – К тому же молод, богат и полон решимости добиться своего, даже если ему придется ждать три года». Улыбнувшись, она ответила, что не знает.


Констанс встретилась с ткачами в большом зале. Слуги разобрали и вынесли большие столы на козлах, отслужившие свое на свадебном пире, и настелили свежие тростниковые циновки. В зале уже собралась большая группа мужчин и женщин.

При ее появлении они расступились. Пройдя мимо них, Констанс присела на скамью за высокий стол, рядом с Пьером де Жервилем, писарем и счетоводом. В этот день дело только слушалось, поэтому никто еще не давал присяги.

Ткачи были типичными жителями южной Англии, старого Дейнло, высокими и белокурыми. Они переселились в Морле во времена ее отца, здесь они пряли и ткали прочную ткань, которая находила очень хороший сбыт в Лондоне. Но и тут ткачи держались замкнутым кланом.

– Кто будет говорить от имени этих людей? – спросила Констанс.

Управляющий показал на старого, плотно сбитого человека, который выступил вперед. Назвался он Торквином.

Иск касался линии между землями одного из ткачей и мельника. Вперед вышли ткач Гундар Заячья Лапа, прозванный так за свою искалеченную ногу, и деревенский мельник. За их спинами стояли около тридцати ткачей, внимательно слушавшие каждое слово.

Дело было решено быстро. Поселение составляло собственность замка, писарь тут же нашел и зачитал соответствующие записи в книгах. В них совершенно точно определялось, где проходит межевая линия. Гундар Заячья Лапа согласился заплатить мельнику за излишек земли, которым он пользовался. Стало быть, дело оказалось не таким уж и срочным. Констанс была в недоумении. Истцы по мелким делам обычно дожидались усадебного суда, который собирался весной, после Пасхи.

– Есть еще кое-что, – сказала Констанс писарю.

В зал вошел Жюльен Несклиф и занял место за дальним столом. Он улыбнулся ей. Как она и полагала, было и еще кое-что. Говоря от имени всей группы, Торквин попросил, чтобы ткачам разрешили закупать зерно на зиму в замке, тогда им не придется ездить на зерновой рынок в Рэксхеме.

Она тщательно обдумала это предложение. Ткачи, как и все местные жители, были уверены, что зима будет голодной и что только она может позаботиться о них. Если они будут закупать зерно в Рэксхеме, спекулянты пустят их по миру.

Констанс внимательно посмотрела на Торквина. Ткачи не пользовались симпатией вилланов. Они были ремесленниками, членами гильдии и как таковые держались обособленно. Говорили, что обычаи у них странные, что они встречаются и молятся в своих домах. В прошлом году у них были какие-то трения со священником. Наконец епископ Честерский велел объявить во всех приходских церквях, что те, кто не ходит к мессе, подлежат суровому осуждению.

Было также известно, что девушки ткачей выходят замуж поздно, уже за двадцать. Странный обычай. А когда у них рождаются дети, они долго кормят их грудью и все это время отказываются спать со своими мужьями.

Констанс на мгновение задумалась:

– У вас есть еще какое-то прошение?

В зале повисла напряженная тишина. Торквин оглянулся вокруг.

– У нас кое-какие нелады с рыцарями, миледи. – Когда она удивленно вскинула брови, он добавил: – Не со всеми, миледи, только с несколькими гарнизонными рыцарями.

Рыцари, которыми командовал констебль Лонспре, были не столь дисциплинированны, как рыцари Эверарда.

Перегнувшись вперед, Констанс поглядела на своего управляющего.

– До сих пор не было никаких неприятностей, – заверил он ее.

– Пока не было, миледи. – Ткач погладил бороду. – Но что поделать, если мы соблюдаем свои традиции? У нас не принято понуждать женщин к замужеству.

Управляющий негодующе фыркнул. Писарь уставился на него.

– Придержи свой глупый язык! – рявкнул де Жервиль. – Леди Констанс…

– Леди Констанс хочет только знать сущность нашего прошения.

Она с трудом удержалась от улыбки. Ткач был явно ошеломлен: никак не ожидал такой реакции на свои слова. Все ведь хорошо помнят, как выдавали замуж ее саму.

– Что вы хотели сказать? – спросила она.

Он заколебался. Стоявшие позади него молодые женщины потупились. Почти все они были высокого роста, хорошо сложены. Головы они кутали в платки, оставляя лица почти закрытыми. Прекрасные жены для тех, кто любит крепких и здоровых женщин.

– Мы не выдаем замуж наших женщин без свадьбы, – объяснил Торквин. – Если, конечно, не случается какое-нибудь стихийное бедствие или война. Тогда может произойти что-нибудь непредвиденное, хотя мы и молим бога, чтобы он оберегал нас от подобных случаев. – Его взгляд встретился со взглядом Констанс. – Даже если молодые рыцари сватаются к нашим девушкам, у нас не принято торговаться. И наши дочери сами решают, принять им или отклонить сделанное предложение.

Пока он продолжал говорить, Констанс поняла, что рыцарь, не имеющий никакого другого имущества, кроме своего оружия, доспехов и коня, представляется общине процветающих ткачей не таким уж желанным, как можно было ожидать, женихом.

– И много желающих жениться на ваших девушках? – спросила она.

Он не ответил.

Констанс откинулась назад. Что можно сказать этим людям? Не запретишь же рыцарям посещать деревню. Если кто-нибудь из них и заговорит о женитьбе, то скорее всего это будет просто хитрая уловка, чтобы переспать с девушкой.

– Я скажу констеблю Лонспре, чтобы он запретил своим рыцарям разговаривать с вашими девушками, если они того не желают.

Прежде чем Торквин успел что-либо сказать, Констанс продолжила:

– Если, как вы говорите, у вас ничего не делается без согласия девушек, как они смогут удерживать рыцарей Морле на расстоянии?

– Миледи, нашим девушкам угрожают. Если рыцари заговаривают с ними, а они не отвечают, то…

И эту игру она тоже прекратит.

– Ни один рыцарь не посмеет угрожать вашим девушкам, или же он подвергнется суровому наказанию. Обещаю вам поговорить с Лонспре.

Это обещание, по-видимому, удовлетворило их. Они потянулись к двери. Как только зал опустел, управляющий повернулся к Констанс и сказал, что, если гарнизонных рыцарей подвергать строгим наказаниям из-за девушек, это может повлечь за собой открытые беспорядки.

– Боже правый, – вскинулась она, – уж не хотите ли вы, чтобы я выдала им лицензии на изнасилование? Ткачи, похоже, вполне могут постоять за себя. Не хватало еще, чтобы мы находили наших рыцарей утопленными или с переломанными шеями.

Когда Констанс направлялась к выходу, к ней присоединился Жюльен.

– У тебя могут быть неприятности из-за всего этого, – пробормотал он.

Сидя в углу зала, он стал свидетелем разбирательства.

Она сверкнула на него глазами:

– Гарнизонные рыцари не женятся: они бедны, как церковные мыши. Обещают жениться они, только чтобы совратить девушек.

Жюльен улыбнулся.

– Я имел в виду совсем не это. – Он оглянулся. – Где твой сторожевой пес?

– В конюшне, вместе с моими рыцарями. Они готовятся к завтрашней поездке.

Он обнял ее и поцеловал в лоб.

– Завтра я буду в Несклифе. Те из нас, что победней, должны работать, и мне следует принять какие-то меры для борьбы с этой проклятой засухой. Мои сельчане собираются вырыть пруд. – Он пожал плечами. – Вопрос только, чем его заполнить. Дожди как будто позабыли о нашей земле.

Констанс проводила его взглядом. Даже со спины ее сводный брат как две капли воды походил на отца. Такие же широкие плечи, такие же рыжеватые волосы, поблескивающие под поздним солнцем. Она не хотела спорить с Жюльеном. Он слышал ее торг с валлийцами, затем разбор иска, предъявленного ткачами. Вот что имел он в виду, когда говорил о грозящих неприятностях. Насколько она знала, никто не выражал недовольства по поводу того, как она управляет поместьями Морле, торгует скотом, проводит судебные разбирательства. Осуждали ее, особенно церковники, за то, что она имела несколько мужей. Даже и сейчас за ней продолжают ухаживать мужчины.

Она шла по сухой траве через двор. Вот уже больше месяца нет ни одного дождя. Констанс заметила, что фургон с пленниками был передвинут к двери кухни. Сутулясь под тяжестью цепей, высокий золотоволосый мужчина стоял на коленях.

Констанс направилась к фургону. При ее приближении рыцарь, в полных боевых доспехах сидевший на корточках возле фургона, вскочил и вытянулся. Пленник выглядел, пожалуй, еще хуже, чем тогда, когда она его видела. В его короткой бороде клинышком запеклись пятна крови, губы растрескались и распухли, в уголках застыли высохшие клочья пены. Кто-то связал ему руки за спиной, весь фургон был пропитан резким запахом мочи. Закутавшись с головой в шаль, валлийка пряталась в дальнем углу.

– Почему им не дают воду? – спросила Констанс, не в силах видеть это отвратительное зрелище, не зная, куда деваться от запаха. – И почему на посту только один часовой?

Молодой, с веснушчатым лицом рыцарь пробормотал, что его напарник, кажется, пошел за приказами к сэру Эверарду.

– Пленник отказывается пить воду, миледи, ничего не ест, – сказал молодой рыцарь. – Он на чем свет стоит поносит нас, поносит Эверарда. А чуть что, начинает драться как бешеный. Прежде чем нам удалось связать ему руки за спиной, он вышвырнул все, что мы ему дали. Бросив чашку в сэра Мило, он чуть было не перебил ему переносицу. – Он взглянул на гиганта. – Все говорят, что он одержим самим дьяволом. Правда ли это, миледи?

Пленник выглядел не таким свирепым, как еще недавно. Судя по его растрескавшимся губам и налитым кровью глазам, он страдал от сильной жажды. Как, вероятно, и женщина.

– Не подходите к колдунье, миледи. Она очень опасная женщина. Говорят, может околдовать вас одним взглядом…

– Принеси воды, – приказала Констанс. Уж о своих лошадях они позаботились бы, а ведь это живые люди. – И захвати то, чем вы их кормите.

Рыцарь отправился выполнять ее поручение. Она подошла ближе, вглядываясь в избитое лицо пленника. Не будь его лицо все в синяках и ссадинах, он, пожалуй, был бы красивее даже Роберта Фицджилберта. Она заметила в углу перевернутое ведро, предназначавшееся для нечистот. Интересно, как мог бы этот пленник пользоваться им, если его руки связаны за спиной.

– Подойди, – велела Констанс женщине. – Ты можешь мне помочь. – Она внимательно к ней пригляделась. – Уж за собой-то ты можешь присмотреть.

Вместо ответа черноволосая женщина повернулась и молча показала связанные за спиной руки. Констанс поняла, что пленники, видимо, бунтовали и их наказали за это. А может быть, стражники просто их побаиваются. Или налицо обе причины.

Молодой рыцарь вернулся с ведерком воды, большим ломтем овсяного хлеба и чашкой. Констанс хотела было велеть ему развязать руки пленника, но, заглянув в его глаза, передумала.

– Дай ему напиться, – сказала она.

Он встревоженно взглянул на нее.

– Господи Иисусе, да приложи ты чашку к его рту.

Рыцарь сунул руку в фургон и поднес край металлической чашки ко рту пленника. Он ждал, но пленник не шевелился. Стоя на коленях, закованный мужчина смотрел на нее ехидным взглядом. Стражник медленно наклонил чашку. По-прежнему не сводя с нее глаз, пленник осушил ее до дна. Затем поднял голову, раздвинул губы и изверг все содержимое чашки на Констанс.

Вода попала ей прямо в лицо. Какой-то миг она могла только моргать. Рыцарь с сердитым криком бросился за кнутом. Констанс была скорее удивлена, чем обозлена. Придя в себя, вытерла лицо зеленым шелковым рукавом, отороченным куньим мехом. И тут краешком глаза заметила, что колдунья в своем углу вся скорчилась от страха.

Рыцарь все же принес кнут.

– Миледи…

– Положи его, – выдавила она сквозь сжатые губы.

Струйки воды, сбежав по ее лбу и щекам, намочили плащ и корсаж шелкового платья. Пленник наблюдал за ней насмешливо поблескивающими глазами.

– Налей в чашку воды, – велела Констанс.

Рыцарь хотел было что-то возразить, но она остановила его взглядом. С чашкой в руке она подошла к борту фургона и, не говоря ни слова, протянула ее внутрь. Все еще не спуская с нее глаз, пленник в цепях наклонил голову и стал жадно пить. Когда он опустошил чашку, Констанс протянула ее рыцарю, чтобы он вновь ее наполнил.

Потом она подала жонглеру вторую чашку. Его голубые глаза так и сверлили ее. Она не знала, что у него на уме, но подозревала, что ничего хорошего.

Передав пустую чашку рыцарю, Констанс велела ему перерезать веревки, которыми была связана женщина.

– Связывайте ей руки только спереди, чтобы она могла позаботиться и о себе, и о мужчине.

Констанс взяла ломоть хлеба и отломила кусок. Рыцарь принес пленнице чашку воды. Схватив чашку обеими руками, она жадно принялась пить, всхлипывая от радости. Пленник продолжал молча глядеть на нее. От него шел такой отвратительный запах, что у Констанс даже перехватило дух.

Глаза пленника вновь насмешливо заблестели. Он открыл рот, видимо, собираясь разразиться каким-нибудь ругательством. Но она с быстротой молнии сунула кусок хлеба прямо ему в рот, где он и застрял между зубов.

Какой-то миг Констанс наблюдала за ним. Она и сама не знала, что нашло на нее, почему она так поступила. Но за весь этот день она еще ни разу не была так довольна собой.

Если пленник и мог вытолкнуть изо рта кусок хлеба, он даже не делал такой попытки. Стоял на коленях и только наблюдал за нею.

Отвернувшись, она пошла прочь. Молодой рыцарь, напоивший колдунью, что-то крикнул ей вслед, но Констанс даже не оглянулась.

Солнце уже зашло, заметно похолодало. В стенах замка кружил пронизывающий, сильный ветер, и Констанс плотнее запахнула плащ. Возле кухни мелькала зелено-белая униформа охранников, которые выводили своих коней для вечерней разминки. Она поискала глазами Эверарда, но его нигде не было видно.

Идя по двору, Констанс то и дело обходила кипы тростниковых циновок, вынесенных из замка. Вдруг она почувствовала себя совершенно обессиленной. Ноги, обутые в модные шелковые туфельки, болели. Ей показалось, что она чувствует на плечах тяжесть прожитых лет. Констанс отогнала от себя грустные мысли. Во всем виновата усталость. Как только она отдохнет и как следует выспится, бодрость и жизнерадостность вернутся к ней. В сгущающихся сумерках мимо спешили обитатели замка, никто из них не узнавал Констанс, прикрывшую лицо капюшоном.

Она посмотрела на освещенное свечами окно в самом верху Старой башни. Утром Бертрада и ее муж должны были покинуть замок вместе с де Клайтонами.

«Ну вот, теперь мы все замужем, папа», – подумала Констанс. Она почему-то вспомнила Роберта Фицджилберта и вздохнула. Три года такой короткий срок.

«Завтра, – сказала себе Констанс, – мы покинем Морле. Будем на пути в Баксборо. На пути к дому».


…Через несколько мгновений в глубокую тьму возле кухни, рядом с крепостной стеной, юркнули две тени.

– Проклятие, – выругался один из пришедших. – Я вылакал столько вина, что у меня просто лопаются мозги. Кое-как еще говорю, а вот думать совсем не могу.

Тот, что был с ним, наблюдал, как к зарешеченному фургону подошел второй рыцарь. Он подобрал хлыст и повесил его на задней стенке фургона, затем убрал чашку и ведро и, прислонившись к борту, поправил цепи, в которые был закован коленопреклоненный человек.

– Завтра она поедет на восток через Рэксхем и Холт, а затем через Кидгроувский лес. Сопровождать ее будет эскорт в сто рыцарей. В четырех фургонах они повезут свое имущество, пятый будет с пленниками, ни один из них не останется здесь, в Морле.

– У них могут быть неприятности на переправе, – проворчал другой. – Это уже не раз бывало. – Помолчав, он добавил: – Сторожевой пес, как всегда, будет с нею?

– Как всегда.

Они молча наблюдали, как к двоим рыцарям присоединился третий. Новоприбывший передал рыцарям какое-то послание, которое они внимательно выслушали. Затем они отдали ему салют, коснувшись шлемов костяшками пальцев, после чего посланец ушел.

Оставшиеся рыцари подошли к задней двери фургона, подняли ее и вывели наружу пошатывающуюся от долгого заточения женщину в темной шали. Оглянувшись через плечо, она ласково посмотрела на белокурого гиганта, прикованного к днищу фургона, но не проронила ни слова.

Несколькими мгновениями позже одна из теней сказала:

– Значит, встречаемся в Кидгроувском лесу.

Они проводили взглядом рыцарей, которые увели женщину куда-то за кухню.

– Значит, в Кидгроувском лесу.

Вскоре оба растаяли во тьме.

Откинувшись на цепи, Сенред поднял голову, чтобы посмотреть на темное небо. Незатихающий ветер разогнал тучи, и в небе холодно замерцали дальние звезды. Сделав глубокий вдох, он вздрогнул. Рубашки на нем не было, и холод пробирал его до самых костей. И, конечно же, рыцари забыли принести обратно одеяло, после того как окатили пол в фургоне несколькими ведрами воды, чтобы смыть грязь.

Откуда-то из-за кухни послышались нечеловеческие, полные ужаса и боли вопли Лвид. Вопли продолжались долго, и он старался их не слышать. Бедная женщина не сделала ничего, что заслуживало бы такого жестокого наказания.

Сенред дернул цепи, размышляя, как бы ему освободиться от них. То же самое он обдумывал вот уже много дней.

Да покарает господь их прогнившие души!

Закрыв глаза, Сенред все старался не слышать воплей валлийки. «Погрузи свой ум во тьму, только так ты сможешь спастись от безумия». Он выудил эту латинскую пословицу из глубин своей памяти, как вылавливают рыбу из темного пруда.

Жильцы домов Амфиона и Кадма!
Нет в жизни, до конца ее, поры,
Какую я хвалил и порицал бы.
Возносит счастье и свергает счастье
Счастливых, а равно и несчастливых,
И рока не откроет нам никто.
Креонт казался всем благословенным…[2]

Он услышал шум, и стихотворные строки сразу же вылетели из его головы. Открыв глаза, Сенред увидел, что к фургону подходят рыцари в латах. Не успел он пошевелиться, как они навалились на него. Их было семеро. Семеро против одного избитого, связанного человека.

Действуя ловко и проворно, они высвободили его из цепей, оставив наручники и ножные кандалы, и вытащили из фургона. Он ругал их по-нормандски, французски и саксонски. Но, занятые своим делом, они не обращали на это никакого внимания. Они тащили его за кухню, откуда все еще слышались вопли Лвид. Его пятки волочились по земле, и он был бессилен что-либо предпринять. Все, что он смог, это слепо махнуть своими скованными руками, и кто-то его ударил. Когда он попробовал сопротивляться, все разом закричали и принялись ругаться.

Сенред попробовал вывернуться из их рук. Но они еще крепче вцепились в него. И тут он понял, что они стараются сорвать с него остатки одежд. Его поножи. Сапоги.

Прежде чем он мог что-либо сделать, они прижали его к бревенчатой стене. Теперь он оказался лицом к ним. С двумя-тремя он еще мог бы справиться, но не со всеми семерыми. Стараясь, чтобы его мысли прояснились, он тряхнул головой. Лучше оказать хоть какое-нибудь сопротивление, чем подвергнуться пыткам.

Вдруг он увидел на земле с полдюжины бадей. Господи, что они собираются делать?

– На, получай, псих! – провопил один из нормандцев. Он схватил бадью и размашистым движением выплеснул ее содержимое на Сенреда.

Ледяная вода словно обожгла его. На какой-то миг у него перехватило дыхание. Тут на него опрокинули еще одну бадью. Он знал, что существует много видов пытки, но о такой, которая начинается вот так, он не знал. Полуослепленный, он пошатнулся в их сторону. Они окружили его.

Вода лилась на него со всех сторон. Сенред попятился назад и ударился о стену.

– Это тебе приветствие от графини Луны! – выкрикнул один из рыцарей.

– Хорошенькое мы тебе устроили купание, псих! – воскликнул другой.

6

За деревней Чёрк дорога, которая вела на восток, несколько лиг шла вдоль мелкой речушки, называвшейся Тау. Кругом лежала открытая, чуть всхолмленная плодородная местность, хотя в этом году вся пшеница была выжжена засухой. Эверард заметил, что, хотя стоял уже поздний октябрь, поля так и не были вспаханы, зелеными были только деревья, росшие у самой речки.

Солнце уже стояло высоко, и, глядя вперед, предводитель отряда наметил на зеленом берегу реки место для привала. Какое-то время он наблюдал за сержантом Карсфу, который ехал вдоль колонны рыцарей: пятьдесят в авангарде, пятьдесят в арьергарде, за обозом. Даже в полях, где за ними никто не наблюдал, за исключением нескольких вилланов, Эверард строго следил за дисциплиной своих рыцарей. Кое-кто за его спиной поругивал приверженность Эверарда к железной дисциплине, но он знал, что, оказываясь среди других солдат, как, например, на этой свадьбе, они любили похвастать своей выучкой.

Он проехал на своем скакуне мимо фургона-кухни и телег со всяким скарбом. Как настоящий солдат, Эверард ненавидел обозы, ибо они замедляют движение боевой колонны, к тому же с повозками случаются частые поломки. Однако ни одна знатная леди не может обходиться без этого, ведь ее всегда сопровождают слуги, и она должна иметь с собой всю необходимую утварь. Впрочем, в этом была и своя выгода: фургон-кухню обслуживали семь поваров, и рыцари могли надеяться на сытный обед вместо обычного в таких случаях сухого пайка или случайно подстреленной дичи.

Эверард въехал на дорожную насыпь и двинулся вдоль колонны, обращая особое внимание на внешний вид англичан. Их лица казались суровыми и грозными. Вот Эдвин Хейстингс, вот Харольд Атсон, два Эдмунда, два Эдгара, даже один Хрольф. Как бойцы, англичане были стойкими и смелыми, все наделены крепким сложением, присущим обитателям южных сакских земель.

Однако англичане, хотя и присягнули в верности своим завоевателям нормандцам, в глубине души питали к ним жгучую тайную ненависть. Тем не менее они хранили нерушимую верность принесенной ими присяге. Ставя себя на их место, Эверард не мог дать прямого ответа на вопрос: а как он сам вел бы себя?

И все же не было никакого сомнения, что англичане едва ли не самые лучшие наемники. Слишком многие из прибывающих из Нормандии рыцарей мечтали только о том, чтобы поскорее разбогатеть, разбогатеть любой ценой. Алчность толкала их на самые безрассудные поступки, хотя в эти времена, через шестьдесят лет после завоевания Англии нормандцами, шансы нажить большое состояние были невелики. Единственной реальной возможностью было жениться на богатой невесте. Эверард невольно обратил свой взгляд на графиню. Даже в своих мыслях он осмеливался называть ее только этим титулом.

Вместе со старшей дочерью она ехала на своей кобыле в передней шеренге. Глядя на их сомкнутые вместе головы, он предположил, что графиня учит семилетнюю Оди считать. Странная тщеславная причуда. Но к Констанс нельзя подходить с теми же мерками, что и к другим женщинам, мелькнуло у него в уме, графиня – женщина совершенно особенная, неповторимая. Благородная, изысканная.

Она ехала с откинутым капюшоном, и ее темные распущенные волосы развевались вокруг плеч, падали на спину. Когда ветер приподнимал их, можно было видеть длинную шею, гордый подбородок. Констанс походила на необыкновенно искусно выточенную статуэтку из слоновой кости. Но, изредка приближаясь к ней, Эверард видел, как пульсирует горячая кровь в ее висках, в узких кистях рук. Она была реальной, живой женщиной.

Шесть лет назад первый муж графини – де Кресси – назначил его начальником над всеми своими рыцарями. Эверард тогда только что вернулся из Святой земли, где брал приступом сарацинские замки, в нем жил какой-то беспокойный дух, не позволивший ему остаться в Гасконии. Этот дух понуждал его все время скитаться, пока он не приехал в Морле и не увидел ее.

Тогда ей было пятнадцать лет, она вынашивала своего первого ребенка, но была уже отмечена дивной красотой, которая расцвела впоследствии. Де Кресси погиб в Авранше во время преследования Роберта де Клито, сына старого герцога Нормандского, и король вскоре выдал ее замуж за француза Одо Эйвиля, одного из своих прежних врагов, которого хотел задобрить красавицей-женой и обширными землями в Англии.

Эверард, разумеется, не мог помешать этому. При одном воспоминании о ее втором замужестве его сердце болезненно сжалось. Боже правый, у него был единственный способ облегчить ее тяжкие страдания – убить жениха. Господь свидетель, сидя на своей кровати в казарме, он много ночей обдумывал, не вонзить ли ему свой меч в спину де Эйвиля. Только это могло бы спасти Констанс. И какая беда, если его схватят и обвинят в убийстве? Но что, если злые языки объединят их имена и его любовь выплывет наружу? Ведь тогда на нее ляжет незаслуженный позор. Только это соображение и остановило его.

Все это время за Констанс неотступно следовали глаза сплетников, их уши ловили каждое слово о ней. И сплетни широкими кругами расходились за стенами замка. Эверард внимательно наблюдал за ней и поэтому знал о ней все, даже не пользуясь никакими слухами.

Де Эйвиль погиб на поле битвы, прежде чем он успел его убить. Третьим ее мужем был Уильям Хэрси, который был одержим одним-единственным желанием – иметь наследника. На саму Констанс он почти не обращал внимания.

Эверард сглотнул. Он чувствовал, что лишь напрасно мучает себя. Но иногда смотреть на нее хотя бы изредка было пьянящим удовольствием, он только и мечтал о том, чтобы взять ее мягкую узкую руку в свои ладони. Мечтал обнять ее. Даже поцеловать в сочные, упругие губы.

Что за опасные мысли посещают его? Ведь он ее вассал, свято поклявшийся верно служить ей, защищать ее. К тому же ему тридцать два года, и он давно уже не влюбленный теленок, одержимый несбыточными мечтами. У него нет ни малейшего права даже мечтать о ней. Как это говорится в песне:

Она юна, прекрасна, как луна,
И так же далека от нас она…

Глупая песенка. И все же…

И все же это не мешает ему безумно ее любить.

В этот момент Эверард увидел, что графиня подняла глаза и нахмурилась. Из фургона с пленниками доносился разъяренный рев. Ее маленькая дочурка что-то сказала, и графиня оглянулась, видимо, ища его глазами, чтобы выразить свое недоумение по поводу происходящего.

Тихо выругавшись, Эверард поскакал в арьергард.


Через несколько минут Лвид сказала:

– Смотри, что ты натворил. Если бы ты не требовал вернуть тебе одежду, они не поколотили бы тебя.

Она сидела, болтая ногами у открытой задней двери. Насильственное купание смыло с ее лица следы угля и красной краски, которой она мазала губы. Ее темные, сбившиеся в диком беспорядке кудри были чисты. И выглядела она гораздо моложе.

Лвид наблюдала, как рослый темноволосый предводитель рыцарей с нахмуренным видом отъехал прочь. На крики пленника он тут же ответил несколькими ударами хлыста и в заключение ударами кнутовища по голове. И теперь Сенред глухо стонал, обхватив руками голову.

– На этот раз этот зверь наказал тебя справедливо, – сказала она. – И чего ты лезешь на рожон? Может быть, одежды, которые они тебе дали, и куцые, но, по крайней мере, не такие драные, как твои старые.

Лвид перебралась к нему поближе, чтобы взглянуть на спину, где на рубашке виднелось большое пятно крови от ударов хлыста. Она обладала большей свободой передвижения, чем ее товарищ по несчастью, ибо ее руки были прикованы к длинной цепи.

Не поднимая головы, он прорычал:

– Я не виллан! И хочу, чтобы мне вернули мои панталоны, модные парижские сапоги, которые наверняка натянул какой-нибудь из этих поганцев, и рубашку. На кой черт мне эти дурацкие мешки из-под зерна?

Лвид вздохнула. Сапоги и панталоны, конечно же, забрал кто-нибудь из рыцарей. Но она знала, что, если он не перестанет задирать рыцарей, особенно их предводителя, которого зовут Эверардом, их обоих ждет еще худшее наказание. Как только они покинули замок, ее вынужденный спутник постоянно жаловался на грубые крестьянские одежды, которые ему дали взамен прежних.

– Не думаю, чтобы из-за сапог и пары шерстяных панталон стоило подвергнуться порке.

Она думала, что даже босиком, в простой грубой одежде он выглядит не так уж плохо. Ярко сверкают синие глаза, мягко золотятся светлые волосы. Что и говорить, настоящий красавец. Но Лвид знала, что его наигранное негодование по поводу отобранных одежд и ледяного купания, которому его подвергли в замке, – ничто по сравнению с той нестерпимой болью, которую он постоянно носит в груди. Разумеется, он ни о чем ей не говорил, но она знала.

Лвид полила его спину водой и подождала, пока ткань пропитается насквозь.

– Послушай, – попыталась она его утешить, – эти твои новые одежды пусть и грубее старых, зато прочнее и теплее. Завтра будет много холоднее, вот тебе и пригодятся теплая рубашка и толстые штаны.

Подняв голову, он с недоумением уставился на нее.

– Откуда ты это знаешь?

– Что знаю?

– Что завтра будет холодная погода.

Она улыбнулась своей загадочной улыбкой. Конечно, можно было сказать ему какую-нибудь глупость, чтобы замутить мозги, но она решила не делать этого.

– Завтра с утра будет буря.

Сейчас было еще тепло, но это была обманчивая мягкость, порожденная долгой засухой. На западе, над Уэльскими горами, уже клубились тучи. Осенью все перемены погоды начинаются обычно с запада.

И это был Самхайн,[3] день, который христиане называют Днем Всех Святых. Старые боги разгуливают по своим владениям. Весь день не утихал жаркий ветер, по небу летели многочисленные стаи птиц. Лвид даже видела сову, птицу-призрак, обычно избегающую солнечного света.

Однако вслух она сказала другое:

– После долгой засухи обычно бывает гроза. Посмотри на животных. Коровы ведут себя очень лениво, даже не щиплют траву. Овцы и свиньи, наоборот, проявляют беспокойство. А если поглядеть на деревья…

Но Сенред уже не слушал ее. Приподнявшись, сколько позволяли цепи, он смотрел поверх бортов фургона, поверх головы погонщика, который вел мула. Его взгляд был сосредоточен на графине Морле, ехавшей впереди авангарда рыцарей. В этот момент она уделяла все свое внимание сидевшей перед ней в седле старшей дочери. Сенред видел только ее стройный стан, обтянутый алым платьем, темные пряди распущенных по плечам волос. Выражение его лица насторожило Лвид.

– Ты не должен смотреть на нее, – сказала она предостерегающим тоном. – Если ты будешь вот так глазеть на нее, тебя ждут большие неприятности. И не только сейчас, но и в будущем.

Он даже не моргнул.

– Она прислала сюда эту свою поганую свинью, чтобы он запер меня в фургоне.

Лвид закрыла глаза. Как он может смотреть таким восторженным взглядом и в то же время говорить так грубо? Неудивительно, что люди считают его сумасшедшим.

Дорога шла вдоль речного берега, и они оба вынуждены были наклониться, чтобы деревья не задевали их своими сухими сучьями.

– Смотри, вот ива, – сказала Лвид, боясь, что кто-нибудь заметит, как он пялит глаза на знатную леди. – Вот ольха, ива, боярышник, рябина, береза. А вот и седьмое дерево, составляющее тайну колдунов. – И она, не без заднего умысла, добавила: – Говорят, что и у ведьм ива – любимое дерево.

– В самом деле? – Хотя фургон и сильно трясло, он положил голову на руку.

Она торопливо кивнула:

– Да, ива олицетворяет День луны, понедельник. Она принадлежит луне. И эта леди тоже принадлежит луне. Леди Морле – девушка-ива. Посмотри на ее красивое бледное лицо, на глаза, горящие, словно огни в море. Недаром ее называют графиней Луной.

Он поднял брови:

– Она не девушка.

Лвид нахмурилась. Опасно насмехаться над старыми верованиями.

– Послушай, девушка-ива отмечена благословением луны. Посмотри. – Она подняла свои скованные руки. – Указательный палец олицетворяет могучего бога, живущего в дубе. Средний палец принадлежит рождественскому шуту, если он не будет соблюдать осторожность, то его сожгут в двенадцатую ночь. А вот, – продолжала Лвид, подвигаясь к нему, чтобы он мог лучше видеть, – безымянный палец, поклоняющийся солнцу, березе, нашей общей матери.

Он покачал головой:

– Осторожнее, Лвид. С чего ты вздумала служить эту языческую литанию?

Она не обратила внимания на его слова.

– А мизинец олицетворяет ясень, в котором скрываются непостижимые тайны. – Она стукнула краем ладони по большому пальцу и поглядела на него сквозь распущенные волосы. – Я уверена, что здесь правит ива. Вот здесь, на краю ладони, правит госпожа луна. Все они священны для старой богини.

– Никакой старой богини нет, Лвид, – сказал Сенред, презрительно скривив рот. – Скажи это священникам, и они тебя отпустят.

Она откинула назад кудри и уставилась на него.

– Но я этого никогда не скажу. Это же неправда.

– Только не говори потом, что я не предостерегал тебя. – Он помолчал и мрачно добавил: – Но мы все глупцы, что верим в ту или другую религию. Христос не единственный распятый на дереве бог… Но почему ты говоришь, что эта морлейская сука – девушка-ива?

Лвид взглянула на него с явной опаской. Она не знала, многое ли может ему сказать. Священное искусство гадания указывало, что есть множество людей, следующих за ним, почитающих его, трудно было понять, как он мог очутиться здесь, рядом с нею. Это было ей открыто. Но, глядя на него, Лвид к тому же была уверена, что он наверняка еще свершит задуманную им месть. И это будет благим делом.

– Верить – вовсе не означает быть глупцом, – пробормотала она. – Скажи мне, какова твоя вера. И каким образом она сделала тебя глупцом.

– Ты думаешь, я христианин? – Его глаза насмешливо сверкнули. – Послушай, маленькая колдунья, я не верю ни во что на свете.

– Ни во что? – повторила она с явным недоверием.

Повернув голову, Сенред наблюдал, как фургоны один за другим останавливаются под деревьями на речном берегу. Рыцари пустили своих лошадей по кругу, вытаптывая сухую траву, приготавливая место для привала. Здесь они собирались напоить лошадей и перекусить.

– В философии я сторонник платоновского учения… – Он сделал паузу. – Как один человек, которого я некогда знал. – Несколько минут Сенред о чем-то сосредоточенно думал. – Если я во что-нибудь и верю, то только в Смерть, – сказал он изменившимся голосом. – Этого достаточно.

Лвид отвернулась. Она была простой женщиной, не получившей в отличие от него никакого образования. Хранила веру в старых богов, обитающих в Кимврских горах, которые нынешние люди называют Уэльсом, и поэтому христиане считали ее колдуньей. Вполне возможно, что священники сожгут или утопят ее за это.

Лвид закрыла глаза, думая, что она-то верит во многое. Они могут убить ее, и все же это лучше полного неверия, в котором только что признался ее спутник.


Они отдыхали на берегу Тау несколько часов. Рыцари играли в кости, переговаривались между собой, некоторые дремали в отдалении. Слуги залезли в фургоны, чтобы отоспаться. Духовник отец Бернар явился вместе со своим помощником, благословил трапезу рыцарей, и затем они оба уселись чуть поодаль на траве.

Констанс села со своими дочерьми на разостланном служанками одеяле. Мирно журчала речная вода, перекатываясь через камни, стрекотали цикады. Какое-то время Беатрис гонялась за маленькими белыми бабочками, их тут было великое множество. Констанс читала Оди отрывки из иллюстрированной книги, составленной для нее монахами из аббатства Святого Айдана. Рассматривая картинки, Оди задавала бесчисленные вопросы. Почему нарисованы голуби и что они делают? Почему змей-искуситель голубого цвета и бывают ли вообще змеи такого цвета?

После того как Беатрис вспотела и устала, гоняясь за разлетевшимися в конце концов бабочками, обе девочки свернулись клубочками на одеяле и задремали. Констанс, позевывая, лежала рядом с ними.

Отдых был недолгим. Рыцари выстроились впереди и позади фургонов и повозок, и они продолжили путь. Жара стала нестерпимо удушливой, наползшая с запада низкая гряда облаков застлала солнце.

За селением Холт поля были полны людей, собиравших колоски, оброненные крестьянами во время жатвы. Многие из них были лишь в длинных рваных рубашках. Дети, даже подростки, разгуливали нагишом. При виде кавалькады они прервали свое занятие и молча смотрели на проезжающих.

Оди удивленно рассматривала голых ребятишек. Она повернулась в седле к своей матери.

– Кто они, мама?

– Бедные люди.

В этот момент к обочине дороги подошли несколько женщин. Пока колонна двигалась мимо, они поднимали на руках своих голодных, худых младенцев. Наклонившись вперед, Оди внимательно смотрела по сторонам. Одетая в зеленое льняное платье, перепоясанное серебряной цепью, с перевитыми лентами волосами, в глазах этих босоногих загорелых людей с морщинистыми угрюмыми лицами девочка, вероятно, выглядела как большая нарядная кукла.

– Почему они поднимают своих детей? Хотят, чтобы мы их благословили?

Оди подняла руку, но Констанс тут же ее опустила. Она поманила к себе Эверарда и, когда он подскакал, сказала:

– Отдайте им половину нашего хлеба. И четверть запасов сыра и мяса.

– Но, миледи… – Он не сумел скрыть неодобрительного выражения. – Ведь тогда у нас будут в пути трудности с продовольствием.

– Никаких возражений, черт возьми! Выполняйте мое распоряжение.

Резко развернув жеребца, Эверард отъехал прочь.

– Мама, – Оди вновь обернулась к матери, – почему мы отдаем им нашу еду?

Констанс повернула ее лицом вперед. Голова у нее разламывалась.

– Сиди смирно. Ты задаешь слишком много вопросов.

Ей было хорошо знакомо это отчаянное страдальческое выражение на лицах матерей, и на душе поселилась тревога. Люди боялись грядущей зимы. Матери протягивали ей своих детей, словно надеясь, что Констанс заберет их с собой, но что она могла поделать? Эти бедные края принадлежали графу Честеру. Бедные не только сейчас, но и с незапамятных времен.

Оди заерзала в седле.

– У тебя такая хорошенькая девочка, – крикнула она одной из женщин.

Констанс велела ей замолчать. Маленькие дети, которых она видела рядом с матерями, не только не были хорошенькими, но и походили на сморщенных гномов. Они разительно отличались от ее собственных красивых, упитанных дочурок. Констанс была не в силах смотреть на них.

Люди, стоявшие на обочине, молча принимали раздаваемую им еду. Разъезжая среди них, рыцари поддерживали порядок. Когда раздача еды закончилась, люди вернулись к своему прежнему занятию – сбору колосков. Найденное они складывали в мешки или небольшие плетеные корзинки.

– Но почему мы дали им еду? – настойчиво допытывалась Оди. – Они ведь не наши люди.

Констанс с трудом удержалась от резкости. Она чувствовала себя больной и усталой, и расспросы дочери раздражали ее. Но она сдержалась.

– Они божьи люди, – терпеливо сказала она, – поэтому мы должны помогать им чем можем. Не важно – наши они или нет.

– Но почему? – не отставала от нее девочка.

Констанс положила палец на губы дочери, призывая к молчанию. Оди с каждым днем становилась все более похожей на своего отца – Бальдрика де Кресси. Такой же взгляд, такое же удлиненное лицо. Первый ее муж был также большим любителем задавать вопросы, которые, как ножи, разили его четырнадцатилетнюю жену. «Ну, почему, Констанс? Почему обед приготовлен так плохо? Почему в спальне не слишком-то чисто? Почему хозяйство ведется недостаточно бережливо? Ну, почему?»

И, конечно же, главный вопрос – почему она родила ему дочь, а не сына? У Констанс не было на них ответа. И она искренне жалела, что рядом с ней нет де Кресси, чтобы отвечать на такие же бесчисленные вопросы дочери.

По всей позе Оди чувствовалось, что она обижена. Раскаиваясь в своей суровости, Констанс погладила мягкие каштановые волосы дочери и поцеловала ее в макушку. Она испытывала постоянное беспокойство за Оди и Беатрис. Многие утверждали, что учить дочерей лишь напрасная трата времени, но это было заблуждение. Мужья-рыцари часто оказывались неграмотными, не умели ни читать, ни считать. И Оди в будущем придется самой вести все хозяйство.

Отец Констанс проявлял большую заботу о ее образовании. Она была чуть старше Оди, когда он приставил к ней учителей. Сам граф Морле не мог ни читать, ни писать.

В этих вопросах проявлялся живой ум Оди, и Констанс хотела, чтобы дочка получила хорошее образование, только не церковное, как Бертрада. Монахини постились целыми неделями и страдали слезливостью, передававшейся от одной к другой, как чума. Дело дошло до того, что в прошлом году епископ вынужден был призвать их к сдержанности.

Нет-нет, только не монастырь. Это неподходящее место для ее дочерей. Как часто говорил ее отец о том, что надо уметь противостоять реальной жизни, а не бежать от нее.

«Да пошлет ей господь какого-нибудь доброго и благородного молодого рыцаря», – подумала Констанс, перебирая влажные от пота длинные пряди волос Оди.

Ее дочери нужен красивый и честный, с открытым лицом молодой рыцарь, а не задира и грубиян, каких сейчас множество среди молодых людей. Хороший муж, хороший отец. Тут она невольно вздохнула. Оди не слишком-то хорошенькая, остается надеяться, что гадкий утенок превратится со временем в прекрасного лебедя. Но надо смотреть на вещи здраво. Некрасивый мужчина может завоевать восхищение и любовь красивой женщины, особенно если он богат и могуществен. Но для женщины красота – все.

Конечно, Оди получит за собой богатое приданое, и это уже кое-что. Если, думала Констанс, ей придется снова выйти замуж, а в том, что король выскажет такое пожелание, сомневаться не приходится, и если от следующего мужа у нее родятся сыновья, ей надо будет хорошо позаботиться о своих дочерях-сиротах. Для них уже отложено хорошее приданое, которое поможет им, если они, сохрани боже, овдовеют или мужья их покинут. Оди, если она так и останется дурнушкой, нужен будет умный муж. Такой, который бы ценил ее ум и образованность. Хороший друг. Констанс знала, что хочет невозможного.

В конце концов она решила, что самое лучшее – послать Оди в монастырь Святой Хильды около Баксборо, к ее двоюродной бабушке, аббатисе Элис. Сестра ее отца после неудачного брака приняла церковный обет, это была женщина добрая, умная и образованная, такой, по крайней мере, она сохранилась в памяти Констанс. Вот уже много лет, как они не виделись.

Дорога пошла вниз, к большому лесу. Впервые за долгое время они почувствовали запах дыма.

Языческие костры. Констанс сморщила нос. Она забыла, что это День Всех Святых. Летом, в июне, и в конце октября, когда поклоняются старым богам, вилланы нередко разводят костры на вершинах холмов. Многие проводят праздничную ночь в веселом гулянье, пьют вино и ублажают свою плоть тут же у костров. Церковь выступала против этого праздника резко, но без особого результата. Тем более в этих краях, где у языческих обычаев больше приверженцев, чем на востоке.

Солнце уже заходило. Констанс посмотрела вокруг себя. Передовые рыцари уже углублялись в густой лес. Эверард решил, что в эту ночь им лучше обходить стороной любые поселения. Констанс отнюдь не была уверена в благоразумии этого решения.


Проезжая вдоль колонны, Эверард скомандовал, чтобы рыцари арьергарда теснее сомкнули ряды. Переправа проходила с некоторыми трудностями, и люди, и лошади сильно устали, но Эверард все же обвинял себя за излишне долгий привал на берегу Тау. Графиня и обе ее дочки спали, и он не решился разбудить их. А по его планам, к этому времени они уже должны были оставить позади Кидгроувский лес.

Он пришпорил коня и поскакал быстрой рысью по обочине узкой дороги. Оставалась лишь слабая надежда, что они успеют проскочить через лес еще до наступления полной темноты. Эверард проехал мимо обоза и решетчатого фургона с пленниками. Гигант, стоя на коленях, немигающим взглядом смотрел вперед. Когда Эверард увидел, на кого направлен его взгляд, он тихо выругался. Вклинившись в пространство между двумя вереницами рыцарей, он подъехал к фургону и ударил пленника кулаком в висок. Неожиданный резкий удар опрокинул пленника навзничь.

Белокурый гигант лежал не шевелясь. Эверард со злорадством подумал, что он вполне заслужил такое наказание. Как он смел смотреть на нее, этот шут гороховый!

7

После заката, когда рыцари уже привязывали к деревьям своих лошадей, налетел сильный ветер. Ослепительно вспыхнула молния, с небес обрушились первые дождевые струи. Слуги поспешили укрыться под повозками. Констанс увидела, как под порывом ветра натягивается и опадает ткань шатра. Она вспомнила, что Эверард приказал надежно прикрепить растяжки к ближним деревьям на случай грозы или бури.

Рыцарь, стоявший на посту у шатра, просунул голову внутрь, вошел и огляделся.

– У нас все в порядке, – успокоила его Констанс.

Она сидела за маленьким столиком и при свете свечи просматривала отчеты управляющего. Оди и Беатрис спали в задней части шатра, за занавесом.

Рыцарь почему-то не спешил уйти. Казалось, что он не решается что-то сказать. Констанс не помнила имен всех рыцарей, но этого, кажется, звали Жерве.

– Вокруг не все спокойно, – наконец произнес он.

Она кивнула. С того места, где после захода солнца началось пиршество в честь языческого праздника, слышался громкий шум. Кто-то сказал, что гулянье происходит совсем недалеко, на лесной лужайке. Ветер доносил звуки пения, крики и запах дыма.

Констанс пожалела, что они остановились на ночлег в лесу. Известно, что деревья привлекают к себе молнии. Находиться во время грозы в лесу почти так же опасно, как и на вершине холма. «Можно подумать, над этой поездкой тяготеет какое-то проклятие, – подумала она, – я везде и всюду опаздываю».

– Лошади ведут себя беспокойно, – продолжил рыцарь. – Из-за грозы некоторые из них так и остались непривязанными. Миледи, сэр Эверард велел мне проследить, чтобы вы были в безопасности.

– Я в безопасности, – ответила Констанс. В этот момент ливень с такой силой забарабанил по шатру, что она вздрогнула и прислушалась, не проснулись ли дети. – Вот только не знаю, устоит ли шатер.

Он взглянул на потолок:

– Ну, тут вам нечего беспокоиться, леди. Мы прикрепили растяжки к крепким дубам.

Снаружи послышались еще более оглушительные, чем рев ветра, крики. Рыцарь направился к выходу из шатра, но, прежде чем выйти, сказал:

– Я буду здесь рядом. Но если все лошади оборвут уздечки и окажутся на свободе, будет дьявольски трудно найти их здесь, в Кидгроувском лесу.

Дождь забарабанил еще сильнее. Констанс подняла железный подсвечник со свечой и заглянула за занавес. Там было уютно и сухо. Земляной пол был застлан шкурами. Девочки мирно спали на небольших соломенных тюфячках. Тут же находилась и ее постель.

Она нагнулась над разметавшимися во сне, разрумянившимися дочерями и повыше натянула одеяла. Шатер вновь затрепетал под напором ветра. Тьму рассекла вспышка молнии.

Слава богу и святым, у них надежное укрытие. А вот рыцарям и слугам придется плохо. Констанс вспомнила о вилланах с детьми, которых они видели во время путешествия. Есть ли у них где укрыться от грозы? Разве что в лесу. Но лес был не такой уж хорошей защитой, по опоре в центре шатра сползали капли воды.

Констанс вернулась на свое место за столом. В такую грозу нечего и надеяться заснуть. Тут она подумала о лошадях. Если они разбрелись, придется оставаться в лесу до тех пор, пока их не соберут. При одной мысли, что ей, возможно, придется перенести еще один потоп, Констанс содрогнулась. Ее охватило отчаянное желание как можно быстрей возвратиться домой.

Она подперла рукой подбородок и перевернула страницу отчета, где говорилось о доходах, приносимых Морле. Дед нынешнего управляющего, Хью де Жервиль, прибыл в Уэльс вместе с ее дедом во времена герцога Вильгельма Завоевателя. Отец Пьера состоял на службе у ее отца Жильбера де Конбурга. Отсюда, однако, отнюдь не следовало, что, будь у нее выбор, она доверила бы Пьеру управлять имением. Если у человека нет способностей, то ему не поможет даже сама Святая Дева.

Потоки дождя с новой силой обрушились на шатер. Скопившаяся на крыше вода стала просачиваться внутрь. Одна капля упала на стол. Констанс смахнула ее пальцем с отчета де Жервиля и вдруг вспомнила о пленниках. Ведь оба они прикованы к днищу фургона. Приор монастыря Святого Айдана никогда не простит ей, если что-нибудь случится с ними в пути и она так и не сможет благополучно доставить их в Баксборо.

Она встала, подошла к пологу шатра и выглянула наружу. Рыцаря Жерве поблизости не было видно. При яркой вспышке молнии она увидела низвергающиеся струи дождя, лошадей и людей среди деревьев, а затем вновь сгустилась тьма.

Чувствуя, что ее лицо и руки намокли, Констанс отступила в глубь шатра. Обычно она не боялась гроз, но тут вдруг ей стало страшно.

Одно было хорошо: дождь потушил костры, разожженные в честь языческого праздника. С той стороны не доносилось уже никаких криков, она слышала только шум ветра, раскаты грома и перекличку своих людей, гонявшихся за лошадьми.

Констанс вернулась обратно к столу, но снова садиться за отчеты управляющего ей не хотелось. Гроза свирепствовала так, точно хотела уничтожить все сущее. Может быть, и в самом деле постель – самое безопасное для нее место.

Констанс нагнулась, чтобы взять подсвечник. Огонек свечи вдруг затрепетал на ветру, и она подняла глаза.

В шатер вошел обнаженный по пояс мужчина могучего телосложения. Капли дождя поблескивали на его коже.

Глядя на него, Констанс застыла на месте.

Это был белокурый пленник, каким-то образом освободившийся от цепей, хотя на руках у него оставались хорошо заметные следы наручников. Ярко-голубые глаза смотрели на нее в упор, губы были раздвинуты в усмешке.

– Графиня, – сказал он, – я пришел, чтобы, как подобает человеку учтивому, проститься с вами.

Стараясь не выдать своей растерянности, Констанс оперлась рукой о стол. Она была так удивлена, что даже не испытывала страха. Каким образом он смог убежать? Это просто невероятно. Ее ум работал с удручающей медлительностью. Звать на помощь в таком шуме и грохоте бесполезно, никто все равно не услышит. А ведь она не одна, за занавесом спят ее дочурки.

Может быть, он пришел, чтобы убить ее?

С трудом двигая губами, она выговорила одно-единственное слово:

– Зачем?

– Зачем? – Обогнув стол, он приблизился к ней. – Как зачем? Чтобы поблагодарить вас, – хрипло произнес он, – чтобы поблагодарить вас за всю ту заботу, которой вы меня окружали, пока я находился у вас.

Констанс вспомнила, как жестоко его избивали. Ее сердце бешено колотилось, легким не хватало воздуха. И вдруг ее взгляд упал на кинжал, лежавший на столе, среди заточенных карандашей.

Перехватив ее взгляд, он протянул руку и смахнул кинжал на пол. Затем встал перед ней, загораживая путь. Даже в грубых шерстяных бриджах, какие носят крепостные, босиком, он был поразительно красив: загорелое сильное тело, золотистое волосы, кобальтовые глаза, короткая бородка. Однако в его красоте было что-то дикое, что-то опасное.

– Прежде чем я попрощаюсь с вами, – сказал он, – я хотел бы, с вашего позволения, чем-нибудь отблагодарить вас за ваше… ваше гостеприимство.

Констанс сделала шаг назад, наткнулась на стоявший там табурет и замерла в напряженной позе. Теперь она знала, чего он хочет. И беспокоилась лишь о своих девочках: как бы они не проснулись и не увидели, как он ее насилует. Или убивает, если таково его намерение.

Самообладание, однако, не покинуло Констанс. Собравшись с духом, она выпрямилась и вскинула подбородок.

– Вы сильно рискуете. Если мои люди схватят вас, то, уж конечно, не пощадят.

Он посмотрел на нее с чувством, очень похожим на восхищение.

– Отважная графиня, какое основание будет для такого сурового наказания? – Ни на миг не сводя глаз с ее лица, он взял ее дрожащую руку в свои ладони. – Ведь я же сказал, что пришел вознаградить вас за все, что вы для меня сделали. – Он медленно притянул ее к себе. – Вы же знаете, что доброта порождает доброту. Вам нечего бояться.

Она глубоко втянула в себя воздух. Он явно издевается над ней. В ее, точнее Эверарда, обращении с ним добротой и не пахло. С ним обходились, как обычно обходятся с пленниками. Но, может быть, Жерве все же возвратится на свой пост. Может быть, вдруг придет Эверард. Должен же кто-нибудь явиться для ее спасения.

Ничего, однако, не случилось, только вспыхнувшая молния обратила ночную мглу в бледные сумерки и загрохотал гром. Констанс невольно вскрикнула. За занавесом послышался шорох.

– Мама, – сонно позвала ее Оди.

Мужчина пристально наблюдал за ней.

– Успокойся, дочка, – отозвалась Констанс. – Это гроза.

Если ее голос и дрожал, то только чуть-чуть. Она перестала дышать, когда он начал расшнуровывать лиф ее платья.

– Спи, родная.

Его холодные пальцы коснулись ее теплого тела, и она с трудом подавила вскрик.

Констанс попыталась вырваться, но он крепко держал одной рукой оба ее запястья. Другой рукой он одновременно обнажил ее высокие белые груди.

– Че-чего вы хотите? – выдавила она сквозь сжатые зубы. – Вам нужны драгоценности? Отпустите мои руки, и я отдам вам все свои кольца…

Он поднял взгляд на ее лицо.

– Леди Констанс, почему вы должны платить мне за то, что другие уже делали до меня? – Его все еще не согревшиеся пальцы обхватили ее грудь, и она вздрогнула. – Лежа в своем фургоне, я долго размышлял о том, как отблагодарю вас за едва не сломанные ребра, разбитое лицо, исполосованную спину, за приятное купание и, конечно, за мои чудесные новые одежды. Долго и упорно раздумывал я, что мне сделать, – он легонько коснулся ее соска большим пальцем, – чтобы вы испытали те же радостные чувства, какие наполняли меня все эти дни.

– Я могу дать вам не только кольца, – выпалила она, – у меня есть золото и…

Он зажал ей ладонью рот и задрал юбки, приподнял ее, прислонил к столу. Стол пошатнулся, и два пера скатились на пол.

Констанс замерла, затаив дыхание. Он наклонил голову и коснулся ее рта своими губами. Она попробовала вцепиться в него ногтями, но ее попытка была безуспешной. Он тихо сказал:

– Дорогая графиня, я обещал себе, что заставлю вас кричать.

Приподняв голову, она увидела, что он, прищурившись, смотрит на нее. Теперь, когда она окончательно поняла, чего он от нее хочет, ее била мелкая дрожь.

– Только не причиняйте мне боль. Мои дети…

– Как я могу причинить вам боль? – Суровый холодный рот вновь притронулся к ее губам. Его язык скользнул к ее языку. – Леди, это была бы несправедливая дань вашим прелестям, к сожалению, уже не слишком юным, но все же еще неотразимым. – Отодвинувшись назад, он оглядел ее пристальным опаляющим взглядом. Ее юбки были по-прежнему задраны, и он хорошо видел предмет своего вожделения. – Нет, мне нужно не золото, а кое-что поценнее.

Его рука легла на ее живот.

– Я хочу слышать ваши стоны, ваши крики. Но прежде всего хочу слышать ваши мольбы.

Какой-то миг Констанс боялась, что лишится сознания. Еще никогда она не чувствовала подобного унижения.

– Не смейте прикасаться ко мне!

– Милая графиня, – шепнул он ей на ухо, – это не то, что я хочу от вас слышать.

Ее обнаженные ноги овевал холодный воздух. По-прежнему неистовствовала гроза, на крышу шатра низвергались струи дождя.

Его пальцы безжалостно проникали в ее самые чувствительные места, гладили, ласкали, возбуждали, доводили до исступления.

Констанс тщетно пыталась молиться. Она просто не могла поверить, что с ней, именно с ней, происходит такое. Прижав ее к столу, он делал с ней все, что хотел, и она никак не могла остановить его. Чтобы не упасть, она схватилась за его руки.

Тем временем его пальцы нащупали самую чувствительную точку. Умелые прикосновения к ней заставили Констанс вскрикнуть. Он навалился на нее. Его губы, еще недавно такие холодные, теперь обжигали ее. Констанс пошатнулась и чуть было не упала. Она почувствовала, что он весь дрожит. Происходило что-то непостижимое. В его поцелуе как будто полыхала молния. Он глухо застонал. Когда он отстранился, она заметила, как тяжело он дышит.

– Я… – хрипло проговорил он. И вдруг прижался головой к ложбинке между ее грудями.

Она ошеломленно смотрела на подрагивающую под порывами ветра крышу шатра. С того момента, как его руки притронулись к ней, она была совершенно беспомощной, в плену каких-то необъяснимых, но непреодолимо сильных чувств. «Оказывается, безумен не только он», – всхлипнув, подумала она. Тем временем его губы ласкали ее ноющие соски.

Констанс была как будто не в себе. Не видела ничего, кроме его золотистой кожи, покрытой капельками влаги. Не осознавая, что делает, она сама подалась к нему. Видимо, расценив это движение как приглашение, он стал торопливо стягивать с себя штаны.

Он поднял голову, и она увидела его сверкающие глаза. В нем сидит сам дьявол, ужаснулась она, он принуждает ее отдаваться ему вопреки своей воле. Он нагнулся, и его горячий влажный рот принялся слегка пощипывать ее груди, посасывать и теребить соски. Она почувствовала, как между ее ног запылало нестерпимо жгучее пламя. Констанс закусила губы, чтобы не закричать.

Господи, ведь именно этого он и добивается. Чтобы она кричала. Молила его. Но, невзирая ни на что, ее вышедшая из повиновения плоть неудержимо тянулась к нему.

– Тсс. – Он нагнулся, теснее прижался к ней. Она почувствовала прикосновение его упругой и твердой плоти. – Вы сама сладость, графиня, сама сладость, – зашептал он. – Я так хочу услышать ваши стоны.

Он крепко поцеловал Констанс в щеку, щекоча ее своей бородкой.

– Я так хочу слышать ваши мольбы. Не заставляйте же меня ждать, – шепнул он ей на ухо.

Констанс пробормотала что-то нечленораздельное и попробовала прижаться к нему бедрами. Он тихо что-то проворчал. Она была в таком исступлении, что даже не расслышала его слов. Он отодвинулся, его пальцы углубились в ее теплое тело, затем выскользнули наружу. И в следующий миг он был уже внутри ее.

Она вся напряглась.

– Расслабьтесь, – проронил он сквозь сжатые зубы, – и я не причиню вам боли.

Войдя в ее тело, он начал с возбуждающей медлительностью двигаться взад и вперед, одновременно целуя ее лицо, глаза, губы, покусывая мочку уха. Жарко пылающий стан Констанс изгибался в такт его движениям.

Стол под их тяжестью затрясся, на пол посыпались листы бумаги. Огонек свечи заколыхался. До нее как будто со стороны донеслись ее собственные громкие стоны. Она смутно сознавала, что они могут разбудить ее детей, но ничего не могла с собой поделать, необыкновенная острота ощущений лишала ее рассудка. Ее всю, с ног до головы, захлестывал небывалый экстаз. Глубоко вздохнув, она что-то пробормотала, сама не понимая что. В каком-то диком исступлении он осыпал ее ласковыми словами, шептал горячо и страстно.

Констанс запустила пальцы в его спутанные мокрые волосы. Прижимаясь к нему, всхлипывала, переполненная какими-то до той поры неведомыми ей чувствами. Наконец он начал содрогаться. И в то же самое время экстаз, который испытывала Констанс, достиг своего пика. Ее затопил необычайный восторг. Забыв обо всем, она тоненько вскрикнула. Крепко обхватив ее руками, он протяжно застонал.

– Мама!

После секундного промедления, тяжело дыша, они оторвались друг от друга. Он смотрел на нее, на ее мучительно искаженное ангельское лицо. Констанс соскользнула со стола на пол.

– Мама, что случилось? – спросила Оди.

Мгновенно придя в себя, он натянул бриджи.

Стоя на коленях, Констанс подняла голову. Она увидела, как он, слегка пошатываясь, подошел к пологу шатра, откинул его и тут же исчез.

– Мама! – Из-за занавеса выглянуло серьезное продолговатое личико Оди. – Почему ты не ложишься?

Констанс попробовала подняться, но трясущиеся ноги не держали ее. Болезненная дрожь сводила бедра, покрытые липкой жидкостью, его семенем. Оди смотрела на расстегнутый лиф ее платья.

– Я как раз начала раздеваться, – проговорила она каким-то странным, не своим голосом. – Задела стол и теперь ищу упавшие перья.

Ползая по полу, она нашла перья. Казалось, это делает какая-то другая женщина, а не она сама. Ее душа и тело были все еще переполнены чувственным жаром. «Странно, что я не плачу», – смутно удивилась она.

Схватившись за край стола, Констанс поднялась наконец на ноги.

– Ложись спать, – сказала она дочери. – Вот только погашу свечу и приду к тебе.

– Миледи Констанс! – послышался снаружи встревоженный голос Эверарда.

Не дожидаясь ответа, он быстро вошел внутрь. По пятам за ним следовал Жерве.

– С вами все в порядке, миледи? – Он быстро обшарил глазами шатер, сразу же заметил валяющиеся на полу отчеты и пролитые чернила. – Что у вас случилось?

Констанс повернулась спиной к свету. Не хватало еще, чтобы все знали о происшедшем. В таком положении Эверард не может видеть ее лицо. Если он его увидит, то сразу поймет все, глаз у него острый. Ноги у нее дрожали, и ей пришлось пододвинуть табурет и сесть.

– Я раздеваюсь и собираюсь лечь. – Утраченное самообладание вернулось к ней. – Но почему… почему вы врываетесь в мой шатер?

– Пленники бежали. – Все еще не удовлетворенный, он продолжал обыскивать взглядом шатер. – Пока мы возились с лошадьми, они каким-то образом освободились от цепей и бежали. Вряд ли мы сможем найти их в такую грозу, да еще в этом густом лесу.

Констанс притянула к себе Оди, крепко ее прижала.

– И женщина тоже?

– Они оба. – Эверард выжидал, положив руку на меч. – В этом лесу мы были не одни. Я осмотрел фургон, совершенно очевидно, что все цепи были перепилены. Тот, кто это проделал, удачно выбрал время.

– Да, – рассеянно ответила она. Констанс хотелось побыть одной. В ее душе царило полное смятение, нервы были на пределе. Разбуженная плоть все еще продолжала бунтовать.

Подобное случилось впервые в ее жизни, впервые она познала истинную тайну отношений между мужчиной и женщиной. Даже закрывая глаза, она видела склоняющееся над собой лицо светловолосого пленника. Снова ощущала его в своем теле.

Господи, она не должна думать об этом, не должна!

Эверард жестом велел молодому рыцарю выйти.

– Но почему они так старались освободить его? – сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней. – Кого может интересовать простой трубадур, кроме тюремщика? Для кого и создана тюрьма, как не для таких, как он?

8

Наутро, когда колонна ехала по раскисшей дороге через лес, рыцари обсуждали бегство пленников. Не обошлось без споров. Англичане утверждали, что даже впотьмах видели смытые впоследствии ливнем отпечатки копыт доброго десятка верховых лошадей. Остальные возражали. Наверняка это были какие-нибудь объявленные вне закона разбойники и бродяги, охотившиеся за их лошадьми.

Эверард строго наказал своих людей, наложив на них, к их негодованию, крупные штрафы.

Рыцари недоумевали. Даже если у пленников и были сообщники, каким образом эти люди сумели прокрасться мимо пикетов, обрезать уздечки привязанных лошадей, скрутить двух охранников и, самое трудное, распилить тяжелые ножные кандалы и наручники? Все это означало, что они подготовились заранее и, естественно, запаслись надлежащим инструментом. Нападение было, несомненно, предпринято для освобождения пленников.

Констанс – она все еще никак не могла прийти в себя – пропускала мимо ушей все эти разговоры. Ни сам Эверард, ни его помощник почему-то не приказывали, чтобы все замолчали. На протяжении многих миль рыцари продолжали спорить о том, почему было приложено столько усилий, чтобы освободить бродячего трубадура и колдунью с диких валлийских холмов.

Констанс выбрала себе место в самой середине колонны, где чувствовала себя в относительном уединении, но в ее душе по-прежнему царило смятение. Плохо, конечно, что она лишилась двух пленников, в качестве особой милости доверенных ей приором Мелькланом, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что произошло с ней.

Все утро ее не покидало опасение, что, возможно, кто-нибудь что-нибудь слышал, несмотря на грозу, и догадывается, что могло произойти в шатре. Если случившееся получит огласку, ее и без того сильно подмоченная репутация может еще больше пострадать. Она и так уже печально известна чуть ли не по всей стране как женщина, получившая от короля разрешение не выходить замуж в течение трех лет. Каждый день церковники обличали в своих проповедях присущее, как они считали, женщинам животное вожделение. Наверняка найдутся и злые языки, которые будут говорить, что она сама зазвала пленника к себе.

Чтобы выяснить, есть ли свидетели ее ночного безумства, Констанс наблюдала за едущими близ нее рыцарями. Никто не смотрел на нее как-то по-особенному, за исключением Эверарда, который время от времени поглядывал на нее со странно непроницаемым выражением лица.

Наконец Констанс велела няне подать ей Беатрис. Она посадила дочь на седло перед собой, слишком поздно заметив, что няня дала девочке медовых лепешек, чтобы ей было чем заняться в дороге.

– Ешь, мама. – Свернув лепешку трубочкой, Беатрис стала совать ее в рот матери, заодно перепачкав ей щеки липким медом.

– Не сейчас, доченька. – Констанс вновь почувствовала, как в ее глазах набухают слезы. Она нагнулась, чтобы спрятать лицо в волосах дочери.

Господи, то, что с ней произошло, никак нельзя назвать изнасилованием. Честно говоря, все случилось с ее молчаливого согласия. Да, люди считают ее бесчувственной гордячкой, но она женщина, такая же слабая, как и любая другая. А найдется ли среди них настолько бесчувственная, которая легко отнесется к насилию, учиненному над ее телом? Ведь, в конце концов, это все же было насилие.

В этих своих размышлениях она не улавливала никакого смысла. После того как пленника освободили, – кто бы ни были эти люди, его освободившие, – естественно было бы предположить, что он как можно скорее покинет вражеский лагерь. Вместо этого он пробрался к ней в шатер, чтобы отомстить за все им перенесенное.

Стало быть, это была месть. Месть Эверарду и тюремщикам, нещадно его избивавшим по всякому поводу и вовсе без повода. Она с трудом сдержала крик, рвавшийся из глубины ее души. Подумать только, что он решился напасть на нее. Но ведь он сущий безумец. Зная, что ее охраняет отряд в сто рыцарей, все же посмел прокрасться в шатер и овладеть ею, не боясь, что его схватят.

– Пожалуйста, мама, – настаивала Беатрис, суя лепешку между губ Констанс. – Съешь, мама. Она очень вкусная.

Констанс посмотрела на дочь. «Клянусь Крестом, если только найду, я убью его», – решила она.

«Я хочу слышать ваши стоны. Хочу слышать ваши мольбы».

Почувствовав, что ее мутит, она крепко стиснула губы. От одной мысли о том, что случилось, ее начинало тошнить. Она и в самом деле кричала, как он предсказал, в угаре страсти? Пресвятая Мать, она даже не помнит этого. Но она хорошо помнила, как в мерцании свечи поблескивало его мокрое от дождя тело. Нельзя отрицать, у него есть какая-то власть над ней. Она была беспомощна, как птица в когтях охотничьего сокола. Констанс мысленно видела его лицо, ощущала его прикосновения к самым интимным местам, слышала его тихие насмешливые слова.

Почему она не позвала на помощь?

Констанс уже в сотый раз повторила себе, что в такую грозу это было бы бесполезно, все равно никто бы ее не услышал. Она только разбудила бы и смертельно напугала своих дочурок. Именно об этом она подумала, когда он проник в нее, воспламеняя своими чувственными ласками. Этот мужчина – настоящий змей-искуситель, до тонкости изучивший искусство соблазна. Точно такой же змей изображен в молитвенной книге Оди. А она, Констанс, оказалась глупой, простодушной женщиной, которая так легко попалась в ловушку. Какой это позор – отдаться, дрожа от страсти, незнакомому мужчине, словно служанка, припертая к стене каким-нибудь наглецом. «Или к столу», – подумала она, чувствуя, как дрожат ее губы.

– Смотри, мама, – Беатрис похлопала ее по щеке липкой ручкой, – Эверард возвращается.

Когда он подъехал поближе, Констанс сердито приказала:

– Велите вашим людям придержать языки. Я уже сыта по горло их болтовней.

Он удивленно покосился на нее, но ничего не сказал, притронулся пальцами к шлему и отъехал. Она подозвала к себе одну из нянь – Уму. Когда девушка подбежала, Констанс передала ей Беатрис. Дочь возмущенно запротестовала, говоря, что хочет ехать на лошади. Не обращая внимания, Констанс развернула свою кобылу и заняла место за отцом Бертраном и его помощником – братом Эландом. Рыцарский арьергард ехал за ее спиной.

«Наконец-то я смогу побыть в одиночестве, – подумала она. – Если я не подавлю наконец эти назойливые мысли, я, чего доброго, разревусь. Ничего, все будет в порядке, – успокоила она себя. – Ведь никто ничего не знает».

День выдался ясный и ветреный. Стало гораздо холоднее. На Констанс был плащ из оленьей шкуры, подбитый куньим мехом. Низко надвинутый капюшон закрывал почти все ее лицо.

Выбоины на дороге тонули в воде, и ноги лошадей были по самые колени забрызганы грязью. Этот ливень был для иссохшей земли настоящим благом, но грозы было недостаточно, чтобы ликвидировать последствия засухи. Только если выпадут еще дожди, можно будет посеять озимые.

Констанс заерзала в седле. Низ живота у нее болел. Давно уже она не была близка с мужчиной, да еще с таким сильным и темпераментным. И тут вдруг она подумала: «А что, если я уже ношу в своем чреве его ребенка?»

Констанс вздрогнула от ужаса. Одна мысль, что она могла зачать от какого-то безымянного бродяги, едва не свела ее с ума. Ведь она не кто иная, как графиня Морле, лично просившая короля Генриха, чтобы он даровал ей хотя бы временное освобождение от замужества.

Она постаралась подавить охватившую ее панику. Нет ни малейшего сомнения, что, если она обманет доверие короля, наказание последует самое жестокое. Он засадит ее в темницу или пожизненно заключит в монастырь. «Ну, нет, все будет в порядке, – в отчаянии постаралась она себя успокоить. – Все должно быть в порядке. Во всяком случае, еще слишком рано, чтобы беспокоиться».

Констанс поклялась себе, что то, что совершил с ней этот безумец, навсегда будет похоронено в глубинах ее души. Да хранят ее небеса, она даже не может исповедоваться в этом грехе, ей придется держаться подальше от своих исповедников. И если и это тоже грех, ей предстоит гореть за него в преисподней.

Она взглянула на обоих церковников, едущих перед ней на своих мулах. Брат Эланд высказывал предположение, что колдунье и безумному мужчине удалось бежать благодаря тому, что это было в канун Дня Всех Святых, языческий праздник, и на помощь колдунье пришли такие же дьяволицы, как и она сама. Писец был еще совсем молодым, серьезным парнем с белобрысыми волосами, сыном крепостных из Линкольншира.

Молодой французский образованный монах, отец Бертран, фыркнул:

– Что за чушь! Это были всадники, которые под прикрытием грозы пробрались в наш лагерь, перерезали уздечки привязанных коней, чтобы, пользуясь общим смятением, сделать свое дело. Так говорят все рыцари, неужели ты не слышал? Что до колдуньи, то кому нужна эта глупая валлийская женщина, почитающая за божество скалы и деревья?

– Ее похитили такие же, как она, дьяволицы, – настаивал духовный брат. – Они забрали ее, чтобы вместе с ней творить свои нечестивые обряды возле праздничных костров. Да и безумца похитили они. Ведь ведьмы и безумцы – одного поля ягоды.

Отец Бертран снова фыркнул:

– Никакой он не безумец. Я знаю его еще по Парижу, мы вместе учились в коллеже при Нотр-Даме.

– Вы знаете его? – раскрыв рот, переспросил писец. – Вы хотите сказать, что знаете пленника, но никому об этом не сообщили?

Духовник пожал плечами:

– Для чего бы я это сделал? Сенред сильно изменился, в нем не осталось ничего от того студента, которого я некогда знал. Тогда его звали le beau, красавцем. Ты же сам видел, как он выглядит – настоящий золотоволосый Аполлон. Он выделялся среди всех своим блистательным умом и горячим характером. Мы все ревновали к нему Пьера Абеляра, особым благорасположением которого он пользовался. Сначала даже думали, что он amour Пьера. Позднее мы, однако, узнали, что Абеляр отнюдь не охоч до мужского пола, ибо когда он влюбился, то влюбился в эту распутную девку – монахиню из Аржантея. И вот тогда, да убережет нас всех от греха Иисус, все в его жизни пошло прахом.

– Втюрился в распутную девку? – Духовный брат вытаращил глаза. – И кто же этот Абеляр?

Монах остановил взгляд на подъезжающем к ним рыцаре.

– Кто такой Абеляр? Пречистая Мария, совсем запамятовал, что мы находимся на дальней окраине христианского мира, в этой варварской стране, где царит невежество.

– Но я что-то слышал о нем, – попробовал оправдаться его собеседник. – Не помню только, на каком поприще он прославился.

Несколько мгновений отец Бертран хранил молчание.

– Кто такой Абеляр? Бог, вот кто такой Абеляр! Когда я учился в Париже, молодой нотр-дамский магистр был в самом расцвете славы. Своими черными кудрями, стройным могучим телом он привлекал всеобщее внимание. Тогда ему еще только шел четвертый десяток, но этот сын бретанского рыцаря, его первенец, имевший все наследственные права, но отвергнувший оружие ради философии, был уже прославленным ученым.

– Я слышал о нем, – сказал брат Эланд. – Только не сразу смог вспомнить. Философ Абеляр.

Отец Бертран даже не расслышал его слов.

– В те времена мы толпились в своих аудиториях, сидели везде, даже на подоконниках. Всякий, кто бывал в Иль-де-Франс и видел коллежи Нотр-Дама, не мог не замечать школяров Абеляра, сидящих, словно вороны, на подоконниках. Их зады торчали на всеобщее обозрение. На его лекции собиралась такая уйма народу, что это была единственная возможность послушать его. Бог свидетель, мы все слушали его как зачарованные. Великий учитель, великий оратор, великий ум нашего времени. Это сказал сам папа.

Последовала недолгая пауза.

– Но теперь некоторые называют Абеляра воплощением Люцифера, – пробормотал монах. – Ум поистине великолепный, но познать Бога можно только слепой верой, а не проповедуя власть ума и учение Аристотеля. Церковь порицает такой подход к религии. Они уже заставили его сжечь последнюю книгу.

– Распутная девка, монахиня, – повторил брат Эланд.

Повернувшись, отец Бертран посмотрел на него.

– Но в то время она была всего лишь послушницей, кажется, так там называют девушек, готовящихся к поступлению. Она племянница Фулберта, каноника кафедральной школы. Аржантейский же монастырь пользуется большой популярностью и принимает только девушек из хороших семей. Монахини делают воспитанницам некоторые послабления, например, разрешают иметь своих пони или птиц.

Отец Бертран обвел взглядом поля:

– Элоиза, разумеется, была очень хороша собой, хотя монахини превозносили ее не столько за красоту, сколько за ученость. Семнадцатилетняя девственница, изучающая греческий и древнееврейский языки, творения римского историка Тита Ливия, поэта Овидия и других, с неотразимой силой влекла к себе такого мужчину, как Пьер Абеляр. Он уже не раз похвалялся своим целомудрием, а почему бы и нет? Пьер был одарен необычайно, можно сказать, сверх всякой меры. Он, несомненно, был на вершине славы. И надо же было такому случиться, что его погубила женщина.

Писец в смущении почесал затылок.

– И этот убежавший пленник был его учеником в Париже?

Все это время Констанс почти не прислушивалась к их беседе. Но дважды повторенное слово «пленник» проникло в ее мысли. Ведь они говорят о беглеце-пленнике, который, оказывается, как это ни удивительно, был школяром, и ее новый духовник знает его еще с тех пор.

Она подъехала на своей кобыле поближе к ним и вся обратилась в слух. Ей просто не верилось, что французский священник из монастыря Святого Ботольфа в самом деле знал человека, который вчера овладел ею. Вероятно, она что-то не так поняла. Заговорить с ними она не решалась. Только внимательно слушала.

– Я ничуть не сомневаюсь, что Сенред безумен, – говорил отец Бертран. – А рассудка своего он лишился от любви к Пьеру Абеляру. Мы все его боготворили. В тот вечер, когда его постарались ниспровергнуть, начались беспорядки.

Он перешел на шепот, и Констанс уже не могла его слышать, расслышала только то, что сказал духовный брат.

– Мы все как будто сошли с ума, – продолжал отец Бертран. – Новость распространилась по всему Парижу. Школяры Абеляра, все школяры Нотр-Дама, устроили на улицах настоящий бунт. И предводителем был Сенред. Когда я увидел его тогда, обезумевшего от горя, я заподозрил, что он и в самом деле рехнулся. Он и другие любимцы Пьера Абеляра рыскали по улицам, ища Фулберта и его слугу. Слугу они нашли. Вряд ли ты захочешь знать, что они с ним сделали.

«Боже правый, о чем они говорят?» – подумала Констанс. О Пьере Абеляре она знала немногое, и то смутно, помнила только, что у него была нашумевшая любовная история с какой-то молодой девушкой из монастыря. Об этом она слышала еще в детстве, тогда это преподносилось как парижская сплетня. Бертрада, долго жившая среди монахинь, вероятно, знает об этом гораздо больше. Но то, что его зовут Сенредом и что он учился в Париже, явилось для нее полнейшим откровением.

Руки у нее дрожали. Их тихое невнятное перешептывание доводило ее до бешенства. Если она что-нибудь и слышала, то только изумленные восклицания писца.

Наконец отец Бертран сказал:

– Если Сенред избрал бродячий образ жизни, то это вполне естественно. Говорят, что он покинул Париж в совершенно невменяемом состоянии, с разбитым сердцем, что он проклинал бога за ту участь, которую он ниспослал его кумиру.

Его собеседник что-то произнес в ответ. Монах пожал плечами.

– Кто может сказать? Сенред был и, видимо, остается одаренным поэтом. Абеляр высоко ценил его стихи. И, видит господь, он наделен ярким талантом. Эти двое – из одного теста. Однажды мне довелось видеть, каким буйным темпераментом обладает Сенред. В нем нет и следа истинной христианской кротости. Как и в Абеляре, кстати сказать.

Молодой человек пристально уставился на него.

– Вы испытывали к нему антипатию?

Отец Бертран пожал плечами:

– Можно ли испытывать антипатию к другому богу? Даже поверженному, утратившему рассудок? Я отнюдь не желаю ему зла. Да хранят ангелы душу Сенреда, где бы он ни блуждал.

Констанс откинулась в седле.

Отец Бертран и его юный друг разговорились о философии, религии и вряд ли вернутся снова к интересующему ее человеку. В досаде она прикусила губу. А если попробовать их расспросить, делать это надо очень осторожно, да и навряд ли они скажут все. Ей, женщине, не подобает интересоваться публичными церковными скандалами. Отец Бертран будет только рад возможности осудить ее.

С самого пробуждения у нее болела голова, теперь эта боль еще больше усилилась. До Баксборо оставался всего один день пути. Во всяком случае, они не будут ночевать у дороги или в лесу. Она уже сказала Эверарду, что на ночлег они остановятся на постоялом дворе в деревне Роверли.

На глазах у нее, помимо воли, навернулись горячие слезы. «Должно быть, я сильно переутомилась, – сказала себе Констанс, – пора уже перестать хныкать… Ах, если бы сейчас я могла быть дома!»

К ее кобыле подбежала Ума, схватилась за стремя.

– Миледи! – Няня с трудом переводила дух. – Малышку стошнило, она зовет вас.

И зачем только эти дуры, черт бы их побрал, пичкают детей лепешками на меду! Кончиками пальцев Констанс смахнула с глаз предательскую влагу и повернула кобылу в сторону фургонов, где ехали няни с детьми.


Недалеко от этого места в переплетении света и теней от листьев стояли двое мужчин, рассматривая вереницу конных рыцарей.

– Как они могли потерять его? Мы сказали им, что они найдут его в Кидгроувском лесу, тут они его и нашли. Ничего большего мы сделать не можем. По крайней мере, за ту сумму, что нам уплатили.

Второй мужчина был явно обеспокоен.

Солнце высвечивало сверкающие кольчуги рыцарей и покачивающиеся в неподвижном воздухе пики с белыми флажками.

– Они говорят, что, раз уж мы потеряли его во время грозы, когда он бежал, мы же должны отыскать его снова.

Другой возмущенно прокаркал:

– Должны отыскать его снова? Только потому, что они не смогли его удержать? Послушай, у нас с тобой есть куда более важные дела, чем таскаться за каким-то певцом по лесам. – Он изо всех сил ткнул локтем в бок своего спутника. – Иди, скажи им, что ты можешь говорить на их языке. Если они хотят получить его опять, пусть платят по новой.

Рыцарь в остроконечном шлеме с белыми перьями выслушал их в полном молчании. Затем тронул своего большого коня. За ним последовали его спутники, все в красивых стальных кольчугах и остроконечных шлемах, с надетыми на доспехи простыми белыми туниками.

Второй мужчина хотел было что-то сказать, но могучий предводитель рыцарей поднял свой бронированный кулак.

– Шакалы, – презрительно обронил он на гортанном французском языке.

Сунув руку за пазуху, он вытащил кожаный мешочек с монетами. Долго он смотрел на него своими бледно-голубыми глазами и наконец бросил мешочек к их ногам.

– Найдите его, – сказал он.

Как по безмолвному сигналу, рыцари за его спиной развернулись и поскакали прочь.

Первый мужчина, нагнувшись, подобрал мешочек, открыл его и высыпал монеты на ладонь.

– Достаточно? – спросил его напарник.

– Больше чем достаточно, – последовал ответ. Повернувшись, он проследил взглядом за удаляющимися рыцарями. – Если бы денег было мало, я послал бы куда подальше этих молчунов. Уж больно они задаются.

Его напарник упер руки в бока.

– Ну что ж, – вздохнул он. – Дело сделано. С чего начнем?

Возносит счастье и свергает счастье

Счастливых, а равно и несчастливых,

И рока не откроет нам никто.

Софокл. «Антигона»[4]

9

В большом зале было холодно. В камине не зажигали огня, но под столом была установлена жаровня с углями, чтобы сидевшие за ним люди: Констанс, брат Эланд, бейлиф и управляющий поместьем Баксборо, бывший рыцарь, лишившийся одной руки во время крестового похода, – могли хоть чуточку согреться. Многие из собравшихся на заседание суда даже не потрудились снять свою верхнюю одежду и так и стояли в тяжелых мехах и овечьих тулупах.

За окнами было сумрачно. Зал освещался охапками дымящего и не слишком-то приятно попахивающего камыша. Все время приходили какие-то люди, что-то шептали на ухо своим родственникам и уходили. Расслышать и без того, кстати сказать, достаточно путанные свидетельские показания в таком шуме было трудно. Большинство свидетелей говорили на местном диалекте, который достаточно хорошо понимали лишь Констанс и брат Эланд. Кое-кто – надсмотрщики и вассалы-рыцари – общались на французском языке. Отец Бертран делал для себя кое-какие заметки на церковном латинском языке. Им надо бы всем говорить по-валлийски, невольно подумала Констанс. К счастью, Баксборо находится слишком далеко на востоке.

Констанс подвинулась поближе к жаровне и запахнула свой меховой плащ на коленях. Для долгого судебного заседания она надела шерстяную тунику, несколько пар нижнего белья, свободный жакет из кроличьего меха и такую же теплую меховую шапочку. Судя по одежде то и дело входящих людей, на улице все еще валил густой снег. В глубине зала кто-то надрывно кашлял, напоминая всем, что до весны им еще придется переболеть разными простудными болезнями.

Слушалось прошение разрешить брак между дочерью кузнеца из деревни Неверсби, входящей во владения Констанс, и молодым егерем из охотничьих угодий рептонского шерифа. Дородный староста Неверсби долго и нудно говорил о том, что англичане не одобряют разделения на классы, которое принесли с собой нормандцы.

Констанс потирала замерзшие пальцы, жалея, что не надела рукавиц. Брат Эланд, когда не писал, зажимал руки между коленями, пытаясь согреть их.

Констанс внимательно рассматривала хорошенькую девушку со свежей гладкой кожей и темно-каштановыми волосами. Одета девушка была в плащ на кроличьем меху, с откинутым назад капюшоном. В открытый ворот можно было видеть домотканое платье и передник. Молодой егерь, рожденный, по словам бейлифа, нормандским крепостным, был привезен Констанс из Нормандии, чтобы охранять охотничьи угодья шерифа. Он был высоким, широкоплечим, красивым парнем с шапкой кудрявых черных волос. И угораздило же его посвататься к дочери свободного человека из чужих владений. «Любопытно, как они повстречались», – подумала Констанс.

Бейлиф как раз говорил, что рептонский шериф так и не дал своему егерю разрешения жениться на девушке из чужих владений.

Пока говорил бейлиф, охотник метнул быстрый взгляд на дочь кузнеца.

«Она в тягости, – промелькнуло в уме у Констанс. – И он, естественно, беспокоится за нее».

Пресвятая Мария, повод для беспокойства, что и говорить, достаточно веский.

Судя по заслушанным показаниям, не было никакой возможности соединить в браке дочь кузнеца с пригожим егерем. Даже будь у нее такое желание, она не могла бы выкупить его.

В ходе заседания уже упоминалось, что, если шериф все же разрешит им жениться и дочь кузнеца сможет покинуть Неверсби, выйдя замуж за виллана, тогда и она сама тоже будет принадлежать шерифу.

Присутствующие подняли негодующий шум. Позволить дочери кузнеца потерять свободу? Да никогда. Судя по толчее, в зале присутствовали все жители деревни, и все они были полны решимости не допустить ничего подобного.

Уже одно то плохо, что жительница их деревни перейдет жить в Ледборо, во владения другого господина, но еще хуже, что при этом она станет нормандской крепостной. Все они с негодованием отвергали нормандский закон, который не позволял вилланам не только владеть каким-либо имуществом, но даже распоряжаться собственными детьми. В глазах сельчан положение вилланов почти не отличалось от рабства. Англичане ненавидели нормандские законы.

Управляющий Банастр наклонился к Констанс и сказал, прикрываясь ладонью:

– Мы не можем взять к себе этого парня, миледи. Наверное, ему придется жениться на той девушке, которую подберет ему шериф.

Констанс опустила глаза на столешницу, размышляя о дочери кузнеца и о том, в самом ли деле она в тягости. Невольно она задумалась о своем собственном положении.

В ноябре у нее не было месячных, шел уже декабрь, а задержка продолжалась. По утрам, когда служанки еще не просыпались, в полном отчаянии Констанс раздевалась и, невзирая на прохладу, начинала обследовать свое тело.

Она не понимала, в чем дело. Такая длительная задержка могла означать только одно, но ее груди не увеличивались в размерах, а живот оставался таким же плоским. Ни разу она не испытала приступа тошноты или головокружения.

Констанс знала, что есть женщины, к которым она может обратиться за советом. Например, ее старая няня, которая ухаживала за ней с самого рождения. Но она не могла заставить себя откровенно рассказать о том, что случилось. Что, когда она возвращалась из Морле, ее изнасиловал беглый пленник, безумный бродячий певец, и что, кажется, она зачала от него.

Все окружающие замечали, что она в последнее время пребывает в плохом настроении, то и дело поднимает шум из-за всяких пустяков. По ночам ей снилось, будто король Генрих заключил ее в темницу под своей Белой башней, мрачное подземелье, наподобие тех, что находятся в замке Морле. Вокруг нее полная темнота, шныряют крысы. И, кажется, все на свете о ней забыли. Тюремщики, не говоря ни слова, просовывают ей еду в окошко в деревянной двери. Ничьих лиц она не видит. Ее терзают полное одиночество, угрызения совести, она остро ощущает свой позор. Просыпалась она каждый раз вся в слезах.

Снилось ей также, будто король приказал заточить ее в монастырь. Во сне она слышала заунывные молитвы, и ее тело пронзала дрожь отчаяния.

Висела над ней и еще худшая угроза – лишиться своих детей. Иногда во сне Констанс садилась с дочерьми на корабль, идущий в Данию. Либо собиралась отплыть на юг, в Испанию или Италию. Но каждый раз, перед самым отплытием, появлялись королевские рыцари и отнимали у нее дочерей.

После таких кошмаров Констанс просыпалась вся в поту. С какой радостью вонзила бы она кинжал в самое сердце виновнику ее горя. И ей все равно, что его окутывает тайна, что он, видимо, много перестрадал в своей жизни. Она только хочет расквитаться с ним за все, что он сделал. И за последствия этого.

Но были и другие сны, признавала она с глубоким чувством вины. Сны о нем. Вспоминая об этом, она густо краснела от стыда.

Однажды Констанс приснилось, будто она танцует перед ним обнаженной.

Он лежал на диване, также совершенно обнаженный. Заложив руки за голову, он не спускал с нее взгляда. На меховом покрывале его могучее тело отливало золотистым цветом, а напряженное мужское естество поражало своим необычайным размером.

Неистово звучала какая-то дикая музыка. В своем танце она вытворяла что-то невероятное, даже перед своими мужьями она не решилась бы повторить такое. Даже перед этим развратным де Эйвилем. Она вся изгибалась, замирая в сладострастных позах, бесстыдно дразня и распаляя его. Держа руки высоко над головой, она медленно поворачивалась и так чувственно покачивала бедрами, что он не мог удержаться от стонов. Затем она приближалась к нему и терлась о его раскрытые губы бутонами своих сосков. А он…

– Миледи!

В зале звучали сердитые голоса. Констанс с трудом вернулась к действительности. Два человека шерифа крепко держали молодого егеря, который рвался к своей возлюбленной.

– Она говорит, что пойдет с ним, – сказал управляющий. В стоявшем вокруг него шуме ему пришлось повысить голос: – Рептонский шериф великодушно разрешит им пожениться, если они отдадут своего первенца ее отцу, кузнецу. – Наклонившись, он вопросительно посмотрел на нее: – Миледи…

Констанс обвела взглядом зал, откуда ее все это время далеко уносили похотливые видения. Впечатление было такое, будто она зачарована.

Эти люди хотят, чтобы дочь кузнеца отдала своего первенца. Пречистая Дева, Констанс никогда не отдала бы ни Оди, ни Беатрис. Такое надругательство над материнским чувством может прийти в голову только мужчинам.

Она подняла руку, призывая к молчанию. Сразу же стало тише. Во всяком случае, крики в глубине зала прекратились.

– Виллан… – Силы небесные, в своих бурных чувственных переживаниях она забыла его имя. – Где он родился? На нормандских землях?

Бейлиф был в явном замешательстве.

– В Кутансе, миледи.

– И стало быть, – продолжала она допрашивать, – он приписан к землям шерифа в Кутансе? Бейлиф кивнул.

– Итак, во Франции он крепостной. – Она остро чувствовала устремленный на себя взгляд егеря. Девушка также не сводила с нее глаз.

– Миледи, – Банастр наклонился вперед, – может быть…

Констанс жестом велела ему замолчать.

– Скажите мне, бейлиф, каково положение егеря здесь, в наших краях.

Тот ответил с некоторым раздражением:

– Он все равно виллан.

– Я что-то не понимаю. Это ведь не Нормандия – Англия. Приписан ли егерь к каким-нибудь английским землям шерифа?

Бейлиф нахмурился:

– Это к делу не относится. Где бы ни находились земли, здесь или в Нормандии, крепостной все равно крепостной.

– У нас здесь нет никаких крепостных, – выкрикнул староста Неверсби. – Английский закон никого не признает крепостным, всецело принадлежащим своему господину, навсегда приписанным к его землям.

Никто из них, включая и саму Констанс, не знал закона во всех его тонкостях. Ясно было только, что английский закон – это английский закон, а не нормандский. В глубине зала, где стояли вилланы, почувствовалось радостное оживление. Расставленные вдоль стены рыцари Эверарда предостерегающе притронулись к своим мечам.

Бейлиф повернулся к людям шерифа и начал с ними советоваться. На консультацию ушло некоторое время. Пока происходил этот разговор, они стояли спиной к Констанс.

Брат Эланд повернулся к управляющему:

– Как они, по-вашему, поступят?

Однорукий рыцарь неопределенно пожал плечами. Констанс провела ногтем вдоль глубокой царапины на столешнице. Любопытно, гадала она, не встретился ли егерь с дочерью кузнеца на ярмарке в Михайлов день? Если так, то он блуждал далеко от владений шерифа.

Бейлиф повернулся в их сторону.

– Виллан, – сказал он, – вернется в Рептон и никогда больше не появится в вашем поместье, графиня. Он поступит так, как велит ему господин, и женится на крепостной девушке, которую ему выберут.

Констанс задумчиво на него посмотрела:

– Но вопрос еще подлежит дальнейшему обсуждению, бейлиф. Является ли нормандский крепостной таковым же на английской земле? Если он приезжает сюда на какое-то время в качестве сопровождающего своего господина, его телохранителя, я думаю, тут нет особых сомнений.

Бейлиф хотел ее прервать, но она не позволила:

– Однако для тех, кто постоянно здесь проживает, я думаю, действующим является английский закон.

Констанс думала, что этот человек – всего лишь бейлиф шерифа, его господин – всего лишь королевский сборщик налогов, но они почему-то воображают, что могут бросать вызов ей, дочери графа, в ее собственном поместье. Ей вдруг пришло в голову, что они хотят поднажить денег и полагают, что, если будут упорно требовать, чтобы парень женился на их крепостной девушке, она внесет за него выкуп. Хитрый ход. Они знали, что она печется о своих людях. «Интересно, долго ли они вырабатывали этот не слишком-то чистоплотный план», – рассерженно подумала она.

– Ральф не может сейчас жениться на вашей девушке, – сказал бейлиф. – Вот наш ответ на вопрос, если таковой будет задан: никакой женитьбы не будет.

Констанс подперла подбородок ладонью. Все в зале молчали в ожидании того, что она скажет.

– Когда в следующий раз я встречусь с нашим славным королем, – спокойно произнесла Констанс, – который является превосходным знатоком закона и любит разбираться в самых запутанных случаях, я задам ему интересный вопрос: «Является ли нормандский крепостной таковым и на английской земле, и если да, то при каких условиях?»

Бейлиф открыл было рот, но она продолжила: – Король Генрих просто обожает вести ученые дебаты по различным пунктам закона. Возможно, наш всемилостивый и всемудрый король соблаговолит обсудить этот вопрос с вашим господином – шерифом.

Бейлиф явно начинал проявлять беспокойство.

– Как вы совершенно справедливо говорите, наш король Генрих в самом деле знаток закона. – Он обвел взглядом собравшихся. – Мы можем разрешить девушке из Неверсби жить с Ральфом до тех пор, пока шериф не вынесет окончательное решение: считать ли ее после замужества свободной женщиной или нет.

Констанс отнюдь не хотела оставлять последнее слово за рептонским шерифом. И бейлиф хорошо знал, что его господин отнюдь не хочет, чтобы английский король самолично решал подобный вопрос. В последние несколько лет, после смерти единственного сына, Генрих стал совершенно непредсказуемым в своих решениях.

Прикрыв рот ладонью, управляющий Банастр кашлянул. Молодой брат Эланд смотрел на нее с таким видом, будто ожидал, что она вот-вот, прямо у него на глазах, обернется гарпией и вылетит в дверь.

– Я думаю, что для короля это будет интересным развлечением – определить, останется ли дочь кузнеца свободной, выйдя замуж за шерифского виллана.

Нахмурившись, бейлиф ответил не сразу:

– Именно этого и хочет мой господин – шериф.

В задних рядах раздались протестующие возгласы.

– Но это, в конце концов, дело второстепенное, – быстро добавил он. – Женитьба какого-то егеря не представляет особого значения для моего господина. У него хватает других, куда более важных, дел.

Он замолчал, а люди шерифа что-то зашептали на ухо бейлифу.

Банастр тихо сказал Констанс:

– Вы сделали неплохой ход, миледи. Они, кажется, собираются изменить свое решение.

Не ответив ему, Констанс сказала:

– Я думаю, в скором времени мы сможем убедить короля высказать, что он думает по этому поводу. А именно: по поводу браков между свободными женщинами и нормандскими крепостными, живущими в Англии. А также, естественно, и по поводу принадлежности их детей. Для меня и шерифа высочайшее мнение будет иметь особую ценность.

Отец Бертран, сидевший в конце стола, сказал:

– Было ли уже зачитано объявление о предстоящей свадьбе?

Констанс откинулась назад. Бейлиф нехотя обещал, что соответствующее объявление будет зачитано. Она заметила, каким ликующим взглядом одарил Ральф свою возлюбленную.

Отец Бертран записал, что Ральф, егерь рептонского шерифа, через неделю после того, как в церкви будет объявлено о предстоящем бракосочетании, будет обвенчан с дочерью кузнеца Эдит, свободной женщиной из Неверсби. Предполагается, что жить новобрачные будут в Рептоне.

Водя пальцем вдоль царапины на столе, Констанс говорила себе, что не сделала ничего особенного, только померилась умом с бейлифом, а через него и с рептонским шерифом по поводу деревенской свадьбы. Об этом-то и предупреждал ее Жюльен. Когда Ральф женится на своей возлюбленной, они окажутся вне ее досягаемости. И нет сомнения, что в один прекрасный день шериф, человек, никогда своего не упускающий, постарается взять реванш. «Так всю жизнь и буду я сидеть в суде», – со вздохом подумала Констанс, убеждаясь, что ни одно дело не решается окончательно. Но рептонский шериф теперь дважды подумает, прежде чем вновь бросить ей вызов.

Жители Неверсби и люди шерифа покинули зал. Следующим слушалось дело о межевом споре. Констанс не присутствовала ни на одном заседании суда, где не разбирались бы межевые споры. Ее мысли рассеянно блуждали где-то далеко. За спиной появился посланец от Пьера де Жервиля, что, впрочем, ее не удивило.

Нагнув голову, она сказала Мэллори Банастру:

– Вот уж не ожидала, что вести из Морле придут так быстро.

Дождавшись своей очереди, посланец передал ей учтивые пожелания ее вассала Пьера де Жервиля и просьбу прислать как можно больше провизии в Морле, ибо тамошние ее запасы уже истощаются.

– Глупец, – вполголоса сказал управляющий, – несколько недель назад, когда уезжали, вы же оставили ему продовольствие.

Констанс заранее знала, что так будет. Она спросила посланца, что стало с закупленным ею скотом и зерном, но он как будто бы ничего не знал об этом.

У нее не было никакого желания ехать в Морле, да еще на Святки, куда приятнее было бы провести рождественские праздники у себя дома, но выбора у нее не было. Констанс плохо себе представляла, каким образом освободить де Жервиля от некоторых из его обязанностей. Она много раздумывала над этим, но ничего дельного ей в голову не приходило.

Она подозвала к себе Эверарда и расспросила посланца о том, каковы потребности замка. Когда посыльный достал список де Жервиля, начальник рыцарей стоял совсем рядом с Констанс.

– Для такого дела им понадобится весь отряд, – приглушенным голосом сказал Эверард. – Чтобы эскортировать подобное количество продовольствия, да еще во время Святок, ста рыцарей, пожалуй, окажется еще и мало.

О том, чтобы отослать весь отряд с обозом, не могло быть и речи. Констанс вручила список брату Эланду, который начал громко зачитывать его вслух. Он не успел огласить и пяти пунктов, когда Констанс его перебила:

– Матерь божия, да где мы возьмем столько продовольствия? Что он себе думает?

Они переглянулись. В сильном гневе Констанс поднялась и направилась к выходу, оставив Эверарда и управляющего в недоумении и растерянности.

Закутанные в теплые плащи рыцари за дверью подняли мечи в знак приветствия. Видно было, что они сильно замерзли.

Местные жители ушли, ушли и вилланы со своим межевым спором, поэтому надобность в охране отпала. Констанс послала рыцарей на кухню согреться и подкрепиться, и они с радостью подчинились. Она стояла, глядя, как хлопья снега падают на поля вокруг усадьбы. К жердям ограды жался скот. По дороге от Неверсби ехала повозка, возница зябко кутался в воловью шкуру.

Констанс положила руку на живот. Мысль о том, что она, возможно, в тягости, все эти дни не покидала ее. Она ни на миг не забывала безумца, который насильно взял ее в шатре в ту грозовую ночь, не забывала его насмешливых слов, сверкающих глаз.

Любопытно, каково это – иметь от него ребенка. Мальчика. У нее еще нет сына… Констанс резко обернулась, посмотрела на дом. Нетрудно представить себе, что с нею будет в таком случае. Полная катастрофа. Позор, падение. Даже предполагать такое – просто невероятная глупость.


Они намеревались отправиться в Морле дня за четыре до Рождества. В короткое время Эверард набрал пятьдесят рыцарей, а Мэллори Банастр частично выполнил заказ де Жервиля. Но тут прибыл гонец от короля.

Констанс встретила его на ступенях главного дома. Она вместе со служанками убирала большой зал, и руки у нее были испачканы. Констанс вытерла их и развернула свиток, чувствуя неясную тревогу.

Его Королевское Величество Генрих, волей Христовой суверенный властитель всей Англии, повелевает Констанс, графине Морле, прибыть в Винчестер для совместного празднования Святок с ним и его семьей.

Констанс смотрела на гонца, не в силах произнести ни слова.

У нее было такое ощущение, будто сбылись ее худшие предчувствия.

10

– Ты выбрала неудачное время для визита, – упрекнула Констанс аббатиса монастыря Святой Хильды. – Не будь ты моей любимой племянницей, я ни за что не приняла бы тебя.

– Я послала гонца – заранее предупредить вас, – ответила, оправдываясь, Констанс. – И мы привезли с собой свое продовольствие. – Она предусмотрительно сделала это, чтобы монахиням не пришлось кормить ее свиту и полсотни рыцарей.

Вытащив ноги из стремян, она соскользнула на землю. Стоял лютый холод, и она промерзла насквозь. Во дворе монастыря было явно недостаточно места для ее сопровождающих, так переполнено было все кругом каретами, лошадьми, рыдающими женщинами в дорогих платьях и их слугами. Констанс с любопытством огляделась.

– Где твои дети? – поинтересовалась тетя.

– В Баксборо. По велению короля я еду в Винчестер, чтобы провести рождественские праздники с ним и его семьей. – Произнося это, она почувствовала укол боли. Редко путешествовала она без своих девочек. И без Эверарда, который со второй половиной рыцарей отправился сопровождать обоз с продовольствием.

Толпа женщин подалась навстречу одетой в темное даме, которая вышла из часовни. За ней следовала служанка с маленькой пушистой белой собачонкой на руках.

Примиряясь с неизбежным, маленькая аббатиса сказала:

– Скажи своим рыцарям, чтобы они разбили лагерь за монастырской стеной. Дом для гостей переполнен, а жилые помещения у нас строго отделены от тех, что предназначаются для службы. Завтра на церемонию прибудет сам епископ.

Констанс осмотрела двор, затем остановила взгляд на бледной, худой, как тростинка, фигуре в черном строгом платье, какие носят кающиеся грешницы. Она была окружена какими-то женщинами, видимо, своими подругами.

– Глазам своим не верю… Не может быть…

– Может… – нетерпеливо перебила аббатиса. – Диана Доль, графиня Мервик, овдовев, решила стать отшельницей. Завтра во время канонической службы мы посвятим ее в отшельницы.

Выражение на лице тети едва не рассмешило Констанс.

– И собачонку тоже?

Аббатиса пронзила племянницу острым взглядом и кивнула в сторону печальной группы.

– Сейчас как раз и происходит прощальная церемония с Тру-Тру. Поэтому-то они так расстроены.

Она взяла Констанс под руку. Позади них слуги из Баксборо забрали ее вещи, а рыцари расседлали и увели ее кобылу.

– Графиня приносит нам богатые дары, – продолжила аббатиса. – Благодаря ей мы сможем выплатить наши долги епископату да еще и обеспечить себе пропитание на целый год. Пошли. – Она вывела Констанс на середину двора. – Посмотри, какую милую келью построила себе наша дорогая отшельница.

В центре монастырского двора стоял деревянный, свежеоштукатуренный домик, точнее говоря, отшельническая келья. Открытая дверь позволяла видеть скудную обстановку, состоявшую из деревянной кровати, стола, подсвечника, миски и ложки на нем и стульчака с ведром. В дальней стене было большое, со ставнями окно, через которое отшельница могла общаться с внешним миром, принимать еду и подаяния и расточать милосердие и мудрость.

Отшельничество в этом случае отнюдь не означало, как можно было предположить, строгого уединения. Вот только собачек при себе держать не полагалось.

– Отшельничество стало очень модным в последнее время, особенно среди вдов определенного возраста. И особенно на юге. Я думаю, это поветрие продержится месяцев шесть.

Констанс едва не поперхнулась от смеха, еле сдержалась.

– Тсс, – остановила ее тетя, – легкомыслие здесь неуместно.

Констанс посмотрела с вершины холма вниз – туда, где среди оголенных деревьев стоял монастырь Святого Дунстана, в лазарете которого монахи лечили проказу. К этому времени в Англии осталось считанное число таких объединенных монастырей. Нормандские священники относились неодобрительно к монастырям, сохранившим старый англосакский уклад жизни. Монахини и монахи жили в отдельных домах, но нередко выходили на общие работы.

Констанс в сопровождении тети направилась в дальнюю часть двора. Новоявленная отшельница, громко рыдая, прощалась со своей собачонкой. Ей вторил дружный аккомпанемент подруг.

– А вы не опасаетесь, что вас могут выдворить отсюда? – поинтересовалась Констанс.

Тетя пожала плечами.

– Я истратила здесь все свои деньги. Теперь от меня мало пользы. – Заметив озабоченное выражение на лице Констанс, она махнула рукой: – Напрасно ты тревожишься за меня. Не сомневайся, что я рада приветствовать Диану Доль. Прежде чем ей опостылеет святая жизнь, у нас будет уже достаточно денег на наши насущные нужды.

Обе женщины пересекли двор и вошли в дом. Здесь, в главной комнате, топился камин. Они подвинули стулья поближе и сели.

Протянув руку к огню, Констанс откинула назад меховой капюшон. В комнате было не так уж тепло, но все-таки достаточно уютно. На потолочных балках висели связки сушеных трав, наполняя воздух слабым благоуханием.

– Я хочу, чтобы моя старшая дочь получила образование у вас, и приехала договориться об этом, – сказала Констанс.

Ее миниатюрная тетя, сложив руки на коленях, молча смотрела на нее. Ее сверкающие глаза, детское, в форме сердца личико были все еще овеяны духом былой красоты. Глядя на нее, Констанс вспомнила рассказы, ходившие о ее прошлом. По слухам, сестра ее отца была безумно влюблена в друга юности, который, возмужав, отправился в крестовый поход. В его отсутствие ее родители насильно выдали Алис замуж за французского аристократа. Замужество ее продлилось недолго. После смерти сына, еще при жизни мужа, Алис Обиньи приняла религиозный обет.

– Если я правильно помню, твоя дочка еще слишком мала, – ответила тетя. – Мы берем после двенадцати.

– Я хотела бы отдать к вам в школу и мою младшенькую, Беатрис, – сказала Констанс. – Хочу, чтобы они почерпнули у вас все самое лучшее: хорошие манеры, музыку, шитье и вышивание, немного латыни, греческий и древнееврейский… ну, не знаю. И, конечно, арифметику. Ты знаешь, я училась не слишком усердно, но считала всегда хорошо.

Констанс никогда не сожалела, что не училась в монастырской школе. Как у старшей дочери, у нее был свой учитель, старый монах из монастыря Святого Айдана. Но теперь вошло в моду, особенно среди людей знатных, отдавать своих детей в монастырские школы. Аббатиса пристально вгляделась в лицо племянницы.

– Неужели король опять прислал за тобой? – спросила она.

Констанс отвернулась. Ее тетя была хорошей физиогномисткой.

– Король Генрих не видел меня уже довольно долгое время, – осторожно ответила она. – В прошлом году я попросила его…

– Я знаю, – перебила ее тетя. – Ты попросила у него трехлетнюю отсрочку. Можешь не повторять все сначала.

Молодая девушка в рясе послушницы принесла им по миске горячего супа. Тетя взяла миску в обе руки и стала на нее дуть.

Констанс решила, что настал благоприятный момент для расспросов.

– Скажите мне, тетя, что вы знаете о монахине Элоизе? И Пьере Абеляре?

Маленькая аббатиса внимательно посмотрела на нее поверх миски.

– Это имеет какое-то отношение к приглашению короля?

Констанс вдруг почувствовала себя ученицей монастырской школы.

– Возможно.

– Гм-м. – Аббатиса задумалась, словно восстанавливая в памяти события минувших дней. – Что ж, я могу тебе рассказать об Элоизе. Мы все бенедиктинцы, принадлежим к одному ордену. Божья мать – свидетельница, что тут было много почвы для сплетен.

– Если это тайна, вы можете не говорить.

– В этом ужасном деле давно уже не осталось никакой тайны. Хотя бракосочетание какое-то время хранилось в тайне. Говорят, с этого-то и начались все неприятности.

– А они поженились? – Этого она не знала.

Аббатиса встала и отошла на несколько шагов от камина.

– Потом ты скажешь, почему это тебя интересует.

– Но я не говорила, что это меня интересует, – слабо запротестовала Констанс.

Тетя нетерпеливо фыркнула:

– Но ведь это же ты завела разговор о Элоизе и Абеляре.

Констанс забыла о еде, ее лицо пылало. Она уже пожалела, что не смогла сдержать своего любопытства.

– Ну и что?

В скрытых от них коридорах монастыря они услышали молодые голоса. Аббатиса вновь повернулась к камину:

– Элоиза – племянница каноника Фулберта, хотя многие в Аржантее упорно не хотели в это верить. Фулберт – один из каноников Нотр-Дама. В Сан-Сюльпис, где я побывала перед отъездом во Францию, я слышала, что Элоиза – незаконнорожденная дочь Фулберта. Ее мать звали Херсиндой. Об отце, который приходился бы Фулберту братом, не говорилось ни слова. Невозможно отрицать, что Фулберт был буквально очарован ребенком, гордился его необыкновенной смышленостью, которую няни под влиянием ложной гордыни всячески старались развивать. Ибо Пьера Абеляра привлекли именно ее необыкновенные способности. Он предложил канонику заняться ее учением.

– Большая честь для ученицы монастырской школы.

– Фулберт заботился прежде всего о ней. Она была его славой и гордостью. Весь Париж, да что там – вся Франция говорили о красоте и учености юной Элоизы. Обучали ее аббатиса Бертольде и сестры. Фулберт ликовал, видя необычайные успехи их ученицы. Да и все они гордились блистательной юной девушкой, желая ей всего самого лучшего.

Аббатиса принялась расхаживать около камина.

– И тут вдруг на горизонте появился известный молодой философ, каноник, ученый магистр, преподаватель монастырских школ Нотр-Дама, хотя и не священник, но священнослужитель с тонзурой, Пьер Абеляр. Кто-то назвал Абеляра привлекательным, но совершенно невыносимым человеком. Еще в школе он развенчал своего учителя Ансельма Лионского, блистательно высмеяв его нудный педантизм. Таким же способом он выжил из Нотр-Дама Уильяма Шампо, не погнушавшись занять его место.

Как учитель, Абеляр был настоящим чудотворцем, своими усилиями он поднял нотр-дамские школы до высокого уровня, ничуть не ниже любых коллежей в Италии и во владениях германского императора. Он открыто признал, что к Элоизе его влекло лишь плотское вожделение, именно то, в чем он отказывал себе до сих пор. Фулберт забрал Элоизу из монастыря и поселил Абеляра у себя в доме, чтобы ничто не мешало ему обучать ее. Я уверена, что это была идея Абеляра.

Она подняла свои сплетенные руки.

– Матерь божья, я даже не предполагала, что Фулберт может быть в таком ослеплении.

Констанс наблюдала, как ее тетя меряет шагами комнату.

– Видишь ли, даже говорить об этом больно. Я знала многих сестер из Аржантея, которые учили Элоизу. Они считали ее настоящим чудом, прочили блистательное будущее на ученом поприще и видели в ней необыкновенную женщину. Они были просто в отчаянии, когда случилось неизбежное. Абеляр и Элоиза безумно влюбились друг в друга. О, я знаю, Пьер утверждал, что им владело лишь сильное вожделение, но на самом деле он был жертвой своего необузданного ума. Вместо того чтобы учить ее, он предавался с нею любви. Потеряв над собой власть, он вел себя совершенно безрассудно – пренебрегал своими учениками, забросил преподавательскую деятельность, не обращал ни малейшего внимания на наводнившие весь Париж сплетни и воспевал Элоизу в любовных стихах и песнях, которые расходились по всему городу. На его занятиях сильно отражались последствия бессонных ночей, и школяры беспощадно насмехались над страстью, впервые обуявшей великого Абеляра. Дело, разумеется, кончилось тем, что Фулберт застал их на месте преступления.

За пустой посудой из-под супа явилась та же самая молодая послушница, и аббатиса Алис подождала, пока она уйдет, затем заговорила снова:

– Скандал был ужасающий. Дядя Фулберт сразу же их разлучил, и Абеляр покинул его дом. Но в скорости Элоиза радостно написала своему возлюбленному, что ждет от него ребенка. Они тотчас же покинули Париж. Кое-кто поговаривает, что он увез ее силой в свое семейное гнездо, к сестре и ее мужу в Бретань. Там-то и родился их сын. – Аббатиса опустилась на табурет. – Я думаю, какое-то время они были счастливы, – произнесла она изменившимся голосом. – После того неприятного случая с Ансельмом Лионским Абеляр уже уезжал в Бретань, где прожил шесть лет. Целых шесть лет. Переутомление, говорили одни. Другие добавляли, что это был душевный недуг, порожденный чрезмерным честолюбием.

Наступила пауза. Аббатиса вздохнула.

– Но Пьер Абеляр, победитель многочисленнейших ученых диспутов, скучал в далекой Бретани. Он уговорил Элоизу оставить ребенка у родственников, и они вернулись в Париж. Остальное я знаю со слов аржантейских сестер. Каноник Фулберт, чтобы хоть как-то смыть позор, настоял на том, чтобы они поженились. Его глубоко расстраивало, что Элоиза живет с Абеляром как его любовница. Кое-кто полагает, что эта идея исходила от самого Абеляра. Как бы то ни было, она привела к самым губительным последствиям. Многие каноники Нотр-Дама имели любовниц, церковь относилась к этому куда снисходительнее, чем они полагали.

Констанс подумала, что услышанная ею история сильно отличается от той, которую она слышала от монахов.

– Элоиза, смелая, но вполне разумная женщина, – продолжила аббатиса, – была против бракосочетания. Ее вполне устраивало их теперешнее положение. Глубоко любящая женщина, она думала лишь об Абеляре и была уверена, что женитьба погубит его церковную карьеру. Но риск не только не отталкивал Абеляра, а даже привлекал его. Фулберт настаивал, чтобы они поженились, и Абеляр, с его странно непредсказуемым характером, согласился. Да, они поженятся, но тайно.

Констанс широко раскрытыми глазами смотрела на тетю.

– Тайно поженятся?

– Идея была просто безумная. Элоиза была в отчаянии. Ей пришлось оставить своего ребенка, переехать в Париж и поселиться в доме Фулберта. Я точно не знаю, что там случилось. Абеляр переодел ее в монашеские одежды, чтобы отвезти в Бретань за ребенком. Никто не хочет сказать мне, каким образом аржантейских монахинь убедили взять к себе Элоизу обратно. Но аббатиса Бертольде, приоресса Анна и монахини так искренне любили Элоизу, что ради нее были готовы на все.

На тайном венчании настоял Абеляр, он же настоял на том, чтобы Элоиза покинула дом дяди и поселилась в аржантейском монастыре под видом послушницы, готовящейся к принятию святого обета. Однако оказалось, что Абеляр не может жить без нее, он то и дело приезжал из Парижа, чтобы навестить свою тайную жену. Как-то раз, изнемогая от страсти, он овладел ею на столе в трапезной, когда все монахини были на мессе.

Маленькая аббатиса повернулась к камину:

– Что они думали, эти двое? Почему аржантейские сестры избегали всякого вмешательства? Увы, Элоиза всегда готова была выполнить любое желание Абеляра, который был для нее богом, чье слово непререкаемо. Фулберт был вне себя, зная, что слух о тайном венчании распространился по всему Парижу, и ко всему еще Абеляр убедил Элоизу вернуться в Аржантей, где она скрывается под видом послушницы.

– Но… – начала было Констанс, но в этот момент в дверях появилась монахиня.

Аббатиса кивнула и встала.

– Греки говорили, что, кого боги решают погубить, они лишают разума. Каноник Фулберт был убежден, что Пьер Абеляр хочет отделаться от своей жены. Иначе зачем было отсылать ее в Аржантей, да еще в одежде послушницы? Только представь себе, в какой ярости был Фулберт – чтобы такое произошло с прелестной, ученой, умной Элоизой, которую он обожал с детства. День за днем он наблюдал, как Абеляр, которого он сам привел к себе в дом, губит ее. И вот теперь, за ненадобностью, он отослал ее в монастырь.

Фулберт подкупил слугу Абеляра Тибо. Однажды ночью он впустил каноника в сопровождении нескольких мужчин в комнату своего хозяина. Фулберт и его сообщники вошли в спальню, увидели Абеляра спящим и кастрировали его.

Она взяла Констанс за руку и подняла ее со стула.

– Не огорчайся. Мы все были расстроены, когда это случилось. Но теперь уже ничего не поделаешь, дело сделано.

Констанс не могла двинуться. Только ошеломленно смотрела на лицо своей тети.

– Спаси нас всех, о Пресвятая Мать, – шепнула она. – И что с ними стало? Аббатиса подтолкнула ее в сторону двери:

– Остальное я доскажу тебе после окончания молитв.

11

Констанс не спалось. Кровать была жесткая, келья, в которую ее поместили, очень холодная, даже накинутый поверх одеяла меховой плащ не помогал ей согреться.

Когда Констанс ложилась спать, к монастырским воротам подошел рыцарь Карсфу и попросил, чтобы она разрешила заночевать своему эскорту в деревне. Констанс дала позволение, хотя и знала, чем вызвана подобная просьба. Конечно, рыцарям приятнее было находиться по соседству с деревенским трактиром, чем с монастырской стеной.

Забравшись под одеяло, Констанс слышала обрывки разговоров и шаги в доме для гостей, где ночевали подруги Дианы Доль. Когда они наконец угомонились, в коридорах послышалось шушуканье и хихиканье. Констанс догадалась, что это молодые девушки направляются в находящийся во дворе нужник. Своего рода вечерний ритуал.

Ночные часы тянулись медленно. Она нуждалась в отдыхе, но никак не могла заснуть. После долгого путешествия из Баксборо Констанс испытывала сильное утомление, почти изнеможение, ее мучительно терзал вопрос: зачем король приглашает ее в Винчестер, к тому же ее снедала тревога: не носит ли она под сердцем ребенка белокурого пленника. Ее мысли, взбудораженные рассказом тети о судьбе Абеляра и Элоизы, все никак не успокаивались.

Господи, думала она, ворочаясь на жесткой кровати и стараясь плотнее завернуться в одеяло, кого может оставить равнодушным такая трагедия? Когда тетя досказала ей все, что знала, она долго плакала, думая об Элоизе и ее ребенке. Даже о Пьере Абеляре она не могла думать без слез.

Констанс не решилась спросить, не было ли в окружении Пьера Абеляра школяра по имени Сенред. Любопытно, что история, рассказанная тетей, почти во всех подробностях совпадала с тем, что она слышала от отца Бертрана.

В то утро, когда распространилось известие о предательской расправе, учиненной над Пьером Абеляром в его собственной спальне, весь Париж был ошеломлен и охвачен справедливой яростью. Возглавляемая его учениками толпа нашла Тибо, который впустил наемников Фулберта, ослепила и кастрировала его. Самозваный дядя Элоизы каноник Фулберт укрылся в кафедральном соборе.

Лежа в темноте, Констанс никак не могла справиться с дрожью. Из того, что рассказал отец Бертран, она сделала вывод, что Сенред был одним из этих ожесточенных мстителей. Она не могла думать об этом без отвращения.

Поблизости не было никого, кто мог бы остановить эту озверелую толпу, никого, кто мог бы прийти на помощь Пьеру Абеляру. А он лежал, испытывая сильнейшую боль, глубочайшее возмущение по поводу того, что с ним сделали. Приводя его собственные слова, он стал тем «нечистым зверем», о котором упоминается в Библии, то есть кастратом.

Буйства, учиняемые студентами на парижских улицах, смятение бессильных хоть чем-либо помочь друзей не только не утешили Абеляра, но и усугубили его и без того невыносимое отчаяние. Аббатиса Алис полагала, что к нему тотчас же примчалась Элоиза, но он отверг все ее утешения, все изъявления любви. Абеляр так глубоко переживал свой позор, что все происшедшее впоследствии казалось просто невероятным.

Для кумира нотр-дамских коллежей не оставалось другого выхода, кроме как принять святой обет, стать священником и удалиться в монастырь Сен-Дени. Как человек честный, Абеляр открыто признал, что поступать так его принуждает не преданность богу, а желание укрыться в своем отчаянии подальше от суетного мира. Могущественные друзья договорились о сокращении подготовительного срока, необходимого для поступления в любой монастырь. Затем он стал уговаривать Элоизу, чтобы она приняла святой обет и поступила монахиней в аржантейский монастырь.

Много дней он уговаривал, увещевал, умолял ее, иногда даже прибегал к угрозам. Когда слух о том, что задумал Абеляр, распространился повсюду, ее бывшие учителя, и те, что знали ее еще по Провансу, и те, что вообще не знали, завалили ее письмами. Ведь она еще такая молодая, ей всего девятнадцать лет, писали они, к тому же такая красавица да еще и одарена таким блистательным умом, мыслимое ли дело – в самом расцвете молодости и сил затворяться в монастыре?

Но Абеляр все-таки добился своего. Элоиза сказала, что уходит в монастырь не ради любви к богу, а ради любви к Пьеру Абеляру.

– Он был ее богом, – сказала тетя. – Аббатиса Бертольде выразила в словах то, что мы и так знали. Элоиза готова была последовать за своим возлюбленным хоть в ад. Но в монастырь она не хотела идти, она не хотела разлучаться ни с этим миром, ни с ребенком, ни со своим любимым, поэтому именно монастырь стал для нее истинным адом.

Особенно убивало Элоизу то, что Абеляр требовал, чтобы она первая приняла обет. Одержимый мыслью, что она должна принадлежать лишь ему, что в ее жизни не может быть никакого другого мужчины, стоя в глубине собора, он наблюдал, как она принимает священный обет. Только после того, как она поселилась в монастыре, Абеляр и сам принял обет и затворился в монастыре Сен-Дени.

– Элоиза любила Абеляра беспредельно, – сказала маленькая аббатиса, – поэтому недоверие, выказанное Абеляром, разбило ей сердце.

Констанс хорошо понимала безумную ревность, которую испытывал Абеляр. Она только недоумевала, почему все произошло именно так, а не иначе. Даже тетя не преминула заметить, какие странные прихоти проявляет порой судьба. Трудно понять, почему многие из могущественных друзей Абеляра так торопились упрятать его в Сен-Дени, а Элоизу – в ее старый аржантейский монастырь.

– Ты спрашиваешь почему? – Тетя подняла брови. – Я думаю, что слишком много высокопоставленных служителей церкви были заинтересованы в том, чтобы отделаться от них обоих. В их глазах Элоиза была самым подходящим орудием для низвержения Абеляра. Мы ведь знаем, что устами святого Иеремии, святого Августина и святого Павла церковь обличает греховный соблазн, исходящий от женских тел. К тому же у Абеляра было не меньше врагов, чем друзей. Аббат Бернар Клерво считает его диким, необузданным человеком, если не еретиком, представляющим прямую опасность для святой церкви.

– В самом деле?

– Ха! – Аббатиса выразила таким образом свое неодобрение. – Этого, вероятно, не знает и сам Абеляр. Его последний трактат «De Unitate et Trinitate Divina» был сожжен на костре, теперь он является источником беспокойства в Сен-Дени, куда имели неосторожность его принять.

Пьер Абеляр очень быстро обрел вновь всю поразительную мощь своего интеллекта и не преминул бросить вызов властям. Прежде всего он заявил, что изучение историко-теологических трудов святого Бида утвердило его в мысли, что монастырь назван не в честь Сен-Дени, а в честь совсем другого человека – Дионисия, члена ареопага. Более того, он выступил с гневным разоблачением нечистой, распутной жизни, которую, как он утверждает, ведут аббат и монахи.

– Возможно, так оно и есть, – пожав плечами, признала аббатиса Алис. – В сугубо мужском обществе случается всякое, и монастыри в этом отношении не исключение. Однако монахов явно привлекала красота Абеляра, ничуть не поблекшая в его падении. Особенно привлекала она аббата. Все это было пять лет назад. После того как состоялось церковное разбирательство, его обвинения по поводу распутной жизни, которую якобы ведут монахи, естественно, не подтвердились, и он снова вернулся к преподавательской деятельности.

Его бывшие парижские студенты с нетерпением ожидали возвращения своего кумира; в надежде на то, что он опять откроет свою школу, приехали и многие молодые люди из провинции. Один из влиятельных богатых покровителей Абеляра подарил ему участок земли на востоке, около Бургундии, вместе с ним туда поехали сотни его прежних учеников. Они разбили лагерь прямо в открытом поле и организовали школу риторики.

– Ты хочешь знать, что происходило тем временем с Элоизой?

Аббатиса отвернулась:

– Прежде чем принять обет и отправиться в аржантейский монастырь, она захотела в последний раз увидеть своего ребенка. Прощаясь с ним, она горько плакала.

Сейчас Элоиза стала уже приорессой аржантейского монастыря, но так и не примирилась со своей судьбой. По-прежнему она любит Пьера Абеляра.

Констанс села на кровати. В коридоре слышался какой-то шум. Сердце ее забилось, она внимательно прислушалась. И поняла, что это звуки шагов пожилых монахинь, которые, как объяснила ей аббатиса, идут на молитву. Было три часа ночи.

Она с состраданием подумала о женщинах, которые глухой ночью молятся в ледяной часовне. И, конечно, об Элоизе. И вдруг не удержалась, заплакала. Сперва беззвучно, затем ком в горле стал разрастаться, сердце словно стиснуло стальным обручем, и вдруг она разрыдалась громко, взахлеб, словно дитя.

Сидя на кровати во тьме, закрыв лицо руками, Констанс долго лила слезы. Она оплакивала несчастную судьбу Элоизы и ее ребенка, беды, павшие на голову Абеляра. Горько сожалела о безумном Сенреде, скитающемся по стране, изливающем свое горе и гнев, вызванные потерей горячо любимого бога, сожалела о ребенке Сенреда, которого, возможно, носит под сердцем. Впечатление было такое, будто нахлынувшая из Парижа волна каких-то неведомых чувств затопила их всех.

Вновь она легла уже совершенно опустошенная, слезы ее иссякли. И вдруг она почувствовала, что-то случилось. Выпрямившись в постели, она отбросила одеяло и увидела на своей рубашке алое пятно. Стало быть, месячные начались.


Утром глаза у нее были опухшие, вид такой, будто она провела бессонную ночь. Как обычно в такие периоды, Констанс чувствовала себя совершенно беспомощной. Молясь в часовне, она боялась заснуть прямо стоя.

После молитвы они с тетей Алис пошли осмотреть лошадей. Ее слуги загружали повозки, сгибаясь под тяжестью вещей, в холодном воздухе клубилось их дыхание. Рыцари уже вернулись с ночлега и стояли в ожидании на дороге. Низко стелющийся по земле туман окутывал ноги лошадей. Они слышали, как монастырские послушницы поют мессу. Новая отшельница и ее нарядно одетые подруги еще не появлялись. У ворот с худой, как щепка, девочкой стоял оборванный виллан.

– Уходи, – сказала ему аббатиса. – Что ты приходишь сюда чуть ли не каждый день? Я же сказала, что ничем не могу тебе помочь.

Девочка спряталась за спину отца, тот сказал что-то, чего Констанс не расслышала, и умоляюще протянул руку.

– Что ему надо? – спросила Констанс.

Аббатиса сердито отмахнулась:

– Он не может ее прокормить. Засуха уничтожила весь урожай, а у него дома еще несколько таких же голодных детей. Он хочет, чтобы я взяла его дочь в монастырь. Но времена сейчас тяжелые, нам и своих-то трудно прокормить.

Констанс подумала о своих дочерях. Оди была примерно такого же возраста.

– Я могу взять ее только на кухню, – сказала тетя. – Ученицы платят за свое обучение.

– Тогда возьмите ее на кухню, – сказала Констанс. – Я пришлю для нее немного денег.

– Ты хочешь, чтобы в наш монастырь нескончаемым потоком повалили голодные дети? – вскинулась тетя. – А именно это и произойдет, племянница, если я возьму девочку Дюрана. В селении полно голодных, каждый день их отводят в лес и там покидают на волю судьбы.

– Тогда я дам денег на содержание пятерых, – упрямо сказала Констанс. – Сроком на один год. Чтобы кормить и одевать пятерых маленьких девочек, вряд ли понадобится много денег, – сказала она.

– Обещаешь? – спросила аббатиса.

– Обещаю.

Пока Констанс садилась на свою кобылу, тетя держала для нее стремя.

Маленькая аббатиса подошла ближе, оглянулась, чтобы удостовериться, что поблизости нет никого, кто мог бы подслушать их разговор.

– Для чего ты так подробно расспрашивала меня о Пьере Абеляре и его жене? Что за этим кроется?

Констанс изобразила бледное подобие улыбки.

– Да нет, ничего особенного. Просто мне было любопытно.

Тетя нахмурилась:

– Не надо мне лгать, у тебя это плохо получается. Женщина чаще всего не может говорить откровенно лишь по одной причине – из-за мужчины.

Прежде чем Констанс успела что-нибудь возразить, тетя добавила:

– Я знаю, что король дал тебе позволение не выходить замуж три года. Ты постоянно напоминаешь об этом всему миру. Но ты, видимо, не хочешь воспользоваться этой передышкой?

Констанс покраснела. Она дернула лошадь за гриву, та заржала и попятилась. Аббатиса отпустила поводья.

– Не будем говорить об этом, тетя. Да и какое это имеет значение? – Она почувствовала, что выдает свою тайну. – Все равно я никогда его больше не увижу.

Она медленно вывела кобылу из ворот на дорогу, где уже стояла в ожидании колонна рыцарей. Тут они с тетей простились. Констанс нагнулась, тетя благословила ее и поцеловала в холодную щеку. Туман начинал постепенно рассеиваться, день обещал быть ясным и морозным.


Отъехав от монастырей Святой Хильды и Святого Дунстана, они повернули на юг. Прогуляв в трактире всю ночь, рыцари двигались вяло, с трудом. Карсфу ездил взад и вперед вдоль колонны, на все лады ругая тех, кто продолжал дремать в седле. Он исподтишка поглядывал на Констанс, которая, однако, и сама держалась не слишком бодро.

«Как скучно без детей, – сонно подумала она. – Не с кем даже поговорить. Если, конечно, не сесть в задний фургон, вместе со служанками». Но она предпочитала ехать на своей кобыле.

Дорога пошла вниз, к болоту, под ногами лошадей вновь заклубился туман. Вдруг до них донесся стук копыт и звон уздечек. Карсфу крикнул, чтобы колонна приняла вправо.

Из тумана выехали рыцари, и отряд Констанс остановился у обочины, пропуская их. Незнакомцы молча продолжали ехать. Все в полированных стальных шлемах и в стальных кольчугах с белыми туниками поверх них. Все вооружены пиками с белыми флажками.

Странный, призрачный отряд. Слуги в фургонах смотрели на них с широко раскрытыми ртами, некоторые крестились. В тишине слышался лишь стук копыт, да падали сгустившиеся из тумана капли.

Незнакомцы смотрели прямо вперед, глаза у них были как каменные. Только их предводитель в шлеме с развевающимися белыми перьями взглянул бледными глазами на Констанс и тут же отвернулся.

Кто-то из людей Констанс тихо выругался. Через несколько мгновений десять больше похожих на призраков рыцарей скрылись в тумане.

Карсфу подскакал к Констанс. Она заставила себя улыбнуться.

– Это что, люди или загробные тени?

– Это германцы. – Он обернулся и посмотрел вслед уехавшим. – Провалиться мне на этом месте, если это не императорские рыцари. Но что они тут делают, в этих краях?

Констанс зевнула:

– Хвала богу и святым, что они ищут не нас.

Она ударила свою кобылу пятками. Им надо ехать и ехать, а привал они смогут сделать только в полдень. Констанс чувствовала себя не очень-то хорошо, странная грусть овладела ею. А, пожалуй, было бы неплохо иметь еще одного ребенка, промелькнула у нее мысль. После того как она убедилась, что ребенка не будет, она могла думать об этом спокойно.

Впереди колонны какой-то рыцарь завел песню. Солнце вдруг озарило болота ярким светом, и все вокруг засверкало от капель росы.

«Хорошо бы остановиться на привал еще до полудня», – подумала Констанс. Она боялась, что не выдержит долгой езды и уснет прямо в седле.


Перед большим залом в замке графа Харфорда стояла небольшая группа акробатов, фокусников и шутов. Те, что были одеты полегче, в частности акробаты, ежились под порывами холодного ветра, который кружил по двору и вдоль крепостных стен. Солнце уже садилось, становилось все холоднее.

Высокий белокурый человек в короткой атласной курточке катал по костяшкам пальцев медную монету, чтобы даже в этом холоде сохранить гибкость рук. И вдруг быстрым движением вытащил монету из уха карлика, стоявшего рядом с акробатами. Тот, не поворачиваясь, хлопнул себя по голове и злобно выругался.

Громкий смех в зале приветствовал появление комедиантов, размалеванных мужчин в париках и длинных платьях, которые должны были разыграть неприличный фарс под названием «Троянские женщины».

Тьерри де Инер увидел, как монета исчезла в пальцах жонглера, чтобы тут же появиться вновь.

– Вот это и называется ловкостью рук, – сказал он с восхищением. – Фокусы с монетами принесут тебе много монет. Однако не советую показывать эти фокусы Харфорду. Граф ненавидит фокусы, а вот графиня их обожает. Вытащи несколько монет из-за ее корсажа. Она достаточно стара, чтобы такой фокус привел ее в полный восторг.

Высокий человек некоторое время молча рассматривал его. Затем сказал:

– Де Инер?

Де Инер вгляделся в белокурого жонглера. Свет, пробивавшийся из открытой двери, падал на него лишь сбоку.

– Знакомый голос. Ба, да это же Сенред. Сенред! Да упасет нас от бед святой Георгий, что ты делаешь здесь, так далеко от Парижа?

– Я мог бы задать тебе тот же самый вопрос, – отпарировал жонглер.

– Врать не стану. Как и ты, пытаюсь чем-нибудь прокормиться. – Из-под своего длинного серого камзола Тьерри вытащил несколько трубочек тонкого пергамента. – Сейчас в Англии все буквально гоняются за всем, что носит на себе отпечаток хорошо образованного ума, хотя бы это и нагоняло на них скуку. Сперва я очень быстро читаю отрывки из «Метаморфоз» по-латыни, затем, со всякими драматическими прикрасами, – на французском языке, столь любимом знатью, после чего перехожу на саксонско-английский: это предназначается для задней части зала. А ты выглядишь совсем неплохо.

Тьерри внимательно осмотрел атласную куртку Сенреда, шерстяные бриджи и модные красные сапоги.

– Кроме фокусов с монетами, чем ты еще намерен сегодня заниматься?

– Мои одежды, которые кажутся тебе нарядными, – подарок от одного валлийского друга, – сказал Сенред. – Он где-то их украл, прежде чем возвратиться в свои родные горы… Если в зале будет достаточно спокойно, я спою отрывки из «Песни о Роланде». Это вдохнет смелость в тех, кто уже успел напиться, и пробудит в них желание выпить еще чего-нибудь покрепче. Я думаю, все это отнюдь не так трудно, как развлекать публику чтением стихов Овидия.

Тьерри пожал плечами.

– Я ограничиваюсь лишь строками о любви. – Поколебавшись, он добавил: – Ты, вероятно, знаешь, что Пьер Абеляр строит часовню и на помощь ему стекаются сотни студентов. Абеляр еще никогда не был так популярен, как сейчас, и вражда Бернара Клерво только прибавляет ему популярности. Ты видел его… после той ночи?

В голубых глазах Сенреда появилось отчужденное выражение.

– Перед тем как покинуть Париж, я побывал у него. Нам нечего было сказать друг другу… Скажи мне, де Инер, – добавил он изменившимся голосом, – ты что-нибудь слышал о ней? Как она поживает?

Акробаты вошли в зал, очередь, во главе которой они стояли, продвинулась. Сенред и де Тьерри тоже сделали несколько шагов.

Свет ударил в лицо де Тьерри. Чувствуя на себе пристальный взгляд этих необыкновенно живых глаз, он растерянно сказал:

– Она теперь приоресса аржантейского монастыря. Все еще дивно хороша собой. Все еще любит его. Все еще глубоко несчастна. Говорят, что он не написал ей ни одного письма, ни разу не попытался увидеть. Видимо, он решил полностью вычеркнуть ее из своих мыслей.

Из зала до них донеслись аплодисменты, публика хлопала акробатам. Тьерри взял его за рукав.

– О тебе говорят, что ты скрылся, поклявшись больше никогда не возвращаться. А ведь ты был нашей сверкающей звездой, второй после Абеляра. А еще говорят, что ты…

Глаза Сенреда холодно сверкнули.

– Что я свихнулся.

Тьерри вздрогнул:

– Обещаю тебе опровергнуть эту ложь, когда вернусь на юг. Я всегда был уверен, что это неправда. Те из нас, кто знал тебя еще по Нотр-Даму, всегда считали, что это только ложный слух.

Сенред достал еще одну монету. Пожонглировал несколькими сразу.

– Но ведь я в самом деле был сумасшедшим. Я и сейчас еще не в себе. – Он помолчал с угрюмым видом. – Ты просто не видел, в каком состоянии я был.

Молодой школяр нервно поежился.

– С тобой никогда не знаешь, когда ты говоришь всерьез, когда шутишь. Так было и в Париже. – Внезапно он оживился: – Послушай, после окончания пиршества в замке Харфорда ты должен пойти вместе со мной. Все трубадуры, лицедеи и комедианты на Рождество отправляются ко двору короля Генриха. Там будет много наших. Рождественские праздники продлятся аж за Крещение, если король опять не впадет в меланхолию. – Тьерри еще раз окинул взглядом своего собеседника. – Ты высокого роста, очень силен. И сможешь заработать приличные деньги, если будешь участвовать в карнавальном празднике. Ты же можешь сыграть рождественского шута.

Сенред убрал монеты.

– Какой же ты простодушный человек, Тьерри. Откуда тебе знать, был ли я в здравом уме или нет? – Глядя на озадаченное лицо школяра, он рассмеялся: – Успокойся. Я сыграю рождественского шута и, можешь не сомневаться, сыграю прекрасно. И я достаточно здоров и силен, чтобы выдержать побои. Где будет развлекаться двор в этом году?

Тьерри со скатанными пергаментными трубочками подошел к двери зала.

– Мы поговорим об этом позднее и вместе все обмозгуем. В этом году король будет праздновать Рождество в Винчестере.

12

Стоя во дворе замка, Эверард опустошал кружку с элем, когда к нему незаметно подошел один из его английских рыцарей.

– Тут замышляется что-то неладное, – сказал рыцарь краешком рта.

Кивнув, Эверард вновь приложил кружку ко рту. Хрольф, так звали рыцаря, был человеком надежным и наблюдательным, но говорить с ним в этом момент было неблагоразумно.

Какое-то время он наблюдал, как ведут между собой расчеты управляющие. За столом их было, включая Пьера де Жервиля, трое. При проведении расчетов они пользовались палочками с зарубками и веревочками с узлами. Дело это было не такое простое, и здешний писец прилагал все усилия, чтобы не ошибиться в своих записях.

«Ничего удивительного, – подумал Эверард. – Если меня не подводит гасконская смекалка, расчет одновременно ведется по двойной системе учета. Трудно сказать, кто делает это более искусно. Вполне возможно, что валлийцы».

Однако Эверард так и не смог прийти к окончательному решению. Фургоны с зерном из Баксборо были учтены еще ранее, для того чтобы это сделать, пришлось отвлечься для учета скота валлийцев, скота, предназначавшегося для пополнения припасов в Баксборо. Теперь же учет зерна был возобновлен, хотя Эверард был уверен, что не с того места, на каком его прервали.

По его подсчетам, тридцать, а может быть, пятьдесят голов скота так и остались неучтенными. Валлийцы, толпившиеся у загонов, не проявляли особой озабоченности. Или, может быть, они просто ничего не знают? Одурачивают ли их люди де Жервиля или они принимают участие в общем сговоре?

Вопрос был довольно резонным. Управляющих ничуть не беспокоило его присутствие, им, видимо, даже и в голову не приходило, что он может делать какие-то свои подсчеты и тем более подозревать их в жульничестве. Казалось, они олицетворяли собой полнейшее простодушие. Деловые люди занимаются подсчетами, что тут может быть подозрительного? С другой стороны, насколько он мог судить, фургоны с зерном из Баксборо подсчитывались совершенно честно. Беспокоили его именно эти проклятые валлийцы. В этом году они поставили много скота в замок, что-что, а проявлять небрежность в таких важных делах было вовсе не в их духе.

«И дело не только в валлийцах и скоте, – подумал он. – Де Жервиль никогда не получал здесь никаких прибылей, местные жители бедны, достаточно только взглянуть на них, чтобы понять это. Во всяком случае, перед каждой зимой графиню осаждают просьбами обеспечить замок продовольствием. Только глупец и слепец не заподозрил бы, что здесь идет какая-то нечистая игра. А уж Хрольф, конечно, не глупец и не слепец. Как и кое-кто другой».

Эверард отдал свою пустую кружку конюху и подошел к пастухам, столпившимся возле загонов.

– Подберите мне хорошую корову, – сказал он старику в медвежьей шкуре.

Маредадд искоса поглядел на него.

– Корову? – переспросил он. На мгновение призадумался и добавил: – Какую корову?

– Да вон, одну из тех. – Эверард показал на стадо длиннорогих коров, которые паслись в дальнем конце загона. – Которая скоро отелится.

Де Жервиль внимательно наблюдал за ними. Один из счетоводов встал из-за стола и поспешил к ним.

– Сэр Эверард. – Счетовод улыбнулся от уха до уха. – Чего вы желаете?

– Ему нужна корова, – пояснил старый валлиец. Не сводя глаз с Эверарда, он почесал кончик носа. – Вы хотите подарить ее кому-нибудь? Скотина у нас хорошая.

– Чем плохой подарок? – Счетовод сверкнул глазами на валлийца. – Просто замечательный подарок для кого-нибудь, сэр Эверард.

– Я заплачу, сколько потребуется, – сказал он. – Сколько стоит бурая стельная корова?

Маредадд оторвал руку от верхней жерди загона и выпрямился.

– Два серебряных пенни, – пробасил он. – За два с половиной я подберу тебе отличную корову.

Счетовод оглянулся на стол. В его улыбке появилась фальшь.

– Неужели вы не понимаете, подарок нужен для самого сэра Эверарда? – Отодвинув старика в сторону, он сказал: – Вы сразу же заберете ее с собой, сэр Эверард? Я скажу пастухам, чтобы они нашли вам подходящую веревку.

Эверард кивнул:

– Да, мне понадобится длинная веревка.

Пожав плечами, старый валлиец зашел в загон и подобрал двух подходящих стельных коров, которых подогнал туда, где стоял Эверард.

Оба животных были превосходны. Эверард выбрал упитанную корову с белым пятном на лбу и пошел за своим конем Громобоем. Стельная корова в эти засушливые времена стоила один пенни – не два и не два с половиной, как запросил у него старик, тем более поздней зимой, когда с кормами было совсем плохо. Но хоть Эверард и был главой рыцарей графини и в этой своей должности привык получать дары, получить бесплатно крепкую, здоровую корову было бы уже слишком. Ему не верилось, что они попытаются подкупить его. И он опять задумался, что за махинации они проделывали с продовольствием, присланным из Баксборо.

Эверард вывел корову из ворот замка и стал спускаться с холма.

Он перешел через реку по мосту, с которого деревенские ребятишки ловили рыбу. Увидев его с коровой, они разинули рты от удивления. До домиков ткачей Эверард дошел не так быстро, как предполагал. Их поселок находился далеко за деревней, за дубовой рощей. Он выбрал последний дом в конце переулка, побольше, чем остальные. Его приближение не осталось незамеченным. Игравшие на дороге ребятишки забежали в дом и захлопнули за собой дверь.

Через несколько мгновений дверь отворилась, и наружу, вытирая руки о передник, вышел какой-то мужчина. Он искоса посмотрел на Эверарда, восседавшего на боевом коне. Судя по выражению его лица, ткач хорошо знал, кто перед ним.

Эверард сказал ему, чего хочет.

В дверях появилась женщина.

– Нет! – выкрикнула она.

Ткачиха была высокая, с сединой в белокурых волосах.

Прикрыв рукой рот, она бросила внимательный взгляд на корову.

– Да, – сказал Эверард. Он спешился, продолжая держать в руке веревку с привязанной к ней коровой. – Проведи меня внутрь, я хочу посмотреть на них.

Мужчина стоял, широко расставив ноги, с упрямым выражением лица.

– Сэр Эверард, вы знаете, что мы не позволяем нашим женщинам иметь дело с рыцарями.

Эверард передал конец веревки женщине. Она взяла ее, не глядя на него.

Вслед за женщиной появились три девушки. Он знал, что все это время они подслушивали. Они были такими же высокими, как их мать. Головы у них были повязаны шарфами, из-под которых выбивались светло-каштановые волосы. Девушки стояли с потупленными глазами, все они были хорошенькими.

Они-то, во всяком случае, знали, чего он хочет, поэтому он и привел корову. Он явно не собирался торговаться с родителями, не собирался применять никакой силы. Его приход не сулил ничего страшного.

– Сэр рыцарь, – сказал ткач. Он стоял, раскинув руки, преграждая рыцарю путь в дом. – Сэр Эверард, вы были в последний раз на слушании судебного дела, когда я сказал графине, что мы не отдаем наших женщин чужакам. Пожалуйста…

Эверард сделал шаг к двери.

– Нет, – крикнула женщина, толкая мужа в сторону. – Заходите в дом… и делайте что хотите, – хрипло сказала она.

Эверард вошел в дом. Девушки провели его в заваленную тюками с тканью гостиную. Когда Эверард вошел, девушки стояли рядышком у стены. Мать приложила руку ко рту и глухо застонала.

Он уже видел этих девушек в деревне.

«Вон та длинноногая, что в самой середине», – подумал он. Почувствовав на себе его взгляд, девушка подняла глаза. Ему понравилось ее милое лицо, сочные губы, тонкие брови над большими карими глазами.

Эверард взял ее за руку, ее пальцы дрожали. Мать, громко вскрикнув, заплакала. Отец поспешил на выручку дочери, но Эверард поднял руку, все еще в железной рукавице.

Ткач круто остановился. Одна из девушек подошла к отцу и обвила рукой его плечи.

– Нам нужна комната, – сказал Эверард женщине.

Всхлипывая, она повела его в заднюю часть дома. Судя по внешнему виду, это была их с мужем спальня. Девушки и другие дети, вероятно, спали на чердаке.

Притолока была низкая, и ему пришлось нагнуть голову.

Комната была не очень большая, но чистая. Здесь не было следов кур или каких-нибудь домашних животных. Широкая кровать была застелена белым льняным бельем. Эверард был поражен качеством постельного белья, но вспомнил, что находится в доме ткачей. Ткать, и хорошо ткать, – их потомственное ремесло.

Выпустив руку девушки, он похлопал рукой по кровати. Это была отличная кровать, с веревками вместо пружин. Сев на нее, он снял сперва свои рукавицы, затем шлем. Потные волосы слиплись, и он как мог пригладил их. Обе женщины пристально наблюдали за ним.

Эверард встал, отстегнул свой меч, убрал его в ножны и положил на пол возле кровати. Мать что-то сказала на своем саксонском наречии, и обе они вышли.

Он как раз стягивал с себя кольчугу, когда мать вернулась с тазом с водой и полотенцем.

Они хотят, чтобы он хорошенько вымылся? Что ж, это совсем неплохо.

Эверард взял таз, поставил его на пол, рядом положил полотенце. Снял с себя теплую поддевку, тунику и поножи и сел на кровать, чтобы стянуть сапоги. Затем пододвинул таз и полотенце и начал мыть лицо и руки. От его тела исходил сильный запах пота.

Он еще не закончил мыться, когда в комнату вошла девушка. Она была в одном нижнем белье, босая. Резко остановившись, она поглядела на него. Девушка сняла головной платок, и ее волосы цвета темного меда свободно ниспадали на плечи и спину. Сквозь тонкую ткань облегающей сорочки ясно виднелись соски ее упругих грудей. Он хорошо видел плавные очертания ее бедер, ее стройные ноги.

Он повернулся к ней спиной, ощущая сильное желание.

– Залезай в постель, – сказал он.

Эверард услышал, как скрипнули веревки, натягиваясь под ее телом. Он проверил, на месте ли его меч, и только потом улегся рядом с ней.

Она неподвижно лежала, прикрывшись белым одеялом. Он откинул его и показал жестом, чтобы она села. Эверард нетерпеливо стащил с нее сорочку и присел рядом на колени, чтобы полюбоваться ею.

Обнаженная, она была еще красивее, чем он предполагал. Длинные вьющиеся волосы выгодно оттеняли ее гладкую кремовую кожу. У нее были округлые плечи, полные груди с розовыми сосками, тонкая талия и стройные длинные ноги.

Эверард почувствовал, что хочет обладать ею прямо сейчас.

– Ты когда-нибудь спала с мужчиной? – спросил он.

Она посмотрела на него с непонимающим видом. Он повторил свой вопрос по-сакски. Она отрицательно покачала головой. Ее длинные волосы заколыхались, покрывая шелковистым занавесом ее груди и плечи.

И это тоже ему понравилось, хотя у него и не было явно выраженной склонности к девственницам. К этому времени желание охватило его с такой силой, что он даже почувствовал боль.

Эверард жестом приказал ей встать на колени, затем взял ее руки и упер локтями в постель. Ее длинные волосы упали вниз, обнажив стройную шею. Он услышал, как она дышит – часто и испуганно. Ее спина плавно изгибалась к полным, упругим ягодицам. Он просунул руку между ее ног, в теплый пушок, затем его пальцы раздвинули ее плоть.

– Лежи спокойно, – шепнул Эверард, укладываясь поверх нее.

Она вся напряглась от его прикосновений, но внутри у нее было сухо. Когда он ввел в нее оба своих пальца, сперва один, затем другой, она жадно глотнула воздух.

Все его тело было напряжено, в паху ныло. С четырнадцати лет не ощущал он такого непреодолимого желания. Дрожащими руками Эверард направил свое мужское орудие в узкое отверстие между ее ног. Как давно он обходился без женщин.

«Констанс. Любимая…»

– Сперва будет чуточку больно, – хрипло предупредил он.

Он обхватил ее ягодицы обеими руками и проник в нее. Она вся напряглась, ее спина и плечи стали как деревянные. Входить в ее девственную плоть было нелегко. Он нажал на преграду, свидетельствовавшую о ее девичестве, и она испустила судорожный вздох. Когда он наконец прорвался внутрь, она приглушенно вскрикнула. И тогда он вошел в нее на всю глубину.

Эверард лежал на ней, смуглый и сильный, вжимаясь в нее всем своим телом.

Однако он старался думать не о девушке, напряженно замершей под ним, а о своей возлюбленной, о ее холодноватой красоте, темных волосах, о кристально-прозрачных глазах.

«Констанс, моя любовь!»

Сжав зубы, Эверард равномерно двигался, стремясь к удовлетворению своей страсти. «Волосы медового цвета. Красивые длинные ноги… Юное женское тело, распластавшееся подо мной…»

Напрасно он стремился удержать видение другой молодой женщины. Оно ушло, растаяло, как сон.

Проклятие!

Эверард замер, резко отстранился от девушки и сел. На белых простынях алело кровавое пятно. Сидя на краю кровати, он проклинал себя. Он был сильно возбужден, весь дрожал и чувствовал себя неудовлетворенным. Тело его как будто окаменело, что не мешало ему ощущать сильную боль. Еще более чем прежде ему необходима была разрядка.

Вся беда заключалась в том, что он не перестает думать о своей любви, не перестает ее желать. Он посмотрел на молодую ткачиху и почувствовал, что она опьяняет, одурманивает его. Она смотрела на него, зажав свою руку между ног. Эверард хорошо представлял себе, как выглядит в ее глазах. Опытный боец, рыцарь, весь в шрамах. Смуглый, непохожий на ее родичей своими темными волосами и оливковым телом. Человек с юга.

И все же, думал он, глядя на нее, она вела себя мужественно, не плакала, не сопротивлялась. Он вспомнил, как она стояла рядом с сестрами в большой комнате, и смотрела на него прямо, не отводя глаз.

Верно ли то, что говорят ткачи? Что их женщины отдаются лишь по собственному выбору? Эверард тихо выругался.

Когда он нагнулся над ней, она затаила дыхание. Он прижал свои губы к ее губам. Какой-то миг она лежала недвижно, затем робко обняла одной рукой его шею. Застонав, Эверард крепко поцеловал ее. Целовать ее было необыкновенно приятно. Она вся трепетала от волнения и от сдерживаемого с трудом любопытства.

Разметавшиеся по подушке волосы девушки приобрели темно-золотой цвет. Он ощущал под собой всю гибкость, мягкость и жар буквально обжигавшего его тела. Раздвинув ее губы, он проник языком в глубь рта. Ее глаза открылись, закрылись, послышался томный стон.

Этот стон возбудил его. И не только стон, его возбуждала ее готовность принять его пылающую страсть. Он раздвинул ей ноги и вновь вошел в нее. И сразу понял, что на этот раз ему не сдержаться. Обхватив руками его шею, она сама стремилась к нему. На Эверарда нахлынуло дикое желание. Она вздрогнула, затем прижалась к нему бедрами и начала ими двигать, сначала неуклюже, затем более умело, приглушенными криками выражая свой восторг. Но он был захвачен таким приливом страсти, что не обращал ни на что внимания. Он погрузился в нее, насколько это было возможно, чувствуя, как она туго сжалась вокруг него. Затем она вся затрепетала, застонала, обхватив его ногами.

Он смутно ощутил, что она достигла высшей точки наслаждения. В его жилах запылал жаркий огонь, по телу побежали судороги. Он уткнулся головой в ее спутанные волосы и громким вскриком выразил невероятное облегчение, означавшее, что и он тоже достиг своего пика.

Тяжело навалившись на девушку, Эверард вдруг услышал звуки шагов: кто-то подошел к двери. Быстро приподнявшись на локтях, он проверил, на месте ли меч. Меч был совсем рядом.

Вновь послышались шаги, на этот раз удаляющиеся.

Она положила руку ему на спину. Ее пальцы ласково коснулись ложбинки на его потной спине и стали спускаться все ниже и ниже… Он прерывисто вздохнул, поднял голову и увидел, что ее глаза закрыты. Длинные, спутавшиеся волосы обрамляли ее нежное тело.

Открыв глаза, она посмотрела на него. Какой-то миг они пристально глядели друг на друга. Эверард все еще, тяжело дыша, лежал между ее ног. Он хотел было что-то сказать, но шаги вновь приблизились, и дверь отворилась.

Эверард скатился с девушки и, протянув руку, схватил меч. В дверях стояла ее мать, в руках она держала большой ломоть хлеба и миску с мясом.

Девушка быстро выбралась из-под одеяла и надела нижнее белье. Женщина протянула еду Эверарду. Он положил меч и взял хлеб и мясо. Затем мать подошла к дочери. Они обменялись несколькими непонятными ему словами. Женщина осмотрела дочь, нет ли на ее теле каких-нибудь синяков или царапин. Он понял, что ее встревожило: они вели себя слишком шумно, громко вскрикивали.

Эверард забрался с ногами на постель, отломил кусок хлеба и сунул его в рот. Хлеб был свежеиспеченный, очень вкусный. Даже удивительно, что он так проголодался.

Что-то сказав, мать посмотрела на обнаженного Эверарда. Девушка вернулась и легла рядом с ним.

– Ее зовут Эмма, – сказала жена ткача.

– Пусть она скажет свое имя сама.

Повернувшись, девушка посмотрела на него. Она была достаточно высокая, но и он был крупный, широкоплечий, жилистый мужчина, и, когда он сидел в кровати, их глаза были на одном уровне.

– Эмма, – тихо сказала она, отламывая себе кусок хлеба.

«Эмма», – повторил про себя Эверард. Он смотрел, как она жует хлеб. Их бедра соприкасались, и вдруг его опять охватило жгучее желание, захотелось подмять ее под себя, глубоко войти в нее и слушать ее томные стоны.

Он положил хлеб в миску и поставил ее на пол. Наклонился над Эммой и обхватил пальцами ее груди. Она резко глотнула воздух. «Еще не привыкла ко мне», – с некоторым удовольствием подумал он.

Они услышали, как мать Эммы вышла и закрыла за собой дверь. Эверард даже не обернулся.

Было уже темно, когда они встали с постели. Вся семья уже спала. Шепнув ему, чтобы он вел себя потише, Эмма вывела его во двор.

Его боевой конь Громобой, припав на одну ногу, дремал в лунных лучах, просачивавшихся сквозь листву дерева, к которому он был привязан. Эверард обнял и поцеловал Эмму. Тело у нее было мягкое и теплое. От них обоих приятно пахло мускусным запахом любви.

«Что бы ей подарить?» – подумал Эверард. В конце концов он решил снять со своего мизинца сарацинское кольцо, привезенное им из Святой земли. До сих пор он никогда еще его не снимал, и теперь ему пришлось потратить на это немало усилий.

Эмма с улыбкой повертела серебряное кольцо в лунном свете. И снова поцеловала его.

Эверард не мог поверить, что так сильно увлечен этой прелестной молодой ткачихой. Она воспламеняла его, доставляла ему удовольствие и радость одним своим присутствием. Он с трудом удержался, чтобы не прижать ее к дубу и не овладеть ею вновь, прямо тут же, во дворе. Он чувствовал, что она измучена, все еще испытывает боль, но все же не мог не думать об этом.

– Когда ты вернешься?

Он взглянул на нее сверху вниз. Все они задают этот вопрос. До сих пор Эверард служил одной-единственной избраннице, поэтому этот вопрос не имел никакого смысла.

Но на этот раз он испытывал непреодолимое желание сказать ей, когда вернется в Морле. Его отряд должен был выступить рано утром, поэтому ни о какой задержке не могло быть и речи. А уж тем более о том, чтобы остаться на целую ночь.

– Скоро, – пробормотал он, не отрываясь от ее губ.

Вскочив на коня, Эверард повернул его в сторону дороги, ведущей в замок. В его жизни было много прощаний: с семьей, возлюбленными, друзьями, и он знал, что лучше не оглядываться. Но на этот раз он нарушил свое правило, обернулся и посмотрел на неподвижную фигурку Эммы в белой ночной рубашке.

«Да она просто околдовала меня, черт побери», – сказал он себе. Он думал, что будет чувствовать отвращение, а на самом деле просто не мог дождаться, когда возвратится в замок Морле.

Эверард не поил своего коня с самого полудня. И сейчас проехал на нем сквозь деревья к самому берегу реки. Он спешился, и огромный боевой конь оттеснил его в сторону, чтобы всадник не мешал ему пить.

Эверард укрылся под низкими ветвями ближайшего дуба. Здесь было темно, но водяная гладь сверкала под лунными лучами.

Он услышал шорох всего за мгновение до того, как на него обрушился удар. Он все еще держал в руках поводья. Громобой взвился на дыбы и заржал, ударяя по воздуху копытами.

На него посыпался град ударов. Кто-то вырвал поводья из его рук, и конь, с шумом продираясь сквозь кусты, ускакал.

Били его, без сомнения, люди опытные и умелые. Эверард прикрыл голову, но все же не устоял, упал на колени. Его повалили лицом вниз и стали бить ногами. От этих ударов трещали ребра. Ему разбили голову, кровь заливала лицо, и он ничего не мог видеть.

Эверард был почти в беспамятстве, когда его перевернули на спину. Сняли с него латы, шлем и рукавицы, затем поддевку, поножи и сапоги. Раздев догола, его вытащили сквозь кусты на дорогу и там продолжили избиение. В руках у них, по-видимому, были толстые палки. То приходя в себя, то вновь лишаясь сознания, он так и не смог определить, сколько их было, нападающих.

Затем они привязали к его ногам веревку и потащили по дороге. Он знал, что у него сломана челюсть, боль то и дело простреливала весь череп.

Когда его потащили по выщербленной, усеянной острыми камнями дороге, Эверард не смог удержаться от болезненных стонов. И вновь потерял сознание.

Очнулся он, когда его втащили в какой-то двор. Веревку разрезали, тот кусок, который был к нему привязан, лег кольцами рядом с ним на промерзшую землю. Опираясь на один локоть, он с трудом приподнялся, его глаза застилала кровь. Но он все же разглядел, что лежит перед тем самым домом, где был накануне. Внутри было темно, все, видимо, спали.

«Эмма», – подумал он. Хотел было крикнуть, но из его горла вырвался лишь какой-то невнятный хрип.

Порывами налетал ледяной ветер. Эверард промерз до самых костей, и это помогало ему переносить боль. Подняв глаза, он увидел над собой луну. Разумеется, кричать со сломанной челюстью было невозможно. Ясно было, что до утра он не дотянет. Ко всему еще он захлебывался собственной кровью.

У него не оставалось никаких сомнений, что он умирает.

Приветствую тебя, Цезарь!

Тацит

13

Более ста самых высокопоставленных вельмож Англии собрались в церемониальном зале Винчестера, чтобы принести ежегодную присягу в верности королю. Констанс стояла среди своих суссекских вассалов, которые в свою очередь прибыли в Винчестер, чтобы принести присягу в верности ей. Уильям де Кресси и новый предводитель рыцарей Эрно Фицгамелин смотрели, как самые высокопоставленные и рангом чуть пониже старались подобраться как можно ближе к королевскому трону. Вот-вот должен был появиться сам Генрих.

Констанс отнюдь не разделяла общее стремление быть поближе к королю и тем более не хотела привлечь к себе его внимание, она знала, что в свое время герольд непременно провозгласит ее имя. Обыскивая взглядом большой зал, она надеялась найти де Варреннов и свою сестру Мабель.

Сразу же по прибытии в Винчестер она послала отца Бернара в дом де Варреннов, чтобы он разузнал о ее сестре. По возвращении отец Бернар сообщил, что де Варренны путешествуют в свите графа Харфорда, но находится ли с ними Мабель, никто не может сказать. Учитывая, что она должна вот-вот разрешиться от бремени, скорее всего ее не взяли с собой в дальнюю дорогу, предположил ее духовник.

«Вероятно, он прав», – сказала себе Констанс. Оставалось только надеяться, что ее сестра, если с ней по-прежнему жестоко обращаются, сообщила бы ей об этом через гонца. Если бы, конечно, сообразила это сделать.

День был праздничный, Рождество. В полдень весь двор присутствовал на мессе в кафедральном соборе. Затем король побывал у гробницы святого Суитина, некогда епископа Винчестерского, и посмотрел, как идут строительные работы, продолжающиеся вот уже сорок лет. Судя по тому, что увидел король, эти работы вполне могли продлиться еще столько же. Кафедрал был заполнен канониками, священниками, монахами, членами различных орденов, были здесь и несколько епископов, возглавляемых советником короля Генриха Роджером, епископом Солсберийским.

Когда во время мессы высокопоставленные духовные особы заняли свои места у алтаря, в полумраке собора засверкали расшитые золотом и серебром мантии и митры.

Поскольку Роджер Солсбери являлся главным советником короля и вел все государственные дела, когда Генрих бывал в Нормандии, нетрудно было себе представить, какая сильная вражда, какое расхождение в религиозных взглядах существовали между английской церковью и Генрихом по его восшествии на престол.

После кончины архиепископа Лафранка старший брат принца Генриха, король Вильгельм Руфус, не спешил с назначением его преемника, тем временем широко пользуясь ресурсами его провинций, в чем король Вильгельм весьма преуспел. Его, разумеется, осуждали, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Когда наконец он назначил на место архиепископа аббата Ансельма из французского монастыря, в лице Ансельма он нашел непримиримого противника. Новый архиепископ начал с того, что настоял на том, чтобы получить подобающие своему сану регалии не от короля Вильгельма Руфуса, а от самого папы.

Со времен Вильгельма Завоевателя и даже с еще более ранних времен нормандские герцоги сами выбирали кандидатов на высокие церковные посты. Некоторые из них, как, например, брат Вильгельма Завоевателя – Одо, были скорее воинами, чем епископами, и, как все тот же Одо, имели любовниц и детей. Новый архиепископ, человек необычайной святости, настаивал, чтобы архиепископов и епископов назначали не короли или герцоги, а сама церковь. Положение осложнялось тем, что тогда одновременно было два святейшества – Урбан Второй и Клемент Третий, назначенный священным римским императором Генрихом Четвертым. В конце концов Ансельм получил свою епископскую мантию из рук кардинала, посланного из Рима папой Урбаном.

Однако продолжение борьбы между Лафранком и королем Вильгельмом Руфусом привело к изгнанию Лафранка во Францию, где он вынужден был пребывать до самой кончины короля Вильгельма Второго, погибшего во время охоты в Новом Лесу. Ансельм вернулся в Англию только для того, чтобы схлестнуться с новым королем Генрихом, младшим братом Вильгельма Руфуса. Спорный вопрос был все тот же: кто должен назначать епископов и архиепископов: короли или церковь и римский папа. Ансельм вынужден был снова удалиться в ссылку. После долгой борьбы и сложных переговоров в конце концов был достигнут компромисс, король Генрих всегда умел находить компромиссные решения. Король отказывался от своего права назначать духовенство на высшие посты при том, однако, условии, что будет непосредственно наблюдать за выборами и выбираемый кандидат должен будет воздать королю дань надлежащего поклонения. Лишь через несколько лет после того, как этот порядок назначения вошел в силу, стало ясно, что хитрый Генрих если чем-нибудь и поступился, то лишь самой малостью.

За церемонией в кафедральном соборе последовала обычная рождественская процессия по улицам. Рядом с королем ехали его сестры, последние из девяти детей Вильгельма Завоевателя. Они были уже старыми женщинами, Аделаида, Адела, графиня Блуа, ехавшая вместе со своим красивым, всеми любимым сыном Стивеном, Констанс, графиня Бретанская. Сесили, аббатиса Кайенская, умерла за несколько лет до этого.

Погода была ясная и холодная. Придворные вельможи и леди выглядели великолепно в своих шитых золотом одеждах и мехах. Перед королем ехали два рыцаря с большими кошелями, полными монет, которые бросали в толпу. Щедрый брат короля, Вильгельм Руфус, кидал своим подданным серебряные монеты. Щедрость короля Генриха не простиралась дальше медяков достоинством не больше фартинга.

Констанс ехала за королем и его сестрами, сопровождаемая своими суссекскими вассалами де Кресси и Фицгамелином и отрядом рыцарей. Одета она была в отделанное золотым шитьем красное шелковое платье с двойной юбкой и в красный, подбитый мехом плащ поверх него. Ее повязанные красными лентами, высоко взбитые волосы со сверкающими в них золотыми бусинами не мешали любоваться ее стройной шеей. Она не ожидала такого приема, но собравшиеся толпы приветствовали графиню Морле восхищенными криками.

Вот уже король торжественно вошел в Винчестер для принятия присяги. Зашуршала одежда, все стали поворачивать головы. Плотно сбитый, коренастый Генрих шел по залу в окружении казначея, камергера, своего блистательно умного незаконнорожденного сына Роджера и епископа Солсберийского, могуществом уступавшего лишь самому королю. Когда король уселся на резной трон под нормандским знаменем с изображением бегущего леопарда, придворные продолжали стоять.

Констанс подумала, что, обремененный своей горностаевой мантией, мечом и ножнами, усыпанными драгоценными каменьями, короной Завоевателя, отделанной сапфирами и бриллиантами, король выглядит утомленным. Вокруг него столпились писцы со своими пергаментными свитками, письменными принадлежностями и судебными повестками, которые получили широкое распространение в царствование Генриха. Они вели тихий, серьезный разговор.

За спиной Констанс послышался чей-то вздох. Ей было хорошо понятно, чем он вызван. Шла вторая половина дня, а двор все еще вынужден был соблюдать пост. Люди не столь знатные могли себе позволить выскользнуть на улицу, купить пирожки у разносчиков или отправиться на скачки, в театр, на представление какой-нибудь мистерии или на винчестерскую рождественскую ярмарку, которая длится до самого Крещения. Но те, кто прибыл, чтобы присягнуть на верность королю, должны были долгими часами ждать в церемониальном зале.

В минувшие годы принесение присяги нередко затягивалось до самой ночи. Высокопоставленные вельможи и леди Англии – Монтгомери, Бомоны, Фицджилберты, Монфоры, л'Омари, Фицджералды, Фицосберны, Биго, д'Обиньи и Клеры, – теряя терпение, вынуждены были ждать в длинной очереди. Затем они преклоняли колени перед королем, вкладывали сложенные вместе руки в ладони короля и клялись именем всемогущего поддерживать его и Англию.

Констанс, хотя и единственная здесь женщина, вынуждена была присутствовать как дочь графа, графиня, а главное, обладательница большого состояния.

Где-то сзади юные пажи разносили кубки с вином.

– Миледи. – Де Кресси изъявил готовность принести вино, если Констанс этого пожелает.

Она кивнула, и он скрылся в толпе. В задней части зала королевские писцы поставили стол. Король беседовал с Робертом Глостером, рядом с ним, склонившись, стояли два его незаконнорожденных сына.

Ее вассал Фицгамелин сказал ей на ухо:

– Хорошо было бы, если бы король использовал своих бастардов для благих дел. Страна следовала бы за этим доблестным рыцарем Робертом Глостером, а не за этой надменной и строптивой девицей с ее германским воспитанием.

Констанс знала почти всех незаконнорожденных детей Генриха. Возраста они были самого разного, начиная с юных подростков и кончая взрослыми мужчинами, которые уже успели наградить своего царственного отца внуками. Король, вероятно, испытывал досаду, видя, каким уважением пользуется среди знати его незаконнорожденный сын Роберт Глостер.

– Но люди говорят, – продолжил Фицгамелин, – что дьявол исподтишка делает свое дело. У нашего доброго короля Генриха нет законных наследников, которые могли бы претендовать на английский трон, тогда как его отец, великий Завоеватель, как вся Англия знает, и сам был бастардом.

Констанс покачала головой. Говорить о том, как неудачно складывается семейная жизнь короля, было весьма неосторожно. Но то, что он говорил, было правдой. Семью Вильгельма Завоевателя как будто преследовал злой рок. Двое братьев короля, принц Ричард и король Вильгельм Руфус, а также племянник, которого также звали Ричардом, погибли во время охоты в Новом Лесу, хотя многие и утверждали, что смерть Вильгельма Руфуса отнюдь не была случайностью. Единственный законный сын и наследник короля Генриха утонул за несколько лет до этого.

Король был во Франции, с ним вместе был и принц Вильгельм. Своенравный семнадцатилетний юноша решил вернуться в Англию раньше своего отца. Король отдал в полное распоряжение сына свой корабль, отряд рыцарей и весь экипаж. На их несчастье, они попали в сильнейшую бурю. Все до одного были вдребезги пьяны, управлять кораблем было некому, и, вполне естественно, он пошел ко дну. Спасся лишь один простой матрос, только он, и никто больше.

С тех пор король Генрих был подвержен попеременным приступам горькой меланхолии и буйного гнева, приступам, нагонявшим страх на всех придворных.

Де Кресси принес Констанс кубок вина. Она стояла, время от времени прикладываясь к нему и наблюдая за длинной очередью, которая тянулась к королю.

У Конбургов был неплохой дом в Винчестере, где могли удобно разместиться сама Констанс, ее слуги и рыцари. Иметь этот дом было большим счастьем. Знатным леди, слугам и пажам, сопровождавшим короля, частенько приходилось располагаться по десятеро в одной комнате, где к тому же не бывало не только кроватей, но даже и тюфяков. Время завтрака, обеда и ужина соблюдалось не так уж и строго, а то и вовсе не соблюдалось. Теснота отнюдь не мешала некоторым вести самый распутный образ жизни. После ужина, не стесняясь любопытных глаз, многие из присутствующих сливались в парочки и занимались любовью в темных углах. А то и не в таких уж темных.

Король Генрих был известен своими амурными похождениями с самой юности, и с тех пор, если можно было верить молве, в его образе жизни мало что изменилось. Еще до замужества он едва не лишил Констанс девственности. Дело было на охоте. Король настиг ее, стащил с лошади и, несомненно, добился бы своего, если бы в это время к ним не подъехала большая группа охотников. Егери и пажи расчистили пространство вокруг короля, и вот тогда-то Констанс впервые увидела графа Честера, чьим вассалом она была, и Клеров, Роберта Мёля и его могущественного брата Уильяма, теперь самых влиятельных вельмож в Англии и Нормандии. Вместе с Клерами был их племянник Роберт Фицджилберт, посланник короля на свадьбе Бертрады.

Констанс повернула голову. В толпе неподалеку она увидела жену и дочь графа Эссекса, которые беседовали с молодым человеком в длинном одеянии школяра. В эти рождественские праздники в Винчестере знатные дамы покровительственно общались с поэтами и школярами, как это было принято при дворах в Аквитании и Провансе. Такова была тогдашняя мода. В коридорах то и дело встречались симпатичные юноши со свитками стихов в руках, торопившиеся на очередное свидание.

Констанс слышала, что особой популярностью пользовалась любовная поэзия Пьера Абеляра, ибо скандальная история его любви уже успела пересечь Пролив. Констанс отклоняла приглашения на дамские ассамблеи, где занимались шитьем, обменивались всякими сплетнями и слушали школяров и трубадуров. Она предпочитала проводить время в собственном доме.

Перебирая пальцами золотые цепочки и бусы на шее, она вдруг осознала, как много теряет, сидя взаперти со своими служанками. Рождество в Баксборо было простым, хотя и веселым праздником. В полях разбивали шалаши вилланы и овчары из соседних поселений, они торговали скотом и плясали весь день, захватывая и большую часть ночи. В Рождество они все собирались во дворе у своей госпожи, где для них ежегодно устраивалось пиршество. В этом году ее не будет, но она знала, что управляющий и его жена сделают все необходимое для праздника.

Придворные рождественские празднества сильно отличались от тех, к которым привыкла Констанс. Здесь все, кто мог, бесстыдно домогались милостей короля и с презрением взирали на всех, кто лишен такой возможности. Все, что рассказывали о распутных нравах, царящих при дворе Генриха, было, несомненно, верно. По ночам по коридорам дворца бродило множество теней: здесь под покровом тьмы происходили самые неожиданные встречи. Ходил слух, будто изнасиловали юную дочь одного дворянина, не из самых знатных, но сам король приказал замять это дело.

Герольд начал выкликать имена тех присутствующих, кого должны были привести к присяге. Могущественнейшие вельможи Англии щеголяли в богатых шелковых и парчовых одеждах, все были украшены золотыми цепями и усыпанными драгоценными камнями поясами. Длинные мантии тащились за ними по полу. Здесь было много рыцарей, закаленных бойцов, сражавшихся под командованием брата Генриха, короля Вильгельма Руфуса. Вытянув шею, Констанс отыскала взглядом графа Честера, плотно сколоченного мужчину в кричаще ярких одеждах. Затем она нашла графа Харфорда, валлийского лорда, повелителя пограничных земель, одного из ближайших друзей Генриха, потом перевела взгляд на графа Норфолка.

Стоя в ожидании, Констанс нетерпеливо теребила юбки. Она была единственной здесь богатой наследницей. Вторую, графиню Уорвик, король почему-то не соизволил пригласить.

Ее вдруг охватил панический страх. Появление Роберта Фицджилберта полностью нарушило ее душевное равновесие. Впрочем, это обычное состояние при дворе, утешила она себя, в окружении короля идут постоянные интриги и заговоры, которые, естественно, внушают опасение.

Констанс поправила золотые ожерелья. И, подняв глаза, увидела, что к ней приближается ее сводный брат Жюльен. Она была рада его видеть.

– Я думала, что ты с королевскими сыновьями, – сказала она.

Жюльен почтительно поцеловал ее.

– Я делаю что могу. Незаконные отпрыски короля Генриха в большой чести при дворе. Вчера вечером я купил Эмери де Куртни столько вина, что им можно было бы заполнить всю Темзу. Сейчас он поговаривает о том, как ему нравится фламандский конь, которого продает Хью Лейси.

Констанс подняла глаза. Хотя она и была высокого роста, Жюльен заметно возвышался над ней. В этот день он особенно походил на отца, когда Жильбер де Конбург был еще красивым, порывистым молодым человеком.

– О господи, да ты же не можешь выложить такую сумму.

Жюльен помрачнел:

– Я подал прошение королю о назначении меня шерифом Рэксхема. В этом году, хотя я и в явной немилости у епископа Солсберийского, я все же должен как-то улучшить свое положение. Но этот дракон всячески старается не допустить, чтобы я был вознагражден королем за все свои усилия.

«Ох уж этот Жюльен со своими денежными проблемами, – нетерпеливо подумала Констанс. – Хорошо хоть второй братец, Рэннульф, находится сейчас в Святой земле, ибо он ничуть не лучше».

Жюльен угадал ее мысли.

– Ты же знаешь, милая сестра, не все мы так хорошо обеспечены, как ты. – Он легонько коснулся ее украшенных бисером волос. – Говорят, ты богатеешь с каждым днем.

– Не знаю, кто так говорит, но это ложь.

К ней подошел один из герольдов. Пол в зале был грязный, и Констанс старательно подобрала юбки.

– Если у меня будет сколько-нибудь времени, я поговорю с королем. По моей просьбе он, возможно, назначит тебя шерифом Рэксхема.

Ей показалось, что он поднял руку в знак благодарности. Но когда она обернулась, Жюльен стоял на прежнем месте, провожая ее взглядом.

Вслед за герольдом она прошла через толпу в ту часть зала, где Генрих принимал присягу. На коленях перед королем стоял граф Харфорд. Тут же находился и граф Честер. Лицо у него было багровое, он нервно покусывал нижнюю губу. Норфолк и Рексфорд были глубоко погружены в беседу с епископом Солсберийским.

Граф Честер взял Констанс за руку.

– Не удивляйтесь, присяга будет другая. Писцы все объяснят вам.

Ей было неприятно его прикосновение, и она высвободила руку. Подошли барон Хантингдон и Лииз и отозвали Норфолка в сторону. Констанс последовала за герольдом, слыша со всех сторон приглушенные разговоры. Герольд шагнул назад и начал перечислять ее титулы и владения. Замок Морле, Баксборо, поместья в Суссексе, собственность в Йорке, Лондоне и Винчестере. Все принадлежит ей и ее семье по милости всевышнего и его земного слуги, короля Англии Генриха, сына Завоевателя.

Она преклонила колени перед королем. Ее красные юбки широким кругом легли на деревянный пол. Король чуть подвинулся вперед и взял ее сложенные руки в свои ладони.

Констанс посмотрела ему в лицо. Генриху, младшему сыну великого Вильгельма Завоевателя, было пятьдесят три года. Коренастый и широкоплечий, он все еще выглядел полным энергии, хотя перенесенные беды и разочарования наложили свой отпечаток на его узкое, с орлиным носом лицо. По его внешности можно было хорошо видеть, каков он: умный, проницательный, жадный, легко раздражающийся, подозрительный, с тяжелым характером. А его глаза красноречиво говорили о жизни, проведенной в постоянном распутстве.

– Милое дитя, – сказал король. – Констанс, дочь Жильбера. Милое прелестное дитя. – Он повернулся к епископу Солсберийскому. – Посмотри, Роджер, разве она не прелесть?

Епископ посмотрел на Констанс.

– Ее поклонники наверняка согласятся с вами, милорд. Они просто сгорают от нетерпения, ожидая, когда вы выскажете свои пожелания относительно графини.

Констанс не могла выдернуть руки, слишком крепко держал их Генрих. Но она чувствовала на себе пристальные взгляды придворных. «Не может же он нарушить данное мне слово», – подумала Констанс.

Генрих взглянул ей в глаза.

– Вы должны поминать в молитвах своих верных поклонников, прелестная леди… Графиня, – сказал он писцу, стоявшему рядом с ним, – пойдет вместе с нами для принесения клятвы императрице.

Констанс наклонилась, чувствуя, как дрожат у нее колени, чтобы поцеловать руку Генриху, а затем встала. Рядом с ней каким-то образом оказался Роберт Фицджилберт. Она торопливо прошла мимо него.

Ее уже ждал писец. Кто-то взял ее за руку и потянул в сторону, освобождая дорогу барону Эссексу, который шел к королю. Писец сказал, что король Генрих будет рад, если она украсит своим присутствием двор на третий день рождественских праздников.

Она с трудом заставила себя выслушать его. Почему здесь оказался племянник Клеров? Констанс вся дрожала, обуреваемая самыми мрачными опасениями.

Писец настойчиво следовал за ней, и Констанс остановилась. Она подумала, что, как и многие из присутствующих, выложила уйму денег на рождественские праздники короля. Недешево стоило ей оплатить пропитание и размещение короля и всей его свиты хотя бы всего на один день. Теперь Генрих хочет вновь обложить ее данью.

– Это большая честь, миледи. – Писец епископа показал ей список приглашенных.

– Я знаю, что это большая честь. – Делать было нечего, оставалось лишь повиноваться.

– Третий вечер рождественских праздников, – напомнил он.

У нее засосало под ложечкой. Бог с ними, с деньгами, отдала, и ладно. Лишь бы король не отменил свое разрешение и не стал понуждать ее к новому замужеству. Но ведь он поклялся, что не будет этого делать.

Откуда ни возьмись появился Роберт Фицджилберт.

– Миледи Констанс, надеюсь, вы поддерживаете короля.

Констанс оглянулась, ища глазами своих вассалов – де Кресси и Фицгамелина. У нее не было ни малейшего желания поддерживать короля в этом его замысле: заставить свою знать присягнуть в верности его дочери, германской императрице. Потеряв единственного законного наследника, он решил передать престол дочери Матильде, которую восьми лет от роду выдали замуж за германского императора, повелителя Священной Римской империи. Идея, что трон унаследует женщина, была исключительно непопулярна среди знати. И в Англии, и в Нормандии она находила очень мало сторонников. Нельзя было забывать и о германцах. Что, если Матильда станет королевой Англии и Нормандии, продолжая оставаться императрицей Священной Римской империи?

– Неужели вы в этом сомневаетесь? – Констанс не имела ни малейшего желания думать о всяких политических интригах. К тому же ей не нравилось, что Роберт Фицджилберт преследует ее в зале, где за ними наблюдает столько глаз.

Король встал. Трубачи затрубили, оглушая всех в переполненном зале, где и без того было очень шумно.

Все разговоры прекратились. Герольд провозгласил, что все знатные вассалы короля Генриха должны поочередно подойти к нему и присягнуть в верности императрице Матильде, как наследнице английского престола.

«Предстоит долгое и нудное ожидание», – со вздохом подумала Констанс.


Часы медленно тянулись за часами. Те, от кого не требовалось присяги, стали выходить, чтобы перекусить и немного отдохнуть. После того как выкрикнули имя Констанс, она подошла к королю и принесла присягу на верность императрице Матильде.

Наконец-то она была свободна. В сопровождении де Кресси и Фицгамелина она вышла из дворца. Солнце скрылось за тучами. Дул порывистый ветер, но Констанс с наслаждением вдыхала холодный воздух.

Стайка подмастерьев с громкими криками гонялась за рождественским шутом. Подбежав к большому кресту в самом центре рыночной площади, он ловко вскарабкался на него и начал дразнить своих преследователей. Высокий мускулистый шут в пестром одеянии и фантастически уродливой маске привлек внимание Констанс. Рыцарь из ее свиты подвел Констанс кобылу. Вместе с ним были сержант Карсфу и еще один рыцарь, весь в дорожной пыли.

– Дурные вести, миледи, – быстро сказал Карсфу. – Гизульт только что прискакал из замка Морле. Исчез сэр Эверард.

14

– Пропал и его боевой жеребец Громобой, – сказал Карсфу. – Оба как сквозь землю провалились.

Констанс не поверила своим ушам. Два рыцаря из свиты Клеров подъехали к ступеням, ведя на поводу коня Роберта Фицджилберта.

Неужели с Эверардом, ее тенью, ее защитником, и впрямь случилась беда? Страшно было об этом даже подумать.

– Надеюсь, он не погиб, – с трудом выдавила она.

Сержант развел руками:

– Похоже, тут велась какая-то грязная игра, миледи. Сэр Эверард, когда его видели в последний раз, вел на поводу корову. Он направлялся в сторону селения.

– Вел корову? – Это было очень не похоже на Эверарда.

– Он был предводителем ее рыцарей, – объяснил де Кресси подошедшему Роберту Фицджилберту. – Эверард Сожон, гасконец.

Констанс вздрогнула, так покоробило ее слово «был». Почему они с такой готовностью предполагают, что он мертв? Констанс знала, что у Эверарда много врагов, но он был смелым и опытным воином. Она повернулась к курьеру, все еще стоявшему на коленях.

– Когда это произошло?

– Три дня тому назад. – Он поднял на нее глаза. – Констебль Лонспре поселил ваших рыцарей вместе с гарнизонными и ждет ваших приказаний.

Стало быть, три дня. Чтобы доскакать полным галопом из Морле в Винчестер, требуется больше двух дней. Нетрудно догадаться, что они постарались как можно скорее сообщить ей это печальное известие.

«Нет, он жив. Должно быть, произошла какая-то ошибка», – сказала себе Констанс. Что-то, видимо, действительно случилось с Эверардом, но ведь он несокрушим, как скала. Все остальные трепетали перед ним. Возможно, его захватили ради выкупа лесные разбойники, люди, объявленные вне закона.

– Я должна послать кого-нибудь в Морле, – сказала она. – Надеюсь, его продолжают искать? – Она была уверена, что поиски не прекращены, но хотела в этом удостовериться.

Молодой рыцарь нахмурился:

– Наши люди обыскали все окрестности, но, кого бы они ни спрашивали, все отвечали, что не видели его. Судя по тому, что корова разгуливала не привязанная, возможно, они и не лгут.

Констанс жестом отпустила его и погрузилась в размышления. Она никак не могла понять, куда мог отвести Эверард корову. Зачем он ходил в селение? Может быть, предполагал продать животное какому-нибудь виллану?

Констанс в окружении своих рыцарей привлекала к себе внимание. Покидая зал, придворные проходили мимо них, проявляя нескрываемое любопытство. Рождественский шут все еще висел на кресте, насмехаясь над своими воющими разочарованными преследователями.

Констанс плотно завернулась в плащ. Рыночную площадь продувал насквозь холодный ветер, предвечернее солнце все еще пряталось за серыми тучами. Карсфу и гонец из Морле продолжали ждать ее решения.

Она не может покинуть Винчестер, пока не побывает на третьем праздничном вечере, в то же время она должна предпринять все возможное, чтобы отыскать Эверарда.

Отныне нет никакой необходимости держать половину ее эскорта в замке Морле, она отправится туда сама и займется поисками. Но сначала надо заехать домой в Баксборо, повидать детей, хоть немного отдохнуть.

– Мы выедем сразу же после королевского приема.

Она подошла к своей кобыле, чтобы сесть на нее. Карсфу передал поводья Фицгамелину, который, подставив ладони, помог ей подняться в седло. Наклонившись, Констанс спросила:

– Кто теперь командует рыцарями в Морле?

– Констебль. Сэр Белинус – его помощник, миледи.

– Хорошо. И я пошлю еще…

Она умолкла на полуслове. Сообщение о том, что ей предстоит еще присягнуть императрице, и неожиданное появление Роберта Фицджилберта настолько ее взбудоражили, что она забыла о своем обещании попросить короля назначить Жюльена шерифом Рэксхема. В этот день все шло не так, как нужно.

– Отошлите гонца обратно, – велела она Карсфу. – И пусть он передаст рыцарям, что я посылаю в Морле своего брата Жюльена Несклифа, чтобы он возглавил поиски пропавшего Эверарда.

Роберт Фицджилберт, улыбаясь, тронул своего коня и поехал рядом с ней.

– Думаю, многие мужчины могли бы позавидовать вашему умению отдавать приказы, прелестная леди. Я тоже готов подчиняться вам, как самый верный рыцарь, только прикажите.

Она принужденно улыбнулась.

– Ну что ж, – сказала она красивому племяннику Клеров, – у вас есть возможность проводить меня до самого дома.

Лошади отъехали от ступеней. На рыночной площади рождественский шут одержал верх над своими преследователями. Они покидали площадь, выкрикивая последние оскорбления и издевательства.

Констанс беглым взглядом окинула эту сцену. Она слышала, что когда-то в былые времена святочного шута принесли в жертву языческим богам. «Если память мне не изменяет, – подумала она, – его сожгли».

Она еще раз оглянулась. Шут был все еще на площади, высокая стройная фигура в одежде из ярких лоскутов, в колпаке с колокольчиком, с нелепым жезлом в руке. Его лицо в уродливой шутовской маске было повернуто в ее сторону, казалось, он наблюдает за ней.

Обуреваемая смутным беспокойством, Констанс отвернулась. Что-то в этом человеке показалось ей знакомым. Через несколько мгновений она вновь оглянулась, но его уже не было.


Рыцарю Иво дали свежую лошадь и с посланием Констанс отправили обратно в Морле. Ее все еще сильно тревожила тайна исчезновения Эверарда. Не мог же предводитель ее рыцарей поехать в соседнюю деревню и там бесследно раствориться? Да, врагов у него хоть отбавляй, но вряд ли среди них найдутся такие отчаянные, которые посмеют бросить вызов самой Констанс, напав на одного из ее рыцарей, да еще в ее владениях. Что до жителей селения, то по отношению к ней они всегда проявляли полную лояльность. В ее поместьях никогда не бывало бунтов и беспорядков, которые так часто случались на землях графа Честера.

Констанс была уверена, что Эверард без предупреждения никогда не покинет службу у нее. Да и куда бы он мог податься? И на севере, и на западе его знали как ее человека. Люди уважали его. Боялись его. Знали его как ее верного защитника. Ее рыцари, которыми сейчас командовал Карсфу, вели себя с подобающей почтительностью, но она чувствовала, что необъяснимое исчезновение Эверарда посеяло и в них беспокойство. Сержант, во всяком случае, не скрывал своей тревоги.

Всю эту ночь Констанс пролежала без сна. У нее сильно болел живот. Обильная тяжелая пища, которую ей приходилось есть каждый вечер, пока длились праздники, могла бы испортить самое хорошее пищеварение. И хотя она находилась в своем уютном особняке на Хай-стрит, ее все равно тянуло домой, где все было так знакомо и привычно.

Легла она поздно и до утра пролежала во тьме, прислушиваясь, как по улицам бродят шумные толпы, и думая о своих маленьких дочерях. Причин для забот и беспокойства у нее было предостаточно. Зима – время болезней, время простуд, легочных заболеваний и оспы, и Констанс беспокоилась о том, обеспечен ли ее девочкам надлежащий присмотр.

Она приподнялась, взбила подушки и улеглась вновь. Ничего удивительного, что ей не спится. С тех пор, как она в Винчестере, если ей все же удается заснуть, то снятся странные тревожные сны. Однажды ей, например, приснилась маленькая валлийская колдунья, которую держали в фургоне-клетке вместе с безумным жонглером Сенредом.

Живот все еще продолжал болеть. В комнате стояла кромешная тьма. Служанки предпочитали спать на кухне или в коридоре внизу, и она была одна.

Констанс встала, сходила на горшок, но это не принесло ей никакого облегчения. В спальне было холодно, пол, хотя и прикрытый овчинами, леденил ноги. И куда, вот загадка, мог запропаститься Эверард? Она готова была выть от досады.

Когда наконец ее сморил сон, ей приснился Сенред: одетый в пестрый шутовской костюм, он прыгал и скакал по замороженным улицам Лондона, всячески над ней издеваясь, обзывая ее грязными словами.


Прием в честь второго дня рождественских праздников устраивал граф Харфорд. В собственном его дворце на Хай-стрит выступали борцы, фигляры, плясуны и певцы, а затем и целая труппа канатоходцев-сарацин, которых вывезли из Святой земли: их искусство пользовалось здесь большой популярностью.

Граф, слегка покачиваясь от выпитого за целый день вина, подошел к Констанс.

– Как вам нравятся мои язычники? Этим сарацинам мне пришлось выложить кругленькую сумму, дорогая. Я привез их из Лондона.

Он оглядел зал, где собралось больше ста нормандских аристократов, и наконец остановил свой взгляд на короле, который сидел рядом с Роджером, епископом Солсберийским.

– Жаль беднягу, которому придется развлекать короля в последние дни праздников. К этому времени все певцы и трубадуры отпоют и отпляшут свое, а где будет взять новых?

Она с трудом изобразила улыбку. Ее желудок бунтовал при виде целого зажаренного быка, внесенного пошатывающимися под его тяжестью слугами, блюда с олениной, тушками голубей, кроликами и дичью, обложенными вареными овощами. Что и говорить, еды было просто невероятное количество.

Констанс наблюдала за потными поварами и слугами, втаскивающими все новые и новые блюда, и размышляла о том, как трудно придется винчестерцам после окончания праздников. И в ее собственном поместье ощущался недостаток еды после таких вот пиров.

Сидевший подле нее Роберт Фицджилберт поднял вазу с засахаренными фруктами и орехами.

– Такие лакомства восхищают глаз и вдохновляют душу! – воскликнул он. – Вы со мной согласны?

Констанс не знала, что ответить. «Восхищают глаз», – повторила она про себя, разглядывая облитое сиропом зеленое яблоко. Вероятно, это его собственное поэтическое выражение. Махнув рукой, она отослала пажа прочь.

Они сидели неподалеку от короля, Роджера Солсберийского и Роберта Глостера. Время от времени король, наклонившись вперед, поглядывал на Констанс и на Фицджилберта.

Она не испытывала недостатка в мужском внимании. Подошли два барона с севера и несколько рыцарей, чтобы осушить кубки за ее здоровье. Констанс пришлось поддержать их тосты. Пила она, правда, сильно разбавленное вино, и то по глотку, но для нее и это было много.

Большинство присутствующих пили крепкий эль. Даже король Генрих слегка побагровел и был более разговорчив, чем обычно.

Констанс чувствовала, что у нее начинает кружиться голова. Пожилой барон Томас Моршолд подвел к их столу молодого школяра, который прочитал длинное стихотворение, воспевающее ее серебристые глаза и темные, как ночь, волосы.

Все это время она ощущала на себе пристальный взгляд короля. В последнее время при английском дворе укоренилась французская мода: посвящать знатным леди стихи и осыпать их комплиментами. Продолжая пить со своими поклонниками, Констанс размышляла, какую хитрость задумал король. Возможно, бароны и рыцари, посвящающие ей стихи, знают больше, чем она. Может быть, на нее имеет виды не один лишь Роберт Фицджилберт. Похоже, что-то в ее положении переменилось.

Она постаралась подавить свои опасения. От срока, предоставленного ей королем, оставалось еще два с половиной года. Только шесть месяцев наслаждалась она свободой, но нет никакой гарантии, что король не нарушит своего слова.

Роберт Фицджилберт наполнил вином ее кубок. Она сделала большой глоток, прежде чем поняла, что вино неразбавленное.

Слуги графа Харфорда расчистили пространство для певца. Тщательно выбрав себе подходящий стул, трубадур поднял свою арфу и запел песню о двух девушках, возвращающихся с Кенсингтонской ярмарки.

Констанс почти не слушала его пения. Она говорила себе, что просто не может лишиться предоставленной ей трехлетней свободы.

Она подумала о празднестве, которое должно было состояться на следующий день. Хорошо, если граф Харфорд окажется прав, и программа развлечений будет достаточно широка и разнообразна. Но теперь она испытывала непреодолимое беспокойство перед завтрашним приемом. Король Генрих умел вымогать деньги у своих приближенных, и против этого ничего нельзя было поделать.

Де Кресси уже послал в Суссекс за своим управляющим и поварами, пекари в Винчестере уже пекли хлеб, готовили мясные пироги. Оба молодых вассала истратили крупные суммы ее денег, чтобы нанять тех, чья профессия – развлекать публику. Они сказали, что им удалось перекупить многих у тех, что поскупее. Фицгамелин с воодушевлением говорил об огнеходцах. Все они были женщинами, все выступали полураздетыми. Он надеялся, что король будет в восторге от этого зрелища.

Собравшиеся, притихнув, слушали певца. Он пел о том, как две девушки, возвращавшиеся с Кенсингтонской ярмарки, наткнулись на молодого красивого пастуха, спавшего под деревом.

Этот пастух-красавец искупался в реке и лег подремать под дубом, прикрывшись лишь своей широкой пастушеской шляпой.

Нагнувшись к Констанс, Фицджилберт сказал, прикрывая рот ладонью:

– Посмотрите на короля.

Она взглянула на Генриха, который, упершись локтями в стол среди многочисленных блюд, внимательно слушал.

Трубадур пел дискантом, изображая голоса девушек.

Любопытные подруги, посовещавшись, решили заглянуть под шляпу, чтобы рассмотреть, что скрывается под ней.

Проказницы тихонько сняли шляпу и были поражены увиденным.

Констанс почувствовала на себе тяжелый взгляд короля. Но когда повернулась, он смотрел уже в другую сторону.

Прелестницы захихикали – продолжал петь трубадур, – любуясь красивым парнем, так сладко спавшим под деревом. Одна из девушек, та, что помоложе, сняла с волос красную ленту и так тихо-тихо…

Раздалось несколько звучных аккордов, потом пальцы музыканта быстро пробежали по струнам. По залу пронесся смешок, певец остановился.

Из дальнейшего выяснилось, что девушка обвязала красной лентой то, что вызывало у них такое восхищение, и водворила шляпу на прежнее место. И озорные, шаловливые девушки, возвращавшиеся с Кенсингтонской ярмарки, продолжили свой путь.

Роберт Фицджилберт крепко схватил ее руку обеими руками. Констанс попыталась вырваться, но это ей не удалось.

А трубадур, оглянувшись, продолжал петь.

И вот наш красивый молодой пастух пробудился. Он сразу же почувствовал, что под шляпой что-то не так. Подняв ее, он вздрогнул от удивления. Каким волшебством появилась там красная лента? В изумлении пастух почесал затылок. После долгого размышления он воскликнул: «Не знаю, где ты был, Том, но, по всей видимости, ты очень славно потрудился. Эта красная лента означает, что ты получил первый приз».

Присутствовавшие разразились громовым смехом. Констанс вновь попыталась вырвать свою руку.

Оглушительный стук оборвал всеобщее веселье. Дверь распахнулась, и в зал хлынула орущая толпа.

Рыцари, составлявшие личную охрану короля, рванулись вперед. Роберт Глостер, который сидел рядом, вскочил и выхватил свой кинжал. Пестро одетые люди сгрудились у задних столов, установленных на козлы. По их плечам прыгал какой-то человек, словно подбрасываемый гребнями волн обломок бушприта.

– Приветствуйте рождественского шута! – послышалось со всех сторон. – Да погромче!

На миг воцарилось безмолвие. Закованные в латы телохранители стояли с обнаженными мечами, ожидая приказаний. Во времена, когда в стране правили саксонцы, толпа празднующих Рождество нередко врывалась в зал, где находился король, и представляла всем присутствующим рождественского шута с его жезлом Дурацкого Правления. Но при сыновьях Вильгельма Завоевателя этот обычай постепенно стал забываться.

С кубком в руке король несколько мгновений разглядывал набившееся в зал уличное отребье. Он сделал успокаивающий жест, и рыцари отступили назад.

Шут в ярком лоскутье спрыгнул с плеч окружающих и с подчеркнутым подобострастием раскланялся перед королем.

Скрытый от любопытных глаз своей уродливой черной маской, он обратился к нормандским вельможам, ныне правящим Англией, с призывом не отступать от принципов Дурацкого Правления. Кое-кто из сидевших за задними столами рассмеялся.

Затем рождественский шут сделал несколько шагов вперед и стал звучно декламировать на латинском языке.

Констанс сидела, вся оцепенев. Она не могла оторвать глаз от широкоплечей, узкобедрой фигуры шута, необыкновенно ловкой и грациозной. И, конечно, от его демонической маски. Большой разрез в черной коже позволял видеть, как шевелятся его губы. А глаза были как лазурные драгоценные камни на морде дикого зверя.

Ее вдруг охватил безотчетный страх. Она схватила кубок и не раздумывая сделала несколько глотков. Ее рука при этом сильно дрожала. Фицджилберт повернулся к ней.

– Этот шут испугал вас? – Он сжал ее холодные пальцы. – Ах, милая леди Констанс, позвольте мне предложить вам свою защиту. Если я рядом, вы можете никого не бояться.

Когда Констанс увидела эти голубые глаза, увидела это стройное гибкое тело, услышала этот голос, она окончательно убедилась, что рождественский шут в маске – тот самый мужчина, который насильственно или с ее молчаливого согласия овладел ею в шатре.

Спаси ее, Матерь Божья, он здесь и даже осмеливается говорить в присутствии короля.

Ее рука продолжала так сильно дрожать, что, когда она поднесла кубок к губам, его край застучал о ее зубы.

Несколько вельмож за высоким столом, где сидел король, захлопали, слыша декламацию на латинском языке.

– Шут читает Вергилия, милорд, – заметил Роджер Солсбери. – И делает это превосходно.

– Да-да, – с нетерпеливым видом перебил Генрих. – Диалог Анхиза и Энея. Я хорошо его знаю.

Шут сказал по-французски:

– Тогда я прочитаю для назидания ваших подданных вот это, милорд. – И он продекламировал на том же языке:

Вот сам великий Цезарь, и все его потомки,
Все, кто еще пройдет под этим бескрайним небом,
Вот он, этот герой, чье имя вселяет надежду.
Прославленный Цезарь Август, обожествленного сын.
Век Золотой он снова вернет на Лаций, на землю,
Где некогда правил Сатурн, бог земледелья.
Под власть его подпадут и север и юг,
Где днем сияет солнце, а ночью небесный свод,
Сверкающий россыпью звездных алмазов,
Держит Атлас на своих могучих плечах.

– Прекрасно, прекрасно! – Роджер Солсбери повернулся к королю: – Я думаю, вам должно быть лестно это сравнение с Цезарем Августом, таким, каким его живописал Вергилий.

Прежде чем король Генрих успел ответить, шут подскочил к столу и вытащил монету из открытого рта епископа. И тут же поднял ее высоко вверх, чтобы все могли хорошо видеть.

– Всего один фартинг, ваша милость, но из ваших уст, – прокричал он. – Жаль, конечно, что это не чистое церковное золото, к которому вы привыкли.

Генрих хрипло рассмеялся, как залаял.

– Он подшучивает над вами, Роджер. Но латынь он знает отлично.

– Ну что вы, милорд-король. – Голос за маской звучал спокойно. – Я никогда не подшучиваю, я только в духе нашего времени отдаю всем должное…

Две монеты мелькнули меж его пальцев, однако, едва исчезнув, тут же появились вновь. Шут поднял и показал и эти монеты.

– А теперь почтим суровое царство Старой Зимы. Смотрите. С благословения нашего суверена короля Генриха мы возвратим Цезарю все ему принадлежащее. Цезарю – Цезарево.

Прежде чем ближайший к королю рыцарь успел пошевелиться, шут стал прикасаться руками к волосам короля и его усыпанному драгоценными камнями камзолу. При каждом молниеносном прикосновении на стол, уставленный блюдами с яствами, сыпались монеты.

Харфорд поднял свой кубок:

– Берегитесь, Генрих. Шут сильно облегчит английскую казну.

Перед королем лежала целая горка монет. Шут тем временем вытащил еще кучу монет из длинного носа короля Генриха и его волос. Смех за задними столами превратился в настоящий рев.

Казалось, король извергает из себя деньги. Блестящими глазами Генрих следил, как монеты сыплются на стол и скатываются на покрытый тростниковыми циновками пол.

Констанс сидела с открытым ртом. Вот уж никогда не думала она, что вновь увидит этого человека. А ведь этот безумец опасен для нее, как никто другой. Он взял ее, прижав к столу, и она, в каком-то странном безумии, даже не сопротивлялась. Если король Генрих когда-нибудь узнает, что этот ловкий шут обладал его подопечной, самой завидной наследницей в его королевстве, он повелит казнить их обоих.

Опустив глаза, Констанс с изумлением заметила, что опустошила до дна свой кубок и кто-то успел подлить ей еще. Неудивительно, что она вся раскраснелась и голова у нее идет кругом.

Шут бросил быстрый взгляд на Роберта Глостера и подвинулся ближе к епископу Роджеру Солсбери. Затем, перегнувшись через стол, стал извлекать из его расшитой золотом мантии ложки и ножи, каждый раз выкрикивая что-то с возмущением, словно королевский советник хотел украсть эти столовые принадлежности. Все кругом выли от восторга. Взглянув на лицо епископа, граф Харфорд зашелся в таком приступе смеха, что у него даже выступили слезы на глазах. Сидевший рядом с ним Честер, однако, хмурился.

Констанс почувствовала, что Роберт Фицджилберт касается своей ногой ее ноги. Он повернул к ней свое красивое лицо, что-то шепнул на ухо, продолжая удерживать ее руку.

Она ничего не слышала. Ее глаза были прикованы к безумцу, который несколькими словами мог ее погубить. Только бы он ее не увидел, молилась она, но как можно скрыться в этом большом зале?

В этот момент лицо в черной маске повернулось в ее сторону. Ее окатила волна страха.

Шут спрыгнул со стола. Стоя прямо перед королем Генрихом, он протянул руки к монетам, и они, как бы повинуясь зову, оказались у него.

Пока королевский стол приходил в себя от изумления, шут кошачьей походкой двинулся прямо к Констанс.

– Милорд! – выкрикнул он звенящим голосом.

Зал сразу затих.

– Цезарь Август справедливо и мудро правил Римом, как наш добрый король Генрих правит Англией и Нормандией. Но, как все знают, обладательницей истинного сокровища является богиня, которая правит любовью и деньгами.

Он разжал длинные пальцы, и медные фартинги посыпались на стол перед Констанс.

– Смотрите, милорды. Воздадим дань восхищения собственной Венере короля.

Констанс посмотрела на груду монет. Безумец явно хотел унизить ее. «Венера. Любовь и деньги». Она знала, что он считает ее блудницей.

Она подняла голову. В прорезях демонической маски ярко сверкнули голубые глаза. На какой-то миг они задержались на Фицджилберте, который по-прежнему сжимал ее руку. Затем рождественский шут быстро кинулся к разгульной толпе, которая внесла его в зал.

– Да здравствует король! – прокричал он, поднял жезл Дурацкого Правления и несколько раз им махнул. – Да здравствует Цезарь!

Зал снова громко заревел. Рыцарь, телохранитель короля, протиснувшись сквозь толпу, бросил шуту небольшой кожаный мешочек. Пока толпа поднимала рождественского шута на плечи, чтобы вынести наружу, он размахивал этим мешочком и своим жезлом.

Констанс смотрела ему вслед, не в силах поверить, что он в самом деле ушел. Все это произошло как в кошмарном сне. Она все еще дрожала. Оглядывая расплывающиеся лица окружающих, она поняла, что выпила лишнего. И уже предчувствовала, что ей будет дурно.


Как только толпа оказалась на улице, Сенред спрыгнул на землю и бросился бежать. Толпа, состоявшая из винчестерских подмастерьев и трактирных гуляк, отнюдь не склонна была так быстро отпустить своего рождественского шута. Она погналась за ним с криками и улюлюканьем.

Пробежав через рыночную площадь, он сорвал маску и нырнул в грязный переулок. Прижавшись к стене дома, тяжело переводя дух, Сенред ждал, пока эти люди – кто с ругательствами, кто с угрозами, а кто-то даже со льстивыми увещеваниями – закончат свои поиски. Разумеется, они не хотели ему зла, просто хотели побывать с ним еще на кое-каких пиршествах.

Он кисло усмехнулся. Играть роль рождественского шута на улицах любого города было рискованно, но игра стоила свеч. Чем бесстрашнее он играл, тем больше денег оказывалось в его карманах, но нередко дело кончалось сломанной рукой или ребром.

До сих пор, думал шут, бросая жезл и маску во тьму, он неплохо справлялся с этой ролью. Идея ворваться в зал, где пировал король Генрих, принадлежала не ему, но подвыпившая толпа решила, что это будет замечательным розыгрышем в старом духе. К счастью, Генрих был в хорошем настроении и наградил его увесистым мешочком.

Услышав шум приближающейся толпы, Сенред вскарабкался на забор и спрыгнул с другой стороны во двор, посреди которого высилась зловонная мусорная куча. Вокруг залаяли собаки, и он юркнул в другой переулок. Он знал, что находится где-то поблизости от квартала мясников. Здесь он остановился, чтобы отдышаться и вытереть лицо.

Черт побери, он просто не поверил своим глазам, когда увидел за королевским столом эту морлейскую суку. И она была просто дьявольски хороша собой, даже не подумаешь, что трижды была замужем, и каждый раз по воле короля, который распоряжался ею как своей собственностью.

Когда он увидел ее рядом с этим хлыщом Фицджилбертом, такую холодно надменную, с золотыми украшениями в волосах и в отороченном мехом платье, Сенред сразу представил себе леди Констанс такой, какой она была в ту ночь, когда он пробрался в ее шатер. Как хороши были ее полные груди, как обжигали они его ладони. Как стройны были длинные ноги под задранной юбкой, как соблазнительно открывалось то, что так манило его глаза. Как она трепетала, как стонала в его руках, отдаваясь ему против своей воли и в то же время пылая жгучим желанием.

А каким томным удивлением светились ее глаза, когда она достигла высшей точки наслаждения.

Милостивый Иисусе! Даже дрожа от холода в темном глухом переулке, он чувствовал, как в нем разгорается жар вожделения. Эта женщина – огонь и лед, мед и уксус, она, казалось, олицетворяет все, что он ненавидит. И в то же время притягивает его как магнит. Никогда еще не встречал он такой женщины.

И уж конечно, она слишком хороша для этого безмозглого племянничка Клеров, который явно набивается ей в мужья.

Сенред сунул мешочек с деньгами за пазуху и направился к рыночной площади. Праздничный вечер не окончен, он еще продолжается в домах знатных людей на Хай-стрит.

На рыночной площади было пустынно. Пустынно и почти темно. Луна пряталась за холодными облаками, и ее свет почти не достигал земли. Он уже был в самом конце площади, которая, сужаясь, переходила в улицу, когда услышал приближающийся стук копыт.

С быстротой молнии Сенред спрятался в ближайшем темном подъезде.

Всадников было десятеро. Все в белых туниках, которые носят рыцари германского императора. И на копье у каждого – белый флажок. От резкого стука копыт каким-то странным, гулким звуком звенела вся мостовая.

Когда они проезжали мимо подъезда, где прятался Сенред, случайный луч света высветил голову и плечи их предводителя. Он был в большом, в форме бочонка, шлеме с белыми перьями. Чтобы узнать его, Сенреду не надо было видеть его лица. Достаточно было видеть могучее туловище и характерную манеру посадки на могучем швабском коне.

«Стало быть, они послали самых лучших», – подумал он. Императорскими рыцарями командовал Зигурд Глессенский, прославленный крестоносец. К седельной луке его коня была приторочена кожаная сумка размером точно с человеческую голову. О ее предназначении нетрудно было догадаться.

Они проехали по узкой улочке совсем близко, при желании Сенред мог бы коснуться их рукой. Затаившись в подъезде, он молча наблюдал за ними.

Увидев их, Сенред понял, что должен оставить Винчестер еще до рассвета. Но не прежде чем он совершит одно дело.

И он направился в темноте в сторону Хай-стрит.

15

Эверард, как ни старался, никак не мог разлепить свои отяжелевшие веки. Однако слышал он хорошо.

До него донеслись какие-то шорохи, стук и звуки голосов. Одни голоса спрашивали, другие отвечали.

Он медленно приходил в себя. Эверард осознал, что не может двигать ни губами, ни челюстью. На нижней части его лица лежала тугая повязка. Когда он хотел было притронуться к этой повязке, то оказалось, что его руки связаны. Он тихо застонал в отчаянии.

– Шш-ш, – тут же сказал чей-то голос ему на ухо. И добавил еще что-то непонятное по-сакски.

Что за чертовщина, где он? Он сразу понял, что крепко связан и совершенно беспомощен. Не может пошевелить ни руками, ни ногами. Даже век разлепить не может.

Но главное – он жив. Расслабившись, он внимательно прислушивался, старался определить, где находится.

Он помнил, как его избили до полусмерти, привязали к лошади, отвезли в поселок ткачей и там бросили посреди улицы. Это было последнее, что сохранилось в его памяти.

И все же он жив. Хотя его тело переполняет пульсирующая боль, он все еще не утратил желания жить.

Постепенно он сознавал, что его голова покоится на чем-то мягком и теплом. И что-то мягкое и теплое поддерживало ему спину и плечи.

Некоторое время он раздумывал. Над его головой продолжал слышаться какой-то шум, его ноздри улавливали специфический запах. Беспомощный, ослепленный, с завязанным ртом, он был рад, что хотя бы не потерял обоняния.

Эверард лежал неподвижно. Он старался оценить по характеру боли последствия расправы над ним. При каждом вдохе в его грудь как будто вонзались ножи. Это означало, что у него поломаны ребра. Вероятно, сломана кисть. Когда начнет двигаться, он сможет определить точнее. Кажется, сломана челюсть. Поэтому-то, а вовсе не для того, чтобы он не кричал, перевязано его лицо, а это означает, что кто-то заботится о нем.

Когда он понял это, то с трудом поборол радость. Надеяться слишком рано, трудная солдатская жизнь научила его, что надежда нередко таит в себе опасность. Эверард осторожно сделал неглубокий вдох. И едва не вскрикнул от пронизавшей его грудь острой боли.

От запаха плесени, который витал вокруг него, у Эверарда засвербило в носу. Место, где он лежал, было не слишком велико, ибо пальцы его ног во что-то упирались.

Когда он попробовал шевельнуться, голос снова шепнул: «Ш-ш». К его лицу прикоснулось что-то легкое и теплое. Это были женские пальцы.

Что все это, черт возьми, означает?

Эверард попробовал поднять правую руку и стиснул зубы, чтобы не закричать. Кисть в самом деле сломана. Вопреки его воле у него вырвался стон.

Пальцы легли на его губы.

– Тише, тише, – прошептал голос. – Они наверху, в доме, ищут вас.

«Клянусь распятым Христом, я знаю этот голос», – подумал Эверард.

Эмма. Длинноногая, с шелковистыми каштановыми волосами. Он привел корову, чтобы переспать с ней, но все повернулось совершенно неожиданно. И вдруг он все вспомнил.

Эверард почувствовал, как ее пальцы гладят его лоб. Его глаза так сильно распухли, что он не мог ее видеть. Зато он с особенной силой ощущал всю мягкость ее тела. Казалось, что от ее близости, от ее тепла боль немного утихает. «Значит, я где-то под домом ткачей», – сообразил Эверард. Скорее всего это их овощной погреб. А этот специфический запах – запах репы.

Впервые за весь этот день он разрешил себе расслабиться, перестать бороться с болью. Еще раз, помня о сломанных ребрах, сделал неглубокий, осторожный вдох.

Он все никак не мог поверить, что находится в овощном погребе, что он жив и милая Эмма держит его в своих объятиях.

Значит, его укрывают у себя ткачи.


– Да, сегодня все принимали присягу, – говорил Роберт Фицджилберт, – хотя и без особого желания. Достаточно было взглянуть на лица присягающих вельмож Англии и Нормандии, среди них, естественно, были и мои дяди, когда они вкладывали руки в ладони короля, чтобы понять, что они чувствуют.

– Но ведь никто из них не посмеет бросить открытый вызов королю Генриху, – осторожно заметил Уильям де Кресси. – Чтобы сохранить мир с королем, вельможи вынуждены будут присягнуть в верности императрице.

Они все были настроены против решения короля признать дочь своей законной наследницей, зато не жалели похвал по адресу Роберта Глостера, незаконнорожденного сына короля, который, будь он законным наследником, по их мнению, решил бы все проблемы Англии.

Констанс не очень-то интересовали подобные политические разговоры. Вместе со своими суссекскими вассалами она отправилась в свой дом на Хай-стрит. Сопровождал их сильно подвыпивший Роберт Фицджилберт, который никак не хотел пожелать им доброй ночи и отправиться восвояси.

Возможно, принесение присяги в Винчестере еще продолжалось, хотя Констанс и сомневалась в этом. Солнце зашло уже много часов назад, и колокола давно прозвонили к вечерне.

Фицгамелин фыркнул:

– Но что будет после смерти короля? Мы все знаем, чего стоят клятвы в таких случаях.

Все заговорили сразу.

– Что вы думаете о Роберте Клито, сыне герцога Роберта? – спросил де Кресси.

– Есть много людей, – вставил племянник Клеров, – утверждающих, что английский трон должен принадлежать старшему сыну Вильгельма Завоевателя и что Клито, сын Роберта, весьма достойный наследник. Разумеется, мои дяди придерживаются другого мнения, – поспешил он добавить. – Вы знаете, они поддерживали короля Генриха против его брата Вильгельма Руфуса. Король Генрих несколько лет сражался с Клито в Нормандии и так и не смог его вытеснить. Многие аристократы задаются вопросом, почему Англией должен управлять не Клито, а эта юная девица, которую король выдал замуж за германского императора.

– Ха, – пренебрежительно фыркнул Фицгамелин. – Неужели вы не видите, что делает король? Предоставив Солсбери управлять Англией, он ведет войну против Клито в Нормандии, а повседневными делами королевства занимается созданная им армия чиновников: бейлифов, писцов, счетоводов, судейских и сборщиков налогов. И король еще похваляется, что всех этих чиновников он вытащил из грязи и хорошо обучил их делу. Нормандских баронов и графов уже не приглашают на королевские советы, они не могут проникнуть за заслоны из замаранных чернилами писцов, счетоводов и советников, ревниво охраняющих вход в казначейство. Да, уж это благородная братия, ничего не скажешь.

Де Кресси кивнул:

– Но ведь все это делается достаточно разумно и умело. Когда король Генрих нанес сокрушительное поражение своему брату Роберту, старшему сыну Завоевателя, которого все прочили на английский престол после смерти короля Вильгельма Руфуса, король не стал возбуждать всеобщее негодование, приказав казнить своего брата. Нет, король Генрих пожизненно заточил бедного Роберта в тюрьму, где обеспечил ему вполне сносные условия.

– Так же он поступил и с Робертом Беллемом, – заметил Фицгамелин. – Хотя это настоящее чудовище, заслуживающее самой мучительной смерти. Достаточно только вспомнить, как ради своего удовольствия он пытал самых отважных рыцарей. Тем не менее он продолжает жить в роскоши в своей тюремной башне.

Подхлестнув свою лошадь, Констанс догнала сержанта Карсфу.

– По-видимому, с сэром Эверардом случилась какая-то беда, – сказала она маленькому смуглому рыцарю. – Я ужасно беспокоюсь за него. Как вы думаете, что с ним могло произойти?

Он сдержанно ответил:

– У сэра Эверарда много врагов.

Констанс надоело слышать одно и то же. Она и сама прекрасно понимала, что Эверард Сожон не всегда пользуется общей любовью.

– Стало быть, вы, как и другие, верите, что на него было совершено нападение?

Он отвел взгляд:

– Честно говоря, миледи, я не думаю, чтобы сэр Эверард добровольно оставил службу у вас.

В его голосе прозвучали странные нотки. Констанс откинула капюшон и взглянула на него в упор.

– Что все-таки случилось, Карсфу? Как вы думаете, для чего сэру Эверарду могла понадобиться… корова?

– Трудно сказать, – с искренним недоумением ответил он. – Корова могла быть ценным даром для какого-нибудь жителя селения, если бы сэр Эверард хотел получить что-нибудь взамен.

Констанс не могла представить себе, чего сэр Эверард мог бы хотеть от жителей селения. Она хотела расспросить еще кое о чем, но они уже подъехали к дверям ее дома. Встретить госпожу вышел привратник и громко позвал конюха, чтобы тот занялся лошадью миледи.

Де Кресси и Фицгамелин пьяно спорили, что им делать: вернуться в гостиницу с Робертом Фицджилбертом, чтобы еще поболтать за кружкой эля, или устраиваться на ночлег.

Констанс громко пожелала им спокойной ночи. Оба вассала быстро спешились, помогли ей спуститься на землю, преклонили перед ней колени и почтительно поцеловали руку. Она посмотрела поверх их голов на Фицджилберта, который улыбнулся ей в ответ.

Вслед за привратником Констанс вошла в дом. В задней его части, весело болтая и пересмеиваясь, стояли несколько служанок. Констанс не стала им мешать. Если попозже ей что-нибудь понадобится, она призовет их.

Констанс взяла в нише свечу и пошла вверх по лестнице. Хотя она и выпила достаточно много вина, но после поездки по свежему воздуху почти протрезвела, вот только голова немножко побаливала.

В ее комнате горел камин, но окно было широко раскрыто, и в комнате было холодно. Констанс проворчала что-то нелестное по адресу служанок, поставила свечу и пошла закрывать окно.

Еще стоя лицом к окну, она почувствовала, что в комнате кто-то есть. Тогда она стремительно повернулась и увидела при свете свечи, что на ее кровати, заложив руки под голову, по-хозяйски развалился Сенред. Его длинное тело было по-прежнему облачено в одежду из пестрых лоскутов.

Он усмехнулся:

– Вы почему-то одна, леди Констанс? А где же этот шепелявый Фицджилберт, который просто сгорал от желания попасть в вашу постель?

Констанс не могла сдвинуться с места. Вино все еще мутило ей голову. Она испытывала такое же дикое смятение, что и при каждой их встрече, даже в присутствии посторонних. А сейчас, наедине с ним, она чувствовала себя совершенно беспомощной.

– Как вы сюда попали?

Ее комната находилась на втором этаже.

– Через окно.

Он вытащил руки из-под головы и по-кошачьи потянулся.

– В досках и штукатурке есть углубления, которыми при определенной сноровке можно воспользоваться.

Она смотрела на него открыв рот. Ничего удивительного, что он взобрался в ее комнату по стене. Ведь он человек отчаянный, безумец. Она видела, как он поддразнивал самого короля Генриха.

Констанс бросила быстрый взгляд на дверь. Если действовать осторожно, она могла бы пройти мимо кровати, но только нельзя показывать ни малейшего страха. Ведь он безумец, стоит ему заметить, что она испугана, как все пропало.

– Если вы пришли, чтобы отомстить, – хрипло произнесла она, – знайте, что я не держу против вас никакого зла. Что случилось, то случилось.

Что такое она говорит? Возможно, этот помешанный даже не помнит, что именно случилось в канун Дня Всех Святых.

– Я знаю, ваш рассудок сильно пострадал из-за той трагедии, которая произошла с вашим другом.

Сенред сел на кровати.

– С моим другом?

Она с отчаянием посмотрела на дверь.

– Да. С Пьером Абеляром. Всю эту печальную историю мне поведала моя… человек, который знал их обоих.

Он спустил ноги с кровати.

– Они рассказали вам и обо мне?

Когда он выпрямился во весь рост, его хотя и ленивая, но неотразимая красота уже не в первый раз поразила ее. Она не могла забыть, как в День Всех Святых он прижал ее к столу и, без всякого труда преодолев ее сопротивление, овладел ею. Воспоминание об этом прочно гнездилось в ее памяти. И даже сейчас она чувствовала трепетание своей плоти.

Она облизнула губы, думая, что на нее еще действуют винные пары. Может быть, позвать на помощь, поднять весь дом? Тогда он уйдет. Как и пришел – через окно.

Сенред обошел кровать.

– Милая леди, что бы вам ни говорили, я не друг Пьера Абеляра.

Она попятилась. О чем он говорит? Все знают о происшедшей с ним трагедии.

– Вы сами не знаете, что говорите, Абеляр был вашим учителем – неужели не помните? Вы лишились рассудка в Париже, потому что во время вашего там пребывания…

– Вы ничего не знаете ни обо мне, ни об Абеляре.

Констанс пятилась от него, пока не уперлась спиной в стену. Тогда она подняла руки, чтобы оттолкнуть его.

– Нет, знаю, знаю! – воскликнула она. – Вы учились в парижских коллежах. Вашим учителем философии был Пьер Абеляр. А когда с ним… сделали то, что сделали, вы…

Он схватил ее кисти своими ручищами.

– Почему вы дрожите, графиня? Девические страхи вам не к лицу. Я предпочитаю видеть вас холодной и надменной. Такой, какой вы были на пиру у короля. И чтобы перед вами лебезил один из Клеров. Я предпочитаю видеть вас жестокой богиней Венерой. Вы ведь что-то вроде сочного пудинга богатства и красоты, которым король награждает своих раболепных подданных. – Он поглядел на нее с кривой усмешкой. – Скажите, почему вы так боитесь меня?

– Боюсь вас?

Констанс взглянула ему прямо в глаза. Он заставлял ее дрожать от страха всякий раз, когда она вспоминала, что ощущала в его объятиях. И он не позволял ей забыть об этом – издевался над ней, даже унижал. Констанс вдруг поняла, что он хочет, чтобы она пресмыкалась перед ним, умоляла его повторить то позорное насилие, которое он над ней учинил.

Она попробовала выдернуть свои руки из его лап.

– Вы… вы просто уличная шваль! – выпалила она. – Вон из моего дома, пока я не позвала слуг!

Его глаза лукаво заблестели.

– Ну что ж, кричите, зовите их.

Тяжело дыша, Констанс смотрела на него злыми глазами.

– Сейчас позову, – сказала она.

– Ах, моя милая графиня, моя сказочная принцесса несравненной холодной луны. Неужели вы забыли, что это я, а не кто иной, крепко держал вас в объятиях? Неужели вы забыли, как вы извивались и кричали, как вонзали мне в спину ногти, стараясь всецело, слышите, всецело, завладеть мной? – тихо и медленно протянул он. – И находились мы не в мягкой постели, которая располагает к неге, а проделывали все это стоя, как поступает в таких случаях – как это вы изволили выразиться? – «уличная шваль».

– Вы изнасиловали меня.

– Вы сами знаете, что это неправда. – Держа ее одной рукой, Сенред стал расшнуровывать лиф ее платья. – Ваши глаза откровенно признаются, что вы не возражали бы против повторения того, что было.

– Однажды вы были моим пленником, сидели на цепи, – сказала, как выплюнула, она. – Если вы посмеете притронуться ко мне, клянусь, я…

Он приложил палец к ее губам:

– Не надо умолять меня, дорогая графиня. В отсутствие посланника Клеров, который положил глаз на ваш туго набитый кошелек, я сам совершу жертвоприношение.

Сенред сорвал с себя рубашку и зашвырнул ее в темный угол.

– Вы сумасшедший! – воскликнула она.

– Именно так меня часто называют.

Он с силой притянул ее к себе. Прежде чем она смогла оказать хоть какое-то сопротивление, его губы уже целовали ее, раздвигали ее губы. Его язык углубился в ее рот. В негодовании Констанс пыталась вырваться, но у нее ничего не получилось.

Целуя ее, он одновременно круговыми движениями ласкал ее волосы, согревая живительным теплом не только ее шею, но и все тело.

Она даже не могла пошевелиться. Его настойчивые поцелуи все шире раздвигали ее ноющие губы.

Констанс застонала. Она чувствовала прикосновение его твердой, возбужденной плоти. Нетрудно было догадаться, что каждым своим движением он разжигает в ней чувственное пламя.

Она вонзила в его руки ногти и прижалась к нему. Поцелуй за поцелуем пробивали брешь в ее не слишком-то настойчивом сопротивлении. Этот безумец, все время снившийся ей в кошмарных снах, испытывал непреодолимое желание вновь обладать ею.

Меж ее бедер вспыхнуло сильное, непокорное пламя, в груди запульсировала кровь, болезненно напряглись соски. Когда Сенред отодвинулся от нее, он с трудом переводил дух и на его влажных губах сохранялся аромат ее кожи. – Милая графиня, – хрипло пробормотал он. – Этого-то я и хочу все время с той ночи, когда впервые обладал вами.

Он с новой силой принялся ласкать ее.

Констанс всхлипнула. Пожалуй, не выпей столько вина, она вела бы себя смелее, попыталась бы его оттолкнуть, во всяком случае, могла бы оказать сопротивление. Сейчас же все ее попытки высвободить руки оказывались безуспешными.

– То-то и оно, дорогая. – Его пальцы уже расшнуровали лиф ее платья. – На этот раз я хочу иметь вас обнаженной.

«Обнаженной?» Констанс почувствовала, что ее мысли проясняются. И смогла отодвинуться достаточно, чтобы ударить его.

Однако Сенред ловко уклонился, и кулак пролетел над его плечом. Но прежде чем она успела кинуться к двери, он схватил ее за руку и потащил к кровати. Затем толкнул ее, и она упала, раскинувшись, на постели.

– А этот хлыщ имеет вас?

– Имеет меня? Похоже, вы принимаете меня за потаскуху. – И она изо всех сил ударила его в лицо.

Но Сенред как будто этого даже не заметил, спокойно расшнуровывая ее корсаж, а затем принимаясь за шелковые юбки. Он небрежно бросил ее одежду на пол и схватил ее за рукав сорочки. Констанс услышала, как затрещала рвущаяся ткань.

Затем он навалился на нее.

– Вы благоухаете, как цветы, я до сих пор помню ваш запах.

Не обращая внимания на ее кулачки, он забрал в обе ладони ее волосы и зарылся в них лицом.

Тогда Констанс лягнула его ногой. Он чуть-чуть попятился, она лягнула его опять – на этот раз прямо в живот. Тяжело дыша, Констанс подкатилась к краю кровати. Но Сенред удержал ее, навалившись сверху.

Затаив дыхание, Констанс перестала отбиваться. Он буквально пригвоздил ее к кровати своей тяжестью, а его губы целовали нежный изгиб ее шеи.

«Что мне делать? – всхлипнув, подумала она. – Как отвязаться от него?» И почему он так ее унижает? Ведь он уже однажды отомстил ей. Да, он очень красив и абсолютно уверен в своем чувственном обаянии. Пригвожденная им к кровати, она остро ощущала ритм его дыхания, ощущала, как его руки ласкают ее волосы. На нее расслабляюще действовало тепло его большого тела. Она хорошо видела его красивое, словно изваянное скульптором лицо, шапку золотых волос, мерцание сапфировых глаз.

Она облизнула пересохшие губы.

– Вы делаете мне больно.

– Простите. – Сенред распутал пряди ее волос. На покрывало посыпался золотой бисер. Пышные волосы разметались по ее плечам. – Ах, Констанс, – пробормотал он, – не знаю, чем вы сумели меня околдовать, но я вернулся к вам.

Она лежала совершенно неподвижно. Человек этот опасен и жесток, от него можно ждать только горьких мук. Тем временем его руки изучали ее груди, уделяя наибольшее внимание соскам. Она с ужасом поймала себя на том, что ожидает, когда его губы начнут целовать все ее тело, а язык будет разжигать волнующее пламя страсти.

– Отпустите меня, – попросила она дрожащим голосом. – Я не хочу, чтобы вы ко мне прикасались. Вы безумны, пережитые несчастья помрачили ваш рассудок.

Он рассмеялся.

Ее разорванная нижняя рубашка уже валялась на полу. Обнаженные налитые груди, казалось, так и стремились к нему. Он чуть отодвинулся, чтобы посмотреть на нее, и даже присвистнул.

– Как вы можете отвергать меня, когда все, что я делаю, наполняет каждую клеточку вашего тела жгучим желанием? – Он прильнул к ее груди губами, и она затрепетала в ответ на его ласку. – Подарите же мне всю свою мягкость, весь огонь своего желания.

Он подмял ее под себя и нашел своими губами ее рот.

На Констанс как будто накатила темная волна забвения. Она уже плохо сознавала, что делает, только ощущала, каким обжигающим потоком разливаются в ее крови его страстные слова. Голова у нее кружилась, она все сильнее и сильнее подпадала под магическую силу его обаяния.

Но она все же сопротивлялась, сопротивлялась из последних сил и даже оторвала свои губы от его губ.

– Именем Иисуса заклинаю вас, отпустите меня, – прошептала она. – То, что вы хотите сделать, – безумие. И это опасно… Не только для вас, но и для меня.

– Нет. – Его ноги, как клещами, обхватили ее тело. – Вы знаете, что хотите меня, и я тоже это знаю. – Его губы принялись мягко пощипывать ее груди. – Вы владеете каким-то волшебным секретом. Почему, лаская вас, я не могу хоть чуточку насытиться?

Его руки вновь и вновь проходились по плавным изгибам ее бедер.

– Клянусь, Констанс, сегодня вы опять будете моею. Я покрою поцелуями все ваше прекрасное тело и обещаю, что буду с вами нежен в каждом прикосновении.

Поддерживая ее одной рукой, Сенред снял сапоги и зашвырнул их в самый дальний угол, затем стянул панталоны.

– Я так хочу вас целовать, так хочу ласкать, гладить… – В его глуховатом голосе слышались настойчивые нотки. – Я так хочу войти в вас, так хочу полностью в вас раствориться.

Желание обессиливало Констанс, ее тело извивалось под его ласками. А он все говорил, и его бархатистый голос еще сильнее возбуждал ее. Ее бедра сами тянулись к нему, ноги постепенно раздвигались. В следующий миг его пальцы оказались внутри ее.

– Вот мое заветное место, – прошептал он. – Хочу поскорее оказаться там…

С ее уст сорвался стон. Сама не зная, о чем молить, запрокинув голову, она царапала ногтями его руки.

– Я хочу целовать вас, хочу осыпать ласками.

Его пальцы нащупали твердый бугорок, и чувствительные ласки продолжались.

– Не отвергайте меня, Констанс.

Он уткнулся лицом в ее плечо, жарко шепча нежные слова.

– Милая Констанс, – его руки скользнули под ее ягодицы. Бедра прикасались к ее бедрам. – Неужели вы меня не хотите?

Губы прильнули к ней и тут же, как бы дразня ее, удалились. Он провел влажным языком сперва по левой ее груди, потом по правой. Констанс вскрикнула и схватилась за его волосы, обхватила обеими руками его голову и притянула ее к себе.

С внезапным неистовством он впился в ее губы.

– Скажите, что вы хотите меня, – пробормотал он. – Взгляните на меня.

Сенред приподнялся и удобно устроился на колыбели ее бедер.

– Откройте глаза, – хрипло попросил он. – Скажите, что хотите меня, ведь это же так и есть.

Она хотела повиноваться ему, но не могла. Ее тело охватило странное оцепенение, и только отрывочные мысли возникали в сознании. Какой ужас – отдаться ему здесь, вот так… У нее было такое ощущение, будто ее вот-вот швырнут в полыхающий огонь.

Его мускулистое тело было все в поту.

– Я хочу, чтобы вы отдались мне сами, – прохрипел он. – Посмотрите на меня!

Констанс подняла на него глаза. Чувственность затопляла ее бурными волнами. Она боялась, что не удержится и крикнет. Если он захочет осуществить сейчас свое желание, она ничем не сможет ему воспрепятствовать.

Его объятия стали крепче, еще немного, и он причинит ей боль.

– Скажите же это. Ради меня.

– Я хочу вас, – шепнула она.

Когда он проник в нее, из ее губ невольно вырвался крик. Чувствуя, как он то входит, то покидает ее, она вся трепетала. А он в это время шептал исполненные нежности, хотя и грубоватые слова.

Ее тело, податливое и нежное, было целиком в его власти, а он продолжал начатое, одновременно проникнув языком глубоко в ее рот. Затем их губы соединились в обжигающем поцелуе.

Его пальцы поддерживали ее ягодицы, тогда как тело раскачивалось в равномерном движении. И она невольно втягивалась в заданный ритм, тогда как сила переполнявшего ее наслаждения была так велика, что она не могла не вскрикивать.

Наконец она откинулась в сторону. У нее болели губы и груди, ныло все тело. По ее бедрам расползалась липкая влага. Красивый мужчина, который лежал, уткнувшись лицом в ее плечо, был, видимо, тоже полностью опустошен.

Констанс провела рукой по его волосам, убрала со лба влажные пряди. Она гладила его плечи и спину, испытывая блаженное удовлетворение.

Его пальцы стиснули ее руку. Затем он медленно перекатился на бок и притянул ее к себе. Все еще тяжело дыша, он прикрыл глаза рукой.

Не сразу, постепенно, Констанс пришла в себя. Она осмотрела свою полутемную, освещенную лишь одной свечой комнату, думая о том, что прихоть судьбы свела ее с этим опасным безумцем. Уютно пристроившись на его согнутой руке, она неожиданно для себя подумала, что любит его.

Такого просто не может быть, попробовала она внушить себе. Но поднявшаяся внутри ее теплая волна нежности убедительно говорила сама за себя. Если это не любовь, то что же?

Однако все это не имеет значения. Любовь нельзя строить лишь на страстном телесном влечении. И все же если ее переполняет не любовь, то что же?

Она лежала впотьмах, прижав губы к его золотисто поблескивающим влажным волосам. Ее собственные длинные пряди оплетали его, связывая их воедино.

Разумеется, она не может сказать ему, что любит его, ибо сама отнюдь не убеждена в этом. Ничего более невероятного просто нельзя себе представить. Чтобы она, Констанс, графиня Морле, трижды побывавшая замужем и никогда не испытывавшая нежных чувств ни к одному из своих мужей, вдруг полюбила!

Задумавшись, она ощупывала скрытые под кожей плеча мощные мускулы. Под тяжестью его тела она ощущала в себе какое-то странное томление, к которому примешивалось отчаяние. Просто поразительно, что она испытывает такое глубокое чувство к нищему бродячему певцу.

А ведь она ничего о нем не знает. Конечно, тетя и ее духовник рассказали ей все, что касается Пьера Абеляра, и нет никаких оснований полагать, что они хоть в чем-то солгали. Сам Сенред отрицает, что является другом Пьера Абеляра, но она уверена, что он что-то утаивает. Констанс хорошо помнила, как его глаза потемнели от боли при упоминании о знаменитом парижском философе.

Посмотрев на него, она увидела, что он задремал.

Как же он безрассуден! Уснул у нее на груди без всяких опасений. С такой же смелостью он проник в ее комнату. И, похоже, его ничуть не беспокоит, что она может выполнить свою угрозу и позвать слуг.

Констанс откинула золотистые волосы с его лица. Он слегка пошевелился и что-то пробормотал.

До чего же он красив! Никогда в жизни не видела она такого красивого мужчину. До сих пор она считала, что он не в своем уме, но теперь сильно в этом усомнилась. Вполне возможно, что он такой же умственно здоровый человек, как любой из тех, кто присутствовал на королевском приеме в Винчестере. Об этом свидетельствует между прочим и то, что он изверг семя мимо нее, видимо, оберегая ее от возможной беременности.

«Боже всемилостивый, и что же с нами будет?» В глубине души она знала ответ, но не решилась признаться в этом даже самой себе.

Она лежала спокойно, не желая его тревожить. Через некоторое время и ее тоже сморил сон.


Когда Констанс проснулась, комната была уже освещена первыми проблесками рассвета. Свеча к этому времени полностью выгорела, в открытое окно струился холодный воздух.

Сенреда рядом с ней уже не было.

16

Король так и не соблаговолил посетить Констанс в четвертый вечер рождественских праздников. Для обсуждения проблемы престолонаследия был неожиданно созван совет всей высшей знати Англии. По всей видимости, никто, даже достопочтенный епископ Роджер Солсберийский, не мог убедить короля, что нормандские вельможи никогда добровольно не согласятся признать женщину в качестве законной претендентки на английский трон.

Столь упорное сопротивление привело короля в бешенство. Он подозревал, что его племянник Уильям Клито, недавно опустошивший его герцогство в Нормандии и объявивший себя законным наследником английского престола, пользуется широкой тайной поддержкой среди его подданных. Констанс решила, что у нее нет причин для огорчения из-за его отсутствия: приезд короля в таком убийственно мрачном настроении, естественно, не сулил ничего хорошего.

Погода в тот вечер была холодная и ветреная. Непогода задержала кое-кого из гостей. Когда пиршество началось, зал был еще полупуст.

Отсутствовал даже Роберт Фицджилберт, без сомнения, отправившийся сопровождать своих могущественных родственников – Клеров, собиравшихся вступить с английской знатью в спор о намерении короля возвести на английский престол женщину.

Вместе с извинениями по поводу своего отсутствия на празднестве, устраиваемом его любимой подопечной, Констанс Морле, король прислал несколько дорогих подарков: золотой испанский браслет, отделанный рубинами и жемчугом, рулон вышитого французского шелка и породистого щенка из своих псарен.

И все же, думала Констанс, наблюдая за выступлением труппы английских комедиантов, которых ее вассалам удалось ангажировать по баснословно дорогой цене, нельзя сказать, что ее вечер имел успех. В отсутствие Генриха и других знатных вельмож она устроила невероятно дорогое пиршество для отнюдь не самой высокой знати и среднего духовенства.

Но, в конце концов, это не самое худшее, что могло бы случиться, утешила она себя. Если вспомнить, что происходило во время рождественских праздников, включая и неожиданное вторжение в ее спальню Сенреда, отсутствие короля вряд ли можно было назвать невосполнимой потерей. И хвала святым, в этом году она вполне может позволить себе такие крупные расходы.

После окончания ужина Уильям де Кресси и Эрно Фицгамелин удалились в заднюю часть зала, чтобы рассеять свое разочарование в обществе нескольких вассалов графа Лейчестера. Судя по их разговорам, Констанс была убеждена, что предыдущую ночь они провели со шлюхами.

Оба вассала были старше ее, Фицгамелину уже перевалило за третий десяток, а Уильяму де Кресси исполнилось двадцать семь. Он был уже женат, имел двух дочерей и еще совсем маленького сына. Однако в ее присутствии они оба часто вели себя как легкомысленные юнцы.

Барон Томас Моршолд, тот самый, что подводил к королевскому столу поэта, чтобы воздать Констанс поэтическую дань, попросил разрешения сесть рядом с ней.

– Я видел ваших очаровательных дочек, – сказал он Констанс, устраиваясь возле нее. – Вы замечательная мать.

Она окинула его изучающим взглядом. Это был осанистый рыцарь с седеющими волосами. Он рассказал ей, что у него самого трое сыновей, слишком еще юных, чтобы стать хотя бы оруженосцами. И еще о том, что очень тоскует по своей покойной жене, которая при жизни была такой нежной и заботливой. В придворных кругах Томас Моршолд слыл человеком справедливым и честным. Может быть, даже слишком честным. Констанс слышала, что он обладает обширными земельными угодьями в северном Линкольншире, но все они заложены и перезаложены.

Смакуя вино, Констанс наблюдала за парой шпагоглотателей, мужчиной и женщиной, которые засовывали себе в рот раскаленные кочерги. Она полушутя думала, что если бы вышла замуж за человека с собственными детьми и вела спокойный, размеренный образ жизни, то отнюдь не была бы несчастлива. Могла бы завести еще детей. Об этом, во всяком случае, стоит подумать. Может быть, она и не возражала бы, если бы их отцом был добрый, надежный рыцарь, любящий своих детей, как их, несомненно, любит Моршолд.

Раздумывая над всем этим, Констанс невольно искала взглядом высокую фигуру в туго облегающем пестром трико. Неужели она влюблена в Сенреда? Это же чистейшее безумие. Неужели именно так ей суждено провести свою жизнь? Постоянно, словно влюбленная по уши служанка или кухарка, ища глазами, не появится ли он в толпе или на сцене во время веселого представления.

А ведь она взрослая женщина, богатейшая наследница Англии. Для нее величайшая глупость – потерять голову из-за уличного жонглера, бродячего певца, которому может взбрести в голову невесть что: забраться в ее походный шатер или вскарабкаться в окно спальни.

«Почему бы мне не влюбиться в кого-нибудь основательного и степенного?» – спрашивала себя Констанс, жестом повелевая слуге подлить вина в кубок барона. Почему бы, например, ей не остановить свой выбор на таком красивом и, похоже, влюбленном в нее Роберте Фицджилберте?

Невозможно отрицать, что племянник Клеров очень популярен при дворе. Из всех молодых рыцарей он пользуется наибольшим успехом. Девицы ходят за ним табуном, украдкой от матерей, они томно вздыхают и закатывают глазки за спиной у Роберта. И, видя, как упорно ухаживает Фицджилберт за ней, думала Констанс, они, без сомнения, говорят между собой, что в свои двадцать два года она просто старуха, да еще с двумя детьми на руках. В их возрасте она, вероятно, придерживалась бы такого же мнения.

Шпагоглотатели покинули сцену. Вместо них в центр зала с веселыми громкими возгласами, позвякивая небольшими цимбалами, выбежали ярко одетые танцовщицы-сарацинки. Констанс нагнулась к Томасу Моршолду:

– Мои вассалы говорят, что король Генрих просто обожает подобные зрелища.

Сарацинки были мускулистыми женщинами с дерзкими глазами. В длинные черные косы у них были вплетены золотые монеты. Танцевали они босиком на грязном дощатом полу, одетые, как и предсказывали де Кресси и Фицгамелин, в платья с открытыми лифами, которые почти не скрывали их грудей, и прозрачные шелковые юбки, завивавшиеся во время танца вокруг их лодыжек. Констанс буквально онемела, когда они обеими руками высоко подняли юбки и закружились в бешеном вихре.

Томас Моршолд быстро повернулся, заслоняя собой это пикантное зрелище, и перевел разговор на скачки, которые всю неделю происходили на винчестерском ипподроме. Ставки там были, как никогда, высоки.

Его маневр, однако, имел мало успеха. Ему так и не удалось полностью закрыть танцовщиц.

О святой Иисусе, у этих женщин не было никакого нижнего белья под юбками! Когда они задирали свои цветастые юбки и трясли ими перед собравшимися гостями, можно было видеть не только их интимные места, но и что они чисто выбриты. Констанс не могла оторвать от них глаз. Да и все другие тоже.

– Я не играю на скачках, – отчаянно пытался отвлечь ее Моршолд, – хотя и выставлял пару своих кобыл.

Констанс вдруг повернула к нему свое пылающее лицо.

– Но их же пригласили мои вассалы, – с трудом выговорила она.

– Да, я знаю, – быстро отозвался он. – Я слышал, как они хвалились, что подобрали специальную развлекательную программу для короля Генриха, но они и сами не знали, что это за программа. – Кончики его губ стали нервно подрагивать. – Но я вынужден признать, что де Кресси прав, утверждая, что, будь Генрих здесь, ему это очень понравилось бы.

В этот момент на подмостки вспрыгнула полненькая танцовщица и задрала свои юбки прямо перед Моршолдом. Сначала он был захвачен врасплох, но тут же оправился, его глаза широко открылись.

Взглянув на его лицо, Констанс невольно прыснула.

Барон поднял руки, как бы отгораживаясь от танцовщицы. Но это только ее подзадорило. Она обнажила свои белые зубы в веселой ухмылке и звякнула цимбалами. Затем опустила юбки и вытащила из открытого лифа смуглую грудь. Сарацинка перегнулась через стол и, подхватив грудь ладонью, потрясла ею перед бароном.

Констанс разбирал смех, но она сдерживалась, понимая, что должна держать себя в руках перед бедным Моршолдом. Она замахала рукой на танцовщицу и с трудом выговорила:

– Уходи отсюда, уходи!

Рыцарь, стоявший позади нее, воспринял эти слова как приказ. Он перепрыгнул через стол и схватил танцовщицу за обе руки.

Прежде чем Констанс могла что-либо предпринять, Карсфу подал сигнал, и его рыцари ринулись на подмостки, разгоняя визжащих танцовщиц, которые в панике так и не поняли причины вооруженного вмешательства, если таковая и была. В полном смятении они стали сбрасывать с себя одежды и кидать их в рыцарей. Домашняя охрана Констанс, захваченная врасплох такой беззастенчивой тактикой, не знала, что ей делать. Только коренастый Карсфу взвалил одну полуголую орущую сарацинку на плечо и попытался ее унести.

Несколько мгновений гости сидели в смятенном молчании.

Затем раздался всеобщий взрыв хохота.

– Сэр Томас, я… – начала было Констанс, но так и не смогла добавить ни слова. Она подперла подбородок ладонью и вся затряслась от сдерживаемого смеха.

Он поглядел на нее суровым взглядом. Тем временем рыцари Констанс гонялись между столов и скамей за полураздетыми, громко вопящими танцовщицами.

– Король был бы в восторге, – торжественно произнес он, перехватив ее взгляд.

Его лицо сморщилось, и он вдруг захохотал.

Констанс не могла вымолвить ни слова. Икая от безудержного смеха, она прислонилась головой к его плечу. Наконец люди де Кресси и Фицгамелина очистили подмостки и вывели две пары борцов, которые мужественно сцепились друг с другом. Но знатные гости с ехидными насмешками кидали в них кусками хлеба и требовали, чтобы на сцену вернули сарацинок.

В это уже довольно позднее время в мокром от дождя плаще появился Жюльен Несклиф и бросился на скамью рядом с Констанс, довольно небрежно кивнув Томасу Моршолду. Его намоченные волосы спутались, рыжеватая борода слиплась в узкий клин. Нетрудно было догадаться, что не только де Кресси и Фицгамелин задерживались на всю ночь в городе.

Констанс вытерла глаза:

– У тебя не очень-то веселый вид.

– Господи, неужели у тебя нет никакого другого занятия, кроме как пировать день и ночь? – Он жестом велел слуге налить ему вина. – И я не вижу, чтобы ты хоть пальцем шевельнула, чтобы помочь мне, Констанс. Тебе наплевать на то, как мне живется.

Она сразу прекратила смеяться.

– Ты прав, у меня не было ни одной удобной минуты, чтобы поговорить с королем о твоем назначении.

Он сердито пожал плечами:

– Это все проклятый епископ Солсберийский. Он ненавидит бастардов. Говорят, ему пришлось вычистить всю казну, чтобы обеспечить двадцать таких незаконнорожденных, как я. Король Генрих хотя и признает их, но осыпает проклятиями. Он говорит, что они сущая чума для Англии.

Констанс любила своего сводного брата, и видеть его в таком настроении ей было тягостно.

– Извини, это моя вина, Жюльен. Я обо всем забыла, когда приносила присягу королю.

– Ладно, не будем об этом. – Он пошатываясь поднялся, вытирая руки о камзол. – Я не нуждаюсь ни в твоем сочувствии, ни в твоих деньгах, дорогая сестра, да и не жду от тебя ни того, ни другого. – Он подобрал свой мокрый плащ и набросил его на сгорбленные плечи. – Я один из тех, кто является проклятьем для Англии, как провозглашает Роджер Солсбери. Глядя на прекрасных сыновей, окружающих короля Генриха, которые, однако, не могут быть его наследниками, трудно с ним не согласиться.

Он отошел от стола, крича, что идет искать де Кресси и Фицгамелина.

Вслед за ним поднялся и Томас Моршолд.

– Он вылитый Жильбер де Конбург. Но у вашего отца, насколько я помню, был еще один сын.

Констанс наблюдала, как брат пробирается через толпу.

– Да, у моего отца была та же проблема, что и у короля Генриха. Ни одного законнорожденного сына, только дочери.

В зал вошла вымокшая группа людей во главе с пестро разряженным человеком. Констанс едва не задохнулась от волнения.

«Неужели это Сенред?»

Присмотревшись, она увидела, что это обычные лицедеи. Она откинулась назад с чувством облегчения и разочарования. Отхлебнула вина и подумала: «Я просто сошла с ума». Она заметила, что Томас Моршолд внимательно за ней наблюдает.


Дождь прекратился ночью. На заре подул холодный ветер. Все, кто был в доме, уже готовились к возвращению в Баксборо. Каждый раз, когда они возвращаются домой, думала Констанс, проходя по людному двору, в фургонах куда больше вещей, чем при отъезде. Хотя уже тогда, казалось, фургоны были загружены сверх всякой меры.

Писец и счетовод брат Эланд был так груб, что Констанс даже пожалела, что не взяла с собой отца Бертрана. Глядя на испитое лицо брата Эланда, она догадалась о причине его дурного настроения.

– Я слышала, – сказала она Карсфу, – что среди бенедиктинцев не принято проводить ночи в тавернах.

Он пожал плечами:

– Он молод. К тому же англичанин.

Когда Констанс повернулась, он добавил:

– Будь он нормандцем, дело, вероятно, было бы еще хуже.

Грум подвел Констанс ее кобылу. Она вручила ключи сторожу и дала ему последние распоряжения. Во дворе было очень шумно, брат Эланд громко вел свои подсчеты; проводя лошадей между фургонов, рыцари переругивались с кучерами и слугами, и Констанс пришлось повысить голос, чтобы привратник мог ее расслышать.

– Надеюсь, миледи, вы довольны тем, как прошли праздники? – спросил Карсфу, подставляя ладони и нагибаясь, чтобы помочь ей усесться в седло.

Хорошо ли она провела праздники? Констанс поудобнее устроилась в седле и взяла поводья. Миг-другой она не могла ответить, потому что вспомнила о ночи, проведенной при свете свечи в своей спальне, вспомнила об обнаженном теле своего любовника, переплетенном с ее телом. Она как будто заново осязала его гладкую кожу под своими пальцами, слышала страстные слова о том, как сильно он в ней нуждается. Как будто заново чувствовала, как он входит в нее.

Она сидела, словно вдруг ослепшая и оглохшая, ощущая жгучее томление между бедрами. Тем временем ее кобыла проявляла явное беспокойство, кусала мундштук.

– Миледи? – переспросил сержант.

Она сразу очнулась.

– Я думаю о нашем бедном сэре Эверарде.

Если бы ее верный страж был рядом, Сенреду никогда бы не удалось забраться в ее окно. И она не испытывала бы сейчас этих нестерпимых мук, мук любви.

Он глянул на нее искоса:

– Мы все постоянно вспоминаем о нем, миледи.

Она сделала глубокий вдох:

– Да благословит вас Всевышний, Карсфу! Да, Рождество прошло совсем неплохо. – И она направила кобылу к воротам.

Чтобы вывести фургоны на улицу между авангардом и арьергардом рыцарей, понадобилось довольно много времени.

Все ее сопровождающие, включая и рыцарей, купили подарки на рождественской ярмарке, чтобы отвезти их в Баксборо. Констанс, естественно, не отставала от других. Она накупила бирюзовых и янтарных бус для своих девочек и летние платья из льняного полотна.

И Оди, и Беатрис росли, как дички в поле. Особенно Оди. Казалось просто невероятным, что через пять лет они будут уже вынуждены подыскивать ей мужа. Помолвка в двенадцать, свадьба в тринадцать.

«Или в четырнадцать, – сказала себе Констанс. – Возможно, мне удастся выпросить этот лишний год у короля».

В небе ярко заискрилось солнце, и хотя все еще дул ветер, стало теплее. Это был всего лишь пятый день Святок. Улицы Винчестера были запружены толпами гуляющих. На площади благодушно настроенная толпа наблюдала за представлением мистерии. Идя на рождественскую мессу, прихожане переступали через строительные материалы, нагибались, чтобы не задеть леса.

Констанс ехала вместе с Карсфу во главе колонны. Рядом с лошадьми, прося милостыню, бежали ребятишки.

– Проваливайте! – погрозив кулаком, крикнул Карсфу. – Не такие уж вы нищие, чтобы попрошайничать.

Это были дети торговцев. Констанс со смехом сказала ему, чтобы он бросил им несколько фартингов. Сержант достал свой кожаный кошелек и вынул оттуда горсть монет. Дети с громкими воплями бросились собирать со звоном раскатившиеся по мостовой деньги.

Винчестерское святилище, хотя и строилось почти полвека, было далеко от завершения. Старый сакский храм снесли в последние годы правления Вильгельма Завоевателя, чтобы построить на его месте гигантский нормандский кафедрал. Самый большой во всей Англии, как не преминул похвалиться епископ. И не только в Англии, но и в Европе.

С другой стороны площади стояла большая повозка с натянутым над ней навесом, которая использовалась как сцена для представления мистерии. Опираясь на свою косу, одетая во все черное, Смерть наблюдала, как толстяк, олицетворение Обжорства и Порока, соблазнял молодого человека в парике с длинными белокурыми волосами, который пытался изображать девушку.

– Храни нас святой Георгий от таких уродин, – пробурчал Карсфу. – Не знаю, найдется ли глупец, который поверит в ее добродетель.

Констанс внимательно наблюдала за фигурой Смерти. Когда она повернула свою размалеванную белой краской маску в ее сторону, по ее спине пробежали мурашки. Во рту пересохло. Глаза в прорезях маски были темными, а не голубыми, как она ожидала, фигура довольно приземистая. И все же Констанс была потрясена. Пришпорив кобылу, она поехала сквозь толпу.

– Миледи! – крикнул один из ее рыцарей.

Натянув поводья, она обернулась.

Ее свита остановилась. Незнакомый рыцарь в доспехах, с открытым забралом, проехал на своем жеребце мимо Карсфу.

Она не сразу узнала его, все же уловив в нем что-то знакомое. Рыцарь был всего в нескольких футах от нее, когда его задержали продавцы пирожками. Только теперь Констанс узнала плотно сколоченную фигуру, лицо под шлемом. Это был Юбер де Варренн, муж ее сестры Мабель.

Он остановил своего боевого коня рядом с ее кобылой.

– Она зовет вас к себе! – крикнул он. – У нее начинаются роды. И она хочет видеть вас, только вас.

Оправившись от первого потрясения, Констанс подумала, что Мабель, должно быть, умирает. Она крепко сжала поводья.

– Где она?

Он оглянулся на ее рыцарей, на застрявшие в толпе фургоны.

– В поместье моей матери к северу от Бейсингстока. Вы поедете со мной, графиня?

Да, конечно. Ее ладони стали влажными от страха. Слава Христу, Бейсингсток находится не очень далеко отсюда.

Констанс схватила его поводья:

– Как она? У нее какие-то осложнения?

– Я ничего не знаю. Знаю только, что она просила послать за вами. Да, моя мать сказала, что у нее начинаются роды.

На какой-то миг Юбер де Варенн утратил свое привычное высокомерие. Вообще-то он был недурен собой. Сестра даже считала его красивым, но Констанс не любила мужчин с мясистыми лицами.

– Мой отец, мои братья и я – мы все как можно быстрее едем на север. Наши слуги последуют сзади с нашим обозом.

Констанс осмотрелась. Трудно было сказать, по какой именно причине Мабель послала за ней. Потому ли, что роды проходят трудно, потому ли, что ей угрожает какая-то опасность. Или просто она хочет ее видеть. Только бы, храни ее господь, она не умерла.

Тем временем Юбер говорил, что он, его отец и братья постараются доскакать до Бейсингстока еще засветло. Констанс знала, что ее кобыла не сможет выдержать такой скачки.

Она вспомнила, что у ее гонца Гизульфа превосходный жеребец. Он очень быстро доскакал из Морле в Винчестер, показал просто отличное время.

– Я должна поговорить со своими людьми, – сказала Констанс и поехала к авангарду рыцарей.

Ее зять развернул коня и последовал за ней.

– Моя сестра рожает в поместье графини Селфорд, в Бейсингстоке, – объяснила она Карсфу, – и послала за мной. – Ее голос заметно дрожал. Заметив на его лице беспокойство, она добавила: – Я ничего не знаю. Только молюсь богу, чтобы все прошло благополучно.

– И я тоже буду молиться, леди.

Когда Констанс сказала ему, что пересядет на другую лошадь и поедет вместе с де Варреннами, он скользнул цепким взглядом по мужу Мабель.

– Я разделю пополам отряд наших рыцарей, миледи, – сказал он вполголоса. – Половина останется с обозом, половина будет сопровождать вас в Бейсингсток.

Она сразу поняла, о чем он думает. В сильном беспокойстве за сестру она готова была помчаться одна, без всякой защиты, с де Варреннами, а это могло быть небезопасно.

– С вашего позволения, – сказал Карсфу, – я возьму на себя командование вашим эскортом.

Констанс смотрела, как Юбер де Варренн, сгорбившись, сидит в седле, его лицо было насуплено. Он и его братья – сущие звери. Она не верила, что он питает сколько-нибудь теплые чувства к ее сестре.

– Хорошо, – согласилась Констанс, – поезжайте со мной.

Она соскользнула с седла наземь и стала ждать, когда Гизульф подведет к ней своего скакуна.

17

Девушка шла медленно-медленно, притворяясь, будто собирает валежник. Время от времени она останавливалась и смотрела по сторонам, как бы ожидая кого-то.

Лвид внимательно наблюдала, как она трижды обошла поляну – высокая сильная девушка с заплетенными в косы каштановыми волосами. На ней был серо-коричневый плащ, который в свете зимнего солнца делал ее похожей на типичную лесную обитательницу. Когда она находилась на противоположной стороне поляны, Лвид с трудом различала ее.

Лвид была уверена, что девушка та же самая, которая принесла ей послание от угольщиков. Но она знала, что должна быть предельно осторожна, даже просто находиться в Морле было для нее опасно. Она соблюдала старые обряды и обычаи, поклонялась старым богам и верила в их сверхъестественное могущество. Людей ее веры осталось в Англии совсем немного – по пальцам пересчитать. Даже в земле кимвров в Уэльсе. В последний раз, когда она зашла далеко на восток, монахи из монастыря Святого Давида схватили ее и, заковав в цепи, передали ирландским монахам, для того чтобы ее судили как колдунью. Ее увезла с собой леди Морле. Тогда она спаслась лишь благодаря вмешательству главнейшего из богов Водена и дружеской помощи товарища по несчастью Сенреда.

Лвид спустилась в яму, засыпанную сухими листьями, и стала обдумывать, как ей поступить. Угольщики только сказали, что послание сообщит ей девушка-ткачиха, это послание она должна, в свою очередь, передать графине Морле, хотя никто и не знает, где она находится.

Лвид предполагала, что нашла именно эту девушку, однако у нее оставались сомнения, и, когда эти сомнения становились сильнее, она вновь поворачивалась в сторону гор. Вообще-то говоря, все это ее не касалось, и все же она собиралась взяться за это дело, как за свое собственное. Или же как за дело, угодное старым богам.

Наконец со вздохом она встала.

Девушка почти сразу же ее заметила.

В своем черном плаще с тускло поблескивающим на шее витым золотым ожерельем Лвид почти неразличимо сливалась с зимними деревьями и угасающим светом дня, и все же девушка ее заметила. Ее глаза широко открылись.

Лвид приложила к губам палец. Смышленая девушка тут же сделала вид, что не заметила ничего особенного. Она не спеша направилась в сторону могучих дубов. Когда она подошла к лесным теням, Лвид протянула руку и втащила ее под ветви.

– Так это ты, – шепнула девушка, – валлийская колдунья? – Она внимательно осмотрела лицо Лвид, ее подведенные углем глаза и золотое ожерелье на шее. – Лесные люди сказали, что не знают, придешь ли ты. Но они уверены, что только ты можешь найти ее, только ты можешь, как тень, проскользнуть к ней потайными тропами.

Лвид пробурчала что-то невнятное.

– Сами мы не можем этого сделать, – так же тихо продолжала девушка. – Мы прячем предводителя ее рыцарей. И его коня. Прятать такого большого коня очень трудно, но мой отец и братья пасут его с нашей скотиной в тайном уголке в лесу.

Лвид слишком хорошо помнила сэра Эверарда. – Этот гасконец очень суровый человек.

Девушка опустила глаза:

– Со мной он очень добр и нежен.

Так вот в чем, оказывается, дело.

– Поэтому вы его и прячете? – буркнула Лвид.

Девушка отвернулась.

– Нет. Ткачи продолжают хранить верность леди Констанс. Она разрешила нам поселиться здесь, жить по старым обычаям и заниматься своим ремеслом. Она не облагает нас большими налогами и по отношению к нам всегда справедлива. – Ткачиха разжала пальцы, на ее ладони блеснуло серебряное сарацинское кольцо. – Он сильно покалечен, ему нужна помощь. Он прилагает к своему посланию леди Констанс это кольцо, чтобы она знала, кем отправлено послание. Он хочет предупредить, что ей угрожает опасность. Она может доверять только Лонспре, гарнизонному констеблю, и никому больше.

Лвид присвистнула:

– Вот, значит, до чего дело дошло. А гасконец видел, кто напал на него?

Она покачала головой:

– Они были уверены, что он мертв, и бросили его у крыльца нашего дома. Наверное, думали, что мы будем рады его смерти. Оттащим куда-нибудь и похороним.

– Но вы спрятали его. И ты упросила отца, чтобы он позаботился о его лошади?

Девушка плотно сжала губы.

– Я уже говорила тебе, что мы соблюдаем верность леди Констанс. К тому же я… мы не хотим, чтобы он умер. Послушай, угольщики с гор сказали, что только ты сможешь найти ее.

– Найти девушку-иву? – Лвид повернула кольцо в пальцах. – Владычицу луны. Они сплетены вместе с божественным дубом.

«Стало быть, он добр и нежен с ней», – подумала Лвид. И вот девушка-ткачиха влюбилась в рыцаря в железных рукавицах. Угольщики рассказали ей о том, что сэр Эверард, ведя на веревке корову, отправился в селение. С другой стороны, она не была уверена, что кольцо девушке дал именно гасконец. Кольцо могли снять с пальца Эверарда и после его смерти. Чтобы устроить ловушку.

– Что еще сказал предводитель рыцарей?

Молодая ткачиха наморщила лоб:

– Я не понимаю, что это значит, но сэр Эверард велел передать графине, что убьет жонглера, если она этого пожелает.

Лвид с трудом сдержала улыбку. Ну, этот-то остался жив.

– Ты найдешь ее? – обеспокоенно спросила девушка.

Валлийка плотно запахнулась в черный плащ.

– Я не знаю, где она.

Девушка сунула руку за пояс юбки.

– Тебе понадобятся деньги. Сэр Эверард сказал, что, если ты согласишься исполнить это дело, тебе надо дать денег.

Она вручила Лвид завязанный узелок.

Лвид взяла его, развязала и увидела внутри медные и серебряные пенни. Этого было больше чем достаточно.

– Это собрали в складчину все ткачи Морле, – сказала девушка. – Передай леди Морле, что мы все, гарнизон замка во главе с Лонспре и слуги, останемся ей верны до конца. Что бы ни случилось.

Лвид сунула узелок за корсаж. Посмотрела, как последние лучи солнца проскальзывают между черных веток.

– Мне предстоит дальний путь, – сказала она. – И прежде чем найти ее, я должна найти его.


Замок в Бейсингстоке представлял собой старое сакское укрепление, обнесенное глиняными стенами с высокими деревянными воротами. Внутренний двор был заполнен амбарами, загонами и флигелями. Подбежавшие конюхи тут же увели лошадей. Де Варренны, все время скакавшие полным галопом, с большим трудом одолели последнюю лигу.

Констанс была измучена, онемевшее тело с трудом ей повиновалось.

Она, едва передвигая ноги, пошла к усадебному дому, сопровождаемая графом Юбером де Варренном.

– Надеюсь, мы не опоздали, – сказал он.

Она метнула на него сердитый взгляд.

Во время всей поездки де Варренны едва обращали на нее внимание. Она ехала вместе с Карсфу и своим рыцарским эскортом, почти все время думая о муже Мабель. Выгодна ли была бы для него смерть жены? Ведь он частенько ее избивал. Если Юберу де Варренну надоела его жена, проще всего, вероятно, было бы убить ее.

Впереди них бежали слуги, громкими криками возвещая о прибытии господина. У дверей, ведущих в главный зал, их встретили три женщины с суровыми лицами.

– Вы здесь нежеланная гостья, – сказала Констанс старшая из них.

Юбер де Варренн-младший решительно прошел мимо нее.

– Бог свидетель, ты же посылала за нами, мама. – Он помахал рукой. – Это моя мать, леди Селфорд, и мои сестры. Где она?

Не дожидаясь ответа, он бросился к лестнице. Граф остановился, чтобы поговорить со своим управляющим. Констанс вся дрожала от усталости. Она посмотрела на трех женщин, которые в ответ уставились на нее.

– Что с моей сестрой?

Графиня пожала плечами и отвернулась. Одна из сестер, нагнувшись, прошипела:

– Мабель – неплохая женщина. Из нее, вероятно, можно воспитать хорошую жену для моего брата.

Констанс взглянула на нее широко открытыми глазами.

– Господи боже! Что все это означает?

Вниз по лестнице спустилась женщина с охапкой постельного белья. Когда она проходила мимо, Констанс заметила на простынях кровяные пятна.

– Мабель жива? – произнесла она еле внятным сиплым голосом. – Моя сестра не умерла?

Выпятив губы, одна из сестер сказала:

– Идите взгляните сами.

Эти де Варренны, да прокляни их господь, – сущие чудовища, даже женщины. Констанс знала, за что они ненавидят ее. За то, что она велела Эверарду хорошенько проучить Юбера за жестокое обращение с Мабель. Интересно, колотят ли этих злюк их мужья? Дом у них, конечно, богатый, но она ни за что на свете не хотела бы здесь жить.

Собравшись с силами, она побрела к лестнице. На ступенях полная служанка сказала ей шепотом:

– Ваша сестра жива, леди. Она отдыхает после родов.

Констанс приподняла юбки и из последних сил поспешила вверх по лестнице. В дальнем конце галереи из комнаты вышел Юбер де Варренн и захлопнул за собой дверь. Он промчался мимо нее и стал торопливо спускаться.

Открыв дверь, в коридор выглянула служанка.

Окликнув ее, Констанс направилась в спальню сестры. И прежде чем та успела закрыть дверь, проскочила мимо нее в комнату.

В комнате было полно служанок. Две из них застилали кровать свежим бельем. Мабель, совершенно голая, если не считать зажатого между ног окровавленного полотенца, сидела на стуле, окруженная служанками, которые наперебой предлагали ей теплые одежды, флакончики духов и кубок вина.

Констанс протолкнулась к сестре.

– О, Мабель! – Вся дрожа от сильного облегчения, с большим трудом сдерживая слезы, Констанс все же нашла в себе силы не разрыдаться. Мабель, хотя и бледная, выглядела совсем неплохо. – Я спешила к тебе изо всех сил…

Мабель подняла на нее глаза.

– О Пресвятая Мария! Помоги мне, Констанс. Ну, почему ты не могла приехать раньше? – С этими словами она схватила сестру за руку.

Нагнувшись, Констанс погладила длинные влажные волосы сестры.

– Клянусь, де Варренн больше не сможет бить тебя, – сказала она сестре на ухо. – Потерпи еще немножко. Я посажу тебя в обоз и увезу обратно в Баксборо.

Сестра посмотрела на нее каким-то пустым взглядом.

– О смилуйся надо мной, святая мать. За что мне такая кара? Я не оправдала его ожиданий. У меня родилась де-воч-ка.

– Девочка? – Не в силах больше держаться на ногах, Констанс присела на кровать. Мабель жива. Девочка, очевидно, тоже жива. – Девочка? – еще раз переспросила она.

– Милая маленькая девчушка, – ответила ей одна из служанок. Они столпились вокруг нее, говоря все разом. Графиня Селфорд и ее дочери никогда еще не видели таких легких родов.

Кто-то показал Констанс сверток, перевязанный кружевными лентами. Констанс посмотрела на сморщенное личико, такое розовое и невинное. Новорожденная спала.

Неужели Юбер угрожал Мабель? Но за что он мог ей угрожать? Даже от девочек бывает польза, если их удачно выдают замуж.

Попивая вино, Констанс наблюдала, как женщины уложили Мабель на постель, принесли таз и начали мыть ее волосы. «Не оправдала его ожиданий», – сказала сестра. Констанс была так измучена, что даже не могла собраться с мыслями. Только вспоминала трех суровых женщин внизу, их странные слова.

Ее руки дрожали от усталости, несколько капель вина пролилось на ее юбки. Вокруг нее столпились заботливые служанки, но она отмахнулась от них.

– Пусть остается как есть, – сказала им Констанс. После этой поспешной скачки из Винчестера она и так была вся в пыли. Пятном больше, пятном меньше, какая разница. Она с огорчением вспомнила, что все ее вещи в обозе. Остается только гадать, когда их подвезут.

Констанс положила руку на подлокотник и подперла подбородок. Зачем она все это сделала? Оставила половину своих рыцарей и обоз и примчалась сюда на лошади так, словно за ней гнались все демоны ада.

Она вздохнула. Но ведь она думала, что Мабель умирает.

Констанс взглянула на сестру. Служанки вытерли полотенцами волосы Мабель. Перевязанные лентами длинные пряди спадали на плечи. У Мабель, как и у Бертрады, красивые темно-рыжие волосы. Точно такие же, как и у их отца. Как и у Жюльена. Только у нее, Констанс, темные волосы и серые глаза, как у бабушки.

Она встала и отдала пустой кубок одной из служанок. Мабель все время что-то говорила. Констанс, чтобы не потерять равновесия, оперлась о спинку кресла.

– Ты же знаешь, они не слишком высокого мнения о нас, – всхлипывающим голосом проговорила Мабель. – Ты не представляешь себе, как мне было трудно сначала. Жить в Ревенсее было просто нестерпимо, – добавила она, упоминая поместье Юбера де Варренна. – А ведь я знала, что ношу ребенка под сердцем.

Мабель громко зарыдала. Служанки столпились вокруг нее, тщетно пытаясь ее утешить.

– Они как будто заранее были уверены, что я не смогу родить им наследника.

Констанс внимательно присмотрелась к сестре. В этом-то, вероятно, и крылась причина всех раздоров.

– Мне трижды наплевать, чего они от тебя ждали. – Она даже не понизила голос, произнося эти слова. – В конце концов, эти Варренны просто ничтожества, потомки наемников времен старого бастарда Завоевателя. И ведут себя, как свиньи. Мужчины – настоящие звери. Если бы отец был жив, он ни за что не позволил бы королю выдать тебя за одного из де Варреннов. – Констанс вдруг представила сестру в постели с человеком, который позволял себе избивать ее до полусмерти. А ведь она родила ему ребенка, негодяю этакому.

– Можешь говорить что хочешь, Констанс, но они люди гордые, во Франции они обладают высокими титулами и богатыми землями. – Мабель надела шерстяной ночной халат и, посвежевшая и сразу похорошевшая, взяла девочку у няни. Оглядев малышку, она коснулась ее щеки пальцем. – Мы богаты, но мы не такая знатная семья, как де Варренны. И мы вышли из простого народа. Наш дед…

– Боже правый, кто внушил тебе всю эту чепуху? – Констанс была вне себя. – Мы ничего не должны этим людям, слышишь, ничего! Они обходились с тобой просто подло. Неужели ты позвала меня только для того, чтобы сказать это? Я думала, что ты умираешь.

Ее сестра подняла глаза.

– Я хотела, чтобы ты была рядом со мной, но ты опоздала на роды. Что ж, зато теперь ты можешь взять меня с собой. Кто я тут такая? Женщина, которая даже не могла родить своему мужу наследника.

Констанс слушала ее с удивлением.

– Я думала, что ты умираешь, а если не умираешь, то, во всяком случае, в опасности.

– В опасности?

В комнату вошла графиня Селфорд, вслед за ней Юбер. Пожилая женщина подошла к кровати.

– Мабель, хватит капризничать. Покажи нам его ребенка.

Они наклонились над кроватью.

– Нет-нет. – Мабель прикрыла личико младенца. – Я не выполнила своего долга. К своему стыду, я родила девочку.

Мабель расплакалась. Юбер поднял голову и, как бы прося поддержки, посмотрел на Констанс. Она только сердито сверкнула глазами, и он вновь повернулся к Мабель.

– Ну, успокойся же, – грубовато сказал он супруге. – Что ж тут такого, что родилась девчонка…

Рыдания Мабель разбудили новорожденную, которая тотчас присоединила свой голосок к общему шуму. Служанки с обеспокоенным видом бестолково сновали по комнате.

Старая графиня пожурила Мабель, а заодно и отчитала своего сына за то, что он не берет ребенка на руки.

Констанс с любопытством наблюдала за происходящим. Она никак не могла разобраться в отношениях, царивших в этой семье.

Юбер взял на руки сверток со своей дочкой. Няни дружно стали ее нахваливать: какая она хорошенькая. Девочка тем временем визжала, покраснев от натуги и широко разевая свой беззубый ротик.

«Боже, что тут творится?» – подумала Констанс. Усталость ее была так сильна, что она сомневалась, что сможет подняться на ноги.

И тут она вдруг поняла, что Мабель не нуждается в ее присутствии. Ее цель была достигнута. Она послала за своей старшей сестрой, главой семьи Конбургов, и та тут же, бросив все свои дела, отозвалась на ее зов. У де Варреннов не было никакого повода выразить свое недовольство.

Что до состояния Мабель, оно было вполне хорошим. Как заметила Констанс, здесь все относилась к ней с вниманием и необходимой заботой. Неуклюжий, прочно сбитый Юбер смотрел на жену с довольной улыбкой, вполуха прислушиваясь к болтовне няни.

Констанс, чувствуя себя здесь лишней, направилась к двери. К ней подошла пожилая графиня.

– Вы должны погостить у нас. Хотя бы неделю, – сказала она Констанс.

Предложение было сделано, потому что этого требовали приличия, не более того. Но Констанс торопилась покинуть их замок, торопилась покинуть эту женщину, с ее холодными глазами и холодным гостеприимством. Она пробормотала, что, конечно, останется на ночь, но завтра должна будет выехать, ибо в Баксборо ее дожидаются дети.

Графиня посмотрела на нее изучающим взглядом.

– У вас ведь тоже девочки?

У Констанс было сильное искушение ответить, что вот уже много поколений у де Конбургов рождаются только девочки. Заведомая ложь, хотя и верная в отношении ее отца.

Она только молча кивнула и поспешила покинуть спальню сестры.

Она вышла на галерею и направилась к лестнице, когда вдруг услышала быстрые шаги за спиной. Обернувшись, Констанс увидела Юбера де Варренна.

– Графиня, – сказал он, – вы не должны плохо о нас думать.

Констанс попробовала обойти его.

– Сэр Юбер, я очень устала и должна еще навестить своих рыцарей. Леди Селфорд очень гостеприимно предложила мне переночевать у вас.

Он по-прежнему преграждал ей путь.

– Я бил Мабель потому, что она угрожала уйти от меня. Не думайте, что я не люблю свою жену.

Она изумленно взглянула на него:

– А вы ее действительно любите?

– Если мужчина бьет женщину, то ради ее же блага. – Он сузил глаза. – Я не мог отпустить ее. К тому же теперь она одна из нас, де Варреннов.

Конечно, он прав, каждый муж может бить свою жену, и большинство это делает. Констанс вспомнила, как разукрашено было его рукой лицо Мабель.

– Желание отомстить мне понятно, – продолжил он, – но ваша месть не имела под собой оснований, леди Констанс. Спросите у своей сестры, она подтвердит мои слова. Вы не должны были посылать своих наемников, чтобы они незаслуженно наказали меня.

– Я не хочу об этом говорить. – Констанс наконец удалось обойти его, и она бросила через плечо: – Я только хочу, чтобы моя сестра была счастлива.

– Она счастлива. Я все же сделал ее счастливой, – опершись о перила, крикнул он. – Ведь я подарил ей чудесную крошку.

Внизу в зале не было никого, кроме служанок. Констанс вышла во двор и увидела, что ее рыцари стоят возле своих лошадей. Судя по их виду, они сильно замерзли. К ней сразу же подошел Карсфу.

– Они не предложили вам ни поесть, ни попить? – резко спросила Констанс.

Он мгновенно заметил, в каком она настроении.

– Как там леди Мабель?..

– С ней все в порядке. – Констанс уже забыла, что рыцари даже не знают, жива ее сестра или нет. – У нее родилась хорошенькая дочь. Роды прошли легко. Эту ночь мы проведем здесь.

Рыцари стали креститься замерзшими руками, высказывая благие пожелания ее сестре и новорожденной.

Они столько времени простояли голодные и замерзшие во дворе Варреннов, но не утратили хороших манер. Констанс почувствовала укол совести.

Карсфу послал их в конюшню, поставить там лошадей на ночь.

– С леди Мабель в самом деле все в порядке?

Констанс кивнула.

Маленький сержант впился в нее внимательным взглядом.

«Вероятно, я выгляжу этакой мегерой», – подумала Констанс. В какое-то мгновение она пожалела, что ее одежда где-то далеко отсюда. Придется ей присутствовать на ужине у де Варреннов в грязном дорожном костюме. При одной мысли о том, что она будет сидеть с ними за одним столом и вести светский разговор, на душе у нее начинали скрести кошки. Она так и не переменила своего мнения о де Варреннах. Все они нестерпимо нудные, злобные люди.

– Карсфу, – вдруг сказала она, – скажи откровенно, я кажусь тебе уже немолодой?

– Что вы, леди, – ответил он, явно ошеломленный. – Вы еще совсем молодая и поразительно красивая. Так говорят все.

Голос его звучал искренне. Констанс подумала о Мабель, вероятно, причитающей сейчас по поводу того, что у нее родилась девочка. И о Юбере де Варренне, который сказал, что бил Мабель только потому, что она угрожала уйти от него. И еще о том, в каком ужасе была, когда, рискуя свернуть себе шею, скакала сюда полным галопом.

– Я чувствую себя старой, – сказала Констанс.

И пошла вслед за сержантом через двор.

18

Констанс была уверена, что Мабель не так уж плохо живется в Бейсингстоке, в противном случае она ни за что не оставила бы там сестру.

Откинув капюшон, она мчалась во главе колонны своих рыцарей. Уже светило солнце, и было безветренно. Рыцари скинули свои тяжелые, подбитые мехом плащи. Они были в пути весь день и остановились на ночлег в гостинице около Оксфорда. Констанс знала, что лучше избегать сельских постоялых дворов, обычно довольно убогих и грязных. Но хотя они проезжали мимо некоторых владений Клеров, Констанс была недостаточно хорошо знакома с вассалами Фицджилберта, чтобы попросить у них гостеприимства для себя и своих рыцарей. Поэтому они остановились в гостинице.

Еще днем Констанс послала Жерве найти их обоз, но он до сих пор еще не возвратился. Сержант был уверен, что они значительно опережают остальных.

Погода была нехолодная, и колонна ехала неторопливо, надеясь на скорейшее возвращение Жерве. С самого момента выезда из гостиницы Констанс непрерывно думала о своей сестре. Видно было, что Мабель примирилась со своей жизнью, но, конечно же, не была по-настоящему счастлива. Да и как можно быть счастливой, живя под одной крышей с де Варреннами? Люди они мрачные и угрюмые. И ясно дали понять, что осуждают образ жизни ее, Констанс.

Размышляя, она вынуждена была признать, что хотя ее средняя сестра и большая выдумщица, в ней есть что-то такое, чего она прежде не замечала. В конце концов старая графиня, очевидно, стала на сторону Мабель, и этому невеже, ее мужу, пришлось смириться с тем, что у него родилась девочка, а не наследник. Она не была удивлена, когда перед отъездом Мабель сказала ей, что ее место рядом с мужем и его семьей и она никуда не поедет.

«Ну что ж, – подумала Констанс. – Остается только сказать сестре, что, если ей понадобится помощь, пусть она найдет способ сообщить мне об этом». Сидя в седле, она размышляла о том, что после всего виденного в Бейсингстоке и во время рождественских праздников ее понятия о любви и браке сильно изменились.

Дорога, ведущая на север, была запружена людьми, для которых праздник все еще продолжался. Около маленькой деревушки они нагнали множество повозок с вилланами и их семьями, направлявшимися на рождественскую ярмарку.

Весело смеющиеся девушки окликали рыцарей, протягивали им кружки с элем и ореховые пирожки на меду. Констанс наблюдала, как ее рыцари флиртуют с деревенскими красотками. Все утро она размышляла над судьбой Мабель, недоумевая, как сестра может жить с таким человеком, как Юбер де Варренн. Она догадывалась, что ее срочный вызов в Бейсингсток отнюдь не был необходим, ибо жизни Мабель явно не угрожала никакая опасность.

Что до ее собственных чувств, то она пребывала в сильном смятении. Накануне Констанс ужинала в трактире вместе со своими рыцарями и, завернувшись в свой подбитый мехом плащ, спала на деревянной лавке перед камином. С одной от нее стороны лежал Карсфу, с другой – двое рыцарей, отделявших ее от остальных. Место, прямо сказать, не слишком удобное для ночлега. Всю ночь она беспокойно ворочалась. Несколько раз приходил мальчик-слуга, чтобы подложить дров в огонь. Когда он вел себя слишком шумно, постояльцы с другой стороны комнаты просыпались, кричали на него и кидались чем ни попадя.

Ее рыцари были рослыми, крепко сбитыми, мускулистыми молодыми людьми. После ужина они все выходили облегчиться перед сном. Возвращались со смехом и грубоватыми шутками. Затем, почесываясь и позевывая, стаскивали сапоги и укладывались на скамьи. Некоторые снимали доспехи и клали мечи у изголовья, другие спали в полном боевом облачении.

Констанс впервые спала среди них. Она лежала впотьмах, подложив руки под голову и прикрыв ноги меховым плащом, и слышала шумное дыхание своих рыцарей, их отрывистые разговоры и чувствовала запах дорожной пыли и пота, которым они были пропитаны.

Мужские тела. При виде их Констанс не могла не вспомнить о Сенреде, вытянувшемся на кровати в ее полутемной спальне. К ее удивлению, она ощутила жгучий жар между бедрами.

Это всколыхнуло ее. Лежа на скамье, она думала, что до того, как Сенред овладел ею, она никогда прежде не ощущала такого жгучего вожделения. И вот сейчас присутствие ее собственных рыцарей мучительно волновало ее.

Поудобнее устраиваясь на узкой скамье, Констанс думала о своей сестре Бертраде и о том, с какой легкостью в конце концов она отдалась жениху. Вероятно, он хорошо знал все уловки, с помощью которых можно возбудить женщину. Даже Мабель, видимо, получает удовольствие, когда спит со своим знатным, если можно так выразиться, мужланом.

Боль между ног стала почти нестерпимой. Чувствовать ее было невероятно унизительно. Под плащом она положила руку на источник этого мучительного томления.

И всем этим она обязана ему, безумцу с сапфировыми глазами, который забрался в окно ее спальни и буквально заколдовал ее своими губами, сильным телом и своим, столь похожим на меч, грозным оружием. Желание жгло ее с такой невыносимой силой, что, казалось, она просто не может жить без него. Констанс с трудом сдерживала стоны, рвущиеся из ее горла.

Карсфу что-то ей сказал.

Констанс – к этому времени она уже сидела в седле – вздрогнув, обернулась. Колонна оставила позади вилланов с их повозками.

Сержант выкрикнул приказ, и рыцари Морле плотно сомкнули ряды. Держа направление на север, они приближались к Чилтернским холмам. Эта земля, принадлежавшая Клерам, изобиловала густыми лесами.

– Леса – заповедные места для разбойников, – сказал Карсфу. – А уж тут у них самое любимое прибежище. – Он развернул коня и поехал вдоль колонны.

Констанс закрыла глаза, наслаждаясь ощущением солнечного тепла. Большой конь Гизульфа сам безошибочно выбирал дорогу под низко нависающими ветвями.

«Нельзя отдаваться во власть слепой страсти», – сказала себе Констанс. Плотское желание, поработившее Пьера Абеляра и его возлюбленную Элоизу, в конце концов погубило их. Только теперь Констанс стало понятно, как это могло произойти. Ее любовник, бродячий певец и жонглер, любил ее поддразнивать, бывал жесток, но он наполнил ее непреодолимой страстью, при одном воспоминании об этом ее лицо залилось краской стыда.

Тогда в спальне он уснул на ее груди, их пальцы так и остались переплетенными. Впечатление было такое, что он боится, будто запретный сон ускользнет от него. Простертый на ее постели, он был так красив, что один взгляд на него переполнял ее сердце любовью. Любовью и отчаянием.

Череда воспоминаний продолжалась. Каким смелым поступком с его стороны было переодеться рождественским шутом, проникнуть в зал, где праздновали Рождество самые знатные аристократы Англии, и бросить дерзкий вызов королю и архиепископу Солсберийскому. Да еще сделать это с таким изяществом, что им обоим пришлась по душе его дерзость. Все собравшиеся были в восторге от его фокусов. И Констанс была в таком же восторге, как и все остальные. Она не могла противостоять его смелым выходкам, его неотразимо опасному смеху. Точно так же, как Абеляр и Элоиза не могли противостоять друг другу.

«Такая же горькая судьба уготована и мне», – сказала себе Констанс. Предаться безудержной страсти к бродячему певцу означало бы безвозвратно погубить себя.

Весной Сенред, несомненно, возвратится во Францию. Нет никакой вероятности, что она снова увидит его. Если его рассудок прояснится, он, без сомнения, вернется к учебе. В Винчестере кто-то сказал, что Абеляр занялся преподаванием.

Солнце уже поблекло, когда рыцари въехали в лес. Сразу похолодало, и Констанс плотнее закуталась в плащ. Высокие дубы заслоняли почти весь свет, и в Чилтернских лесах было так же сумрачно, как и на душе у Констанс. Она не хотела отрекаться от единственной любви, которую ей суждено было познать в жизни, но эта ее любовь была обречена на горькие муки. Ведь она ничего не знает о нем, не знает даже, откуда он родом. Если верить слухам, он близкий друг Абеляра, лишившийся рассудка из-за постигшей его учителя трагедии, но ведь он отрицает даже это.

Констанс понимала, что не должна даже думать о нем. Если она обратится с прошением к королю Генриху, возможно, он разрешит ей выйти замуж за Томаса Моршолда или другого столь же достойного человека.

Это добрый, заслуживающий доверия человек, любящий детей, достаточно уже пожилой, чтобы стремиться к спокойной, хорошо устроенной жизни. Ее богатства достаточно, чтобы обеспечить ему все это. Если Томас Моршолд будет доволен, довольна будет и она.

Конечно, только довольна, но не счастлива. И вдруг в ней зародилось какое-то отчаянное бунтарское чувство. Что-то решительно воспротивилось в ней семейной идиллии с Томасом Моршолдом. Констанс готова была проклинать судьбу за то, что та лишила ее единственного человека, которого она полюбила.

Несколько минут она отчаянно боролась с собой, со своими мыслями.

Матерь божья, что с ней такое творится? Никогда в жизни не испытывала она ничего подобного. До сих пор всю свою жизнь она посвящала исполнению долга, но никогда, однако, не вкладывая в это своего сердца. Стремиться к любви и счастью всегда казалось ей глупостью. Такой бесценный дар был недоступен для наследниц короля Генриха.

Она выпрямилась в седле. У нее такие прелестные дочурки. И если она встретится и поговорит с королем, он разрешит ей выйти замуж за такого достойного, доброго человека, как Томас Моршолд.

Карсфу возвратился к ней. В тусклом свете впереди было заметно какое-то непонятное движение.

– Подождите меня здесь, миледи, – распорядился он, проезжая мимо.

Тем времени Констанс уже успела распознать смутные тени в лесу. Это были не разбойники, как подозревал Карсфу, а бродячие угольщики и свинопасы со своими оборванными семьями. Она не сомневалась, что они ищут себе какое-то пропитание, ибо зимой живут тем, что им удается собирать в лесах, и, конечно же, им приходится очень трудно.

Констанс пустила своего большого жеребца следом за Карсфу. У них была с собой провизия, которой снабдила их леди Селфорд, а Карсфу закупил мясо и свежий хлеб в гостинице «Туайфолд».

Угольщики стояли у дороги, наблюдая за их приближением. Ни Констанс, ни кто-либо из рыцарей не знали их языка. Седой пожилой человек, который, очевидно, был среди них главным, мог немного говорить по-сакски.

– Леди, – сказал Карсфу, возвратившись к ней, – лучше не останавливаться здесь. Мы не сможем накормить всех голодных, которые скитаются по этому лесу.

Своей безжалостностью Карсфу не уступал Эверарду. Натянув поводья, Констанс рассматривала детей. Какую-то заботу проявляли о лесных людях только монахи, но и они не слишком старались, зная, что эти люди не отличаются набожностью.

– Отдайте им хлеб и мясо, Карсфу. Все запасы, которые нам дали на дорогу в Бейсингстоке.

Она повернулась к главному среди угольщиков, чтобы заговорить с ним. Его глаза вдруг широко открылись, по толпе пробежала дрожь странного волнения, даже, может быть, страха.

В следующее мгновение лесные люди ринулись в лес.

– Возвращайтесь, мои рыцари накормят вас мясом и хлебом! – крикнула Констанс.

Ответа не было. Внезапно все вокруг наполнилось шумом и движением, из леса выехали многочисленные всадники. Предостерегающе закричали рыцари.

Констанс стала разворачивать своего жеребца, и он поскользнулся в жидкой грязи. Карсфу хотел подъехать к ней, но два всадника в масках и темных плащах разделили их. В следующий миг Карсфу уже топтали копыта лошадей.

Прежде чем она успела вскрикнуть, нападающие набросились на нее. Один из них схватил поводья ее коня. Констанс с ужасом услышала позади себя хриплые крики и звон мечей сражающихся рыцарей.

У нее даже не было времени выхватить свой кинжал, да и вряд ли он ей чем-нибудь помог бы. Она кричала, как могла отбивалась, вырывалась из чьих-то крепких рук, пока ей не нанесли сильный удар по затылку.

После этого для нее наступила полная тишина. И кромешная тьма.

Малое дело, но честь не мала,

Если будет угодно то благосклонным богам.

Вергилий, «Георгики»[5]

19

Совершив головокружительный прыжок через межевую канаву, Тьерри де Инер с приглушенным воплем приземлился на другой ее стороне. На поле, откуда он только что так позорно бежал, вооруженные граблями и мотыгами вилланы все еще искали того, кто навлек на себя их справедливый гнев. Высунув голову из-за густых зарослей, на фоне светлого неба Тьерри хорошо различал их фигуры и слышал разъяренные крики. К счастью, заросли молодых буков и дубов надежно укрывали его от взглядов преследователей. На какой-то миг он мог чувствовать себя в некоторой безопасности.

Де Инер потер голову. Падая, он обо что-то ударился и, осмотрев свои пальцы, увидел, что они в крови. Где же, черт возьми, Сенред, из-за которого вся эта заваруха и случилась?

Услышав тихий свист, он вздрогнул.

– Ну и осел же ты, Инер, – шепнул хриплый голос. – Едва не свалился мне прямо на голову.

– Сенред! – Скосив глаза, Инер поискал своего приятели в тенистых зарослях.

До них все еще доносились крики их преследователей.

– Ну и свалял же я дурака, отправился вместе с тобой из Винчестера в эти забытые богом места. Эта деревенщина безнадежна! Нас закидывают гнилыми овощами, осыпают насмешками, того и гляди проломят головы – вот и вся награда за наши труды. – Он испустил глубокий вздох. – Какого черта тебе взбрело в голову петь эту проклятую песню о том, что матерь божья не была девственницей? Да еще в такое время. Ты что, забыл, что сейчас Рождество?

Теперь Тьерри хорошо видел своего приятеля в его модных сапогах и поношенном плаще поверх пестрой шутовской одежды.

Они приземлились посреди канавы, где плескалась неглубокая лужа ледяной воды. Тьерри осторожно приподнял задницу и лишний раз убедился в том, что она насквозь мокрая. Он тихо выругался.

– Песня была просто препохабная, неудивительно, что эти мужланы готовы были пристукнуть нас на месте. Но они еще успеют это сделать, если, конечно, поймают. – Он огляделся кругом. – Пожалуй, лучше отсидеться здесь до темноты. Ну скажи, где во всем христианском мире ты слышал такую препаскудную песню? Постарайся ее забыть – и как можно скорее.

Сенред тихо рассмеялся:

– Как я могу ее забыть, если она моего собственного сочинения, а сочинил я ее вчера прямо на дороге.

Молодой школяр изумленно уставился на него.

– Клянусь распятым Христом, я тебе не верю. Эта песня, из-за которой все жители Вустон-Кросса кинулись за нами с самыми кровожадными намерениями, твоя собственная? А эта строфа о девственницах, которые, валяясь и катаясь в сене, умудряются сохранить свою девственность даже после родов?

Сенред взглянул на него лукаво поблескивающими глазами.

– Такое, как известно, случается.

– Но как ты можешь сочинять такую похабщину? – сплюнул де Инер. – Это же самое настоящее богохульство. Эта песня… просто нехристианская.

– Может быть, и нехристианская, зато развеселая. К тому же я совсем не христианин в том духе, какой ты вкладываешь в это слово. – Сенред криво усмехнулся. – Во всяком случае, слушали меня внимательно, слово боялись проронить.

Де Инер соскользнул на спине вниз, на дно канавы, и посмотрел на него с видимым изумлением.

– Ты просто чокнутый, Сенред. И помешательство у тебя очень странное: оно как будто притягивает к тебе всякие беды, одну хуже другой. Никогда не забуду, что ты выделывал перед королем Генрихом. Конечно, можно только удивляться твоей дерзости, но в тот день мы чуть было не отправились на тот свет.

Некоторое время он с озадаченным видом молча смотрел на Сенреда.

– Господи, может быть, этого ты как раз и добиваешься? Чтобы воющая толпа вилланов превратила тебя в кровавое месиво?

Сенред пожал плечами:

– Ты слишком впечатлительный человек, де Инер. И к тому же беспокоишься по всяким пустякам.

– Ничего себе пустяки! Нет, выслушай меня хоть раз. – Тьерри приблизился и заглянул ему в лицо. – Неужели этого ты и добиваешься, Сенред? Смерти? – серьезно сказал он. – Именно в этом, похоже, заключается причина твоей неуравновешенности, а не в безумии, как предполагают некоторые.

Сенред все еще улыбался.

– Скажи мне, друг, почему все так яростно цепляются за это жалкое существование? Тем более что все, что мы любим, может быть отнято у нас в одно мгновение, и мы даже ничего не сможем поделать.

– Сенред…

– Ну уж если ты задал вопрос, не прячься в кусты, добивайся ответа. – Помолчав, он пожал плечами. – Конечно, ты прав: во всех моих выходках, кажущихся тебе безумными, виноват таящийся во мне демон. Твоей вины тут ни малейшей нет. Может быть, нам стоит разделиться? – предложил Сенред. – Я уж как-нибудь сам доберусь до Уэльса. Какое у меня право подвергать тебя лишней опасности?

Тьерри нетерпеливо отмахнулся:

– Нет, я пойду с тобой. Кому, как не мне, распоряжаться своей жизнью? Может быть, ты и впрямь чокнутый, но я не знаю ни одного человека, в обществе которого чувствовал бы себя так хорошо и свободно. К тому же знаю, как нестерпимо гложущее тебя тайное горе. Я знаю, как тяжело ты переносишь разлуку с ним.

– Разлуку с ним? – Сенред склонил на край канавы свою светловолосую голову и закрыл глаза. – Ты имеешь в виду Пьера Абеляра?

Разъяренные вопли вилланов Вустен-Кросса все приближались, и они замолчали. Чей-то зычный повелительный голос потребовал немедленно привести собак.

– Ты слышал, они хотят напустить на нас собак? – Встревоженный Тьерри быстро поднялся на колени.

– Погоди. – Сенред, протянув руку, удержал его. – У простолюдинов не бывает охотничьих собак, только дворняги. Они просто хотят взять нас на испуг. Только мы выскочим из укрытия, тут-то они нас и схватят: попались, голубчики!

Тьерри со вздохом опустился наземь. Оба внимательно прислушивались. Их преследователи, судя по крикам и шуму, уже переходили на другое поле.

– Неужели тебе ни чуточки не страшно? – спросил Тьерри.

Сенред только мотнул головой.

– Я все время думаю об Уэльсе, де Инер. И долгий ли еще нам предстоит путь?

– Еще очень, очень долгий. – Тьерри вздохнул. – А я, честно сказать, надеялся, что нам удастся тут перекусить. Эта бродячая жизнь доводит до полного истощения. От меня и так уже остались только кожа да кости. Я человек бедный, привык к полуголодной жизни, но и у меня уже не хватает никаких сил… Кстати, моя задница до сих пор мокрая. В этой проклятой канаве вода, видно, всегда вода. До захода солнца мы тут совсем замерзнем.

– Валлийские барды – просто непревзойденные певцы, – сказал Сенред, погруженный в свои мысли. – И поют не только они одни – вся страна поет, как птицы на ранней заре.

Тьерри снова тяжело вздохнул. Вид у него был мрачный и недовольный.

– Скажи, какая может быть мне радость от валлийской поэзии, если я даже не понимаю их варварского языка?

– Постыдился бы говорить такое, де Инер. Настоящее искусство, как ты хорошо знаешь, понятно всем. – Зажмурив глаза, Сенред замолк.

– Но только не поэзия.

Я семилетний олень,
Ветром гонимый по миру
В бескрайнем разливе воды.
Я нисхожу, как роса, весь в слезах.
Словно сокол, взлетаю в свой дом на скале.
Красивейший я
Среди самых красивых цветов.
Я и дуб, и его низвергающая
Громовая стрела.

Тьерри смотрел на него широко открытыми глазами.

– Матерь божья, что это за бред?

– Валлийская поэзия. Увы, она много теряет при переводе. А как тебе нравится вот такое?

Бам тврч им миндд
Бам сифф мьюн ро
Бам бвон ин лло.

Тьерри взглянул на него исподлобья.

– У тебя какой-то дьявольский юмор. Похоже, ты хочешь, чтобы вместо Уэльса я направился в обратную сторону. Но если, как ты говоришь, тамошние принцы и в самом деле хорошо разбираются в сочинениях Вергилия и Овидия и проявляют большой интерес к классике, можно предположить, что по отношению к нам они будут очень щедрыми. – Он вздохнул. – В последнее время я только и занимаюсь просвещением варварских народов, не исключая и моего собственного. Господи, как я скучаю по Винчестеру. Благородные леди просто обожали меня. Я получал письма от милой молодой леди Сэкфорд. Ты, вероятно, даже не знал об этом. Она приглашала меня почитать ей Овидия. А ведь муж у нее – жалкий старикан, который годится ей разве что в дедушки.

– И достаточно богатый, чтобы нанять для тебя убийцу, – беззлобно усмехнулся Сенред.

– Но вместо того чтобы наслаждаться жизнью в Винчестере, я путешествую с тобой по этим забытым богом английским землям и совершенно диким валлийским дебрям, и все по твоей неуемной прихоти. И, – понизив голос, он отвернулся, – потому, что ты до сих пор еще не в своем уме.

Сенред лежал, растянувшись на краю канавы. На выпад своего друга он ответил молчанием. Наблюдая за ним, Тьерри мялся, собираясь что-то сказать. Несколько раз хотел было заговорить, но так и не решился раскрыть рот.

– Сенред, – наконец выпалил он, – расскажи мне о Пьере Абеляре. Что же все-таки произошло в ту ночь?

Его друг открыл глаза. Тьерри поспешил продолжить:

– Я столько наслышан о тех, кто подкупил слугу Абеляра, чтобы он пропустил их наверх, в его спальню. А этот проклятый дядя Фулберт молчит как рыба.

Взглянув на предельно бесстрастное, непроницаемое лицо Сенреда, Тьерри замолчал. Облизал губы.

– Я знаю, что ты был там. Весь Париж знает, что ты и другие ученики Абеляра погнались за его оскопителями и что вы сделали с Тибо. Это была справедливая месть, – быстро добавил он. – Я считаю, что он вполне заслужил такое наказание.

Сенред продолжал молча смотреть на него.

– Пьер Абеляр, – продолжил Тьерри, – сказал, что понятия не имеет о том, что с ним сделали. Он утверждает, что ничего не помнит, потому что будто бы спал. Не представляю, как можно спать, когда тебе отрезают твои причиндалы.

– Где ты слышал все это? – сухо обронил Сенред.

– В Париже. Ты даже не можешь себе вообразить, сколько разговоров там ведется по этому поводу, какие немыслимые предположения высказываются. И церковь, и церковные школы достаточно близко причастны ко всей этой истории, в сущности, он ведь один из них. Во всех монастырях обсуждают, чем занимается Абеляр сейчас, после того как суассонский совет осудил его последнюю еретическую книгу. Тем не менее за ним до сих пор ходят толпы обожающих его учеников. История об Абеляре, великом философе с великолепным умом и покалеченным телом, блуждает по всему христианскому миру, вплоть до его самых дальних углов. Даже короли обсуждают ее. Людовик, к слову будь сказано, очень любил Абеляра, хотя и знал, что он представляет собой опасность для его государства.

Замолчав, Тьерри перевел дух.

– И о тебе тоже много всякого говорили, Сенред. О твоих замечательных успехах в науках. Еще до того, как с Абеляром случилось это несчастье. А теперь ты как будто покинул этот земной мир.

Сенред перевел на него взгляд:

– Пьер Абеляр говорит, что ничего не помнит? Что он спал, когда они отрезали ему яйца?

Тьерри робко поежился.

Сенред рассмеялся:

– Ты никогда не слышал об Ориджене?[6] Один из ранних отцов церкви. Пьер Абеляр высоко его чтил, считал святым божеством, наряду со святым Джеромом[7] и Вергилием. И конечно, наряду с Пьером Абеляром.

– Пречистая Мария, да это же богохульство.

– Однако на Абеляра оказали влияние не столько поучения Ориджена, сколько его деяния. – Сенред заложил руки за голову и потянулся. – Чем больше я об этом размышляю, тем сильнее убеждаюсь, что мне удалось постичь самую сокровенную тайну Абеляра.

– Помилуй, Сенред, этот человек перенес такие ужасающие страдания.

Друг Тьерри поднял бровь:

– Согласен с тобой. Абеляр, можно сказать, держал в руках небесное блаженство, но вместо того чтобы наслаждаться им, высунулся из окна и швырнул его в уличную грязь, где его затаптывают все проходящие. Так поступил он с небесной королевой, да благословляет ее вечно господь! Абеляр не может успокоиться, пока не разрушит, не уничтожит все дарованное ему, включая собственные книги, пока не отречется от всех, кто его любит, от своих учеников, от мудрых наставников, королей, которые им восхищаются. Папы…

– Ради бога, говори потише.

– Хорошо. – Замолчав, Сенред вытер лицо тыльной стороной руки. – Ты прав, де Инер, никто не может оскопить мирно спящего человека. После происшедшего я побывал в его комнатах с воющей, плачущей толпой, там были люди из соседних домов, которые сказали мне, что слышали леденящие душу крики.

Школяр вздрогнул:

– Ну, почему, почему ее дядя решился на такой подлый, жестокий поступок?

Сенред устало поморщился:

– Кастрация – наказание за супружескую измену.

– Наказание за супружескую измену? Уж не хочешь ли ты сказать?..

– Фулберт любил ее. Ты, вероятно, слышал, будто Элоиза – его дочь? Но ему не требовалось этого оправдания, чтобы покарать Абеляра. Элоиза очень хороша собой, к тому же из них двоих она куда более талантливый ученый, созерцатель и мыслитель. Она всеобщая любимица. – Уголки его губ опустились. – А вот Абеляра любят далеко не все.

– Я… я слышал, что рассказывают об Элоизе. Посвященные ей песни на слова Абеляра до сих пор поют в Париже. Они полны эротики.

– Черт побери, да я же говорил тебе, что Абеляр держал небесное блаженство в руках и сам его отшвырнул! – раздраженно бросил Сенред.

– Да-да. – Испугавшись, что откровения друга скоро закончатся, Тьерри быстро спросил: – Сенред, скажи мне честно: Абеляр, вероятно, завел себе другую женщину? Правда ли, что он сам отвел переодетую послушницей Элоизу в ее прежний монастырь, чтобы отделаться от нее? Что он…

– Тсс, – Сенред предостерегающе поднял руку.

Крики вилланов звучали совсем близко. И к ним примешивался отчетливый лай собак.

– Иисусе! – Тьерри быстро вскочил на ноги.

– Да сядь ты, дуралей. – Сенред схватил его за край плаща и усадил наземь. – Мы очень скоро узнаем, если они примутся обыскивать это поле.

Оба молчали. Тьерри вперил взгляд в лицо Сенреда и испустил тяжелый вздох.

– В твоих жилах, черт возьми, не кровь, а вода. Это просто безумие с таким безразличием относиться к собственной жизни. Я вижу, что тебе на все наплевать.

– Боюсь, ты не совсем справедлив ко мне, де Инер. Меня мало что волнует, это верно, но когда-то я любил Абеляра за его блистательный ум, необыкновенный талант и неустрашимость. Я был молод и, как это свойственно молодежи, боготворил блистательность, гениальную одаренность. И не хотел знать, что может всему этому сопутствовать…

Тьерри поднял голову, прислушиваясь к приближающимся звукам облавы.

– Однако, – тихо продолжил Сенред, – я не разделяю страха Абеляра перед небесными сокровищами. И если ты познал небесное блаженство, то не стоит так легко от него отказываться.

– У меня нет желания парить высоко в небе. Я хочу жить простой земной жизнью. – Словно в подтверждение этого высказывания, Тьерри испуганно произнес: – Кажется, они приближаются, Сенред.

– Небесное сокровище, если хочешь знать, это женщина, – продолжил Сенред, словно не слыша его. – Любая женщина, сладостно благоухающая, полная нежности и любви. И, – добавил он, вспоминая, – неотразимо красивая, с серебристыми глазами и волосами цвета беззвездной ночи, с осиной талией и дивными грудями, увенчанными атласными розовыми сосками. Женщина, туго обхватывающая тебя и в порыве страсти вбирающая в себя сок твоей жизни.

Тьерри пропустил мимо ушей поэтические разглагольствования своего спутника. Он, оглядываясь, поднялся на колени.

– Мне кажется, они преследуют кого-то другого, – шепнул он. – Эти мужланы травят собаками женщину. Они тут недалеко, на другом поле.

Он повернулся. Какие-то смутные видения, похоже, пробегали перед глазами его друга.

– Ты слышишь меня, Сенред? Собаки взяли след какой-то женщины. Бедняжка пытается убежать от них…

Сенред поднял глаза:

– Посмотри внимательно, де Инер. Что ты видишь?

Тьерри пожал плечами:

– Я вижу женщину. Судя по их крикам, она валлийка.

20

– На помощь! – Констанс ударила ногой в дверь. Они забрали все ее одежды, не оставили даже обуви, поэтому звук получился довольно слабый. – Помогите мне кто-нибудь!

Тяжело дыша, она прислонилась к стене. Вот уже целый день она не могла прийти в себя. Как обычно, никто не откликнулся на ее просьбу о помощи.

Даже то немногое, что она сделала, потребовало от нее больших усилий. Голова все еще гудела от нанесенного ей удара. Ее тошнило, несколько раз вырвало, но никто даже не зашел в комнату, чтобы убрать то, что изверг ее желудок. Ей просто не верилось, что она, Констанс Морле, находится в сырой, грязной темнице, закутанная в старое одеяло, а ее всегда такие ухоженные волосы всклокочены и слиплись от крови.

Закрыв глаза ладонями, она сделала глубокий вздох. Сколько времени она находится тут, в заточении? Констанс напрягла память, стараясь воскресить происшедшее.

Вспомнила первый день – это был день, потому что сквозь плотные ставни все же пробивался тусклый свет. Она лежала на койке, не в силах даже поднять голову. У нее едва хватило сил подвинуться к самому краю и облегчиться, не запачкавшись.

Во второй день у нее был сильный жар. Этот день она почти не помнила. Помнила только, что в келью кто-то заходил и пытался напоить ее водой. Как ни старалась Констанс, она так и не могла вспомнить, кто это был. Возможно, монахини.

Лишь одно она знала твердо, что находится в монастыре, потому что слышала, как колокола сзывают к мессе. Констанс могла только предположить, что он расположен на землях Фицджилберта.

Даже теперь, когда Констанс чуточку отошла и внимательно осмотрела свою темницу или келью, она так и не смогла определить, где и у кого в плену находится. Только чувствовала, что, раздетая, в одном одеяле, промерзает до самых костей.

Констанс плотнее закуталась в ветхое одеяло, убрала под себя ноги, обхватила себя руками, чтобы создать хоть какую-то иллюзию тепла. Она догадывалась, что ее подвергают этому унижению, этим мучительным страданиям, чтобы добиться от нее того, что им нужно. Что бы это ни было.

Нелегко было переносить и полное одиночество. Она испытывала искушение поговорить с собой, но понимала, что это не развеет ее одиночества. Один этот собачий холод может довести до безумия. По ночам, когда в келью проникало ледяное дыхание зимы, она плакала от боли. Особенно болели у нее руки и ноги.

Сначала отзвуки собственного голоса, когда она пыталась говорить вслух, угнетали ее. Констанс была уверена, что они привлекают внимание и тех, кто прячется за дверью.

В двери была узкая щель, закрываемая доской. Иногда доска отодвигалась, и она чувствовала, что за ней наблюдают. Но как бы быстро она ни поворачивалась, ей не удавалось ничего заметить. Даже не удавалось уловить звука шагов. Кто бы там ни был, он старался не производить ни малейшего шума. Ничто не нарушало здешнего спокойствия. Даже колокольный звон, казалось, звучит где-то далеко-далеко.

Сначала она гневно думала, что те, кто осмелился похитить подопечную короля, рискуют своими жизнями. Особенно после этого Рождества в Винчестере, когда за ней ухлестывала целая армия поклонников и король с явной благосклонностью посматривал на ухаживание Роберта Фицджилберта. Только безумцы могут решиться на такое.

Однако постепенно ее гнев стал сменяться приступами ужасного отчаяния. Ведь ни одна живая душа не знает, где она и кто ее похитил. Лица тех, кто набросил на нее мешок в Чилтернском лесу, были закрыты капюшонами. Нет сомнения, что они так и остались неузнанными.

Когда она в последний раз оглянулась на своих рыцарей, они отчаянно бились с напавшими на них врагами, а Карсфу был простерт на земле, тяжело раненный или убитый.

В этой келье она вполне может провести остаток своих дней.

Но с какой целью ее сюда упрятали?

Удерживая отчаянный крик, Констанс бросилась на койку, исступленно застучала кулаками по стене. Она не могла понять причины своего похищения. Никто не может быть заинтересован в ее смерти. Живая она стоит куда дороже. За нее можно получить большой выкуп, на ней, в конце концов, можно жениться.

Тогда для чего морить ее голодом, держать в насквозь промерзшей келье в каком-то отдаленном монастыре? Неужели они надеются, что король забудет о ней и не поинтересуется, где графиня Морле? Пресвятая матерь, плохо они знают Генриха, если могут предполагать подобное!

А ее дети? Что станет с ее дочерьми? Что бы ни случилось, она не должна впадать в отчаяние, просто не имеет права оставить Оди и Беатрис сиротами.

Но кто же ее все-таки похитил? Этот вопрос неотступно ее преследовал, но она не находила разумного ответа.

Волоча за собой одеяло, она расхаживала взад и вперед по холодному каменному полу. Когда она думала о тех, кто будет по ней тосковать, вспоминать ее, кто будет прилагать все усилия, чтобы отыскать ее, сердце как будто схватывали железные клещи. Куда мог запропаститься Эверард, ее верный защитник, преданный рыцарь, который, несомненно, обыскал бы всю землю и небо, чтобы найти ее? Ее сводный брат Жюльен сейчас наверняка на пути в свое поместье Несклиф.

Конечно, де Варренны могли бы отомстить ей за ту взбучку, которую она устроила их сыну, но, после того как она побывала у них в гостях, это маловероятно. Если бы они хотели причинить ей какое-нибудь зло, то сделали бы это еще много месяцев назад.

Констанс застонала. Какая-то дьявольская загадка. Она не могла вспомнить ни одного человека, который хотел бы ее смерти. Ведь в этом случае все ее состояние и все ее земли отойдут к королю.

Королю Генриху?

Она вздрогнула. Клянусь Иисусом, он способен и не на такое. Но если он и прибегал к убийству, то делал это очень изощренно, отнюдь не таким примитивным путем.

К тому же король Генрих очень богат. Для него выгодно выдавать ее замуж со всем ее богатством за какого-нибудь своего знатного вельможу, а не гноить в темнице.

Сама того не сознавая, Констанс произнесла эти слова вслух.

В этот момент дверь отворилась, и вошла монахиня с чашкой воды, куском хлеба и ведром-парашей. Однако, судя по всему, она не собиралась производить никакой уборки.

Услышав ее слова, монахиня уставилась на нее с таким видом, как будто совершенно не понимала французского языка. Констанс повторила то же самое по-сакски, но не увидела на ее лице никаких признаков понимания. Констанс жадно осушила чашку. Отсутствие воды ей было еще труднее переносить, чем отсутствие пищи.

– Кто вы? – спросила она. – Где я нахожусь? Почему вы меня держите в заточении?

Маленькая монахиня даже не взглянула на нее. Молча вручила Констанс хлеб и направилась к двери. Кто-то отпер ее с другой стороны.

– Погодите!

Констанс бросилась вперед с протянутыми руками, чтобы остановить ее, но монахиня успела ускользнуть от нее. Дверь захлопнулась перед самым лицом узницы.

Прижавшись к двери, Констанс стала умолять монахиню вернуться и сказать ей, чего от нее хотят. Но никакого ответа так и не последовало.

Выждав несколько минут, она вернулась к своей койке, села и стала размышлять, как ей бежать отсюда. В каменной келье была всего лишь одна дверь и окно, закрытое ставнями. Камни, из которых сложены стены, были хорошо подогнаны и прочно сидели на своих местах.

Оставалась лишь дверь, через которую ей приносили хлеб и воду. Завернувшись в одеяло, лязгая зубами, она обдумывала, что бы ей предпринять.

Когда монахиня войдет, можно, например, притаившись в стороне от двери, схватить ее и повалить на пол. Сил у нее для этого достаточно.

Она пригрозит им, что, если они не отпустят ее, она задушит монахиню.

Да, помня об Оди и Беатрис, она сделает это. Для спасения своих детей она может пойти даже на убийство.

Констанс откинулась спиной к стене и закрыла глаза. Она и не заметила, как погрузилась в тяжелый, беспокойный сон.

Разбудил ее лязг отодвигаемого засова.

Констанс села. Она сразу поняла, что это не монахиня. Те, что стояли в дверях, держали в руках свечи. Высокие тени, освещенные бледно-желтым пламенем. Она прикрыла глаза ладонью, чтобы они привыкли к свету.

Они вошли внутрь. Сердце Констанс бешено заколотилось. Тень, что шла впереди, не видя ее, подняла свечу, которая ярко высветила знакомое лицо.

– Ты! – вскричала она.

21

С яростным воплем она бросилась на него, даже не поправив сползшего одеяла.

Он схватил ее за кисти и не подпустил к себе.

– Послушай, Констанс, держись от меня подальше, не то еще перепачкаешь мои чистые одежды. Ну и разит же от тебя, милая девочка, просто задохнуться можно.

Лицо стоявшего позади него Роберта Фицджилберта было полно ужаса. Его глаза спустились с ее всклокоченных окровавленных волос на обнаженное тело, затем на омерзительно грязный пол.

– Милая леди, – с трудом выдавил он, – я никогда не думал, что с вами поступят так… Жюльен, ради бога…

Его голос пресекся.

Вперед вышел Юбер де Варренн, подобрал одеяло и набросил ей на плечи.

Она обвела мужчин испепеляющим взглядом:

– Я убью вас, так и знайте, убью.

Она попыталась вырваться из цепких рук Жюльена, и одеяло опять упало. Ей было наплевать, что они глазеют на нее, она желала только одного: убить, уничтожить, растерзать их.

– Чтоб тебе вечно гореть в адском огне, Жюльен! – выкрикнула Констанс. – Да падет на тебя проклятие моего покойного отца!

Он грубо вывернул ей кисти.

– Я же говорил вам, что надо выдержать еще денек-другой. В таком настроении она ни за что не уступит.

– Вспомни, бога ради, она же твоя сестра, Жюльен, – в отчаянии произнес Роберт Фицджилберт. – Отпусти ее.

Сильно тряхнув Констанс, Жюльен оттолкнул ее прочь.

Констанс отлетела к койке и упала на нее.

Роберт Фицджилберт поднял одеяло и хотел отнести его Констанс, но де Варренн схватил его за руку.

– Слушай, что говорит Жюльен, – прорычал он. – Вежливым обращением ты не приведешь ее в чувство. А нам надо действовать быстро. Времени в обрез.

Констанс присела и посмотрела на них. Они были все закутаны в меха. Снег припорошил их волосы и одежды. Свой замысел они, очевидно, разработали сообща. Эта мысль, словно острый нож, вонзилась ей в сердце.

Жюльен нагло пялил глаза на ее голые груди.

– Черт побери, Констанс, я бы советовал тебе быть поблагоразумнее. Фицджилберт без ума от тебя, хочет жениться. Я благословил его на этот брак.

Она отбросила волосы за спину.

– Ты… его… благословил?

– А что тебя удивляет? Как говорит де Варренн, у нас нет в запасе вечности. И никто из нас не отличается особым терпением. Нам уже осточертело слышать, как ты нагло похваляешься, что король дал тебе три года свободы.

Констанс жадно глотнула воздух. Ей до сих пор еще не верилось, что Жюльен мог так подло ее предать. Она поочередно обвела взглядом троих мужчин.

На лице Роберта Фицджилберта отражались ужас и смущение, Юбер де Варренн смотрел на нее с удовлетворением наевшегося наконец досыта вола. Что до лица ее сводного брата, то оно выражало лишь холодный расчет.

Все они, видимо, считали свой поступок очень умным, но они сильно ошибаются, если думают, что могут принудить ее к замужеству. Даже король Генрих знал, где остановиться.

– Что бы вы ни делали, вам не удастся выдать меня за него! – вскричала она. – Король непременно узнает, что вы похитили меня, и сурово вас накажет. Всех троих!

Жюльен снисходительно посмотрел на нее.

– Не трать понапрасну сил, сестренка! Король Генрих отправился во Францию. Роберт де Клито захватил Вексин, и какое-то время королю Генриху будет не до Англии. Но это не имеет значения, Констанс. Королю надоело ждать, пока ты соизволишь дать согласие на замужество. Да ты и сама это видела в Винчестере. Ты думаешь, что поступила чертовски умно, выпросив у короля это разрешение, но Генрих вряд ли с особым удовольствием взирает, как ты кичишься своей свободой, в то время как каждый рыцарь в его королевстве, во всей Англии мечтает жениться на тебе.

Он показал на молодого человека:

– Выходи за него замуж. Не все ли тебе равно, одним мужем больше или меньше. Почему бы тебе не раздвинуть свои ноги для Клера, который богат, как Крез? Я не лгу, говоря, что Фицджилберт мечтает жениться на тебе. Он говорит, что даже готов оставить тебе твоих поганок.

Констанс вздрогнула.

Роберт Фицджилберт метнул на Жюльена гневный взгляд.

– У тебя грязный рот, Несклиф.

Как и Жюльен, он не мог оторвать глаз от ее нагого тела.

– Скажите, леди Констанс, что вы готовы выйти за меня замуж, – хрипло проговорил он. – Там снаружи уже ожидает священник.

Все трое ждали ее ответа. Подняв глаза, она поглядела на них.

То, что сказал Жюльен, возможно, и правда. Король был явно недоволен, видя, как ее осаждает толпа поклонников. Боже правый! Генрих известен своим коварным и жестоким нравом. И он уже показал, что симпатизирует Роберту Фицджилберту.

Они, видимо, уверены, что могут заставить ее выйти замуж. Не просто уверены, убеждены. О Пречистая Мария, как она ненавидела их, всех троих.

– И какова же ваша награда за предательство?

– Вы плохо о нас думаете, леди Констанс, – выпалил Фицджилберт.

– Баксборо, – явно ни в чем не раскаиваясь, ухмыльнулся Жюльен. – Я получу Баксборо и сто серебряных марок. В качестве твоего приданого Роберту достанется замок Морле.

– Будь ты проклят, Жюльен! – воскликнул Роберт. Она едва расслышала его. Баксборо? Ее лучшее владение, жемчужина всего, чем она обладает. К тому же, получив Баксборо, Жюльен разрешил бы все свои проблемы. Роберт Фицджилберт, должно быть, и в самом деле хочет взять ее в жены, если пожертвовал таким богатством.

На Юбера де Варренна она даже не взглянула. Муж Мабель, видимо, чувствовал себя отмщенным, видя ее в таком унизительном виде. Она знала, что в глубине души он ликует.

О господи, ей уже давно следовало бы догадаться, что замышляют эти негодяи. Наживать врагов – дело опасное. А ведь она всю свою жизнь думала, что Жюльен любит ее. И сама его любила.

– Никто не принуждает тебя к браку, сестра, – заговорил Жюльен сладким, как мед, голосом. – Мы хотим, чтобы ты вышла замуж по своей доброй воле. Хотим, чтобы ты попросила Роберта Фицджилберта положить конец твоей одинокой, незамужней жизни, предложить тебе свое доброе имя, защиту и покровительство, о чем мечтают все порядочные женщины.

Она молчала и не отрываясь смотрела на них. Хотя племянник Клеров и старался вести себя достойно, она ненавидела его так же сильно, как и остальных.

Констанс наклонила голову. Нет, им не удастся силой принудить ее к замужеству. При одной этой мысли ее горло обожгла желчь. Что она будет представлять собой, став женой этого полнейшего ничтожества? Удовлетворять его похоть, рожать ему детей – вот и все ее предназначение. Она будет дорогой игрушкой в руках мужа, не больше.

Тут она вспомнила о своих дочерях. Хорошо хоть Роберт Фицджилберт обещал, что не станет разлучать их с нею.

Неужели она ничего не может им противопоставить? Неужели загнана в угол, из которого не вырваться? Ее снедало желание бросить им вызов. Жюльен ни за что не должен получить Баксборо, хотя Роберт Фицджилберт наверняка обещал отдать ему поместье за ту роль, которую он сыграл в этом заговоре. А уж как она мечтала отомстить Юберу де Варренну, невозможно было передать словами.

– Леди Констанс! – Роберт Фицджилберт хотел подойти к ней, но Жюльен удержал его. – Милая, дорогая леди, знайте, что, невзирая на все сделанное, я питаю к вам самые нежные чувства. Я не мог обратиться к вам с официальным предложением, но заверяю вас в моих самых благородных намерениях. Пожалуйста, скажите мне, что вы хотя бы слышали слова, с которыми я к вам обращаюсь.

Юбер де Варренн вскинул глаза на Жюльена.

– Упрямая сука, – сказал он. – Даже не желает отвечать. Такое выражение на ее лице я вижу уже не в первый раз.

Жюльен кивнул.

– Я же сказал, мы продержали ее здесь недостаточно долго, чтобы она созрела для разумного решения. Пошли, Роберт. – Он дернул молодого человека за рукав. – Перестань мечтать об этой шлюхе, пойдем лучше поедим в трактире.

– Но вы не можете оставить ее здесь в таком состоянии, – ужаснулся Роберт. – В этой келье холоднее, чем в гробнице.

– Вот и хорошо. – Жюльен взял его за руку и повел к двери. – Оставь мою проклятую сестру здесь еще на несколько дней, чтобы она могла лучше оценить небесное блаженство, ожидающее ее с тобой.

Фицджилберт обернулся через плечо:

– Жюльен, я не хочу, чтобы она голодала. Хватит с нее этого холода и грязи и…

– Ну, хорошо. – Жюльен обменялся быстрым взглядом с де Варренном. – Пожалуй, ей могут давать суп. В дополнение к хлебу и воде.

Роберт пробормотал что-то невнятное. Прежде чем выйти, Жюльен остановился.

– Надо будет зайти к приорессе. – Он повернулся к Констанс: – Да не упрямься ты так, сестричка. Такой штуки в штанах, как у Фицджилберта, нет ни у кого другого. Спроси у него, он скажет. К тому же, выйдя замуж за одного из Клеров, ты станешь богаче, чем когда бы то ни было. Тебе это понравится.

Она только взглянула на него гневно пылающими глазами. Не дождавшись ответа, он пожал плечами, повернулся и вышел, таща за собой Роберта.

Юбер де Варренн захлопнул дверь с другой стороны, и через миг звякнул засов.


Констанс вернулась к койке, закуталась в одеяло и села, поджав под себя ноги. Она вся дрожала – не столько от холода, сколько от ярости.

В глубине души она знала, что ей придется сдаться, если она хочет сохранить своих детей. Одна мысль о том, что Оди и Беатрис могут отнять у нее, возможно, выдать замуж или упрятать в какой-нибудь дальний монастырь, приводила ее в ужас. По-видимому, у нее нет никакого выхода. К тому же пол-Англии будут считать ее дурой, если она не выйдет за племянника Клеров.

Однако все в ней противилось постыдной сдаче. Будь она одна, этим подонкам ни за что не удалось бы одолеть ее. Не будь у нее другого выхода, она осталась бы в этой проклятой монастырской келье и довела бы себя до голодной смерти.

Констанс вдруг удивилась силе своей ненависти. Что с ней? Всю жизнь мужей для нее выбирал король, и она покорно с этим смирялась, но сейчас ярость сотрясала все ее существо. И эта ярость была направлена против них всех, даже против короля.

Да, она и в самом деле мегера, как обозвал ее Жюльен.

Совершенно обессиленная, Констанс прилегла на койку.

Свет померк, но никто не принес ей ни хлеба, ни воды. Констанс встала, подошла к двери и забарабанила по ней, но никто, казалось, даже ее не слышал, и она вернулась обратно на койку.


Наутро рот у нее пересох, она испытывала мучительную жажду. Днем Констанс кричала и колотила по двери, но никто по-прежнему не отзывался.

От криков ее горло пересохло еще сильнее, язык распух.

Она села на койку и долго плакала. Только эти соленые слезы и смачивали ее растрескавшиеся губы. Она не могла понять, почему ей не приносят хотя бы хлеба и воды.

К вечеру Констанс уже испытывала сильный страх. Она ломала голову, стараясь понять, что могло натолкнуть их на решение уморить ее голодом. Она вспомнила, что ей обещали приносить суп. Жюльен сказал это перед уходом.

Мысль о горячем супе не давала Констанс ни минуты покоя, доводя ее едва ли не до бешенства. Если бы они пришли к ней с тарелкой супа, она согласилась бы на все их условия. Не раздумывая, обвенчалась бы с Фицджилбертом. В этот момент она была готова на все. В ее организме осталось так мало жидкости, что она ни разу не использовала принесенное ей ведро.

Пала тьма, вновь похолодало. Констанс лежала на койке и плакала, пока не задремала.

Уже светало, когда она услышала чьи-то голоса.

Констанс соскочила с койки. Ноги так плохо ее держали, что она едва не свалилась на пол. Пошатываясь, как пьяная, она направилась к двери.

Суп. Они обещали ей горячий суп. Язык ее так распух, что она не могла кричать, только издавала какие-то хриплые, невнятные звуки.

Дверь отворилась.

«Сдаюсь! – хотела было выкрикнуть Констанс. Она сделала несколько неуверенных шажков. – Я сделаю все, что вы хотите! Только не оставляйте меня здесь!»

Сперва она почти ничего не видела. Только поняла, что это не трое ее заклятых врагов.

Констанс пристально смотрела на пришедших. От волнения она даже забыла набросить одеяло, и ее испачканные кровью волосы спадали ей на глаза. Сквозь их густую сеть она смогла различить монаха в черной рясе и монахиню.

Они неподвижно стояли и глядели на нее. Затем монах грязно и смачно выругался.

– Констанс… – Протянув руки, он поддержал ее, чтобы она не упала. – Клянусь Иисусом, я убью этих подонков! И прежде чем умрут, они испытают все муки ада.

Она растерянно наблюдала за ними, не понимая, что происходит. Похоже, монах и монахиня были не настоящие, а переодетые. Монах поддерживал Констанс, в то время как его спутница надевала на нее монашескую одежду.

– Сенред! – едва слышно шепнула она. Как было не узнать эти незабываемые голубые глаза.

Ее захлестнула безумная радость. Она даже хрипло рассмеялась. Смех в этой темной вонючей келье прозвучал просто ужасно. Констанс не верила, что все это происходит на самом деле.

Женщина взяла ее за руку. В ее глаза заглянули знакомые глаза, подведенные углем.

– Девушка-ива, – сказала она. – Наконец-то мы тебя нашли. Уж нас-то ты можешь не бояться.

Констанс все смеялась и никак не могла остановиться.

– Суп… – повторяла она. Теперь, когда они пришли за ней, только тарелки горячего супа недоставало ей до полного счастья.

Она не оказала никакого сопротивления, когда Сенред нагнулся, подхватил ее на руки и вынес наружу.

22

– Боец он просто замечательный, – сказала Лвид. – В жизни не видела никого, кто умел бы сражаться так, как он.

Она старалась разъединить слипшиеся от крови волосы Констанс. Время от времени, обстригая большую шишку на темени Констанс, она гневно ворчала на того, у кого хватило подлости нанести такой жестокий удар.

– Так вот, послушай, я удирала от этих вилланов из Вустен-Кросса с их проклятыми собаками, когда во всей его силе и мужестве появился мой бог, повелитель дубов. В руках у него была здоровенная жердь, не короче и не тоньше меня, а я ведь не какая-то там худышка. Он сразу же напал на собак, с быстротой молнии укладывая их одну за другой, как сам бог Воден. К этому времени я уже совсем выдохлась из сил и была так рада видеть моего спасителя. Его глаза метали молнии, а жердь разила налево и направо.

Повернув голову, Констанс поглядела на сидевшего у костра Сенреда. По глубокому снегу он принес ее сюда, на лесную поляну. Она даже не представляла себе, какие сугробы намело за то время, что провела в темнице.

Одет он был в рваный плащ и пестрый костюм рождественского шута, но производил на нее то же впечатление, что и в тот день, когда она впервые увидела его, закованного, в фургоне, в замке Морле. Широкоплечий, высокий, стройный и поразительно ловкий во всех своих движениях, с золотистыми волосами и удивительно голубыми глазами. Она просто не могла оторвать от него взгляда.

И в этом она была не одинока. Присев на корточки, угольщики и их семьи благоговейно наблюдали, как Сенред растапливает снег в своем ковше.

Констанс не смогла еще утолить мучившую ее жажду, хотя живот под монашеской одеждой так и вздулся от выпитой воды. Голод, однако, она уже успела унять. Лесные люди накормили ее желудевой кашей, может быть, и не очень вкусной, но вполне съедобной. Во всяком случае, она ощущала чувство сытости.

– Вы, наверное, никогда не видели ничего подобного, – говорила Лвид. Она положила гребень и распутывала волосы Констанс пальцами. – Эти вилланы из Вустен-Кросса повалились наземь и не хотели вставать. Во всяком случае, пока он был рядом. Взбучки, которую они получили, с них было больше чем достаточно. Подоспевшие приятели, увидев их в крови, с разбитыми головами, и его, гордо возвышающегося, как бог мести, кинулись наутек. Когда они вместе с псами скрылись из виду, он подошел ко мне с этим своим приятелем-школяром, который тут с нами, они подняли меня на ноги, и он спросил, что я здесь делаю, вдали от Уэльса. А я ответила ему, что разыскиваю его по всей Англии, спрашиваю, не видел ли кто-нибудь высокого и голубоглазого жонглера, который умеет выделывать вот такие и такие штуки. Не знаю, стоит ли ему говорить, что в этой стране много людей, никогда его не видевших, но слышавших о нем и его песнях. Таких, например, как эти лесные люди из Вустен-Кросса.

Констанс невольно улыбнулась, представив себе, что вытворял Сенред среди сельчан, которые гонялись за ним целыми толпами.

Валлийка потянула Констанс за волосы. Когда та вздрогнула от боли, Лвид на мгновение прекратила свое занятие.

– Ах, леди, у вас в волосах запеклась кровь, а у меня нет воды, чтобы смыть ее. Лучше бы их состричь.

– О нет! – Волосы составляли предмет ее гордости, она даже не могла представить себя коротко стриженной.

– Ладно, что-нибудь придумаем.

Вздохнув, Констанс сжала в пальцах сарацинское кольцо Эверарда. Она знала, что убить ее верного рыцаря пытался именно Жюльен. И что он и Роберт Фицджилберт наверняка разыскивают ее. И на этот раз они не дадут ей ускользнуть.

Как плохо, что ее рыцари, оставшиеся в живых, думала между тем Констанс, рассеяны по лесу и собрать их нет никакой возможности. Двадцать пять рыцарей застряли на винчестерской дороге вместе с обозом. Остальные бродят в Чилтернских лесах. Она даже не знает, многие ли из них уцелели. Пятьдесят рыцарей Эверарда находятся в замке Морле, вместе с гарнизонными рыцарями Лонспре. Эверард, по сведениям Лвид, прячется в поселке ткачей. Констанс возблагодарила бога за то, что он жив.

Подошел Сенред, сел возле нее, вручил ковш воды и спросил:

– Ты голодна?

Талая вода в ковше была еще теплая. Глядя на него поверх ковша, она улыбнулась:

– Самую чуточку.

Его глаза потемнели.

– Мы раздобудем для тебя мяса, чтобы ты могла набраться сил.

Как они раздобудут мяса, он не уточнил. Школяр Тьерри отправился в Вустен-Кросс, чтобы посмотреть, нельзя ли там чего-нибудь стащить. Они знали, что сельчане ни за что не продадут им ничего, особенно после того, как Сенред спел свои богохульные песни и проломил несколько голов.

Она с нежностью взглянула на него.

– Не беспокойся, я сильная, могу и поголодать. Мне не раз приходилось соблюдать великий пост.

– Но ведь воду-то тебе можно было пить. Без воды не обойтись, жажда убивает.

Некоторое время Сенред наблюдал за мучительными стараниями Лвид, затем вытащил кинжал из-за пояса.

– О нет, пожалуйста. – Констанс, извиваясь, попробовала вырвать волосы из рук Лвид. – Я как-нибудь постараюсь распутать свои волосы.

Сенред возразил:

– Пройдет немало времени, прежде чем ты сможешь их вымыть. Не здесь же нам купаться, среди зимних снегов. Надо отрезать волосы.

Констанс взглянула на него широко открытыми глазами. В такой манере обращения для нее было что-то новое. Она вспомнила слова Лвид, что не видела ни одного человека, который сражался бы, как Сенред. «Возможно, – подумала она, внимательно его разглядывая, – он и в самом деле никакой не бродячий певец, а разорившийся рыцарь».

Он ждал, насупившись.

– Так вам будет легче, вот увидите, – подбодрила ее Лвид.

До сих пор Констанс никогда не стригла своих волос, и решиться на такое ей было нелегко. Она вспомнила, какие хвалы пели ее волосам во время рождественских празднеств. Со слезами на глазах Констанс кивнула.

Сенред передал кинжал Лвид.

– Остриги покороче. Как у юноши.

– Они быстро отрастут, – попыталась утешить ее валлийка, перебрасывая копну волос за спину и начиная ее отрезать.

Констанс смотрела на свои руки.

– Как вы меня нашли? – спросила она.

– Тебя нашла Лвид. С помощью угольщиков, которые были в Чилтернском лесу, когда негодяи напали на тебя и твоих рыцарей.

Он присел перед ней на корточки. Тем временем валлийка продолжала делать свое дело, складывая отрезанные пряди на землю.

– А ты знаешь, что лесные люди называют тебя «прекрасной доброй леди, которая их кормит»?

Констанс была явно удивлена. Она всегда раздавала нуждающимся еду, когда встречала их во время своих поездок. Но никогда над этим не задумывалась.

– Угольщики не видели, кто именно тебя похитил, к тому же, как все лесные люди, они сторонятся горожан и не знали, кому рассказать о случившемся. И тут они услышали, что тебя разыскивает валлийская колдунья. После этого Лвид было не так уж трудно тебя найти. Тем более что местные жители гонялись за мной и Тьерри, чтобы нас повесить. – Он посмотрел в сторону. – Я предполагаю, что тебя заманили в ловушку твой любящий сводный брат и Клеры.

Не поднимая головы, Констанс кивнула. Ей нечего было сказать в оправдание предательства Жюльена.

Лвид, нагнувшись, шепнула ей на ухо:

– Послушать его, так выходит, будто отыскать вас было совсем просто, пара пустяков. Но мы много дней брели вдоль занесенной глубоким снегом дороги и спрашивали о вас у каждого встречного.

Валлийка осмотрела дело своих рук, удовлетворенно кивнула и продолжила рассказ:

– Какой-то странствующий монах сказал, что в монастыре благословенной Святой Магдалины живет в уединении одна леди. Видела бы ты, как вел себя твой друг, когда мы туда пришли. Я думала, что в конце их разговора приоресса падет на колени и будет целовать его сапоги.

Сенред аккуратно подобрал длинные пряди ее отрезанных волос.

– Я отдал ей мешочек с деньгами, который король подарил мне на Рождество, – сказал он. – В нем было столько денег, сколько они и за год не насобирают. Я уж не говорю о том, что они были просто счастливы отделаться от тебя. Хотя приоресса и побаивается Клеров, еще больше она боится своего епископа.

Он встал на ноги и, заткнув руки за пояс, поглядел на нее.

– И вот представь себе, графиня, мы брели пешком, словно бродяги, по заснеженной дороге, а снег все сыпал и сыпал. За твою одежду я отдал приорессе все свои деньги до последнего пенса, а у Тьерри, к сожалению, в кармане гуляет ветер. Не лучше обстоят дела и у Лвид. Мы испытываем большие трудности даже с едой.

Констанс потупилась. Они все рискуют своими жизнями ради нее. Если их поймают, ее пощадят, потому что она представляет собой слишком большую цену для своих похитителей. Но Лвид, Тьерри и Сенред будут наказаны самым жестоким образом. Прежде чем казнить, их подвергнут долгим и мучительным пыткам.

– Я обязана вам жизнью, – сказала Констанс. – Даже не знаю, как вас благодарить.

– Отсюда мы направимся на северо-запад, к Сиренчестеру, а оттуда к землям графа Харфорда, который является твоим союзником. Я понесу тебя на спине.

«Пешком, словно бродяги…»

Она продолжала сидеть, обдумывая услышанное. Их преследователи едут верхом, они хорошо снабжены провизией, денег у них больше чем достаточно.

Идти по глубокому снегу, да еще нести ее – настоящий подвиг. Есть ли какой-нибудь другой человек на свете, способный на такое самопожертвование? А ведь она высокая, крепкая женщина, не то что Лвид.

Констанс решительно сказала:

– Я должна найти какого-нибудь вассала Фицджилберта, чтобы он приютил меня. От него я напишу письма королю Генриху во Францию, Харфорду и другим людям, которые могли бы защитить меня.

Лвид и Сенред смотрели на нее с нескрываемым удивлением.

По мере того, как она говорила, уверенность ее все убывала. Вряд ли вассалы Клеров предоставят ей убежище, тем более в этих местах, и ее собеседники это знают. «Конечно же, они правы», – подумала она. И со вздохом спросила:

– Так куда же мы направляемся?

Его лицо было непроницаемо.

– Мы намерены вернуть вам ваш замок, графиня, ваших рыцарей, ваши земли и все, что вам дорого. Разве это не совпадает с вашими желаниями?

Констанс гордо вздернула подбородок.

Что бы он ни думал, она не будет оспаривать эти его слова.

– Да!


Тьерри вернулся из деревни сияющий. Он бросил перед костром грязный мешок.

– А знаешь, Сенред, этой зимой в Вустен-Кроссе будет немало вилланов с перебитыми ногами, которые, слава господу, не смогут гоняться за бедными поэтами и школярами. Ты здорово поработал своей дубиной.

Сенред взял мешок и заглянул в него.

– Что за черт! – Он вытащил кусок солонины и снова выругался. – Где ты стащил все это? Надеюсь, ты никого при этом не убил?

– А я ничего не крал. – Тьерри почесал свои густые курчавые волосы. – Я тщательно исследовал один курятник, где, к сожалению, не осталось ни одной курицы, когда сзади ко мне подошла толстая вдова с граблями и пригрозила вышибить мне мозги, если я не выйду из курятника на свет. Когда я выполнил ее настойчивую просьбу, она внимательно меня осмотрела и, видимо, осталась довольна увиденным. Я скорчил жалкую физиономию и сказал, что голодаю и готов сделать что угодно, только бы меня сытно покормили.

– Ну! – поторопил его Сенред.

Тьерри широко ухмыльнулся:

– Хотя вдовушка и была толстая, дело, которое она мне поручила, оказалось совсем не таким уж неприятным. Постель у нее была мягкая, пуховая. Я чуть не зарыдал, когда мне пришлось покинуть ее и вернуться сюда, к моей плачевной судьбе.

Лвид засунула руку в мешок и вытащила буханку черного хлеба. Она отломила большой кусок и сунула в рот. Другой кусок она протянула Констанс, которая набросилась на хлеб с такой же жадностью.

– Есть тут у меня и еще кое-что.

Пошарив в мешке, Тьерри вытащил оттуда мужскую тунику, пошитую из грубой мешковины. Он бросил быстрый взгляд на Констанс.

– А она знает?

– Нет, – ответил Сенред, не поднимая глаз.

– О чем вы? – спросила Констанс.

Школяр подошел к ней с туникой в руках.

– Миледи, – сказал он и после долгой паузы добавил: – Не горюйте, волосы скоро отрастут.

Выражение его лица возмутило Констанс.

– Проваливай! – воскликнула она. – Или я тебя поколочу.

Сенред с облегчением рассмеялся.


Прежде чем отправиться в путь, он подошел к ней и помог подняться на ноги.

– Ты можешь стоять сама, без помощи? – спросил он.

– Да, я чувствую себя лучше. – Констанс не хотела ощущать себя бременем. Они взялись за это неимоверно трудное дело только ради нее, не испытывая никакой вражды ни к Жюльену, ни к Клерам, и этого нельзя было не ценить.

– Я скоро совсем окрепну, – пообещала она.

– Гм-м. – Сенред вручил ей тунику и чиненые-перечиненые грубые башмаки.

– Я не смогу ходить в мужской одежде, – запротестовала Констанс. Она не могла даже представить, что ей придется выставлять напоказ свои ноги. – В монашеской рясе гораздо теплее.

– Проклятая одежда, вот уж не думал, что я когда-нибудь увижу в ней другую женщину. – Его голос звучал резко, но руки ласково и бережно развязали веревку вокруг ее талии, а затем сняли с нее черную одежду.

Констанс повернулась к нему спиной. Он видел ее обнаженной, когда уносил из монастыря, но сейчас, стоя на холоде среди темного леса, в окружении снежных сугробов, она испытывала совершенно другое чувство. Холод холодом, но между ними струились какие-то жаркие токи. Она притворилась, будто не замечает его ответной реакции.

Констанс отошла чуточку в сторону и, опершись о дерево, обулась.

– Вы хотите, чтобы я путешествовала, переодетая юношей?

Последовало долгое молчание. Затем Сенред сказал:

– Да, так будет безопаснее. Надеюсь, что в этой одежде тебя никто не узнает. По крайней мере в первое время.

Она натянула тунику через голову, прикрыла бедра.

Когда она повернулась к нему, его губы были поджаты, выражение лица непроницаемо.

Нагнувшись, Сенред поднял монашескую рясу, свернул ее и направился к костру.

Констанс кинулась за ним.

– Погоди. Что ты собираешься делать?

Он молча бросил черную одежду на раскаленные уголья.

Оттолкнув его, она схватила первую попавшуюся палку и вытащила рясу из огня.

– Святая Мария, зачем ты это сделал? Эта ряса еще нам пригодится. Она шерстяная, и я могу скроить из нее плащ.

Ряса еще дымилась. Констанс присела на колени и положила ее на снег. Подоспевшая Лвид тут же затоптала ее ногами.

– Из рукавов мы можем сделать для вас сапожки, – сказала она, – и набьем их сухой травой, как это делают вилланы. Вашим ногам будет гораздо теплее.

Господи боже, вот уже много дней, как ее ноги никак не могут согреться. Подняв глаза, она поймала на себе внимательные взгляды Сенреда и Тьерри.

Констанс потерла руки о грубую тунику. Стоя с голыми ногами, она вся дрожала, короткие волосы оставляли открытой шею. Она изобразила бледное подобие улыбки.

– Я еще никогда не ходила в таком виде, – сказала она.

Тьерри ободряюще улыбнулся ей в ответ, а Сенред отвернулся.


Солнце взошло такое яркое, что, казалось, даже могло растопить снег. Преодолев возражения Констанс, Сенред взвалил ее на спину, и она обхватила ногами его стан. Она чувствовала, как под ее грудью и животом напрягаются его могучие мускулы. Исходившее от него тепло наконец-то согрело ее.

Она знала, что нести ее не такое уж легкое дело, даже для него.

Ему приходилось наклоняться вперед, и, если она меняла положение тела, это сбивало его с ровного шага. У обочины леса угольщики, даже не попрощавшись, молча повернули обратно. Всего несколько минут – и они уже скрылись из виду, как сквозь землю провалились.

То, что они ушли, доставило Констанс хоть какое-то облегчение. Хлеба и мяса едва хватало им самим; им было просто нечем кормить лесных обитателей. Но при виде одичалых, худых, как щепки, детей у нее болезненно щемило сердце.

Не поворачиваясь, Сенред сказал:

– Оставь немножко сострадания для самой себя. Впереди у нас долгий и трудный путь.

Констанс вся напряглась. «Меня пугает, – сказала она себе, – что он так хорошо читает мои мысли».

До второй половины дня они шли в стороне от дороги. Все сильно устали, кроме, разумеется, Сенреда, который, казалось, был выкован из стали. Когда они увидели перед собой небольшую мелкую речонку с перекинутым через нее мостиком, Тьерри с радостным воплем соскользнул вниз по склону. Все последовали за ним, чтобы напиться воды и немного погреться на солнышке.

Ноги Констанс так сильно затекли, что ей пришлось добираться до воды ползком. Напившись, она сунула ноги в речонку. Вода была холодная, но она получила удовольствие, освежая кожу.

Она встала на коленях на берегу и стала орошать свои волосы пригоршнями воды, стараясь смыть запекшуюся кровь. Остальные сидели рядом, закусывая хлебом и солониной.

Констанс зашла за большой валун, разделась и начала мыть грудь и руки. Солнце слегка пригревало ей спину, но тем не менее у нее начали стучать зубы. Подняв глаза, она увидела рядом с собой Сенреда.

Не говоря ни слова, он встал на колени подле нее и начал обливать ее голову пригоршнями воды, смывая остатки запекшейся крови. Затем энергично вымыл ей спину. Констанс сидела, стуча зубами от холода, но вся ее кожа горела ярким розовым светом.

Ах, если бы у нее был кусок мыла. Она готова была заплатить за него равноценным по весу слитком золота.

Она почувствовала, как его руки проникли между ее бедрами. Затем он стал поливать водой нежные складки, открывающие доступ в глубины ее тела. Когда она подняла на него взгляд, то увидела, что глаза его подернулись поволокой.

Ощутив прикосновение его пальцев, мускулы ее до боли напряглись. В самых своих интимных местах она одновременно ощущала и жар его прикосновений, и холод от льющейся воды. И все ее тело отзывалось на это чувственным томлением.

Когда она открыла глаза, Сенред стоял над ней с туникой в руках. Эту тунику он тут же надел на нее через голову. Констанс встала на колени и, держась за его плечо, сунула ноги в башмаки.

Ее пронизывало неодолимое желание. Она отвернула голову, не желая встречаться с ним глазами. Тьерри и Лвид сидели на берегу, поедая хлеб и мясо и болтая. Но она знала, что они все видели.

23

– Что с вашим парнишкой? – Старый виллан-кучер откинул капюшон своего плотного плаща, защищавшего его от ливня, и внимательно вгляделся. – Он что, ранен?

– Просто ослабел, – ответил Тьерри, кладя руку на борт повозки. – Очень ослабел.

За ним, с Констанс на закорках, сгорбившись, стоял Сенред. Лвид в черном, блестящем от дождя плаще была позади всех.

– У него была горячка перед Рождеством, но сейчас ему получше.

Возница скривил лицо.

– Такая мерзкая погода для него очень вредна. Как бы бедняжка не помер… – Старик неторопливо их разглядывал. – Вы, наверно, бродячие комедианты? Только вы выбрали неудачное время, чтобы идти на север. Лучше бы вам остаться на юге, уж они празднуют так празднуют.

Он помолчал, затем громко, чтобы его голос не потонул в шуме дождя, произнес:

– А чем занимается этот большой человек?

«Боже праведный, – подумал Тьерри, – до чего же он любопытен».

До сих пор Сенред выбирал окольные тропы, чтобы их не могли узнать, но сильный холодный ливень выгнал их на большую дорогу, где они могли бы попросить какого-нибудь виллана с повозкой, чтобы он их подвез. Этот въедливый старик был единственным, кто догнал их на этой дороге.

Тьерри оглянулся на Сенреда. Дождь поливал его плечи и голову, золотистые волосы прилипли ко лбу. Графиня прикасалась к его спине, ее голова покоилась на его широком плече, глаза были все время закрыты. Тьерри понадеялся, что она только спит, а не пребывает в беспамятстве.

– Он жонглер, – прокричал он в ответ. – Жонглирует шарами, тарелками и ножами, иногда поет. Тебе бы понравились его песни. Смешные, обхохочешься. – Уже почти отчаявшись, он подмигнул старику: – Знает много веселых анекдотов.

– Гм-м, – все еще колебался старик, – сам я не большой любитель анекдотов и песен, но подвезти вас в такую паршивую погоду было бы делом христианским. – Он неодобрительно воззрился на Лвид. – Эта женщина его жена?

– Моя, – поспешно выпалил Тьерри. – Она моя жена.

И, не дожидаясь разрешения, он жестом показал своим спутникам, чтобы они садились. Все дружно, не мешкая, вскарабкались на повозку и устроились среди мешков с зерном, связанных овец и бочонком с репой.

– Она валлийка, – сказал Тьерри, помогая Лвид перелезть через задний борт. – В Уэльсе славные, послушные женщины, поэтому-то я там и женился. Но она не говорит по-нашему.

Сенред положил Констанс на мешок с зерном. Он нагнулся над ней, чтобы защитить ее лицо от дождя.

– Куда он едет? – шепотом спросил он.

Тьерри беззаботно пожал плечами:

– Куда-нибудь да едет.

Вол тихо потащил повозку, понукаемый окриками старика.

– То я замерзал под снегом, а теперь мокну под этим проклятым дождем.

Сенред выпрямился.

– Нам нужно какое-нибудь укрытие! – крикнул он кучеру. – Какое-нибудь сухое место. Нет ли у тебя сарая или амбара, где мы могли бы укрыться?

Старик сгорбил плечи, но так ничего и не ответил.

Повозка ехала мимо полей, засеянных озимыми. Погода менялась. Сквозь свинцово-серые струи дождя пробивался поздний зимний свет. Можно было видеть, как сквозь тающий снег проклевываются зеленые побеги.

Немного погодя повозка въехала в ворота заднего двора усадьбы, где находились закрытые и покинутые конюшни и строения. Старый кучер слез с облучка и открыл ворота, ведущие в огороженный загон, окружающий каменную конюшню. Тьерри присел и стал осматриваться.

– Это не крестьянское хозяйство! – воскликнул он. – Это настоящая усадьба, с большим домом.

Сенред слез с телеги и стал помогать старику закрывать ворота.

– Вы можете спать на чердаке! – крикнул старик. С его капюшона стекали струйки дождя. – Сэр Ральф сейчас в отъезде, вместе со своим сюзереном Робертом Мелем. Пока они не вернутся, здесь никого не будет.

Сенред опустил задний борт.

– И когда они могут вернуться? – спросил Тьерри, но не дождался от возницы ответа.

Сенред помог Констанс сесть.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросил он.

Она открыла глаза и слабо улыбнулась.

– Где мы?

– Твое желание осуществилось, – сказал он ей. – Кажется, нас пригласил к себе один из вассалов Клеров.


Чердак был большой, во всю длину каменной конюшни. Внизу находились стойла. Животные согревали воздух, и здесь было потеплее. Сильно пахло навозом. Кучер загнал внутрь повозку с волом и закрыл дверь.

Тьерри вслед за Лвид быстро поднялся по лестнице на чердак.

– Иисусе, да тут почти совсем тепло. Сенред, посмотри, нет ли там мешков, которые мы могли бы положить на сено! – крикнул он сверху.

– Сам посмотри! – крикнул в ответ Сенред. Поставив Констанс на ноги, он повернулся к кучеру, чтобы выторговать у него тарелку супа. – У моего друга с громкой глоткой, – сказал он, – есть еще в кармане несколько пенсов. Может быть, твоя добрая женушка сварит нам супа?

Кучер проворчал, что не знает, есть ли у них дома хоть какой-нибудь суп, и вышел.

Констанс стала медленно подниматься по лестнице. Тем временем Сенред искал внизу мешки для подстилок. Найдя несколько мешков и попону, он устремился вслед за Констанс. Ведущие на чердак покоробленные высокие двери были приоткрыты, и сквозь щель проникал веер неяркого света. Он отвел Констанс в дальний угол, подальше от Тьерри и Лвид, которые шумно зарывались в сено в другом углу.

Добравшись на ощупь до угла, Констанс легла, радуясь тому, что может провести ночь, имея крышу над головой. Здесь было холодно, но это был все-таки хоть какой-то дом. Она так промерзла в намокших одеждах, что, казалось, никогда не сможет согреться. Она испытала на себе, что значит путешествовать пешком, да еще с пустым желудком, и теперь знала, почему ее сердце всегда сострадало беднякам и нищим.

Сенред опустился на колени рядом, такой же мокрый, как и она. Весь этот долгий день они почти не разговаривали. Она знала, что он сильно устал, и с сочувствием смотрела, как он снимает с себя шутовской костюм, а затем стягивает мокрые сапоги. Сапоги он аккуратно поставил на сено для просушки.

Какой нечеловеческой силой надо обладать, думала Констанс, чтобы нести ее, почти не останавливаясь, с самого рассвета до заката. Ей только оставалось наблюдать, как покачивается его золотоволосая голова в такт широким шагам.

Она не сводила с него глаз, наблюдала, как вздулись мускулы на его груди и руках, когда он взял мешок и растерся им.

– Мы будем пахнуть лошадьми.

Разумеется, она была очень рада, что будет спать под крышей, на сухом сене, но все же не упустила случая поддразнить Сенреда.

Он в ответ только пожал плечами.

– Сними с себя одежду и как следует просуши, – посоветовал он и кинул ей мешок. – Можешь не стесняться, уже становится темно, и никто тебя здесь не увидит.

В этот момент двери внизу открылись, и пастух загнал двух коров. Затаив дыхание, они зарылись в сено и стали ждать, пока он поставит коров в стойла и набросает им вилами корм. Когда он вышел, они поднялись и тут же спрятались, вновь услышав скрип двери.

Старый возница посмотрел вверх на чердак. У него были с собой деревянное ведерко, миска и поварешка.

– Разрази меня гром, если это не суп! – Сенред поспешно поднялся, натянул панталоны и поспешил вниз по лестнице. – А запах-то какой!

Кучер хотел было расспросить их, откуда и куда они направляются, но Тьерри сунул ему в ладонь медяков, наполнил большую миску и отнес ее Лвид. Сенред забрал в свой угол ведерко и поварешку. Они услышали, как старик вышел и закрыл за собой дверь.

Сенред сел, вручил Констанс поварешку и поднял для нее ведерко. Это был густой, наваристый ячменный суп с репой, покрытый сверху толстым слоем бараньего жира. Констанс принялась за еду, блаженно причмокивая. К тому же суп был горячий, от него так и валил ароматный пар.

Сенред сидел, наблюдая за ней. Через минуту она удовлетворенно вздохнула и вытерла рот тыльной стороной руки.

– Даже и не говорите мне о небесных радостях.

– Стало быть, суп хорош?

– Нет, он просто чудесен.

Она взяла поварешку, сунула ее в суп и вытащила оттуда полную до краев.

Когда он хотел взять поварешку, Констанс убрала ее.

Их глаза встретились. Долгое время они молча глядели друг на друга. Затем она поднесла поварешку к его рту. Он проглотил ее содержимое, взял поварешку и начал есть. Через раз он угощал ее, и так продолжалось до тех пор, пока ведерко не опустело.

Констанс откинулась на сено и закинула руки за голову. Это было настоящим чудом – не чувствовать себя насквозь промокшей и замерзшей, ощущая в то же время, как суп приятно согревает желудок. Никогда в жизни ей не было так хорошо. Тяжелые струи дождя барабанили о соломенную крышу, навевая сон. За дверью, ведущей на чердак, стало почти темно. Она чувствовала себя гораздо лучше. Тем более что ей удалось поспать ночью, когда он нес ее на себе.

Сенред взял в руки сапожки, пошитые Лвид из монашеской рясы. Он перебирал пальцами сырую грубоватую ткань, которую монахини носят летом и зимой. На его лице застыло странно-задумчивое выражение, но она не могла догадаться, о чем он размышляет. Одну за другой он вытаскивал из мокрой ткани соломинки и складывал их в кучку. А дождь все стучал и стучал по крыше. Не поднимая глаз, Сенред тихо заговорил:

– Это я отвез ее в ту последнюю ночь в Аржантей в монашеской рясе. Это было для меня настоящим проклятием. Если бы не я, Абеляру не удалось бы погубить ее.

Опустив руки, Констанс посмотрела на него, не уверенная, что слова Сенреда обращены к ней.

Он продолжал перебирать черную ткань.

А затем тем же голосом сказал:

– Я был их посыльным. Когда она хотела передать ему записку, я относил ее. Или отводил ее к нему по темным ночным парижским улицам. Я несколько лет проучился в парижских школах, был хорошо знаком с Пьером, поэтому Абеляр и доверял мне подобные поручения. И то последнее – отвести ее в аржантейский монастырь.

Он поднял свои странно просветленные глаза.

– Я любил ее. Да простит меня бог, я любил ее так безумно, что считал неоправданным доверие ко мне Абеляра. Потом, после долгих размышлений, я понял, что он, вероятно, знает о моей любви и использует ее в своих целях. И когда я увидел, как он с ней поступает, то готов был его убить и, может быть, даже убил бы, но ведь она любила только его, его одного, не замечала никого, кроме него, и, убей я его, она возненавидела бы меня.

В то утро, после того как его оскопили, я отвел ее к нему из Аржантея. Я стоял в коридоре на верхнем этаже, среди собравшейся толпы, держа ее в своих руках, ожидая, пока Абеляр позовет ее, но он так и не позвал. Мне не оставалось ничего иного, кроме как отвести ее обратно в монастырь в этой проклятой одежде, которая причинила ей столько горя.

Он отбросил сапожок в сторону.

– Ты не хочешь спросить меня, как тогда в Винчестере, отчего помутился мой рассудок?

Констанс приподнялась на локте. Его лицо выражало такую нестерпимую боль, что она смогла только выдавить:

– Я никогда не спрашивала тебя об этом…

– Что верно, то верно, не спрашивала. Просто сказала об этом как о чем-то само собой разумеющемся.

Сенред встал и скинул мокрые панталоны. Нагнувшись, он взял один из мешков и растер им ноги и живот. В полутьме чердака его стройное, узкобедрое тело казалось золотистым.

– Элоиза любила смех, веселье. – Его голос звучал резко. – Она уже тогда была знаменита – вся Франция слышала об ученом ангеле из Аржантея. Фулберт просто раздувался от гордости за нее, у него даже хватило глупости попросить великого Пьера Абеляра заняться ее обучением. Абеляр достиг тогда зенита своей славы, он был не только прославленным философом, но и магистром всех нотр-дамских школ. В упоении своими успехами он с презрением взирал на простых смертных. Он читал Овидия, «Науку любви», циничнейший латинский трактат, посвященный соблазнению девушек. Но ни одна из них до Элоизы не казалась ему заслуживающей его внимания.

Сенред еще раз растер ноги мешком.

– Пьер никогда не обладал бы ею, если бы не я, их добровольный посыльный. Я был его рабом, тогда как он был для меня непререкаемым авторитетом, предметом моего беспредельного обожания. И к тому же я был весь захвачен любовью к прелестной Элоизе. Как благородный человек, я переживал за них обоих, за их любовь. Увы, и за свою тоже.

Болезненные воспоминания исказили его красивое лицо. Он отбросил мешок, поднял попону и расстелил ее на сене.

– Это было еще до того, как великий Абеляр наградил ее ребенком и, переодетой в монашку, отослал из Парижа в Бретань, где она могла бы родить без особой огласки. Еще до того, как он заставил ее оставить ребенка и вернуться вместе с ним в Париж. Еще до того, как магистр Абеляр согласился жениться на ней, хотя бы и тайно. Это было еще до того, как бог Абеляр принес монашескую одежду и убедил ее облачиться в нее. А затем уговорил меня отвести ее в Аржантей. – Его голос зазвучал надтреснуто. – Иисусе, сколько раз я спрашивал себя: каким опасным дураком, идиотом может оказаться человек вроде меня.

Слова извергались из него бесконечным потоком – потоком боли и ненависти. Этот длинный, необыкновенно тяжелый день сломал какой-то барьер в его душе. Констанс не могла не видеть, не слышать, какой нестерпимой мукой он одержим. И просто не представляла себе, чем может ему помочь.

Она смотрела на него с состраданием. Его нагое тело было все напряжено, пальцы стиснуты в кулаки.

– И, пожалуй, самым большим безумием было то, что, по замыслу Пьера Абеляра, их венчание должно было быть тайным. Господь знает, что Фулберт был глубоко удручен этим его замыслом; не дай обещания, он был бы рад раззвонить об этом всему Парижу. Но я и то знал, почему Пьер настаивал на необходимости соблюдения тайны. Он просто не хотел, чтобы Нотр-Дам, чтобы весь Париж знали, что он, который проповедовал превосходство интеллекта над всем в мире, пал рабом обычных человеческих страстей. Рабом любви. Влюбился, как простой смертный, в милую, прелестную женщину. Он хотел по-прежнему оставаться незапятнанным проповедником церкви, излучать бессмертный свет разума. А имея жену и хнычущего младенца, он уже не мог претендовать на это.

Посмотрев на нее, он вдруг сказал:

– Ты слышала о его работе «Sic et non»?[8] – Она покачала головой, и он добавил: – Это была и есть величайшая его работа. Изучив Библию, Пьер изложил все имеющиеся в этой святой книге противоречия. С какой целью, ты спросишь? Чтобы мы воспринимали бога не только умом, но и сердцем, полностью сознавая все ошибочное и непостижимое в его учении.

Сенред сел возле нее.

– Почему у тебя такой кислый вид, Констанс? Неужели философия нагоняет на тебя тоску?

Она сказала сдавленным голосом:

– Я не слишком хорошо образованна. Никогда не изучала латынь.

– Я знаю. – Он помолчал немного, словно раздумывая, стоит ли продолжать. – Почему я рассказываю тебе обо всем этом? На все эти размышления меня навела монашеская одежда. Даже сейчас я не могу вспоминать об этом, не вызывая на свет демонов, обитающих в моей душе…

Констанс закусила губу:

– Я слышала почти всю эту трагическую историю. Можешь мне ничего не рассказывать. Моя тетя, приоресса…

Не слушая ее, Сенред продолжал:

– Я умолял ее уехать со мной. Обещал, что не погублю ни ее, ни ребенка, как это сделал бы Абеляр, останься она с ним. Я сказал, что люблю ее, обожаю ее, мечтаю прожить с ней остаток своих дней, оберегая ее от всех возможных напастей. Но она только обозлилась на меня. Ее богом был Абеляр. А он, да провалиться ему в преисподнюю, считал себя пупом мироздания. Даже когда они пришли оскопить его, он не мог отрешиться от своего непомерного честолюбия.

Констанс накрыла ладонью его руку. В другом углу чердака Тьерри и Лвид совсем притихли, видимо, прислушивались к их разговору.

– Успокойся. Все это прошлое, безвозвратное прошлое.

– Прошлое? – Он взглянул на нее пылающим взглядом. – Но ведь именно это по-прежнему отделяет его от нее. Он любит ее, великий Пьер, да, любит, но обращается с ней как с полнейшим ничтожеством.

Констанс с тревогой вгляделась в его лицо. Прежняя мрачная угрюмость исчезла с него. Но теперь перед ней был настоящий безумец с дикими глазами.

– Абеляр читал Овидия, чтобы соблазнить ее, – хрипло произнес он. – И когда Фулберт привел хирурга, чтобы, как он считал, справедливо наказать Пьера за отречение от жены, тот наверняка вспомнил о своем великом божестве Ориджене, готовом пожертвовать грешной плотью ради святой чистоты мысли. И Пьер Абеляр понял, что может еще быть знаменитым.

Констанс усадила его рядом с собой.

– Со всем этим покончено, – шепнула она. – Ты только понапрасну себя мучаешь.

– Ты не понимаешь. – Он никак не мог прийти в себя. – Ориджен был известным церковным ученым четвертого столетия. Он оскопил себя, чтобы никакие мысли о женщинах не отвлекали его от проповедей.

Она не смогла скрыть изумления.

– Я хорошо понимаю ход мыслей Абеляра, – яростно сказал он. – Он рассчитывал избавиться от Элоизы и от унизительных для него плотских соблазнов. Он был достаточно силен, чтобы справиться с Тибо, хирургом и Фулбертом, но предпочел этого не делать.

Сенред весь дрожал. Констанс обняла его за плечи и привлекла к себе. Он повиновался, как человек, погруженный в кошмарный сон.

– Он губит все вокруг себя, – приглушенным голосом проговорил Сенред. – Очень скоро он понял, что, допустив оскопление, совершил величайшую ошибку. Пьер Абеляр возродился не как великий проповедник церкви, новый Ориджен, но как кастрат, изувеченный и опозоренный.

– Сенред…

– Но, как всегда, Пьеру везло. Весь Париж в жалости и гневе восстал на его защиту, сделав его своим героем. По крайней мере, на какое-то время. Однако многие, как и я, ненавидят его. И тогда наш раненый герой обратился против той, кто его любит, и заставил ее переносить те же страдания, что терпит он сам. Он принудил Элоизу уйти в монастырь.

Нагнувшись, он прижался лицом к ее рукам.

– О царь небесный, как я умолял ее, но она даже не хотела меня слушать. Я не мог удержать ее от погребения заживо. Она не хотела стать монахиней, хотела жить своей жизнью, со своим ребенком и мужем…

Сенред поднял голову, всматриваясь в царившую на чердаке полутьму.

– Я отправился в монастырь Сен-Дени, чтобы убить его, долго с кинжалом в руке ожидал у ворот, когда он появится, но так и не смог поднять на него руку. Я пощадил его ради нее.

Затем я уехал из Франции. Но перед этим я стоял в аржантейской часовне и наблюдал, как Элоиза, а вслед за ней и Абеляр принимают монашеский обет. Делалось это по его настоянию. Таким вот безжалостным обращением он и разбил сердце моей возлюбленной.

Стало уже совсем темно, и Констанс едва различала его лицо. Она вновь обняла его за плечи. Хотела приласкать, утешить, но не знала как. Он был прав: его поступками все еще руководили демоны. Одержимый своими дикими чувствами и жестокой иронией, он всячески старался отгородиться от мира. Она порывалась спросить его: «Ты все еще любишь ее?» – и про себя вновь и вновь добавляла: «Как я люблю тебя».

Но к чему задавать вопрос, если заранее знаешь ответ?

– Я сошел с ума, – сказал он глухо, уткнувшись в ее плечо. – Хотел уничтожить весь мир и все, что в нем есть. Хотел сеять гибель и несчастья, как Абеляр.

Она погладила его мокрые волосы.

– Ну хватит об этом…

– Боже, они говорят, что временами в меня вселяется демон, и я ничего не могу с этим поделать.

Да, она сама видела, в каком дьявольском смятении иногда он пребывает. Констанс уложила его на сено.

Он взглянул на нее:

– Что ты делаешь?

– Я хочу любить тебя, – шепнула Констанс. – Любовь еще живет в тебе. Я это знаю…

Она наклонилась над ним и стала медленно целовать его губы, обводя вокруг них языком. Она почувствовала, как он напрягся.

– Констанс. – Он уклонился от очередного поцелуя. – Я знаю, что был несправедлив к тебе. Я…

Он вытянулся и застонал, когда ее рука погладила его живот, затем сползла вниз к выпуклости, поросшей мягкими волосами. Нащупала и обвила пальцами его упругое естество.

– Констанс, я не хочу прикасаться к тебе. – С его губ сорвался глухой стон. – Умоляю тебя, оставь меня в покое.

Она стала нежно целовать его скулы, шею, грудь. Лизала его гладкую влажную кожу, шепча ласковые слова. От его тела шел легкий запах мускуса. Когда ее губы спустились к бледным завиткам вокруг его мужской плоти, дыхание Сенреда стало резким и прерывистым.

В свое время он поддразнивал ее тем, что у нее было много мужей, и говорил, что каждый из них, вероятно, учил ее, как лучше всего угождать мужчинам. В какой-то степени это было верно. И Констанс воспользовалась всем своим приобретенным умением, чтобы доказать ему, что любовь еще продолжает существовать в этом жестоком мире.

Целуя его легко и нежно, она спускалась все ниже и ниже, обласкала его бедра, а затем вернулась к его воинственно восставшему, напрягшемуся естеству.

Его руки бродили по ее плечам, по волосам. Он весь изгибался под нею, бормоча что-то нечленораздельное, теряя последние остатки самообладания.

Констанс сбросила с себя тунику, скинула грубые башмаки. Затем легла на него и осторожно, помня, как непомерно велико его мужское достоинство, приняла его в себя и стала ритмично двигаться. Но он вдруг схватил ее за руки и весь подался вверх, заставив ее вскрикнуть от пронзившего все ее существо наслаждения.

– Черт побери, Констанс, – задыхаясь, выдавил он. – Почему я так нуждаюсь в тебе? Почему так неистово тебя хочу?

Он двигался навстречу ей, его руки ласкали ее груди. Вся пылая от страсти, она знала лишь одно, что безумно хочет его. Хочет, чтобы он обрел в ее любви столь необходимое ему утешение.

Когда она попыталась выразить это словами, он закрыл глаза.

Чуть погодя Сенред поднял ее, поставил на колени и повторил все сначала, но уже в этой позе. Потом положил на спину и заставил высоко поднять ноги, чтобы как можно глубже проникнуть в нее. Она знала, что он уже много раз достиг пика и все же продолжал, не останавливаясь.

На неистовство его страсти, извиваясь всем своим гибким телом, оставляя на его плечах и руках следы своих зубов, она отвечала не менее неистовой ответной страстью. Наконец с громким криком облегчения, весь в поту, он упал на нее. Крепко обняв его шею, неимоверно усталая, вся переполненная любовью, Констанс могла только рыдать, не в силах произнести ни слова.

После долгого, как ей показалось, молчания он прошептал ей на ухо:

– Ах, моя дорогая, как я скучаю по твоим длинным волосам.

Почувствовав, что она напряглась, он тихо рассмеялся.

24

Когда они покидали конюшню, у ворот их встретил конюх с узелком, который он передал Констанс.

– Погода не слишком-то хорошая для путешествия, – сказал он. – Постепенно холодает, и к вечеру можно ждать гололедицы, поэтому будьте осторожны. Говорят, что молодая леди Морле тоже путешествует и ее повсюду разыскивают враги. У нас тут много людей, которые были бы счастливы ей помочь.

Они остановились и встревоженно посмотрели на него.

– А ты узнал бы ее, если бы увидел? – стараясь не выдать себя, с безразличным видом спросил Тьерри.

Конюх ухмыльнулся, показывая свои щербатые зубы.

– Однажды я видел ее на пути в Лондон. Ее сопровождают сто рыцарей, слуги и большой обоз. Она очень хороша собой и очень добра, добрей не бывает. Никогда не отказывает в помощи бедным и нуждающимся. – Он кивнул. – Некоторые даже молятся ей, как святой.

Тьерри изумленно заморгал:

– Молятся ей?

Старик перевел свой проницательный взгляд на Лвид.

– Старые обычаи очень живучи. К тому же в наши дни не скажешь, кто христианин, а кто нет. А есть и такие, – добавил он с многозначительной усмешкой, – которые умудряются придерживаться и старой и новой веры. Они разводят костры в День Всех Святых и летом в праздник Белтейн,[9] и все видят, что старые боги еще живы. Так же они празднуют и Рождество. Когда молодые девушки гадают по миске воды, кто станет чьим мужем, это, ей-богу, не по-христиански. Честно вам признаюсь, если кто-нибудь скажет мне, что леди Морле – девушка-ива и что они молятся, чтобы она осуществила их желания, я ни словом не возражу. И моя жена Гундри тоже ничего не возразит.

– Святой Иисусе. – Тьерри оглянулся, ища глазами Сенреда, но его высокий друг уже шагал по дороге. – Я должен идти, – торопливо сказал он. – Послушай, пожалуйста, держи язык за зубами. Ради бедных путешественников.

– Не беспокойся, буду нем как рыба, – сказал кучер. – Сегодня спозаранок, только-только запел петух, я сказал моей жене Гундри…

В этот момент мимо него прошла Лвид. Посмотрела в лицо старику и улыбнулась своей странной улыбкой. Старик вздрогнул и сразу закрыл рот.

Старый кучер был прав, погода менялась, сильно похолодало. Вчерашние лужи затвердели прочным льдом. На этот раз Констанс, хотя и не очень быстро, шла пешком.

– Что он дал вам? – полюбопытствовала Лвид.

– Еду. – Констанс поднесла узелок к носу и обнюхала его. – Судя по запаху, овсяные лепешки. Кажется, еще репа. И, по-моему, о Пресвятая Дева, сыр. Запах сыра не спутаешь ни с каким другим.

Валлийка пристально на нее поглядела.

Сенред шел шагах в десяти впереди, Тьерри был сзади.

– Вы ведь видели меня в замке Морле, – хрипло сказала Лвид. – Скажите, вы помните меня?

Констанс быстро глянула в ее сторону.

– Да, ты та самая валлийская колдунья, которую ирландские отцы попросили отвезти для суда в Баксборо, они хотели, чтобы ты была подальше от епископа Честерского.

Лвид кивнула и продолжала идти рядом.

– Скажите, вы несчастливы, миледи?

Констанс едва не споткнулась. Лвид и молодой школяр всю ночь провели на чердаке, конечно, они хорошо слышали все происходившее. Она посмотрела вперед, на Сенреда, который размашисто вышагивал по промерзлой дороге.

«Как могу я быть несчастлива, – подумала Констанс, – когда почти всю ночь лежала в объятиях единственного человека, к которому стремится мое сердце».

В глубине души она знала, что не имела никакого права на эту поразительную, необыкновенно счастливую, полную обжигающей страсти ночь, буквально украденную ею у судьбы.

Она аристократка, уже несколько раз побывавшая замужем, а он бродячий менестрель. Это было единственное время, дарованное им для счастья, время, которое уже никогда не повторится. Будет просто чудом, если они смогут живыми и невредимыми добраться до замка Морле. Но даже и там им будет угрожать опасность.

«Ну как я могу назвать себя несчастливой? – подумала она. – Клянусь Крестом, никогда в жизни я не была так безумно счастлива».

– Миледи, наверное, странно чувствует себя с коротко стриженными волосами и в поношенной мальчишеской одежде, – сказала Лвид.

– Что поделаешь, такое уж опасное время, – серьезным тоном ответила Констанс. – И я всей душой благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. И, конечно, не стану жаловаться на короткую стрижку или грубую тунику.

Валлийка тщательно обдумала ее слова.

– Люди правильно делают, что обращаются к вам с просьбами в своих молитвах, – наконец сказала она и показала свой сжатый кулачок. – Когда я разожму пальцы, вы должны взять камешек.

– Камешек? – Констанс переложила узелок в другую руку. – Ты хочешь мне погадать? – спросила она, глядя в лицо валлийке. – Но я не очень-то верю в гадание.

Но когда Лвид раскрыла пальцы, она восхищенно воскликнула:

– Какие чудесные камешки! Откуда они у тебя? – Женщины остановились посреди дороги, чтобы Констанс могла хорошенько рассмотреть камешки. – Могу я их взять?

Лвид покачала головой.

– Только один, девушка-ива. Только один.

Констанс выбрала округлый, с белыми прожилками голыш.

– Вот этот, – сказала она, вертя его в пальцах. – Он что-либо означает?

Глубоко вздохнув, Лвид продекламировала:

Сердце твое не достигнет того, к чему так стремится.
Сердце твое не получит того, чем так дорожит.
То, чего опасаешься ты, разобьет твое сердце.
Но счастье, которое сердце твое потеряло, еще возвратится.

– Стало быть, такова будет моя судьба. – Констанс положила голыш обратно на ладонь валлийки. – А я хотела выбрать красный камешек.

Лвид поспешно убрала руку.

– Только не красный.

Что-то бормоча, она запрятала камешки в карман плаща и повернулась к Тьерри.

– Только не красный. Красный не для вас.

Констанс пожала плечами и пошла следом за ней.


…Посыпал снег, ветер утих. С серого неба, кружась, падали большие бабочки-снежинки, устилая поля и оголенные зимние деревья. Мимо, окинув их внимательными взглядами, проскакала группа торговцев. Поравнявшись с запряженной ослом телегой, они спросили у возницы, далеко ли до следующего селения. Он ответил, что еще несколько миль.

Обеспокоенный тем, что с обеих сторон дороги простираются открытые поля, Сенред повернул к лесу. Едва они отошли от дороги, послышался стук копыт. Прислушавшись, Сенред жестом велел им бежать. И они побежали, взрывая рыхлый, только что выпавший снег. Запыхавшись, они спрятались в канаве около леса.

По дороге проехала длинная колонна рыцарей в черных и красных туниках поверх доспехов. На пиках у них висели флажки с геральдическими цветами Клеров.

Затаившись, они наблюдали за колонной.

– Куда они едут? – шепотом спросил Тьерри.

Сенред искоса взглянул на него.

– Если не ошибаюсь, они едут через Рэксхем в замок Морле. По моим прикидкам, их больше сотни. – Помолчав, он добавил: – Если бы я был Робертом Фицджилбертом, я послал бы этого несклифского ублюдка занять поместье графини в Баксборо, а сам бы укрепил Морле своим гарнизоном.

Подумав, что Жюльен может и впрямь захватить Баксборо, Констанс побледнела.

– Мои девочки.

Он даже не посмотрел на нее.

– Радуйся, что они девочки. Будь они мальчиками, их, вероятно, уже обезглавили бы.

Констанс тихо застонала, и Лвид положила свою ладонь на ее руку. После того как хвост колонны скрылся вдали, они встали и углубились в лес.

В эту ночь все спали в лесных зарослях. Они поужинали хлебом, сыром и репой, которые им дал с собой кучер, и голода, во всяком случае, не чувствовали, но холод пронимал их до костей. Сенред и Тьерри выкопали в снегу под огромным дубом нечто вроде норы, и Констанс и Лвид спали между ними, прикрываясь всем, что у них было.

Констанс спала, положив голову на грудь Сенреду. Ей было достаточно тепло, только ноги замерзли. Утром им нечем было завтракать, они пожевали снега и отправились в путь под все еще падающими белыми хлопьями.


Это было путешествие, надолго запомнившееся Констанс. Им редко удавалось разжиться едой в селениях. Лвид иногда подкармливала их съедобной корой деревьев, они выкапывали какие-то коренья в речушках, бурлящих под тонкой коркой льда.

Тьерри отправился искать еще какую-нибудь сердобольную вдовушку и вместо нее привел с собой пару собак. Но все-таки ему удалось стащить ломоть хлеба.

Затем они сбились с пути и долго разыскивали дорогу в снежном буране. Сенред снова нес Констанс на спине.

– Мы все погибнем, – сказала она ему на ухо. Многие погибали на дорогах в такие вот бушующие метели, и все это знали.

Он ничего не ответил. Она смутно удивлялась, откуда у него берутся силы нести ее, хотя теперь он отдыхал все чаще и чаще. Чтобы у него не замерзли уши, он обмотал голову куском мешковины. Его волосы и отросшая борода были все в белом инее.

Когда он опустил ее, чтобы передохнуть у придорожного каменного креста, она подумала, что у него вид косматого снежного великана из детских сказок. Она притронулась обмотанной мешковиной рукой к его лицу и даже сквозь грубую ткань почувствовала, какая холодная у него кожа.

– Сенред, – замерзшими губами шепнула Констанс, – помни, что я тебя люблю.

Из ее глаз выкатилось несколько слезинок. Он так и не ответил ей, кому принадлежит его сердце.

И даже не подал вида, что расслышал ее слова.

Они снова отправились в путь, сквозь слепящую белизну; дорога была совершенно пустынна; кроме них, никто не решался путешествовать в такую непогоду. Каждый из них берег свои силы, почти никто не произносил ни слова. Наконец Тьерри, обогнав Лвид, прокаркал:

– Скажи, колдунья, здесь ли найдем мы свою смерть?

Лвид покачала головой. Она была вся замотана в тряпье, поэтому трудно было определить, означает ее ответ «да» иди «нет».

Серой пасмурью опускалась ночь. Тихонько поколачивая пятками в бока Сенреда, Констанс пыталась убедить его спустить ее наземь. Но он только нагнул голову и упрямо продолжал шагать вперед.

Наткнувшись на изгородь, они поняли, что опять отклонились в сторону от дороги. Констанс не могла сдержать горестного стона.

Сплошную белую пелену вдруг прорезал чей-то голос. Сенред споткнулся от неожиданности. Какая-то тень смутно замаячила в снежном завихрении.

– Кто вы? – прокричал голос.

Тьерри пробормотал в ответ что-то невнятное. Чье-то бородатое лицо под широкополой шляпой уставилось на Констанс.

– Это какой-то паренек, – сказал человек в шляпе. – Мы ищем группу людей, идущую на север от Бейсингстока.

Констанс стала барахтаться, пытаясь спуститься на землю.

– А кто вы такие, черт побери? – грубо спросил Сенред.

– Никакой это не паренек. – На Констанс уставилось другое лицо. – Графиня, я грум сэра Уиндболда Маллона. И у нас с собой две его лошади.

Сенред нагнулся, чтобы она могла спуститься. Она так закоченела, что едва не упала. Но крепкие руки тут же подхватили ее.

Тот же голос сказал:

– Вы не знаете нас, но вы помогли нашему брату Дюрану Иворсону из Бэддерли-Фелл, который без вашей помощи не смог бы прокормить в этом году своих дочерей.

Тепло одетые мужчины стояли, пристально глядя на нее.

– Я ничего не знаю об этом, – неуверенно проронила Констанс.

Другой голос сказал:

– Миледи, вы заплатили серебром за то, чтобы ваша тетя приняла дочерей Дюрана в монастырь Святой Хильды.

Сенред и Тьерри, повернувшись, посмотрели на нее.

– Мы привели с собой лошадей, чтобы отвезти вас в деревню, – сказал первый голос. – Мы с большим трудом разыскали вас в этом снежном буране. Дважды побывали на дороге и уже возвращались обратно, когда Вулф заметил вас у изгороди.

– Лошади? – Тьерри направился к большим смутным силуэтам. – Да будет благословен святой Георгий, это и в самом деле настоящие лошади. Он сказал, что он грум лорда, стало быть, лошади принадлежат лорду.

Констанс не помнила, устраивала ли каких-нибудь девушек в монастырь Святой Хильды, но это было вполне возможно. Она покачнулась, когда весь облепленный снегом Сенред взял ее за плечо.

– Поблагодари их, – прошептал он ей на ухо. Его лицо онемело от холода, губы едва шевелились, но в его голосе звучали такие знакомые дьявольски озорные нотки. – Или клянусь титьками Пресвятой Матери, они начнут сейчас молиться тебе.

25

– Говорю вам, до самой Пасхи у нас не будет возможности выступать. И в этом феврале, и в марте погода может быть самая неустойчивая.

Владелец актерской труппы, чьи фургоны стояли около рэксхемской гостиницы, отошел в сторону, пропуская местного лорда и группу охотников на лошадях. Молодой человек, вассал графа Харфорда, и его друзья, звонко трубя в рожки, проехали рысью по двору гостиницы. За ними последовали псари с десятками тявкающих и рвущихся с поводков собак.

Сезон охоты на оленей уже закончился, вассал графа и его друзья отправлялись охотиться на вепрей, прежде всего на того вепря, который неделю назад напал на женщин, собиравших валежник в приграничных лесах. Вилланы описывали его как огромное голодное чудовище. Впрочем, в это время года, на исходе зимы, перед весной, голод обуревал не только зверей, но и многих людей.

Когда охотники проезжали мимо, хозяин труппы почтительно снял шляпу и вновь повернулся к Сенреду.

– Сейчас лучше всего, – начал он, – идут фарсы. В эти суровые, холодные времена зрителям хочется посмеяться, хочется забыть обо всех своих неурядицах. Что до школяров, – он посмотрел на Тьерри с легким пренебрежением, – то я никогда не поручал им никаких ролей в своем театре. Разве что он умеет декламировать какие-нибудь выразительные отрывки. Сельчанам это нравится. А, как вы знаете, платят они столько же, сколько и знатные господа.

Он перевел взгляд на Сенреда:

– Жонглер у меня в театре свой, сын моей сестры, племянник. Вряд ли я могу как-то отделаться от него. Но мне всегда нужен красивый юноша на женские роли. Насколько я вижу, такой у вас есть.

Хозяин труппы взял Констанс за руку.

– Скажи, парень, ты можешь играть милых девушек? Послушай, – сказал он, пристально глядя на Сенреда. – С твоего согласия, я могу взять его на постоянные роли.

Констанс едва успела открыть рот, как ручища Сенреда легла на руку толстяка и отвела ее в сторону.

– Нет, тебе придется взять всех нас, – тихо сказал он, – включая и валлийку.

Хозяин труппы, хмурясь, шагнул назад.

– Так вот как обстоит дело? – Он так и не мог отвести глаз от Констанс. – Верно говорят в народе: «У всякого свой вкус». Конечно, он хорош собой, ничего не скажешь, хотя я бы не стал делать из-за него глупости. А вон та женщина, – он поглядел на Лвид каким-то странным взглядом, – она-то что умеет делать, это чертово отродье?

– Она умеет гадать, – ответил Сенред с непроницаемым лицом. – Гадалки очень популярны среди деревенских кумушек. Все, что она наберет, мы разделим пополам.

Констанс нагнула голову, чтобы скрыть улыбку. Сенред, как говорится, может «обдурить и лондонскую шлюху». Выражение на лице Лвид было препотешное. Она явно не ожидала, что ей придется путешествовать с бродячими актерами да еще и гадать на камешках.

Констанс наблюдала, как, сдержанно жестикулируя, Сенред убедительно, красноречиво ведет разговор с хозяином труппы. Чисто выбритый, аккуратно подстриженный, в голубом шерстяном жакете, черных панталонах и модных сапогах, Сенред производил сильное впечатление. Из гостиницы то и дело выглядывали служанки и поварихи, только чтобы поглазеть на него. Тьерри был одет, как обычно одеваются школяры, и перепоясан красным кушаком. Только одна Лвид осталась в потрепанном черном плаще, хотя и надела под него новое платье.

Нарядно одета была и сама Констанс. На ней был короткий жакет, панталоны, плотный плащ и шапочка с длинным петушиным пером. Мужская одежда необычайно шла ей, она уже успела к ней привыкнуть и чувствовала себя вполне естественно.

Был уже канун дня святой Агаты. Они провели в пути четыре недели, когда начался снежный буран. Если бы ткачи из Шрусбери не подарили им одежду, они выглядели бы сейчас последними оборванцами.

После того как грумы сэра Уиндболда Маллона отвели их к границам владений графа Харфорда, путники встретили двух женщин и мужчину, ехавших на запряженной мулом телеге. Оказалось, что ткачи из Морле обратились к своим братьям из Шрусбери с просьбой поискать графиню Морле в окрестностях и помочь ей чем можно.

В первом же доме, куда они постучались, сразу же узнали Констанс и долго удивлялись ее одежде, коротко стриженным волосам да и голодному, оборванному виду всей группы.

Констанс еще раз поведали историю о сэре Эверарде и девушке Эмме. Так она впервые услышала ее имя. Констанс до сих пор удивляло все случившееся: как Эверард отправился в Морле с коровой, нашел там себе девушку, переспал с ней и на обратном пути подвергся нападению. Предводитель ее рыцарей был всегда таким суровым человеком, с такой преданностью служил ей. Она просто не могла себе представить его возлюбленным какой-то простолюдинки. Из слов женщин она поняла, что молодая ткачиха Эмма оказалась на редкость преданной возлюбленной. Когда Констанс узнала об этом, ревность невольно кольнула ее в сердце.

Ей сообщили, что Эверард поправляется медленно, потому что у него переломаны кости. Рыцарь просил заверить ее в своей преданности и передать, что он молится за ее благополучие.

В добавление к словам женщины передали деньги, собранные среди ткачей Морле, лично от кузнеца и других горожан. Эти деньги пришлись как нельзя кстати.

Сенред и Тьерри восприняли неожиданные подношения как дары свыше. И все они, включая язвительного Сенреда, знали, что, если бы на помощь им не подоспели грумы сэра Уиндболда, они вполне могли погибнуть во время снежной бури.

Ткачи из Морле просили передать ей, что, хотя Клеры ввели в замок свой гарнизон, все ей верны и умоляют как можно быстрее возвратиться и вернуть себе все, принадлежащее ей по праву.

Именно это им и предстоит, думала Констанс, наблюдая за Сенредом. После короткого пребывания у ткачей Шрусбери они продолжали путь на север. Ко дню святой великомученицы Агаты озимые уже зазеленели. Но после долгой зимы вилланы и их скот выглядели голодными и изможденными. Движение по раскисшей дороге было достаточно оживленное. Они встретились со множеством свободных людей – фрименов – и вилланов, направлявшихся на юг, чтобы вступить в армию короля Генриха, сражавшегося против своего племянника Роберта Клито во Франции.

Констанс вместе с Тьерри и Лвид терпеливо ждала, пока Сенред закончит переговоры и убедит толстого хозяина труппы взять их всех.

Все время, пока они путешествовали, она проводила ночи в его объятиях. Они занимались любовью в конюшнях, амбарах, в полях, а как-то раз, закопавшись в копну, где уже устроились на ночлег Тьерри и Лвид, которые могли хорошо слышать каждый их вздох, каждый стон.

Невзирая на все трудности и опасности, это были для них золотые дни. Ее возлюбленный проявлял себя нежным, пылким, чувственным, нетерпеливым, дерзким, порывистым, вспыльчивым и насмешливым. Вспоминая о некоторых их бурных ночах, она вся заливалась румянцем. И все же часто, когда он засыпал, утомленный, она так и порывалась крикнуть ему: «Забудь свою возлюбленную Элоизу! Люби меня!» Но она хорошо знала, что это было бы бесполезно и бессмысленно. Даже если бы Сенред и любил ее, а она знала, что он не любит, все равно он оставил бы ее. Ничего другого он никогда и не обещал.

Ко всему прочему, их совместное пребывание было чревато многими опасностями. От нее не ускользнуло, с каким выражением смотрели на них ткачи в Шрусбери. Наивно было бы предполагать, что ткачи не понимают, что происходит, и не будут высказывать вслух свои догадки и предположения. Достаточно было видеть их вместе – графиню Морле и высокого поразительно красивого певца и жонглера.

«Мы не можем быть вместе», – твердила себе Констанс. То же самое говорили ей лица всех окружающих, то же самое говорили глаза валлийской колдуньи.

Сердце твое не достигнет того, к чему так стремится.
Сердце твое не получит того, чем так дорожит.
То, чего опасаешься ты, разобьет твое сердце.
Но счастье, которое сердце твое потеряло, еще возвратится.

На этот раз слова ее пророчества представились Констанс более осмысленными, чем раньше, хотя в них и звучали отголоски языческих верований. И господь, и святые знают, как она страшится предстоящего расставания. Чувство, ею испытываемое, пожалуй, даже не страх, а ужас. Ее сердце разрывалось от боли.

– Сенред заканчивает торги, – прошептал ей на ухо Тьерри. – И, похоже, успешно. Труппа возьмет нас всех.

Повернувшись, он взглянул на ее лицо.

– Боже, что с вами?

Констанс неопределенно покачала головой.

Сенред подошел к ним с мешком и чем-то похожим на связку блестящей соломы.

– Пошли. – Сенред улыбался, но чувствовалось, что он зол. Он взял Констанс за руку. – Лучше отойдем подальше от этого шарлатана, прежде чем я его не придушил. Я обещал ему и эту проклятую луну, и звезды, если он отведет нас в Морле.

– В Морле? – Они обменялись взглядами, и Констанс поняла, что у него есть какой-то замысел. – Ты чего-то недоговариваешь?

– Тише.

Сенред отвел ее подальше от фургонов. Оставив Тьерри во дворе гостиницы, они пошли по дороге.

– Мы отправимся в Морле вместе с комедиантами. Только, пожалуйста, помалкивай.

Констанс попыталась высвободить руку из его пальцев.

– Пусти меня. Ты не можешь задумывать такие вещи, не посоветовавшись со мной. Я не возвращусь в свой замок, пока ты не объяснишь мне, что замышляешь. – В твой замок? – Он искоса поглядел на нее. – Да, но ведь Роберт Фицджилберт и этот ублюдок, который называет себя твоим братом, наверняка уже там. Сидя на отнятом у тебя добре, они надеются, что ты не посмеешь бросить им вызов. А тем временем Клеры придумают какой-нибудь способ, чтобы окрутить тебя с их племянничком.

При одной мысли о возможности такого исхода ей стало дурно.

– Погоди, я хочу поговорить с тобой.

Сенред не обратил на ее слова никакого внимания, словно не слышал. Ей пришлось пробежать несколько шагов, чтобы догнать его.

– Что это такое у тебя в руках? А что в мешке?

Он чуть не силой потащил ее по дороге. Но в следующий миг им пришлось отпрыгнуть в сторону, потому что мимо них промчалась еще одна группа охотников.

Констанс посмотрела им вслед.

– Прошлой зимой я тоже охотилась здесь, на землях графа Харфорда. – Она оставалась все той же Констанс Морле, но для скачущих мимо всадников она стала одной из многих безымянных, безликих женщин, каких много встречается на дороге.

Сенред дернул ее за руку.

– Для нас эти люди – никто.

Он перепрыгнул через каменную ограду и подождал, пока она сделает то же самое.

Земля здесь в этом году лежала под парами, покрытая шуршащим ковром сухой листвы. Каменная ограда защищала их от ветра, неяркое зимнее солнце, казалось, даже слегка пригревало.

– Ну-ка посмотрим. – Сенред приблизился к ней и надел на голову связку соломы. Затем отступил, посмотрел на нее и удовлетворенно кивнул: – Похоже, ты подойдешь.

– Теперь я понимаю, почему вилланов зовут соломенными головами.

Нахмурившись, Констанс попыталась снять соломенный парик.

– Послушай, – остановил ее Сенред. Его точеное лицо, высвеченное зимним солнцем, приняло сосредоточенное выражение. – Есть такой небольшой фарс, который называется «Джек и Маленький Джек». Его часто разыгрывают на сельских ярмарках.

Открыв мешок, он вытащил из него надутый вдвое больше обычного свиной пузырь и сунул его под мышку.

– Маленький Джек ходит обычно вот так.

Сенред отошел от нее и изобразил, как неуклюже, не сгибая коленей, забавно ходят некоторые деревенские увальни.

– Можешь повторить?

Подняв руки, Констанс притронулась к соломенному парику. Ей совсем не хотелось изображать Маленького Джека, в ее голове роились сотни вопросов. Но напряженно-серьезное выражение его лица остановило ее.

Она заколебалась:

– Я попробую.

Констанс пошла по траве, стараясь воспроизвести его походку. Это оказалось не так легко, как она думала.

Сощурившись, Сенред наблюдал за нею.

– Господи, да у тебя вроде бы есть актерский талант. Повтори это, только постарайся не крутить задницей.

Констанс изумленно вскинула на него глаза. Затем, надув щеки и глупо ухмыляясь, вернулась назад. Он отступил в преувеличенном замешательстве.

– Ах ты, дурень безмозглый, ты испортил мой свинарник!

И ударил ее свиным пузырем. От неожиданности она споткнулась и шлепнулась навзничь. В следующий же миг Сенред навалился на нее.

– Да я тебя убью! – вскипела Констанс, выплевывая попавшую ей в рот соломинку. Она еще сильнее обозлилась, когда почувствовала, что его большое тело сотрясается от хохота.

– Констанс, моя дорогая… – Он попробовал повернуть ее голову и поцеловать. – Ты была просто великолепна. Труппа направляется в замок Морле, – сказал он, не обращая внимания на ее сопротивление. – Там, с божьей помощью, мы будем играть с тобой Маленького Джека и фермера Джека, пока гарнизонные рыцари не закроют главные ворота Морле. Там-то мы схватим и рыцарей Фицджилберта, и самого красавчика, а заодно и твоего ублюдочного брата, который оказался такой свиньей.

Констанс перестала сопротивляться и подняла на него глаза. Он снял с нее соломенный парик и легонько поцеловал.

– Когда все верные тебе рыцари соберутся в зале, ты сбросишь с себя соломенный парик, вскочишь на главный стол, за которым сидят высокопоставленные гости, и откроешься всем собравшимся, и да поможет нам святой Георгий! Я сам не мог бы написать лучшей драмы, чем та, что будет разыграна в замке Морле. Мы исполним ее под звон мечей до триумфального конца. И тогда все, что дорого тебе, моя графиня, – сказал он с грустью и нежностью, глядя на нее, – снова станет твоим, как в былые времена.

Сенред отпустил ее руку, чтобы она поправила волосы и вытащила из них несколько колючих соломин.

– Моя отважная, прекрасная Констанс! – пробормотал он. – Свидетель – бог, ты моя душа, моя совесть, и, поверь, я отнюдь не шучу. Я видел, как сильно любят тебя твои люди. Молюсь, чтобы хоть кто-нибудь любил меня так, как они.

Какой-то миг она даже не смела дохнуть.

– Но ведь мне предстоит потерять тебя, – шепнула она, взглянув на него.

Его лицо переменилось.

– Нет, Констанс!

Она закинула руки ему на шею и притянула к себе.

– Я не хочу возвращаться… Я предпочла бы разделить с тобой твою бродячую жизнь. Не оставляй меня, – взмолилась она. – Я не хочу, чтобы ты покинул меня. Никогда в своей жизни я не была так счастлива, как с тобой.

Сенред криво усмехнулся:

– Ты хочешь снова жить той жизнью, которой мы жили по пути из Бейсингстока? Неужели ты говоришь серьезно, прелестная графиня? А что будет с твоими детьми?

Ее дети! О Пресвятая Мать, он же знает, что Констанс не может их покинуть.

Ее губы задрожали, она отвернулась.

– Не плачь, дорогая. – Сенред склонился к ней и нежно тронул губами ее заплаканные щеки. – Поверь, я ни за что не стану губить тебя, как хотел погубить однажды. И без того погублены уже многие. Я не могу дать тебе ничего, кроме нищеты и горя. Ты принадлежишь своим людям, своим детям, своим рыцарям, своим поместьям и этому проклятому замку. Надо быть полным глупцом и слепцом, чтобы не замечать этого.

– Нет! – простонала она.

– Да.

Его руки, проскользнув под одежду, ласкали ее груди, воспламеняя своими прикосновениями все тело.

– Милая моя, наши с тобой желания не имеют никакого значения. Ты никогда не сможешь быть подругой бродячего жонглера. Ты моя дивная госпожа Луна, гордая, добрая и поразительно смелая. И конечно, не заслуживаешь того, что с тобой сделали король Генрих и эти проклятые Клеры. Но ты сумела их покорить, как, – шепнул он ей на ухо, – покорила и меня.

Констанс обняла его, заливаясь слезами. Он не стал говорить того, что и так было ясно, это последний раз, когда они смогут быть вместе.

Он расстегнул ее жакет, задрал тунику.

– Я хочу видеть твои чудесные груди.

Его губы жадно прильнули к ее губам.

– Я хочу видеть тебя всю-всю.

В свете зимнего солнца ее тело сверкало ослепительной белизной. Она сняла с него панталоны и взяла в руки то, что доставляло ей такое наслаждение. Если сравнить его с оружием, то оно было в полной боевой готовности. Он снова застонал.

– Иди ко мне, любимая, – глухо шептал он. – Позволь мне вознести тебя в рай прямо отсюда, с зимнего поля.

Сенред поднес ее руку ко рту и поцеловал каждый палец в отдельности, а затем и всю ладонь, слегка касаясь ее языком.

– Я не могу перестать о тебе думать, Констанс. И я хочу помнить всю тебя, всю целиком, такой, какой ты снилась мне все эти недели.

Шепча ласковые слова, он целовал ее живот и бедра, а затем, когда она томно застонала, начал ласкать полные округлые груди, в конце концов обхватив губами ее розовые соски, которые, казалось, так и ждали этой ласки. Констанс вся извивалась и изгибалась под ним, стараясь прижаться к нему плотнее. Его рука скользнула вниз, к теплому пушистому островку между бедрами. Когда он проник пальцем внутрь, она глубоко вздохнула, затем громко и сладострастно застонала. Он продолжал ласкать ее, глядя на разрумянившееся лицо, на полузакрытые глаза.

– О боже! Как я тебя хочу, Констанс. Знала бы, как сладостно тебя любить, вот так, когда ты отдаешься мне вся целиком. Я все время мечтаю о тебе, все мои мысли заполнены тобой.

Он навис над ней, дрожа всем телом.

– Поласкай меня.

Когда она стала гладить его естество, которое наливалось и крепло, отзываясь на ее прикосновения, с его губ сорвался какой-то странный звук, что-то вроде громкого всхлипа.

Целуя ее влажные приоткрытые губы, Сенред тихо спросил:

– Ты все еще меня любишь?

Погрузившись взглядом в озерную синеву его глаз, она кивнула.

– Тогда скажи это, моя возлюбленная. Я хочу запомнить, как сильна твоя любовь.

Изгибаясь в любовном экстазе, Констанс всхлипывала от переизбытка охвативших ее чувств. Он все еще неподвижно нависал над ней, его лицо неузнаваемо изменилось от наслаждения и боли. Ее руки тем временем бродили по его телу, гладя рельефные мускулы его спины под рубашкой, упругие ягодицы, его предплечья, пока он тоже не начал двигаться, едва не насквозь пронизывая ее тело. Черная дымка подернула ее сознание. Она впилась зубами в мягкую плоть между его плечом и шеей и услышала, как он прерывисто застонал.

В яростном безумии, захватившем их обоих, она вновь и вновь слышала свое имя. Да еще стук своего и его сердца. Время, казалось, остановилось, мир распался. Они обрели друг друга, слились в единое целое, и все остальное не имело значения.

После того как ураган их страсти отбушевал, в полном изнеможении они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Сенред перекатился на бок, прикрыл рукой глаза. Постепенно дрожь, сотрясавшая их тела в момент любовного экстаза, унялась.

Протянув руку, Констанс положила ее ему на живот. Он быстро накрыл руку своей ладонью.

– Нам надо продумать план наших дальнейших действий, – сказал Сенред.

Приподнявшись на локте, она взглянула на него.

– Сенред.

Он убрал ее руку.

– Нет, даже и не говори об этом, – сказал он, уклоняясь от ее взгляда. – Я не могу дать тебе ничего, решительно ничего. И этого уже никак нельзя изменить.

Он сел и подтянул панталоны.

– Мы должны встретиться с этим проклятым гасконцем, которого ты так высоко ценишь. Стащить его с любовного ложа, чтобы он, тайком от Клеров, собрал всех своих рыцарей в замок Морле.

Сенред встал на колени и привел в порядок свою одежду.

– Кроме того, нам нужен какой-то человек, который распространил бы слух, что графиня Морле погибла во время снежной бури, свирепствовавшей после Рождества, и что ее тело только что было найдено в тающем сугробе. Я хотел послать с этой целью Тьерри, но боюсь, что валлийская ведьма непременно увяжется за ним. В последний раз Лвид видели в Морле закованной в цепи, и я не сомневаюсь, что ее тут же опознают.

Констанс села, в упор глядя на него.

«Я не могу дать тебе ничего, решительно ничего». Его слова по-прежнему звучали в ее ушах, причиняя невыносимую боль.

Констанс провела кончиками пальцев по припухшим и влажным от его поцелуев губам.

Повернувшись, он поглядел на нее.

– Ты слышала, что я сказал?

Она с трудом кивнула.

Сенред поднялся, взял мешок и убрал в него соломенный парик и свиной пузырь.

Стало быть, он собирается оставить ее. Это для нее как нож острый, но она ничего не может поделать. Все, что он сказал, совершенно верно. Она не может скитаться с ним по дорогам, ведь он бродячий певец, графиня Морле не подходит для роли уличной потаскухи, его подруги. И еще он хорошо понимает, что она не может покинуть своих детей.

Ей хотелось зарыдать во весь голос, но глаза ее оставались сухи, и ни единого звука не вырвалось из ее груди. Она почувствовала, что ее лицо словно одеревенело.

И вдруг что-то мелькнуло за его плечом. Услышав ее приглушенное восклицание, Сенред с быстротой молнии обернулся.

Над каменной оградой виднелись чья-то голова и плечи. Черные курчавые волосы, темные глаза. Очевидно, это был охотник, ибо он положил на ограду длинный охотничий лук.

– Миледи? – Он неуверенно смотрел на них. – Неужели это вы? Мне сказали в гостинице… – Не договорив, охотник уставился на Констанс широко открытыми глазами. – Да, это она! – вырвалось у него. – Клянусь мощами святого Давида, это не мальчик, а наша леди Морле.

Прежде чем они могли его остановить, он положил одну руку на ограду и перепрыгнул через нее.

– Все, как поется в песне: «Госпожа Луна, ах, как далека от нас она…»

– И давно ты тут наблюдаешь за нами? – грозно нахмурился Сенред.

Констанс взглянула на него, затем перевела взгляд на молодого мужчину.

– Вы же знаете меня, миледи, – сказал тот. – Вы разбирали в суде мое прошение о том, чтобы мне разрешили жениться на дочери кузнеца из Неверсби. Ведь это благодаря вам она стала моей женой, милой, любящей женой.

– О господи! – Сенред поднялся с мешком в руке, его рот подергивался. – Сколько же у тебя таких вот преданных людей, Констанс? Похоже, ты успела осчастливить весь мир.

Охотник метнул на него негодующий взгляд и упал на колени перед Констанс.

– Я Ральф, егерь. Мой господин – рептонский шериф.

Теперь она его вспомнила. Черные курчавые волосы, гордый, вовсе неподобающий виллану, взгляд.

– Леди, – продолжил Ральф, – я обязан вам и своей жизнью, и своим счастьем. У нас с женой родилась чудесная девочка. С вашего разрешения мы назвали бы ее благородным именем Констанс. – Он предостерегающе взглянул на Сенреда. – Умоляю вас, дайте мне какое-нибудь поручение. Любое, какое хотите, чтобы я, недостойный, мог хоть чуть-чуть отблагодарить вас за то счастье, которым вам обязан.

Констанс могла только молча смотреть на него.

Стоявший подле нее Сенред, откинув голову, расхохотался.

26

Снова посыпал снег.

– Неужели нам придется ждать на улице? – Констанс продрогла до костей, а ее соломенный парик стал похож на небольшой сугроб. Сенред обнял ее за талию и прижал к себе, чтобы хоть как-то согреть. Они уже довольно долго стояли во дворе замка, возле кухни, среди толпы комедиантов, которые должны были развлечь Жюльена, Фицджилбертов и их гостей.

Празднество было устроено грандиозное: отмечая свой триумф, Клеры пригласили пограничных союзников, северных и западных аристократов, которые не были с королем во Франции. Не только двор, но и земли, примыкающие к крепостным стенам снаружи, были заполнены большим количеством людей.

Неподалеку от лицедеев, греясь у костров, стояли рыцари Клеров. Констанс исподтишка оглянулась, зная, что Эверард должен находиться где-то в замке. Ткачи задумали ввести его в пиршественный зал, переодев вилланом, чтобы он мог возглавить верных ей рыцарей Морле.

– Потерпи, – тихо сказал ей Сенред. – На кухне нет свободного места. Такова уж судьба комедиантов, что им приходится стоять под снегом и дождем, молясь, чтобы их поскорее впустили в зал.

Милая девушка – мальчик с размалеванными щеками и тенью уже пробивающейся бороды держал небольшого дрожащего песика. Племянник антрепренера, жонглер, тренировался, подбрасывая в воздух по четыре или шесть серебряных шаров. Констанс прислонилась к теплому телу за спиной, которое вселяло в нее бодрость.

– Пошли нам бог удачу, – прошептала она, едва сдерживая нервное напряжение. Она даже подумать не могла о том, что произойдет, если их постигнет неудача.

Сенред крепко сжал ее в объятиях.

– Мы непременно одержим верх, – шепнул он и тихо продекламировал ей на ухо:

Малое дело, но честь не мала, если будет угодно
То благосклонным богам, и не тщетна мольба Аполлону.

И посмотрел на нее сверху вниз.

– Очень милые строки из Вергилиевых «Георгик», хотя и посвящены они пчелам.

Откинув голову, она улыбнулась ему.

– Так-то лучше. – Он улыбнулся в ответ. – Это обычная робость актера перед первым выступлением на публике. Подумай о том, что нам предстоит сделать. Мы репетировали это уже много раз. Все пройдет успешно.

«Да, все пройдет успешно», – сказала себе Констанс. В его устах эти слова звучали очень убедительно.

Она осмотрела двор. Здесь было множество рыцарей Морле; не будь на ней этого соломенного парика, многие из них наверняка узнали бы ее. Пеших воинов было совсем мало, зато двор был забит фургонами и боевыми конями. Время от времени она видела слуг, помощников бейлифа, оружейных мастеров, которые куда-то спешили по своим делам. У всех был похоронный вид.

– Они скорбят по тебе, – сказал Сенред.

Констанс испытывала какое-то странное чувство. Похоже, егерь Ральф очень искусно распространил по округе известие о ее гибели.

Из зала то и дело доносились громкие взрывы хохота. Выступал дрессированный медведь со своим хозяином, очевидно, они проделывали какие-то уморительные трюки.

Сильно волнуясь, Констанс до боли в пальцах стиснула ручку своего ведерка. Оно было с двойным дном и заполнено песком. Пресвятая Богородица, никогда в жизни не думала она, что будет выступать в дешевой комедии в своем собственном замке. В роли Маленького Джека она не должна была подавать никаких реплик, только помогать придурочному фермеру, которого играл Сенред, строить свинарник.

Кроме ведерка, Сенред должен был дать ей жердь. Свою репризу они отрабатывали много дней. Констанс должна была крутиться на месте с жердью на плечах, а Сенред очень ловко увертываться. Она все еще побаивалась задеть его.

Она глубоко вздохнула и как раз в этот момент увидела, что двор пересекает бейлиф с одним из своих помощников.

Констанс застыла на месте. Это был Кларемболд, ее бейлиф, и направлялся он прямо к кухонной двери, где стояли вереницей лицедеи. Сенред почувствовал ее волнение и крепко обнял.

– Держись, – прошептал он.

Бейлиф прошелся вдоль вереницы комедиантов, придирчиво оглядывая их. Констанс опустила голову, ее лицо скрылось под соломенным париком. Глядя вниз, она увидела, что башмаки бейлифа остановились прямо перед ними.

– Что это такое? Как можно? – резким тоном спросил Кларемболд. – Мы здесь не допустим ничего подобного.

Сенред мгновенно убрал руки с ее талии. Констанс едва не лишилась чувств от страха. Господь и святая Мария! Он подумал, что Сенред ласкает ее. Ведь они оба забыли, как она одета.

– Это мой племянник, – мгновенно нашелся Сенред. – Бедняжка совсем замерз.

– Неужели? – Рука бейлифа легла на ее плечо. – А ну-ка посмотрим, кто это такой.

Он откинул ее голову назад.

Констанс беспомощно уставилась на него. Она знала Кларемболда с самого детства. У нее не было ни малейшего сомнения, что он узнал ее. Опасность была смертельно велика. Однако блеснувшие в глазах старика искры тут же погасли. Он потрепал ее по плечу.

– Смотри, чтобы этот мужлан не распускал рук, понятно?

Она молча кивнула. Даже под угрозой смерти она не могла бы выдавить из себя ни слова.

Вперед выступил помощник бейлифа.

– Проходите, проходите, – повелительно замахал он руками. – Проходите на кухню.

Сенред подтолкнул ее. Они прошли мимо толпы поваров, жарко пылающих кухонных очагов.

– А ты знаешь, – шепнул ей на ухо Сенред, – в уме я держу целую тысячу посвященных тебе стихотворений. Какой я олух, что не прихватил с собой ни бумаги, ни пера!

От его неожиданного признания она даже споткнулась.

– Не останавливайся, – сказал Сенред. Положив руку ей на плечо, он направился к двери, ведущей в зал, где уже стояли в ожидании остальные члены труппы.

Хозяин труппы хлопнул в ладоши.

– Поторопитесь, поторопитесь. Ваша очередь сразу за медведем.

– Ты посвятил мне стихи? – Констанс взглянула на него широко открытыми глазами.

– Да. – Быстро нагнувшись, Сенред поцеловал ее в губы. Это был прощальный поцелуй – мимолетный и горький. – Не забывай обо мне, Констанс…

– Почему ты так говоришь?

Не ответив на ее вопрос, Сенред сунул ей жердь. Хозяин труппы крепко схватил ее за кисть и вывел в зал.

С ведерком в руке и дубовым шестом на плече Констанс вышла на подмостки. Когда Констанс споткнулась, дубовая жердь тут же потянула ее к земле, и она едва не упала. В зале зазвучал громкий смех.

Сенред закричал, что с таким безмозглым олухом и лентяем они никогда не закончат свою работу.

Констанс в смятении осмотрелась.

Пиршественный зал замка был набит до отказа. Со всех сторон она смутно различала устремленные на нее глаза зрителей. До нее доносился гул толпы, жаждущей, чтобы ее развлекали. Констанс находилась так близко от стола для высокопоставленных гостей, что могла бы швырнуть яблоком в Жюльена. Ее сводный брат сидел рядом с Робертом Фицджилбертом, и оба они смотрели прямо на нее.

Ей даже не верилось, что они не узнают ее, тем не менее это было именно так. Констанс все еще глазела на них, когда Сенред снова начал браниться. Она повернулась к нему, и жердь едва не шарахнула Сенреда по голове. Зал веселился вовсю. Сдвинув назад свою шапочку, Сенред, жестикулируя, принялся выговаривать ей за неловкость. Она ошеломленно смотрела на него, позабыв все, что они репетировали, а толпа просто выла от восторга.

Сенред тихо подсказал:

– Констанс, урони ведро.

Она была в растерянности, просто не знала, что делать, и его слова подоспели как раз вовремя. Констанс тут же выпустила ведро из рук, но он неуловимым движением успел подставить под него ногу. Ведерко брякнулось прямо на его ногу. Сенред громко завопил и заплясал на одной ноге, обеими руками схватившись за другую.

Констанс наблюдала за ним с внезапно возродившимся вниманием. Они не раз отрабатывали все это на репетициях.

«Смотри на меня, – наставлял он, – и повторяй то, что я делаю».

Вопя от притворной боли, потешая развеселившуюся публику, Сенред вертелся волчком на одном месте. Выбиваясь из-под красной шапочки, его золотистые волосы развевались по воздуху.

Констанс уже видела его в роли шута, когда он поддразнивал короля Генриха. Теперь она наблюдала за ним как зачарованная. Остановившись, Сенред хмуро уставился на веселящихся зрителей. Несколько мгновений, упершись руками в бока, он грозно взирал на них, затем показал им свой громадный кулак.

В ответ ему раздался новый взрыв смеха. Констанс выправила жердь на плечах. В то время как она могла лишь неловко исполнять второстепенную роль, подыгрывая своему партнеру, оказалось, что Сенред полностью владеет всей аудиторией. Он как будто излучал какую-то могучую энергию, способную подчинить себе зал. Это был золотоволосый повелитель Смеха, великолепный бог Озорства. У нее было странное впечатление, что он может выкинуть все, что угодно, абсолютно все, и это им понравится.

Сенред приблизился к ней.

– Глупый осел, ты разрушил мою свинарню! – завопил он и показал на пол. – Положи бревно сюда.

Констанс повернулась, чтобы посмотреть, куда он показывает. И, поворачиваясь, со всего размаху ударила его жердью по голове.

Удар получился настоящий. И от этого удара Сенред опрокинулся навзничь.

Отшвырнув жердь, она подбежала к нему и бросилась на колени.

– Сенред!

Его глаза были закрыты, он лежал без малейшего движения. Боже, что она натворила!

– О Святая Дева, спаси его!

Открыв один глаз, Сенред подмигнул. В ушах у них не смолкал вой собравшихся.

– Ступай к главному столу, – сказал он одними губами. – Я пойду за тобой.

Стоя на коленях, Констанс отупело смотрела на него. Она едва расслышала то, что он сказал.

– Констанс, иди, – настойчиво повторил он.

Констанс, все еще ошеломленная, поднялась. На самом деле он не ранен, это все притворство, сказала она себе. Однако сомнения все еще не покидали ее.

Она оглянулась. Аристократы, сидящие за столами, держась за бока, просто задыхались от смеха. Констанс нерешительно взглянула на подмостки. Нет, она должна сделать то, что он велел: от этого зависит слишком многое.

Ее рыцари наверняка уже дожидаются момента, чтобы напасть на приспешников Клеров, Роберта Фицджилберта и ее злосчастного сводного брата.

Прямо к Жюльену она и направилась. Сенред поднялся и последовал за ней, вращая дубовой жердью, как палицей, и угрожая ей ужасной местью, когда поймает. Краешком глаза Констанс видела высокого мужчину в белом плаще с повязкой на лице, который двигался ей навстречу.

Это был Эверард.

За ним следовал и констебль Лонспре, вооруженный и облаченный в доспехи.

Когда они встретились перед высоким столом, Эверард подхватил Констанс и поставил ее на стол. Она отбросила ногой подвернувшиеся тарелки и чашки.

Первым делом Констанс скинула с себя соломенный парик. Толпа все еще смеялась и вопила, считая, что представление продолжается.

Констанс постаралась прочнее утвердиться на столе и громким голосом закричала:

– Слушайте все! Я Констанс, графиня Морле!

Ее голос потонул в общем шуме. Управляющий Пьер де Жервиль вскочил со скамьи и бросился к ней, чтобы стащить со стола. Жюльен, все еще весело улыбаясь, смотрел на нее. Сидевший рядом с ним Роберт Фицджилберт, провозглашая тост, поднял кубок с вином.

Эверард с обнаженным мечом, прихрамывая, подошел к столу на возвышении. Тут же к нему присоединился и констебль. При виде грозного начальника рыцарей Морле толпа опомнилась и затихла.

– Клянусь распятым Христом, это привидение! – вскричал Роберт Фицджилберт и тут же лишился сознания.

Все, кто сидел за главным столом, поднялись и с криками и воплями стали, топоча, спускаться с подмостков. Рыцари Морле с грозным ревом вскочили со своих мест. Кто-то распахнул двери в задней части дома, и внутрь ворвалась толпа простолюдинов, вооруженных косами и мотыгами.

Констанс пристально смотрела на Жюльена. Откинувшись на скамье, он сидел, не двигаясь.

– Ну и что ты хочешь сделать со мной? – крикнул он. – Убить?

Убить его? Она вспомнила о кинжале, который подарил ей Сенред. Всей душой ненавидя Жюльена, хорошо помня его вероломство и измывательства над ней, это подлое стремление отобрать у нее поместье, она все же не находила в себе сил пустить в ход это оружие.

Констанс облизнула губы, не зная, что делать. Перед ней Эверард неловко, левой рукой, отбивался от одного из вражеских рыцарей. Двое его верных подчиненных кинулись ему на помощь.

Рыцари Клеров, забаррикадировавшись за козлами в центре зала, оказывали упорное сопротивление, раздавались крики, стоны, звон мечей и треск ломаемой мебели.

С бьющимся сердцем Констанс попыталась найти взглядом Сенреда.

Но его нигде не было видно.

Так перестань же себя

И меня причитаньями мучить,

Не по воле своей плыву в Италию я.

Вергилий, «Энеида»[10]

27

Баркас графа де Суйи, груженный продовольствием, медленно поднимался по извилистой Сене вдоль ее уже зеленеющих берегов, идя то под парусами, если был попутный ветер, то на веслах, если стоял полный штиль.

В Сен-Жерменском лесу в корму им подул устойчивый восточный ветер, и впервые за этот день они подняли паруса. Команда отдыхала, наблюдая за проплывающими мимо восточными краями нормандских владений английского короля Генриха.

Сенред, отрабатывавший свой проезд, сидя на веслах, снял с себя кожаную куртку, откинулся на спинку скамьи и наслаждался солнечным теплом.

Весна чувствовалась во Франции гораздо сильнее, чем в Англии. Судя по виду диких яблонь, растущих вдоль берегов, можно было ожидать, что через несколько дней они уже зацветут, а озимые взошли по колено.

Небольшой пузатый баркас медленно полз по реке, покачиваясь на потоках тающей воды, сбегающих со снежных гор. Курс его лежал на восток. От весенних ручьев река приобрела мутно-коричневый цвет. Такая вода была непригодна для питья. Каждое утро кок зачерпывал ее ведром и тут же с проклятьями выплескивал обратно. Команда пила воду, предусмотрительно запасенную еще в Руане.

Закрыв глаза, Сенред подставил лицо солнцу. Он знал, что они уже недалеко от Парижа. По обеим берегам чернели остатки домов, спаленных во время сражений предыдущим летом. Наступление тепла должно было принести с собой возобновление этих сражений.

Не так-то легко было в разгар военных действий подняться по Сене во владения французского короля. Проще всего это было сделать на борту суденышка, принадлежащего какому-нибудь важному вельможе и доставляющего для него провизию в Париж. Этим способом Сенред и воспользовался.

Но даже и для этого надо было обладать недюжинной силой, которая позволяла бы грести долгими часами и в случае надобности уходить от пиратов, промышлявших в верхнем течении Сены. Их груз представлял собой большую ценность. В Пон-де-Арш баркас загрузили мешками с зерном, которое в голодном Париже ценилось на вес золота, связанными курами, клетками с кроликами, а также свиньями: эти твари пахли особенно омерзительно, и, чтобы пощадить обоняние своего экипажа, капитан распорядился разместить их на корме.

Сенред невольно зевнул. Еще никогда в жизни ему не приходилось столько работать веслами. Руки, которые прежде больше были знакомы с пером, были покрыты затвердевшими мозолями.

Сенред вновь откинулся на спинку скамьи и размял затекшие плечи. Он был рад, что ему удалось получить место гребца на баркасе, плывущем вверх по Сене, тем более что, как всегда, в карманах у него было пусто.

Но, к сожалению, время тянулось удручающе медленно. Было ясно, что матроса из него никогда не получится. Это была в его глазах нуднейшая профессия, не требующая ума. Нужна была только тупая бычья сила для преодоления всех превратностей, которые сулит непогода. Его напарник, бородатый фламандец из Руана, вдруг сунул ему кусок черного хлеба.

– Поешь, пока мы отдыхаем, – сказал он. – Может быть, нам больше не удастся перекусить до самого Парижа.

Сенред покачал головой. С тех пор как он покинул Англию, у него не было аппетита, да и вообще никаких желаний, кроме одного-единственного – как можно скорее очутиться в Париже.

В тысячный раз повторял он себе, что совершает непростительную, более того, опасную глупость, возвращаясь туда, где все ему ненавистно. Для его приезда во Францию не было никакой другой причины, кроме желания увидеть Элоизу.

Она обладала над ним магнетической властью, привлекая его к себе из самых далеких уголков земли. Судя по тому, что он слышал, у него были все основания думать, что Элоиза нуждается в нем. Неужели они никогда не оставят ее в покое, эти церковные стервятники?

Сенред забылся и застонал вслух.

– Что, плечо болит? – спросил, повернувшись к нему, фламандец. – И немудрено. Ты зря сидишь на ветру без рубашки. Как бы ты ни был силен и вынослив, в конце концов непременно застудишься.

Сенред принужденно улыбнулся:

– Нет, плечо у меня не болит. Я бы скорее сказал, что у меня болит душа.

Он разогнулся, воспользовавшись продольной качкой баркаса, который шел вверх против течения. Надо держать себя в узде. Если бы кто-нибудь знал, какая ужасная сумятица царит у него в мыслях, его наверняка сочли бы безумцем.

Сенред знал, сколько ненависти к себе вызывает несчастная Элоиза. Ее враги считают, что она не только соблазнила, но и погубила Пьера Абеляра. Но больше всего эти ханжи, носящие власяницы, занимающиеся самобичеванием, изнуряющие себя постом, ненавидят милую Элоизу за то, что у нее множество друзей в лоне церкви, и эти друзья очень ее любят. И всегда готовы ей помочь, даже сейчас.

Сенред слышал, что монастырская школа в аржантейском монастыре приобрела еще большую известность при новой аббатисе. Желающих поступить в эту школу куда больше, чем она может принять.

Такой ее успех, естественно, вызывал озлобление у духовенства. Столь непростительный грех, считает оно, никак не может заслуживать вознаграждения. Элоиза должна искупить его страданиями, должна быть унижена перед всем миром, лишена всех, даже самых маленьких, радостей. У нее следует отобрать все, что ей дорого, и, конечно же, непозволительно, чтобы она руководила монастырской школой.

«Эти ублюдки ни перед чем не остановятся», – подумал Сенред.

Все эти последние новости он узнал совершенно случайно от бродячего монаха на мануфактурной ярмарке. Они вместе распивали кувшин эля, которым угостил монаха добросердечный хозяин местной таверны. Монах предложил Сенреду поделиться с ним по-христиански, и голодный Сенред не стал отнекиваться.

Разговор, как и можно было предположить, пошел на церковные темы. Собеседник Сенреда рассказал о реформах, которые Адам Сюгер ввел в монастыре Сен-Дени. При упоминании о монастыре Пьера Абеляра Сенред сразу навострил уши.

– Все, что говорил Пьер Абеляр, оказалось правдой, – сказал ему монах. – Как установил посланный туда папой Адам Сюгер, это было чрезвычайно мерзкое заведение, где господствовала всеобщая продажность. В то время, разумеется, никто не верил обвинениям Абеляра, скандал вокруг имени которого не позволял воспринимать его всерьез. – Он передал Сенреду кувшин, чтобы тот приложился к нему. – Ты, разумеется, слышал о Пьере Абеляре. Его история взбудоражила весь христианский мир. Сами знаете, даже сейчас трудно вынести определенное мнение об этом человеке.

Сенред вытер рот тыльной стороной руки.

– Да, я слышал о Пьере Абеляре, – только и уронил он.

Монах рассказал ему, что Абеляр отправился на восток Франции, чтобы воздвигнуть там часовню «Параклет»[11] на землях, подаренных ему знатными друзьями. Поговаривали, что самую большую помощь оказал ему король.

Однако после того как к месту строительства нахлынули орды почитателей Пьера и окрестные землевладельцы стали дружно жаловаться на бесчинства школяров, Пьеру пришлось покинуть свой «Параклет». Он переехал в Бретань, где ему предложили место аббата в каком-то странном отдаленном монастыре, где говорили только по-бретонски.

Жизнь, которую вел Пьер, после того как стал монахом, не слишком-то интересовала Сенреда. Но он стал проявлять внимание, как только монах упомянул о папском посланце, грозном Адаме Сюгере, который железной рукой наводил порядок в прежнем месте пребывания Пьера – монастыре Сен-Дени.

– Занимаясь обследованием монастыря, Сюгер обнаружил важный документ, где было указано, что вся земля, на которой стоит монастырь, принадлежит Сен-Дени.

Сенред в это время держал кувшин с элем у губ. Слова монаха произвели на него такое сильное впечатление, что он даже забыл поставить его на место. Какое-то время он сидел, глядя куда-то вдаль. До него не сразу дошло то, что говорил его собеседник.

Когда наконец он обрел дар речи, то сказал:

– Они замышляют погубить ее?

– Аббатису Элоизу? – с равнодушным видом отозвался монах. – Не знаю. Почему вы об этом заговорили? Я только знаю, что Адам Сюгер обратился к папе с прошением об объявлении этого документа имеющим полную силу, о повелении всем монахиням оставить Аржантей и о последующем сносе монастыря. Откровенно говоря, я не понимаю, зачем нужно сносить монастырь со всеми его зданиями, но Сюгер настаивает на этом. Монахиням будет предложено возмещение, если пожелают, они могут вернуться к светской жизни.

Слова собеседника продолжали громко отдаваться в голове Сенреда. «Снести монастырь… Изгнать Элоизу и ее монахинь…» Несколько мгновений он был не в состоянии ни слушать монаха, ни говорить о чем-либо. Он слышал об Адаме Сюгере, так же страстно ненавидевшем женщин, как святой Бернар из Клерво. Этот Бернар перед всем честным народом зверски избил свою сестру за то, что она посмела выйти замуж и родить детей.

И вот теперь этот Сюгер, представитель самого папы, собирается поступить с еще большей жестокостью с Элоизой и ее монахинями в Аржантее.

На берегу стайка оборванных ребятишек бежала вровень с их баркасом, который как раз миновал отмели около Лез-Андели, на границе владений французского короля. Сенред положил локоть на уключину и, упершись подбородком в ладонь, наблюдал за бегущими детьми.

Все это было несколько недель назад. И вот теперь он плывет по Сене к Парижу.

На каждом изгибе реки стояли плотины со шлюзами и высокими воротами, где надо было в очередной раз уплачивать пошлину. На водном пути от моря к Парижу часто встречались следы разрушений и пепелища. Везде оставила свои следы война между английским королем Генрихом и его племянником Робертом Клито – ставленником французского короля. Они проплывали мимо многих прибрежных, дотла выгоревших городков, которые некогда процветали, занимаясь рыбной ловлей и перевозкой грузов, но теперь представляли собой жалкое зрелище: множество полузатопленных судов у берега, полностью разрушенные причалы.

– Какая убогая картина, – пробормотал Сенред. – Сколько напрасно разрушенного. Неудивительно, что я предпочитаю быть певцом и жонглером.

Гребец повернулся к нему, подняв брови.

– Так вот, оказывается, как ты зарабатываешь себе на жизнь? Что ж, неплохое занятие. Развлекать людей сейчас куда приятнее и выгоднее, чем идти на веслах против течения.

Сенред мрачно смотрел на медленно проплывающие берега.

– С самого детства меня учили воевать. Но я уже тогда ненавидел войну, как ненавижу ее и сейчас.

Фламандец кивнул:

– Ты парень очень сильный и, наверное, хорошо умеешь сражаться. Но война тебе не по нутру, так, что ли?

Сенред взглянул на него прищуренными глазами:

– Господи, а кому она по нутру? Ты же сам видишь на берегу этих голодных людей, развалины, пожарища. Я не священник, но клянусь, никогда бы не мог примириться с войной и, сколько бы ни старался, никогда бы не мог полюбить людей, обучающих этому кровавому искусству. Поэтому я стал поэтом, жонглером, а когда повезет, подвизаюсь в роли шута. – Он замолчал, и его губы тронула усмешка. – Как ты можешь догадаться, мне пришлось претерпеть из-за этого уйму неприятностей.

Гребец внимательно вгляделся в него.

– Ты, вероятно, сын рыцаря? Твоя семья настаивала, чтобы ты взял в руки меч, а ты отказался? Бьюсь об заклад, это разрывало сердце твоего старого папаши.

Сенред невольно рассмеялся:

– Мой отец был человеком железным. А железное сердце, сам знаешь, так легко не разбивается. Он был благодарен богу за одно то, что я не стал монахом.

Тут он замолчал, невольно подумав о Пьере Абеляре.

– У меня был друг, – продолжал Сенред, понизив голос, – первенец рыцаря, и вся семья была уверена, что он изберет военную профессию, как того требует обычай. Но мой друг был буквально одержим философией. Он сказал, что поедет учиться в парижский коллеж или покончит с собой. Ему удалось убедить своего младшего брата, чтобы тот стал рыцарем. Но когда я теперь думаю об этом, – сказал Сенред, – сдается мне, что для мира было бы куда лучше, если бы мой друг Пьер избрал военную профессию. Хотя он и наделен поистине блистательным умом, в его душе нет никакого тяготения к церкви. И уж конечно, в нем нет ни христианской кротости, ни смирения. Вряд ли благословен тот день, когда он принялся за изучение и преподавание философии. Никто даже не представлял себе, сколько горя он может принести людям. И какого горя! Уж лучше бы он просто убивал их, став рыцарем.

Фламандец уже не слушал его. Он вдруг показал на утес впереди.

– Смотри, как там волнуется вода… Увидишь, что сейчас будет, парень.

Из-за утеса выплыли два баркаса и направились вниз по течению к тяжело нагруженному баркасу.

Фламандец тихо выругался.

– Приготовиться к бою, – скомандовал капитан.

Парусный баркас с низкими бортами старался поближе к ним подобраться, очевидно, готовясь к абордажу. Тяжело груженное судно графа де Суйи могло маневрировать лишь с большим трудом. Сенред перевел взгляд на другой баркас, заполненный мужчинами всех возрастов, от седых стариков до безусых юнцов, лица которых ясно свидетельствовали о том, что их терзает жестокий голод и, чтобы завладеть продовольствием, они готовы безжалостно вырезать весь экипаж.

– Пираты! – Фламандец пытался оттолкнуть крючья, которые пираты стремились зацепить за скамьи, чтобы подтянуться поближе. – Эти дьяволы собираются идти на абордаж.

Через несколько мгновений им уже пришлось защищать свои жизни. Капитан баркаса, стоявший за штурвалом, повернул к берегу. Он знал, что их единственный шанс – высадиться и сражаться на суше.

Сенред не имел ни малейшего желания сражаться с голодными французами, не за этим он ехал в Париж. А ведь он был уже совсем недалеко от цели.

Как только баркас коснулся днищем прибрежной гальки, Сенред спрыгнул в воду. Обернувшись, он увидел, что экипаж пока еще сдерживает напор нападающих. Будь капитан поумнее, он откупился бы от этих несчастных, отдав им часть провизии, но Сенред знал, что этого не произойдет. Они будут сражаться, пока одна сторона не вырежет другую.

Он взбежал на прибрежный холм и, оглянувшись в последний раз, увидел лежащий на боку баркас и сражающихся противников. В следующий миг он бросился бежать прочь.


Аржантей располагался на берегу петляющей по долине Сены севернее Парижа. День выдался теплый. Вспотев от быстрого подъема по склону прибрежного холма, Сенред увидел широкую каштановую аллею и в самом ее конце – монастырь.

При виде монастыря его охватило какое-то зловещее предчувствие. Что-то было не так. У главных ворот, где в любое время дня толпилось много просящих подаяния, сейчас не было ни души. Перед воротами валялся фургон с отломанным колесом. Монастырь имел явно необитаемый вид.

Пробежав несколько последних шагов, Сенред очутился у дубовой двери, схватился за узловатую веревку и дернул ее, чтобы позвонить в колокол.

– Есть кто-нибудь? – закричал он. – Во имя Отца и Сына, откликнитесь!

Отзвонив, колокол замолчал, и наступила тишина. Только, кружась возле каштанов, щебетали какие-то птицы, да где-то в окрестных полях мычала корова. Сенред положил руки на деревянную дверь и прижался к ней головой.

«Монахини еще не могли покинуть обители, – подумал он. – Если судить по словам монаха, епископ должен получить разрешение на закрытие монастыря. А на это наверняка понадобятся многие месяцы».

Наконец зарешеченное окошко в двери открылось, и за железными прутьями показалось чье-то лицо.

– Монастырь закрыт, – сказал женский голос.

– Сестра. – Сенред попытался рассмотреть, кто именно стоит за решеткой, но прутья были расположены так, что заглянуть внутрь оказалось невозможно. Он только знал, что это не Элоиза, не ее голос. – Я хочу поговорить с аббатисой, – умоляюще произнес он. – Передайте ей, что ее хочет видеть Сенред. Она знает меня по нотр-дамским коллежам.

Это было единственное, что он мог придумать.

Голос сказал:

– Вы что, не слышали? Монастырь закрыт по велению епископа и аббата Сен-Дени.

Сенред изо всех сил трахнул кулаком по двери, и при всей своей прочности она задрожала. Женщина испуганно вскрикнула.

– Немедленно пойдите и приведите аббатису, или я сорву эту проклятую дверь с петель!

Тень по ту сторону исчезла. Сенред, закрыв глаза, вновь прислонился к двери.

Стало быть, это правда. Этот грязный мерзавец в епископской мантии и впрямь намеревается изгнать всех монахинь, чтобы, получив какое-то жалкое возмещение, они вернулись к светской жизни.

Сенред потер глаза рукой. Но в таком случае он может спасти ее. Если дело обстоит именно так, как он предполагает, могут осуществиться все его надежды. Отныне Элоиза свободна от церкви. Свободна от Абеляра. Они могут вместе поехать в Бретань и забрать ее сына у сестры Абеляра, а затем поселиться где-нибудь вместе. Для них открыт и Рим, и Англия. Его горло как будто стянули железные обручи, он едва мог дышать.

Сенред вздрогнул и весь напрягся, когда услышал изнутри знакомый нежный голосок.

– Так это в самом деле ты, мой добрый друг Сенред? Мы так давно с тобой не виделись, и вот ты здесь.

Он чувствовал, что весь дрожит. Элоиза так близко, но он даже не может видеть ее через решетку. На какой-то миг у него мелькнула мысль засунуть пальцы внутрь и вырвать пару железных прутьев.

– Элоиза, – шепнул он. – Стало быть, все-таки есть бог на небесах.

– Ш-ш. – Сенред догадался, что она повернула голову так, чтобы видеть его через решетку. – Ты напугал бедную привратницу.

– Ради всего святого, скажи, что они с тобой сделали.

После короткого молчания послышался печальный вздох.

– Ах, друг мой, ты даже не можешь зайти внутрь. Тут слишком много глаз и ушей, которые ловят каждое наше движение, каждое слово, стремясь уличить нас в чем-то постыдном. И вот являешься ты, мой дорогой друг, полный такой жалости и заботы, что даже угрожаешь взломать входную дверь.

– Ты знаешь, я никогда не мог жалеть тебя.

– Правда? – В ее голосе послышался грустный смешок. – Да, конечно. Иногда, случается, я жалею саму себя. А это нехорошо.

– Элоиза…

Она прервала его:

Чтоб не точила тебя безмолвная боль, пусть польются
Горькие песни твои из сладостных уст предо мною.
Мы до предела дошли… Дальше идти запрещаю тебе…[12]

– Я не могу, – сдавленным голосом произнес Сенред. – Я не в состоянии сейчас читать стихи.

– Но ты же знаешь эти строки из «Энеиды», когда Юпитер обращается к Юноне? Дорогой Сенред, ты должен помнить эти строки. – Элоиза помолчала немного, затем добавила: – Но, вероятно, мне не стоит напоминать о тех незаслуженных горестях, которые мне принес Вергилий.

– Я слышал, но не могу поверить в то, что Сюгер собирается выгнать всех монахинь…

Ответом ему послужило молчание.

– И что желающие могут вернуться к светской жизни, – поспешил он продолжить. – Покинь же монастырь, пойдем вместе со мной. Я буду любить тебя и заботиться о тебе, как всегда обещал.

– Сенред…

Он ухватился за прутья, всерьез намереваясь вырвать решетку. Если бы только он мог ее увидеть.

Сенред скорее почувствовал, чем увидел, что она подалась назад.

– Нет, я приняла святой обет по его велению и не могу отречься, – шепнула она. – Ты был рядом с ним, я знаю. Ты видел все, от начала до конца. Нет, я не покину церкви.

– У меня есть деньги, ты не будешь ни в чем знать нужды. Мне нужен лишь день-другой, – взмолился он. – Я достану столько денег, что мы сможем безбедно жить где-нибудь подальше отсюда. Если хочешь, Элоиза, я отвезу тебя с сыном в Рим.

– Дорогой Сенред. – Он почувствовал, как под ее рукой нагрелась решетка. – Пьер знает о нашем положении. Он небогат, но предложил отдать нам «Параклет». Ту самую часовню, которую выстроил в восточных горах. Говорят, правда, что она сильно пострадала от рук школяров, поэтому он уехал в Бретань, чтобы стать там аббатом. Но мы сможем обосноваться там. Со мной готовы поехать многие наши монахини. Конечно, мы будем жить очень бедно, но нас это не пугает.

Сенреда охватило отчаяние. Он изо всех сил потряс прутья решетки.

– Элоиза, прошу тебя, откажись от мысли жить в аду. Я знаю, что твои религиозные убеждения недостаточно прочны, чтобы выдержать ту затворническую жизнь, на которую тебя обрек Абеляр. Позволь, я сделаю все для твоего счастья. Иисусе, сколько это может продолжаться? Сколько времени ты еще будешь доказывать любовь к нему?

Сенред прижал лицо к решетке, но ответа так и не услышал.

Через несколько минут он понял, что она ушла.

Сенред выпустил железные прутья, пошатываясь, отошел в сторонку и присел у дороги, ведущей в монастырь. Нечего и думать идти дальше, пока он в таком состоянии. Упершись локтями в колени, он обхватил ладонями голову и сжал ее изо всех сил.

На его душу пал ледяной холод. Он хорошо знал ответ на вопрос, сколько времени Элоиза будет доказывать свою любовь Абеляру.

Пока она жива.

Мысли, словно фурии, неистовствовали в его уме. Элоиза последует за Абеляром хоть в ад. Это говорили многие, в том числе и он сам. И теперь ему достаточно было слышать ее голос, чтобы убедиться, что это сущая правда.

«Мы до предела дошли…» Стало быть, конец уже недалек. Произнося эту строку из «Энеиды», он каждый раз чуть не задыхался от отчаяния.

И как назло, по неожиданной прихоти судьбы, Абеляр решил наконец позаботиться о ней и ее монахинях, подарив им несколько полуразрушенных зданий «Параклета» и кое-какие земли.

Услышав, как звякнул металл, он понял, что кто-то подошел к решетке и открыл ее. Но это была не Элоиза. Та самая привратница, которая предстала перед ним, когда он позвонил в колокол.

Сенред знал, что она наблюдает за ним. Жалкое, вероятно, это было зрелище. Высокий сильный мужчина сидит у дороги, нажимая ладонями на голову с такой силой, словно хочет выдавить мозги, а заодно и покончить все счеты с жизнью.

Она не может знать, что своими руками он как бы защищается от смерти и безумия. Это чудовище, бог, явил ему правду во всей ее полноте, и у него нет сил взвалить на себя это бремя. Элоиза навсегда потеряна для него. И не только для него, но и для всех, кто любит ее.

Помимо его воли из груди вырвался стон.

И вдруг в кромешной тьме его рассудка замерцал огонек. Слабый, почти невидимый. Но он принес ему утешение.

Да, здесь, в Аржантее, и в самом деле, как сказала Элоиза, все кончено. Но только здесь, а не во всем мире. Он знал, что, спроси он Элоизу, она подтвердила бы это.

Какое-то время Сенред обдумывал эту мысль. Он размышлял о любви. Какой крепкой хваткой она держит человеческое сердце. Он встал на колени, затем поднялся на ноги и стал стряхивать пыль с панталон и куртки.

Слегка покачиваясь, он спустился на несколько шагов с холма и остановился словно в нерешительности. Постояв так, погруженный в раздумья, Сенред вдруг распрямил плечи, вскинул голову и решительно зашагал по дороге прочь от монастыря.

28

Брат Эланд пересек двор замка. Приподняв рясу, перепрыгнул через большую лужу и как раз поспел вовремя, чтобы помочь подъехавшей аббатисе спуститься с лошади.

– Миледи аббатиса, рад приветствовать вас, – запыхавшись, произнес он. Эланд, сын простолюдина, проявлял преувеличенное почтение к высокопоставленному духовенству. Взяв настоятельницу монастыря Святой Хильды под руку, он обвел ее вокруг лужи в самой середине двора.

– Моя госпожа со своим новым управляющим, сэром Эверардом Сожоном, все еще занимается проверкой счетных книг. Она не знает о вашем прибытии, но я сейчас же сообщу ей.

– Я еще успею повидать свою племянницу, – сказала она. – Если вы можете проводить меня в мою спальню, я отправлюсь прямо туда. Проехать полсотни лиг по раскисшей дороге – занятие не из самых легких. Я смертельно устала и хочу отдохнуть.

Писец оглянулся через плечо и увидел, как две миловидные монахини сгружают вещи аббатисы с двух мулов. «Рыцари замка, а тут собралось много крепких молодых парней, не обойдут вниманием двух таких симпатичных девушек», – подумал он.

– А где жених? – спросила аббатиса. – Как его, кстати, зовут – Моршолд? Он уже здесь?

– Да, миледи. – Именно рыцари сэра Томаса Моршолда и оказывали наибольшее внимание молоденьким воспитанницам из монастыря Святой Хильды. Эланд постарался встать так, чтобы скрыть от аббатисы происходящее.

– Здесь почти ничего не изменилось, – сказала она, оглядываясь. – Морле не меняется. Меняемся только мы. – Ее маленькое личико вдруг погрустнело. – Ты знаешь, я провела здесь свое детство. Граф Жильбер де Конбург был моим братом.

Брат Эланд, разумеется, это знал.

– Но кое-что все же изменилось, достопочтенная леди. Появилась еще одна постройка – Новая башня…

– Это неважно. – Она схватила его за руку. – Я слышала, что бедного Пьера де Жервиля повесили?

Брат Эланд неохотно кивнул.

Он предполагал, что аббатиса Алис слышала также о том, что леди Констанс подвергла пыткам своего бывшего управляющего, как обычно поступают с предателями. Графиня, правда, не пожелала видеть повешение, хотя многие из ее людей не понимали, что мешает ей насладиться всей полнотой мести. Но самые к ней близкие понимали, что казнь явилась тяжелым испытанием для графини. Убийство, даже облеченное в законную форму, всегда вызывало у нее отвращение. А Пьер де Жервиль, как и многие другие здесь, в замке Морле, знал ее с самого детства.

– А что стало с тем Клером, который хотел жениться на ней? – продолжала расспросы аббатиса.

– Лорд Роберт Фицджилберт служит в войсках короля Генриха во Франции, – осторожно оглянувшись, сказал брат Эланд. – По слухам, он даже помолвлен с племянницей Монтгомери Авранша.

Аббатиса фыркнула:

– Людей ничтожных вешают за их грехи, тогда как сильные мира сего женятся на лучших невестах.

– Ваша правда, – смиренно опустив глаза, подтвердил Эланд.

Он повел аббатису через двор к Старой башне, где на втором этаже была отведена большая комната для гостьи и ее послушниц.

Из кузни вышли поджарые псы и, принюхиваясь, побрели вслед за ними. Брат Эланд отогнал их ногой.

Перед распахнутыми дверьми кухни стояли прибывшие из южных владений графини фургоны, наполненные провизией для предстоящей свадьбы. Неподалеку от них толпилась группа рыцарей из монастыря Святого Ботольфа. Все они были одеты в темно-лиловые туники. Узнав сестру покойного графа, они встали навытяжку и подняли руки в приветственном жесте.

В том, что случилось с Робертом Фицджилбертом, не было ничего удивительного. Никакой королевский суд не решился бы покарать одного из могущественных Клеров, не имея на то прямого повеления короля Генриха, который, однако, благоразумно воздержался от какого-либо вмешательства. Достаточно наказанный плачевным исходом своих интриг, незадачливый жених поспешно покинул валлийские болота, чтобы принять участие в войне под командованием одного из своих многочисленных дядей.

Как только аббатиса вошла в Старую башню, подоспели две служанки, одна подала чашу горячего вина. Аббатиса приняла ее с благодарностью.

– Миледи, – сказал ей Эланд, – извините, но я посоветовал бы вам зайти к графине и сказать ей о своем прибытии.

Она взмахнула рукой, желая, чтобы Эланд задержался.

– Я слышала по дороге, что незаконнорожденный сын моего брата Несклиф бежал. Неужели это правда?

– Да, каким-то чудом ему удалось бежать, – в явном смятении ответил брат Эланд. Было заметно, что разговоры о недавних событиях, разыгравшихся в замке, ему явно не по душе. – Жюльен Несклиф был схвачен на пиру в честь лорда Фицджилберта и заточен в одну из темниц, предназначенных для содержания пленников и заложников. Полагаю, вы уже знаете эту историю.

– И что случилось?

Он замялся, но потом продолжил:

– В ожидании казни бастард сумел выломать железную решетку и спустился вниз на веревке или связанных простынях. Что и говорить, это был отчаянный поступок.

При этих словах все присутствующие, включая и послушниц, посмотрели наверх, хотя там и не было видно ничего, что могло бы обратить на себя их внимание. Зарешеченное окошко, видимо, уже было восстановлено.

– Отчаянный поступок! – Аббатиса взглянула на него. – Это была самая настоящая глупость. Я так и знала, что эта жалостливая девчонка не найдет в себе сил повесить его, как он того заслуживал.

– Миледи аббатиса, – брат Эланд понизил голос, – клянусь священным именем Благословенной Девы, никто в этом замке не осмелился бы даже намекнуть, что кто-то помог бежать Жюльену Несклифу…

– Я была бы последней дурой, если бы поверила в эту совершенно невероятную историю. Я знаю Жюльена с самого его рождения. – Она выплеснула остатки вина и отдала чашу служанке. – Ладно. А теперь пошли. Расскажи мне, как там она?

«Графиня, – подумал Эланд. – Еще одна щекотливая тема».

– Я бы сказал, достопочтенная аббатиса, что с ней все в порядке. В конце концов, – попробовал он вывернуться, – она же собирается выйти замуж.

– Да сохранит нас святой Георгий!.. Ради бога, что ты так мямлишь? Послушать тебя, так весь мир влюблен в нее по уши. Я слышала, Моршолд – человек добрый и честный и, что еще важнее, не считает, что делает какое-то одолжение, скорее наоборот. А что скажет король Генрих – вообще не имеет никакого значения… – Она повернулась. – Послушай, – сказала аббатиса одной из служанок, – найдется ли у тебя в этой каменной гробнице теплая мягкая постель? Во время путешествия я промерзла до самых костей. И пошлите за моими девушками. Они наверняка пялят глаза на рыцарей, в то время как должны принести сюда мои вещи.

Женщины повели аббатису вверх по лестнице. Поднимаясь, она продолжала отдавать распоряжения.

Брат Эланд вышел во двор и посмотрел на зарешеченное окошко, расположенное высоко в каменной стене.

Рыцарей, которые охраняли узника в ночь побега, перевели в поместье Баксборо. Гизульф и Эмери, честно и преданно выполняя свои обязанности, клятвенно уверяли, что не слышали, как узник выломал решетку и спустился вниз. Не слышали они также ни лая собак, ни окриков часовых.

Писец сцепил руки за спиной и вздохнул. Затем, нагнув голову, отправился в покои графини, чтобы доложить о прибытии ее тети, аббатисы.

Через несколько минут Констанс услышала его шаги на крыльце. Когда духовный брат сообщил новость, Констанс знаком велела отцу Бертрану прекратить работу и собрать все счета и документы.

Она сидела за столом с отцом Бертраном, Эверардом и бейлифом Хамфри и вытирала испачканные чернилами пальцы.

Они стремились внести хоть какой-то порядок в счетные книги Морле, некоторые из которых были заведены еще при Вильгельме Завоевателе, в свое время проведшем кадастровую опись всех земель. Как она и подозревала, их богатства сильно поубавились со времен ее дедушки.

Рядом с ней отец Бертран с высокомерным видом показывал Эверарду, как ставить свою подпись на документах. Управляющему западными землями не пристало ставить простой крест, как любому виллану.

Констанс знала, что эти двое – когда-то крепкий и сильный, а теперь изувеченный гасконский рыцарь и утонченный вышколенный монах-бенедиктинец из Нормандии – сильно недолюбливают друг друга. Но так как сэр Эверард, как большинство членов его сословия, да и как большинство управляющих, не умел ни писать, ни читать, им приходилось работать совместно. Эту работу поручила им Констанс и взяла с них клятву, что они будут выполнять ее со всей возможной добросовестностью.

– На сегодня хватит. – Эверард положил гусиное перо и посмотрел на свои кляксы, которые должны были обозначать требуемый знак. Самое противное во всем этом деле – писать.

Брат Эланд заглянул ему через плечо.

– Со временем вы обучитесь. Только буква S должна стоять прямее, – наставительно заметил он. – А то такое впечатление, будто ей нанесли смертельный удар и она падает.

Эверард что-то пробурчал в ответ.

Бейлиф Хамфри положил перед Констанс документ, согласно которому семья погибшего героической смертью сержанта Карсфу должна была получить крупное единовременное пособие. Констанс подписала его. Затем перед ней положили список арендаторов Морле, где расписывалась трудовая повинность каждого.

В обычный год арендаторы должны были каждые три дня из семи работать на своего господина или госпожу. Такой же распорядок был установлен в отношении вилланов. Многие из сельчан расплачивались не работой, а готовыми изделиями или продуктами, как, например, кузнец или мельник. Ткачи вносили подать частью своих тканей, а по мере того как распространялась чеканка монет, расплачивались серебром или золотом.

Наступила тишина.

Все снова вспомнили, что с замужеством Констанс все ее имущество перейдет к сэру Томасу Моршолду. Через несколько недель с севера, из Йорка, прибудет стряпчий из тех, что занимаются составлением брачных контрактов. Он должен официально оформить выделение земель, которые отойдут как приданое дочерям Констанс. Самой ей оставалось лишь то, что она получила в свое время как приданое.

Ее глаза встретились с глазами Эверарда. Трудно было ждать, что ее новый управляющий будет таким же преданным Моршолду, каким был по отношению к ней, но она не хотела, чтобы между ними были какие-нибудь нелады. В конце концов, если ее муж столкнется с постоянным сопротивлением, он вполне может заменить ее людей на своих собственных.

Как ни странно, впечатление было такое, будто Эверард стал еще более преданным ей и ее делам, словно после женитьбы на ткачихе Эмме чувствовал какую-то вину перед ней. Хотя никто бы не посмел обвинить его в том, что он хоть когда-либо проявлял к ней недостаточно любви и обожания.

– Продукты, привезенные из Суссекса, миледи, – сказал бейлиф, кладя перед ней очередной список.

Констанс с трудом сдержала вздох. Для свадебного пира она велела привезти большое количество провизии из своих суссекских владений, которые и без того уже много раз выручали ее в трудные времена. У Уильяма де Кресси и Эрно Фицгамелина будет теперь новый сюзерен, возможно, впрочем, что они будут рады избавиться от нее.

Бейлиф и брат Эланд просматривали тонкие свитки со счетами, когда услышали звонкие детские голоса.

– Мама! Мама!

В комнату вбежала младшая дочь в шапочке для верховой езды, с прикрепленным к ней пером. На шее у нее висело ожерелье из голубых камней – рождественский подарок. За ней более степенным шагом шла старшая сестра, а следом бочком крались две собаки. Замыкал шествие Тьерри де Инер, который выглядел очень авантажно в черной шерстяной куртке и панталонах.

– Мама! – Младшая дочь бросилась на колени к Констанс, не заметив чернильницы, которая упала на пол. – Мы едем кататься. Поехали с нами. – И она потянула Констанс за рукав.

Оди подошла к столу. Она с любопытством скосила глаза на разложенные документы.

– Тьерри сказал, что я могу поехать на своем пони, мама. – За это время Тьерри успел стать ее кумиром.

– Это ей награда за то, что она четырежды переписала молитву, не сделав ни единой ошибки.

Подняв глаза на Тьерри, Констанс улыбнулась.

– Мне очень приятно слышать такую похвалу.

Констанс поднялась, за ней встали все мужчины. Она еще с утра оделась для верховой езды, но срочные дела заставили ее отложить прогулку.

Оди взяла ее за руку, и они пошли вниз по ступенькам. Тьерри, который вел Беатрис, спросил у нее, не составит ли им компанию сэр Томас. Она ответила, что нет.

Плохая погода не позволяла им выезжать из замка так долго, что сейчас они чувствовали большое облегчение, скача по лесам, одетым в зеленые кружева из раскрывающихся почек. Констанс собиралась прокатиться с дочерьми вдоль реки. Рабочие строили там ее новую часовню, воздвигаемую в честь Пресвятой Девы.

У нижних ступеней лестницы, ведущей на башню, с ребенком на руках, ее поджидала сестра Мабель.

– Куда ты едешь, Констанс? – спросила она. – Я хотела бы поговорить с тобой.

Констанс остановилась взглянуть на свою племянницу, прехорошенькую девочку, закутанную в пеленки из вышитого льна и красный шерстяной плед. Окрестили ее Элизабет. И крестной матерью, конечно, была Констанс.

Малышка улыбалась во сне, выпячивая свои крошечные губки. Беатрис приплясывала вокруг тети, стараясь рассмотреть свою двоюродную сестренку, но Мабель, нетерпеливо нахмурившись, держала ее слишком высоко, чтобы Беатрис могла дотянуться.

– Ты должна меня понять, я не могу вернуться домой. – Мабель была одета роскошно: плотно облегающее фигуру пальто, элегантно отороченное бобровым мехом, зеленая шелковая шаль и ниспадающая с уложенных в корону волос кружевная вуаль. – Это просто невыносимо. Послушай меня, Констанс: ты должна разрешить мне на какое-то время остаться в Морле. Я готова пожить в своей старой комнате, большего мне и не надо. А с девочкой мне поможет моя старая служанка.

Сестры вышли во двор. Кобыла Констанс ожидала свою хозяйку, и она с некоторым смущением заметила, что грумы уже успели заменить ее обычную уздечку на свадебную, красно-золотую с кисточками.

– Вряд ли тебе придется по вкусу здешняя жизнь, – сказала она. – И в чем причина? Ведь он больше тебя не бил?

Вперед вышел Эверард и взял поводья кобылы.

– Я велю грумам, чтобы они все переменили.

– Нет, я не хочу ждать. – Констанс подумала, что это не к добру, но, в сущности, ей было все равно.

Эверард передал ей младшую дочь. Констанс усадила девочку в седло перед собой. Ведя на поводу пони, подъехал грум.

– Констанс, ты не слушаешь меня, – сказала сестра. – Я опять беременна. Он говорит, что теперь я должна родить ему сына. Но ведь Элизабет всего еще три месяца. Я должна вскормить ее сама, а не отдавать кормилице. Но его мать и сестры…

– Мабель…

Констанс хотела поговорить об этом в другой раз, когда рядом не будет прислушивающихся к их разговору грумов. Юбер де Варренн и его отец отправились на соколиную охоту с Томасом Моршолдом и многими другими гостями, прибывшими на свадьбу. Это было подтверждением еще одной жалобы Мабель, что муж проводит с ней время только в постели.

Констанс осмотрела двор.

– Где Бертрада? Почему бы тебе не присоединиться к ней и де Клайтонам?

Если бы она могла найти служанку де Клайтонов, то послала бы ее за Бертрадой: пусть придет и побудет с Мабель. Даже если это ей и не по вкусу. Ее младшая сестра и ее муж не слишком-то жаловали де Варреннов, как, впрочем, и те их.

Тьерри усадил Оди на пони. Констанс не удержалась от улыбки, видя, с какой гордостью дочь подняла на него глаза.

Почему, трудно сказать, но этот взгляд напомнил ей их зимнее путешествие. Когда у путников было очень плохо с едой и Тьерри обхаживал аппетитных вдовушек, чтобы раздобыть у них хоть что-нибудь съедобное. Потом она вспомнила тот страшный снежный буран и то, как Сенред спросил у Лвид, неужели им так и суждено погибнуть на этой проклятой дороге. Замотанная в промерзшие тряпки, Лвид кивнула, но они так и не поняли, что означает этот кивок.

Тьерри вручил Оди хлыст, придерживая поводья пони, пока сопровождавший ее грум не сел на свою лошадь.

Констанс все еще не сводила с Тьерри глаз.

Они ни разу не заговаривали на эту тему.

В первые дни после возвращения в замок, когда еще не улеглось первоначальное смятение, Констанс отвела школяру комнату и велела, чтобы его как следует кормили, а затем назначила его учителем своих девочек. Им понравился молодой красивый Тьерри, а ей было спокойнее знать, что девочки находятся и под его присмотром, в то время как она занимается своими сильно пошатнувшимися делами.

После того как Констанс приняла вызов Клеров, с позором изгнала Роберта Фицджилберта и наказала по заслугам Жюльена, она часто встречала Тьерри в залах, во дворе и в других местах и каждый раз испытывала жгучее желание расспросить о Лвид – знает ли он, куда отправилась валлийка, испытывает ли он к ней хоть какие-нибудь чувства.

Но больше всего, конечно, ей хотелось расспросить его о Сенреде.

Сидя на своей норовистой кобыле, она знала, почему не осмеливается даже заговорить об этом. Стоит только начать, и на нее сразу нахлынут воспоминания, сердце сдавит мучительная боль, невыносимая тоска по единственному человеку, которого она когда-либо любила, но который не может ответить ей взаимностью, тут же неминуемо разразится поток слез, а это будет позором и унижением не только для нее самой, но и для него.

Почему, вновь и вновь спрашивала себя Констанс, сердце Сенреда так рвется к женщине, с которой ему не суждено быть вместе, ибо она его не любит и никогда не полюбит. А она – она готова отдать ему все, чем обладает: Морле, свои суссекские владения, Баксборо, золото и все земли.

Тут Констанс вспомнила, что именно благодаря ему возвратила себе все, чем она сейчас вновь обладает. Пока жива, она никогда не забудет их безумный спектакль в пиршественном зале Морле, где они разыгрывали фарс перед своими врагами.

«Нет, – подумала Констанс, – не могу я вот так просто взять Тьерри за руки и излить ему все свое горе». Никто из тех, кто ее знает, даже не поверит, что она способна на такое. И не только не поверит, но и придет в ужас. Поэтому ей и учителю ее девочек придется поддерживать официальные отношения, занимаясь тем, что определила им судьба, стараясь забыть о тех отчаянно тяжелых временах, когда у них не было ничего, кроме их собственных жизней.

Тьерри поднял голову, их глаза встретились. Грум и Эверард замерли в ожидании, не понимая, чем вызвана задержка.

Мабель что-то сказала, но Констанс не слышала ее.

Эверард подошел к ее кобыле, схватил поводья и хмуро произнес:

– Графиня?

По ее щеке скатилась слеза. Это было унизительно.

– Наверное, в глаз попала пылинка, – неуклюже оправдалась она, вырывая поводья у Эверарда.

Пыли во дворе нигде не было, только грязь.

– Поговорим позднее, – пообещала она Мабель.

Она даже не повернула головы в сторону Тьерри, проезжая мимо него по направлению к воротам.

Грум и Оди следовали за ней.

Обогнув замок, они стали спускаться к реке. Сквозь распускающиеся деревья пробивались теплые лучи солнца, но ведущая к реке тропа была еще вязкой. Весь Великий пост было очень дождливо и сыро, и только в послепасхальную неделю стало чуточку подсыхать. Оди, ехавшая позади матери, убедила грума передать ей поводья и поскакала вперед к реке.

– Назад! – крикнула Констанс, но дочь не слышала ее.

Беатрис беспокойно заерзала в седле и сказала, что ей тоже хочется пройти к реке и посмотреть, как там плавают рыбки. Констанс собиралась поскакать вдогонку за дочерью, но лошадь беспокойно заплясала на месте. Она махнула рукой, посылая грума вдогонку за Оди.

Они остановились у мутных бурлящих вод. Бледное солнце светило им прямо в глаза. На другом берегу находилось селение ткачей, но с этого места его не было видно. Именно там люди Жюльена подкараулили Эверарда и попытались его убить. Воспоминания сдавили сердце Констанс.

После свадьбы она должна поехать на север, где находятся земли Томаса Моршолда, и пожить там какое-то время. Человек он хороший, и при сложившихся обстоятельствах король Генрих не мог не дать разрешения на этот брак.

– Поехали к новой часовне! – крикнула Констанс.

Грум схватил поводья Оди и постарался повернуть ее пони. Констанс уже направила свою кобылу в сторону рощи, где трудились рабочие. Она не могла видеть, что произошло за ее спиной, только услышала крик Оди.

Обернувшись, она увидела, что прямо к ней мчится вереница рыцарей в развевающихся белых туниках. Передний рыцарь держал поводья пони, увлекая его за собой вместе с Оди.

Не в силах выговорить ни слова, Констанс крепко обхватила Беатрис. У нее на глазах рыцарь в цилиндрическом шлеме с перьями, нагнувшись, схватил Оди и посадил перед собой. Когда они проскакали мимо, Констанс развернула свою кобылу. Держа в одной руке поводья, а другой прижимая дочь, она пришпорила лошадь. В сильном испуге та поднялась на дыбы, едва не сбросив ее. Беатрис вскрикнула.

– Стойте!

Господи боже, куда они увозят ее дочурку? Внезапно она оказалась в окружении белых рыцарей. Кто-то выхватил у нее поводья. Даже в этот страшный момент Констанс вспомни