КулЛиб электронная библиотека 

Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро [Автор Неизвестен] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Песнь о Роланде Коронование Людовика Нимская телега Песнь о Сиде Романсеро

Перевод со старофранцузского: Юрий Борисович Корнеев

Перевод со староиспанского: А. Ревич, Н. Горской, Р. Моран, Овадий Герцович Савич, Юнна Мориц, Инна Львовна Лиснянская, М. Кудинов, Вильгельм Левик, Д. Самойлов, В. Столбов, П. Карп, Э. Линецкая, И. Чижекова, М. Донской.

Вступительная статья: Н. Томашевский.

Примечания: А. Смирнов, Ю. Стефанов, Н. Томашевский.

Иллюстрации: Д. Бисти

Героические сказания Испании и Франции

«Песнь о Роланде» и «Песнь о Сиде» — величайшие поэтические памятники французского и испанского народов. Они знаменуют собой блистательное начало двух во многом родственных литератур, давших так много всей мировой культуре.

Совмещение этих памятников в одном томе — с добавлением некоторых других текстов — не произвольно. И дело не только в лингвистической и культурно-исторической близости французов и испанцев. Дело еще и в том, что к параллелям и аналогиям побуждает прибегать сама общность проблематики французского и испанского эпоса.

Вопрос о происхождении средневековых героических сказаний, о времени их зарождения и путях развития — чрезвычайно сложный и запутанный. За двести лет, отделяющих нас от первой публикации «Песни о Сиде» (1779), и за сто пятьдесят лет — от первой публикации «Песни о Роланде» (1837), накопилось множество противоречивых мнений и трудно согласуемых между собой общих теорий.

Суть основных из них сводится к следующему. Романтическая критика и порожденная ею филологическая наука, пытаясь объяснить существование коллективной поэзии, рассматривала старинный эпос как поэзию, созданную «душой народа». С развитием позитивизма мистичность такого объяснения стала очевидной. Бесплотному коллективизму в творчестве была противопоставлена теория индивидуального авторства, предложенная известным французским филологом Жозефом Бедье. Но «индивидуалистическая» теория Бедье зачеркивалa несомненный факт существования коллективной поэзии. С водой выплеснули ребенка.

Между двумя этими полярными воззрениями размещались теории, вслед за романтиками признававшие, что эпос является продуктом коллективного творчества народа. Механизм появления эпоса сторонникам одной из этих теорий, так называемой «традиционалистской» (Гастон Парис и др.), рисуется так: событие, взволновавшее его участников или свидетелей, порождает кантилены (лирические или лиро-эпические песни сравнительно небольшого размера). С течением времени кантилены поглощаются эпопеей, как бы «сводной» эпической песнью, которую певцы-сказители искусно составляют из отобранных ими кантилен согласно общему своему художественному замыслу. Сложенные поэмы передаются изустно из поколения в поколение, приспосабливаясь к вкусам все новых и новых слушателей. В кантиленный период действует национальная традиция, в эпический — литературная. Противоречия, которые обнаруживаются в эпических поэмах, объясняются «мозаичностью» их происхождения. Теория получила много сторонников, внесших в нее частные поправки и уточнения.

В конце XIX века, однако, эта логично построенная и с виду убедительная теория под напором накопленных фактов была дискредитирована. Слишком много в ней оказалось натяжек и умозрительных допущений. Начать хотя бы с того, что для Франции ясного представления о каптиленном периоде не складывалось просто за отсутствием материала, а огромный материал романсной поэзии в соседней Испании легко опровергал эту теорию. Тогда же был выдвинут ряд гипотез о происхождении французского, например, эпоса непосредственно из германских (франкских) песенных сказаний, или о складывании эпических поэм на основе устных легенд и преданий о действительно имевших место событиях.

Восторжествовала индивидуалистическая теория, в значительной степени обязанная своим успехом литературному таланту Ж. Бедье. И по сию пору она имеет наибольшее количество сторонников, несмотря на то, что теория «неотрадиционалистов», разработанная одним из крупнейших филологов нашего века Рамоном Менендесом Пидалем, представляется на сегодня наиболее убедительной. С неотрадиционалистской теорией читатель познакомится ниже; именно ее положения легли в основу данной статьи.

В состав предлагаемого тома «Библиотеки всемирной литературы», помимо «Песни о Роланде» и «Песни о Сиде», вошли еще две французские эпические поэмы («Коронование Людовика», «Нимская телега») и подборка народных и литературных испанских романсов. Представляется целесообразным с них-то и начать разговор, так как именно материал романсов позволил ученым пересмотреть многие запутанные вопросы, связанные с народным испанским и французским стихотворным сказанием. Тем более, что в романсе долго и упорно усматривали начало песенного творчества в целом.


Что такое испанский классический романс? Чаще всего его определяют как короткое лиро-эпическое сочинение с произвольным количеством шестнадцатисложных стихов, связанных ассонансами и разбитых на восьмисложные полустишия. С развитием романсного творчества, начиная примерно со второй половины XVI века, когда классический анонимный романс делается полноправным поэтическим жанром, эти полустишия приобретают большую самостоятельность и сами становятся стиховой единицей. Отсюда — обычное определение романсного стиха как восьмисложного, с ассонансами на четных стихах. Романсный стих и по сей день остается в Испании и странах испанского языка очень распространенным. Его гибкость, предопределенная максимальным соответствием условиям испанской речи, такова, что он способен с полной естественностью и свободой выразить любую поэтическую тему. Особенно часто прибегают к романсному стиху для поэтического повествования. Это хорошо подметил еще Лопе де Вега в «Новом руководстве к сочинению комедий».

В вышеприведенном значении слово «романс» едва ли не впервые появилось в середине XV века у знаменитого поэта маркиза де Сантильяны. До него слово «романс» употреблялось лишь в значении сочинения, писанного на «вульгарном», то есть не на латинском, а на своем, местном языке. Наиболее ранние романсы, в словоупотреблении Сантильяны, восходят к началу XV века (мнение Мила-и-Фонтанальса и Менендеса Пелайо). В XV веке зарождаются так называемые «летописные романсы» (romances noticieros), среди которых особой распространенностью пользуются романсы «пограничные», сообщающие о реальных событиях порой с такой достоверностью, которая доступна только очевидцам. Несомненно, что сочинялись они по свежему следу, а не на основе имевшихся прозаических летописей. Бытовали в ту пору и романсы излагающие те или иные эпизоды из старых героических поэм. Они-то, вероятно, и являются наиболее древними. Основываясь на их рассмотрении, Рамон Менендес Пидаль доказательно относит время зарождения романсного творчества к XIV веку. Разрабатываемые в этих романсах эпизоды были связаны главным образом с Реконкистой, то есть с отвоеванием испанцами своих земель у захвативших их мавров. Понятно, что в выборе эпизодов сказывались и нужды времени. Романсы, как правило, не записывались, а передавались из поколения в поколение в изустной традиции. Приноровленные к настроениям слушателей, романсы изменялись в зависимости от места и времени не только в частностях, но и в идеологической своей окраске.

В начале XVI века они стали распространяться на так называемых «летучих», или «отдельных», печатных листках. Их популярность среди народа была чрезвычайно велика. Вскоре увлечение охватило и другие слои испанского общества. Проникают они даже в аристократические круги (сборники Лопе де Суньиги, Фернандеса де Константина, Эрнана дель Кастильо). К середине века (1545–1547?) романсы были собраны в большой сборник «Песенник романсов», изданный в Антверпене. Там же в 1550 году он был, в сущности, повторен, а одновременно в Сарагосе Эстеван де Нахера выпустил «Лес романсов». Романсы, собранные в этих изданиях, получили название «старых» (то есть изданных до 1550 года). Подавляющее большинство из них были анонимными. Но к традиционным версиям порой прикладывали руку изощренные литераторы.

В эпoxy Возрождения, в связи с повышенным интересом к народному началу, популярность романсов достигла апогея. Они проникли ко двору королевы Изабеллы, к ним сочинял музыку Хуан дель Энсина, их записывал Амбросио Монтесино, восхвалял тончайший гуманист Хуан Вальдес. На Пиренейском полуострове буквально не было уголка, где бы не распевались романсы под музыкальный аккомпанемент. Солдаты испанского короля и германского императора Карла V услаждались ими в перерывах между боями во Фландрии, занесли их в Ломбардию и Неаполитанское вицо-королевство. С конкистадорами романсы переправились через океан и звучали на огромной территории от Калифорнии до Чили, были заброшены на Филиппины. Португальцы завезли их в Африку и индийские колонии. Они сопровождали испанских авантюристов в Леванте, на Балканах, в Марокко. Испанские евреи, изгнанные католическими королями, утешались ими в новых своих поселениях по берегам Средиземноморья и Причерноморья. Отдельные стихи из романсов вошли в язык в качестве речений, поговорок, присловий (свидетельство тому — текст сервантесовского «Дон Кихота»). Ораторы украшали речи цитатами из романсов, военачальники с помощью романсов призывали солдат к героизму, солдаты отыскивали в них примеры злой своей судьбы. Романсами зачитывались, ими «разговаривали» в быту. Герой «Интермедии романсов» крестьянин Бартоло — предполагаемый прототип славного идальго из Ла-Манчи — сошел с ума от чтения романсов.

За их сочинение принялись величайшие испанские поэты — Лoпe де Вега и Луис Гонгора. Сочинял их и Сервантес. Правда, не они были в этом деле первооткрывателями. Начало эпохе «новых» романсов было положено сборником «Романсеро» (название, впервые использованное для сборников подобного рода), который выпустил в 1551 году Хуан Лоренсо де Сепульведа.

Поэтическому миру старых народных романсов «Романсеро» Хуана Лоренсо де Сепульведа противопоставляет — в пределах той же метрической схемы — поэзию ученого типа. Авторы новых романсов стремятся переработать старые романсы, «нынче, — по замечанию Сепульведы, — столь модные, хотя и очень завиральные и весьма бесполезные», приблизить их по духу и содержанию к современности, тем самым как бы канонизируя старинный романс в законный литературный жанр. С таких позиций был составлен ряд поэтических сборников, которые в конце концов были объединены во «Всеобщем романсеро» («Romancero general»), появившемся где-то между 1600 и 1604 годами. Среди авторов здесь фигурируют Гонгора и Лопе де Вега. В новых романсах преобладают темы пасторальные, исторические (тут особенно очевидна зависимость новых романсов от старых) и мавританские. Мавританские сюжеты становятся чрезвычайно популярными после выхода в свет книги Переса де Иты «Гражданские войны в Гранаде».

Важную роль в обновлении романса сыграли Гонгора и Лопе де Вега. Гонгоре удалось придать поэтике старого романса тонкость и изощренность при сохранении внешней наивности и естественности. По точному замечанию поэта и критика Дамасо Алонсо (в книге «Поэтический язык Гонгоры»), романсы Гонгоры «пронизаны той же фантазией, тем же темпераментом, той же культурой, наконец, теми же художественными устремлениями, что и его будущие произведения «Полифем», «Соледадес», «Пирам и Тисба».

Иной подход у Лопе де Вега. Будучи горячим приверженцем старой испанской поэзии, «способной выразить любую тему с максимальной простотой и изяществом», Лопе стремился ввести в «ученую поэзию» простоту и ясность старого романса. Он популяризировал его в драматургии, вводя, например, в спои пьесы не только отдельные стихи из старых романсов, но и романсы целиком. Мало того, Лопе де Вега и его последователи (Гильен де Кастро, Велес де Гевара, Монтальван) охотно черпали в романсах сюжеты для своих сценических произведений. С именем Лопе де Вега (хотя он и имел предшественников вроде Хуана де ла Куэвы, правда, куда менее удачливых и умелых) связан факт чрезвычайной важности для испанской литературы: история, эпопея и поэтическая легенда актуализировались, воскресив для испанцев начала XVII века их героическое и, казалось, уже далекое прошлое. Была восстановлена «связь времен», в глазах многих современников Лопе уже порвавшаяся. Вновь ожила народная, глубоко демократическая традиция, выработанная в ходе семисотлетней борьбы за свободу и независимость. И то, что стечением времени старый классический романс был вытеснен новым литературным, и то, что в XVII веке в условиях испанского контрреформенного барокко в романсе возобладают, с одной стороны, религиозные мотивы (см., например, «Духовный романсеро» того же Лопе де Вега), а с другой — бурлескные и даже «плутовские» мотивы, направленные на дегероизацию прошлого, не отменяет достигнутого. С корифеями литературы «золотого века» романс прочно вошел в национальное литературное сознание.

В XVIII веке, в пору господства в испанской литературе косного подражательного классицизма, романс не исчезает, но претерпевает новую эволюцию. Романс будет использован народом для воспевания «жестоких страстей», трагических сюжетов (так называемые «романсы слепца»). Романс проникнется духом сурового, порой кровавого реализма, но почти всегда будет иметь очевидную социальную подоплеку (стоит вспомнить, например, романс о мельничихе и коррехидоре, послуживший в XIX веке сюжетной основой знаменитой повести Педро Аларкона «Треугольная шляпа»).

В последние десятилетия XVIII века начинается в Испании постепенное возрождение интереса к классическому романсу. В этом немалая заслуга принадлежит эрудитам, обратившим особое внимание на национальное прошлое, на великие традиции, — Сармьенто, Рафаэлю Флоресу, Лопесу де Седано, который в свое многотомное издание «Испанский Парнас» (1768–1778) включил и сборники романсов.

В возрождении интереса культурной публики к романсам велика роль больших писателей: Леандро Фернандеса де Моратина (1760–1828) и Мелендеса Вальдеса (1754–1815).

В международный культурный обиход испанские романсы ввели романтики. Именно им принадлежит решающее слово в оценке и ознакомлении читающей публики с этой сокровищницей испанской поэзии. Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) поместил в опубликованных им в 1778–1789 годах «Народных песнях» ряд испанских романсов. Впрочем, он не был единственным, кто заинтересовался в пору повального в Европе оссианизма народной поэзией. Напечатанные им романсы на темы гранадской войны он извлек из «Памятников древней английской поэзии» (1765) Томаса Перси. Последние годы жизни Гердер переводил романсы о Сиде, сборник которых вышел в 1805 году, уже после его смерти. Сид был для Гердера олицетворением мужества и чести. В бесписьменной поэзии южных европейских народов он искал подтверждения некоторых особенностей фольклорной поэзии северных стран.

Любопытно при этом, что известные Гердеру романсы были не подлинно старыми, «народными», а романсами, созданными — либо обработанными — профессиональными литераторами уже в более позднее время. Гердер же принимал их за «самое чистое выражение души испанского народа».

Но так или иначе, с легкой руки Гердера испанские романсы прочно вошли в романтический образ мировой литературы. И образ этот — если вспомнить исторические обстоятельства времени его создания — отнюдь не носил отвлеченно философический характер. Это было время подъема национального самосознания порабощенных Наполеоном народов, время борьбы за свободу и независимость. Частично порабощена была родина самого Гердера, вот-вот должно было начаться вторжение наполеоновских полчищ в Испанию, о котором уже усиленно поговаривали. Романсы о Сиде в переводе Гердера вышли в момент, когда исторические примеры народного героизма были особенно важны. История помогала современности. Борьба необученных испанцев против вышколенной армии Наполеона, героическая оборона Сарагосы, не уступавшая по трагизму легендарной защите Нумансии, — лучшее подтверждение стойкости национальных традиций, за святость которых так ратовали романтики.

Повышенный интерес к испанским романсам проявляли вслед за Гердером и другие немецкие романтики: братья Шлегели, Тик, Брентано. В 1815 году Якоб Гримм выпускает «Лес старых романсов». В отличие от Гердера, он четко различает «старые» романсы от «новых». Вслед за Гриммом к старым романсам обращается основоположник романской филологии Фридрих Диц, который в своем собрании делает особый упор на короткие романсы, в чем-то близкие северным балладам. Венский филолог Фердинанд Иозеф Вольф издает в 1856 году большой сборник, который является как бы сводом понятий романтической филологии о романсе.

Волна интереса к испанским народным романсам, возбужденного немецкими романтиками, охватив Францию (два сборника Абеля Гюго, издавшего в начале 1820-х годов романсы о короле Родриго и романсы исторического содержания), Англию (сборники Локхарта и Боуринга), Россию (переводы Жуковского, Катенина) и другие европейские страны, где утвердился романтизм, докатилась, наконец, и до родины романсов Испании. Агустин Дуран начал работу по собиранию романсов в 1828 году, еще не будучи знакомым с романтическими идеями. Закончил он ее к концу 40-х годов, когда романтизм победил и в Испании. Его сборник «Romancero general» (1849–1850) является и поныне самым представительным по объему собранием романсов различных эпох, хотя в научном смысле и далеким от совершенства.

Однако, как и подобает родине романсов, Испания быстро наверстала упущенное. В 1874 году выходит капитальный труд «О кастильской народно-героической поэзии» Мануэля Мила-и-Фонтанальса. Отправляясь от талантливой догадки Андреса Бельо, замечательного венесуэльского поэта и ученого, натурализовавшегося в Чили, догадки, которую тот высказал еще в 1843 году и газетной статье, почти не обратившей на себя внимания, и суть которой заключалась в том, что романсы являются отпочковавшимися фрагментами эпических поэм, Мила-и-Фонтанальс построил совершенно новую концепцию происхождения романсов. Точка зрения его сводится к следующему: вопреки господствующему среди филологов мнению о первородство романсов по отношению к эпическим поэмам (хотя к тому времени рапсодическая теория происхождения гомеровских поэм уже потерпела крах), данные старинных хроник свидетельствуют о существовании ряда эпических поэм, имевших широкое хождение в народе, включая военную знать, и только впоследствии оставленных на потребу низших слоев общества. «Песнь о моем Сиде», — замечал Мила, — датируется самим Вольфом серединой XII века. Но существование романсов того же времени — лишь плод ученой фантазии, следствие умозрительной романтической концепции народной поэзии. Героические (эпические) поэмы, пусть более краткие, чем дошедшие до нас, являются созданием профессиональных странствующих певцов-сказителей («хугларов» в Испании, «жонглеров» во Франции), а не обезличенного «народа». Когда общество в целом перестало в них нуждаться, они оказались на положении пасынка, отошли в меть изустной традиции, стали дробиться на фрагменты. Люди запоминали только особо занимательные куски, находившие живой современный отклик среди неграмотных слушателей.

Из интуиции Бельо и трудов Мила-и-Фонтанальса следуют два существенных вывода: во-первых, что романсы не предшествуют эпическим поэмам, а вытекают из них; во-вторых, что романсы — акт индивидуального творчества.

Следующий шаг к прояснению этой одной из самых запутанных историко-литературных проблем сделал Рамон Менендес Пидаль. Обследовав огромное количество вариантов одних и тех же романсов (иногда число вариантов доходило до внушительной цифры — 164), Пидаль предложил совершенно новую концепцию. Романс следует понимать, согласно Пидалю, как «поэзию традиционную», а не как «поэзию народную». «Необходимо, — указывает Пидаль, — различать среди разных типов поэзии две самые главные категории: народную (popular) поэзию и поэзию традиционную (tradicional). Всякое произведение, обладающее специфическими свойствами, необходимыми для того, чтобы нравиться публике, чтобы быть много раз повторяемым и в течение определенного времени удовлетворять общественный вкус, является произведением народным. В этом смысле в большей или меньшей степени народными представляются как произведения прославленных поэтов… так и другие, авторы которых оказались забыты… Народ слушает или повторяет эти стихи, не изменяя и не переделывая их; он знает, что это — чужое произведение, и потому, повторяя его, не следует вносить изменении. Но существует другой вид поэзии, в большей степени укрепившийся в традиции, более укоренившийся в памяти; к этому виду чаще обращаются и используют его более широко. Народ получил его как свой, принял его как принадлежащий к его духовной сокровищнице и, повторяя его, не остается пассивно верен оригиналу… а, чувствуя, что он ему принадлежит и прочно вошел в его сознание, воспроизводит его вдохновенно, творчески и в связи с этим в большей или меньшей степени переделывает, считая себя как бы одним из авторов… Это поэзия собственно традиционная, заметно отличающаяся от обычной народной. Сущность традиционного характера поэзии состоит не только в простом принятии или допущении данного произведения народом, сущность заключается в переработке поэтического произведения путем создания его вариантов». И далее: «Варианты представляют собой… не отрицательное явление, не способствуют разрушению произведения (как обычно считают), а, напротив, их создание является элементом поэтического творчества и единственной или, во всяком случае, самой важной формой, в какой народ как коллектив участвует в создании поэзии»[1].

Произведение традиционной поэзии будет являться «анонимным», поскольку оно — произведение различных авторов (вплоть до совершенно определенных и даже знаменитых), но вовсе не «голосом всего народа», как полагали романтики. Акт создания продолжается во времени и пространстве теоретически бесконечно. Любая его стадия представляет собой отражение нескончаемого процесса движения замысла. Любые варианты — всего лишь одна из стадий творческой работы, не имеющей объективного «предела». Создатели вариантов движутся не от плохого к хорошему, а от одних решений художественной задачи к другим. Таким образом, Пидаль считает поэзией традиционной не ту законсервировавшуюся и более или менее безразличную поэзию, которая переходит из поколения в поколение изустным или даже письменным путем, а ту поэзию, которую каждое данное время, каждая определенная местность считает своей, вносит в нее все новые и новые поправки, создает все новые и новые варианты.

Признав зависимость романсов от эпических поэм (из которых сказители первоначально вылущивали отдельные эпизоды, могущие прийтись по вкусу слушателям) и, — как непосредственное следствие этого положения, — первородство романсов эпико-героического содержания, легко допустить мысль о том, что они-то и могли послужить моделью для сочинений лирическо-повествовательного или исторического содержания, то есть сочинений иного происхождения.

Мысль о том, что первые романсы являются отпочковавшимися от поэм фрагментами, подтверждается и анализом метрики. Бросающееся в глаза противоречие между нерегулярностью стиха эпической поэмы и регулярностью романсного является, на самом деле, мнимым. Все дело в том, что романс отпочковался не от первозданных редакций поэм, а от более поздних, где нерегулярность метрики выправляется.

На основе разнообразных наблюдений исследователи испанских романсов предполагают, что именно романсы, посвященные эпическим героям от Бернардо дель Карпио до инфантов Лара, Фернандо Гонсалеса и Сида, являются старейшими. Тот факт, что только в случае с Сидом, величайшим национальным героем Испании, существует прямая эпическая традиция, никак не колеблет утверждения Пидаля. Существование поэм, посвященных другим эпическим героям, документировано прозаическими изложениями в старинных хрониках.

Достоверным представляется и то положение, что так называемые «летописные» (noticieros) романсы, то есть «пограничные» и «исторические», возникали сразу же или вскоре после реально происшедших событий (пограничные стычки с маврами, междоусобицы и т. д.). Трудно предположить, чтобы частные, в большинстве случаев, события могли взволновать слушателей по прошествии долгого времени. Несомненно, современными событиям являются романсы, связанные, например, с личностью короля Педро Жестокого (1350–1369). Сочинены они прямо по желанию графа Трастамарского, его противника. Известно также, что испанские короли посылали своих поэтов и придворных музыкантов сочинять романсы о гранадской войне.

В совокупности романсы эти являются как бы стихотворной хроникой, летописью, даже своеобразной газетой. По своему содержанию они могут быть сближены с романсами эпико-героическими. Формально же эпико-героическим романсам больше соответствуют романсы так называемого «каролингского» типа, то есть романсы о Карле Великом и его паладинах; они восходят к испанским или французским эпическим поэмам соответствующего содержания. Более поздние романсы каролингского цикла (XVI в.) могли питаться и другими источниками — новыми итальянскими или французскими сочинениями.

Наряду с группой романсов эпического или исторического содержания имеется группа романсов, быть может, менее компактная, но в художественном отношении не менее интересная, так называемых «новеллистических» и «лирических». По своему содержанию они находят соответствие в общей западноевропейской традиции. Складывались они в период бурного распространения романсов эпико-героических. Формальное влияние последних не подлежит сомнению. Поэтический мир этой группы романсов во многом совпадает с лирической песней и балладой (романс о доне Буэсо). Связь с аналогичными по духу германскими, скандинавскими и пьемонтскими сочинениями прослеживается легко. Они были хорошо известны испанцам. Посредниками являлись солдаты, купцы, паломники. Характерно, что романсы, принадлежащие именно к этой группе, имеют в целом наибольшее количество редакций. Источник, точка отсчета терялись где-то в тумане стран и языков. Однако «запиренейское» происхождение многих мотивов не препятствовало тому, что разрабатывались они сугубо по-своему, по-испански. Таков, например, романс о юноше, оскорбившем прах, — романс, послуживший одним из источников для всемирно известной пьесы Тирсо де Молина «Севильский озорник» и давший начало галерее образов Дон Жуана в мировой литературе.


«Песнь о Сиде» («Poema de mio Cid») дошла до нас в списке 1307 года. Сочинена же она была около 1140 года, то есть более чем за полтора столетия до того, как некий Перо Аббат снял дошедшую до нас копию с доступного ему древнего текста. Список Аббата дефектен. В нем не хватает трех листов. Одного в начале и двух в середине. Более того, список был сделан с текста хотя и древнего, но, вероятно, не во всем идентичного оригиналу 1140 года. Об этом свидетельствуют содержащиеся в списке разного рода погрешности. Существенно для истории «Песни о Сиде» и то, что в XIV же веке появился еще один «Сид». Прозаическое переложение поэмы о нем было включено в «Хронику двадцати кастильских королей», и для своего переложения автор пользовался отличным от Перо Аббата текстом. В прозу вкраплены отдельные стихи, представляющие большой интерес для сравнения. Кроме того, благодаря «Хронике» стало возможным восстановить приблизительное содержание утерянных листов списка Аббата. О том, что список 1307 года вряд ли полностью соответствует изводному, говорит и разница — хотя не столь уже значительная — между списком Аббата и той редакцией «Песни», которой пользовался составитель «Первой всеобщей хроники» (конец XIII в.). Наличие трех редакций, а также ряда отрывочных свидетельств о «Песни» подтверждает «неотрадиционалистскую» теорию Менендеса Пидаля, о которой говорилось в связи с романсами. Другое дело, что из всего наличного материала пальма первенства принадлежит списку 1307 года. О нем и пойдет речь в дальнейшем.

Идейно-художественное единство «Песни о Сиде», отсутствие очевидных «вставок» и противоречий показывает, что автором ее был незаурядный поэт, никаких сведений о котором до нас, к сожалению, не дошло.

Топография поэмы и описываемые в ней события заставляют считать родиной «Песни о Сиде» юго-восточную часть Кастилии, район Мединасели, тогдашнего пограничного города. Симптоматичным является и то, что автор говорит скороговоркой или умалчивает вовсе о подвигах Сида за пределами этого края. Зато подробно повествует о его деяниях более частных, с точки зрения исторической, но связанных с местожительством автора. Под стать топографии выбор действующих лиц. В поэме, например, не упоминаются многие известные арабские деятели, связанные с историей Сида, зато непомерное значение придается тем лицам мусульманского лагеря, памяти о которых история не сохранила, но которые были хорошо известны автору, так сказать «на правах соседства». Доводы в пользу именно этой части Кастилии подкрепляются и некоторыми лингвистическими особенностями поэмы и тем, что в ту пору пограничная эта полоса была особенно богата поэтическими сочинениями.

Некоторыми исследователями выдвигалось предположение, что автор был клириком и поэма родилась в стенах бенедиктинского монастыря. Однако весь «идеологический настрой» поэмы противоречит этому утверждению. Автор — несомненно профессиональный сказитель, хуглар, да к тому же еще явно демократических убеждений. Слишком уж видное место занимает в поэме мотив посрамления представителей высшей знати: инфантов де Каррион и графа Барселонского. По-видимому, не случайно снижает он и родовитость самoгo Сида, женатого, согласно истории, на родственнице короля Альфонса VI Химене Диас. А учитывая нескрываемую симпатию автора к простому рыцарству, вассалам Сида, включая тех, кто получил личное дворянство за воинские заслуги, следует согласиться с мнением профессора А. А. Смирнова, писавшего, что «поэт адресовался в первую очередь к демократически настроенным низам рыцарства, ущемленным высшей аристократией, а также к тем активным кругам горожан и состоятельного крестьянства, которые в своей патриотической борьбе за освобождение родины и объединение ее смыкались с названным мелким рыцарством»[2].

Одна из характерных особенностей поэмы — ее большая историческая точность. В описании событий, лиц, географических мест, обычаев и нравов автор бывает, как правило, достоверен. И прежде всего в тех частях поэмы, где речь идет о земле и людях, хорошо знакомых автору по местным преданиям. Внимательный историк может многое почерпнуть в поэме для выяснения обстоятельств пленения графа Барселонского или взаимоотношений Сида с могущественной семьей Бени-Гомесов. В ученых работах о «Сиде» приведено множество примеров безукоризненной точности автора, пусть даже в лапидарных описаниях леса Корпес, замка Атьенсы и других мест Старой Кастилии. Поэма рисует четкую картину бытовавших тогда межсословных отношений. Особогo внимания заслуживает отношение незнатного рыцарства (к которому автор причисляет Сида) к монарху. Демократически настроенный автор-хуглар заставляет своего героя боготворить того самого монарха, который жестоко обидел его, отправив в изгнание, презрев воинские заслуги Сида. На первый взгляд тут есть если не психологическое противоречие, то во всяком случае известная недомолвка, немотивированность. Но следует считаться с тем, что в сидовские времена, кроме общих понятий чести, вассального долга и т. д., монapx рассматривался как некое уравнительное начало, посредник и арбитр в межсословных отношениях. В нем народ и мелкое рыцарство видели единого защитника от притеснений титулованной и потомственной знати, крупных феодалов. Очень точно автор поэмы изображает внутрисемейные отношения. Понятия семьи, принадлежности к определенному дому, роду были тогда незыблемо крепкими. Оскорбление кого-нибудь из семейного клана было равнозначно оскорблению всего клана и требовало соответствующего отмщения. Так же крепки были понятия принадлежности к дому в смысле вассальной зависимости. Сеньор обязан был опекать не только своих слуг и вассалов, но и их жен, детей и родичей. Как король выдавал замуж дочерей своих вассалов, так и его вассалы пеклись о судьбе дочерей зависящих от них лиц.

Между простым рыцарством и знатью не было в те времена непреодолимых преград. Браки между представителями простого рыцарства и знати случались не так уж редко. В поэме дочери не родовитого Сида выходят замуж за графов Каррионских, представителей высшей знати, польстившихся на богатое приданое. Вокруг этого события завязывается трагический узел поэмы. Пример любопытный, но не только в смысле характеристики тогдашних обычаев. Во-первых, эпизод этот метко рисует отрицательное отношение к феодальной аристократии того демократического рыцарского сословия, для которого хуглар сочинял поэму. Во-вторых, в этом эпизоде проявляется одна художественно очень достоверная черточка в столь социально определенно заданном характере героя: найдя управу на инфантов, Сид прежде всего требует у опозоривших его зятьев вернуть полученные ими по случаю свадьбы богатые дары. Под пером автора Сид приобретает черты рыцаря-буржуа или рыцаря — богатого крестьянина: он практичен, рачителен в хозяйстве, любит счет, не без житейской хитрецы и хватки, домовит, в отношениях с Хименой нет и следа рыцарской куртуазности, скорее это счастливая крестьянская чета. Словом, по характеру своему он напоминает будущего Саламейского алькальда, а не героев классических рыцарских романов и поэм. Конечно, можно усомниться в том, что таким характером обладал Сид исторический. Но историческая и психологическая достоверность эпизода (кстати, можно сомневаться и в самом факте брака дочерей Сида с инфантами Каррионскими, ибо никаких подтверждений этому факту нет) заключается в достоверности отображения авторского самочувствия в самом широком смысле этого слова. Он сочинял поэму для своего времени и в значительной мере о своем времени. Понятия историзма в нынешнем смысле литература еще долго не знала. Другое дело — конкретные частности. Тут поэма может являться для историка незаменимым подспорьем, а иногда и просто единственным источником. В поэме о Сиде содержится множество подробностей, связанных, например, с ратным делом того времени: тактикой, вооружением, способами ведения боя, передвижением. Это касается как испанского лагеря, так и лагеря противника.

Поэма почти не дает примеров фантастики или даже просто явной литературной придумки. Никаких элементов сверхъестественного. Обычно, правда, ссылаются на явление святого Гавриила. Но счесть это за прославление «чуда» нельзя. Все происходит как-то деловито, по-бытовому, без патетики и экстаза. Тогда искрение верили и но в такие чудеса. Ссылаются на эпизод с сундуком, который Сид отдает в залог кредиторам-евреям, и на эпизод со львом. Кажется, однако, что если этого и не случалось в действительности с Сидом, то вполне могло бы случиться. В замках держали и львов и других зверей. Что же касается фальшивого залога, то мотив этот можно встретить и у других авторов, включая Боккаччо. Сочинитель поэмы и тут остается в пределах бытового правдоподобия. Вымысел в «Сиде» вполне уравновешен с общей реалистической тональностью поэмы, чуждой какой бы то ни было выспренности. Ей свойственна трезвость оценок, мудрая человечность даже в изображении врагов, уверенность в торжестве правого дела — как его понимает автор: справедливость борьбы за отвоевание своих земель, вознаграждение добра и отмщение злу. Нет в ней ни религиозного фанатизма, ни ненависти к иноверцам.

В цитированной выше статье А. А. Смирнов справедливо указывает, что «средневековая Испания поры Реконкисты была мало похожа на сложившуюся о ней впоследствии «черную легенду». Очевидным подтверждением тому является «Песнь о Сиде». Место ее в духовной и литературной жизни Испании чрезвычайно значительно. Нет нужды в том, что, после успеха в момент ее появления, два последующих века она распространялась не в первозданном виде, а в переделках, что в XV веке она продолжала жизнь в романсной традиции, возникшей из этих переделок, что в XVII веке образы и герои ее перекочевали в драматургию. Подспудно она продолжала жить, питая своими чувствованиями и идеями все новые и новые поколения литераторов и читателей, ибо в ней, как ни в одном другом раннем произведении испанской литературы, отразились духовные черты испанского народа, столь верно схваченные ее безвестным автором.

Сама же поэма стала доступной читателю лишь в 1779 году, когда Томас Антонио Санчес издал случайно найденный им текст. Однако при господствовавших тогда вкусах поэма, как и вообще ранняя испанская литература, особого интереса не вызвала. Даже такой тонкий ценитель поэзии, как Кинтана, скептически замечал в 1807 году: «Наш хуглар (автор «Песни о Сиде». — Н. Т.) все же не настолько лишен дарования, чтобы хоть местами не проявить поэтичность». Единственным всерьез достойным эпизодом он считал сцену прощания Сида с Хименой (да и то, как истинный классицист, едва ли не по аналогии со сценой прощания Гектора с Андромахой).

Как и в случае с романсами, поэму поняли быстрее и лучше за пределами Испании. У романтиков она получила восторженный прием. Английский поэт Роберт Саути (через год после скептического отзыва Кинтаны) назвал ее лучшей поэмой на испанском языке. А еще через пять лет он сравнил «Песнь о Сиде» с самой «Илиадой». Тикнор, автор прекрасной для своего времени «Истории испанской литературы», пошел еще дальше. Он прямо утверждал, что: «…после крушения греко-римской цивилизации до появления «Божественной комедии» не было в поэтической литературе Европы произведения столь оригинального, столь богатого чувством, энергией и изобразительностью». В Германии высоко оценил поэму Фридрих Шлегель. Но еще существеннее последующих представлений о «Сиде» оказался разбор поэмы, сделанный в 1831 году Фердинандом Вольфом, который указывал на безупречность самого плана поэмы, на слаженность всех ее частей, на удивительное правдоподобие изображения действительности, естественность, отсутствие надуманности, простоту и энергию. Появление в 1837 году «Песни о Роланде» отнюдь не снизило интереса к «Сиду». Напротив, «конкуренция» даже подстегнула интерес. Именно с тех пор появилась тенденция к сравнительному анализу двух примечательнейших памятников, стоящих у начала испанской и французской литератур. Не обходилось без курьезов. Один, характерный, — обычное следствие чрезмерного увлечения предметом, — приводит Менендес Пидаль. В статье «Песнь о моем Сиде» он рассказывает, как Дамас Инар, известный французский испанист и переводчик, сравнивал авторов «Песни о Роланде» и «Песни о Сиде»: «Создатель «Роланда» был ученее автора «Сида», он знал классическую древность во всем объеме сведений своей эпохи и сложил свое произведение по превосходно задуманному плану; по единству и красоте композиции поэма может считаться предшественницей произведений французских классицистов XVII века. Но ее творцу не хватало одного великого для поэта качества — непосредственности ощущения жизни и дара, позволяющего такое ощущение выразить. География «Песни о Роланде» фантастична; ее персонажи часто вымышлены или просто чудовищны, как, например, язычники из Мицены с огромными головами, заросшие щетиной, как кабаны. Действия этих уродов также невероятны. Звук Роландова рога раздается на тридцать лиг; Турпен после четырех ранений копьем или Роланд с раскроенной головой и брызжущим из ушей мозгом действуют и сражаются как ни в чем не бывало. Армии в «Песни о Роланде» огромны, по 360 000 и 450 000 рыцарей. Пять французов побивают 4000 язычников. Та же неестественность и в манере изложения. Достаточно напомнить злоупотребление повторами: восемь всадников Марсилия сообщают каждый в отдельном куплете о своем желании убить Роланда; Оливье трижды просит Роланда протрубить в рог, и трижды Роланд отказывается; Карл Великий, найдя своего племянника мертвым, трижды обращается к нему, и трижды его речь прерывается обмороками. Подобные повторы довольно часты в «Роланде», и если они хороши в лирической поэме, то в повествовательной поэзии мешают свободному течению действия и только утомляют или рассеивают внимание читателя.

Автор «Сида», напротив, не желает похваляться своим воображением, он прибегает к его помощи только для того, чтобы воссоздать перед нашими глазами саму действительность, он не рисует перед нами картину Испании XI века, а переносит нас туда и делает свидетелями происходящего. Действующие лица обрисованы удачно найденными полутонами. Колорит и тон повествования легко подчиняются особому характеру каждого эпизода. Сравним хотя бы сцены с ростовщиками, с графом Барселонским, сцену в дубовом лесу Корпес и значительнейшую из всех сцену суда в Толедо, в которой никому не ведомый хуглар поднимается до уровня самого знаменитого повествователя нового времени Вальтера Скотта. Когда непосредственно сопоставляешь «Песнь о Сиде» и «Песнь о Роланде», нельзя не заявить, подобно древним судьям на турнирах, что победа присуждается испанскому поэту».

Курьез заключается в том, что другой критик поэм, бельгийский писатель Л. де Монж, придерживаясь воззрений на поэмы, прямо противоположных Инару, приходит к выводу, почти аналогичному. По Монжу, автор «Роланда» — гениальный дикарь, преисполненный поражающего невежества; автор же «Сида» — «просвещенный ум, постигающий поверх реальности времени идеал более возвышенный, с редким умением и тактом добивающийся желанной цели. В «Роланде» поражает грубость обычаев, кровожадность, нетерпимость; в «Сиде» — человечность, сострадательность, доброта. Отсюда де Монж делает вывод: «Песнь о Сиде», быть может, менее величественна, чем «Песнь о Роланде», но имеет характер менее варварский, и в то же время более реальный, более живой, более человечный и более доступный пониманию людей всех времен»[3].

Приобщению испанской публики к «Сиду» много содействовала работа каталонского ученого Мила-и-Фонтанальса, о которой уже говорилось в связи с романсами. Он не только определил место поэмы в испанской эпической литературе, но и дал всесторонний анализ ее художественной системы; отметил стилистическое разнообразие в описании различных по характеру сцен, рельефность персонажей, гибкость и выразительность языка, пусть часто неправильного и грубоватого; ему удалось полнее, чем кому-либо из предшественников, показать неповторимую оригинальность поэмы, автор которой впервые и истории средневековой эпики сумел дать столь яркое изображение человека. С «Песнью о Сиде» человек вошел в испанскую литературу и навсегда остался главным ее предметом.


С тех пор как почти сто сорок лет тому назад была опубликована «Песнь о Роланде», научные споры о ней не прекращаются. До нас дошло несколько редакций поэмы (рифмованных и с ассонансами). Важнейшая из них — так называемый Оксфордский список середины XII века. Именно он почитался если не изводным текстом, то, во всяком случае, наиболее к нему близким.

Поводом для создания эпической поэмы послужили далекие события 778 года, когда Карл Великий вмешался в междоусобные распри мусульманской Испании, выступив по просьбе сторонников багдадского халифа против Абдеррахмана, решившего отложиться от Багдадского халифата и создать самостоятельную державу. Взяв несколько городов, Карл осадил Сарагосу, однако через несколько педель вынужден был снять осаду и вернуться за Пиренеи из-за осложнений в собственной империи. Баски при поддержке мавров напали в Ронсевальском ущелье на арьергард Карла и перебили отступающих франков. Среди других в этом бою погиб, по свидетельству Эгинхара, историографа Карла Великого («Vita Caroli», между 829–836 гг.), «Хруотланд, маркграф Бретани». Напавшие разбежались. Покарать их не удалось.

Сохранившиеся хроники того далекого времени долго замалчивали это событие. Впервые о нем сообщила хроника 829 года («Annales regios hasta 829»), тo есть через пятьдесят лет после события. Совершенно очевидно, что официальные летописцы никак не были заинтересованы в столь неприятных признаниях, Логично предположить, что в народной памяти рассказы об этом событии крепко удержались и игнорировать «глас народный» летописцы уже не могли. И ясно, что ходили не просто слухи, сбивчивые рассказы; печальная повесть о событии была, по-видимому, облечена в какую-то отточенную стихотворную форму. Факты показывают, что в те времена общей неграмотности, наряду с письменной историей, прерогативой официальных грамотеев, существовала «песенная история» (термин Пидаля), и эта «песенная история» иной раз оказывалась достовернее и могущественнее письменной.

Стало быть, событие, зафиксированное песенной историей и подтвержденное письменными сообщениями испанских летописцев и арабских историков, легло в основу «Песни о Роланде», дошедшей до нас в списке середины XII века, единоличное авторство которой сторонники индивидуалистической теории (и в первую очередь Ж. Бедье) приписывают некоему фантастическому Турольду, гениальному поэту. Бедье считает, что для рождения «Песни о Роланде» вовсе не нужны были века творческих усилий ряда поэтов-жонглеров. Поэма родилась в тот момент, когда гениальный Турольд выдумал конфликт Роланда и Оливье. Но, как показывают факты, этот конфликт был выдуман еще за век до Турольда.

«Индивидуалисты» отправлялись от того положения, что все свидетельства о легенде Роланда появились позднее Оксфордского списка. Стало быть, «Песнь о Роланде», подписанная Турольдом, — начало, она родилась как чисто поэтическая фикция, весьма далекая от исторической правды. Бедье прямо утверждал, что «Песнь о Роланде» могла и не существовать. Она существует только потому, что появился гениальный автор. Дух, пронизывающий «Песнь о Роланде», может быть, по мнению Бедье, объяснен только климатом крестовых походов, начиная с конца XI века. «Индивидуалисты» утверждают, что Роланд погиб от руки сарацин и это придумал Турольд, тогда как хроники приписывают его смерть баскам. Роланд действительно погиб от руки сарацин, но только это было зафиксировано неизмеримо раньше Турольда. Согласно Бедье, Карл Великий — воплощение защитника христиан, воплощение духа крестовых походов, останавливающий солнце, чтобы отомстить неверным за смерть лучшего своего апостола (по Бедье, двенадцать пэров Карла — это своеобразная поэтическая трансформация двенадцати апостолов Христа). Но и гипербола с солнцем, и двенадцать пэров появились задолго до Турольда.

Свою теорию возникновения «Песни о Роланде» Бедье облек в эффектную формулу: «В начале была дорога богомольцев…», то есть, по Бедье, толчок к ноявлению поэмы дали клирики, сочинявшие всевозможные легенды, связанные с хранящимися у них реликвиями, гробницами и т. д. В легендах, повествующих о гробнице Роланда, в одном из таких центров, где останавливались пилигримы, и почерпнул вдохновение Турольд. Другой последователь индивидуализма (Пофиле) подправил формулу Бедье, сделал ее категоричнее: «В начале был поэт…»

Менендес Пидаль[4], разобрав подробнейшим образом аргументацию как «индивидуалистов», так и более умеренных и историчных Г. Париса и Пио Райна, пришел к выводу:

«Песнь о Роланде» появилась не потому, что поэтам XI века пришло на ум писать новеллы исторического содержания (Ж. Бедье); не потому, что хуглары X века стали обрабатывать лирические кантилены, складывая из них эпические поэмы (Г. Парис); не потому, что почти современный событиям поэт опирается на короткую традицию какого-то поэтического вымысла и сам домысливает ее со свободой Ариосто (П. Райна).

Менендес Пидаль считает, что эпическая поэма рождается как современное и правдивое повествование о событиях (без всякой новеллистической традиции), претерпевает с течением времени последовательные переделки, причем каждая переделка утрачивает что-то из изначальной правды. «Эпопея, — пишет Пидаль в указанной выше книге, — не есть поэма чисто исторического содержания, но прежде всего поэма, выполняющая высокую культурно-политическую миссию истории; в этом смысле эпопея является поэмой историографической…» В противовес Бедье и Пофиле, он выдвигает свою формулу: «В начале была история…» Ссылаясь на пример испанского эпоса (единственного возможного пункта сравнения с французским эпосом), он категорически отвергает формулу Бедье, подразумевающую монастырско-церковное (позднее в литературное) происхождение «Песни о Роланде», да и вообще героического эпоса. «В начале была история… и история была песней светского поэта, история живая для всех тех, кто, не зная грамоты и латинского языка, не мог знать письменной прозаической истории, сухой и мертвой в латинских изображениях клириков»[5].

Испанский эпос родственен французскому, и проблематика его, как считает Менендес Пидаль, общая с французским. К примеру романсов для выяснения многих сторон песенного фольклора Франции обращались со времен Фориэля, Мила-и-Фонтанальса, Пио Райна. Пора, говорит Пидаль, учесть и опыт испанского эпоса, предшественника романсов.

«Во всех испанских эпических сочинениях поэтическая фикция настолько сочетается с правдой, что со всей очевидностью дает ощутить трепещущую реальность происшедших событий, в то время как древнейшие из дошедших до нас французских поэм являются редакциями, очень удаленными от изначальных, сильно переделанными и украшенными (novelizados)»[6].

Жизнь романсов, пришедших на смену эпосу, вскрывает механизм жизни эпоса в предшествующие века. Любопытно, что тема Роланда в испанских романсах оказалась устойчивее, чем во Франции. Романс про донью Альду, возлюбленную супругу Роланда, еще и до сих пор бытует в испанских поселениях на Греческом архипелаге и в Северной Африке.

На древность французского эпоса (вопреки всем сторонникам индивидуалистической теории) указывает архаичность строфики и метрики: варьируемое количество стихов в строфе и неравносложность стиха. Данные эти показывают, что эпический жанр относится еще к периоду становления романских языков, то есть к тому времени, когда история и поэзия были еще одним и тем же, когда не было особой разницы между сословиями образованными и необразованными, когда люди вдохновлялись общим национальным долом, когда существовала потребность в знании и сохранении фактов действительности и прошлого, а письменности не было, когда народ с помощью стиха и песни удерживал памятные события. Это и была «песенная история».

Конечно, удаленность Оксфордской редакции от взводного текста сильно затрудняет чтение «Песни о Роланде». Когда сторонники «традиционализма» боролись с идеями Бедье, то они, как кажется, вовсе не отрицали отдельных и очень тонких наблюдений Бедье над проникновением в поэму помыслов и духа конца XI — начала XII века. Они отрицали главные и конечные выводы Бедье. Но, с другой стороны, даже и поздняя редакция поэмы передает настроения ее зачинателей. Идея борьбы с магометанством восходит, конечно, ко временам, близким реальным событиям, которые легли в основу поэмы. Выведенные в ней паладины Карла Великого при всей гиперболизации (характерной в той или иной степени для всякого народного эпоса) все же мало похожи на героев крестовых походов. Идея борьбы с неверными не принимает в поэме догматического характера. Пожалуй, наиболее очевидным свидетельством влияния идеологии крестовых походов является пространный эпизод с Балиганом — торжество креста над полумесяцем. Но сам эпизод — явно позднейшая вставка, противоречащая общему плану и стилистике поэмы. Наличие его — скорее аргумент против теории индивидуалистов.

Позднейшей вставкой (лет за сто до Оксфордского списка) признается и эпизод с Оливье (безудержная отвага Роланда — благоразумие Оливье, ставшее вскорости одним из пунктов рыцарского кодекса). Однако появление в поэме Оливье, как, впрочем, и красавицы Альды, внесло отсутствовавшую в более старых редакциях лирическую струю. По мнению Менендеса Пидаля, Оливье и Альду внесла одна и та же рука (где-то около 1000 года).

Но вот все связанное с личностью самого Роланда, его отвагой, непоколебимой верностью и любовью к Франции, все связанное с осуждением своекорыстия отдельных крупных феодалов (Ганелон) — все это, по-видимому, с некоторыми частными потерями и приобретениями, идет еще от первоначального текста. Роланд — идеальный рыцарь, патриот и правдолюбец, герой, заданный народным воображением. Отсюда его чрезвычайная популярность, отсюда устойчивость изначальных характеристик. Удивительна, кстати, сопротивляемость материала. Поэт, который так счастливо (по намерению) ввел в поэму Альду, так и не смог реализовать свой замысел. Для этого потребовалось бы изменить характер Роланда, придать ему несвойственную чувствительность. Умирая, он думает только о выполненном долге и перечисляет товарищей по оружию. Любимую свою он даже не вспоминает. Иначе произошло бы нарушение цельности того Роланда, к которому слушатель, видно, уже привык и которого полюбил. Сказители, создавшие новые редакции, очень чутко улавливали вкусы и пристрастия своей аудитории.

Первоначальная редакция поэмы была, по всей вероятности, сдержаннее, суше, информативнее, с течением времени она обрастала новыми подробностями и деталями, идущими уже не от событий, а от поэтического воображения, вкусов и духа времени авторов последующих редакций.


Согласно распространенной еще с XIII века классификации, французские героические сказания подразделяют по тематическому признаку на три цикла: поэмы о короле Франции (величайшей из которых является «Песнь о Роланде»), поэмы о Гарене де Монглане и поэмы о Дооне де Майанс.

Помещенные в томе сказания «Коронование Людовика» и «Нимская телега» входят в цикл Гарена де Монглана, который вернее было бы назвать но имени главного героя цикла Гильома д'Оранжа. Цикл объединяет несколько поэм, воспевающих доблесть мужественного рыцаря Гильома д'Оранжа, который вынужден служить слабому и неблагодарному королю Людовику. Замечательным качеством Гильома и других представителей его рода является то, что все свои владения они приобрели только силой собственной руки, а не монаршими милостями. Поэмы «Коронование Людовика», «Взятие Оранжа», «Подвиги Гильома», «Алисканс», «Нимская телега» и другие образуют как бы «биографический» цикл о Гильоме. Следует, однако, иметь в виду, что «биографический» порядок поэм не всегда соответствует хронологии их создания (XII–XIV вв.). Гильом — лицо историческое. Он жил при Карле Великом, который сделал барона Гильома (790 г.) графом Тулузским и наставником своего сына Людовика. Умер он в 812 году монахом в монастыре Желлоны. В поэмах отразились не столько факты, сколько общие печальные настроения современников и создателей поэм. Правление бездарного и слабого Людовика Благочестивого вошло в историю Франции как время усиления феодальных междоусобиц. Сочинители поэм противопоставляют честного, неподкупного Гильома хищникам феодалам, готовым разодрать Францию на куски. Гильом становится чуть ли не единственной опорой ничтожного короля, которого, однако, он оберегает от врагов, видя в нем защитника, хоть и немощного, общих интересов.

Если согласиться с Дамасом Инаром, видевшим в «Песни о Роланде» как бы предварение театра французского классицизма XVII века (в «Сиде» Менендес Пидаль усматривал предварение испанского национального театра Золотогo века), то поэмы о Гильоме предваряют другую струю французской литературы, скорее бурлескно-прозаическую. Сам облик Гильома, здоровяка, любящего застолье, не гнушающегося орудовать колом вместо меча, чем-то сродни персонажам Рабле и его последователей.

«Коронование Людовика» как бы открывает цикл сказаний о Гильоме д'Оранж. В ней возникает облик совершенного вассала, бескорыстно служащего своему сюзерену и своей родине. Сюжет поэмы вращается вокруг обстоятельств, связанных с восшествием на престол пятнадцатилетнего Людовика. Гильом расстраивает козни своевольных феодалов, своей рукой карает изменников, побеждает врагов Франции, коронует в Риме Людовика императором и, в апофеозе, женит его на своей сестре. Главная тема поэмы — поддержание целостности страны.

В «Нимской телеге» возникает тема монаршей неблагодарности. В ней повествуется о том, как Людовик награждает своих вассалов наделами. Забыт только Гильом. Гильом упрекает короля. Тот, пытаясь задобрить разгневанного вассала, предлагает ему четверть Франции. Гильом отказывается и требует города Ним и Оранж, находящиеся под властью сарацин. Он-де освободит эти города от неверных, освободит страдающих под их игом христиан. Король соглашается. Гильом собирает дружину и выступает в поход. Неприступный Ним он берет хитростью: переодевшись торговцем, он ввозит в Ним огромную бочку, в которую спрятаны его воины. Ночью они выходят из бочки и открывают городские ворота. Отдельные эпизоды поэмы написаны очень живо, с лукавым юмором. Если собрать поэмы о Гильоме воедино, то получится пространный стихотворный роман со сквозным героем. Поэмы о Гильоме, не сравнимые по своему значению с «Песней о Роланде», интересны тем не менее и как литературный памятник, и как поэтическое свидетельство о времени.

«Песнь о Роланде» и «Песнь о Сиде» называют «величественными вратами» в литературы Франции и Испании. Эпические поэмы и романсы, некоторые образцы которых читатель найдет в книге, свидетельствуют о том, что врата эти не стояли в чистом поле. Бурно зачиналась могучая многообразная литература.

Н. Томашевский

Песнь о Роланде[7]

Перевод со старофранцузского Ю. Корнеева.

I
1 Король наш Карл[8], великий император,
Провоевал семь лет в стране испанской[9].
Весь этот горный край до моря занял[10],
Взял приступом все города и замки,
 5 Поверг их стены и разрушил башни,
Не сдали только Сарагосу мавры.
Марсилий[11]‑нехристь там царит всевластно,
Чтит Магомета, Аполлона славит[12],
Но не уйдет он от господней кары.
Аой![13]
II
10 Однажды в зной Марсилий Сарагосский
Пошел искать прохлады в сад плодовый
И там прилег на мраморное ложе.
Вкруг — мавры: тысяч двадцать их и больше.
Он герцогам своим и графам молвит:
15 «Узнайте, господа, о нашем горе:
Карл‑император нам грозит разгромом.
Пришел из милой Франции он с войском[14].
А у меня нет силы для отпора,
И не хватает мне людей для боя.
20 Совет подайте, мудрые вельможи,
Как избежать мне смерти и позора».
В ответ ему язычники — ни слова.
Не промолчал лишь Бланкандрен Вальфондский[15].
III
Блистал меж мавров Бланкандрен умом,
25 На поле битвы был боец лихой,
Советом рад сеньеру был помочь.
Он говорит: «Оставьте страх пустой.
Отправьте к Карлу‑гордецу послов,
Клянитесь другом быть ему по гроб.
30 Пошлите в дар ему медведей, львов,
Псов, соколов линялых[16] десять сот,
Верблюдов, мулов с золотой казной,
Что не свезут и пятьдесят возов.
Наемникам пускай заплатит он.
35 Довольно нас он разорял войной,
Пора ему вернуться в Ахен вновь.
Скажите, что в Михайлов день святой
Там примете и вы завет Христов
И Карлу честным станете слугой.
40 Захочет он заложников — пошлем.
Хоть двадцать их отправим в стан его.
Не пожалеем собственных сынов,
Пошлю я первый на смерть своего.
Уж лучше там им положить живот,
45 Чем нам утратить славу, земли, кров
И побираться с нищенской сумой».
Аой!
46-а [Язычники в ответ: «Совет хорош».][17]
IV
Воскликнул Бланкандрен: «Моей десницей
И бородой, что мне на грудь спустилась,
Я вам клянусь, французы[18] лагерь снимут,
50 Во Францию уйдут, в свой край родимый,
И разбредутся по родным жилищам.
Карл в Ахен[19], град свой стольный, возвратится,
Дождется дня святого Михаила[20],
Отпразднует его, но сроки минут,
55 А он о нас словечка не услышит.
Горяч и в гневе лют король спесивый,
С плеч голову заложникам он снимет.
Но лучше уж им головы лишиться,
Чем потерять нам край испанский милый
60 Да горе мыкать, как бездомным нищим».
Язычники в ответ: «Он прав, как видно».
V
Совет Марсилий распустил тогда.
К нему Кларен из Балагета[21] зван,
Эстрамарен и Эдропен спешат,
65 И Приамон, и бородач Гарлан,
С Магеем‑дядей Машине‑смельчак,
Мальбьен Заморский, Жоюнье‑силач
И Бланкандрен, что мастер речь держать[22].
Марсилий всем злодеям так сказал:
70 «Отправьтесь к Карлу спешно, господа.
Он осаждает Ко́рдову[23] сейчас.
Несите ветвь масличную в руках —
Смирения и дружелюбья знак.
Коль с королем вы примирите нас,
75 Я серебра и золота вам дам,
Земель, феодов[24], всякого добра».
Они в ответ: «Заслужим, государь».
Аой!
VI
Тогда совет Марсилий распустил,
Сказал вассалам: «Доброго пути!
80 Пора вам наломать ветвей с олив
И ехать Карла‑короля просить,
Чтоб нас он бога ради пощадил.
Не минет месяц, как вослед за ним
Явлюсь я с тысячью людей моих.
85 Пусть Карл велит их и меня крестить,
И буду я ему слугой всю жизнь.
А коль нужны заложники — дадим».
Воскликнул Бланкандрен: «То нам с руки!»
Аой!
VII
Велит привесть Марсилий мулов белых:
90 Король Сватильский[25] в дар прислал их десять
На каждом золоченая уздечка.
Послы в серебряные седла сели
И в руки взяли по масличной ветви.
Злодеи к королю французов едут.
95 Ему от козней их не уберечься.
Аой!
VIII
Карл император радостен и горд:
Взял Кордову он штурмом, башни снес,
Баллистами своими стены смел,
Рать оделил добычею большой —
100 Оружьем, золотом и серебром.
Язычников там нет ни одного:
Кто не убит в бою, тот окрещен.
Сидит в саду плодовом наш король.
При нем Роланд и Оливье‑барон[26],
105 Спесивец Ансеис, и дук Самсон[27],
И Жоффруа, Анжу[28] его феод,
В сраженьях знамя Карла он несет,
Жерен, Жерье[29], бойцов отборных сонм —
Всего пятнадцать тысяч храбрецов.
110 Одни расселись на шелках ковров,
Другие в зернь играют за столом;
Кто стар — склонен над шахматной доской;
Кто юн — потешным боем увлечен.
Там, где цветет шиповник, под сосной,
115 Поставлен золотой чеканный трон.
Карл, Франции король, сидит на нем.
Седоволос он и седобород[30],
Прекрасен станом, величав лицом.
Издалека узнать его легко.
120 Сошли с коней послы, узрев его,
Как должно, отдают ему поклон.
IX
Вот первым Бланкандрен заговорил.
Он молвит Карлу: «Пусть вас бог хранит,
Преславный бог, кого должны мы чтить!
125 Король Марсилий вам сказать велит:
Он понял, что закон ваш благ и чист,
И предлагает вам дары свои —
Верблюдов, львов, медведей, псов борзых
Да десять сот линялых ловчих птиц.
130 Пришлет на мулах столько он казны,
Что в пятьдесят возов не уместить.
У вас довольно будет золотых,
Чтоб заплатить наемникам своим.
Немало лет у нас вы провели.
135 Пора уже вам в Ахен ваш уйти.
Вослед туда придет мой господин».
Воздел наш император руки ввысь,
Чело в раздумье долу опустил.
Аой!
X
В раздумье Карл не поднимал чела
140 И долго, в землю взор вперив, молчал!
Ответ любил он взвесить не спеша.
Потом сурово глянул на посла
И так промолвил: «Речь твоя красна,
Но ваш Марсилий — мой заклятый враг.
145 Какую можешь ты поруку дать,
Что не солгали мне твои уста?»
«Заложников дадим, — ответил мавр. —
Найдем вам хоть десяток их, хоть два.
Их к вам отправят первые меж нас.
150 Пошлю и сам я сына хоть на казнь.
Вернитесь в Ахен, в свой дворец, назад.
Король мой в день спасенья на водах,
В Михайлов день, к вам явится туда
И в ваших богом созданных ключах
155 Воспримет, как сказал, закон Христа».
«Дай бог ему спастись!» — воскликнул Карл.
Аой!
XI
Прекрасен день, закат огнем горит.
В конюшню белых мулов отвели.
Карл приказал в саду шатер разбить,
160 Десятерых послов в нем поместил,
Двенадцать добрых слуг приставил к ним.
Проспали там посланцы до зари.
Встал Карл с рассветом, в церковь поспешил,
Все утро у святой обедни был,
165 Потом в саду сел под сосной в тени
И звать баронов на совет велит:
Он не привык вершить дела без них.
Аой!
XII
Карл‑император под сосной воссел.
Сошлись к нему бароны на совет:
170 Турпен‑архиепископ, дук Ожье[31],
С племянником Анри Ришар[32], что сед,
Граф Аселен[33], гасконский удалец,
Жерен, Тибо из Реймса и Жерье.
Пришел с Тибо Милон, его кузен[34],
175 И граф Роланд явился им вослед.
С ним знатный и отважный Оливье.
За тысячу собралось человек.
Пришел и Ганелон, предавший всех.
Совет тот стал причиной многих бед.
Аой!
XIII
180 Промолвил император Карл: «Бароны,
Прислал послов Марсилий Сарагосский.
Он мне сулит даров богатых много —
Верблюдов и медведей, львов и гончих,
Да соколов линялых десять сотен,
185 Да золотой казны на мулах столько,
Чтоб ею пятьдесят возов наполнить.
Взамен он просит, чтоб домой ушел я.
Прибыть клянется в Ахен вслед за мною.
Он примет там крещение святое
190 И в лен от нас свой край получит снова.
Но, может быть, он обмануть нас хочет».
Французы молвят: «Будем осторожны».
Аой!
XIV
Король умолк: он все сказал совету.
Но не одобрил граф Роланд той речи,
195 Поднялся с места. Карлу стал перечить.
Он говорит: «Марсилию не верьте.
Семь лет воюем мы в испанских землях.
Коммибль и Нопль добыл я вам в сраженьях[35],
Завоевал и Пину и Вальтерну[36],
200 Взял Балагет, Севилью и Туделу[37].
Марсилий же и раньше был изменник.
Прислал он к вам пятнадцать мавров прежде.
Из них нес каждый по масличной ветви.
Вели они пред вами речи те же,
205 Просили так же вы у нас совета,
И мы, глупцы, поверили их лести.
Послали вы двух ваших графов смелых,
Базана и Базилия[38], к неверным.
Марсилий их в Альтилье[39] казни предал.
210 Как встарь, арабов без пощады бейте,
Ведите рать на Сарагосу‑крепость,
Под нею стойте хоть до самой смерти,
Но отомстите за послов злодею».
Аой!
XV
Карл‑император головой поник,
215 Мнет бороду и теребит усы,
Племяннику ответить не спешит.
Не промолчал лишь Ганелон один,
Поднялся с места, на ноги вскочил
И королю бесстрашно говорит:
220 «Поверьте не Роланду — он кичлив,
Не мне, не прочим, а ушам своим.
Желает заключить Марсилий мир,
Вам руки в руки, как вассал, вложить[40],
И в лен у вас Испанию просить,
225 И в нашу с вами веру перейти.
Кто вас к отказу пробует склонить,
Тот ни во что не ставит нашу жизнь.
Не слушайте вы тех, кто горделив.
Лишь мудрость вами пусть руководит».
Аой!
XVI
230 Встает Немон[41], он седовлас и стар,
Но самый славный при дворе вассал.
Он молвит королю: «Разумен граф.
Благой совет он подал вам сейчас.
Не надо просьбу мавра отвергать.
235 Войну король Марсилий проиграл.
Его твердыни вы сожгли дотла,
Баллисты ваши их смели во прах.
Он потерял и рать и города.
Пощады просит ныне он у вас,
240 И вам ему грешно ее не дать.
240-а [Должны вы отрядить к нему посла.]
Коль он готов заложников прислать,
Великую войну кончать пора».
Французы восклицают: «Герцог прав!»
Аой!
XVII
«Прошу, бароны, дайте мне совет,
245 Кого послать к Марсилию теперь».
Сказал Немон: «Дозвольте ехать мне.
Прошу у вас перчатку я и жезл».
Король в ответ: «Вы здесь умнее всех.
Клянусь седою бородой моей,
250 Вас ни за что не отпущу в отъезд.
Пока вас не зовут, извольте сесть».
XVIII
«Бароны, я от вас совета жду,
Кого послать к Марсилию могу».
Роланд промолвил: «Я отправлюсь в путь».
255 Граф Оливье в ответ: «Не быть тому.
Надменны вы, ваш нрав не в меру крут.
Вы ссору там затеете, страшусь.
Коль королю угодно, я пойду».
«Молчите оба! — крикнул Карл ему.—
260 Ни одного из вас не отпущу.
Усами вам и бородой клянусь,
Посла из пэров я не изберу».
Французы стихли и молчат вокруг.
XIX
Тогда Турпен из Реймса с места встал.
265 Он говорит: «Нельзя баронов слать.
Семь лет они воюют этот край —
Хлебнули горя и лишений всласть.
Жезл и перчатку мне прошу вас дать.
Я ваш ответ доставлю мавру сам
270 Да погляжу, каков наш враг с лица».
Король прикрикнул на него в сердцах:
«Сесть на ковер приказываю вам.
Извольте, коль я не спросил, молчать».
Аой!
XX
Сказал король: «Отважные бароны,
275 Меж вами укажите мне такого,
Кто быть послом к Марсилию достоин».
Роланд ответил: «Ганелон, мой отчим».
Французы молвят: «Он на это годен.
Посла меж нас вы лучше не найдете».
280 Тут стало страшно графу Ганелону.
Он плащ, подбитый горностаем, сбросил,
Остался только в шелковом камзоле.
Лицом он горд, сверкают ярко очи,
Широкий в бедрах стан на диво строен.
285 Граф так хорош, что пэры глаз не сводят.
Роланду молвит он: «Безумец злобный,
Известно всем и так, что я — твой отчим.
Из‑за тебя к Марсилию я послан,
Но коль вернуться мне господь поможет,
290 Тебе за все воздам я так жестоко,
Что будешь ты меня до смерти помнить».
Роланд в ответ: «С ума свела вас гордость:
Все знают, что не страшны мне угрозы.
Кто всех мудрей, тот быть послом и должен.
295 Но я вас заменю, коль Карл позволит».
Аой!
ХХI
«Мне, — молвил Ганелон, — ты не замена:
Тебе я не сеньер, а ты не ленник.
Мне отдал император повеленье,
В град Сарагосу к маврам я поеду,
300 Наделаю безумств я у неверных,
Чтоб отвести хотя б немного сердце».
Роланд услышал, закатился смехом.
Аой!
ХХII
Роландов смех услышал Ганелон.
От злобы сердце у него зашлось.
305 Едва без чувств не пал на землю он.
И молвит графу: «Знай, я недруг твой:
Ты виноват, что избран я послом.
Я — перед вами, праведный король,
Исполнить вашу волю я готов».
309-a [Карл говорит: «Сердиться вам грешно».]
Аой!
ХХIII
310 «Я вижу, к маврам надо ехать мне.
Кто послан к ним, тому возврата нет.
Король, на вашей я женат сестре.
Красавец сын у нас родился с ней.
То — Балдуин, он будет удалец.
315 Я вас прошу ему отдать мой лен,
А мне уж сына не видать вовек».
«Не в меру нежны вы, — король в ответ. —
Пора вам ехать, раз я повелел».
Аой!
ХХIV
Король сказал: «Приблизьтесь, Ганелон,
320 Чтоб жезл с перчаткой вам вручить я мог.
Вы слышали, избрали вас послом».
Граф говорит: «Роланд всему виной.
Он будет ненавистен мне по гроб,
Я враг и Оливье, с кем дружит он,
325 И пэрам вашим, любящим его.
Бросаю им при вас я вызов свой».
Король в ответ: «Умерьте вашу злость.
Пойдете вы, раз приказал король».
«На смерть пойду я, как Базан пошел
330 И с ним Базилий, брат его родной».
Аой!
XXV
Король снимает правую перчатку.
Но скрыться рад бы Ганелон подальше.
Перчатку он берет, роняет наземь.
Все молвят: «Что же будет, о создатель?
335 Посольство это нам сулит несчастье».
«Увидим», — Ганелон им отвечает.
XXVI
«Дозвольте ехать, — молвил Ганелон. —
Пора мне в путь, как требует мой долг».
Король ответил: «С вами я и бог».
340 Затем посланца осенил крестом,
Жезл протянул ему, вручил письмо.
XXVII
Граф Ганелон ушел в шатер к себе,
Весь воинский припас пересмотрел,
Облекся в наилучший свой доспех,
345 Златые шпоры на ноги надел,
К бедру привесил добрый меч Морглес,
Сел на Ташбрюна‑скакуна затем[42],
А стремя подал дядя Гюннемер.
Вкруг рыцари стоят в слезах, в тоске.
350 Все молвят: «Граф, послали вас на смерть.
Давно вы состоите при дворе.
Считают вас бароном славным здесь.
Того, кто вас послом избрать посмел,
Сам Карл не защитит, не минет месть.
355 Вас граф Роланд был должен поберечь:
Ведь родом вы столь знатный человек.
Мы все поедем, граф, за вами вслед».
«Бог упаси! — им Ганелон в ответ.—
Погибнуть лучше одному, чем всем.
360 Как будете опять в родной стране,
Вас кланяться прошу жене моей;
И Пинабелю: он мой друг и пэр;
И Балдуину: я ему отец.
Он ваш сеньер, его покинуть — грех».
365 И поскакал дорогою своей.
Аой!
XXVIII
Вот граф в тени олив высоких скачет.
С ним рядом сарацинские посланцы:
Нарочно Бланкандрен позадержался.
Беседу мавр заводит ловко с графом
370 И говорит ему: «Дивлюсь я Карлу.
Апулию с Калабрией он занял,
Смирил он за соленым морем англов[43],
Петру святому дань платить заставил[44].
Но для чего пришел он в земли наши?»
375 Ответил граф: «Так, видно, он желает.
С ним не под силу никому тягаться».
Аой!
XXIX
Араб сказал: «Французы благородны,
Лишь те из вас, вельмож французских, злобны,
Кто Карла подстрекает на раздоры,
380 Зря и его, и весь народ тревожит».
Граф отвечает: «Нет у нас подобных.
Один Роланд себе позора хочет.
Скрывался раз король в тени от зноя.
Его племянник в панцире подходит.
385 Он только что разграбил Каркасону[45].
Румяный яблок[46] Карлу он подносит.
«Вот так же, государь; — он дяде молвит, —
Я поднесу вам разом все короны».
Укоротить ему пора бы норов.
390 Он каждый день рискует головою.
Убить его — и прекратятся войны».
Аой!
XXX
«Жесток Роланд! — воскликнул сарацин. —
Ужель он хочет всех поработить
И страны все завоевать решил?
395 Где рать ему для этого найти?»
Ответил Ганелон: «Французы с ним.
Они ему верны, и он им мил.
Он не жалеет золота для них.
Им брони, мулов, шелк, коней дарит.
400 Готов он сделать все, что Карл велит, —
Хоть до Востока покорить весь мир».
Аой!
XXXI
Так ехали араб и Ганелон,
Пока не поклялись друг другу в том,
Что им Роланд заплатит головой.
405 Вот в Сарагосу прискакал посол.
Сошел с коня у тиса, пред дворцом.
Стоит там под сосной, в тени, престол.
Парчой александрийской[47] устлан он.
Сидит король Испании на нем.
410 Арабов двадцать тысяч вкруг него.
Но слова вслух не вымолвит никто:
Всем новости услышать невтерпеж.
Тут входят Бланкандрен и Ганелон.
XXXII
Вот Бланкандрен к престолу подступил,
415 С послом перед Марсилием стоит
И молвит: «Пусть вас Магомет хранит
И Аполлен, которого мы чтим.
Я вашу волю Карлу изложил,
Но лишь воздел в ответ он руки ввысь
420 И бога восхвалил от всей души.
К вам этот граф французский послан им.
Он знатен и у короля в чести.
Пусть скажет, что привез, — войну иль мир».
Послу Марсилий молвил: «Говори».
Аой!
XXXIII
425 Ответ успел обдумать Ганелон
И речь повел, как человек с умом:
Не в первый раз он был уже послом.
Он говорит: «Пусть вас хранит господь,
Преславный, чтимый всеми нами бог.
430 Вам объявляет Карл, владыка мой:
Коль примете святой закон Христов,
Даст в лен вам пол‑Испании король.
А коль не согласитесь вы на то,
Схватить вас и связать прикажет он.
435 Вас в стольный Ахен увезут потом.
Там вынесут вам правый приговор.
Там ждут вас суд, и гибель, и позор».
Пришел король арабский в гнев большой,
Дрот златоперый над послом занес,
440 Но удержал его синклит вельмож.
Аой!
XXXIV
В лице Марсилий изменился разом.
Он потрясает дротом над посланцем.
Граф это видит, меч рукой хватает.
Его из ножен вынул на два пальца
445 И говорит: «Ты светел и прекрасен.
Пока тобой, мой меч, я препоясан,
Наш император про меня не скажет,
Что смерть один я принял в чуждом крае:
Со мной погибнут лучшие из мавров».
450 Кричат арабы: «Развести их надо».
XXXV
Синклит вельмож Марсилия унял.
Король арабский сел на трон опять.
И альгалиф[48] воскликнул: «Так нельзя!
Дрот на посла заносите вы зря.
455 Вы не грозить должны ему, а внять».
Промолвил граф: «Стерплю обиду я,
Но не заставит замолчать меня
Все золото, что в ваших есть краях,
Все, чем богаты суша и моря.
460 То, что услышал я от короля,
Его врагу скажу я, не чинясь».
На землю шубу сбросил граф с себя,
На ней парчою крыты соболя,
И Бланкандрен спешит ее поднять.
465 Лишь меч посол не разрешает взять, —
Рукою правой сжал он рукоять.
«Вот смелый рыцарь!» — мавры говорят.
Аой!
XXXVI
К Марсилию подходит Ганелон
И молвит: «Зря вас обуяла злость.
470 Велит сказать вам Франции король,
Чтоб обратились вы в закон Христов.
В лен даст вам полстраны испанской он,
А полстраны Роланд себе возьмет.
Ваш соправитель будет крут и горд[49].
475 А коль вам не по нраву мир такой,
На Сарагосу Карл пойдет в поход,
Прикажет вас схватить, связать силком
И в стольный Ахен увезет с собой.
Вас не посадят в доброе седло,
480 Не повезут вас мул, лошак иль конь —
На кляче вы поедете верхом,
А в Ахене проститесь с головой.
Вот что вам пишет император мой».
Сказал — и мавру протянул письмо.
XXXVII
485 Король Марсилий яростью охвачен,
Печать ломает, воск бросает наземь.
Письмо прочел он, говорит арабам:
«Мне пишет Карл, французский император,
Свои обиды он припоминает.
490 Базилия убил я и Базана,
В горах Альтильских я их предал казни.
Велит он, коль хочу в живых остаться,
К нему отправить альгалифа‑дядю,
Не то я Карлу ненавистен стану».
495 Тут королевич голос возвышает,
Отцу он молвит: «Нас срамит посланец.
Пусть он за это жизнью нам заплатит.
Проститься с нею я его заставлю».
Граф это слышит, меч свой обнажает,
500 Встал под сосну, к стволу спиной прижался.
XXXVIII
Марсилий встал, пошел в плодовый сад.
Знатнейшие из мавров вслед спешат.
Принц Журфалей пришел на зов отца.
Там альгалиф — он дядя короля,
505 Там Бланкандрен, чья голова седа.
Он молвит: «Не позвать ли нам посла?
Ведь он поклялся мне стоять за нас».
В ответ Марсилий: «Пусть придет сюда».
Вот за руку привел француза мавр.
510 Они перед Марсилием стоят,
Измену замышляют сообща.
Аой!
XXXIX
«Граф Ганелон, — сказал послу Марсилий, —
Вы были мной обижены безвинно.
Я дротом вас в сердцах убить грозился.
515 Дарю за то вас мехом соболиным.
Он мною куплен за пять сотен ливров.
Такой подарок возместит обиду».
«Приму с охотой! — Ганелон воскликнул. —
Пусть бог за это вам воздаст сторицей!»
Аой!
XL
520 Марсилий молвил: «Граф, поверьте мне,
Нам ум и доблесть ваши по душе.
О Карле я вас расспросить хотел.
Ведь он уж стар и прожил долгий век:
Ему, как я слыхал, за двести лет[50].
525 Завоевал столь много он земель,
Столь много отразил щитом мечей,
Столь многих разорил он королей!
Когда ж свой нрав уймет он наконец?»
«Карл не таков, — посол ему в ответ. —
530 Вам скажет каждый, кто его узрел,
Что мир не видел воина смелей.
Слов в языке людском достойных нет,
Чтобы воздать ему хвалу и честь!
Не рассказать мне вам, каков он есть, —
535 Так щедро от творца он взыскан всем.
Чем с ним расстаться, лучше умереть».
XLI
Король сказал: «Не взять мне в толк никак.
Ваш государь и стар и седовлас.
Ему за двести лет, как я слыхал.
В поход водил он войско много раз,
540 На нем от стрел и копий много ран,
Он разорил войною много стран.
Когда ж он наконец уймет свой нрав?»
«Не быть тому, покуда жив Роланд,
545 Наихрабрейший под луной вассал,
И Оливье, его лихой собрат,
И пэры, коих чтит и любит Карл.
При них двадцатитысячная рать.
Спокоен Карл, ему неведом страх».
Аой!
XLII
550 Язычник молвит: «Не возьму я в толк.
Стар государь ваш и седоволос.
Лет двести, как я слышал, прожил он.
Им много королевств покорено,
От стрел и копий много ран на нем,
555 И много стран он разорил войной.
Когда ж он наконец свой нрав уймет?»
«Не быть тому, пока Роланд живет,
Вассал наихрабрейший под луной,
И Оливье, лихой собрат его,
560 И пэры, коих возлюбил король,
И с ними двадцать тысяч их бойцов.
При них не страшен королю никто».
Аой!
XLIII
«Любезный граф, — король послу сказал, —
Народ мой многочислен и удал.
565 В четыреста сберу я тысяч рать,
А с ней могу отпор французам дать».
«На это не надейтесь, — молвил граф. —
Вы зря свои погубите войска.
Нет, подчинитесь голосу ума:
570 Французам нужно дать такую дань,
Чтоб кругом голова у них пошла,
Заложников десятка два послать.
Во Францию пусть возвратится Карл,
А позади оставит арьергард,
575 Отдаст его Роланду под начал.
Учтивый Оливье с ним будет там.
Они погибнут, в том ручаюсь вам.
Карл спесь свою забудет навсегда
И побоится с вами воевать».
Аой!
XLIV
580 «Любезный граф, — спросил посла Марсилий, —
Как сделать, чтоб Роланд лишился жизни?»
Ответил граф ему: «Король, внемлите.
Как только вступит Карл в ущелье Сизы[51],
Он арьергард оставит у теснины.
585 В нем будут граф Роланд неустрашимый
И Оливье, собрат его любимый.
Даст под начал король им двадцать тысяч.
На них сто тысяч ваших мавров двиньте.
Пускай французы первый натиск примут
590 И понесут урон немалый в битве,
Хоть и потерпят больший сарацины.
А вы затем начните бой вторично:
В одном из двух Роланда смерть не минет.
Великое деянье вы свершите,
595 Жить будете до самой смерти в мире».
Аой!
XLV
«Коль сможете Роланда погубить,
Без правой Карл останется руки.
Коль войско пэров истребите вы,
Вновь Карлу не найти бойцов таких.
600 Во Франции наступит вечный мир».
Мавр обнял графа, поблагодарил,
Повел смотреть сокровища свои.
Аой!
XLVI
Сказал король: «Мы речи тратим зря.
Совету без доверья грош цена.
605 Клянитесь же Роланда нам предать».
Посол сказал: «Охотно клятву дам».
Морглес он взял, поклялся на мощах:
Их в рукоять меча он вделал встарь[52].
Аой!
XLVII
Слоновой кости там стоял престол.
610 Кладет Марсилий книгу[53] на него.
Записан терваганов в ней закон.
Поклялся сарацин на книге той,
Что если в арьергард Роланд пойдет,
Всю рать арабы разом двинут в бой,
615 Чтоб ускользнуть от смерти граф не мог.
«Да будет так!» — промолвил Ганелон.
Аой!
XLVIII
Язычник Вальдаброн пришел туда.
Марсилия воспитывал он встарь.
С веселым смехом он послу сказал:
620 «Вот меч — нигде такого не сыскать.
За рукоять я сто червонцев дал.
Его примите, граф, приязни в знак.
Сгубить Роланда пособите нам,
Добейтесь, чтоб он в арьергард попал».
625 Ответил Ганелон: «Да будет так»,
Облобызал язычника в уста.
XLIX
Язычник Климорен подходит к ним,
Послу с веселым смехом говорит:
«Вот шлем — нигде такого не найти.
630 Дарю его, чтоб был наш враг убит.
Чтоб мы могли Роланда посрамить».
«Да будет так!» — посланец подхватил,
И с ним облобызался сарацин.
Аой!
L
Подходит королева Брамимонда
635 И молвит графу: «Вы мне милы очень.
Вас хвалят все — и муж мой, и вельможи.
Жене свезите две богатых броши.
На них немало аметистов добрых,
И все богатства Рима их не стоят.
640 Ваш император не видал подобных».
Взял граф и сунул их в сапог глубоко.
Аой!
LI
Марсилий казначея подозвал:
«Готова ль дань для Карла, Мальдуа[54]
Ответил тот: «Погружена казна.
645 Семьсот верблюдов с нею шлем мы в дар.
Заложников получит двадцать Карл».
Аой!
LII
Король Марсилий Ганелона обнял
И молвит: «Нет мудрей, чем вы, барона.
Молю вас вашей верою святою —
650 За нас и впредь, как ныне, верно стойте.
Не пожалею я для вас сокровищ.
Дам десять мулов, золотом груженных,
И столько ж буду слать вам ежегодно.
Вот вам ключи богатой Сарагосы.
655 Вы их вручите королю с поклоном.
Роланда прикрывать назначьте войско.
Я повстречаюсь с ним в ущельях горных,
И мы тогда на смертный бой сойдемся».
Ответил граф: «Нельзя мне медлить дольше».
660 Сел на коня и в путь помчался снова.
Аой!
LIII
Путь император к Франции направил,
Стал по дороге лагерем под Гальной[55].
Разрушен этот город был Роландом,
Сто лет потом там не селились мавры.
665 Ждет Карл вестей от своего посланца
И дани от испанских басурманов.
С зарей, едва лишь солнце показалось,
Граф Ганелон въезжает в лагерь Карла.
Аой!
LIV
Чуть свет наш император с ложа встал.
670 Он в церкви у обедни побывал,
Сел на траву у своего шатра.
При нем Роланд и Оливье‑вассал,
Немон и прочих рыцарей толпа.
Предатель Ганелон пришел туда,
675 Коварно речь повел издалека.
«Храни вас бог! — он королю сказал. —
Вот здесь ключи от Сарагосы вам,
А вот и мной полученная дань.
Заложников для вас я двадцать взял.
680 Король Марсилий просит не серчать,
Что он вам альгалифа не прислал.
Четыре сотни тысяч мусульман,
Все в панцирях и крепких шишаках,
Чернь с золотом на их стальных мечах,
685 Уселись с альгалифом на суда,
Чтоб таинства крещенья избежать.
Но не пришлось отплыть — я видел сам —
И на четыре мили кораблям,
Как налетели шторм и ураган.
690 Погибли альгалиф и с ним вся рать;
А будь он жив, он был бы здесь сейчас.
Клянется вам Марсилий‑басурман,
Что месяц не пройдет еще сполна,
Как явится он в наш французский край,
695 Воспримет там святой закон Христа,
Вам руки в руки вложит, как вассал,
И в лен возьмет Испанию от вас».
Король воскликнул: «Господу хвала!
А вам не пожалею я наград».
700 Трубят французы в трубы и рога,
Садятся на коней, покинув стан,
В дорогу к милой Франции спешат.
Аой!
LV
Великий Карл Испанию разграбил,
Разрушил города и занял замки.
705 Он мнит, что время мирное настало,
И едет к милой Франции обратно.
Вот стяг его Роланд на землю ставит.
С холма взметнулось грозно к небу знамя.
Вокруг стоят французские палатки.
710 Меж тем в ущельях сарацины скачут.
На них стальные панцири и латы,
Все в шлемах, препоясаны мечами,
На шее щит, копье в руке зажато.
В засаду сели мавры в горной чаще.
715 Четыреста их тысяч там собралось.
Увы, французы этого не знают!
Аой!
LVI
День миновал, на землю ночь спустилась.
Могучий император сон увидел:
У входа он стоит в ущелье Сизы,
720 Зажал копье из ясеня в деснице;
Но за копье граф Ганелон схватился,
Потряс его и дернул что есть силы.
Взвились обломки древка к небу вихрем…
А Карл все спит, не может пробудиться.
LVII
725 Потом ему привиделось во сне,
Что он в капелле ахенской своей.
Рвет правое плечо ему медведь.
Вдруг мчится леопард с вершин Арденн.
На Карла прянул он, разинув зев,
730 Но из дворца проворный пес приспел.
От короля он отогнал зверей,
Медведю ухо правое изъел,
За леопардом кинулся затем.
«Великий бой!» — кричат французы вслед,
735 Хоть и не знают, кто одержит верх.[56]
А Карл все спит: проснуться мочи нет.
Аой!
LVIII
Ночь минула, заря, алея, встала.
Рога и трубы оглашают лагерь.
Пред войском Карл Великий гордо скачет.
740 «Бароны, — вопрошает император, —
Тесны ущелья здесь и круты скалы.
Кого бы нам оставить в арьергарде?»
Граф Ганелон ему в ответ: «Роланда.
Мой пасынок — храбрейший из вассалов».
745 Услышал Карл, на графа гневно глянул
И говорит ему: «Вы — сущий дьявол.
Вас злоба неизбывная снедает.
А кто пойдет дозором перед ратью?»
Граф Ганелон сказал: «Ожье Датчанин.
750 Надежнее вы не найдете стража».
Аой!
LIX
Роланд узнал, куда он отряжен,
Заговорил, как рыцарь и барон:
«Большое вам спасибо, отчим мой,
Что я назначен прикрывать отход.
755 Не потеряет Франции король,
Пока я жив, коня ни одного.
За каждого из вьючных лошаков,
За каждого из мулов и ослов
Взыщу я плату с недругов мечом».
760 «Я это знаю», — молвил Ганелон.
Аой!
LX
Узнал Роланд, что в арьергард назначен,
И отчиму промолвил в гневе страшном:
«Ах, подлое отродье, ах, предатель!
Ты думаешь, я уроню перчатку,
765 Как ты свой жезл, на землю перед Карлом?[57]»
Аой!
LXI
Роланд воскликнул: «Праведный король,
Я вас прошу, мне лук вручите свой.
Уж я не заслужу упрека в том,
Что перед вами уроню его,
770 Как сделал это Ганелон с жезлом».
Наш император Карл поник челом,
Мнет бороду и крутит ус рукой.
Но удержать никак не может слез.
LXII
Немон вслед за Роландом держит речь —
775 Вассала нет славнее при дворе.
Он молвит королю: «Слыхали все,
В какой пришел Роланд великий гнев.
Он с арьергардом остается здесь,
И заменить его нельзя никем.
780 Ему ваш лук вручите поскорей,
Дружины дайте лучшие из всех».
И лук Роланду Карл принять велел.
LXIII
Роланду молвит император Карл:
«Племянник милый, вот вам мой наказ:
785 Возьмете вы полвойска под начал.
С ним никакой вам не опасен враг».
Роланд ответил: «Да не будет так.
Свой род не посрамлю я никогда.
Лишь двадцать тысяч мне прошу вас дать.
790 Ведите с миром остальных в наш край:
Пока я жив, никто не страшен вам».
Аой!
LXIV
Роланд сидит на боевом коне.
При нем его товарищ Оливье.
За ними едут храбрый граф Жерье,
795 Жерен, Атон, Асторий[58], Беранже
И Ансеис, чья непомерна спесь.
Старик Жерар из Руссильона[59] здесь
И славный герцог удалец Гефье[60].
Турпен сказал: «Мне отставать не след».
800 «Иду с Роландом, — подхватил Готье[61]
Ведь я его вассал: он дал мне лен».[62]
Ушло их двадцать тысяч человек.
Аой!
LXV
Зовет к себе Роланд Готье де л'Она:
«Возьмете вы французов десять сотен,
805 Займете все ущелья и высоты,
Чтоб император не понес урона».
Аой!
Готье в ответ: «Исполню все, как должно»:.
Взял он с собой французов десять сотен
И занял все ущелья и высоты.
810 Откуда враг ударить ни захочет,
Семьсот мечей он встретит обнаженных.
Король Альмар Бельфернский[63] в час недобрый
Даст нынче бой Готье с его дозором.
LXVI
Хребет высок, в ущельях мрак царит,
815 Чернеют скалы в глубине теснин.
Весь день идут французские полки,
На много миль разносятся шаги.
Вот уж они до Франции дошли.
Гасконь, владенье Карла, — впереди.
820 Припомнились родные земли им,
Невест и жен припомнили они.
Сбегают слезы по щекам у них,
Но больше всех великий Карл скорбит:
Племянник им оставлен позади.
825 Не плакать с горя у него нет сил.
Аой!
LXVII
В чужой земле двенадцать пэров встали
И двадцать тысяч рыцарей отважных.
Ни бой, ни смерть им не внушают страха.
Во Францию спешит наш император,
829-a[Рвет бороду и неутешно плачет.]
830 Лицо плащом в унынье прикрывает.
Старик Немон конь о конь с Карлом скачет.
Он молвит королю: «Что вас печалит?»
Король ему в ответ: «Вопрос ваш празден.
Я так скорблю, что не могу не плакать,
835 Граф Ганелон погубит войско наше.
Мне нынче в ночь явил виденье ангел:
Сломал копье мне Ганелон‑предатель,
Он в арьергард определил Роланда.
В чужой земле племянник мной оставлен.
840 Беда, коль он умрет: ему нет равных».
Аой!
LXVIII
Сдержать не может слез великий Карл,
С ним плачет вся стотысячная рать.
Его и всех французов мучит страх,
Что Ганелоном предан граф Роланд.
845 Богатые дары предатель взял —
И серебро, и злато, и шелка,
Коней, верблюдов, мулов, львов, собак.
Три дня Марсилий подданных скликал.
Все званы — герцог, альгалиф и князь,
850 Эмир, барон, и альмасор, и граф.[64]
Четыре сотни тысяч он собрал.
Рокочет в Сарагосе барабан.
На башню идол Магомет подъят,
Чтоб все могли к нему с мольбой воззвать.
855 В седло садится войско басурман.
И вот уж по Серданье[65] мавры мчат,
И виден им уже французский стяг.
Двенадцать пэров с войском ждут врага
И бой ему не побоятся дать.
LXIX
860 Племянник короля летит вперед,
Вскачь гонит мула, древком бьет его.
Марсилию со смехом молвит он:
«Не раз я вам служил своим мечом,
Для вас претерпевал и труд и боль,
865 Одерживал победы над врагом.
Прошу вас даровать мне первый бой.
Роланда я сражу своим копьем.
Коль Магомет захочет мне помочь,
Испанию мы отвоюем вновь
870 От Дюрестана до Асприйских гор[66].
Устанет Карл, откажется от войн,
И проживете в мире век вы свой».
Племяннику перчатку дал король.
Аой!
LXX
Взял тот перчатку с дядиной руки,
875 Марсилию спесиво говорит:
«Пресветлый государь, ваш дар велик.
Двенадцать мне соратников нужны,
Чтобы двенадцать пэров перебить».
На зов явиться Фальзарон[67] спешит,
880 Марсилию он братом был родным.
«Племянник, вы пойдете не один,
Готов я вместе с вами в бой вступить,
Мы арьергард французов разгромим.
Не суждено живыми им уйти».
Аой!
LXXI
885 Вторым подъехал Корсали туда.
Душа бербера[68] этого черна,
Но он лихой вассал, и смел в речах,
И храбрость ценит выше всех богатств.
С ним Мальприми, чья родина Бриган,
890 Он бегает быстрее скакуна.
Марсилию он громко закричал:
«Отправиться готов я в Ронсеваль[69].
Роланд погиб, коль с ним я встречусь там».
LXXII
Вот амирафль из Балагета мчит.
895 Он станом строен и лицом красив.
Спесиво он на скакуне сидит,
Оружьем похваляется своим.
Он храбростью повсюду знаменит.
Одна беда — он не христианин.
900 Пред королем он встал и говорит:
«Прошу вас в Ронсеваль[45] меня пустить.
Коль встречу там Роланда, он погиб,
Погибнут Оливье и пэры с ним.
Постигнут всех французов смерть и стыд.
905 Карл выжил из ума, он стар, чуть жив,
Устанет скоро он войну вести,
И мы вкусим в краю испанском мир».
За речь Марсилий поблагодарил.
Аой!
LXXIII
Вот скачет альмасор из Морианы[70],
910 В Испании нет нехристя коварней.
Пред королем он встал и начал хвастать:
«Дружину поведу я к Ронеевалю,
Пойдет со мною двадцать тысяч храбрых.
Роланд погиб, коль с ним я повстречаюсь.
915 Весь век о нем придется Карлу плакать».
Аой!
LXXIV
Вот скачет граф Торжис из Тортелозы[71].
Его феод наследный этот город,
Всех христиан сгубил бы он охотно.
С другими он к Марсилию подходит
920 И молвит: «Будьте, государь, спокойны.
Наш Магомет сильней Петра святого,
Коль вы ему верны, он вам поможет.
С Роландом в Ронсевале мы сойдемся,
Ему оттуда не уйти живому.
925 Вы видите, как длинен меч мой добрый,
Он скоро в щепы Дюрандаль[72] расколет.
Молва вам скажет, кто кого поборет.
Мы победим французов в бранном споре.
Карл не избегнет срама и позора,
930 Носить корону не дерзнет он больше».
LXXV
Вот скачет Эскреми[73] вдогонку прежним,
Владеет этот сарацин Вальтерной.
Кричит он громко королю неверных:
«Я в Ронсеваль смирить французов еду!
935 Роланд погиб, коль там его я встречу,
Погибнет Оливье, кто всех смелее,
Предам я с ним двенадцать пэров смерти,
Французский край навеки опустеет.
Карл не найдет таким бойцам замены».
Аой!
LXXVI
940 Вот Эсторган‑язычник подскакал,
За ним Эстрамарен[74], его собрат,
Душа у них коварна и черна.
Король сказал: «Приблизьтесь, господа.
Спешите по ущельям в Ронсеваль,
945 Вести мне помогите в битву рать».
Они в ответ: «Исполним, государь,
Роланд и Оливье погибнут там,
Никто из пэров не уйдет от нас,
Остры у нас клинки, крепка их сталь,
950 Мы обагрим ее в крови врага.
Умрут французы, Карл поднимет плач.
Всю Францию наш меч добудет вам.
О государь, велите бой начать!
В плен попадет к вам император Карл».
LXXVII
955 Вот Маргари Севильский[75] подъезжает.
Он землями до Казмарины правит.
За красоту свою он мил всем дамам.
Чуть поглядит ему в лицо любая,
Не может от улыбки удержаться.
960 Нет воина отважнее у мавров.
Толпу он пред собою раздвигает,
Марсилию кричит: «Не опасайтесь!
Я еду в Ронсеваль убить Роланда,
И Оливье в живых я не оставлю,
965 Израню всех двенадцать пэров насмерть.
Вот меч мой с золотою рукоятью,
Эмиром Прима[76] был он мне подарен,
Клянусь его окрасить кровью вражьей.
Французов мы побьем и обесславим,
970 А император их, седой и старый,
День изо дня от горя будет плакать.
Не минет год — мы Францию захватим,
Свои палатки в Сен‑Дени[77] поставим».
Король ему поклоном отвечает.
Аой!
LXXVIII
975 Вот и Шернобль Монэгрский[78] лошадь шпорит.
До пят свисают у него волосья.
Играючи он больший груз уносит,
Чем увезти семь вьючных мулов могут.
В краю, откуда этот нехристь родом,
980 Хлеб не родит земля, не светит солнце,
Не льется дождь, не выпадают росы,
Там черен даже каждый камень горный[79].
Есть слух: там у чертей бывают сходки.
Шернобль воскликнул: «Взял я меч свой добрый,
985 Его окрашу в Ронсевале кровью.
Я там Роланду заступлю дорогу.
Будь я не я, коль на него не брошусь,
Коль Дюрандаль я не добуду с бою[80].
Французов мы побьем и опозорим».
990 Двенадцать пэров‑сарацин уходят,
Стотысячную рать ведут с собою.
Всем поскорей затеять бой охота,
Все в бор идут и надевают брони.
LXXIX
В доспехах сарацинских каждый мавр,
995 У каждого кольчуга в три ряда.
Все в добрых сарагосских шишаках,
При вьеннских[81] прочных кованых мечах,
При валенсийских копьях и щитах.
Значок на древке — желт, иль бел, иль ал.
1000 Арабы с мулов соскочить спешат,
На боевых коней садится рать.
Сияет день, и солнце бьет в глаза,
Огнем горят доспехи на бойцах.
Скликают мавров трубы и рога,
1005 К французам шум летит издалека.
Роланду молвит Оливье: «Собрат,
Неверные хотят на нас напасть».
«Хвала творцу! — ему в ответ Роланд. —
За короля должны мы грудью встать.
1010 Служить всегда сеньеру рад вассал,
Зной за него терпеть и холода.
Кровь за него ему отдать не жаль.
Пусть каждый рубит нехристей сплеча,
Чтоб не сложили песен злых про нас[82].
1015 За нас господь — мы правы, враг не прав.
А я дурной пример вам не подам».
Аой!
LXXX
Граф Оливье взошел на холм крутой,
Взглянул направо на зеленый дол
И видит: войско сарацин идет.
1020 Зовет он побратима своего:
«Шум слышен в стороне испанских гор.
Горят щиты и шишаки огнем.
Французов ждет сегодня тяжкий бой.
Всему виной предатель Ганелон:
1025 Он нас назначил прикрывать отход».
Роланд ему в ответ: «Он — отчим мой.
Я не позволю вам бранить его».
LXXXI
Граф Оливье глядит на дол с холма.
Вдали видны испанская страна
1030 И сарацин несметная толпа.
Везде сверкают золото и сталь,
Блеск лат, щитов и шлемов бьет в глаза.
Лес копий и значков над долом встал.
Языческих полков не сосчитать:
1035 Куда ни кинешь взор — повсюду враг.
Пришел в тревогу и смущенье граф,
Спустился поскорей с холма назад,
Пошел к французам, все им рассказал.
LXXXII
Промолвил Оливье: «Идут враги.
1040 Я в жизни не видал такой толпы.
Сто тысяч мавров там: при каждом щит,
Горят их брони, блещут шишаки,
Остры их копья, прочны их мечи.
Бой небывалый нынче предстоит.
1045 Французы, пусть господь вас укрепит.
Встречайте грудью натиск сарацин».
Французы молвят: «Трус, кто побежит!
Умрем, но вас в бою не предадим».
Аой!
LXXXIII
Граф Оливье сказал: «Врагов — тьмы тем,
1050 А наша рать мала, сдается мне.
Собрат Роланд, трубите в рог скорей,
Чтоб Карл дружины повернуть успел».
Роланд ответил: «Я в своем уме
И в рог не затрублю, на срам себе.
1055 Нет, я возьмусь за Дюрандаль теперь.
По рукоять окрашу в кровь мой меч.
Пришли сюда враги себе во вред.
Ручаюсь вам, их всех постигнет смерть».
Аой!
LXXXIV
«Трубите в рог скорей, о друг Роланд!
1060 Король услышит зов, придет назад,
Баронов приведет на помощь нам».
«Не дай господь! — Роланд ему сказал. —
Не стану Карла я обратно звать,
Себе и милой Франции на срам.
1065 Нет, лучше я возьмусь за Дюрандаль,
Мой добрый меч, висящий у бедра,
По рукоять окрашу в кровь булат.
Враги себе во вред пришли сюда.
Их всех постигнет смерть, ручаюсь вам».
Аой!
LXXXV
1070 «О друг Роланд, скорей трубите в рог.
На перевале Карл услышит зов.
Ручаюсь вам, он войско повернет».
Роланд ему в ответ: «Не дай господь!
Пускай не скажет обо мне никто,
1075 Что от испуга позабыл я долг.
Не посрамлю я никогда свой род.
Неверным мы дадим великий бой.
Сражу я мавров тысячу семьсот,
Мой Дюрандаль стальной окрашу в кровь.
1080 Врага французы примут на копье.
Испанцам всем погибнуть суждено».
LXXXVI
Граф Оливье сказал: «Вы зря стыдитесь.
Я видел тьму испанских сарацинов,
Кишат они на скалах и в теснинах,
1085 Покрыты ими горы и долины.
Несметны иноземные дружины.
Чрезмерно мал наш полк в сравненье с ними».
Роланд в ответ: «Тем злей мы будем биться.
Не дай господь и ангелы святые,
1090 Чтоб обесчестил я наш край родимый.
Позор и срам мне страшны — не кончина.
Отвагою — вот чем мы Карлу милы».
LXXXVII
Разумен Оливье, Роланд отважен,
И доблестью один другому равен.
1095 Коль сели на коня, надели панцирь —
Они скорей умрут, чем дрогнут в схватке.
Их речи горды, их сердца бесстрашны.
На христиан арабы бурей мчатся,
И молвит Оливье: «Враги пред нами,
1100 И далеко ушли дружины Карла.
Когда бы в рог подуть вы пожелали,
Поспел бы к нам на помощь император.
Взгляните вверх, где круты скалы Аспры:
Там арьергард французов исчезает.
1105 А нам теперь уж путь назад заказан».
Роланд ему: «Безумна речь такая.
Позор тому, в чье сердце страх закрался.
Стоим мы здесь и не пропустим мавров.
Верх мы возьмем, и поле будет нашим».
Аой!
LXXXVIII
1110 Роланд увидел: битвы не минуть,
Как лев иль леопард, стал горд и лют,
Воскликнул громко: «Побратим и друг!
Вам говорить такое не к лицу.
Не зря нас Карл оставил с войском тут:
1115 Не знает страха ни один француз,
И двадцать тысяч их у нас в полку.
Вассал сеньеру служит своему.
Он терпит зимний холод и жару,
Кровь за него не жаль пролить ему.
1120 Копьем дадите вы отпор врагу.
Я Дюрандаль, что Карл мне дал, возьму.
Кто б ни владел им, если я паду,
Пусть скажет, что покойник был не трус».
LXXXIX
Турпен‑архиепископ взял в галоп,
1125 Коня пришпорил, выехал на холм.
Увещевать французов начал он:
«Бароны, здесь оставил нас король.
Умрем за государя своего,
Живот положим за Христов закон.
1130 Сомненья нет, нас ожидает бой:
Вон сарацины — полон ими дол.
Покайтесь, чтобы вас простил господь;
Я ж дам вам отпущение грехов.
Вас в вышний рай по смерти примет бог[83],
1135 Коль в муках вы умрете за него».
Вот на колени пали все кругом.
Турпен крестом благословил бойцов,
Эпитимью назначил — бить врагов.
XC
Французы поднимаются с земли.
1140 Турпеном им отпущены грехи,
Он их святым крестом благословил.
На скакунов садятся вновь они.
Доспех надежный на любом из них,
К сраженью все готовы, как один.
1145 Вот графу Оливье Роланд кричит:
«Вы мудро рассудили, побратим.
Нас Ганелон‑предатель погубил.
Взял он за это деньги и дары.
Пускай ему за нас король отмстит.
1150 Ты, сарацин Марсилий, нас купил —
Так вот мечом покупку и возьми».
Аой!
XCI
Долиной мчит Роланд на скакуне.
Конь Вельянтиф[84] под ним горяч и резв.
К лицу ему оружье и доспех.
1155 Копье он держит меткое в руке,
Вздымает грозно к небу острие.
Значок играет белый на копье,
Свисает бахрома до рук и плеч.
Прекрасен телом граф и ликом смел.
1160 Ему вдогонку скачет Оливье.
Несется клич французов им вослед.
Роланд надменно мавров оглядел,
Любовно глянул на своих людей
И стал держать к ним ласковую речь:
1165 «Бароны, не гоните зря коней:
Язычников не минет ныне смерть.
Такую мы возьмем добычу здесь,
Какой не брал никто из королей».
Сходиться рати начали затем.
Аой!
XCII
1170 Граф Оливье сказал: «К чему слова!
В рог затрубить казалось стыдно вам.
Теперь король нам помощь не подаст.
За это было б грех ему пенять:
Не знает он, что ожидает нас.
1175 Пришпорьте лучше скакуна, собрат!
Бароны, ни на шаг не отступать!
Молю вас ради господа Христа,
Держите строй, крушите басурман!
Ударим с кличем Карла на врага».
1180 И крикнули французы: «Монжуа!»[85]
Кто этот крик в бою слыхал хоть раз,
Тот видел тех, кому неведом страх.
Погнали тут коней французы вскачь.
Как шпорят их они, как лихо мчат!
1185 Осталось им одно — рубить сплеча,
Но и арабов трудно испугать.
И вот уж грудь на грудь сошлись войска.
XCIII
Марсилиев племянник Аэльро
Пред войском мавров мчит во весь опор,
1190 Язвит французов наших бранью злой:
«Эй, трусы, ждет вас ныне смертный бой.
Вас предал ваш защитник и оплот:
Зря бросил вас в горах глупец‑король.
Падет на вашу Францию позор,
1195 А Карл простится с правою рукой».
Роланд услышал, в ярый гнев пришел,
Коня пришпорил и пустил в галоп,
Язычнику нанес удар копьем,
Щит раздробил, доспехи расколол,
1200 Прорезал ребра, грудь пронзил насквозь,
От тела отделил хребет спинной,
Из сарацина вышиб душу вон.
Качнулся и на землю рухнул тот.
В груди торчало древко у него:
1205 Копье его до шеи рассекло.
Воскликнул граф Роланд над мертвецом:
«Презренный, ты сказал о Карле ложь.
Знай, не глупец и не предатель он.
Не зря он нам велел прикрыть отход.
1210 Да не постигнет Францию позор!
Друзья, за нами первый бой! Вперед!
Мы правы, враг не прав — за нас господь».
Аой!
XCIV
Вон Фальзарон, Марсилию он брат.
Ему принадлежит, как лен, тот край,
1215 Где Авирон с Дафаном[86] жили встарь.
Мир нехристя коварней не видал.
Так у него огромна голова,
Что добрый фут уляжется меж глаз.
Разгневался он, что племянник пал,
1220 Отъехал от своих, понесся вскачь
С арабским бранным кличем на устах.
Французам нашим он кричит в сердцах:
«Сражу вас, милой Франции на срам!»
Услышал Оливье, что крикнул мавр,
1225 Коню в великом гневе шпоры дал,
Как истинный барон, нанес удар.
Пробил он щит, кольчугу в три ряда,
Копье в араба по значок вогнал
И замертво свалил его с седла.
1230 Увидел граф, что умер подлый враг,
Сказал над трупом гордые слова:
«Трус, мне твоя угроза не страшна!
Друзья, вперед! Не одолеть им нас!»
И крикнул он французам: «Монжуа!»
Аой!
XCV
1235 Вон нечестивый Корсали‑бербер,
Король лежащих за морем земель.
К арабам держит он такую речь:
«Возьмем легко мы в битве этой верх:
Французов мало, нас — не перечесть.
1240 Тех, что пред нами, вправе мы презреть.
Им не поможет Карл, их ждет конец.
Их всех до одного постигнет смерть».
Турпен услышал, яростью вскипел.
Тот мавр ему на свете всех мерзей.
1245 Пришпорил он коня, приник к луке,
Врагу нанес удар что силы есть,
Щит раздробил, в куски разнес доспех,
Грудь распорол, переломил хребет.
Качнулся мавр, не усидел в седле,
1250 Его с коня архиепископ сверг.
Турпен увидел, что пред ним мертвец,
И так сказал, сдержать не в силах гнев:
«Неправду ты изрек, поганый лжец!
Карл, наш сеньер, — защита нам и здесь.
1255 Не опозорим мы себя вовек:
Сумеем вас унять и одолеть.
Всем вашим будет то же, что тебе.
За нами — первый бой! Друзья, смелей!
Победу нам послал господь с небес!»
1260 И возгласил он «Монжуа!» затем.
XCVI
Вот пал сеньер Бригана Мальприми.
Жерен его ударил в добрый щит,
Навершный шип из хрусталя разбил.
Щит лопнул, разлетелся на куски.
1265 Конец копья через доспех проник,
И граф оружье в грудь врагу всадил.
С коня свалился мертвым сарацин,
Чью душу тут же черти унесли.
Аой!
XCVII
Разит и граф Жерье под стать собрату:
1270 Пробил он щит и панцирь амирафля[87].
В живот ему свое копье направил,
Пронзил его насквозь одним ударом,
С коня свалил на землю бездыханным.
Граф Оливье воскликнул: «Бой удачен!»
XCVIII
1275 Самсон на альмасора наскочил,
Копьем ударил в золоченый щит.
Язычнику доспех не пособил:
До легких герцог грудь ему пронзил,
Его с коня, на горе маврам, сшиб.
1280 «Вот доблестный удар!» — Турпен кричит.
Аой!
XCIX
Вон Ансеис коня галопом гонит,
Вступает в бой с Торжисом Тортелозским,
В щит метит, под навершье золотое.
Пробил он бронь с подкладкою двойною,
1285 Копьем пронзил язычнику утробу,
Прогнал сквозь тело наконечник острый,
С коня араба наземь мертвым сбросил.
Роланд воскликнул: «Вот удар барона!»
С
Бордосец Анжелье, гасконский рыцарь,
1290 Поводья бросил, шпорит что есть силы,
С вальтернцем Эскреми спешит схватиться.
На шее мавра щит висел — разбился,
Копье сквозь кольца панциря проникло.
Промеж ключиц глубоко в грудь вонзилось.
1295 Язычник мертвым с лошади свалился.
«Вы все умрете!» — молвил победитель.
Аой!
CI
На Эсторгана ринулся Атон,
Ударил в щит из кожи расписной,
Рассек багряно‑белый верх его,
1300 Пробил кольчугу нехристя насквозь,
Всадил в араба острое копье,
С коня на землю сбросил труп толчком
И молвил: «Смерть постигнет весь ваш род!»
CII
Эстрамарена Беранже теснит.
1305 Щит нехристю он раздробил в куски,
Рассек доспехи, в грудь копье всадил,
Сразил врага средь тысяч сарацин.
Уже десятый пэр у них убит.
Лишь двое до сих пор еще в живых —
1310 Шернобль и с ним красавец Маргари.
CIII
Был этот Маргари собой хорош,
Могуч, неустрашим, проворен, спор.
На Оливье коня направил он,
Навершный шип щита разбил копьем,
1315 С размаху им ударил графа в бок,
Но тела не задел — не дал господь.
Мавр выбить графа из седла не смог
И мимо пролетел во весь опор,
В рог затрубил: скликает рать на бой.
CIV
1320 Сраженье грозно, и враги упорны.
Роланд бесстрашно рвется в гущу боя,
Бьет так, что не выдерживают копья:
Уже пятнадцать раз он брал другое.
За Дюрандаль он взялся, меч свой добрый,
1325 К Шерноблю скакуна галопом гонит.
Шлем, где горит карбункул, им раздроблен.
Прорезал меч подшлемник, кудри, кожу,
Прошел меж глаз середкой лобной кости,
Рассек с размаху на кольчуге кольца
1330 И через пах наружу вышел снова,
Пробил седло из кожи золоченой,
Увяз глубоко в крупе под попоной.
Роланд коню ломает позвоночник,
На землю валит всадника и лошадь
1335 И молвит: «Нехристь, зря сюда пришел ты!
Ваш Магомет вам нынче не поможет.
Не одержать победы маврам подлым».
CV
Вот граф Роланд по полю битвы скачет.
И рубит он и режет Дюрандалем.
1340 Большой урон наносит басурманам.
Взглянуть бы вам, как он громит арабов,
Как труп на труп мечом нагромождает!
И руки у него в крови и панцирь,
Конь ею залит от ушей до бабок.
1345 Граф Оливье разит под стать собрату,
И остальные пэры бьются славно.
Врага французы косят и сражают,
Без чувств и без дыханья валят наземь.
Турпен сказал: «Бароны наши храбры», —
1350 И бросил войску: «Монжуа!» — клич Карла.
Аой!
CVI
Граф Оливье несется полем вскачь.
Обломок древка у него в руках.
Он Мальзарону им нанес удар,
Щит расписной сломал, разбил шишак,
1355 У мавра вышиб из орбит глаза,
И вылетел на землю мозг врага.
Убил еще семьсот неверных граф,
Торжиса с Эсторгосом покарал,
Но и свое копье вконец сломал.
1360 Роланд воскликнул: «Вы сошли с ума!
Жердь для подобной битвы не годна.
Железо, друг, потребно здесь и сталь.
Да разве Альтеклера[88] нет у вас,
Отделанного золотом меча?»
1365 «Я бью арабов, — Оливье сказал. —
Мне меч из ножен недосуг достать».
Аой!
CVII
Граф Оливье достал свой меч из ножен,
Желанье побратима он исполнил,
Меч обнажил пред ним, как рыцарь добрый.
1370 Вот с ним Жюстен из Валь‑Ферре сошелся.
Граф в голову ему удар наносит,
И череп рассекает, и утробу,
И все седло с отделкой золоченой.
Хребет коню сломал своим клинком он,
1375 С седла на землю сарацина сбросил.
«Вы брата мне милей! — Роланд промолвил. —
Оценит наш король удар столь мощный».
Клич: «Монжуа!» — ему повсюду вторит.
CVIII
Несет Жерена в бой скакун Сорель,
1380 И мчит Жерье горячий Пассесерф[89].
Тот и другой пришпорили коней,
На Тимозеля мчат что силы есть.
Ударил в щит Жерен, в броню Жерье.
Сломались копья, раздробив доспех.
1385 На луг свалился мертвым Тимозель.
Не слышал я, и неизвестно мне,
Кто из двоих нанес удар быстрей…
Эперварена, чей отец — Борель,
Сразил в бою бордосец Анжелье.
1390 Турпеном наземь сброшен Сиглорель,
Уже бывавший в пекле чародей:
Юпитер[90] ад ему помог узреть.
Сказал Турпен: «Коварен был злодей».
Роланд в ответ: «Язычнику конец.
1395 Мне мил такой удар, друг Оливье!»
CIХ
Все яростней, все беспощадней схватка.
И мавры и французы бьются славно.
Одни разят, другие отражают.
Взглянуть бы вам, как копья там кровавят.
1400 Как рвутся в клочья и значки и стяги,
Как в цвете лет французы погибают!
Ждут матери и жены их напрасно,
Напрасно ждут друзья за перевалом.
Аой!
Великий Карл терзается и плачет,
1405 Но помощь им — увы! — подать не властен.
На смерть обрек их Ганелон‑предатель:
Он в Сарагосе продал их арабам.
Но не ушел изменник от расплаты:
Был в Ахене разорван он конями.
1410 Подверглось тридцать родичей с ним казни —
Никто из них не вымолил пощады.
Аой!
CX
Ужасен бой, и сеча жестока.
Разят Роланд и Оливье врага,
Разит Турпен — ударам нет числа.
1415 Бьют остальные пэры им под стать.
Французы рубят сарацин сплеча.
Погибло много тысяч басурман.
Кто бегством не спасется от меча,
Тот рад не рад, а должен жизнь отдать.
1420 Но тяжки и потери христиан.
Не видеть им ни брата, ни отца,
Ни короля, который ждет в горах.
Над Францией меж тем гремит гроза,
Бушует буря, свищет ураган,
1425 Льет ливень, хлещет град крупней яйца,
И молнии сверкают в небесах,
И — то не ложь! — колеблется земля.
От Ксантена[91] и до нормандских скал,
От Безансона и по Уиссан[92]
1430 Нет города, где стены не трещат,
Где в полдень не царит полночный мрак.
Блестят одни зарницы в облаках.
Кто это видит, тех объемлет страх.
Все говорят: «Настал конец векам,
1435 День Страшного господнего суда»[93].
Ошиблись люди, не дано им знать,
Что это по Роланду скорбь и плач.
CXI
Французы бьют без промаха врагов.
Арабы понесли большой урон:
1440 Из сотни тысяч двое не спаслось.
Сказал Турпен: «Бесстрашен наш народ.
С ним не сравнится никакой другой.
В «Деяньях франков»[94] писано о том,
Что Карл один имел таких бойцов».
1445 Французы полю делают обход,
Собратьев ищут в грудах мертвецов,
Скорбят по ним, сдержать не могут слез,
Меж тем Марсилий рать на них ведет.
Аой!
CXII
Ведет Марсилий войско по ущельям.
1450 Дружины, с ним идущие, несметны:
Полков за двадцать будет там, наверно.
Горят у всех на шишаках каменья,
Блестят щиты и пышные доспехи.
Семь тысяч труб трубят перед сраженьем,
1455 Оглашена их ревом вся окрестность.
Такую речь Роланд к собрату держит:
«Обрек нас Ганелон‑предатель смерти.
Теперь уже сомненья нет в измене,
Но уготовит Карл ему отмщенье.
1460 Нам предстоит неслыханная сеча —
Страшнее битвы не было от века.
Я буду Дюрандалем бить неверных,
А вы, мой друг, разите Альтеклером.
Мы с ними побывали в стольких землях,
1465 Добыли ими не одну победу.
Так пусть о нас не сложат злую песню».
Аой!
CXIII
Марсилий видит мавров перебитых.
В рога и трубы затрубить велит он,
В седло садится, в бой ведет дружины.
1470 Араб Абим[95] пред войском первый мчится.
На свете нет коварней сарацина.
Злодейств немало свершено им в жизни.
Не чтит он сына пресвятой Марии.
Угля и сажи он чернее видом.
1475 Милей ему измена и убийство
Всех кладов и сокровищ галисийских[96].
Никто его смеющимся не видел.
Отважен он до безрассудства в битве.
За то его и любит так Марсилий:
1480 Свой стяг с драконом вверил он Абиму.
Но этот мавр Турпену ненавистен,
Схватиться жаждет с ним архиепископ
И молвит про себя невозмутимо:
«А этот мавр, как видно, нечестивец.
1485 Убить его я должен иль погибнуть:
Я сам не трус и не люблю трусливых».
Аой!
CXIV
Турпен коня на сарацин направил,
А тем конем владел Гроссаль[97] когда‑то —
Король датчан, от рук Турпена павший.
1490 Несет Турпена в бой скакун поджарый.
На загляденье у него все стати:
Короткий в бедрах, длинен он боками;
Подъемистый в седле, широк он задом;
Хвост белый у него при гриве чалой;
1495 Он мордой рыжеват и мал ушами,
Коню такому нет на свете равных.
Архиепископ шпорит лошадь рьяно,
С разгона на Абима налетает,
Бьет в щит, который дивно изукрашен:
1500 Горят на нем бериллы и топазы,
Алмазы и карбункулы сверкают.
Сам сатана добыл их в Валь‑Метасе[98],
Абиму ж их эмир Галафр[99] доставил.
Турпен ударил мавра беспощадно.
1505 Сломался щит, не выдержал удара.
Прошло копье сквозь тело басурмана,
И бездыханным он свалился наземь.
Французы молвят: «Вот вассал отважный!
Врагу свой посох не отдаст наш пастырь».
CXV
1510 Французы видят: враг велик числом
И окружил их рать со всех сторон,
Бросают Оливье с Роландом зов,
Зовут двенадцать пэров, свой оплот.
Турпен их увещает, в свой черед:
1515 «Друзья, гоните мысль о бегстве прочь!
Да не попустит всеблагой господь,
Чтоб всех нас помянули в песне злой!
Уж если гибнуть, так вперед лицом.
Да, нынче умереть нам суждено.
1520 Мы до конца прошли наш путь земной.
Но я душой моей ручаюсь в том,
Что вам сужден по смерти рай святой.
В сонм мучеников вас допустит бог».
Французов ободрила речь его.
1525 Клич «Монжуа!» они бросают вновь.
Аой!
CXVI
Был меж арабов сарагосец некий —
Он полстолицы в подчиненье держит.
То — Климорен[100], коварный от рожденья.
Совет держал с ним Ганелон‑изменник,
1530 Лобзанье принял от него при встрече,
Шлем получил с рубином драгоценным.
Французов посрамить грозится нехристь.
Сорвать корону с Карла он намерен.
Конь Барбамош под ним, скакун отменный.
1535 Он ласточки и ястреба быстрее.
Араб дал шпоры, отпустил уздечку,
И на гасконца Анжелье наехал.
Не помогли тому его доспехи.
Копье вогнал ему неверный в тело
1540 Так, что наружу вышел наконечник.
Пронзен насквозь, пал Анжелье на землю.
Воскликнул мавр: «Язычники, смелее!
Таких, как этот, враз мы одолеем».
Французы молвят: «Тяжкая потеря!»
Аой!
CXVII
1545 Взывает к графу Оливье Роланд:
«Мой побратим, смерть Анжелье взяла.
Храбрей барона не было у нас».
Ответил Оливье: «Отмстим, бог даст».
Всадил златые шпоры в скакуна,
1550 Кровавый Альтеклер рукою сжал,
Коня направил прямо на врага,
Удар нанес, и рухнул наземь мавр,
Чью душу черти потащили в ад.
С ним вместе герцог Альфайенский[101] пал.
1555 Убил Эскабаби[102] отважный граф,
Семь арабитов вышиб из седла —
Не воевать им больше никогда.
Сказал Роланд: «Разгневан мой собрат.
Он подал мне и всем пример сейчас:
1560 Такой лихой удар оценит Карл.
Разите мавров, рыцари, сплеча!»
Аой!
CXVIII
Вот Вальдаброн‑язычник мчится в бой.
Воспитан был им встарь Марсилий злой.
В четыреста судов он водит флот.
1565 Он вождь всех сарацинских моряков.
Взял Иерусалим изменой он,
И Соломонов храм им осквернен,
И патриарх убит пред алтарем.
Ему поклялся в дружбе Ганелон.
1570 Он наградил предателя мечом.
Под ним скакун по кличке Грамимон.
Быстрей, чем сокол, этот борзый конь.
Язычник мчит на нем во весь опор
Туда, где рубит мавров дук Самсон.
1575 Он щит ему разбил, прорезал бронь,
Вплоть до значка копье вогнал в него.
Сшиб пэра и кричит над мертвецом:
«Арабы, в бой! Мы верх возьмем легко!»
Французы молвят: «Горе, пал барон!»
Аой!
CXIX
1580 Роланд увидел, что Самсон погиб,
Великий гнев и горе ощутил,
Коню дал шпоры, повод отпустил,
Свой Дюрандаль, бесценный меч, схватил,
Ударил Вальдаброна что есть сил,
1585 Шлем, где горят каменья, разрубил,
Лоб, и броню, и тело раскроил,
Седло с отделкой золотой пронзил,
Клинком коню хребет переломил,
Убил и мавра и коня под ним.
1590 «Жесток удар!» — воскликнули враги.
«Я ненавижу вас! — Роланд кричит. —
Мы служим правде; вы, злодеи, — лжи».
Аой!
CXX
Был некий нехристь‑африканец там —
Сын короля Малькюда — Малькиан[103].
1595 Его доспехи золотом горят,
Ни у кого нет столь блестящих лат.
Конь Сальтперту[104] под ним несется вскачь,
На свете нет резвее скакуна.
С копьем на Ансеиса грянул мавр,
1600 В лазурно‑алый щит нанес удар,
Рассек броню на графе пополам,
До половины древко в плоть вогнал.
Свой путь земной свершил и умер граф.
Французы восклицают: «Горе нам!»
СХXI
1605 Но тут архиепископ мимо ехал,
А он таков, что ни один священник
Не превзошел его в деяньях смелых.
Он молвил: «Бог тебя накажет, нехристь.
О том, кого ты сшиб, скорблю я сердцем».
1610 Коня на мавра он погнал карьером,
Ударил Малькиана в щит толедский,
И мертвым наземь был араб повержен.
СХXII
Вон королевич именем Грандоний,
Каппадокийца[105] Капуэля отпрыск.
1615 Резв и горяч скакун его Марморий.
Как птица, он летит по полю боя.
Наездник бросил повод, шпорит лошадь,
Жерена что есть силы бьет с разгона,
По алому щиту удар наносит.
1620 Копье сломало на кольчуге кольца,
До желтого значка вошло в утробу.
Свалился граф с коня на холм высокий.
Его собрат Жерье сражен был тоже,
Убиты Беранже, и Ги Сентонжский,
1625 И славный герцог, удалец Асторий,
Чей лен — Анвер и Валлери на Роне.
Злодей, на радость маврам, их прикончил.
Французы молвят: «Гибнет наших много».
СХXIII
Роланд кровавый Дюрандаль сжимает.
1630 Он слышит, как французы застонали.
В груди его от скорби сердце сжалось.
Он мавру молвит: «Бог тебя накажет.
Ты за убитых мне сейчас заплатишь».
Коня он шпорит, мчится на араба.
1635 Кто б верх ни взял, ужасна будет схватка.
CXXIV
И мудр и смел Грандоний был всегда,
В сраженье никогда не отступал.
Пустил он на Роланда скакуна.
Хоть графа он увидел в первый раз,
1640 Но вмиг его узнал по блеску глаз,
По статности, по красоте лица.
Невольный страх почувствовал араб,
Попробовал, но не успел бежать —
Роланд нанес ему такой удар,
1645 Что по забрало шлем пробила сталь,
Сквозь лоб, и нос, и челюсти прошла,
Грудь пополам с размаху рассекла,
И панцирь, и луку из серебра.
Роланд коню спинной хребет сломал,
1650 Убил и скакуна и седока.
Испанцы стонут — их печаль тяжка.
Французы молвят: «Лихо рубит граф!»
Ужасен бой, и сеча жестока.
Французы на копье берут врага.
1655 Когда бы привелось увидеть вам,
Как мрут бойцы, как хлещет кровь из ран,
Как трупы грудой на траве лежат!
Не устоять язычникам никак —
Хотят иль нет, а надо отступать.
1660 Французы их теснят и гонят вспять.
Аой!
СХXV
Ужасна сеча, бой жесток и долог.
Французы бьются смело и упорно,
Арабам рубят руки, ребра, кости
И сквозь одежду в них вгоняют копья.
1665 Зеленая трава красна от крови.
Арабы стонут: «Устоять нет мочи.
Французский край, будь Магометом проклят.
Твои сыны — отважней всех народов».
Марсилию кричат все мавры в голос:
1670 «Король, поторопись подать нам помощь!»
CXXVI
Вот графа Оливье Роланд зовет:
«Мой побратим, согласны вы со мной,
Что пастырь наш Турпен — боец лихой?
Никто на свете не затмит его.
1675 Разит он славно дротом и копьем».
Ответил тот: «Пора ему помочь».
И оба в битву поскакали вновь.
Удар их мощен, грозен их напор,
И все же христианам тяжело.
1680 Когда бы вам увидеть привелось,
Как Оливье с Роландом бьют мечом,
Как мавров на копье Турпен берет!
Известно павших сарацин число —
И в грамотах и в жесте есть оно:
1685 Их было тысяч свыше четырех.
Четырежды французы дали бой,
Но пятый был особенно жесток.
Всех рыцарей французских он унес.
Лишь шестьдесят от смерти спас господь,
1690 Но сладить с ними будет нелегко.
Аой!
СХXVII
Роланд увидел — велики потери
И к Оливье такое слово держит:
«Собрат, я вам клянусь царем небесным,
Весь луг телами рыцарей усеян.
1695 Скорблю о милой Франции я сердцем:
Защитников она лишилась верных.
Ах, друг‑король, опора наша, где вы?
Брат Оливье, скажите, что нам делать?
Как королю послать о нас известье?»
1700 Ответил граф: «Не дам я вам совета.
По мне, погибель лучше, чем бесчестье».
Аой!
СХXVIII
Роланд сказал: «Возьму я Олифан[106]
И затрублю, чтоб нас услышал Карл.
Ручаюсь вам, он повернет войска».
1705 Граф Оливье ответил: «Нет, собрат.
Вы род наш осрамите навсегда.
Не смыть вовек нам этого пятна.
Не вняли вы, когда я к вам взывал,
А ныне поздно нам на помощь звать.
1710 Бесчестьем было б затрубить сейчас —
Ведь руки вплоть до плеч в крови у вас».
«То вражья кровь!» — воскликнул граф Роланд.
СХXIX
Промолвил граф Роланд: «Ужасна сеча!
Я затрублю, и Карл сюда поспеет».
1715 Ответил Оливье: «То нам не к чести.
Я к вам взывал, но внять вы не хотели.
Будь здесь король, мы гибели б избегли,
Но тех, кто с Карлом, упрекнуть нам не в чем.
Собрат, клянусь вам бородой моею,
1720 Что, если вновь с сестрицей Альдой встречусь,
Она с Роландом ложе не разделит»[107].
Аой!

СXXХ
Спросил Роланд: «Чем так вы недовольны?»
А тот ответил: «Вы всему виною.
Быть смелым мало — быть разумным должно,
1725 И лучше меру знать, чем сумасбродить.
Французов погубила ваша гордость.
Мы королю уж не послужим больше.
Подай вы зов, поспел бы он на помощь
И не избегли б нехристи разгрома,
1730 Король Марсилий — плена или гроба.
Нам ваша дерзость жизни будет стоить,
Теперь вы Карлу больше не помощник.
Вовек он не найдет слуги такого.
Вы здесь умрете, Франции на горе,
1735 И наша дружба кончится сегодня:
До вечера мы дух испустим оба».
Аой!
СXXXI
Архиепископ спор услышал их,
Златые шпоры в скакуна вонзил,
Подъехал и с упреком говорит:
1740 «Роланд и Оливье, друзья мои,
Пусть вас господь от ссоры сохранит!
Никто уже не может нас спасти,
Но все‑таки должны вы затрубить.
Услышит Карл, неверным отомстит,
1745 Французы маврам не дадут уйти.
Сойдут они со скакунов своих,
Увидят нас, изрубленных в куски,
Оплачут нашу смерть от всей души,
Нас приторочат к мулам на вьюки
1750 И прах наш отвезут в монастыри,
Чтоб нас не съели свиньи или псы».
Роланд в ответ: «Умней не рассудить».
Аой!
СXXXII
Свой Олифан Роланд руками стиснул,
Поднес ко рту и затрубил с усильем.
1755 Высоки горы, звонок воздух чистый.
Протяжный звук разнесся миль на тридцать.
Французы слышат, слышит Карл Великий.
Он молвит: «Наши с маврами схватились».
Но уверяет Ганелон в противном:
1760 «Не будь то вы, я речь назвал бы лживой».
Аой!
СXXXIII
В свой Олифан трубит Роланд с трудом.
Превозмогает он тоску и боль.
Стекает с губ его густая кровь,
С натуги лопнул у него висок.
1765 Разнесся зов на много миль кругом.
Услышали его в ущельях гор
И Карл, и все французы, и Немон.
«Я слышу Олифан, — сказал король. —
А раз Роланд трубит, там грянул бой».
1770 «Какой там бой! — ответил Ганелон. —
Вы — человек и старый и седой,
А, как ребенок, говорите вздор.
Все знают, что Роланд ваш — сумасброд.
Как только спесь ему прощает бог!
1775 Вас не спросясь, он взял когда‑то Нопль[108].
Сразились с ним арабы у ворот.
Он изрубил их всех до одного
И вымыть луг водой велел потом,
Чтоб не узнали вы о битве той.
1780 Теперь, наверно, зайца гонит он
Иль пэров потешает похвальбой.
Помериться с ним не дерзнет никто.
Вперед! Зачем задерживать бойцов?
До Франции идти им далеко».
Аой!
CXXXIV
1785 Уста покрыты у Роланда кровью,
Висок с натуги непомерной лопнул.
Трубит он в Олифан с тоской и болью.
Карл и французы слушают в тревоге.
«Как долог зов!» — король Немону молвит.
1790 А тот в ответ: «Беда стряслась с бароном.
Я вам клянусь, дерутся там жестоко.
Изменник тот, кто задержать вас хочет.
Доспех наденьте, клич свой ратный бросьте,
Ведите нас племяннику на помощь.
1795 Вы слышали, как он о ней вас просит».
CXXXV
Король велел трубить во все рога.
Рать спешилась, в доспехи облеклась.
Все при кольчугах, шишаках, мечах,
Булатных копьях, расписных щитах.
1800 Значок копейный бел, иль желт, иль ал.
На скакунов опять садится рать.
Бароны шпорят, по ущельям мчат,
У каждого одно лишь на устах:
«Когда б в живых Роланда нам застать,
1805 Узнал бы враг, как мощен наш удар».
Увы, на помощь не поспеет Карл.
CXXXVI
Садится солнце, но горит светло.
Блестит в лучах оружие бойцов,
Пылает и слепит глаза огонь —
1810 Так много там сверкает шишаков,
Цветных значков и расписных щитов.
Мчит император, ярым гневом полн,
Французы скачут в горести большой.
Скорбят они, сдержать не могут слез,
1815 Боятся, что унес Роланда бой.
Взять Ганелона приказал король.
Велел, чтобы стерег его Бегон,
Начальник всех придворных поваров:
«Глаз не спускай с него: изменник он.
1820 Арабам предан им племянник мой».
Отвел на кухню Ганелона тот.
До сотни поваров туда сошлось.
Рвет каждый графу бороду рукой,
Четырежды бьет кулаком в лицо,
1825 Злодея лупит палкой иль кнутом.
За шею был прикован Ганелон,
На цепь посажен, как медведь лесной,
На клячу взгроможден и сдан в обоз,
Где до суда так и везли его.
Аой!
СXXXVII
1830 Высоки горы, мрачен склон и крут,
Ущельями потоки вниз бегут.
Со всех сторон несутся звуки труб:
Ответ французы Олифану шлют.
Мчит император, гневен и угрюм,
1835 От горя у баронов рвется грудь,
Ручьями слезы по лицу текут.
Все молятся всевышнему творцу,
Чтоб охранил Роланда он в бою,
Пока они на помощь не придут.
1840 Увы, молитвой не поможешь тут.
Им не поспеть на выручку к нему.
Аой!
СXXXVIII
В великом гневе мчится император,
Поверх кольчуги — борода седая[109].
Коней бароны шпорят, понукают,
1845 Рыдают от печали и досады,
Что рядом не сражаются с Роландом,
Который бой дает испанским маврам;
Конец его бойцам, коль графа ранят.
Увы, всего их шестьдесят осталось.
1850 Но мир не видел воинов, им равных.
Аой!
СXXXIX
Взглянул на склоны мрачные Роланд.
Везде французы мертвые лежат.
По‑рыцарски их всех оплакал граф:
«Да упокоит бог, бароны, вас,
1855 Да впустит ваши души в светлый рай
И даст возлечь вам на святых цветах[110].
Мир доблестней вассалов не видал.
Служили вы мне долгие года,
Со мною покорили много стран.
1860 Вас вырастил, себе на горе, Карл.
Французский край, прекрасная страна,
Ты тяжкую утрату понесла!
Бароны, ваша смерть — моя вина:
Ведь я не уберег вас и не спас.
1865 Пускай господь за муки вам воздаст.
Брат Оливье, я с вами — до конца:
Коль не убьют, умру с тоски по вам.
Мой побратим, нам снова в бой пора».
СХL
Опять Роланд по полю боя мчит,
1870 Как истинный вассал, мечом разит:
Фальдрона из Пюи перерубил —
И двадцать с лишним нехристей убил,
Никто еще так яростно не мстил.
Быстрее, чем олень от псов бежит,
1875 Арабы рассыпаются пред ним.
«Вот истинный барон! — Турпен кричит. —
Быть рыцарю и следует таким.
Кто взял оружье и в седле сидит,
1880 Тот должен быть и смел, и полон сил.
Тот и гроша не стоит, кто труслив.
Пускай себе идет в монастыри,
Замаливает там грехи других».
Роланд в ответ: «Вперед! Смелей руби!»
Вновь мавров бить французы принялись,
1885 Но падает немало их самих.
СХLI
Кого в бою не плен, а гибель ждет,
Тот даром жизнь свою не отдает.
Французы бьются яростнее львов.
Вот мчит Марсилий, как лихой барон.
1890 Под ним скакун по имени Ганьон[111],
Он на Бевона[112] устремил его.
Бевон держал, как лен, Дижон и Бон[113].
Мавр щит и бронь пробил ему копьем,
Француза вышиб из седла легко.
1895 Убиты им Иворий и Ивон[114],
Жерар из Руссильона им пронзен.
По счастью, был Роланд недалеко.
Он молвил: «Да сразит тебя господь!
Ты, сарацин, убил моих бойцов,
1900 Но без расплаты с поля не уйдешь.
Знакомство ты сведешь с моим мечом».
Ударил граф, как истинный барон, —
Простился с кистью правою король.
На Журфалея грянул граф потом,
1905 Марсилиеву сыну череп снес.
Взывают мавры: «Магомет, наш бог,
Отмсти же Карлу за твоих сынов!
Злодеев сущих здесь оставил он —
Умрут, но не отступят ни за что».
1910 Вопит вся рать: «Бежим отсюда прочь!»
Ушло арабов с поля тысяч сто,
Как ни зови, назад их не вернешь.
Аой!
СХLII
Король бежал, но мало пользы в этом:
Здесь альгалиф, Марсильев дядя‑нехристь.
1915 Гармалью, Карфаген, Альфрер[115] он держит,
Проклятой Эфиопией владеет.
Ведет он племя черное в сражень —
Широконосых, большеухих негров.
Их будет там полсотни тысяч целых.
1920 На бой они летят в великом гневе,
Бросают клич язычников победный.
Воскликнул граф Роланд: «Бароны, верьте,
Здесь мученический конец мы встретим.
Трус — тот, кто жизнь уступит за бесценок.
1925 В бой, рыцари! Мечом разите метко,
Не на живот, а на смерть с мавром бейтесь,
Чтоб милой Франции не обесчестить.
Сеньер наш Карл придет на это место —
Увидит, что побита тьма неверных,
1930 А наших трупов раз в пятнадцать меньше,
Благословит за это нас посмертно».
Аой!
СХLIII
Граф на безбожных негров посмотрел
И видит, что они чернил черней.
Лишь цвет зубов у басурманов бел.
1935 Роланд сказал: «Бароны, верьте мне,
Мы все до одного поляжем здесь.
Французы, бейте нехристей смелей».
«Трус, кто отстанет!» — молвил Оливье
И ринулся врагам наперерез.
CXLIV
1940 Арабы видят, что французов — горсть,
Твердят друг другу в радости большой:
«Не прав пред нашим богом их король».
Мчит альгалифа в битву рыжий конь,
Златою шпорой колет мавр его.
1945 Он в спину Оливье разит копьем.
Кольчугу графа взрезало оно,
Навылет через грудь его прошло.
Смеется альгалиф: «Удар хорош!
Напрасно Карл оставил вас меж гор:
1950 Он этим лишь нанес себе урон.
Тебя убив, я отомстил за все».
CXLV
Увидел Оливье — подходит смерть.
Сжал он свой вороненый Альтеклер,
Ударил мавра им по голове.
1955 Шлем драгоценный лопнул на враге,
До челюстей рассек араба меч.
Граф альгалифа на землю поверг
И молвил: «Будь ты проклят, подлый лжец!
Что Карл разбит — не скажешь ты вовек
1960 И перед дамой иль женой своей
Не станешь хвастать у себя в стране,
Что повредить нам хоть на грош сумел —
Мне иль другим, кто бился с вами здесь».
И Оливье позвал: «Роланд, ко мне!»
Аой!
СХLVI
1965 Увидел Оливье, что смерть пришла,
Спешит неверным отомстить сполна.
В ряды арабов он коня вогнал,
Щиты и копья рубит пополам,
Пронзает руки, груди и бока.
1970 Взглянуть бы вам, как крошит он врага,
Как валит мертвеца на мертвеца,
Сказали б вы: «Отважней нет бойца!»
Граф громко возглашает: «Монжуа!» —
Тот клич, с которым в битву мчится Карл.
1975 Зовет Роланда он: «Ко мне, собрат!
Побудьте подле друга в смертный час.
Расстаться суждено сегодня нам».
Аой!
СХLVII
Роланд бросает взгляд на побратима.
Тот бледен и уже синеет ликом.
1980 Из ран на теле кровь ручьем струится,
Всю мураву вокруг она смочила.
Граф молвит: «Как помочь, о вседержитель?
Собрат, отвага ваша вас сгубила.
Таких, как вы, не будет больше в мире.
1985 Ах, край французский, милая отчизна,
Тебя утрата горькая постигнет.
Потерпит наш король ущерб великий».
И чувств от горя граф в седле лишился.
Аой!
СХLVIII
Когда бы вам их видеть привелось!
1990 Один — чуть жив, лишился чувств — другой.
Граф Оливье ослаб, теряет кровь.
Так стало у него в глазах темно,
Что он узнать не может никого.
К нему подъехал побратим его,
1995 А он по голове Роланда бьет,
Шлем золотой рассек на нем мечом,
Но сталь, по счастью, не задела лоб.
Роланда вмиг удар в себя привел,
Спросил у побратима кротко он:
2000 «Намеренно ль вы подняли клинок?
Ведь я Роланд, что к вам любовью полн.
За что же вы мне платите враждой?»
А тот в ответ: «Не видит вас мой взор,
Хоть я и слышу звуки ваших слов.
2005 Прошу простить, коль рану вам нанес».
Роланд к нему: «Я цел, свидетель бог,
И вас простить я перед ним готов».
Они друг другу отдали поклон,
Любовно распростились пред концом.
СХLIX
2010 Увидел Оливье, что смерть подходит.
Запали у него глаза глубоко,
Слух отказал ему и зренье тоже.
Сошел со скакуна и наземь лег он,
В грехах, свершенных им, признался богу.
2015 Вот руки он сложил и к небу поднял,
Впустить его в ворота рая просит,
За милый край родной, за Карла молит
И за Роланда, друга дорогого.
Остановилось сердце в нем, он дрогнул
2020 И на траве во весь свой рост простерся.
Скончался граф и богу душу отдал.
Его собрат над ним рыдает горько.
Еще никто так не терзался скорбью.
CL
Увидел граф Роланд, что друг убит,
2025 Что головой к востоку он лежит,
Стал сокрушаться горестно над ним:
«Ты храбростью своей себя сгубил.
Ты был мне братом много лет и зим,
Друг другу не чинили мы обид.
2030 Коль дух ты испустил — и мне не жить».
Так граф промолвил и без чувств поник
На скакуне, чье имя Вельянтиф.
Но в стремена он ноги пропустил
И потому с коня не рухнул вниз.
Аой!
CLI
2035 Едва Роланд в сознание пришел,
Оправился и сил набрался вновь,
Как он увидел, что проигран бой:
Все войско христиан костьми легло,
Жив лишь Турпен и с ним Готье де л'Он.
2040 Готье сошел к своим в долину с гор.
Он пораженье нехристям нанес,
Но потерял и всех своих бойцов.
Вернуться одному ему пришлось.
Зовет Роланда на подмогу он:
2045 «О, где ты, граф, отважный мой сеньер?
С тобою не боюсь я никого.
Я — тот, кем Маэльгю был покорен,
Готье, чьим дядей был седой Дроон[116].
По доблести я — сотоварищ твой.
2050 Пробит мой щит, изломано копье,
Изрублена в куски мечами бронь,
И тело пронзено мое насквозь,
Но я арабам отплатил с лихвой».
Услышал граф — Готье зовет его,
2055 Дал шпоры, поспешил Готье помочь.
CLII
Вскипел Роланд от гнева и тоски,
В ряды врубился, стал врага косить,
Поверг на землю двадцать сарацин,
Шесть их — Готье и пять — Турпен убил.
2060 Все войско нечестивое вопит:
«Друзья, уйти злодеям не дадим!
Позор тому, кто убоится их,
Бесчестие тому, кто их щадит!»
Со всех сторон несутся гам и крик,
2065 Кольцом обстали рыцарей враги.
Аой!
CLIII
Отважен и бесстрашен граф Роланд,
Готье де л'Он — боец ему под стать,
Архиепископ — опытен и храбр.
Прикрыть в бою собрата каждый рад.
2070 Втроем они врубились в строй врага.
Сошла арабов тысяча с седла,
А сорок тысяч на конях сидят:
Боятся, видно, бой французам дать
И не подходят на длину меча,
2075 Лишь копья мечут в них издалека.
Готье убили с первого броска,
Затем был ранен в голову прелат.
Проломлен щит его, пробит шишак,
Рассечена броня и пронзена,
2080 Четыре пики разом в ней торчат.
Убили под Турпеном скакуна.
Увы, архиепископ наземь пал!
Аой!
CLIV
Турпен увидел — тяжко ранен он:
Четыре пики вонзены в него,
2085 Но тут же встал, как истинный барон,
Взглянул вокруг, к Роланду подошел
И молвил: «Я еще не побежден.
Живым не сдастся в плен вассал честной».
Взял он Альмас, меч вороненый свой,
2090 И тысячу ударов им нанес.
Воочью видел после наш король —
Четыреста арабов там легло:
Кто тяжко ранен, кто пронзен насквозь,
А кто и распростился с головой.
2095 Так молвит жеста, пишет муж святой,
Барон Эгидий, зревший этот бой.
Хранится в Лане летопись его[117],
И лишь невежда не слыхал о том.
CLV
Безжалостно Роланд разит врага,
2100 Но он в поту, в жару и жив едва.
От боли у него темно в глазах:
Трубя, виски с натуги он порвал.
Он хочет знать, вернется ль Карл назад,
Трубит из сил последних в Олифан.
2105 Король услышал, скакуна сдержал
И говорит: «В горах беда стряслась.
Племянник мой покинет нынче нас.
Трубит он слабо, — значит, смерть пришла.
Коней пришпорьте, чтоб не опоздать.
2110 Пусть затрубят все наши трубы враз».
Труб у французов тысяч шестьдесят,
Им вторит дол, и отзвук шлет гора.
Смолкает смех у мавров на устах.
«Подходит Карл!» — язычники вопят.
Аой!
CLVI
2115 Язычники вопят: «Король подходит!
Иль не слыхать вам труб французских голос?
Беда нам будет, если Карл вернется.
Покуда жив Роланд, войну не кончить,
Он всех нас из Испании прогонит».
2120 И вот на графа мчатся в шлемах добрых
Четыре сотни сарацин отборных.
Их натиск рьян, удары их жестоки.
Роланда ждет нелегкая работа.
Аой!
CLVII
Увидел граф, что враг к нему спешит,
2125 Стал снова лют, опять набрался сил.
Не сдастся он — не взять его живым.
На Вельянтифе резвом граф сидит,
Коня златою шпорой горячит.
Врывается он в гущу сарацин,
2130 Турпен‑архиепископ рядом с ним.
Кричат они друг другу: «Бей, руби!
Уже слыхать французский рог вдали.
Подходит Карл, наш мощный властелин».
CLVIII
Не жаловал и не терпел Роланд
2135 Ни труса, ни лжеца, ни гордеца,
Ни рыцаря, коль он плохой вассал.
«Сеньер, — отцу Турпену молвил граф, —
Хоть пеши вы, а я не сбит с седла,
Мы с вами вместе будем до конца,
2140 Разделим скорбь и радость пополам.
Я ни на что не променяю вас.
Запомнят сарацины навсегда,
Как бьет Альмас и рубит Дюрандаль!»
Турпен в ответ: «Тому, кто дрогнул, — срам!
2145 Вернется Карл и отомстит за нас».
CLIX
Вопят враги: «Будь проклят этот день!
На горе нам мы родились на свет.
Лишились мы сеньеров наших здесь.
Могучий Карл сюда спешит уже.
2150 Рев труб французских слышен вдалеке.
Клич «Монжуа!» летит ему вослед.
В бесстрашии Роланду равных нет,
С ним ни один не сладит человек.
Метай в него копье — и прочь скорей!»
2155 Град пик и дротов в графа полетел.
Пустили мавры рой пернатых стрел.
Щит рыцаря пронизан ими весь.
Пробит и рассечен на нем доспех.
Хоть сам Роланд ни разу не задет,
2160 Но Вельянтиф поранен в тридцать мест,
На землю он упал и околел.
Язычники бегут что силы есть.
Остался граф Роланд один и пеш.
Аой!
CLX
Полны арабы гнева и стыда.
2165 Бегут они в Испанию назад,
Не может их преследовать Роланд:
Конь Вельянтиф под ним в сраженье пал.
Отныне пешим должен биться граф.
Турпену помощь он спешит подать!
2170 Шлем золотой он развязал сперва,
Затем кольчугу расстегнул и снял,
Разрезал на куски его кафтан
И раны накрепко перевязал.
Потом к своей груди его прижал,
2175 Отнес туда, где гуще мурава,
Стал перед ним смиренно речь держать.
«Сеньер, дозвольте мне покинуть вас.
Собратья наши мертвыми лежат,
Но бросить их не к чести было б нам.
2180 Пойду я мертвых по полю искать.
У ваших ног на луг сложу их в ряд».
Турпен в ответ: «Несите их сюда.
Господь велик, оставил поле враг!»
CLXI
Роланд обходит груды мертвецов.
2185 Осматривает дол и горный склон.
Отысканы им Беранже, Атон,
Затем Жерен, Жерье, собрат его,
Спесивец Ансеис и дук Самсон,
Жерар из Руссильона, пэр седой.
2190 Унес он их останки чередом,
К Турпену с ними возвратился вновь,
У ног его сложил тела бойцов.
Не мог сдержать архиепископ слез,
Благословил соратников рукой
2195 И молвил: «Вас сгубил злосчастный бой.
Да упокоит ваши души бог
В раю небесном меж святых цветов.
И я умру — уже недолог срок.
Мне Карла увидать не суждено».
CLXII
2200 Вновь по полю Роланд побрел один,
Увидел: побратим его лежит.
Он поднял Оливье, прижал к груди,
Отнес к Турпену, наземь опустил.
С другими рядом положил на щит.
2205 Прелат крестом всех пэров осенил.
А граф Роланд еще сильней скорбит.
Он молвит: «Оливье, мой побратим,
Тебя маркграф Ренье на свет родил,
Был он долин Рунерских[118] властелин.
2210 Щит расколоть, копье переломить,
Спесивцу дать урок и страх внушить,
Наставить тех, кто честен и не лжив,
Злодея покарать и поразить
Не мог никто на свете так, как ты».
CLXIII
2215 Увидел граф, что пэров больше нет,
Что умер друг любимый Оливье,
Скорбит и льет он слезы из очей,
Весь побледнел, меняется в лице.
Потом от скорби ослабел вконец,
2220 Без памяти простерся на земле.
«Беда! Умрет барон», — сказал Турпен.
CLXIV
Турпен увидел — чувств лишился граф.
Ни разу так прелат не горевал.
Рукою он нащупал Олифан.
2225 Со склона ключ сбегает в Ронсеваль.
Решил Турпен напиться графу дать.
Встает он, чтоб добраться до ключа.
Но стоит каждый шаг ему труда:
Немало крови потерял прелат.
2230 Шатаясь, он прошел один арпан[119],
Сознание утратил и упал,
В мучениях предсмертных ждет конца.
CLXV
Меж тем Роланд пришел в сознанье вновь,
Встал на ноги, но скорбь томит его.
2235 На горы и на дол он бросил взор.
Спят на траве все пэры вечным сном,
А подле них лежит Турпен‑барон,
Архиепископ и слуга Христов.
Покаялся в грехах свершенных он
2240 И обе руки к небесам простер,
Моля, чтоб в рай впустил его господь…
Почил Турпен[120], кого любил король.
Служил он Карлу словом и мечом,
Разить неверных был всегда готов.
2245 Да ниспошлет ему прощенье бог!
Аой!
CLXVI
Увидел граф — Турпен повержен наземь,
Из тела внутренности выпадают,
Сочится мозг, течет на лоб из раны,
А на груди, промеж ключиц прелата,
2250 Белеют руки, сложены крест‑накрест.
Блюдя родной обычай, граф восплакал:
«О рыцарь славный и рожденьем знатный,
Да смилуется царь небес над вами.
Вам со времен апостолов нет равных
2255 В служенье нашей вере христианской,
В умении заблудшего наставить.
Пусть вашу душу бог от мук избавит,
Пред нею распахнет ворота рая».
CLXVII
Почуял граф, что смерть его близка,
2260 Что мозг ушами начал вытекать.
За пэров молит бога он сперва,
А после, Гавриила за себя.
Чтоб не покрыл его посмертно срам,
Схватил он Олифан и Дюрандаль
2265 И углубился в землю басурман
Намного дальше, чем летит стрела.
Два дерева там вниз глядят с холма,
Четыре глыбы мраморных лежат.
Граф на траву, недвижимый, упал,
2270 Лишился чувств, встречает смертный час.
CLXVIII
Хребет высок, и высоки деревья.
Четыре глыбы мраморные блещут.
Граф на траве простерся без движенья.
Давно следит за ним один неверный.
2275 Прикинулся он мертвым, лег на землю,
Испачкал кровью и лицо и тело.
К Роланду он кидается поспешно.
Смел этот нехристь и могуч сложеньем,
Объят смертельной злобою и спесью.
2280 Он молвит, тронув графские доспехи:
«Племянник Карла побежден в сраженье.
Сей меч со мной в Аравию уедет».
Роланд открыл глаза при этой речи.
CLXIX
Почуял граф, что нет при нем меча,
2285 Открыл глаза, арабу так сказал:
«Сдается мне, что родом ты не наш».
Взял он свой неразлучный Олифан,
Ударил мавра в золотой шишак,
Пробил и шлем и голову врага,
2290 На землю вышиб из орбит глаза,
Труп нехристя свалил к своим ногам
И молвил: «Ты рехнулся, подлый мавр!
Тебе ли руку на Роланда класть?
У всех ты прослывешь за дурака.
2295 Жаль, расколол свой рог я об тебя,
С него отбил все злато и хрусталь».
CLXX
Почуял граф, что смерть его настигла,
Встал на ноги, собрал остаток силы,
Идет, хотя в лице и ни кровинки.
2300 Пред темной глыбой он остановился,
По ней ударил десять раз сердито.
О камень меч звенит, но не щербится.
Граф молвит: «Богоматерь, помоги мне,
Пора нам, Дюрандаль, с тобой проститься.
2305 Мне больше ты уже не пригодишься.
С тобой мы многих недругов побили,
С тобой большие земли покорили.
Там Карл седобородый правит ныне.
Владеть тобой не должен враг трусливый:
2310 Носил тебя вассал неустрашимый,
Такого край наш больше не увидит».
CLXXI
Бьет граф теперь мечом по глыбе красной.
Сталь не щербится — лишь звенит о камень.
Он видит, что с клинком ему не сладить,
2315 И начинает тихо сокрушаться:
«Мой светлый Дюрандаль, мой меч булатный,
Как ты на солнце блещешь и сверкаешь!
Ты в Морианском доле дан был Карлу —
Тебя вручил ему господний ангел,
2320 Чтоб ты достался лучшему вассалу,
И Карл меня тобою препоясал.
С тобой я покорил Анжу с Бретанью,
С тобою Мэн и Пуату я занял;
С тобой громил я вольный край нормандский;
2325 С тобой смирил Прованс, и Аквитанью,
И всю Романью, и страну ломбардцев;
С тобою бил фламандцев и баварцев;
С тобой ходил к полякам и болгарам;
С тобой Царьград принудил Карлу сдаться;
2330 С тобой привел к повиновенью саксов,
Ирландцев, и валлийцев, и шотландцев,
И данниками Карла сделал англов[121];
С тобою вместе покорил все страны,
Где ныне Карл седобородый правит.
2335 С тобой расстаться больно мне и жалко[122].
Умру, но не отдам тебя арабам.
Спаси нас, боже, от такого срама!»
CLXXII
Бьет граф Роланд теперь по глыбе серой.
Немало от нее кусков отсек он;
2340 Сталь не щербится — лишь звенит, как прежде,
Меч, невредим, отскакивает кверху.
Граф видит — все усилья бесполезны
И тихо восклицает в сокрушенье:
«О Дюрандаль булатный, меч мой светлый,
2345 В чью рукоять святыни встарь я вделал:
В ней кровь Василья, зуб Петра нетленный,
Власы Дениса, божья человека,
Обрывок риз Марии‑приснодевы.
Да не послужит сталь твоя неверным.
2350 Пусть лишь христианин тобой владеет,
Пусть трус тебя вовеки не наденет!
С тобой я покорил большие земли.
Наш Карл пышнобородый — их владетель.
Он ими правит с пользою и честью».
CLXXIII
2355 Почуял граф — приходит смерть ему.
Холодный пот струится по челу.
Идет он под тенистую сосну,
Ложится на зеленую траву,
Свой меч и рог кладет себе на грудь.
2360 К Испании лицо он повернул,
Чтоб было видно Карлу‑королю,
Когда он с войском снова будет тут,
Что граф погиб, но победил в бою.
В грехах Роланд покаялся творцу,
2365 Ему в залог перчатку протянул.
Аой!
CLXXIV
Почуял граф, что кончен век его.
К Испании он обратил лицо,
Ударил в грудь себя одной рукой:
«Да ниспошлет прощение мне бог,
2370 Мне, кто грешил и в малом и в большом
Со дня, когда я был на свет рожден,
По этот, для меня последний, бой».
Граф правую перчатку ввысь вознес[123],
Шлет ангелов за ним с небес господь.
Аой!
CLXXV
2375 Граф под сосною на холме лежит.
К Испании лицо он обратил,
Стал вспоминать о подвигах своих,
О землях, что когда‑то покорил,
О милой Франции и о родных,
2380 О Карле, ибо тот его вскормил.
Он плачет — слезы удержать нет сил,
Но помнит о спасении души,
Вновь просит отпустить ему грехи:
«Царю небес, от века чуждый лжи,
2385 Кто Лазаря из мертвых воскресил[124],
Кем был от львов избавлен Даниил[125],
Помилуй мою душу и спаси,
Прости мне прегрешения мои».
Он правую перчатку поднял ввысь.
2390 Приял ее архангел Гавриил.
Граф головою на плечо поник
И, руки на груди сложив, почил.
К нему слетели с неба херувим,
И на водах спаситель Михаил,
2395 И Гавриил‑архангел в помощь им.
В рай душу графа понесли они.
CLXXVI
Роланд скончался, он в раю теперь.
Карл в Ронсеваль вернулся наконец.
Там ни тропинки, ни местечка нет,
2400 Где б не лежал убитый на земле
Французский иль языческий боец.
«Где ты, племянник? — молвит Карл в тоске. —
Где вы, архиепископ, Оливье,
Жерен и побратим его Жерье?
2405 Где вы, Атон и смелый Беранже,
Иворий и Ивон, что милы мне?
Где ты, гасконский рыцарь Анжелье?
Где дук Самсон и Ансеис‑гордец?
Старик Жерар из Руссильона где?[126]
2410 Где пэры, коих я оставил здесь?»
Увы! Ни звука королю в ответ.
Карл восклицает: «Всеблагой творец,
Зачем я не был с ними в этот день!»
Рвет бороду, сдержать не может гнев.
2415 Рыдает он, и с ним бароны все.
Без чувств там двадцать тысяч человек.
Седой Немон скорбит всего сильней.
CLXXVII
Нет рыцаря и нет барона там,
Чтоб в грудь себя не бил и не рыдал.
2420 Горюют все о братьях и сынах,
О родичах, сеньерах и друзьях.
Без чувств от горя многие лежат.
Один Немон переборол печаль
И говорит, как истинный вассал:
2425 «Вон там, в двух лье, не более, от нас,
Дорогу тучей пыль заволокла.
То восвояси нехристи спешат.
Вдогон поскачем, отомстим врагам».
Король в ответ: «Злодеи быстро мчат.
2430 Создатель, помоги их покарать.
Цвет Франции погиб — то их вина».
Отона с Жебоэном он призвал,
Милона и Тибо им в помощь дал:
«Останьтесь дол и горы охранять
2435 И тех, кто здесь сподобился конца,
Чтоб их ни лев, ни волк не растерзал,
Чтоб мертвецов никто не обобрал,
Чтоб не коснулась их ничья рука,
Пока не возвратимся мы назад».
2440 Ответили бароны на приказ:
«Исполним все, сеньер и государь».
Им тысячу бойцов оставил Карл.
Аой!
CLXXVIII
Карл приказал полкам трубить поход.
В погоню он свои войска повел.
2445 Арабы убегают от него,
Торопятся французы им вдогон.
Но видит Карл — темнеет небосвод.
На луг зеленый он с коня сошел,
Пал на траву лицом, мольбу вознес,
2450 Чтоб солнце в небе задержал господь,
День удлинил и отодвинул ночь.
И вот услышал ангела король —
Тот ангел говорил с ним не впервой:
«Скачи, король, — продлится свет дневной.
2455 Цвет Франции погиб — то видит бог.
Злодеям ныне ты воздашь за все».
Карл ободрился, вновь вскочил в седло.
Аой!
CLXXIX
Бог ради Карла чудо совершил
И солнце в небесах остановил[127].
2460 Французы гонят вражие полки.
Карл в Вальтенебре[128] нехристей настиг
И к Сарагосе сарацин теснит.
Его бароны бьют и рубят их,
Им отрезают к бегству все пути.
2465 Арабы видят: Эбро[129] впереди.
Быстрей и глубже не найти реки,
И нет на ней ни судна, ни ладьи.
Воззвали к Тервагану беглецы,
Попрыгали в поток, но не спаслись:
2470 Доспехи увлекли на дно одних —
Те утонули раньше остальных;
Других сперва снесло теченьем вниз;
Кто разом захлебнулся — тот счастлив.
Простились с жизнью в муках все враги.
2475 Скорбят французы: «Граф Роланд погиб!»
Аой!
CLXXX
Увидел Карл, что истребил врага:
Кто от воды погиб, кто от меча.
Несметная добыча им взята.
Сошел король прославленный с седла,
2480 На землю пал и восхвалил творца.
Когда он встал, уже погас закат.
Карл молвил: «Здесь мы сделаем привал.
Вернуться в Ронсеваль мешает мрак.
Да и коням не худо отдых дать.
2485 Их разнуздать и расседлать пора.
Пускай всю ночь пасутся на лугах».
Французы говорят: «Король наш прав».
Аой!
CLXXXI
Остановился наш король на отдых.
Разбили стан французы в чистом поле,
2490 Со скакунов усталых сняли седла,
Уздечки золотые сняли тоже —
Пускай идут пастись на луг зеленый,
Коль не нашлось для них иного корма.
Уснули прямо на земле бароны,
2495 Забыли даже выставить дозорных.
CLXXXII
Вот на лугу лег император спать.
Его копье большое — в головах.
В доспехах он остался до утра.
Броня на нем, блестяща и бела,
2500 Сверкает золотой его шишак,
Меч Жуайёз[130] свисает вдоль бедра, —
Он за день цвет меняет тридцать раз.
Кто не слыхал про острие копья,
Пронзившее распятого Христа?
2505 Теперь тем острием владеет Карл.
Его он вправил в рукоять меча.
В честь столь большой святыни свой булат
Он Жуайёзом — «Радостным» — назвал[131].
Тот меч французам памятен всегда:
2510 Недаром клич их бранный — «Монжуа!»[132],
Недаром их никто не побеждал.
CLXXXIII
Сияет месяц, и прозрачна ночь.
Горюет о племяннике король,
И графа Оливье жалеет он,
2515 И пэров, и других своих бойцов,
Чьи трупы полнят ронсевальский дол.
Рыдает он, сдержать не может слез,
И молится, чтоб их простил господь.
Но утомил тяжелый день его.
2520 Он обессилел и впадает в сон.
Лежат французы на поле пластом.
Свалились даже скакуны их с ног:
Траву жуют, а встать не могут вновь.
Да, тот учен, кто выучен бедой!
CLXXXIV
2525 Уснул король — смертельно он устал.
Но Гавриила бог к нему послал,
Чтоб тот его оберегал от зла.
Архангел встал у Карла в головах
И в вещем сне явил его очам
2530 Бой, что должны французы будут дать,
А это — грозный и тревожный знак.
Взор император поднял к небесам:
Лютуют там морозы, ветры, град,
Свирепствуют там бури и гроза.
2535 Там молнии огнем слепят глаза
И прыщут на французские войска.
Сжигает пламя древки пик дотла,
Шипы златые плавит на щитах,
Копье ломает у бойца в руках,
2540 Коробит сталь брони и шишака.
С французами стряслась к тому ж беда:
Кидаются на них медведь и барс,
Шлет змей, драконов, василисков ад,
И тридцать тысяч хищных грифов мчат —
2545 Хотят баронов Карла растерзать.
Карл слышит крик: «На помощь, государь!»
Скорбит король: ему вассалов жаль.
На выручку он силится бежать,
Но видит пред собой большого льва.
2550 Из леса зверь выходит, зол и яр,
На короля бросается, рыча.
С чудовищем вступает в битву Карл.
Не знает он, чем кончится борьба,
Но крепко спит, открыть не может глаз[133].
CLXXXV
2555 Карл новый сон узрел за первым вслед.
Он в Ахене своем, пред ним медведь:
На цепь двойную им посажен зверь,
А тридцать подбегают от Арденн
И говорят на языке людей:
2560 «Снимите, государь, с медведя цепь.
Не по закону взят он вами в плен.
Мы родича не отдадим на смерть».
Но из дворца проворный пес приспел,
Схватился с самым сильным из зверей
2565 И покатился с ним по мураве.
Жестокий бой меж ними закипел,
Но Карл не знает, кто одержит верх.
Все это ангел дал ему узреть,
Но спит король — проснуться мочи нет[134].
CLXXXVI
2570 Марсилий возвратился в Сарагосу.
В тени оливы с лошади сошел он,
Свой меч, шишак и панцирь слугам отдал,
Обезображен, на траве простерся.
Лишился правой он руки по локоть,
2575 Лежит без чувств, теряет крови много.
Вопит его супруга Брамимонда,
Над ним рыдает и от скорби стонет.
Вопят с ней двадцать тысяч царедворцев,
Клянут владыку Франции жестоко.
2580 Стоял там Аполлен, их идол, в гроте.
Они к нему бегут, его поносят:
«За что ты, злобный бог, нас опозорил
И короля на поруганье бросил?
Ты верных слуг вознаграждаешь плохо».
2585 Они сорвали с идола корону,
Потом его подвесили к колонне,
Потом свалили и топтали долго,
Пока он не распался на кусочки.
Карбункул с Тервагана ими сорван,
2590 А Магомет повален в ров глубокий.
Его там псы грызут и свиньи гложут.
CLXXXVII
Король Марсилий вновь пришел в сознанье.
Снести себя велит он слугам в спальню,
Где свод и стены роспись украшает.
2595 Его супруга Брамимонда плачет,
Рвет волосы, зовет себя несчастной,
В отчаянии громко восклицает:
«О Сарагоса, стольный град арабов,
Твой славный властелин тобой утрачен!
2600 Изменники и трусы боги наши:
Покинут ими он на поле брани.
Спасти нас лишь эмир[135] отныне властен.
Позор ему, коль он за нас не встанет,
Не сломит этих христиан бесстрашных.
2605 Пышнобородый Карл, их император,
Всегда был сумасброден и отважен:
От битвы сроду он не уклонялся.
Жаль, что убить его — не в силах наших».
CLXXXVIII
Великий император и король[136]
2610 Семь долгих лет в Испании провел,
В ней взял все города, все замки снес,
Марсилия поверг в испуг большой.
Войны еще не минул первый год,
Как в Вавилон[137] Марсилий шлет послов.
2615 Там был эмиром Балиган седой.
Вергилия с Гомером старше он[138].
Писал король, чтоб спас эмир его,
А если тот на помощь не придет,
Он отречется от своих богов,
2620 И перейдет в святой Христов закон,
И с Карлом дело кончит мировой.
Войска эмир собрать не сразу смог, —
Ведь сорок стран он держит под рукой.
Он долго снаряжал могучий флот —
2625 Галер и барж огромное число.
Александрия[139] — порт его морской.
Там выждал он прибытья всех судов.
Лишь в мае, первой летнею порой,
Он отплыл во главе своих полков.
CLXXXIX
2630 Языческие полчища несметны.
Гребут они, по ветру парус держат.
На мачтах и на самых верхних реях
Карбункулы и фонари алеют[140],
Залито море их слепящим светом,
2635 И в полночь вид его великолепен.
Вот впереди встает испанский берег.
От судовых огней он весь зарделся.
К Марсилию о том пришло известье.
Аой!
CXC
Флот Балигана не встает на отдых,
2640Из моря входит разом в пресноводье,
Минует и Марбризу и Марброзу[141],
По Эбро вверх плывет без остановки.
Карбункулам и фонарям нет счета.
Озарена слепящим светом полночь.
2645 К утру суда достигли Сарагосы.
Аой!
CXCI
Сияет день, и солнце взор слепит.
На берег сходит Балиган с ладьи.
Направо от него — Эспанели.
Семнадцать королей идут за ним,
2650 А герцогов и графов счесть нет сил.
Под лавром, на густой траве, в тени
Ковер парчовый, цветом бел, лежит.
Слоновой кости трон на нем стоит.
Воссел на трон языческий эмир.
2655 Вкруг трона встать велит он остальным.
Все слушают, а он им говорит:
«Вот что скажу я, ленники мои!
Отныне Карл, французов властелин,
Куска не съест, коль мы не разрешим.
2660 Испанию войной он разорил.
Во Францию ему приду я мстить.
Не дам ему вздохнуть, покуда жив.
Коль не захочет сдаться, он погиб».
И снял перчатку с правой он руки.
CXCII
2665 Эмир сказал — и слово сдержит он:
За все блага, что создал в мире бог,
На Ахен не отменит он поход.
Соратники одобрили его.
К себе двоих баронов он зовет:
2670 Один был Кларифан, Кларьен[142] — другой.
«На свет родил вас Мальтрайен‑король.
Он встарь бывал не раз моим послом.
Скачите в Сарагосу во всю мочь,
Марсилию скажите: прибыл флот,
2675 С французами схватиться я готов,
Коль с ними встречусь, будет бой жесток.
Я дам мою перчатку вам с собой,
Ему наденьте на руку ее[143],
Вручите жезл вот этот золотой.
2680 Пусть утвердиться он в правах придет,
И на французов гряну я войной.
Коль Карл передо мною не падет,
Коль не отринет он Христов закон,
Корону я с него сшибу мечом».
2685 Арабы молвят: «Мудр у нас сеньер».
CXCIII
«Бароны, в путь! — воскликнул Балиган. —
Жезл и перчатку я вручаю вам»[144].
Послы в ответ: «Мы едем, государь».
Они поспешно в Сарагосу мчат,
2690 Минуют десять врат и три моста,
По улицам летят меж горожан,
Но в верхний город въехали едва,
Как слышат стон и вопли у дворца.
Там собралась язычников толпа,
2695 Рыдают все, клянут богов, кричат:
«Да сгинут Магомет, и Терваган,
И Аполлен, что погубили нас.
Куда деваться нам, куда бежать?
Постигли нас беда и вечный срам.
2700 Наш властелин Марсилий жив едва:
Кисть правую отсек ему Роланд.
Пал белокурый Журфалей вчера.
Испанская земля в руках врага».
Послушали послы, сошли с седла.
CXCIV
2705 С коней послы в тени оливы сходят
Двум слугам‑маврам отдают поводья.
Один берет рукой за плащ другого.
Идут они по лестнице дворцовой,
Вступают в спальню короля, под своды
2710 Дурной привет учтиво произносят[145]:
«Пусть Магомет всесильный, в чьей мы в
И Терваган, и Аполлен наш грозный
От бед избавят короля с женою».
«вздор вы сказали, — молвит Брамимонда. —
2715 Изменники и трусы наши боги[146]:
Нам в Ронсевале не пришли на помощь,
В бою не защитили наше войско,
Не сохранили моего сеньера —
Проститься с правой кистью был он должен.
2720 Отрублена она Роландом гордым.
Весь край испанский Карл захватит скоро.
Что делать мне, несчастной и бездольной?
Как жаль, что не убита до сих пор я!»
Аой!
CXCV
«Уймитесь, госпожа! — сказал Кларьен. —
2725 От Балигана принесли мы весть.
Он с войском к вам на выручку приспел.
Шлет королю перчатку он и жезл.
Поднялся флот его по Эбро вверх.
У нас четыре тысячи галер,
2730 А барж, ладей, фелюг — не перечесть.
Эмир наш и могуществен и смел.
Отыщет Карла он в его земле,
Убьет или принудит сдаться в плен».
Так Брамимонда говорит в ответ:
2735 «Французов может он найти и здесь.
Они воюют против нас семь лет.
Их император — доблестный боец.
Его не испугает даже смерть.
Пред ним дитя любой из королей.
2740 С ним ни один не сладит человек».
CXCVI
Марсилий молвил: «Помолчи, жена,
Ко мне им подобает речь держать.
Вы видите, послы, я жду конца.
Мне некому владенья завещать —
2745 Имел я сына, но вчера он пал.
Пусть мой сеньер эмир придет сюда.
Я признаю, что я его вассал.
Коль хочет, пусть возьмет себе мой край,
Но только от врага избавит нас.
2750 Я дам ему совет, как воевать
Так, чтоб за месяц был разгромлен Карл.
А вот ключи от Сарагосы вам,
Чтобы во всем мне верил Балиган».
Послы в ответ: «Вы мудры, государь».
Аой!
CXCVII
2755 Послам Марсилий молвил: «Император
Разбил моих людей, страну разграбил,
Взял и разрушил города и замки.
Теперь он с войском стал у Эбро станом.
Семь миль отсюда до него, не дальше.
2760 Пускай эмир спешит туда с полками
И нанесет там пораженье Карлу».
Дал он ключи от города посланцам.
Отвесили они поклон прощальный,
Расстались с ним, помчались в путь обратный.
CXCVIII
2765 Послы вскочили на коней своих,
В тревоге к Балигану понеслись,
Приехали туда, где ждал эмир,
От Сарагосы подали ключи.
«Что вы видали? — он послов спросил. —
2770 Что ж короля ко мне не привезли?»
Кларьен в ответ: «Он при смерти лежит.
Вчера французы по ущельям шли —
Во Францию вел император их.
Он арьергард надежный отрядил:
2775 Там граф Роланд, его племянник, был,
И все двенадцать пэров вместе с ним,
И двадцать тысяч рыцарей лихих.
Король Марсилий с ними в бой вступил.
Он и Роланд в сражении сошлись.
2780 Роландов меч Марсилия настиг
И правой кисти короля лишил.
Граф и его наследника убил,
И рать арабов стер с лица земли.
Марсилий бегством должен был спастись.
2785 Карл к Эбро по его следам спешит.
Король велел о помощи просить.
Испанию он вам отдать сулит».
Задумался эмир, челом поник,
Чуть не лишился разума с тоски.
Аой!
CXCIX
2790 Сказал Кларьен эмиру: «Государь,
Был в Ронсевале сильный бой вчера.
Погибли у французов граф Роланд,
Двенадцать пэров, коих любит Карл,
И вся двадцатитысячная рать.
2795 Король лишился правой кисти там.
Карл вышел к Эбро по его следам.
У мавров нет ни одного бойца:
Кто уцелел в бою, погиб в волнах.
Французы у реки разбили стан.
2800 Теперь рукой подать от них до нас,
И вам легко закрыть им путь назад».
Сверкнул глазами грозно Балиган,
Возликовал, услышав речь посла,
С престола поднялся и приказал:
2805 «Бароны, пусть покинет рать суда.
Все на коней! Довольно медлить вам!
Коль не успеет старый Карл бежать,
Ему я отомщу за короля —
За кисть его он голову отдаст».
CC
2810 С судов арабы на берег сошли,
Седлают мулов и коней своих
И скачут в путь — что ж больше делать им.
Эмир в поход дружины проводил
И другу Жемальфену говорит:
2815 «Ты под начал возьмешь мои полки».
Сам Балиган от войск отдельно мчит.
Летят четыре герцога за ним.
Вот в Сарагосу прибыли они.
К крыльцу подъехал, слез с коня эмир,
2820 Ему четыре графа помогли.
К нему сбегает Брамимонда вниз,
На мраморных ступенях голосит:
«Увы мне, повелитель мой погиб!» —
И падает пред Балиганом ниц.
2825 Эмир ей помогает встать с земли,
Идет наверх и вместе с ней скорбит.
Аой!
CCI
Король увидел — входит Балиган,
Двум слугам‑сарацинам приказал:
«Приподнимите вы меня слегка».
2830 Он в левом кулаке перчатку сжал
И молвил так: «Сеньер и государь,
Владения мои, и весь мой край,
И Сарагосу я вручаю вам.
Я и себя и рать сгубил вчера».
2835 Эмир ему ответил: «Мне вас жаль,
Но медлить тут я не могу никак, —
Ведь Карл уйдет, меня не станет ждать.
Перчатку ж вашу я приму от вас».
Покой эмир покинул весь в слезах,
Аой!
2840 По лестнице спустился до крыльца,
Сел на коня, догнал свои войска,
Вперед помчался, во главе их встал,
Бросает то и дело клич полкам:
«Вперед! Французы не уйдут от нас!»
Аой!
CCII
2845 Чуть день взошел и небо озарилось,
Проснулся Карл, французов повелитель,
И Гавриил, сон короля хранивший,
Благословил его своей десницей.
Доспехи снял с себя король великий,
2850 Бароны вслед за ним разоружились,
И поскакало войско торопливо
По тропам и дорогам в путь неблизкий,
Взглянуть на тех, кто пали и погибли
В день злополучной ронсевальской битвы.
Аой!
CCIII
2855 Карл прискакал обратно в Ронсеваль,
При виде мертвых горько зарыдал,
Французам молвил: «Не спешите так.
Я впереди теперь поеду сам.
Племянника хочу я отыскать.
2860 Раз в Ахене я новый год встречал.
Не мало собралось баронов там,
И каждый похвалялся тем, что храбр.
А мой племянник граф Роланд сказал,
Что, коль придется на чужбине пасть,
2865 Он будет впереди своих лежать,
Спиной к отчизне и лицом к врагам,
Как победитель даже в смертный час».
Отстала свита на бросок копья.
На холм искать Роланда едет Карл.
CCIV
2870 Карл стал искать Роланда на холме.
Там у травы не зелен — красен цвет:
Алеет кровь французская на ней.
Заплакал Карл — не плакать мочи нет,
Три глыбы он меж двух дерев узрел,
2875 На них увидел Дюрандаля след,
Близ них нашел племянника в траве.
Как мог король всем сердцем не скорбеть!
Он спешился там, где лежал мертвец,
Покойника прижал к груди своей
2880 И с ним без чувств простерся на земле.
CCV
Король пришел в сознание опять.
Немон и Аселен, гасконский граф,
Брат Жоффруа Тьерри и Жоффруа
Снести его под сень сосны спешат.
2885 Увидел Карл — лежит пред ним Роланд,
Оплакивать племянника он стал:
«Пусть, друг Роланд, господь простит тебя!
Тебе не будет равных никогда
В искусстве бой вести и побеждать.
2890 Кто отстоит честь Карла от врага?»
И вновь король без чувств и сил упал.
Аой!
CCVI
Король наш Карл пришел в сознанье вновь.
Бароны держат на руках его.
Племянника он видит пред собой.
2895 Тот с виду цел, но побелел лицом,
Глаза его потухли, мутен взор.
Стал наш король тужить над мертвецом:
«Да впустит в рай тебя, Роланд, господь,
Тебе даст место средь святых цветов.
2900 Себе на горе ты сюда пришел.
Мне о тебе теперь скорбеть по гроб.
Лишусь я славы и утрачу мощь.
Кто отстоит честь Карла от врагов?
Мой лучший друг расстался здесь со мной:
2905 Нет средь моей родни таких бойцов».
Рвет волосы в отчаянье король.
Стотысячная рать скорбит кругом,
Не в силах слезы удержать никто.
Аой!
CCVII
«О друг Роланд, когда я в Лане[147] буду,
2910 Когда опять увижу край французский,
Из многих стран пришельцы соберутся
И спросят, почему ты не вернулся,
А я скажу: «В Испании он умер».
Мне королевством будет править трудно,
2915 Скорбь о тебе всю кровь мою иссушит».
CCVIII
«Роланд, мой друг, цвет молодости смелой!
Когда я буду в ахенской капелле,
Придет туда народ послушать вести,
И горестно я объявлю пришельцам:
2920 «Погиб Роланд, стяжавший мне победы.»
Мы в страхе саксов больше не удержим,
Пойдут теперь на нас болгары, венгры,
Восстанут Рим, Апулия, Палермо,
И Калиферн[148], и африканцы‑негры.
2925 День каждый будет приносить мне беды.
За кем пойдут мои полки в сраженье,
Коль нет того, кто шел пред ними первым?
О Франция, как ты осиротела!
Так горько мне, что рад я был бы смерти».
2930 Рвет бороду король, скорбит безмерно,
Рвет волосы седые в сокрушенье.
Стотысячная рать с ним плачет вместе.
CCIX
«Увы, ты жизни, друг Роланд, лишился.
Пусть рай отверзнет пред тобой Спаситель.
2935 Для Франции позор твоя кончина.
Я так скорблю, что не в охоту жить мне.
Мои бойцы из‑за меня погибли.
Царю небесный, сын святой Марии,
Пусть не вступлю я вновь в ущелье Сизы;
2940 Пусть раньше плоть мою мой дух покинет,
Чтоб с душами их воссоединиться;
Пусть здесь меня схоронят рядом с ними».
Рвет бороду седую Карл Великий,
И говорит Немон: «Скорбит властитель».
Аой!
CCX
2945 Анжуец Жоффруа сказал: «Сеньер,
Умерить постарайтесь вашу скорбь.
Пусть сыщут христиан меж мертвецов,
Всех наших, кто арабами сражен,
И приготовят погребальный ров».
2950 Король ответил: «Затрубите в рог».
Аой!
CCXI
В рог Жоффруа Анжуйский затрубил.
По слову Карла спешились полки,
Средь мертвецов нашли друзей своих,
Тела в могилу общую снесли.
2955 Немало с войском шло духовных лиц —
Епископов, аббатов и других.
Они, свершив заупокойный чин,
Усопшим отпустили все грехи,
И обкурили фимиамом их,
2960 И с превеликой честью погребли.
Что делать — их с собой не увезти.
Аой!
CCXII
Лишь трех бойцов земле не предал Карл:
То были Оливье, Турпен, Роланд.
Им грудь рассечь велел он пополам,
2965 Извлечь и в шелк закутать их сердца,
Зашить в оленью кожу их тела,
Везти домой в трех мраморных гробах.
Но до того, как положить туда,
Обмыть настоем перца и вина.
2970 Тибо и Жебоэна кликнул Карл,
Милона и Отона подозвал:
«Везите мертвецов на трех возах,
Ковром восточным их накрыв сперва».
Аой!
CCXIII
Путь к Франции направил Карл Великий,
2975 Как вдруг разъезд языческий увидел.
Вот два гонца от мавров отделились,
Приносят Карлу вызов от эмира:
«Вам не уйти от нас, король спесивый!
Наш Балиган повсюду вас настигнет.
2980 С несметным войском он сюда явился.
Посмотрим, впрямь ли вы неустрашимы».
Аой!
CCXIII
Король рукой за бороду схватился,
Припомнил всех, кто пали и погибли,
Окинул войско взором горделивыми
2985 И громким, звучным голосом воскликнул:
«В седло, бароны! Приготовьтесь к битве!»
Аой!
CCXIV
Карл первым стал изготовляться к бою,
Шлем завязал, надел свой панцирь добрый
И бедра препоясал Жуайёзом,
2990 Мечом, блестящим, словно в полдень солнце.
На шею он повесил щит геронский[149],
Схватил копье, потряс его рукою,
Сел на коня лихого Тансандора[150],
Что добыл он у брода под Марсоной,
2995 Где им убит был Мальпален Нарбоннский[151].
Он отпустил узду, пришпорил лошадь,
Мчит сквозь тридцатитысячное войско,
Взывает: «С нами бог и Петр‑апостол!»[152]
Аой!
CCXV
Сто тысяч человек по знаку Карла
3000 Сошли с коней, доспехи надевают.
Как хороши бойцы в наряде бранном,
Как остро их оружье, кони статны,
Как ловко вновь они в седло садятся!
Ответят на удар они ударом.
3005 Значок с копья до шишака свисает.
Отрадно Карлу видеть их отвагу.
Он молвит Жозерану[153] из Прованса,
Немону и Ансельму[154], графу Майнца:
«Могу ль не верить я в таких вассалов.
3010 Тот глуп, кто с ними убоится мавров.
Коль нехристи сойтись посмеют с нами,
За смерть Роланда мне они заплатят».
Немон ответил: «Дай нам бог удачи!»
Аой!
CCXVI
Рабеля с Гинеманом[155] Карл призвал
3015 И молвил: «Тем вы станете для нас,
Чем были Оливье и граф Роланд.
Я меч и Олифан вручаю вам.
Полк головной возьмите под начал.
Я первыми пошлю вас на врага,
3020 Пятнадцать тысяч юношей вам дам,
Да столько же прикроют с тылу вас.
Ведут их Жебоэн и с ним Лоран».
И вот уже Немон и Жозеран
Построили два первые полка.
3025 Коль ныне грянет бой, он будет яр.
Аой!
CCXVII
В передних двух полках — одни французы.
За ними третий выстроился тут же.
Он весь составлен из баварцев дюжих[156].
Их ровным счетом двадцать тысяч будет.
3030 В бою они не дрогнут и не струсят.
Так милы сердцу Карла эти люди,
Что лишь французов больше их он любит.
Их вождь — Ожье Датчанин, граф могучий.
Бойцы такие поля не уступят.
Аой!
CCXVIII
3035 Уже готовы три полка к сраженью.
Немон четвертый выстроил поспешно
Из воинов могучих и отменных,
Живущих в дальних алеманских землях.
Их двадцать тысяч в том полку, не меньше.
3040 Доспехи их надежны, кони резвы.
Они умрут, а верх в бою одержат.
Ведет их в бой Эрман, Фракийский герцог[157].
Погибнет он скорей, чем оробеет.
Аой!
CCXIX
Немон и Жозеран Прованский с ним
3045 Бойцов нормандских в пятый полк свели.
В нем двадцать тысяч воинов лихих.
Прочны их брони, резвы скакуны,
Их можно перебить — нельзя пленить,
Никто не равен в ратном поле им,
3050 Идут с Ришаром Старым[158] в бой они.
Копьем отважно будет он разить.
Аой!
CCXX
Бретонцы составляют полк шестой.
Их ровно тридцать тысяч набралось.
Мчат на конях они во весь опор,
3055 По‑рыцарски вздымают вверх копье.
Велел Одон[159], бретонцев тех сеньер,
Чтоб под начал их взяли Невелон[160],
Тибо из Реймса и маркграф Отон[161].
Он молвил им: «Мой полк ведите в бой!»
Аой!
CCXXI
3060 Уж шесть полков у Карла вышло в поле.
Седьмой — Немон, баварский герцог, строит,
Из Пуату с Овернью в нем бароны,
Всего их наберется тысяч сорок.
Надежны их доспехи, резвы кони.
3065 Стоит тот полк от остальных поодаль.
Король бойцов благословил рукою,
Их Жозерану и Годсельму[162] отдал.
Аой!
CCXXII
В восьмой по счету полк Немон зачислил
Фламандские и фризские дружины.
3070 Бойцов в восьмом полку за сорок тысяч,
В бою они всегда неустрашимы.
Король сказал: «Побьем врага с такими».
Тот полк Рембо с Амоном Галисийским[163]
На сарацин бесстрашно нынче двинут.
Аой!
CCXXIII
3075 Отряд девятый Жозеран с Немоном
Составили из воинов отборных,
Из лотарингцев и бургундцев рослых,
Людей в нем тысяч пятьдесят и боле.
Подвязаны их шлемы, блещут брони,
3080 Сверкают острия коротких копий.
Коль с поля враг не убежит без боя,
Они ему дадут отпор жестокий.
Тьерри, Аргонский герцог[164], их предводит.
Аой!
CCXXIV
Составлен из французов полк десятый,
3085 А в нем сто тысяч доблестных вассалов.
Крепки их руки и горда осанка.
Сед головой и бородою каждый.
На всех двойные панцири иль латы,
При каждом меч французский иль испанский,
3090 При каждом крепкий щит с особым знаком.
Вот «Монжуа!» — их ратный клич раздался.
Ведут их на арабов император
И Жоффруа Анжуйский с орифламмой[165].
То — стяг Петра: он прежде «Римским» звался,
3095 А ныне «Монжуа» ему названье.
Аой!
CCXXV
Король наш Карл сошел на луг с седла,
На мураву лицом к востоку пал,
Глаза возвел с надеждой к небесам,
Смиренно молит господа Христа:
3100 «Защитою нам будь, Спаситель наш!
Всеправедный наш бог, Ионе встарь
В китовом чреве не дал ты пропасть;[166]
От гибели ты Ниневию спас;[167]
Ты Даниила вызволил из рва,
3105 Где пищей львам пророк был должен стать[168].
Трех отроков[169] исторг ты из огня.
Простри же ныне надо мною длань.
Будь милостив ко мне и в этот раз,
За смерть Роланда дай отмстить врагам».
3110 Молитву сотворил король и встал.
Грудь осенил он знаменьем креста,
Сел на коня, вдел ноги в стремена.
Держали их Немон и Жозеран.
Копье схватил и щит привесил Карл.
3115 Как он могуч, и строен, и удал,
Осанист телом и красив с лица!
Никто его не выбьет из седла.
В тылу и впереди трубят рога.
Но вот покрыл все звуки Олифан,
3120 И о Роланде зарыдала рать.
CCXXVI
На бой наш император гордо скачет.
Он бороду поверх брони спускает.
Весь полк в сто тысяч так же поступает.
Теперь узнать француза можно сразу.
3125 Минует рать холмы, минует скалы,
Мчит по долинам и ущельям мрачным,
На склон из гор безлюдных вылетает,
И вот она опять в стране испанской,
И вот привалом на равнине стала.
3130 Меж тем разъезд вернулся в стан арабский.
Идет один сириец к Балигану:
«Сеньер, узрели мы спесивца Карла.
Могучи и верны его вассалы.
Вам битва предстоит, вооружайтесь!»
3135 Эмир ответил: «Вижу — ты отважен.
Трубите, чтобы рать о бое знала».
CCXXVII
Стан барабанной дробью оглашен.
Рогов и труб несется звонкий зов.
Рать спешилась и снарядилась в бой,
3140 И сам эмир не отстает от войск.
Он в золоченый панцирь грудь облек,
Надел шишак с насечкой золотой,
На левый бок привесил свой клинок.
Эмир ему названье изобрел:
3145 Про Жуайёз, меч Карла, слышал он
И потому Пресьозом[170] меч нарек.
Таков же бранный клич его бойцов,
Когда они врагу дают отпор.
Эмир надел на шею щит большой.
3150 Из золота навершье у него,
Ремень прострочен шелковой тесьмой.
Берет эмир Мальте́, свое копье.
Не древко у того копья — ослоп,
А наконечник мул свезет с трудом.
3155 Садится ловко Балиган в седло.
Марколь Заморский[171] стремя подает.
Меж пят эмира — футов пять с лихвой.
Он в бедрах узок, а в плечах широк,
В груди могуч, на диво весь сложен.
3160 Взор у него и ясен и остер.
Он волосом курчав и горд лицом,
Бел головой, как яблоня весной.
Известен он отвагой боевой.
Верь он в Христа, вот был бы славный вождь!
3165 Коня он шпорит так, что брызжет кровь,
Одним прыжком перелетает ров,
Хоть футов пятьдесят и будет в нем.
Арабы молвят: «Вот боец лихой!
Французам до такого далеко.
3170 Кто б ни схватился с ним, он верх возьмет.
Безумен Карл, что с поля не ушел».
Аой!
CCXXVIII
Эмир на вид был доблестный боец.
Он бородою яблони белей,
Меж мавров славен мудростью своей,
3175 На поле битвы горделив и смел.
А сын его Мальприм[172] — второй отец,
Во всем блюдет он славных предков честь.
Отцу он молвит: «Скачем в бой скорей,
Чтоб Карл уйти обратно не успел».
3180 Ответил Балиган: «Нет, он храбрец,
О нем не зря сложили столько жест.
Но с ним Роланда больше нет теперь,
И он над нами взять не сможет верх».
Аой!
CCXXIX
«Любезный сын Мальприм, — эмир сказал, —
3185 Вчера погибли славный граф Роланд,
И Оливье, что именит и храбр,
И пэры, коих Карл любил всегда,
И с ними в двадцать тысяч копий рать,
За тех, кто жив, перчатки я не дам.
3190 Сомненья нет, вернулся Карл назад.
Сириец из разъезда мне сказал,
Что рать разбил на десять полчищ Карл.
Мчат впереди два смелые бойца.
Трубят они в трубу и в Олифан,
3195 Ведут пятнадцать тысяч христиан,
Из юношей составлен тот отряд.
Детьми своими Карл их любит звать.
Разить они жестоко будут нас».
3200 Мальприм ему: «Дозволь мне бой начать».
CCXXX
«Любезный сын Мальприм, — эмир в ответ, —
Я так и поступлю, как ты хотел.
Иди и христиан нещадно бей.
Пойдут с тобою перс, король Торле,
3205 И Дапамор, князь лютичских земель[173].
Знай, если ты собьешь с французов спесь,
В лен дам тебе я часть страны моей —
От Кайруана и по Маракеш[174]».
Мальприм сказал: «Благодарю, отец».
3210 И принял во владение удел.
Король Флори[175] в то время им владел.
Увы, Мальприму не пришлось вовек
Тот лен узреть и там на трон воссесть.
CCXXXI
Эмир спешит объехать ратный строй,
3215 За ним наследник — ростом он высок.
А перс Торле и лютич Дапамор
Выводят рать из тридцати полков.
Людей в них столько, что и не сочтешь, —
В слабейшем тысяч пятьдесят бойцов.
3220 Полк первый — ботентротцы[176] на подбор.
Набрал эмир мейсинов[177] во второй:
Люд этот волосат, большеголов,
Щетиной весь, как кабаны, зарос.
Аой!
Нубийцев, русов[178] в третий полк он свел.
3225 Боруссов[179] и славян — в четвертый полк.
Сорабы, сербы[180] — пятый полк его.
Берут армян и мавров[181] в полк шестой,
Иерихонских жителей[182] в седьмой.
Из черных негров[183] состоит восьмой.
3230 Из курдов[184] — полк девятый целиком.
В десятом — из Балиды[185] злой народ.
Аой!
Возвысил голос Балиган седой,
Клянется плотью Магомета он:
«Ума лишился, видно, Карл‑король.
3235 Коль рать его отважится на бой,
Заплатит нам за это он венцом».
CCXXXII
За десятью полками — новых десять.
Набрали в первый мерзких хананеев[186],
Далекого Валь‑Фонта населенье.
3240 В другой свели всех турок, персов — в третий,
В четвертый — орды диких печенегов[187],
А в пятый — и аваров и сольтернцев[188],
В шестой — армян и угличей[189] свирепых.
В седьмом отряде — Самуила племя[190],
3245 В восьмом с девятым — прусы[191] и словенцы,
В десятом — люд из Оксианской степи[192],
Проклятый род, что в господа не верит.
Не видел мир отъявленней злодеев.
Их кожа, как железо, отвердела.
3250 Им не нужны ни панцири, ни шлемы.
Жестоки и хитры они в сраженье.
Аой!
CCXXXIII
За десятью полками — десять новых.
Полк первый — исполинские мальпрозцы[193],
Второй — из гуннов[194], в третьем — венгров толпы.
3255 В четвертом — люд Бальдизы отдаленной.
Полк пятый состоит из вальпенозцев,
Шестой — из эглей и бойцов Марозы,[195]
Из ливов полк седьмой и атримонцев,[196]
В трех остальных — аргойльцы и кларбонцы[197]
3260 И, наконец, бородачи вальфрондцы,
Народ, который ненавистен богу.
Полков там было тридцать ровным счетом.
Об этом нам «Деянья франков» молвят.
Под звуки труб арабы скачут гордо.
Аой!
CCXXXIV
3265 Могуч эмир и храбростью известен.
Несут пред ним хоругвь с драконом в сечу,
И стяги Тервагана с Магометом,
И Аполленово изображенье.
Вокруг него гарцуют хананеи.
3270 Их голоса разносятся далече:
«Кто от богов ждет помощи в сраженье,
Тот помолиться должен им смиренно».
Арабы устремляют взоры в землю,
Склоняют головы в блестящих шлемах.
3275 Французы им кричат: «Готовьтесь к смерти.
Сегодня вам не избежать возмездья.
Храни, создатель, Карла от неверных
И ниспошли ему в бою победу».
Аой!
CCXXXV
Премудр и светел разумом эмир.
3280 Он двум вождям и сыну говорит:
«Бароны, ваше место — впереди.
Вы поведете в бой мои полки,
Но я себе оставлю лучших три:
Армян отважных, турок удалых,
3285 Мальпрозский полк, где каждый — исполин,
Да оксианский полк добавлю к ним.
Мы Карла и французов разгромим.
Коль с поля он посмеет не уйти,
То головы спесивцу не сносить.
3290 Вполне он эту участь заслужил».
Аой!
CCXXXVI
Войска несметны, и полки прекрасны.
На ровном месте в бой они вступают.
Нет там ни гор, ни леса, ни оврага.
Насквозь друг друга видят обе рати.
3295 Эмир кричит: «За мною, род проклятый![198]
Все на коня и битву начинайте».
Несет Амбор из Олоферна[199] знамя,
Звучит «Пресьоз!» — военный клич арабов.
Французы отвечают: «Смерть поганым!» —
3300 И «Монжуа!» в лицо бросают маврам.
Трубят все трубы в войске христианском,
Но Олифан все звуки заглушает.
Враги вопят: «Отважны люди Карла!
Бой предстоит нам долгий и ужасный».
CCXXXVII
3305 Равнина широка, простор безмерен.
На шлемах золотых горят каменья.
Щиты и брони нестерпимо блещут,
Значки на древках копий гордо реют,
И трубы оглашают всю окрестность,
3310 Но Олифан всех труб звончей и резче.
К эмиру призывают Канабея —
Он брат его и правит Флоредеей,
До Валь‑Севре[200] он землями владеет.
На войско Карла брату кажет нехристь:
3315 «Взгляните, сколько во французах спеси,
Как Карл на нас бросает взоры дерзко!
Ведет он полк бородачей в сраженье.
Их бороды торчат поверх доспехов.
Как свежий снег на льду, их кудри белы
3320 Мечи у них остры, а копья метки.
Жестокая нас ожидает сеча.
Подобной ей не видел мир вовеки» —
От строя дальше Балиган отъехал,
Чем дальше долетит обструганная ветка,
3325 К дружинам обратился с краткой речью:
«Я проложу вам путь — за мной, смелее!»
Затем эмир потряс копейным древком,
На Карла он направил наконечник.
Аой!
CCXXXVIII
Когда эмира Карл узнал в лицо,
3330 Узрел дракона, ратный стяг его,
И множество языческих полков,
Покрывших всю равнину целиком,
Коль не считать тот луг, где встал король,
Французам крикнул в полный голос он:
3335 «Бароны, нет средь вас плохих бойцов.
Вы все не раз со мной ходили в бой.
Пред вами — враг, чей нрав труслив и подл,
В чьей вере правды нету ни на грош.
Пусть мавров много — что нам до того?
3340 Кто смел и в бога верует — за мной.»
Коня он тронул шпорой золотой.
Четыре раза прыгнул Тансандор.
Вся рать сказала: «Вот боец лихой!
Мы не покинем вас в бою, сеньер».
CCXXXIX
3345 Сияет солнце, светел яркий день.
Прекрасны рати, и полков не счесть.
Передние ряды сошлись уже.
Граф Гинеман и рядом граф Рабель
Бросают повод, гонят вскачь коней.
3350 Французы дружно мчатся им вослед,
Разят копьем, пускают в дело мечь.
Аой.
CCXL
Вот граф Рабель, отважный рыцарь, мчит.
Коня златою шпорой горячит.
Торле, король персидский, встречен им.
3355 Ни щит, ни панцирь мавра не спасли.
Пронзил его Рабель копьем своим,
С седла в кустарник бездыханным сшиб.
Кричат французы: «Бог нас сохранит!
Прав наш король, и долг велит с ним быть».
Аой!
CCXLI
3360 Князь лютичей схватился с Гинеманом,
Но граф его в щит расписной ударил,
Пронзил и раздробил на князе панцирь,
Вплоть до значка всадил копье в араба.
Хоть плачь, хоть смейся, — мертвым пал он наземь.
3365 Французы, видя это, закричали:
«Бароны, в бой! Друзья, не отставайте!
Прав наш король, а нехристи не правы.
Вершит над ними ныне суд создатель».
Аой!
CCXLII
Вот мчит Мальприм на белом скакуне.
3370 В ряды французов с ходу он влетел,
Удары сыплет, бьет что силы есть,
Нагромождает груды мертвых тел.
Эмир в тревоге к войску держит речь:
«Бароны, я вскормил вас с юных лет.
3375 Мой сын пробиться к Карлу захотел,
Но он один, а христиан не счесть.
Бойца смелей я не найду вовек.
На выручку, иль ждет его конец!»
Пускают мавры вскачь своих коней.
3380 Удар их тяжек, натиск их свиреп.
Столь беспощадный бой кипит везде,
Что не видал еще такого свет.
Аой!
CCXLIII
Могучи рати, и полки несметны.
Они уже вступили все в сраженье.
3385 Язычники упорны и свирепы.
Творец как много сломано доспехов,
Изрублено щитов, копейных древков!
Взглянуть бы вам, как ими дол усеян.
Ковыль на нем с утра был свеж и зелен.
3390 [Теперь от крови взмок и побурел он.]
Эмир опять кричит полкам неверных:
«Вперед, рубите христиан смелее!»
Упорна и ожесточенна сеча.
Такой еще не видел мир от века.
3395 Одна лишь смерть противников разделит.
Аой!
CCXLV
Эмир к своим язычникам взывает:
«Разите, чтоб победа нам досталась.
Я дам вам женщин, стройных и прекрасных
Уделы и феоды дам в награду».
3400 Арабы молвят: «Мы разим отважно».
Ломаются их копья от ударов.
Берутся за мечи сто тысяч мавров.
Сражение и долго и ужасно.
Тем бой знаком, кто видел эту схватку.
Аой!
CCXLV
3405 К французам обращает слово Карл:
«Я вас люблю и доверяю вам.
Вы все сражались за меня не раз,
Немало мне завоевали стран.
В награду вам я все готов отдать —
3410 Богатство, земли, самого себя.
Отмстите лишь за родичей сполна,
За всех, кто в Ронсевале пал вчера.
Вы знаете, кто в этой битве прав».
Французы молвят: «Знаем, государь».
3415 Их двадцать тысяч ровным счетом там.
Они клянутся именем Христа,
Что Карлу будут верны до конца.
Летят они с мечами на врага,
Сшибают мавров копьями с седла.
3420 Кровопролитна битва и страшна.
Аой!
CCXLVI
Мчит на коне Мальприм по полю боя,
Ряды французов беспощадно косит.
Немон его окидывает взором,
По‑рыцарски удар ему наносит,
3425 Щит сарацина пробивает с ходу,
Копьем ему пронзает панцирь добрый,
Его со скакуна свергает мертвым
Средь семисот языческих баронов.
CCXLVII
Вот Канабей, эмира младший брат,
3430 Коня ударил шпорами в бока,
Свой меч с хрустальной рукоятью сжал.
Шлем на Немоне прорубила сталь,
Разрезала с размаху пополам,
Все пять ремней нашейных порвала.
3435 Подшлемник задержать не мог удар.
Клинок рассек его на два куска.
Один из них упал к ногам коня.
Немону ни за что б несдобровать,
Но бог помог — не сброшен он с седла:
3440 Успел обнять за шею скакуна.
Когда б ударил мавр еще хоть раз,
Дух испустил бы доблестный вассал.
Тут подоспел к нему на помощь Карл.
Аой!
CCXLVIII
3445 Смерть герцогу Немону угрожает:
Мавр норовит опять его ударить.
Воскликнул Карл: «Ты будешь, трус, наказан!»—
И на араба ринулся отважно.
Пробил он щит его, к груди прижатый,
Прорезало копье нагрудник вражий.
3450 Пал наземь всадник, а скакун умчался.
CCXLIX
Почувствовал король большую скорбь,
Когда увидел, что в крови Немон,
Что на траву бежит она ручьем.
Дал герцогу совет разумный он:
3455 «Скачите без опаски вслед за мной.
Противник ваш сражен моим копьем.
В злодея крепко я вогнал его».
Немон в ответ: «Сеньер, я видел все.
Коль буду жив, вам отслужу с лихвой».
3460 Помчались в бой они бок о бок вновь,
Вослед — двадцатитысячный их полк.
Французы рубят и крушат врагов.
Аой!
CCL
Мчит по полю на скакуне эмир,
Бьет графа Гинемана что есть сил,
3465 Пронзил копьем прижатый к сердцу щит,
Одним ударом панцирь раскроил,
Отсек все ребра от грудной кости,
С седла христианина мертвым сшиб.
Лорана с Жебоэном он сразил.
3470 Ришар, сеньер нормандцев, им убит.
Язычники вопят: «Коли, руби!
Пресьоз от христиан нас охранит».
Аой!
CCLI
Взглянуть бы вам на войско Балигана,
На тех аргойльцев, басков[201], оксианцев!
3475 Неотразимы копий их удары,
Но поля наши им не уступают.
На землю трупы валятся все чаще.
До вечера не утихает схватка.
Урон немалый терпят люди Карла.
3480 Бой кончится — придется им поплакать.
Аой!
CCLII
Бьют мавры и французы что есть сил,
Их копья разлетаются в куски.
Взглянуть бы вам, как там дробят щиты,
Услышать бы, как сталь о сталь звенит,
3485 Как в панцири врезаются клинки,
Как наземь тот, кто сбит с коня, летит,
Как издает он перед смертью крик, —
Вам этого до гроба не забыть.
Сраженье все неистовей кипит.
3490 Вот Аполлена стал эмир молить
И Тервагана, Магомета с ним
«Я вам служил, кумиры ваши чтил.
Из золота я их велю отлить
[Лишь помогите Карла победить».]
3495 Вдруг Жемальфен эмиру возвестил —
Ему был другом этот сарацин
«Сеньер, для вас день нынче несчастлив:
Пал от руки врага ваш сын Мальприм,
И Канабей, ваш брат, в бою погиб,
3500 Сразили два христианина их.
Карл, мнится мне, — один из их убийц!
Уж больно у него могучий вид
И бел апрельский цвет его седин».
Шлем наклонил, услышав весть, эмир,
3505 От горя головой на грудь поник.
Он так скорбит, что свет ему не мил,
Позвать Жангле Заморского велит.
CCLIII
Воскликнул Балиган, «Ко мне, Жангле!
Вы — мудрый и правдивый человек,
3510 Ценил я неизменно ваш совет.
Скажите мне, кто должен одолеть,
Кто — я иль Карл — в бою одержит верх?»
А тот ответил: «Суждена вам смерть,
Вас боги ваши не спасут уже.
3515 Французы храбры, и король их смел,
Таких бойцов не видел я вовек.
Но все же бросьте клич — пусть бьются все:
Мавр, оксианец, турок, энфр[202] и перс,
Что б нас ни ждало, медлить смысла нет».
CCLIV
3520 Эмир по латам бороду расправил,
Она белей боярышника в мае.
Что б ни было, он прятаться не станет,
К устам трубу язычник прижимает,
Трубит в нее, чтоб слышали все мавры,
3525 Мчит по полю и нехристей скликает,
Заржали и завыли оксианцы,
Залаяли аргойльцы по‑собачьи,
На христиан неистово помчались,
Полки их смяли и ряды прорвали,
3530 Семь тысяч их убили басурмане.
CCLV
Ожье Датчанин сроду не был трусом.
Вовеки мир бойца не видел лучше.
Заметил он, что дрогнули французы,
Велел позвать Тьерри‑аргонца тут же
3535 И Жозерана с Жоффруа Анжуйским
И молвил Карлу гордо и разумно:
«Взгляните, как арабы наших рубят.
Пускай венца лишит вас вездесущий,
Коль отомстить у вас не хватит духу».
3540 Все промолчали: отвечать нет нужды.
Коней бароны шпорят, вскачь несутся,
Язычников нещадно бьют повсюду.
Аой!
CCLVI
Разят арабов император Карл,
Ожье, Немон, анжуец Жоффруа,
3545 Что носит императорский штандарт.
Особенно Ожье Датчанин храбр.[203]
Коню он шпоры дал, понесся вскачь,
Убил того, кто нес с драконом стяг:
Ожье Амбора вышиб из седла,
3550 Конем хоругвь эмира растоптал,
Эмир увидел, что дракон упал,
Что знамя Магомета — у врага,
И понял тут язычник Балиган,
Что Карл Великий прав, а он не прав.
3555 Поприутихла ярость басурман.
Карл вопрошать своих баронов стал:
«Достаточно ли сил еще у вас?»
А те в ответ: «Не тратьте зря слова.
Позор тому, кто не разит сплеча!»
Аой!
CCLVII
3560 День миновал, вечерний час подходит,
Но меч враги не вкладывают в ножны.
Отважны те, кто рати свел для боя.
Их ратный клич звучит, как прежде, грозно,
«Пресьоз!» — кричит эмир арабский гордо,
3565 Карл «Монжуа!» в ответ бросает громко.
По голосу один узнал другого.
Сошлись они на середине поля.
Тот и другой пускают в дело копья,
Врагу удар наносят в щит узорный,
3570 Его пронзают под навершьем толстым,
Распарывают на кольчугах полы,
Но невредимы остаются оба.
Полопались у них подпруги седел.
С коней бойцы свалились наземь боком,
3575 Но на ноги вскочили тотчас ловко,
Свои мечи булатные исторгли,
Чтоб снова продолжать единоборство.
Одна лишь смерть конец ему положит.
Аой!
CCLVIII
Отважен милой Франции властитель,
3580 Но даже он не устрашит эмира.
Враги мечи стальные обнажили,
Бьют по щитам друг друга что есть силы,
Навершья, кожа, обручи двойные —
Все порвалось, расселось, расскочилось.
3585 Теперь бойцы одной броней прикрыты.
Клинки из шлемов высекают искры.
Не прекратится этот поединок,
Пока эмир иль Карл не повинится.
Аой!
CCLIX
Эмир воскликнул: «Карл, совету внемли:
3590 В вине покайся и проси прощенья.
Мой сын тобой убит — то мне известно.
Ты беззаконно вторгся в эту землю,
Но коль меня признаешь сюзереном,
Ее получишь в ленное владенье».
3595 «Мне это не пристало, — Карл ответил. —
С неверным я не примирюсь вовеки.
Но другом буду я тебе до смерти,
Коль ты согласен воспринять крещенье
И перейти в святую нашу веру».
3600 Эмир ответил; «Речь твоя нелепа».
И вновь мечи о брони зазвенели.
Аой!
CCLX
Эмир великой силой наделен.
Бьет Карла он по голове мечом.
Шлем разрубил на короле клинок,
3605 Проходит через волосы его,
Наносит рану шириной в ладонь,
Срывает кожу, оголяет кость.
Шатнулся Карл, чуть не свалился с ног,
Но не дал одолеть его господь.
3610 К нему послал он Гавриила вновь,
И ангел молвил: «Что с тобой, король?»
CCLXI
Король услышал, что промолвил ангел.
Забыл о смерти он, забыл о страхе.
К нему вернулись разом мощь и память.
3615 Мечом французским он врага ударил,
Пробил шишак, украшенный богато,
Лоб раздробил, разбрызгал мозг араба,
До бороды рассек эмира сталью.
Упал язычник, и его не стало.
3620 Клич «Монжуа!» бросает император.
Немон, услышав это, к Карлу скачет
И сесть на Тансандора помогает.
Бегут арабы: так судил создатель.
Услышал он мольбы французов наших.
CCLXII
3625 Бегут арабы: так судил творец.
Карл и бароны мчатся им вослед.
Король кричит: «Вершите суд и месть!
Воздайте за родных и за друзей,
Вы утром их оплакивали смерть».
3630 «Да будет так!» — гремят полки в ответ,
Французы мавров бьют что силы есть,
Удастся лишь немногим уцелеть.
CCLXIII
Зной нестерпим, и пыль столбом клубится.
Французы мчат вдогонку сарацинам,
3635 На Сарагосу скачут вслед за ними.
Меж тем на башню Брамимонда вышла,
Стоит она на ней с неверным клиром,
А у него и вид богопротивный,
И сана нет, и темя не побрито.
3640 Победу Карла королева видит
И восклицает: «Магомет, спаси нас!
О государь пресветлый, мы погибли.
Пал Балиган позорной смертью в битве».
Лицо к стене поворотил Марсилий,
3645 Заплакал, долу головой склонился
И принял, нераскаянный, кончину,
И завладел его душой нечистый.
Аой!
CCLXIV
Спасаются арабы, кто как может.
Закончил битву Карл победой полной.
3650 Повержены ворота Сарагосы.
Французы видят: беззащитен город.
Король в столицу мавров вводит войско.
В ней на привал он станет этой ночью,
Горд и доволен Карл седобородый:
3655 Ему сдала все башни Брамимонда —
Больших десяток, малых за полсотни.
Победа с тем, над кем десница божья!
CCLXV
День миновал, и ночь на землю пала.
Луна взошла, и звезды засверкали.
3660 Взял город Сарагосу император.
Он тысячу баронов посылает —
Пусть синагоги жгут, мечети валят.
Берут они и ломы и кувалды,
Бьют идолов, кумиры сокрушают,
3665 Чтоб колдовства и духу не осталось[204].
Ревнует Карл о вере христианской,
Велит он воду освятить прелатам
И мавров окрестить в купелях наспех,
А если кто на это не согласен,
3670 Тех вешать, жечь и убивать нещадно.
Насильно крещены сто тысяч мавров,
Отсрочку только Брамимонде дали:
Пусть в милый край французский едет с Карлом
И добровольной христианкой станет.
CCLXVI
3675 Ночь миновала, ясный день настал[205].
Все башни в Сарагосе занял Карл.
Он тысячу бойцов оставил там,
Чтоб город от врага оберегать.
Повел король назад свои войска,
3680 С собой в дорогу Брамимонду взял:
Добра он ей желает, а не зла.
В обратный путь идет, ликуя, рать.
Нарбона[206] ей ворота отперла.
Вот Карл вступил в Бордо, преславный град.
3685 Он золотом наполнил Олифан,
Святому Северину даровал[207] —
Там пилигримы видят этот дар.
Карл переплыл Жиронду на судах,
До Бле[208] Роланда он сопровождал.
3690 И Оливье был отвезен туда
И с ним Турпен, воитель и прелат.
В трех мраморных гробах они лежат.
Святой Роман хранит их бренный прах.
Поручен он господним именам.[209]
3695 Помчался Карл по долам, по горам,
До Ахена нигде не отдыхал,
Лишь у дворца сошел со скакуна.
Едва король достиг своих палат,
Судей велел он отовсюду звать.
3700 Шлют их все области и племена:
Саксонский, фризский, алеманский край,
Нормандия, Бургундия, Бретань,
Мудрейших же — французская страна,
Недолго Ганелону ждать суда.
CCLXVII
3705 Карл прибыл из испанского похода,
Вернулся в Ахен, свой престольный город.
По лестнице взошел он в зал дворцовый,
Был дамой Альдой встречен на пороге.
Та молвит: «Где Роланд, отважный воин,
3710 Что клятву дал назвать меня женою?»
Король в унынье и великой скорби
Рвет бороду свою и плачет горько:
«Сестра, меня спросили вы о мертвом.
Я вам воздам заменою достойной:
3715 То — первый мой вассал и сын Людовик,
Наследник всех моих земель и трона».
Она в ответ: «Мне странно это слово.
Да не попустят бог с небесным сонмом,
Чтоб я жила, коль нет Роланда больше».
3720 Пред Карлом дама, побледнев, простерлась.
Она мертва — помилуй Альду, боже!
Скорбят о ней французские бароны.
CCLXVIII
Она скончалась — нет прекрасной Альды,
Но мыслит Карл, что дама — без сознанья.
3725 Над нею, сострадая, он заплакал,
Ее приподнял, на ноги поставил.
Она к его плечу челом припала.
Тут Карл увидел, что она скончалась.
За нею четырех графинь прислал он
3730 И тело в женский монастырь отправил.
Над нею там всю ночь псалмы читали,
Зарыли гроб у алтаря во храме.
Большую честь воздал ей император.
Аой!
CCLXIX
В престольный Ахен прибыл вновь король,
3735 В оковах там изменник Ганелон
На площади стоит перед дворцом.
К столбу привязан дворней Карла он,
Прикручен крепко за руки ремнем.
Бьют и бичами и дубьем его.
3740 Не заслужил он участи иной.
Пускай суда предатель в муках ждет.
CCLXX
Написано в одной старинной жесте,
Что Карл созвал людей из всех уделов,
На суд собрал их в ахенской капелле.
3745 Сошлись они в господний праздник светлый,
В день божьего барона, в день Сильвестров,
Дабы воздать по совести и чести
Злодею Ганелону за измену.[210]
Карл привести велел его немедля.
Аой!
CCLXXI
3750 «Сеньеры и бароны, — молвил Карл. —
Вот Ганелон на суд явился ваш.
Со мною он ходил в испанский край,
Сгубил двадцатитысячную рать.
Из‑за него погибли и Роланд,
3755 И Оливье, что был учтив и храбр.
Он пэров предал маврам, деньги взял».
Ответил Ганелон: «Не стану лгать,
Лишил меня моих сокровищ граф.
Вот я Роланду смерти и желал.
3760 Нельзя изменой это называть».
Бароны молвят: «Суд решит, кто прав».
CCLXXII
Предстал суду и Карлу Ганелон.
Он свеж лицом, на вид и смел и горд.
Вот был бы удалец, будь честен он!
3765 Бросает на собравшихся он взор,
Стоят с ним тридцать родичей его.
Суду он громко говорит потом:
«Бароны, да хранит вас всех господь!
Ходил я с императором в поход,
3770 Ему был предан телом и душой.
Но на меня Роланд замыслил зло,
Ко мне жестокой воспылал враждой,
На муки и на казнь меня обрек,
Послал меня к Марсилию послом.
3775 При всех Роланду вызов брошен мой,
Его и пэров вызвал я на бой.
Всю нашу ссору видел сам король.
Я только мстил, и нет измены в том».
Бароны молвят: «Суд все разберет».
CCLXXIII
3780 Увидел Ганелон, что дело плохо.
Зовет он тридцать родственников кровных.
Один из них над всеми верховодит.
То — Пинабель, что из Сорансы[211] родом.
Он на язык остер и ловок в споре,
3785 А коль дойдет до боя — воин добрый.
Аой!
Граф молвит: «Будьте мне в беде оплотом,
Не дайте кончить жизнь на месте лобном».
А тот ответил: «Ничего не бойтесь.
Кто здесь о казни вымолвит хоть слово,
3790 С тем тотчас я вступлю в единоборство
И дам отвод оружьем приговору».
Тут ниц пред ним граф Ганелон простерся.
CCLXXIV
Сошлись на суд бургундцы и баварцы,
Французы, пуатвинцы и нормандцы.
3795 Есть там саксонцы, есть и алеманы.
Всех судей остальных овернцы мягче —
Жестокий страх им Пинабель внушает.
Все говорят: «Покончим с этой тяжбой.
Оставим суд, пойдем попросим Карла,
3800 Чтоб Ганелону дал король пощаду,
И тот ему опять слугою станет.
Погиб Роланд и не придет обратно.
Не воскресить его сребром иль златом.
От поединка проку будет мало».
3805 Так мыслят все, кто там на суд собрался.
Один Тьерри, брат Жоффруа, — иначе.
Аой!
CCLXXV
Вот судьи к императору пришли
И молвят: «Мы решили вас просить,
Чтоб Ганелона пощадили вы.
3810 Он будет впредь вам ревностно служить.
Он знатен родом — сжальтесь же над ним,
Ведь все равно племянник ваш погиб.
Златой казной его не воскресить».
Король ответил: «Все вы подлецы!»
Аой!
CCLXXVI
3815 Увидел Карл — оставлен всеми он,
Нахмурил брови и поник челом,
Стал от тоски и горя сам не свой.
Вдруг предстает Тьерри пред королем[212].
То Жоффруа Анжуйца брат меньшой.
3820 Он строен, худощав и быстроног,
Кудрями черен, смугловат лицом,
А ростом и не мал и не высок.
Учтиво Карлу молвил он: «Сеньер,
Умерить постарайтесь вашу скорбь.
3825 Вы знаете: вам предан весь наш род,
И я, как предки, вам служить готов.
Да, отчима Роланд обидеть мог,
Но кто вам служит — нет вины на том,
А Ганелон его на смерть обрек,
3830 Нарушил клятву и презрел свой долг.
На рель его! — таков мой приговор.
А труп изрежут пусть в куски потом.
Подлец не стоит участи иной.
А если кто из родичей его
3835 Посмеет приговору дать отвод,
Я подтвержу свои слова мечом».
Все молвят: «Рассудил он хорошо».
CCLXXVII
Вот Пинабель пред королем предстал.
Велик он ростом, быстр, могуч и храбр.
3840 Его удар смертелен для врага.
Он молвил: «Воля ваша, государь.
Пусть понапрасну судьи не кричат.
Я слышал, что Тьерри изрек сейчас,
И докажу мечом, что он не прав».
3845 С тем он свою перчатку Карлу дал.
Король спросил: «А кто заложник ваш?»
Тот три десятка родичей призвал.
Король велел под стражей их держать,
Своих взамен представить обещал.
Аой!
CCLXXVIII
3850 Тьерри увидел — бой не за горами.
Вручил он Карлу правую перчатку.
Тот взял, своих заложников назначил.
Четыре Карл велел скамьи поставить —
Пусть сядут там противники до схватки.
3855 Счел суд законным бой единогласно.
Ожье Датчанин споры все уладил.
Бойцы коней и брони просят дать им.
Аой!
CCLXXIX
Как только бой судом дозволен был,
К обедне в храм отправились враги,
3860 Покаялись во всех грехах своих
И вклад большой внесли в монастыри.
Вернулись вместе к королю они.
Надели шпоры на ноги бойцы,
В надежные доспехи облеклись,
3865 Ремнями подвязали шишаки,
На пояса привесили мечи.
Взял каждый свой четырехпольный щит.
Копье в руках у каждого из них,
И слуги скакунов им подвели.
3870 Вокруг сто тысяч рыцарей скорбит:
Роланд им дорог, жалко им Тьерри.
Ведь знает только бог, кто победит.
CCLXXX
Под Ахеном обширное есть поле.
Отправились туда враги для боя,
3875 Могучи и неустрашимы оба.
Их скакуны легки и быстроноги.
Бароны шпорят, отпускают повод,
Друг другу что есть сил удар наносят.
Раздроблены щиты, пробиты брони.
3880 Подпруги рвутся, и сползают седла.
С коней на землю валятся бароны.
Сто тысяч человек глядят и стонут.
Аой!
CCLXXXI
Бойцы на землю рухнули с седла,
Но тут же встали на ноги опять.
3885 Проворен Пинабель, могуч и яр.
Друг к другу поединщики спешат.
Меч с золотым эфесом каждый взял.
Клинки о шлемы крепкие звенят,
Ударом отвечают на удар.
3890 Скорбят французы, плачет Карл, молясь:
«О господи, дай правде воссиять!»
CCLXXXII
«Тьерри, сдавайся! — Пинабель кричит. —
И я вассалом сделаюсь твоим,
Отдам тебе владения свои,
3895 Лишь Ганелона с Карлом помири».
Тьерри в ответ: «Об этом помолчи.
Я был бы низок, если б уступил.
Один господь нас может рассудить».
Аой!
CCLXXXIII
Тьерри кричит. «Ты, доблестный барон,
3900 Могуч, сложен на славу и высок.
Известно всем, что ты вассал лихой.
Сдавайся мне, сопротивляться брось,
И короля я помирю с тобой.
А Ганелона не спасет ничто.
3905 Неслыханную казнь претерпит он».
Ответил Пинабель: «Не дай господь.
За родичей стоять — мой долг прямой.
Вовек не уклонюсь я от него.
Уж лучше гибель, чем такой позор».
3910 И вот удары зазвенели вновь.
По шлему золотому бьет клинок.
Взлетают к небу искры и огонь.
Теперь никто не разведет врагов.
Их поединок только смерть прервет.
Аой!
CCLXXXIV
3915 Могуч и ловок Пинабель Сорансский.
В шлем провансальский он врага ударил.
От искр на поле запылали травы.
Так метко Пинабель свой меч направил,
Что расколол он на Тьерри забрало.
3920 Клинок рассек ему шишак с размаху,
И лоб, и щеку правую поранил,
До живота насквозь прорезал панцирь.
Но спас Тьерри от гибели создатель.
Аой!
CCLXXXV
Тьерри увидел — ранен он в лицо.
3925 Стекает на траву из раны кровь,
По голове врага ударил он
И до забрала шлем рассек на нем.
Из раны наземь вывалился мозг.
Пал Пинабель, издав последний вздох.
3930 Закончился ударом этим бой.
Кричат французы: «Суд свершил господь!
Повешены должны быть Ганелон
И тридцать поручителей его».
Аой!
CCLXXXVI
Бой кончен, поле за Тьерри осталось.
3935 Как победитель, он предстал пред Карлом,
И с ним четыре знатные вассала:
Анжуец Жоффруа, Немон Баварский,
Гильом из Бле и граф Ожье Датчанин.
Тьерри в объятья принял император,
3940 Стер кровь с него плащом на горностаях,
Плащ отшвырнул, в другой облекся сразу,
С Тьерри доспехи осторожно сняли,
На мула он арабского посажен
И в город с ликованием отправлен.
3945 Вот возвратились все на площадь в Ахен,
А там уже виновных ждет расправа.
CCLXXXVII
Сзывает Карл баронов на совет:
«Как поступить с задержанными мне?
За родича они пришли радеть.
3950 В залог их нам оставил Пинабель».
Французы отвечают: «Всех на рель»
Наместнику Бабрюну Карл велел;
«Ступай и всех задержанных повесь,
Клянусь седою бородой моей:
3955 Коль хоть один сбежит, тебе конец».
«Исполню все», — Бабрюн ему в ответ.
Сто стражей силой тащат их на смерть.
На казнь пошло их тридцать человек.
Предатель губит всех — себя, друзей.
Аой!
CCLXXXVIII
3960 Единодушно порешили судьи:
Баварцы, пуатвинцы и бургундцы,
Бретонцы и особенно французы, —
Чтоб Ганелон погиб в жестоких муках.
Вот к четырем коням злодей прикручен.
3965 Привязан крепко за ноги и руки,
А кони эти дики и могучи.
Четыре стража отпускают узды,
Летят по лугу кони что есть духу,
На все четыре стороны несутся.
3970 У Ганелона жилы растянулись,
Оторвались конечности от трупа.
Трава от крови покраснела густо.
Он умер смертью пленника и труса.
Изменой да не хвалится преступник.
CCLXXXIX
3975 Возмездие свершил король наш славный.
К себе своих прелатов он сзывает —
Французов, алеманов и баварцев.
«С собой привез я полонянку в Ахен.
Ее здесь долго вере поучали.
3980 Крещение она принять желает,
Чтоб спас ее от вечных мук создатель».
Все молвят: «Восприемниц ей назначьте,
Двух знатных дам и добрых христианок».
У Ахенских ключей народ собрался,
3985 И в них крестилась королева мавров,
И восприяла имя Юлианы,
И добровольно христианкой стала.
CCXC
Когда король свой правый суд закончил,
И гнев излил, и сердце успокоил,
3990 И приняла крещенье Брамимонда,
День миновал и ночь настала снова.
Вот Карл под сводом спальни лег на ложе,
Но Гавриил к нему ниспослан богом:
«Карл, собирай без промедленья войско
3995 И в Бирскую страну иди походом,
В Энф, город короля Вивьена стольный[213].
Языческою ратью он обложен.
Ждут христиане от тебя подмоги».
Но на войну идти король не хочет.
4000 Он молвит: «Боже, сколь мой жребий горек!» —
Рвет бороду седую, плачет скорбно…
Вот жесте и конец. Турольд умолкнул[214].

Коронование Людовика[215]

Перевод со старофранцузского Ю. Корнеева

I
Честны́е господа, храни вас бог!
Коль вы речам пристойным внять не прочь,
О доблестных делах мы вам споем.
Плох тот жонглер, который вечно ждет,
5 Пока попросят начинать его.
Услышьте ж, как Людовик сел на трон[216]
И что свершил Гильом Короткий Нос[217],
Нанесший сарацинам вред большой.
Вам лучшей песни не споет никто.
II
10 Честны́е господа, коль вы согласны,
Пристойным вас потешим мы рассказом.
Бог, девяносто девять царств создавший[218],
Над всеми ними Францию поставил[219],
Дал в короли Великого ей Карла,
15 А тот ее покрыл нетленной славой.
Нет стран на свете, Карлу не подвластных.
Он покорил и немцев, и баварцев,
Бретонцев, и анжуйцев, и нормандцев,
Наваррцев, и тосканцев, и ломбардцев[220].
III
20 Тот, кто короной Франции владеет,
Могуч быть должен и душой и телом,
Чтоб, если кто-нибудь его заденет,
Нигде не скрылся от возмездья недруг,
Пока не сдастся или смерть не встретит;
25 А кто позволит Францию бесчестить,
Тому златой венец носить невместно.
IV
Карл в Ахене капеллу освятил[221],
Пожаловал ей щедрые дары
И суд там при дворе — уж нет таких! —
30 С четырнадцатью графами вершил.
Шли к Карлу за защитой бедняки,
И не был им обижен ни один.
Иными стали судьи в наши дни:
Всё лихоимцы спустят людям злым —
35 Душой за мзду всегда кривят они.
Так пусть создатель неба и земли
В зловонный ад низринет их синклит
Туда, откуда нет назад пути.
V
В тот день архиепископов, а также
40 Епископов сошлось по восемнадцать,
Обедню отслужил сам римский папа.
VI
В тот день досталось много слугам церкви
Пожертвований небывало щедрых.
Кто получил их, тот был рад безмерно.
VII
45 В тот день пришли аббатов двадцать восемь,
Четыре короля вассальных — тоже.
В тот день в капеллу призван был Людовик
И возложили на алтарь корону:
Ее в тот день родитель сыну отдал.
50 Один архиепископ встал к налою
И объявил крещеным людям громко:
«Послушайте, что я скажу, бароны.
Свое король наш, Карл Великий, отжил.
Он занимать престол не в силах дольше.
55 Корона стала для него тяжелой,
И сыну передать ее он хочет».
Прелату внемлет люд честной с восторгом,
Возносит к небу руки умиленно:
«Благодарим тебя, всеправый боже,
60 Что нам ты не дал короля чужого!»
Наш славный император сыну молвит:
«Прислушайся, мой сын, к словам отцовским.
Вон видишь там, на алтаре, корону?
Она — твоя, но на одном условье —
65 Что будешь ты на троне чужд порокам,
Не совершишь вовек измены подлой,
У сироты не отберешь феода.
Коль так ты станешь править — слава богу!
Надень корону и владей престолом.
70 А коли нет — ее, мой сын, не трогай,
И этот мой запрет до гроба помни.
VIII
Сын мой Людовик, ты корону видишь?
Надень ее как император Римский,
С собой в поход веди бойцов сто тысяч,
75 Через Жиронду[222] переправься с ними,
Неверных разгроми в упорных битвах,
К нам присоедини их землю силой.
Коль ты поступишь так — корону примешь,
А коли нет — забудь о ней отныне.
IX
80 Коль ты не будешь, сын, гнушаться мздой,
Надменен станешь и не в меру горд,
Порокам волю дашь и в грех впадешь,
Начнешь у сирот отбирать феод
И вымогать последний грош у вдов,—
85 Короны не судил тебе господь.
Навек забудь, Людовик, про нее».
Смутился отрок, к алтарю нейдет.
Бароны плачут, глядя на него.
Приходит император в гнев большой.
90 «Как, — говорит, — я  обманулся  в  нем!
На славу нашу он кладет пятно.
Кем этот жалкий трус на свет рожден?
Вовеки не сравнится он со мной.
Сажать такого на престол грешно.
95 Ему мы лучше темя острижем[223],
Его назначим в этот храм святой
Пономарем служить за кров и корм,
Чтоб по миру с сумою не пошел».
Встал Эрнеис тут перед королем.
100 Был этот орлеанец горд и зол.
Повел он речь искусно и хитро:
«Вам, государь, я дам совет такой.
Пятнадцать лет Людовику всего.
Он для короны не созрел еще.
105 Доверьте мне блюсти три года трон,
А там и ваш наследник подрастет.
Коль он окрепнет телом и умом,
Ему охотно я верну престол,
Умножу достояние его».
110 Ответил император: «Решено».
«Благодарим, сеньер наш и король»,—
Воскликнул Эрнеис со всей родней.
Добился бы сквернавец своего,
Не подоспей с охоты граф Гильом.
115 С коня племянник слезть ему помог.
Граф задает вопрос: «Бертран, отколь?»
«Иду из храма этого, сеньер.
Дурное дело там совершено:
Народ и Карла Эрнеис обвел —
120 Отдать ему хотят французы трон».
Гильом ответил: «Плох его расчет!»
Не сняв оружья, в божий храм вошел
И видит, растолкав народ честной,
Что Эрнеис приять венец готов.
125 Он зарубить лжеца решил мечом,
Да вспомнил вдруг, что заповедал бог:
Убийство — смертный грех перед творцом[224].
Поглубже в ножны сунул граф клинок,
Поддернул рукава, шагнул вперед.
130 Он за волосы Эрнеиса сгреб,
По шее двинул правым кулаком,
Сломал злодею горловую кость.
Предатель рухнул и, как пес, издох,
А граф Гильом сказал ему в укор:
135 «Пусть бог воздаст тебе, подлец, за все!
Как смел чинить ты государю зло,
Когда любить сеньера всей душой,
Его владенья умножать — наш долг?
Хитрить ты перестанешь с этих пор.
140 Хоть я лишь дать тебе желал урок,
Ты — мертв, и я тебя не ставлю в грош».
Тут граф Гильом вперил в корону взор,
Снял с алтаря ее своей рукой
И возложил ребенку на чело:
145 «Прими во имя господа ее,
И сил тебе всевышний ниспошлет!»
За сына счастлив был король седой:
«Вам, граф Гильом, спасибо и поклон
За то, что возвеличили мой род».
X
150 «Людовик,   милый  сын, — промолвил  Карл, —
Прими над нашим королевством власть
И на таких условиях им правь:
Не отнимать у сирот их добра,
У вдов последний грош не вымогать,
155 Святую церковь охранять всегда,
Чтоб видел сатана в тебе врага,
И рыцарей своих не утеснять.
За это будут чтить они тебя,
Полюбит и прославит вся страна».
XI
160 Когда Людовик восприял венец,
Король изволил распустить совет.
Разъехались бароны — всяк к себе.
Но прожил Карл потом всего пять лет.
Явился он однажды во дворец
165 И к сыну обратил такую речь:
ХII
«Людовик, милый сын, отца послушай.
Ты скоро вступишь на престол французский,
А мне отдать придется богу душу.
Кто недруг мне, тот им тебе пребудет;
170 Тебя мой ненавистник не возлюбит.
Бог видит: с теми, кто со мной враждует.
За выкуп я не шел на мировую,
А воевал, пока их не изрубят.
XIII
Не скрою от тебя, наследник мой:
175 Бог над народом короля вознес
Не для того, чтоб тот презрел закон,
Грешил распутством, поощрял порок,
Или у сирот отнимал феод,
Иль вымогал последний грош у вдов.
180 Нет, государь карать обязан зло
И втаптывать его во прах пятой.
Пусть видят бедняки в тебе оплот.
Внять жалобам их будь всегда охоч,
Советом им стремись помочь во всем,
185 За их права во имя божье стой.
А с тем, кто нравом непомерно горд,
Будь сам, как лютый леопард, жесток.
Начнет войну он из-за пустяков —
Клич рыцарям французским тотчас брось,
190 И тридцать с лишним тысяч их сберешь.
Ударь туда, где враг тебя не ждет,
Займи и разори страну его.
А коль он угодит к тебе в полон,
Обидчика не милуй ни за что —
195 Пускай в куски изрублен будет он,
Утоплен иль отправлен на костер.
Ведь коль французов недруг разобьет,
Нормандцы скажут, сын, тебе в укор:[225]
«Что нам за польза в короле таком?
200 Не дорожит своею головой
Тот, кто вторично с ним в поход пойдет
Иль ко двору его прибудет вновь.
Мы обойдемся без его щедрот».
Скажу тебе, мой сын, еще одно,
205 В чем будет для тебя немалый прок:
В советники тебе виллан не гож,
Сын стражника не гож и сын прево[226]
(Всегда за грош тебя предаст холоп);
Им должен стать Гильом, лихой барон,
210 Чьим был нарбоннец Эмери отцом,
Кому Бернар Бребанский — брат родной.
Коль он престол оберегать готов,
Ты можешь положиться на него».
«Клянусь душой, вы правы», — отрок рек,
215 Пошел к Гильому, наземь пал лицом.
Граф поднял гостя, задает вопрос:
«Что вам угодно, юный мой сеньер?»
«Чтоб сжалились вы, рыцарь, надо мной.
Отец сказал: вы — первый из бойцов,
220 Не равен под луною вам никто.
Хочу я наши земли и престол
Отдать вам под охрану до тех пор,
Пока не научусь владеть мечом».
Ответил граф: «Согласен  всей душой»,—
225 И клятву дал пред образами он,
Что по миру скорей пойдет с сумой,
Чем нерадиво выполнит свой долг.
Предстал пред Карлом граф Гильом потом,
Челом ему, склонив колени, бьет:
230 «Прошусь в отъезд я, император мой.
Дозвольте в Рим отбыть на малый срок,
Пасть там во прах перед святым Петром[227].
Такой обет я дал давным-давно,
Но выполнить пятнадцать лет не мог,
235 И медлить с этим долее грешно».
Карл помрачнел, но согласился все ж,
Велел, чтоб граф взял шестьдесят бойцов,
Навьючил тридцать лошадей казной.
Гильом обнялся с ним — и был таков.
240 Назад вернуться графу удалось
Не скоро и с весьма большим трудом.
Когда он прибыл, Карл уже был мертв
И сын его воссел на отчий трон.
Но прежде чем Гильом поспел домой
245 И дать сумел изменникам отпор,
Людовик чуть не потерял престол.
Проститься мог бы он и с головой,
Промедли граф в пути хоть день еще.
XIV
Гильом Железная Рука[228] явился
250 В отъезд у императора проситься.
Тот в шестьдесят бойцов ему дал свиту,
Велел казной коней навьючить тридцать.
С людьми своими в путь Гильом пустился.
Людовик долго ехал рядом с ними
255 И, плача, говорил слова такие:
«Останьтесь, бога ради, граф мой милый!
Уйдет из жизни скоро мой родитель.
Он стар, держать не может меч в деснице,
А я еще из детских лет не вышел.
260 Коль не помогут мне, наш край погибнет».
Гильом ему: «Тревожиться нет смысла.
Апостолу я еду поклониться,
Что на престоле восседает в Риме.
Туда гонца иль грамоту пришлите,
265 Коль надобность во мне у вас возникнет,
И поспешу — пусть каждый это слышит! —
Я вам помочь, чем только буду в силах».
Пустился в путь Гильом с людьми своими,
Уж сколько дней, не знаю, ехал рысью,
270 На  Сен-Бернаре  сильно  притомился[229],
До Рима так и мчал без передышки.
XV
Торопится Гильом, барон-смельчак.
Гелен с Бертраном вслед за ним спешат.
У каждого упрятан меч под плащ,
275 И все-таки никто из них с себя
Не снял ни добрый панцирь, ни шишак.
Оруженосцы верные кряхтят:
Щит и копье господ тащить — не сласть[230].
Дней их пути нам не пересчитать.
280 Граф перебрался через Сен-Бернар,
Пронесся через всю Романью вскачь,
До Рима, не передохнув, домчал,
Оруженосцев кров послал искать.
Держал Сикер двор постоялый там.
285 Стал в доме у него постоем граф,
Себе позволил отдых в первый раз,
Отужинал, лег поскорее спать.
Заснул немедля — очень уж устал —
И видит сон, в нем пробудивший страх[231]
290 Со стороны Руси идет пожар[232],
Который Рим со всех сторон объял,
И мчится преогромный волкодав
В сопровожденье множества собак;
Он, граф, сидит под деревом в кустах
295 И до смерти напуган видом пса,
А тот наносит лапою удар,
И падает Гильом к его ногам.
Проснулся граф, к царю небес воззвал,
Но сон его был вещий божий знак:
300 Магометане вторглись в этот край.
Эмир Корсольт[233] и с ним три короля —
Кремюз, Тенебр, Галафр вели их рать.
Она твердыни Капуи[234] взяла.
Король Гефье к неверным в плен попал[235],
305 А с королем красавица жена,
И дочь, и тридцать тысяч христиан.
Им всем до одного грозила казнь,
Но графа так любил небесный царь,
Что пленников Гильом от смерти спас,
310 Хотя Корсольт, сраженный им силач,—
За Красным морем земли он держал,—
Нос рыцарю укоротил слегка,
О чем мы позже поведем рассказ,
Коль скупы не окажетесь вы к нам[236].
315 Тут понемногу начало светать.
С постели граф без промедленья встал;
К заутрени пошел в престольный храм;
Сложил свои доспехи на алтарь —
Мол, выкупит их, взяв с арабов дань[237];
320 Увидел там наместника Христа[238]
Пел мессу в этот день святитель сам.
Закончить службу он успел едва,
Как прибыли нежданно два гонца
С такою вестью горестной туда,
325 Что стало страшно многим храбрецам.
XVI
В престольный храм пришел Гильом с рассветом,
А мессу там служил Христов наместник,
Когда нежданно два гонца приспели
С нерадостным для христиан известьем:
330 Громят магометане край окрестный,
Твердыни Капуи в руках неверных,
И взято ими тридцать тысяч пленных.
Спасти их надо — иль не минут смерти.
Святитель побледнел, спросил поспешно,
335 Где тот, кого зовут Рукой Железной;
А граф лежал, на мраморе простёртый,
Молясь, чтоб сила в нем не оскудела
И жертвою не сделался измены
Людовик, Карла отпрыск и преемник.
340 Не стал святитель ни минуты мешкать,
Взял посох, тронул им плечо пришельца.
Вскочил Гильом, открыл лицо немедля.
XVII
Вскочил Гильом, поднялся в полный рост,
И говорит ему слуга Христов:
345 «Во имя божье, доблестный барон,
Вы нам не согласитесь ли помочь?
Язычники пошли на нас в поход.
Король Галафр — их войск несметных вождь,
А наш защитник сам в беде большой:
350 Король Гефье Сполетский взят в полон,
В руках врага жена его и дочь
И тридцать тысяч подданных его.
Коль мы им не поможем, казнь их ждет».
Перекрестился граф: «Помилуй бог!
355 Нам стольким королям не дать отпор».
Вмешался тут Бертран: «Клянусь крестом!
Что это, дядя, вам на ум взбрело?
Ведь вам досель не страшен был никто».
«Ты прав, племянник, — говорит Гильом,—
360 Но нам не сладить с нехристями все ж.
Пошлем-ка поскорей гонца домой —
Пускай Людовик, юный наш сеньер,
С войсками нам на выручку придет,
А Карл пусть охраняет край родной:
365 Он стар и воевать уже не гож».
Бертран ему в ответ: «Пускай господь
Ума и живота лишит того,
Кто королю такую весть пошлет![239]
Пускай расколют щит ему копьем,
370 Пробьют броню и добрый шлем стальной,
И грудь пронзят концом меча насквозь,
Коль он моим советам не вонмет!
Хоть у неверных войско тысяч в сто,
Возьмемся за оружие — и в бой!
375 Дадим мы сами нехристям урок».
Все римляне в испуге: враг силен,
А им сто тысяч не набрать бойцов.
XVIII
В престольном храме был Гильом у мессы,
И рыцарю сказал Христов наместник:
380 «Явите, бога ради, милосердье —
Нам помогите отразить неверных».
«Бог видит, — молвил граф Гильом, колеблясь,—
Паломником я в край явился здешний
Со свитой, малолюдною чрезмерно:
385 Лишь шестьдесят бойцов со мною смелых.
На стольких королей мне грянуть не с кем».
Но возразил святитель: «Рыцарь честный,
Апостол Петр да будет мне свидетель!
Коль за него вы вступите в сраженье,
390 Вам можно будет мясо есть вседневно[240],
И жен держать, коль хватит сил, хоть десять,
И в грех любой впадать, пусть даже смертный,
За исключеньем разве что измены[241],—
Я вам даю заране отпущенье.
395 Создатель вход откроет вам по смерти
Туда, где лишь его друзьям есть место,
Сам Гавриил введет вас в рай небесный».
Гильом воскликнул: «Господи предвечный,
Великодушней нету иерея!
400 Не потерплю я, — всяк да слышит это! —
Чтоб хвастал враг, хоть рать его несметна,
Что с ним я убоялся столкновенья.
Бертран, племянник мой, надень доспехи,
Зови сюда всех наших и Гелена».
405 Воитель стал готовиться к сраженью:
Велел принесть оружье прямо в церковь,
Надел броню и шлем, что цветом зелен,
И меч на перевязи драгоценной.
Коня ему подводят масти пегой.
410 Граф сел в седло, не вдевши ногу в стремя.
Червленый щит повешен им на шею[242].
Копье он держит со значком на древке —
Пять точек золотых на ткани блещут.
Осведомился граф: «Отец святейший,
415 У вас бойцов-то сколько во владенья?
«Скажу по правде, — рек первосвященник.—
Я рыцарей три тысячи имею,
И каждый при копье, мече и шлеме».
«Не худо для начала, — граф ответил.—
420 Готовьте к битве их, а те, что пеши,
Ворота будут охранять и стены».
«Так и велю я, — молвил папа, — сделать».
Всяк в Риме, кто оружием владеет,
Доспехи надевает, к храму едет.
425 Святитель всем дает благословенье.
«Бароны, — говорит Христов наместник,—
Того из вас, кто жизнь утратит в сече,
Допустит милосердный бог по смерти.
Туда, где лишь его друзьям есть место,
430 Сам Гавриил проводит в рай небесный».
Тут устремились рыцари навстречу,
Пришельцам дерзким и жестокосердым
С таким неистовством и нетерпеньем,
 Что им в воротах главных стало тесно
435 «Бароны, — крикнул им первосвященник,—
 Остановитесь — ни к чему тут спешка.
К Галафру я отправиться намерен,
И выкуп будет мной ему обещан.
Коль нехристь уведет свои галеры
440 И рать его очистит здешний берег,
Я ни казны апостольской священной,
Ни чаш, ни риз, ни митр не пожалею:
Отдать ему мне легче грош последний,
Чем принести бойцов столь многих в жертву».
445 Бароны молвят: «Мудрое решенье».
Святой отец с одним аббатом вместе
Пошел во вражий лагерь без задержки,
Проник туда, где был Галафр надменный,
Встал перед ним, не поклонившись земно.
450 Язычник глянул на него свирепо,
А папа речь повел к нему смиренно:
«Я прислан, государь, сюда как вестник.
Апостол Петр и бог, творец вселенной,
Через меня изволят вам поведать,
455 Что увести вам надлежит галеры,
От ваших войск очистить здешний берег.
Я ни казны апостольской священной,
Ни чаш, ни риз на вас не пожалею
И предпочту отдать вам грош последний,
460 Чем принести бойцов столь многих в жертву.
Прислушайтесь же к моему совету».
Король в ответ: «Твои слова нелепы.
Сюда приплыл я за своим наследством —
Рим, город ваш, достался мне от предков,
465 Меж коих Ромул был и Юлий Цезарь,[243]
Возведшие мосты и стены эти.
Коль не сдадитесь без сопротивленья,
Всех христиан я в Риме изувечу,
А божьих слуг казню, предав бесчестью».
470 Струхнул святитель: «Не останусь здесь я,
Хоть дай мне все богатства Карфагена»[244],
Стал пропуска назад просить немедля
Галафр его трем сарацинам вверил
И вот что молвил папе напоследок:
475 «Чтоб ты, на ком колпак широк не в меру[245]
Не говорил потом, что я затеял
Обречь разгрому город свой наследный,
Давай найдем с тобой по человеку
Из тех, кто посмелей и познатнее,
480 И пусть покончат поединком дело.
Коль ваш господь пошлет мне пораженье
И моего бойца твой одолеет,
Рим за тобой останется навеки
И у тебя по гроб никто на свете
485 Отнять головки сырной не посмеет.
А чтоб ты слову моему поверил,
Обоих сыновей пришлю к тебе я,
На выкуп им не дам с собою денег:
Коль я солгал — заложников повесишь».
490 Обрадовали папу эти речи
Сильней, чем все богатства Карфагена:
Он вспомнил, кто при всем вооруженье
Ждет от него в престольном храме вести —
Нет в мире поединщика отменней.
XIX
495 Когда Христов наместник убедился,
Что помощь ниспослал ему всевышний
И что единоборством все решится,
Он нехристю сказал слова такие:
«Вот, государь, признаюсь я открыто:
500 Коль скоро мы устроим поединок,
Я вашего бойца желаю видеть,
Чтоб знать, с кем будет наш защитник биться».
Галафр ему: «Уладим это живо».
Велел он, чтоб эмир Корсольт явился.
505 Был тот свиреп и безобразен с виду:
Огонь из глаз, как угли красных, пышет;
Широкий лоб, нечесаная грива;
Меж глаз пол-локтя добрых уместится,
Меж брюхом и плечами — сажень с лишним.
510 Уродливей нет человека в мире.
На папу голос дерзко он возвысил:
«Зачем сюда пришел ты, коротышка?
Наверно, ты монах, коль темя брито?»
Ответил папа: «Я Христов служитель,
515 Апостолом Петром и богом прислан
Во имя их просить вас удалиться
И здешний край от ваших войск очистить.
Я вас казной церковною осыплю,
Ни риз не пожалею, ни кадильниц,
520 Отдать вам грош последний не премину —
Лишь на галеры поскорей грузитесь».
Ответил нехристь: «Сильно ты ошибся,
За бога предо мной дерзнув вступиться.
Мне больше всех людей он ненавистен:
525 Сожжен был молниею мой родитель,
А на него ее ваш бог низринул.
Вы мните, ваш Спаситель по кончине
Вознесся на небо, где и укрылся.
Туда за ним я не взлечу — нет крыльев,
530 Но месть моя сынов его настигнет —
Всех тех, кого здесь на земле крестили.
Их изрубил я тридцать с лишним тысяч,
Спалил огнем и утопил в пучине.
Их истреблять я буду в этой жизни,
535 Коль в небе дать не властен богу битву.
Ему я враг заклятый до могилы.
Он — царь небес, а я — земли владыка.
Коль мы займем владенья ваши силой,
Погибнут все, кто чтит Христово имя,
540 А с клириков ножами кожу снимут,
Тебя же, храма божьего правитель,
Изжарят над огнем неторопливо,
Чтоб из тебя на угли мозг повытек».
Когда услышал это папа римский,
545 В него, что и не диво, страх вселился.
С аббатом стал он совещаться тихо:
«Да этот турок, видно, одержимый![246]
Я изумлен, — клянусь святым Денисом![247]
Что в ад его досель не вверг Спаситель.
550 Да будет, граф Гильом, отважный ликом,
Тот, кто распят за нас, тебе защитой!
Верх над тобой, боюсь, возьмет спесивец».
Стал пропуска назад просить святитель,
С ним двух сынов послал Галафр-язычник,
555 И те его до Рима проводили.
Гильом ему навстречу первый вышел,
Рукой за стремя папское схватился
И говорит: «Чего вы там добились
И виделись ли также с нечестивцем,
560 Что Рим отнять у господа замыслил?
Скорее про него мне расскажите».
«От вас, сеньер, не стану я таиться:
Не с человеком схож он — с исполином.
Живи Роланд и Оливье доныне,[248]
565 Ат с Беранже, храбрец Иворяй с Ивом,
Млад-Манессье, Турпен-архиепископ,
Эстольт из Лангра и Готье учтивый,
Жерен и Ашкелье неустрашимый  —
Двенадцать пэров, что в бою убиты;
570 Будь с ними Эмери, достойный рыцарь,
Родитель ваш, молвой превозносимый,
И ваши братья, как отец, лихие,—
И то бы с ним никто не смел схватиться».
Гильом озлился: «Вздор вы говорите!
575 Слуге творца быть не пристало лживым.
Не сами ль нас вы столько раз учили,
Что тот, о ком печется вседержитель,
Ни от кого в бою стыда не имет,
В воде не тонет и в огне не гибнет?
580 Клянусь святым Петром, патроном Рима,
Что выйду с нехристем на поединок,
Хотя б в нем росту двадцать сажен было.
Коль нашу веру бог решил унизить,
Придется нынче жизни мне лишиться;
585 Но коль меня создатель не покинет,
В бою вовек не покажу я тыла,
В воде не утону, в огне не сгину».
Ответу графа папа умилился
И молвил так: «Да будет, славный витязь,
590 Тот, кто распят за нас, тебе защитой!
Речей отважней сроду я не слышал.
Храни тебя создатель, где б ты ни был,
За то, что встать за веру не боишься!»
Петра святого он десницу вынес,
595 Ее из золотой обертки вынул,
К суставам дал Гильому приложиться,
Из золота ж слепил кресты святые,
Бойцу на шлем и к сердцу прикрепил их,
Так о́береги[249] сделать ухитрившись,
600 Что за победу над Корсольтом диким
Граф лишь пустячным заплатил убытком,[250]
Которым после все его дразнили.
На доброго коня вскочил воитель.
На шею щит четырехпольный вскинут,
605 Тяжелый меч в руке остер на диво.
На холм взлетает граф без передышки.
Любуются им даже сарацины,
Друг другу говорят: «Вот рыцарь истый —
Учтив и смел, разумен и воспитан!
610 Когда бы нынче с ровнею он бился,
Противнику его пришлось бы лихо;
Но грош ему цена в бою с эмиром —
Четырнадцать таких Корсольт осилит».
XX
Галафр-язычник вышел из шатра.
615 Достоин короля на нем наряд.
Он говорит, на верх холма смотря:
«А ведь француз уже поспел туда.
Щит у него на славу, рост не мал.
Вот кто Корсольту бой сегодня даст,
620 Но он, на наше счастье, слишком слаб.
Коль с ним эмир не справится шутя,
Кагю и Магомету грош цена[251]».
Звать своего бойца велел Галафр,
Эмира встретил и в объятьях сжал.
625 «Племянник, — он воскликнул, — в добрый час!
Француза видишь на холме, вон там?
Верх над тобою он задумал взять».
Корсольт в ответ: «Ему до смерти — шаг.
Со мною не заждется он конца.
630 Где мой доспех? Чего еще нам ждать?»
Доспех пятнадцать герцогов влачат,
Семь королей несут едва-едва.
Второго мир такого не видал:
Другому б человеку никогда
635 Не сдвинуться в нем с места и на шаг.
ХХI
Четырнадцати королям Корсольт
Облечь его кольчугой дал стальной,
В два ряда бронь надел поверх нее,
Привесил меч, что режет сталь, как воск,—
640 В пядь шириной, в сажень длиной клинок.
Он вскинул лук с колчаном на плечо,
Взял арбалет со стрелами потом,
Рукою поднял изощренный дрот.
Вот подведен эмиру Алион,
645 Его на диво норовистый конь.
К себе он, — мне молва порукой в том,—
Не подпускал на сажень никого,
Кто в стойло ни входил к нему дотоль.
У лук седла торчат из тороков
650 Еще четыре дрота с булавой.
Эмир вдел ногу в стремя, сел в седло,
На шею щит повесил золотой,
Четырехпольный и в сажень длиной,
Но счел ненужным брать с собой копье —
655 Вооружен и так он до зубов.
Конь под эмиром сам пошел в галоп,
Летит быстрее зайца и борзой,
И все ж язычник не жалеет шпор.
Кричит Галафру,  удаляясь,  он:
660 «Мой дядя, страх пустой гоните прочь.
Пусть сенешали[252] к вам спешат в шатер,
К обеду накрывают пышный стол.
Французу жить уже недолгий срок:
Арпана не пройдете вы еще,
665 Как он навек простится с головой.
Коль я врага не изрублю мечом,
Коль булавой не поражу в висок,
Коль конь его с ним вместе не умрет,
Пускай мне хлеба не дадут по гроб!»
670 Под крик неверных: «Магомет с тобой!»
Пред ними мчит эмир во весь опор,
Те Магомета молят за него.
Увидел граф: въезжает враг на холм.
Он лют и до зубов вооружен.
675 Не диво, что чуть-чуть сробел Гильом,
Воззвал к творцу и деве пресвятой:
«Ах, как скакун у нехристя хорош!
Им должен бы владеть лихой барон.
Коня такого убивать грешно.
680 Не приведи меня всеправый бог
Его хотя б слегка задеть клинком».
Не скажет трус вовек подобных слов.
ХII
Граф по холму взлетел на самый верх.
На нем надежный кованый доспех.
685 Язычника он ждет, чуть-чуть сробев,
Но в этом упрекать его не след.
Со скакуна на землю рыцарь слез,
Лик повернул к восточной стороне,
О помощи воззвал к царю небес.[253]
690 В подлунном мире человека нет,
Который бы молился горячей
Всевышнему владыке на заре,
Когда чинить нам черт не в силах вред.[254]
Промолвил граф Гильом, душой смирен:
695 «О господи, жизнь даровавший мне,
Мир сотворил ты ровно за семь дней,
Морями  окружил  земную  твердь,
Адама с Евой создал под конец,
На жительство их поместил в Эдем,
700 Дозволил рвать плоды со всех дерев,
На яблоко лишь наложил запрет.[255]
Они ж, его отведав, впали в грех,
На стыд и посрамление себе.
Ты их из рая выдворить велел —
705 Пусть землю пашут, добывая хлеб,
И, в муках жизнь прожив, встречают смерть.
Убит был Авель Каином затем,[256]
И горько вопиять пришлось земле,
И строг отныне общий наш удел:
710 Из праха выйдя, в прах уйдем мы все.
Потом, судья всеправый, ты узрел,
Что нет любви к тебе у тех людей,
Потоп и смерть на них с небес низверг.
Лишь Ной с тремя сынами уцелел.
715 Их с женами он погрузил в ковчег
И взял с собой из птиц, скотов, зверей
По паре, так, чтоб с самкой был самец.
Произошла от Ноевых детей
Та наимилосердная из дев,[257]
720 В чьем лоне соизволил ты созреть,
В чью плоть святую дал себя облечь,
Чьей кровью обливался на кресте.
Благословенный  город  Вифлеем
Избрал ты, боже, родиной своей;[258]
725 Там в ночь под рождество увидел свет;
Там первое содеял из чудес —
Анастасии руки дал[259], чтоб ей
Принять тебя, младенца, было чем;
Там смирну, ладан, с золотом ларец
730 В подарок получил от трех царей;[260]
Когда ж они покинули твой хлев[261],
Им путь другой помог найти во тьме,
Чтоб головы им Ирод не отсек;
Там тридцать тысяч неповинных жертв[262]
735 Царь Ирод предал в руки палачей.
Ты по земле как плотский человек
Ходил в теченье тридцати двух лет,
Учил людей, в пустыне пост терпел,
За целых сорок дней куска не съев,
740 И взнес тебя на кровлю храма бес.[263]
На пасху, светлый праздник по весне,
В день приношенья пальмовых ветвей,
В Ерусалим ты въехал на осле,
Ворота Золотые сам отверз.
745 Чуждался ты надменных богачей,
Был прост, радел о каждом, кто в нужде.
Кров Симон-прокаженный[264] дал тебе.
Ты там среди апостолов сидел,
А Магдалина проскользнула в дверь,
750 К твоим ногам приникла, воскорбев,
Омыла их слезами из очей
И кудрями отерла вплоть до чресл,
За что ей вины ты простил, творец.
Иуда, сребролюб и лицемер,
755 Тебе за тридцать изменил монет,
Чеканенных в Мафусаилов век.[265]
Тебя лобзаньем выдал он, подлец,
И ты, к столбу привязан, как злодей,
Ночь простоял, а чуть блеснул рассвет,
760 Евреями на холм взведен был, пеш.
Голгофою зовется он досель.
Ты на плечах влачил тяжелый крест,
Был в рубище позорное одет,
И, что ни шаг, в лицо и по спине
765 Тебе удары наносила чернь.
Ты на кресте в мучениях висел,
И плоть твоя изнемогла совсем,
А сотник Лонгин[266] с радостью в душе —
Он был тогда еще духовно слеп —
770 Бок прободал тебе копьем, глупец,
И руки обагрил в крови твоей,
Но глаз коснулся ими — и прозрел,
И горестно раскаялся в грехе,
И вины ты простил ему, творец.
775 Пришел к кресту Иосиф[267] в темноте,
И Никодим[268], как тать, прокрался вслед.
С креста был снят ты ими поскорей,
И унесен, и погребен в скале[269],
Однако же на третий день воскрес,
780 Спустился в ад[270], проник до самых недр
И вызволил оттоль своих друзей,
К нечистому давно попавших в плен.
Мне помоги, небесный наш отец,
Не дай костьми на поединке лечь.
785 Я с нехристем сразиться должен днесь,
А враг мой росл, могуч, широкоплеч,
Мне, богоматерь, помоги в борьбе,
Чтоб христиан не уронил я честь,
На вечный стыд и срам своей родне».
790 Перекрестился граф и встал с колен.
Тут изменился сарацин в лице,
Смутился и к Гильому подлетел:
«Таиться от меня, француз, не смей.
Признайся, с кем так долго вел ты речь».
795 «Скажу по правде, — граф ему в ответ.—
Молился я сейчас царю небес,
Чтоб он помог мне в доброте своей,
И на куски тебя рассек мой меч,
И ты нашел себе могилу здесь».
800 Эмир вскричал: «Ты не в своем уме.[271]
Ваш бог не так могуч и милосерд,
Чтоб надо мною верх ты взять сумел».
Граф рек: «Срази тебя господь, наглец!
Коль не оставит бог меня в беде,
805 Сегодня же с тебя собью я спесь».
Но турок вновь: «Ты не в своем уме.
Признай, что твой Христос не бог, а лжец
И что его сильнее Магомет,
И больше всыплю я тебе в кошель,
810 Чем у твоей родни всей вместе есть».
Граф рек: «Срази тебя господь, наглец!
Отступником не стану я вовек».
«Я вижу, — молвил турок, — ты гордец.
Посмотрим, так же ль ты и в схватке смел.
815 Скажи, кто ты таков, да лгать не смей».
«Узнай же правду, — отвечал храбрец.—
Я не таил ее ни перед кем.
Меня нарек Гильомом мой отец,
А был им Эмери, что стар и сед.
820 У  Эрменгарды,  матери моей,
Сынов, опричь меня, родилось шесть:
Бернар, что получил Бребан в удел;
Эрнальт Геройский, чей близ моря лен;
Гарен, молвой прославленный уже,
825 И Бёв де Коммарши, лихой боец,
С Гибером д'Андерна́, меньшим из всех.
Приходится мне братом и Аймер,
Но этот — редкий гость у нас в семье:
Он днюет и ночует на войне —
830 Славян и сарацин громит везде».[272]
Едва с ума не свел эмира гнев.
Он выпучил глаза, побагровел:
«Трус, не переживешь ты этот день,
Раз вы с моей роднёю во вражде».
XXIII
835 Бросает графу сарацин надменно:
«Гильом, я вижу, не в своем уме ты,
Коли в того, кто слаб и жалок, веришь.
Ваш бог сидит за облаками в небе,
А здесь он и арпаном не владеет:
840 Земля есть достоянье Магомета.
Все ваши таинства, обряды, мессы,
Причастие,   венчание,  крещенье
Мне легковесней кажутся, чем ветер.
Я христианство почитаю бредом».
845 Граф рек: «Наглец, срази тебя предвечный!
Не вера у тебя, а вздор нелепый.
Твой Магомет, как каждому известно,
Спервоначалу был к Христу привержен[273]
И наше проповедовал ученье,
850 Но занесло его однажды в Мекку,
Где он вином упился невоздержно,
Свининой  мерзопакостно   объелся.
Кто бога видит в нем, тот глуп безмерно».
Ответил нехристь: «Ты солгал бесчестно,
855 Но коль ты внимешь моему совету
И веру без раздумий переменишь,
Я столько дам тебе земель и денег,
Что весь твой род сполна имеет меньше,
Хоть знатен он, как я слыхал нередко,
860 И славится отвагой повсеместно.
Тебе я не хочу позорной смерти.
Коль ты согласен — говори скорее,
А не согласен — погибай в мученьях».
А граф: «Наглец, срази тебя предвечный!
865 Теперь ты для меня еще презренней:
Зря не грозится тот, кто смел на деле».
Граф на коня вскочил одним движеньем —
Не взялся за седло, не тронул стремя,
Четырехпольный щит надел на шею,
870 Рукою  правой меч сжимает гневно
И со значком копье вздымает левой.
Врага окинул гордым взглядом нехрисгь,
Но сам себе признался откровенно:
«Свидетель Магомет, кому я предан,
875 Отваги в этом человеке бездна».
Когда б услышал граф такие речи
Да пожелал пойти на примиренье,
Легко он схватки избежать сумел бы.
XXIV
«Скажи, француз, — спросил Корсольт ужасный, —
880 Ради того, в чью честь готов сражаться:
Ты Рим своею вотчиной считаешь?»
Промолвил граф Гильом: «Скажу по правде.
Я конно и оружно буду драться
Лишь ради бога, коего мы чада.
885 Не мне, а Карлу город сей подвластен
С Калабрией, Тосканой и Романьей.
Там Петр святой на троне восседает,
Его местоблюститель папа правит».
Эмир в ответ: «Не в меру ты запальчив:
890 Сражаться за чужое достоянье
Не станет ввек тот, у кого есть разум.
Но все ж тебе я льготу предоставлю.
Нагни копье, наставь его как надо
И бей мне в щит — не шелохнусь я даже:
895 Охота мне взглянуть, сколь ты отважен
И сколь сильны твои удары, карлик».
Подумал граф: «Я глуп, коль медлить стану»,—
Отъехал на арпан, чтоб разогнаться,
Помчался по холму, что крут изрядно,
900 Нагнул копье и на врага наставил,
Но с места тот не сдвинулся упрямо.
Сказал Христов наместник: «Будет схватка.
Костьми в ней правый иль неправый ляжет.
Пусть молятся творцу все люди наши,
905 Чтоб жив Железная Рука остался
И невредим вернулся в Рим богатый».
Бой начинать решил Гильом бесстрашный —
Он будет глуп, коль дольше медлить станет,
Поводья бросил, вскачь коня пускает,
910 Копье склоняет со значком атласным,
В щит турка золотой вонзает с маху.
Посыпались с навершья чернь и краска,
Щит лопнул, вслед за ним броня двойная,
А вслед за той кольчужная рубаха.
915 Копье вонзилось в тело басурмана,
Да так, что наконечник вышел сзади —
Хоть вешай плащ, коль оказался рядом.
Гильом свершил и потрудней деянье:
Копье из тела вытащил обратно.
920 Но не моргнул и тут язычник глазом,
А лишь себе в душе признался тайно:
«Ручаюсь Магометом, чей слуга я,
Тот не умен, кто станет насмехаться
В бою над этим человечком малым.
925 Когда друг другу нынче мы предстали,
Я заключил, что мне он не опасен,
Его безумцем посчитал напрасно
И даже льготу дал ему, тщеславясь,
А так меня, как он, никто не ранил».
930 Эмир боится потерять сознанье.
Меж тем Гильом опять в атаку скачет.
XXV
Железная Рука могуч и лих.
Копье он в тело недругу всадил,
Потом извлек движением одним,
935 Порвал врагу ремень, что держит щит,
И щит слетел у нехристя с руки,
А графу громко закричал весь Рим:
«Гильом, господь с тобой! Смелей руби!
Апостол Петр, героя не покинь!»
940 Услышал смелый рыцарь этот крик,
Коня пришпорил, вскачь его пустил,
Нагнул копье так, что значок отвис,
Язычника ударил со спины.
Прорезал наконечник швы брони,
945 Как ржавый гвоздь, кольчугу разрубил,
Проник сквозь тело до грудной кости,
Наружу вышел посреди груди.
Такой удар любого бы сразил,
Но даже глазом не моргнул эмир,
950 Лишь поднял дрот, висевший у луки,
И молниею тот взметнулся ввысь,
И в графа грянул с треском громовым.
Тут оробел Гильом и приуныл.
Удар ему пришелся меж ключиц,
955 Но тела не задел — господь велик!
Граф молвил: «Да не даст меня сгубить
Бог, что святого Лота[274] сотворил!»
XXVI
Приходится  эмиру нелегко.
Копье пронзило грудь ему насквозь.
960 Он кровью обагрен до самых шпор
И молвит так, чтоб не слыхал никто:
«Свидетель Магомет, мой бог благой,
Впервые я терплю такой урон.
К тому ж меня считает враг глупцом —
965 Зря дал ему я льготу наперед».
Взял новый дрот эмир из тороков,
Метнул оружье с силою такой,
Что понеслось быстрей орла оно.
В испуге рыцарь отклонился вбок,
970 Однако дрот прошел сквозь щит со львом,
Со свистом распорол на графе бронь
И хоть Гильому не поранил плоть,
Но на два локтя врезался в песок.
Увидел это граф, поник челом,
975 К небесному отцу воззвал с мольбой:
«О господи, кем мир наш сотворен.
Кто утвердил на мраморе его,
Кто сушу окружил пучиной вод!
Адам из персти вылеплен тобой,[275]
980 На свет ты матерь Еву произвел,
Обоих поместил в раю земном,
Им повелел вкушать от всех плодов,
Лишь яблока не трогать ни за что.
Они ж его отведали тайком
985 И грех жестоко искупили свой:
Ты вверг их в ад, в бездонный Баратрон,[276]
Где воет Вельзевул, Нерон ревет.[277]
На пасху, в светлый праздник, ясным днем
Осленка ты нашел и сел в седло.
990 Бежали дети за тобой толпой.
На пасху шел вслед за твоим ослом
Причетников и лиц духовных сонм.
Тебе дал Симон-прокаженный кров.
К нему проникла Магдалина в дом,
995 Смиренно у твоих простерлась ног
И зарыдала, воскорбев душой,
Но поднял ты и обласкал ее,
И ей простил все вины до одной.
Ты предан был Иудой-подлецом:
1000 Взял три десятка сребреников он
И на тебя донес, себе во зло.[278]
Евреями ты на кресте казнен:
Они сочли, что ты злодей и вор,
Не ждали воскресенья твоего,
1005 А ты на небеса вознесся вновь
И спустишься вторично к нам с высот,
Когда людей на Страшный суд сзовешь.
Равны в день этот станут сын с отцом,
С причетником духовное лицо,
1010 Архиепископ с голяком-слугой,
С вилланом граф и с герцогом король —
Получит каждый за грехи свое.
К апостолам ты был безмерно добр:
Неронов луг блюсти поставлен Петр;[279]
1015 Его сподвижник Павел — обращен;[280]
Иона рыбам не пошел на корм;[281]
От голода излечен Симеон;[282]
И Даниил спасен во рву от львов;[283]
И кару Симон-маг понес за ложь;[284]
1020 А Моисею видеть довелось,
Как куст горел, не становясь углем.[285]
Коль вправду ты детей своих оплот,
Не дай меня сразить иль взять в полон.
Как быть мне, коль к врагу не подойдешь?
1025 Вооружен язычник до зубов:
Он арбалет закинул на плечо
И булаву повесил на седло.
Один лишь ты, кем Лонгин был прощен,
Способен мне в опасный миг помочь».
1030 Тут графу молвит сарацин в укор:
«Как видно, сердцем робок ты, Гильом.
Надеялся я: вот боец лихой,
А ты клинок пустить боишься в ход,
Но я тебя своим достану все ж»
1035 Меч обнажил язычник с быстротой,
Пришпорил арагонца своего[286]
И недругу такой удар нанес,
Что сквозь забрало острие прошло,
И рассекло кольчужный капюшон,[287]
1040 И сбрило у Гильома прядь волос,
И кончик носа отрубило прочь,
Чем и дразнили рыцаря потом.[288]
Упал на холку конскую клинок,
И, надвое разрублен, рухнул конь.
1045 На графе расползлась кольчуга врозь —
Колец в песок свалилось до трехсот,
Но выронил меч из руки Корсольт.
Гильом вскочил, встал на холме крутом
И вынул Жуайёз[289], свой меч стальной.
1050 Врагу он норовит попасть в висок,
Однако сарацин настолько росл,
Что меч лишь на плече прорезал бронь,
И расползлась под ней кольчуга врозь —
Колец в песок свалилось до трехсот.
1055 Но оказался все ж доспех хорош —
Удар уколом слабым турок счел.
Корсольт промолвил рыцарю в упрек:
«Как видно, сердцем робок ты, Гильом:
Слабее ты, чем овод жалит, бьешь».
1060 Кричит весь Рим, хоть крик похож на стон,
И вторит папа, побелев лицом:
«За своего слугу встань, Петр святой!
Коль он умрет, навеки нам позор:
Во храм твой больше не придет народ,
1065 Не будет месс и проповедей в нем».
XXVII
Бестрепетно стоит боец французский,
А нехристь мчит туда, где холм покруче:
Он при ударе выронил оружье —
Клинок, которым графский конь разрублен.
1070 Ушел на арбалетный выстрел турок,
За булаву схватился, повернулся
И грянул на Гильома, скаля зубы.
Он в пене весь и схож со зверем лютым,
По чьим следам сквозь чащу псы несутся.
1075 Щитом закрылся граф Гильом в испуге,
Но так его ударил недруг дюжий,
Что лопнул щит посередине тут же
И булава вошла в него снаружи
Через навершье, сквозь дыру большую,
1080 Быстрей, чем коршун падает из тучи,
Затем по шишаку скользнула гулко,
Забрало окончательно погнула.
Не спас бы бедных римлян граф могучий,
Когда б не Дева и не присносущий.
1085 Весь Рим кричит, унять не в силах ужас,
И вторит папа: «Петр святой, послушай,
Коль граф умрет, нам всем придется худо
И месс во храме у тебя не будет:
Погибну я, и прекратятся службы».
XXVIII
1090 Идет у графа кругом голова —
Был тяжек им полученный удар,
Но все ж он замечает сквозь туман,
Что турок сильно утомил коня,
А сам немало крови потерял.
1095 Нетрудно спешить нехристя сейчас,
Но граф щадит упорно скакуна:
Его решил он у врага отнять,
На нем отныне хочет ездить сам.
Вновь на Гильома недруг мчится вскачь,
1100 С насмешкой попрекает смельчака:
«Взять верх, француз трусливый, не мечтай.
Полноса лишь осталось у тебя.
К Людовику пойдешь ты на хлеба,
И отречется от тебя родня,
1105 Ты видишь: не спастись тебе никак.
Тебя на части мне рассечь пора:
Галафр, мой дядя, ждет к столу меня,
Дивится, что так долго медлю я».
К луке передней сарацин припал,
1110 На графа нападает в лоб опять,
Его достать старается с седла.
Проворно рыцарь отскочил на шаг,
Встал так, чтоб метче поразить врага,
И не избег удара басурман,
1115 Меч грянул в золотой его шишак,
С которого посыпался хрусталь,
Кольчужный капюшон прорезал враз,
В куски подшлемник плотный изорвал.[290]
Эмиру темя раскроил на пядь.
1120 Поник коню на шею супостат,
Не может снова булаву поднять.
«За нос воздал я свой! — воскликнул граф. —
К сеньеру не пойду я на хлеба,
Не отречется от меня родня».
1125 Гильом ремень подщитный с локтя снял,
Щит бросил на безлюдный склон холма.
До безрассудства был воитель храбр:
Останься турок невредим и здрав,
Погиб бы тут же граф наверняка,
1130 Да не дал бог язычнику воспрять.
Не стал Гильом бесстрашный медлить зря,
Булатный меч покрепче сжал в руках
И нехристя рубнул по шее так,
Что лопнули завязки шишака
1135 И с вражьих плеч скатилась голова,
А труп качнулся и с коня упал.
Не стал воитель время зря терять:
Меч, нос ему отсекший, с турка снял,
Но тут же бросил — он не великан;
1140 Затем взглянул на вражьи стремена —
Длины в них лишней локтя полтора.
Гильом укоротил их кое-как,
Вдел ногу, сел в седло не без труда,
Взялся за древко своего копья,
1145 Рывком извлек его из мертвеца,
В крови застывшей руки измарал.
«Создатель, — молвил  он, — тебе  хвала
За скакуна, что в схватке мною взят.
Мне все богатства Монпелье[291] отдать
1150 Сегодня было б за него не жаль».
Валом валит весь Рим встречать бойца,
Но папа обгоняет горожан,
Целует первым рыцаря в уста.
Бертран подходит к дяде весь в слезах,
1155 Готье с Геленом плачут в три ручья —
Такой их пронял за Гильома страх.
«Вы живы, дядя?» — говорит Бертран.
Граф молвит: «Жив по милости творца,
И хоть короче малость нос мой стал,
1160 Длинней отныне именуюсь я».
Сам прозвище себе он дал тогда:
«Пусть знают все, кто хочет мне добра,
Вся Франция и все Берри[292] сполна —
Гильом Короткий Нос зовут меня».
1165 Вот так и звался с этих пор смельчак.
Гильома отвезли в престольный храм.
Всяк стремя подержать ему был рад.[293]
Употчевали славно удальца —
Шел пир, пока не занялась заря
1170 И не пришла для дел иных пора.
«К оружью, храбрецы! — Бертран вскричал.  —
Коль дядею моим убит вчера
Тот враг, что остальных сильней стократ,
Наш долг — сломить хотя бы тех, кто слаб.
1175 Вы ж, дядюшка, останьтесь отдыхать:
Мучений и трудов довольно с вас».
Послушал это граф, захохотал:
«Со мной, племянник, спорить не дерзай.
Тем, кто влечет паломников сюда,
1180 Клянусь[294], что без Гильома бой начать
За все богатства Монпелье не дам,
Но самолично встану в первый ряд,
И меч мой нынче не покроет ржа».
Весь Рим от этих слов возликовал,
1185 И стал последний трус отважней льва.
Пусть нехристи дрожат: их ждет беда.
Так долго мешкать было им нельзя.
На них готовы римляне напасть.
XXIX
Выходит из шатра Галафр-язычник.
1190 Наряд на нем по-королевски пышен.
«Урон невосполним, — он молвит свите. —
Убит Корсольт врагом на поединке.
Бог христиан воистину всесилен.
Снять поскорей палатки прикажите.
1195 Бежим! Какой у нас еще есть выход?
Коль римляне нам дать успеют битву,
Мы восвояси не уйдем живыми».
«Вы правы», — басурмане согласились.
Четырнадцать горнистов затрубили,
1200 Пришел в движенье лагерь сарацинский.
Гильом во вражьем стане шум услышал,
Сказал своим: «Замешкались мы слишком.
Спастись решили бегством сарацины.
Вперед во имя божие! За ними!»
1205 Окрестность огласилась кличем римлян.
Встал в первый ряд Гильом, лихой воитель,
Как накануне он ни утомился.
Пришпорил Алиона смелый рыцарь,
И конь в галоп пошел неудержимо:
1210 Полегче у него стал всадник ныне.[295]
Меж двух холмов язычников настигли.
Две рати там в жестокий бой вступили,
Голов от тел немало отделилось.
Был граф Бертран особенно неистов:
1215 Сломал копье, клинок из ножей вырвал;
Взмах — и по пояс рассечен противник;
Кольчуги для Бертрана — что травинки;
Он за удары воздает сторицей.
Под стать Бертрану и Гелен рубился,
1220 Готье Тулузский тоже дрался лихо,
Но граф Гильом был всех неустрашимей.
Издалека Галафра он завидел,
Пришпорил скакуна, щитом прикрылся.
Пришел король в изрядное унынье,
1225 Кагю и Магомету стал молиться:
«Ужель меня ты, Магомет, покинешь?
Прибавь мне сил, не откажи в защите,
Чтоб с честью принял я Гильомов вызов».
Коня пришпорил басурман спесивый,
1230 Но граф Гильом ничуть не устрашился.
Враги друг друга рубят что есть силы,
Расколоты у них щиты стальные,
Зияют на кольчугах звонких дыры —
В любую без труда клинок проникнет.
1235 Но бог Гильома недругу не выдал,
И Петр за своего бойца вступился:
Остался граф живым и невредимым,
А сам попал так метко в сарацина,
Что из стремян удар Галафра вышиб
1240 И скакуна его на землю кинул.
С седла почти без чувств король свалился.
Навершье шлема у него разбито,
Подшлемные   завязки  расскочились,
А распаленный боем победитель
1245 Уже стоит над ним с мечом в деснице.
Язычник тут же головы б лишился,
Не удержи Гильома бог всевышний:
В  плену немало  христиан  томилось,
Спасти их надо было от кончины.
XXX
1250 Был граф Гильом могуч и духом смел.
К своим ногам он недруга поверг
И голову ему б мечом отсек,
Но возопил король Галафр: «Не бей!
Коль ты — Гильом, не причиняй мне вред.
1255 Тебе меня взять выгоднее в плен.
Тогда отпустят короля Гефье,
Жену его, и дочку вместе с ней,
И пленных тридцать тысяч человек.
А если я умру, им тоже смерть».
1260 «Клянусь святым Денисом, — граф в ответ, —
За это пощадить тебя не грех».
Уселся поудобней граф в седле,
Галафр ему вручил свой добрый меч,
И к папе короля повел храбрец,
1265 А триста прочих пленных шли вослед.
Смекнули  сарацины  наконец,
Что сдался их законный сюзерен,
И бросились бежать что духу есть,
До Тибра не замешкались нигде,
1270 Попрыгали на палубы галер,
От берега отплыли побыстрей.
Галафра вновь Гильом нашел меж тем.
Неверный под оливою сидел,
И граф повел к нему такую речь:
1275 «Король, во имя божие ответь,
Когда вернешь ты пленников, и где,
И кто их снимет с ваших кораблей?»
Король промолвил: «Твой вопрос нелеп.
Тем,   кто   встречает  пилигримов   здесь,
1280 Клянусь, что вам не поступлюсь ничем,
Пока не буду окрещен как след.
От Магомета проку нет в беде».
Вскричал Гильом: «Хвала тебе, творец!»
За папой он послал, и тот приспел.
1285 Немедля приготовили купель,
И окрещен король был в тот же день.
Избрал он в восприемники себе
Гильома, и Гелена, и Готье,
И тридцать рыцарей, что познатней —
1290 Меж ними всяк был истый удалец.
Лишь имя сохранил король и впредь,
У христиан в ходу оно теперь.
Тут воду принесли[296], все сели есть;
Когда ж обильный кончился обед,
1295 Вновь поднялся Гильом, лихой боец:
«Во имя господа, царя небес,
Король, мой славный крестник, мне ответь,
Когда вернешь ты пленников, и где,
И кто их снимет с ваших кораблей?»
1300 Король промолвил: «Нужен тут совет.
Коль в лагерь сарацин примчится весть,
Что их король крещенье принял днесь,
С меня всю кожу там сдерут скорей,
Чем хоть на грош сослужат службу мне.
1305 В лохмотья надо вам меня одеть,
Да посадить на клячу подрянней,
Да четверть ваших отрядить к реке.
Спущусь я к Тибру на своем одре,
А вы попрячьтесь возле римских стен
1310 В леске, среди оливковых дерев.
Когда окликну я своих друзей,
Вновь подведут они суда к земле,
Вы ж будете стоять настороже».
Граф молвил: «Боже, как ты милосерд!
1315 Всем новообращенным он пример».
Всё сделали так, как Галафр хотел,
И сам он, чтоб побои не терпеть,
Себя измазал песьей кровью[297] весь.
Отряд до Тибра доскакал в карьер,
1320 И стал король взывать к своей родне:
«Эй, Шампион, о дяде порадей,
Не дай в могилу мне до срока лечь,
Сведи на берег пленников с галер,
Не то в плену я свой окончу век».
1325 Сказал ему племянник: «Раз ты цел,
Радеет о тебе сам Магомет»,—
Пристал к земле, ссадил на сушу тех,
Кого в плену держал на корабле.
Но там в такой томили их нужде,
1330 Там столько раз по ним гуляла плеть,
Что все они в крови от самых плеч
До пояса, а то и до колен.
Заплакал граф, душою воскорбел.
XXXI
На берег сводят пленников по сходням.
1335 всех тела в крови от плеч по пояс,
У каждого не платье, а лохмотья.
Железная Рука рыдает скорбно,
С наместником советуется божьим:
«Сеньер, молю вас именем господним,
1340 Снабдим-ка с вами пленных, чуть не голых,
Плащами, шубами, одеждой теплой,
Серебряной и золотой казною,
Чтоб им домой добраться было можно».
А папа отвечает: «Славный воин,
1345 Быть щедрым должен человек достойный.
Отказывать грешно в подобной просьбе».
Помчались в Рим они без остановки,
Всё перерыли, дали пленным вдоволь
Одежды теплой, шуб, плащей добротных,
1350 С избытком наделили их казною,
Чтоб им домой добраться было можно.
XXXII
Граф пленным помощь в Риме оказал
И на крыльце уселся отдыхать.
Король Гефье пришел к нему туда,
1355 Без промедленья пал к его ногам:
«Мне избавленье принесли вы, граф.
Был вырван вами я из рук врага,
Который бы в полон увез меня,
Презрел мое достоинство и сан.
1360 Господь мне дочь-красавицу послал,
И если к ней лежит у вас душа,
Вам тестем стать весьма я буду рад.
Полкоролевства я за нею дам,
Наследником своим назначу вас».
1365 Граф  молвил:   «Посоветуюсь  сперва».
Спросил он, разыскав слугу Христа:
«Скажите, брать жену мне иль не брать?»
«Берите, не раздумывая зря:
Вы молоды, и вам земля нужна».
1370 Воскликнул граф в ответ: «Да будет так!» —
Пошел и на невесту бросил взгляд:
Досель никто из смертных не видал,
В каких бы он ни побывал краях,
Красивее девицы, чем она.
1375 Вступил бы с ней Гильом охотно в брак,
Когда б дурных вестей не услыхал.
Мы до ночи о них расскажем вам.
XXXIII
Сказать ли вам о красоте девицы?
Еще никто из смертных, где б он ни был,
1380 Такой прелестной женщины не видел.
Гильом Короткий Нос на ней женился б,
Когда бы не известия дурные.
Мы до ночи вас познакомим с ними.
Гонцы из милой Франции явились.
1385 Лихие кони у обоих в мыле,
Не скачут, а плетутся через силу.
Гонцы о графе справились у римлян,
И те в престольный храм их проводили,
А там Гильом с невестой находился,
1390 И добрый папа в облаченье пышном
Готовился к торжественному чину.
Уже кольцо для молодой он вынул,
Как вдруг гонцы к Гильому обратились:
«Вам, граф, за ваши подвиги спасибо,
1395 Но вы, сеньер, Людовика забыли.
Скончался Карл, преславный наш властитель,
Людовику оставил трон и скипетр,
Изменники ж прогнать его решили,
И сана королевского для сына
1400 Ришар Руанский хитростью добился.[298]
В стране печаль и горе воцарились.
Нам помогите, благородный рыцарь».
Граф выслушал, челом поник уныло
И к папе обратил слова такие:
1405 «Какой вы мне, сеньер, совет дадите?»
А тот сказал: «Да славится всевышний!
Кто ждет совета, тот его услышит.
Епитимью вам назначаю ныне —
Людовику быть от врагов защитой.
1410 Не дай господь, чтоб он венца лишился».
Гильом ответил: «Коль вы так велите,
Мне остается только согласиться».
Граф обнялся с невестой ясноликой,
А та в слезах к устам его приникла.
1415 На этом навсегда они простились
И больше не видались до могилы.
«Сеньер, — сказал  слуга  Христов  учтиво,—
Во Францию, свой милый край, вернитесь,
А город наш Галафру поручите —
1420 Пусть как наместник ваш он правит Римом».
«Вы вздор несете! — крикнул рыцарь пылко. —
Не изменял я своему владыке,
Чей не Галафр, а я местоблюститель».[299]
«Сеньер, — святитель вымолвил учтиво,—
1425 Во Францию, свой милый край, вернитесь,
Бойцов с собою тысячу возьмите,
Казною лошадей навьючьте тридцать —
Ее своей рукою вы добыли».
«Благодарю сердечно!» — граф воскликнул.
XXXIV
1430 Под третий понедельник после пасхи
Был в Риме граф Гильом, боец отважный.
Себе жену он взять намеревался,
Забыл Орабль невесты новой ради,[300]
Когда гонцы из Франции примчались,
1435 Пришли к нему с печальными вестями:
Скончался Карл, великий император,
Людовику владения оставил;
Изменники же — пусть их бог накажет! —
Того, кому отец Ришар Руанский,
1440 Избрали   королем   противоправно.
Гильом Железная Рука заплакал,
В отъезд проситься спешно стал у папы,
А тот бойцов дал десять сотен графу,
Навьючил тридцать лошадей деньгами
1445 И при прощанье пролил слез немало.
Доехал граф Гильом до Сен-Бернара,
Потратил много сил на перевале.
Мы дней его пути не сосчитаем.
До Бри[301] он ни на час не задержался.
XXXV
1450 Гильом Короткий Нос домой спешит.
Нам не исчислить дней его пути.
Ни часу он не отдыхал до Бри.
Раз повстречался графу пилигрим
С клюкой в руке, с сумою на груди.
1455 На редкость у него могучий вид,
Хоть кудри белы, как весной цветы.
«Отколь ты,  брат?» — Гильом его  спросил.
«Из Тур-де-Сен-Мартен».[302] — «Тогда скажи,
Не слышал ли ты новостей каких?»
1460 «Да, слышал, но они не хороши:
Скончался Карл, венчанный в Сен-Дени;
Людовику престол завещан им;
Изменников же — пусть им бог отмстит! —
Ришар Руанский на мятеж подбил,[303]
1465 И королем его был избран сын.
Но тут аббат — господь его спаси! —
Монастыря, где чтим святой Мартин,
Успел к себе ребенка увезти,
Не то б Людовик был уже убит.
1470 О боже! — странник присовокупил.—
Где лучшие из рыцарей страны,
Сыны лихие графа Эмери?
Сеньера отстояли бы они.
Клянусь творцу крестом его святым:
1475 Будь королю я в силах пособить,
С изменников я так бы спесь посбил,
Что изменять они бы зареклись».
В усмешке граф Гильом уста скривил,
Бертрана подозвал и говорит:
1480 «Слыхал ли ты, что молвил пилигрим?
Будь королю он в силах пособить,
С Людовиком бы так не обошлись».
Граф страннику дал десять золотых,
Обрадовался тот от всей души,
1485 И снова вскачь коня Гильом пустил.
Но много он везде имел родни,
И вскоре на пути пред ним возник
Отряд в сто сорок рыцарей лихих.
Во Францию тех воинов вели
1490 Смугляк Гальден и храбрый Савари,
Чьи брони звонки, резвы скакуны.
Людовику они на помощь шли,
А граф обоим дядей был родным,
И братья с ним, ликуя, обнялись —
1495 Не зря господь их свел на полпути.
Ничуть их встреча не должна страшить
Аббата, что Людовика укрыл:
Они ему друзья, а не враги.
В борьбе жестокой с родом Алори[304]
1500 Дня через три он будет не один.
XXXVI
Мчит граф Гильом, воитель благородный,
С ним рыцарей двенадцать сотен ровно.
Приказ он своему отряду отдал:
Коней и вьючных лошадей пришпорить,
1505 Их не жалеть и не щадить в походе —
Тому, кто запалит тяжеловоза,
Скакун подарен будет чистокровный.
«Не дай нам бог приехать слишком поздно!
Воочию увидеть мне охота
1510 Того, кого на трон французский прочат,
Но он, в чем мне порукой Петр-апостол,
Забудет скоро спесь свою и гордость:
Так на него надвину я корону,
Что с кровью мозг на землю брызнет носом».
1515 Тут римляне сказали про Гильома:
«Он нравом крут. Беда с таким повздорить».
Не знаю, было ль что еще в дороге,
Но вплоть до Тура граф не стал на отдых.
Четыре он засады там устроил
1520 И в них людей оставил десять сотен,
А двести человек повел с собою.
Сверкают ярко их двойные брони,
Завязки шлемов их зеленых прочны,
Наточены мечи стальные остро.
1525 Вслед рыцарям спешат оруженосцы,
Везут щиты надежные и копья,
Чтоб господам в бою прийти на помощь.
Отряд примчал к обители галопом.
Гильом позвал привратника и молвил:
1530 «Открой скорее — ждать нельзя нам долго.
Мы герцогу явились на подмогу —
Венец в монастыре у вас сегодня
С французами на сына он возложит».
Внял набожный привратник незнакомцу,
1535 Чуть разум не утратил от тревоги
И крикнул: «Пресвятая матерь божья!
Кто вступится за вас, король Людовик?
Раз эти люди вам враждебны тоже,
Проститесь с головою вы бесспорно.
1540 Увы! — вздохнул привратник богомольный.—
Где рыцари, отважные душою,
Бойцы из рода Эмери Нарбоннца?
Они б в обиду не дали сеньера».
Сказал он графу: «Нет сюда вам входа.
1545 Здесь и без вас изменников довольно,
А я число их не намерен множить.
Дивлюсь я, как земля еще вас носит.
Пускай под вами твердь господь расторгнет,
Чтоб все вы очутились в преисподней,
1550 И на престол воссел Людовик снова,
И от злодеев стал наш мир свободен!»
Гильом послушал, засмеялся громко,
Племяннику сказал:  «Ответ достойный!
Бертран, а ведь привратник не из робких —
1555 Не в каждом встретишь мужество такое.
Свести с ним дружбу было бы неплохо».
XXXVII
«Приятель, — громко крикнул смелый граф, —
Тобой мне храбро отповедь дана,
Но ты не знал, откуда родом я,
1560 Как звать меня и кто моя родня;
А коль скажу я правду про себя,
Ворота сразу ты откроешь сам».
Привратник произнес: «Творцу хвала! —
В окошечко взглянул на пришлеца.—
1565 Хотел бы знать я, не в обиду вам,
Как вас, достойный рыцарь, величать,
Откуда вы и кто у вас родня».
Граф молвил: «Не таюсь я никогда.
Узнай же, что Гильомом звать меня.
1570 Нарбонн-на-море  родина моя».
Привратник произнес: «Творцу хвала!
Я понял, граф, что нужно вам у нас:
Ваш род сеньеру верен был всегда.
Но здесь, в монастыре, злодей Ришар,
1575 А с ним семьсот бойцов пришло сюда,
И слишком малочислен ваш отряд,
Чтоб верх могли вы над врагами взять».
Гильом в ответ: «Довольно сил у нас.
На помощь мне из четырех засад
1580 Придет, коль нужно, тысячная рать,
А двести человек при мне сейчас.
На всех двойная звонкая броня
И шлем зеленый в дорогих камнях.
Оруженосцы позади стоят
1585 И при нужде помогут господам».
Привратник произнес: «Творцу хвала!
Но коль вы, граф, не прочь совету внять,
Засадам дайте тотчас же приказ
Сюда стянуться скрытно от врага.
1590 Изменники — в стенах монастыря.
Зачем же их искать в других местах?
Не стану правду я скрывать от вас:
Сегодня же, до истеченья дня,
Создатель в ваши руки их предаст,
1595 Но тот, кто их намерен покарать,
Свиреп быть должен, как лесной кабан».
Граф выслушал его, потупил взгляд,
Племянника позвал: «Слыхал, Бертран?
Совет достойный нам привратник дал».
XXXVIII
1600 Когда узнал привратник монастырский,
Что перед ним Гильом, отважный рыцарь,
Лицом к дворцу он вмиг поворотился,
И натянул перчатку на десницу,[305]
И крикнул так, чтоб всюду было слышно:
1605 «Тебе, Ришар, я днесь бросаю вызов,
Служить перестаю тебе отныне.
Кто низкое предательство замыслил,
Того возмездье божие не минет».
Ворота пред Гильомом растворились —
1610 Привратник распахнул их что есть силы,
И люди графа въехали в обитель,
А рыцарю сказал привратник тихо:
«Изменникам проклятым отплатите
а их преступный умысел сторицей».
1615 Граф выслушал, с коня на землю спрыгнул,
Оруженосца ближнего окликнул
И у ворот сказал ему открытых:
«Мчи к нашим поскорей, и пусть услышат
Готье Туделец[306] и Гарен из Рима,
1620 Что предо мной ворота растворились.
Коль наши мне хотят победы в битве,
Сюда без шума надо им явиться».
Приспел к своим оруженосец живо.
Те из засад повыехали быстро,
1625 В ворота монастырские вступили.
Изменники на них со стен воззрились,
Сочли за подкрепление прибывших,
Но скоро предстоит в своей ошибке
Предателям воочью убедиться.
XXXIX
1630 С привратником  Гильом заводит речь:
«Не можешь ли, приятель, дать совет,
Где на постой мне разместить людей».
«Сеньер, ей-богу, не скажу вам — где.
В подвалах, в погребах и во дворе
1635 Полным-полно оружья и коней,
А в кельях вражьи рыцари везде.
Но перевес на вашей стороне.
Обезоружьте ж недругов скорей,
А тем, кто не отдаст добром доспех,
1640 Пусть голову снесут немедля с плеч».
«Клянусь святым Денисом, — граф в ответ, —
Совета я бы сам не дал умней.
Ворота не к лицу тебе стеречь —
Советником моим ты будешь впредь.
1645 Слыхал, Бертран? — прибавил удалец.—
Не только мудр привратник, но и смел.
Такого сделать рыцарем не грех».
Бертран сказал: «Согласен я вполне»,—
Привратника с пристрастьем оглядел,
1650 Нашел, что тот во цвете сил и лет,
Велел его по-рыцарски одеть
В броню двойную и зеленый шлем,
Ему копье вручить и острый меч,
Найти коня, чтоб был горяч и резв,
1655 Оруженосца, вьючных лошадей
И жалованье положить как след.
Меж тем Гильом Готье позвал к себе.
Тулузец этот, сказывали мне,
Племянником ему был по сестре.
1660 «Стань у ворот, ведущих к Пуатье[307],
Сын дамы благороднейших кровей,
Возьми с собою двадцать человек,
И кто б уйти ни захотел отсель,
Будь даже из духовных лиц беглец,
1665 Рази любого, чтоб не встал вовек».
«Сеньер, исполню все», — сказал Готье.
XL
Гильом Короткий Нос, отважный воин,
Сойе, что родом из Плесси[308], промолвил:
«У тех ворот, что на Париж выходят,
1670 Расположитесь, рыцарь благородный.
Возьмите двадцать человек с собою,
И пусть никто из смертных за ворота
Живым не выйдет до ночи сегодня».
Ответил тот: «Приказ исполню точно».
1675 Нет ни ворот, ни двери потаенной,
Куда б не выслал граф застав надежных,
А сам он въехал в монастырь господень.
У паперти на землю спрыгнул ловко,
Перекрестился, входит в церковь божью,
1680 К распятью приближается святому,
Колени преклоняет  умиленно
И, не вставая с мраморного пола,
Свести его с сеньером небо просит.
Был там один аббат, Готье рекомый.
1685 Смекнул он, что пред ним за богомолец,
Его плеча коснулся осторожно
И этим от молитв отвлек Гильома.
Встал граф, открыл лицо и так промолвил:
«Чего ты хочешь, брат? Но лгать мне бойся».
1690 Аббат ответил: «Все скажу неложно.
Коль вы пришли Людовику на помощь,
В обитель вход и выход всем закройте.
Здесь восемьдесят нынче лиц духовных.
Прелатов знатных между ними много.
1695 Корысть подвигла их на дело злое:
Людовика они лишат престола,
Коль вы с творцом на помощь не придете.
Их обезглавить вас молю я слезно
И грех ваш на себя приму охотно:
1700 Изменники другой не стоят доли».
Граф выслушал, расхохотался громко:
«Побольше бы нам клириков подобных!
Но где же мой сеньер, король Людовик?»
Готье ответил: «Коль творцу угодно,
1705 С Людовиком сюда вернусь я вскоре».
На монастырский двор он вышел тотчас,
Спустился в подземелие большое,
Где прятался сеньер его законный,
И за руку взял отрока проворно:
1710 «Не бойтесь, королей французских отпрыск.
У вас гораздо больше доброхотов,
Чем вы предполагали нынче ночью.
В обитель прибыл граф Гильом с зарею.
Он рыцарей привел двенадцать сотен
1715 И видеть вас без промедленья хочет.
Нет ни ворот, ни двери потаенной,
Куда б не выслал он застав надежных».
Людовик так возликовал душою,
Что в церковь побежал без остановки,
1720 И на ходу промолвил клирик добрый:
«Не бойтесь, королей французских отпрыск.
Граф верен вам. Ему падите в ноги,
Просите пособить вам неотложно».
«Я все исполню», — согласился отрок.
XLI
1725 Людовику аббат промолвил так:
«Не бойтесь, отпрыск Карла-храбреца,
И поспешите графу в ноги пасть».
Воскликнул отрок: «Все исполню я».
Склонился пред Гильомом он во прах,
1730 К его ногам прижал свои уста,
Сапог ему облобызал в слезах,
Но граф пришельца не узнал сперва —
Был плохо освещен господень храм.
Сказал отважный рыцарь: «Мальчик, встань.
1735 Нет у меня столь лютого врага,
Который, коль он пал к моим ногам,
Прощен бы не был мною сей же час».
Вмешался тут в их разговор аббат:
«Граф, видит бог, я вам не стану лгать.
1740 Пред вами тот, кому отцом был Карл
И кто умрет до истеченья дня
Без вас, сеньер, и помощи творца».
Людовика Гильом в объятьях сжал,
Его высоко поднял на руках:
1745 «Клянусь Христом, немного в том ума,
Кто научил вас пасть к моим ногам —
Вас и без просьб готов я защищать».
Граф рыцарей своих к себе призвал:
«По правде мне сказать прошу я вас,
1750 Пристало ли тому, кто принял сан
И наречен служителем Христа,
За мзду в измену низкую впадать».
«Нет!» — дружно закричала вся толпа.
«А что с ним делать, коль в нее он впал?»
1755 «Подлец повешен должен быть, как тать».
«Клянусь  святым  Денисом, — молвил  граф, —
Не дам умней совета я и сам,
И хоть грешно обитель осквернять,
Предатели заплатят мне сполна».
XLII
1760 Был беспримерно граф Гильом отважен.
Услышал он, что рыцари сказали,
С соратниками на амвон ворвался
И там застал Людовика предавших
Каноников, епископов, аббатов.
1765 Он посохи повырвал у мерзавцев,
К ногам сеньера побросал, как палки,
А после стиснул отрока в объятьях,
Расцеловал его четыре раза.
Был скор бесстрашный рыцарь на расправу:
1770 С соратниками на амвон ворвавшись
И там застав предателей-прелатов,
Он их, чтоб в грех не впасть, не обезглавил,
Зато дубиной выходил нещадно,
Из монастырских стен повыгнал взашей —
1775 Пусть восемьдесят бесов их мытарят.
Кто своему сеньеру изменяет,
Тот кару должен понести по праву.
XLIII
Нет рыцаря отважнее Гильома.
Он молвит: «Мой сеньер, король Людовик,
1780 Совет вам дать дозвольте к вашей пользе.
Гонец быть должен к Аселену послан —
Пусть передаст ему, чтоб он сегодня ж
На суд явился к своему сеньеру».
В ответ Людовик: «Быть по вашей воле».
1785 Тут граф Гильом позвал Алельма тотчас:
«Скачи скорей за Аселеном гордым,
Вели ему прибыть на суд к сеньеру,
Перед которым очень он виновен».
Алельм спросил: «Мне ехать в одиночку?»
1790 «Да, друг мой, и в руке держа лишь посох».
«Что, если враг про наши силы спросит?»
«Ответь, что сорок рыцарей со мною,
А коли он явиться не захочет,
Добавь погромче, что еще до ночи
1795 Его такое ждет, чего не стоит
Терпеть за все богатства Авалона[309]».
Алельм заверил: «Точно все исполню.
Апостолом, блюдущим луг Неронов,
Клянусь, что передам приказ дословно».
1800 Уселся он на мула-арагонца,
Дал шпоры, поскакал без остановки,
По улицам домчался до подворья,
Где Аселен с людьми стоял постоем,
И крикнул так, чтоб все слыхали в доме:
1805 «Вам, Аселен, вельможа благородный,
Велит Гильом, со львиным сердцем воин,
Тот самый, что Рукой Железной прозван,
На суд явиться к вашему сеньеру,
Перед которым вы виновны очень».
1810 Послушал Аселен, потупил очи
И вестника спросил: «Ответь неложно,
У дяди твоего бойцов-то сколько?»
«Клянусь господним именем, их сорок».
Воскликнул Аселен: «И слава богу!
1815 Скажи Гильому, чтоб он сделал то же,
Что сделали другие добровольно,—
Признал за мною право на корону.
Нельзя, чтоб правил Францией ребенок —
Он ни за грош погубит край наш отчий.
1820 А дядя твой хоть рыцарь и достойный,
Да мало у него земли и войска.
Он от меня получит что угодно.
Я дам ему в удел любую область
И десять мулов с золотой казною.
1825 Богат он станет, заживет роскошно».
Алельм в ответ: «Гильома невозможно
Купить за все богатства Авалона.
От имени его вам без уверток
Я говорю решительно и строго:
1830 Коль не смиритесь, вас еще до ночи
Такое ждет, чего терпеть не стоит
За все богатства в этом мире дольнем».
Воскликнул Аселен: «И слава богу!
Раз не поладить с графом полюбовно,
1835 Мой вызов передать ему изволь-ка».
Алельм в ответ: «Я выслушал, и понял,
И объявляю вам при всех баронах,
Что принят вызов ваш. Готовьтесь к бою».
XLIV
Горд Аселена нрав, надменна стать.
1840 Он на Алельма глянул свысока,
Нашел, что тот красив, могуч и храбр,
Оруженосца сразу в нем признал
И так промолвил: «Дал ты маху, брат,
Что так честил при рыцарях меня.
1845 Грош дяде твоему теперь цена.
Раз полюбовно не поладить нам,
Его заставлю вызов я принять,
На части разрубить отдам приказ.
Семьсот бойцов пришло со мной сюда,
1850 При мне четыре графа-смельчака.
Врага предать мечу для них — пустяк.
Ты нынче был у дяди за гонца.
За это головы тебя лишат,
Изрубят на куски и бросят псам».
1855 Алельм в ответ: «Тех, кто труслив, пугай!» —
И, не простясь, уехал со двора.
Стал Аселен своих людей сбирать,
Алельм же сел на мула, шпоры дал
И поскакал по улицам в обрат.
1860 Граф первым заспешил его встречать,
Племянника спросил: «Ну, как дела?»
«Сеньер, нейдет на мировую враг,
Людовику вернуть не хочет власть.
Когда ему сказал я, сколько нас,
1865 Он с дерзким видом бросил вызов вам
И голову с вас обещался снять,
Меня же, дядя, вашего гонца,
На части разрубить и бросить псам,
Иль сжечь в огне, иль утопить в волнах».
1870 Граф выслушал и приказал бойцам
Обыскивать окрестные дома
И отбирать весь воинский припас,
А если кто добром его не сдаст,
С того немедля голову снимать;
1875 Пустившихся же в бегство горожан
Пусть вяжут по рукам и по ногам.
Изменники — низринь их, боже, в ад! —
Смекнули наконец, что им беда,
На лошадей вскочили впопыхах,
1880 Пустили их в галоп — и к воротам,
Но видят, что заставы там стоят.
Пришлось им столько побросать добра,
Что зареклись смутьяны бунтовать —
Забава эта слишком дорога.
1885 Гильом во весь опор погнал коня
К тому подворью, что Энжье держал,
Увидел Аселена у крыльца,
Но был могуч и росл изменник так,
Что не затеял поединка граф.
1890 Велел он, поразмыслив,  трубачам
Подать к сраженью общему сигнал.
Видать бы вам, как ринулись туда
Готье Тулузец и храбрец Бертран,
А вслед за ними остальной отряд!
1895 Видать бы вам, как схватка горяча,
Как копья на куски щиты дробят,
Как в клочья разлетается броня!
Когда резня не в шутку началась,
Изменники почувствовали страх,
1900 Сковавший им и мышцы и сердца.
Мечи швырнула наземь их толпа,
С мольбой сложила руки и сдалась.
Гильом вскричал: «Вяжите тех, кто взят!»
Дал шпоры Аселен — и удирать,
1905 А граф ему вослед несется вскачь
И говорит поносные слова:
«Поворотите, Аселен, назад,
Венец наденьте в церкви на себя,
Но так его надвину я на вас,
1910 Что носом брызнет мозг до самых пят».
XLV
Гильом и статен, и умен, и крепок.
Кричит он что есть силы Аселену:
«Господь воздаст тебе за то, презренный,
Что своего сеньера ты бесчестишь!
1915 Венец Ришар, отец твой, не наденет».[310]
Бертран с мечом предлинным скачет следом,
И говорит Гильом, воитель смелый:
«Племянник, я прошу у вас совета,
Какою смертью умертвить злодея».
1920 Бертран ему в ответ: «Тут нет сомнений.
Мы на него корону так наденем,
Чтоб мозг повытек изо рта на шею».
Вперед он мчится, длинный меч подъемлет,
И пал бы Аселен через мгновенье,
1925 Да в ход пустить Гильом оружье не дал.
«Племянник, — молвил он, — помилосердствуй.
Не приведи господь, чтобы изменник
Был рыцарским оружьем смерти предан.
Нет, пусть пред нею стыд такой претерпит,
1930 Чтоб род его позор не смыл вовеки».
XLVI
Отважен славный рыцарь граф Гильом.
К спесивцу был он более жесток,
Чем леопард, который лют и зол:
Побрезговал пустить оружье в ход,
1935 Из тына вырвал заостренный кол,[311]
И с криком «Монжуа!»[312] его занес,
И Аселена стукнул так в висок,
Что брызнули до пят и кровь и мозг.
Воскликнул граф, когда злодей издох:
1940 «Святой Денис, спасибо, что помог!
Счет с этим за Людовика сведен».
Коня погнал он, не жалея шпор,
В храм монастырский возвратился вновь,
Людовика, сеньера своего,
1945 В объятьях сжал и поднял высоко:
«Мой юный государь, забудьте скорбь.
Я с отпрыском Ришара счеты свел.
На вас войной он больше не пойдет —
За это платят дорогой ценой».
1950 «Спасибо, — молвил   отрок. — Благ  господь!..
Но было бы спокойней мне еще,
Когда б сочлись вы и с его отцом».
Гильом вскричал: «Где ненавистник мой?» —
Узнал, что здесь же, в божьей церкви, тот,
1955 На поиски отправился бегом,
Взял восемьдесят рыцарей с собой,
Застал Ришара перед алтарем,
Но вспомнил, что не льют во храме кровь,
И негодяя за волосы сгреб.
1960 Отвел назад он голову его,
По шее двинул правым кулаком,
И чувств лишился бунтовщик седой.
Его прикончить было бы легко —
Он даже пальцем шевельнуть не мог.
1965 Увидел это граф и топ ногой:
«Встань, трус, да разразит тебя господь!»
Взял ножницы, остриг смутьяну лоб,
Раздел его,  оставил нагишом,
Сказал своим и тем, кто взят в полон:
1970 «Вот что постигнуть каждого должно,
Кто  своего  сеньера  предает».
Пощады испросить с большим трудом
Баронам для Ришара удалось.
Не мстить за сына обязался он,
1975 Дал обещанье мир блюсти по гроб
И с графом обнялся пред всей толпой.
Была цена такому миру грош:
Впоследствии в лесу стальным ножом
Лжец попытался графа заколоть,
1980 Да помешать успел злодейству бог.
Меж тем Гильом собрался вновь в поход,
Готье-аббату на прощанье рек:
«Я в Пуату веду своих бойцов,
Затем что там изменников гнездо,
1985 Но я, бог даст, их выкурю оттоль.
Сеньера охраняйте день и ночь,
Нигде не оставляйте одного,
Бойцов при нем всегда пусть будет сто.
Петром, что в Рим паломников влечет,
1990 Клянусь вам: если без меня сеньер
Претерпит хоть какой-нибудь урон,
Я разнесу ваш монастырь святой,
А вас на части изрублю мечом».
Аббат ответил: «Будет здесь король
1995 Надежнее храним, чем наш патрон».[313]
Разумен славный рыцарь граф Гильом.
По всей стране он разослал гонцов,
Всех рыцарей велел сзывать на сбор.
Не минул день двенадцатый, еще,
2000 Как тридцать с лишним тысяч их пришло,
И рать Гильом на Пуатье повел,
И с этих пор три года день за днем,
Что в праздники, что в будни — все равно,
Зеленый шлем, подвязывал с зарей,
2005 Меч надевал и вскакивал в седло.
На самое большое торжество,
На рождество господне — граф и то
Свой добрый не отстегивал клинок.
Сил не щадил он, не жалел трудов,
2010 Чтоб за сеньером сохранить престол.
XLVII
Три года в Пуату сражался граф,
Пока не усмирил мятежный край;
Ни праздника, ни отдыха не знал.
В дни пасхи, всех святых и рождества,
2015 Которые повсюду люди чтят,—
И то он не развязывал шишак,
Меч не снимал и не сходил с копя.
Юн рыцарь был, но не жалел труда,
Чтоб своего сеньера отстоять.
XLVIII
2020 Гильом и статен, и умен, и мощен.
Повел он рать к Бордо, что на Жиронде,
У Амармонда королевство отнял,[314]
И тот признал Людовика сеньером,
Им был, как ленник, утвержден на троне.
XLIX
2025 Был граф Гильом отважен беспримерно.
Когда под Пьерелатом он в сраженье
Взял верх над Дагобером Карфагенским,[315]
Тот присягнул Людовику на верность,
Им был на троне утвержден, как ленник.
L
2030 Гильом умен, и статен, и могуч.
На Аннадор он свой направил путь,
Достиг ворот Сен-Жиля поутру,[316]
Взял город, с ходу бросившись на штурм,
Но в угожденье господу Христу
2035 Не причинил вреда монастырю.
Жюльен, который правил в том краю,[317]
Заложников покорно дал ему
И этим от разгрома спас страну.
Велел Гильом собрать всю рать свою
2040 И так сказал, на радость большинству:
«Седлать коней, бароны, вас прошу.
Все по домам: поход пришел к концу,
И каждому пора обнять жену».
LI
Гильом Короткий Нос, лихой воитель,
2045 В дорогу к милой Франции пустился,
Но в крепостях и замках пуатвинских
Оставить гарнизоны не преминул,
А рыцарей в них было двести с лишним.
Вдоль берегов Бретани ехал рыцарь
2050 И наконец Мон-Сен-Мишель[318] завидел.
Два дня он там провел, на третий выбыл
И в земли Котантена[319] углубился.
Счет дням его пути мы позабыли.
Граф до Руана мчал без передышки,
2055 Лишь в городе привалом стал впервые.
В одном он оказался легкомыслен:
Принять в соображенье поленился,
Что герцогства Нормандского властитель —
Ришар, чей сын убит Гильомом в битве.
2060 Граф мнил, что враг простил ему обиду,
Раз мир они объятием скрепили,
Но грош цена была такому миру —
Ришар лишить задумал гостя жизни.
«Могу ль я не гневиться, — он воскликнул,—
2065 Коль ездит по моей земле убийца,
Отнявший у меня такого сына,
Который всех правителей затмил бы?
Клянусь святым Петром, патроном Рима,
Что не уйдет живым мой ненавистник».
2070 «Сеньер, — сказала свита, — гнев уймите.
С приезжим ссоры в городе не ищут —
Блюдут там люди долг гостеприимства,
И вам коварство ваше не простится».
Ришар в ответ промолвил: «Тем обидней!
2075 Тогда уверю графа я для виду,
Что тоже еду в край французский милый,
В путь с ним конь о конь сам-шестнадцать двинусь,
Чтоб спутники его отстали — выжду,
А после вынем мы ножи стальные,
2080 И жизни мой заклятый враг лишится».
Пятнадцать смелых рыцарей он выбрал,
Но лучше б дома им остаться было —
Тогда б они навек не осрамились.
Ах, если б граф про это раньше вызнал!..
2085 Из города он выехал с денницей[320],
Чтоб чащ Лионских[321] к сумеркам достигнуть,
Стал днем на отдых в местности пустынной.
Едой крестьяне путников снабдили.
Когда же те едою подкрепились,
2090 Все спать легли — дорога их сморила.
Граф жалостью к товарищам проникся,
Потребовал доспехи боевые.
Оруженосцы подали их мигом.
Броню надел он, шлем на лоб надвинул,
2095 Меч с золоченой рукоятью принял,
Вскочил на Алиона без усилья —
Вдел ногу в стремя левое и прыгнул,
Четырехпольный щит на шею-вскинул
И, взяв копье, значок расправил длинный,
2100 Где засверкали точки золотые.
Гильом к реке, что в тех местах струилась,
Направился с двумя людьми своими
И повстречался там с Ришаром Рыжим,
Весь день за графом издали следившим.
2105 Пятнадцать человек с ним было свиты.
Узрел его Гильом и удивился.
LII
Гильом остановился на холме
И увидал Ришара вдалеке,
А с ним десятка полтора людей.
2110 Заметил это граф и побледнел,
Позвал своих товарищей к себе,
Вполголоса повел такую речь:
«Бароны, как нам поступить теперь?
С Ришаром Рыжим встретились мы здесь,
2115 А герцог этот — враг заклятый мне:
Был сын его убит рукой моей.
Однако между нами мир затем
Был в Турском заключен монастыре».
Бароны молвят: «Тут гадать не след.
2120 Езжайте-ка на мост, нормандцу встречь,
И если он отринет ваш привет,
За щит беритесь, где начертан лев,
А мы уж не покинем вас в беде
За все богатства, что на свете есть».
2125 «Благодарю!» — воскликнул граф в ответ.
LIII
Примчался первым граф Гильом на мост
И к герцогу такую речь повел:
«Скажите, — да продлит вам жизнь господь! —
Зачем вы нынче встретились со мной?
2130 Мы в Туре спор уладили добром,
Был в церкви мир меж нами заключен,
И обнялись мы перед всей толпой».
Ришар ответил: «Ты речист, Гильом,
Да отнят у меня был сын тобой,
2135 А он затмить всех венценосцев мог.
Клянусь святым Петром, что Рим блюдет,
Живым ты восвояси не уйдешь.
Ни люди не спасут тебя, ни бог.
Тебе снесу я голову долой,
2140 На части изрублю тебя мечом».
«Трус, — молвил граф, — срази тебя господь!
Не человек, а бешеный ты пес».
Коня он колет шпорой золотой,
Ришара в щит четырехпольный бьет.
2145 Копье проходит через сталь насквозь,
Распарывает на нормандце бронь,
Его глубоко ранит в левый бок,
И в две струи оттуда хлещет кровь.
Слетел с коня клятвопреступник злой,
2150 Задрались кверху шпоры у него,
А шлем воткнулся в землю острием
И расскочились две завязки врозь.
Граф над Ришаром меч уже занес,
И недруг бы простился с головой,
2155 Не подоспей — да разразит их бог! —
Пятнадцать человек его бойцов.
Видать бы вам, как взят Гильом в кольцо,
Как рубит он стальным мечом врагов,
Вы сжалились тогда б над смельчаком!
2160 Но не остался рыцарь одинок:
Два спутника его вступили в бой,
И с помощью господней удалось
Десятерых им уложить втроем,
А пятеро бежали в страхе прочь.
2165 За ними мчится граф во весь опор,
Поносные слова кричит вдогон.
LIV
На холм взлетают пятеро нормандцев.
Во весь опор Гильом за ними скачет,
Вдогон слова поносные бросает:
2170 «Ответьте мне, бароны, бога ради,
Как вы еще не померли со сраму.
Когда сеньер законный в плен захвачен,
Не удирают честные вассалы».
Но беглецы взывают: «Граф, пощады!
2175 Не рыцарем простым вам быть пристало,
А королем большого государства.
Ну, что для вас за честь в расправе с нами?
У нас кишки на седла выпадают,
Вот-вот со скакунов мы рухнем наземь».
2180 Гильом послушал, повернул обратно.
LV
Граф тех, кто у него пощады просит,
За все богатства Монпелье не тронет.
К товарищам вернулся он галопом.
Втроем они оружье сняли с мертвых,
2185 А герцог ими связан был надежно
И, словно вьюк на грузовую лошадь,
На спину взвален скакуну лихому.
Вернулись в лагерь с пленником все трое,
Соратников своих прервали отдых.
2190 Бертран, отважный воин, дяде молвил:
«Я вижу, ваш клинок окрашен кровью,
А добрый щит изломан и расколот.
Опять у вас случилась с кем-то ссора?»
Гильом ответил: «Славь, племянник, бога!
2195 Из лагеря я выехал дозором,
Затем что утомились вы в дороге
И отдохнуть вам надо было вдосталь.
Я взял с собой двух рыцарей всего лишь,
Но герцога Ришара встретил вскоре.
2200 Весь день за мной следил он вероломно
И вел пятнадцать рыцарей с собою:
За сына, что моей рукой прикончен,
Убить меня пришла ему охота.
Но нам всеправый бог пришел на помощь:
2205 Десятерых мы уложили тотчас,
А пятеро бежали с поля боя.
Взгляни: вот их оружие и кони,
Вот сам Ришар — у нас в плену он тоже».
«Хвала творцу!» — Бертран воскликнул громко.
LVI
2210 «Сдается мне, — сказал смельчак Бертран, —
Что утомила, дядя, вас война».
«Заботлив ты, племянник, — молвил граф, —
Но мне ни сил, ни юности не жаль,
Лишь бы король вступил в свои права».
2215 Гильом в дорогу двинулся опять,
Ни разу по пути не отдыхал,
Пока не прибыл в город Орлеан —
Король Людовик находился там.
Ришара граф привез с собой туда,
2220 И бросили в тюрьму бунтовщика,
Которого потом, как я слыхал,
Свели в могилу раны и печаль.
Решил Гильом, что отдохнуть пора —
Охотиться или ходить гулять,
2225 Но передышка не долга была.
Явились вдруг из Рима два гонца.
Их кони в мыле и бредут едва —
Немало лье пришлось им отмахать.
Гонцы порасспросили горожан,
2230 Узнали, что Гильом у короля,
Повергнуться пришли к его ногам:
«Граф, бога ради, выслушайте нас.
Хоть, кажется, забыта вами та,
С кем вы вступить намеревались в брак.
2235 Господь Гефье Сполетского прибрал,
И к ней вельможи сватались не раз,
Однако вам досель она верна.
Но нас тревожит не ее судьба.
Окончил дни свои король Галафр,
2240 Что от купели вами восприят;
Прервалась жизнь наместника Христа.
Меж тем собрал Гугон Немецкий рать
И приступом твердыни Рима взял.[322]
В унынье погрузился весь наш край.
2245 Поторопитесь нам помочь, смельчак».
Послушал их Гильом, потупил взгляд,
Людовик же со страху зарыдал.
От гнева граф чуть не сошел с ума:
«Какой вы трус, король! Как дух ваш слаб!
2250 Не обещал ли я за вас стоять,
Хотя б весь мир крещеный враг был вам
И всем хотелось вас лишить венца?
Ни молодости мне, ни сил не жаль,
Лишь бы могли вы восторжествовать.
2255 Сзывайте ваших рыцарей сюда,
Не исключая тех, кто без гроша,
Пусть даже кони их убоже кляч,
А на доспехах и оружье ржа.
Любому, у кого сеньер — бедняк,
2260 Я все, что нужно, предоставлю сам —
Немало золота и серебра,
Коней испанских, мулов хоть куда.
Из Рима столько я привез добра,
В Испании добычи столько взял,
2265 Что мне богатство некуда девать.
Коль оделю им всех примкнувших к нам,
То и тогда не обеднею я».
Король ответил: «Пусть вам бог воздаст!» —
И вестников с указом сей же час
2270 Послал по весям и по городам.
Неделя третья только началась,
А уж сошлось под королевский стяг
Лихих вассалов тысяч пятьдесят,
В расчет и слуг и рыцарей беря,
2275 И каждому был конь горячий дан,
Чтобы никто в походе не отстал.
Дней их пути нам не пересчитать.
Попритомил их сильно Сен-Бернар.
До Рима шли без отдыха войска,
2280 Но в город им не удалось попасть —
Закрыл ворота перед ними враг.
Разбить велел король Людовик стан,
Разжечь костры и собирать дрова —
Пускай готовят ужин повара.
2285 А граф с собою взял большой отряд,
С ним добывать поехал провиант
И всю окрестность разорил дотла —
Нужна французам сытная еда.
LVII
Гильом окрест с большим отрядом рыщет.
2290 Меж тем созвал Гугон Немецкий свиту,
И так сказал один вельможа римский:
«Мой государь, совета не отриньте.
Пусть тысяча бойцов вооружится,
И вы им сделать вылазку велите,
2295 Покуда разбивает стан противник.
Пойду я с ними, коль необходимо».
«Совет   разумен», — рыцари решили.
Без промедленья каждый снарядился:
В броню облекся, шлем на лоб надвинул,
2300 Меч прицепил, в седло проворно прыгнул,
На шею щит четырехпольный вскинул,
Копье рукою правой крепко стиснул.
На вылазку они пошли, но тихо,
А тут туман, к несчастью, так сгустился,
2305 Что стало ничего вокруг не видно,
И лишь тогда французы спохватились,
Когда к ним в лагерь римляне проникли,
Коней угнали, конюхов убили,
В огонь на кухне вывернули пищу,
2310 Лишив при этом сенешаля жизни.
Людовик пешим наутек пустился.
Бежит он меж шатров, спасенья ищет,
Кричит: «Бертран, Гильом, куда ж вы скрылись?
На помощь, бога ради, мне придите.
2315 Без вас, бароны, нынче я погибну».
Меж тем Гильом окрест с отрядом рыскал.
Внезапно граф Бертран его окликнул:
«Не время ли нам, дядя, возвратиться?
Я шум изрядный в нашем стане слышу.
2320 На выручку своим прийти должны мы».
Граф молвил: «Нет, направимся мы к Риму.
Пусть все подвяжут шлемы перед битвой.
Коль мы занять ворота исхитримся
Да наша рать из стана в поле выйдет,
2325 Потяжелей несчастье Рим постигнет,
Чем в день, когда Гефье сошел в могилу».
Поворотил на Рим отважный рыцарь,
А тут, по счастью, так туман сгустился,
Что римляне не раньше спохватились,
2330 Чем ворвался Гильом в ворота с криком:
«Французы, Монжуа! Смелей рубите!»
Видать бы вам, как закипела сшибка,
Как много было там щитов пробито,
Как много крепких броней расскочилось,
2335 Как друг на друга мертвецы валились!
Рать короля из стана в поле вышла,
Ударила на вылазчиков с тыла.
Потери их уже неисчислимы:
Один убиты, ранены другие,
2340 А третьи в плен к французам угодили.
Пустился наутек их предводитель,
А граф Гильом за ним вдогонку мчится,
Кричит врагу: «Вернись! Коль бой не примешь,
Умрешь, как трус, бесславно и постыдно».
2345 Копье француза в беглеца вонзилось,
И тот коню на шею пал бессильно,
И головы наверняка б лишился,
Когда бы не взмолился еле слышно:
«Барон, коль вы — Гильом, явите милость:
2350 Меня не убивайте — в плен возьмите.
Бочонок денег дам я вам как выкуп».
К противнику подъехал граф поближе,
Его обезоружил торопливо,
К Людовику доставил в лагерь мигом
2355 И к своему отряду возвратился.
Меж тем Гугон Немецкий кликнул свиту
И молвил так: «Словам моим внемлите.
Всех вылазчиков наших изрубили.
Коль не пошлю Людовику я вызов
2360 И сам не выйду с ним на поединок,
Победы нам вовеки не добиться».
LVIII
Гонца Гугон Немецкий призывает.
Тот подъезжает на коне арабском
В плаще, что куньим мехом изукрашен.
2365 Жезл, как копье, вздымает он руками.
Гонца Гугон Немецкий так наставил:
«Не мешкая скачи вон к тем палаткам.
Там станом стал Людовик, отпрыск Карла.
Скажи, чтоб нам он не чинил препятствий,
2370 Не притязал на Рим, наследье наше.
А если мне ответит он отказом,
Пусть спор со мной оружием уладит —
Сам или за себя бойца представив.
Коль потерплю я пораженье в схватке,
2375 Займет он Рим со всем окрестным краем
Как вотчину свою и достоянье;
А коль мечом победу я стяжаю,
Гроша с меня он не получит даже —
Пускай сидит в Париже или Шартре,[323]
2380 А Рим моим наследием признает».
Гонец ответил: «Государь, вы правы».
Ворота распахнулись, он помчался,
Влетел галопом во французский лагерь,
Там спешился у королевской ставки,
2385 Вошел в шатер просторный и богатый,
Где пребывал Людовик, отпрыск Карла.
Гонец ему сказал при всех вассалах:
«Не с миром к вам я прибыл, император.
Вам здравья пожелать — и то нельзя мне.
2390 Меня Гугон Немецкий к вам отправил,
Велел предупредить вас без утайки,
Чтоб больше вы на Рим не притязали.
А если вы ответите отказом,
С Гугоном спор оружием уладьте —
2395 Иль сами, иль взамен бойца представив.
Коль вам противник верх уступит в схватке,
Займите Рим со всем окрестным краем
Как вотчину свою и достоянье;
А коль мечом победу он стяжает,
2400 Гроша с него вы не возьмете даже —
Сидите впредь в Париже или Шартре,
А Рим его наследием признайте».
Король послушал, взор потупил мрачно,
Потом в глаза своим вассалам глянул:
2405 «Бароны, я скажу, а вы внимайте.
Гугон Немецкий вызов мне бросает,
Решить оружьем хочет нашу тяжбу,
А я пока что слаб и юн годами,
Не выстоять мне в схватке столь опасной.
2410 Кто из французов мне заменой станет?»
Послушали бароны,  промолчали.
Король чуть с горя не утратил разум,
В свой горностай уткнулся и заплакал.[324]
Но в лагерь возвратился тут, по счастью,
2415 Гильом Железная Рука с отрядом.
Не сняв доспехов, он в шатер ворвался,
Увидел плачущего государя,
От ярости чуть не утратил разум
И громко закричал при всех вассалах:
2420 «Король мой бедный, будь вам бог оградой!
Кто вас довел до слез? Кто обижает?»
Король в ответ, не мешкая нимало:
«Свидетель бог, признаюсь без утайки.
Гугон Немецкий вызов мне бросает,
2425 Решить оружьем хочет нашу тяжбу.
Французы быть заменой мне боятся,
А я пока что слаб и юн годами,
Не выдержать мне столь опасной схватки».
Воскликнул граф: «Будь вам господь оградой!
2430 За вас, король, сражался я раз двадцать.
Неужто в двадцать первый испугаюсь?
Ну, нет! Сегодня дам я бой изрядный,
А вот французов ваших в грош не ставлю».[325]
Затем Гильом гонца окинул взглядом.
LIХ
2435 «Приятель, — граф Гильом промолвил гордо,—
Скажи тому, кем ты в наш лагерь послан,
Что здесь нашелся рыцарь благородный,
Который рад заменой стать сеньеру.
Заложников прошу я у Гугона,
2440 А он моих получит ровно столько ж.
В их жизни победитель будет волен».
Тут палатин[326] Бертран вскочил проворно;
«Обходитесь вы с нами, дядя, плохо.
Всё только вам — и битвы и походы.
2445 Нам показать себя не удается.
Оставьте же хоть этот бой за мною.
Я вместо вас вступлю в единоборство».
Граф рассердился: «Эти речи вздорны.
Уж коль не в силах драться сам Людовик,
2450 Перчатку, что ему противник бросил,
Никто, опричь меня, поднять не может.
Знай, право послужить сеньеру снова
Всей славы Абилана[327] мне дороже.
Скачи, гонец, и пусть без проволочки
2455 Гугон Немецкий выезжает в поле,
Хоть все равно Гильом его обгонит».
Гонец вскочил в седло, коня пришпорил,
До Рима доскакал без остановки.
Гугон Немецкий встречь ему выходит.
2460 «Что, друг мой, от французов мне привез ты?»
«От вас я правду, видит бог, не скрою.
Нашелся у французов рыцарь добрый,
Который принял вызов ваш охотно.
Заложников он требует — и много,
2465 Но в свой черед и вам представит столько ж.
В судьбе их будет победитель волен.
Звать рыцаря Гильом, как мне сдается.
Был там другой: племянник он Гильому,
А звать его Бертран — уж это точно.
2470 Он вызов ваш принять готов был тоже».
«Друг мой, — гонцу Гугон Немецкий молвил,—
Гильома нынче я в бою прикончу.
Того же и Бертрану ждать недолго.
В сраженье он вовек не вступит больше.
2475 Вели доспех мой лучший приготовить».
Гонец в ответ: «Немедленно исполню».
Гугона облекли оруженосцы
В броню из стали звонкой и надежной,
Которая светлей огня любого,
2480 И подвязали плотно шлем зеленый
С карбункулом блестящим у наносья,
И слева прицепили меч на пояс,
И подвели к крыльцу коня лихого,
Меч запасной к луке привесив сбоку.
2485 В седло Гугон Немецкий прыгнул ловко —
И не подумал в стремя сунуть ногу.
На шею им повешен щит тяжелый,
В руках копье, значок его развернут —
Пять золотых на ткани блещут точек.
2490 Вот выехал он из ворот галопом,
И направленье взял на луг Неронов,
А этот луг и графом облюбован.
Гильом Бертрану и Гелену бросил:
«Я вижу, недруг скачет к месту боя.
2495 Коль задержусь, лжецом меня сочтет он.
Пусть мне доспех мой лучший приготовят».
«Исполним все», — в ответ сказали оба.
За дело принялись оруженосцы,
Пришел и сам Людовик им на помощь.
2500 Вот граф уже в броне и шлеме звонком,
И препоясал бедра Жуайёзом,
Мечом, что Карл ему когда-то отдал.
Тут подвели Гильому Алиона,
И с ловкостью в седло уселся воин.
2505 На шею щит повешен им тяжелый,
В руке копье, значок его развернут —
Пять золотых на ткани блещут точек.
Промчался меж шатрами граф галопом,
Вплоть до холма без передышки несся.
LX
2510 На холм по склону граф Гильом взлетел.
Гугон Немецкий с ним заводит речь:
«Кто ты такой, скажи по правде мне,
И отчего настолько осмелел,
Что надо мною взять мечтаешь верх?»
2515 Ответил граф: «Мне лгать расчета нет:
Что я зовусь Гильом — известно всем.
Граф Эмери Нарбоннский — мой отец.
Признаюсь и в другом: затем я здесь,
Чтоб доказал тебе мой острый меч,
2520 Что Рим есть достоянье и удел
Того, кто в Сен-Дени приял венец,
В чем усомнясь, пал от руки моей
Араб Корсольт на атом же холме,
Хотя бойца сильней не видел свет.
2525 В бою он кончик носа мне отсек».
Гугон бы отдал весь Париж теперь,
Лишь бы убраться подобру отсель,
И с графом он повел такую речь:
«Коль ты — Гильом, прославленный везде,
2530 А Эмери Нарбоннский — твой отец,
Не лучше ли нам будет дружбу свесть
И Римом сообща с тобой владеть?»
«Трус, — молвил граф, — срази тебя творец!
Не проповедь пришел читать я днесь.
2535 Сеньеру я не изменю вовек,
Скорей на части дам себя рассечь».
Едва с ума не свел Гугона гнев.
«Клянусь святым Петром, — он заревел,—
Ты мнишь, что сбить с тебя боюсь я спесь!
2540 Знай, вновь бросаю вызов я тебе».
«А я тебе!» — воскликнул граф в ответ.
На столько, что не долететь стреле,
Разъехались противники затем,
Стальным щитом прикрыли грудь себе —
2545 Не на живот им биться, а на смерть.
Пришпоривают рыцари коней,
Несутся вскачь, копье наперевес,
Удар наносят в щит что силы есть.
Щиты расселись, громко зазвенев,
2550 Но копья не смогли броню задеть —
Сломались древки, как простая жердь,
Обломки всё усеяли окрест.
Единоборцы стали вдвое злей,
Сошлись щитом к щиту, броня к броне,
2555 То метят в грудь, то бьют по голове.
Трещит на каждом от ударов шлем,
Рекою кровь и пот стекают с тел —
Не разберешь, где конь, где человек.
Упали кони — слишком бой свиреп,
2560 А рыцари вскочили поскорей —
Опять на локте щит, клинок в руке.
Да, трудно было б их друзьями счесть!
LXI
С земли вскочил Гильом, лихой воитель,
Воззвал смиренно к богу и пречистой:
2565 «Мария пресвятая, помоги мне:
Впервые нынче из седла я выбит».
Гугон Немецкий графу гордо кинул:
«Гроша, Гильом, не стоишь ты отныне.
За мной все земли и твердыни Рима —
2570 Владеть не будет ваш Людовик ими».
«Трус, — молвил граф, — срази тебя Спаситель!
Тем, кто сюда сбирает пилигримов,
Клянусь тебе, что день еще не минет,
А уж за жизнь твою не поручится
2575 Никто одним безаном[328] в этом мире».
Стальной свой Жуайёз рукой он стиснул,
Проворно отразил им вражий выпад
И угодил Гугону в шлем так сильно,
Что все каменья из него повышиб.
2580 Спас лишь кольчужный капюшон спесивца,
Не то бы тут же он лишился жизни.
Скользнул клинок до пояса и ниже,
Так, что на протяженье локтя с лишним
Отстала плоть и кости обнажились.
2585 «Пустил тебе я кровь! — Гильом воскликнул.—
Как мой булат остер — теперь ты видишь».
В ответ Гугон Немецкий гордо кинул:
«Да поразит тебя, Гильом, всевышний!
Меня лишь поцарапал — не сломил ты,
2590 А мяса у меня и так избыток.
Но тем, кого здесь пилигримы ищут,
Клянусь тебе, что день еще не минет,
Как я за рану заплачу сторицей».
Свой меч стальной Гугон рукою стиснул,
2595 Проворно отразил им вражий выпад
И угодил Гильому в шлем так сильно,
Что все каменья из него повышиб.
Не будь в кольчужном капюшоне рыцарь,
Граф Эмери в тот день лишился б сына.
2600 Но рассудил иначе вседержитель:
Гугону прыть его лишь повредила —
Меч от удара выпал из десницы.
Второй клинок Гугон из ножен вынул.
Увидел это граф, с насмешкой хмыкнул,
2605 Стальной свой Жуайёз рукою стиснул,
Его на шлем врага обрушил с силой,
Но сталь в плечо Гугону угодила,
Грудь рассекла и в сердце углубилась.
Гугон качнулся, граф клинок свой вырвал,
2610 А так как дело было возле Тибра,
Скатился в реку труп и в волнах скрылся —
Его на дно доспехи потащили.
Так никогда он больше и не выплыл.
Граф крикнул: «Монжуа! Сражен противник.
2615 Бог и святой Денис за нас вступились.
Счет с этим за Людовика свели мы».
Вскочил на Алиона победитель.
Взял Клиневана в повод[329] — конь-то дивный —
И без задержки в лагерь возвратился.
2620 Смельчак Бертран навстречу дяде вышел,
К нему Людовик присоединился.
Гелен с Готье немало слез пролили:
За родича им столь же страшно было
Лишь в день, когда Гильом с Корсольтом бился.
2625 «Ах, дядя, неужели впрямь вы живы?»
«Жив, — граф ответил. — Спас меня зиждитель.
Бертран, не стану от тебя таиться:
Вот конь тебе, чтоб не был ты в обиде
На то, что я — не ты с врагом сразился».
2630 Сказал Бертран: «Большое вам спасибо».
Меж тем объяли страх и ужас римлян.
Твердят они: «Мы глупо поступили.
Пал и в куски изрублен наш властитель.
Одно нам остается — покориться.
2635 Пойдем упросим, чтоб нас пощадили».
«Идем скорей», — весь город согласился.
Кресты они выносят золотые,
Молитвенники,  ладонки,  кадила,
И мощи чудотворные, и миро.
2640 Ворота городские растворились,
И в Рим вступил законный повелитель.
LXII
Вот въехал в Рим Гильом, отважный граф,
Во храм повел сеньера сей же час.
Сесть отроку на трон помог смельчак,
2645 Его короной Франции венчал.
Людовику все присягнули там —
И те, кто верность соблюдал всегда,
И те, кто был готов в измену впасть.
LXIII
Вот въехал в Рим Гильом, отважный воин,
2650 Сеньера своего венчал короной,
Империю его привел в покорность
И захотел домой вернуться снова.
Путь оказался долог и нелегок,
Но Франции родной достигло войско.
2655 Направился в Париж король Людовик,
А граф в Монтрей-сюр-Мер[330] неспешно отбыл
В надежде там вкусить желанный отдых —
Ходить гулять да ездить на охоту,
Но насладиться не успел покоем:
2660 Вновь у французов начались раздоры.
Между собой ведут войну бароны,
Жгут города и разоряют села,
Людовика не слушаются вовсе.
Гонец об этом весть привез Гильому,
2665 И тот чуть не сошел с ума от горя.
«Племянник,  слышишь? — он Бертрану молвил. —
Совет разумный дай мне, ради бога.
Боюсь, лишится наш король престола».
Бертран в ответ: «Какая вам забота?
2670 И Францию пошлите, дядя, к черту,
И короля, который глуп настолько,
Что сохранить корону не способен».
Гильом ему: «Нет, то моя забота.
Мне молодость не жаль отдать сеньеру».
2675 Своих вассалов и друзей он поднял,
Встал во главе их, двинулся в дорогу
И рать привел в Париж, богатый город,
Где находился юный венценосец.
Меж тем сильней пошло междоусобье.
2680 Гильом Короткий Нос с прискорбьем понял,
Что с этою страной расстаться должен —
Там у него врагов смертельных много.
В Лан был им увезен державный отрок
И под охрану горожанам отдан,
2685 А граф пошел на недругов походом,
Стал выжигать и грабить их феоды,
Их замки брать и сровнивать с землею,
Во прах сметать их стены и донжоны[331].
Так со смутьянов за год сбил он гонор.
2690 Что в Лан пришли пятнадцать графов гордых
И попросили короля с поклоном
Пожаловать их вновь уделом отчим.
Сестру Гильома взял Людовик в жены,
Им на престоле утвержден был прочно,
2695 Но позабыл его заслуги вскоре.[332]

Нимская телега[333]

Перевод со старофранцузского Ю. Корнеева

I
Честны́е господа, пускай во всем
Вам царь небес удачу ниспошлет!
Послушайте о том, кто до сих пор
Никем из христиан не превзойден.
5 То был маркграф[334] Гильом Короткий Нос.
В Ним на простой телеге въехал он,
Оранжем с бою овладел потом[335],
Там отнял несравненную Гибор
У короля славонского Тибо,
10 Крестил ее, своей женой нарек,
И был под Римом им убит Корсольт.
Так послужил Христу он в мире сем,
Что рай святой отверз ему господь.
Шел месяц май, катился к лету год,
15 Деревья расцвели, стал зелен дол,
Защебетал привольно птичий хор.
Домой с охоты ехал граф Гильом.
В лесу он много времени провел,
Там двух оленей уложил стрелой,
20 На трех испанских мулах туши вез.
Колчан повесил он на левый бок,
Лук заболонный[336] вскинул на плечо.
С ним скачут сорок юных удальцов
Из графских и из княжеских родов.[337]
25 Сан рыцарский им дай не так давно.
Бароны ловчих птиц везут с собой,
Ведут на длинных сворках гончих псов,
В Париж вступают через Малый мост[338].
Отважен граф Гильом, могуч и росл,
30 К себе домой добычу он везет,
Племянника встречает своего
И задает вопрос: «Бертран, отколь?»
«Скажу вам правду, — отвечает тот.—
Я из дворца, где целый день провел
35 И вдоволь понаслушался всего.
Наш император оделял вельмож:
Тем замки дал, тех одарил землей,
Иной и город получил в феод.
Лишь вы да я остались ни при чем.
40 Мне что! В юнцах хожу я до сих пор,
А вы везде прославлены молвой
И столько ратных приняли трудов,
Не спали ночью, голодали днем».
Со смехом молвил граф: «Племянник мой,
45 Зря не гневитесь из-за пустяков,
А возвратитесь поскорей домой
Да снарядитесь тщательно в поход,
Пока я потолкую с королем».
Бертран в ответ: «Покорствую, сеньер».
50 И возвратился поскорей домой.
Отважен граф Гильом, могуч и росл.
Коня сдержал он лишь перед дворцом,
Там под оливой спешился густой,
По лестнице из мрамора идет,
55 Ступает так, что по́ножи долой
Слетают с добрых кордовских сапог.[339]
В смятение и страх поверг он двор.
Король поднялся, указал на трон:
«Гильом, извольте рядом сесть со мной».
60 «Нет, государь, — сказал лихой барон.—
Мне лишь сказать вам надо кое-что».
Король ему в ответ: «Я внять готов».
«Готов иль нет, — вскричал барон лихой,—
А выслушаешь, друг Людовик, всё.
65 Тебе в угоду не был я льстецом,
Наследства не лишал сирот и вдов,
Зато не раз служил тебе мечом,
Верх для тебя взял в битве не одной,
Сразил немало юных храбрецов,
70 И этот грех на мне теперь по гроб:
Кто б ни были они, их создал бог.
С меня он взыщет за своих сынов».
«Сеньер Гильом, — рек доблестный король, —
Прошу вас потерпеть чуть-чуть еще.
75 Весна пройдет, ударит летний зной,
А уж тогда один мой пэр умрет,
И я вам передам удел его,
Равно как и вдову, коль вы не прочь».
С ума Гильома гнев едва не свел.
80 Воскликнул граф: «Клянусь святым крестом,
Не в силах рыцарь ждать столь долгий срок,
Коль он еще не стар, но нищ казной.
Нуждается в еде мой добрый конь,
А я не знаю, где добуду корм.
85 Нет, слишком круты и подъем и склон
Пред тем, кто чьей-то смерти втайне ждет
И на чужое зарится добро».
II
«Нет, — молвил граф, — так долго ждать не в силах
Столь молодой, как я, и бедный рыцарь,[340]
90 Коль он остался все равно что нищим.
Мне скакуна кормить необходимо,
А я не знаю, где зерном разжиться.
Как можно тут, король, не быть в обиде?»
III
«Король Людовик, — гордо бросил граф,—
95 Все пэры подтвердят мои слова.
В тот год, когда покинул я твой край,
Письмом Гефье Сполетский обещал,[341]
Что он полгосударства мне отдаст,
Коль зятем я ему согласен стать.
100 А ведь легко бы, поступи я так,
Мне двинуть и на Францию войска».
Такое тут король сказал со зла,
Чего б Гильому лучше не слыхать,
Но этим лишь усугубил разлад:
105 Пошла у них еще сильнее пря.
IV
«Сеньер Гильом, — сказал король в ответ, —
Никто из государей, в том числе
Король Сполетский, доблестный Гефье,
Не выстоит против моих людей.
110 Не минет год, как будет взят он в плен,
Убит иль изгнан из своих земель».
Воскликнул граф: «Невелика нам честь,
Коль мы должны вымаливать свой хлеб!
Стыд мне и срам, коль я останусь здесь!»
V
115 «Друзья, — промолвил свите граф Гильом, —
Отправьтесь-ка, не мешкая, домой,
Да снарядитесь тщательно в поход,
Да погрузите на коней добро.
Обида мне велит покинуть двор:
120 У короля просил я на прокорм,
И видите вы, как он нам помог».
Сказали все: «Покорствуем, сеньер».
Граф перед троном распрямился в рост,
На лук, который из лесу привез,
125 Рукой оперся с силою такой,
Что с громким треском разлетелся тот.
Куски взвились, попадали дождем,
Чуть королю не угодили в лоб.
Людовику бросает граф упрек —
130 Ведь он так долго был ему слугой:
«Моих заслуг не ценят здесь давно,
Мой ратный труд не ставят ни во что.
Король Людовик, — говорит Гильом,—
Ужели ты забыл жестокий бой,
135 Что я с твоим врагом под Римом вел,
А тем врагом был сам эмир Корсольт,
Силач, с которым совладать не мог
Из христиан и нехристей никто.
Искусно он направил свой клинок
140 В мой шлем, что был отделан хрусталем,
И весь хрусталь повышиб из него.
Прошло через забрало лезвиё,
До переносья нос мне рассекло.
Обрубок к месту я прижал рукой,[342]
145 Повязку долго проносил на нем,
Но шрам остался, — видно, врач был плох.
Так я и стал Гильом Короткий Нос.
Мне стыдно за увечие свое
Пред пэрами и перед королем,
150 Но кто меня уродством попрекнет,
Пусть у того сломается копье,
Щит разлетится, раскуется конь!»
VI[343]
«Король Людовик, — мудро граф прибавил, —
Законный император, отпрыск Карла,
155 Что был всех христианских государей
Славнее, справедливей и отважней,
Забыл ты, как на броде Пьерелатском
Мной Дагобер разгромлен был нещадно
И обязался стать твоим вассалом.
160 Вот он стоит в плаще из горностая,
Солжет он, если возражать мне станет.
За мной заслуга есть и не такая.
Когда отец венчал тебя на царство,
Он снял корону, на алтарь поставил,
165 А ты со страху сник и зашатался.
Увидели французы, сколь ты жалок,
И порешили: быть тебе аббатом
Иль клириком во храме захудалом,
И Эрнеис с родней своею знатной
170 В монастыре Марии из Магдалы[344]
Прибрать к рукам корону попытался,
Но так пришлось мне это не по нраву,
Что с ног я сшиб его одним ударом,
И, бездыханный, рухнул он на мрамор.
175 Его родню повергло это в ярость,
А я прошел по церкви твердым шагом
Перед лицом всех тех, кто там собрался,
Пред папою и сонмом патриархов,[345]
И на тебе корона оказалась.
180 Ты ж обо мне, король, не вспомнил даже,
Своим вельможам земли раздавая».
VII
Смельчак Гильом сказал: «Король Людовик,
Забыл ты, видно, о нормандце гордом,
Что оскорбил тебя при всех баронах,—
185 Мол, Францией владеть тебе негоже.
Не отыскалось при дворе такого,
Кто б наглеца отважился одернуть.
Лишь я решился защитить сеньера,
Всех растолкал, кол заостренный поднял,[346]
190 И мертвым пал предатель вероломный,
За что я натерпелся страху вдосталь,
Когда в Мон-Сен-Мишель на богомолье
С Ришаром Старым[347] встретился нос к носу,
С отцом того, кто пал в бою со мною.
195 С ним было двадцать человек, нас — трое,
Но взялся я за меч, как рыцарь добрый,
И семерых стальным клинком прикончил,
А их сеньера на глазах у прочих
Взял в плен, связал, в Париж увез с собою.
200 Здесь, в главной башне, смерть он принял после.
Но обо мне ты, мой король, не вспомнил,
Давая земли в лен своим вельможам.
Забыл ты, как Гугон Немецкий[348] спорил
С тобой, Людовик, в Риме о короне,
205 Как требовал, чтоб Францию ты отдал,
Бургундию и Лан, богатый город.
Ему я пред лицом баронов многих
Вплоть до значка всадил копье под ребра,
А тело рыбам в воды Тибра бросил.
210 Свели бы за него со мною счеты,
Когда б Гюон, хозяин мой достойный,
Меня на судне не отправил в море.
Король, забыл ты про войну с Отоном.[349]
Французы и бургундцы шли с тобою,
215 Фламандцы, фризы[350], лотарингцы тоже.
На Сен-Бернаре, и под Монбальдоне,
И возле Рима на лугу Нерона
Я водрузил твой стяг победоносный,
Успел тебе набить и дичи вдоволь».
VIII
220 «Когда наелся и напился ты,
Сказал я, что хочу к себе уйти,
И ты мне удалиться разрешил,—
Как видно, думал: пусть часок поспит
В палатке после долгого пути.
225 Я ж двадцать сотен взял людей своих
И рыцарей в засаду посадил
Меж сосен и меж лавров, где в тени
Был королевский твой шатер разбит.
Тут римляне на вылазку пошли.
230 Пятнадцать с лишним тысяч было их.
Копье наперевес, взялись они
Рубить растяжки и шатер валить,
Топтать еду и скатерти твои.
Твой сенешаль к ним в руки угодил,
235 А ты между шатров бежал один
Проворнее, чем гончая бежит,
И в ужасе кричал что было сил:
«Ко мне, Бертран! Гильом, меня спаси!»
Во мне ты состраданье пробудил.
240 Я приказал с врагами в бой вступить,
Семь тысяч римлян наповал сразил,
Тринадцать с лишним сотен с седел сшиб.
Их вождь за глыбу мраморную — прыг,
Но я его узнал среди других —
245 Карбункул он к забралу прикрепил.
Врага ударил я мечом стальным,
И он на шею скакуна поник
И у меня пощады попросил:
«Коль ты — Гильом, оставь меня в живых», —
250 И пленником к тебе доставлен был.
Так сделался твоим феодом Рим,
Ты стал богат, а я, как прежде, нищ,
Хоть у тебя вернее нет слуги.
За службу я гроша не получил,
255 Одет беднее, чем простолюдин».
IX
«Король Людовик, — молвил удалец, —
Я у тебя на службе поседел,
А у меня коню на сено нет.
Одет я всех беднее при дворе.
260 Не знаю я, куда податься мне.
Мой государь, в своем ли ты уме?
Ведь нас с тобой считали за друзей.
Я столько для тебя загнал коней,
Прошел полей и топей пересек.
265 Будь проклят я, коль рыцарь в мире есть,
В чей щит вонзилось больше вражьих стрел,
Чей чаще был копьем пробит доспех!
Я двадцать тысяч турок в ад низверг,
А вот теперь клянусь царем небес,
270 Что больше не хочу служить тебе,
Раз я не из числа твоих друзей».
X
«Зачем, о боже, — граф прибавил хмуро, —
Убил я стольких рыцарей цветущих
И плакать стольких матерей принудил,
275 За что до гроба грех на мне пребудет?
Тебе я был слугой, король Французский,
А ты мне не дал и гроша за службу!»
XI
«Клянусь,   сеньер Гильом, — король   промолвил,—
Апостолом, блюдущим луг Нерона,
280 Есть шесть десятков пэров, ваших ровней,
Которым тоже не дал ничего я».
Гильом ответил: «Государь, вы лжете.
Мне ровни нет среди людей крещеных.
Вы не идете в счет: на вас корона.
285 Себя не ставлю я над венценосцем.
Пусть те, о ком вы речь вели со мною,
Подъедут ко дворцу поодиночке
На скакунах лихих, в доспехах добрых,
И коль их всех я в схватке не прикончу,
290 А заодно и вас, коль вам угодно,
На лен я притязать не стану боле».
Поник король достойный головою,
Потом глаза опять на графа поднял.
XII
«Сеньер Гильом, — воскликнул государь,—
295 Я вижу, зло таите вы на нас!»
«Такой уж я породы, — молвил граф. —
Кто служит людям злым, с тем вечно так:
Чем больше сил на них он тратит зря,
Тем меньше и желает им добра».
ХIII
300 «Сеньер Гильом, — рек доблестный король, —
Я вижу, вы на нас таите зло».
«Да, — молвил граф, — породы я такой.
Где плох сеньер, там и вассал не добр:
Чем больше служит, тем беднее он».
305 Людовик говорит: «Сеньер Гильом,
Вы честно мне служили с давних пор,
Вернее были всех моих вельмож,
И я достойный дар для вас нашел.
Примите лен, где правил граф Фукон,
310 А с леном и три тысячи бойцов».
Гильом в ответ: «Король мой и сеньер,
Покойный граф оставил двух сынов.
Им и владеть отцовскою землей,
А вы найдите мне другой феод».
XIV
315 Сказал Людовик: «Если вам невместно
Лишать его преемников наследства,
Себе, Гильом, возьмите во владенье
У мачехи Обри-бургундца землю,
У Эрменсаны де Тори прелестной,
320 Что краше всех вино вкушавших женщин;
Три тысячи бойцов возьмите с леном».
«Нет, государь, — Гильом ему ответил,—
У графа сын остался малолетний,
Робером нарекли его в крещенье.
325 Не в силах он покуда сам одеться,
Но телом и умом, бог даст, окрепнет
И вступит во владенье отчим леном».
XV
«Сеньер Гильом, — король могучий рек,—
Коль не хотите обижать сирот,
330 Вот вам маркграфа Беранже феод.
Вы вступите в закон с его вдовой,
Получите две тысячи бойцов,
Чьи кони быстры и клинок остер,
Не выложите ни гроша за все».
335 Граф чуть со зла не тронулся умом
И крикнул так, чтоб услыхал весь двор:
«Эй, рыцари, смотрите, как король,
Мой государь природный, чтит того,
Кто честно исполнял пред ним свой долг.
340 Я вам скажу, кто Беранже такой.
В Ривьерском доле свет увидел он,
Убил там графа, выкупа не внес
И в Лан бежал, где пал во прах у ног
Законного владыки своего;
345 А император обласкал его,
Женил пристойно, наделил землей,
Примерного вассала в нем обрел.
Случилось раз, что наш король в поход
На турок, сарацин, славян пошел.
350 Кровавый бой был долог и жесток.
С коня свалили короля копьем,
И больше он бы вновь не сел в седло,
Не будь, на счастье, Беранже при нем.
Увидел тот — в опасности сеньер,
355 Пришпорил скакуна, пустил в галоп,
Из ножен вырвал свой стальной клинок,
Как вепрь собак, пораскидал врагов,
С седла на землю соскочил потом,
Встать государю на ноги помог
360 И своего коня ему подвел.
Король пустился наутек, как пес,
А Беранже врагом был взят в кольцо.
Мы видели, как умирал герой,
Но нам спасти его не удалось.
365 Остался у погибшего сынок,
Что именем отцовским наречен.
Кто детям вред чинит, тот, видит бог,
Или безумец, иль предатель злой.
Сиротский лен король мне отдает,
370 Но до таких даров я не охоч
И вот что говорю вам сверх того:
Клянусь Петром, который Рим блюдет,
Коль сыщется во Франции барон,
Что на феод младенца посягнет,
375 Ему снесу я голову долой».
«Спасибо, граф!» — вскричали во всю мочь
Вассалы Беранже, воспряв душой,
А их не меньше сотни набралось,
И отдали ему земной поклон.
380 «Сеньер Гильом, — Людовик начал вновь,—
Коль лен сиротский вам принять грешно,
Для вас я подыщу надел иной,
Который приумножит вашу мощь.
Я дам вам четверть Франции родной:
385 По одному из каждых четырех
Архиепископств, марок, городов,
 Священников, аббатов, чернецов,
Баронов знатных и простых бойцов;
Слуг-бедняков и богачей-господ;
390 Одну из четырех девиц и жен;
Четвертого коня из табунов
И из своей казны четвертый грош.
Я уступлю с охотою большой
Вам четверть всех подвластных мне краев.
395 Примите же даяние, Гильом».
Но граф ему ответил: «Ни за что!
Какой от всех богатств земных мне прок,
Коль скажет про меня барон любой:
«Хоть с виду этот граф Гильом и горд,
400 Да своему сеньеру сделал зло:
Полгосударства дал ему король,
А от него нет пользы никакой —
Лишь полказны он в свой карман кладет».
XVI
«Гильом, — воскликнул славный император, —
405 Клянусь Петром, Неронов луг хранящим,
Коль я и в этот раз вам не потрафил,
Другой феод найти мне не удастся,
И я не знаю, как поладить с вами».
Гильом ответил: «Спор пустой оставим.
410 Невмоготу мне препираться стало.
Нашли б вы для меня, коль пожелали б,
Довольно замков, городов и марок».
Спиной он повернулся к государю,
Спустился вниз по лестнице с досадой,
415 Пошел домой и повстречал Бертрана.
Тот спрашивает: «Вы откуда, дядя?»
Гильом ему в ответ: «Скажу вам правду.
Я из дворца, где время зря потратил.
С Людовиком мы долго препирались,
420 Но он за службу не дал ни гроша мне».
Бертран воскликнул: «Господи всеправый!
Не след с сеньером, дядя, вам тягаться.
Наш долг святой — служить ему исправно,
Быть для него от всех врагов оградой».
425 Граф рек: «Зачем же так он поступает?
Ему служил я, отдыха не зная,
А он мне не дал и на пропитанье».
XVII
Прибавил граф: «Бертран, племянник мой,
Людовику служил я с давних пор,
430 Его и возвеличил и вознес,
А он мне четверть Франции родной
Дает как бы в насмешку и упрек.
Вот как расчесться мыслит он со мной!
Клянусь святым Петром, что Рим блюдет,
435 Я с короля сорвать венец готов,—
Ведь это мной надет он на него».
Бертран в ответ: «Что вам на ум пришло?
Сеньеру своему грозить грешно.
Наш долг — ему оказывать почет
440 И защищать его от всех врагов».
«Да, ваша правда, — уступил Гильом.—
Лишь тот, кто верен, — истинный барон.
Так заповедал нам всеправый бог».
XVIII
Бертран благоразумный молвил: «Дядя,
445 Вернемтесь вместе во дворец сейчас же
Просить себе надел у государя:
Надумал я, чего нам добиваться».
«Чего ж?» — осведомился граф отважный.
Бертран ему в ответ: «Скажу вам правду.
450 Потребуйте отдать вам край испанский,
А также Тортелозу с Порпайаром,[351]
Ним, город многолюдный и богатый,
И сверх того Оранж, что всюду славен.
Пускай король изъявит лишь согласье,
455 Но лен оружьем нам не добывает,
Ни рыцарей не шлет, ни пешей рати —
Довольно с нас и одного даянья,
Негоже нам быть государю в тягость».
Граф выслушал и громко рассмеялся:
460 «В час добрый родились вы, мой племянник!
Я сам просить о том же собирался,
Но ваше мненье знать хотел заране».
Рука в руке, пошли они обратно,
Остановились только в тронном зале.
465 Увидел их Людовик и поднялся,
И говорит Гильому: «Граф, присядьте!»
Тот молвит: «Нам садиться не пристало.
Мы только потолкуем с вами малость:
Надумал я, какой просить награды».
470 Король в ответ: «Хвала тебе, создатель!
Коль вы хотите, граф, феод, иль марку,
Иль город, или крепость, или замок,
Вам все, что ни потребуете, дастся.
В надел просите хоть полгосударства —
475 Я уступить его почту за радость
Вернейшему из всех своих вассалов.
Кому я троном Франции обязан».
Внял королю Гильом, расхохотался,
Потом поближе подошел и начал:
480 «Нет, нам таких щедрот от вас не надо.
В феод прошу я только край испанский,
А также Тортелозу с Порпайаром,
Ним, город многолюдный и богатый,
И сверх того Оранж, что всюду славен.
485 Нам изъявите лишь свое согласье,
Но лен оружием не добывайте,
Не шлите рыцарей и пешей рати:
Не умалим мы ваше достоянье».
Король послушал и заулыбался.
XIX
490 «Сеньер, — храбрец промолвил королю,—
Отдайте мне испанскую страну,
А я все золото, что там найду,
Вам с тысячею рыцарей пришлю.
XX
Пожалуйте Вальсур[352] мне, государь,
495 И город Ним, что крепок и богат.
Оттуда изгнан будет мной Отран,
Язычник и французов лютый враг,
Что земли отнимал у них не раз.
Коль не оставит бог в беде меня,
500 Я большего не попрошу у вас.
XXI
Пожалуйте мне в лен Вальсор с Вальсуром,
Ним многобашенный и многолюдный,
Оранж, чьи стены неприступно круты,
И область Нима, и весь край тот тучный,
505 Где между пастбищ Рона катит струи».
Людовик изумился: «Иисусе!
Для одного не много ль это будет?»
«Управлюсь, — граф ответил, усмехнувшись, —
С коня не слезу я ни на минуту,
510 Не сброшу ни на миг броню стальную,
Пока не выбью сарацин оттуда».
XXII
«Сеньер Гильом, — повел Людовик речь, —
Клянусь Петром, хранящим Рим от бед,
Тот край — славян и сарацин удел.
515 Там правят Дераме и Мюргале,[353]
Два короля языческих земель,
Кларьон Оранжский с братом Асере,
С Отраном Нимским Голиаф-злодей,
А также Арроган, Миран, Барре,
520 И Кэнзепом, и брат его Гондре.
Король Тибо на трон там должен сесть.
Женат он на эмировой сестре,
На той Орабль, что дев и женщин всех
Меж нехристей и христиан милей.
525 Боюсь я, вам не взять над ними верх
И этою землей не завладеть.
Не лучше ли пустить нам на раздел
Те города, что есть в моей стране?
Вам — Шартр, мне — Орлеан и мой венец,
530 Хотя устать я от него успел».
«Нет, ни за что! — воскликнул граф в ответ.—
Не то бароны скажут обо мне:
«Какой Гильом Короткий Нос наглец!
Король его вознес, другим в пример,
535 Ему полгосударства отдал в лен,
А от него на грош дохода нет —
Он только полказны берет себе».
XXIII
Сказал король: «Гильом, вы — храбрый воин,
Так что ж боитесь мнения дурного?
540 Владеть один я не хочу страною.
Вам — Шартр, мне — Орлеан с моей короной,
Раз у меня не просите вы больше».
«Нет, ни за что! — Гильом воскликнул громко. —
От всех богатств земли мне мало проку,
545 Коль разорю я своего сеньера,
Чье достоянье сам мечом умножил.
Вы — мой король, мне вам вредить негоже.
Был я в Михайлов день на богомолье[354]
В Сен-Жиле у Эгидия святого
550 И там гостил у одного барона.
Употчевал меня хозяин вдоволь,
Коню овса и сена задал вволю,
Потом своих вассалов вывел в поле,
Позвал меня, чтоб с ними я развлекся,
555 Но мой скакун хозяйскою женою
Был схвачен под уздцы и остановлен.
Она мне стремя придержала ловко,
Я спешился и с нею через погреб
Прошел наверх, в чердачную каморку,
560 Где мне хозяйка вдруг упала в ноги.
Вообразил я, что игрой любовной
Потешиться со мной она охоча,
И к ней, когда б в том был уверен точно,
Озолоти меня — не подошел бы.
565 Спросил я: «Госпожа, что вам угодно?»
«Чтоб вы спасли нас, рыцарь благородный,
И стали краю нашему оплотом
Ради того, кто ра́спят на Голгофе».
Тут подвела она меня к окошку,
570 И вижу я окрест неверных толпы.[355]
Жгут города они и колокольни,
Громят монастыри и храмы божьи,
У женщин груди отрезают злобно.
Я так проникся жалостью и скорбью,
575 Что навернулись на глаза мне слезы.
Тогда призвал в свидетели я бога
И клятву дал Эгидию святому,
Что той земле приду на помощь скоро
И приведу с собой побольше войска».
XXIV
580 Смельчак Людовик молвил: «Вижу, граф,
Скорбите вы о тех, кто страждет там,
За этот край болит у вас душа.
Готовьтесь же отправиться туда.
Примите в лен, храбрец, испанский край,
585 И вот в залог моя перчатка вам.
Всего одно условье ставлю я:
Коль на поход достанет сил у вас,
Не требуйте подмоги от меня».
«Я много не прошу, — Гильом сказал,—
590 В семь лет ее мне шлите только раз».
Король ему в ответ: «Да будет так!
Вам все, что ни попросите, я дам».
Воскликнул граф: «Спасибо, государь!»
Племянников глазами отыскал,
595 Двух отпрысков Бернара де Бребан.
Один звался Гелен, другой — Бертран.[356]
Гильом к себе обоих подозвал:
«Приблизьтесь-ка, Гелен! Сюда, Бертран!
Вы мне друзья и ближняя родня.
600 Пред троном встаньте, чтоб от короля
В залог его щедрот перчатку взять.
Мой лен, труды, расходы и блага —
Все будем мы втроем делить всегда».
С улыбкой внял Гелен его словам
605 И еле слышно брату прошептал:
«Сейчас я дядю огорчу весьма».
Бертран ему: «Так поступать нельзя.
Суров и вспыльчив у Гильома нрав».
Юнец Гелен в ответ: «Ну и пускай!
610 Мне только двадцать лет, я слишком слаб
И не созрел для ратного труда».
Расслышал все его отец Бернар,
Едва от гнева не сошел с ума,
Хлестнул с размаху сына по щекам:
615 «Трус! У меня ты честь решил отнять?
Ступай вперед и перед троном встань.
Клянусь Петром, что нас впускает в рай,
Коль ты дерзнешь перчатку не принять,
Тебе я дам мечом такой удар,
620 Что не поставит наилучший врач
До самой смерти на ноги тебя.
Вы с братом лен пойдете добывать,
Как добывал я в юные года.
Клянусь Петром, что нас впускает в рай,
625 Земли вам не оставить ни клочка —
Я сам решу, кому ее отдать».
Шагнул вперед Гелен, за ним Бертран.
На мраморной плите они стоят
И молвят так, чтоб каждый услыхал:
630 «Нас обделил Бернар, родитель наш,
Но за обиду взыщем не с отца,
А с сарацин и персов мы сполна.
Для них година черная пришла —
Их тысячами будут убивать».
XXV
635 Встал граф Гильом на мраморные плиты
И так заговорил, чтоб каждый слышал:
«Бароны милой Франции, внемлите.
Господь мне земли ниспослал большие —
На целых тридцать пэров их хватило б,
640 А ведь и день один еще не минул.
Всех рыцарей, что молоды и нищи,
Чьи кони хромы, чья одежда в дырах,
Кому за службу заплатить забыли
И кто готов идти за мною в битву,
645 Я оделю землей, казной осыплю.
Они получат замки и твердыни,
Коль лен мой мне добыть помогут силой
И веру божью примут под защиту.
Эй, рыцари, что молоды и нищи,
650 Оруженосцы, что пообносились,
За мною на Испанию идите,
Мой лен добыть мне помогите силой,
Возьмите веру божью под защиту,
И я казною каждого осыплю,
655 Дам всем наделы, замки и твердыни,
Коней испанских, резвых и мастистых!»
Послушали его бойцы лихие,
Воскликнули в веселии великом:
«С собой нас всех, сеньер, в поход ведите.
660 Кто без коня, тот и пешо́й сгодится».
Когда б вам этих рыцарей увидеть,
Оруженосцев-бедняков исчислить!
Набрал Гильом, маркграф неустрашимый,
Всего за час их тридцать тысяч с лишним.
665 Чем мог, тем каждый и вооружился.
Все графу поклялись бесстрашно биться,
Иль пусть отрубят руки им секирой.
Возрадовался от души воитель,
С признательностью прочитал молитву,
670 Разумно всем и вся распорядился,
Потом пошел с Людовиком проститься.
Король Гильому отпуск дал учтиво:
«Ступайте, граф, язычников разите,
И да поможет вам господь всевышний
675 Вернуться к нам живым и невредимым».
Ушел Гильом, маркграф неустрашимый,
И рыцари толпой с ним удалились.
Тут в тронный зал старик Эмон явился[357]
Пусть вседержитель в ад его низринет!
680 Приблизился он к трону, молвил тихо:
«Вы, император, промах совершили».
«Сеньер, какой?»— Людовик удивился.
Эмон сказал: «Ответить не премину.
Вы к нехристям с Гильомом отпустили
685 Воителей отважных много тысяч
И цвета вашей Франции лишились.
Где взять нам войско, коль война случится?
К тому ж вернется пенили граф спесивый
И в нищих превратятся остальные».
690 Вспылил Людовик: «Вздор вы говорите.
Гильом к сраженьям сызмалу привычен.
Меж рыцарей никто с ним не сравнится.
Мечом всегда он мне служил отлично.
Даст бог, вернется он как победитель,
695 Испанский край от нехристей очистит».
Был в зале том один достойный рыцарь,
Которого Готье Тулузцем кличут.
Услышал он, как графа очернили,
Стал от досады хмур и гневен ликом,
700 По лестнице спустился торопливо,
Успел наперерез Гильому выйти
И за узду его коня схватился.
«Сеньер, — сказал он, — хоть вы рыцарь истый,
Вас во дворце ни в грош не ставят ныне».
705 «Кто клеплет на меня?» — Гильом воскликнул.
Готье в ответ: «Не стану я таиться.
Старик Эмон вас поносил открыто
Перед законным нашим властелином».
Граф молвил: «Я воздам ему сторицей,
710 И если не погибну на чужбине,
Останется без рук мой очернитель,
Утоплен будет иль в петле повиснет».
Готье сказал: «Вы б лучше там грозились,
Где пребывает подлый ваш завистник.
715 Советую вам со злословом низким
Сегодня ж по заслугам расплатиться.
Еще не вышли в поле вы с дружиной,
А он уже вас опорочить тщится».
Граф рек: «Вы правы, друг, ручаюсь жизнью!»
720 Готье помог ему на землю спрыгнуть,
И в зал они, рука в руке, вступили.
Навстречу графу встал Людовик быстро,
Прижал его к груди что силы было,
Сердечно с ним расцеловался трижды,
725 К нему с учтивой речью обратился:
«Сеньер Гильом, быть может, вы хотите,
Чтоб на дорогу вас казной снабдили?
Я вам ее велю без счета выдать».
Гильом в ответ: «Нет, государь, спасибо.
730 Я всем запасся, что необходимо.
Мне лишь одну, король, явите милость:
В советниках мерзавца не держите».
Гильом окинул взглядом зал обширный,
Эмона увидал посередине,
735 Поносными словами разразился:
«Трус, пусть всевышний в ад тебя низринет!
За что честной вассал тобой унижен,
Хоть никогда тебя он не обидел?
За что во всем вредить ты мне стремишься?
740 Но я тебя, клянусь святым Денисом,
Не отпущу, с тобой не расплатившись».
Тут рукава он засучил повыше,
Врагу рукою левой в кудри впился,
А правой так его по горлу двинул,
745 Что горловая кость переломилась,
И мертвым пал предатель злоречивый.
Тулузец за ноги, а граф под мышки
Схватили труп и за окно пустили.
На яблоню упал он, зацепился
750 И ствол ей обломал до половины.
Вскричали оба: «Вор и проходимец,
Ты больше ложью ни гроша не снищешь!»
«Король, — Гильом добавил горделиво,—
Не доверяйте кознодеям льстивым —
755 Не жаловал вовек их ваш родитель.
А я в испанский край походом двинусь.
Он вашим станет, коль я не погибну».
«Ступайте, граф, язычников разите,
И да поможет вам господь всевышний
760 Вернуться к нам живым и невредимым».
Ушел Гильом, маркграф неустрашимый.
Идет с ним много знати родовитой,
Идут его племянники родные.
Коней под тяжким вьюком с ними триста.
765 Скажу вам, что́ везут передовые:
Распятья, дароносицы и ризы,[358]
Кадила, псалтыри, епитрахили.
Достигнет рать владений сарацинских —
Ей, первым делом, нужно помолиться.
ХХVI
770 Скажу вам, что везут другие кони:
Молитвенники, стихари из шелка,
Кресты и чаши золота литого.
Достигнет рубежей испанских войско —
Восславит сразу милосердье божье.
ХХVII
775 Скажу вам, что везут на остальных:
Таганы, блюда, вертелы, котлы,
Ухваты, поварешки, кочерги.
Прибудет войско в землю сарацин —
Придется после долгого пути
780 Отважного Гильома накормить,
А также всех бойцов, идущих с ним.
XXVIII
Прощается Гильом с родной страною,
За Францию и Ахен бога молит,[359]
Париж и Шартр его вверяет воле,
785 Бургундию, Берри, Овернь[360] проходит.
Вот под вечер он встал на горном склоне,
Разбить шатры приказывает войску.
XXIX
Уже огни разведены везде —
С дороги всем не терпится поесть,
790 А граф Гильом сидит в своем шатре,
Вздыхает и меняется в лице —
Так у него тревожно на душе.
Бертран увидел — дядя не в себе,
И говорит: «В своем ли вы уме?
795 К лицу ль вам сокрушаться, как вдове?»
«На то, племянник, основанья есть.
Боюсь, бароны скажут обо мне:
«Маркграф Гильом на вид удал и смел,
Да в нем почтенья к государю нет:
800 Тот полстраны отдать ему хотел,
А граф «спасибо» не сказал в ответ,
Испанию взял не по праву в лен».
Увижу вместе я двух человек
И думаю: «У них об этом речь».
805 «Свой страх забудьте, дядя: он нелеп,
А участь наша — в божией руке.
Велите лучше протрубить «к воде!» —
Давно уж нам пора за ужин сесть».
Гильом сказал: «Разумен ваш совет»,—
810 Во все рога трубить к воде велел
И приступил с баронами к еде:
Он по дороге настрелять успел
Павлинов, вепрей, журавлей, гусей.
Вот рыцари насытились вполне,
815 Оруженосцы убирают снедь,
И каждый отправляется прилечь.
Всю ночь французы спят, а на заре
Они уже опять сидят в седле,
Кричат Гильому, что удал и смел:
820 «Что вы, сеньер, надумали теперь
И долго ль нам скакать за вами вслед?»
Ответил граф: «Придется потерпеть:
От дома мы еще невдалеке.
В Бриуд[361] мы с вами двинемся отсель.
825 Там принесем дары в монастыре
Пречистой деве и творцу небес —
Да не оставят христиан в беде».
«Покорствуем, сеньер», — сказали все,
Ряды сомкнули, тронули коней,
830 Ущельями уходят за хребет.
XXX
Как приказал Гильом, так рать и едет.
Пересекла она Берри с Овернью,
Клермон и Монферран обходит слева,[362]
Ни в город не вступает, ни в деревню,
835 Чтоб жителям не причинить ущерба.
XXXI
Проспали ночь французы, утром встали,
Свернули вновь походные палатки,
На лошадей навьючили поклажу,
Пробрались через заросли и чащи,
840 Помчались по дороге Ригорданской,
До Ле-Пюи не делали привала.[363]
XXXII
В обитель прибыл помолиться граф,
Три марки серебром привез туда,
Четыре штуки шелка, три ковра.
845 Вовек не возлагался на алтарь
Никем из пэров столь богатый дар.
Вот вышел граф из стен монастыря,
Своих французов стал увещевать:
«Бароны, я предупреждаю вас:
850 Мы входим в край, где нехристи царят.
Куда бы ни направили вы шаг,
Никто в пути не попадется вам
Здесь, кроме сарацин или славян.
Вооружайтесь и в седло опять,
855 Но раньше дайте выпастись коням.
Коль нам всевышний верх поможет взять,
Вся здешняя страна у вас в руках».
«Покорствуем, сеньер», — сказала рать.
Шлем у французов крепок, бронь прочна,
860 Вся в золоте мечей их рукоять.
Сидят они на добрых скакунах.
На шее щит у каждого бойца,
Покрыта чернью сталь его копья.
Выходит войско в путь, за рядом ряд,
865 Вздымает орифламму[364], ратный стяг,
Идет на Ним, что люден и богат.
От блеска шлемов воздух засверкал.
Передовой отряд ведут Бертран,
Гилъмер-шотландец, что умен и храбр,
870 Готье де Терм, Гелен, Бертранов брат.
Взят главный полк Гильомом под начал.
В нем десять тысяч смелых христиан,
И каждый рад урок неверным дать.
Четыре лье[365] они прошли едва,
875 Как на глаза попался им виллан.
В Сен-Жиль он ездил, сбыл там свой товар
И к дому направлялся не спеша
С тремя детьми на четырех волах.
Смекнуть хватило у него ума,
880 Что соль в его краях не дешева.
Он бочку с ней в телеге вез назад,
А бочка та была полным-полна.
Он вдоволь хлеба для детей запас,
И шла у тех на радостях игра:
885 Они гоняли в бочке с солью шар.
Французы похватались за бока,
А граф Бертран виллану молвил так:
«Откуда ты и как попал сюда?»
Ответил тот: «Сеньер, не стану лгать.
890 Лаваль-сюр-Клер[366] — вот родина моя.
В Сен-Жиль я ездил свой товар сбывать
И возвращаюсь убирать хлеба.
Коль не оставит Магомет меня,
Сполна набью я нынче закрома».
895 Воскликнули французы: «Негодяй!
Ты смеешь Магомета богом звать,
Мнишь, что от Магомета все блага,
Зной — летом, а зимою — холода?
В куски изрубим мы тебя, мужлан».
900 «Не надо делать так, — Гильом сказал.—
Я кой о чем спрошу его сейчас».
XXXIII
Виллану молвил граф слова такие:
«Скажи во имя веры, вами чтимой,
Впустили ли тебя в ворота Нима?»
905 «Да, и за это пошлину просили,
Но въезд бесплатный дали мне на рынок
Из жалости к моим детишкам нищим».
«Что за народ там?» — граф осведомился.
Виллан ему: «Богатый, сразу видно.
910 Нам за денье[367] два хлеба уступили,
Хотя цена повсюду вдвое выше.
Как нимцев не хвалить за дешевизну!»
Граф молвил: «Дурень, о другом скажи нам.
Отважен ли Отран, король-язычник?
915 Что у него за рыцари в дружине?»
Виллан в ответ: «Об этом я не слышал,
А к выдумкам с рожденья не привычен».
Был там Гарнье, лихой и знатный рыцарь,
В уловках ратных сведущий воитель,
920 С умом изобретательным и хитрым.
Он взором четырех волов окинул
И рек: «Да просветит нас вседержитель!
На бочку, что в телеге, граф, взгляните.
Когда б мы десять сот таких добыли
925 Да рыцарям велели в них укрыться,
А после незаметно в Ним проникли,
Без боя этот город покорился б».
«Вы правы, — молвил граф, — ручаюсь жизнью!
Так и решим, коль войско согласится».
XXXIV
930 Своим французам граф Гильом велел
Виллана и его детей стеречь
И принести им всяческую снедь —
Вино, и мед, и пряности, и хлеб,—
Все, что угодно будет их душе.
935 Когда же всласть виллан с детьми поел,
Своих баронов граф призвал к себе.
Пришли они немедля на совет,
И стал Гильом держать пред ними речь.[368]
«Бароны, — молвил он, — внемлите мне.
940 Вон, видите, телега с бочкой в ней?
Когда б нам десять сот таких иметь,
Да рыцарям велеть в те бочки сесть,
Да прямо по дороге — не в объезд
Приехать в Ним, прославленный везде,
945 Мы б захватили город без потерь,
В ход не пустили б ни копье, ни меч».
«Сеньер, вы правы, — согласились все.—
А то, что нужно, под рукою есть:
Найдется много в здешней стороне
950 Больших возов, повозок и телег.
Пошлите-ка назад своих людей
По Ригордане, где мы шли в набег —
Пусть всех волов поотберут окрест».
«Совет хорош», — промолвил граф в ответ.
XXXV
955 Послушался Гильом своих вассалов,
Поразослал людей по Ригордане,
Их на пятнадцать лье назад отправил —
Пусть бочки и телеги отбирают.
Волов выводят добрые вилланы,
960 Сбивают бочки и телеги ладят.
А если кто и ропщет, что Бертрану?
Смутьянов ждет короткая расправа —
Их вешают иль ослепляют разом.
XXXVI
Когда б воочью видеть вы могли,
965 Как мужичье хватает топоры,
Старается побольше бочек сбить,
Спешит телеги ладить и возы,
Как в бочках прячут рыцарей лихих, —
Вам этого б доселе не забыть!
970 Дан тяжкий молот каждому из них:
Когда они проникнут в город Ним
И главный рог призывно затрубит,
Без молотов не высадить им днищ.
XXXVII
В другие бочки связки копий прячут
975 С двумя, а не одним значком на каждом,
Чтобы в бою с языческою ратью
Друг друга не задели христиане.
XXXVIII
А в третьих бочках сложены щиты.
По две отметки на любом из них,
980  Чтобы в сраженье с войском сарацин
Французы вред своим не нанесли.
XXXIX
Гильом спешить со сборами велел.
Когда бы вам увидеть, как окрест
Вилланы ладят множество телег,
985 И катят к ним за бочкой бочку вслед,
И в бочках прячут рыцарей на дне,—
Вы не забыли б этого досель!
Но нам пора и о Бертране спеть.
Диковинный наряд смельчак надел:[369]
990 Кафтан из грубой шерсти, в саже весь,
И башмаки, разбитые вконец,—
Из сыромяти бычьей низ и верх.
Сказал Бертран: «О боже, царь небес,
До крови ноги можно в них стереть!»
995 Гильома рассмешила эта речь.
«Племянник, — молвил он, — вздыхать  не след.
Гоните-ка упряжку поживей».
Бертран ответил: «Ваш совет нелеп —
Ведь я с волами дела не имел
1000 И с места их не сдвинуть мне вовек».
Тут снова разобрал Гильома смех,
Его ж племянник помрачнел совсем.
Не искушенный в новом ремесле,
В болоте он с телегою засел —
1005 В грязи она увязла до осей.
Со зла он чуть не тронулся в уме.
Когда б вам видеть, как он в лужу лез,
Как воз приподнял, не жалея плеч,
Вы б этому дивились и теперь!
1010 И лоб и нос он в кровь разбил себе.
Захохотал Гильом еще сильней.
«Племянник, — молвил он, — поверьте мне:
Вам в новом ремесле не преуспеть —
Ему учиться нужно с детских лет».
1015 Едва с ума не свел Бертрана гнев,
А тут еще из бочки, как на грех,
Кричат Гильмер, шотландский удалец,
Жильбер де Фалуаз, Готье де Терм:
«Сеньер, поосторожней будьте впредь.
1020 Коль бочка рухнет наземь — всем нам смерть».
«Доедете», — сказал Бертран в ответ.
Но спеть пора уже нам и о тех,
Кто поведет обоз в чужой земле,
У каждого котомка на спине,
1025 На поясе вместительный кошель;
Под каждым кляча или мул-хромец,
С кем бы они ни встретились теперь,
Их за простолюдинов примут все.
Без этого им тут не уцелеть —
1030 Беда, коль кто-нибудь из здешних мест
Признает в них не просто торгашей!
Обоз Гардон[370] у брода пересек,
Стал станом на лугу невдалеке.
Но спеть и о Гильоме час приспел.
1035 Пора поведать, как он был одет.
XL
Кафтан из грубой шерсти на Гильоме —
Такой, какие в здешнем крае носят.
Штаны надел он цвета голубого,
Заправил в сапоги из бычьей кожи;
1040 Через плечо на перевязи прочной,
Как горожанин, нож повесил в ножнах.
Сидит Гильом на кляче запаленной,
В дрянные стремена просунул ноги;
Не очень новы у него и шпоры —
1045 Лет тридцать им на вид, а то и больше.
Из войлока колпак на нем убогий.
На берегу Гардона, возле брода,
Бойцов оставил двадцать сотен добрых
Гильом, что был Рукой Железной прозван.
1050 Граф всех вилланов отпустил до дому,
Чтоб ни один не выболтал оплошно,
Какой товар везут французы в бочках;
Велел стрекал нарезать двадцать сотен,
Их заострить и в путь сбираться снова.
1055 В Нозьер он прибыл, Лаварди проходит,
А в том селенье есть каменоломни,
Откуда камень нимских башен добыт.[371]
Снует немало нимцев по дороге,
И говорят они между собою:
1060 «Валом валят сегодня к нам торговцы».
«Да, отродясь я их не видел столько».
Вот у того, кто впереди обоза,
Они спросили: «Что с собой везете?»
«Везем парчу, и бархат всевозможный,
1065 И всякий шелк — зеленый, алый, желтый,
Мечи стальные, и щиты, и брони,
И шлемы золоченые, и копья».
Язычники в ответ: «Товар отборный!
На главный рынок поезжайте тотчас».
XLI
1070 Оставили французы позади
Немало гор, пригорков и долин
И наконец до Нима добрались.
Прошли через ворота их возы
Один вослед другому, как в пути.
1075 Мгновенно загудел весь людный Ним:
«Явились из-за рубежа купцы,
С собой товар отборный привезли,
Да только в бочках спрятан он у них».
Король Отран услышал шум и крик,
1080 По лестнице сошел с Арпеном вниз:
Арпен Отрану братом был родным,
Отран с ним и престол и власть делил.
На рынок оба нехристя пошли,
За ними свита — двести сарацин.
XLII
1085 Пусть царь небес, сын пресвятой Марии,
Благословит вас, господа честны́е!
Внемлите песне, что сложил я ныне
Во славу не безумцев горделивых,
Не выдумщиков хитрых и речистых,
1090 Но тех, что край испанский покорили
И веру божью взяли под защиту.
Теперь владеют христиане Нимом.
Его патроном стал святой Эгидий,
Всей области и города хранитель.
1095 А в те поры совсем иначе было:
Языческий закон в том крае чтили.
Там Магомету лживому молились,
У Тервагана помощи просили[372]
И в капища для службы нечестивой
1100 Со всей округи нехристи сходились.
XLIII
Направил лошадь прямиком на площадь
И слез у глыбы мрамора зеленой
Гильом, что был Рукой Железной прозван.
Граф развязал кошель, деньгами полный,
1105 И уплатил за право на торговлю,
И тех спросил, кто собирает подать,
Не причинят ли здесь ему урона.
Язычники ответили: «Не бойтесь.
Здесь даже человек высокородный,
1110 Коль он купцу ущерб иль вред наносит,
На дереве повешен будет тотчас».
XLIV
Пока стоял со сборщиками граф
И о делах торговых толковал,
Отран с Арпеном прибыли туда,
1115 Спросили, где торговца разыскать.
Язычники вокруг им говорят:
«Вон видите того бородача,
На ком колпак и шерстяной кафтан
И чьих приказов слушается всяк».
1120 Король велел позвать к нему купца.
«Откуда вы пожаловали к нам?»
«Из Англии обширной, государь.
На свет родился в Кентербери я».
«Купец, есть у тебя супруга?» — «Да,
1125 И восемнадцать сыновей у нас,
Но двое лишь вошли уже в года.
Один зовется Бэг, другой — Соран.
На них взгляните — вот они стоят».
И граф Гильом Отрану указал
1130 На отпрысков Бернара де Бребан.
Язычники друг другу говорят:
«Красивы у торговца сыновья.
Их приодеть — и будут хоть куда».
Отран спросил: «Тебя, купец, как звать?»
1135 «Тиакром, государь, зовут меня».
Король сказал: «Не слышал никогда,
Чтоб человек достойный звался так.
Что ж вы с собой везете, друг Тиакр?»
«Парчу, тафту, и бархат, и шелка:
1140 Зеленый, синий, алый — все цвета.
И копья и доспехи есть у нас,
Щиты и шлемы, что слепят глаза,
Мечи — их золочена рукоять».
Король Отран воскликнул: «Благо вам!»
1145 Гильом ответил: «Это только часть.
Получше сзади мы везем товар».
«Какой?» — «Сейчас доставят на возах
Чернила, серу, ладан, фимиам,
Квасцы, червец, ртуть, перец и шафран,
1150 Юфть, ко́рдовскую кожу, и сафьян,
И столь порой вам нужный горностай».
Довольно улыбается Отран,
И каждый сарацин всем сердцем рад.
ХLV
Король Отран опять заговорил:
1155 «Во имя бога, что тобою чтим,
Мне, друг Тиакр, всю правду расскажи,
Я знаю, сколь товары хороши,
Что на возах тобой привезены.
Позволь их у тебя приобрести
1160 И мне, и прочим нимцам молодым,
И ты на этом не продешевишь».
Гильом в ответ: «Извольте погодить.
Отсель мы не торопимся уйти.
Ваш Ним хорош, не прочь я в нем пожить.
1165 Сегодня отдых нам необходим,
А завтра от зари и до зари
Успеет каждый столько накупить,
Что силачу — и то не унести».
Язычники сказали: «Поглядим.
1170 Пока лишь на посулы щедры вы,
А их ведь делом нужно подкрепить».
«И подкреплю, — Гильом ответил им.—
Скупиться и ловчить я не привык,
Всегда всем достоянием своим
1175 Друзьям готов и рад я услужить».
Граф одного из спутников спросил:
«Успели ль все телеги въехать в Ним?»
«Да, слава богу, здесь, сеньер, они».
Ведут бойцы по улицам возы
1180 И груз на площадях снимают с них,
Чтобы себя не связывать в тот миг,
Когда придется взяться за мечи.
Вход во дворец так бочками забит,
Что сарацинам нет туда пути.
XLVI
1185 Отран промолвил: «Друг Тиакр, признайся
Во имя бога, к коему взываешь,
Где взял ты столь отменные товары,
В какой стране с родней обосновался».
Гильом ему в ответ: «Скрывать не стану:
1190 Добром я в милой Франции запасся,
С ним еду к калабрийцам и ломбардцам,
В Апулию и к сицилийцам также.
Германией пройду я до Романьи,
В Тоскане и у венгров побываю,
1195 А вслед за тем в Галисию направлюсь,
Проследую по городам испанским,
Чрез Пуату прибуду в край нормандский.
Живу же я с роднёю в землях разных —
Английских, и валлийских, и шотландских.
1200 Намерен я добраться и до Крака,[373]
Который древней ярмаркою славен,
А также заглянуть к венецианцам».
«Виллан, — с почтеньем нехристи сказали,—
Поездив столько, как не стать богатым!»
XLVII
1205 Честны́е господа, храни вас бог!
Послушайте, как узнан был Гильом.
Когда такие речи граф повел,
Шрам на его носу узрел король,
И вспомнил сей же час Отран о том,
1210 Кого зовут Гильом Короткий Нос,
Сын Эмери[374], чья вотчина — Нарбони.
Едва с ума язычник не сошел,
Застыла в жилах у него вся кровь,
Беспамятство с трудом он превозмог,
1215 Но все-таки учтиво начал вновь,
И речь его я повторю точь-в-точь:
«Во имя бога, чтимого тобой,
Скажи, кто нос тебе рассек мечом.
Припомнил я, с кем, друг Тиакр, ты схож.
1220 Тот человек — Гильом Короткий Нос,
Сын Эмери, грознейший из бойцов,
Что обезлюдил мой державный род.
Дай бог, чей я блюду святой закон,
И Терваган, податель всех щедрот,
1225 Чтоб очутился в Ниме недруг мой
Со мной, как ты, купец, к лицу лицом.
Клянуся Магометом, я его б
Повесил, изрубил в куски, иль сжег,
Иль выставил пред всеми на позор!»
1230 Гильом расхохотался во всю мочь:
«Послушайте, что я скажу, король.
На ваш вопрос ответить я не прочь —
Мне лицемерить с вами не расчет.
Я с малолетства был изрядный вор,
1235 А вырос — стал ходить и на грабеж.
Не знал я равных в ремесле своем,
Без промаха срезал кошель любой,
Но в руки мной обкраденных купцов
В один прекрасный день попался все ж.
1240 Они мне обкорнали нос ножом,
Однако был я ими пощажен
И нынешним занялся ремеслом.
Оно — хвала творцу! — мне принесло
Все то, что я сегодня к вам привез».
1245 «Ты — честный человек, — язычник рек.—
Напрасно я грозил тебе петлей».
Меж тем один из сарацин ушел.
Барре — вот имя нехристя того.
Был у Отрана сенешалем он,
1250 И знал, что час трапезы недалек,
И в кухне развести спешил огонь.
Увидел он: забит дворцовый вход
Так плотно, что ни выйдешь, ни войдешь;
От гнева чуть не тронулся умом.
1255 Поклялся Магометом суеслов
Виновному за все воздать с лихвой,
К Арпену побежал не чуя ног,
А тот Арпен делил с Отраном трон,
И так Барре повел с ним разговор:
1260 «Поклясться Магометом я готов,
Что нам беду большую принесет
Виллан, пригнавший нынче в Ним обоз.
Вход во дворец им так загроможден,
Что ни войдешь, ни выйдешь ни за что.
1265 Послушайте совета моего:
Виллану мы должны воздать за зло.
Привез немало он добра с собой,
А с нами торговать им не охоч.
Велите перебить волов его —
1270 Пускай идет их мясо в наш котел».
Арпен ответил: «Молот мне спроворь».
Барре в ответ: «Покорствую, сеньер».
Расстался нечестивец с королем,
Железный молот вскорости нашел,
1275 Его к Арпену тотчас же отнес,
А этот душегуб ударом в лоб
Убил Байе с Лонелем, двух волов,[375]
Что первыми влекли передний воз.
Освежевать велел он их потом,
1280 А обе туши в кухню уволочь —
Пускай идут неверным на прокорм.
Но мяса им отведать не пришлось,
И дорого с них взяли за него.
Один француз, стоявший у возов,
1285 Увидел, что творит язычник злой,
Пошел к Гильому, рассказал про все
От сарацин и от славян тайком,
Так, чтобы только граф расслышать мог:
«У нас, сеньер, несчастие стряслось:
1290 Убили двух передовых волов,
Что шли в упряжке вашей под ярмом
И отданы вам были под присмотр
Вилланом честным, везшим в бочке соль,
Теперь Гильмер, шотландец удалой,
1295 Жильбер де Фалуаз, лихой барон,
Сидят с Готье де Термом в бочке той,
А воз Бертран, племянник ваш, ведет,
Но им, увы, защитник вы плохой».
Едва с ума Гильома гнев не свел,
1300 Но граф лишь задал шепотом вопрос:
«Кто это сделал? Да не лги — умрешь!»
«Я и не лгу: какой от лжи мне прок?
Арпен-злодей — вот кто всему виной».
«Какой его толкнул на это черт?»
1305 «Не знаю, разрази меня господь!»
Граф выслушал и в гнев пришел большой,
Но молвил так, чтоб не слыхал никто:
«Свидетель наш патрон, Денис святой,
Что разочтусь я нынче же с врагом».
1310 Вокруг стеснились нехристи толпой,
Смеются и глумятся над купцом,
А тут и сам Отран вступает в спор.
С ним Аграпар Славонский заодно,
Отрана и Арпена брат родной.
XLVIII
1315 Прошу послушать, господа честны́е,
Как графа в спор втянули сарацины.
Отран ему слова такие кинул:
«Виллан, да разразит тебя всевышний!
Зачем одел ты спутников, как нищих,
1320 Хоть все вы горностай носить могли бы,
Что было б и пристойней и красивей?»
Гильом в ответ: «Считаю это лишним.
Сперва я возвращусь в края родные
К жене, меня мечтающей увидеть,
1325 Ее одеждой пышной осчастливлю,
А уж потом о спутниках помыслю».
XLIX
Король Арпен ему враждебно бросил:
«Виллан, будь вечно Магометом проклят!
Зачем ты в сапогах из бычьей кожи,
1330 А твой кафтан так груб и так изодран,
Что видом схож ты вправду с нищебродом?»
Впился он графу в бороду рукою[376]
И выдрал волосков едва ль не сотню.
Гильом чуть не сошел с ума от злости
1335 И так, чтобы никто не слышал, молвил:
«Затем я в сапогах из бычьей кожи
И мой кафтан так груб и так изодран,
Что я, Гильом, Рукой Железной прозван,
А мой отец, граф Эмери Нарбоннский,
1340 Отвагой и умом всех превосходит.
За бороду меня язычник дернул,
Но рассчитаться с ним даю я слово
Иакову, апостолу святому».
L
Сказал Гильом так, чтоб не услыхали:
1345 «Да, у меня штаны покрыты грязью,
И слишком мне велик кафтан дырявый,
И борода моя Арпеном драна,
Но я — Гильом, а мой отец отважный —
Граф Эмери, Нарбонна обладатель,
1350 И я Петром-апостолом ручаюсь,
Что разочтусь до вечера с врагами».
LI
Честны́е господа, храни вас бог!
Послушайте, как поступил Гильом.
Когда был схвачен за бороду он
1355 И у него убили двух волов,
Почуял граф, что слишком гневом полн
И коль не отомстит — с ума сойдет.
Вскочил на глыбу мрамора барон
И голосом громовым произнес:
1360 «Да разразит вас, нехристи, господь!
Вы долго потешались надо мной,
Меня вилланом звали и купцом,
Но время правду вам открыть пришло:
Я — не Рауль де Макр, купец простой.
1365 Пора уже, клянусь святым Петром,
Вам показать товар, что я привез.
А ты, Арпен, проклятый враг Христов,
Вцепившийся мне в бороду рукой,
Узнай, что гневом я воспламенен
1370 И что не подкреплю себя едой,
Пока ты бездыханным не падешь».
Граф недруга настиг одним прыжком,
Рукою левой за волосы сгреб,
Назад Арпену голову отвел,
1375 Занес над ним кулак могучий свой
И так огрел по кадыку его,
Что преломилась горловая кость,[377]
И мертвым пал языческий король.
Чуть нехристи не тронулись умом
1380 И графу закричали во всю мочь:
«Предатель, тать, от нас ты не уйдешь!
Клянемся Магометом, что не лжем:
Ждет кол тебя, петля или костер,
А прах твой будет ветром разнесен.
1385 Заплатишь за Арпена ты с лихвой».
Язычниками взят Гильом в кольцо.
LII
«Ты — лиходей, купец! — вопят они.—
За что тобой король Арпен убит?
Знай, что возмездья ты не избежишь —
1390 Тебе отсюда не уйти живым».
Занесены над графом кулаки.
Мнят сарацины, что Гильом — один,
Но рог он поднял, трижды протрубил,
И этот зов услышали бойцы,
1395 Которых граф по бочкам рассадил.
За молоты воители взялись,
Ударили по днищам что есть сил
И — наголо мечи — из бочек прыг!
Клич «Монжуа!» со всех сторон звучит.
1400 Погибнет нынче много сарацин.
С телег вассалы соскочили вниз,
По улицам потоком разлились.
LIII
Упорна схватка, долог бранный спор.
Жестокая резня идет кругом.
1405 Сообразил языческий народ,
Сколь дух французов смел, а гнев силен,
И стал немедля снаряжаться в бой.
Неверные в числе весьма большом
Мечи хватают, надевают бронь,
1410 Готовятся пришельцам дать отпор,
Выходят со щитами из домов,
Трубят в трубу, равняют ратный строй.
Меж тем успел один вассал лихой,
Который при Гелене службу нес,
1415 Баронам подогнать их скакунов,
И мигом сели рыцари в седло.
У каждого на шее щит стальной,
В руке могучей острое копье.
Врубаются они в ряды врагов,
1420 Клич «Монжуа!» звучит со всех сторон,
Но одолеть неверных нелегко:
Их много — город густо населен.
Когда бы вам увидеть довелось,
Как отлетают копья от щитов,
1425 Как пробивают панцири насквозь,
Как валятся враги Христовы с ног!..
Спасенья в бегстве не находит тот,
Кто сразу же, на месте, не сражен.
Вокруг всю землю обагрила кровь.
1430 Король Отран пустился наутек.
LIV
Упорна сеча, жестока резня.
Ударам смертоносным нет числа.
Отрана подгоняет смертный страх.
Бежит Гильом за нимцем по пятам,
1435 За воротник хватает короля,
Ему бросает гневные слова:
«Известно ли тебе, кто ты, Отран?
Ты из людей, что господа не чтят,
А честь таким одна — позор и казнь.
1440 Поэтому готовься смерть принять».
LV
Возвысил голос граф и крикнул зычно:
«Отран, да разразит тебя всевышний!
Уверуй в сына пресвятой Марии,
И я клянусь: ты избежишь кончины;
1445 А нет, так с головою распростишься,
И Магомет тебе не даст защиты —
Гроша не стоит он, обманщик лживый!»
«Не знаю, что сказать, — Отран воскликнул. —
Но, Магомет свидетель, я не в силах
1450 Признать, что бог ваш властвует над миром,
И верою своею поступиться».
От гнева граф ума чуть не лишился,
Повлек вниз по ступеням нечестивца.
Крик подняли французы, это видя.
LVI
1455 Кричат французы: «Попроси, Отран,
Тебе неделю на раздумье дать».
Гильом в ответ: «Будь проклят я стократ,
Коль стану уговаривать врага!»
Он выбросил Отрана из окна,
1460 И нехристь умер, не успев упасть.
Сто сарацин убил вот так же граф —
Швырнет их вниз, и кости пополам.
LVII
Французы взяли многолюдный город,
В нем заняли все башни и чертоги,
1465 Вина и хлеба захватили вдоволь.
Держаться мог бы Ним семь лет и дольше —
Отнюдь не страшен нехристям был голод.
Но спохватился тут Гильом и вспомнил
О тех вассалах, что остались в поле,
1470 И в рог велел трубить с дворцовой кровли,
Едва донесся этот зов до войска,
В седло вскочили тотчас же бароны,
И поскакали в Ним без остановки,
И въехали в него с большим восторгом.
1475 Остались и вилланы всем довольны:
Тем, кто ссудил волов, возы и бочки,
Французы уплатили долг охотно,
Их не ввели в убыток и расходы.
Свое вилланы взяли — и с лихвою:
1480 Деньгами наградили их без счета
И восвояси отпустили после.
По всей земле французской слух разнесся,
Что город Ним освобожден Гильомом.
Узнал об этом и король Людовик.
1485 Ликует он и сердцем и душою,
Благодарит творца и матерь божью.

Песнь о Сиде[378]

Перевод со староиспанского Ю. Корнеева

Часть первая Изгнание Сида

1
Созвал он родню и вассалов и объявил, что король повелел ему покинуть Кастилию, что на это дано всего девять дней и он хочет знать, кто пойдет с ним, а кто нет.

«Да воздаст господь идущим со мною,
А на тех, кто останется, я не злоблюсь».
Тут родич его Альвар Фаньес[379] молвил:
«За вами пойдем мы куда угодно,
Покуда живы, в беде вас не бросим,
Для вас коней до смерти загоним,
Последним поделимся с вами охотно,
Не изменим вовек своему сеньору».
Дона Альвара все одобрили хором,
Всем отвечает мой Сид поклоном.
Держит на Бургос он путь-дорогу.
Бивар, его замок, пуст остается.
Заплакал мой Сид[380] и громко и горько,
Назад обернулся, на замок смотрит:
Распахнуты двери, настежь ворота;
На нашестах[381] ни шуб[382], ни одежды добротной,
5 Ни линялых со́колов[383] нету больше.
Тяжко мой Сид вздыхает от скорби,
Молвит мой Сид разумное слово:
«Царь наш небесный с ангельским сонмом,
Вот что терпеть от врагов я должен!»
2
10 Всадники шпорят, поводья ослабив.
Ворона в Биваре взлетела справа,
А прибыли в Бургос — слева взлетает.[384]
Мой Сид распрямился, повел плечами:
«Вот, Альвар Фаньес, мы и в изгнанье,
Но с честью в Кастилью вернемся обратно».[385]
3
15 Вступает в Бургос мой Сид Руй Диас,
С ним шестьдесят человек дружины.
16-а Встречать и мужчины и женщины вышли.
Весь людный город у окон теснится.
Бургосцы плачут в большом унынье.
Каждый твердит, взирая на Сида:
20 «Честно́й он вассал, да сеньором обижен».
4
Дать ему кров им в охоту, но страшно:
Король дон Альфонс[386] на него серчает.
В Бургос указ накануне прислал он,
Строгий-престрогий, за крепкой печатью.
25 Сиду он кров давать запрещает,
А буде кто даст, пусть знает заране —
Утратит именье и оба глаза,[387]
Лишится души и жизни на плахе.
В большой печали все христиане,
30 От Сида прячутся — что ему скажешь?
Выбрал мой Сид пристанище на ночь,
Поравнялся с домом, а вход-то заперт.
Решили соседи, боясь государя:
Не впустят Сида — пусть двери ломает.
35 На улице подняли шум биварцы,
А в доме тихо — молчит хозяин.
Лошадь мой Сид к воротам направил,
Выпростал ногу, в створку ударил,
Но та устояла — засов не поддался.
40 Вышла тут девочка, год ей десятый.
«О Сид, в час добрый надевший шпагу!
Король запретил нам своим указом,
Строгим-престрогим, за крепкой печатью,
Давать вам приют под кровлею нашей,
45 Не то мы дома́ и добро утратим,
А к ним в придачу и оба глаза.
От нашей беды вам легче не станет.
Да будут вам бог и святые охраной!»
Так девочка молвит и прочь убегает.
50 Видит мой Сид: король беспощаден.
Поехал он через Бургос обратно,
До церкви святой Марии добрался,
Колени склонил, помолился жарко,
Кончил молитву и снова на конь.
55 За Арлансоном, город оставив,
У самых ворот стал станом на камнях,
Шатер раскинул и спрыгнул наземь.
Мой Сид — в час добрый надел он шпагу! —
Стал станом на камнях, раз крова лишают.
60 Вокруг он видит верных вассалов,
Но словно в горах разбит его лагерь:
Путь ему в Бургос на рынок заказан,
Не купит он там ни на грош припасов —
Не смеют с ним торговать горожане.
5
65 Мартин Антолинес[388], бургосец смелый,
Прислал тут биварцам вина и хлеба.
Не покупною — своею снедью
Он с преизбытком всех обеспечил.
Рад Кампеадор такому известью,
69-а И все его люди рады душевно.
70 Мартин Антолинес им так ответил:
«Мой Сид, в час добрый вы шпагу надели!
Проспим здесь ночь и уйдем на рассвете.
За службу вам поплачусь я, конечно, —
Пойду в опалу, под гнев королевский.
75 Но если мы будем живы и целы,
В свой час дон Альфонс гнев на милость сменит,
А нет — так к чему мне мое именье?»
6
Рек Сид, рожденный на свет в час добрый:
«Мартин Антолинес, копейщик ловкий,
80 Коль не погибну, вам плату удвою.
Но я серебро и золото роздал.
Видите: мы без поклажи уходим.
А я кормить дружинников должен.
Ловчить не хотел бы, да, видно, придется.
85 Коль вы согласны, лари мы сколотим,
Для весу песком их оба наполним,
Обтянем кожей, запрем надежно.
7
Запоры злачены, кожа с тисненьем.
К Рахилю с Иудой скачите скорее:
90 Я, мол, в опале, нет в Бургос мне въезда,
А лари не свезти — тяжелы непомерно.
Пусть ночью в залог их возьмут евреи,
Чтоб не могли христиане проведать.
Видят творец и сонмы блаженных:
95 Лишь по нужде к обману прибег я».
8
Мартин Антолинес не мешкал нимало,
Помчался в Бургос, приехал в замок,
К Рахилю с Иудой[389] в дверь постучался.
9
100 Сидели в лавке Иуда с Рахилем,
Считали вдвоем барыши да прибыль.
Мартин Антолинес молвит им тихо:
«Рахиль с Иудой, друзья дорогие,
По тайному делу сюда я прибыл».
105 В лавке все трое тотчас закрылись.
«Рахиль с Иудой, клянитесь десницей,
Нас ни христианам, ни маврам не выдать,
И станете вы богаты отныне.
Поехал за данью мой Сид Руй Диас,
110 Взял много добра, богатства большие,
Ни с кем не стал добычей делиться.[390]
За это враги его очернили.
Набил два ларя он золотом чистым,
Но у дона Альфонса попал в немилость.
115 Вотчину, замок, дома́ он покинул,
Лари ж не берет — огласки боится,
Их на сохран отдать вам решился
В залог под ссуду с лихвой обычной.
Примите лари, у себя храните,
120 Но верой и правдой оба клянитесь,
Что год не заглянете в них под крышку».
Сказали торговцы, умом раскинув:
«Искать барыша все равно должны мы,
А нам известно, как Сид разжился:
125 Взял он у мавров немало добычи.
В пути при деньгах спокойно не спится.
Два эти ларя на сохран мы примем,
Припрячем их так, чтоб огласки не вышло.
Но сколько Сид призанять замыслил,
130 Какой мы за год получим прибыток?»
Разумно ответил Мартин Антолинес:
«Мой Сид у вас не запросит лишку,
Только б залог надежно хранился.
Люд неимущий валит к нам в дружину.
135 Шесть сотен марок нам необходимы».
Рахиль с Иудой сказали: «Дадим их».
«Но Сиду некогда — вечер близко.
Марки сейчас отсчитать потрудитесь».
Торговцы молвили: «Так не годится.
140 Нет ссуды, покамест залог не принят».
Сказал дон Мартин: «Ну, вот и отлично.
Со мною к Сиду поедем быстро.
Мы вам, как пристало, поможем посильно
Лари к себе увезти в жилище
145 От христиан и от мавров скрытно».
Торговцы в ответ: «Тогда сговорились.
Отдайте лари и деньги берите».
Мартин Антолинес в дорогу пустился.
Рахиль с Иудой вслед поспешили.
150 Не по мосту — вброд они едут рысью,
Чтоб в Бургосе их никто не увидел.
Сидит в шатре мой Сид досточтимый.
Входят торговцы, к руке склонились.
Кампеадор[391] им молвит с улыбкой:
155 «Рахиль с Иудой, меня вы забыли!
Хоть я королем на чужбину изгнан,
А все же вам дам на себе нажиться.
Не будете знать нужды до кончины».
Торговцы руки целуют Сиду.
160 Мартин Антолинес договор пишет:
Лари, что они в залог получили,
Год сохранять им в запертом виде,
В чем верой и правдой они поклялися;
А вскроют — ославит их Сид за лживость,
165 Полушки — и той в кошель им не кинет.
«Грузите заклад, — дон Мартин воскликнул. —
Рахиль с Иудой, клятву блюдите.
Я с вами еду: мне марки отсыпьте,
Чтоб до петухов мог Сид удалиться».
170 Грузят торговцы лари с благостыней,
Хотя поднимают их через силу.
Думают оба в веселье великом:
«Богаты мы до скончанья жизни».
10
Сиду к руке Рахиль припадает.
175 «Мой Сид, в час добрый надели вы шпагу!
Уходите вы из Кастильи в изгнанье.
Большой вам добычи, большой удачи!
Кафтан привезти сарацинский, алый, —
Целую вам руки! — прошу мне в подарок».
180 Рек Кампеадор: «Привезти обещаю,
Иль цену его я к долгу прибавлю».
Держат торговцы путь восвояси.[392]
Мартин Антолинес за ними скачет
Прямо к их дому в бургосском замке.
Кладут они одеяло на пол,
Белую простынь поверх бросают.
Отсыпали триста серебряных марок.
185 Дон Мартин не вешает — только считает.
Другие триста золотом взял он,
Пять нагрузил щитоносцев деньгами;
Сделав все это, сказал на прощанье:
«Рахиль с Иудой, лари вы забрали,
190 Так хоть на чулки посреднику дайте».[393]
11
Рахиль с Иудой друг другу шепчут:
«Он нам помог, наградим его щедро. —
Мартин Антолинес, бургосец смелый,
Вот вам в подарок за ваше усердье
195 На чулки, и шубу, и плащ отменный
Три десятка марок полного веса.
Не в долг их даем — заслужил посредник.
Лишь будьте порукой в прочности сделки».
Взял дон Мартин с благодарностью деньги,
200 Простился с купцами, отбыл немедля,
Вброд Арлансон пересек и едет
К тому, кем шпага в час добрый надета.
Объятья раскрыв, мой Сид его встретил:
«Вы здесь, дон Мартин, вассал мой примерный?
205 Бог да поможет мне с вами расчесться».
«Я, Кампеадор, все, что нужно, сделал.
Вам дали шестьсот, мне — тридцать евреи.
Снимайте шатер, и в путь без задержки,
Чтоб быть с петухами в Сан-Педро в Карденье.
210 Вы свидитесь там с супругой своею,
Побудете с ней, и уйдем за рубеж мы».
12
Свернули шатер, чуть он речь закончил.
Пустился мой Сид с дружиной в дорогу.
215 На церковь святой Марии он смотрит,
Лоб себе крестит правой рукою.
«Славься здесь, на земле, и на небе, боже!
Приснодева Мария, будь мне опорой!
Из Кастильи изгнан я доном Альфонсом.
220 Не знаю, вернусь ли живым и здоровым.
Преславная, будь мне в изгнанье оплотом,
Спасеньем в несчастьях и днем и ночью!
Коль ты мне даруешь удачу в походе,
Пожертвую я на алтарь твой премного,
225 Велю отслужить тебе месс десять сотен».
13
Скачет воитель, душой он тверд.
Отпустил узду, не жалеет шпор.
228-а Сказал дон Мартин: «Я съезжу домой,
Увижусь с женою, наставлю ее,
Как жить ей отныне с детьми одной.
230 Пусть всего лишусь, лить не стану слез.
До восхода вас нагоню я вновь».
14
Вернулся он в Бургос, а Сид де Бивар
К Сан-Педро в Карденье гонит коня.
На радость ему, с ним вассалы мчат.
235 Запел петух, заалела заря,
Когда в монастырь мой Сид прискакал.
Аббат дон Санчо, служитель Христа,
К заутрене затемно братью созвал.
С доньей Хименой пять знатных дам
240 Молят творца и святого Петра:
«Сида сгубить, вседержитель, не дай!»
15
Сид кличет братью, стучится в ворота.
Как рад дон Санчо, аббат достойный!
Огонь и свечи во двор выносят,
245 Кампеадора встречают с почетом.
Молвит дон Санчо: «Мой Сид, слава богу!
Уж раз вы здесь, останьтесь со мною».
Ответил мой Сид, в час добрый рожденный:
248-а «Я вам, дон аббат, благодарен очень,
Но лишь запасусь для дружины едою.
250 Идем мы в изгнанье. Вот марок полсотни.
Коль буду жив, эту плату удвою.
Обитель я не введу в расходы.
За донью Химену[394] примите сотню.
Дать кров ей с дамами на год извольте
255 И двум моим малолетним дочкам:
Я вам их, дон Санчо, вверяю тоже.
Обо всех них, аббат, пекитесь как должно.
Коль будет нехватка в деньгах иль прочем,
Им все предоставьте и верьте слову:
260 За марку — четыре верну я вскоре».
Аббат согласился с большой охотой.
Тут с дочками донья Химена подходит.
Ведут их дамы к Кампеадору.
Супругу она обнимает ноги,
265 Целует руки, рыдает горько:
«Мой Сид, надевший шпагу в час добрый,
Изгнали вас из-за подлых доносов».
16
«Пожалейте нас, Сид, бородою славный[395]!
С двумя дочерьми я здесь перед вами.
269-а Они еще дети — годов им мало.
270 Рядом со мной мои верные дамы.
Я вижу: уходите вы в изгнанье.
Разлука с вами меня ожидает.
Наставьте же нас, Приснодевы ради!»
Бородою славный горько заплакал,
275 Обеих дочек принял в объятья,
К сердцу прижал — любил он их страстно.
Вздыхая, молвит он со слезами:
«Донья Химена, жена дорогая,
Как душу свою, вас люблю я, знайте,
280 Но нынче разлука нас ожидает:
Мне уходить, вам здесь оставаться.
Дай мне господь и дева святая
282-а Дочерей обвенчать своими руками.
Коль жив я буду и ждет нас удача,
Еще послужу вам, супруга честна́я!»
17
285 Всласть потчуют Сида в монастыре.
Звон колокольный летит окрест.
По всей Кастилье разносится весть:
«В изгнанье уходит Сид за рубеж».
Бросают рыцари дом и надел:
290 К Арлансонскому мосту всего за день
Их сто пятнадцать явилось уже.
«Где Кампеадор?» — вопрошают все.
Мартин Антолинес ведет их скорей
К тому, кто в час добрый рожден на свет.
18
295 Когда мой Сид де Бивар узнал,
Что идет все на лад и растет его рать,
Навстречу прибывшим погнал он коня,
Улыбкой приветил их издалека.
298-а К его рукам все спешат припасть.
Сердечно он молвит такие слова:
300 «Царя небес я молю, чтоб для вас,
Кто дом покинул ради меня,
До смерти я сделал хоть каплю добра,
За ваши потери вдвойне вам воздал».
Рад он, что рать у него возросла,
305 Каждый вассал его этому рад.
Шесть дней он провел в монастырских стенах,
Еще осталось ему три дня:
Король приказал не спускать с него глаз
И, коль не минует он в срок рубежа,
310 Любой ценою его задержать.
Вот день померк и спустилась мгла.
Всех своих рыцарей Сид созвал.
«Вассалы, скажу не в обиду вам:
Вас не обделю я, хоть беден сейчас.
315 Вы ж, как пристало, ведите себя:
С зарей, чуть заслышите крик петуха,
Коней принимайтесь немедля седлать.
Вот грянут к заутрене колокола,
В честь троицы мессу отслужит аббат,
320 Ее отстоим — и в дорогу пора:
Срок близок, а ехать далеко нам».
Исполнила точно дружина приказ —
Чуть начал редеть на востоке мрак,
До петухов седлать принялась.
325 В Сан-Педро к заутрене громко звонят,
В храм донья Химена с мужем пришла.
К алтарным ступеням припала она,
Всем сердцем молит благого творца,
Чтоб Сида в опасностях он охранял:
330 «Славен повсюду будь, отче наш,
Создавший и сушу, и твердь, и моря!
Зажжены тобой солнце, звезды, луна.
Приснодева Мария тебя родила
В Вифлееме, когда пожелал ты сам.
335 Тебе пастухами хвала воздана.
Принесли тебе из арабских стран
Мельхиор, Валтасар и Гаспар[396], три волхва,
Ладан, и смирну, и золото в дар.
Ионе ты не дал погибнуть в волнах,
340 Извлек Даниила из львиного рва.
Спасен тобой в Риме святой Себастьян.
С Сусанны навет пред судом ты снял.
Тридцать два года ты пробыл меж нас.
Памятны всем твои чудеса:
345 Как камень стал хлебом, вином — вода;
Как Лазарь воспрял от смертного сна.
На горе Кальварийской принял ты казнь,
На Голгофе евреями был распят,
Меж двух разбойников там умирал:
350 Одного ждал ад, а другого — рай.
Ты чудеса творил и с креста:
Лонгин душой в слепоте пребывал,
Тебя прободал острием копья,
С древка на руки кровь полилась;
355 Поднял он их, коснулся чела,
Осмотрелся вокруг, обрел глаза,
В тебя уверовал, спас себя.
Восстал ты из гроба, спустился в ад, —
Воля твоя была такова! —
360 Праведных вывел, ворота взломав.
Владыка владык и отец ты наш,
С мольбою к тебе обращаюсь я,
Пусть и апостол молит тебя —
Кампеадору погибнуть не дай,
365 Чтоб свидеться нам довелось опять».[397]
Помолилась — и мессе конец настал.
Опустела церковь — всем в путь пора.
Мой Сид супругу к сердцу прижал,
Стала она ему руки лобзать,
370 Не знает, что делать, от слез чуть жива.
А Сид мой с дочек не сводит глаз.
«Да хранит вас бог, бережет ваша мать.
Кто знает, свидимся ль мы еще раз».
Стонет Химена: его отпускать
375 Ей горше, чем сдернуть ноготь с перста.
Сиду с дружиной пора выступать,
А он на родных устремляет взгляд.
Альвар Фаньес Минайя его унял:
«Мой Сид — в добрый час вас мать родила! —
380 Сберитесь с силами, мешкать нельзя.
В свой срок весельем станет тоска —
Наставит нас тот, кто нам душу дал».
Все дону Санчо снова твердят,
Чтоб донью Химену он опекал,
385 И дочек ее, и верных ей дам.
Получит за это он щедрый дар.
Минайя молвит: «Отец аббат,
Коль кто-нибудь явится к нам сюда,
Скажите, чтоб шел по нашим следам
390 Искать нас в селах иль в диких горах».
Пускают коней дружинники вскачь —
Пора им покинуть родимый край.
В Эспинас-де-Кан стал Сид на привал.
395 Рать его за ночь еще возросла.
394 Пустился в дорогу он снова с утра,
396 Путь держит в изгнанье, в чужие края.
Слева остался град Сант-Эстеван.
399 Отряд в Альковьехе достиг рубежа,
400 Миновал дорогу Кинейскую вскачь
И Дуэро у Навас-де-Палос вплавь,
А в Фигеруэле заночевал.
Отовсюду народ подходит туда.
19
Отужинал Сид, прилег отдохнуть,
405 И чуть первым сном он сладко уснул,
Гавриил-архангел[398] предстал ему:
«О Кампеадор, отправляйтесь в путь.
Доли славней не дано никому —
Пока вы живы, удачи вас ждут».
410 Сид перекрестился — проснулся он вдруг.
20
Сид перекрестился, бога восславил:
Доволен он сном, что видел недавно.
Утром, чуть свет, отправился дальше —
До срока ему только день остался.
415 В Сьерре-де-Мьедос разбил он лагерь.
398 Слева — Атьенса и башни мавров.
21
Солнце еще светило с небес,
А Сид дружину созвал уже.
Не считая пехоты, а также вождей,[399]
Триста копий в ней и значки на всех.
22
420 «Покормите коней, да хранит вас бог!
Кто голоден — ешь, а кто нет — в седло!
Мы к утру уйдем из пустынных гор,
Покинем землю, где правит Альфонс.
Кто будет искать нас, найдет легко».[400]
425 С рассветом мой Сид за хребет ушел.
По склону дружина берет в галоп.
Мой Сид де Бивар меж крутых высот
Велел отдохнуть и коням дать корм:
В седле нам, молвил, сидеть всю ночь.
430 Всяк добрый вассал рад речи такой:
Сеньора слушаться — долг его.
Поднял дружину мой Сид с темнотой —
Пусть по пути их не видит никто.
С седла не слезал он всю ночь напролет.
435 Стоит на Энаресе град Кастехон.
С дружиной в засаду мой Сид там залег.
23
Мой Сид в засаде до света пробыл.
Тут Альвар Фаньес совет ему подал:
«Мой Сид, что шпагу надели в час добрый,
440 С собой прихватите всадников сотню:
Когда овладеете вы Кастехоном,
Оттуда, сеньор, нас с тылу прикройте.
А две другие пошлите со мною.
Даст бог, изрядно мы разживемся».
Сказал мой Сид: «Вот разумное слово.
Возьмите, Минайя, две сотни копий.
Два Альвара — Альварес и Сальвадорес
443-а И Галинд Гарсиас, копейщик ловкий,
Отправятся с вами, Минайя, все трое.
445 Нападайте дерзко, грабьте проворно,
За Итой и Гвадалахарой всю область
446-а Вплоть до Алкалы разорите с ходу.
Не брезгуйте там ни добром, ни казною,
Ничего не бросайте — мавров не бойтесь,
А с тылу вас моя сотня прикроет.
450 Я здесь удержусь, не сдам Кастехона.
Коль дело для вас обернется плохо,
Меня известите — приду на помощь.
Услышит о нас вся Испания вскоре».
Отобрали тех, кто пойдет походом,
455 И тех, кто с Сидом в тылу остается.
Тут мрак поредел, засияло солнце.
Какой, о господи, день погожий!
Встают в Кастехоне люди с зарею,
Открыли ворота, за стены выходят,
460 В сады и поля спешат на работу.
С ворот распахнутых сняты запоры.
Осталось на улицах мало народу.
Люд кастехонский разбрелся поодаль.
Мой Сид из засады дружину выводит,
464-а С ней к Кастехону скачет галопом,
465 Всех мавританок и мавров ловит,
Ловит их скот, что вокруг пасется.
Мой Сид дон Родриго подъехал к воротам.
Стража завидела Кампеадора
И в страхе бежала, их не захлопнув.
470 Мой Сид Руй Диас вступает в город.
Шпагу высоко вздымает рукою,
Пятнадцати маврам голову сносит,
Берет серебра и золота много.
Сто его конных добычу привозят,
475 Все отдают своему сеньору.
А двести три в набег отряженных[401]
С Минайей округу грабят жестоко,
477-а Вплоть до Алкалы его знамя проносят,
Скачут обратно с поживой несчетной,
Гвадалахару обходят сторонкой,
480 Вверх по Энаресу с криками гонят
Коров и баранов стадо большое,
481-а Везут одежду и утварь с собою.
Знамя Минайи вьется высоко.
Не смеет никто им ударить вдогонку.
Спешит дружина с добычей огромной
485 В град Кастехон, где Сида находит.
Из замка, который им занят прочно,
Навстречу Минайе коня он шпорит,
В объятья его принимает тотчас:
«Ко мне, Альвар Фаньес, копейщик ловкий!
490 Везде и во всем вы моя опора.
Пусть вашу добычу с нашею сложат.
Вы пятую часть из нее возьмете».
24
«Я вам премного, мой Сид, благодарен,
Но пятую часть, ту, что вы мне дали,
495 Альфонс Кастильский пусть получает.
Ее не возьму я: в расчете мы с вами.
Да слышит мою вседержитель клятву:
Пока я могу конем своим править
И в чистом поле с маврами драться,
500 Пока я владею копьем и шпагой
И вниз по локтям моим кровь стекает,
При вас обещаю, Руй Диас славный,
Не брать ни полушки из пятой части.
Мне можете что-нибудь дать в подарок,
505 А что останется — будет ваше».[402]
25
Сложили тут всю добычу вместе.
Мой Сид, в час добрый шпагу надевший,
Смекнул, что король созовет ополченье,
Пойдет на изгнанников он непременно.[403]
510 Добычу делить отдал Сид повеленье.
Ведут на пергаменте счет казначеи,
Каждому платят честно и щедро
В серебряных марках полного веса:
Всадникам — сотню, полсотни — пешим.
515 Сид пятую часть получил по разделу.
Ее не продашь, не раздаришь немедля,
А пленники войску в походе помеха.
Сид в Кастехоне, и в Ите соседней,
И в Гвадалахаре дал знать повсеместно:
520 Кто купит добычу — не будет в ущербе.
В три тысячи марок поставили пленных.
Доволен мой Сид был такой оценкой.
На третий же день он выручил деньги.
Но тут увидел мой Сид с сожаленьем —
525 Нельзя оставаться им в замке этом:
Хоть он и крепок, воды в нем нету.
«Король нас осадит с дружиной своею —
Он грамоту дал мирным маврам[404] здешним.
Расстаться нам с Кастехоном время».
26
530 «Не в обиду, вассалы, скажу я вам:
В Кастехоне нам оставаться нельзя —
Королевская рать здесь настигнет нас.
Но не след и замок пустым оставлять.
Поселим сто мавров с женами там —
535 Пускай добром поминают меня.
Я с каждым из вас расчелся сполна.
Мы снова в поход выступаем с утра.
Король — мой сеньор: с ним грех враждовать».
Одобряют вассалы его слова,
540 Увозят из замка немало добра,
Мавританки и мавры их благодарят.
Вверх по Энаресу движется рать,
Чрез Алькарри́ю летит по холмам,
Пещеры Анкиты минует вскачь.
545 У Тарансского поля течет река.
Дружина вброд ее перешла,
За А́рисой ставит у Се́тины стан.
Сид много добра по дороге взял.
Что́ он замыслил — не вызнает враг.
550 Утром он выступил в путь опять,
Из Аламы в теснину сошел на рысях,
Повел чрез Бовьерку за Теку отряд,
Выше Алько́сера лагерем стал
На крутом холме, что высок, как гора.
555 Жажда здесь не грозит — Халон в двух шагах.
Взять хочет Алькосер мой Сид де Бивар.
27
Занял он холм, укрепился быстро,
К воде и в горы заставы выслал.
Мой Сид — в час добрый на свет он родился! —
560 Вокруг холма и у брода вырыть
Глубокий ров приказал дружине,
Чтобы врасплох ее не застигли,
Чтоб знали все, кто здесь стан раскинул.
28
По всей округе известно стало,
565 Что Кампеадор на холме окопался,
Христиан покинул, осел среди мавров.
За город выйти боится каждый.
Ликует мой Сид и его вассалы:
Спешат к нему алькосерцы с данью.
29
570 Алькосерцы дань приносят поспешно,
И жители Теки, и мавры Террера.
Лишь калатаюдцам не по сердцу это.
Пятнадцать недель там мой Сид промешкал —
Алькосер ему не сдается, как прежде.
575 Мой Сид схитрил: снял лагерь немедля,
Лишь ставку не трогать дал повеленье,
Стяг поднял и вниз по Халону поехал.
Люди его — при шпагах, в доспехах:
Хитростью замок взять Сид намерен,
580 Радует мавров его отступленье:
«Мало у Сида припасов и хлеба.
Лагерь он снял — лишь ставка на месте.
Как зверь от облавы, пустился он в бегство.
Ударим вдогонку, обоз отрежем,
585 Иначе его перехватят террерцы,
585-а Из добычи нам ничего не отделят.
За дань в сраженье получим вдвойне мы».
Мой Сид обернулся, погоню заметил,
Как зверь от облавы, бежит все быстрее,
Мчит вдоль Халона вниз по теченью.
590 Вопят алькосерцы: «Мы одолели!»
И стар и млад выходят за стены.
Одна у них мысль — как пограбить успешней.
Настежь ворота, охраны там нету.
Сид глянул назад и смекнул мгновенно:
595 Отъехали мавры от замка далече.
Стяг повернул он, пошел в нападенье.
«Рыцари, в бой! Без пощады бейте!
Пошлет нам добычу отец наш небесный».
Сшиблись враги средь равнины окрестной.
600 Боже, какое кипит сраженье!
С Минайей мой Сид нападает первым.
Правят конями они умело,
Путь отрезают к замку неверным.
Сидовы люди рубят их метко:
605 Триста убили за краткое время.
Скачут и те, что в засаде сидели,
С криком несутся к воротам тесным,
Со шпагами в них становятся цепью.
Тут все остальные туда подоспели.
610 Взял Сид Алькосер таким манером.
30
Педро Бермудес[405] внес знамя в город,
Поднял на башне самой высокой.
Молвит мой Сид, рожденный в час добрый:
«Слава создателю с ангельским сонмом!
615 Коням и людям здесь будет удобней».
31
«Внемлите, Минайя, внемлите, вассалы.
Немало добра в этом замке мы взяли.
Остались в живых лишь немногие мавры.
Не можем мы здесь никому продать их.
620 А коль обезглавим — не станем богаче.
Поселим их в замке, раз нам он достался.
Пускай они будут челядью нашей».
32
В Алькосере Сид остался с добычей.
Шатер свой с холма привезти велит он.
625 Террер на него и Тека сердиты,
И Калатаюд в немалой обиде.
Мавры снеслись с королем Валенсийским:
Мол, некий Руй Диас, прозванный Сидом,
Дона Альфонса прогневав, был изгнан.
630 Он под Алькосер пришел с дружиной
И захватил его, хитрость измыслив.
«Терреру и Теке на помощь придите,
Иль Калатаюда с ними лишитесь.
Страну, что Халоном с Халокой омыта,
635 И все королевство у вас отнимут».
Король Тамин, вняв гонцам, взъярился:
«Служат мне три короля сарацинских.
Двух я пошлю против Сида нынче ж.
Три тысячи мавров отправлю с ними.
640 Помогут им те, что живут по границе.
Пусть Сида пленят и везут в столицу:
Кто в край мой вторгся, тот платит жизнью».
Три тысячи мавров движутся рысью,
В Сегорбе ночь провели до денницы,
645 С зарею опять в дорогу пустились,
Вечером лагерь в Сельфе разбили.
Гонцов они к маврам шлют пограничным,
Чтоб те на подмогу к ним поспешили.
Войско, с рассветом Сельфу покинув,
650 Шло целый день — ни одной передышки,
В Калатаюде остановилось.
Разослан приказ по округе обширной,
Чтоб отовсюду люди сходились
К тем двум королям — к Гальве с Фарисом[406]
655 Осадою брать в Алькосере Сида.
33
Шатры вкруг Алькосера всюду белеют.
К маврам валом валят подкрепленья.
На подступах к городу их разъезды
И ночью и днем объезжают местность.
660 Зорка их стража, силы безмерны.
Уж Сиду доступ к воде отрезан.
Дать его люди готовы сраженье,
Да настрого он запретил им это.
Держат в осаде их три недели.
34
665 Третья неделя к концу идет.
Созвал мой Сид на совет бойцов:
«Нет хлеба, воды — доступ к ней прегражден.
Ночью нам уйти не дадут ни за что,
А биться опасно — противник силен.
670 Скажите, как дать нам ему отпор».
Тут молвил Минайя, вассал удалой:
«Кто из Кастильи сюда пришел,
Тот силой у мавров пусть хлеб берет.
Нас в замке шестьсот, каждый в бой готов.
675 Врагов убояться не дай нам бог!
Ударим на них мы завтра с зарей».
Рек Сид: «Минайя, совет ваш хорош.
Немало дела вас утром ждет».
Всех мавров из замка повыгнали вон,
680 Чтоб замыслов Сида не вызнал никто.
Снаряжался он весь день и всю ночь.
Вот настал рассвет, заалел восток.
Мой Сид с дружиной в доспехах давно.
Такую речь он к вассалам ведет:
685 «Как выйдем из замка, все дружно за мной.
Лишь двум часовым стоять у ворот.
С честью умрем, коль не сломим врагов;
Будем богаты, коль верх возьмем.
Пусть Педро Бермудес мой стяг несет,
690 Хранит его, как вассал честно́й,
Но без приказа с ним в бой нейдет».
Целует Бермудес руку его.
На вылазку Сид дружину повел.
Вражьи дозоры идут наутек.
695 Мавры вопят, снаряжаются в бой.
Землю потряс барабанов гром.
Сколько у мавров в лагере войск!
Стяги двух королей[407] видны далеко,
А прочих знамен никто не сочтет.
700 Вот двинулись мавры, полк за полком,
Чтоб Сида с вассалами взять в полон.
«Смирно стоять! Не рушить рядов!
Вплоть до приказа — ни шагу вперед!»
Сдержать Бермудес свой нрав не мог,
705 Стяг поднял, пускает коня в галоп.
«Мой Сид де Бивар, да хранит вас господь!
Со стягом я врежусь во вражий строй.
Пусть наши потрудятся мне помочь».
«Стойте!» — мой Сид закричал вдогон.
710 «Поздно!» — ответил Бермудес лихой,
Сквозь вражьи ряды пошел напролом.
Мавры берут знаменосца в кольцо,
Тщатся доспех прорубить на нем.
«На помощь!» — взывает Кампеадор.
35
715 Прикрылись вассалы щитами стальными,
Длинные копья вниз опустили,
К седельной луке головой склонились,
Без дрожи и страха вступают в битву.
Рожденный в час добрый громко воскликнул:
720 «Бог да хранит вас! Смелее рубите!
Рыцари, с вами ваш Сид Руй Диас».
Мавров вкруг Педро смяли кастильцы.
Копий у них со значками триста.
Много врагов сразила дружина,
725 Назад повернула — столько ж убила.
36
Видели б вы, как там копьями колют,
Как щиты на куски разбивают с ходу,
Как с маху рубят прочные брони,
Как значки на копьях алеют от крови,
730 Как мчатся без всадников резвые кони!
Кличу «Аллах!» клич «Сант-Яго!» вторит.
Бой тем жесточе, чем длится дольше.
732-а Уж пало мавров тринадцать сотен.
37
Лихо бился, в седле золоченом сидя,
Мой Сид Руй Диас, славный воитель,
735 Альвар Фаньес Минайя, сеньор Сориты,
Бургосец смелый Мартин Антолинес,
Воспитанник Сида Муньо Густиос[408],
Мартин Муньос, Монтемайора властитель,[409]
Два Альвара, два бойца знаменитых —
740 Сальвадорес и А́льварес[410] неустрашимый,
Храбрец арагонский Галинд Гарсиас
И Фелес Муньос[411], племянник Сида.
Под Сидовым стягом шли они в битву.
38
Убили коня под Минайей арабы,
745 Спешат на помощь ему христиане.
Копье он сломал, обнажает шпагу,
Хоть пешим остался, разит отважно.
Видит мой Сид, что пеш Альвар Фаньес
И альгвасил на коне с ним рядом.
750 Правой рукой он шпагу вздымает,
Врага пополам рассекает с маху,
Его скакуна подгоняет к Минайе:
«Минайя, рука моя правая, на конь!»
Сегодня, Минайя, вам дела хватит:
755 Еще не устали мавры сражаться».
Со шпагой в руке Альвар Фаньес скачет,
Лихо разит лиходеев-мавров —
Кого ни настигнет, всех убивает.
Мой Сид — в час добрый надел он шпагу! —
760 Короля Фариса ударил три раза:
Два раза — мимо, третий — удачно.
Окрасился в кровь королевский панцирь.
Коня повернул король восвояси —
Сломлен неверный могучим ударом.
39
765 Антолинес Гальве удар нанес,
Карбункулы выбил из шлема его,
До темени сталь прорубил насквозь.
Король продолжать не осмелился бой.
Фарису и Гальве разгром учинен.
770 Послал христианам победу господь.
В ужасе мавры бегут со всех ног,
А Сидовы люди скачут вдогон.
Укрылся в Террере Фарис — король,
А Гальве там не открыли ворот.
775 В Калатаюд удирает он,
За ним по пятам мчит Кампеадор,
Гонит его до стены городской.
40
Коня ретивого шпорит Минайя.
Тридцать четыре убито им мавра.
780 Острую шпагу в руке он вздымает,
Кровь с его локтя стекает наземь,
Молвит он: «Нынче день был удачен.
Скоро теперь вся Кастилья узнает,
Что в битве мой Сид взял верх над врагами
785 Мавров в живых почти не осталось.
Вдогон христиане спешат без опаски.
Но вот они возвратились обратно.
На добром коне Сид навстречу скачет —
Борода густая, заломлена шапка,
790 Стальное наплечье, в деснице шпага.
К вассалам своим он громко взывает:
«Царю небесному, господу слава!
В нелегкой битве мы верх одержали».
Вражеский лагерь грабят испанцы.
795 Захватили щитов, оружья немало,
Изловили и взяли на поле ратном
796-а Пятьсот и десять коней арабских.
В большом веселии все христиане,
Хоть в битве своих потеряли пятнадцать.
Золота и серебра им досталось
800 Столько, что все они ныне богаты.
800-а Доволен каждый такой удачей.
Изгнанных мавров вернули в замок.
Велел мой Сид, чтоб денег им дали.
У Сида с дружиной идет ликованье.
Добычу свою он делит на части,
805 В пятину себе сто коней оставил.
Боже, как щедр он к своим вассалам!
Ни пеших, ни конных не обделяет.
В час добрый рожденному все благодарны:
Каждый сполна получает плату.
810 «Рука моя правая, Альвар Фаньес,
Из этих богатств, что послал нам создатель,
Все лучшее вы отберите сами.
В Кастилью вас я хочу отправить
С вестью о битве, где верх мы взяли.
815 Я королю, хоть на мне и опала,
Тридцать коней посылаю в подарок.
Отменная сбруя, седло на каждом,
К луке приторочена шпага стальная».
Минайя в ответ: «Все исполню, как надо».
41
820 «Вот вам сапог, деньгами набитый.
Тысячу месс на них закажите
В Бургосе, в церкви девы Марии.
Остаток вручите жене моей милой,
Чтоб с дочерьми за меня молилась.
825 Ждет их богатство, коль буду жив я».
42
Рад Альвар Фаньес такому приказу.
826-а Людей для охраны ему отобрали.
Коней накормили, и стало смеркаться.
Мой Сид Руй Диас совет созывает.
43
«В Кастилью, Минайя, путь ваш лежит.
830 Друзей наших там прошу известить,
Что по воле творца победили мы.
Найдете нас тут на обратном пути,
А нет — расспроси́те, куда мы ушли
От вражьих мечей и копий стальных.
835 Здесь нам отовсюду опасность грозит,
Спокойно здесь не дадут нам жить».
44
С зарей, как решили, Минайя отбыл.
В Алькосере Сид остается с войском.
Но здесь пребывать им опасно очень:
Следят отовсюду за ними в оба
840 Пограничные мавры и днем и ночью.
С Фарисом, чуть он оправился снова,
Террер и Тека вступили в сговор
И Калатаюд, главный тамошний город, —
Мол, купим Алькосер у Кампеадора.
845 Его за три тысячи марок он продал.
45
Продал мой Сид Алькосер арабам,
Не скуп он был дружине на плату:
И конным и пешим роздал немало.
В войске его бедняков не осталось.
850 Где щедр сеньор, там вассалы богаты.
46
Замок Алькосер покинул мой Сид.
Рыдают мавры и жены их:
«Пусть наша молитва вослед вам летит.
Премного вами довольны мы».
855 Алькосер оставил мой Сид позади.
Мавры и жены их плачут навзрыд.
Спускается Сид по Халону вниз,
Свой стяг развернул, перешел на рысь,
Знак добрый увидел в полете птиц,
860 Рад Калатаюд, и Террер счастли́в,
Один Алькосер[412] о Сиде скорбит.
Скачет мой Сид, не медлит в пути.
Над Монте-Реалем он лагерь разбил
На крутом холме, что высок и велик.
865 Враг не страшен там ни с какой стороны.
Данью Дароку он обложил,
Молину, что дальше на запад лежит,
И с ней Теруэль, что насупротив;
Прибрал и Сельфу к рукам своим.
47
870 Милостив к Сиду будь, вседержитель!
Вот Альвар Фаньес в Кастилью прибыл.
Коней королю доставил он тридцать.
Дон Альфонс встречает его с улыбкой:
«Чей это дар, да хранит вас всевышний?»
875 «Изгнан мой Сид, что в час добрый родился,
Но взял он Алькосер, придумав хитрость.[413]
Сведал о том король Валенсийский,
Сида осадою взять замыслил.
Мой Сид на вылазку войско вывел,
Двух королей разбил сарацинских,
В бою завладел несметной добычей.
Шлет он вам дар, наш сеньор и владыка,
Руки и ноги целует умильно,
880 Просит, чтоб гнев вы сменили на милость».
Сказал дон Альфонс: «Тороплив он слишком.
Не может вассал, короля прогневивший,
За три недели прощенья добиться.
Но дар я приму, раз у мавров добыт он.
885 Я даже рад, что Сид так разжился.
Вам же, Минайя, прощаю все вины,
Сполна возвращаю все земли ныне,
Даю беспрепятственный въезд и выезд,
Лишь речь со мной не ведите о Сиде.
48
890 И вот что вам сверх того скажу я:
Коль в землях моих смельчаки найдутся,
Что примкнуть пожелают к Сидовым людям,
Я им препятствовать в этом не буду».
Руки ему Минайя целует:
895 «Спасибо, сеньор, за милость такую,
Залог и предвестье щедрот грядущих.
Даст бог, за нее мы честно отслужим».
Король ответил: «Мешкать не нужно.
Проезд по Кастилье открыт вам всюду.
Не бойтесь, Минайя, к Сиду вернуться».
49
Мой Сид, в час добрый надевший шпагу,
900 Стал на холме над Монте-Реалем.
Пока живут христиане и мавры,
«Сидовым» будет тот холм называться.
Мой Сид с него всю окрестность грабит,
По реке Мартину ходит за данью.
905 В самой Сарагосе о нем узнали.
Обуяли мавров гнев и досада.
Недель он пробыл там ровно пятнадцать,
Когда же устал дожидаться Минайи,
В последнюю ночь не дал спать вассалам,
910 Снялся с холма и свернул свой лагерь,
За Теруэль направился дальше,
В сосновом бору у Тевара стал станом,
Всю местность окрест разорил без пощады,
От Сарагосы потребовал дани.
915 Три полных недели опять миновали,
Из Кастильи Минайя прибыл обратно,
Ведет две сотни конных при шпагах,
А пешим и счету даже не знает.
Мой Сид навстречу Минайе скачет,
920 Сердечно его принимает в объятья,
Уста и очи ему лобзает.
Тот Сиду поведал все без утайки.
Кампеадор улыбнулся от счастья:
«Минайя, творцу и угодникам слава!
925 Покуда вы живы, удача с нами».
50
Как рада, о боже, рать Кампеадора,
Что Альвар Фаньес вернулся снова!
От родичей всем привез он поклоны
И от тех бойцов, что остались дома.
51
930 Как радостен Сид, бородою славный!
За тысячу месс заплатил посланец,
От жены и дочек привет доставил.
Боже, как Сид доволен и счастлив!
«Многая лета вам, Альвар Фаньес!
Вовек я не видел посла исправней».
52
935 Рожденный в час добрый нимало не мешкал,
Выбрал две сотни всадников смелых,
Две ночи подряд был с ними в набеге,
Ходил на Альканьис, разграбил местность.
Одел он в траур весь край окрестный,
Назад возвратился на сутки третьи.
53
О Сиде повсюду известно стало.
940 В Уэске дрожат и Монсоне мавры,
А вот сарагосцы дань ему платят,
Его нападенья отнюдь не страшатся.
54
Вернулась в лагерь рать Кампеадора.
Ликует дружина — добыча огромна.
945 Доволен мой Сид, а Минайя — вдвое.
С улыбкой молвил рожденный в час добрый:
«Скажу вам, вассалы, правдивое слово:
Кто дома сидит, тот много не скопит.
Вскочим в седло мы завтра с зарею,
950 Покинем лагерь, пойдем походом».
К Алукатской лощине повел он войско,
Прошел Монт-Альбан и Уэску с боем,
Пробыл в пути десять суток ровно.
Молва по окрестностям весть разносит —
955 Кастильский изгнанник всех грабит жестоко.
55
Повсюду о Сиде стало известно.
Граф Барселонский[414] тоже проведал,
Что Кампеадор разорил всю местность.
Счел граф для себя обидою это.
56
960 Граф молвил, а был он бахвал пустой:
«Обиды мой Сид чинит мне давно.
Оскорбил он меня, — свидетель весь двор! —
Племянника ранил, а пеню не внес.
Грабит он край, охраняемый мной,[415]
965 Хоть жили с ним в мире мы до сих пор.
Пусть держит ответ за вторженье свое».
Собрал дон Раймунд поспешно бойцов —
Христиан и мавров большое число,
По следам биварца войско повел,
970 Три дня и две ночи скакал вдогон,
В бору под Товаром настиг его,
Расхрабрился, решил взять Сида живьем.
Мой Сид дон Родриго с добычей большой
По горному склону спускается в дол,
975 О доне Раймунде там узнает.
К графу гонцов посылает он:
«Пусть граф не считает нас за врагов,
Его я не трону, коль даст нам проход».
Ответил граф: «Не дам ни за что.
980 Пусть этот бродяга заплатит за все,
Меня обижать заречется вперед».
К Сиду гонец поспешил, как мог.
Увидел тот, кто в час добрый рожден,
Что не уйдет он без боя оттоль.
57
985 «Геи, мои рыцари, прячьте добычу,
Доспехи наденьте, оружье возьмите.
Граф дон Раймунд на нас ополчился.
Христиане и мавры в его дружине.
Без боя они не дадут пройти нам;
990 Нагонят нас, коль не вступим в битву.
Оружье готовьте, коней осмотрите.
В туфлях за нами враги припустились,
Легки у них седла, подпруги жидки;
А мы — в сапогах, на седле галисийском.[416]
995 Одна наша сотня управится с ними.
Возьмем на копье их при спуске в долину,
Каждым ударом троих опрокинем.
Раймунд Беренгарий хочет поживы,
Но сам под Теваром всего лишится».
58
1000 Умолк мой Сид, все надели брони,
В седло вскочили, подняли копья,
Видят: французы мчатся по склону.
На самом скате, у края дола,
Дал к бою знак рожденный в час добрый.
1005 Приказ исполняет дружина с охотой,
Копьем и мечом орудует ловко,
Недругов колет, сшибает с седел.
Победа досталась Кампеадору.
Пленил он Раймунда, Коладу[417] добыл —
1010 Тысячу марок меч этот стоил.
59
Взял верх мой Сид, бородою славный.
Пленил и в шатер свой привел он графа,[418]
Оставил там под надежной охраной,
Вышел оттуда в поле обратно.
1015 Вассалы к нему отовсюду скачут.
Добыча огромна, Сиду на радость.
Отменный ужин ему состряпан,
Но дону Раймунду не по сердцу яства.
Едва поставили их перед графом,
1020 Оттолкнул он пищу, браниться начал:
«Хоть дай мне за это весь край испанский,
Не буду есть, лучше трупом стану,
Раз верх надо мной оборванцы взяли».
60
Узнайте, что графу мой Сид ответил:
1025 «Откушайте хлеба, вина испейте.
Смиритесь, и я отпущу вас из плена,
Иль нет вам пути в христианскую землю».
61
«Нет, дон Родриго, ешь сам и ликуй,
А я уж от голода лучше помру».
1030 Два дня не желал он смотреть на еду.
Пока делили, что взято в бою,
Корки сухой не скормили ему.
62
Мой Сид промолвил: «Поешьте хоть малость,
1033-а Не то не видать вам земли христианской.
А коль поедите вы, нам на радость,
1035 Я вам и с вами двум вашим идальго
1035-а Свободу верну и домой вас отправлю».
Обрадовал он этой речью графа.
«Коль сдержите, Сид, свое обещанье,
До смерти я вас восхвалять не устану».
«Так ешьте же, граф, голод свой утоляйте,
1040 И я отпущу вас с двумя бойцами.[419]
А вот из того, что в битве мы взяли,
Я ни полушки отдать вам не вправе:
1044–1045 Тех, кто изгнан со мной, содержать мне надо.
Что взято в бою, то идет им на плату.
Покуда господь не решит иначе,
Так жить и придется нам, людям опальным».
Граф дон Раймунд был рад несказанно,
1050 Велел, чтоб воды для рук ему дали.
С двумя идальго, что Сид отпускает,
Взялся за еду, да еще как жадно!
Рожденный в час добрый сидит с ним рядом:
«Коль есть вы не будете, мне на радость,
1055 Вовеки нам не придется расстаться».
Граф молвил: «Охотно вам подчиняюсь».
Насытился он и его вассалы.
Мой Сид на них смотрит довольным взглядом —
Проворно орудует граф руками!
1060 «Теперь мне, мой Сид, и ехать не страшно.
Коней нам дайте, и мы поскачем.
С тех пор как стал графом, не ел я слаще.
Запомню навек угощенье ваше».
Им дали коней под седлом богатым,
1065 Дорогую одежду — шубы с плащами.[420]
Мчит граф, с ним вассалы — слева и справа.
Мой Сид проводил их до входа в лагерь:
«Вот вы, дон Раймунд, и свободны, как раньше.
Спасибо за то, что вы здесь потеряли.
1070 А коль захотите со мной расквитаться,
Опять к нам сюда с дружиной нагряньте,
1072–1073 Возьмите мое, иль возьму я ваше».
«Мой Сид, я вас больше трогать не стану.
1075 От вас откупился я нынче на год
И с вами впредь не желаю тягаться».
63
Коня дон Раймунд пускает в галоп,
Но бросает назад украдкою взор —
Вдруг Сид погоню за ним пошлет.
1080 Но Сид не поступит так ни за что:
Никогда не грешил вероломством он.
В свой лагерь вернулся Кампеадор.
Довольны и он, и вассалы его.
Большую удачу послал им господь:
1086 Добыче они потеряли счет.

Часть вторая Свадьба дочерей Сида

64
1085 О деяниях[421] Сида рассказ начинаем.
1087 В Алукатской лощине разбил он лагерь,
Сарагосу оставил, окрестности также,
Ушел из Уэски и Монт-Альбана,
1090 До самого моря довел вассалов,
Свернул к востоку, чуть солнце встало,
Взял Онду с Герикой и Альменаром,
Занял всю область вокруг Буррианы.
65
Победу послал ему царь небес:
1095 Город Мурвьедро он взял затем;
Уповая на бога, пошел в набег;
Валенсию в страх и трепет поверг.
66
Валенсийцев взяло на Сида зло.
Решили они осадить его,
1100 Гнали коней всю ночь, а с зарей
Окружили Мурвьедро со всех сторон.
Воскликнул мой Сид, сосчитав их число;
1102-а «Хвала тебе, боже, во веки веков!
Маврам чиним мы немалый урон:
Хлеба их топчем, пьем их вино.
1105 На нас они вправе идти войной.
Нам не поладить с ними добром,
Но им без подмоги не дашь отпор.
Мы из Герики с Ондой своих созовем,
В Алукат с Альменаром пошлем гонцов,
1110 Из Буррианы к нам помощь придет.
В открытом поле дадим мы бой.
Молю, чтоб послал нам победу господь».
На третьи сутки все войско сошлось.
Промолвил тот, кто в час добрый рожден:
1115 «Вассалы мои, да хранит вас бог!
Христианский край нам покинуть пришлось,
Хоть отнюдь не мы виноваты в том.
С тех пор дела шли у нас хорошо,
Но вот валенсийцы нас взяли в кольцо.
1120 Чтоб из этой земли нас не выгнали вон,
Мы дать им должны примерный урок».
67
«Минула ночь, наступило утро.
Седлайте коней, готовьте оружье.
Пойдем-ка глянем на мавров вчуже —
1125 Ведь мы-то здесь иноземцы покуда,
А после будет всем по заслугам».
68
Промолвил тут Альвар Фаньес Минайя:
«Исполним мы, Сид, приказанье ваше.
Мне дайте сто рыцарей — больше не надо.
1130 Вы с прочими в лоб на врага нападайте,
Рубите жестоко, бейте бесстрашно,
А я сам сотый с тыла ударю.
Даст бог, останется поле за нами».
По сердцу Сиду пришлась речь такая.
1135 Стали кастильцы готовиться к схватке —
Что делать надо, знал из них каждый.
Чуть солнце взошло, на врага напали.
«Да хранят вас бог и апостол Иаков!
Мавров смелее крушите, вассалы.
1140 Помните: с вами ваш Сид из Бивара».
Растяжки палаток рвутся на части,
Колышки их из земли вылетают,
Но мавров много — не сломишь их сразу.
Тут с тылу ударил на них Альвар Фаньес.
1145 Пришлось поневоле им бегством спасаться.
1151 Многих из них потоптали конями,
1147 Два короля их зарублены насмерть.
До самой Валенсии нехристей гнали.
Богатство огромное Сиду досталось:
1152 Разграбил он мавританский лагерь,
1153 С добычей вернулся в Мурвьедро обратно.
1146 Пошло там веселье, царит там радость.
1150 Себолью с округой биварец занял.
1155 От страха дрожат в Валенсии мавры.
1154 Повсюду о Сиде известно стало.
69
1156 До моря известно стало о Сиде.
С вассалами он в веселье великом:
Победу ему ниспослал всевышний.
Ночами с ним ходит в набеги дружина,
1160 В Гухеру с Ха́тивой с боем вступила,
В Денью ворвалась, к югу спустившись.
До моря разграбил он край сарацинский,
Пенья-Кадьелья ему покорилась.
70
Покорилась Сиду Пенья-Кадьелья.
1165 Хатива стонет, скорбит Гухера,
Валенсия тоже в горе безмерном.
71
Так, грабя врагов, разоряя всю область,
Днем отсыпаясь, в набегах — ночью,
Беря города, он прожил три года.
72
1170 Валенсийцам урок преподал мой Сид:
Не выйти им из ворот городских.
Сады он их вырубил, вред им чинит,
Мешает в город хлеб подвозить.
Валенсийцы в горе: что делать им?
1175 Не подвозят хлеб ни с какой стороны.
Ни сына отец, ни родителя сын,
Ни друга друг не научат, как быть.
Плохо дело, сеньоры, коль нет еды,
Коль мрут от голода жены с детьми.
1180 Валенсийцы не знают, как им спастись.
Королю Марокко шлют весть они,[422]
Но им пособить у него нет сил —
Войну за Атласом он должен вести.
Рад Кампеадор этой вести был,
1185 Ушел из Мурвьедро под кровом тьмы,
Монте-Реаля с зарею достиг.
В Арагон и Наварру он сообщил,[423]
Велел, чтоб в Кастилье кликнули клич:
Тот, кто быть хочет богат, а не нищ,
1190 Пусть к Кампеадору примкнуть поспешит —
Валенсией он овладеть решил.
73
«Кто хочет идти на Валенсию с нами
По доброй воле, — других мне не надо, —
Тех в Сельфском ущелье три дня ожидаю».
74
1195 Промолвил это Кампеадор,
Вернулся в Мурвьедро, что им покорен.
Везде его клич разнесен молвой.
Прослышав, как щедр и удачлив он,
Валят к нему христиане валом.
1206 Повсюду молва шумит про него.
1207 Кто примкнул к нему, тот уже не уйдет.
1200 Мой Сид де Бивар все богаче казной.
Рад он, что рать у него растет,
Не медлит, в поле выводит ее.
Валенсию взял биварец в кольцо,
Подступы занял со всех сторон,
1205 Маврам отрезал и выход и вход.
1208 Давали ему валенсийцы отпор
Девять месяцев ровно — немалый срок.[424]
1210 Настал десятый — их войско сдалось.
Большое веселье царило кругом,
Когда в Валенсию Сид вошел.
Стал конным тот, кто был пеш до сих пор.
Разжились все золотом и серебром.
1215 Сделался там богачом любой.
Взял пятую часть мой Сид от всего —
Тридцать тысяч марок ему пришлось,
А прочей добыче кто знает счет?
Ликует мой Сид, что в час добрый рожден:
1220 Взвилось над алька́саром знамя его.
75
Пока отдыхала дружина биварца,
Королю Севильи известно стало,[425]
Что пала Валенсия — в ней христиане.
Повел он в поход тридцать тысяч арабов,
1225 В валенсийской Уэрте дал бой испанцам.
Разбил его Сид, бородою славный.
Преследовал он до Хативы мавров,
Настиг на Хукаре, где переправа, —
Пошло там ко дну неверных немало.
1230 Король их бежал, получив три раны.
Вернулся мой Сид с добычей громадной.
В Валенсии много взял он богатства,
Но в этой битве — больше в три раза:
Пришлось на пешего по сто марок.
1235 Смотрите, какая у Сида удача!
76
Удачу принес христианскому войску
Мой Сид Руй Диас, рожденный в час добрый.
Борода у него все длинней и больше.
Недаром сказал он такое слово:
1240 «Хоть изгнал нас король, я, чтя венценосца,
В цирюльню навек забуду дорогу.
Пусть наши и мавры об этом помнят».
Мой Сид в Валенсии встал на отдых.
Минайя и здесь со своим сеньором.[426]
1245 Богаты изгнанники, всем довольны,
Все щедро взысканы Кампеадором,
1246-а Даны дома и земли любому.
Платит мой Сид, не скупясь нисколько,
Даже тем, кто пришел в Валенсию позже.
Но видит мой Сид: всем уйти охота
1250 И добычу свою увезти с собою.
По совету Минайи приказ он отдал:
Коль, руки не целуя, домой без спросу[427]
1253-а Уйдет кто-нибудь и окажется пойман,
Пусть отберут все добро у такого,
На кол посадят нещадно и тотчас.
1255 Мой Сид все дела устроил как должно,
Призвал Минайю, так ему молвил:
«Коль вы согласны, узнать мне угодно,
Скольким богатство дано было мною.
Пусть всех людей перепишут по счету,
1260 И если кто убежать захочет,
Пусть отберут у него нажитое
1261-а И тем отдадут, кто не бросил город».
«Вот мудрый приказ!» — Минайя одобрил.
77
Мой Сид созвал дружину на сбор,
Велел сосчитать пришедших бойцов.
1265 Тридцать шесть сотен их было всего.
Улыбнулся мой Сид — и рад он и горд.
«Славен господь наш во веки веков!
Не столько нас из Бивара ушло.
Мы богаты, а станем богаче еще.
1270 Я вас, Минайя, коль вы не прочь,
Пошлю в Кастилью: там у нас дом,
Там наш сеньор, король дон Альфонс.
Из того, что добыть нам здесь удалось,
В дар ему сто коней возьмите с собой.
1275 За меня поцелуйте руки его,
Просите, чтобы дозволил мне он
Супругу с детьми увезти оттоль.
Скажите, что я пришлю за семьей,
Что доний Химену, Эльвиру и Соль
1280 С почетом великим и честью большой
Доставят в край, что мной покорён».
Ответил Минайя: «Исполню всё», —
И стал собираться без лишних слов.
С собой сто воинов взял посол,
1284-а Чтоб не знать в пути ни забот, ни тревог,
1285 Тысячу марок в Сан-Педро повез,
На долю аббата из них пятьсот.
78
Покуда мой Сид веселился с дружиной,
Пришел к ним с востока достойный клирик,
Епископ Жером[428], господний служитель,
1290 Разумный и сведущий в мудрости книжной,
Отважный и в пешей и в конной стычке.
Наслышался он про подвиги Сида
И с маврами жаждал померяться силой:
Позволь ему только схватиться с ними —
1295 Вовек бы слез христиане не лили.
Был рад ему очень мой Сид Руй Диас.
«Мне, бога ради, Минайя, внемлите.
В благодарность творцу за великую милость
Епархию здесь, на земле валенсийской,
1300 Для дона Жерома решил учредить я,
А вы эту весть доставьте в Кастилью».
79
Речь Сида пришлась Минайе по нраву.
Епископский стол Жеромом был занят.
Получил он землю, зажил в достатке.
1305 О боже, как все христиане рады,
Что епископ в Валенсию к ним назначен![429]
Довольный, простился и отбыл Минайя.
80
В земле валенсийской покой и мир.
Альвар Фаньес Минайя в Кастилью спешит.
1310 Умолчим о привалах — рассказ не о них.
Спросил он, где короля найти;
Узнал, что тот Саагун посетил
И наверно должен в Каррьоне быть.
Внял Альвар Фаньес вестям таким,
1315 Повез в Каррьон подарки свои.
81
Как только мессу король отслушал,
Минайя — он выбрал удобный случай! —
Пред ним на глазах у толпы многолюдной
Колени склонил со смиреньем мудрым,
1320 Пал ниц и рек, ему руки целуя:
82
«Сеньор наш, смилуйтесь, ради Христа!
Мой Сид-воитель, ваш верный слуга,
Руки и ноги целует вам,
Чтоб вы простили его и всех нас.
1325 Изгнан он вами в чужие края,
Но и там но теряет времени зря:
Герику с Ондой приступом взял;
В Мурвьедро вошел, вступил в Альменар,
Кастсхон и Себолья — в его руках,
1330 Пенья-Кадьелья им занята.
Сеньором мои Сид над Валенсией стал,
Епископ им назначен туда.
Пять раз побеждал он, по воле творца,[430]
Добычу огромную взял у врага,
1335 И вот подтвержденье, что я не солгал, —
Сто добрых копей, друг другу под стать;
На каждом сбруя, седло, стремена.
Мой Сид вас молит принять их в дар,
Признает вас сеньором, вассалом — себя».
1340 Чело осенил крестом государь:
«Великой добыче, что Сидом взята, —
Святым Исидо́ром[431] клянусь! — я рад.
Желанна мне весть о его делах.
Охотно коней принимаю я».
1345 Гарсия Ордоньес[432] один в сердцах:
«Мавры людьми оскудели, знать,
Коль творит биварец, что хочет, там».
Воскликнул король: «Помолчите, граф.
Мечом мне служит мой Сид лучше вас».
1350 Тут молвил Минайя, как добрый вассал:
«Молит мой Сид, чтоб дозволили нам
Супругу его и двух дочек забрать.
В Сан-Педро они жили эти года.
В Валенсии ждет их мой Сид де Бивар».
1355 Ответил король: «Дозволение дам,
И стража проводит их до рубежа,
Чтоб уберечь от бесчестья и зла.
А там, где начнется чужая земля,
Пусть Кампеадор охраняет их сам.
1360 Дружина и двор, вот вам мой наказ
Не хочу я отныне Сиду вреда.
Всем, кто сеньором его признал,
Что я у них отнял, верну сполна.[433]
Пока при Сиде они состоят,
1365 Не трону их, не лишу добра —
Пусть служат ему, ничего не боясь».
Припал Минайя к рукам короля,
А тот с улыбкой промолвил так:
«Кто хочет к Сиду пойти под начал,
1370 Тех с богом к нему отпущу хоть сейчас —
Это нам выгодней смут и свар».
Тут брату шепнул каррьонский инфант:
«Стал Кампеадор безмерно богат.
Не худо б вступить с его дочками в брак,
1375 Да стыдно нам вслух об этом сказать —
Каррьонским инфантам[434] мой Сид не ровня».
Пошептались они и опять молчат.
Отпустил наконец дон Альфонс посла;
«С богом, Минайя! Вам ехать пора.
1380 В дорогу проводит вас пристав наш.
Он охранять вам поможет дам.
До Медины он будет их опекать,
А уж дальше — вы и мой Сид де Бивар».
Простился Минайя и в путь поскакал.
83
1385 Инфанты Каррьона, умом раскинув,
1385-а Нагнали Минайю, в путь проводили.
«Вы ловки на всё, так за труд не сочтите
Кампеадору от нас поклониться.
К его услугам всегда мы отныне.
Кто с нами дружит, не будет в убытке».
1390 Ответил Минайя: «Труд невеликий!»
Он отбыл, а братья домой возвратились.
В Сан-Педро, туда, где Химена укрылась,
К радости общей, посланец прибыл,
Зашел помолиться во храм монастырский,
1395 Супруге Сида предстал, помолившись.
«Пусть, донья Химена, храпит вседержитель
Вас с дочерьми от вреда и обиды!
Велел вам кланяться муж ваш милый.
Здоров он и взял большую добычу.
1400 Со мной отпустить вас король согласился
В Валенсию — город, что мы покорили.
Знал бы мой Сид, что вы здравы и живы,
Не ведал бы он тоски и кручины».
Химена в отлет: «Помоги нам Спаситель!»
1405 Альвар Фаньес Минайя трех рыцарей выбрал —
Пусть к Сиду в Валенсию едут быстро.
«Скажите ему, — да не знает он лиха! —
Жену с дочерьми к нему отпустили,
Король им охрану дал до границы,
1410 И я, коль господь нам окажет милость,
Спустя две недели приеду с ними,
С собой привезу всех женщин их свиты».
Гонцы немедля в дорогу пустились.
Минайя назад в монастырь возвратился.
1415 Рыцари скачут туда вереницей,
В Валенсию просятся, к Сиду в дружину,
Молят Минайю с собой прихватить их.
«Мой Сид, — отвечает он, — каждого примет».
Шестьсот пять рыцарей там скопилось,
1420 Да сто при Минайе до этого было, —
Женщин теперь в пути не обидят.
Тысячу марок Минайя вынул,
Аббату дал из них половину,
Другую истратил на дочек Сида,
1425 Химену и женщин, что им служили:
Велел накупить этот добрый рыцарь
Лучшие платья, что в Бургосе сыщут,
Отменных мулов, коней мастистых.
Когда же пристойно дам снарядили
1430 И в путь был готов Минайя пуститься,
К ногам его пали Иуда с Рахилем:
«Сжальтесь, Минайя, доблестный витязь!
Сид разорил нас, всего мы лишились.
Лихвы нам не надо — лишь ссуду верните».
1435 «Скажу о вас Сиду, коль с ним увижусь.
Не бойтесь: дадут ваши деньги прибыль».
Молвят торговцы: «Пусть бог вас услышит,
А нет — мы к Сиду пойдем с челобитной».
Собрался Минайя Сан-Педро покинуть,
1440 Немалый отряд за ворота вывел.
Аббат дон Санчо с ним, плача, простился:
«Да хранит вас, Минайя, в пути всевышний!
Сиду к рукам за меня припадите;
Скажите, пусть помнит нашу обитель, —
1445 Чем больше он нас щедротами взыщет,
Тем больше славы стяжает в жизни».
Ответил Минайя: «Сказать не премину», —
Простился и двинулся в путь неблизкий.
Взял стражу с собой королевский пристав,
1450 Дам охранял до границы кастильской.
Пять суток их вез из Сан-Педро в Медину
Альвар Фаньес Минайя с бойцами своими.
А трое гонцов, что к Сиду спешили,
Ворот валенсийских меж тем достигли.
1455 Сердечно мой Сид был рад их прибытью,
Вассалам молвил с довольным видом:
«За добрые вести не платят дурными.
Вы, Педро Бермудес и Муньо Густиос,
И бургосец смелый Мартин Антолинес,
1460 И вы, дон Жером, достойный епископ,
С собой сто латников наших возьмите,
Скачите на запад за Санта-Марию
В Молину, где данник и друг мой давнишний
Мавр Абенгальбон, этих мест правитель,
1465 С сотнею конных отряд ваш усилит.
Оттуда вы прямо в Медину двиньтесь —
Туда, как сегодня мне сообщили,
С семьею моею Минайя прибыл,
И вы их с почетом сюда привезите.
1470 А я не покину земли валенсийской;
Недешево мною она добыта,
И глупо ее оставлять беззащитной».
Сказал, и вассалы в седло вскочили,
Через Санта-Марию проехали рысью,
1475 Во Врончалесе ночь провели до денницы,
Примчались в Молину на сутки вторые.
Мавр Абенгальбон о приезде их вызнал,
Встретил посланцев с душою открытой:
«Вассалов друга я счастлив видеть.
1480 Не в тягость, а в радость мне гости такие».
Муньо Густиос ответил учтиво:
«Мой Сид вас просит, кланяясь низко,
К нам с сотней конных примкнуть самолично.
Жена его с дочками нынче в Медине.
1485 В Валенсию с честью их проводите,
В пути неотлучно при них находитесь».
«Все сделаю», — Абенгальбон воскликнул.
За ночь собрал он две сотни молинцев,
Хотя у него лишь сотню просили.
1490 С зарей поскакали алькальд и кастильцы,
Одолели хребет, высокий и дикий,
Сквозь кустарник в Тарансе путь проложили.
1492-а Их столько, что с ними не вступишь в битву!
В дол Арбухуэльский они спустились.
Видят в Медине: подходят чужие.
Встревожен Минайя: вдруг это противник.
1495 Двух рыцарей он на разведку выслал.
Один остался с отрядом прибывшим,
Другой к Минайе вернулся мигом:
«Сидовы люди за нами явились.
Вон Педро Бермудес, добрый воитель,
1499-а С ним Муньо Густиос, что любит вас пылко,
1500 Мартин Антолинес, бургосец истый,
Епископ Жером, отважнейший клирик,
И Абенгальбон, и его сарацины.
Чтоб чести Сида урона не вышло,
Сюда они едут с охраной сильной».
1505 Сказал Альвар Фаньес: «Их встретить должны мы».
Не медлил он ни минуты лишней.
Сто конных скачут с Минайей лихо:
На шее щиты, все одеты пышно,
Тафтяными попонами кони покрыты,
1510 Копье со значком у любого в деснице.
Пусть видят все: вот Минайя мчится,
Везет из Кастильи Сидовых ближних.
Дозоры друг с другом съехались живо,
Потешный бой сей же час учинили.
1515 Царит веселье в Халонской долине.
Подъезжают послы, пред Минайей склонились.
Мавр Абенгальбон, правитель молинский,
Бежит к Минайе с широкой улыбкой,
В плечо целует — таков их обычай.[435]
1520 «Поздравляю, Минайя, с приездом счастливым!
Вы прибыли к нам, — и за то вам спасибо, —
По воле Сида с его родными,
А Сида мы чтим и не чтить не могли бы,
Даже если б зло на него таили:
1525 Верх за ним и в бою, и во время мира.
Глуп человек, об этом забывший».
84
Альвар Фаньес Минайя улыбнулся широко.
«Вы, Абенгальбон, друг Кампеадору.
Коль бог нас свидеться с ним сподобит,
1530 Сид вам за услугу воздаст с лихвою.
А теперь идем: угощенье готово».
Ответил мавр: «Учтивостью тронут.
Трех дней не пройдет — отплачу вам двойною».
Услужил Минайя гостям как должно,
1535 Угодил им в Медине радушным приемом,
А платил за все пристав дона Альфонса.
В Валенсии будет мой Сид доволен:
Почтили мединцы его хлебосольно,
Король — не Минайя покрыл расходы.
1540 Минула ночь, пробудились гости,
Отслушали мессу, пустились в дорогу,
Летят из Медины к Халонскому броду,
В дол Арбухуэльский входят галопом,
Минуют быстро Тарансское поле,
1545 Мчатся в Молину, лен Абенгальбона.
Епископ Жером, служитель господний,
Дам охраняет и денно и нощно.
Доспехи взвалив на коня заводного,[436]
Все время с Минайей он едет бок о бок.
1550 Вот и Молина, замок надежный.
Мавр Абенгальбон принимает посольство,
Гостям все дает, чего ни попросят,
Даже коням их меняет подковы,
Угождает дамам, как только может,
1555 С зарею в путь провожает снова,
До самой Валенсии их довозит —
Там, денег не взяв, повернул он к дому
Так едут они с великим почетом.
Три мили до города им остается.
1560 К тому, кто шпагу надел в час добрый,
Минайя гонцов посылает тотчас.
85
Не был мой Сид так весел вовеки:
Получил он весть о своем семействе.
Двести рыцарей он отряжает немедля
1565 С приказом встретить Минайю и женщин,
А сам охраняет город, как прежде:
И один все сделать Минайя сумеет.
86
Скачут к Минайе две сотни конных,
Встречают семейство Кампеадора,
1570 А сам он везде расставил дозоры —
В алькасаре крепком, на башнях высоких,
На подступе каждом к дверям и воротам.
Вот конь Бабьека[437] воителю подан —
Король Севильи владел им дотоле.
Мой Сид, надевший шпагу в час добрый,
1575 Не знает еще, что за конь им добыт,
Но хочет потешить жену и дочек
Забавою ратной[438] у въезда в город.
Приняли дам с небывалым почетом.
Обогнал их Жером, епископ достойный,
1580 Спрыгнул с седла у первой часовни,
Собрал кого можно из лиц духовных.
В стихарях белоснежных пошли они тотчас
Встречать Минайю и дам благородных.
Не мешкал мой Сид, в час добрый рожденный.
1587 Бороду он распустил по камзолу,
1585 Свистнул Бабьеку, — а тот уж оседлан, —
Вскочил в седло, взял копье боевое.
1589 Проехал он на коне немного,
1588 Пустил его рысью, потом галопом —
1590 Увидел народ: скакун бесподобный.
Испании всей известен с тех пор он.
Спешился Сид после этого снова,
К жене и дочкам скорей подходит.
Донья Химена пред ним простерлась:
1595 «Мой Сид, надевший шпагу в час добрый,
Спасли вы нас от беды и позора.
Я здесь с дочерьми, что живы-здоровы
И рады служить вам, сеньор, и богу».
Жену и дочек он крепко обнял.
1600 У всех на глазах от радости слезы.
Дружина вся весела и довольна,
Мечет в мишень для потехи копья.
Рек тот, кто шпагу надел в час добрый:
«Донья Химена, мне данная в жены,
1605 И дочки мои, что мне жизни дороже,
В Валенсию-крепость вступите со мною,
В удел ваш законный, что мной завоеван».
Припали все три к рукам его тотчас,
Въехали в город с честью большою.
87
1610 Мой Сид в алькасар привез семью,
На башню повел дочерей и жену.
Глаза их видят округу всю:
Богатый город лежит внизу,
С другой стороны море льнет к нему,
1615 Тучна и обширна равнина вокруг.
Каждый им вид отраден и люб.[439]
Руки они воздевают к творцу,
За милость ему возносят хвалу.
Довольны мой Сид и весь его люд.
Вот зима миновала, март на носу.
1620 О заморской стране я теперь скажу,
О Марокко, где правит король Юсуф[440].
88
Король Марокканский на Сида разгневан?
«Он клином врезался в наши земли
И только Христу воздает поклоненье».
1625 Король Марокканский сзывает поспешно
Полсотни тысяч воинов смелых,
Сажает в ладьи свое ополченье,
Плывет на Валенсию, Сидову крепость,
Достигнув суши, выходит на берег.
89
1630 Приплыл он к Валенсии, взятой Сидом,
Велел неверным[441] лагерь раскинуть.
Сида немедля о том известили.
90
«Славься, творец и спаситель наш!
Что ни есть вокруг, все я добыл сам,
1635 Валенсию взял, и она моя.
Покуда живу, ее не отдам.
Приснодеве Марии и богу хвала,
Что жена и дочки при мне сейчас.
Из-за моря арабы приплыли сюда.
1640 Примем же бой, коль иначе нельзя.
Пусть в деле увидит меня семья,
Пусть знает, как жизнь на чужбине сладка,
Как хлеб приходится здесь добывать».
Жену он кликнул, дочек позвал,
1645 Со стен показал им вражеский стан.
«Сид, ради Христа, что это там?»
«Воспряньте духом, честна́я жена.
То добыча нам в руки идет сама,
К приезду вашему знатный дар —
1650 Приданое вашим двум дочерям».
«Спасибо вам, Сид, и творцу в небесах!»
«Смотрите, жена: от стен ни на шаг.
Не страшитесь, видя в битве меня.
Приснодева и бог не оставят нас.
1655 Вы здесь — и сердцем я тверже стал.
Коль бог поможет, сломим врага».
91
Лагерь раскинут, заря золотится.
Частую дробь барабаны сыплют.
Весел мой Сид: «День будет отличный!»
1660 Сердце стучит у супруги Сида,[442]
У всех ее дам и у дочек милых:
Сроду сильней они не страшились.
Погладил бороду Сид Руй Диас.[443]
«Не бойтесь зря: это — ваша прибыль.
1665 Две полных недели, бог даст, не минут,
Как мы барабаны у мавров отнимем,
1666-а Вам на погляд привезем это диво,
А затем их возьмет дон Жером, епископ,
Поставит во храме Девы пречистой».
Вот что обещал мой Сид дон Родриго.
1670 Вновь женщины веселы — страх позабылся.
Вскачь марокканцы коней пустили,
В сады подгородные въехали лихо.
92
Дозорный их видит, в колокол грянул,
Вассалы Сида мешкать не стали,
1675 На вылазку вышли из города разом,
Встретили мавров, вступили в схватку,
Выбили их из садов со срамом,
Уложили в тот день пять сотен арабов.
93
Нехристей гнали до самых шатров.
1680 С победой дружина скачет домой,
Лишь Сальвадорес взят в плен врагом.[444]
Вернулись к Сиду питомцы его,
Хоть видел он бой, рассказали про все.
Доволен мой Сид их ратным трудом.
1685 «Но, рыцари, рано нам на покой.
Нынче день был неплох, завтра будет — хорош.
Наденьте доспехи, чуть утро блеснет.
1689 Грехи нам отпустит епископ Жером.
1688 Как кончит он службу, мы двинемся в бой. —
1690 Другого выхода нам не дано.
1690-а С нами бог и Иаков, апостол святой.
Чем хлеб терять, лучше верх возьмем».
Ответили все: «Охотно, сеньор».
Речь Альвар Фаньес тотчас повел:
«Дайте мне, Сид, коль согласны на то,
1695 Сто тридцать всадников, смелых бойцов.
Вы в лоб нападайте, ударю я в бок.
Не вам, так мне поможет господь».
Ответил мой Сид: «Дам с охотой большой».
94
День миновал, пала ночь на землю.
1700 Люд христианский готовит доспехи.
Чуть петухи пред рассветом пропели,
Епископ Жером отслужил обедню,
Закончив обедню, всем дал отпущенье:
«Кто в битве погибнет лицом к неверным,
1705 Тот чист от греха и пойдет на небо,[445]
У вас же, кем шпага в час добрый надета,
За то, что я нынче пропел вам мессу,
Подарок в награду прошу смиренно —
Право на мавров ударить первым».
1710 Промолвил мой Сид: «Дозволяю вам это».
95
За стены мой Сид вассалов выводит,
На Кастильской дороге искусно строит,
Стражу надежную ставит к воротам.
На Бабьеке мой Сид восседает гордо,
1715 Сверкает конь его сбруей наборной.
Христиане из города знамя выносят»
Без трех десятков их сорок сотен,
В пять десятков тысяч у мавров войско.
1719–1720 Вот добрый Минайя и Альварес в бок им
Лихо ударили, с помощью божьей.
Бьет шпагой мой Сид, и копьем он колет,
Сражает стольких, что трупам нет счета,
В крови обагряет руки по локоть,
1725 Королю Юсуфу три раны наносит,
Но спас неверного конь быстроногий,
В замок Гухеру умчал проворно.
До самого замка Юсуфу вдогонку
Мой Сид с дружиной скакал галопом.
1730 Вернулся назад в час добрый рожденный.
Удаче своей он рад всей душою,
Бабьеку за резвость хвалит премного.
Добычу несметную в битве он добыл.
Полсотни тысяч у мавров урона,
1735 Всего сто четыре бегством спаслося.
В их стане захвачено Кампеадором
Три тысячи марок в монете звонкой,
А прочей поживы — бог знает сколько.
Доволен мой Сид, и вассалы довольны,
1740 Что в битве взять верх господь их сподобил.
Король Марокканский с позором прогнан.
Минайя добычу считать остается.
Сид в город въезжает с сотнею конных.
Скинул он шлем с улыбкой веселой,
1745 Сидит на Бабьеке, Коладу поднял.
Встречают его супруга и дочки.
Осадил он коня, натянув поводья.
«Я вашу славу сегодня умножил.
Пока я сражался, блюли вы город.
1750 Нам господом богом и ангельским сонмом
К приезду вашему дар ниспослан.
В мыле мой конь, меч красен от крови.
Вот как победа в бою достается.
Коль бог год-другой даст прожить еще мне,
1755 Целовать вам руки все будут с охотой».
Так молвил мой Сид и спешиться хочет.
Увидев, что наземь он ставит ногу,
Служанки и дочки с супругой честно́ю
Колени пред ним преклонили тотчас:
1760 «Живите долго, а мы — в вашей воле».
Пошли они с Сидом в замок надежный,
Уселись там на скамьях удобных.
«Донья Химена, просили вы, помню,
Чтоб этих женщин, что служат вам долго,
1765 Своим вассалам я отдал в жены.
Две сотни марок даю за любою —
Пусть знает Кастилья, кто их сеньора,
А дочек ваших просватаем позже».
Руки ему все целуют с восторгом,
1770 В замке царит веселье большое.
Как Сид приказал, так и сделали точно.
Минайя с дружиной остался в поле
Считать и записывать взятое с бою:
Скарб и палатки, одежду и брони.
1775 Добытая в битве пожива огромна.
Лишь то я назвал, что дорого стоит.
Там кони без всадников скачут на воле
Под седлом и в сбруе — лови, коль угодно.
Окрестные мавры разжились вдосталь,
1780 И все же пришлось на Сидову долю
Ровно десять сот скакунов чистокровных.
Но если уж он получает столько,
1782-а То, видно, немало досталось и прочим.
Нет счета палаткам из ткани роскошной,
Что Сидовы люди с поля увозят.
1785 Всех лучше — шатер короля Марокко
И в нем два столба резных, золоченых.
Мой Сид наказал христианам строго
Ставку Юсуфа отнюдь не трогать:
«Я этот шатер у нехристей отнял,
1790 Чтобы в дар послать королю Альфонсу, —
Пусть видит, что есть у Сида доходы».
С добычей в Валенсию войско входит.
Все славят за храбрость дона Жерома.
Рубил он и правой и левой рукою.
1795 Не счесть арабов, им в битве сраженных.
Разжился изрядно прелат достойный:
Мой Сид дон Родриго, в час добрый рожденный,
Пол своей пятины епископу отдал.[446]
96
Ликует в Валенсии люд христианский:
1800 Добра и коней у него в достатке.
Рада донья Химена с двумя дочерями
И служанки ее, что выходят замуж.
Мой Сид дон Родриго не мешкал нимало:
«Где вы, Минайя? Приблизьтесь, отважный!
1805 Долю себе вы добыли сами.
Из моей пятины — то ваше право —
Что угодно возьмите, что нет — оставьте,
А завтра утром в Кастилью отправьтесь
С конями, что мне на долю достались,
1810 Их оседлав и убрав побогаче.
За то, что жену и детей богоданных
Король ко мне отпустил без препятствий,
Я двести коней шлю ему в подарок —
Пусть добр будет с тем, кто Валенсией правит».
1815 Бермудеса Сид отрядил с Минайей.
С рассветом пустились в дорогу посланцы,
Двести коней с собою погнали.
Мол, руки мой Сид королю лобзает,
Мол, он из добычи, в сражении взятой,
1819-а Двести коней шлет в дар государю,
1820 Клянется по гроб быть ему вассалом.
97
Валенсия-город уже позади.
С дарами богатыми скачут послы,
Ни днем, ни ночью не медлят в пути,
Рубеж кастильский — сьерру прошли.
1825 Дона Альфонса ищут они.
98
Горы и воды они миновали.
Вот Вальядолид, где король оказался.
Гонцов к нему шлют Бермудес с Минайей —
Пусть он их с дружиной принять прикажет:
1830 Прислал из Валенсии Сид подарки.
99
Король дон Альфонс доволен душевно,
Созвать всех идальго дает повеленье,
Сам во главе их из города едет,
Посланцам Сида скачет навстречу.
1835 Инфанты Каррьона, знайте, с ним вместе
И граф дон Гарсия, что Сиду враждебен:
Ведь тот одним люб, а другим не по се́рдцу.
Узрели идальго гостей издалеча,
Сочли не посольством, а войском целым.
1840 Король осенил себя знаменьем крестным.
Бермудес с Минайей не стали медлить,
Подскакали, спрыгнули с седел поспешно,
Пред доном Альфонсом склонили колени,
Ноги ему целуют и землю.
1845 «На нас, государь, не держите гнева!
Стопы вам мой Сид лобзает смиренно,
Чтить вас как сеньора клянется до смерти.
За милость он вам благодарен сердечно.
На днях, о король, разбит им в сраженье
1850 Король марокканцев, Юсуфом реченный.
Полсотни тысяч погибло неверных.
Разжился мой Сид добычей безмерной.
Вассалы его забыли про бедность.
Двести коней шлет он вам в подношенье».
1855 Ответил король: «С охотой приемлю.
Благодарен я Сиду за дар бесценный.
Недолго ему ждать со мной примиренья».
Королю все целуют руки за это,
Лишь граф дон Гарсия от злобы темнеет.
1860 Отводит он в сторону родичей десять:
«Дивят меня Сид и его успехи.
Чем он славней, тем нам больше бесчестья.
Он у всех королей отнимает победу,
Коней, как у мертвых, уводит смело.
1865 Во вред нам идет все, что б он ни сделал».
100
Слушайте все, что молвил король:
«Хвала вам, творец и святой Исидо́р,
За дар, что мой Сид мне сегодня поднес!
Мое королевство усилил он.
1870 Минайя, Бермудес, послы его,
Себе выбирайте наряд дорогой
И то из оружья, что вам подойдет, —
Чтоб Сида почтить, не жаль ничего.
Трех коней вам дадут из этих двухсот.
1875 Сердце мое говорит мне тайком:
От этого будет для всех нас добро».
101
Ведут во дворец гостей на ночлег.
Дал король им все, в чем нужда у них есть.
Про инфантов каррьонских скажу теперь.
1880 Меж собою тайком они держат совет:
«Становится Сид славней что ни день.
Попросим же в жены его дочерей,
Приумножим свое богатство и честь».
К королю идут они, кончив совет.
102
1885 «Король и сеньор наш, мы молим нижайше
Явить нам милость и дать согласье
Сидовых дочек за нас просватать,
К чести его и к выгоде нашей».
Подумал король, ответил не сразу:
1890 «Я Кампеадора отправил в изгнанье,
Зло ему сделал, а он мне — благо.
Как знать, рад ли будет он этому браку?
Но все же попробуем с ним столковаться».
Вот Педро Бермудес и Альвар Фаньес
1895 Явились вдвоем на зов государев.
Король их отводит в угол палаты:
«Внимайте, Бермудес, и вы, Минайя.
Я рад, что мой Сид мне служит исправно.
Недолго прощенья ему дожидаться:
1899-а Пусть предо мной, коль хочет, предстанет.
1900 Но новость тут есть для него другая:
Инфанты Каррьона Дьего с Фернандо
С его дочерями хотят обвенчаться.
Прошу вас, будьте моими гонцами
И доброму Сиду внушить постарайтесь,
1905 Что он себе чести и славы прибавит,
Коль станет роднёю каррьонским инфантам».
Бермудес с Минайей ему отвечают:
«Мы передадим, что вы наказали,
А там уж пусть Сид самолично решает».
1910 «Тому, кем в час добрый надета шпага,
Скажите, что встретиться с ним мы желаем,
А место встречи пусть сам назначит.
Чтоб Сида почтить, приеду туда я».
С доном Альфонсом простились посланцы,
1915 Знакомой дорогой в Валенсию мчатся.
Едва это Сиду известно стало,
Встречать он выехал верных вассалов,
Им улыбнулся, сжал их в объятьях:
«Минайя, Бермудес, вы снова с нами!
1920 Таких баронов найдешь не часто.
Как там дон Альфонс? В добром ли здравье?
Охотно ли принял наши подарки?»
Минайя в ответ: «Доволен остался.
Свою благосклонность он вам возвращает».
1925 Воскликнул мой Сид: «Вседержителю слава!»
Посланцы тут речь повели, как пристало,
Что Альфонс Леонский велел на прощанье
Дочек Сида посватать за братьев-инфантов,
Чем Сид себе чести и славы прибавит,
1930 И что дан от души совет государев.
Внял Кампеадор этой вести нежданной,
Долго в раздумье хранил молчанье:
«Христе, мой сеньор, я тебе благодарен!
В изгнанье я был с позором отправлен,
1935 Все, что имею, нажил трудами,
А ныне король снял с меня опалу,
Просит дочек моих для каррьонских инфантов.
Скажите, Бермудес, и вы, Минайя,
Стоит ли мне на брак соглашаться?»
«Решайте, как знаете — спорить не станем».
Сид молвит: «Инфанты рожденьем знатны.
1838 При дворе они в силе, да слишком чванны.
Их сватовство не очень мне в радость,
1840 Но коль так советует первый меж нами,[447]
К переговорам приступим мы тайно,
А там уж господь нас на путь наставит».
«А сверх того дон Альфонс сообщает,
Что встретится он, где желаете, с вами
1845 И милость свою от души вам изъявит.
Столкуйтесь с ним сами, как вам повидаться».
Ответил мой Сид: «Мне это по нраву!»
«А место свиданья вы там назначьте,
Где вам удобней», — Минайя добавил.
1850 «Мненье дона Альфонса знать бы мне надо:
Где будет король, туда и поскачем,
Чтоб сеньора почтить, как нам подобает.
Но поступим все ж по его приказу:
Я на берегу полноводного Тахо
1855 С государем встретиться буду счастлив».
Написали письмо, скрепили печатью,
Двух рыцарей с ним к королю послали:
Исполнит мой Сид его пожеланье.
103
Прочитал письмо король благородный,
1960 Остался им от души доволен:
«Кланяйтесь Сиду — рожден он в час добрый!
Через три недели с ним встречу устроим.
Коль буду жив, он меня не заждется».
Вернулись к Сиду гонцы неотложно.
1965 К отъезду готовятся стороны обе.
Кто видел в Кастилье мулов столь добрых,
Коней столь могучих и на ногу легких,
Скакунов столь резвых и столь чистокровных,
Столько значков всех цветов на копьях,
1970 Щитов золоченых и посеребренных,
Александрийского шелка цветного!
Отправил король припасов побольше
К месту свиданья на Тахо привольном,
Сам скачет туда с дружиной отборной.
1975 Инфанты Каррьона с ним едут тоже.
Одно взяли в долг, прикупили другое.
Мнят, им богатство достанется вскоре —
Земель, серебра и золота вдоволь.
Король дон Альфонс иноходца шпорит.
1980 С ним графы, вельможи, весь люд придворный,
Инфанты Каррьона со свитой большою.
Есть там галисийцы, немало леонцев,
А кастильцев — тех не сочтешь и вовсе.
Все к Тахо спешат, отпустив поводья.
104
1985 Вот Кампеадор в валенсийском замке
Дружину поспешно в поход снаряжает.
Сколько там мулов отменной стати,
Ретивых коней, доспехов прекрасных,
Мехов дорогих и плащей с епанчами!
1990 На всех до едина — цветное платье.
Педро Бермудес, добрый Минайя,
Мартин Муньос, Монтемайора держатель,
1992-а Мартин Антолинес, бургосец храбрый,
Прелат дон Жером, епископ бесстрашный.
Сальвадорес и Альварес — имя их Альвар,
1995 Муньо Густиос, воитель отважный,
Арагонец Гарсиас, копейщик славный, —
Все готовятся с Сидом к дороге дальней,
Равно как дру