КулЛиб электронная библиотека 

История великих путешествий. Том 1. Открытие Земли [Жюль Верн] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Жюль Верн
История великих путешествий. Том 1. Открытие Земли

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

«Историю великих путешествий и великих путешественников», как я понял, опубликовав первую часть книги, должен составлять краткий очерк истории открытия Земли. Благодаря недавним географическим исследованиям история эта значительно разрослась. Она должна охватить не только все странствия далекого прошлого, но и новейшие экспедиции, к которым совсем недавно проявлял интерес ученый мир. Желая придать своему труду, сильно увеличившемуся в объеме за счет сведений о находках современных путешественников, надлежащее качественное обеспечение, я призвал на помощь человека, которого с полным правом считаю одним из самых компетентных географов нашего времени, — господина Габриэля Марселя, внештатного научного сотрудника Национальной библиотеки.

Пользуясь его познаниями в незнакомых мне иностранных языках, мы смогли докопаться до источников и позаимствовать оттуда оригинальные документы. Тем самым наши читатели уведомляются об участии господина Марселя в этой работе, дающей сведения обо всех великих путешественниках — от Ганнона и Геродота до Ливингстона и Стенли.

Наш труд выходит через двадцать пять лет после сочинения, вдохновленного той же идеей: «Старинные и современные путешественники» Эдуарда Шартона. Эту превосходную и полезную работу, которая написана человеком, больше всех способствовавшим пробуждению во Франции вкуса к географическим исследованиям, составляют отдельные отрывки, заимствованные из реляций выдающихся путешественников. Вот чем наша книга отличается от своей предшественницы.

ЖЮЛЬ ВЕРН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая ЗНАМЕНИТЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ ДРЕВНИХ ВРЕМЕН

Ганнон (505). — Геродот (484). — Пифей (340). — Евдокс (146). — Страбон (63).

Ганнон Карфагенский. — Острова Счастливые (Канарские), Вечерний Рог, Южный Рог, залив Рио-де-Оро. — Геродот посещает Египет, Ливию, Эфиопию, Финикию, Аравию, Вавилонию, Персию, Мидию, Колхиду, Каспийское море, Скифию и Фракию. — Пифей исследует берега Иберии и Кельтики, Ла-Манш, остров Альбион, Оркадские (Оркнейские) острова, землю Туле. — Неарх объезжает азиатское побережье от Инда до Персидского залива. — Евдокс знакомится с западным берегом Африки. — Страбон путешествует по Внутренней Азии, Египту, Греции и Италии.

Первым путешественником, о котором сохранились упоминания в исторических источниках, был Ганнон, посланный Карфагенским[1] сенатом для колонизации новых территорий на западном берегу Африки. Сообщение об этой экспедиции было написано на пуническом[2] языке и переведено на греческий; оно известно под названием «Морское кругосветное путешествие Ганнона». В какую эпоху жил исследователь? Историки придерживаются разных мнений. Но наиболее достоверной считается версия, согласно которой посещение им африканских берегов относится к 505 г. до н. э.[3].

Ганнон покинул Карфаген во главе флота, состоявшего из шестидесяти пятидесятивесельных галер;[4] на судах находились тридцать тысяч человек, а также припасы для длительного путешествия. Переселенцы — их вполне можно так назвать — должны были обосноваться в новых городах. Карфагеняне собирались основать поселения на западном побережье Ливии, иначе говоря — Африки.

Флот благополучно миновал Геркулесовы столпы[5] — скалы Гибралтара и Сеуты, возвышающиеся над проливом, — и отважился пуститься к югу, в Атлантический океан. Через два дня Ганнон сделал остановку и основал в этом месте город Фимиатериум. Потом он обогнул мыс Солосит, вступил в торговые отношения с местными жителями и направился дальше, к устью большой африканской реки, на берегах которой обитало племя пастухов-кочевников. Заключив с ними дружеский союз, карфагенский мореплаватель продолжал продвигаться к югу вдоль пустынных берегов Сахары; он достиг острова Керны, находящегося, судя по описанию, на таком же расстоянии от Геркулесовых столпов, как последние от Карфагена. Что это был за остров? Без сомнения, один из относящихся к группе Счастливых (теперь Канарских) островов.

Вскоре Ганнон прибыл к устью реки Хреты[6], образующему широкую бухту. Когда карфагеняне поплыли вверх по реке, местные жители — негры — встретили их градом камней. Края эти изобиловали крокодилами и гиппопотамами.

Закончив разведку, флот вернулся на Керну и после двенадцатидневного плавания к югу достиг гористой местности, изобилующей благоухающими деревьями и бальзамическими растениями. Затем флот остановился в обширном заливе с ровными низменными берегами. Эта земля, такая спокойная днем, ночью озарялась столбами пламени либо костров, разожженных туземцами, либо самовозгоравшейся высохшей травы.

Спустя еще пять дней Ганнон и его спутники обогнули мыс и вошли в залив, который они назвали «Вечерний Рог». Там, рассказывает путешественник, он слышал звуки флейт, грохот кимвалов, тамбуринов[7] и гул бесчисленных голосов. Оракулы, сопровождавшие карфагенскую экспедицию, посоветовали бежать от этой ужасной земли. Их послушались, и флот продолжал плавание в более низкие широты.

Затем Ганнон достиг залива, получившего название «Южный Рог»[8]. Географы считают, что, по-видимому, он являлся устьем реки Рио-де-Оро, которая впадает в Атлантический океан возле тропика Рака.

В глубине залива виднелся остров, изобиловавший гориллами, которых карфагеняне приняли за волосатых дикарей. Им удалось захватить трех «женщин», но вскоре они вынуждены были их убить, так как ярость обезьян была неукротима[9].

Южный Рог был, без сомнения, конечным пунктом пунической экспедиции. Некоторые историки утверждают, что карфагенский флот не заходил дальше мыса Бохадор, расположенного двумя градусами севернее тропика, но эта точка зрения кажется маловероятной.

Достигнув Южного Рога, Ганнон начал испытывать недостаток в съестных припасах. Тогда он повернул на север и возвратился в Карфаген, где по его распоряжению в храме Ваала-Молоха была поставлена мраморная плита с высеченным на ней описанием путешествия «вокруг света».

После карфагенского мореплавателя самым знаменитым из древних путешественников во времена исторические был греческий ученый Геродот, прозванный «отцом истории». Для нашей цели мы отделим путешественника от историка и последуем за ним в страны, в которых он побывал.

Геродот родился около 484 г. до н. э.[10] в малоазиатском городе Галикарнасе. Он происходил из богатой и знатной семьи с обширными торговыми связями, что могло зародить в душе ребенка мечты о дальних странствиях.

В ту эпоху не существовало единого мнения относительно формы земли. Школа Пифагора начала уже распространять учение о том, что земля шарообразна. Но Геродот не принимал никакого участия в этих спорах, волновавших ученых его времени. В ранней молодости он покинул родину с намерением тщательно изучить далекие страны, о которых доходили весьма скудные и противоречивые сведения.

В 464 г. двадцатилетним юношей он оставил Галикарнас. По-видимому, Геродот сначала направился в Египет, где посетил города Мемфис, Гелиополис и Фивы. Во время путешествия ему удалось получить много ценных сведений о разливах Нила. В своих записках он приводит различные мнения относительно истоков этой великой реки, которую египтяне почитали, как божество.

«Когда Нил разливается, — говорит Геродот, — не видно ничего, кроме городов; они кажутся построенными поверх воды и напоминают острова Эгейского моря».

Геродот рассказывает о религиозных обрядах египтян, о том, как они приносят жертвы своим богам и как торжественно справляют праздники в честь богини Изиды в городе Бузирисе, развалины которого видны еще и теперь. Геродот сообщает также, как египтяне почитают диких и домашних животных, считая их священными, и воздают им погребальные почести. С пунктуальностью настоящего натуралиста он описывает нильского крокодила, его повадки, а также способы, с помощью которых крокодилов ловят. Мы узнаем, какие там еще водятся звери и что представляют собой египетский гиппопотам, птица ибис, различные змеи. Геродот рисует домашнюю жизнь египтян, их обычаи, игры, рассказывает об искусстве бальзамирования умерших, которым египтяне владели в совершенстве. Далее он рассказывает о сооружениях, которые были возведены при фараоне Хеопсе: построенном у озера Мериса лабиринте, остатки которого были открыты в 1799 г.; озере Мерисе, созданном руками человека, и двух пирамидах, поднимавшихся над поверхностью его вод; с удивлением повествует Геродот о храмах, воздвигнутых в Мемфисе, о знаменитом колоссе из целого камня, над перевозкой которого из Элефантины[11] в Саис трудились две тысячи человек в продолжение трех лет.

Тщательно изучив Египет, Геродот направился в другие страны Ливии, то есть Африки, но при этом молодой путешественник даже не предполагал, что Африка простирается, далеко на юг за тропик Рака; он верил, что финикийцы могли огибать этот материк и возвращаться в Египет через Гибралтарский пролив[12].

Рассказывая о народах, населяющих Ливию, Геродот упоминает пастушеские племена, кочующие вдоль берегов Африки, и называет также аммонийцев, которые живут в глубине страны, в местах, изобилующих хищными зверями. Аммонийцы построили знаменитый храм Зевса Аммонского, развалины которого были открыты на северо-востоке Ливийской пустыни, в пятистах километрах от города Каира[13]. Путешественник подробно описывает также обычаи и нравы ливийцев и сообщает, какие животные водятся в этой стране: змеи страшной величины, львы, слоны, рогатые ослы (вероятно, носороги), обезьяны-павианы — «звери без головы, с глазами на груди», лисицы, гиены, дикобразы, дикие бараны, пантеры и т.д.

По Геродоту, Ливия населена двумя народами: ливийцами и эфиопами. Но действительно ли он путешествовал по этой стране? Историки в этом сомневаются. Скорее всего, многие подробности он записал со слов египтян. Хотя, без сомнения, он действительно плавал к городу Тиру, в Финикии, так как дает вполне точные описания. Кроме того, путешественник собрал сведения, по которым составил краткое описание Сирии и Палестины.

Вслед за тем Геродот спускается на юг — в Аравию, страну, называемую им азиатской Эфиопией, то есть в ту часть южной Аравии, которую он считает последней обитаемой землей. Арабы, живущие на Аравийском полуострове, по его словам, народ строго религиозный. В их стране в изобилии произрастают ценные растения, из которых получают ладан и мирру. Путешественник сообщает интересные подробности о том, как из этих растений добывают благовонные вещества.

Затем мы встречаем Геродота в странах, называемых им неопределенно то Ассирией, то Вавилонией. Рассказ об этих странах он начинает подробным описанием Вавилона, в котором жили цари со времени разрушения древней столицы Ниневии. Ее развалины сохранились и поныне в виде холмиков, разбросанных по обоим берегам Евфрата, на расстоянии 78 километров к юго-востоку от Багдада. Большая, быстрая и глубокая река Евфрат разделяла тогда Ниневию на две части. В одной возвышался укрепленный царский дворец, в другой — храм Зевса. Далее Геродот говорит о двух царицах Вавилона — Семирамиде и Никтокриде; потом описывает ремесла и земледелие, сообщая, как возделывают в этой стране пшеницу, ячмень, просо, кунжут, виноград, смоковницу и пальмовые деревья.

Изучив Вавилон, Геродот отправился в Персию и, так как целью его путешествия было собрать точные сведения о продолжительных греко-персидских войнах, то он посетил те места, где происходили битвы, чтобы получить на месте все необходимые ему подробности. Эту часть своей истории путешественник начинает с описания обычаев персов. В отличие от других народов они не придавали своим богам человеческой формы, не воздвигали в их честь ни храмов, ни жертвенников, довольствуясь исполнением религиозных обрядов на вершинах гор.

Он описывает, наконец, их домашние нравы, их пренебрежение мясом, склонность к лакомствам, пристрастие к вину, привычку обсуждать серьезные дела, чрезмерно выпив; персы любят удовольствия, ценят воинскую доблесть, серьезно относятся к воспитанию детей, уважают право на жизнь всякого, даже раба; они терпеть не могут лжи и долгов, презирают прокаженных. Заболевание проказой служит для них доказательством, что «несчастный согрешил против Солнца».

Индия Геродота, по словам Вивьена де Сен-Мартена[14], ограничивается странами, орошаемыми пятью притоками теперешнего Панджнада, и территорией Афганистана. Туда и направил свой путь молодой путешественник, покинув Персидское царство[15]. Индийцы, по его мнению, являются самым многочисленным из известных народов. Одни из них ведут оседлый образ жизни, другие постоянно кочуют. Племена, обитающие на востоке этой страны, как утверждает Геродот, не только убивают больных и стариков, но якобы даже и поедают их. Племена, живущие на севере, отличаются храбростью и искусством в ремеслах. Их земля богата золотым песком.

Исследователь полагает, что Индия есть последняя обитаемая страна на Востоке. Круглый год климат ее так же благодатен, как и в Греции, находящейся на противоположном конце земли.

Затем неутомимый Геродот отправился в Мидию[16], где составил историю мидийцев, первого народа, свергнувшего иго ассирийцев. Мидийцы основали огромный город Экбатану (Хамадан), окруженный семью рядами стен. Перевалив через горы, отделявшие Мидию от Колхиды, греческий путешественник проник в страну, прославленную подвигами Ясона[17], и изучил со свойственной ему добросовестностью ее нравы и обычаи.

Геродот, по-видимому, был хорошо знаком с очертаниями Каспийского моря. Он говорит, что оно «само по себе и не имеет никакого сообщения с другим». Каспий, по его словам, ограничен на западе Кавказскими горами, а на востоке обширной равниной, населенной массагетами, которые, вероятно, принадлежали к скифскому племени. Массагеты поклонялись солнцу и приносили ему в жертву лошадей. Геродот упоминает также большую реку Араке, впадающую в Каспийское море.

Потом путешественник попадает в Скифию. Скифы, по определению Геродота, — различные племена, населяющие обширное пространство между Дунаем и Доном, то есть значительную часть Европейской России. Наиболее многочисленным и сильным Геродот называет племя «царских скифов», занимавшее берега реки Танаис (Дона), кроме того, он упоминает о племенах скифов-кочевников и скифов-хлебопашцев. Хотя путешественник и перечисляет различные скифские племена, подробно описывает их обычаи, но неизвестно, посетил ли он лично страны, расположенные к северу от Понта Евксинского[18]. На греческого исследователя неизгладимое впечатление произвел Понт Евксинский — это «гостеприимное море». Геродот определяет размеры Черного моря, Босфора, Пропонтиды[19] и Азовского моря, и его определения почти верны. Он перечисляет большие реки, впадающие в Черное море: Истр, или Дунай; Борисфен, или Днепр; Танаис, или Дон.

Путешественник передает много мифов о происхождении скифского народа, причем в них большая роль отводится Геркулесу. Описание Скифии он заканчивает рассказом о браках скифов с воинственными женщинами из племени амазонок, чем и можно, по его мнению, объяснить скифский обычай, состоящий в том, что девушка не может выйти замуж, пока не убьет врага.

Из Скифии Геродот прибыл во Фракию[20], где узнал о хеттах — самом мужественном народе, населявшем эту страну, затем совершил путешествие по Греции, предполагая собрать недостающие сведения для своей истории. Посетив местности, в которых происходили главные события греко-персидских войн, в том числе Фермопильский проход, Марафонское поле и Платею, путешественник затем возвратился в Малую Азию и объехал ее побережье, исследуя многочисленные колонии, основанные там греками.

Вернувшись 28 лет от роду на родину, в Галикарнас, исследователь принял участие в народном движении против тирана Лигдамиса и содействовал его свержению. В 444 г. до н. э. Геродот присутствовал на Панафинейских празднествах и прочитал там отрывки из описания своих путешествий, вызвав всеобщий энтузиазм. Под конец своей жизни он удалился в Италию, в Туриум, где и умер в 426 г. до н. э., оставив по себе славу знаменитого путешественника и еще более знаменитого историка.

…После Геродота мы перешагнем через полтора столетия, упомянув о враче по имени Ктесий, современнике Ксенофонта[21]. Ктесий написал отчет о своем путешествии по Индии, хотя и нет достоверных сведений о том, что он его действительно совершил.

Придерживаясь хронологического порядка, перейдем теперь к Пифею из Массилии — путешественнику, географу и астроному, одному из ученейших мужей своего времени. В 340 г. до н. э. Пифей отважился пуститься в путь по водам Атлантического океана, снарядив всего один корабль. Вместо того чтобы следовать вдоль берегов Африки к югу, как это делали обычно его карфагенские предшественники, мореплаватель отправился на север, где занялся изучением берегов Иберийского полуострова[22] и побережья страны кельтов, вплоть до гранитного мыса Финистерре. Затем Пифей вошел в пролив Ла-Манш и пристал к острову Альбион[23]. Он познакомился с жителями этого острова, которые, по его словам, отличались добродушием, честностью, умеренностью и изобретательностью. Они вели торговлю оловом, за которым сюда приезжали торговцы из отдаленных стран.

Продолжая путь к северу, Пифей миновал Оркнейские острова, расположенные у северной оконечности Шотландии, и поднялся на такую широту, где «летом ночь не превышала двух часов». После шестидневного плавания по Северному морю путешественник достиг земли, известной с тех пор под названием Крайнее Туле (Ultima Thule). По-видимому, это был полуостров Скандинавия. Но продвинуться севернее Пифей уже не смог. «Дальше, — говорит он, — не было ни моря, ни земли, ни воздуха».

Исследователь вынужден был повернуть обратно, но путешествие его на этом не закончилось: он поплыл на восток и прибыл к устью Рейна, где жили остионы, а еще далее германцы. Оттуда он добрался до устья большой реки, которую он назвал Таисом (вероятно, это была Эльба), а затем отплыл обратно в Массилию и вернулся в свой родной город через год после того, как его покинул.

Замечательный путешественник Пифей был и выдающимся ученым; он первым доказал влияние Луны на морские приливы и отливы и заметил, что Полярная звезда не занимает в небесном пространстве точки, которая находится над самым земным полюсом, что и было впоследствии подтверждено наукой.


Спустя несколько лет после Пифея, около 326 г. до н. э., прославился своими исследованиями другой греческий путешественник — Неарх с острова Крит. В качестве командующего флотом Александра Македонского он получил приказ объехать все побережье Азии от Инда до Евфрата.

Идея о такой экспедиции была вызвана необходимостью установить сообщение между Индией и Египтом, в чем Александр, находившийся в это время со своей армией в 800 милях от берега, в верховьях Инда, был крайне заинтересован. Полководец снарядил для Неарха флот, состоявший из тридцати трех двухпалубных галер и большого числа транспортных судов, на которых разместились две тысячи человек. В то время как Неарх плыл со своим флотом вниз по Инду, армия Александра шла за ним по обоим берегам. Достигнув через четыре месяца Индийского океана, Неарх поплыл вдоль берега, составляющего ныне границу Белуджистана.

Неарх пустился в море второго октября, не дождавшись зимнего попутного муссона, который мог бы благоприятствовать его плаванию. Поэтому за сорок дней путешествия Неарху едва удалось проплыть 80 миль к западу. Первые его стоянки были сделаны в Стуре и в Кореестисе; названия эти не соответствуют ни одному из нынешних селений, расположенных в тех местах. Далее он приплыл к острову Крокала, лежащему неподалеку от современной Карантийской бухты. Разбитый бурями флот укрылся в естественной гавани, которую Неарх вынужден был укрепить «для защиты от нападения дикарей».

Двадцать четыре дня спустя флотоводец Александра Македонского вновь поднял паруса и пустился в море. Сильные бури заставляли его делать частые остановки в различных местах побережья и защищаться от нападений арабитов, которых восточные историки характеризовали как «варварский народ, носящий длинные волосы, отпускающий бороды и похожий на фавнов или медведей».

До этих пор ничего серьезного с македонским флотом не случалось, пока 10 ноября ветер, дувший с необыкновенной силой с моря, не погубил две галеры и одно парусное судно. Неарх тогда приказал идти к острову Крокала, где дождался эскадры с зерном, которую направил к нему Александр. На каждый корабль был погружен десятидневный запас продовольствия.

После многих приключений и стычек с прибрежными племенами мореплаватель пристал к земле оритов, носящей в современной географии название мыса Моран. «В этой области, — замечает Неарх, описывая свое путешествие, — солнце в полдень освещало все предметы вертикально, и они не отбрасывали тени». Но путешественник, по-видимому, ошибается, так как в это время года дневное светило находилось не в Северном полушарии, а в Южном, на тропике Козерога, кроме того, корабли македонцев плыли на расстоянии всего нескольких градусов от тропика Рака; следовательно, даже летом в этих областях солнце в полдень не могло освещать предметы вертикально.

Вскоре установился северо-восточный муссон, и плавание продолжалось в благоприятных условиях. Неарх следовал вдоль берегов страны ихтиофагов, то есть «людей, питающихся рыбой», — довольно жалкого племени, которое, за бедностью пастбищ, вынуждено было кормить своих овец дарами моря. Здесь флот Неарха начал испытывать недостаток в продовольствии. Обогнув мыс Посми, Неарх взял на свою галеру туземного кормчего. Подгоняемые береговыми ветрами корабли Неарха успешно продвигались вперед. Берег становился менее бесплодным. Там и сям попадались деревья. Неарх причалил к городу ихтиофагов, названия которого он не указывает, и, внезапно напав на жителей, силой захватил у них съестные припасы, в которых так нуждался его флот.

Затем корабли прибыли в Каназиду, иначе говоря, город Чурбар. Развалины этого города и теперь еще можно видеть возле залива того же названия. К тому времени хлеб у македонцев был уже на исходе. Напрасно Неарх останавливался в Канате, в Трое и в Дагазире — ему ничего не удалось добыть у этих нищих народов. У мореплавателей не было больше ни мяса, ни хлеба, и все же они не решались есть черепах, которыми изобиловали эти страны.

Почти у входа в Персидский залив флоту встретилось большое стадо китов. Испуганные матросы хотели повернуть галеры вспять, но Неарх на своем корабле смело выступил навстречу морским чудовищам, которых удалось разогнать.

Достигнув Кармании[24], корабли отклонились к северо-западу. Берега здесь были плодородны — всюду попадались хлебные поля, обширные пастбища, фруктовые деревья. Неарх бросил якорь у Бадиса, нынешнего Яска. Затем, обогнув мыс Масета, или Муссендон, мореплаватели оказались у входа в Персидский залив, который Неарх, подобно арабским географам, ошибочно называет Красным морем.

В гавани Гармосия (Ормуз) Неарх узнал, что армия Александра находится на расстоянии пяти дней пути. Высадившись на берег, он поспешил присоединиться к завоевателю. Александр, не получая в течение двадцати одной недели никаких известий о своем флоте, уже не надеялся его увидеть. Можно представить себе радость полководца, когда до неузнаваемости исхудавший Неарх предстал перед ним целым и невредимым! Чтобы отпраздновать его возвращение, Александр велел устроить гимнастические игры и принести богам обильные жертвы. Затем Неарх снова отправился в Гармосию, где оставил свой флот, чтобы оттуда плыть в устье Евфрата.

Плывя по Персидскому заливу, флот македонцев приставал ко многим островам, а затем, обогнув мыс Бестион, прибыл к острову Кейшу, на границе Кармании. Далее начиналась Персия. Корабли Неарха, следуя вдоль персидского побережья, останавливались в разных местах, чтобы запастись хлебом, который посылал сюда Александр.

После нескольких дней плавания Неарх прибыл к устью реки Эндиана, затем достиг реки, вытекающей из большого, кишащего рыбой озера Катадербис и, наконец, бросил якорь близ вавилонского селения Дегела, недалеко от устья Евфрата, проплыв, таким образом, вдоль всего персидского побережья. Здесь Неарх вторично соединился с армией Александра Македонского, который щедро его наградил и назначил начальником всего своего флота. Полководец хотел также предпринять исследование арабского берега Персидского залива, вплоть до Красного моря, и проложить морской путь из Персии и Вавилона в Египет, но смерть помешала ему осуществить этот план.

Неарх оставил описание своего путешествия, к сожалению, не сохранившееся. Подробный отчет о его плаваниях содержится в книге греческого историка Флавия Арриана[25] «История Индии», которая дошла до нас в отрывках.

Неарх, как полагают, был убит в битве при Ипсе. Он оставил по себе славу искусного морехода, а его путешествие составляет важную страницу в истории мореплавания.


Теперь следует упомянуть о смелом предприятии греческого географа Евдокса, жившего во II в. до н. э. Посетив Египет и берега Индии, этот отважный путешественник возымел намерение объехать вокруг Африки, что, однако, удалось осуществить только шестнадцать столетий спустя португальскому мореплавателю Васко да Гаме.

Евдокс нанял большой корабль и два баркаса и пустился по незнакомым водам Атлантического океана. Как далеко он довел свои суда? Это трудно определить. Как бы то ни было, познакомившись с туземцами, принятыми за эфиопов, мореплаватель возвратился в Мавританию[26], а оттуда переправился в Иберию и занялся приготовлениями к новому обширному путешествию вокруг Африки. Было ли совершено это путешествие? Сомнительно. Нужно сказать, что этот Евдокс, человек безусловно отважный, большого доверия не заслуживает. Во всяком случае, ученые его не принимают всерьез.

Из древних путешественников нам остается упомянуть имена Цезаря и Страбона. Юлий Цезарь[27], родившийся в 100 г. до н. э., был прежде всего завоевателем и не ставил своей целью исследование новых стран. Напомним только, что в 58 г. до н. э. он начал покорять Галлию и через 10 лет привел свои легионы к берегам Великобритании, которую населяли народы германского происхождения.

Что касается Страбона, родившегося в Каппадокии[28] около 63 г. н. э., то он известен скорее как географ, чем путешественник. Однако исследователь проехал Малую Азию, Египет, Грецию, Италию и долго жил в Риме, где и умер в последние годы царствования Тиберия. Страбон оставил «Географию», разделенную на семнадцать книг, большая часть которой сохранилась до нашего времени. Эхо сочинение вместе с сочинениями Птолемея составляет наиболее важный памятник древнегреческой географии.

Глава вторая ЗНАМЕНИТЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ ОТ I ДО IX ВЕКА

Павсаний (174). — Фа Сянъ (399). — Косма Индикоплов (547). — Аркульф (700). — Виллибард (725). — Сулейман (851).

Плиний, Гиппал, Арриан, Птолемей. — Павсаний посещает Аттику, Коринфию, Лаконию и другие города Эллады. — Фа Сянь исследует Хотанское царство, Афганистан, Северную Индию, Пенджаб, Цейлон и Яву. — Косма Индикоплов и «Христианская топография вселенной». — Сулейман обозревает Оманский залив, Цейлон, Суматру, Сиамский залив и Южно-Китайское море.

В течение первых двух веков нашей эры география как наука сделала заметные успехи, но путешественников — открывателей новых земель — было в ту эпоху очень мало.

Плиний Старший (23 — 79 гг. н. э.) посвятил географии третью, четвертую, пятую и шестую книги своей «Естественной истории».

В начале правления Тиберия (14 — 37 гг. н. э.) римский купец Гиппал установил закономерность движения муссонов в Индийском океане и научил мореплавателей пользоваться направлением этих ветров. Он поясняет в своем груде «Плавание вокруг Эритрейского моря»[29], как можно, плывя по открытому морю, достичь Индии и вернуться обратно в течение одного года.

Греческий историк Арриан (около 95 — 175 гг. н. э.) составил свое «Описание путешествия по Понту Евксинскому», в котором попытался охарактеризовать страны, открытые предшествующими исследователями.

Клавдий Птолемей, грек, живший в Египте во II в., систематизировал труды предшественников и опубликовал знаменитую «Географию», в которой попытался определить широты и долготы всех известных ему городов и местностей, опираясь на математические данные.

Первым путешественником нашей эры, имя которого сохранилось в истории, был греческий писатель Павсаний. Он жил в Риме во II в. и много путешествовал по римским и греческим провинциям. Описание своих путешествий, составленное в форме подробного путеводителя, он опубликовал в десяти книгах около 180 г. Путеводитель был настолько подробен, что, руководствуясь им, туристы второго века легко могли объехать все провинции Греции.

С предельной скрупулезностью Павсаний описывает Аттику[30] и Афины со всеми памятниками, гробницами, арками, храмами, крепостью, ареопагом[31], академией и т. п. От Аттики он переходит к Коринфу и исследует острова Эгейского моря, затем приводит тщательное описание Лаконии[32] и Спарты[33], перечисляет названия всех дорог и провинций, городских улиц и площадей. Но к тому, что уже было сделано его предшественниками, Павсанию не удалось добавить ни одного нового открытия. Это был педантичный путешественник, посвятивший свой труд детальному исследованию уже известных земель, а не открытию новых. Тем не менее путеводитель Павсания принес немало пользы: все позднейшие географы и археологи пользовались им при своих исследованиях Эллады и Пелопоннеса, и недаром один ученый XVI в. назвал работу Павсания «сокровищем самой древней и самой редкостной эрудиции».

В конце IV в. китайский монах-буддист по имени Фа Сянь посетил страны, лежащие к западу от Китая. Сохранилось подробное, им самим составленное описание путешествия, которое, по мнению Эдуарда Шартона[34], «представляет тем больший интерес, что заставляет нас отказаться от нашей односторонней точки зрения на западную цивилизацию».

Фа Сянь в сопровождении нескольких монахов, задумав исследовать страны, лежащие на запад от Китая, перебрался через несколько горных хребтов и прибыл в страну, называемую теперь Кан-чу, расположенную недалеко от Великой Китайской стены. Там к Фа Сяню присоединились несколько туземцев. Они перешли реку Сулэхэ, большую пустыню, которую восемьсот лет спустя исследовал Марко Поло[35]. После семнадцатидневного путешествия экспедиция Фа Сяня достигла озера Лоб-нор.

Побывав у негостеприимных жителей страны уйгуров, монахи двинулись к юго-западу, в пустынную страну, с большим трудом преодолевая встречные реки. Спустя тридцать пять дней маленький караван прибыл в Татарию — в Хотанское царство, в котором насчитывалось «несколько десятков тысяч монахов». Фа Сянь и его спутники были допущены в монастыри, и после трехмесячного ожидания им посчастливилось присутствовать при торжественном празднестве буддистов и браминов, во время которого по городам Хотанского царства, по усыпанным цветами улицам, среди облаков благоуханий провозили роскошно убранные колесницы с изображениями богов.

Затем Фа Сянь и его спутники направились на юг и прибыли в холодную гористую страну Балистан, в которой, кроме хлебных злаков, не было почти никаких культурных растений. Из Балистана Фа Сянь взял путь в восточный Афганистан и целый месяц блуждал в горах, покрытых вечными снегами. Здесь, по его словам, встречались «ядовитые драконы».

Через горы путешественники переправились в Северную Индию. Исследовав истоки реки Инд, они прибыли в Фо-лу-ша, — вероятно, теперешний город Пешавар, расположенный между Кабулом и Индом, затем — в город Гило, лежащий на берегу небольшого притока реки Кабул.

Во всех этих городах Фа Сянь особое внимание уделял празднествам и обычаям, связанным с культом Фо, а это не кто иной, как Будда.

Оставив Гило, Фа Сянь переправился через хребет Гиндукуш. Стужа в этих горах была такая лютая, что один из спутников Фа Сяня замерз. После многих затруднений каравану удалось добраться до города Бану, который существует и поныне; затем, снова перейдя Инд в средней части его течения, Фа Сянь пришел в Пенджаб. Отсюда, спускаясь к юго-востоку, он пересек северную часть Индийского полуострова и, перебравшись через большую солончаковую пустыню, лежащую на восток от Инда, достиг страны, которую он называет «Центральным царством». По словам китайского путешественника, «здешние жители честны и благочестивы, они не имеют чиновников, не знают законов, не признают смертной казни, не употребляют в пищу никаких живых существ, и в их царстве нет ни скотобоен, ни винных лавок».

Отправившись на юго-восток, Фа Сянь посетил район современного Фарухабада, куда Будда, согласно легенде, спустился с неба по тройной лестнице со ступенями из драгоценных камней. Набожный путешественник долго распространяется об этом буддийском поверье. Потом он нанес визит в город Канудже, расположенный на правом берегу Ганга, который китаец называет Хен. Эти края были по преимуществу буддийскими. Во всех местностях, где согласно преданиям довелось отдыхать божеству, верующие воздвигли высокие башни. Паломники не упустили возможности отправиться к храму Чиуан, где в течение двадцати пяти лет Фо подвергал себя добровольному умерщвлению плоти, а возле места, где божество вернуло зрение пятистам слепым, считающегося теперь священным, по свидетельству Фа Синя, «сердца верующих пронизывает острая боль».

Китайские путешественники, продолжая свой путь, посетили Капилу, Горахпур на непальской границе и Кин-и-на-ки — места, прославленные чудесами Фо, и прибыли в дельту Ганга, в знаменитый город Палиан-фу в царстве Магадха. Это была богатая страна, населенная людьми отзывчивыми и справедливыми, любящими философские споры. Забравшись на пик Вотур, возвышающийся над истоками рек Дахдер и Банура, Фа Сянь спустился в долину Ганга, посетил храм Исси-Патен, который иногда навещали «летающие маги», достиг Бенареса в «сияющем царстве» и продолжил путь по реке до города То-мо-ли-ти, расположенного в самом устье, на незначительном расстоянии от места, занимаемого современной Калькуттой.

В это время торговый караван готовился перебраться через море на остров Цейлон. Фа Сянь сел на один из кораблей и после четырнадцатидневного перехода высадился на берегу древней Тапробаны, о которой еще за несколько веков до него сообщал довольно интересные вещи греческий купец Ямбул. Китайский монах обнаружил в этом царстве все легендарные традиции, связанные с богом Фо, и оставался на острове в течение двух лет, занимаясь библиографическими розысками. С Цейлона он отправился на Яву, куда добрался после очень тяжелого перехода по морю, во время которого мореплаватели «не видели ничего, кроме огромных волн, сталкивающихся между собой, сверкания молний, черепах, крокодила, морских чудовищ и прочих чудес».

После пятимесячного пребывания на Яве Фа Сянь отплыл в Кантон, но в пути ему долго мешали встречные ветры; перенеся тысячу тягот, китайский монах высадился на берег в современной провинции Шаньдун, какое-то время прожил в Нанкине, а в Сиань, свой родной город, вернулся после восемнадцатилетнего отсутствия.

Таково краткое описание этого путешествия, которое впервые перевел с китайского языка французский учёный Абель де Ремюза.

Одним из христианских путешественников, проникших в не известные европейцам края, был александрийский купец Косма (от греческого «космос» — «мир, вселенная») по прозвищу Индикоплов (или Индикоплейст — «Плаватель в Индию»), живший в VI в. Он побывал в Эфиопии, Индии и Западной Азии, после чего, вернувшись на родину, постригся в монахи.

Широкое распространение получило сочинение Космы «Христианская топография вселенной» (около 547 г.).

Косма не сообщает никаких подробностей о своем путешествии. Стремясь опровергнуть теории о нашем мире, противоречащие Священному писанию, он силится доказать, что Земля имеет четырехугольную форму и заключена вместе с другими светилами в большой продолговатый ящик. По его мнению, плоская четырехугольная суша, как крышей, покрыта небесами, которые в свою очередь рассечены надвое небесным сводом, отделяющим старую землю от новой. Суша окружена океаном, за которым находился некогда рай. Небесные светила передвигаются по своим сферам ангелами, назначенными для этого богом еще при сотворении мира, и т. д.

Описательная часть сочинения Космы посвящена Индии, острову Цейлону, другим азиатским странам и включает рассказы о населяющих эти страны животных. Здесь фигурируют: носорог, бык-олень (должно быть, буйвол), легко поддающийся приручению, дикий бык, кабарга, за которой охотятся, чтобы добывать ее «пахучую кровь» (мускус), единорог, — по мнению Космы, животное отнюдь не химерическое, вепрь, гиппопотам, тюлень, дельфин и черепаха. От животных он переходит к описанию тропических растений. Перечник — кустарник хрупкий и нежный, вроде маленькой виноградной лозы; плоды кокосовой пальмы напоминают приятный вкус свежих орехов и т. п.

С начала христианской эры верующие старались посетить святые места, колыбель новой религии. Паломничества становились все более частыми; история сохранила имена видных лиц, посетивших Палестину в первые века христианства.

Один из них, французский епископ Аркульф, живший в конце VII в., оставил обстоятельный рассказ о своем путешествии.

Вначале он описывает топографическое положение Иерусалима, в том числе окружающие священный город стены. Далее паломник повествует о церкви в форме ротонды, построенной над гробницей Иисуса Христа и плитой, ее прикрывающей, церкви Девы Марии, церкви, построенной на горе Голгофе, и базилике Константина, возведенной на месте обретения Животворящего Креста. Все эти различные храмы составляли единое здание, охватывающее как гробницу Христа, так и Голгофу, на которой был распят Спаситель.

Наконец Аркульф спустился в долину Иосафата, расположенную к востоку от города, где возвышался храм, построенный над могилой Девы Марии и могилой Авессалома, который путешественник назвал Иосафатской башней. Потом он забрался на Масличную гору, противостоящую городу со стороны долины, а на этой горе посетил пещеру, в которой молился Иисус. Затем паломник отправился на гору Сион, расположенную за пределами города, у его южной оконечности; по пути он отметил гигантскую смоковницу, на которой, согласно преданию, повесился Иуда Искариот, и посетил соборный храм, ныне разрушенный. Пройдя к источнику Силоам и поднявшись по долине Кедрона, епископ вернулся на Масличную гору, покрытую пышным ковром злаков, трав и цветов; он описал то место на вершине священной горы, откуда Христос вознесся на небо. Там верующие построили большую церковь, круглую в плане, с тремя изогнутыми портиками, не имеющую ни свода, ни плоской крыши, так и оставшуюся открытой в течение всего года. «Внутреннее пространство храма осталось непокрытым, — говорится в сообщении епископа, — чтобы место это, где в последний раз стояли на земле божественные ступни, перед тем как Спаситель вознесся на облаке в небо, оставалось открытой дорогой, по которой мольбы верующих отправлялись бы прямо к Богу. Потому что, когда строили храм, о котором мы говорим, не смогли замостить, как всю оставшуюся площадь здания, то место, где покоились стопы Господа. Приносили мраморные плиты, но земля не могла вынести ничего, что от людей, и всякий раз отторгала их, если можно так выразиться, прямо в лицо строителям. К тому же, как нестираемый след, поверхность земли хранит еще отпечаток тех божественных стоп, и хотя каждый день посетители пытаются унести с собой эти отпечатки, они тут же восстанавливаются, и земля хранит их вечно».

Добравшись до Вифании, расположенной посреди большой оливковой рощи, где виднелась могила Лазаря и церковь, выстроенная справа от нее, в том самом месте, где Христос обычно беседовал со своими учениками, Аркульф направился в Вифлеем, построенный в двух часах пути от святого города, в южной части долины Зефраим. Он описал место рождения Спасителя — естественный полугрот, вырытый возле восточного угла города, и воздвигнутый над ним Святой Еленой храм. Далее — могилы трех пастухов, осиянных светом небесным в момент рождения Господа, Рахили, четырех патриархов, Авраама, Исаака, Иакова и первого человека Адама. Потом он посетил Мамбрийскую гору и дуб, в тени которого Авраам принимал ангелов.

Отсюда Аркульф отправился в Иерихон, точнее, в те края, где располагался этот город, стены которого рухнули при звуках труб Иисуса Навина. Епископ обследовал место, где сыны Израилевы, перейдя через Иордан, сделали первую остановку в земле Ханаанской, в храме на Галгале видел двенадцать камней, которые израильтяне по приказу Господа вырыли в пересохшем ручье. Далее он прошел по берегам Иордана и узнал на его правом берегу, возле речной излучины, в часе хода от Мертвого моря, в очаровательной рощице, поросшей великолепными деревьями, место, где Спаситель был крещен Иоанном Предтечей и на котором был установлен крест, во время паводка целиком покрываемый белесыми водами.

Проехав по берегам Мертвого моря и попробовав его соль, разыскав в Финикии, у подножия Ливанских гор, место, где из недр земных появляется Иордан, осмотрев большую часть Тивериадского озера, паломник посетил источник в Самарии, где Христос был поддержан самаритянкой, родник в пустыне, из которого утолял жажду Иоанн Креститель, обширную, «никогда позднее не возделывавшуюся» равнину, где Христос накормил народ пятью хлебами и двумя рыбами. Наконец, Аркульф добрался до Капернаума со стертыми временем следами и прибыл в Назарет, где провел свое детство Христос. Закончил путешественник свое странствие по собственно святым местам у горы Фавор, расположенной в Галилее.

Далее сообщение епископа содержит географические и исторические подробности о других посещенных им городах: о королевском городе Дамаске, через который текут, «чтобы оживить его», четыре реки, о Тире, финикийской столице, некогда отделенной от материка, но потом соединенной с сушей дамбой Навуходоносора, об Александрии, бывшей в то время столицей Египта, куда путешественник прибыл через сорок дней, после того как покинул Яффу, и, наконец, — о Константинополе, где он часто посещал обширную церковь, в которой хранилось «освященное дерево от креста, на котором был распят и умер Спаситель ради блага рода человеческого».

Отчет о путешествии, записанный под диктовку епископа аббатом Сен-Колумбана, заканчивается обращением к читателям призвать милость Божью на святого прелата Аркульфа, а также помолиться за писца, жалкого подданного вечного судии Христа!

Через несколько лет после французского епископа один английский паломник предпринял такое же путешествие с той же благой целью, совершив его примерно в тех же условиях.

Этого паломника звали Виллибард (или Виллибальд); он принадлежал к знатному роду, жившему, вероятно, в графстве Саутгемптон. Его родители посвятили изнуренного болезнью сына Богу, и вся юность мальчика прошла в набожных трудах в монастыре Вальтхайм. Достигнув зрелости, Виллибард решил отправиться в паломничество в Рим, в храм, посвященный апостолу Петру, и это его намерение побудило Ричарда, его отца, Уимбальда, его брата, и Вальпургию, его юную сестру, присоединиться к нему.

Набожное семейство село на корабль в Хамбльхэйвене весной 721 г. и, перебравшись через Ла-Манш и поднявшись по Сене, высадилось в городе Руане. Виллибард сообщает мало деталей о пути до Рима. Проехав через Лигурийский город Кортону, тосканскую Лукку, где Ричард скончался 7 февраля 722 г. от перенесенных в пути тягот, перебравшись зимой через Апеннины, оба брата вместе с сестрой прибыли в Рим, где провели остаток зимы, по очереди перенеся жестокую простуду.

Выздоровев, Виллибард решил продолжить паломничество до святых мест. Он отослал брата с сестрой в Англию, а сам в обществе нескольких монахов отправился дальше. Проехав через Террачину, Гаэту, Неаполь, Реджо-ди-Калабрия, Катанию и Сиракузы, паломники сели на корабль и, пристав по дороге у Коса и Самоса, высадились в Малой Азии, в Эфесе, где находились могилы святого Иоанна Евангелиста, Марии Магдалины и Семи спящих, семи христианских мучеников, казненных в царствование императора Деция.

Пробыв некоторое время в Строболи, Патаре и Митиленах, столице острова Лесбос, путешественники перебрались на Кипр, посетили Пафос и Констансу; наконец семеро паломников оказались в финикийском городе Эдессе, где посетили могилу святого апостола Фомы.

Здесь Биллибарда и его спутников сарацины приняли за лазутчиков и посадили их в тюрьму, но благодаря заступничеству одного испанца были выпущены королем на свободу. Паломники поспешно покинули город, и с этого момента дневник путешествия почти совпадает с реляцией епископа Аркульфа. Виллибард посетил Дамаск, Назарет, Кану Галилейскую, в которой видел чудесные амфоры, гору Фавор — место великого чуда Пребражения, Тивериаду, расположенную там, где Господь и Петр шли по волнам, Магдалу, где жили Лазарь и его сестры, Капернаум, где Иисус воскресил княжескую дочь, Вифсаиду Галилейскую, — родину Петра и Андрея, Хоразин, где Господь излечил одержимого, Цезарею, где Святому Павлу был вручен ключ от неба, место, где был крещен Христос, Галгалу, Иерихон и Иерусалим.

Священный город, долина Иосафата, Масличная гора, Вифлеем, Фема, где Ирод устроил избиение младенцев, долина Лавра, Газа — вот места поклонения набожных паломников. Во время службы в храме Святого Матфея Виллибард, как он рассказывает, внезапно потерял зрение, но оно вернулось к нему в Иерусалиме, через два месяца, когда паломник входил в храм Святого Креста. Пройдя по Священной долине в десяти милях от Иерусалима, по берегу Сирийского моря через Тир, Сидон и Триполй, Виллибард через Ливанские горы, Дамаск и Цезарею вернулся в палестинский город Эммаус со струящимся источником, в котором Христос омыл свои ноги, и наконец возвратился в Иерусалим, где пилигримы провели всю зиму.

Но неутомимые паломники не собирались этим ограничивать свое путешествие. Позже их увидели в Птолемиде, нынешней Аккре, Эмессе, Дамаске, в Самарии, там, где находились могилы святого Иоанна Крестителя, в Абдиасе и Елисее, в Тире. Здесь, надо признаться, набожный Виллибард обманул таможенников, спрятав под одеждой некоторое количество палестинского бальзама, высоко ценимого в те времена и запрещенного к вывозу. После долгого пребывания в Тире он смог попасть на корабль, отправлявшийся в Константинополь, где оставался вместе со своими товарищами в течение двух лет, а потом наконец вернулся через Сицилию, Калабрию, Неаполь и Капую. Английский путешественник прибыл в монастырь на Монте-Кассино через десять лет после того, как он покинул родину. Однако для него время отдыха еще не наступило. Папой Григорием III он был назначен епископом во вновь образованное епископство — Франконию. Виллибарду исполнился в то время сорок один год, и он был рукоположен в епископский сан и в продолжение сорока пяти лет занимал епископский престол. Умер он в 745 г. В 938 г. был канонизован папой Львом VI.

Список имен путешественников I — IX вв. мы закончим Сулейманом, арабским купцом из Басры. Он совершил путешествие из Персидского залива через Индийский океан в Китай, посетив попутно остров Цейлон, Суматру, Никобарские и Андаманские острова. Записки Сулеймана, составленные около 851 г., позже были дополнены арабским географом Абу-Зейд-Хассаном и в таком виде приобрели большую известность.

По мнению французского востоковеда Рейно, это сочинение «представило в совершенно новом свете торговые отношения, существовавшие в IX веке между берегами Египта, Аравии, прибрежными странами Персидского залива, с одной стороны, и индийскими и китайскими провинциями — с другой».

Выйдя из Персидского залива, Сулейман вскоре достиг «второго моря» — Аравийского (Оманского залива). Там он видел огромную рыбу, вероятно, кашалота, — его предусмотрительные мореплаватели отпугивают звоном колокола. Там же была поймана акула, в желудке которой оказалась акула меньших размеров, а в последней — акула еще поменьше, «обе живые», — прибавляет путешественник, не боясь преувеличений. Далее Сулейман говорит о Херкендском море (Индийском океане), простирающемся от Мальдивских островов до Зондского архипелага, насчитывающем, по мнению купца, до тысячи девятисот островов, берега которых усеяны большими кусками амбры. Среди этих островов, находившихся под управлением женщины, он отмечает остров Цейлон с его жемчужной ловлей, Суматру, богатую золотыми рудниками и населенную людоедами, а также Никобарские и Андаманские острова, еще и поныне заселенные племенами каннибалов. «В этом море, — сообщает он, — свирепствуют смерчи, которые расщепляют корабли и выбрасывают на берег огромное количество мертвой рыбы, груды камней и даже целые горы; когда вздымаются волны, море становится похожим на пылающий огонь». Сулейман полагает, что море посещается чудовищем, пожирающим людей.

Выменяв у жителей Никобарских островов железо на кокосовые орехи, сахарный тростник, бананы и кокосовое вино, он переплыл затем Андаманское море, омывающее берега Малакки, и после десятидневного плавания остановился в районе современного Сингапура, чтобы запастись пресной водой. Затем он поднялся к северу по морю Кедрендж — по-видимому, речь идет о Сиамском заливе — и достиг провинции Поуло-Оби, находящейся в южной части Камбоджи.

Здесь глазам арабского купца открылось море Сенф, простирающееся между Молуккскими островами и Индокитаем. Сулейман отправился на остров Сандер-Фулат, запасся там съестными припасами и продолжал свой путь по морю Санджи, или Южно-Китайскому. Месяц спустя он вошел в оживленный китайский порт Сиань-фу (Кантон).

Остальная часть рассказа Сулеймана содержит интересные сведения о быте и нравах индийцев, китайцев и жителей других стран, в которых ему удалось побывать.

Подводя итоги путешествиям и исследованиям последних шести веков до нашей эры и первых девяти веков нового летосчисления, можно сказать, что за это время было исследовано все громадное береговое пространство от Норвегии до Китая — берега Атлантического океана, Средиземного и Красного морей, Индийского океана и Китайского моря.

Не ограничиваясь прибрежной полосой, первопроходцы смело проникали во внутренние области разных стран — от Египта до Эфиопии, от Малой Азии до Кавказа, от Индии до Китая и Монголии.

Хотя путешественникам и не удавалось добиться математической точности в определении географического положения различных мест, которых они достигали, зато они довольно подробно описывали изучаемые обычаи и нравы жителей, религиозные обряды, природные богатства, ремесла, искусства и торговлю многих стран.

Корабли, хорошо ориентируясь в режиме ветров, могли уже с уверенностью пускаться в далекие и опасные плавания. Караваны, используя проложенные пути, стали смело продвигаться во внутренние области отдаленных стран. Таким образом, благодаря всей сумме накопленных знаний, распространяемых стараниями ученых, торговые связи между разными народами и странами в последний период средних веков приняли уже значительные размеры.

Глава третья ЗНАМЕНИТЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ X — XIII ВЕКОВ

Вениамин Тудельский. — Плано Карпини. — Рубрук.

Вениамин Тудельский посещает Марсель, Рим, Константинополь, Иерусалим, Дамаск, Баальбек, Ниневию, Багдад, Вавилон, Басру, Исфахан, Шираз, Самарканд, Тибет, Египет, Германию и Францию. — Джованни дель Плано Карпини исследует Куманскую землю и нынешний Туркестан. — Нравы и обычаи татар. — Гильом де Рубрук посещает Азовское море, Волгу, землю башкир, Каракорум, Астрахань и Дербент.

В течение X — начале XI века на севере Европы отмечалось довольно значительное оживление в области географических открытий. Отважные норвежцы и галлы пускались в рискованные плавания по северным морям и — если верить некоторым более или менее аутентичным рассказам — достигали Белого моря, посещая страны, ныне населенные самоедами. В ряде документов говорится даже о том, что принц Мадок исследовал Американский континент.

В любом случае можно утверждать, что Ирландия была открыта скандинавскими искателями приключений к 861 г., и норманны не стали тянуть с ее колонизацией. В это же время один норвежец нашел убежище на совершенно незнакомой земле, расположенной далеко на запад от Европы; восхищенный ее зеленеющими далями, он назвал эту страну Гренландией, что в буквальном переводе с его родного языка означает «Зеленый край». Однако сообщение с этой частью Американского континента было затруднено, и, говоря словами географа Кули, судну, кажется, «надо было потратить пять лет на дорогу из Норвегии в Гренландию и обратно». Правда, в очень суровые зимы Северный океан замерзал на всем своем протяжении, и некий Холлур-Гейт, ведомый своей козой, смог добраться пешком от Норвегии до Гренландии. Но не будем забывать, что речь идет о временах легендарных, а эти гиперборейские страны отличает богатый фольклор.

Вернемся к фактам реальным, доказанным, неопровержимым и расскажем о путешествии одного испанского еврея, истинность которого подтверждена самими учеными комментаторами.

Из путешественников XII в, наибольшей известностью пользуется Вениамин Тудельский, испанский еврей из города Тудела в Наваррском королевстве, посетивший Марсель, Рим, Валахию, Константинополь, Палестину, Ниневию, Багдад, Вавилон, Шираз, Самарканд, Тибет, Цейлон, Красное море, Египет, Сицилию, Италию, Германию и Францию. За тринадцать лет (1160 — 1173 гг.) он объехал почти весь известный тогда мир. Описание этого путешествия, подробное до мелочей, пользовалось большой популярностью вплоть до XVI в.

Вениамин Тудельский покинул Барселону и через Таррагону, Жерону, Норбон, Безье, Монпелье, Люнель, Пускье, Сен-Жиль и Арль добрался до Марселя. Посетив две синагоги и нанеся визиты первейшим единоверцам этого города, он отправился морем в Геную, куда корабль доставил его через четыре дня. В те времена генуэзцы были хозяевами на морях и вели войну с пизанцами, людьми очень отважными, к тому же, как и генуэзцы (замечает путешественник), не имевшими ни королей, ни князей, а подчинявшимися только судьям, которых они выбирали по своему усмотрению.

Посетив город Лукку, Вениамин Тудельский через шесть дней прибыл в великий Рим. Папой тогда был Александр III, а в числе его министров, согласно рассказу путешественника, были евреи. Среди архитектурных достопримечательностей Вечного города Вениамин Тудельский выделяет собор Святого Петра и базилику Сан-Джованни ин Латерано, но описания его удивительно сухи. Из Рима через Капуа и полузатопленные тогда Поццуоли он отправился в Неаполь, где встретил только пять сотен евреев, живших тогда в этом городе. Потом, оставив за собой Салерно, Амальфи, Беневенто, Асколи, Трани, Сан-Никколо-ди-Бари, Таранто и Бриндизи, он прибыл в Отранто, на берег одноименного пролива, проехав через всю Италию и не сообщив ничего интересного об этой столь интересной стране.

Сколь бы ни было неблагодарным перечисление городов, не скажем — посещенных, но упомянутых Вениамином Тудельским, нельзя упустить ни одного из них, потому что дневник еврейского путешественника точен, и полезно следить за его маршрутом по карте, специально составленной Лелевелем. От Отранто до валашского Зейтуна этапами его пути стали Корфу, залив Арта, Ахелус, древний этолийский город, греческая Анатолика (в заливе Патрас), город Патрас, Лепанто, Крисса, построенная у подножия Парнаса, Коринф, Фивы, в которых жили две тысячи евреев, лучшие в Греции мастера по выделке шелка и изготовлению пурпуровой краски, потом — Негрепонт и Зейтун.

Именно там, утверждает испанский путешественник, начинается Валахия. Валахи бегают, как косули, и спускаются с гор, чтобы грабить и воровать в греческих землях. Отсюда через Гардики, маленькое селение в заливе Воло, через Армирос, порт, посещаемый венецианцами, греками и пизанцами, через Бисину, город, ныне разрушенный, через Салоники, давние Фессалоники, через Димитрици, Дарму, Христополь, Абидос Вениамин Тудельский прибыл в Константинополь.

Путешественник приводит целый ряд деталей об этой великой столице всех греческих земель.

В то время императором Византии был Эммануил Комнин, живший в роскошном дворце на берегу моря. «Там возвышались, — говорит Вениамин, — колонны из чистого золота и серебра и золотой трон, усыпанный драгоценными камнями, над которым золотая корона, свешивающаяся на золотых цепях, оказывалась как раз на голове императора, когда он садился на престол. Камни, украшавшие эту корону, были столь редки, что никто не мог их оценить, и ночью не было надобности в огне, так как было совершенно светло от блеска этих драгоценностей».

Путешественник сообщает, что купцы стекаются в Константинополь изо всех стран, и этот город так густо населен, что его можно сравнить с одним только Багдадом. Жители Константинополя носят шелковые одежды, украшенные дорогим шитьем и золотой бахромой. Когда встречаешь их в этих дорогих нарядах, едущими на лошадях, можно подумать, что это принцы крови, но у них нет ни мужества, ни отваги для ведения войн. На случай нападения или обороны они содержат наемников всех наций, в любую минуту готовых пролить за них свою кровь.

С сожалением Вениамин Тудельский свидетельствует, что евреев в городе нет, их всех переселили за Галатскую башню возле входа в порт. Там их насчитывается чуть меньше двух с половиной тысяч, принадлежат они к двум различным сектам, раббинитам и караитам, и среди этих людей есть много специалистов по шелкам и богатых купцов; всех евреев греки весьма ненавидят и очень дурно с ними обходятся. Ни один из этих богачей не имеет права ездить верхом, кроме одного, — египтянина Саломона, медика императора.

Из памятников Константинополя Вениамин упоминает о храме Святой Софии, в котором «приделов[36] столько же, сколько дней в году, а колонн и паникадил такое множество, что их невозможно сосчитать». Кроме того, он дает описание ипподрома, в котором для забавы народа показывают борьбу «львов, медведей, тигров, а также диких гусей и многих других птиц».

Покидая Константинополь, Вениамин Тудельский посетил античный Византий, Галлиполи[37] и Килию[38], порт на восточном побережье Дарданелл; потом, устроившись на корабле, он объехал острова архипелага: Митилену[39], Хиос, торгующий фисташковым соком, Самос, Родос и Кипр. Держа курс на землю Арама, он миновал Мессис[40], Антиохию, где восторгался системой водораспределения, Латакию и прибыл в Триполи, пострадавший от недавнего землетрясения, ощущавшегося и во всей земле Израиля. Далее путешественник навестил Бейрут, Сидон и Тир, славившийся производством пурпурной краски и стекла. Акру[41], Хайфу, расположенную близ горы Кармель, где находилась пещера Илии, Капернаум, Цезарею, очень красивый и уютный город, Какон, Самарию, построенную на орошаемой речушками местности, «обильной садами, виноградниками и оливковыми рощами», Наблус, Гаваон; наконец, он прибыл в Иерусалим.

В священном городе испанский еврей не увидел ничего такого, что непременно подметил бы христианин. Для Вениамина Иерусалим остался только маленьким городком, защищенным тремя рядами стен и плотно заселенным иаковитами, сирийцами, греками, грузинами и франками всех наций и языков. В нем есть два госпиталя, один из которых приютил четыреста рыцарей, постоянно готовых к войне, большой храм, представляющий собой могилу «этого человека», как в Талмуде называют Иисуса Христа, и дом, в котором евреи за долговое обязательство могут получить кое-какие поверхностные знания. Впрочем, единоверцев Вениамина Тудельского в Иерусалиме было немного: всего две сотни, да и те жили в закоулке под башней Давида.

Кроме Иерусалима испанец упоминает могилу Авессалома, гробницу Осии, пруд Силоам, недалеко от реки Кедрон, Иосафатскую долину, Масличную гору, с вершины которой виден берег моря у Содома. В двух фарсангах, или в двух лье, виднелась неразрушенная статуя жены Лота, и путешественник утверждает, что, «хотя проходящие войска регулярно слизывают со статуи соль, она постоянно восстанавливается в первоначальном виде».

Написав свое имя на могиле Рахили — в соответствии с обычаем всех евреев, проходящих мимо этого места, — Вениамин Тудельский направился в Вифлеем, где насчитал двенадцать израэлитских духовных школ, а потом — в Хеврон, город разрушенный и опустевший. На равнине Махпелы он посетил могилы Авраама и Сарры, Исаака и Ревекки, Иакова и Лии, потом проехал через Бет-Яберим, Скилон, гору Мориа, Бет-Нуби, Раму, Яффу, Иамнию, Азот, Аскалон, построенный священником Ездрой, Луз, Сирион, Тивериаду, где расположены теплые источники, «выходящие из недр земных», Гиш, Мером, все еще бывший местом паломничества у евреев, Альму, Кадис, Велинас, расположенный поблизости от пещеры, из которой вытекает Иордан, и, наконец, еврейский путешественник покинул землю Израиля и прибыл в Дамаск.

Вот какое описание дал Вениамин этому городу, где начиналась уже страна Нуреддина, турецкого властителя:

«Город очень велик и очень красив, он окружен стенами; местность на пятнадцать миль в округе обильна фруктовыми садами; на всей земле нет страны более плодоносной. Город расстилается у подошвы горы Гермона, на которой берут начало две реки — Амана и Фарфар; первая протекает через середину города, и из нее проведена вода во все большие дома, на площади и рынки. Дамаск торгует со всем миром. У измаилитов есть в Дамаске мечеть, называемая Гоман-Даммешек, то есть синагога Дамаска. Подобного сооружения нет на земле. Говорят, что когда-то оно было дворцом Бенадада. В этом храме есть стеклянная стена, имеющая триста шестьдесят пять отверстий. Солнце, спускаясь по двенадцати делениям, по числу часов в дне, входит каждый час в одно из этих отверстий, таким образом каждый может узнать, который час». В пределах дворцовой территории находились дома величиной с огромный чан, построенные из золота и серебра; в них могут поместиться по три человека, желающих помыться или искупаться.

Покинув Дамаск, Вениамин Тудельский посетил Баальбек-Небек — Гелиополис греков и римлян, построенный Соломоном; затем он приехал в Тудмур, или Пальмиру, потом в Газу, сильно разрушенную землетрясением. После этого Вениамин отправился в Месопотамию, посетив Мосул на Тигре, Ниневию и Багдад — столицу и резиденцию арабских калифов.

Багдад очень понравился путешественнику-израэлиту. Это был большой город, занимавший территорию периметром в три мили, на которой высились госпитали для простых больных и для евреев. В нем было множество ученых людей — философов, изощренных в науках любого сорта, и опытных магов, знающих все виды колдовства. Город был столицей и резиденцией халифа, а им в то время был, как считают некоторые комментаторы, Мостайджед, владевший западной Персией и долиной Тигра. Халиф жил в просторном дворце посреди парка, орошавшегося одним из притоков Тигра и заселенного дикими животными. Этого суверена, с некоторых точек зрения, можно считать образцом для всех властелинов мира. Он был порядочным человеком, правдолюбом, приветливым и учтивым ко всем встречным. Властитель жил трудом рук своих, изготовляя покрывала, снабженные его личной печатью, и посылал принцев продавать их на городском базаре, чтобы покрыть расходы на питание придворных. Из дворца своего он выходил только один раз в году, в праздник рамадана, направляясь в мечеть, расположенную у Басрских ворот, где, исполняя функции имама, разъяснял своему народу Писание, потом возвращался во дворец по другой дороге, и она в течение целого года тщательно охранялась, дабы какой-нибудь прохожий не осквернил его следы. Все братья халифа жили в одном с ним дворце; к каждому из них относились с величайшим почтением; во владение им были отданы города и поместья, доходы с которых позволяли им вести приятную жизнь. Но когда однажды они взбунтовались против своего государя, то все оказались в кандалах, а перед их домом была поставлена стража.

Отметив такие подробности, Вениамин Тудельский пересек этот уголок азиатской Турции, орошаемый Тигром и Евфратом, и добрался до руин Вавилона, улицы которого раскинулись на тридцать миль в округе. По дороге он видел огненную печь, в которую были брошены Анания, Мисаил и Азария, городок Хилла и Вавилонскую башню, описанную им так: «Есть там башня, которую строили рассеянные. Сделана она из кирпичей; ширина ее основания около двух миль; ширина самой башни двести сорок локтей, а высота ее сто «палок»;[42] через каждые десять локтей были устроены дороги, поднимавшиеся кверху наподобие раковины улитки. С этой башни открывался вид вдаль на двадцать миль, поскольку страна эта обширная и плоская; но огонь небесный пал на эту башню, снес ее до основания и сровнял с землей».

От Вавилонской башни путешественник отправился к синагоге Иезекииля, что на берегу Евфрата, подлинной святыне, к которой приходят верующие, чтобы прочесть великую книгу, написанную рукой пророка. Потом, только проехав через Алькотзонат, Айн-Иафату, Лефрас, Кефар, Куффу[43], Суру, в которой когда-то находился известный еврейский университет, Шафйатиб, синагога которого построена из камней Иерусалима, он пересек Йеменскую пустыню[44], достиг Темы, Тилимаса, Хайбара, в котором насчитывалось пятьдесят тысяч израэлитов, Уасета, а потом наконец прибыл в Басру, порт на Тигре[45] почти у впадения реки в Персидский залив.

Об этом важном торговом городе путешественник не сообщает никаких подробностей; оттуда он, вероятно, направился в Карну, где посетил могилу пророка Ездры, а потом — в Персию, где прожил некоторое время в Хузестане — крупном городе, частично разрушенном, разделенном Тигром на два квартала: богачей и бедняков, причем через реку переброшен мост, на котором из соображений справедливости подвешен гроб Даниила.

Вениамин Тудельский продолжил свое путешествие по Персии через Рудвар, Холуан, Мулехет, Амарию, где начинается Мидия. В этом месте, рассказывает он, появился этот обманщик царь Давид, мастер по фальшивым чудесам, бывший не кем другим, как еврейским Иисусом. Потом через Хамадан, где возвышаются гробницы Мардохая и Эсфирь, и через Дабрестан он прибыл в Исфаган, столицу царства, насчитывающую в окружности двенадцать миль.

Далее рассказ путешественника не отличается определенностью: следя за его записками, мы видим его то в Ширазе, то в Самарканде, то у подошвы Тибетских гор. Отсюда Вениамин возвратился в Низампур и Хузестан на берегах Тигра; затем, после двухдневного плавания, он достиг Эль-Катифа — арабского города у Персидского залива, где добывают жемчуг. Переправившись через Оманское море, Вениамин прибыл в Хулан (теперь Куилон) на Малабарском берегу Индостана.

Наконец-то Вениамин Тудельский добрался до Индии, царства поклонников Солнца, детей Куша, созерцателей звезд. Эта страна производила перец, корицу, имбирь. Через двадцать дней после того, как он оставил Хулан, еврейский путешественник появился на острове Синраг, то есть на Цейлоне, жители которого были фанатичными огнепоклонниками.

Нет доказательств, что с Цейлона Вениамин Тудельский смог попасть в Китай, упоминаемый им в записках. Он считает переезд по морю слишком опасным. Множество кораблей гибнет, и вот единственное средство, избавляющее от опасности, которое превозносит наш путешественник: «С собой в дорогу берут изрядное количество бычьих шкур; если судну угрожает ветер, каждый, кто хочет спастись, заворачивается в одну из этих шкур, зашивает ее изнутри, стараясь, чтобы туда не проникла вода, а потом бросается в море; тогда один из тех больших орлов, которых называют грифонами, замечает эту шкуру и, полагая, что видит животное, спускается, хватает ее и относит на сушу, на какую-нибудь гору или в долину, где он вознамерился сожрать добычу; тогда зашитый в шкуру человек проворно убивает орла ножом и, выбравшись из шкуры, идет до ближайшего населенного пункта. Этим способом спаслось очень много людей».

Далее мы встречаем Вениамина Тудельского снова на Цейлоне и вслед за тем — на острове, по всей вероятности Сокотре, при входе в Аденский залив. Переправившись после этого через Красное море, он приехал в Абиссинию, которую называет «Индией на суше», а спустившись затем вниз по течению Нила, достигает вслед за тем местечка Холван, откуда через знойную пустыню Сахару прибывает в Каир.

Каир, по словам путешественника, — большой город, украшенный площадями и лавками; там никогда не бывает дождя, но Нил, выходящий ежегодно из берегов, орошает страну на пространстве «пятнадцати дней пути», что и делает ее необыкновенно плодородной.

Из Каира Вениамин проехал в Александрию, основанную некогда Александром Македонским. «Александрия, — говорит он, — большой торговый город, куда съезжаются купцы со всех частей света; город этот чрезвычайно многолюден, а улицы его так длинны, что кажутся бесконечными. В море, на целую милю от берега, выдается плотина, на которой стоит высокая башня, сооруженная еще Александром Великим; на ее вершине установлено стеклянное зеркало, в которое можно видеть находящиеся на расстоянии пятидесяти дней пути корабли, идущие из Греции или с запада». «Эта священная башня, — добавляет Вениамин, — еще и теперь служит маяком для всех плывущих в Александрию, так как она видна за сто миль не только днем, но и ночью благодаря большому светильнику, горящему на ее вершине».

Дамиетта, Сунбат, Элах, Рефидим, поселок Тор у подножия Синая — все эти места посетил еврейский путешественник. Вернувшись в Дамиетту, он вышел в море и двадцать дней спустя высадился в Мессине. Все еще желая продолжить перепись своих единоверцев, он проехал через Рим и Лукку до Морьена, на Сенбернаре; он перечисляет множество немецких и французских городов, где нашли убежище евреи; позднее Шатобриан, использовав путевые заметки Вениамина Тудельского, определил численность беглецов в семьсот шестьдесят восемь тысяч сто шестьдесят пять человек.

Наконец, путешественник говорит о Париже, который он, без сомнения, посетил, — городе, находящемся под властью короля Людовика и расположенном на берегах Сены. «Здесь сосредоточены, — пишет он, — ученики мудрецов, не имеющих сегодня равных себе на всей земле, день и ночь корпящих над изучением права; они гостеприимны ко всем иностранцам и показывают свою дружественность и братство ко всем своим еврейским сотоварищам».

Таким было путешествие Вениамина Тудельского. Записки о его странствиях являются значительным памятником географической науки середины XII в.; использовав современные названия городов, мы смогли легко проследить маршрут по карте.


Следуя хронологическому порядку, после Вениамина Тудельского мы должны назвать итальянского путешественника, монаха-францисканца Джованни дель Плано Карпини, которого обычно именуют просто Карпини. Он родился около 1182 г. в городе Умбрии. В 1245 г., когда ему было уже шестьдесят три года, он предпринял путешествие в Центральную Азию, к великому монгольскому хану.

Всем известны завоевания и опустошения, произведенные монгольскими ордами под предводительством властолюбивого Чингисхана. В 1206 г. этот грозный завоеватель избрал столицей своего царства Каракорум[46] — древний тюркский город в сердце Азии, расположенный на реке Орхон, у северных границ Китая. При преемнике Чингисхана, Угедее, монгольское владычество простиралось до Центрального Китая, и этот хан с шестисоттысячным войском нахлынул на Европу. Россия, Грузия, Польша, Моравия, Силезия и Венгрия стали ареной кровавых битв, кончившихся в пользу Угедея. На жестоких монголов европейцы смотрели, как на дьяволов, вырвавшихся из бездны преисподней.

Наступление монголов взволновало папу римского, задумавшего если не заключить союз с татарами, то хотя бы выведать их дальнейшие намерения. С этой целью папа Иннокентий IV и отправил к татарскому хану свое первое посольство, которое привезло от хана высокомерный и малоутешительный ответ. Тогда папа решил послать к хану второе посольство, поручив эту миссию францисканскому монаху Джованни дель Плано Карпини, слывшему умным и тонким дипломатом. Сопровождать его должен был монах Стефан Богемский.

Карпини отправился в свое далекое путешествие 6 апреля 1245 г. из Лиона — тогдашней резиденции папы. Сначала он нанес визит чешскому королю Венцеславу, который дал ему грамоту к своим родным в Польшу. Карпини и его спутники без каких-либо затруднений достигли владений русского князя, где, по совету последнего, приобрели меха бобров и других пушных зверей, чтобы принести их в дар татарским вельможам. С этими подарками Карпини направился на северо-восток и прибыл в Киев, тогдашнюю столицу России, не без опасений нападения литовцев, сущих врагов креста, наводнивших в то время русские края.

Везде были видны следы страшного опустошения. Карпини пишет об этом так: «…Татары вступили в землю язычников-турок; победив их, они пошли против Руси и произвели великое избиение в земле Руси, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руси; после долгой осады они взяли его и убили жителей города. Поэтому, когда мы ехали через их землю, мы находили в поле бесчисленное количество голов и костей мертвых людей. Этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь разорен почти дотла: едва существует там двести домов, а людей татары держат в самом тяжком рабстве. Уходя отсюда, они опустошили всю Русь»[47].

Киевский князь предложил Карпини переменить лошадей на татарских, привыкших находить траву под снегом, и на этих выносливых животных тот достиг города Данилова. Там Карпини опасно заболел. Поправившись, он купил телегу и продолжал путь. Приехав в Канев на Днепре, послы очутились в первом селении Монгольского царства. Отсюда наместник хана, смягченный подарками, приказал проводить их в татарский лагерь.

Татары, встретившие послов сначала весьма недружелюбно, направили их к своему начальнику, стоявшему во главе авангарда шестидесятитысячного войска. Тот в свою очередь отослал их под стражей к Батыю, главному начальнику и самому могущественному после великого хана властителю.

По пути для них были везде приготовлены свежие лошади; путешествие продолжалось днем и ночью, почти без остановок. Таким образом Карпини проехал через всю страну, лежащую между реками Днепр, Дон, Волга и Яик (Урал), и прибыл наконец ко двору хана Батыя.

«Прежде чем повести к хану, — рассказывает Карпини, — нас предупредили, что нам нужно будет пройти между двух огней, чтобы сила огня очистила нас от дурных намерений и от яда, в случае злого умысла против хана, на что мы и согласились, дабы снять с себя всякое подозрение».

Хан располагался в великолепном шатре из тонкого льняного полотна в окружении своих приближенных. О нем говорили как о человеке очень ласковом с ближними и чрезвычайно жестоком с врагами. Карпини и Стефан были приняты Батыем.

Папская грамота была переведена толмачами на славянский, арабский и татарский языки, после чего ее прочли хану. Батый приказал отвести папским послам особую палатку, где им был приготовлен обед, состоявший всего-навсего из маленькой мисочки вареного проса.

На другой день Батый призвал к себе обоих послов и приказал им прибыть к великому хану. В апреле 1246 г. итальянцы снова отправились в путь с двумя проводниками. Дорога была очень изнурительной из-за скудной пищи и быстрой езды; путешественников все время торопили, по пять-шесть раз на день меняя под ними лошадей.

Куманские степи[48] поразили Карпини своей безлюдностью, так как татары истребили большинство жителей. Послам пришлось испытать не только голод, но и жажду. Немногочисленные местные жители занимались скотоводством под тяжким игом монголов.

Проезжая по территории Туркестана, Карпини всюду видел разоренные города, села и крепости. Миновав эту обширную область, папские послы прибыли в Каракитай[49]. Начальник провинции принял их хорошо и, желая оказать им почести, заставил танцевать перед ними двух своих сыновей и знатных придворных.

Покинув Каракитай; путешественники в течение нескольких дней ехали вдоль озера, расположенного севернее города Немана, которое, по мнению господина Ремюза, позднее носило название Кезилбаш. Там проживал Орду, старейший из татарских вождей.

Посланцы папы целый день отдыхали в этом месте; тамошние жители не скупились на гостеприимство. Затем послы поехали напрямик через гористую холодную страну найманов, кочевого народа, живущего в палатках, а через несколько дней пути въехали в страну монголов, и путешествие по ней, несмотря на быстроту передвижения, отняло у них три недели. Наконец, в день святой Магдалены, 22 июля, итальянцы прибыли в ставку императора, или, скорее, того, кого должны были провозгласите императором, потому что выборов еще не было.

Будущего суверена звали Гуюк. Он щедро оплатил пребывание посланников папы, но не мог их принять, поскольку, не став еще повелителем, не вмешивался в какие-либо дела. Между тем письмо от Батыя позволило ему узнать причины, побудившие Иннокентия IV отправить такое посольство.

Со смертью Угедея власть над Монгольским царством перешла на время к его вдове, матери Гуюка. Она приняла францисканца и его спутника в белом шелковом шатре, который мог вместить до двух тысяч человек.

«Там, — говорит Карпини, — мы видели большое собрание вождей и князей, съехавшихся со всех сторон со своими свитами. В первый день все были в белой шелковой одежде, во второй — ее сменила красная, в третий — лиловая, в четвертый — малиновая. В шатер вели два больших входа — один для самого хана, а другой для гостей. Возле второго входа стояла стража, вооруженная стрелами и мечами. Если кто-нибудь из гостей заходил за отведенные границы, то его били; а если он обращался в бегство, пускали ему вдогонку стрелы».

Прошел целый месяц, прежде чем Гуюк был провозглашен великим ханом и принял папских послов. Карпини, живя в Орде, изучал быт и нравы татар, и его описания обнаруживают большую наблюдательность.

«Монгольская империя, — сообщает Карпини, — страна гористая, песчаная и почти безлесная. Хан, его приближенные, а также все другие люди варят себе пищу и греются у огня, разведенного из бычьего и конского навоза. Хотя страна бесплодна, но стада разводятся здесь хорошо. Климат неровный, погода меняется резко. Летом бывают такие грозы, что многих людей убивает молнией. Ветер свирепствует иногда с такой силой, что опрокидывает всадников… На этой земле зимой никогда не бывает дождя, и даже летом дождя выпадает так мало, что он едва смачивает пыль и корни трав. Выпадает там очень крупный град», а во время пребывания Карпини осадки были столь интенсивны, что сто сорок человек потонули, когда градины растаяли. В общем и целом, страна обширна, но в значительной степени бедна и убога.

Карпини так рисует внешность татар: «Глаза и щеки у них отстоят друг от друга на большое расстояние, и скулы сильно выдаются вперед; нос маленький и плоский, глаза тоже маленькие, а ресницы приподняты до бровей. Они очень тщедушны и тонки в поясе, роста по большей части среднего; бороды почти у всех очень маленькие и редкие; впрочем, у некоторых волосы растут и над верхней губой, и на подбородке, чему они не препятствуют и не срезают их. На макушке у них, как и у наших священников, венчик, а от одного уха до другого выбривается полоска шириной в три пальца; что же до волос, находящихся между венчиком и выбритым местом, то им позволяют расти до самых бровей; а на лбу, с одной и с другой стороны, волосы подрезаются на половину длины; на прочих же местах они растут столь же длинными, как у женщин, их заплетают в две тонкие косички, завязывая узлом за ушами. Ступни ног довольно маленькие».

Мужчин от женщин очень трудно отличить вследствие того, что одеваются они совершенно одинаково: все носят халаты, подбитые мехом, и высокие шапки из холста или из шелка, расширяющиеся кверху; живут они в шатрах, сложенных из прутьев и тонких палок и покрытых со всех сторон войлоком; эти жилища легко разбираются и перевозятся на вьючных животных. А самые большие шатры, которые не могут разбираться, перевозятся на повозках.

Монголы — народ очень суеверный: они верят в чары, колдовство и очистительную силу огня. После смерти какого-нибудь вельможи вместе с ним зарывают чашу, полную мяса, кружку с кумысом, кобылицу с жеребенком и оседланного и взнузданного коня.

Монголы послушны своим начальникам. Они уклоняются от всякой лжи, избегают споров; убийства и грабежи между ними чрезвычайно редки; воровства у них почти вовсе не бывает, и драгоценные вещи не запираются. Эти люди безропотно переносят голод и усталость, жару и холод; они любят веселиться — играют, танцуют и поют при всяком удобном случае, однако подвержены пьянству. Главный недостаток их состоит, по мнению Карпини, в том, что они горды и надменны с иностранцами и ни во что не ставят человеческую жизнь.

Чтобы завершить их портрет, Карпини добавляет, что эти варвары едят всякое мясо: собак, волков, лис, лошадей и даже, при нужде, людей. Пьют они кобылье, овечье, козье, коровье и верблюжье молоко. Ни вина, ни пива, ни питьевого меда они не знают, но с опьяняющими напитками знакомы. Притом они очень нечисты, не брезгуя при отсутствии другой пищи ни крысами, ни мышами, ни червями; миски они никогда не моют, ополаскивая их только налитым супом; одежду свою никогда не чистят и не позволяют ее чистить другим, «особенно когда гремит гром». Мужчины не понуждают себя ни к какой работе; охотиться, стрелять из лука, наблюдать за стадами, ездить на лошади — вот и все их занятия. Не пренебрегают этими упражнениями и женщины с девушками; они очень ловки и отважны. Кроме того, они выделывают меха, изготовляют одежды, правят повозками и верблюдами и тем лучше справляются с обилием хозяйственных забот, чем более они многочисленны в семьях, а эти варвары-многоженцы покупают, и за высокую цену, столько женщин, сколько они сумеют прокормить.

Таковы наблюдения Карпини за месяц, проведенный им в Сыр-Орде в ожидании избрания императора. Вскоре появились признаки приближения этого события. В самом деле, когда Гуюк выходил из своего шатра, ему выражали уважение поднятием красивых жезлов, кончики которых были украшены пучками ярко-красной шерсти. В четырех лье от Сыр-Орды, на равнине, вдоль ручья, для коронации подготовили специальный шатер, обтянутый изнутри алой тканью и опирающийся на столбы, инкрустированные золотыми пластинами. Наконец, в день святого Варфоломея, созвали большое собрание, и каждый из присутствующих, беспрестанно молясь, пребывал в неподвижности с лицом, обращенным к югу; при этом францисканец и его компаньон отказались присоединиться к раболепной церемонии. Гуюка посадили на императорский трон, а князья и народ опустились перед ним на колени. Так состоялось посвящение во владыки.

Сразу же после церемонии путешественники были вызваны к новому императору. Сначала их обыскали, потом они вошли в императорский шатер одновременно с другими послами, доставившими богатые подарки. Что же до бедных посланцев римского папы, то им больше нечего было дарить. Отразилось ли это на приеме — неизвестно, но итальянцы были далеки от того, чтобы изложить его величеству суть приведших их к татарскому владыке дел. Шли дни, с посланцами не церемонились, и они буквально умирали от голода и жажды, когда наконец, в день святого Мартина[50], управляющий двором и секретари императора пожелали их видеть, и европейцы получили письма к папе, оканчивающиеся возвышенными словами, ставшими как бы заключительной формулировкой азиатских суверенов: «Мы поклоняемся Богу, и с его помощью мы завоюем всю землю, от Востока до Запада».

Только осенью Карпини и Стефан выбрались из Орды и в продолжение всей зимы пробирались по снежной пустыне. Весной они прибыли ко двору Батыя, снабдившего их пропуском, и лишь 24 июня 1247 г. итальянцы добрались до Киева.

Карпини с чувством благодарности рассказывает о том, как они были приняты в этом городе: «Киевляне, узнав о нашем прибытии, все радостно вышли нам навстречу и поздравляли нас, как будто мы восстали из мертвых; так принимали нас по всей Руси, Польше и Богемии».

Таково в общих чертах содержание рассказа Карпини о его путешествии к татарам. Умер этот знаменитый путешественник в Риме в 1252 г.

Миссия Карпини в целом не привела к какому-нибудь результату, и татары остались тем, чем и были: дикой и жестокой ордой.


Спустя шесть лет после возвращения Плано Карпини францисканский монах Гильом де Рубрук, родом фламандец, был послан к монголам французским королем Людовиком IX. Новое посольство было вызвано следующим обстоятельством: Людовик вел войну с арабами в Сирии, и в то время, как он преследовал их в Сирии, монгольский хан Эркалтай[51] напал на арабов со стороны Персии и таким образом оказал Людовику услугу. Кроме того, разнесся слух, будто татарский хан принял христианство. Желая удостовериться в этом и заручиться новым союзником в борьбе против мусульман, Людовик и решил отправить Рубрука в Монголию.

Весной 1253 г. Рубрук и его спутники отправились из города Акка в Константинополь, переплыли Черное море и высадились в порту Салдайя (Судак) на южном берегу Крыма. Здесь монахи купили запряженную четырьмя волами крытую повозку и поехали к низовьям Волги, где была ставка Батыя.

Достигнув пределов Азовского моря, путешественники направились на восток через бесплодные степи Куманской земли, по которой несколько севернее ранее проходил Карпини. После утомительного двухмесячного путешествия Рубрук прибыл в лагерь хана Сартака, расположенный на берегу Волги.

Там был двор хана, сына Бату-хана. У него было шесть жен; каждая из них владела собственным дворцом, домами и двумя сотнями повозок, некоторые из которых, имея ширину в двадцать футов, перемещались упряжкой из двадцати двух быков, выстроенных в две шеренги — по одиннадцать в каждой.

Рубрук и его спутники просили доложить Сартаку о своем приезде, и тот согласился принять чужестранцев. Облачившись в церковные одеяния, разложив на подушке Библию, Псалтырь, Требник, распятие и кадило, с пением молитв они вошли в палатку Сартака. Сартак с любопытством рассматривал монахов и их одеяние, но в переговоры с ними не вступил, предложив им отправиться к его отцу, хану Батыю. Однако и Батый без излишних слов отослал посланников французского короля к великому хану Мункэ, жившему в Каракоруме.

На пути в Каракорум Рубрук прошел через землю башкир, затем через землю Органа, где лежит озеро Балхаш, и через землю уйгуров, после чего приехал в монгольскую столицу Каракорум, перед которой останавливался Карпини, но не был туда допущен. Этот город, по словам Рубрука, был обнесен земляными стенами, с воротами на каждой из четырех сторон. Дворец великого хана, две мусульманские мечети и один христианский храм составляли главные здания города.

Монах собрал в этом городе сведения о населении прилежащих земель, главным образом тангуров, чьи быки принадлежали к особому виду и были не чем иным, как знаменитыми тибетскими яками. Французский посланник говорит о тибетцах и об их странном обычае поедать трупы отцов и матерей.

Великого хана в это время не было в столице, и поэтому Рубрук вместе с своими спутниками должен был отправиться в его резиденцию, находившуюся по другую сторону гор, в северной части страны. На следующий день состоялась церемония их представления ко двору хана. Следуя правилу францисканских монахов, послы шли босые, причем отморозили себе пальцы на ногах, так как был сильный мороз. Когда татары ввели монахов к Мункэ-хану, те увидели перед собой «курносого человека среднего роста, лежащего на большом диване; на нем была меховая одежда, блестящая, как шкура тюленя». Вокруг Мункэ-хана сидели на шестах соколы и другие птицы. Послам французского короля были предложены разные напитки: арак, кумыс и мед. Но послы воздержались от питья; сам же хан вскоре охмелел, и аудиенция должна была прекратиться.

Рубрук провел много дней при дворе Мункэ-хана. Там он встретил много немецких и французских пленников, занятых преимущественно изготовлением оружия или работой на шахтах в Боколе. Татары хорошо обходились с европейцами, и те не жаловались на свое положение. После многих аудиенций у великого хана Рубрук получил разрешение уехать, после чего он вернулся в Каракорум.

Возле этого города высился величественный дворец, принадлежащий хану и напоминавший обширную церковь с нефом и двумя приделами. Именно там восседал на возвышении в северном углу суверен; мужчины расположились справа от него, а женщины — слева. В том же дворце дважды в год устраивали пышные праздники, когда вокруг своего суверена собирались все вельможи государства.

Во время пребывания в Каракоруме Рубрук собрал интересные сведения о китайцах, об их нравах, обычаях, письме и т. д. Затем, покинув монгольскую столицу, он поехал обратно той же дорогой, но, достигнув города Астрахани, расположенного близ устья Волги, направился к югу и через Дербент, Нахичевань, Эрзерум и Малую Азию достиг порта Акка на берегу Средиземного моря.

Читатель видит, что путешествие Рубрука немногим отличается от путешествия Карпини, но описание его менее интересно: фламандский монах не был одарен такой наблюдательностью, какой отличался итальянский францисканец.

Именами Карпини и Рубрука мы можем закончить обзор путешествий, получивших более или менее широкую известность в средние века; однако известность этих путешественников тускнеет и меркнет перед славой венецианца Марко Поло, который справедливо считается самым знаменитым путешественником средневековья.

Глава четвертая МАРКО ПОЛО (1254 — 1324)

I

Почему венецианские купцы были заинтересованы в исследовании Центральной Азии. — Семейство Поло и его общественное положение в Венеции. — Братья Никколо и Маттео Поло. Они отправляются в Константинополь, а затем ко двору монгольского императора. — Прием при дворе хана Хубилая. Великий хан назначает их послами к папе. — Возвращение в Венецию. — Марко Поло. — Он отправляется со своим отцом Никколо и дядей Маттео в резиденцию монгольского хана. — Книга Марко Поло, писанная под его диктовку Рустичано.

Венецианские и генуэзские купцы, достигшие в XIII в. торгового могущества на Средиземном море, не могли оставаться равнодушными к исследованиям, предпринимаемым смелыми путешественниками в Центральной Азии, Индии и Китае. Они понимали, что эти страны открывают перед ними новые рынки сбыта и что торговля с Востоком сулит им неисчислимые выгоды. Таким образом, интересы торговли неминуемо должны были вызвать исследования новых стран.

Именно по этой причине два крупных венецианских торговца предприняли путешествие в Восточную Азию. Оба купца принадлежали к семейству Поло, родом из Далмации. Богатство, приобретенное торговлей, поставило семейство Поло в один ряд с дворянскими родами Венеции.

В 1260 г. братья Никколо и Маттео Поло, жившие до этого несколько лет в Константинополе, где они вели торговлю, отправились с большой партией товаров в Крым, к своему старшему брату Андреа, имевшему там свою контору. Отсюда Никколо и Маттео взяли путь на северо-восток. Проехав Куманскую землю, они прибыли ко двору Берке-хана, который встретил венецианцев очень радушно и купил у них все товары по высокой цене.

Братья Поло прожили целый год в стане Берке-хана, пока между последним и Хулагу-ханом не развязалась в 1262 г. война. Не решаясь ехать по странам, разоренным монголами, братья предпочли отправиться в Бухару, главную резиденцию хана Борака, где и прожили три года. Когда Борак был побежден и Бухара покорена, приверженцы Хулагу-хана пригласили венецианцев следовать за ними в резиденцию великого монгольского хана, обещая им со стороны последнего ласковый прием. Этот хан, Хубилай (Кублай) — четвертый сын Чингисхана — и был императором Китая. Он находился тогда в своей летней резиденции, в Монголии, на границе Китайского царства.

На путешествие из Бухары в Монголию братья Поло потратили целый год, пробираясь через многочисленные горные хребты Центральной Азии. Хубилай-хан был очень рад приезду венецианцев и с большим интересом расспрашивал их о событиях, происходивших в то время на Западе, о жизни и обычаях западноевропейских народов.

Братья Поло, свободно говорившие на монгольском языке, подробно отвечали на все вопросы хана.

После переговоров с венецианцами Хубилай задумал войти в сношения с Западом и решил отправить посольство к папе, поручив обоим братьям Поло быть его представителями перед главой церкви. Купцы охотно согласились принять на себя эту миссию, облегчавшую им возвращение на родину. Хубилай приказал написать на тюркском языке грамоту, в которой просил папу прислать ему сто учителей и ученых, чтобы идолопоклонников обратить в христианство. Вместе с венецианцами хан отправил своего приближенного Когатала и поручил ему привезти чуточку масла из той священной лампады, которая горит негасимым огнем на могиле Христа в Иерусалиме.

В 1266 г. братья Поло отправились в Европу. Но в дороге Когатал заболел, и венецианцы вынуждены были с ним расстаться. После долгих странствований, продолжавшихся три года, в 1269 г. они достигли крепости Акка на Средиземном море и здесь узнали, что папа Климентий IV, к которому у них было послание от Хубилая, умер, а новый папа еще не был избран. Находившийся в Акке папский легат велел им дождаться избрания папы. И тогда братья решили время до папских выборов провести на родине, где они не были уже пятнадцать лет. Маттео и Никколо отправились в Негропонт (Халкида), где сели на корабль, доставивший их прямо в Венецию.

В дороге Никколо узнал о смерти своей жены и о рождении сына, появившегося на свет через несколько дней после его отъезда в 1254 г. и названного Марко. Оба брата прожили в Венеции два года, а избрание папы все откладывалось. Братья хорошо понимали всю важность ханского поручения и не сочли возможным откладывать далее возвращение к великому хану. Они снова отправились в Акку, взяв с собой юного Марко, которому было тогда не более семнадцати лет. В Акке они получили у папского легата письмо к Хубилаю, в котором сообщалось о смерти папы Климентия IV. Но едва только они тронулись в путь, как узнали, что папский легат первого сентября 1271 г. был избран папой под именем Григория X. Новый глава церкви приказал вернуть путешественников с дороги.

Армянский царь предоставил в распоряжение Поло галеру, чтобы как можно быстрее доставить венецианцев в Акку. Папа принял их весьма поспешно, передал письма к китайскому императору, приставил к ним двух доминиканцев, Никколо из Виченцы и Гильермо из Триполи, а после благословил путешественников.

Простившись с его святейшеством, послы направились в Лаяс. Но едва они прибыли в этот город, как чуть не оказались пленниками банд мамелюкского султана Бибара, опустошавших тогда Армению. Оба доминиканца, обескураженные подобным началом путешествия, отказались от намерения ехать в Китай, переложив на венецианцев и Марко Поло заботу о передаче папского послания монгольскому императору.

Здесь, собственно, и начинается путешествие Марко Поло. Посетил ли он в действительности все многочисленные страны и города, которые описывает в своей книге? Конечно нет. В рассказе, написанном под его диктовку по-французски пизанцем Рустичано, прямо сказано, что «Марко Поло, умный и благородный гражданин Венеции, говорил о том, что видел своими глазами, и о том, чего сам не видел, но слышал от людей нелживых и верных. И чтобы книга наша была правдива, истинна, без всякой лжи, о виденном станет говориться в ней как о виденном, а слышанное расскажется как слышанное; всякий, кто эту книгу прочтет или выслушает, поверит ей, потому что все тут правда».

Следует заметить, что в большей части упоминаемых им городов и царств Марко Поло действительно бывал. Но во многих случаях все же трудно установить, когда путешественник описывает личные впечатления и когда сообщает сведения с чужих слов.

Возвращаясь в Монголию, братья Поло не придерживались того же самого пути, которым они следовали к великому хану в первый раз. Если прежде они ехали вдоль предгорий северного Тянь-Шаня, что значительно удлинило дорогу, то теперь они прошли более коротким путем — через нынешний Афганистан.

Но, несмотря на это, их путешествие в резиденцию Хубилай-хана продолжалось около трех с половиной лет.

II

Малая Армения. — Великая Армения. — Гора Арарат. — Грузия. — Мосул, Багдад, Басра, Тавриз. — Персия. — Провинция Керман. — Камади. — Ормуз. — Горный старец. — Шибарган. — Таликан. — Кашмир. — Кашгар. — Самарканд. — Хотан. — Пустыня. — Тангут. — Каракорум. — Тендук. — Великая стена. — Шанду. — Резиденция Хубилай-хана. — Ханбалык, современный Пекин. — Императорские праздники. — Охота. — Описание Пекина. — Монетный двор и китайские банкноты. — Императорская почта.

Марко Поло вместе со своим отцом и дядей Маттео начал путешествие с Малой Армении[52], которая характеризуется в его книге как «страна сильно нездоровая». «В старину, — сообщает путешественник, — здешние дворяне были храбры и воинственны; теперь они слабы и ничтожны и только пьянствуют». Большое впечатление произвел на венецианцев находящийся на берегу моря торговый город Лаяс (Аяс) — складской пункт ценных азиатских товаров и место съезда купцов всех стран.

Из Малой Армении Марко Поло отправился в Туркменскую землю[53], жители которой, обладая прекрасными пастбищами, разводят добрых туркменских коней и хороших, дорогих мулов. Горожане занимаются там торговлей и ремеслами. Особенно они славятся производством ковров и шелковых тканей.

Великая Армения[54], которую затем посетил Марко Поло, представляла собой удобное становище для татарской армии. Путешественник упоминает о горе Арарат, где, по библейскому преданию, остановился ковчег Ноя во время всемирного потопа. Интересно сообщение Марко Поло о разработке нефтяных источников, разбросанных по землям, граничащим с Каспийским морем.

Из Великой Армении венецианцы направились на северо-восток, в Грузию, простиравшуюся по южному склону Кавказа. Предание гласит, пишет Марко Поло, что древние цари Грузии рождались «со знаком орла на правом плече». Грузины, по словам путешественника, прекрасные стрелки и хорошие воины. Жители городов выделывают чудесные ткани из шелка и золотых нитей. («Гор, ущелий, крепостей здесь много, и татары не могли подчинить эту страну вполне».)*[55]

Там находится тот знаменитый проход длиной в четыре лье, расположенный между подножием Кавказских гор и берегом Каспийского моря, который турки называют Железными Воротами, а европейцы — Дербентским проходом, а еще — чудесное озеро, в котором, говорят, рыба появляется только во время поста.

Затем путешественники спустились в королевство Мосул и прибыли в город того же имени, расположенный на правом берегу Тигра; потом они посетили Багдад, где «живет халиф всех в мире сарацин». Марко Поло рассказывает здесь о взятии Багдада татарами в 1255 г. и приводит чудесную историю, подтверждающую известное христианское изречение о вере, которая сдвигает горы; далее он указывает купцам дорогу, которая ведет от этого города к Персидскому заливу; ее проходят за восемнадцать дней, пересекая край финиковых рощ и город Басру.

Часть дневника Марко Поло, описывающая дорогу до Тавриза, персидского города в провинции Азербайджан, кажется неполной. Как бы то ни было, путешественник появился в большом торговом городе, выстроенном посреди прекрасных садов. Тамошние купцы ведут торговлю драгоценными камнями и наживают большую прибыль. («В этих землях злых людей и разбойников много; убийства случаются ежедневно».) Вследствие этого купцы находятся под вечным страхом и всегда ездят вооруженными. Главная торговля страны — лошади и ослы, которых жители отправляют в Кизи и в Курмаз (Ормуз), а оттуда в Индию. Что касается продуктов земледелия, то «пшеницы, ячменя, пшена, всякого хлеба, вина и всяких плодов у них много».

Из Тавриза путешественники снова спустились к югу, к персидскому городу Язди (Иезд), а затем, проехав семь дней по великолепным, изобилующим дичью лесам, прибыли в провинцию Керман. Здесь, в горах, рудокопы добывают бирюзу, железо и сурьму. Славятся местные края производством конской сбруи, оружия и воспитанием охотничьих соколов.

Покинув Керман, Марко Поло и его спутники через девять дней прибыли в город Камади (Камадин), окруженный прекрасными рощами финиковых пальм и фисташковых деревьев. Всюду видны были стада рослых жирных баранов и белых, как снег, с короткими и крепкими рогами быков. Над землей проносились стаи рябчиков и другой дичи. Это изобилие произвело на путешественников чарующее впечатление.

Продолжая свой путь к югу, Марко Поло достиг плодородной долины Курмаза, нынешнего Ормуза, и затем прибыл к берегам Персидского залива, в Ормуз. Эта местность, богатая финиками и пряностями, показалась венецианцам очень жаркой и нездоровой. И тем не менее Ормуз был крупным торговым городом. Сюда, говорит путешественник, доставляют из разных мест для продажи драгоценные каменья, шелковые и золотые ткани, слоновую кость, финиковое вино и хлеб, а потом вывозят все эти товары на кораблях. Но «суда у них плохие, — замечает путешественник, — и немало их погибает, потому что они не сколочены железными гвоздями, а сшиты веревками из коры индийских орехов».

Из Ормуза Марко Поло, поднимаясь к северо-востоку, отправился опасной дорогой через бесплодную пустыню, в которой попадается лишь горькая стоячая вода, и спустя семь дней достиг города Кобинана (Кухбенан). Продолжая путешествие, венецианец встретил в горах асасинов, мусульман-сектантов, во главе которых стоял старшина, называемый «горным старцем». Асасины отличались религиозным фанатизмом и страшной жестокостью по отношению к иностранцам, но Марко Поло и его спутникам удалось благополучно миновать владения «горного старца».

Дальнейший путь пролегал через город Сапурган (Шибарган), где «дыня слаще меда» и водятся в изобилии всякие звери и дичь; потом он прибыл в Тайкан (Таликан — на северо-востоке Афганистана) — город, известный своим соляным рынком. «Славная страна, — говорит Марко Поло, — к югу высокие горы, и во всех есть соль, отовсюду, за тридцать миль вокруг, приходят за этой самой лучшей в свете солью. Соль твердая, ломают ее большими железными заступами, и так ее много, что хватит на весь свет до окончания мира… В этой местности попадалось много дикобразов, которые, когда за ними охотились, скучивались все вместе и подставляли собакам свои иглы, сидящие у них в большом количестве на спине и на боках».

Путешественники вступили в горы Таликана, цари которого претендовали на происхождение от самого Александра Великого, страну холодного климата, славящуюся хорошими лошадьми, отличающимися быстротой хода, добрыми охотничьими соколами и изобилием дичи всякого рода. Там, в горах, называющихся Сигинан, находились рубиновые рудники, разрабатываемые царем для своих нужд, в которые не может входить под страхом смерти ни один посторонний. В других местах здесь находят минералы серебра и много драгоценных камней, из которых делают «самую тонкую лазурь в мире», то есть ляпис-лазурь. Должно быть, Марко Поло долго находился в этой стране, раз он так точно ориентируется в географических реалиях. В десяти днях пути от Таликана расположилась провинция, идентифицируемая с современным Пайшором, жители которой идолопоклонники, отличающиеся очень темной кожей, а еще в семи днях пути к югу лежала область Шесмюр (Кашмир), страна с умеренным климатом, где много городов и селений, («есть леса и пустыни, а укрепленных проходов столько, что народ никого не боится, живет самостоятельно»)*.

Если бы Марко Поло держался прежнего направления, он достиг бы Индии. Но он поднялся на север и через двенадцать дней прибыл в землю Ваханскую, орошаемую верхним течением Амударьи и изобилующую прекрасными пастбищами, на которых пасутся громадные стада диких баранов. Затем, преодолев гористые пустыни Памира, совершив сорокадневный сложнейший переход, путешественники оказались в провинции Кашгар. Теперь они находились в стране, где однажды уже были Маттео и Никколо Поло, во время своего первого путешествия из Бухары в резиденцию великого хана. Из Кашгара Марко Поло повернул на запад с целью посетить Самарканд, большой город, населенный христианами и сарацинами. Затем, возвратившись опять в Кашгар, он направился в Яркан (Яркенд) — город, посещаемый караванами, ведущими торговлю между Индией и Северной Азией; далее, проехав город Хоган — столицу большой области того же названия, — и Пейн, город неидентифицируемый, расположенный в стране, где в больших количествах добывают яшму и халцедон, он добрался до некоего царства Сярсян, — может быть, Карашар, — которое простирается у границ пустыни Гоби.

После пятидневного путешествия по песчаной и безводной равнине венецианцы прибыли в город Лоб; здесь они отдыхали восемь дней, готовясь к переходу через пустыню, простирающуюся на восток.

(«А пустыня та, скажу вам, великая: в целый год, говорят, не пройти ее вдоль; да и там, где она уже, еле-еле пройти в месяц. Всюду горы, пески да долины; и нигде никакой еды. Как пройдешь сутки, так найдешь довольно пресной воды; человек на пятьдесят или на сто хватит ее; так по всей пустыне: пройдешь сутки и найдешь воду. В трех-четырех местах вода дурная, горькая, а в других хорошая, всего двадцать восемь источников. Ни птицы, ни звери тут не водятся, потому что нет для них никакой еды.

Но есть там вот какое чудо: едешь по той пустыне ночью, и случится кому отстать от товарищей, поспать или за другим каким делом, и как станет тот человек нагонять своих, заслышит он говор духов, и почудится ему, что товарищи зовут его по имени, и зачастую духи заводят его туда, откуда ему не выбраться, так он там и погибает. И вот еще что — днем люди слышат голоса духов, и чудится им, будто играют на многих инструментах и вроде бы на барабане.

Так-то вот, с такими трудностями переходят через пустыню»[56].)*

Через месяц путешественники, преодолев безжизненный край, прибыли в провинцию Тангут, в город Шачжоу на западной границе Китайской империи. Марко Поло был поражен местным обычаем не сжигать мертвецов до того дня, который назначен для погребения астрологами. «Да вот еще что: родные покойника из того же дома во все дни, пока он в доме, кормят его; приносят питье и еду, точно как бы живому, ставят перед ящиком, где тело, и оставляют до тех пор, пока мертвец, как они думают, не наестся».

Выбравшись из пустыни, Марко Поло со своими спутниками направился к северо-востоку, к городу Камул (Хами) и добрался оттуда до области Гингинталас, на краю пустыни, населенной идолопоклонниками, магометанами и христианами-несторианцами. Следует заметить, что у географов нет единого мнения относительно местоположения этой области. Из Гингинталаса Марко Поло возвратился в Шачжоу и отправился по прежней дороге, через Тангут, в город Суктан (теперь Цзюцюань), в окрестностях которого разводят в больших количествах ревень, и далее в город Канпичион (теперь Чжанъе, в центральной части китайской провинции Ганьсу) — тогдашнюю столицу тангутов. Это «большой, величественный город», в котором живут знатные и богатые идолопоклонники, имеющие по многу жен. Три венецианца прожили здесь целый год. Поскольку они делали продолжительные остановки и часто возвращались в одни и те же места, их путешествие по Внутренней Азии затянулось на три года.

Покинув Чжанъе, Марко Поло ехал верхом двенадцать дней, после чего прибыл на границу песчаной пустыни, в город Езину (Эдзина). Таким образом, он опять подался в сторону, так как поехал на север; но ему непременно хотелось посетить Каракорум, эту знаменитую столицу Монголии, в которой жил Рубрук в 1254 г.

Любознательный Марко Поло не останавливался ни перед какими трудностями и опасностями, когда дело касалось посещения неизвестных ему мест. Чтобы ознакомиться с Каракорумом, он пустился в сорокадневный переход через безлюдную пустыню Гоби и потом — на обратном пути — вторично пересек ее из конца в конец.

И вот он добрался до Каракорума — города, насчитывающего три мили в окружности. Он долго был столицей Монгольской империи, а потом его завоевал Чингисхан, предок современного императора, и Марко Поло в этом месте делает историческое отступление, в котором рассказывает о войнах татарского героя против знаменитого пресвитера Иоанна, того самого суверена, который властвовал в этой стране прежде.

Еще раз возвратившись в Шачжоу, Марко Поло направился на юго-восток, в город Фингуи (теперь Синин, центр провинции Цинхай). В этой стране паслись дикие быки — яки, огромные, «со слона, на вид очень красивые», и встречались драгоценные животные — кабарги, дающие мускус.

Далее венецианцы проехали через провинцию и большой торговый город Сендук (Тендук) и, перебравшись через Великую Китайскую стену, прибыли в Чиаганнор (во Внутренней Монголии), где находился один из летних дворцов великого хана. («Много здесь озер и рек, и много судов по ним плавает; есть здесь прекрасная равнина, где много журавлей, фазанов, куропаток и всяких других птиц. И вот оттого, что много тут птиц, великий хан любит здесь жить; живет он там в свое удовольствие: охотится с соколами да кречетами, ловит много птиц, пирует и веселится».)*

Наконец Марко Поло, его отец и дядя, покинув Чиаганнор, приехали через три дня в Чианду (Шанду, к северу от Великой стены) и там были приняты великим ханом Хубилаем, жившим в своей летней резиденции, расположенной за Великой стеной к северу от Ханбалыка (Пекина).

Путешественник мало говорит о приеме, оказанном Хубилаем, но очень подробно описывает дворец великого хана, выстроенный из камня и мрамора и весь вызолоченный внутри. Дворец помещался в парке, окруженном стеною; там были собраны всякие звери и птицы, били фонтаны, повсюду стояли беседки из бамбука. В летнем дворце хан Хубилай жил по три месяца в году: июнь, июль и август.

«Чуть не забыл рассказать вам о чуде, — добавляет Марко Поло. — Когда великий хан живет в своем дворце и пойдет дождь, или туман падет, или погода испортится, мудрые его звездочеты и знахари колдовством да заговорами разгоняют тучи и дурную погоду около дворца; повсюду дурная погода, а у дворца ее нет».

Кажется, венецианский путешественник не сомневается в могуществе этих чародеев. Он верит, что при помощи своего «дьявольского колдовства» чародеи-идолопоклонники способны творить всевозможные чудеса. Эти мудрые люди, говорит он, принадлежат к двум расам; обе — идолопоклонники; лучше всех они овладели дьявольскими чарами и колдовством; и все, что они делают, они совершают при помощи дьявола, но других людей они заставляют верить в то, что вершат это с помощью Божьей, вследствие собственной святости. «Бакши (буддийские знахари), о которых я вам рассказывал, — продолжает путешественник, — по правде, знают множество заговоров и творят вот какие великие чудеса: сидит великий хан в своем главном покое, за столом; стол тот повыше осьми локтей, а чаши расставлены в покое, по полу, шагах в десяти от стола; разливают по ним вино, молоко и другое хорошее питье. По наговорам да по колдовству этих ловких знахарей-бакши полные чаши сами собою поднимаются с полу, где они стояли, и несутся к великому хану, а никто к тем чашам не притрагивался. Десять тысяч людей видели это: истинная то правда, без всякой лжи. В некромантии[57] сведущие скажут вам, что дело то возможное».

Приводя биографические сведения о хане Хубилае, Марко Поло говорит, что тот владеет таким количеством земель и сокровищ, каким не владел ни один повелитель на земле, «от времен Адама, нашего предка».

Венецианец рассказывает, как великий хан, которому тогда исполнилось восемьдесят пять лет, человек среднего роста и сравнительно худой, но пропорционально и хорошо сложенный, с белым и румяным лицом, с красивыми черными глазами, вступил на престол в 1256 г. от Рождества Христова. Он был хорошим военачальником и доказал это, когда против него взбунтовался его дядя Наян при поддержке четырехсот тысяч конников. Хубилай-хан, собрав «тайно» триста шестьдесят тысяч всадников и сто тысяч пеших, выступил против родственника. Битва была жестокой. «Удивительно, сколько людей погибло как с одной, так и с другой стороны». Но Хубилай-хан победил, и Наян, как лицо, в жилах которого текла кровь рода великого Чингиса, был закатан в плотный ковер и умер в страшных мучениях.

После победы император триумфально вернулся в свою столицу Ханбалык, которая со временем стала Пекином. Прибыв в этот город, Марко Поло вынужден был довольно долго там оставаться, вплоть до того момента, когда ему были даны поручения в различные части империи. Именно в Ханбалыке возносился величественный дворец императора, о котором венецианский путешественник написал в приводимых ниже строках, очень точно описывающих роскошь двора монгольских суверенов.

«Три месяца в году, декабрь, январь и февраль, великий хан живет в главном городе Катая (Китая) Ханбалыке; там его большой дворец, и вот он каков: прежде всего квадратная стена; каждая сторона — миля в длину, а в округе, значит, четыре мили; стена толстая, в вышину добрых десять шагов, белая и кругом зубчатая; в каждом углу по красивому, богатому дворцу; в них хранится сбруя великого хана, луки, колчаны, седла, конские узды, тетивы, все, что нужно на войне; есть еще по дворцу у каждой стены, такие же, как угольные; всего по стенам восемь дворцов, и во всех сбруя великого хана; в каждом, знайте, одно что-нибудь: в одном луки и ничего иного, в другом только одни седла, и так в каждом одно что-нибудь. В стене на юг пять ворот; посредине большие, открываются, только когда великий хан выезжает или въезжает; после них с двух сторон по воротам; ими входят все прочие люди; а по углам есть еще по большим воротам, ими входит всякий.

За стеной этой есть другая, в ширину поменьше, нежели в длину; и тут восемь дворцов, таких же, как и первые, и в них также хранится сбруя великого хана. На юг в этой стене, как и в первой, пять ворот; и по углам ворота — так же, как и там.

Посредине дворец великого хана, выстроен он вот как: такого больше нигде не видано; второго этажа нет, а фундамент над землей десять пядей; крыша превысокая. Стены в больших и в малых покоях покрыты золотом и серебром, и разрисованы по ним драконы, птицы, кони и всякого рода звери, и так-то стены покрыты, что, кроме золота и живописи, ничего не видно. Зала такая просторная, более шести тысяч человек может там быть.

Диву даешься, сколько там покоев, просторных и прекрасно устроенных, и никому в свете не выстроить и не устроить покоев лучше этих. А крыша, красная, зеленая, голубая, желтая, всех цветов, тонко да искусно выложена, блестит, как кристальная, и светится издали кругом дворца. Крыша эта, знайте, крепкая, выстроена прочно, простоит многие годы.

Между первой и второй стеной — луга, и прекрасные дерева, и всякого рода звери; есть тут и белые олени, и зверьки с мускусом (мускусная кабарга), антилопы и лани и всякие другие красивые звери; и за стенами только по дорогам, где люди ходят, их нет, а в других местах и там много красивых зверей.

В северо-западном углу большое озеро и много в нем разных рыб. Великий хан велел напустить туда рыб, и всякий раз, когда захочется ему рыбы, — сколько нужно, там и есть. Берет там начало и вытекает из озера, скажу вам, большая река; рыбе выход железными и стальными сетями загорожен.

От дворца на север на один выстрел из лука великий хан приказал устроить холм. Имеет он в вышину сто шагов, а в окружности тысячу; весь покрыт деревами; они всегда в зелени, никогда не бывают без листьев. Когда кто великому хану расскажет о каком-нибудь красивом дереве, он приказывает вырыть то дерево с корнями и с землей и на слонах привезти к тому холму; как бы велико ни было дерево, его привозят, и самые красивые в свете деревья тут. Холм этот великий хан приказал покрыть лазуриком (дерном) зеленым; и дерева тут зеленые, и гора зеленая, и все зеленое, и зовется возвышенность Зеленым холмом. На вершине посредине — дворец, большой, красивый и весь зеленый. Так это все — и гора, и деревья, и дворец — с виду прекрасно, смотришь, и сердце веселится. Для того-то и устроил все это великий хан, чтобы было на что порадоваться».

Марко Поло упоминает также о дворце сына и наследника великого хана, а затем описывает Ханбалык. Старый город отделен от нового города — Тайду — каналом, разделяющим и современный Пекин на две части: китайскую и татарскую.

Далее дотошный путешественник сообщает подробности об образе жизни великого хана. По его словам, хан Хубилай «ради важности держит около себя охрану из двух тысяч всадников». Обеды хана совершаются с разными церемониями и подчинены строгому этикету. За своим столом, возвышающимся над всеми остальными, он сидит на северной стороне, лицом на юг. По левую сторону от него сидит старшая жена, а по правую — сыновья, племянники и родичи, так что «головы их приходятся у ног великого хана»*. Прислуживают ему знатные лица, у которых нос и рот прикрыты золотой тканью, «чтобы дух и запах не касались пищи и питья великого хана». Когда хан собирается пить, раздается музыка, а когда берет в руки чашу, знать и все присутствующие смиренно преклоняют колена.

Великий хан устраивает ежегодно два больших праздника: в день своего рождения и в день нового года. На первом празднике он дарит двенадцати тысячам придворных сто пятьдесят тысяч парчовых одежд, отделанных жемчугом и драгоценными камнями. На втором празднике все подданные — мужчины и женщины — облачаются в белые одежды, так как белый цвет есть символ счастья, и «весь народ, все страны, области и царства и все, у кого от великого хана земли в управлении, приносят ему большие дары, золото и серебро, жемчуг и драгоценные камни, множество дорогих белых тканей». В этот день великий хан получает, кроме всего прочего, сто тысяч лошадей, покрытых великолепными попонами, пять тысяч слонов, убранных тканями и дорогими сукнами и нагруженных царской посудой, и великое множество верблюдов.

В течение трех зимних месяцев, пока хан остается в своей зимней резиденции, все богатые люди, живущие на шестьдесят дней ходьбы в окружности, обязаны приносить ему кабанов, оленей, антилоп, ланей, медведей. Впрочем, Хубилай, и сам страстный охотник, содержит великолепный охотничий двор. У него имеются львы, леопарды и рыси, отлично выдрессированные для ловли дичи, орлы, настолько сильные, что довольно удачно охотятся за лисицами, антилопами и ланями, и, наконец, сотни свор охотничьих собак. Когда великий хан отправляется на охоту, его сопровождает не менее десяти тысяч ловчих с собаками, кречетами, ястребами и священными соколами. Во время охоты за великим ханом следует передвижной дворец, установленный на четырех попарно связанных слонах и обтянутый снаружи львиными шкурами, а внутри — золотыми тканями.

Охотники продвигаются до селения Качар Модун, где уже расставлены палатки и шатры на десять тысяч человек. В роскошно убранном шатре Хубилая может поместиться одновременно тысяча всадников. Здесь он живет до весны, охотясь за зверями и птицами, а затем возвращается в свою столицу Ханбалык.

Подробно описывая этот город, Марко Поло перечисляет двенадцать предместий, которые богатые купцы застроили своими прекрасными дворцами. Ханбалык ведет оживленную торговлю со многими странами. «Ни в какой другой город в свете не свозится столько дорогих и богатых вещей». Каждый день приезжает сюда более тысячи телег с шелком. Из Индии сюда привозят драгоценные камни, жемчуг и всякие дорогие вещи. В Ханбалык сходятся люди за покупками со всех сторон, за много сотен миль.

Далее Марко Поло сообщает, что для более успешного хода торговли великий хан приказал учредить «монетный двор», служащий для него неиссякаемым источником доходов. Ханская монета — всего-навсего кусочек картона с императорской печатью. Картон, выделанный из коры тутового дерева, разрезается на кусочки разной величины — в соответствии со стоимостью «монеты». Великий хан пользуется такими деньгами для всех своих платежей и распространяет их во всех подвластных ему странах, «и никто не смеет, под страхом смерти, их не принимать». Кроме того, обладатели драгоценных камней, жемчуга, золота или серебра обязаны по нескольку раз в год приносить свои сокровища на монетный двор, где получают взамен бумажные деньги, так что великий хан владеет всеми сокровищами своей империи.

По описанию Марко Поло, система управления в Китае подчинена строгой централизации. Все царство разделено на тридцать четыре провинции, которые управляются подчиненными хану князьями, живущими в Ханбалыке; при дворцах этих князей живут чиновники, ведающие делами каждой провинции. От столицы во все концы империи расходятся лучами хорошие шоссейные дороги; по этим дорогам на расстоянии двадцати двух миль одна от другой устроены почтовые станции, и на каждой станции всегда стоят наготове от трехсот до четырехсот лошадей для ханских посыльных и чиновников; кроме того, между станциями, через каждые три мили, находятся поселки, приблизительно в сорок домов; там живут гонцы великого хана, «и исполняют они службу вот как: у них большие пояса с колокольчиками, для того чтобы издали слышно было, как они бегут; бегут они вскачь не более трех миль, а через три мили стоит смена; издали слышно, что гонец идет». Гонец отдает поручение соседнему скороходу, и тот бежит дальше, до следующего поста. Таким образом, великий хан уже через сутки получает известия из мест, лежащих в десяти днях пути. Такой способ сообщения обходится Хубилаю очень дешево, так как ханские гонцы вместо жалованья должны довольствоваться освобождением от налогов. Что же касается лошадей, то последние находятся на содержании у жителей провинции и тоже не доставляют чиновникам никаких забот.

Но если татарский царь так безраздельно пользуется своим всемогуществом, если он так обременяет налогами своих подданных, то и о нуждах их он тоже активно заботится и часто приходит им на помощь. Например, если град погубит урожай, он не только не требует обычных податей, но еще и выдает пострадавшим зерно из своих собственных запасов. Если какая-то смертельная болезнь поражает скот в одной из провинций, он возмещает ущерб за свой счет. В урожайные годы он заботится о том, чтобы положить в закрома побольше пшеницы, ячменя, проса, риса и других продуктов, стараясь удержать средние цены на зерно во всей империи. Больше того, он особенно опекает бедняков своей столицы Ханбалыка. «Он приказал сделать перепись всех бедных семей и тех, которым нечего есть, — семей из шести, восьми или десяти человек. Он раздал таковым пшеницу — столько, сколько им было нужно, и в большом количестве; и все, кто приходит просить во дворец царский хлеб, никогда не получают отказа. Хотя ежедневно за этим приходит свыше тридцати тысяч человек, и такие раздачи происходят в течение целого года, что является великой добротой властелина, так заботящегося о своих подданных. Они за это почитают владыку как бога».

Дороги в Монгольской империи содержатся в образцовом порядке; они обсажены высокими деревьями, которые видны на далеком расстоянии. Благодаря обилию лесов, жители не испытывают недостатка в дровах, и, кроме того, («по всей области Катай есть черные камни; выкапывают их в горах, как руду, и горят они, как дрова. Огонь от них сильнее, нежели от дров, он держится во всю ночь до утра. Жгут эти камни, потому что и дешево, да и дерева сберегаются»)*.

Марко Поло прожил в Ханбалыке довольно долго. Он расположил к себе великого хана живым умом, сметливостью и способностью легко усваивать местные наречия. Хубилай давал венецианцу различные поручения и посылал его не только в разные области Китая, но и в Индийские моря, на остров Цейлон, на Коромандельские и Малабарские острова и в Кохинхину (Индокитай). В 1280 г. Марко Поло был назначен правителем города Янгуи (Янчжоу) и еще двадцати семи городов, входивших в эту область. Выполняя поручения великого хана, он объехал большую часть Китая и передал в своей книге много сведений, ценных и в этнографическом, и в географическом отношениях. К описанию этих путешествий мы теперь и перейдем.

III

Река Хуанхэ. — Таянфу (Тайюань). — Тибет. — Каражан (Юньнань). — Зердендан. — Баошань. — Мян (Мяньнин). — Кангигу. — Толоман. — Кунгуи. — Качанфу (Хэцзян). — Манзи. — Янгуи (Янчжоу). — Приморские города. — Саинфу (Янфэнь). — Кинсай (Ханчжоу). — Фуги (Фуцзянь). — Зайтон (Цюаньчжоу).

Великий хан дал Марко Поло поручение и отправил его гонцом на запад. Оставив Ханбалык, тот шел в нужном направлении четыре месяца. Позже он рассказал в своей книге «все, что он видел, идя туда и назад».

В десяти милях от Ханбалыка, направившись на юг, венецианец переправился через величественную реку Пе-хо-нор, которую он назвал Пулисанги[58], по красивому мраморному мосту с двадцатью четырьмя арками, имевшему триста шагов в длину, с которым не сравнился бы ни один мост в мире. Проехав тридцать миль, путешественник вступил в большой и красивый город Жиги (Чжосянь), где обрабатывают сандаловое дерево. Продвигаясь дальше на запад, Марко Поло через десять дней достиг области Таянфу (Тайюань), изобилующий виноградниками и тутовыми деревьями. («Тутовых деревьев по всей стране много; это те дерева, чьи листья едят шелковичные черви»)*, — сообщает он в своей книге, не забывая всякий раз упоминать о производстве шелковых тканей в городах, через которые ему приходилось проезжать.

В семи днях пути оттуда находится красивый город Пианфу, нынешний Пинъяо, где процветает торговля и шелкоткачество. Посетив этот город, Марко Поло прибыл затем на берега знаменитой Желтой реки, которую он назвал Карамурен, или Черной рекой, вероятно, вдохновившись цветом воды, темной — вследствие обилия водорослей; после двухдневного странствия он добрался до города Качанфу, современное положение которого комментаторы не могут строго определить.

Марко Поло, покидая этот город, в котором не увидел ничего достойного внимания, поехал напрямик через живописные места, изобилующие дичью, со множеством дворцов, поместий и садов. Через восемь дней он прибыл в древнюю столицу империи Тан, Чанъань, современный город Сиань, центр провинции Шэньси. Там правил сын императора Мангалай, любимый народом справедливый принц, занимавший великолепный дворец в пригороде, выстроенный посреди парка, зубчатая ограда которого протянулась никак не менее, чем на пять миль.

Из Сиани путешественник отправился в Тибет, пересекая современную провинцию Сычуань, гористую страну, прорезанную широкими долинами, где в изобилии водились львы, медведи, рыси, лани, косули и олени; через восемь дней он оказался на окраине большой равнины. Эта страна была очень плодородной; здесь получали богатые урожаи любых сельскохозяйственных продуктов, но прежде всего — имбиря, который вывозили во все провинции Китая. Почва здесь настолько плодородна, что, по свидетельству французского путешественника М. Е. Симона, гектар угодий продается там сейчас за 30000 франков, то есть три франка за квадратный метр. В тринадцатом веке эта равнина была покрыта городами и дворцами, и население жило за счет земледелия, скотоводства и охоты, приносившей людям легкую и обильную добычу.

Марко Поло посетил столицу провинции Сычуань, город Синдафу, нынешний Чэнду, население которого сейчас превышает полтора миллиона жителей. В те времена Синдафу насчитывал всего двадцать тысяч жителей, но был разделен на три части, каждая из которых, обнесенная особой стеной, управлялась до захвата города Хубилаем особым князем. Через Синдафу протекает река Цзян, широкая как море и обильная рыбой, воды которой бороздит невероятное количество лодок. Через пять дней, после того как Марко Поло покинул этот центр торговцев и ремесленников, а потом пересек обширные лесные массивы, он прибыл в провинцию Тибет, которую называет «зело опустевшей, поскольку она была разрушена войной».

Эта гористая страна изрезана долинами. По словам Марко Поло, там водятся в большом количестве львы[59], медведи и другие хищные животные, от которых путешественникам было бы трудно защищаться, если бы не росший в изобилии бамбук. Купцы и путешественники, проезжающие ночью по этой стране, зажигают бамбук. При горении тот сильно трещит, и треск отпугивает зверей. Вот как образуется этот шум: берут совершенно зеленый бамбук и закладывают стволы в костер; через некоторое время после того, как бамбук загорится, стволы начинают скручиваться и раскалываться пополам, притом с таким треском, что по ночам он слышен на десяток миль в округе. «Лошади, как заслышат его, с непривычки пугаются сильно, рвут недоуздки и привязи да и убегают. Случается это часто. Непривычным к треску лошадям завязывают глаза и спутывают все четыре ноги, так что, хоть и заслышат великий шум, да бежать-то не могут. Вот так-то, как я вам рассказывал, люди берегут и себя, и свой скот ото львов, медведей и других хищников; а их здесь многое множество».

Описанный Марко Поло способ до сих пор еще применяется в тех краях, где растет бамбук, и, вероятно, треск пожираемых огнем побегов можно сравнить с самыми гремучими петардами наших фейерверков.

Согласно сообщению венецианского путешественника, Тибет был очень большой провинцией, отличавшейся особым языком и специфическим населением, поклонявшимся идолам. Кроме того, жители его известны и как опасные грабители. Территорию пересекает могучая река Цзинынацзян[60], несущая золотой песок. Там собирают большое количество кораллов, идущих в основном на убранство идолов и на женские украшения. Тибет в то время находился под управлением великого хана.

Покидая Синдафу, Марко Поло отправился на запад. Он пересек царство Гэнду и, возможно, добрался до Лицзянфу, до земель, образующих ныне страну Симон. В этой провинции он посетил красивое озеро, где выращивают жемчуг, вся продукция которого предназначена только для императора. В этой стране обильные урожаи дают гвоздика, имбирь, корица и другие пряности.

Оставив Гэнду и переправившись через большую реку, вероятно, Иравади, Марко Поло свернул на юго-восток, перебравшись в провинцию Каражан, видимо занимавшую северо-западную часть нынешней Юньнани.

Поло говорит, что жители этой страны употребляют в пищу сырое мясо кур, баранов, буйволов и быков. Это общеупотребительная пища всех сословий, только богатые сдабривают ее чесноком и разными пряностями.

Водятся в этой стране («большие ужи и превеликие змеи. Всякий, глядя на них, дивится, и препротивно на них смотреть. Вот они какие, толстые да жирные: иной поистине в длину десять шагов, а в обхват десять пядей; то самые большие. Спереди, у головы, у них две ноги, лап нет, а есть только когти, как у сокола или как у льва. Голова превеликая, а глаза побольше булки. Пасть такая огромная, сразу человека может проглотить. Зубы у них большие, и так они велики да крепки, что нет ни человека, ни зверя, который бы их не боялся»)*. Судя по описанию, речь здесь идет о китайском аллигаторе (крокодиле), но размеры его сильно преувеличены.

От Каражана, направляясь на юг, Поло вступил в провинцию Зердендан, столица которой Ночиан находилась на месте нынешнего города Юнчанфу. «У здешних людей, — говорит путешественник, — зубы золоченые; всякий зуб покрыт золотом, они делают золотые слепки с зубов и надевают их на верхние и нижние зубы». Мужчины здесь живут, «как рыцари»: «ходят на войну да на охоту, а других дел не делают». Все тяжелые работы являются уделом женщин и рабов. У зерденданцев нет ни идолов, ни храмов, они только поклоняются старшему в роде, то есть предку или патриарху. Расчеты между собой они производят с помощью зарубок на кусочке дерева. Врачей у них нет, но есть знахари и колдуны, которые прыгают, танцуют и играют на инструментах около больного, пока тот не умрет или не выздоровеет.

Из провинции золотозубых людей Марко Поло, следуя по большой дороге, служащей торговым трактом между Индией и Индокитаем, проехал область Баошань (в провинции Юньнань), и после пятнадцатидневного путешествия верхом на лошади по лесам, изобилующим слонами, «единорогами» и другими дикими животными, достиг города Мян (Мяньнин). Город Мян, давно уже разрушенный, славился в то время чудом архитектурного искусства — двумя башнями, сложенными из прекрасного камня. Одна была покрыта золотыми листами в палец толщиной, другая — серебряными. Обе башни должны были служить надгробным памятником царю Мяна, но его царство пало и вошло в состав владений великого хана.

Затем Марко Поло спустился до Бангалы (Бенгал), нынешней Бенгалии, которая в то время, в 1290 г., еще не была захвачена ханом Хубилаем. Однако войска хана уже тогда готовились к покорению этой страны, очень плодородной, богатой хлопком, имбирем, сахарным тростником.

Из Бангалы путешественник направился к востоку, в Кангигу (по-видимому, в северном Лаосе) — главный город провинции того же названия. Жители там татуируют свое тело, накалывая иголками на лице, шее, животе, руках и ногах изображения львов, драконов и птиц; человек со сплошной татуировкой на теле считается красивейшим из смертных.

Южнее Кангигу Марко Поло во время предпринятого путешествия не заходил. Отсюда он поднялся к северо-востоку и через пятнадцать дней пути достиг провинции Толоман (на границе нынешних провинций Юньнань и Гуйчжоу). Там он увидел красивых людей со смуглым цветом кожи; это были храбрые воины; жили они на высоких и неприступных горах, а их обычное питание составляли мясо диких животных, молоко, рис и пряности.

Покинув Толоман, Марко Поло следовал двенадцать дней вдоль реки, на берегах которой часто встречались большие города и селения, и прибыл в провинцию Кунгуи, находившуюся в границах владений великого хана; в этой стране Марко Поло был поражен обилием диких зверей, особенно кровожадных львов.

«Львов тут так много, — говорит он, — что никто не отваживается спать ночью не в доме, оттого что львы его съедят. Скажу вам еще, когда кто плывет по реке и на ночь не остановится да заснет не очень далеко от берега, так лев добирается до лодки, схватит человека, убежит да и сожрет его. Беречься от львов тут умеют; а львы тут очень большие и страшные».

На львов в этой стране охотятся с двумя собаками. Пока собаки кусают льва, охотник мечет в него стрелы. «С одним всадником да двумя собаками льву не справиться», — заключает Марко Поло. Впрочем, комментаторы полагают, что в действительности речь может идти не о львах, а о тиграх, так как в Китае львы не водятся.

Из этой провинции Марко Поло прямо направился в Синдафу, столицу провинции Сычуань, откуда он выехал в Тибет, а дальше, проделав уже знакомый путь, он возвратился к Хубилай-хану, успешно завершив свою миссию в Индокитай. Вполне возможно, что тогда же император дал венецианцу другое поручение в юго-восточный Китай, «самую богатую и самую торгующую часть этой обширной империи, — говорит г-н Потье в своем прекрасном труде о венецианском путешественнике, — и именно ту, о которой в Европе начиная с шестнадцатого века получали больше всего сведений».

В соответствии с маршрутом, показанным на карте г-на Потье, Марко Поло из Ханбалыка отправился на юг, в город ремесленников Чанли, вероятно — в современный Дэчжоу, а еще через шесть дней он оказался в Кондинфу, современной Цзинани, столице провинции Шаньдун, где родился Конфуций. Тогда это был большой город, самый славный в округе, часто посещаемый торговцами шелком, а чудесные пригородные сады давали жителям огромные количества превосходных фруктов. В трех днях пути от Кондинфу находится город Линьцин, расположенный у начала Великого канала Юн-но, место встречи бесчисленных судов, везущих товары во все провинции Китая и Манзи. Еще через восемь дней он проехал Лиги, который, кажется, соответствует современному Цзинину, потом — торговый город Сюйчжоу в провинции Цзянсу, далее — город Чинги и, наконец, добрался до Карамурена, той самой Желтой реки, которую он уже пересекал в ее верхнем течении, когда ехал в Индокитай. Теперь Марко Поло находился всего в одном лье от устья этой великой китайской артерии[61]. Переправившись через реку, путешественник оказался в провинции Манзи, территории, известной как империя Сун.

Прежде всего, он посетил большую часть Манзи (Центральный и Южный Китай), которой, до того как ее покорил хан Хубилай, управлял миролюбивый китайский государь Фактур, избегавший жестоких войн и кровопролитий. Марко Поло приводит легенды о доброте и справедливости этого царя, побежденного монголами.

«Расскажу вам об его добрых делах. Ежегодно кормил он двадцать тысяч малых детей; делалось это вот как. В здешнем царстве бедные женщины бросают детей, только что они родятся, потому что кормить их нечем, а царь приказывал их брать и записывать — под каким знаком, под какою планетою ребенок родился, — а потом приказывал их воспитывать в разных местах, в разных странах, кормилиц у него было много. У кого из богатых детей не было, шел тот к царю и просил у него детей столько, сколько желал и какие ему нравились. Когда дети приходили в возраст, царь их женил и давал им на пропитание. И воспитывал он в год двадцать тысяч мужчин и женщин.

Делал царь и вот еще что. Случалось ему, проезжая по дороге, завидеть домишко между двух высоких и красивых домов; тотчас же спрашивал он, почему домишко такой невзрачный; отвечали ему, что это домик бедного человека, и не может тот построить другого; приказывал тут же царь, чтобы перестроили домишко таким же красивым и высоким, как и те два, что рядом с ним.

Более тысячи юношей и девиц прислуживали этому царю. Правил он по справедливости и никому зла не делал. Дома купцов и на ночь не запирались, и ничего не пропадало. Ночью без всякой опаски, все равно что днем, можно было ходить».

В провинции Манзи Марко Поло посетил город Коигангуи; нынешний Хуайан, расположенный на берегах реки Хуанхэ. Жители этого города занимаются добыванием соли из соляных озер. Затем, продвигаясь все дальше к югу, путешественник посетил один за другим несколько торговых городов: Паншин (Баоин), Каиу (Гаою), Тигуи (Тайчжоу) и, наконец, Янгуи (Янчжоу).

В городе Янгуи Марко Поло на протяжении трех лет был губернатором. («Народ тут торговый и промышленный, — говорит он, — работают сбрую для конных воинов. Скажу вам по правде, много воинов в этом городе и кругом»*.) Однако Марко Поло и в этот период не оставался долго на одном месте. Продолжая ездить по стране, он внимательно изучал приморские и внутренние города.

Прежде всего путешественник побывал в городе Нангхине (Аньцин), который не следует смешивать с нынешним Нанкином. Он расположен в чрезвычайно плодородной провинции. («Богатых купцов тут изрядно; платят они большую подать, и великому хану от них большой доход»*.)

Потом Марко Поло описывает в своей книге город Саинфу (Янфэнь), лежащий в северной части провинции Хэбэй. Это был последний город области Манзи, сопротивлявшийся Хубилаю уже после того, как вся область была покорена. Великий хан осаждал Саинфу в течение трех лет и овладел им благодаря содействию трех венецианцев Поло, состоявших у него на службе. («Говорили тут два брата и сын, господин Марко: „Великий государь, есть у вас мастера, пусть сделают они такие снаряды, что большие камни бросают, не выдержит этот город; станут машины бросать камни, тут он и сдастся"».)* Были построены метательные машины — баллисты, разгромившие поселение градом камней, из которых многие достигали трехсот фунтов.

Из всех городов Южного Китая наибольшее впечатление на Марко Поло произвел «величественный» Кинсай (Ханчжоу). Он имеет шесть лье[62] в окружности, расположен на судоходной реке Цяньтанцзян, образующей бесчисленные рукава и разветвления. По словам венецианца, «двенадцать тысяч каменных мостов в нем, а под сводами каждого моста или большей части мостов суда могут проходить, и под сводами иных — суда поменьше. Неудивительно, что мостов тут много: город весь в воде, и кругом вода; нужно тут много мостов, чтобы всюду пройти».

В Кинсае — десятки тысяч ремесленников, снабжающих своими изделиями разные города и области Китая. Много здесь богатых купцов, которые («собственными руками ничего не делают, живут в таком довольстве и так чисто, словно цари»)*.

Во дворце бывшего властителя Манзи помещается резиденция наместника императора, который правит от имени своего властелина ста сорока городами. Есть там также дворец правителя Манзи, окруженный красивыми садами, озерами, фонтанами; в нем насчитывается свыше тысячи комнат. Великий хан получает с этого города и со всей провинции огромные доходы, которые можно было бы исчислить в миллионах теперешних франков, включающие в себя прибыли от торговли основными продуктами края: солью, сахаром, пряностями и шелком.

В одном дне пути на юг от Кинсая, проехав по очаровательной местности, Марко Поло посетил Танпиги (Шаосин), Вуги (Хучжоу), Генги, Чаншан (Янчжоу — по определению г-на Шартона, Сучжоу — по определению г-на Потье) и Куги, последний город провинции Кинсай, потом он переехал в царство Фуги со столицей того же названия; сейчас это — Фучжоу, главный город провинции Фуцзянь. По замечанию путешественника, жители этого царства известны своей жестокостью в войнах; они никогда не щадят врагов, пьют кровь и едят их плоть. Проехав через Цзенлифу и Унген, Марко Поло попал в столицу Фуги, а возможно, и в город Гуанчжоу, который европейцы называют Кантон, очень крупный центр торговли жемчугом и драгоценными камнями, и, наконец, добрался до порта Зайтон, весьма вероятно, что этим именем он называет китайский город Цюаньчжоу, самый дальний город, посещенный им в этом путешествии по юго-востоку Китая.

IV

Япония. — Отъезд троих Поло с дочерью Хубилай-хана и с персидскими посланниками. — Зайтон. — Ява. — Суматра. — Цейлон. — Коромандельский берег. — Малабарский берег. — Оманский залив. — Остров Скотра (Сокотра). — Мадагаскар. — Занзибар и африканский берег. — Абиссиния. — Аденский залив. — Ормуз. — Возвращение в Венецию. — Празднества в доме Поло. — Марко Поло — пленник генуэзцев. — Смерть Марко Поло.

Марко Поло, благополучно завершив свое путешествие, снова возвратился ко двору хана Хубилая, продолжая после этого выполнять разные его поручения, пользуясь своим знанием монгольского, турецкого, маньчжурского и китайского языков. Он принял участие в экспедиции на Индийские острова и впоследствии составил отчет о плавании по этим, тогда еще малоизвестным, морям.

В книге Марко Поло мы находим различные подробности об островах Чипангу (Японии), но нельзя сказать с уверенностью, побывал ли он сам в этой стране. Япония славилась в то время своими богатствами, и около 1264 г., за несколько лет до прибытия Марко Поло к монгольскому двору, хан Хубилай пытался ее покорить. Его флот благополучно достиг Японии и уже завладел было одной крепостью, защитники которой были все перебиты, как вдруг налетела страшная буря и рассеяла монгольские корабли. Многие из них затонули, а уцелевшие вернулись ни с чем. Рассказывая об этой экспедиции, Марко Поло сообщает попутно то, что ему было известно об обычаях и нравах японцев.

В продолжение семнадцати лет, не считая времени, потраченного на путешествие из Европы в Китай, Марко Поло, его отец Никколо и дядя Маттео оставались на службе у великого хана. Они стосковались по родине и хотели вернуться в Европу, но Хубилай не соглашался их отпустить. Венецианцы оказали ему много ценных услуг, и он предлагал им всевозможные дары и почести, чтобы удержать при своем дворе. Тем не менее венецианцы продолжали настаивать на своем, рискуя вызвать гнев великого хана. Неожиданно им помогла счастливая случайность.

Монгольский хан Архун, царствовавший в Персии, прислал к великому хану послов, которым поручено было просить для Архуна в жены дочь Хубилая. Отец невесты дал на это согласие и решил отправить свою дочь с большой свитой и богатым приданым. Но страны, лежавшие на пути из Китая в Персию, были охвачены восстанием против монгольского владычества и ехать по ним было небезопасно. Через некоторое время караван вынужден был повернуть обратно.

Узнав, что венецианцы — искусные мореплаватели, послы персидского хана стали просить Хубилая доверить им «принцессу», т. к. хотели, чтобы венецианцы доставили ее в Персию кружным путем — по морю, что было не так опасно.

Хубилай-хан после долгих колебаний уступил этой просьбе и приказал снарядить флот из четырнадцати четырехмачтовых кораблей и снабдить экипаж запасами на два года. На некоторых судах помещалось до двухсот пятидесяти человек. Маттео, Никколо и Марко Поло возглавили экспедицию, которая находилась в пути более трех лет. Марко Поло посетил многие страны, в то время почти неизвестные, и подробно рассказал в своей книге обо всем, что ему довелось увидеть или услышать.

В 1291 г. монгольский флот покинул порт Зайтон (Цюаньчжоу), где Марко Поло был уже однажды во время своего путешествия по Южному Китаю. Отсюда он направился к обширной стране Чианба (Чамба, одна из областей нынешнего Вьетнама), подчинявшейся великому хану и поставлявшей ему ежегодно в виде дани определенное количество слонов.

Венецианский путешественник уже бывал в этой провинции, видимо в 1280 г., выполняя очередное задание императора. В то время Чианба была данницей великого хана и выплачивала ежегодный налог в виде определенного количества слонов. Когда Марко Поло путешествовал по этой земле до ее завоевания, у правящего монарха было не менее трехсот двадцати шести детей, сто пятьдесят из которых были в состоянии взяться за оружие.

Далее ханский флот направился к острову Ява, который Хубилай «никак не мог захватить, оттого что путь сюда далек да и плавание опасно». Здесь произрастали в изобилии перец, мускатный орех, гвоздика и другие пряности, служившие жителям главным источником обогащения.

После стоянки на островах Сендур и Кондор (у берегов Камбоджи) Марко Поло достиг острова Суматры, который он называет Малой Явой. «Остров этот простирается так далеко на юг, что Полярная звезда совсем невидима», — говорит он. Для жителей южной части Суматры это реальность. Земля здесь удивительно плодородна, «богатств и всяких пряностей тут много», водятся на острове дикие слоны и носороги, которых Марко Поло называет единорогами, и «маленькие обезьяны с человеческим лицом».

Непогода задержала флот на целых пять месяцев, и путешественник, воспользовавшись случаем, посетил главные провинции острова. Особенно его поразили саговые деревья: «Кора у них тонкая, а внутри одна мука; из нее делают вкусное тесто». Интересны описания камфарных и сандаловых деревьев, кокосовых пальм и сахарного тростника. Но наряду с правдоподобными сведениями Марко Поло передает явные легенды, доверчиво принимая их за истину. Так, например, он описывает «хвостатых людей», живущих в горах, и людей с песьими головами.

Когда наконец ветры позволили кораблям покинуть Малую Яву, флот направился к юго-западу и вскоре достиг Цейлона. Этот остров, говорит Поло, был некогда гораздо больше, но северный ветер дует здесь с такой силой, что море затопило часть суши. На Цейлоне, по словам Марко Поло, добывают самые дорогие и самые красивые рубины, сапфиры, топазы, аметисты, гранаты, опалы, агаты и сардониксы. («Самый красивый в свете рубин у здешнего царя, — сообщает путешественник, — такого никто не видел, да и увидеть трудно; он вот какой: в длину он с пядь, а толщиною в человеческую руку. На вид самая яркая в свете вещь, без всяких крапин, и красен, как огонь, а дорог так, что на деньги его не купить. Великий хан, скажу вам по правде, присылал к этому царю своих гонцов с предложением купить тот рубин: коль царь пожелает его отдать, так великий хан прикажет ему уплатить то, что стоит большой город. Царь отвечал, что не отдаст камень ни за что на свете, рубин тот дедовский, и ни за какую цену в свете его не уступит».)

В шестидесяти милях к востоку от Цейлона мореплаватели встретили обширную область Маабар (Коромандельский берег полуострова Индостан), которую не следует смешивать с Малабабаром, лежащим на западном берегу того же полуострова. Маабар славится ловлей жемчуга. Там, сообщает Поло, есть чародеи, которые заколдовывают морских чудищ, чтобы не вредили они людям, ныряющим в воду за жемчугом, и за это колдуны получают свою долю от улова. Путешественник сообщает также интересные подробности о нравах индийцев, о похоронах индийских царей, в честь которых «все князья, что были его верными друзьями», бросаются в огонь, о распространенном обычае самоубийств «из любви к таким-то идолам», о жертвоприношении вдов, которых после смерти мужей ждет костер, об омовениях два раза в день, предписанных религией, о способностях туземцев к физиономическому анализу, об их вере в астрологов и прорицателей.

Побывав на Коромандельском берегу, Марко Поло поднялся на север, до царства Муфтили, современной столицей которого стал город Масулипатам, главный город княжества Голконда. Этим городом мудро правит царица, которая вдовствует в продолжение сорока лет, пожелав остаться верной памяти умершего супруга. В этой стране разрабатывают богатые алмазные копи, расположенные в горах, к несчастью, изобилующих змеями.


Далее Марко Поло описывает царство Мосул (Телингана), где находились богатейшие алмазные россыпи, передавая при этом любопытную легенду об их добыче с помощью орлов. В горные расщелины и глубокие пропасти, куда человеку не дают проникнуть ядовитые змеи, бросают куски сырого мяса, к которым прилипают драгоценные камни. «В этих горах водится множество белых орлов, что ловят змей; завидит орел мясо в глубокой долине, спускается туда, схватит его и потащит в другое место; а люди между тем пристально смотрят, куда орел полетел, и как только он усядется и станет клевать мясо, начинают они кричать что есть мочи, а орел боится, чтобы его невзначай не схватили, бросит мясо и улетит. Тут-то люди подбегают к мясу и находят в нем довольно-таки алмазов. Добывают алмазы и другим способом: орел с мясом клюет и алмазы, а потом ночью, когда вернется к себе, вместе с пометом выбрасывает те алмазы, что клевал; люди ходят туда, подбирают орлиный помет и много алмазов находят в нем».

Путешествие Марко Поло по Индии продолжалось вдоль Коромандельского побережья. Он подробно рассказывает о жизни брахманов, которые, по его словам, очень долговечны «и все оттого, что воздержанны и едят мало». Некоторые отшельники-кунгуи (йоги) доживают до полутораста и до двухсот лет. Ведут они жизнь суровую и строгую, «всякой твари боятся они учинить что-либо грешное; скорее умрут, а не сделают того, что за грех почитают… Спят они на земле: ничего нет ни под ними, ни над ними; и просто удивительно, как они не умирают, а еще долго живут». Поклоняются брахманы и йоги быку, который считается у них священным животным.

От этого побережья флот вернулся к Цейлону, куда Хубилай-хан в 1284 г. отправил посольство, чтобы оно доставило ему пресловутые мощи Адама и среди прочего — два коренных зуба, потому что, если верить сарацинской традиции, могила нашего праотца была расположена на крутой горе, самой высокой на острове. Потеряв из виду Цейлон, Марко Поло отправился в Кэл, порт, исчезнувший с современных карт, который посещали все суда, которые в те времена шли из Киса, Ормуза, Адена, от берегов Аравии. Оттуда, обогнув мыс Коморин, крайнюю точку полуострова Индостан, мореплаватели прошли в виду Куалума, современного Кулама, который в XIII в. был очень важным торговым городом. Именно там скапливалось сандаловое дерево и индиго, и торговцы из стран Восхода и Заката в большом количеств прибывали туда. Малабарское побережье отличалось высокими урожаями риса; в этих краях обитали и дикие звери, такие как леопард, которого Марко Поло называет «черным львом», различные виды попугаев и павлины, несравнимо более красивые, чем их европейские собратья.

Покинув Куалум и продвинувшись вдоль Малабарского берега к северу, флот подошел к побережью царства Эли, получившего свое название от горы, расположенной на границе Канары и Малабара; там собирают перец, имбирь, шафран и другие пряности. Севернее этого царства располагается страна, которую венецианский путешественник назвал Мелибаром; собственно говоря, она занимает северную часть Малабарского побережья. Торговые корабли Манзи часто посещают здешние края, загружаясь отличными пряностями, дорогими тканями и другим ценным товаром; однако купцы нередко подвергаются нападениям пиратов. Концентрируются морские разбойники главным образом у полуострова Гохурат, нынешнего Гуджарата, к которому как раз и направилась флотилия, посетив предварительно Танат, страну, где собирают ладан, и Канбаот, современный Камбей, важный центр торговли кожами. Пройдя Суменат, город на полуострове, населенном идолопоклонниками, жестокими и кровожадными, мореплаватели прибыли в Кесмакоран, вероятно, современный Кедж, столицу страны Макран, расположенной по берегу моря к востоку от устья Инда, последний индийский город, который посетил Марко Поло, откуда он, вместо того чтобы направиться в Персию, где его ожидала татарская принцесса, устремился на запад, через обширное Оманское море.

Желание увидеть новые страны было настолько сильно у Марко Поло, что он уклонился на пятьсот миль в сторону, к берегам Аравии; он остановился близ островов Мужского и Женского, названных так потому, что на первом острове жили одни мужчины, а на втором женщины, и только в марте, апреле и мае мужчины имели право посещать Женский остров. От этих островов флотилия Поло направилась к острову Скотра (Сокотра), лежащему у входа в Аденский залив. О жителях этого острова венецианец отзывается как об искусных колдунах, способных силою своих чар повелевать бурями и ураганами. Спустившись затем на тысячу миль к югу, он направил свой флот к берегам Мадагаскара[63].

По мнению путешественника, Мадагаскар — один из самых больших и красивых островов во всем мире. Жители здесь занимаются торговлей и промышляют слоновой костью. «Едят тут только одно мясо — верблюжье;[64] кто не видел, тот и не поверит, сколько верблюдов убивается ежедневно; народ здешний говорит, что верблюжье мясо лучше и здоровее всякого другого, поэтому-то и ест его круглый год». Купцы, прибывшие сюда с берегов Индии, употребляют на переезд по морю всего двадцать дней, но обратный путь отнимает у них не менее трех месяцев, так как течение в Мозамбикском проливе относит их корабли к югу. Тем не менее индийские купцы охотно посещают этот остров, сбывая здесь с большой выгодой золотые и шелковые ткани и получая взамен сандаловое дерево и амбру[65].

Путешественник описывает также животный мир Мадагаскара. Здесь водятся леопарды, медведи, львы, олени, антилопы, лани и великое множество «всякой дичины и скота»[66]. Но что особенно поразило Марко Поло — так это легендарная птица гриф (или иначе — птица Рук), о которой говорится в сказках «Тысяча и одна ночь» и в различных народных преданиях. Вот как описывает путешественник легендарную птицу: («И во всем гриф не таков, как у нас думают и как его изображают; у нас рассказывают, что гриф наполовину птица, а наполовину лев; и это неправда. Те, кто его видел, рассказывают, что он совсем как орел, но только, говорят, чрезвычайно большой… Схватит слона и высоко-высоко унесет его вверх на воздух, а потом бросит его на землю, и слон разобьется; гриф тут клюет его, жрет и упитывается им».)*

Можно предположить, что поводом для возникновения этой легенды явилось реальное существование теперь уже окончательно вымершей гигантской страусоподобной птицы «эпиорнис максимус», яйца которой находят иногда еще на Мадагаскаре.

Поднимаясь от Мадагаскара к северо-западу, Марко Поло приплыл к острову Занзибар, а затем и к африканскому берегу. Обитатели этих мест, по его словам, «толсты и жирны так, что кажутся великанами; очень они сильны; поднимает один, что четырем только стащить, да и неудивительно: ест он за пятерых; они совсем черны, ходят нагишом, покрывают только срамоту». У африканцев большой рот, вздернутый нос, толстые губы, крупные глаза. Питаются они рисом, мясом, молоком, финиками и употребляют вино из риса с пряностями. «Народ здешний воинствен; в битвах дерутся отлично, храбры и смерти не боятся. Лошадей у них нет, дерутся они на верблюдах и на слонах. На слонов ставят теремцы и прикрывают их хорошенько; взбираются туда от шестнадцати до двадцати человек с пиками, мечами и камнями; дерутся на слонах стойко. Из оружия у них только кожаные щиты, пики да мечи, а дерутся крепко. Слонов, когда ведут их на битву, много поят вином; напьется слон и станет горделив и смел, а это и нужно в битве».

Во времена Марко Поло страны, известные под общим названием Индия, разделялись на три части: Великая Индия (полуостров Индостан и все земли, лежащие между Гангом и Индом), Малая Индия (земли по ту сторону Ганга, от восточных берегов Индостана до Кохинхины) и, наконец, Средняя Индия (Абиссиния и аравийские берега, до Персидского залива).

Покинув Занзибар, Марко Поло направился в Среднюю Индию — посетил прежде всего Абасию, или Абиссинию, очень богатую страну, где выращивают много хлопка и выделывают из него хорошие ткани; затем флот достиг порта Зейла, почти у входа в Баб-эль-Мандебский пролив, и далее, следуя вдоль берегов Аденского залива, последовательно останавливался в Адене, Калату (Кальхат), Дуфаре (Зафар) и, наконец, Курмозе (Ормуз). В этот последний город Марко Поло уже однажды заезжал, когда держал путь из Венеции ко двору монгольского хана.

В Ормузе и закончилось плавание Марко Поло. Монгольская принцесса наконец добралась до границы Персии. Ко времени ее прибытия хан Архун успел уже умереть, и в Персидском царстве начались междоусобные войны. Венецианец отдал привезенную им принцессу под покровительство сына Архуна Гассана, который в это время вел борьбу со своим дядей, братом Архуна, пытавшимся захватить освободившийся престол. В 1295 г. соперник Гассана был задушен, и Гассан стал персидским ханом. Как сложилась дальнейшая судьба монгольской принцессы, неизвестно, но она, прежде чем расстаться с Марко, Никколо и Маттео Поло, оставила им знаки своего высокого покровительства.

Видимо, во время пребывания в Персии Марко Поло собрал любопытные документы о Великой стране тюрков; это — всего лишь фрагменты, не имеющие продолжения, приводимые венецианцем в конце своей книги и названные им подлинной историей монгольских ханов в Персии. Но его познавательные странствия кончились. Простившись с татарской принцессой, трое европейцев, снабженные хорошим эскортом и освобожденные ото всех расходов, отправились сухопутной дорогой на свою родину. Путь их лежал на Трапезунд, Константинополь и Негропонт (Халкида), где они сели на корабль и отплыли в Венецию.

В 1295 г., после двадцатичетырехлетнего отсутствия, Марко Поло вернулся в родной город. Три путешественника, опаленные знойными лучами солнца, в грубых татарских одеждах, с монгольскими манерами, почти забывшие родную речь, не были узнаны даже самыми близкими родственниками. К тому же в Венеции давно уже ходили слухи о их смерти, и все считали троих Поло погибшими в Монголии. Путешественники отправились в квартал Иоанна Златоуста, где находился их дом, но он оказался занятым многочисленными представителями семейства Поло, которые встретили прибывших незнакомцев с большим недоверием и долго не соглашались пускать на порог.

Спустя несколько дней путешественники устроили пир, на который были приглашены все их родственники и знатные граждане Венеции. Когда приглашенные собрались в приемном зале, трое Поло вышли к ним в великолепных атласных одеждах, а затем, во время пиршества, предстали перед собравшимися в платье из малинового бархата и роздали гостям по куску дамасского шелка. Наконец, они приказали слугам принести ту самую грубую татарскую одежду, в которой они прибыли в Венецию. На глазах у всех они распороли швы, оторвали подкладку, и из рубища стали сыпаться на стол рубины, сапфиры, изумруды, бриллианты и другие драгоценные камни. Под лохмотьями скрывались несметные богатства.

Скоро Марко Поло стал именитым гражданином Венеции и был избран в члены магистрата. Охотно рассказывая о своих приключениях на Востоке, он особенно часто упоминал о «миллионах» великого хана, который управлял «миллионами» подданных. Поэтому сограждане, не очень-то доверявшие его рассказам, прозвали Марко Поло «господином Миллионом».

В 1298 г. между республиками Венецией и Генуей разгорелась междоусобная война. Генуэзский флот под начальством Лампи Дориа стал угрожать Венеции. Венецианцы поспешно снарядили свой флот под начальством адмирала Андреа Дандоло, который поручил Марко Поло командовать галерой.

В морском сражении 7 сентября 1298 г. венецианцы были разбиты генуэзцами, и Марко Поло, тяжело раненный, попал в плен. Победители, зная о путешествиях Поло, отнеслись к нему с уважением. Знатные генуэзцы охотно принимали пленника в своих домах, желая послушать удивительные истории. Они не уставали слушать знаменитого путешественника, но, в конце концов, тому надоело рассказывать. Чтобы дать возможность всем желающим познакомиться с его приключениями в стране великого хана, Марко Поло в 1298 г. продиктовал свой рассказ пизанцу Рустичано, с которым встретился в генуэзской тюрьме, где его держали в качестве заложника.

Около 1299 г. Марко Поло был отпущен на свободу, вернулся в Венецию и там женился. После этого его следы теряются. Из сохранившегося духовного завещания, помеченного 9 января 1323 г., известно только, что он оставил трех дочерей; биографы полагают, что Марко Поло умер около того же времени, семидесяти лет от роду.

Такова жизнь знаменитого путешественника, записки которого оказали громадное влияние на развитие географических знаний. До середины XVIII в. книгой Марко Поло, которая долгое время распространялась под заглавием «Книга чудес мира», пользовались для установления торговых путей в Индию, в Китай и в Центральную Азию. Но еще большую роль книге Марко Поло суждено было сыграть в истории открытия Нового Света, так как его рассказы о чудесных странах Востока, изобилующих сокровищами, побудили европейцев предпринять поиски морского пути в Индию и к берегам Китая.

Глава пятая ИБН БАТТУТА (1304 — 1377)

Ибн Баттута. — Нил, Газа, Тир, Тивериада, Балльбек-Небек, Дамаск, Мешхед, Басра, Багдад, Тебриз, Медина, Мекка, Йемен. — Абиссиния. — Берберийская земля. — Ормуз. — Сирия — Анатолия. — Малая Азия. — Астрахань. — Константинополь. — Туркестан. — Герат. — Инд. — Дели. — Малабарский берег. — Мальдивские острова. — Цейлон. — Коромандельский берег. — Бенгалия. — Суматра. — Китай. — Африка. — Нигер. — Тимбукту.

Примерно через четверть века после возвращения Марко Поло на родину с 1313 по 1330 г. один францисканский монах пересек всю Азию, от Черного моря до восточных окраин Китая, проехав через Трабзон, гору Арарат, Вавилон и остров Ява. Но отчет о путешествии настолько запутан, а легковерие странника настолько очевидно, что его россказням не стоит придавать какого-либо значения. Было также путешествие сказочного Джона Мандевиля, о котором Кули говорит, что тот опубликовал «работу, настолько заполненную ложью, что другой подобной не существует ни на одном из известных языков».

Достойным последователем Марко Поло был арабский путешественник Ибн Баттута, который для исследования Египта, Аравии, Анатолии, Татарии, Индии, Китая, Бенгалии и Судана сделал так же много, как и венецианец для значительной части Центральной Азии. Этот предприимчивый и смелый путешественник должен занять место в ряду самых выдающихся исследователей.

Ибн Баттута (полное его имя Абу-Абдаллах-Мухаммед ибн Абдаллах аль-Лавати ат-Танджи) родился в 1304 г. в городе Танжере в Северной Африке. Получив богословское образование, Ибн Баттута в 1324 г. решил совершить паломничество в священный город арабов Мекку, но отправился туда не прямым путем. Из Танжера он отбыл в Египет, побывал в Александрии и Каире, поднялся вверх по Нилу до границ Нубии, а затем, вернувшись в Египет, переправился в Малую Азию. Посетив Газу, могилы Авраама, Исаака, Иакова, город Тир, тогда очень сильно укрепленный и неприступный с трех сторон, Тиверию, от которой остались только развалины, причем прославленные ее купальни были также разрушены полностью, Ибн Баттута был привлечен красотами Ливанских гор, где все тогдашние отшельники назначали друг другу свидания, разумно избрав эти чудесные края, одни из прекраснейших на земле, местом окончания своих бренных дней. Побывав в Баальбеке, путешественник подошел к Дамаску, но тогда, в 1345 г., в городе свирепствовала чума. Ужасная болезнь уносила за день до «двадцати четырех тысяч» человек, если верить словам очевидца, и Дамаск, без сомнения, по-настоящему; опустел бы без вмешательства небес, по словам Ибн Баттуты, уступившим мольбам народа, собравшегося в ту самую высокочтимую мечеть, в которой можно видеть драгоценный камень, хранящий отпечаток ступни Моисея.

Из Дамаска Ибн Баттута поспешил в Мешхед, где посетил гробницу арабского пророка Али. В Мешхеде собираются толпы больных и увечных, которым достаточно провести у гробницы одну ночь, чтобы исцелиться от своих недугов. Баттута, по-видимому, нисколько не сомневается в возможности этого чуда, носящего на Востоке название «ночь выздоровления».

После Мешхеда неутомимый и любознательный паломник отправился в Басру, затем в королевство Исфахан и в провинцию Шираз. Из Шираза он поехал в Багдад, Тебриз, оттуда — в Медину и, наконец, прибыл в Мекку, где оставался три года.

Во времена Ибн Баттуты, в эпоху расцвета владычества ислама, в Мекку стекались богомольцы с разных концов земли. С караваном паломников Ибн Баттута посетил все города Йемена. Добравшись до Адена, он отплыл в Зейлу, один из портов Абиссинии, и ступил на африканский берег. В стране берберийцев[67] путешественник познакомился с нравами и обычаями «этих грязных и отвратительных племен», питающихся только рыбой и верблюжьим мясом. Однако в городе Макдасбу Ибн Баттута встретил некоторую роскошь, мы бы даже сказали — комфорт, о котором он сохранил доброе воспоминание. Жители города были очень тучными: каждый из; них «ел столько же, сколько целый монастырь», и очень ценил лакомства — такие, например, как подорожник, кипяченный в молоке, засахаренный лимон, стручки свежего перца и зеленый имбирь.

Несколько познакомившись со страной берберов, причем в основном с прибрежными районами, Ибн Баттута переплыл Красное море и, следуя вдоль Аравийского берега, прибыл в город Зафар, лежащий на берегу Индийского океана. Здесь он встретил великолепную растительность: бетель[68], кокосовые пальмы и другие деревья образовывали роскошные леса. Продвигаясь все дальше и дальше, любознательный путешественник попал в Ормуз, объехал несколько персидских провинций, и в 1332 г. мы вторично застаем его в Мекке, куда он вернулся после трехлетних странствий.

Но это был только временный перерыв в путешествиях Ибн Баттуты. Вскоре он опять покинул Аравию. Пустившись исследовать малоизвестные страны Верхнего Египта, он направился к Каиру, оттуда — в Сирию, в Иерусалим, Триполи, Анатолию, где единоверцы оказали ему радушный прием.

Арабский путешественник рассказывает также и о Малой Азии. В Эрзуруме ему показали метеорит весом в 620 фунтов.

Переплыв Черное море, Ибн Баттута совершил путешествие по Крыму и добрался до города Болгар, лежавшего на берегах Камы, недалеко от Волги — на такой высокой широте, замечает путешественник, что стало очень заметно неравенство дня и ночи. Затем Ибн Баттута спустился к устью Волги и прибыл в Астрахань, где находилась зимняя резиденция татарского хана. В это время одна из жен хана собиралась навестить своего отца, константинопольского императора. Ибн Баттута не преминул воспользоваться оказией, чтобы посетить европейскую Турцию. Он добился разрешения присоединиться к свите. Жена хана отправилась в путь в сопровождении пяти тысяч человек. Прием, оказанный им в Константинополе, был великолепен: колокола гремели с такой неистовой силой, что, казалось, «даже горизонт колеблется от этого звона».

Ибн Баттуте была дана возможность подробно ознакомиться с городом, и он оставался в нем тридцать шесть дней.

Без сомнения, в эпоху, когда передвижения между различными странами были трудными и опасными, Ибн Баттута показал себя отважным исследователем. Он проехал через Египет, Аравию, азиатскую Турцию, кавказские провинции. После стольких трудов он получил право на отдых. Его слава была велика, и этим удовлетворился бы менее амбициозный ум. Ибн Баттута был, бесспорно, самым знаменитым путешественником XIV в.; но ненасытная страсть все еще влекла его в странствия, и круг его исследований должен был значительно разрастись.

Из Константинополя он возвратился в Астрахань. Отсюда, через бесплодные пустыни Туркестана, Ибн Баттута направился в Хорезм, а затем в Бухару, полуразрушенную после нашествия Чингисхана. Некоторое время спустя мы встречаем его в Самарканде, произведшем на него весьма благоприятное впечатление, а потом в Балхе, куда он мог попасть, только преодолев Хоросанскую пустыню. Город Балх был опустошен и разрушен, так как через него прошли полчища варваров, а потому Ибн Баттута не мог там задерживаться. Задумав вернуться на запад, на границу Афганистана, он должен был пробраться через гористую страну Хузистан. Мучительные трудности не остановили отважного араба. Не только терпение, но и удача помогли ему добраться до города Герата. Это был самый дальний пункт, достигнутый путешественником на западе. Отсюда он решил повернуть к востоку и продвигаться до крайних пределов Азии у берегов Тихого океана. Если бы ему это удалось, он превзошел бы своими исследованиями самого Марко Поло.

Следуя вдоль границы Афганистана, он достиг берегов Инда и отправился вниз по течению до устья реки. Побывав в городе Лахоре, путешественник направился в Дели. Это был большой и прекрасный город, жители которого почти все разбежались, напуганные жестокостями тамошнего властителя Мухаммеда.

Но иногда на этого тирана находили минуты великодушия. Арабский путешественник прибыл к нему в одну из таких счастливых минут и был принят весьма благосклонно. Тиран осыпал его милостями и назначил судьей в Дели, предоставив земли и денежные доходы, связанные с этой должностью. Вскоре, однако, тиран заподозрил Ибн Баттуту в заговоре. Чтобы избежать гнева императора, тот вынужден был оставить свою должность и сделался факиром. Но Мухаммед неожиданно сменил гнев на милость и назначил Ибн Баттуту посланником в Китай.

Итак, судьба еще раз улыбнулась мужественному путешественнику. Теперь он мог добраться до отдаленнейших стран при очень удобных и сравнительно безопасных условиях. В сопровождении двух тысяч всадников он повез подарки китайскому императору. Ибн Баттута никак не рассчитывал на встречу с повстанцами. Между тем индийцы напали на его конвой, а самого Ибн Баттуту дочиста ограбили и взяли в плен. Связанного по рукам и ногам, его увезли в неизвестном направлении. Однако он не потерял присутствия духа и, воспользовавшись первой возможностью, совершил смелый побег. Арабский путешественник скитался в течение семи дней, пока не встретил наконец одного негра, который привез его в Дели, ко двору императора.

Мухаммед, узнав о злоключениях Ибн Баттуты, снарядил новую экспедицию, которая на сей раз благополучно миновала мятежные области и достигла Малабарского берега. Через некоторое время Ибн Баттута вступил в Каликут. Здесь он оставался три месяца в ожидании благоприятного ветра. Этой невольной остановкой путешественник воспользовался для изучения морской торговли китайцев, посещавших город. Он с восхищением говорит о китайских джонках, о «плавучих садах», в которых китайцы выращивают имбирь и овощи и т. п.

Наконец задул попутный ветер. Для переезда Ибн Баттута выбрал маленькую, но уютно обустроенную джонку, на которой он приказал разместить свои богатства и свой багаж. Он также нанял 13 джонок и нагрузил на них подарки для китайского императора. Но разыгравшаяся ночью буря разбила все суда, и дары пошли на дно. По счастливой случайности сам Ибн Баттута находился в ту ночь на берегу, желая присутствовать на утреннем богослужении в мечети. Из всех богатств уцелел только один коврик, на котором он молился. После этой, второй, катастрофы Ибн Баттута уже больше не рискнул предстать пред властителем Дели.

Восстановить против себя и менее требовательного правителя поводов было достаточно.

Ибн Баттута покорился судьбе; он оставил службу при дворе императора и преимущества, связанные с его положением посланника, и отплыл на Мальдивские острова, которыми тогда правила женщина. Архипелаг этот был известен торговлей пальмовым волокном. Там арабский теолог вновь был облечен полномочиями судьи; он взял себе трех жен, но вскоре вынужден был бежать, поскольку навлек на себя гнев завистливого визиря. Он надеялся добраться до Коромандельского берега, но ветры отнесли его судно к острову Цейлон.

Здесь Ибн Баттута был принят с большим почетом и получил от султана разрешение подняться на священную гору Серендид, или Адамов пик. Ему хотелось увидеть на вершине горы чудесный отпечаток человеческой ноги, который, как утверждали индийцы, был оставлен на камне «стопою Будды» при его вознесении на небо. В своем сочинении Ибн Баттута говорит, что этот след имеет одиннадцать пядей в длину. Путешественник принимает на веру и другие легенды. Он сообщает, например, что значительную часть населения острова составляют большие бородатые обезьяны, которые подчиняются своему королю — павиану, увенчанному короной из древесных листьев.

С Цейлона Ибн Баттута все же добрался до Коромандельского берега, хоть и испытал в пути жестокие бури. Миновав южную оконечность полуострова Индостан, он достиг другой стороны берега, откуда опять пустился в море. На этот раз путешественника ожидало новое испытание: на его судно напали пираты. Дочиста ограбленный, в жалких лохмотьях, изнуренный от голода и лишений, он кое-как добрался до Каликута. Но никакое несчастье не могло сломить этого человека! Он принадлежал к числу тех великих путешественников, которые в испытаниях черпают лишь новую энергию. Благодаря помощи нескольких купцов из Дели он опять снарядился в дальний путь и отплыл к Мальдивским островам, откуда попал в Бенгалию, где его восхитили естественные богатства страны, и затем переправился на Суматру. Принятый с почетом местным королем, он воспользовался его щедротами, которые помогли собрать необходимые средства для поездки в Китай.

Джонка понесла арабского путешественника по «Тихому морю», и через семьдесят один день он достиг гавани «Каилук», столицы какой-то таинственной страны, где жители, «красивые и мужественные люди, выделывают превосходное оружие». Из Каилука Ибн Баттута проехал несколько китайских провинций и прежде всего посетил великолепный город Зейтун, по-видимому, нынешний Цюаньчжоу, расположенный чуть севернее Нанкина.

Ибн Баттута побывал во многих городах этой обширной империи, изучая обычаи китайцев, промышленность и торговлю. Правда, до Великой стены на севере Китая он так и не добрался, хотя упоминает о ней в своем сочинении, называя эту стену «препятствием Гога и Магога»[69]. Переходя из одного места в другое, арабский исследователь посетил, между прочим, провинцию Шэньси, включавшую в себя шесть укрепленных городов, и прожил там довольно долгое время. Случай дал ему возможность присутствовать на похоронах одного хана, который был погребен вместе с четырьмя рабами, шестью фаворитами и четырьмя лошадьми. Затем Ибн Баттута вернулся в Зейтун, но вспыхнувшее там восстание заставило его покинуть этот город. Он отплыл обратно на Суматру, откуда после остановок в Каликуте и Ормузе возвратился в 1348 г. в Мекку, объехав также Персию и Сирию.

В следующем году Ибн Баттута вернулся после двадцатипятилетних странствий в свой родной город Танжер, но не мог долго усидеть на одном месте. Через некоторое время его снова потянуло в дальние страны.

На этот раз Ибн Баттута отправился в Испанию, затем вернулся в Марокко, проник в глубь Судана; объехав области, орошаемые Нигером, он перебрался через великую пустыню Сахару и, наконец, вступил в город Тимбукту, совершив новое большое путешествие, которого было бы достаточно, чтобы прославить менее честолюбивого странника. Это было его последнее путешествие. В 1353 г., спустя двадцать девять лет после того, как Ибн Баттута в первый раз покинул Танжер, он возвратился в Марокко и поселился в Фесе, где встретил человека, которому продиктовал свою увлекательную книгу, известную под названием «Подарок любознательным».

Арабский путешественник прославился как самый отважный исследователь XIV в., и потомство совершенно справедливо ставит имя Ибн Баттуты рядом с именем знаменитого венецианца Марко Поло.

Глава шестая ЖАН ДЕ БЕТАНКУР (1339 — 1425)

Нормандский рыцарь. — Его мечты о завоеваниях. — Что было известно о Канарских островах. — Кадис. — Канарский архипелаг. — Жан де Бетанкур возвращается в Испанию. — Свидание Бетанкура с кастильским королем Генрихом III. — Гадифер исследует Канарский архипелаг. — Возвращение Жана де Бетанкура и его ссора с Гадифером. — Крещение канарцев. — Французские колонисты на Канарских островах. — Попытки завоевать остров Гран-Канария. — Учреждение канарской епархии.

В 1339 г. в графстве Э, в Нормандии[70], родился Жан де Бетанкур, барон Сен-Мартен Легайяр. Проявив себя как отважный воин и искусный мореплаватель, он мечтал снарядить большую морскую экспедицию и совершить какое-либо открытие.

Благоприятный случай не заставил себя ждать.

В Атлантическом океане, у берегов Африки, лежит группа Канарских островов, носивших некогда название «Счастливых». Если верить преданию, в древности эти острова исследовал Юба, нумидийский царь[71]. В средние века их посещали арабы, генуэзцы, португальцы, испанцы и баски. Наконец, в 1393 г. испанский дворянин Альмонастер высадился на Лансароте, одном из Канарских островов, и привез оттуда нескольких пленников, а также образцы местной флоры и фауны, свидетельствовавшие об изумительном плодородии этого архипелага.

Мысль о завоевании Канарских островов показалась Жану де Бетанкуру весьма соблазнительной, и он стал готовиться к экспедиции. Покинув свой замок, барон отправился в Ла-Рошель на берегу Атлантического океана, где встретился с рыцарем Гадифером де ла Саль, таким же искателем приключений. Жан де Бетанкур поделился с ним своими замыслами, и тот предложил попытать счастье вместе. Бетанкур ответил согласием.

Вскоре Бетанкур приобрел хорошие корабли, нанял матросов, собрал войско и закупил припасы. Вместе с Гадифером он вышел из гавани Ла-Рошель и благополучно прибыл в испанский порт Ла-Корунья. Затем флотилия снова направилась на юг, вдоль португальского берега, и, войдя в испанскую гавань Кадис, надолго там задержалась. Длительная стоянка была вызвана распрей Бетанкура с генуэзскими купцами, обвинившими его в похищении у них корабля. Бетанкур вынужден был отправиться в Севилью, к королю Энрико III, который снял с него обвинение. Вернувшись в Кадис, он нашел часть своего экипажа в смятении. Многие матросы, напуганные опасностью предстоящего путешествия, не желали продолжать плавание. Бетанкур, оставив у себя на службе только смелых людей, снялся с якоря и вышел в открытое море.

Через восемь дней после отплытия из Кадиса флотилия достигла одного из островов Канарской группы, которому Бетанкур присвоил название «Грасьоса». Вскоре показался еще один остров — Лансароте, длиной в 44 и шириной в 16 километров. Здесь Бетанкур нашел прекрасные пастбища и плодородную почву, орошаемую многочисленными родниками. Жители острова Лансароте, рослые и хорошо сложенные люди, ходили почти без всякой одежды.

Жан де Бетанкур попытался захватить в плен нескольких туземцев. Но местности он не знал, и подобная операция представлялась трудной. Тогда он приказал стать на якорь под прикрытием одного из островков, расположенных чуть севернее, и, устроив что-то вроде военного совета, спросил у рыцарей, какие действия, по их мнению, следует предпринять. Собравшиеся приняли решение — любой ценой, хитростью или подкупом, захватить аборигенов. Судьба благоприятствовала храброму шевалье. С ним установил связь царек острова, Гуадарфиа, который присягнул в верности, но как друг, а не как подданный. Жан де Бетанкур построил «замок», точнее — форт, на открытой местности в юго-западной части острова; там он оставил несколько человек под командованием очень дисциплинированного Бертэна де Берневаля, а с остальными отправился завоевывать остров Эрбанию, то есть Фуэртевентуру.

Гадифер посоветовал высадиться ночью, что и было сделано; потом он встал во главе небольшого отряда и целых восемь дней рыскал по острову, но не мог отыскать хотя бы одного туземца: все аборигены укрылись в горах. Вследствие нехватки продовольствия Гадифер вынужден был вернуться, а потом занял островок Лобос, расположенный между Лансароте и Фуэртевентурой. Но там против Гадифера взбунтовался его кормчий, и рыцарь не без труда вернулся к барону, в укрепленный форт.

Оставив Гадифера на острове Лансароте, Жан де Бетанкур решил возвратиться в Испанию, чтобы запастись провизией и набрать новую команду, так как на своих людей полагаться он больше не мог.

Вспомним, что Жан де Бетанкур назначил комендантом форта на Лансароте Бертэна де Берневаля, личного врага Гадифера. Едва нормандский рыцарь высадился на острове, как Берневаль попытался подкупить его спутников, и некоторых из них, в частности гасконцев, ему удалось возмутить против губернатора. А тот, нисколько не подозревая о действиях Берневаля, занимался охотой на морских волков возле Лобоса в обществе своего друга Ремона де Леведена и многих других. Упомянутый де Леведен был отправлен на Лансароте за провизией, но Берневаля, уже покинувшего вместе с заговорщиками остров, там не нашел — тот уже отправился в порт острова Грасьоса, где один владелец нао[72], обманутый его обещаниями, отдал в распоряжение мятежников свой корабль.

Тогда изменник Берневаль вернулся на Лансароте и довершил злое дело, заключив фиктивный союз с царьком острова и канарцами. Властелин и не подумал, что офицер сеньора Бетанкура, которому он доверял во всем, может обмануть, и остался вместе с двадцатью четырьмя своими подданными в лагере Берневаля. Когда туземцы заснули, рыцарь приказал связать их и доставить на Грасьосу. Повелитель, увидев измену, разорвал путы и освободил троих из своих людей; им удалось бежать, а его несчастные соотечественники остались в плену и были выданы Берневалем испанским морским разбойникам, которые продали их в рабство на чужбину.

За этим позорным поступком Берневаля последовало много других. Так, по его приказу был захвачен корабль, посланный Гадифером на остров Лансароте за продовольствием. Ремон вознамерился вступить в бой с изменниками, но силы его были слишком малы. Никакие уговоры не могли предотвратить разграбление продовольственного склада бандой Берневаля и лично главарем; они захватили либо уничтожили инструменты и оружие, собранные в форту Жаном де Бетанкуром. Мятежники не пощадили и губернатора, и Берневаль воскликнул: «Я очень хочу, чтобы Гадифер де ла Саль знал, если бы он был так же молод, как я, то я убил бы его в поединке; но поскольку это не так, я избавлю его от этого. Если мне захочется, я утоплю его в море, и он пойдет на корм акулам!»

Тем временем Гадифер и десять его спутников, оставшись на Лобосе без пищи и без воды, были на краю гибели. К счастью, два капеллана из форта Лансароте, отправившиеся на остров Грасьосу, сумели тронуть хозяина нао, возмущенного изменой Берневаля. Судовладелец представил им одного из своих компаньонов по имени Хименес, который отправлялся на Лансароте. На хрупкой лодчонке, которую нагрузили продуктами, вместе с четырьмя моряками, оставшимися верными Гадиферу, Хименес решился добраться до Лобоса, расположенного на расстоянии всего четырех лье, но это был «самый ужасный переход в данном районе моря».

А Гадифер и его люди испытывали ужасные муки жажды и голода. Хименес прибыл вовремя, не дав обреченным умереть, и спас их. Узнав об измене коменданта форта, Гадифер сел в лодку, чтобы отправиться на Лансароте. Он был возмущен поведением Берневаля по отношению к бедным канарцам, которым сеньор Бетанкур и он сам обещали покровительство. Никогда бы он не подумал, что их бывший сподвижник решится на такое, — ведь его считали одним из самых преданных в отряде.

Что же в это время делал Берневаль? Изменив своему командиру, он предал и компаньонов, которые помогли ему совершить преступление; он приказал высадить на берег двенадцать человек, а сам отправился в Испанию, вознамерившись встретиться там с Бетанкуром, чтобы рассказать ему свою версию событий и объяснить свое поведение. Он был заинтересован в том, чтобы избавиться от ненужных свидетелей, и бросил их. Несчастные, думая вымолить прощение у губернатора, исповедовались капеллану, который утвердил мятежников в их намерениях. Но бедняги, опасаясь мести Гадифера, захватили в припадке отчаяния судно и попытались добраться до земли мавров. Десять из находившихся на борту утонули, а двое других попали в руки язычников и были обращены в рабов.

В Севилье Жан де Бетанкур встретил некоего Франсиско Калве, только что прибывшего с Канарских островов и готового вернуться туда с продовольствием для губернатора. Но барон де Бетанкур не захотел решать этот вопрос до встречи с королем.

Тем временем в Испании появился Берневаль вместе с главарями заговора и несколькими туземцами, которых он привез с целью продать в рабство. Предатель надеялся обратить измену себе на пользу, застав врасплох чистосердечного Бетанкура, но не обратил внимания на прибывшего вместе с ним человека по имени Кортилья, шпиона Гадифера. Этот храбрый солдат раскрыл коварство Берневаля; по его заявлению мошенники были заключены в кадисскую тюрьму. Нормандский рыцарь не мог покинуть Севилью, с минуты на минуту ожидая королевской аудиенции, и он отдал приказ, чтобы с островитянами обходились уважительно. Но пока шли переговоры, корабль увез канарцев в один из арагонских портов, где они были проданы в рабство.

Тем временем Жана де Бетанкура представили королю Кастилии; доложив о результатах своей экспедиции, рыцарь сказал: «Ваше величество, я приехал просить у вас помощи или, если вам будет угодно, отстранения от данного вами поручения — завоевать для христианской веры острова, называемые Канарскими; а поскольку вы являетесь королем и повелителем всех окрестных земель и самым близким к островам христианским монархом, я прибыл просить вашей милости и принять от меня в дар эти земли».

Расчет оказался правильным. Кастильский король не только согласился принять щедрый дар, но и назначил Жана де Бетанкура правителем Канарских островов, определив в его пользу пятую часть дохода со всех товаров, которые будут поступать с этих островов в Испанию. Кроме того, Энрико III подарил ему двадцать тысяч мараведи[73] и предоставил право чеканить на Канарских островах собственную монету. Энрико III отдал также в распоряжение Бетанкура хорошо оснащенный корабль с большим грузом провизии, оружия и всевозможных припасов.

В это время на острове Лансароте происходили трагические события. Взбунтовался царек Гуадарфиа, возмущенный действиями изменника Берневаля по отношению к нему, и несколько сотоварищей Гадифера были убиты канарцами. Гадифер решился потребовать наказания виновных, когда один из родственников монарха, Аче, предложил ему схватить властелина и сместить с трона в свою пользу. Аче был обычным мошенником: только что изменив своему повелителю, он вознамерился предать нормандцев и изгнать их с архипелага. Гадифер, не подозревая дурных намерений и желая отомстить за смерть своих, принял предложения Аче, и некоторое время спустя, накануне дня святой Екатерины, властелина застали врасплох, отвели в форт и заковали в кандалы.

Через несколько дней Аче, только что провозглашенный повелителем острова, атаковал спутников Гадифера и смертельно ранил многих из них. Но в следующую же ночь Гуадарфиа смог бежать и в свою очередь захватил Аче, немедленно приказав забросать его камнями и сжечь.

Губернатор, выведенный из себя жестокими действиями, повторявшимися ежедневно, принял решение об истреблении всех туземцев мужского пола, сохранив только женщин и детей, которых он намеревался окрестить. Но в это время пришел снаряженный Жаном де Бетанкуром корабль, и другие заботы отвлекли Гадифера. Корабль кроме продовольствия и восьмидесяти солдат доставил также и письмо Бетанкура, в котором сообщалось, что Канарские острова отданы им в дар кастильскому королю. Гадифера это вовсе не обрадовало. Но он сумел скрыть свою досаду, и вновь прибывшим был оказан хороший прием.

Как только закончилась разгрузка корабля, Гадифер отправился на нем исследовать соседние острова архипелага.

Гадифер благополучно прибыл на остров Фуэртевентура. Через несколько дней после высадки он вместе с тридцатью пятью солдатами отправился во внутренние районы острова; но вскоре большая часть отряда покинула его, остались только тринадцать человек, включая двух лучников. Гадифер продолжил свой путь. Перейдя вброд довольно крупную речку, он попал в очаровательную ложбину, затеняемую восемью сотнями пальм. Отдохнув и восстановив силы, отряд продвигался далее вдоль берега речки.

Неожиданно появились пятьдесят туземцев и окружили маленький отряд, угрожая уничтожить пришельцев. Ни Гадифер, ни его спутники не потеряли самообладания: им удалось обратить врагов в бегство, и к вечеру они смогли вернуться к кораблю, прихватив с собой четырех пленниц.

На следующий день Гадифер покинул Фуэртевентуру и бросил якорь у острова Гран-Канария, в большом порту между Телдесом и Аргонесом. Пятьсот туземцев вышли навстречу, но враждебности не проявляли; на железные крючки мореплаватели выменяли туземные продукты: фиги, драцену, клейкое вещество, извлекаемое из драконьего дерева, отличающееся очень приятным ароматом. Однако канарцы держались настороженно; они еще помнили людей капитана Лопеса, за двадцать лет до того вторгшегося на остров, и даже не позволили Гадиферу ступить на землю.

Тогда Гадифер направился к острову Гомера, на котором виднелись многочисленные огни. На рассвете некоторые из спутников Гадифера попытались было высадиться на берег, но неустрашимые туземцы набросились на европейцев и вынудили их поспешно отчалить.

Затем Гадифер решил попытать счастья на острове Ферро (Иерро). Здесь высадка не встретила никаких препятствий, и европейцы прожили на этом острове двадцать два дня.

Остров Ферро был великолепен. Тысячи сосен вздымали к небу свои мощные стволы. Глубокие прозрачные ручьи щедро орошали почву. В лесу встречались в изобилии кабаны, козы и овцы.

Покинув Ферро, экспедиция отправилась на остров Лас-Пальмас (остров Пальм) и пристала к гавани, лежащей недалеко от большой реки. Этот остров также был покрыт сосновым лесом и драконовыми деревьями. Здесь Гадифер встретил туземцев — красивых, рослых и сильных людей, с правильными чертами лица и белой кожей.

Европейцы оставались на острове несколько дней. Затем, запасшись водой, отряд объехал остальные острова архипелага и вернулся в свою крепость на Лансароте. За те три месяца, что Гадифер отсутствовал, оставшаяся часть экспедиции вступала в постоянные стычки с островитянами и захватила многих из них в плен. Доведенные до отчаяния канарцы стали сдаваться в руки европейцев и соглашались принять крещение, лишь бы избавиться от жестоких преследований. Ободренный подобным исходом дела, Гадифер направил в Испанию к Бетанкуру посланца с отчетом о последних событиях на Канарских островах.

Но не успел еще губернаторский посланец добраться до Кадиса, как Жан де Бетанкур самолично прибыл на остров Лансароте. Губернатор и все европейцы оказали ему торжественный прием, так же как и крещеные канарцы. Через несколько дней царек Гуадарфиа самолично пришел сдаться на милость нормандского рыцаря и двадцатого февраля 1404 г. был крещен вместе со всей своей свитой. По желанию островитян капелланы Бетанкура даже составили упрощенный свод основ христианского вероучения.

Жан де Бетанкур был человеком честолюбивым. Не довольствуясь покорением Канарских островов, он стал уже мечтать о завоевании африканских земель. Между тем предстояло еще приложить немало усилий, чтобы упрочить господство на Канарских островах, властителем которых он являлся пока только номинально. Поэтому Бетанкур решил прежде всего осмотреть острова, исследованные Гадифером.

Но перед отъездом между ним и Гадифером состоялся разговор, который стоит передать. Гадифер, расхваливая свои заслуги, попросил у барона в качестве компенсации за службу передачи ему во владение островов Фуэртевентура, Тенерифе и Гомера.

— Сударь, — возразил ему барон, — острова и земли, которые вы просите, еще не завоеваны. Мои намерения не в том, чтобы лишать вас награды за ваши труды, потому что вы имеете полное право получить достойную компенсацию. Но я прошу вас прежде завершить наше дело.

— Хорошо сказано, — возразил Гадифер, — но кое с чем я просто не могу согласиться — с тем, что вы подарили эти острова королю Кастилии, а себя выставили полным хозяином здесь.

— Поясню вам, — ответил Жан де Бетанкур, — что я действительно преподнес эти острова королю; верно и то, что я себя здесь считаю сеньором, потому что так соизволил решить кастильский король. Но вы, если наберетесь терпения до конца кампании, получите от меня столько, сколько пожелаете.

— Я больше не останусь в этой стране, — объявил Гадифер. — Мне надо возвращаться во Францию. Я больше не хочу здесь оставаться.

На этом рыцари расстались; но мало-помалу Гадифер остыл и согласился сопровождать Жана де Бетанкура при исследовании Канарского архипелага.

Запасшись продовольствием и оружием, экспедиция отправилась к острову Фуэртевентура, где оставалась в течение трех месяцев. За это время барон захватил в плен много туземцев и отправил их на Лансароте.

Не стоит удивляться подобному образу действий — он был вполне естественным в ту эпоху, все мореплаватели поступали так. Прежде всего необходимо было обезопасить отряд от нападений туземцев, людей высокого роста, крепкого сложения, глубоко уверенных к тому же в своей правоте. Цитадель, которую назвали Ришрок, построили на склоне высокой горы; развалины замка до сих пор видны посреди деревушки.

Гадифер, хотя и не забыл своих претензий и не скрывал досады, часто прорывавшейся в бранных словах, принял командование отрядом, выделенным бароном на завоевание острова Гран-Канария.

Европейцы выступили 25 июля 1404 г., но экспедиция не дала никаких результатов. Прежде всего мореплаватели были измучены бурей и встречными ветрами. Наконец, когда они добрались до порта Телдес, уже наступала ночь, дул сильный ветер, отряд не решился высадиться на берег в этом месте и продвинулся вперед, до маленькой деревушки Архинеги, в виду которой встал на одиннадцать часов на якорь. Тогда туземцы, подстрекаемые своим царьком Артами, устроили ловушки, чуть не ставшие роковыми для людей Гадифера. Произошла перестрелка, пролилась кровь, и кастильцы, не имея достаточных сил, отступили, они проторчали двое суток в Талдесе, а оттуда вернулись на Лансароте.

Гадифер, весьма раздосадованный неудачей, обрушил гнев на окружающих. Зависть к начальнику росла у него с каждым днем, и он дошел до дерзких обвинений, повторяя, что барон мало что делал сам и что дела продвинулись бы не так далеко, если бы и другие не приложили усилий. Упреки дошли до барона и очень разгневали его. Он, в свою очередь, предъявил претензии к завистнику, что привело к взаимным оскорблениям. Гадифер настаивал на отъезде из страны, в которой чем дольше он пребывал, тем меньше выигрывал. Правда, именно Жан де Бетанкур стал готовиться к отплытию в Испанию; он пригласил Гадифера сопровождать его с целью «устранить их несогласия». Гадифер принял предложение; но соперники отказались плыть на одном корабле — каждый из них возвращался на материк на своем судне. В Севилью они прибыли порознь. Король Кастилии, как и следовало ожидать, нашел действия барона де Бетанкура правильными и выразил свое порицание Гадиферу, после чего тот вернулся во Францию, чтобы никогда больше не приезжать на Канарские острова.

Барон де Бетанкур почти сразу же подал в отставку, т. к. не мог находиться при королевском дворе, поскольку управление новообретенной колонией требовало его постоянного присутствия. Перед отъездом барона жители Севильи, очень полюбившие его, сделали путешественнику много подарков и — что очень важно — снабдили экспедицию оружием, съестными припасами, золотом и серебром.

Жан де Бетанкур прибыл на остров Фуэртевентура, где был с радостью встречен компаньонами. Покидая остров, Гадифер оставил вместо себя своего внебрачного сына Аннибала, с которым барон обошелся приветливо.

Первые дни устройства барона де Бетанкура на острове были отмечены многочисленными стычками с канарцами, которым удалось даже разрушить крепость Ришрок, сжечь часовню и разграбить продовольствие. Барон без промедления пустился за ними и в конце концов остался победителем. Он вызвал с Лансароте большой отряд своих людей и приказал немедленно восстановить цитадель.

Тем временем стычки вспыхнули с новой силой, и много канарцев погибло, в том числе некий гигант ростом в девять футов, которого Жан де Бетанкур пытался захватить в плен. Барон не мог доверять ни бастарду Гадифера, ни его людям. А бастард этот унаследовал от отца зависть к барону, но последний, нуждаясь в помощи, скрывал свое недоверие. По счастливому стечению обстоятельств, люди барона значительно превосходили числом тех, кто остался верным Гадиферу. Между тем упреки Аннибала настолько возросли, что барон послал к нему одного из своих лейтенантов, Жана ле Куртуа, чтобы тот напомнил молодому человеку его клятву и потребовал сохранять ей верность.

Жан ле Куртуа встретил довольно плохой прием; он не поделил с бастардом и его людьми нескольких пленников-канарцев, которых сторонники Гадифера незаконно удерживали и не хотели отдавать. Аннибал в конце концов вынужден был подчиниться, но Жан ле Куртуа, вернувшись к барону, рассказал тому про заносчивость бастарда и попытался настроить своего командира против смутьяна. «Нет, сударь, — ответил ему справедливый Бетанкур, — я не хочу, чтобы ему причинили зло — ни ему, ни его людям. Нельзя вершить все, на что имеешь право; необходимо постоянно сдерживать себя и беречь свою честь в ущерб прибыли». Прекрасные слова, над которыми, к сожалению, не всегда задумываются.

Тем временем, несмотря на внутренние разногласия, завоеватели продолжали преследовать туземцев; хорошо вооруженные чужестранцы одерживали верх во всех сражениях. Тогда правители Фуэртевентуры послали одного канарца парламентером к барону де Бетанкуру, прося о перемирии. Они прибавили, что ими овладело желание стать христианами. Обрадованный этим известием, барон ответил, что вождям островитян будет оказан торжественный прием, и те предстали перед ним.

После этого царек Максората, правивший в северо-западной части острова, прибыл со свитой в количестве двадцати двух человек, и все они были крещены 18 января 1405 г. Три дня спустя святое крещение получили еще двадцать два туземца. 25 января правитель полуострова Андия, в юго-восточной части Фуэртевентуры, явился во главе двадцати шести своих подданных; всех их тоже окрестили. Через короткое время католическая церковь приняла в свои объятия всех жителей Фуэртевентуры.

Осчастливленный этим успехом, барон де Бетанкур собрался на свою родину. Командование и управление островами он вверил в руки своего нового заместителя Жана ле Куртуа, а сам в последний день января, провожаемый слезами и благословениями своих сотоварищей, отправился на материк, прихватив с собой канарцев, которых он хотел показать во Франции: троих мужчин и одну женщину. «Господь храни его в пути туда и обратно», — заканчивается эта часть рассказа о его деяниях.

Через двадцать один день барон де Бетанкур достиг берегов Нормандии и прибыл в свой родной замок Гренвиль. Не собираясь здесь долго засиживаться, он рассчитывал увлечь за собой на Канарские острова несколько десятков соотечественников. Приглашал он главным образом разных мастеров и ремесленников, обещая наделить их землей. Для перевозки эмигрантов Бетанкур снарядил два корабля. Некоторые переселенцы отправились на Канарские острова вместе со своими семьями. Наконец барон вышел в море и через четыре месяца, после того как покинул архипелаг, высадился на Лансароте.

Нормандского сеньора встретили звуки труб, горнов, тамбуринов, арф, буцин и других инструментов. «Но в этой мелодии не расслышали Божьего грома». Канарцы встретили возвращение губернатора песнями, танцами и выкриками: «Вот прибыл наш король!» Жан ле Куртуа поспешил предстать перед своим командиром, который спросил его, как идут дела. «Сударь, дела идут все лучше и лучше», — ответил лейтенант.

Спутники барона расположились вместе с ним в форту на острове Лансароте. Страна им, кажется, очень понравилась. Они объедались финиками и другими фруктами, «и ничто не причиняло им вреда».

Пробыв некоторое время на Лансароте, Жан де Бетанкур отправился со своими новыми спутниками нанести визит на Фуэртевентуру. Там его ждал не менее радостный прием, особенно со стороны канарцев и их предводителей. Последние отобедали вместе с бароном в крепости Ришрок, которую Жан ле Куртуа успел восстановить.

Тогда барон де Бетанкур объявил о своем намерении завоевать остров Гран-Канария, как прежде он уже покорил Лансароте и Фуэртевентуру. Он надеялся, что его племянник Масьо, привезенный из Франции, унаследует должность губернатора, и эта страна не останется без Бетанкуров. Барон поделился своими планами с Жаном ле Куртуа, которому очень понравилась подобная идея; потом ле Куртуа добавил: «Сударь, если Богу будет угодно, то, когда вы будете возвращаться во Францию, я поеду с вами. Я оказался плохим супругом: вот уже пять лет, как я не видел своей жены, и она, правду сказать, не очень огорчалась». 6 октября 1405 г. три корабля с вооруженными людьми отчалили от Лансароте. Но ветер отнес корабли к африканскому берегу, и мореплаватели пристали к мысу Бохадор.

Осматривая местность, Жан де Бетанкур успел захватить нескольких туземцев и три тысячи верблюдов. Часть верблюдов он приказал погрузить на корабли, чтобы переправить их в Канарию, после чего флотилия отплыла от мыса Бохадор, который, таким образом, Бетанкур посетил за тридцать лет до португальских мореплавателей.

Во время перехода флотилии от африканского берега к Канарским островам снова поднялся сильный ветер, и корабли потеряли друг друга из виду. Одно судно пригнало к острову Фуэртевентура, другое — к острову Лас-Пальмас, но вскоре все три корабля соединились у берегов Гран-Канарии.

Этот остров, гористый на юге и низменный на севере, был покрыт роскошной растительностью. Пихты, драконовые, оливковые, фиговые и финиковые деревья образовывали густые леса. В большом количестве здесь водились овцы, козы и дикие собаки. Земля, удобная для возделывания, приносила ежегодно два урожая зерновых, не требуя никаких удобрений. Ее жители стали великим народом, и все провозгласили себя дворянами.

Когда Жан де Бетанкур руководил высадкой, он подумывал о завоевании страны. К несчастью, его нормандские воины очень возгордились тем, что ступили на африканскую землю, и бахвалились, что всего двадцатью солдатами завоюют весь остров Гран-Канария с его десятью тысячами жителей. Барон де Бетанкур, видя такую самоуверенность, посоветовал быть благоразумными, но его никто не слушал. Это обошлось очень дорого. В результате, имея преимущество в начале разгоревшейся стычки с канарцами, нормандцы были рассеяны, и тогда туземцы неожиданно напали на них, убив двадцать два человека, в том числе лейтенанта Жана ле Куртуа и Аннибала, бастарда Гадифера.

Видя враждебное отношение аборигенов, барон де Бетанкур покинул страну и отправился завоевывать остров Пальм. Жители Лас-Пальмас отличались ловкостью в метании камней; они редко промахивались. В столкновениях, таким образом, жертвы были значительными с обеих сторон, однако потери канарцев все-таки были больше, нормандцев же погибло около ста человек.

После шести недель бесконечных стычек барон покинул Лас-Пальмас и провел три месяца на Ферро, большом острове семи лье в длину и пяти в ширину, имевшем в плане форму подковы. Поверхность острова была возвышенной и гладкой, хотя в ряде мест ее затеняли протяженные рощи сосен и лавровых деревьев. Испарения, удерживаемые высокими горами, увлажняли почву и делали ее пригодной для возделывания зерновых культур и винограда. На острове в изобилии водилась дичь; по равнинам бродили дикие свиньи, козы, овцы рядом с крупными ящерицами, размерами напоминавшими американских игуан. Что же до туземных жителей, как мужчин, так и женщин, то они были очень красивы, сильны, веселы, здоровы, ловки, пропорционально сложены и очень склонны к бракам. В целом остров Ферро был одним из самых «приятных» в архипелаге.

Завоевав острова Ферро и Лас-Пальмас, барон де Бетанкур вернулся на Фуэртевентуру. Этот остров насчитывал семнадцать лье в длину и восемь в ширину; были на нем и равнины и горы. Однако поверхность его была менее изрезанной, чем на других островах. В великолепных рощах бежали широкие пресноводные ручьи; молочаи, с едким молочным соком, давали сильный яд. Кроме того, в изобилии росли финиковые пальмы, оливковые и мастиковые деревья, а также некое растение-краситель, культивирование которого должно было стать необыкновенно прибыльным. Побережье Фуэртевентуры не давало хорошего убежища для крупных кораблей, но мелкие могли там себя чувствовать в безопасности.

Именно на этом острове барон де Бетанкур начал раздавать земли колонистам и делал это так справедливо, что каждый был доволен своим наделом. Те, кого он привел с собой, его сотоварищи, были на девять лет освобождены от арендной платы.

Столь набожному человеку, каким был барон де Бетанкур, не могли быть безразличны вопросы религии и церковной администрации. Поэтому он принял решение обратиться в Рим, дабы заполучить в эту страну епископа, который «привел бы в порядок церковные дела и восславил католическую веру».

Оставив губернатором своего племянника Масьо, Бетанкур распорядился, чтобы ему дважды в год присылали известия в Нормандию о положении дел на Канарских островах и чтобы на доходы с островов Лансароте и Фуэртевентура были выстроены две церкви.

Своему племяннику Масьо барон сказал следующее: «Кроме того, я даю вам полномочия и власть, чтобы вы во всех делах, которые сочтете выгодными и честными, приказывали и поручали исполнить, руководствуясь прежде всего моей честью и моей пользой. Следуйте как можно ближе французским и нормандским обычаям; я имею в виду правосудие и прочие дела, которые вы соизволите вершить. А еще прошу вас, и даже возлагаю обязанность — изо всех сил заботиться о мире и взаимном согласии; любите друг друга как братья, особенно вы, дворяне, не завидуйте один другому. Каждому из вас я указываю ваше дело: страна обширна, поэтому успокаивайте один другого и поддерживайте друг друга. Не знаю, что еще сказать вам, кроме самого главного: соблюдайте между собой мир, и все пойдет хорошо».

Три месяца барон де Бетанкур оставался на Фуэртевентуре и на других островах архипелага. Он ездил верхом на муле, встречался с туземцами, уже начинавшими говорить по-нормандски. Его сопровождали Масьо и другие дворяне. Барон указывал свите, на что направить добрые дела, какие меры принять. Наконец, достаточно хорошо исследовав завоеванный им архипелаг, он провозгласил, что отправится в Рим 15 декабря следующего года.

Вернувшись на Лансароте, барон де Бетанкур оставался там вплоть до своего отъезда. Всем прибывшим с ним дворянам, своим помощникам и трем туземным правителям он приказал собраться у него за два дня до отплытия, чтобы нормандец мог высказать им свою волю и поручить их Промыслу Божьему.

Все прибывшие на совещание были торжественно приняты в крепости Лансароте. После праздничного обеда барон де Бетанкур уселся на возвышении и повторил свои наставления о необходимости подчинения каждого его племяннику Масьо, изымания каждого пятого денье[74] в пользу последнего, исполнения христианского долга и любви к Богу. Потом он отозвал тех, кто должен был сопровождать его в Рим, и распорядился об отплытии.

Едва корабль барона поднял якорь, как со всех сторон послышались горестные восклицания. И европейцы и канарцы оплакивали «этого порядочного сеньора», которого они уже не рассчитывали увидеть. Многие зашли в воду по самую грудь и пытались остановить увозивший его корабль. Но уже был поднят парус. Господин де Бетанкур отплыл. «Да хранит его своей милостью Бог ото всякого зла и ото всех преград!»

Через семь дней нормандский барон прибыл в Севилью. Далее он направился к королевскому двору в Вальядолид, где был принят с большой милостью. Де Бетанкур рассказал королю историю своих завоеваний и добился от него рекомендательных писем к папе, надеясь получить разрешение на основание епископства на Канарских островах. Король тепло принял его и осыпал подарками, вручив и желанные письма, после чего барон вместе со своей блестящей свитой отбыл в Рим.

В Вечном городе он оставался три недели. Ему позволили поцеловать туфлю папы Иннокентия VII, который поздравил нормандца с покорением всех этих канарцев для католической веры, похвалил его за смелость, которую он доказал тем, что отправился так далеко от своей родной Франции. Потом были составлены буллы[75], которые испрашивал барон де Бетанкур, а епископом Канарских островов был назначен Альбер де Мезон. На этом барон расстался с папой, получив также благословение и его святейшества.

Новый прелат немедленно простился с бароном и отправился в свою епархию. Он проследовал через Испанию, где передал королю письма от Жана де Бетанкура. Потом направился на Фуэртевентуру и добрался туда без всяких затруднений. Его с большим уважением принял мессир[76] Масьо, произведенный в рыцари. Альбер де Мезон немедленно занялся устройством епархии, управляя милостиво и снисходительно, часто молясь то на одном острове, то на другом и включая в церковный канон специальную молитву за Жана де Бетанкура. Масьо был всеми любим, но главным образом — туземцами. Правда, это благоденствие длилось не более пяти лет; позднее Масьо, одурманенный неограниченной властью, пошел по пути репрессий и был изгнан из страны.

Между тем барон де Бетанкур, в свою очередь, покинул Рим. Он посетил Флоренцию, Париж и прибыл в родовое владение Бетанкур, куда съехалось множество дворян лично взглянуть на короля Канарских островов. Не стоит и спрашивать, во что ему это обошлось; если в первое возвращение барона его посетило множество землевладельцев-феодалов, то на этот раз гостей было еще больше.

Барон де Бетанкур, «уже в годах», поселился в Гренвиле вместе с женой, еще молодой и красивой дамой. Он частенько получал известия со своих любимых островов, от своего племянника Масьо, и надеялся вернуться в свое канарское королевство; но Бог не дал ему этой радости.

В один из дней 1425 г. барон, пребывавший в своем замке, заболел, и все поняли, что он скоро умрет. Он составил завещание, соборовался и, как заканчивается рассказ о нем, «ушел из этого мира в другой. Да простит ему Бог его прегрешения. Погребен он в Гренвиль-ле-Тентюрьер, в городской церкви, перед ее главным алтарем…»

Глава седьмая ХРИСТОФОР КОЛУМБ (1436 — 1506)

I

Открытие португальцами острова Мадейры, островов Зеленого Мыса, Азорских островов, Гвинеи и Конго. — Мыс Доброй Надежды. — Бартоломеу Диаш. — Успехи географии и торговли в средние века. — Общераспространенное заблуждение о расстоянии между Европой и Азией. — Молодые годы Христофора Колумба. — Его первые путешествия. — Зарождение у Колумба мысли об открытии западного морского пути в Индию и Китай. — Пребывание Колумба в монастыре Рабида. — Аудиенция у Фердинанда и Изабеллы. — Договор от 17 апреля 1492 г. — Братья Пинсон. — Три каравеллы Колумба. — Отплытие из Палоса 3 августа 1492 г.

1492 г. — знаменитая веха в географической летописи. Это достопамятный год открытия Америки.

Старый Свет должен был позаботиться о нравственном и политическом воспитании Нового Света. Но оказался ли Старый Свет со свойственными ему ограниченными понятиями, полуварварскими стремлениями и религиозным фанатизмом на высоте своей исторической задачи? Пусть факты говорят сами за себя.

Расскажем вкратце о том, что произошло с того времени, как Жан де Бетанкур колонизовал Канарские острова, то есть с 1405 по 1492 г.

Научные и географические познания арабов, изгнанных в конце XV в. из Испании, оказали заметное влияние на развитие науки на всем Пиренейском полуострове. Во всех приморских городах, особенно в португальских, не прекращались разговоры об африканском береге и заморских странах, полных богатств и всяких чудес. «Тысячи историй разжигали любопытство, жадность и честолюбие, — говорит Жюль Мишле, — всех влекло в те таинственные страны, где природа не поскупилась на создание необыкновенных чудовищ и щедро усеяла золотом поверхность земли».

Португальский инфант[77] Энрики, известный в истории под именем Генриха Мореплавателя (1394-1460), с увлечением занимался астрономией и географией; он организовал несколько морских экспедиций в Африку и немало способствовал расцвету колониального могущества Португалии. Рассказы об этих экспедициях воспламенили воображение Христофора Колумба.

(В 1415 г. двадцатилетний Энрики принимал участие в завоевании арабской крепости Сеута на марокканском берегу. Вернувшись из Сеуты, он поселился в Сагрише, у мыса Сан-Висенти, расположенного на юго-западе Португалии. Отсюда его взорам открывался необъятный океан. Инфант Энрики устроил в своем замке обсерваторию и учредил мореходную школу. Здесь португальские моряки занимались составлением новых карт и учились пользоваться компасом. Инфант окружил себя учеными, собиравшими для него сведения о морском пути в Индию и о возможности плавания вокруг Африки.)*

Хотя сам Энрики не участвовал ни в одной экспедиции, но своим поощрением мореплавателей и покровительством исследователям он вполне заслужил имя Мореплавателя, под которым вошел в историю.

Мыс Нон на западном берегу Африки издавна считался роковым рубежом для всех путешественников. Само название мыса — «Нон», по-латыни «нет» — говорит о его дурной славе. В 1419 г. этот мыс обогнули два португальца — Жуан Гонсалу Сарку и Триштан Тейшейра, посланные Генрихом Мореплавателем к берегам Западной Африки. Унесенные ветром далеко в открытое море, их суда были отброшены к острову, названному ими Порту-Санту. Вернувшись сюда через год, мореплаватели заметили на юго-восточном горизонте черную точку. Португальцы направились к ней и увидели поросший лесом остров, который и назвали Мадейра, то есть «Лесистый».

После этого открытия прошло еще пятнадцать лет, прежде чем португальцам удалось обогнуть мыс Бохадор, охраняемый, как тогда говорили, яростными морскими течениями и свирепыми ветрами. В 1434 г. капитан Жил Эаниш, человек смелый и честолюбивый, только после третьей попытки прошел мимо страшного мыса, лежащего в двухстах километрах южнее Канарских островов.

Ободренные этим примером, Антан Гонсалвиш в 1441 г. и Нунью Триштан в 1444 г. продвинулись еще дальше к югу. Первый привез с собой немного золотого песка с берегов Рио-де-Оро, а второй достиг устья реки Сенегал и захватил десять негров, которых доставил в Лиссабон и продал в рабство по очень высокой цене. Так было положено начало торговле неграми — торговле, опустошавшей Африканский материк и покрывавшей человечество позором в течение четырех столетий.

В 1444 г. Када Мошту обогнул Зеленый Мыс и исследовал часть побережья к югу от него. Через два года португальцы продвинулись дальше своих предшественников в открытый океан и открыли Азорский архипелаг.

Всякий страх исчез. Роковой рубеж, по ту сторону которого, как полагали раньше, «воздух жжет, словно огонь», был оставлен позади. Экспедиция следовала за экспедицией, и каждая прибавляла что-нибудь новое к тому, что уже было известно. Африканский берег представлялся бесконечным. Но чем дальше продвигались на юг, тем, казалось, дальше отодвигался желанный мыс, крайняя южная точка континента, которую стоило только обогнуть, чтобы достигнуть вожделенной Индии!

Продвижение португальцев вдоль западного берега Африки продолжалось и после смерти Генриха Мореплавателя. Португальский король Жуан II присоединил к своему титулу звание властителя Гвинеи. Еще не успели мореплаватели, открывшие Конго, освоиться с новым небом и с новыми звездами, как Диогу Кан в 1484 — 1487 гг. обследовал западный берег Африки от экватора до тропика Козерога, чуть было не лишив Бартоломеу Диаша чести открытия южной оконечности континента. Во время третьего плавания Диогу Кану удалось достигнуть пункта, расположенного на 21°50' южной широты. Это был мыс Кросе, на котором, следуя обычаю, начальник экспедиции воздвиг «падран» — каменный столб с португальским гербом. На обратном пути путешественник посетил властителя Конго в его столице и привез с собой в Лиссабон посланника королевства Конго Касугу с многочисленной свитой из африканцев, которые прибыли в Европу, чтобы принять крещение и обучиться догматам веры; ее им предстояло распространять после возвращения в Конго.

Вскоре после возвращения Диогу Кана в августе 1487 г. три каравеллы[78] под командой Бартоломеу Диаша пустились вниз по реке Тежу (Тахо) в открытое море. Опытный моряк Жуан Инфанти командовал вторым кораблем. Капитаном третьего, грузового, судна был назначен Педру Диаш, брат Бартоломеу.

О первой части этого достопамятного путешествия не сохранилось никаких подробностей. Нам известно только из книги Жуана Барруша[79], крупнейшего португальского историка XVI в., к которому приходится обращаться за всеми сведениями о португальских морских экспедициях, что Бартоломеу Диаш направился к устью Конго и затем следовал до 29-й параллели, вдоль незнакомых берегов. В гавани, которая была названа им Ангра-душ-Волташ, Диаш оставил грузовое судно — меньшую из своих каравелл — под охраной девяти матросов. Переждав в этой гавани дурную погоду, он направился отсюда дальше к югу. Тринадцать дней Диаш был вынужден бороться со страшным штормом. Чем дальше он продвигался к югу, тем сильнее понижалась температура. Моряки уже не верили в свое спасение.

Когда буря улеглась, Диаш направил свои корабли к востоку, надеясь достигнуть берега. Не видя в течение нескольких дней земли, он решил повернуть к северу. Наконец на горизонте показались высокие горы, и 3 февраля 1488 г. португальцы пристали к берегу, не подозревая о том, что во время бури обогнули мыс, названный затем мысом Доброй Надежды. Берега бухты представляли собой зеленые луга, на которых пасся рогатый скот. Увидев приближающиеся корабли, пастухи убежали в горы. Эта бухта была названа Баия-душ-Вакейруш (Пастушеская бухта).

Запасшись в Пастушеской бухте пресной водой, экспедиция Диаша направилась снова на восток и достигла бухты Сан-Браш (теперь Моссел), а оттуда, идя вдоль берега, достигла залива Алгоа и небольшого острова, который Диаш назвал островом Креста, так как на нем португальцы воздвигли большой каменный крест. Диаш хотел идти дальше, но его спутники, утомленные трудностями пути и изнуренные голодом, запротестовали и заявили, что дальше они не пойдут. «К тому же, — говорили матросы, — раз земля тянется теперь к востоку, значит, мы прошли какой-то большой мыс, а потому лучше всего повернуть обратно и отыскать его».

Диаш собрал совет, и все подали голос за возвращение. Он вынужден был уступить, но с условием, чтобы еще трое суток продолжать плыть вперед и удостовериться, не повернет ли берег к северу. За такой короткий срок корабли Диаша не успели обогнуть всей южной оконечности Африки и дошли только до устья большой реки, которая была названа в честь капитана второй каравеллы Риу-ди-Инфанти. Оказавшись в преддверии Индийского океана, жестоко разочарованный Диаш вынужден был пуститься в обратный путь.

Когда корабли проходили мимо падрана, установленного на острове Креста в заливе Алгоа, Диаш, по словам Жуана Барруша, «испытывал такое чувство горечи, такую скорбь, словно расставался с любимым сыном, обреченным на вечное изгнание; он вспомнил, с какой опасностью и для себя, и для всех своих подчиненных он прошел столь долгий путь лишь затем, чтобы поставить этот каменный столб, а самого главного Бог ему не дал совершить».

Наконец корабли подошли к тому «великому и знаменитому мысу, скрывавшемуся сотни лет», которому Диаш и его спутники присвоили название Торментозу («Бурный») в память об опасностях и трудностях, пережитых ими в то время, когда они впервые огибали его.

Но Жуан II смотрел на вещи иначе и переименовал мыс Бурный в мыс Доброй Надежды. Для него дорога в Индию была теперь открыта, и его серьезные планы расширения торговли и усиления могущества Португалии были близки к осуществлению.

24 августа 1488 г. Бартоломеу Диаш прибыл в Ангра-душ-Волташ. Из оставленных там девяти матросов шестеро умерли; седьмой скончался от неожиданного потрясения, увидев своих соотечественников. После короткой остановки у форта Сан-Жоржи-да-Мина («Рудник св. Георгия»), где Диаш принял на борт золото, полученное губернатором колонии от туземцев, экспедиция в декабре того же, 1488 г. прибыла к португальскому берегу.

Как это ни странно, Диаш не только не получил никакой награды за свое замечательное плавание, увенчавшееся большим успехом, но по непонятной причине попал даже в опалу. Ему уже не поручалось командование ни одной экспедицией. И только десять лет спустя, когда Васко да Гама отправился по его следам открывать морской путь в Индию, Диашу было разрешено сопровождать своего более счастливого товарища в качестве простого подчиненного до форта Сан-Жоржи-да-Мина на Золотом берегу. Диашу не оставалось ничего другого, как внимать толкам о чудесном открытии Васко да Гамы и обдумывать на досуге, какое громадное влияние окажет это событие на дальнейшую судьбу его родины.

Позднее Бартоломеу Диаш принимал участие в качестве обыкновенного капитана в экспедиции Педру Алвариша Кабрала, открывшего Бразилию. Но и здесь ему не суждено было испытать радость от созерцания берегов, к которым он сам указал дорогу. Едва португальская флотилия покинула американский берег и направилась к мысу Доброй Надежды, как на океане поднялась страшная буря. Четыре корабля затонули, в том числе руководимый капитаном Диашем. Отважный мореплаватель погиб со своим судном в волнах Атлантического океана 24 марта 1500 г.

Великий португальский поэт Луиш ди Камоэнс, автор поэмы «Лузиады» (1572), намекая на этот трагический конец Бартоломеу Диаша, вложил в уста духа Адамастора, охраняющего мыс Бурный, следующее мрачное пророчество: «Я дам страшный урок первому флоту, который будет проходить мимо этих утесов, и жестоко отомщу тому, кто первый дерзнет потревожить меня в моем неприступном убежище».

В действительности только в 1497 г., то есть через пять лет после открытия Америки, Васко да Гама обогнул южную оконечность Африки. Можно утверждать, что если бы Колумб не опередил Васко да Гаму, то открытие Нового Света задержалось бы на длительное время.

И в самом деле, мореплаватели этой эпохи были весьма осторожны. Не зная протяженности морей, они не рисковали пускаться в открытый океан и предпочитали держаться в виду африканского берега. Если бы мыс Бурный удалось обогнуть раньше, то мореплаватели привыкли бы ходить в Индию по этому пути и никто из них не подумал бы добираться до «Страны пряностей», то есть до Азии, через Атлантический океан. Кому бы тогда могло прийти в голову искать дорогу на восток, направляясь к западу?

Только в силу необходимости могла возникнуть подобная мысль. «Главной задачей морских путешествий португальцев в XV веке, — говорит Кули, — было изыскание пути в Индию через океан». Виднейшие ученые того времени не доходили до предположений о существовании нового континента, исходя из требований равновесия для земного шара. Мы скажем еще больше. Отдельные части этого Американского континента были уже открыты.

Известно, например, что итальянский мореплаватель Джон Кабот (Кабото), находившийся вместе со своим сыном Себастьяном на английской службе, в 1497 г. высадился на полуострове Лабрадор почти в то же время, когда Колумб и Веспуччи открыли Южную Америку. Скандинавские викинги еще несколькими столетиями раньше причаливали к этим неизвестным берегам. Гренландские переселенцы исследовали землю, которую они называли Винланд, то есть «Виноградная страна» (ученые отождествляют ее с Новой Англией). И тем не менее существование Нового Света представлялось в те времена такой несообразностью, что и Гренландия, и Винланд, и Лабрадор считались не более как продолжением Европейского континента.

Итак, мореплаватели XV в. стремились только установить более легкое морское сообщение с берегами Азии. Действительно, сухопутная дорога в Индию, Китай и Японию, в страны, известные по чудесным рассказам Марко Поло, была длинна и опасна, так как проходила через Малую Азию, Персию и Монголию. Кроме того, сухопутные дороги не могли способствовать процветанию торговли; перевозка по ним была сопряжена с большими трудностями и обходилась очень дорого. Назрела необходимость найти более удобное средство сообщения. И тогда народы всех стран, расположенных вдоль берегов европейских морей, начиная с Англии и кончая Испанией, видя перед собою свободные воды Атлантического океана, неизбежно должны были задаться вопросом: а не могут ли эти океанские воды привести к берегам Азии?

Так как шарообразность Земли была уже доказана, то такое предположение имело все основания. Если отправиться через Атлантический океан на запад, то в конце концов корабль достигнет берегов Восточной Азии и Индии. Путь через океан не может не быть свободным!

И в самом деле, кто бы мог подумать о существовании преграды между Европой и Азией — препятствия протяженностью в три тысячи двести пятьдесят лье? Кто мог предполагать о существовании Америки?

К тому же следует заметить, что ученые средних веков считали, будто берега Азии удалены от Европы не более чем на две тысячи лье. Аристотелю[80] земной шар казался намного меньше его действительных размеров. «Каково расстояние от крайних берегов Испании до Индии? — спрашивал Сенека[81] и так на это отвечал: — Несколько дней пути при благоприятном ветре». Страбон придерживался такого же мнения. Итак, путь между Европой и Азией не считался длинным. Более того, промежуточные между Европой и Азией порты, например, на Азорских и Антильских островах, о существовании которых в XV в. догадывались, должны были облегчить океанские плавания.

Можно утверждать, что господствовавшее заблуждение о расстоянии между Европой и Азией имело и свою положительную сторону: оно побуждало мореплавателей того времени пускаться в неизведанные просторы Атлантического океана. Если бы было известно, что в действительности Европу от Азии отделяют пять тысяч лье, то вряд ли кто-нибудь отважился бы пуститься в западные моря.

Заметим, что некоторые факты подтверждали или, вернее, казались подтверждением точки зрения последователей Аристотеля и Страбона относительно близости к Европе восточных берегов Азии. Так, например, один португальский лоцман, отплыв в море на четыреста пятьдесят лье от мыса Сан-Висенти, лежащего на юго-западе Португалии, нашел в воде кусок дерева, украшенный древней резьбой. Около Мадейры рыболовы вылавливали время от времени то доски со следами орнамента, то длинные палки, напоминавшие с виду индийский бамбук. Жители Азорских островов не раз вытаскивали на берег громадные сосны незнакомой породы, а однажды нашли два человеческих трупа — «с широкими лицами, не похожие на христиан», — говорит португальский летописец.

Подобные случаи также поддерживали господствовавшее заблуждение. В XV в. еще не знали о существовании Гольфстрима, приносящего иногда к европейским берегам то, что попадало в его течение. Найденным предметам приписывали азиатское происхождение. Все это приводило к ошибочному выводу, что Азия недалека от Европы и что сообщение между этими противоположными сторонами огромного Евразийского континента не вызовет больших трудностей.

Следовательно, ни один географ того времени не мог даже подозревать о существовании Нового Света. Примем это за исходное положение. При отыскании пути на запад не было и речи о расширении географических знаний. Во главе этого движения стояли купцы с их торговыми интересами, и они-то главным образом и стремились проложить путь через Атлантический океан. Вопрос шел исключительно о торговле с Востоком и отыскании кратчайшего для нее пути.

Заметим, что компас, изобретенный, по общему мнению, около 1302 г. неким Флавио Джойа д'Амальфи[82], давал возможность морякам плавать вдали от берегов, нередко теряя их из виду. Кроме того, немецкий космограф Мартин Бехайм[83] и два ученых доктора, служивших у Генриха Мореплавателя, нашли способ ориентироваться по высоте солнца и применили астролябию для нужд мореплавания.

Когда эти навигационные приборы вошли в обиход, вопрос о торговом пути на Запад стал особенно волновать испанских, португальских и итальянских купцов, заразивших своим энтузиазмом ученых. Не было конца дискуссиям, спорам и практическим предложениям. Со всех сторон сыпались факты, системы, доктрины. Наступило время для проявления силы разума, которому предстояло разобраться во всем этом и установить истину. Так и случилось. Все разрозненные, отрывочные мысли и данные были соединены в стройное целое одним гениальным человеком, обладавшим редкой настойчивостью и смелостью.

Этим человеком был Христофор Колумб (по-испански — Кристобаль Колон), родившийся, вероятно, в 1436 г. близ Генуи. Мы говорим «вероятно» потому, что деревни Когорео и Нерви спорят с городами Савоной и Генуей из-за чести считаться его родиной[84]. Что же касается года рождения Колумба, то здесь тоже нет единого мнения. Разные исследователи определяют время его рождения между 1430 и 1445 гг. 1436 г. представляется нам наиболее вероятным[85].

Христофор Колумб родился в небогатой семье генуэзского шерстяника Доменико Колумба или, по-итальянски, Коломбо. Христофор был старшим из трех сыновей Доменико. Биографы утверждают, хотя в точности это не известно, что он был отправлен отцом в университет в город Павию для обучения грамматике, латинскому языку, географии, астрономии и навигации.

В четырнадцать лет Христофор Колумб бросил школу и ступил на палубу корабля, причем надо сказать, что с этой поры и вплоть до 1487 г. о жизни его почти ничего не известно. Приведем мнение г-на Гумбольдта, сожалеющего о том, «что эти сомнения касаются Колумба, если вспомнить, как кропотливо сберегли хронисты сведения о жизни собачки Бечерильо или слона Абула-бабата, посланного Харуном ар-Рашидом Карлу Великому».

Надежнее всего обратиться к документам, оставлявшимся время от времени самим Колумбом, а из них следует, что юный путешественник посетил Левант[86], западное Средиземноморье, европейский север, несколько раз Англию, Португалию, побережье Гвинеи, относящиеся к Африканскому континенту острова, и в возрасте сорока лет «проплыл всюду, где плавали до него».

Христофор Колумб стал хорошим моряком. Его репутация устоялась, и благодаря этому он был назначен капитаном генуэзской галеры во время войны этой республики с Венецией. Новоиспеченный командир совершил поход на берберийское побережье под знаменем короля Рене Анжуйского, и, наконец, в 1477 г. он пустился исследовать покрытую льдом землю Исландии.

Удачно завершив это плавание, Христофор Колумб вернулся в Лиссабон, где и поселился. Там он женился на дочери итальянского дворянина Бартоломео Муньиша Перестрелло, моряка, как и он сам, и столь же увлеченного развитием географических идей. Его жена, донья Фелипа, не принесла ему состояния; у него тоже ничего не было; следовательно, для того, чтобы жить, ему надо было работать. Будущий открыватель Нового Света принялся изготовлять книжки-картинки, глобусы, географические карты, навигационные схемы, не оставляя научной и литературной работы, — и так продолжалось до 1484 г. Весьма даже вероятно, что в это время Колумб и выучился всему тому, что значительно превысило уровень знаний тогдашних мореплавателей.

Не в это ли самое время «великая идея» впервые поселилась в его голове? Такое можно предположить. Христофор Колумб прилежно следил за дискуссией о морских путях на запад и о легкости судоходного сообщения между Европой и Азией по западному маршруту. Его письма показывают, что он исповедовал мнение Аристотеля о сравнительно коротком расстоянии, разделяющем крайние точки Старого Света. Он часто писал самым выдающимся умам своего времени: тому самому Мартину Бехайму, о котором мы уже говорили, знаменитому флорентийскому астроному Тосканелли[87], мнения которых, безусловно, повлияли на убеждения Колумба.

В то время согласно портрету, составленному биографом мореплавателя Уошингтоном Ирвингом, Христофор Колумб представлялся человеком высокого роста, сильным, с благородной осанкой. У него было продолговатое лицо, орлиный нос, выступающие челюсти, светлые глаза с пронзительным взором, свежий цвет кожи, усыпанной редкими веснушками. Он был глубоко верующим христианином, наполняющим искренней религиозностью предписания католицизма.

Задумав открыть западный путь в Индию, Колумб, как рассказывают его биографы-современники, вступил в переписку с известными учеными.

По преданию, Паоло Тосканелли поддержал идею Колумба и прислал ему копию своего письма к лиссабонскому вельможе Мартиншу, который обращался к Тосканелли за советом по поручению португальского короля Афонсу V.

Если приведенное письмо Тосканелли действительно дошло до Колумба, оно могло только усилить его энтузиазм и побудить к активным действиям. Однако письмо Тосканелли само по себе не привело ни к какому результату, так как Афонсу V был занят войной с Испанией и оставил без ответа предложение итальянского ученого. В то время возможности Португалии были очень ограниченны. Война с маврами в Марокко и многочисленные африканские экспедиции истощили ее и без того скудную казну.

Преемник Афонсу, Жуан II, создал «Совет математиков» для рассмотрения проектов заморских экспедиций. Новый португальский король заинтересовался планом Колумба, предложившего снарядить три каравеллы, которые должны были, следуя западным путем, достичь «великого острова Сипанго (или «Чипангу»)[88] и царства великого хана». Но «Совет математиков» почему-то отклонил предложение генуэзского морехода, а король Жуан II, воспользовавшись проектами Тосканелли и Колумба, снарядил без участия последнего экспедицию в Китай через Атлантический океан. По-видимому, люди, на которых было возложено это предприятие, не обладали достаточным опытом. Уже через несколько дней поднявшийся в море шторм заставил португальских моряков вернуться в Лиссабон.

Христофор Колумб, оскорбленный вероломством португальского короля, решил покинуть его страну. Одновременно на Колумба обрушилось и другое несчастье: в конце 1484 г. умерла его жена, и он остался один с малолетним сыном Диего. Полагают, что Колумб сперва направился в Геную, а затем в Венецию, где его предложение о поисках нового пути через океан было встречено очень холодно.

В 1485 г. мы находим Колумба в Испании. В это время он не обладал никакими средствами и вынужден был совершать длинные путешествия пешком, неся на руках своего маленького сына.

Теперь уже история следит за ним шаг за шагом, больше не теряя его из виду и сохраняя для потомства все подробности этой героической жизни.

Добравшись до Андалузии, Христофор Колумб попытался найти приют в окрестностях города Палоса, где его внимание привлек старинный францисканский монастырь Св. Марии де Рабида. Голодный, утомленный, Колумб попросил у монастырского привратника разрешения остановиться на ночлег.

Настоятель монастыря Хуан Перес де Марчена дал приют пришельцу, стал расспрашивать его. Пораженный благородством его языка, добрый святой отец был еще больше восхищен дерзостью его идей, потому что Христофор Колумб познакомил его со своими проектами. На несколько месяцев странствующий моряк нашел убежище в монастыре госпитальеров. Ученые монахи заинтересовались им и его планами. Они изучали его проект, консультировались с известными мореплавателями, и, надо отметить, они первыми поверили в гений Христофора Колумба. Хуан Перес сделал еще больше: он предложил моряку взяться за воспитание его сына и дал Колумбу проникновенное рекомендательное письмо к исповеднику кастильской королевы.

Христофору Колумбу пришлось еще долго ждать и терпеть лишения. Он поселился в Кордове, куда должен был переехать королевский двор, а чтобы добыть денег на жизнь, ему пришлось вспомнить ремесло рисовальщика лубочных картинок. Можно ли найти в биографиях великих людей жизнь более суровую, чем тогдашнее существование великого мореплавателя? Может ли судьба наносить более тяжелые удары? Но этот гениальный неукротимый, неутомимый, несгибающийся под ударами судьбы человек не отчаивался. В нем горел священный огонь, он все время работал, посещая влиятельных людей, пропагандируя и отстаивая свои идеи, непрестанно, с самой героической энергией сражаясь с трудностями. В конце концов он добился протекции кардинала-архиепископа Толедо Педро Гонсалеса де Мендосы и благодаря этому получил аудиенцию у испанской королевской четы.

Христофору Колумбу казалось, что цель его теперь близка. Фердинанд и Изабелла отнеслись благосклонно к его проекту и поручили высказать свое мнение специальной комиссии из ученых, прелатов и монахов, собравшихся ad hoc[89] в доминиканском монастыре в городе Саламанке.

Но радость Колумба была преждевременна. Вся комиссия восстала против его проекта. Да и как было не восстать? Идеи мореплавателя близко соприкасались с религиозными вопросами, к которым в XV в. относились особенно ревностно. Хотя шарообразность Земли была уже доказана, но отцы церкви все еще не желали признавать этого открытия. Сама идея кругосветного путешествия рассматривалась ими как нечто противоречащее текстам Священного писания.

«Кроме того, — рассуждали богословы и ученые-схоласты, — если бы даже и удалось как-нибудь спуститься в другое полушарие, то как подняться оттуда обратно?»

Это был для того времени весьма веский довод. Итак, Христофора Колумба едва не обвинили в ереси — в самом тяжелом и непростительном по законам XV в. преступлении. Правда, он сумел кое-как снять возведенное на него комиссией обвинение, но окончательное решение по его проекту было отложено на неопределенное время.

Прошло несколько лет. Измученный унизительными хлопотами и неудачами, отчаявшись добиться чего-либо в Испании, Христофор Колумб послал своего брата Бартоломе к английскому королю Генриху VII с предложением своего плана, но, кажется, король не удостоил его никаким ответом.

Тогда Колумб еще более настойчиво стал убеждать Фердинанда. Но тот в это время увяз в войне с маврами, и только в 1492 г., после того как мавры были изгнаны из Испании, был готов снова выслушать генуэзца.

На этот раз дело окончательно созрело. Король согласился рискнуть. Однако, как это присуще гордым натурам, Христофор Колумб захотел продиктовать свои условия. С тем, кто вознамерился обогатить Испанию, стали торговаться! Возмущенный Колумб ушел и, без сомнения, навсегда бы покинул эту неблагодарную страну, но Изабелла, тронутая упоминаниями о неверных азиатах, которых мореплаватель собирался обратить в католическую веру, приказала вернуть знаменитого навигатора и приняла все его просьбы.

Итак, только через восемнадцать лет после зарождения великой идеи и спустя семь лет после прибытия в монастырь Рабида, 18 апреля 1492 г. Колумб подписал в военном городке Санта-Фе договор с королем и королевой Испании.

По торжественному договору «дон Кристобаль Колон» назначался главным адмиралом всех островов и материков, которые ему удастся «открыть или приобрести». Этот титул «со всеми привилегиями и прерогативами» должен был переходить его наследникам — из рода в род, на вечные времена. Христофор Колумб удерживал за собой звание вице-короля и губернатора всех новых владений, которые он завоюет в богатой Азии. Десятая часть жемчуга, драгоценных камней, золота, серебра, пряностей и всяких других вещей и товаров, «купленных, обмененных, найденных или приобретенных» во вновь открытых странах, должна была поступать в собственность Колумба, а девять десятых всей добычи — в собственность короля и королевы.

Все мытарства были окончены, и Христофор Колумб мог теперь приступить к исполнению своих замыслов. Но, повторяем, он вовсе и не замышлял открывать Новый Свет, о существовании которого даже не догадывался. Ему хотелось лишь «попасть на Восток через Запад, проехать западным путем в землю, где растут пряности». Можно утверждать, что Колумб до конца дней своих был уверен, будто он достиг берегов Азии, и даже не подозревал того, что на самом деле открыл Америку. Однако это нисколько не умаляет его славы и величия его подвига.

Таким образом, открытие Нового Света оказалось делом случая. Но отвага, с которой гений пренебрег опасностями неизвестного пути; бесстрашное плавание вдали от берегов, которых боязливо держались все его предшественники; уверенное продвижение по океану на хрупких суденышках, готовых стать добычей первой бури; отважное стремление вперед по безграничным просторам новых морей — все это обеспечивает Колумбу бессмертную славу.

Христофор Колумб стал готовиться к отплытию. В его распоряжение были предоставлены два корабля. Вступив в соглашение с богатыми судовладельцами Палоса — тремя братьями Пинсон, он получил от них необходимые средства для снаряжения третьего судна.

Три каравеллы готовили к плаванию в порту Палос. Они назывались «Гальега», «Нинья» и «Пинта». На «Гальеге» должен был выйти в море Колумб, и он освятил корабль именем «Санта-Мария». «Пинтой» командовал Мартин-Алонсо Пинсон, а «Ниньей» — Франсиско-Мартин и Винсенте-Яньес Пинсоны, два брата. Экипажи набрать было трудно, матросы пугались рискованного начинания. Но в конце концов удалось навербовать сто двадцать человек.

Рано утром 3 августа 1492 г. каравеллы Колумба снялись с якоря и, оставив позади отмель Сальтес, лежащую в виду города Уэльва в Андалузии, пустились в неведомую даль по волнам Атлантического океана.

II

Первое путешествия Колумба на запад. — Гран-Канария. — Остров Гомера. — Отклонение магнитной стрелки. — Бунт на кораблях Колумба. — «Земля! Земля!» — Сан-Сальвадор (Гуанаани). — Взятие острова во владение. — Санта-Мария-де-Консепсьон (Рам). — Фернандина (Лонг-Айленд). — Изабелла (Крукед-Айленд). — Остров Хуана (Куба). — Описание острова. — Эспаньола (Гаити). — Остров Тортуга. — Касик в гостях у Колумба. — «Санта-Мария» терпит крушение. — Остров Монте-Кристи. — Форт Навидад. — Возвращение. — Четырехдневная буря. — Прибытие в Испанию. — Прием, оказанный Колумбу.

Выйдя в океан, адмирал — так называют Колумба во всех старинных источниках — направил свою флотилию на юго-запад, к Канарским островам, откуда он собирался повернуть прямо на запад. На четвертый день плавания случилось несчастье: на каравелле «Пинта» сломался руль. По-видимому, это было сделано умышленно матросами, чтобы возвратиться обратно в Палос. Но Колумб приказал пристать к острову Гран-Канария и заняться ремонтом поврежденного корабля. Только на девятнадцатый день после отплытия (2 сентября) флотилия, покинув Гран-Канарию, прибыла на остров Гомера, где Колумб запасся водой, дровами и съестными припасами.

Несмотря на то, что адмиралу стало известно о намерении португальской эскадры напасть на него в открытом море, чтобы помешать экспедиции, 6 сентября флотилия покинула Канарский архипелаг. Приказав поднять все паруса, Колумб искусно избежал встречи с противником и, взяв курс на запад, вскоре потерял из виду остров Иерро (Ферро), последний из Канарских островов.

Колумб старался, как только мог, ободрить матросов, рисуя перед ними заманчивые картины сказочно-прекрасных стран, обещая им земли и богатства, — все, что могло воспламенить воображение его спутников, жаждущих обогащения. Чтобы не волновать матросов дальностью пройденного расстояния, Колумб решил показывать в корабельном журнале заниженные данные о пройденном пути; верные расстояния он заносил в свой личный дневник.

«Адмирал принял решение, — сказано в дневнике первого путешествия[90], — отсчитывать доли пути меньшие, чем проходили в действительности, в том случае, если бы плавание оказалось длительным, чтобы людьми не овладели страх и растерянность». (Запись от 9 сентября.)

Тринадцатого сентября вечером, когда флотилия находилась почти в двухстах милях к западу от острова Иерро, адмирал заметил, что магнитная стрелка компаса, вместо того чтобы показывать на север, отклонилась на северо-запад.

Четырнадцатого сентября матросы с каравеллы «Нинья» увидели водяную трясогузку и какую-то неизвестную тропическую птицу. Так как пернатые не залетают далеко в море, появление их предвещало близость земли. Температура была очень мягкая, погода великолепная. Восточный ветер все время гнал корабли в нужном направлении. Но именно это постоянство восточных ветров и пугало матросов, считавших, что корабли никогда не смогут вернуться обратно в Испанию.

На тридцать пятый день плавания, 16 сентября, на поверхности океана стали попадаться пучки водорослей, а в следующие дни около кораблей появилось множество птиц. Но земля все еще не показывалась, хотя каждый день наблюдались признаки ее близости. В настроении экипажа отмечалась неустойчивость: от надежды люди легко переходили к отчаянию, отчаяние быстро сменялось надеждой.

Приведем несколько выдержек из путевого дневника Колумба.

«Понедельник, 17 сентября. Адмирал плыл своим путем на запад и прошел за день и ночь более 50 лиг[91]. Отмечено, однако, было всего лишь 47. Помогало течение. Видели часто траву, и ее было очень много. Это была та трава, что растет на скалах, и приносилась она с запада. Моряки рассудили, что находятся вблизи земли… После того как рассвело, в тот же понедельник, увидели еще больше травы, и оказалась она речной. Среди трав нашли живого рака, которого адмирал сохранил. Адмирал отмечает, что все это были верные признаки земли и что корабли находятся от нее не далее чем в 80 лигах. Обнаружено было, что со времени отплытия от Канарских островов еще не было столь мало соленой воды в море и столь тихой погоды. Все повеселели, и каждый корабль ускорял ход насколько возможно, чтобы первым увидеть землю. Видели много дельфинов, а люди с «Ниньи» одного убили».

Адмирал отмечает при этом, что все это — признаки западной стороны. «Уповаю на Всевышнего, от коего зависит все, и надеюсь, что очень скоро даст он нам узреть землю».

«Вторник, 18 сентября. Шли день и ночь, пройдя более 55 лиг, но показали только 48. Море все эти дни было очень спокойное, совсем как река в Севилье. Мартин Алонсо на «Пинте», корабле весьма быстроходном, пошел вперед, не дожидаясь остальных каравелл. Он сообщил со своей каравеллы адмиралу, что видел множество птиц, летящих к западу, почему и надеялся этой же ночью увидеть землю; по этой причине он шел так быстро…

Среда, 19 сентября. Поплыли своим путем и, так как погода была тихая, за день и ночь прошли 25 лиг, записали же 22. В этот день, в 10 часов, на корабль залетел глупыш, вечером видели еще одного. Птицы же эти обычно не удаляются более чем на 20 лиг от земли. Порой шел дождь, но ветра не было — верный признак земли.

Воскресенье, 23 сентября. Плыли к северо-западу, порой отклоняясь на четверть к северу, а иногда своим путем, то есть на запад. Прошли 22 лиги. Видели голубя, глупыша, еще одну речную птицу и белых птиц. Травы попадалось много, и в ней найдены были раки. Так как море было теплое и гладкое, люди стали роптать, говоря, что море тут странное и никогда не подуют ветры, которые помогли бы им возвратиться в Испанию.

Вторник, 25 сентября…На заходе солнца Мартин Алонсо Пинсон показался на корме своего корабля и с радостным видом вызвал адмирала, поздравляя его, ибо увидел он землю… До ночи все были убеждены, что земля лежит где-то поблизости. Адмирал приказал всем кораблям отклониться от обычного пути на запад и идти всем кораблям к юго-западу, в том направлении, где показалась земля…

Среда, 26 сентября. Адмирал плыл своим путем на запад до полудня, затем шел на юго-запад до тех пор, пока не убедился, что то, что вчера все принимали за землю, было небом…

Суббота, 29 сентября. Плыли своим путем на запад. Прошли 24 лиги, людям же насчитали 21 лигу. Погода была мягкая и приятная, именно такая, о которой говорят, что не хватает только соловьиного пения, море же было гладкое, как река. Трижды появились глупыши и один раз вилохвостка. Видели много травы…»

Можно себе представить, с какой жадностью матросы и офицеры каравелл всматривались в западный горизонт, где должна была показаться суша! Каждый был заинтересован в том, чтобы первым заметить неизвестную землю, так как король Фердинанд обещал первому, кто ее увидит, выдать в награду шелковый камзол и десять тысяч мараведи[92] годовой ренты.

Последние дни сентября принесли оживление присутствием буревестников, фрегатов, альбатросов — крупных птиц, часто летающих парами; это показывало, что моряки не сбились с пути. Со своей стороны, и Христофор Колумб был твердо убежден, что земля не может находиться далеко.

Первого октября адмирал объявил своим спутникам, что они прошли к западу пятьсот восемьдесят четыре лиги, считая от острова Иерро. В действительности расстояние, пройденное каравеллами, превышало семьсот лиг, и Христофор Колумб хорошо об этом знал, но он продолжал скрывать правду.

Седьмого октября экипаж флотилии был взволнован выстрелом бомбарды[93], раздавшимся с «Ниньи», которая шла впереди. Этот условный сигнал должен был, по распоряжению Колумба, оповестить флотилию, как только будет замечена земля. Братьям Пинсон, находившимся на борту «Ниньи», показалось, что они видят землю. Однако вскоре обнаружилось, что это была очередная ошибка. Так как Пинсоны утверждали, что видели попугаев, летящих к юго-западу, адмирал согласился слегка изменить направление. Это отклонение от курса было сделано очень кстати: если бы флотилия продолжала идти прямо на запад, она могла бы наскочить на острые рифы Багамских островов и потерпеть крушение.

Корабли плыли по новому направлению три дня, но земля, так долго и страстно ожидаемая земля, упорно не показывалась! Каждый вечер солнце скрывалось все за той же равнодушной линией океана. Экипаж то и дело становился жертвой оптического обмана. Матросы роптали, выражая недовольство Колумбом, «этим генуэзцем», который завлек их на край света.

Некоторые историки, рассказывающие о плавании Колумба, несколько преувеличивают, повествуя о жестоких сценах, разыгравшихся на адмиральской каравелле. Если верить им, жизни адмирала угрожали бунты на «Санта-Марии». Кроме того, они указывают, что в результате различных препирательств в качестве своего рода сделки адмиралу дали всего три дня, по истечении которых, если не появится земля, флот должен был отправиться в обратный путь в Европу. Можно утверждать, что подобные истории — только лишь сказки, выдуманные романистами тех времен. Ничто в дневниках самого Колумба не может подтвердить их. Но сообщить об этих версиях стоит, потому что нельзя упустить ничего из сведений, относящихся к генуэзскому мореплавателю, а чуточка выдумки не повредит такой великой личности, как Христофор Колумб.

Как бы там ни было, на бортах каравелл были недовольные — это факт, но экипажи, поставленные на место словами адмирала, его энергичным взглядом в неизвестное, не отказывались повиноваться.

На счастье Колумба, 11 октября матросы с каравеллы «Пинта» выловили в море свежеотломленную ветку и небольшую палку, обработанную руками человека. Почти в то же время люди с корабля «Нинья» заметили ветку шиповника, усеянную свежими ягодами. Все воодушевились и обрадовались, видя эти признаки близости земли.

Наступившая ночь покрыла море мраком. «Пинта», самый быстроходный корабль из всей флотилии, держалась впереди адмирала. Христофор Колумб ни на минуту не покидал капитанского мостика. Он до боли в глазах всматривался в горизонт. В ночном тумане ему чудились вдали какие-то огни: они то мерцали, то потухали, то вспыхивали вновь.

Вдруг с «Пинты» раздался голос матроса Родриго де Триана:

— Земля! Земля!

Что должно было произойти в этот момент в душе Колумба? Испытывал ли хоть один человек, с тех пор как появился род людской, эмоции, сравнимые с чувствами великого мореплавателя в тот момент? Может быть, даже стоит утверждать, что глаза, первыми увидевшие новый континент, принадлежали адмиралу? Но это ведь не важно: слава Колумба состоит в том, что он вышел в море, а не в том, что он куда-то прибыл.

Около двух часов ночи выяснилось, что берег и в самом деле близок. Каравеллы были от него на расстоянии двух часов хода. Все моряки запели взволнованными голосами «Salve Regina»[94].

При первых лучах восходившего солнца в двух лигах под ветром увидели маленький островок. Он входил в группу Багамских островов. Колумб назвал его Сан-Сальвадор. Чуть позже, опустившись на колени, генуэзец начал декламировать гимн святого Амвросия и святого Августина: «Те Deum laudamus, te Dominum confitemur»[95].

Вскоре на берегу появилось несколько голых людей, пристально рассматривавших корабли. Христофор Колумб сел в шлюпку вместе с обоими капитанами, королевским инспектором Родригом Санчесом де Сеговия, нотариусом флотилии Родриго де Эсковеда и другими должностными лицами. Адмирал сошел на берег в алой одежде поверх лат, с развернутым королевским знаменем. Оба капитана несли знамена с зеленым крестом, вокруг которого переплетались буквы «F» и «I» — инициалы Фердинанда и Изабеллы. Именем короля Леона и королевы Кастилии адмирал торжественно вступил во владение островом Сан-Сальвадор.

Во время этой церемонии туземцы окружили Колумба и его спутников. Вот как описывает сам Колумб в своем дневнике сцену первого знакомства с жителями:

«Поскольку они держали себя дружественно по отношению к нам и поскольку я сознавал, что лучше обратить их в нашу святую веру любовью, а не силой, я дал им красные колпаки и стеклянные четки, что вешают на шею, и много других малоценных предметов, которые доставили им большое удовольствие. И они так хорошо отнеслись к нам, что это казалось чудом. Они вплавь переправлялись к лодкам, где мы находились, и приносили нам попугаев, и хлопковую пряжу в мотках, и дротики, и много других вещей и обменивали все это на другие предметы, которые мы им давали, как, например, на маленькие стеклянные четки и погремушки. С большой охотой отдавали они все, чем владели.

Но мне показалось, что эти люди бедные [и нуждаются] во всем. Все они ходят нагие, в чем мать родила, и женщины тоже, хотя я видел только одну из них, да и та была еще девочкой. И все люди, которых я видел, были еще молоды, никто из них не имел более 30 лет, и сложены они были хорошо, и тела и лица у них были очень красивые, а волосы грубые, совсем как конские, и короткие. Волосы зачесывают они вниз, на брови, и только небольшая часть волос, и притом длинных, никогда не подстригаемых, забрасывается назад. Некоторые разрисовывают себя черной краской (а кожа у них такого цвета, как у жителей Канарских островов, которые не черны и не белы), другие — красной краской, иные — тем, что попадается под руку; и одни из них разрисовывают лицо, другие же все тело, а есть и такие, у которых разрисованы только глаза или нос. Они не носят и не знают [железного] оружия: когда я показывал им шпаги, они хватались за лезвия и по неведенью обрезали себе пальцы. Никакого железа у них нет. Их дротики — это палицы без железа. Некоторые дротики имеют на конце рыбьи зубы, у других же наконечники из иного материала.

Они все без исключения рослые и хорошо сложенные люди. Черты лица у них правильные, выражение приветливое. У многих я видел рубцы на теле; объясняясь знаками, я спросил их, отчего у них эти рубцы, и они таким же образом растолковали мне, что сюда приходили люди с других, лежащих рядом островов, и хотели эти люди захватить их всех, они же оборонялись. И я думаю, и иные думают, что сюда те люди пришли с материковой земли, чтобы захватить всех живущих здесь в плен.

Они должны быть хорошими и толковыми и сметливыми слугами — я заметил, что они очень быстро научились повторять то, что им говорилось; и я полагаю, что они легко станут христианами, так как мне показалось, что нет у них никаких верований».

На следующее утро, 13 октября, туземцы толпою окружили каравеллы. Они приплыли на своих больших челноках, выдолбленных из цельного ствола дерева и вмещавших до сорока пяти человек. Аборигены ловко управляли этими лодками с помощью весла, похожего на широкую лопату, и передвигались с большой быстротой. Многие островитяне были украшены золотыми пластинками и золотыми кольцами, продетыми через отверстие в носу. Казалось, они были взволнованы прибытием чужеземцев, корабли которых свалились к ним точно с неба. Они подходили к испанцам, дотрагивались с большим удивлением до их одежды, принимая ее за какое-то непонятное для них природное оперение. Особенно их привлекло алое платье Колумба. По-видимому, они приняли его вначале за какого-то попугая высшей породы. Впрочем, вскоре туземцы сообразили, что этот человек — самый главный среди всех прибывших чужеземцев.

На рассвете следующего дня Колумб с несколькими спутниками отправился осматривать остров Сан-Сальвадор. Остров оказался большим и ровным, покрытым густым зеленым лесом и свежими лугами, а посредине находилось прекрасное озеро. Разноцветные голосистые попугаи с шумом перелетали с дерева на дерево. Эти птицы составляли на острове единственную разновидность пернатых.

Так как испанцы видели у многих дикарей золотые украшения, они заключили, что на Сан-Сальвадоре имеются золотоносные руды. Колумб стал расспрашивать одного из туземцев, откуда они берут эти вещи, и туземец знаками объяснил, что, обогнув остров и плывя к югу, он попадет в страну, где золото встречается в изобилии.

На следующее утро Колумб приказал сняться с якоря и плыть в указанном туземцем направлении, в богатую золотом страну, которая, по его мнению, была не чем иным, как островом Сипанго (Япония).

Это заблуждение Колумба как нельзя лучше характеризует географические знания того времени. Великий мореплаватель нисколько не сомневался, что открытые им земли принадлежат Азиатскому континенту. Сипанго, или Чипагу, — как мы знаем, — название Японии в «Книге Марко Поло». Ошибку Колумба разделяли с ним все его спутники. Даже после четырехкратного путешествия на острова, лежащие по ту сторону Атлантического океана, Колумб не подозревал, что открыл новую часть света.

Экипаж каравелл да и сам адмирал были вполне уверены, что в ночь на 12 октября 1492 г. они достигли берегов Японии, либо Китая, либо Индии. Этим объясняется, почему Америка долгое время носила название Западной Индии и почему коренное население этого материка до сих пор известно в Южной и Северной Америке под общим именем «индейцев».

Итак, Христофор Колумб решил достигнуть богатых берегов Японии. Но сначала он направился вдоль берегов Сан-Сальвадора, чтобы исследовать его западную сторону. Встретившиеся на берегу туземцы радушно предлагали адмиралу воду и кассаву — хлеб, приготовляемый из мучнистых корней юкки. Колумб несколько раз высаживался в разных местах берега и, надо сознаться, забыв про всякую гуманность, приказал захватить нескольких индейцев, которых он намеревался отвезти в Испанию. Итак, этих несчастных уже начали отрывать от родины; скоро не замедлят и продавать их! Наконец каравеллы, потеряв из виду Сан-Сальвадор, отважились выйти в открытый океан.

Судьба благоприятствовала Христофору Колумбу, приведя его в сердце одного из самых прекрасных архипелагов в мире. Все те новые земли, которые он вскоре откроет, представляли собой как бы ларец с драгоценностями, из которого можно было черпать полными пригоршнями.

Пятнадцатого октября, при заходе солнца, флотилия бросила якорь у западной оконечности острова, которому было присвоено название Санта-Мария-де-Консепсьон (теперь Рам). И здесь жители оказали испанцам самый радушный прием и охотно дарили им все, чего бы они ни просили. Отсюда Колумб направился дальше и пристал к третьему острову, названному им в честь испанского короля Фернандиной (нынешний Лонг-Айленд). Туземцы по-прежнему проявляли дружелюбие, а Колумб продолжал их одаривать стеклянными бусами и медными погремушками, угощать хлебом и патокой, желая, чтобы среди дикарей распространилась о чужеземцах добрая слава.

Жители Фернандины показались Колумбу более цивилизованными, чем их соседи. Некоторые из туземцев были в накидках из хлопковой ткани, многие носили набедренные повязки. В каждом доме, построенном в виде шатра, были высокие и хорошие очаги. Испанцы «обратили внимание, что внутри эти дома старательно подметены и чисты, а ложе и подстилки, на которых индейцы спят, похожи на сети и сплетены из хлопковой пряжи»[96].

Западный берег острова, образующий полукруг, мог служить великолепной естественной гаванью для множества кораблей.

Однако на острове Фернандина испанцы не обнаружили тех богатств, которых они так жадно искали. Никаких золотых рудников здесь не оказалось. Туземцы, взятые на борт, говорили о каком-то острове Самоат, где жители якобы добывают много золота.

Колумб поплыл в указанном направлении, и в ночь на 19 октября флотилия пристала к большому острову. Это и был Самоат, который Колумб в честь испанской королевы переименовал в остров Изабеллу (на современных картах он известен как Крукед-Айленд).

По рассказам туземцев, взятых с острова Сан-Сальвадор, на этой земле должен был находиться могущественный властитель, который якобы «управляет всеми ближними островами». Колумб тщетно ждал этого короля несколько дней.

Остров Изабелла также порадовал Колумба своими чистыми озерами и великолепными лесами.

Всю ночь провели в дрейфе, а на следующий день, 17 октября, каравеллы были окружены крупными пирогами. Отношения с туземцами установились великолепные. Дикари мирно выменивали фрукты и маленькие клубочки за стеклянные бусы, бубны, иголки, которые больше всего привлекали аборигенов, и за патоку, к которой они обнаружили очень большую тягу.

Испанцы не уставали восхищаться новыми породами деревьев, зелень которых была удивительна для европейского глаза. Под густыми кронами летали бесчисленными стаями попугаи, а в высокой траве юрко скользили крупные ящерицы, без сомнения — игуаны. Жители острова, которые сначала разбежались при виде испанцев, вскоре освоились и бойко заторговали местными плодами.

Мысль о достижении Японии ни на минуту не покидала Колумба. Так как туземцы говорили о существовании на западе большого острова, который они называли Куба, то адмирал предположил, что этот остров составляет часть королевства Сипанго, и твердо решил дойти до города Кинсая, или Ханчжоуфу, бывшей столицы Китая.

При первом попутном ветре флот Колумба снялся с якоря и снова поплыл на запад. В четверг, 25 октября, суда прошли мимо группы из семи или восьми островов, вытянутых по одной линии с севера на юг, а в воскресенье Колумб увидел берега острова Куба. Корабли бросили якорь возле устья большой реки, которой испанцы присвоили название Сан-Сальвадор. После короткого отдыха возобновилось плавание на запад и корабли вошли в порт, расположенный в устье большой реки, разросшийся впоследствии в гавань Нуэвитас-дель-Принсипе.

Колумб был поражен обширностью и красотой этого острова. На берегах росли бесчисленные пальмы с такими большими листьями, что достаточно было одного из них, чтобы покрыть хижину туземца.

Аборигены при приближении испанцев разбежались. В покинутых хижинах испанцы нашли домашнюю утварь и изображения местных божков — «женские фигурки и головки наподобие масок, очень хорошо выделанные», а также рыболовные сети и костяные крючки. Колумб приказал ничего не трогать, чтобы не возбудить негодования туземцев. Через несколько дней ему удалось завязать отношения с жителями Кубы с помощью индейцев, привезенных с Сан-Сальвадора.

Колумб не сомневался, что теперь он достиг искомого материка Азии и находится всего в нескольких десятках миль от Кинсая. Он так был в этом уверен, что стал снаряжать посольство к великому хану. В качестве посла он назначил дворянина Родриго де Хереса, которого должен был сопровождать испанский еврей Луис де Торрес, владевший еврейским, арабским и халдейским[97]языками. Мореплаватель выбрал двух индейцев — одного из числа пленных, взятых на острове Гуанахани (Сан-Сальвадор), а другого — с острова Куба. Посланникам было дано шесть дней для исполнения миссии. Снабженные всякими побрякушками и пестрыми тряпками, они отправились во внутренние области мнимого материка с приказанием сообщить владетелю страны, что Колумб прислан королем и королевой Испании для установления дружеских отношений между их державами и привез с собой королевское послание и подарки, которые вручит монарху при личной встрече.

Оставшись ждать возвращения посольства, Колумб занялся исследованием побережья Кубы. Жители понемногу привыкли к белым людям и охотно принимали от них сувениры. Когда адмирал показал им золото и жемчуг, они дали ему понять, что в местности, которая называется «Бохио», и золото и жемчуг имеются в изобилии: местные жители носят золотые украшения в ушах, на ногах, на шее и имеют также жемчужные ожерелья. Кроме того, туземцы сообщили, что еще дальше есть страна, где живут якобы одноглазые люди и люди с собачьими мордами, которые едят человеческое мясо.

Шестого ноября, после четырехдневного отсутствия, возвратились посланники Колумба. Она рассказали, что, пройдя двенадцать лиг, встретили селение, состоящее из пятидесяти домов, точно таких, как и хижины на берегу. В селении было не менее тысячи жителей. Туземцы приняли испанцев с большим почетом и, считая их, по-видимому, какими-то сверхъестественными существами, целовали им руки и ноги.

Особенно испанцы были удивлены обычаем местных жителей зажигать какие-то листья, свернутые в трубочку, и вдыхать от них дым. (Таким образом испанцы впервые столкнулись с употреблением табака, а затем переняли этот обычай, и курение табака распространилось по всей Европе.)

Туземцы добывали огонь быстрым трением друг о друга двух кусков дерева. В жилищах, построенных в форме палаток, оказалось большое количество хлопка, а возле одной палатки — целая гора, в которой было не менее 500 арроб[98]. Что же касается китайского хана, то послы нигде его не встретили, и все расспросы о нем оказались совершенно бесплодными.

Заблуждение Колумба и привело его к ошибке, которая повлияла на весь ход сделанных им открытий. Думая, что находится на берегу Азии, Колумб, естественно, считал Кубу частью континента. Потому ему и не пришло в голову объехать обширный остров. Вместо этого он решил вернуться на восток. Если бы Колумб продолжал придерживаться первоначального направления, то он непременно пристал бы либо к Флориде в Северной Америке, либо к берегам Мексики. И тогда вместо невежественных полудиких туземцев он встретил бы ацтеков, жителей великого королевства Монтесумы, нашел бы прекрасные города, организованную армию, огромные богатства, и роль Эрнандо Кортеса, без сомнения, принадлежала бы ему. Но этому не суждено было случиться. Упорствуя в своем заблуждении, Колумб, снявшись с якоря 12 ноября 1492 г., повернул к востоку.

Встречный ветер заставлял Колумба лавировать вдоль берегов Кубы. Вскоре он заметил новый архипелаг, поросший строевым лесом и окаймленный горными вершинами, сверкавшими словно кристаллы на солнце. На многочисленных островах по ночам блестели огоньки рыболовов. Неоднократно испанцы высаживались на различных островах и водружали на их берегах кресты в знак взятия этих земель во владение.

Туземцы часто говорили адмиралу об острове Бабек, где было очень много золота. Адмирал решил отправиться туда.

Между тем капитан «Пинты» Мартин Алонсо Пинсон на своем ходком корабле обогнал флотилию и 21 ноября, на рассвете, вовсе скрылся из виду. Этот поступок Пинсона сильно встревожил Колумба. В его дневнике мы находим следующие слова: «Он доставил мне также много иных забот и хлопот».

Продолжая исследовать близлежащие острова и берега Кубы, Колумб давал испанские названия встречавшимся по пути землям, бухтам, рекам и горным вершинам. Однако он нигде не нашел людоедов, несмотря на то что некоторые хижины туземцев были украшены черепами, что приводило в восхищение индейцев, находившихся на корабле адмирала.

После бегства «Пинты» Колумб медленно продвигался в восточном направлении, пока не достиг восточной оконечности Кубы. Противный ветер заставил его отклониться от намеченного курса на остров Банеке. Вместо этого 5 декабря ему довелось открыть большой остров, который туземцы называли «Бохио». Это был соседний с Кубой остров Гаити.

Вечером каравелла «Нинья» по распоряжению адмирала вошла в бухту, которая была названа бухтой Марии (теперь бухта Св. Николая на северо-западе Гаити).

На следующий день каравеллы прошли мимо множества мысов и мимо одного островка, названного Колумбом островом Тортуга (Черепаха). При виде кораблей индейцы обращались в бегство на своих быстроходных пирогах. Остров, вдоль которого продвигались испанцы, оказался гористым, благодаря чему и был впоследствии назван Гаити (Возвышенный). Пение птиц, напоминавшее трели испанских соловьев, горы, похожие на испанские сьерры, живописные долины, дубовые рощи — все это вызывало у Колумба воспоминания о видах Кастилии, почему он и назвал этот остров Эспаньолой[99]. Жители Эспаньолы оказались до того боязливыми и недоверчивыми, что с ними никак не удавалось установить контакт: при малейшей попытке испанцев приблизиться к ним они быстро убегали в лес. Тем не менее нескольким матросам все же удалось захватить одну молодую женщину, которую они и привели на корабль. Колумб дал ей кольца, бусы иодежду, после чего приказал отпустить ее на берег.

Когда на другой день отряд из девяти хорошо вооруженных матросов углубился на четыре с половиной лиги в глубь острова, где находилось большое селение, туземцы оказали испанским матросам хороший прием, наперебой угощали их и приносили разные подарки, ничего не требуя взамен.

На этом острове испанцы повсюду встречали хорошо возделанные хлопковые поля, заросли алоэ, мастиковые и плодовые деревья.

Пятнадцатого декабря Колумб отправился дальше к острову Тортуга. Протекавшая там судоходная река так понравилась Колумбу, что он назвал долину, в которой она протекает, — Райской. На другой день, крейсируя посреди залива, Колумб заметил в море одного индейца на утлом челне, удивительно устойчивом даже при свирепствовавшем в то время ветре. Взятый на борт вместе с челноком, индеец получил обычные в таких случаях подарки, а затем был высажен возле его селения, расположенного у самого моря. Индеец показал своим собратьям полученные подарки и «сообщил, что испанцы — хорошие люди».

После этого на берег вышли все жители селения вместе с вождем, красивым двадцатилетним юношей, которому по приказанию Колумба были оказаны почести, как настоящему королю.

Туземный вождь был так же наг, как и его подданные, мужчины и женщины, относившиеся к нему с большим уважением, но без всяких признаков подобострастия.

(«Один из индейцев, бывший с адмиралом, заговорил с королем и сказал ему, что пришельцы явились с неба, они ищут золото и намерены идти на остров Банеке. И на это король ответил, что все слышанное им ему нравится и что на острове Банеке действительно есть много золота… Отсюда до Банеке лишь два дня пути, добавил он и заявил, что, если пришельцы нуждаются в чем-нибудь имеющемся на его земле, он охотно даст им все необходимое».)*

На следующий день другой вождь, которого индейцы называли «касиком»[100], явился к Колумбу на корабль в сопровождении многочисленной свиты и присутствовал на торжественном обеде по случаю церковного праздника — дня св. Марии. Каравеллы были украшены флагами. После нескольких залпов из бомбард касика пригласили к столу адмирала. Отведывая кастильские кушанья и напитки, он отсылал блюда и кубки своим людям. У касика было доброе лицо, и держался он, по словам Колумба, с поразительным достоинством. По окончании обеда он предложил адмиралу несколько тоненьких пластинок золота, получив от него, взамен янтарные четки, красные башмаки и флакон с благовонной водой. Кроме того, Колумб подарил касику кастильскую монету с изображением Фердинанда и Изабеллы, стараясь при этом внушить туземцам, что «нет на всем свете более великих государей». Когда касик пожелал сойти на берег, Колумб распорядился произвести в его честь новый залп из бомбард.

Утром 18 декабря, водрузив на берегу большой крест, испанцы покинули эту гостеприимную страну. Выйдя из залива, образованного островами Тортуга и Эспаньола, Колумб открыл еще несколько островов, и всюду местные жители принимали испанцев за посланников неба и просили их остаться жить среди них. На одном острове касик по имени Гуаканагари прислал Колумбу в подарок пояс, на котором вместо пряжки было изображение животного с большими ушами, носом и языком, сделанное из кованого золота.

Колумб и его спутники щедро раздавали туземцам бубенчики, латунные кольца, стеклянные бусы и пестрые лоскутки.

Жилища туземцев были здесь очень красивы и хорошо построены. Красная, черная и белая краски, которыми покрывали свои тела индейцы, предохраняли их, по мнению Колумба, от палящих лучей солнца. Когда Колумб расспрашивал островитян о стране, богатой золотом, они указывали на восток, именуя эту страну «Сибао», и Колумб полагал, что они говорят о Сипанго, то есть о Японии.

Двадцать пятого декабря, в первый день Рождества, произошло несчастье с адмиральским судном. Младший матрос, подменивший на короткое время опытного рулевого, не заметил, как корабль, увлекаемый течением, очутился возле отмели. В полночь «Санта-Мария» наскочила на скалу и получила пробоину в корме. Колумб, разбуженный толчком, выбежал на палубу. Он принял меры для спасения судна, но лоцман и несколько матросов с перепугу бросились в шлюпку и стали грести к «Нинье», которая лавировала в полу лиге. Между тем начинался отлив, и «Санта-Мария» все глубже врезалась в мель. Пришлось срубить мачты, чтобы облегчить корабль, а когда вода залила трюм, оставшийся экипаж должен был перейти на другое судно.

Касик Гуаканагари, узнав о несчастье белых людей, заплакал от огорчения и послал на помощь Колумбу всех жителей своего селения с пирогами для разгрузки корабля. Благодаря его участию все корабельное имущество было спасено и заботливо перевезено на берег. Всю ночь у склада дежурили вооруженные индейцы, а наутро Гуаканагари отправился на борт «Ниньи», чтобы утешить адмирала, и предложил ему все свои богатства.

В то же самое время он предложил завтрак из хлеба, козьего мяса, рыбы, корнеплодов и фруктов. Колумб, взволнованный таким проявлением дружбы, решил основать на острове поселение. Итак, он постарался привлечь индейцев подарками и лаской; потом, вознамерившись показать им свое могущество, Колумб приказал выстрелить из аркебузы и из мушкетона, что очень испугало бедных людей.

Двадцать шестого декабря испанцы принялись за строительство крепости в этой части острова. Адмирал собирался оставить там несколько человек с запасами хлеба, вина, зерна на целый год и дать им шлюпку с «Санта-Марии». Работы продвигались весьма успешно.

Колумб, ободренный дружбой и преданностью индейцев, решил основать здесь небольшой форт и оставить в нем некоторых своих спутников, так как все матросы с «Санта-Марии» не могли бы поместиться на «Нинье».

Желая укрепить в индейцах веру в могущество белых, Колумб приказал выстрелить в дерево из бомбарды. Грохот выстрела и особенно расщепленный ствол произвели на туземцев огромное впечатление.

В то же время стало известно о судьбе «Пинты», отделившейся от флотилии 21 ноября. Местные жители сообщили, что видели большой корабль на восточном конце острова. Однако лодка, посланная Гуаканагари, вернулась, не найдя «Пинты». Именно тогда Колумб, не желая продолжать исследования в тех условиях, в которых он оказался, оставшись всего с одним кораблем после потери «Санта-Марии», которую уже нельзя было поднять, решил возвратиться в Испанию и начал подготовку к отплытию.

Третьего января 1493 г., закончив приготовления к отъезду, Колумб отправился в обратный путь. Форт уже возвышался над берегом, и на его стенах были установлены бомбарды, снятые с каравеллы «Санта-Мария». Крепость получила название Навидад (Рождество) в память о кораблекрушении 25 декабря. Теперь Колумб считал, что это несчастье имело и свою положительную сторону, ибо, не будь его, он не узнал бы, что на Эспаньоле имеется золото.

Колумб оставил в форту Навидад тридцать девять добровольцев, назначив своими заместителями Диего де Арану, Перо Гумьереса и Родриго Эсковеду. «Среди прочих людей, что остались на острове, были корабельный плотник, конопатчик, хороший пушкарь, знающий толк в фортификации, бондарь, портной, лекарь». Оставшиеся в Навидаде испанцы были обеспечены припасами на целый год.

Поручив гарнизону форта во что бы то ни стало отыскать золотые россыпи и выбрать место, подходящее для постройки города, Колумб, простившись с касиком и с первыми поселенцами, 3 января снялся с якоря и отчалил от гавани на каравелле «Нинья».

На другой день Колумб открыл небольшую бухту, рядом с которой находилась высокая гора. Это место, удобное для стоянки, он назвал Монте-Кристи (гора Христа). 6 января один из матросов увидел с верхушки мачты каравеллу «Пинта». Капитан «Пинты» Мартин Алонсо Пинсон вскоре поравнялся с «Ниньей» и, явившись к Колумбу, стал оправдывать перед ним свое поведение; он утверждал, что его отлучка была вынужденной. На самом деле Пинсон, как и предполагал Колумб, решил первым достигнуть легендарного острова Банеке и захватить золотые россыпи. Адмирал не возражал против подобных объяснений капитана Пинсона, убедившись, что «Пинта» всего лишь крейсировала вдоль берегов Эспаньолы, не приблизившись ни к какому другому острову.

Седьмого января пришлось сделать остановку, чтобы закрыть течь на каравелле «Нинья». Воспользовавшись стоянкой, Колумб решил исследовать широкую реку, протекавшую в одном лье от Монте-Кристи. В ней были найдены золотые песчинки, и адмирал назвал ее «Золотой рекой». Колумбу хотелось продолжить исследование побережья Эспаньолы и прилегающих островов, но матросы, подстрекаемые братьями Пинсон, открыто высказывали свое недовольство и требовали скорейшего возвращения в Испанию.

Девятого января корабли снова снялись с якоря, продолжая следовать вдоль восточных берегов Эспаньолы. Но затем флотилия, задержанная безветрием, бросила якорь в удобной бухте, и здесь произошла стычка испанцев с туземцами, не проявившими на сей раз добрых намерений. 13 января испанские матросы пустили в ход оружие. Потеряв несколько человек, туземцы обратились в бегство. Так впервые европейцами была пролита кровь беззащитных индейцев.

На следующий день Христофор Колумб задержал на борту четырех молодых туземцев и, несмотря на их протест, дал приказ об отплытии. Экипажи каравелл, озлобленные и измученные, доставляли ему серьезные огорчения, на что горько сетует в своем дневнике этот стоявший над всеми человеческими слабостями человек, которого не могли сломить удары судьбы.

Наконец 16 января скрылся из виду последний мыс Эспаньолы, и обе каравеллы направились на восток. Подгоняемые попутным ветром, они, выйдя в открытый океан, быстро продвигались в нужном направлении. День тянулся за днем без всяких происшествий. Но 12 февраля, когда Колумб уже надеялся вскоре увидеть берега Испании, поднялась сильная буря и море начало так волноваться, что, по словам адмирала, не будь «Нинья» столь прочной и хорошо приспособленной для плавания, он серьезно опасался бы за ее судьбу.

Буря не прекращалась в течение четырех суток, ежеминутно угрожая кораблям гибелью. Испуганные моряки давали обеты отправиться босиком замаливать свои грехи в самые отдаленные монастыри, а буря между тем не унималась. Каравеллы бросало из стороны в сторону. Ветер угнал «Пинту» далеко на север, и она снова скрылась из виду. Оставшись на маленькой «Нинье», Колумб поторопился написать на пергаменте отчет о своих открытиях с просьбой к нашедшему доставить его королю Фердинанду и королеве Изабелле. «Этот пергамент он обернул провощенной тканью, как следует перевязал, приказал принести большой деревянный бочонок и вложил в него сверток — так, чтобы ни одна живая душа не знала, что содержится в нем, и все думали, что адмирал выполняет какой-то обет, а затем велел бросить бочонок в море».

Пятнадцатого февраля поутру буря стала стихать. К вечеру на горизонте была замечена земля, которая оказалась одним из островов Азорской группы. Радость Колумба и его спутников, снова увидевших землю Старого Света, была беспредельной, но прошло еще три дня, прежде чем им удалось пристать к острову Санта-Мария, самому южному в Азорском архипелаге.

На другой день экипаж «Ниньи» решил отслужить благодарственный молебен, и Колумб отпустил на берег половину всех матросов. Но едва только испанцы дошли до часовни, как их захватили в плен португальские солдаты, посланные губернатором острова. Когда попытка захватить также и Колумба с его каравеллой не увенчалась успехом, губернатор после настойчивых требований Колумба через пять дней освободил его матросов, и 24 февраля «Нинья» снова пустилась в море.

На пути от Азорских островов каравеллу снова застигла буря, и только 4 марта измученные мореплаватели увидели перед собой какую-то землю. Оказалось, что ветер пригнал «Нинью» к португальским берегам, к устью Тежу (Тахо), близ Лиссабона. Португальцы очень хорошо приняли адмирала. Король даже удостоил его аудиенции. Но Колумб спешил в Испанию. Как только погода позволила, «Нинья» вышла в море.

В полдень 15 марта каравелла «Нинья» вошла в гавань Палоса, пробыв в плавании семь месяцев и двенадцать дней. Через несколько часов в Палос прибыла и вторая каравелла — «Пинта», отнесенная ветром к берегам северной Испании. Капитан «Пинты» Мартин Алонсо Пинсон в пути тяжело заболел и через несколько дней после возвращения на родину умер.

Все жители Палоса вышли на набережную приветствовать Колумба, которого считали уже погибшим. Узнав, что королевский двор находится в Барселоне, Колумб отправился туда, захватив с собой шестерых индейцев, привезенных из Эспаньолы. Путь Колумба из Палоса в Барселону превратился в настоящее триумфальное шествие. При дворе ему был оказан великолепный прием. Колумб рассказал Фердинанду и Изабелле о своем путешествии и сделанных открытиях, показал индейцев, а также образцы привезенного золота, невиданные заморские растения и перья диковинных птиц.

В тот же день Колумбу было присвоено дворянское звание и дарован герб с изображением феодального замка, группы островов, пяти якорей и увенчанного короной льва. На гербе были начертаны следующие слова:


Для Кастильи и Леона

Новый мир открыл Колумб.


Имя генуэзского мореплавателя прогремело по всей Европе; индейцы, привезенные им, были крещены в присутствии королевского двора, и гениальный человек, столь долго бывший бедным и неизвестным, поднялся на самую высокую ступеньку славы.

III

Второе путешествие Колумба. — Остров Иерро. — Остров Доминика. — Остров Мария-Галанте (Мари-Галант). — Гваделупе. — Встреча с каннибалами. — Острова Монтсеррат, Санта-Мария ла-Редонда, Сан-Мартин и Санта-Крус. — Архипелаг Одиннадцати тысяч дев (Виргинские острова). — Остров Сан-Хуан-Баутиста (Пуэрто-Рико). — Эспаньола. — Гибель первых поселенцев. — Основание города Изабеллы. — Форт Св. Фомы. — Ямайка. — Берега Кубы. — Возвращение в Изабеллу. — Восстания на Эспаньоле. — Отъезд Колумба в Испанию.

Рассказы о приключениях генуэзского мореплавателя взбудоражили всю Европу. Воображению рисовались золотые россыпи и сказочно богатые земли по ту сторону океана. В сердцах закипали страсти, порождаемые корыстолюбием и алчностью. Колумб, сам одержимый жаждой обогащения и желанием продолжить свои открытия, снова стал собираться в далекое плавание.

В распоряжение Колумба была предоставлена флотилия, состоявшая из трех карак и четырнадцати каравелл. Кроме экипажа и должностных лиц, с Колумбом отправлялись за океан сотни идальго — безземельных дворян, оставшихся не у дел после падения Гренады, и десятки священников и монахов — для обращения индейцев в христианскую веру. Всего в экспедиции участвовало свыше тысячи двухсот человек.

Колумб взял с собой все необходимое для организации испанской колонии на Эспаньоле. На корабли были погружены скот, семена хлебных злаков и овощей, разные сорта виноградной лозы, всевозможные орудия, вооружение, боевые припасы и т. п. Из десяти привезенных в Европу индейцев пятеро возвращались на родину. Они уже успели настолько освоить испанский язык, что могли служить переводчиками.

Христофор Колумб был назначен генерал-капитаном эскадры и получил неограниченные полномочия.

Двадцать пятого сентября 1493 г. семнадцать кораблей подняли паруса и вышли из гавани Кадиса, провожаемые приветственными криками многолюдной толпы. 1 октября показались Канарские острова. На острове Гомера запаслись водой, дровами и свежей провизией для всей флотилии. Здесь же были приняты на борт огромные собаки, специально дрессированные для охоты на людей. 6 октября скрылся из виду самый западный среди Канарских островов — Иерро, и после двадцатидневного плавания при благоприятном ветре и хорошей погоде Христофор Колумб опять увидел новые земли.

Третьего ноября, в воскресенье, при восходе солнца, кормчий флагманского судна «Санта-Мария-Галанте» радостно закричал:

— Добрые вести! Земля!

Это был остров с пышной тропической растительностью. Адмирал, посчитавший его необитаемым, прошел мимо него и прилегающих небольших островков и скоро увидел на горизонте другой большой остров. Первому острову он дал название Доминика (то есть Воскресенье), второму — Мария-Галанте (теперь Мари-Галант). Эти названия сохранились до наших дней. Затем был открыт третий большой остров.

И, говорит в своем рассказе о втором путешествии Пьер Мартир, современник Колумба, «когда они подошли ближе, то узнали, что это был знаменитый Остров каннибалов, или карибов, о котором они столько слышали во время первого путешествия».

Испанцы увидели на берегу поселок из тридцати круглых деревянных хижин, покрытых пальмовыми листьями. Внутри хижин висели плетеные постели, которые индейцы Эспаньолы называли гамаками. При приближении чужеземцев дикари убежали в лес, бросив несколько пленников, предназначавшихся для очередного людоедского пиршества. Матросы нашли в жилищах обглоданные человеческие кости, отрубленные руки, ноги и головы. По-видимому, местные жители и были теми самыми карибами, о которых с ужасом говорили туземцы Эспаньолы.

Этот остров, который адмирал приказал исследовать и на котором были изучены основные реки, получил название Гваделупе по причине своей схожести с одним из уголков Эстремадуры. Матросы привезли нескольких женщин, их вскоре отпустили на берег, хорошо обойдясь с ними на адмиральском судне. Христофор Колумб надеялся, что его хорошее обхождение с островитянками заставит индейцев подняться на борт. Но его надежда была тщетной.

Восьмого ноября Колумб отдал приказ плыть дальше и направился со всей своей эскадрой на северо-запад, к острову Эспаньола, где он оставил тридцать девять человек в форте Навидад. Поднявшись к северу, Колумб открыл большой остров, которому туземцы, спасенные от зубов карибов и получившие приют на борту каравеллы, дали название Маданино. Туземцы утверждали, что местное население состоит из одних только женщин, а так как в книге Марко Поло говорилось об одной азиатской стране, где проживают исключительно женщины, то у Христофора Колумба были все основания верить, что он плывет вдоль азиатского побережья. Адмирал страстно желал осмотреть остров, но противный ветер помешал подойти к берегу.

В двух лигах от этого места увидели другой остров, окруженный высокими горами, который был назван Монсеррат;[101] на следующий день был открыт еще один — Санта-Мария-де-ла-Редонда[102], а через день — два других — Сан-Мартин[103] и Санта-Крус.

Эскадра стала на якорь перед Санта-Крусом, чтобы набрать воды. Там разыгралась очень жестокая сцена, и Пьер Мартир рассказывает о ней так, что стоит привести его слова, потому что они очень красноречивы. «Адмирал, — пишет он, — отдал распоряжение, чтобы тридцать человек с его корабля сошли на берег и осмотрели остров; и эти люди высадились, обнаружили на пляже четырех собак и столько же молодых мужчин и женщин, подойдя к ним и протянув руки, как бы умоляя о помощи и прося защиты от жестокой расы. Каннибалы, увидев это, побежали, точно так же, как и на Гваделупе, и скрылись в лесу. И наши люди в течение двух дней оставались на острове.

А в это время те, кто находились на судне, увидели, как издалека подплывает каноэ, в котором сидят восемь мужчин и столько же женщин; наши люди подали им знак; но те, приближаясь, стали — как мужчины, так и женщины — весьма легкомысленно и весьма жестоко осыпать наших своими стрелами, прежде чем наши сумели прикрыться щитами; в итоге один испанец был убит стрелой женщины, и еще одна ее же стрела попала в другого испанца.

Стрелы у этих дикарей были отравленными; они были пропитаны ядом; в числе дикарей была женщина, которой все другие подчинялись и кланялись. Это, как можно догадаться, была королева, и ее сопровождал сын, здоровый юноша со львиным лицом и злым взглядом.

Наши посчитали, что лучше схватиться врукопашную, чем дожидаться еще большего зла, сражаясь на таком большом расстоянии, и они приблизились к их суденышку, заставив натиском своей шлюпки их отступить, причем из-за высокой скорости шлюпки она врезалась в каноэ тех людей.

Но индейцы, очень хорошие мореплаватели, двигаясь ни быстрее, ни медленнее, не переставали осыпать наших стрелами, причем сражались как мужчины, так и женщины, и не прекращали стрельбу до тех пор, пока не достигли скалы, прикрытой водой, на которую они высадились, и стали сражаться еще яростнее. Тем не менее дикари в конце концов были захвачены в плен, один из них был убит, а сын королевы получил два ранения; и они были доставлены на адмиральское судно, где проявили не меньше свирепости и жестокости, чем ливийские львы, когда оказываются в сетке. Люди эти выглядели так, что никто не мог посмотреть на них, без того чтобы сердце его и все нутро не содрогнулись от ужаса, такими мерзкими, грозными и страшными были их взгляды».

Как видим, стычки между индейцами и европейцами становились серьезными.

Дальше к северу взорам испанцев открылись «бесчисленные и веселые» островки, названные Колумбом архипелагом «Одиннадцати тысяч дев». С тех пор эти острова именуются Виргинскими (по-испански «дева» — «вирхен»)[104]. Потом вдали открылся большой остров, который индейцы, взятые на Гваделупе, называли Борикен. Земля была здесь тщательно возделана, всюду виднелись обработанные поля. Но хижины на берегу оказались пустыми — испуганные жители разбежались. Флотилия, не задерживаясь на этом острове, названном Колумбом Сан-Хуан-Баутиста (позднее он был переименован в Пуэрто-Рико), прошла вдоль его северного берега.

В пятницу 22 ноября Колумб наконец увидел Эспаньолу. Когда дошли до бухты Монте-Кристи, несколько матросов были посланы на берег за пресной водой, и здесь они нашли два разложившихся трупа. У одного из мертвецов были остатки густой бороды. Колумба охватили тревожные предчувствия.

Вечером 27 ноября флотилия бросила якорь в бухте Навидад. Адмирал приказал выстрелить из двух бомбард, чтобы оповестить гарнизон форта о своем прибытии. Но ответного выстрела не последовало, сигнальные огни не зажглись и никаких признаков форта на берегу не было видно. Колумб с нетерпением ждал рассвета, чтобы узнать о судьбе своих матросов, которые вынуждены были жить почти целый год среди индейцев.

Около полуночи к флотилии подплыли на пироге несколько индейцев. Один из них настойчиво повторял: «Адмирал, адмирал». Туземцев проводили на флагманский корабль, и Колумб узнал среди них родственника касика Гуаканагари, который привез в подарок от вождя две золотые маски. На вопросы Колумба об испанцах, оставшихся на острове, индейцы давали сбивчивые и неясные ответы. Можно было только понять, что многие европейцы умерли от болезней, другие стали жертвами взаимных раздоров, остальные ушли в глубь острова на поиски золота и увели с собой много женщин. Родственник касика сообщил также, что недавно на Гуаканагари напал касик соседней области по имени Каонабо: сжег селение и ранил Гуаканагари в бою.

Как ни печальны были эти известия, но хоть какая-то информация немного успокоила Колумба. Он не сомневался, что оставшиеся в живых матросы поспешат вернуться, как только узнают о его прибытии, и расскажут всю правду о случившемся. Но наутро Колумба ждало еще большее огорчение. От форта Навидад остались одни развалины со следами пожарища. Кое-где виднелись обломки разбитых сундуков и клочки одежды европейцев, а неподалеку от крепости было найдено одиннадцать зарытых в землю тел, оказавшихся трупами испанцев.

О том, что произошло за время его отсутствия в форту Навидад, Колумб узнал через несколько дней от касика Гуаканагари, которого нашел больным в одном из отдаленных селений. («Гуаканагари сообщил, — пишет Бартоломе Лас Касас, — что христиане погибли потому, что, как только адмирал покинул их, они стали ссориться между собой. У них возникли нелады, и эти люди принялись отнимать жен у их мужей, и каждый из них отправлялся добывать золото сам и только для себя. Группа бискайцев соединилась против всех остальных христиан, а затем все они рассеялись по стране и там за свои провинности и дурные поступки были убиты».)*

Колумб поверил Гуаканагари, хотя подозревал, что в истреблении испанцев принимали участие также и индейцы его племени. Но, не желая до поры до времени портить с ними отношения, он пригласил касика в свой лагерь и снова устроил празднество в его честь. Касика привели в изумление лошади, которых он никогда прежде не видел, а искусство верховой езды вызвало его неподдельный восторг. Несмотря на то, что многие спутники Колумба настоятельно советовали задержать Гуаканагари, чтобы с его помощью найти виновных, Колумб не последовал этому совету и приказал касика отпустить. По-видимому, тот почувствовал что-то недоброе, так как на следующий день куда-то исчез и не показывался на глаза. С тех пор отношения между индейцами и испанцами стали заметно ухудшаться.

Гибель гарнизона форта Навидад не изменила решения Колумба основать на Эспаньоле колонию. Туземцы постоянно говорили о богатой золотом области Сибао, которую Колумб все еще продолжал считать страной Сипанго. На поиски золота был снаряжен большой отряд во главе с Алонсо де Охедой, кастильским дворянином. Экспедиция Охеды увенчалась успехом. Ему удалось открыть несколько ручьев с золотоносным песком и найти самородок золота в девять унций весом.

При виде этих богатств адмирал пришел к убеждению, что остров Эспаньола и есть знаменитый Офир, о котором говорилось в Книге Царств[105]. Он занялся поисками места, где можно было бы построить город, и в десяти лигах к востоку от Монте-Кристи, в устье реки, образующей удобную гавань, он заложил Изабеллу. В день святой Епифании тринадцать священников отслужили мессу в церкви, где присутствовала огромная толпа туземцев.

Тогда Колумб подумал о посылке новостей из колонии испанским королю и королеве. Двенадцать кораблей, нагруженных собранным на острове золотом и плодами местной земли, готовились вернуться в Европу под командованием капитана Торреса. Эта флотилия вышла в море 2 февраля 1494 г., а спустя некоторое время Колумб отослал еще одно судно из пяти оставшихся у него, командовать которым он назначил очень располагавшего к себе лейтенанта Бернардо де Писе.

После того как порядок в колонии Изабелла был установлен, адмирал оставил там своего брата, дона Диего, в качестве губернатора, а сам отправился вместе с пятью сотнями человек осматривать рудники Сибао. Страна, которую пересекал этот маленький отряд, отличалась дивным плодородием; плоды там созревали за тринадцать дней; зерно, посеянное в феврале, уже в апреле давало великолепные колосья, и каждый год собирали два превосходных урожая хлебов. Экспедиция шла через горы и долины; часто путь сквозь девственные заросли приходилось пролагать кайлом, но в конце концов испанцы добрались до Сибао. Там, на косогоре возле большой реки, адмирал приказал построить из камня и дерева форт; он окружил крепость глубоким рвом и назвал ее в честь святого Фомы, чтобы посмеяться над некоторыми своими офицерами, которые не верили в золотые рудники[106]. А им не подобало сомневаться, потому что туземцы со всех сторон тащили самородки и маленькие крупицы золота, с готовностью обменивая их на бусы и — в особенности — на погремушки, серебряный звон которых побуждал их к танцу. Но эта местность была не только краем золота, здесь в изобилии имелись пряности и благовония, а деревья, из которых их получали, образовывали настоящие леса. Испанцы могли только поздравить себя с завоеванием такого изобильного острова.

Оставив в форте Св. Фомы пятьдесят шесть человек под начальством Педро де Маргарита, Христофор Колумб 21 марта отправился обратно в Изабеллу. В пути ему пришлось задержаться на несколько дней из-за разлива горных рек. В Изабеллу он прибыл 29 марта и нашел здесь страшные беспорядки: в колонии не было муки, так как солдаты и матросы не успели построить мельницу; увеличилось количество больных и умерших; изнуренные от голода люди не могли справиться со своей работой; а надменные идальго, полагавшие, что, как только они прибудут в новые земли, богатства сами свалятся им на голову, гнушались всякой работой и бездельничали с утра до ночи. Точно так же вели себя и священники, считавшие, что духовный сан освобождает их от простого труда.

Перед тем как начать новое путешествие, Колумб, «желая, по словам Лас Касаса, навести порядок в управлении Эспаньолой и в делах, касающихся индейцев, чтобы покорить их», учредил совет из пяти человек под председательством своего брата Диего. Членами совета были назначены три рыцаря и главный миссионер колонии священник Буйль.

Двадцать четвертого апреля Колумб, покинув Изабеллу, вышел в море на трех кораблях и поплыл на запад. Пройдя остров Тортугу, он пересек пролив между Кубой и Эспаньолой и 3 мая увидел берег острова Ямайки, который «показался ему самой прекрасной и благодатной землей из всех, что до сих пор были открыты».

Островитяне встретили Колумба очень недружелюбно и пытались помешать высадке испанцев. Тогда адмирал приказал открыть огонь. После того как пять или шесть индейцев были ранены или разорваны спущенными на берег псами, сопротивление прекратилось. Остров Ямайка был назван Колумбом Сантьяго. Дальнейшему продвижению вдоль западного берега Ямайки помешал встречный ветер, заставивший испанцев возвратиться к Кубе. Они поплыли вдоль южного берега Кубы. Во время этого опасного плавания по мелководью и через узкие протоки было открыто свыше семисот мелких островов. Один архипелаг, в котором оказалось свыше ста шестидесяти островов, Колумб назвал Хардинес-де-ла-Рейна (Сады королевы).

В мае впередсмотрящие заметили множество покрытых травой островов, плодородных и заселенных. Приблизившись к земле, Колумб проник в устье реки, воды которой были такими горячими, что никто не мог окунуть в них руку, хотя это — очевидное преувеличение, не подтвержденное последующими исследователями. Туземцы побережья при рыбной ловле использовали некую рыбу, называемую ими «ремора», «которая исполняла ту же роль, что и собака при охотнике. Рыбы же эти величиной с угря, и пасть у них очень широкая с множеством присосков, как у каракатиц; они очень дерзкие, как наши хорьки. Когда их бросают в воду, они сразу же присасываются к любой рыбе, а затем уже не отпускают ее, и можно оторвать этих рыб от своей жертвы, только вытащив их из воды, а будучи в воде, они выпускают добычу только мертвые. Рыба эта такая легкая, и ее, как только она присосется, тянут за бечевку, привязанную к ее хвосту, и вытаскивают на поверхность, отбирая здесь добычу».

Обследование побережья продолжалось. Адмирал посетил ряд мест, где в изобилии водились утки, цапли и безгласные собачки, которых туземцы ели, словно козлят; этими зверьками были либо щелезубы, либо крысы. Между тем фарватер становился все уже, и кораблям приходилось все труднее, но адмирал не хотел удаляться от этого побережья, потому что предполагал исследовать его. Однажды ему показалось, что на одной косе он заметил мужчин, одетых в белое, приняв их за монахов ордена Санта-Мария-де-ла-Мерсед, и Колумб послал нескольких матросов переговорить с ними. На деле все было обычным обманом зрения: «монахи» оказались крупными тропическими цаплями, которые на большом удалении несколько напоминали человеческие фигуры.

В первых числах июня испанцы вынуждены были сделать остановку в бухте одного лесистого островка, чтобы починить корабли, подводные части которых сильно поистерлись о мели. Здесь Колумб узнал от одного индейца, что «Куба — земля, со всех сторон окруженная морем». Продолжая затем трудное плавание вдоль берегов Кубы, 7 июля он приказал высадиться на берег, где в присутствии одного престарелого касика, повелителя этой области, была отслужена месса. После окончания службы касик обратился к Колумбу с назидательной речью, которую тут же перевели ему толмачи.

«Ты явился, — сказал касик, — облеченный большой властью, в эти земли, никогда раньше тобой не виданные, и с твоим приходом повергнуты были все селения и жители этих стран в великий страх. Знай же, что сообразно тому, как мы верим, есть в иной жизни два места, куда устремляются души, покинувшие тело: одно дурное и пребывающее во мраке, предназначенное для тех, кто причиняет зло и терзает род людской; другое — радостное и светлое, куда следуют души людей, уважающих в этой жизни мир и покой. И поэтому, если ты чувствуешь, что приближаешься к смерти и желаешь получить в той жизни награду, не должен ты причинять ни зла, ни ущерба тем, кто тебе не причиняет того же самого».

Какой бы философ, древний или нового времени, лучше и выразительнее сказал! Вся гуманная сторона христианства сосредоточена в этих великолепных словах, сорвавшихся с уст дикаря! Колумб и касик расстались, восхищенные друг другом, и самым удивленным из них был, возможно, не старый туземец. Все это племя, впрочем, казалось живущим по великолепным рецептам, указанным ему вождем. Земля у этих туземцев была общей — подобно солнцу, воздуху и воде. Мое и твое — эта причина всяких раздоров — были им вовсе не известны, так как они привыкли довольствоваться малым. «Они живут, как в золотом веке, — сообщали со слов Колумба испанские летописцы, — они не окружают своих владений и жилищ рвами, не строят заборов; сады у них открыты для всех; в их стране нет ни законов, ни книг, ни судей, ни истории, ни письменности; справедливые от природы, они считают дурным и несправедливым того, кто притесняет или обижает других».

Покидая землю Кубы, Христофор Колумб направился на Ямайку. Он исследовал все южное побережье этого острова вплоть до его восточной оконечности. В его намерения входило нападение на острова индейцев-карибов в целях уничтожения этого злого отродья. Но вследствие ночных бдений и других тягот путешествия адмирал заболел, и это вынудило его отказаться от своих планов. Ему пришлось вернуться на Изабеллу, где отдых и благоприятный климат, а также заботы брата и его семьи способствовали его выздоровлению.

К тому же дела колонии настойчиво требовали его присутствия. Жестокости коменданта форта Святого Фомы вызвали возмущение индейцев. Дон Диего, брат Христофора Колумба, сделал внушение испанскому офицеру, но тот проигнорировал его упреки. Во время отсутствия Колумба этот комендант вернулся в Изабеллу, сел на один из кораблей, привезших на Эспаньолу дона Бартоломе, второго брата адмирала, и направился в Испанию.

Тем временем выздоровевший Колумб не мог оставить без внимания факт неподчинения его представителям и решил наказать вождя, взбунтовавшегося против коменданта форта. Он выслал девять вооруженных солдат для ареста опасного касика по имени Каонабо. Начальник отряда Охеда, проявив — как и не раз впоследствии — отвагу, захватил предводителя в гуще его соплеменников и доставил его в Изабеллу. Колумб приказал отправить индейского вождя в Европу, но судно потерпело крушение, и о касике больше ничего не слышали.

Вскоре в Санто-Доминго с четырьмя каравеллами прибыл Антонио де Торрес с приветственным посланием королевской четы. Фердинанд был очень доволен успехами адмирала и устанавливал ежемесячное почтовое сообщение между Испанией и островом Эспаньола.

А похищение Каонабо вызвало тем временем общее восстание индейцев. Они намеревались отомстить за вождя, которому испанцы нанесли оскорбление и незаслуженно депортировали. Один лишь касик Гуаканагари, несмотря на участие в истреблении первых колонистов, остался верен испанцам. Христофор Колумб вместе с доном Бартоломе и союзником-касиком выступил против бунтовщиков. Вскоре он встретился с их войском, численность которого он с большим преувеличением оценивает в сто тысяч человек. Как бы там ни было, но это войско было отброшено скромным отрядом в составе двухсот пехотинцев, двадцати пяти собак и такого же количества всадников. Победа, видимо, восстановила авторитет адмирала. Побежденные были обложены данью. Индейцы, жившие по соседству с рудниками, должны были каждые три месяца уплачивать небольшую мерку золота, а другие, жившие подальше, — двадцать пять фунтов хлопка.

Возмущение индейцев было только подавлено, но не уничтожено. Вскоре по призыву Анакаоны, жены Каонабо, туземцы восстали во второй раз; им удалось привлечь на свою сторону касика Гуаканагари, до тех пор верного Колумбу. Опустошив маисовые поля и плантации, индейцы скрылись в горах. Испанцы оказались обреченными на голод и стали преследовать туземцев со страшной жестокостью. В результате карательных экспедиций уже в 1496 г. треть туземного населения погибла от голода, болезней и от рук европейцев. Несчастные индейцы дорого заплатили за свое знакомство с испанскими завоевателями.

Между тем судьба перестала благоприятствовать Колумбу. В то время как его власть становилась все более неустойчивой на Эспаньоле, авторитет мореплавателя падал и в Испании. Многие недоброжелатели и завистники старались внушить Фердинанду и Изабелле, что Колумб будто бы хочет захватить в собственное владение все новые земли и сделаться независимым королем. Офицеры, которых он посылал с донесениями в Испанию, обвиняли его в жестокости и несправедливости. Фердинанд под влиянием противоречивых толков о поведении Колумба отправил в Эспаньолу королевского комиссара Хуана Агуадо с поручением расследовать положение дел.

Облеченный доверием комиссар был с самого начала на стороне врагов Колумба и отправился на Эспаньолу с предвзятым мнением. Хуан Агуадо, прибыв туда во время отсутствия Христофора Колумба, отнесся крайне высокомерно к его брату Диего, губернатору города Изабелла. Собрав довольно неполную информацию, Хуан Агуадо намеревался уже вернуться в Испанию, когда ужасным ураганом были потоплены в порту корабли, доставившие его в Новый Свет. На Эспаньоле осталось только две каравеллы. Христофор Колумб, вернувшийся в центр колонии, действуя со всем благородством души, чему не слишком-то удивились, предоставил один из этих кораблей в распоряжение королевского комиссара при условии, что сам сядет на другой и отправится оправдываться перед королем. В это время поступило известие об открытии на Эспаньоле новых золотых россыпей. Колумб, не колеблясь, отложил свой отъезд. Золото, привезенное из Эспаньолы в Испанию, могло послужить ему лучшим оправданием в глазах кастильского двора. При этом Колумб не забывал и о личной выгоде. Несмотря на то, что слухи о богатстве нового рудника оказались преувеличенными, Колумбу все же удалось пополнить золотой запас королевской казны. Перед отъездом он распорядился построить два новых форта для защиты золотоискателей от нападения индейцев и 10 марта 1496 г. покинул Изабеллу. После трехмесячного плавания 12 июня обе каравеллы Колумба вошли в гавань Кадиса.

Второе возвращение великого мореплавателя прошло без какого-либо триумфа. При дворе его встретили довольно сдержанно. В Колумбе разочаровались не только король и королева, но и многие из его спутников. Обещанные им богатства не давались в руки. Золотые рудники на Эспаньоле поглощали средств гораздо больше, чем приносили дохода. Освоить новые земли оказалось значительно труднее, чем открыть. Но Колумб обладал такой силой убеждения, такой верой в свою правоту, что сумел вернуть расположение Фердинанда и Изабеллы.

Король и королева внимательно выслушали его яркий рассказ о взятых во владение новых островах, об открытии Ямайки, о последнем путешествии вдоль берега Кубы и новых месторождениях золота на Эспаньоле.

Мало-помалу Колумбу удалось разбить все доводы своих противников и рассеять сомнения королевской четы относительно целесообразности снаряжения новой экспедиции.

Во время очередного жаркого спора с оппонентами, отрицавшими значение его открытий, Колумб попросил каждого из присутствующих попробовать поставить яйцо острым концом. Когда эта попытка никому не удалась, он разбил острый конец и поставил яйцо на стол.

— Никто из вас не догадался так поступить, а я сумел! — ответил Колумб своим противникам.

IV

Третье путешествие Колумба. — Мадейра. — Острова Зеленого Мыса. — Остров Тринидад. — Побережье Венесуэлы. — Дельта Ориноко. — Залив Пария. — Остров Маргарита. — Возвращение на Эспаньолу. — Основание города Санто-Доминго. — Волнения в колонии. — Жалобы на Колумба в Испании. — Прибытие на Эспаньолу командора Бобадильи. — Арест Колумба и его двух братьев. — Колумб в цепях. — Свидание Колумба с Фердинандом и Изабеллой.

С большим трудом Колумбу удалось добыть средства для снаряжения третьей экспедиции. Война Испании с Францией из-за итальянских земель надолго отвлекла внимание Фердинанда и Изабеллы от забот, связанных с финансированием этого предприятия. Только с наступлением весны 1497 г. Фердинанд, несмотря на противодействие влиятельного епископа Хуана де Фонсеки, впоследствии председателя Совета по делам Индий, предоставил в распоряжение Колумба шесть карак. Вместе с «адмиралом моря-океана» (таков был его официальный титул) в новые земли отправились сорок кавалеристов, сто пехотинцев, шестьдесят матросов, двадцать рудокопов, пятьдесят хлебопашцев, двадцать ремесленников, тридцать женщин, несколько врачей и даже музыкантов. Кроме того, адмирал добился, чтобы все наказания, выносимые судами королевства, заменялись ссылкой на острова. Тем самым он опередил англичан в столь разумной идее — заселить новые колонии преступниками, которых должен реабилитировать труд.

Тридцатого мая 1498 г. Христофор Колумб пустился в океан из порта Санлукар-де-Баррамеда (в устье Гвадалквивира), чувствуя себя физически разбитым от всех пережитых неприятностей и сильно страдая от ревматизма.

Помимо всего прочего, Колумб еще до своего отъезда узнал, что в открытом море, у мыса Сан-Висенти, его поджидает французская эскадра, намереваясь воспрепятствовать его плаванию. Чтобы избежать встречи с корсарами, Колумб сделал крюк и направился к острову Мадейра, где и остановился на несколько дней. Пополнив запасы дров, воды и продовольствия, он пошел затем к Канарским островам и возле острова Иерро разделил свою флотилию. Три корабля под начальством Педро де Арану, Алонсо Санчеса де Карвахаля и Хуана Антонио Колумба, одного из родственников адмирала, были направлены с подробными инструкциями и припасами на остров Эспаньола; сам Колумб с одной каракой и двумя каравеллами повернул к югу, намереваясь сначала пересечь экватор, а потом уже следовать на запад — «к берегам Индий».

Двадцать седьмого июня маленькая флотилия прибыла к островам Саль и Боавишта, составляющим часть архипелага Зеленого Мыса. Боавишта, «бесплоднейший из бесплодных островов», использовался португальцами как место для поселения прокаженных. На главном острове архипелага — Сантьягу — Колумб запасся продовольствием и рогатым скотом. 4 июля были снова подняты паруса и взят курс на юго-запад. Через некоторое время корабли попали в полосу изнурительного зноя.

В полдень 31 июля, когда на судах оставалось только по одному бочонку воды, матрос по имени Алонсо Перес увидел на горизонте вершины трех гор. Это был остров, расположенный у северо-восточных берегов Южной Америки. Колумб дал ему название Тринидад (Троица), сохранившееся до наших дней.

На другой день, 1 августа, Колумб нашел удобную бухту и поставил корабли на якорь. Остров был покрыт прекрасными пальмовыми лесами. Матросы, посланные на берег за водой, увидели в глубине острова хижины и возделанные поля, но самих жителей не встретили.

На следующее утро к кораблям подошла большая лодка с двадцатью четырьмя молодыми туземцами, вооруженными луками, стрелами и деревянными щитами. Эти индейцы были прекрасно сложены, и кожа у них была белее, чем у жителей Эспаньолы. На них были яркие тюрбаны и набедренные повязки из хорошо выделанной хлопчатой материи. Испанцы попытались было привлечь индейцев на борт, соблазняя их зеркальцами и другими блестящими предметами, но тринидадские воины не поддались на соблазн. Тогда Колумб велел вынести тамбурин и устроить пляски. Эффект получился самый неожиданный. Индейцы приняли грохот тамбурина и пляски матросов за изъявление враждебных чувств. Прикрываясь щитами, они осыпали корабль градом стрел и направились быстрым ходом к другой каравелле.

К югу от Тринидада виднелась земля, которую Колумб назвал островом Грасия (Благодати). Но в действительности это был американский берег, а именно та часть Венесуэлы, которая примыкает к дельте Ориноко. Таким образом, Колумб, сам того не подозревая, увидел берег нового материка.

Прежде чем повернуть к северу, флотилия вынуждена была войти в пролив, отделяющий Тринидад от этого мнимого острова. В проливе, получившем название Бока-де-ла-Сьерпе (Змеиная пасть), оказалось такое бурное и стремительное течение от притока пресной воды, что испанцы пришли в ужас.

В своем письме к Фердинанду и Изабелле Колумб сообщает, что ему пришлось увидеть и пережить в этом опасном море: «Поздно ночью, находясь на палубе, я услыхал ужасный рокот, доносившийся с юга. Продолжая наблюдать, я увидел, как с запада на восток море поднимается наподобие холма высотой с корабль и все более и более приближается ко мне. Поверху же, по направлению к кораблю, с шумом и рокотом шла волна с такой же буйной стремительностью и яростью, с какой шли в проливе другие течения, и я был весь охвачен страхом, опасаясь, как бы она не опрокинула корабль, когда обрушится на него. Но она прошла мимо и достигла входа в пролив, где долго удерживалось волнение».

Между тем, несмотря на трудности плавания, адмирал, пересекая это море, вода которого становилась все преснее по мере продвижения к северу, узнавал различные мысы: один на востоке, на острове Тринидад, мыс Пенья-Бланка, другой на западе, на выдающемся в море высоком выступе Пария — мыс Лапа; он отметил многочисленные порты, среди них — Обезьяний порт, расположенный в дельте Ориноко. Колумб высадился на сушу чуть западнее мыса Кумана и был хорошо принят многочисленной толпой туземцев. К западу, за мысом Алькатрас, местность была великолепной, а туземцы заявляли, что там находят много золота и жемчуга.

Колумб хотел на некоторое время остановиться у этой части побережья, но он не видел никакого пристанища для своих кораблей. К тому же его здоровье серьезно ухудшилось, вид у него был больной, ему предписывали отдых, причем мореплаватель торопился — как ради себя самого, так и ради усталых экипажей — добраться до Изабеллы. И он продолжал продвигаться вдоль венесуэльского берега и, насколько мог, поддерживать хорошие отношения с туземцами. У этих индейцев было великолепное телосложение и приятные лица; обстановка их жилищ свидетельствовала об определенном вкусе; в домах их были фасады, за которыми находилась кое-какая мебель, довольно искусно выточенная. Шеи туземцев были украшены золотыми пластинками. Что же до местности, то она была великолепной: ручьи, горы и огромные леса напоминали о земле обетованной. И вот адмирал окрестил этот гармоничный край именем Грасия, а в ходе долгой дискуссии пытался доказать, что именно здесь когда-то была колыбель рода человеческого, земной рай, в котором так долго жили Адам и Ева. Чтобы хоть как-то объяснить это заблуждение великого мореплавателя, не надо забывать, что он считал себя находящимся на берегах Азии. Это очаровательное место было названо Колумбом Сады.

Тринадцатого августа, пройдя не без труда и не без опасностей против течения по проливу, Христофор Колумб вышел из залива Пария через узкий коридор, который он назвал Пастью Дракона; это название сохранилось до наших дней. Оказавшись в открытом океане, испанцы открыли остров Тобаго, расположенный к северо-востоку от Тринидада, а позже — еще более северный остров Консепсьон, нынешнюю Гренаду. Потом адмирал направился на юго-запад и вернулся к побережью континента; он прошел вдоль берега сорок лиг, обследовав 15 августа густо заселенный остров Маргарита и расположенный ближе к континентальному побережью остров Кубагуа. В этом месте туземцы устраивали ловлю раковин-жемчужниц, занимаясь добычей ценного продукта. Колумб выслал к берегу шлюпку и совершил очень выгодный обмен, получив за фаянсовые черепки и погремушки много фунтов жемчуга, причем некоторые жемчужины были приличной величины и отличались великолепным блеском.

Добравшись до этих мест, адмирал остановился. Велико было искушение исследовать эту страну, но и экипажи судов, и их командиры были, истощены. Поэтому был взят курс на Санто-Доминго, куда Христофора Колумба звали самые серьезные дела.

Перед своим отъездом адмирал уполномочил своего брата заложить новый город. С этой целью дон Бартоломе объехал различные уголки острова. Найдя в пятидесяти лигах от Изабеллы великолепный порт в устье красивой реки, он проложил там первые улицы города, который позднее вырастет в Санто-Доминго. Именно в этом месте дон Бартоломе устроил свою резиденцию, тогда как дон Диего остался губернатором Изабеллы.

Двадцатого августа 1498 г. показался наконец южный берег Эспаньолы. Минуя Изабеллу, корабли направились в Санто-Доминго.

Как только с берега были замечены корабли, Бартоломе вышел на каравелле в море встретить своего брата и сообщил ему о мятеже среди колонистов. (Главный судья Эспаньолы Франсиско Рольдан, рассчитывая на то, что Колумб окончательно впал в немилость и больше уже не вернется на остров, поднял восстание против его братьев, опираясь на недовольных и не признающих никакой власти идальго.)*

При этих обстоятельствах адмирал прибыл в Санто-Доминго. Он признал правильными действия братьев, которые к тому же управляли весьма разумно, и призвал мятежников сдаться. Позже, 18 октября, он отправил пять кораблей в Испанию, на одном из которых находился офицер, посланный доложить королю о новых открытиях и о положении в колонии, благосостояние которой поставлено под сомнение зачинщиками беспорядков.

В это время дела Христофора Колумба в Европе приняли дурной оборот. После его отъезда не прекращались ложные обвинения против его братьев и самого адмирала. Несколько бунтовщиков, изгнанных из колонии, изобличали династию «этих хапуг Колумбов», вызывая зависть тщеславного и неблагодарного короля. Сама королева, до тех пор верная покровительница генуэзского моряка, была выведена из себя, когда увидела триста присланных на судах индейцев, оторванных от родной страны и находившихся на положении рабов. Однако Изабелла не знала, что злодеяние было совершено без ведома Колумба и в его отсутствие. Адмирала посчитали тем не менее ответственным за подобное обхождение с туземцами, и двор, чтобы поближе познакомиться с методами адмиральского правления, послал на Эспаньолу командора ордена Калатравы Франсиско Бобадилью, назначенного королевским ревизором и генерал-губернатором. В сущности, он призван был заменить Колумба. Наделенный неограниченной властью, Бобадилья вместе с двумя каравеллами отбыл из Испании в конце июня 1500 г. 23 августа колонисты заметили две каравеллы, искавшие проход в гавань Санто-Доминго.

Не застав в городе Колумба и его брата Бартоломе, Бобадилья потребовал к себе Диего Колумба и приказал ему сложить с себя власть.

Христофор Колумб, уведомленный о прибытии командора, поспешил вернуться в Санто-Доминго и согласился признать Бобадилью только представителем правосудия, но не губернатором колонии.

Тогда Бобадилья вручил адмиралу письмо короля и королевы следующего содержания:


«Дон Кристобаль Колон, наш адмирал моря-океана! Мы приказали нашему командору дону Франсиско Бобадилье объявить вам нашу волю. Повелеваем подчиниться ему и исполнять все, что он скажет от нашего имени.

Я, Король. Я, Королева».


Звание вице-короля, присвоенное Колумбу по торжественному договору с королем и королевой, не было даже упомянуто в этом письме. Но против опального адмирала поднялись и так называемые его друзья. Все те, кто своей карьерой был обязан ему, обратились против Колумба; они нападали на него, обвиняли в стремлении добиться независимости. Что за нелепые обвинения! Как подобная мысль могла прийти иностранцу, генуэзцу, одинокому посреди испанской колонии!

Бобадилья решил, что этим случаем надо воспользоваться. Дон Диего уже сидел в тюрьме; вскоре губернатор приказал заковать в кандалы дона Бартоломе и самого Христофора Колумба. Обвиненный в государственной измене, адмирал был препровожден на один из кораблей, вместе со своими братьями, и каравелла под командованием Альфонсо де Бильехо повезла их в Испанию. Капитан корабля был добродушным человеком. Ему стало стыдно, и он хотел снять с Колумба кандалы, но тот отказался. Христофор Колумб, завоеватель Нового Света, решил в цепях ступить на землю Испании — королевства, которое он обогатил!

Действуя подобным образом, адмирал оказался прав, потому что общественное мнение всколыхнулось, когда недавнего героя увидели в столь жалком положении, скованного подобно злодею, принимаемого за преступника. Признание гения пробилось сквозь неприязнь, так несправедливо разжигавшуюся. Волна гнева поднялась против Бобадильи. Под воздействием общественного мнения король с королевой сурово осудили поведение командора; они направили Христофору Колумбу ласковое письмо, приглашая его ко двору.

Это была еще одна удача Колумба. Он предстал перед Фердинандом и Изабеллой не как обвиняемый, а как обвинитель; потом, когда воспоминания о недостойном обращении с ним стеснили его грудь, несчастный великий человек разрыдался, зарыдали и все окружавшие его. Он гордо рассказывал о своей жизни. Он, кого обвиняли в честолюбии, в том, что он обогатился при управлении колониями, показал себя таким, каким он был на самом деле — почти лишенным средств! Да! Тот, кто отправился открывать мир, не имел даже крова над головой!

Изабелла, добрая и сочувствующая, плакала вместе со старым моряком и в течение некоторого времени не могла ничего ему ответить, потому что слезы душили ее. Наконец ласковые слова сорвались с ее губ; она заверила Колумба в своем покровительстве; она обещала отомстить его врагам; она извинилась за неудачный выбор контролера и поклялась примерно наказать Бобадилью. Тем не менее она попросила адмирала подождать некоторое время, пока он не будет восстановлен в губернаторстве, с тем чтобы дать возможность всем предубежденным обратиться к чувству чести и справедливости.

Христофор Колумб был успокоен милостивыми словами королевы; он казался довольным приемом и согласился с необходимостью отсрочки, которую попросила Изабелла. Все, чего он хотел, так это еще раз послужить своей стране, своему новому суверену, и смутно намекнул, что еще многое попытается совершить на пути открытий. В самом деле, его третье путешествие, несмотря на непродолжительность, не было бесплодным, и географическая карта обогатилась новыми именами: Тринидад, залив Пария, побережье Кумана, острова Тобаго, Гренада, Маргарита и Кубагуа.

V

Четвертое путешествие Колумба. — Острова Мартиника, Доминика, Санта-Крус, Пуэрто-Рико. — Прибытие на Эспаньолу и запрещение высадки. — Ямайка. — Малые Кайманы. — Остров Сосен (Пинос). — Остров Гуанаха. — Американский берег от мыса Гондурас до Дарьенского залива. — Золотые прииски в стране Верагуа. — Возмущение индейцев. — Пуэрто-Бельо. — Крушение у берегов Ямайки. — Нужда. — Восстание экипажа. — Лунное затмение. — Прибытие Колумба на Эспаньолу. — Возвращение в Испанию. — Смерть и погребение Колумба.

Мало-помалу «адмиралу моря-океана» удалось вернуть расположение кастильского двора. Фердинанд поневоле должен был отказаться от своего предвзятого мнения о Колумбе как увлекающемся энтузиасте.

Правда, официальный титул вице-короля Колумбу так и не был возвращен, но это объясняется не столько его личными взаимоотношениями с Фердинандом и Изабеллой, сколько интересами кастильской короны, превратившей, несмотря на договор с Колумбом, всю торговлю колонии в королевскую монополию.

Между тем остров Эспаньола начал выполнять обещания Колумба, который требовал трех лет, для того чтобы увеличить на шестьдесят миллионов доходы короны. Золото добывали в большом количестве на наиболее разработанных рудниках. Один из рабов на берегах реки Айна откопал золотой самородок стоимостью в три тысячи шестьсот экю[107]. Уже можно было предполагать, какие неисчислимые богатства скрывают новые колонии.

Христофору Колумбу исполнилось шестьдесят шесть лет. Ему не терпелось отправиться в четвертое путешествие. Он твердо надеялся достигнуть Индии через «Западный океан» — более безопасным и более коротким путем, нежели Васко да Гама, обогнувший мыс Доброй Надежды. Колумб был убежден, что открытые им земли составляют часть Азиатского материка и завоеванные острова отделены только проливом от Молуккских островов, откуда уже легко будет добраться до настоящей Индии и создать конкуренцию португальской торговле. Таким образом, развенчанный вице-король вновь превратился в отважного адмирала. На этот раз Колумб задумал осуществить кругосветное плавание. Несмотря на то, что многие кастильские вельможи возражали против этого плана, считая его нереальным, Фердинанд и Изабелла рассудили, что риск для них не столь уж велик, а приобретут они многое, если Колумбу удастся его предприятие.

Было решено снарядить флотилию из четырех кораблей: «Сантьяго де Палос», «Гальего», «Бискайно» и капитанской каравеллы. Суда были небольшие, водоизмещением в пятьдесят — семьдесят тонн. По существу, это были корабли каботажного плавания.

Девятого мая 1502 г. Христофор Колумб вышел из Кадиса, имея на борту всех четырех кораблей около ста пятидесяти человек экипажа. Вместе с ним отправлялись в далекий путь его брат Бартоломео и тринадцатилетний Эрнандо, сын от второго брака[108].

Двадцатого мая корабли Колумба остановились в гавани Гран-Канария, а 15 июня достигли Мартиники, одного из Наветренных островов. Затем Колумб заходил на острова Доминика, Санта-Крус, Борикен (Пуэрто-Рико) и, наконец, 29 июня, после благополучного плавания, достиг острова Эспаньола.

Колумб не собирался приставать к этому острову, откуда его с позором изгнали, но нужно было починить одну из каравелл. Тем не менее губернатор Овандо, следуя королевскому приказу, не разрешил Колумбу войти в гавань. Как раз в это время заканчивалась погрузка флотилии, с которой должны были отравить в Испанию большую партию золота. Во главе судов Овандо поставил смещенного с должности Бобадилью. Вместе с ним на родину возвращался и Рольдан со своими друзьями и сообщниками.

Колумб, с прозорливостью опытного моряка, почувствовал приближение бури и послал на берег шлюпку, чтобы предупредить Овандо о грозящей опасности. Но так как Колумбу не доверяли, его совет не был принят во внимание, и вся флотилия из двадцати одного корабля снялась с якоря. Не успели еще суда достигнуть восточной оконечности острова, как налетел страшный ураган и потопил почти всю флотилию с людьми и ценностями. Когда Колумб узнал о гибели своих злейших врагов Бобадильи и Рольдана, он сказал, что их постигла «кара Господня».

Что довелось пережить самому адмиралу вместе с экипажем во время этой бури, видно из его послания королю и королеве: «Буря была ужасная, и в ту ночь она разметала все мои корабли. Люди дошли до крайности, потеряв всякую надежду на спасение, и ждали гибели. На каждом из судов думали, что все другие корабли погибли. Разве на моем месте любой смертный, будь он даже Иовом[109], не впал бы в отчаяние, видя, что в час, когда дело шло о моем спасении и о спасении моего сына, брата, друзей, запрещено мне было приближаться к земле, к гаваням, которые я Промыслом Божьим приобрел для Испании в кровавом поту!»

Когда буря утихла, корабли снова соединились у западной оконечности Эспаньолы. После починки судов Колумб направился дальше на запад и в середине июля достиг Ямайки. Отсюда течение отбросило маленькую флотилию к архипелагу Сады Королевы, но затем, из-за встречного течения, корабли почти не продвигались вперед. За неделю удалось покрыть не более семидесяти лье. Потом корабли были отброшены к Кубе, и это привело к открытию группы небольших необитаемых островов Малые Кайманы и острова Сосен (Пинос).

Отсюда Христофор Колумб снова повернул на юго-запад и очутился среди морей, воды которых не бороздил еще ни один европейский корабль. Судьба еще раз привела Колумба к берегу Американского материка. 30 июля испанцы открыли небольшой остров Гуанаха, лежащий против северного берега Гондураса. 14 августа показалась новая неизвестная земля, и Колумб пристал к мысу Гондурас, продолжением которого является Панамский перешеек, соединяющий оба континента.

Таким образом, Колумб, не ведая того, уже во второй раз приставал к американскому берегу. В продолжение четырех долгих месяцев он шел вдоль него к юго-востоку, борясь с противными ветрами и течениями, непрерывно нанося на карту очертания побережья. Каждую ночь он бросал якоря, чтобы не удаляться от берега.

Следуя этим неизвестным путем, он надеялся найти пролив, ведущий в Индийские моря.

Плавание проходило в исключительно трудных условиях. Колумб встречен был здесь такими ветрами, что ему, старейшему моряку из всего экипажа, никогда не приходилось испытывать ничего подобного. В письме королю и королеве он так описывает опасное плавание:

«В течение восьмидесяти восьми дней не прекращалась ужасная буря — такой силы, что от взора были скрыты и солнце и звезды. Корабли дали течь, паруса изодрались, такелаж и якоря были потеряны, погибли лодки, канаты и много снаряжения. Люди поражены были недугами и удручены, многие обратились к религии, и не оставалось никого, кто не дал бы какого-либо обета или не обязался совершить паломничество. Часто люди исповедовались друг другу в грехах. Им нередко приходилось видеть бури, но не столь затяжные и жестокие. Многие из тех, кто казался сильным духом, впали в уныние, и так было в продолжение всего этого времени. Болезнь сына, который находился со мной, терзала мою душу, и тем горше было мне сознавать, что в нежном тринадцатилетнем возрасте ему пришлось претерпеть в течение столь долгого времени большие невзгоды. Но Бог дал ему такую силу: мой сын в одиночку разжигал смелость и пробуждал терпение моряков в ходе их тяжелых работ; наконец, в нем угадывался мореплаватель, который может состариться в реве бурь — вещь удивительная, в которую трудно поверить, — и который примешает немного радости к удручающим меня горестям. Я был болен и не раз уже видел приближение своего последнего момента… Наконец, в довершение моего несчастья, двадцать лет службы, тягот и опасностей не принесли мне никакой выгоды, потому что сегодня я оказался в Испании без крова, и только гостиница дает мне пристанище, когда я захочу отдохнуть или вкусить самую простую трапезу; а еще часто я оказываюсь не в состоянии заплатить за проживание и харчи…»

…Не указывают ли эти несколько строчек, какие жестокие скорби омрачали душу Колумба? Как посреди стольких опасностей и беспокойств мог он сохранить необходимую для руководителя экспедиции энергию?

Двенадцатого сентября флотилия достигла мыса, за которым берег круто поворачивал к югу. Ветер внезапно стих, появилось сопутствующее течение. Этот мыс был назван Колумбом Грасьяс-а-диос (Слава Богу). От мыса Грасьяс-а-диос корабли продолжали идти вдоль берега, который в различных местах получил следующие названия: Берег Москитов (Москитос), Коста-Рика (Богатый берег), Верагуа (в современной Панаме). 25 сентября Колумб бросил якорь между маленьким островом Уэрта и континентом (на границе нынешних республик Никарагуа и Коста-Рика). Здесь адмирал задержался на три недели, занимаясь починкой своих кораблей.

Христофор Колумб полагал, что он находится недалеко от устья Ганга; индейцы, встреченные в этих местах, говорили ему о стране Сигуаре, окруженной морем и изобилующей золотом. Они также утверждали, что там находится множество золотых рудников, самый значительный из которых расположен в двадцати пяти лье к югу от этих мест. Адмирал вновь пустился в море на поиски этой страны, следуя вдоль лесистых берегов Верагуа.

Следующая бухта, в которую флотилия вошла 26 ноября, была названа испанцами Ретрете. Сейчас в этом месте находится гавань Экскрибанос (гавань Писцов). Суда, изъеденные червями-древоточцами, имели жалкий вид и требовали ремонта. После нескольких дней стоянки в бухте Колумб снова вышел в море, но вскоре его захватила очередная буря.

«Девять дней, — пишет он, — я был словно потерянный, утратив надежду на то, что мне удастся выжить. Никому никогда ещё не приходилось видеть такое море — бурное, грозное, вздымающееся, покрытое пеной. Ветер не позволял ни идти вперед, ни пристать к какому-нибудь выступу суши. Здесь, в море цвета крови, кипевшем, словно в котле на большом огне, я задержался на некоторое время. Никогда я еще не видел столь грозного неба. День и ночь пылало оно, как горн, и молнии извергали пламя с такой силой, что я не раз удивлялся, как могли при этом уцелеть мачты и паруса. Молнии сверкали так ярко и были так ужасны, что все думали: вот корабли пойдут ко дну. И все это время небеса непрерывно извергали воду, и казалось, что это не дождь, а истинный потоп. И так истомлены были люди, что грезили о смерти, желая избавиться от подобных мучений».

За время этого долгого и мучительного плавания адмирал прошел более трехсот пятидесяти морских лиг. Силы моряков были на исходе. Пришлось ему вернуться по уже известному пути к реке Верагуа; но, не найдя надежного убежища для своих судов, он отправился неподалеку, к устью реки Вифлеем, нынешней Иербы, где он и отдал якорь в день Богоявления Господня[110] в 1503 г. от Рождества Христова. На следующий день шторм возобновился, а 24 января при неожиданном подъеме уровня воды в реке корабельные канаты лопнули, и суда едва удалось спасти.

Тем временем адмирал, не забывая основной своей миссии на новых землях, установил прочные связи с туземцами. Касик Вифлеема оказался покладистым и рассказал про местность в пяти лье от берега, где должны быть очень богатые месторождения золота. 6 февраля в глубь страны отправился отряд из семидесяти человек под начальством Бартоломео Колумба. С помощью туземных проводников действительно удалось обнаружить такие богатые россыпи, что испанцы за несколько часов набили карманы золотыми самородками. Здешние месторождения были действительно несравненно богаты; они казались неисчерпаемыми, и ради них Колумб позабыл Кубу с Санто-Доминго. Его письмо к королю Фердинанду передает энтузиазм путешественника, и можно удивиться, обнаружив вышедшую из-под пера этого великого человека фразу, в которой нет ничего философского или христианского: «Золото! Золото! Превосходная вещь! Это же золото порождает богатство! Это же из-за него все делается в мире, и его власти часто оказывается достаточно, чтобы отослать душу в рай!»

Воодушевленный результатом разведки, Колумб решил построить на берегу небольшой форт и оставить там гарнизон во главе с Бартоломео.

Испанцы вели себя так бесцеремонно и с таким усердием нагружали золотом свои корабли, что миролюбивые индейцы в конце концов возмутились и во главе с местным касиком Кибианом неожиданно напали на непрошеных гостей. Произошла серьезная схватка. На этот раз индейцы были не только отбиты, но Кибиан вместе со своей многочисленной семьей попал в плен. Несмотря на бдительный надзор, Кибиану вскоре удалось бежать, а его родичи, для которых жизнь в неволе была горше смерти, повесились в корабельном трюме, служившем им тюрьмой.

В апреле, собравшись с новыми силами, индейцы спустились с гор и, вторично напав на испанцев, истребили значительную часть гарнизона этого слабоукрепленного форта. Оставшиеся в живых испанские солдаты вынуждены были вместе с командиром форта вернуться на корабли.

Тем временем здоровье Колумба становилось день ото дня хуже. Слабые ветры не давали возможности покинуть место стоянки. Он приходил в отчаяние. Однажды, измученный усталостью, он упал и заснул. Во сне он услышал сочувственный голос, который продиктовал ему те слова, которые мы воспроизведем буквально, потому что они пропитаны какой-то исступленной религиозностью, дополняющей индивидуальность старого мореплавателя. Вот что сказал ему этот голос.

«О безумный! Почему ты так медлителен в служении своему Богу, вселенскому Богу? Что сделал он большего для Моисея и для своего слуги Давида? С самого твоего рождения не проявлял ли он к тебе самую нежную заботу? А когда он увидел тебя в возрасте овладения его замыслов твоим существом, не позволил ли он твоему имени во славе прогреметь над землей? Не дал ли он тебе Индию, самую богатую часть света? Не позволил ли он воздать тебе почести за это открытие сообразно твоей собственной воле? Кто же, как не он, дал тебе средства для выполнения твоих планов? Оковы защищали выход в Океан; они были сделаны из цепей, которые нельзя было разорвать. Он дал тебе ключи. Твоя власть была признана в отдаленных землях, а славу тебе провозглашали все христиане. Оказался ли Бог более благосклонным к народу Израиля, когда выводил его из Египта? Покровительствовал ли он более эффективно Давиду, когда из пастуха сделал его царем Иудеи? Обернись к нему и признай свою ошибку, потому что его милость бесконечна. Твоя старость больше не будет препятствием для великих дел, ожидающих тебя: он держит в своих руках самое блестящее наследство. Разве не было Аврааму сто лет, а Сарра разве не вышла давно из юного возраста, когда у них родился Исаак? Ты беспрестанно взываешь к помощи. Ответь мне: кто столь часто подвергал тебя опасностям? Бог это был или мир? Преимущества, которые предоставляет Бог, его обещания — Бог никогда не нарушает их перед своими слугами. Это вовсе не он после оказанной ему услуги утверждает, что действовали не по его намерениям, и не он дает новую интерпретацию ранее отданным приказам; это не он изнуряет себя, для того чтобы показать в выгодном свете самоуправные действия. Его суждения не имеют скрытого смысла; все обещанное он исполняет с лихвой. И он всегда делает так. Я сказал тебе обо всем, что Творец сделал для тебя; в этот момент он покажет тебе цену опасностей и тягот, которым ты подвергался, будучи на службе у других, покажет и воздаяние за них». И я, хотя и изнемогший от страданий, я услышал весь этот монолог; но я не мог найти в себе достаточно сил для ответа на столь верные обещания; я удовлетворился тем, что оплакал свои ошибки. А тот голос закончил следующими словами: «Надейся и верь; твои труды будут высечены на мраморе, и это будет справедливо».

Как только здоровье Христофора Колумба улучшилось, он стал задумываться над тем, как бы покинуть этот берег. Адмирал хотел было основать поселение, но экипажи были не столь многочисленными, чтобы он рискнул часть матросов оставить на берегу. Днища четырех каравелл были повреждены моллюсками. Один из кораблей он вынужден был оставить в Вифлееме, выйдя в море в пасхальный день.

Едва Колумб успел отплыть на тридцать миль в восточном направлении, как в одном из кораблей открылась течь. Пришлось пристать к берегу (возле нынешнего Пуэрто-Бельо) и бросить там еще одну каравеллу, так как починить ее было уже невозможно. Теперь флотилия Колумба состояла всего из двух каравелл без шлюпок и почти без провизии. Снова пройдя мимо Ретрете, Колумб еще раз проник в Дарьенский залив. Это был самый крайний восточный пункт, достигнутый им в районе Панамского перешейка. Теперь адмирал переменил курс и направился на север, к Эспаньоле, где рассчитывал получить помощь. Через десять дней он находился уже в виду архипелага Малые Кайманы; но здесь он не мог справиться с ветрами, которые отнесли суда не на северо-запад, к островам, ранее названным им Сады Королевы, разбросанным у южных берегов Кубы. Облюбовав один из островов, Колумб решил уже бросить якоря, как разразился сильный шторм, так потрепавший корабли, что они стали окончательно непригодными для плавания.

«По прошествии шести дней, — рассказывает Колумб, — когда погода улучшилась, я снова пустился в путь, потеряв все снасти, на кораблях, изъеденных червями и похожих на пчелиные соты, и с людьми, утратившими мужество и павшими духом. Я прошел путь дальше того места, куда доходил раньше, когда буря заставила меня повернуть назад, и на том же острове нашел довольно надежную гавань. Спустя восемь дней я вновь пустился в путь и в конце июня прибыл на Ямайку, причем ветры все время были встречные, а суда находились в еще худшем состоянии. Тремя насосами, горшками и котелками нельзя было даже с помощью всех людей справиться с водой, которая просачивалась внутрь корабля, устранить же зло, причиненное червями, не было никакой возможности».

Колумб направился было на своих разбитых кораблях к Эспаньоле, но вскоре вынужден был вернуться на северный берег Ямайки в поисках надежной гавани. 24 июня 1503 г. он связал вместе и посадил на мель обе свои каравеллы в гавани, получившей затем название Убежище дона Кристобаля. Трюмы наполнились водой, а палубы были превращены в крытые соломой дома. Теперь Колумбу оставалось только ждать, когда какой-нибудь испанский корабль случайно пройдет мимо Ямайки. Между тем съестные припасы были на исходе, матросы, выдержавшие столько испытаний, вышли из повиновения, а адмирал лежал тяжело больной, страдая от ревматизма и общего упадка сил.

Чтобы установить связь с внешним миром, Колумб призвал к себе надежного офицера Диего Мендеса и поручил ему отправиться на Эспаньолу в туземной пироге с письмом к королю и королеве, в котором адмирал излагал обстоятельства своего четвертого плавания и просил оказать ему помощь. Но так как для короля и королевы было далеко, Колумб в другом письме обратился с просьбой к наместнику Овандо выручить его из беды, прислав за ним два корабля за его, Колумба, счет. Мендес прекрасно сознавал всю рискованность попытки преодолеть в пироге бурный пролив шириной в двести километров, но ради спасения товарищей согласился пойти на то опасное дело и пустился в океан на двух больших пирогах с десятью индейцами-гребцами; его сопровождали отважный офицер Бартоломео Фиески и несколько матросов.

Вскоре нужда потерпевших кораблекрушение — а их можно назвать так — стала невыносимой, и вспыхнул мятеж. Сотоварищи адмирала, ослепленные страданиями, вообразили, что их командир не осмеливается вернуться в тот порт острова Эспаньолы, куда губернатор Овандо однажды запретил ему заходить. Они верили, что такое наказание касается не только адмирала, но и их самих, и говорили между собой, что губернатор, изгоняя флотилию из портов колонии, должен был действовать только по королевскому приказу. Эти абсурдные умозаключения возбудили и так уже злобно настроенные умы, и вот 2 января 1504 г. капитан одной из каравелл и королевский контролер, братья по фамилии Поррас, встали во главе недовольных. Они требовали возвращения в Испанию и кинулись к каюте адмирала с криком: «Кастилия! Кастилия!»

Колумб был болен и лежал в постели. Его брат Бартоломео и сын Эрнандо просили пощадить больного. При виде престарелого, немощного Колумба бунтовщики умерили свою ярость, но стали требовать, чтобы он принял меры к возвращению в Испанию. Колумб просил их дождаться прибытия с Эспаньолы Мендеса и Фиески, но братья Поррас заявили, что они с матросами желают покинуть остров немедленно и будут действовать на свой страх и риск.

Опустошив лагерь и взяв десять пирог, которые Колумб выменял у индейцев, мятежники поплыли вдоль берега к восточной оконечности острова, разграбили там одно селение, насильно захватили несколько десятков индейцев и, заставив их грести, отправились на Эспаньолу. Когда в открытом море поднялся шторм, испанцы, чтобы облегчить пироги, выбросили за борт пленников. После этого варварского поступка матросы сами взялись за весла, но их отбросило ветром обратно к берегам Ямайки. Мятежники разбрелись по всему острову, грабя индейцев и творя всякие бесчинства.

Что касается Колумба, то его положение было отчаянным. Оставшиеся ему верными люди почти все были больны. Запасы иссякли, надвигался голод. Чтобы не возбуждать против себя индейцев, люди Колумба старались не причинять им никакого зла. Но скоро островитянам надоело кормить чужеземцев; испанские безделушки, которые они получали в обмен на продукты, перестали их привлекать. Только какой-нибудь необыкновенный случай мог заставить индейцев снова слушать испанцев и доставлять им припасы. И такой случай представился.

Из астрономических таблиц Колумб узнал, что 29 февраля 1504 г. произойдет лунное затмение. Накануне этого дня он пригласил к себе всех касиков острова. Им было объявлено через переводчика, что бог белых людей в наказание за то, что касики не хотят больше снабжать их провизией, решил отнять у жителей острова луну. Встревоженные туземцы стали ждать наступления рокового часа, и этот час в точности совпал с предсказанием адмирала. Когда черная тень упала на лунный диск, касики бросились к ногам Колумба, моля его упросить бога белых людей отвратить страшное бедствие. Колумб как бы нехотя согласился и, удалившись на некоторое время в свою палатку, чтобы «поговорить с богом», объявил наконец, что бог решил сменить гнев на милость, если индейцы дадут обещание помогать его служителям. Касики поклялись выполнить это требование, и тогда луна вышла из-за покрывавшей ее тени и, к величайшей радости туземцев, вновь засияла во всем своем блеске. С тех пор Колумбу и его товарищам уже не приходилось опасаться голода.

Между тем Мендес и Фиески, преодолев в пути немало трудностей и опасностей, благополучно прибыли через четыре дня на Эспаньолу и тотчас же сообщили губернатору об ужасном положении Колумба и его экипажа. Овандо под разными предлогами задерживал обоих офицеров, не пуская их в Санто-Доминго, где они могли бы снарядить корабль и без его помощи. Мало-помалу слухи о беде, постигшей Колумба, распространились по всему острову. Некоторые из влиятельных колонистов стали упрекать Овандо за нежелание оказать помощь адмиралу, которому Испания обязана открытием и завоеванием Эспаньолы. Тогда Овандо милостиво разрешил Мендесу и Фиески заняться снаряжением судна за счет Колумба, а сам поторопился отправить на Ямайку своего приближенного, некоего Диего Эскобара, одного из злейших врагов адмирала, с поручением разузнать все подробности о положении дел на Ямайке.

Легко вообразить, какая радость охватила Колумба и его спутников, когда на горизонте неожиданно показался парус! Но вскоре их постигло горькое разочарование. Эскобар не пожелал вступить в переговоры с адмиралом и даже не высадился на берег. Оставив потерпевшим крушение «в дар» от губернатора бочонок вина и ящик солонины, он тотчас же уехал обратно, не взяв ни одного человека на борт своего корабля.

Колумба глубоко оскорбила эта жестокая насмешка, но он старался сохранять спокойствие и уговаривал матросов не отчаиваться, уверяя, что скоро Овандо пришлет за ними другую каравеллу. В то же время Колумб попытался привлечь на свою сторону братьев Поррас и других мятежников, которые продолжали рыскать по острову, грабя и притесняя туземцев. Колумб предложил восставшим мир, но они ответили на это нападением на его лагерь. Испанцы, оставшиеся верными Колумбу, вынуждены были взяться за оружие. В битве с мятежниками они потеряли только одного человека и захватили в плен обоих братьев Поррас. Испуганные мятежники явились к адмиралу с повинной. Колумб заключил с ними мир, приказав выделить на их долю часть припасов, но не пускать никого из них на корабли.

Наконец, ровно через год после отъезда Мендеса и Фиески, на Ямайку прибыли два корабля. (Один из них был снаряжен Мендесом на средства Колумба, а второй послан Овандо под давлением общественного мнения, которое постепенно склонилось на сторону Колумба благодаря рассказам Мендеса и Фиески о постигших его бедствиях.)

Двадцать четвертого июня 1504 г. Колумб и его спутники — друзья и враги — покинули Ямайку, где они пережили столько душевных и физических страданий, и отправились на остров Эспаньола.

Задержанные ветрами, корабли только в середине августа прибыли в порт Санто-Доминго. Колумб, к своему великому удивлению, был встречен колонистами с большим почетом.

Лицемерный Овандо радушно принял его у себя в доме. Но хорошие отношения продолжались недолго. Скоро Овандо начал придираться к Колумбу и обвинять его в жестоком обращении с восставшими против него людьми, а Колумб, в свою очередь, стал собирать материалы, чтобы доказать злоупотребления Овандо губернаторской властью. В отместку губернатор мешал поверенному Колумба собирать для него доходы, которые он вправе был получать по договору с Фердинандом и Изабеллой. Наконец, когда терпение Колумба истощилось, он нанял два корабля и 12 сентября 1504 г. отплыл в Испанию вместе со своим братом Бартоломео, сыном Эрнандо и преданными людьми из экипажа. Это было последнее плавание Христофора Колумба.

Едва только каравеллы вышли из гавани, как разразился сильный шторм. Флагманский корабль потерял мачту; Колумбу вместе с экипажем пришлось перейти на другой корабль, которым управлял его брат, а поврежденное судно отослать обратно в Санто-Доминго. (Таким образом, Колумб пустился через океан на одном утлом судынешке, рискуя в случае аварии погибнуть в волнах. Судьба преследовала злосчастного адмирала до самого конца плавания. В течение нескольких недель в океане бушевала буря, каравелла потеряла большую мачту и часть парусов, а Колумб, прикованный к постели жестоким ревматизмом, не мог даже покинуть свою каюту.)* Только 7 ноября показались берега Испании, и полуразвалившийся корабль «адмирала моря-океана» бросил якорь в андалузском порту Санлукар-де-Баррамеда.

(Четвертое путешествие Колумба привело к новым великим открытиям. Правда, ему не удалось найти западный проход из Атлантического океана в «Южное море» и совершить кругосветное плавание, но на карту мира были нанесены очертания американского побережья от мыса Гондурас до Дарьенского залива и несколько архипелагов в Карибском море.

Больного Колумба перевезли из порта Санлукар в Севилью, где он надеялся восстановить свое здоровье, чтобы начать новые хлопоты перед королевским двором. Но жестокие испытания еще не кончились для Колумба.)* По приезде в Испанию он узнал, что Изабелла, которую он считал своей покровительницей, умерла. (Он писал Фердинанду письма с настоятельными просьбами вернуть принадлежащий ему по договору титул вице-короля заморских владений и доходы, связанные с этим высоким званием, но письма оставались без ответа. Только в сентябре 1505 г. Колумб собрался с силами поехать в Севилью, где тогда находился королевский двор. Фердинанд принял адмирала очень сухо и ничего ему не обещал.)* Неблагодарность и вероломство короля так глубоко потрясли Колумба, что он опять слег и больше уже не мог подняться.

Двадцатого мая 1506 г. Христофор Колумб умер в городе Вальядолиде. Кончина великого мореплавателя осталась не замеченной его современниками.

Адмирал умер, но, казалось, он не обрел покоя даже после смерти. Тело Колумба было погребено в Вальядолиде. В 1513 г. его останки были перевезены в Севилью, в картезианский монастырь, а в 1536 г., во исполнение воли покойного, родные Колумба перевезли гроб с его прахом на Эспаньолу и похоронили в соборе Санто-Доминго. В конце XVIII в., когда остров Гаити (Эспаньола) перешел к Франции, испанское правительство распорядилось перенести останки Колумба на остров Куба, в собор города Гаваны[111].

Существует предание, что при перевозке останков Колумба в 1795 г. из Санто-Доминго на Кубу настоятель собора, не желая тревожить прах великого адмирала, указал на гроб его брата Диего Колумба, погребенного там же, и этот гроб был перевезен на Кубу. В 1877 г. в соборе Санто-Доминго, рядом с пустым склепом Колумба, был найден еще один склеп со свинцовым саркофагом, надпись на котором гласит, что заключенные в нем останки принадлежат великому мореплавателю Кристобалю Колону, открывшему Новый Свет.

Впрочем, не так уж и важно, где покоятся останки человека, открывшего Новый Свет. Имя Колумба, его слава и величие его подвига признаны везде и всюду.

Глава восьмая ЗАВОЕВАНИЕ ИНДИИ И СТРАНЫ ПРЯНОСТЕЙ

I

Ковильян и Пайва. — Васко да Гама. — Подготовка экспедиции. — Мыс Доброй Надежды. — Бухта Сан-Браш (Моссел). — Мозамбик. — Момбаса. — Малинди. — Прибытие в Каликут. — Столкновения с саморином. — Возвращение в Европу. — Цинга. — Пиратские набеги. — Смерть Паулу да Гамы. — Почести в Лиссабоне.

Португальский король Жуан II, желая как можно скорее открыть путь к «полуденной Индии», послал почти одновременно две экспедиции — морскую и сухопутную. Бартоломеу Диашу, как мы уже знаем, в 1488 г. удалось обогнуть мыс Доброй Надежды и доказать, что морской путь в Индию возможен. Вторая экспедиция, сухопутная, была секретной. Король поручил двум смельчакам проникнуть в Индию более легкой, короткой и безопасной дорогой — через Суэцкий перешеек, Красное море и Индийский океан.

Такое поручение можно было возложить на людей не только надежных, отважных, предприимчивых, но и хорошо знакомых с трудностями путешествия по этим странам, знающих восточные языки или хотя бы арабский. Нужно было найти людей изворотливых и скрытных, способных отклонить всякое подозрение от своих истинных замыслов, конечной целью которых было подробно разведать обстановку, чтобы вырвать впоследствии из рук мусульман, арабов и венецианцев монополию торговли с азиатскими странами.

Некто Педру ди Ковильян, служивший оруженосцем у короля Афонсу во время его войны с Кастилией, позднее дважды ездил в Берберию с дипломатическими поручениями Жуана II. Ковильян владел несколькими восточными языками, хорошо знал жизнь и культуру мусульман. Остановив на Ковильяне свой выбор, Жуан II дал ему в спутники дворянина, которого звали Афонсу ди Пайва. Снабженные подробными картами, оба путешественника 7 мая 1487 г. выехали из Лиссабона.

После многих приключений, выдавая себя за торговцев медом, португальцы добрались до Александрии, где едва не умерли от жестокой лихорадки. Прибыв затем в Каир, они завели дружбу с арабскими купцами из Феса и Тлемсена и отправились с ними в Тор, на побережье Аравийского полуострова. Там они надеялись добыть важные сведения о торговле с Индией. Ковильян решился использовать это счастливое обстоятельство, для того чтобы посетить страну, на которую уже в течение столетия Португалия посматривала с вожделением, в то время как Пайва собирался углубиться в края, которые тогда объединялись неопределенным понятием Эфиопия, на поиски знаменитого пресвитера Иоанна, правившего, как рассказывали путешественники былых времен, в одной из стран Африки, сказочно богатой и плодородной. Пайва, вне всякого сомнения, погиб в этом авантюрном предприятии, потому что всякий след его в истории теряется.

Что же касается Ковильяна, то ему удалось устроиться на арабское судно, идущее в Индию, и благополучно достичь Малабарского берега. Он высадился в порте Каннанур, узнал там все, что его интересовало о торговле пряностями, а потом поехал в Каликут, главный торговый центр «полуденной Индии», на которую Португалия уже в течение целого столетия бросала алчные взоры. Из Каликута Ковильян отправился к северу на маленьком судне, заходившем во все портовые города, пока не достиг важнейшего торгового порта на острове Гоа.

От проницательных взоров португальского лазутчика не укрылась ни одна подробность. Он выяснил, какие продукты вывозятся с Малабарского берега и какие товары поставляют сюда арабские, генуэзские и венецианские купцы, которых он встречал почти в каждом индийском городе. Ковильян успешно выполнил свою миссию, пользуясь дружественным приемом индийцев, не подозревавших, что этот любознательный чужеземец будет способствовать разорению и порабощению их страны.

В Гоа португалец снова сел на торговое судно и поплыл на запад. Он побывал в Ормузе, в восточноафриканском порту Софала, известном своей торговлей золотом, которое добывалось туземцами во внутренних областях материка; посетил Зейлу, оживленный торговый город на побережье Сомали; наконец, проделав обратный путь через Красное море, вернулся в Каир, весьма довольный результатами своего продолжительного путешествия.

В Каире Ковильян должен был дождаться своего спутника. Условленный срок давно уже истек, а Пайва все не возвращался. Прошло несколько месяцев. Ковильян собрался уже было отправиться на родину, когда неожиданно к нему явились два незнакомца, оказавшиеся учеными евреями, посланными Жуаном II с дальнейшими инструкциями и новым запасом денег для Ковильяна и Пайвы. Король не разрешал им возвращаться в Португалию до тех пор, пока они не выполнят до конца порученного им дела. После этого Ковильяну ничего другого не оставалось, как написать для короля подробный отчет о своем путешествии и отправиться дальше, взяв на себя выполнение задачи, которая не удалась Пайве.

Путь его лежал в Эфиопию (Абиссинию), где, по слухам, находилась страна священника Иоанна. Жители Эфиопии действительно исповедовали христианскую религию, но по своему образу жизни, обычаям и нравам не имели ничего общего с европейскими христианами. Абиссинский негус (император) Александр принял письма Жуана II «с большим удовольствием и радостью», но не отпустил Ковильяна на родину. После смерти Александра в 1494 г. новый негус приблизил португальца ко двору и назначил правителем области. Потеряв надежду увидеть своих близких, Ковильян обзавелся новой семьей и окончательно обосновался в Эфиопии, где и умер глубоким стариком.

Когда в 1520 г. к негусу прибыло португальское посольство, Ковильян оказал своим соотечественникам ценные услуги не только в качестве проводника, переводчика и советника. Он подробнейшим образом рассказал члену посольства, монаху Франсишку Алваришу, обо всем, что ему довелось увидеть и узнать во время своих скитаний по Африке и Индии.

Господин Фернанду Диниш пишет: «Получив ценные сведения о возможности обогнуть Африку морским путем, что указывало дорогу в Индию, собрав данные о торговле этих стран, больше всего поддержанные фактами и наиболее обширные, составив описание золотых рудников Софалы, которые призваны были возбудить португальскую алчность, Ковильян внес самый большой вклад в ускорение отправки экспедиции Гамы».

Васко[112] да Гама принадлежал к старинному дворянскому роду. Один из его предков, Алвару Анниш да Гама, отличился при короле Афонсу III в освободительной войне с маврами. Отец мореплавателя Иштеван да Гама был главным управителем и судьей городов Синиша и Сильвиша. От его брака с доньей Изабел Содре, дочерью Жуана ди Ризенди, поставщика сантаренской крепости, родилось много детей, и в частности Васко, который первым достиг Индии, обогнув мыс Доброй Надежды, и Паулу, сопровождавший брата в этой памятной экспедиции. Известно, что Васко да Гама увидел белый свет в Синише, но точная дата его рождения не известна. Обычно считают, что он родился в 1469 г., но тогда он был слишком молодым (ему было только двадцать восемь лет), чтобы ему доверили руководство такой важной экспедицией, а кроме того, лет двадцать назад в испанских архивах обнаружили пропуск, выданный в 1478 г. для проезда в Танжер двум путешественникам, поименованным как Васко да Гама и Лемуш. Маловероятно, чтобы подобный документ был выписан девятилетнему ребенку, что позволяет отодвинуть во времени дату рождения знаменитого путешественника.

Кажется, что Васко да Гама в добрый час выбрал карьеру моряка, в чем порядком преуспел его отец. Первый историк Индии Лопиш ди Кастаньеда любил напоминать, что молодой Гама отличился на африканских морях.

Известно к тому же, что Гама получил право арестовывать в португальских портах все французские корабли, которые бросят там якорь, в отместку за пленение в мирное время французскими корсарами богатого португальского галиона, возвращавшегося из Мины.

Подобная миссия могла быть доверена только активному капитану, энергичному и прославившемуся своими успехами. Это дает нам доказательство, что доблесть и умение да Гама очень ценились королем.

Примерно в это время он женился на донье Катарине ди Атайди, одной из самых видных дам королевского двора, которая родила ему много детей, в том числе Иштевана да Гама, ставшего губернатором Индии, и дона Криштована, который заслуживает быть причисленным к самым знаменитым искателям приключений в XVI в. — как считает Легоше — благодаря военным действиям в Абиссинии с Ахмедом Герадом.

Случайно уцелел старинный документ, благодаря которому можно с полной уверенностью сказать, что в субботу 8 июля 1497 г. армада Васко да Гамы снялась с якоря в предместье Лиссабона — Риштеллу.

Экспедиция была тщательно подготовлена. Насколько это было возможно, старались продумать каждую мелочь и предусмотреть любую случайность, какая только могла встретиться в пути.

Эскадра состояла из четырех кораблей средней величины, примерно в сто — сто двадцать тонн водоизмещением. Солидно построенные, все они были снабжены тройным запасом парусов и такелажа; все бочки, предназначенные для воды, масла или вина, были укреплены железными обручами; в обилии была погружена провизия всякого рода, мука, вино, овощи, лекарства, артиллерийские ядра; наконец, экипаж составили лучшие матросы, самые опытные капитаны, самые умелые лоцманы.

На флагманском корабле «Сан-Габриэл» развевался флаг «капитана-командира» эскадры. Вторым кораблем «Сан-Рафаэл» командовал его брат, Паулу да Гама. Командиром третьего судна — каравеллы «Берриу», названной так по имени одного моряка, у которого она была куплена, — назначили испытанного офицера Николау Коэлью, и, наконец, Гонсалу Нуньиш, один из приближенных Васко да Гамы, вел грузовое судно.

Среди экипажа было несколько моряков, принимавших участие в экспедиции Бартоломеу Диаша, в том числе лучший португальский лоцман Перу ди Аленкер. Весь экипаж армады, включая и десятерых преступников, взятых для исполнения самых опасных поручений, состоял приблизительно из ста шестидесяти — ста семидесяти человек.

Наступило 8 июля. При первых лучах солнца Васко да Гама в сопровождении своих офицеров среди громадного стечения народа приблизился к кораблям. Вокруг него образовалась свита из монахов и священников, которые читали молитвы и отпускали грехи уходящим в далекое опасное плавание. По ветру реяли флаги, солдаты трубили в трубы, вопли и причитания людей, провожавших своих близких, смешивались с восторженными криками зрителей. Поднятые паруса с алыми крестами, раздуваемые попутным ветром, рвались в открытое море, увлекая в сказочно богатую Индию надежды Васко да Гама и его спутников…

На первом этапе экспедиции, до крепости Сан-Жоржи-да-Мина на Гвинейском берегу, откуда португальцы вывозили золото и рабов, флотилию сопровождал корабль, которым командовал Бартоломеу Диаш, назначенный правителем этой крепости.

Плавание началось спокойно, при попутном ветре. Уже через неделю корабли оказались в виду Канарских островов. В ночь на 17 июля возле бухты Рио-де-Оро (Золотая река) спустился густой туман, и корабли разлучились друг с другом. Предвидя такую возможность, Гама заблаговременно приказал держать курс на острова Зеленого Мыса. Здесь, у острова Сантьягу, корабли снова собрались вместе. Возобновив запасы мяса, воды и дров, 3 августа флотилия двинулась дальше на юго-восток, и утром 4 ноября тоскливым взорам мореплавателей открылся берег Африки. Однако прошло еще три дня, прежде чем удалось найти удобную бухту.

Там португальцы впервые увидели бушменов, которых приняли за низкорослых негров. Матросы захватили и доставили на корабль одного насмерть перепуганного туземца. Переводчики так и не поняли его «бормотанья», и Гаме, после того как туземец был хорошо накормлен и немного успокоился, пришлось объясняться с ним жестами. Перед дикарем разложили образцы пряностей, жемчуг, золото, серебро, но он, впервые увидев эти драгоценные предметы, не проявил к ним никакого интереса.

Позже выяснилось, что эти «низкорослые негры», прикрывавшие наготу древесной корой, очень ловко владели своим примитивным оружием — деревянными дротиками с наконечниками, закаленными на огне. Когда один матрос, некий Фернан Вилозу, случайно чем-то обидел дикарей, те погнались за ним и завязали настоящее сражение с его защитниками, среди которых оказался и сам Васко да Гама; во время этой битвы он был ранен стрелой в ногу. Из-за опрометчивости Вилозу португальцы были вынуждены поскорее сняться с якоря. Описанный случай послужил затем Луишу ди Камоэнсу материалом для одного из лучших мест в его знаменитой поэме «Лузиады».

Покинув остров Святой Елены, бывший лоцман Диаша Перу ди Аленкер заявил, что, как он полагает, до мыса осталось не более тридцати морских лиг; но командир экспедиции усомнился в этом, взял курс в открытое море, и 18 ноября флот оказался в виду мыса Доброй Надежды.

Двадцать второго ноября флотилия благополучно обогнула мыс Доброй Надежды и через три дня остановилась в бухте, которую путешественники назвали Сан-Браш (теперь Моссел).

Это была та самая Гавань пастухов, где у Бартоломеу Диаша десять лет тому назад произошло столкновение с туземцами. Надо было держаться настороже. Но местные бушмены оказались доверчивыми и незлобивыми. Они с восторгом принимали подарки — погремушки и бубенчики, пригоняя взамен коров и овец. Желая закрепить дружбу с белыми людьми, бушмены стали в круг и начали плясать под аккомпанемент флейт. Музыка и танцы дикарей произвели на португальцев большое впечатление.

«Тогда они начали играть на четырех или пяти флейтах, — пишет в своем дневнике один из спутников Васко да Гамы, имя которого осталось неизвестным. — Некоторые издавали высокие звуки, другие — низкие, создавая таким образом гармонию, изумительную для негров, от которых нельзя было ожидать ничего подобного. И они продолжали танцевать на свой лад, а капитан-командир приказал трубачам играть, и мы танцевали на наших кораблях. Капитан-командир сам присоединился к нашим танцам и очень нас развеселил».

Что можно сказать об этом маленьком торжестве и кошачьем концерте, который устраивали друг для друга и португальцы и негры? Вы ожидали увидеть Гаму, сурового Гаму, каким его показывают нам портреты, посвящающего негров в чары паваны?[113] К сожалению, добрые отношения длились недолго; пришлось устроить несколько враждебных демонстраций, разрядив корабельные пушки.

Во время стоянки в бухте Сан-Браш португальцам удалось все же добыть съестные припасы и внимательно осмотреть корабли, поврежденные бурей. Грузовое судно пришло в полную негодность. Васко да Гама приказал сжечь его, предварительно перегрузив все имущество на другие корабли.

Перед отплытием португальцы воздвигли падран и установили на берегу большой крест, сделанный из запасной мачты. Но едва только флотилия отошла на некоторое расстояние, как бушмены уничтожили эти сооружения на глазах португальцев.

Шестнадцатого декабря Васко да Гама увидел последний падран, поставленный Бартоломеу Диашем на берегу Рио-Инфанте, в том месте, где теперь находится Порт-Элизабет. Здесь флотилии пришлось выдержать борьбу со встречным течением, сильно замедлявшим плавание.

День Рождества (25 декабря) отпраздновали в море, в виду незнакомого берега, названного Натал, что по-португальски означает Рождество. Люди испытывали большие лишения. Пресной воды оставалось так мало, что пищу готовили только на морской воде. Несколько дней продолжались поиски удобной бухты. 10 января 1498 г. корабли бросили якорь возле устья небольшой речки. Туземцы — высокие стройные негры племени банту — оказали португальцам хороший прием. Аборигены были вооружены большими луками и длинными копьями с железными наконечниками. Переводчик Афонсу, живший долгое время в Африке, сумел легко договориться с туземцами, и они охотно снабдили португальцев всеми необходимыми припасами. В благодарность за это Васко да Гама подарил местному вождю куртку и красные шаровары и присвоил его стране название Терра-да-Боа-Женти (Страна Добрых Людей).

Спустя несколько дней, на следующей стоянке, португальцы встретили двух негритянских вождей, которые пренебрегли их жалкими подарками. Один из негров был в чалме с вышитой шелком каймой, другой — в тюрбане из зеленого атласа. Вожди дали понять чужеземцам, прибывшим из далекой страны, что не раз уже видели такие большие корабли. Отсюда Васко да Гама сделал правильное заключение, что его флотилия приближается к Индии, к вожделенной «полуденной Индии»! Поэтому река, впадающая в океан в том месте, где произошла эта знаменательная встреча, была названа Рио-да-Бонш-Синьяинш (река Добрых Признаков).

Обогнув южноафриканский берег, корабли вошли в Мозамбикский пролив (между Африкой и Мадагаскаром) и 2 марта пристали к порту Мозамбик (у северной оконечности пролива). Португальцы увидели утопавший в зелени город и порт со множеством больших и малых судов. Васко да Гама узнал через переводчика, владевшего арабским языком, что на этих берегах можно встретить много поселений и городов, основанных арабскими работорговцами и купцами, ведущими торговлю с Индией. Золото, серебро, ткани и пряности, жемчуг и рубины составляли главный предмет торга. Таким образом, португальская флотилия попала в области, находившиеся под мавританским влиянием. Арабы контролировали все торговые пути и доставляли восточные товары в Александрию, Каир, Оран и другие города, а оттуда генуэзские и венецианские суда переправляли эти товары в страны Европы. Арабы были хозяевами Индийского океана, и португальцы, прежде чем завоевать Индию, должны были сломить могущество арабов.

Местный шейх, полагая, что имеет дело с мусульманами, нанес визит португальцам, которые встретили его весьма учтиво и подарили ему несколько нитей коралла и красный колпак. Важный холеный шейх из вежливости принял скромный дар, но при повторном визите, когда португальцы стали его снова одаривать такими же безделушками, с презрением отвернулся. Вскоре шейх узнал, что чужеземцы — христиане, злейшие враги магометан, и, пристыжённый тем, что поддался на обман, решил устроить избиение «неверных». Однако он действовал недостаточно осторожно: матросы, отпущенные на берег, сразу же почувствовали ненависть местных жителей. Когда дело стало доходить до открытых столкновений, Васко да Гама отвел флотилию к небольшому острову (Сан-Жоржи) и, прежде чем окончательно покинуть Мозамбик, приказал своим людям доставить во что бы то ни стало одного или двух лоцманов, так как нанятые с помощью шейха лоцманы-арабы сбежали с полученным вперед жалованьем. Португальцы захватили в окрестной деревушке двух лоцманов, но затем подверглись нападению, когда высадились на берег за водой. В ответ на этот враждебный выпад Васко да Гама стал обстреливать город из бомбард, вынудив шейха запросить мира. Тем не менее через несколько дней начались новые стычки, и португальцам лишь с большим трудом удалось запастись питьевой водой. На прощанье Паулу да Гама захватил два туземных баркаса, разделив богатый груз между своими офицерами и матросами, а Васко да Гама приказал еще раз обстрелять из бомбард негостеприимный берег.

Только 29 марта подул благоприятный ветер, и корабли снова пустились в путь. Но арабский лоцман притворился, будто не понимает, чего хотят от него чужеземцы. Тогда Васко да Гама, чтобы положить конец упрямству мавра, приказал «как следует» его высечь. Остров, мимо которого португальцы проплывали во время экзекуции, получил название Илья-ду-Асотаду (Остров высеченного).

Седьмого апреля флотилия подошла к Момбасе, портовому городу, в котором, по уверению высеченного лоцмана, была колония христианских купцов.

Корабли стали на якорь в открытом море, не рискуя войти в гавань, несмотря на восторженный прием, который был оказан здесь португальцам. Их настойчиво зазывали в город, но Васко да Гама, подозревая предательство, не решился нанести визит местному шейху. Ночью к флагманскому кораблю приблизилась завра (мавританский баркас) с сотней вооруженных людей. Они попытались было перелезть через борт, но Гама разрешил подняться только нескольким. Удалились арабы столь же неожиданно, как и прибыли.

Шейх Момбасы, по-видимому, уже извещенный о том, что произошло в Мозамбике, боялся открыто напасть на португальцев. Прикидываясь другом, он присылал щедрые подарки, в том числе апельсины, благодаря которым многие матросы избавились от цинги, обещал нагрузить корабли пряностями, как только они, войдут в порт, уговаривал португальцев открыть у него в городе торговую факторию.

Главнокомандующий, ни в чем не сомневаясь, сразу же послал двух человек объявить о том, что в гавань он войдет на следующее утро. Уже поднимали якоря, когда на адмиральском судне вдруг отказались от подъема, и якорь снова ушел на дно. В прелестном поэтическом видении Камоэнс утверждает, что португальцев от входа в гавань в последний момент удержали нереиды[114], руководимые покровительницей португальцев богиней Венерой. В этот момент все мавры, находившиеся на бортах португальских кораблей, разом покинули их, тогда как прибывшие из Мозамбика лоцманы бросились в море.

Чтобы узнать истинные намерения шейха, Васко да Гама приказал подвергнуть пытке двух захваченных арабов. Ночью мавры не один раз пытались вскарабкаться на борт и обрубить якорные канаты, чтобы корабли снесло на мель, но всякий раз их приступ бывал раскрыт. В таких условиях стоянка в Момбасе не могла быть продолжительной. Тем не менее она была достаточной для того, чтобы все заболевшие цингой излечились.

В ожидании попутного ветра португальцам пришлось еще два дня стоять у Момбасы. Лишь 13 апреля флотилия двинулась дальше, захватив в нескольких лигах от места стоянки небольшое арабское судно с богатым грузом золота и серебра. На другой день корабли бросили якорь в Малинди, одном из самых богатых арабских городов. С моря он казался особенно красивым. Сверкавшие в солнечных лучах позолоченные минареты и ослепительной белизны мечети отчетливо выделялись на фоне синего неба.

Здесь Васко да Гама посчастливилось. Шейх Малинди, соперник правителя Момбасы, был заинтересован в том, чтобы приобрести новых союзников и покровителей. Слухи о силе и жестокости португальцев успели уже дойти до Малинди, и местный шейх сделал все возможное, чтобы расположить к себе чужеземцев, заявивших о своем прибытии выстрелами из бомбард. На шейха и на жителей города это произвело тем большее впечатление, что арабы не имели огнестрельного оружия. С другой стороны, и Васко да Гама на этот раз несколько изменил свою тактику и занял выжидательную позицию.

Чтобы рассеять подозрения командира эскадры, шейх предложил ему встретиться в лодках в открытом море. Так как шейх был глубоким стариком, он послал вместо себя своего сына в сопровождении небольшой свиты. Все требования Васко да Гамы были быстро удовлетворены. Он получил большой запас воды, топлива, продовольствия и свежих фруктов. Но самой ценной услугой, которую шейх оказал португальцам, была присылка на флагманский корабль необыкновенно искусного лоцмана, явившегося к капитану-командиру со своими навигационными картами и приборами. (Настоящее имя этого лоцмана было Ахмед ибн Маджид, но португальцы звали его Малемо Кана, произнося на свой лад его арабский титул Муаллим Канаган — в приблизительном переводе — мастер и учитель кораблевождения.)* Ахмед ибн Маджид оставил несколько сохранившихся до наших дней руководств по кораблевождению в Индийском океане.

Двадцать четвертого апреля португальская флотилия покинула гавань Малинди и, взяв курс на северо-восток, направилась к берегам Индии. Переход через Индийский океан, с попутным муссоном, продолжался двадцать три дня. Португальцев преследовал такой нестерпимый зной, что питьевая вода быстро испортилась и люди стали болеть. Участились смертные случаи.

Девятнадцатого мая корабли приблизились к берегу, и на следующий день флотилия Васко да Гамы бросила якорь у Каликута, богатейшего города Малабарского побережья.

Все были охвачены радостью. Наконец-то они прибыли в эту дивную, вожделенную страну! Наконец-то, после стольких трудов, опасностей и лишений, они достигли Индии!

Едва якорь коснулся дна, как от берега отделились четыре лодки и стали быстро приближаться к кораблям. Сидевшие в лодках люди знаками пригласили матросов посетить город. Но Гама, удвоивший осторожность после событий в Мозамбике и Момбасе, приказал всем оставаться на местах и послал на берег в качестве разведчика Жуана Нуниша, знавшего арабский язык. Это был один из преступников, находившихся в составе экипажа. Ему было поручено обойти город под видом покупателя и постараться выяснить настроение жителей.

Окруженный толпой любопытных, засыпаемый вопросами, на которые он не мог ответить, Нуниш приказал привести мавра по имени Мосайда, говорившего по-испански, которому кратко изложил перипетии экспедиции. Мосайда сопровождал его на корабли: едва поставив ногу на палубу, он произнес: «Успеха вам, успеха! Много рубинов и изумрудов!» С этого момента Мосайда стал переводчиком экспедиции.

Так как верховный правитель Каликута «самудрин раджа», или, как говорили португальцы, «саморин», находился в прибрежном городе Поннани, в двадцати восьми милях от столицы, то Гама направил к нему двух человек вместе с Мосайдой с сообщением, что посол португальского короля прибыл в Каликут и хотел бы вручить саморину королевское послание. Саморин тотчас же вызвал лоцмана, поручив ему отвести португальские корабли в более удобную бухту — Пандарани, севернее Каликута, и ответил, что на другой день самолично прибудет в свой дворец.

В самом деле, он поручил своему интенданту, или катуалу, пригласить Гаму сойти на берег и провести переговоры. Несмотря на мольбы своего брата Паулу, объяснившего, каким опасностям подвергается Васко и что может случиться с экспедицией после его смерти, адмирал отправился на берег, где его ждала огромная толпа.

Мысль, что они находятся среди христианского населения, так глубоко засела в умы всех членов экспедиции, что да Гама, встретив на пути пагоду, зашел туда помолиться. Однако один из его спутников, Жуан ди Са, которого безобразие настенных росписей склонило к меньшей доверчивости, сказал вслух, опускаясь на колени: «Если это дьявол, то я могу только помолиться истинному Богу!» Это восклицание привело адмирала в хорошее настроение.

На берегу португальцев встретила огромная толпа любопытных. На всем пути ко двору саморина гостей сопровождала пышная свита из военных, придворных, чиновников, слуг, а также музыкантов, ни на минуту не прекращавших своей оглушительной игры.

Только вечером португальцев, одуревших от зноя и шума, изнемогавших под бременем своих доспехов, ввели в покои саморина, который принял их в зале, пышно убранном тканями и коврами и наполненном пряными ароматами благовоний. Сам властитель Каликута возлежал на зеленом бархате, жуя бетель. Руки его были украшены массивными золотыми браслетами и кольцами с огромными алмазами, шея была обвита жемчужным ожерельем и золотой цепью, в ушах висели грузные серьги.

Португальцам подали чаши для мытья рук и угостили плодами хлебного дерева и бананами. Затем саморин попросил Васко да Гаму изложить цели своего путешествия и содержание письма португальского короля. Васко да Гама, видя среди советников саморина мавров, сказал, что хотел бы с ним поговорить без свидетелей. Властитель охотно согласился и перешел с Гамой и некоторыми из своих приближенных в соседнее помещение.

Есть поговорки, которые не меняют своего значения с изменением географической широты, и на следующее утро в Каликуте оправдалось такое вот выражение: «Дни сменяют друг друга, и ни один не похож на другой».

Однако хорошее впечатление, произведенное на саморина внушительной речью Васко да Гамы, и ни с чем не сравнимые выгоды, которые сулил предложенный им торговый договор, предстали в совершенно ином свете, когда на следующий день на корабль за подарками для каликутского властителя явились два арабских сановника. Перед ними выставили двенадцать кусков полосатой ткани, четыре красных капюшона, шесть шляп, четыре нитки кораллов, шесть тазиков для омовения рук, ящик сахара, две бочки оливкового масла и два бочонка меда.

Сановники, с удивлением оглядев эти подарки, заявили с усмешкой, что самый бедный арабский купец мог бы явиться с более ценными дарами и что саморин никогда не примет таких безделиц. Если у португальцев нет ничего лучшего, то пусть они поднесут ему чистое золото. Васко да Гама, обиженный отказом сановников принять подарки, снова отправился к саморину. После долгого ожидания его впустили во дворец, разрешив взять с собой только двух человек.

Саморин с презрением в голосе упрекнул португальца, что тому нечего предложить, в то время как он объявил себя подданным богатого и могущественного короля. Гама отвечал уверенным тоном и предъявил письма короля Мануэла, составленные в льстивых выражениях и содержавшие формальное обещание прислать товары в Каликут. Властитель, которому такая перспектива была весьма благоприятна, с интересом заговорил о важности португальских товаров и ресурсах далекой страны, а потом позволил Гаме высадиться и начать продажу своих товаров.

Резкий поворот в настроении саморина сразу же приободрил арабских купцов, которые чувствовали себя в Каликуте полными хозяевами. Они не могли примириться с мыслью, что португальцы будут оказывать влияние на ход торговли, и решили ни перед чем не останавливаться, лишь бы навсегда избавиться от этих опасных соперников.

Когда Васко да Гама добрался на следующий день со своими спутниками до якорной стоянки в Пандарани, он не нашел на берегу ни одной лодки и вынужден был заночевать в караван-сарае. Утром Гама потребовал, чтобы его переправили на корабли, но приставленный к нему советник саморина заявил, что лодки будут даны только в том случае, если португальские суда подойдут поближе к берегу. Гама наотрез отказался выполнить это требование, и тогда караван-сарай сразу же превратился в тюрьму: сановник велел запереть все двери и поставил вокруг дома часовых. Португальцев сторожили «больше ста человек, все вооруженные мечами, двусторонними боевыми топорами, щитами, луками и стрелами». При этом сановник уверял, что португальцы вовсе не арестованы, а просто взяты под охрану, дабы уберечь их от ярости мусульман.

Были посланы шлюпки с вооруженными людьми, чтобы застать корабли врасплох, но португальцы, тайно предупрежденные своим адмиралом о том, что случилось, были настороже, и силу против них применить открыто не осмелились.

Тем временем Гама, все еще пленник, стал угрожать катуалу гневом саморина, который, как думал португалец, не мог подобным образом нарушить законы гостеприимства; но, увидев, что угрозы его не приносят результата, подарил министру несколько кусков ткани, что мгновенно изменило обстановку. «Если бы португальцы, — сказал министр, — сдержали свое обещание, данное властелину, и выгрузили свои товары, то адмирал давно бы смог вернуться к себе на судно». Гама немедленно отдал приказ о начале выгрузки, он учредил торговую факторию, руководить которой доверил Диогу Диашу, брату первооткрывателя мыса Доброй Надежды, а после этого смог перебраться на корабль.

Узнав, что мусульмане препятствуют продаже товаров, давая за них слишком низкую цену, Гама послал к саморину Диаша с жалобой на вероломство мавров и плохое к нему отношение. В то же время он объявил о переводе фактории в Каликут, где надеялся удачнее продать товары.

Жалобу приняли благосклонно, и хорошие отношения сохранились до 10 августа 1498 г., несмотря на происки мавров. В тот самый день Диаш пришел предупредить саморина о скором отплытии да Гамы и напомнить властителю об его обещании отправить посольство в Португалию, а также попросить образчики каждого из местных изделий, за которые будет оплачено первыми же товарами, которые продадут после отплытия флота, потому что служащие фактории рассчитывали остаться в Каликуте во все время отсутствия Гамы.

Диогу Диашу пришлось дожидаться аудиенции четыре дня. Саморин принял его очень холодно и не только отказался выполнить обе просьбы Васко да Гамы, но потребовал, чтобы тот немедленно выплатил ему шестьсот шерафинов в качестве таможенной пошлины. Вслед за тем саморин приказал захватить португальские товары и задержать Диогу Диаша вместе с его помощниками.

На следующее утро по городу с барабанным боем ходили глашатаи и объявляли во всеуслышание, что саморин уличил португальцев в шпионаже и потому строго-настрого запрещает всем жителям Каликута вступать с ними в какие бы то ни было отношения. Васко да Гама, узнав о враждебных действиях саморина, решил выждать некоторое время, чтобы неожиданно нанести ему ответный удар.

Через несколько дней в нарушение приказа властителя, а может быть, и в шпионских целях на португальские корабли опять стали прибывать с берега посетители — торговцы со своими товарами, ремесленники с различными изделиями и просто любопытные. Всех их хорошо принимали и кормили. Но когда среди посетителей оказалось несколько именитых горожан, Васко да Гама велел их задержать и сообщил саморину, что отпустит заложников только в обмен на пленных португальцев.

К установленному адмиралом сроку ответ властелина не пришел, и да Гама приказал поднять паруса и бросить якорь в четырех лигах[115] от Каликута. После новой безуспешной атаки индусов два комиссионера вернулись на борт, а часть захваченных Гамой заложников была возвращена. Диаш привез необычное письмо от саморина к португальскому королю, написанное на пальмовом листе. Мы воспроизводим его во всем его странном лаконизме, столь отличном от обычной помпезности восточного стиля: «Васко да Гама, твой придворный прибыл в мою страну, чему я очень рад. Земля моя богата гвоздикой, имбирем, корицей, перцем и драгоценными камнями. В обмен я хочу получать от тебя золото, серебро, кораллы и красную ткань».

Двадцать седьмого августа к кораблю приблизились лодки с пленными португальцами, но Гама отослал только половину заложников, заявив сидевшим в лодке индийцам, что остальные шесть человек будут отпущены после того, как саморин прикажет вернуть португальские товары.

На рассвете следующего дня к флагманскому кораблю торопливо приплыла маленькая лодка. В ней оказался насмерть перепуганный тунисский мавр Мосайда: в эту ночь было конфисковано все его имущество, а его самого объявили шпионом португальского короля. Мосайде с трудом удалось ускользнуть от преследования, и теперь он умолял капитана-командира предоставить ему убежище. Васко да Гама согласился взять его в Португалию. Впоследствии Мосайда обосновался в Лиссабоне и принял христианскую веру.

К вечеру индийцы доставили на лодках часть португальских товаров, чтобы обменять их на заложников. Но Васко да Гама, решив отомстить саморину, ответил, что он дарит эти товары каликутскому властителю, а заложников увозит с собой в Португалию.

Тридцатого августа флотилия тронулась в обратный путь. Но не прошло и двух-трех часов, как полное безветрие задержало корабли у каликутского берега. Вскоре они были окружены несколькими десятками лодок с вооруженными людьми. Выстрелы из бомбард не испугали индийцев. Однако бой не состоялся. Внезапно задул сильный ветер и началась гроза. Португальские корабли понеслись на всех парусах в открытое море, оставив преследователей позади. Адмирал продолжал держать курс вдоль побережья Декана и позволил нескольким матросам высадиться на берег, чтобы набрать фруктов и корицы, когда вдруг заметил восемь кораблей, направлявшихся, по всей видимости, в его сторону. Гама вызвал моряков на борт и поспешил навстречу индусам, которым не оставалось ничего другого, кроме как пуститься в бегство, бросив на милость португальцев лодку, загруженную кокосовыми орехами и съестным.

Спустя четыре дня появились еще два корабля. Васко да Гама дал им войти в залив. Один укрылся у высокого берега, а другой приблизился к стоянке португальцев. Стоявший на корме нарядно одетый человек лет сорока, со светлой кожей, издали закричал на венецианском наречии, что имеет сообщить командиру нечто важное. Незнакомец, по его словам, был христианином по рождению, с молодых лет попавшим в Индию, и находился на службе у могущественного правителя Гоа, от которого и привез португальцам письмо с предложением мира и дружбы. Пока этот общительный человек вежливо беседовал в каюте с Васко да Гамой, причем «говорил так много и о стольких вещах, что иногда противоречил сам себе», португальцы захватили его корабль. Затем по приказанию Васко да Гамы подозрительный незнакомец был подвергнут жестоким пыткам, после чего под угрозой смерти помог португальцам захватить второе индийское судно и в конце концов признался, что целью его визита было заманить португальские корабли в Гоа, где они были бы использованы в войнах с соседними государствами. Васко да Гама оставил этого лазутчика у себя, и впоследствии, вторично крещенный, под новым именем Гашпара да Гамы, он был взят переводчиком в экспедицию Кабрала, отличился на португальской службе и даже будто бы стал фаворитом короля Мануэла.

Плавание было исключительно тяжелым. Переход до африканского берега занял три месяца. Ветра почти не было. Одолевал мучительный зной. Вода протухла, пища почти вся испортилась, людей валила цинга. Ежедневно море поглощало новых мертвецов. На каждом корабле оставалось по семь-восемь здоровых человек, которые не в состоянии были справиться со всей работой. «Я заверяю всех, — пишет анонимный автор «Рутейру»[116], — что, если бы подобное положение продолжалось еще две недели, не осталось бы людей для управления кораблями. Мы дошли до такого состояния, что исчезли все узы дисциплины. Мы молили святых покровителей наших судов. Капитаны посовещались и решили, если позволит ветер, вернуться обратно в Индию».

Второго февраля 1499 г. был замечен африканский берег. Флотилия прошла мимо большого города. Это был Могадишо, на берегу Сомали. Не решаясь пристать к этому незнакомому городу, Васко да Гама приказал «для острастки» обстрелять его из бомбард. Наконец показались знакомые гостеприимные берега Малинди. Здесь флотилия бросила якорь.

Португальцы, как и в первый раз, были радушно встречены местным властителем, который немедленно снабдил их продовольствием и фруктами. Васко да Гама и капитаны кораблей получили от шейха щедрые дары. Сверх того, Гама «выпросил бивень слона для короля [Португалии], его господина, и попросил, чтобы на земле был поставлен столб [падран] в знак дружбы». Шейх не только удовлетворил эту просьбу, но послал еще на корабль молодого араба, чтобы Гама взял его себе в слуги.

Пять чудесных дней, проведенных португальцами в Малинди, отчасти восстановили их силы, и они снова подняли паруса. 13 февраля была сделана остановка немного далее Момбасы. Численность экипажа настолько сократилась, что уже не было возможности управлять тремя кораблями. Поэтому Васко да Гама приказал сжечь «Сан-Рафаэл», наиболее поврежденный из всех судов.

Двадцать восьмого февраля прошли мимо острова Занзибар и 1 марта сделали новую остановку около острова Сан-Жоржи, близ Мозамбика. Здесь Васко да Гама приказал установить падран. Дальше шли с попутным ветром мимо знакомых берегов. 20 марта флотилия благополучно обогнула мыс Доброй Надежды и вышла в Атлантический океан.

Своим постоянством благоприятный ветер, казалось, торопил возвращение путешественников. Через двадцать семь дней они достигли острова Сантьягу (архипелаг Зеленого Мыса). Здесь Николау Коэлью отделился от флотилии и поспешил в Лиссабон, чтобы поскорее передать королю Мануэлу радостную весть об открытии Индии. 10 июля 1499 г. «Берриу» вошел в лиссабонскую гавань.

В это время на руках Васко да Гамы медленно умирал его брат Паулу, не вынесший всех тягот пути. Желая довезти его живым до родины, Васко да Гама передал командование флагманским кораблем «Сан-Габриэл» Жуану да Са, а сам нанял на Сантьягу быстроходную каравеллу. Паулу с каждым днем становилось все хуже и хуже. Васко да Гаме пришлось высадиться в порту Ангра на острове Терсейра (Азорские острова) и отдать брата на попечение францисканцев. Но все старания вернуть его к жизни были тщетными. На следующий день Паулу да Гама умер.

Похоронив любимого брата, Васко да Гама поспешил в Лиссабон, где его ждала триумфальная встреча. 18 сентября состоялся торжественный въезд в португальскую столицу уцелевших участников экспедиции. Из четырех кораблей возвратились два, а из экипажа вернулось меньше половины.

Но что значили для Мануэла I эти потери по сравнению с выгодами, которые сулило ему открытие Индии! Как только он узнал об успехе экспедиции Васко да Гамы, к своему титулу «король Португалии и Алгарви по сю сторону и за морем, в Африке» он прибавил слова: «владетель Гвинеи и завоеваний, мореплавания и торговли Эфиопии, Аравии, Персии и Индии».

II

Педру Алвариш Кабрал. — Открытие Бразилии. — Буря. — Диогу Диаш на острове Мадагаскар. — Берег Африки. — События в Каликуте. — Кочин и Каннанур. — Возвращение Кабрала. — Жуан да Нова. — Остров Святой Елены. — Вторая экспедиция Васко да Гамы. — Зверства португальцев в Индии. — Осада Кочина. — Начало деятельности Афонсу д'Албукерки. — Триштан да Кунья. — Франсишку д'Алмейда, первый вице-король Индии. — Открытие Цейлона. — Морские бои. — Осада Ормуза. — Взятие Гоа. — Назначение Албукерки вице-королем. — Осада и взятие Малакки. — Острова пряностей. — Вторая экспедиция в Ормуз. — Смерть д'Албукерки. — Судьба португальского владычества в Индии.

Девятого марта 1500 г. флот из тринадцати судов под общим командованием Педру Алвариша Кабрала покинул устье Тежу; в числе волонтеров на борту находился Луиш де Камоэнс, который должен был описать в героическом эпосе «Лузиады» отвагу и авантюрный дух своих соотечественников. О Кабрале известно мало достоверного, и остается полностью неизвестным, почему ему доверили командование столь важной экспедицией.

Кабрал принадлежал к одному из самых знаменитых родов Португалии, а его отец Фернанду Кабрал, владелец Журара-да-Бейры, был комендантом крепости Белмонти. Что же до Педру Алвариша, то он был женат на Изабел да Каштру, первой даме инфанты доньи Марии, дочери Жуана III. Может быть, Кабрал получил известность, сделав какое-нибудь важное морское открытие? Не стоит об этом и думать, потому что в этом случае историки сохранили бы нам рассказ о таком подвиге. И тем не менее очень трудно предположить, что одна только благосклонность короля дала ему право на командование экспедицией, в которой участвовали такие люди, как Бартоломеу Диаш, Николау Коэлью, сотоварищ Васко да Гама, Саншу да Товар. Почему эта миссия не была доверена Гаме, уже шесть месяцев как вернувшемуся из Индии, что казалось бы вполне естественным, когда речь идет о человеке, знающем как пройденные побережья, так и нравы их обитателей? Возможно, он еще не отдохнул от трудов? Боль после потери брата, почти в виду португальского берега, настолько сильно овладела им, что он решил воздержаться от нового путешествия? А может быть, скорее всего, король Мануэл, ревновавший к славе Гамы, не хотел предоставлять ему случая еще больше возвеличить свое имя? Столько вопросов, что история, возможно, никогда и не ответит на них.

Любое желание кажется легче выполнимым, когда в него страстно веришь. Король Мануэл вообразил, что саморин не воспротивится основанию в своих владениях португальских факторий и контор, и Кабрал, снабженный подарками, великолепие которых должно было заставить каликутского властителя забыть о жалких подношениях Гамы, был уполномочен добиться от саморина запрещения арабам всякой торговли в Каликуте. Впрочем, самым убедительным аргументом Кабрала было хорошее вооружение его эскадры. По пути новый капитан-командир должен был остановиться в Малинди и преподнести дружелюбно настроенному шейху богатые подарки. Король Мануэл не забыл и о своих миссионерских задачах. С экспедицией Кабрала отправились в Индию восемь монахов-францисканцев, чтобы обращать язычников в христианскую веру.

После тринадцатидневного плавания флотилия миновала острова Зеленого Мыса, и тут было замечено исчезновение одного корабля. Суда легли в дрейф, но ожидание оказалось тщетным: пропавший корабль не вернулся. Куда делось это судно, так и не удалось выяснить. Затем остальные двенадцать судов возобновили плавание, направившись, по примеру Васко да Гамы, в открытое море, а не вдоль побережья Африки от мыса к мысу, как это делали раньше португальские капитаны.

Таким путем Кабрал надеялся избежать штилей, задерживавших предыдущие экспедиции в Гвинейском заливе. Может быть, адмирал, который, как и все его соотечественники, был осведомлен об открытиях Христофора Колумба, хранил даже в глубине души надежду, зайдя подальше на запад, добраться до какой-либо земли, ускользнувшей от великого мореплавателя?

Желая подойти к мысу Доброй Надежды более безопасным путем, Кабрал забрался так далеко на юго-запад, что оказался во власти экваториального течения, вынесшего его к берегам неизвестной земли. 22 апреля 1500 г. матросы увидели на горизонте высокую гору; вскоре показался обширный берег, поросший прекрасной тропической растительностью. Это была восточная часть Южной Америки. Но португальцы приняли эту землю за остров и назвали ее сначала Вера-Круш (Истинный Крест), а несколько позже — Санта-Круш (Святой Крест).

Двадцать восьмого апреля, после рекогносцировки побережья, проведенной Коэлью, португальские моряки пристали к Американскому континенту, отметив мягкость климата, а также богатство растительности, оставляющее далеко позади все то, что они видели у берегов Африки или Малабара.

Наутро Кабрал послал на берег Николау Коэлью, встретившего здесь почти совершенно голых темнокожих людей с длинными гладкими волосами. Туземцы не проявили никакого испуга и ни малейших признаков враждебности. Тогда Кабрал разрешил высадиться всему экипажу. Португальский монах Энрики отслужил первую обедню на берегу Нового Света, и, пока португальцы молились, вокруг них собралась большая толпа индейцев, с любопытством разглядывавших белых людей.

Хижины дикарей построены были на сваях и покрыты большими пальмовыми листьями. В очагах постоянно тлел огонь для защиты от сырости и москитов. Туземцы не знали ни золота, ни серебра, но, когда им показали медные вещи, они пришли в неописуемый восторг и тотчас же принесли свои изделия из этого металла — наконечники для стрел и украшения. Больше всего португальцев поразил обычай туземцев прорезывать нос, уши и губы и вставлять в образовавшиеся отверстия косточки и палочки. Потому бразильские индейцы и были названы ботокудами (от португальского botoque — затычка).

Первого мая Кабрал торжественно присоединил эту страну к португальским владениям. На береговом холме был поставлен большой крест с надписью. Чтобы закрепить за Португалией новые земли, Кабрал направил один из своих кораблей с радостным известием в Лиссабон; наскоро соорудив небольшой форт и назвав его Порту-Сигуру (Безопасная гавань), он оставил в качестве первых португальских колонистов двух преступников, поручив им собрать как можно больше сведений об этой стране.

Позже, когда на земле Святого Креста было найдено ценное красильное дерево, которое под названием бразильского дерева прежде вывозилось из Индии, новую страну стали именовать Бразилией.

Второго мая одиннадцать кораблей Кабрала взяли курс к мысу Доброй Надежды. Экипаж, ободренный счастливым началом путешествия, верил в легкий и быстрый успех предприятия. Но внезапно появившаяся комета с длинным огненным хвостом, наводившая ужас на эти простодушные и невежественные умы, была принята за дурное предзнаменование. И должно же было так случиться, что примета на сей раз получила подтверждение!

Двадцать четвертого мая поднялась страшная буря — явление обычное для Южной Атлантики. Волны, словно высокие горы, обрушивались на корабли, грохотал гром, ветер обрывал снасти, дождь лил не переставая. Сквозь густые тучи, как будто навсегда похоронившие солнце, изредка прорывался слабый луч, и то лишь для того, чтобы осветить на мгновение эту мрачную картину. Море казалось черным и мутным, большие мертвенно-белые пятна оставались на поверхности воды, словно на мраморе, от опрокидывающихся пенистых гребней, а ночью фосфоресцирующие огни зигзагами прорезали водную равнину, отмечая светлым следом кильватерные струи кораблей.

Двадцать два дня не утихала буря. Корабли разметало в разные стороны. Матросы, напуганные, выбившиеся из сил, истратившие запас своих молитв и обетов, лишь по привычке подчинялись командам офицеров. С первого дня шторма они принесли в жертву свои жизни и ежеминутно готовились погрузиться в пучину. Когда наконец показался свет и разъяренные стихии стали умиротворяться, экипаж каждого уцелевшего корабля, полагая, что только он один пощажен этой страшной бурей, тревожно всматривался в даль. Три корабля поспешили навстречу друг другу. Но радость скоро была уничтожена печальной действительностью: не хватало восьми судов.

Четыре корабля вместе со всеми людьми были потоплены гигантским смерчем. Одним из этих кораблей командовал Бартоломеу Диаш, открывший мыс Доброй Надежды. По словам Камоэнса, смертоносные волны охраняли здесь восточную империю от народов Запада, которые уже столько веков зарились на ее удивительные богатства…

Под аккомпанемент бурь обогнули мыс и приблизились к берегам Африки. 20 июля марсовые заметили побережье Мозамбика. На этот раз мавры произвели куда более благоприятное впечатление, чем во времена Гамы, и дали португальцам лоцманов, которые провели корабли до Килоа — острова, знаменитого торговлей намывным золотом, которую островитяне вели с Софалой. Там Кабрал соединился с двумя своими кораблями, которых занес в местную гавань ураган, и, расстроив быстрым отплытием заговор, имевший целью всеобщую резню европейцев, добрался до Мелинды.

Тринадцатого сентября 1500 г. флотилия бросила якорь у Каликута. Благодаря хорошему вооружению флотилии, которое было продемонстрировано по прибытии приветственным залпом из всех орудий, и богатым подаркам, приглянувшимся саморину, каликутский правитель заверил португальцев в своих дружеских чувствах и согласился на все требования Кабрала: послал ему на борт заложников, выдал охранную грамоту для ведения торговли и предоставил право конфисковать арабские корабли, которые посмели бы нарушить эту привилегию.

Арабские купцы заняли выжидательную позицию, исподволь подстрекая население против португальцев, которые стали хозяйничать в Каликуте, как у себя дома. Португальские миссионеры грубо навязывали индийцам новую веру, моряки и солдаты грабили арабские суда и обращались с местными жителями как с побежденными. Наконец терпение арабов иссякло.

Ночью 16 декабря в условленный час огромная толпа окружила португальскую факторию, которой управлял видный королевский чиновник Айриш Коррейа. Персонал фактории состоял из восьмидесяти человек. Нападение было настолько неожиданным, что спаслось только тридцать португальцев. Айриш Коррейа был убит одним из первых.

Потом флот направился к югу, на поиски другого города, с которым можно было бы установить торговые отношения. Плывя вдоль Малабарского берега, Кабрал вскоре достиг Кочина. Правитель этого города был в подчинении у каликутского саморина. Надеясь с помощью португальцев получить независимость, он охотно заключил с ними союз и продал им по дешевке много пряностей, мускуса, фарфора и шелка.

Хотя корабли были уже полностью нагружены, но Кабрал решил посетить еще Каннанур, где также заключил торговый союз с раджей, дополнительно нагрузив корабли корицей. 16 января 1501 г. флотилия португальцев тронулась в обратный путь.

Возле Мозамбика одно из судов село на мель и дало течь. Правда, все припасы и снаряжение удалось спасти, но корабль пришел в полную негодность и был сожжен. Во время стоянки в Мозамбике один из кораблей был послан Кабралом в Софалу за золотом. И здесь португальцам посчастливилось: доверчивые туземцы охотно отдавали им тяжелые слитки золота за стеклянные бусы и медные погремушки.

У мыса Доброй Надежды Кабралу пришлось выдержать еще одну сильную бурю. Только 31 июля 1501 г. флотилия, сократившаяся более чем наполовину, поднялась по Тежу в Лиссабон.

Принято считать, что ему был оказан прием в соответствии с достигнутыми успехами экспедиции. Современные историки молчат о подробностях жизни мореплавателя после возвращения из похода, однако недавние поиски позволили обнаружить его могилу в Сантарене, а удачные находки г-на Ф. Диниша показали, что он, как и Васко да Гама, в награду за свою славную службу королю получил почетную приставку к своей фамилии — «дон».

Незадолго до возвращения Кабрала в Лиссабон король Мануэл послал в Индию небольшую флотилию из четырех кораблей под командой Жуана да Новы. Эта экспедиция благополучно обогнула мыс Доброй Надежды и открыла между Мозамбиком и Килвой незнакомый остров, названный именем флотоводца (остров Жуан-да-Нова). Прибыв в Малинди, португальцы узнали о недавних событиях в Каликуте. Не желая ставить под угрозу репутацию португальского оружия, Жуан да Нова направился прямо к Кочину и затем к Каннануру, где нагрузил свои корабли перцем, имбирем, корицей и другими пряностями. Перед отплытием в Европу Жуан да Нова получил сведения, что со стороны Каликута приближается большой неприятельский флот. Несмотря на численное превосходство вражеских судов, Жуан да Нова решил принять бой с арабами и индийцами. Благодаря маневренным преимуществам португальских кораблей и наличию артиллерии Жуан да Нова одержал полную победу: несколько кораблей были потоплены, часть индийских судов была захвачена, а остальные обратились в бегство. Может быть, ему стоило воспользоваться паникой, охватившей все побережье, и временным истощением ресурсов мавров, для того чтобы нанести решающий удар, овладев Каликутом?

Мы слишком далеки от этих событий, мы знаем слишком мало подробностей и не можем беспристрастно оценить причины, побудившие да Нова немедленно вернуться в Европу.

На обратном пути в Португалию Жуан да Нова открыл в Атлантическом океане небольшой остров, названный им островом Святой Елены.

Согласно легенде, португальский матрос Фернан Лопиш, участник первой экспедиции Васко да Гамы, влюбился в Каликуте в индианку и решил жениться на ней. Для этого ему пришлось перейти в мусульманскую веру. Когда появился да Нова, то Лопиш, уставший то ли от женщин, то ли от магометанства, запросился на родину и вновь принял свою исконную религию. Чтобы искупить свои грехи, он захотел остаться в одиночестве на острове Святой Елены. Жуан да Нова снабдил отшельника припасами, дал ему некоторые орудия, семена овощей и хлебных злаков. Фернан Лопиш, оставленный на необитаемом острове, так усердно работал, что через четыре года в состоянии был снабжать пшеницей и овощами португальские корабли, пристававшие к острову Святой Елены во время длинного перехода из Европы до мыса Доброй Надежды.

Экспедиции Васко да Гамы, Педру Алвариша Кабрала и Жуана да Нова показали, что португальцам нельзя было рассчитывать на бесперебойную торговлю с народами Малабарского берега, пока индийские раджи оставались в своих странах полновластными государями. Необходимо было их подчинить португальской короне. Поэтому португальцы решили построить в разных частях Индии постоянные военные укрепления и опорные пункты, чтобы в конце концов покорить эту богатую страну и держать ее в страхе и повиновении.

Король Мануэл приказал послать в Индию новую экспедицию с большим отрядом хорошо вооруженных солдат. После некоторых колебаний командование четвертой индийской армадой король передал в сильные руки дона Васко да Гамы, адмирала индийских морей.

Экспедиция состояла на этот раз из двадцати судов. Флотилию решено было разделить на три части. Под непосредственное начальство самого Васко да Гамы было отдано десять судов. Висенти Судре, дядя адмирала, получил пять кораблей. Он должен был крейсировать в Индийском океане и всячески препятствовать арабской морской торговле. Третьей группой, тоже из пяти судов, командовал Иштеван да Гама, племянник адмирала. Эти корабли должны были остаться в индийских водах и охранять фактории.

Церемонии, предшествовавшие отплытию из Лиссабона, носили особенно торжественный и важный характер. Король Мануэл вместе со всем своим двором, сопровождаемый огромной толпой, отправился в кафедральный собор испрашивать благословения Неба на эту экспедицию, одновременно и военную и религиозную, и сам архиепископ благословил передаваемый Гаме штандарт. Первой заботой адмирала было оказаться в Софале и Мозамбике, двух городах, на которые он имел основания жаловаться во время своего первого путешествия. Желая основать порты, пригодные для отдыха и снабжения продовольствием, он расположил там фактории и заложил фундаменты крепостей. Он получил также от шейха Килоа значительную дань; после всего этого он вышел к берегам Индостана.

Третьего октября 1502 г. Васко да Гама прибыл в Каннанур. Местный раджа устроил ему торжественную встречу и подарил двух слонов. Нагрузив корабли пряностями и договорившись с раджей о постройке в Каннануре большой фактории, адмирал отправился в Каликут, где он намеревался рассчитаться с саморином за его нелояльность, а также за убийство португальцев, застигнутых врасплох в своей фактории.

Несмотря на то, что саморин предложил на этот раз португальцам богатый выкуп в возмещение понесенных ими убытков и сообщил, что все зачинщики нападения на факторию Кабрала обнаружены и арестованы, Васко да Гама немедленно захватил суда, стоявшие в гавани Каликута, и, подогнав свои корабли ближе к берегу, весь день и всю ночь обстреливал беззащитный город. Затем адмирал приказал повесить на реях тридцать восемь захваченных индийцев; с наступлением ночи у повешенных были отрублены руки, ноги и головы и переправлены на берег с издевательским письмом, в котором адмирал советовал саморину приготовить из всего этого его любимое кушанье «кэрри»[117]. Но и этого Васко да Гаме показалось недостаточно. Он велел выбросить в море туловища мертвецов, чтобы прилив принес их к стенам Каликута. Жители города всю ночь ходили с факелами по берегу, собирая обрубки тел своих близких. До кораблей доносились жалобные крики и погребальные песнопения.

Через два дня Васко да Гама еще раз обстрелял Каликут, потом выбросил на берег новую партию пленных — еще живых, обливающихся кровью людей, с отрубленными руками, носами и ушами — и, удовлетворенный зверской расправой, отправился в Кочин за пряностями. Для блокады каликутского побережья было оставлено семь кораблей под командованием Висенти Судре.

Каликут превратился в груду дымящихся развалин. Под обломками зданий разлагались сотни трупов. Саморин, пылая жаждой мести, бежал со своими приближенными…

Триумпара, правитель города, сообщил адмиралу, что саморин настойчиво уговаривал его, воспользовавшись доверием португальцев, неожиданно освободиться от них, и Васко да Гама, желая отплатить за такую прямоту и лояльность, проявленные его союзником, оставил ему при отплытии с дорогими товарами в Лиссабон несколько кораблей, которые позволили бы в безопасности дожидаться прибытия новой эскадры.

Единственный инцидент, отметивший обратный путь Гамы в Европу, куда он прибыл 20 декабря 1503 г., сводится к разгрому нового малабарского флота.

И еще один раз выдающиеся услуги, оказанные этим великим человеком своей родине, остались непризнанными или, скорее, не были оценены по достоинству. Он, заложивший основы португальской колониальной империи в Индии, должен был дожидаться ходатайств герцога Браганского, чтобы получить титул графа Видигейра, и двадцать один год оставался не у дел. Это слишком обычный пример неблагодарности, которую никогда не грех заклеймить.

Как только флотилия Васко да Гамы покинула индийские воды, саморин Каликута, подстрекаемый арабскими купцами, снова собрался с силами и повел свое войско на Кочин, чтобы отомстить непокорному радже и уничтожить засевших в городе португальцев.

Саморин обещал даровать прощение кочинскому радже при условии выдачи всех «неверных», но раджа, зная вероломство каликутского властителя, предпочел опереться на своих новых союзников и отказался выполнить это требование. Однако раджа жестоко просчитался. В критическую минуту Висенти Судре, убоявшись пятидесятитысячного войска саморина, повел свою флотилию в Аденский залив (у входа в Красное море) в расчете на то, что возвращающиеся из Мекки корабли с богомольцами дадут ему богатую добычу.

После короткой осады Кочин был взят приступом, а раджа с остатками своей разбитой армии и немногими уцелевшими португальцами переправился на один из островков в океане.

Когда он был доведен до крайности, саморин послал к нему эмиссара, обещавшего от имени своего господина забвение и прощение, если раджа согласится выдать португальца. Но Триумпара, который был равнодушен к чувству верности, ответил, «что саморин мог бы воспользоваться плодами своей победы; что он сознает, каким опасностям он подвергается, но никто не сможет вынудить его стать предателем и клятвопреступником». Нельзя было дать более благородный ответ на трусость Судре и оставление союзника без помощи.

А тот прибыл в Баб-эль-Мандебский пролив, где в ужасной буре погиб вместе со своим братом, судно которого было разбито о рифы, а оставшиеся в живых, увидев в этом несчастье Божье наказание, отправились под парусами в обратный путь в Кочин. Задержанные ветром у Лаккадивских островов, они были настигнуты новой португальской эскадрой под командованием Франсишку д'Албукерки. Она покинула Лиссабон почти одновременно с кораблями двоюродного брата Франсишку, самого значительного полководца того времени Афонсу, вышедшего в ранге главнокомандующего флотом из Белена в начале апреля 1503 г.

Прибытие Франсишку д'Албукерки восстановило положение португальцев, столь серьезно осложнившееся вследствие преступной ошибки Судре, и одновременно спасло их единственного и верного союзника Триумпару. При одном виде португальской эскадры осаждавшие разбежались, даже не сделав попытки сопротивляться, и европейцы, поддержанные войсками кочинского раджи, опустошили Малабарский берег. После всех этих событий Триумпара позволил союзникам построить вторую крепость на подвластной ему территории, а также разрешил увеличить число и размеры их торговых факторий. Именно в этот момент прибыл Афонсу д'Албукерки, человек, который заложил основы португальского могущества в Индии. Диаш, Кабрал, Гама подготовили дороги, тогда как Албукерки, будучи великим военачальником с широким кругозором, сумел определить, где находятся главные города, которыми надо овладеть, чтобы установить португальское господство окончательно и бесповоротно. Таким образом, все, что имеет отношение к судьбе этого гения-колониалиста, чрезвычайно интересно, и мы добавим несколько слов о его семье, о воспитании и первых подвигах.

Афонсу д'Албукерки родился в 1453 г., в шести лье от Лиссабона, в Альяндре. Со стороны отца, Гонсалу да Албукерки, владельца Вильяверди, он происходил от короля Динижа, хотя линия эта и вела начало от внебрачной связи; по матери он принадлежал к роду известных путешественников Минезиш. Воспитанный при дворе короля Афонсу V, он получил там достаточно обширное для тех времен образование. В числе прочего он изучал произведения великих античных писателей, что можно увидеть по изысканности и тонкости его стиля, а также математические науки, в которых он знал все, чего достигли к тому времени ученые. Пробыв много лет в Африке, в городе Арзиле, подпавшем под власть Афонсу V, он возвратился в Португалию и был назначен великим конюшим Жуана II, все заботы которого были направлены на то, чтобы распространить за моря имя и могущество Португалии. Очевидно, постоянное общение с королем, обусловленное высоким придворным званием, побудило Албукерки заняться изучением географических наук, и он стал задумываться над тем, как бы присоединить к своей отчизне Индийскую империю. Он принял участие в экспедиции, направленной на помощь неаполитанскому королю, оборонявшемуся от турок, а в 1489 г. ему было поручено снабжать припасами и защищать португальскую крепость Грасьоза.

Ему достаточно было немного времени, чтобы правильно понять и оценить сложившуюся в Индии обстановку. По его мнению, португальцы смогут укрепиться на Востоке и вести успешную торговлю только в том случае, если будут опираться на завоеванные территории.

Афонсу д'Албукерки начал свою деятельность в Индии, располагая незначительными силами. Он принял участие в усмирении непокорных вассалов кочинского раджи и на двух кораблях прошел с боями вдоль Малабарского берега. После этого Албукерки с богатой добычей вернулся в июле 1504 г. в Лиссабон, спеша добиться более значительных средств и согласия короля на проведение в жизнь нового стратегического плана.

Дальнейший шаг к укреплению португальского могущества в Индии был сделан в 1505 г., когда король Мануэл, по совету Васко да Гамы, учредил должность вице-короля Индии с трехгодичным сроком полномочий.

Первым вице-королем был назначен Триштан да Кунья. Незадолго до отплытия его постигла временная слепота, и вместо него должность вице-короля получил испытанный воин дон Франсишку д’Алмейда. В марте 1505 г. он отплыл из Португалии с флотилией из двадцати двух кораблей. Кроме экипажа на кораблях было полторы тысячи солдат.

Прежде всего Алмейда «навел порядок» в Килве: изгнав старого шейха, он посадил на его место своего ставленника и основал форт. Встретив сопротивление в Момбасе, Алмейда разграбил и сжег этот город, а затем построил новые крепости в Мозамбике, Софале и на острове Анджидив, везде оставляя сильные гарнизоны и по одному-два корабля. В Кочине Алмейда короновал привезенной из Португалии короной молодого раджу, унаследовавшего престол недавно умершего старого раджи, который служил португальцам верой и правдой.

Потом, отправившись заложить в Софале крепость, которая должна была держать в острастке всех мусульман этого побережья, Алмейда и его сын носились по индийским морям, уничтожая малабарские флотилии, захватывая купеческие суда, нанося неприятелю непоправимый вред, перекрывая его старинные торговые пути.

В 1508 г. египетский султан, опираясь на помощь своих союзников — Венеции и Турции, — построил большой флот и внезапно напал у Чаула на португальские корабли. На этот раз португальцы потерпели сокрушительное поражение, причем среди убитых оказался единственный сын вице-короля Индии, дон Лоренсу д'Алмейда. Личное горе удвоило энергию и мужество вице-короля. 2 февраля 1509 г. он подошел к Диу и, не задумываясь, двинул свою эскадру против соединенного флота египетского султана, каликутского саморина и еще некоторых государств Малабарского побережья. Несмотря на то что вражеский флот состоял из двухсот кораблей, Алмейда выиграл сражение. Его выручило превосходство в артиллерии и богатый опыт ведения морского боя. Разграбив и предав огню большую часть кораблей противника, Алмейда тем самым обеспечил до поры до времени господство Португалии в индийских морях.

Пока происходили описанные события, Афонсу д'Албукерки тоже не бездействовал. 6 марта 1506 г. он вторично отправился на Малабарское побережье с эскадрой из шестнадцати кораблей, которой командовал выздоровевший Триштан да Кунья.

После стоянки у островов Зеленого Мыса и мыса Аугусту в Бразилии флотилию Триштана да Куньи отнесло ветром далеко на юг, где под 37°08' южной широты и 14°21' западной долготы были открыты три необитаемых острова, которые и поныне носят имя командира этой эскадры (острова Тристан-да-Кунья). Внезапно налетевшая буря не только помешала произвести высадку на вновь открытые острова, но и рассеяла корабли; соединиться им удалось только в Мозамбике. Двигаясь затем вдоль восточного берега Африки, Триштан да Кунья исследовал берег острова Мадагаскар.

Перезимовав в Мозамбике, командир эскадры остановился в Малинди, где высадил трех человек, поручив им проникнуть через внутренние области материка в Абиссинию. Потом он бросил якорь у Бравы, которую один из его лейтенантов, Котинью, не мог заставить сдаться. Тогда португальцы осадили этот героически сопротивлявшийся город, и тот, вследствие превосходства противника в вооружении, в конце концов принужден был сдаться. Население было безжалостно уничтожено, а город предан огню. После неудачной попытки овладеть городом Могадишо Триштан да Кунья повернул свое оружие против арабской крепости на острове Сокотра у входа в Аденский залив и овладел крепостью. Весь гарнизон был безжалостно перебит. Случайно уцелел лишь один старый слепой солдат, спрятавшийся в колодец. Когда его потом спросили, как он сумел туда спуститься, он ответил: «Слепые видят только ту дорогу, которая ведет к свободе».

В Сокотре да Кунья и Албукерки создали новые укрепления и оставили гарнизон, который должен был обеспечить господство португальцев в Аденском заливе и контролировать выход в Красное море через Баб-эль-Мандебский пролив. Тем самым прерывался важнейший торговый путь между Венецией и Индией.

В Сокотре Триштан да Кунья и Албукерки расстались. Первый направился в Кочин, чтобы взять там груз пряностей, а второй, мечтая поскорее осуществить свой замысел, повел корабли к Ормузу, богатому городу на берегу Персидского залива.

В поисках Ормуза Албукерки последовательно останавливался у разных городов на берегу Аравийского моря, предавая их огню и мечу. Так были уничтожены три цветущих города — Кольят, Курьят и Маскат. В Маскате Албукерки приказал истребить все население, а немногим пощаженным отрезать носы и уши.

Успех со взятием Маската, как бы значителен он ни был сам по себе, не удовлетворил аппетиты португальца. Албукерки уже строил более грандиозные планы, выполнение которых серьезно осложнялось смутой среди подчиненных капитанов, а в особенности Жуана да Новы, который хотел покинуть своего командира, и тот вынужден был арестовать строптивца прямо на находящемся под его командой судне. Управившись с этими попытками неповиновения и мятежа, адмирал захватил после довольно ожесточенного приступа Орфакате.

К Ормузу португальцы продвигались наугад, так как не знали его географического положения. Было, однако, известно, что Ормуз служил перевалочным пунктом почти для всех товаров, направлявшихся из Азии в Европу. Богатство, могущество и многолюдность этого персидского города, красота его зданий славились на всем Востоке. Существовала даже поговорка: «Если мир — перстень, то Ормуз — его драгоценный камень».

Албукерки стремился завоевать Ормуз не только ради его несметных богатств, но прежде всего из-за господствующего положения этого города над Персидским заливом, который служил второй торговой дорогой между Востоком и Западом. Захватить Ормуз значило окончательно отрезать для Венеции и Египта морской путь в Индию. Не говоря ничего о своих планах капитанам флотилии, которые не рискнули бы напасть на Ормуз небольшими силами, Албукерки вошел в Оманский залив, и вскоре огромный город, построенный на скалистом острове, предстал перед португальцами во всем своем великолепии. Гавань Ормуза была переполнена многочисленными судами, причем многие из них были снабжены орудиями. Судя по всему, Ормуз располагал большим и хорошо подготовленным гарнизоном.

Капитаны кораблей попытались было отговорить Албукерки нападать на этот укрепленный город и советовали ему не рисковать славой португальского оружия. Но Албукерки ответил, что действительно «дело очень серьезное, но отступать ему поздно и теперь ему нужна решительность, а не добрые советы».

Как только якорь коснулся дна, Албукерки послал ормузскому шаху ультиматум, требуя, чтобы город признал верховную власть португальского короля и подчинился его наместнику, если не желает подвергнуться участи Маската.

Шах Сейф-эд-Дин, царствовавший тогда в Ормузе, не достиг еще совершеннолетия, и от его имени правил первый министр Ходжа-Атар, искусный и хитрый дипломат.

Не отвергая окончательно требований Албукерки, Ходжа-Атар просил его подождать несколько дней, решив таким образом выиграть время и собраться с силами. Но Албукерки легко разгадал его замысел и по истечении трех дней внезапно напал со своими шестью судами на Ормузский флот. Бой продолжался несколько дней, и в конце концов перевес оказался на стороне португальцев. И на этот раз их выручило превосходство в артиллерии. Когда мавры увидели, что счастье им изменяет, они покинули свои корабли и бросились вплавь к берегу. Преследуя противника, португальцы проникли в город, подожгли его в нескольких местах и устроили жестокую резню.

Убедившись в невозможности дальнейшего сопротивления, Ходжа-Атар поспешил принять все условия Албукерки: ормузский шах признавал себя вассалом Португалии и обязывался выплачивать ежегодно победителям большую дань. Кроме того, португальцы получили право построить в Ормузе крепость и основать факторию.

К несчастью, вскоре дезертиры донесли Ходжа-Атару о разногласиях среди португальцев, и он воспользовался этим, чтобы под различными предлогами уклониться от выполнения статей нового договора. Через несколько дней Жуан да Нова и два других капитана, завидовавшие успеху Албукерки и позабывшие свою честь, дисциплину и патриотизм, покинули своего командира и направились в Индию: сам Албукерки перед лицом такого подлого поступка вынужден был отступить, так как у него не осталось сил даже защищать крепость, которую он собирался построить.

Тогда он вернулся на Сокотру, гарнизон которой нуждался в помощи, попытался было крейсировать перед Ормузом, но, все еще считая себя бессильным что-либо предпринять, удалился на время в Гоа, которого достиг в конце 1508 г.

Жуан да Нова и принявшие его сторону капитаны присоединились у Кочина к эскадре Алмейды. Чтобы оправдать свою измену, они обвинили Албукерки в серьезных злоупотреблениях. Желая устранить соперника, властолюбивый Алмейда поручил своим приближенным заняться сбором улик против командира эскадры. Но в это время из Лиссабона был получен приказ о назначении Албукерки вице-королем. Тем не менее Алмейда отказался передать ему власть и, как только вновь назначенный появился в Кочине, приказал заковать его в кандалы. Трудно сказать, чем бы кончилось это дело, если бы из Португалии не прибыл с чрезвычайными полномочиями маршал Фернан да Котинью, подтвердивший высокое назначение Албукерки и сообщивший, что привез поручение разрушить Каликут и окончательно обезвредить саморина. Поскольку каликутского властителя не было тогда в столице, маршал распорядился немедленно приступить к карательной операции.

Албукерки, зная, что португальцы сильны только на море, старался отговорить Котинью от безумного шага, но уговоры не подействовали, и он вынужден был скрепя сердце подчиниться королевскому приказу.

Португальцы ворвались в Каликут и проникли во дворец саморина. Пока они грабили дворец, радуясь своей легкой победе, их со всех сторон окружили арабы и индийцы, заставившие португальских солдат сражаться в узких проходах. Котинью, увлеченный своей горячностью и отвагой, был убит, и потребовались все умение, все хладнокровие вице-короля, чтобы португальцы смогли погрузиться под огнем неприятеля, что спасло от полного уничтожения войско, посланное Мануэлом.

Оправившись после ранения, новый вице-король приступил к осуществлению своих планов завоевания Индии и прилегающих территорий с выгодными стратегическими позициями. Узнав о том, что город Гоа, столица могущественного царства, стал ареной политической и религиозной борьбы, Албукерки решил овладеть этим богатым торговым центром, расположенным на острове, немного выше Малабарского берега. Из Гоа шли торговые пути в Декан и другие индийские государства. Это было самое удобное место для основания колонии. В январе 1510 г. Албукерки остановился возле Гоа с флотилией из двадцати трех кораблей. Город сдался почти без всякого сопротивлёния. Вице-король сделал его своей столицей, крепостью и центром торговли Португальской империи с Индией.

Постепенно, с течением времени эти богатые края становились все больше известны европейцам. Многочисленная информация была собрана всеми теми, кто на своих дерзких судах бороздил эти залитые солнечным светом моря, и уже не было тайной, где расположен центр производства тех самых пряностей, на поиски которого пускались в такую даль, преодолевая многие опасности. Через много лет Алмейда основал первые португальские фактории на Цейлоне, древней Тапробане. Зондские острова и полуостров Малакка возбуждали теперь зависть короля Мануэла, уже получившего прозвище Счастливый. Чтобы их обследовать, король направил флотилию, потому что Албукерки был достаточно занят в Индии, где ему надо было держать в страхе раджей и мусульман — мавров, как тогда говорили, — всегда готовых сбросить чужеземное ярмо. Эта экспедиция под началом Диогу Лопиша Секейры сначала, в соответствии с традиционной политикой мавров, была дружески принята в Малакке. Потом, когда недоверчивость Лопиша Секейры была усыплена неоднократно повторявшимися уверениями в дружбе, против португальцев поднялось все население, и Секейра вынужден был бежать обратно на корабли, оставив в руках малайцев человек тридцать своих товарищей.

Эти события произошли вскоре после того, как новость о взятии Гоа достигла Малакки. Бендарра, или министр правосудия, который исполнял вместо своего юного племянника королевские полномочия, опасаясь мести португальцев за его измену, решил их успокоить. Он лично навестил пленников, извинился перед ними, поклявшись, что все свершившееся произошло без его ведома и против его воли, а сам он не желает ничего другого, кроме как видеть португальцев торгующими в Малакке; впрочем, он немедленно даст приказ отыскать и наказать главарей заговора.

Естественно, пленники не поверили ни одному его лживому заявлению, но, пользуясь относительной свободой, которая отныне им была дарована, они сумели передать в руки Албукерки ценные сведения о расположении города и его вооруженных силах.

Командующему с большим трудом удалось собрать флот из девятнадцати боевых единиц, на которых разместились тысяча четыреста человек, из которых только восемьсот были португальцами. Надо ли было, как того требовал король Мануэл, направить этот флот к Адену, ключу Красного моря, хозяином которого Албукерки намеревался быть, если только собирался противостоять приходу новой эскадры, которую египетский султан собирался послать в Индию? Португалец колебался, но разворот муссона положил конец его нерешительности. В самом деле, Адена при господствовавших ветрах стало невозможно достичь, но те же самые ветры помогали добраться до Малакки.

Город этот находился в то время в самом расцвете и насчитывал никак не меньше сотни тысяч жителей. Хотя большинство домов были деревянными и перекрыты крышами из пальмовых листьев, но там были тем не менее и значительные постройки, мечети и каменные башни, с которых открывалась панорама на целое лье в длину. В местном порту встречались Индия, Китай и малайские княжества Зондских островов, многочисленные корабли прибывали с Малабарского берега, из Персидского залива, с Красного моря и даже с африканского побережья; в городе шел обмен товарами всякого рода и любого происхождения.

Когда в эти воды пришел португальский флот, раджа Малакки понял, что надо создать видимость сатисфакции, пожертвовав министром, вызвавшим гнев иностранцев, а стало быть, и их прибытие. Посланец раджи пришел объявить вице-королю о смерти бендарры и узнать о намерениях португальцев.

Албукерки потребовал выдачи пленников, оставшихся в руках раджи; но тот, желая выиграть время и дождаться смены муссона — смены направления, которая вынудила бы португальцев убраться к Малабарскому берегу, не добившись цели, или же остаться надолго в Малакке, где раджа надеялся быстро с ними покончить, — находил тысячи предлогов для отсрочки, а тем временем выдвинул на огневую позицию восемь тысяч пушек, как говорится в сообщениях того времени, и собрал двадцать тысяч войска.

Потеряв терпение, Албукерки приказал поджечь несколько домов и малайские корабли, но только начали выполнять этот приказ, как пленники были возвращены; потом он запросил тридцать тысяч крузаду компенсации за ущерб, нанесенный флотилии Лопиша Секейры, и наконец потребовал разрешения на постройку крепости внутри городской черты, которая служила бы одновременно торговой факторией. Последнее требование не могло быть удовлетворено, о чем португалец хорошо знал. Тогда он решился штурмовать город. Для приступа был выбран день святого Иакова[118]. Несмотря на ожесточенное сопротивление, длившееся девять часов, применение чрезвычайных средств, таких как боевые слоны, отравленные колья и стрелы, искусно замаскированные западни и баррикады, город был взят — квартал за кварталом, дом за домом — после поистине героической битвы.

Вице-король собрал в Малакке громадную добычу для казны, не считая тех богатств, которые были награблены португальскими солдатами. Лично для себя Албукерки удержал только шесть бронзовых львов, которые должны были после смерти вице-короля украсить его гробницу в память об этой исторической победе.

Порт, дававший выход в Океанию и на Дальний Восток, стал отныне открыт для европейцев. Множество народов, прежде никому не известных, вступили в сношения с пришельцами из Европы. Странные обычаи, сказочная история стольких наций оказались в одночасье открытыми изумленному Западу. Начиналась новая эра, и такие важные последствия явились результатом безумной храбрости и неукротимой отваги одной лишь нации, родина которой едва видна на карте мира!

Благодаря религиозной терпимости, пример которой показывал Албукерки, терпимости, так разительно отличавшейся от жестокого фанатизма испанцев, благодаря умелым мерам, на которые отважился вице-король, процветание Малакки устояло перед жестоким ударом. Спустя всего несколько месяцев не осталось никаких следов перенесенных ею испытаний, кроме португальского флага, гордо реявшего над огромным городом, ставшим центром и авангардом колониальной империи маленького народа, которого мужество и предприимчивость сделали великим.

Это новое завоевание, каким бы значительным оно ни было, не заставило Албукерки позабыть свои планы. Если он по видимости и отказывался от них, так это потому только, что до сих пор обстоятельства не казались ему благоприятными. С присущими португальцу решимостью и упорством он не оставлял надежды продолжить походы, взгляды его от южной оконечности основанной им империи обращались на север. Албукерки все еще привлекал Ормуз, тот самый Ормуз, который в самом начале карьеры его вынудили оставить зависть и измены подчиненных.

Между тем слух о завоевании Малакки распространился по всему Малабарскому побережью и достиг Ормуза. Жестокость Албукерки и удача, сопутствовавшая всем его предприятиям, внушили такой страх ормузскому шаху, что, не дожидаясь нового разгрома, он сам послал вице-королю часть дани, наложенной на Ормуз еще в 1506 г. Не придавая никакого значения этим лицемерным изъявлениям дружеских чувств, Албукерки все-таки принял послов ормузского шаха, решив при первой же возможности заняться окончательным покорением этого города.

В 1513 или 1514 г. — точная дата не зафиксирована, — когда завоевание Малакки и спокойствие в других его владениях позволили высвободить флот и солдат, Албукерки взял курс на Персидский залив.

Хотя серия дворцовых переворотов изменила ормузское правительство и власть тогда была в руках узурпатора по имени Раис-Нордим, или Нурэддин, Албукерки сразу же по прибытии потребовал немедленной передачи португальцам некогда начатой ими крепости. Приказав подремонтировать ее и докончить строительство, он выступил на стороне претендента Раис-Намеда в ходе ссоры, разделившей надвое город Ормуз и отдавшей бы его в руки персов, потом овладел городом и передал управление тому, кто заранее принял его условия и показался ему лицом, дающим самые серьезные гарантии покорности и преданности. Впрочем, отныне уже не трудно было в этом убедиться, потому что в новой крепости Албукерки оставил гарнизон, способный подавить любую попытку Раис-Нордима восстать или пресечь все мысли о ней. С ормузской экспедицией связано известное происшествие, но пусть нас не упрекают за то, что мы о нем сообщим.

Когда персидский шах потребовал от Нурэддина дань, которую правители Ормуза обычно ему платили, Албукерки приказал доставить с кораблей некоторое количество пушечных ядер, пуль и бомб; указав на них посланцам шаха, он сказал, что такой вот монетой португальский король привык платить дань. Кажется, что персидские послы больше не повторяли своих требований.

Албукерки обычным для себя мудрым образом действий умел не обижать жителей города, быстро вернувшихся по домам. Далекий от того, чтобы душить их поборами, как это вскоре стали делать его последователи, он поставил честную администрацию, которой удалось заставить любить и уважать имя португальца.

Одновременно с наведением порядка в Ормузе Албукерки доверил нескольким лейтенантам исследовательскую миссию в таинственных землях, доступ к которым открыло завоевание Малакки. Он назначил командующими небольшой эскадры с экипажем в две сотни человек Антониу и Франсишку д'Абреу; они обошли весь Зондский архипелаг: Суматру, Яву, Симбаву, Алор и другие острова; потом, почти доплыв до Австралии, они поднялись к северу, совершив путешествие длиной более чем в пять тысяч лиг по опасным архипелагам, в морях, усеянных скалами и коралловыми рифами, по странам, населенным народами, часто проявлявшими враждебность, добравшись до островов Буру и Амбон, составной части Молуккского архипелага. Загрузив свои корабли гвоздикой, мускатным орехом, сандаловым деревом и жемчугом, они в 1512 г. отплыли в Малакку. На этот раз португальцы достигли настоящего царства пряностей; оставалось только обосноваться там, окончательно завладеть им, что можно было ожидать в недалеком будущем.

Часто говорят: «Тарпейская скала находится возле Капитолия»;[119] Афонсу д'Албукерки должен был об этом знать по опыту, и последние его дни были омрачены незаслуженной немилостью, результатом клеветы и лжи, искусно сплетенного заговора, которые, хотя в то время и нанесли вред его репутации в глазах короля Мануэла, но не смогли затмить славу этой великой личности перед потомством. Однажды королю Португалии уже пытались доказать, что овладение Гоа было серьезной ошибкой; нездоровый климат, говорили, за несколько лет уничтожит европейское население. Доверившись опыту и безусловной честности своего помощника, король не соизволил выслушать его врагов, за что Албукерки публично поблагодарил монарха, сказав: «Я должен быть больше признательным королю Мануэлу за то, что он защищал Гоа от португальцев, чем самому себе, бравшему город дважды». Но в 1514 г. Албукерки попросил у короля — как признание своих заслуг — присвоить ему титул герцога Гоа, и именно этот смелый демарш до предела возмутил его противников.

Суариш д'Албергавиа и Диогу Мендиш, которых Албукерки послал в метрополию в качестве пленников, сумели не только освободиться от обвинений, выдвинутых против них, но и убедили короля Мануэла, что вице-король вознамерился создать независимое герцогство со столицей в Гоа, за что они и впали в немилость у Албукерки.

Новость о назначении Албергавиа генерал-капитаном Кочина пришла к Албукерки как раз тогда, когда он выходил из Ормузского пролива, направляясь к Малабарскому берегу. Уже сильно больной, «он воздел руки к небу, — пишет г-н Диниш в своей изумительной истории Португалии, — и произнес такие вот слова: „Вот, я оказался в плохих отношениях с королем из-за человеколюбия, в плохих отношениях с людьми — из-за любви к королю. Старик, обратись к церкви, умри наконец, потому что для твоей чести очень важно, чтобы ты умер, а ты никогда не отказывался сделать то, что важно для твоей чести"».

Потом, по прибытии на рейд Гоа, Афонсу д'Албукерки исповедался, приказал обрядить себя в одежду ордена Святого Яго, командиром котором он являлся, и «в воскресенье 16 декабря 1515 г., за час до рассвета, отдал свою душу Богу. Так завершились его труды, так и не принеся ему когда-либо в жизни удовлетворения».

Албукерки был погребен с большой помпой. Солдаты, бывшие его верными товарищами в дивных приключениях и свидетелями его мучительных терзаний, со слезами на глазах оспаривали друг у друга честь нести бренные останки до последнего жилища, выбранного им самим. Разделявшие их горе индусы даже отказывались верить, что он умер, и полагали, что великий военачальник отправился командовать небесным войском.

Относительно недавняя находка письма Мануэла доказывает, что если король и был на короткое время обманут лживыми рапортами врагов Албукерки, то не замедлил отдать ему должное. К сожалению, это восстанавливающее справедливость письмо никогда не попадало в руки второго вице-короля Индии; оно бы смягчило горечь его последних минут, тогда как без него он умирал с горьким чувством, встретив немилость своего государя, во славу и ради могущества которого он отдал свою жизнь.

Вместе с тем, говорит Мишле, у победителей исчезли и справедливость и человечность. Долгое время спустя индийцы приходили на могилу великого Албукерки просить у него защиты от притеснений его преемников.

Среди многочисленных причин, довольно быстро приведших к упадку и дроблению той огромной колониальной империи, которую Албукерки подарил своей родине и которая, даже после своего крушения, оставила в Индии неизгладимую память, надо вслед за Мишле назвать удаленность и распыленность торговых факторий, нехватку сил у португальцев, не сопоставимых с огромностью завоеванных пространств, наклонность к разбою и вымогательство колониальной администрации, но сверх всего — необузданную национальную гордость, препятствовавшую смещению победителей и побежденных.

Этот распад был тем не менее остановлен двумя героями — некогда обладавшим несметным богатством Жуаном да Каштру, обедневшим к концу жизни настолько, что во время своей последней болезни не мог даже купить себе курицу, и Атаиди; они еще раз дали развращенным народам пример истинно мужских добродетелей и самого неподкупного правления. Но после них произошел крах; огромная империя попала в руки испанцев и голландцев, которые не сумели сохранить ее в целости. Все течет, все изменяется. Не пора ли повторить — с испанским акцентом, но в применении к империям: «Жизнь — это только сон?»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая КОНКИСТАДОРЫ[120] ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКИ

I

Алонсо де Охеда. — Хуан де Ла-Коса. — Америго Веспуччи. — Его подлинные и мнимые путешествия. Происхождение слова «Америка». — Педро Алонсо Ниньо. — Висенте Пинсон. — Диего Лепе. — Родриго де Бастидас. — Хуан Диас де Солис. — Диего да Окампо. — Первые испанские поселения в Центральной Америке. — Понсе де Леон и открытие Флориды. — Васко Нуньес де Бальбоа и открытие Тихого океана. — Хуан де Грихальва и открытие Мексики.

Письма Колумба и рассказы его спутников об изобилии золота и жемчуга во вновь открытых странах воспламенили воображение алчных купцов, разорившихся дворян и всяких искателей приключений.

Десятого апреля 1495 г. испанское правительство в нарушение договора с Колумбом разрешило всем кастильским подданным переселяться в новые земли с обязательством вносить в королевскую казну две трети добытого золота. Нашлось немало охотников воспользоваться этой привилегией. Несмотря на энергичные протесты Колумба, его давний недруг архиепископ Бургосский Фонсека, ведавший всеми делами «Индий», охотно оказывал содействие прежним спутникам великого мореплавателя в организации заокеанских экспедиций.

Едва только Колумб, отправляясь в свое третье путешествие, покинул гавань Санлукар-де-Баррамеда, как почти одновременно были снаряжены четыре экспедиции на средства богатых судовладельцев; среди них главную роль играли братья Пинсон, спутники Колумба по его первому плаванию, и малоизвестный тогда флорентийский купец Америго Веспуччи, живший в Испании.

Первую из четырех экспедиций возглавил Алонсо де Охеда. Вместе с ним отправились на поиски новых земель Хуан де Ла-Коса, в качестве первого лоцмана, и Америго Веспуччи, обязанности которого точно не установлены. Предполагают, что он был взят на корабль в качестве штурмана или астронома.

Прежде чем рассказать историю экспедиции, остановимся несколько подробнее на деятельности этих трех лиц, из которых последнему принадлежит видное место в летописи открытия Нового Света хотя бы потому, что его именем был назван вновь открытый материк.

Алонсо Охеда, родившийся около 1465 г. в городе Куэнка, воспитывался в доме герцога Медины и в ранней молодости принимал участие в войне против мавров. Это был человек необыкновенно настойчивый, решительный и жестокий. Когда Колумб подыскивал спутников для своего второго путешествия, молодой идальго[121], мечтавший о славе и наживе, без колебаний записался офицером в состав экипажа. Колумб сразу же обратил внимание на хладнокровие и находчивость Охеды, который затем открыл на Эспаньоле золотые россыпи и оказал адмиралу много ценных услуг. Но позже Охеда примкнул к бунтовщикам и проявил себя как самый непримиримый враг Колумба. Может быть, именно по этой причине Охеда после возвращения в Испанию встретил поддержку и покровительство архиепископа Фонсеки. Последний не только помог Охеде снарядить экспедицию, но, как полагают исследователи, даже снабдил его копиями составленных Колумбом карт.

Хуан де Ла-Коса, первый лоцман Охеды, был родом из бискайского города Сантонья. (По словам испанского историка Лас Касаса[122], Хуан де Ла-Коса был «лучшим из кормчих, когда-либо живших на свете».) Свой огромный опыт он приобрел в неоднократных плаваниях к берегам Африки и в двух экспедициях Колумба. Ла-Коса был также замечательным картографом. Сохранились составленные им приблизительно в 1500 г. интереснейшие карты, на которые нанесены все земли Африки, открытые к тому времени португальцами, и все открытия Колумба и его последователей за океаном.

Кроме Хуана де Ла-Косы к Охеде присоединились еще несколько моряков, вернувшихся вместе с ним из Эспаньолы. Среди них был и второй лоцман Бартоломе Рольдан, участник плавания Колумба к заливу Пария.

Что касается Америго Веспуччи, то, по-видимому, Охеда был обязан ему прежде всего финансовой стороной предприятия. Веспуччи отправился за океан, чтобы «помогать открывать», как гласит итальянский текст его письма к знатному флорентийцу Содерини.

Америго Веспуччи родился 9 марта 1451 г. во Флоренции в знатной и зажиточной семье[123]. В молодости он получил домашнее образование — изучал математику, физику и астрологию, занялся коммерческой деятельностью, как тогда говорили. Его познания истории и литературы были довольно обширны, но сумбурны, если судить по его письмам.

Около 1492 г. Веспуччи прибыл из Флоренции в Испанию.

Живя в Севилье, флорентиец познакомился со своим соотечественником, владельцем торгового дома Хуаното Беральди, принимавшим деятельное участие в снаряжении второй экспедиции Колумба (известно, что Веспуччи был не только знаком, но и дружен с Колумбом). Когда Хуаното Беральди в 1495 г. умер, его наследники пригласили Америго Веспуччи управлять делами своего торгового дома.

Наскучило ли флорентийцу положение, которое он считал слишком низким для себя, или его охватила лихорадка открытий и мечты о быстрой наживе в новых странах? Как бы то ни было, но он присоединился к экспедиции Охеды, что подтверждается свидетельством последнего в знаменитом процессе наследников Колумба с королевским казначейством.

Флотилия Охеды в составе четырех каравелл вышла в море 20 мая 1499 г. и, держась юго-западного направления, достигла через двадцать семь дней Американского материка, но не возле устья Ориноко, а несколько ниже, у берегов нынешней Нидерландской Гвианы.

Поднимаясь вдоль берега и заходя в устья рек, Охеда «дарил» туземцам стеклянные бусы и погремушки, получая взамен жемчуг и золото. Так он достиг опасных проливов Бока-дела-Сьерпе (Змеиная пасть) и Бокас-дель-Драгон (Драконова пасть), через которые Ла-Коса благополучно провел флотилию, пользуясь картами Колумба. Отсюда берег уходил далеко на запад. Через несколько дней Охеда открыл остров Кюрасао, назвав его Островом гигантов, так как здешние туземцы были людьми необыкновенно рослыми. Войдя в тихий, глубокий залив Маракайбо, испанцы увидели туземное селение на высоких сваях. Это зрелище так поразило мореплавателей, что они назвали вновь открытую землю Венесуэлой (Маленькой Венецией). Это название удержалось за страной, прилегающей к Карибскому берегу Южной Америки, от устья Ориноко до залива Маракайбо.

Так как припасы уже подходили к концу, Охеде пришлось отказаться от дальнейшего исследования этого побережья, и он взял курс на Эспаньолу. Колумб, узнав о прибытии этого беспокойного, мстительного человека, не сомневался в том, что Охеда внесет с собой в колонию новый элемент раздора, и решил дать ему отпор. И действительно, высадившись на остров, Охеда тотчас же присоединился к недовольным и поднял на Эспаньоле очередной мятеж, но после нескольких неудачных для него столкновений вынужден был покинуть Эспаньолу. На обратном пути он остановился у Багамских островов, где занялся охотой на туземцев.

Спутник Охеды Америго Веспуччи прибыл в Испанию на своей каравелле четырьмя месяцами раньше — 18 октября 1499 г. Самая южная широта, которой достиг Охеда в этом путешествии, — четыре градуса к северу от экватора, а экспедиция в собственном смысле этого слова длилась не больше трех с половиной месяцев.

О других путешествиях Веспуччи сохранились неясные и противоречивые сведения. Сам он утверждает в своих письмах, что якобы совершил четыре путешествия — в 1497, 1499, 1501 и 1502 — 1503 гг. Однако есть все основания предполагать, что первое и четвертое путешествия относятся к области легенд[124].

Сообщение о первом путешествии Веспуччи содержится в его письме к Содерини, написанном в 1504 г. Здесь говорится о встречах и столкновениях с туземцами мексиканского побережья. Если бы это плавание действительно состоялось, то первым европейцем, достигшим на Западе материка, следовало бы считать не Колумба, а Веспуччи. Но никаких документальных источников, говорящих в пользу этой экспедиции, не сохранилось, а географические описания Веспуччи настолько расплывчаты, что не поддаются отождествлению с какими-либо пунктами на американском побережье.

Такой авторитетный ученый, как Александр Гумбольдт[125], считает первое плавание Веспуччи мнимым. Материал для описания этого первого, фиктивного, путешествия, по-видимому, был почерпнут из впечатлений исторически доказанного плавания Веспуччи с экспедицией Охеды в 1499 г.

«Если бы даже Веспуччи на самом деле совершил открытие части материка, — писал Вольтер, — то все равно слава должна принадлежать не ему; она, бесспорно, принадлежит тому, кто обладал гением и мужеством предпринять первое путешествие, то есть Колумбу. Славы, как говорит Ньютон, заслуживает только инициатор».

Действительно, трудно допустить, чтобы в 1497 г. — скажем мы вместе с г-ном Кодином — могла состояться экспедиция, участники которой будто бы открыли восемьсот пятьдесят лье нового берега, не оставив об этом никаких следов не только в трудах великих историков, но и в судебных документах по иску наследников Колумба! Эти судебные документы содержат богатейший фактический материал, так как обе стороны — испанское правительство и наследники Колумба — собрали многочисленные свидетельские показания о всех заморских экспедициях, открывавших одну за другой разные части американского побережья.

Наконец из подлинных документов, добытых в испанских архивах, можно заключить, что Веспуччи имел полномочия снабдить всем необходимым корабли, предназначенные для третьего путешествия Колумба, и был занят этим делом с середины августа 1497 г. и до самого отъезда Колумба 30 мая 1498 г.

Мы уже говорили о том, что все записки о путешествиях Веспуччи чрезвычайно неопределенны и путанны. Они страдают отсутствием точности и последовательности; указания пунктов следования экспедиций до того сбивчивы, что легко могут быть отнесены к разным местам побережья. Кроме того, записки не содержат никаких сведений ни относительно спутников Веспуччи, ни относительно мест высадки и вообще не дают данных, которыми мог бы воспользоваться историк. Никому не известные географические названия, противоречивые и взаимно исключающие друг друга даты — вот что представляют собой эти пресловутые письма, постепенно обросшие обширными комментариями. «Словно какой-то злой рок, — говорит А. Гумбольдт, — преследовал эти подлинные документы, чтобы спутать все, что касается флорентийского мореплавателя».

Тщательное сопоставление этих документов с достоверными фактами, известными об экспедиции Охеды, позволило Александру Гумбольдту сделать вывод, о котором мы уже говорили, то есть признать первое плавание «фиктивным дубликатом» второго, действительно состоявшегося.

В противовес этому бразильский историк Варнхаген поставил своей целью доказать, что Америку открыл не Колумб, а Америго Веспуччи. По утверждению Варнхагена, Веспуччи, выйдя из Испании 10 мая 1497 г., месяцем позже проник будто бы в Гондурасский залив, прошел вдоль берегов Юкатана и Мексики, осмотрел устье Миссисипи, обогнул в конце февраля оконечность Флориды, а затем, после тридцатидневной стоянки в заливе Св. Лаврентия, в октябре 1498 г. вернулся в Кадис.

Если бы Веспуччи действительно совершил это изумительное путешествие, то он оставил бы далеко позади всех современных ему мореплавателей. Но нет ничего более бездоказательного, чем утверждения Варнхагена. Точка зрения Гумбольдта, как самая убедительная, до сих пор принимается всеми авторитетными исследователями.

Америго Веспуччи совершил три других путешествия. Первое из них Александр Гумбольдт идентифицирует с экспедицией Яньеса Пинсона, а г-н д'Авезак — с плаванием Диего де Лепе (1499 — 1500). В конце 1500 г. Джулиано Бартоломео ди Джокондо стал, по словам Веспуччи, переводчиком при короле Мануэле и пригласил Америго перейти на португальскую службу. За счет этой державы Веспуччи совершил два новых странствия. В первом из них он уже больше не был, как в предыдущих, начальником и играл на борту роль человека, навигационные познания которого могут в определенных условиях стать полезными. Пройденное за время третьего путешествия американское побережье тянется от мыса Св. Августина до 52° южной широты.

Четвертая экспедиция Веспуччи ознаменовалась крушением флагманского корабля близ острова Фернанду-ди-Норонья, что помешало остальным кораблям продолжать путь по намеченному курсу — за мыс Доброй Надежды к полуострову Малакка — и заставило их остановиться в заливе Всех Святых (залив Баия-Бланка) в Бразилии. Это неудачное путешествие было, по-видимому, совершено с капитаном Коэлью. Что касается третьей экспедиции, то и вовсе неизвестно, кто был ее начальником.

Эти разнообразные путешествия не принесли Веспуччи богатства; его положение при португальском дворе было так незавидно, что он воспользовался возможностью снова перейти на службу в Испанию и в 1505 и 1507 гг. дважды плавал на испанских кораблях к Дарьенскому заливу. 22 марта 1508 г. Веспуччи был назначен главным «пилотом» — лоцманом Испании. Получая на этой должности довольно значительное жалованье, он дожил свой век если не в богатстве, но и не терпя нужды и скончался в Севилье 22 февраля 1512 г., будучи уверенным, как и Колумб, что плавал вдоль берегов Азии[126].

Америго Веспуччи знаменит главным образом тем, что Новый Свет, вместо того чтобы по справедливости называться Колумбией, называется по его имени Америкой. Но сам флорентийский мореплаватель к этому не причастен. Долгое время, и совершенно понапрасну, его обвиняли в бесстыдном обмане и мошенничестве, утверждая, будто он хотел похитить славу Колумба и присвоить себе честь первого открытия. Колумб и его современники любили и уважали Веспуччи. В документах, оставшихся после первооткрывателя Америки, нет даже и намека на подобные обвинения.

Сохранилось семь печатных документов, приписываемых Веспуччи. Это — письма к Содерини, содержащие краткое описание четырех его путешествий, два отдельных сообщения о третьем и четвертом плаваниях в форме писем к банкиру Медичи и, наконец, еще одно письмо, обращенное к тому же лицу, по поводу открытий португальцев в Индии. Эти документы, напечатанные в виде отдельных брошюрок, вскоре были переведены на несколько языков и получили широкое распространение по всей Европе.

В 1507 г. некто Хилакомил, настоящее имя которого — Мартин Вальдземюллер, выпустил в городке Сен-Дье, в Лотарингии, небольшую книгу «Введение в космографию». Восхваляя Америго Веспуччи, Хилакомил впервые употребляет слово «Америка», предлагая присвоить это название новой части света. Идея Хилакомила понравилась географам. В 1509 г. в Страсбурге выходит географический трактат, где новый материк также назван Америкой; в 1502 г. в Базеле печатается одно из сочинений Помпония Мелы[127], содержащее карту Нового Света, озаглавленную «Америка». Число сочинений, употреблявших с этого времени название, предложенное Вальдземюллером, увеличивалось с каждым днем.

Несколько лет спустя, получив более достоверные сведения о том, кто в действительности открыл новый материк, и оценив по достоинству плавания Веспуччи, Вальдземюллер вычеркнул из нового издания своего сочинения все, что касалось его путешествий, всюду заменив имя Веспуччи именем Колумба, но слишком поздно! Ошибка была освящена!

Что касается самого Веспуччи, то едва ли можно допустить, что ему была известна ошибка Хилакомила, приведшая к таким неожиданным последствиям. Единодушные отзывы о Веспуччи, как о человеке уважаемом, должны окончательно смыть незаслуженное обвинение, так долго тяготевшее над его именем.

Почти одновременно с экспедицией Охеды, в 1499 г., из Испании отправились в Новый Свет еще три экспедиции. Первая, состоявшая из одной только каравеллы, вышла в июне 1499 г. под начальством Педро Алонсо Ниньо, сопровождавшего Колумба в его первом и третьем плаваниях. Он принял себе в сотоварищи севильского купца Кристобаля Герру, за счет которого и было, по-видимому, снаряжено судно.

Педро Алонсо Ниньо преследовал только одну цель — разбогатеть. Не сделав никаких новых открытий, он вернулся в Испанию в апреле 1500 г. с таким большим количеством жемчуга, что не замедлил возбудить в своих соотечественниках алчность и желание последовать его примеру.

Следующая экспедиция в Новый Свет отправилась под командой Висенте Яньеса Пинсона, младшего брата Алонсо, капитана «Пинты», который показал себя крайне завистливым к славе Колумба, присвоив себе вот такой двусмысленный девиз:


A Castilla у a Leon

Nuevo Mundo dia Pinzon[128].


Яньес Пинсон, преданность которого адмиралу была столь же велика, как и зависть его брата, авансировал восьмую часть всех расходов на организацию плавания и командовал в 1492 г. «Ниньей».

Он вышел из Испании в ноябре 1499 г. с четырьмя судами, из которых только два возвратились в гавань Палоса в конце сентября 1500 г. Пинсон пристал к материку Нового Света приблизительно у 6° южной широты и, таким образом, открыл берега Бразилии за несколько месяцев до Кабрала. Пройдя затем около 4000 километров к северо-западу до залива Пария, он обнаружил по пути пресноводное море (возле устья Амазонки), а затем открыл остров Тобаго. Этому замечательному плаванью принадлежит заметное место в истории открытия Нового Света.

Одновременно с Пинсоном исследованием этих же берегов занимался в 1500 г. Диего Лепе, в распоряжении которого были только две каравеллы. Экспедиция Лепе сделала ценные наблюдения над направлением береговой линии континента, к юго-западу от его восточного выступа.

Не успел Диего Лепе возвратиться в Испанию, как из Кадиса вышла за океан новая экспедиция. Снарядил ее богатый севильский чиновник Родриго де Бастидас. Он ставил своей целью не столько открытие новых земель, сколько добычу золота и жемчуга, которые надеялся получить у туземцев в обмен на стеклянные бусы и другие ничего не стоящие безделицы.

Начальником экспедиции был все тот же искуснейший испанский лоцман Хуан де Ла-Коса.

Каравеллы Бастидаса проникли в Дарьенский залив и останавливались в разных пунктах Панамского перешейка, в том числе в гавани Ретрете, вторично открытой Колумбом 26 ноября 1502 г.

Таким образом, путешествие, предпринятое дельцом с целью обогащения, благодаря Хуану де Ла-Косе оказалось одним из самых значительных по сделанным открытиям. Но окончилось плавание Бастидаса весьма плачевно. Наместник Эспаньолы Бобадилья, уже известный нам своим бесчестным отношением к Колумбу, велел арестовать обоих путешественников и под предлогом, что они в нарушение закона покупали золото у индейцев, отправил их в Испанию, куда они прибыли, претерпев страшную бурю, уничтожившую часть испанского флота. В Кастилии Бастидас был привлечен к суду. Однако ему удалось не только оправдаться, но и выхлопотать себе ежегодную пенсию в награду за сделанные открытия.

После этой богатой результатами экспедиции путешествия, приносившие новые открытия, совершались все реже и реже. Испанцы старались теперь упрочить свою власть в уже открытых областях, основывая там крепости и поселения.

В 1493 г. Христофор Колумб начал колонизацию Эспаньолы, заложив город Изабеллу. Два года спустя Колумб занялся исследованием страны и покорением несчастных индейцев, охотясь на них с выдрессированными для этой цели свирепыми псами и посылая захваченных туземцев, привыкших к вольной и беззаботной жизни, на постоянную работу в рудники. Бобадилья, а затем Овандо — губернаторы, сменившие Колумба, — обращались с индейцами как с животными. Индейцы были превращены в рабов и распределены между поселенцами вместе с земельными участками.

Жестокое обращение с несчастным народом с каждым днем становилось ужаснее. С помощью весьма неблаговидного приема Овандо, завладев «королевой» области Ксарагуа и тремястами ее приближенных, приказал их перебить всех до единого.

«В течение многих лет, — говорит Робертсон, — в Испанию ежегодно вывозилось золота не менее чем на 460000 песо[129], что составляло по тем временам очень крупную сумму, учитывая большую ценность денег в начале XVI века».

В 1511 г. Диего Веласкес с отрядом в триста человек завоевал Кубу, которая превратилась в арену убийств и грабежей, легших неизгладимым позором на испанцев. Чтобы выведать у индейцев, где находятся золотые россыпи, несчастных жгли на медленном огне, отрубали руки, выкалывали глаза, поливали им раны кипящим маслом или расплавленным свинцом. В результате этого население островов Нового Света быстро уменьшалось, и уже недалек был тот день, когда оно должно было совсем исчезнуть. Стоит только прочесть «Историю Индий» Бартоломе Лас-Касаса — этого неутомимого защитника бесчеловечно преследуемых индейцев, чтобы узнать, каким страшным мучениям они подвергались.

Испанцы взяли в плен на острове Куба касика по имени Гаттия и осудили его на сожжение. Когда непокорного индейца привязали к столбу, францисканский монах попытался обратить его перед смертью в христианскую веру, суля ему все блаженства рая.

— А есть ли испанцы в той стране наслаждений, о которой ты мне говоришь? — спросил Гаттия.

— Да, — ответил монах, — но только те, которые были добрыми и справедливыми.

— Даже лучшие из них, — возразил с негодованием касик, — не могут быть ни справедливыми, ни добрыми. Я не хочу идти туда, где встречу хоть одного человека из этого проклятого племени!

Разве недостаточно одного этого факта, чтобы охарактеризовать ту степень ожесточения, до которой были доведены несчастные туземцы? И такие ужасы повторялись повсюду, куда бы ни ступала нога испанца! Но не будем больше говорить о страшных жестокостях, совершенных людьми, которые считали себя цивилизованными и проповедовали «христианское милосердие» среди народа менее дикого, чем они сами!

Последим теперь за дальнейшим ходом географических открытий испанцев в Центральной и Южной Америке.

В 1504 и 1505 гг. четыре корабля под командой Хуана де Ла-Косы исследовали Дарьенский залив: то было первое путешествие, в котором Ла-Коса выступил в роли начальника экспедиции. К тому же времени следует отнести и третье путешествие Охеды, — по словам Гумбольдта, путешествие достоверное, но весьма неясное, так как о нем не сохранилось почти никаких сведений.

В 1508 г. Хуан Диас де Солис вместе с Висенте Пинсоном открыли обширную область, известную с тех пор под названием Юкатан. Хотя это путешествие не было ознаменовано ничем особенно примечательным, но о нем все же следует упомянуть, так как оно привело к важнейшим открытиям. По этой же причине мы отметим и путешествие Себастьяна де Окампо, которому было поручено в 1508 г. объехать Кубу и выяснить, является она островом или частью материка. Окампо, установив, что Куба — остров, тем самым окончательно опроверг заблуждение Колумба.

В 1515 — 1516 гг. Хуан Диас де Солис, плывя на юг к экватору, продвинулся до 40° южной широты и, к величайшему своему изумлению, убедился, что материк Нового Света продолжает тянуться на огромное пространство. Он неоднократно высаживался на берег, торжественно вступая во владение вновь открытыми землями, но за недостатком средств и людей нигде не основывал крепостей. Важнейшим результатом этого путешествия была более точная оценка протяженности Южноамериканского материка.

Первый, кому пришла в голову мысль основать колонию на материке, был тот самый Алонсо де Охеда, похождения которого уже известны читателям. Не имея никаких средств, но обладая большой смелостью и предприимчивым умом, он без труда находил компаньонов, снабжавших его деньгами и припасами для снаряжения заокеанских экспедиций.

Один из компаньонов Охеды, Диего Никуэса, богатый поселенец с Эспаньолы, в 1509 г. снарядил экспедицию к берегам Центральной Америки, чтобы организовать там постоянные поселения. Король Фердинанд, как всегда щедрый на посулы и ничего не стоящие поощрения, присвоил тому и другому почетные титулы, но не дал ни одного мараведи. Никуэса решил основать две колонии и наметил в качестве условной границы между двумя владениями реку Атрато, впадающую в Дарьенский залив. Восточная область, названная Новой Андалузией — от реки Атрато до Маракайбо, — досталась Охеде, а западная область, под именем Золотой Кастилии (нынешние Панама и Коста-Рика), — Никуэсе.

На этот раз конкистадоры имели дело с народами не столь простодушными, как жители Антильских островов. Индейцы Центральной Америки твердо решили воспротивиться захвату их страны, пуская в ход неожиданные для испанцев средства сопротивления. Началась ожесточенная борьба. В одной битве семьдесят спутников Охеды, в том числе Хуан де Ла-Коса, были сражены стрелами, смазанными кураре — страшным ядом, который при малейшем ранении приводит к смертельному исходу.

Не лучше обстояло дело и в области, губернатором которой был назначен Никуэса. Несмотря на то что он дважды получал подкрепления с Кубы, большинство его спутников погибли от ран, истощения и болезней. Оставшиеся в живых испанцы основали у Дарьенского залива маленькую колонию Санта-Мария-эль-Антигуа, под начальством Васко Нуньеса де Бальбоа.

Но прежде чем говорить о знаменитом путешествии Бальбоа, мы должны еще упомянуть об открытии испанцами страны, которая образует северную границу дуги, глубоко вдающейся в Американский материк (Мексиканский залив).

В 1502 г. знатный испанский дворянин Хуан Понсе де Леон, спутник Колумба в его второй экспедиции, прибыл вместе с Овандо на Эспаньолу. Он принимал участие в покорении этого острова, а позже (в 1508 г.), завоевав остров Пуэрто-Рико, основал на его северном берегу первое испанское поселение. Услышав от местных индейцев предание о существовании на острове Бимини чудодейственного источника, возвращающего молодость, Понсе де Леон решил во что бы то ни стало найти его. Надо полагать, что он чувствовал потребность в живительной влаге, хотя ему еще не было и пятидесяти лет.

Снарядив за свой счет три каравеллы, Понсе де Леон 1 марта 1513 г. отправился на поиски Бимини в направлении Багамских островов. Плывя от острова к острову в надежде найти «источник вечной молодости», простодушный конкистадор добросовестно исследовал весь архипелаг. Но если поиски Бимини с его волшебным источником и не увенчались успехом, то в целом путешествие Понсе де Леона было далеко не бесполезным, так как ему удалось открыть землю — цветущую и плодородную, названную Флоридой (Цветущей), тем более что открытие совпало с Вербным воскресеньем.

Не довольствуясь достигнутым, Понсе де Леон продолжил свое плавание, высаживаясь во многих местах побережья и отведывая воду из всех встречавшихся ему на пути источников. Но волосы его оставались такими же седыми и морщины не разглаживались. После шести месяцев бесплодных поисков Понсе де Леону наконец надоела эта шутовская роль: оставив на берегу Флориды несколько человек из экипажа, он поручил им продолжать поиски волшебного источника и 5 октября возвратился в Пуэрто-Рико. Понсе де Леону пришлось перенести много насмешек, когда его увидели больным и еще более постаревшим.

Эту экспедицию, комичную по своим мотивам, но очень богатую результатами, можно было бы отнести к числу исторических анекдотов, если бы за нее не ручались такие историки, как Пьетро Мартир, Овьедо, Эррера и Гарсиласо де ла Вега.

А теперь вернемся к Бальбоа.

Васко Нуньес де Бальбоа прибыл в Новый Свет вместе с Бастидасом и поселился на острове Эспаньола. Здесь он получил «репартименто» — земельный участок с прикрепленными к нему индейцами; однако Бальбоа наделал так много долгов, что искал только способа избавиться от преследования кредиторов. Но капитанам судов, отправлявшихся из Эспаньолы в Европу или на материк Нового Света, было строжайше запрещено принимать на борт несостоятельных должников. Тогда Бальбоа пошел на хитрость. Он сел в пустую бочку и вместе с грузом попал на корабль, державший курс к Дарьенскому заливу; таким образом, начальнику экспедиции, капитану Энсиско, волей-неволей пришлось содействовать побегу отважного искателя приключений.

Испанцы, привыкшие к слабому сопротивлению жителей Антильских островов, на этот раз не смогли покорить суровых обитателей материка. К тому же из-за возникших разногласий они вынуждены были укрыться в крепости Санта-Мария-эль-Антигуа, которую Бальбоа, избранный командиром вместо Энсиско, основал на берегу залива.

Приступив к завоеванию окрестных областей, Бальбоа сумел нагнать на индейцев-карибов страх не только собственной беспощадностью, но и кровожадностью своего свирепого пса Леонсильо, который «один стоил двадцати солдат», но получал между тем лишь одно солдатское жалованье. Впрочем, Бальбоа сумел внушить индейцам и некоторую симпатию своей справедливостью и относительной умеренностью, потому что он никогда не прибегал к чрезмерной жестокости. В течение многих лет Бальбоа по крупицам собирал сведения об Эльдорадо, «Золотой стране», достичь которой сам он не мог, но почитал своим долгом облегчить доступ туда своим последователям.

Таким образом он узнал о существовании в «шести солнцах» (шести днях пути) другого моря, Тихого океана, который омывает берега Перу, страны, где золото находят в огромных количествах. Бальбоа, характер которого был столь же закален, как у Кортеса и Писарро, но не имевший еще возможности реализовать необыкновенные способности, которыми наделила его природа, не ошибся в ценности подобного рода информации и понял, какая слава ждет его за такое открытие.

Он собрал сто девяносто отважных солдат, одних добровольцев, привыкших к случайностям войны, акклиматизировавшихся к нездоровым условиям этой болотистой земли, где человека постоянно подкарауливают лихорадка, дизентерия, болезни печени.

Чтобы добраться до берега неизвестного моря, нужно было пересечь Панамский перешеек, имеющий шестьдесят миль в ширину, но зато изрезанный на всем протяжении цепями высоких гор, у подножия которых образовалась наносная, необыкновенно плодородная почва, поросшая буйной тропической растительностью. Испанцам пришлось прорубаться через непроходимые чащи лиан, папоротников, гигантских деревьев, не пропускавших ни одного луча солнца, преодолевать болота, заполненные тучами москитов. Девственный лес был населен множеством птиц и животных, покой которых никем никогда не нарушался.

К препятствиям, нагроможденным на пути Бальбоа природой, прибавлялось враждебное отношение туземцев. Не заботясь о риске, которому могла подвергнуть его экспедицию проблематичная верность проводников и помощников-индейцев, Бальбоа выступил в сопровождении доброй тысячи краснокожих носильщиков и своры тех ужасных борзых, которые на Эспаньоле пристрастились к человеческому мясу. Завидев грозный отряд Бальбоа, они убегали в горы или, пользуясь преимуществами хорошо защищенной местности, совершали на испанцев неожиданные нападения. Бальбоа, безотлучно находясь среди своих воинов и разделяя с ними все лишения и опасности, старался поддерживать в них бодрость духа и заставлял их стремиться вперед.

После двадцатидневного перехода, сопровождавшегося непрерывными боями с индейцами, Бальбоа, поднявшись на гребень горы, увидел наконец необъятное море и спустя четыре дня достиг берега Тихого океана. Войдя по колено в воду, держа обнаженную шпагу в одной руке и кастильское знамя в другой, он торжественно объявил это море владением испанского короля.

Та часть Тихого океана, к востоку от Панамы, где находилась экспедиция Бальбоа, была названа им заливом Сан-Мигель (залив Св. Михаила). Это название удержалось до нашего дня.

Сведения, которые Бальбоа удалось собрать у окрестных касиков, покорившихся его оружию и предоставивших ему жизненные припасы, совпадали с рассказами туземцев на берегу Дарьенского залива.

Бальбоа узнал, что на юге находится обширная страна, «до того богатая золотом, что из него делают даже обиходные орудия»: жители той страны приручают лам и используют их как домашних животных для перевозки тяжестей. Эти интересные сведения, а также большое количество жемчуга, полученного от туземцев, окончательно убедили Бальбоа, что он находится в азиатских странах, описанных Марко Поло, недалеко от империи «Сипанго», сказочные богатства которой не давали покоя алчным авантюристам.

Путешественник пересек Панамский перешеек в нескольких направлениях. Три века спустя А. Гумбольдт с полным основанием мог сказать, что в начале XVI в. эта страна была исследована больше, чем в его время. Но Бальбоа на этом не остановился. Он начал готовиться к новой экспедиции в «Южное море», собираясь построить на берегу залива Сан-Мигель несколько каравелл и отправиться завоевывать государство Перу. Однако его планам не суждено было осуществиться. Присланный в Золотую Кастилию новый наместник Педро Ариас д'Авила, завидовавший удачливому Бальбоа, привлек его к суду по обвинению в государственной измене и настоял на вынесении смертного приговора.

В 1517 г. Бальбоа был обезглавлен, и открытие европейцами Перу задержалось на целые пятнадцать лет из-за преступной зависти человека, имя которого приобрело такую печальную известность, что может быть поставлено рядом с именем Герострата[130].

Если начальными сведениями о Перу мы обязаны Васко Нуньесу де Бальбоа, то другой исследователь, Хуан де Грихальва, первый добыл не менее важные сведения о Мексиканской империи, господство которой распространялось почти на всю Центральную Америку. Хуан де Грихальва в 1518 г. возглавил флотилию из четырех кораблей, снаряженных Диего Веласкесом, завоевателем Кубы. Посланный Веласкесом исследовать побережье Юкатана, открытое в 1517 г. Франсиско Эрнандесом де Кордовой, Грихальва взял с собой в путешествие опытного лоцмана Антония Аламиноса, одного из участников экспедиции Понсе де Леона к берегам Флориды. Среди экипажа, состоявшего из двухсот сорока человек, находился и Берналь Диас дель Кастильо, очевидец и участник драматической истории завоевания Мексики, к бесхитростным запискам которого нам не раз придется обращаться.

После тридцатидневного плавания Грихальва, поднимаясь вдоль берега Юкатана, обогнул мыс Каточе и углубился в залив Кампече. 10 мая он высадился в большом селении Потончан. Жители селения, изумленные неожиданным появлением кораблей, приняли их за морские чудовища. Индейцы были особенно поражены видом бледнолицых людей, мечущих молнии, но тем не менее защищались так упорно, что пятьдесят семь испанцев было убито и еще больше ранено. Разумеется, враждебный прием заставил Грихальву как можно быстрее сняться с якоря. Продолжая плыть на запад вдоль берега, 17 мая он вошел в устье большой реки, которую индейцы называли Табаско (река Грихальва). Его корабль окружила целая флотилия пирог с вооруженными туземцами, готовыми в любую минуту вступить в бой. Но благодаря осторожности Грихальвы и изъявлениям «дружеских чувств», на которые он не скупился, испанцам на этот раз удалось избежать кровопролитной схватки.

«Далее наш капитан через толмачей рассказал им, — сообщает Берналь Диас, — что мы пришли из далеких стран, что мы подданные великого государя по имени Дон Карлос (Карл V), пусть и они признают его господином, тогда много добра произойдет для них».

В обмен на ничего не стоящие побрякушки испанцы получили от индейцев хлеб из юкки, копал[131], куски золота, отлитые в форме рыб и птиц, хлопчатобумажную одежду местного производства и т. п. Так как индейцы, взятые с мыса Каточе в качестве переводчиков, плохо понимали язык жителей области Табаско, то Грихальва решил сократить время стоянки, и корабли снова пустились в море. Флотилия прошла мимо реки Гуакасуалко; на ее берегу возвышалось несколько снежных вершин. Ближайшая из них была названа Сан-Мартино, по имени солдата, который увидел ее первым. Наконец корабли бросили якорь в устье реки, получившей название Рио-де-лас-Бандерас (Река знамен), ибо собравшиеся на берегу индейцы размахивали белыми флажками, желая установить мирные отношения с чужеземцами.

При высадке Грихальвы на берег туземцы оказали ему самые высокие почести. Перед ним курили копаловую смолу и к его ногам сложили золотые украшения, жемчуг и медные секиры. Объявив эту страну своим владением, испанцы отправились дальше и вскоре достигли Острова жертвоприношений, названного так потому, что на площадке каменной лестницы путешественники обнаружили нечто вроде жертвенника, на котором лежали трупы пяти принесенных в жертву индейцев. У каждого была рассечена грудь, вырвано сердце, отрублены руки и ноги. Затем Грихальва подошел к другому острову, Сан-Хуан в честь имени святого, память которого праздновалась в этот день. К названию Сан-Хуан было еще прибавлено слово «Кулуа», которое часто повторяли индейцы. Сейчас остров называется Сан-Хуан-де-Улуа.

Нагрузив все золото, которое удалось здесь собрать, на корабль капитана Альварадо, Грихальва отправил его на Кубу.

Продолжая плыть до 28 июня вдоль берега, мимо оживленных селений, разбросанных у подножия высоких гор, Грихальва достиг устья реки Пануко, которая была названа испанцами Рио-де-Каноас, так как здесь они были атакованы целой флотилией лодок с вооруженными индейцами и с большим трудом отбили нападение.

Лоцман Аламинос настойчиво советовал Грихальве вернуться назад. Корабли были в жалком состоянии; съестные припасы подошли к концу; солдаты, почти все больные или раненые, не соглашались даже под защитою крепостей остаться среди воинственных племен. К тому же между испанцами начались раздоры.

Найдя удобную стоянку в устье реки Сан-Антонио, Грихальва приказал бросить якоря и заняться починкой флагманского судна, давшего течь. В этом месте Берналь Диас посадил возле туземного храма несколько апельсинных зернышек. («Принялись они отлично, и после нашего ухода храмовые „папы" (жрецы), вероятно, ухаживали за чужестранным растением, поливая его и оберегая от муравьев. Рассказываю я это потому, что это были первые апельсинные насаждения в Новой Испании».)*

Пятнадцатого ноября того же 1518 г., после семимесячного плавания, экспедиция Грихальвы вернулась на Кубу.

Результаты путешествия были очень значительны. Впервые испанцами была исследована протяженная береговая линия полуострова Юкатан, залива Кампече и Мексиканского залива. Теперь испанцы узнали, что Юкатан — полуостров, а не остров, как думали раньше. Кроме того, Грихальве удалось собрать много ценных сведений о могущественной Мексиканской империи. Особенно испанцы были удивлены, встретив в Мексике гораздо более высокую цивилизацию, чем у туземцев Антильских островов. Это обнаруживалось в архитектуре, в способах обработки почвы, в тонкости хлопчатобумажных тканей, в орнаменте золотых украшений, которые носили индейцы. Богатство и процветание Мексики не могли не возбудить жадности у испанских колонистов Кубы. Новые аргонавты ждали только подходящего случая, чтобы устремиться на завоевание нового золотого руна. Но опасная и смелая экспедиция, открывшая в Новом Свете индейскую цивилизацию, не принесла Грихальве ощутимой пользы. Слова поэта «sic vos, non vobis»[132] получили свое подтверждение.

II

Эрнандо Кортес. — Его назначение. — Снаряжение экспедиции и борьба с Веласкесом. — Высадка в Веракрусе. — Мексика, государство ацтеков. — Монтесума. — Провинции Тлашкала и Челула. — Поход в Мехико. — Монтесума — пленник Кортеса. — Поражение Нарваэса. — «Ночь печали». — Битва в долине Отумбы. — Вторая осада и взятие Мехико. — Экспедиция в Гондурас. — Поездка Кортеса в Испанию. — Экспедиция к берегам Калифорнийского залива. — Возвращение Кортеса в Испанию и хлопоты о наместничестве. — Смерть Кортеса.

Наместник Кубы Диего Веласкес, не дожидаясь возвращения Грихальвы, поспешил отправить в Испанию донесение об открытии обширных земель, подкрепленное образцами мексиканских золотых изделий, и просил обширных полномочий для колонизации этой области. Еще не получив ответа из Испании, Веласкес начал деятельно готовить экспедицию для покорения открытой территории. Вооружение флотилии должно было соответствовать опасности и важности задуманного предприятия. Но если снаряжение войска представлялось делом относительно нетрудным, то Веласкесу, человеку подозрительному, как его характеризует один испанский историк того времени, было нелегко подобрать начальника для готовящейся экспедиции. В самом деле, этот последний должен объединить в себе качества, практически несовместимые: огромный талант и беззаветную отвагу, без которых нельзя и надеяться на успех, и в то же время достаточную податливость и умение ничего не делать без приказа высшего начальника, оставив ему, не подвергающемуся никакому риску, всю славу экспедиции в случае ее удачи.

Одни люди, действительно мужественные и предприимчивые, не желая быть пассивным орудием в руках Веласкеса, отказывались от оказанной им чести; другие, более покладистые или более скрытные, не обладали достаточным мужеством и храбростью. Многие предлагали назначить начальником Грихальву, только что вернувшегося из Мексики.

Пока продолжались разговоры и пререкания, два любимца наместника — его секретарь Андрес де Дуэро и правительственный контролер Амадор де Ларес — заключили союз с одним идальго, Эрнандо Кортесом, обещая сделать его начальником экспедиции, если он согласится разделить с ними добычу, которую привезет из завоеванной страны.

«Они не скупились, — пишет Берналь Диас, — на вкрадчивые речи: много лестного говорили они при Кортесе, уверяя, что он единственный человек, годный для этого предприятия, что в его лице Веласкес найдет неутомимого и неустрашимого начальника, который, без сомнения, не изменит ему, так как является его крестником. Наконец они убедили губернатора, и Кортес был назначен генерал-капитаном всего предприятия. И так как Андрес де Дуэро состоял при губернаторе секретарем, то поспешил, по желанию Кортеса, пространно изложить на пергаменте хорошими чернилами все его полномочия и представил их ему в виде готового, надлежащим образом скрепленного документа».

Разумеется, если бы Веласкес был более дальновиден, он ни за что не сделал бы этот выбор!

Эрнандо Кортес родился в 1485 г., в провинции Эстремадура, в небогатой дворянской семье. Проучившись некоторое время в Саламанкском университете, он вернулся в свой родной дом, но тихая и мирная жизнь претила его кипучему характеру. Вскоре Кортес уехал в Америку, надеясь выдвинуться там на службе, причем особенно рассчитывал на покровительство своего родственника Овандо, наместника Эспаньолы.

На Эспаньоле он действительно занимал почетные и выгодные должности, принимая время от времени участие в карательных экспедициях. Здесь он не только познакомился с военной тактикой преследуемых индейцев, но и легко усвоил то беспощадно-жестокое обращение с ними, которым запятнали себя испанцы. В 1511 г. он сопровождал Диего Веласкеса в его экспедиции на Кубу и сумел так отличиться, что, несмотря на разногласия со своим начальником, получил за «усердие» обширные земли, отнятые у индейцев.

За небольшой срок Кортес благодаря своей интенсивной деятельности скопил три тысячи кастельяно[133] — сумму для него довольно значительную. До сих пор ему не приходилось быть главнокомандующим, но его личные качества были высоко ценимы Веласкесом: неутомимая активность, сменившая беспорядочный пыл юных лет, его хорошо известная осмотрительность, безукоризненная честность, как иногда говорили, крайняя быстрота в принятии решений и, наконец, талант привлекать к себе сердца своим радушием. К этому следует добавить величественную осанку, изумительную ловкость в движениях и выносливость, редкую даже среди этих привыкших к лишениям авантюристов.

На призыв Кортеса в короткое время откликнулось триста человек. Со всех сторон к нему стекались деньги и товары. Но этого оказалось недостаточно. Тогда Кортес, отдав все, что у него было, на вооружение флота, заложил свои поместья и занял у знакомых купцов крупные суммы на покупку съестных припасов, оружия и лошадей.

Как только он получил поручение с надлежащими и самыми почтительными свидетельствами признания, Кортес водрузил у дверей своего дома черный бархатный стяг, прошитый золотом; на знамени был изображен красный крест в языках бело-голубого пламени, под которым был вышит девиз, звучавший в переводе с латинского так: «Друзья, последуем за крестом, и если будем искренне верить, то под этим знаком победим». Отныне он сконцентрировал все усилия своего деятельного ума на средствах, необходимых для успеха начинания. Подталкиваемый энтузиазмом, которого у него не предполагали даже те, кто его очень хорошо знал, Кортес не только отдал все свои деньги на вооружение флотилии, но еще и заложил свою собственность, занял у друзей значительные суммы, необходимые ему для покупки кораблей, провизии, боеприпасов и лошадей. За несколько дней три сотни добровольцев поступили к нему на службу, привлеченные молвой, прельщенные риском и возможной выгодой предприятия.

Одураченный Веласкес скрыл до поры до времени свой гнев, но тотчас принял меры, чтобы задержать Кортеса. А генерал-капитан не терял времени даром. Остановившись в одной из ближайших гаваней, он пополнил запасы провизии и принял на борт многих спутников Грихальвы, среди которых были такие испытанные мореходы, как лоцман Антоний Аламинос, Педро Альварадо и его братья, Кристобаль де Оли, Алонсо д'Авила, Гонсало Сандобаль, Берналь Диас дель Кастильо, автор уже известной нам драгоценной хроники, и другие.

Затем Кортес направился к порту Тринидад, на южном берегу Кубы, продолжая и там пополнять припасы. В это время тринидадский алькальд получил письма от Веласкеса с приказом задержать Кортеса и лишить его начальства над флотом. Но сделать это было нелегко, так как у предводителя экспедиции было много приверженцев. Алькальд даже и не пытался привести в исполнение приказ наместника

Желая набрать на корабли побольше добровольцев, Кортес продолжал вербовку в Гаване среди экипажей кораблей, стоявших на рейде. Когда Веласкес узнал об этом, он сделал еще одну попытку задержать Кортеса, послав соответствующий приказ вице-губернатору Гаваны. Но это был бы слишком серьезный для безопасности города акт, и губернатор Бердуго от него отказался. Чтобы привлечь новых сторонников, Кортес направился в Гавану, а его лейтенант Альварадо достиг порта по суше; там были закончены последние приготовления. Несмотря на неудачу первой попытки, Веласкес отправил еще один приказ арестовать Кортеса, но для губернатора Педро Барба была очевидна невозможность выполнить это распоряжение. Кортес, окруженный солдатами, которые, по словам Берналя Диаса, отдали бы за него жизнь, свободно вышел из Гаваны.

Наконец вербовка добровольцев закончилась, все необходимое снаряжение было погружено, и 18 февраля 1519 г. Кортес пустился в море с флотилией из одиннадцати кораблей, причем самый большой из них имел не более ста тонн водоизмещения. Кортеса сопровождали сто десять матросов, около пятисот солдат, двести индейцев и несколько женщин для хозяйственных работ.

Артиллерия состояла из десяти больших и четырех малых фальконетов[134], а кавалерия — всего из шестнадцати всадников. С этими почти ничтожными силами, собранными тем не менее с величайшим трудом, Кортес отправился в поход против могущественного властителя, государство которого было обширнее всех испанских владений, вместе взятых. Это предприятие было сопряжено с такими невероятными трудностями и лишениями, что если бы Кортес предвидел только половину из них, то его решимость, без сомнения, поколебалась бы. Но, как сказал один древний поэт, «судьба улыбается тем, кто смело идет ей навстречу»…

Выдержав в океане страшную бурю, флотилия пристала к острову Косумель (у северо-восточного берега Юкатана). Жители острова, индейцы майя, то ли запуганные испанцами, то ли слабо верившие в своих богов, без сопротивления согласились обратиться в христианскую веру. Здесь на корабль Кортеса неожиданно явился один испанец по имени Херонимо де Агиляр, находившийся восемь лет в плену у индейцев. Этот человек хорошо говорил на языке майя; он оказал Кортесу большие услуги в качестве переводчика.

Обогнув мыс Каточе, Кортес, по примеру Грихальвы, углубился в залив Кампече, затем прошел мимо Чампотона и поднялся вверх по реке Табаско, надеясь, как и его предшественник, добыть у местных индейцев много золота. Но настроение туземцев резко изменилось, и они сделали попытку оказать сопротивление высадке испанцев. Несмотря на то, что индейцев было в несколько раз больше, чем испанцев, и сражались они храбро, испанцы одержали легкую победу. Пушечные залпы и набеги кавалеристов, которых местные жители принимали за сверхъестественные существа, привели индейцев в полное смятение.

(«Никогда еще индейцы не видели лошадей, — говорит Берналь Диас, — и показалось им, что конь и всадник — одно существо, могучее и беспощадное».)*

В сражении погибли сотни индейцев, между тем как потери завоевателей ограничились двумя убитыми и несколькими ранеными.

Вскоре Кортес заключил с индейцами мир и получил от них дань съестными припасами, хлопчатобумажными тканями и небольшим количеством золота. Кроме того, индейцы дали Кортесу двадцать молодых невольниц, среди которых была знаменитая красавица Марина, прославленная всеми испанскими летописцами за то, что она перешла на сторону испанцев и оказала адмиралу много ценных услуг при завоевании Мексики. Малиналь — таково было настоящее имя подруги Кортеса — была родом из племени ацтеков и находилась несколько лет в плену у индейцев Табаско.

(«Кортес всюду брал ее с собой в качестве удивительной переводчицы, — пишет Берналь Диас, — и была она нам верным товарищем во всех войнах и походах, настоящим Божьим подарком в нашем тяжелом деле; многое удалось нам совершить только при ее помощи. Понятно, что она имела громадное влияние, самое громадное во всей Новой Испании, и с индейцами могла делать что хотела».)*

От Табаско корабли отправились на запад в поисках удобной гавани, которая была найдена у того самого острова Сан-Хуан-де-Улуа, где остановился Грихальва. Едва флотилия бросила якорь, как к адмиральскому кораблю безбоязненно приблизилась лодка с туземцами. С помощью Марины Кортес узнал, что эта страна входит в состав большого государства, во главе которого стоит могущественный властитель по имени Монтесума; живет он в своей столице Теночтитлане, или Мехико. Кортес сообщил индейцам о своих мирных намерениях, вручил им подарки и высадился на берег материка — в жаркой и нездоровой местности, где вскоре был заложен город-крепость Веракрус (Истинный Крест).

Уже на следующий день к адмиралу явился с большой свитой «губернатор» близлежащей провинции по имени Теутиле, посланный Монтесумой. Зная, какое беспокойство внушало верховному властителю появление испанцев, Теутиле был очень встревожен, когда Кортес изъявил желание тотчас же отправиться к нему для переговоров. Желая задобрить воинственных чужеземцев, Теутиле приказал положить к ногам испанца богатые дары: красивые ткани, плащи из перьев и золотые украшения, которые возбудили жадность у европейцев. Чтобы дать «туземцам» представление о своем могуществе, Кортес приказал выстрелить из пушек. Грохот орудийного залпа привел индейцев в ужас.

Но прежде чем перейти к рассказу о покорении Мексики Кортесом и его сражениях с ацтеками, следует сообщить некоторые подробности о самой империи Монтесумы, которая, несмотря на ее кажущееся могущество, уже таила в себе зародыши разложения и упадка. Этим и объясняется тот удивительный факт, что небольшая горстка авантюристов сумела завоевать обширную страну.

Та часть Американского материка, которая была подвластна Монтесуме, носила название Анауак и простиралась от 14° до 20° северной широты. Почти посреди этой империи расстилается живописная Мексиканская долина с необыкновенно плодородной почвой и прекрасными озерами, лежащая на высоте 7500 футов над уровнем моря. (Несмотря на то, что эта часть Мексики находится в тропическом поясе, Мексиканская долина отличается умеренным климатом. Здесь не бывает ни палящего зноя, ни нестерпимого холода. Круглый год здесь царит благодатная весна.)*

До нас дошло очень мало подлинных документов о народе, населявшем Мексиканскую долину в древние времена. Мексиканские летописи были сожжены невежественными конкистадорами и монахами-фанатиками, с ожесточением уничтожавшими все, что могло напоминать о традициях побежденного народа.

В начале VII в. на плоскогорье Анауак поселилось племя толтеков. Это был смышленый народ, занимавшийся земледелием и ремеслами. Толтеки искусно обрабатывали металлы; они возводили большие здания, развалины которых и теперь еще встречаются в Мексике.

После четырехвекового владычества толтеки исчезли из этой страны так же таинственно, как и появились в ней. Спустя столетие на их место пришло с северо-запада дикое племя чичимеков, которое вскоре, в свою очередь, было вытеснено другими, более цивилизованными народами. Самыми значительными среди этих народов были ацтеки. После многих десятилетий непрерывных войн и переселений ацтеки остановились в Мексиканской долине, где в 1325 г. основали на островах горного озера свою столицу Теночтитлан. Цивилизация ацтеков, сначала ограничивавшаяся пределами Мексиканской долины, успела за одно столетие распространить свое влияние на запад до Атлантического океана и на восток — до Тихого.

В короткое время ацтеки стали самым цивилизованным народом из всех племен Нового Света. В Мексике существовало право собственности, процветала торговля, развивались ремесла, было установлено денежное обращение. Хорошо налаженная административная система и целая сеть курьерских постов, вполне отвечавших своему назначению, позволяли быстро передавать любые распоряжения из одного конца империи в другой. Красивые города, величественные дворцы, многочисленные храмы, крепости, мосты, акведуки, хорошие дороги — все это свидетельствовало о сравнительно высокой культуре ацтеков, вступавшей, однако, в резкое противоречие с их жестокими религиозными обрядами.

Нет ничего более варварского и более кровавого, чем их политеистская религия. Жрецы формировали корпорацию очень значительную и пользовавшуюся большим влиянием, причем даже в чисто политических делах. Кроме церемоний, сходных с христианскими, такими, как крещение или исповедь, их религия состояла из самых абсурдных и самых кровавых суеверий. Таковыми были человеческие жертвоприношения, воспринятые в первые десятилетия XIV в. и вначале довольно редкие, но вскоре принявшие столь массовый характер, что число убитых достигало двадцати тысяч в год, причем в большинстве своем принесенные в жертву принадлежали к побежденным народам. В особых обстоятельствах указанное число значительно возрастало. Например, в 1486 г. при освящении храма бога Уитцилопочтли за один-единственный день погибли семьдесят тысяч пленников.

Древняя Мексика имела монархический образ правления; власть государя или, вернее сказать, верховного вождя, вначале довольно ограниченная, усиливалась вместе с завоеваниями и вскоре приняла деспотический характер. Верховный вождь, он же одновременно верховный жрец, всегда выбирался из одного и того же рода, и его возведение на престол сопровождалось огромным количеством человеческих жертвоприношений.

Могущественный Монтесума принадлежал к жреческой касте, и при нем особенно окрепла и усилилась верховная власть вождя. Ведя с молодых лет завоевательные войны, он значительно расширил свои владения и поработил соседние племена; эти племена охотно переходили затем на сторону испанцев, полагая, что господство этих новых завоевателей будет менее тягостным и менее жестоким, чем владычество ацтеков.

Если бы Монтесума со своими силами напал на испанцев, когда последние находились в жаркой и нездоровой местности Веракрус, то, без сомнения, Кортес не выдержал бы натиска и был бы разбит, несмотря на превосходство своего оружия и дисциплинированность солдат. Испанцы погибли бы или были бы вынуждены погрузиться на свои корабли. Судьбы Нового Света могли перемениться полностью. Но тех качеств, какими в избытке обладал Кортес, как раз и недоставало Монтесуме: он никогда не отличался способностью принимать быстрые и твердые решения.

Не осмелившись вступить в открытую борьбу с Кортесом, Монтесума отправил к нему послов с подарками и велел сообщить чужеземцам, что он просит их вернуться восвояси.

Чтобы оградить свои корабли от нападения индейцев, Кортес заложил на побережье крепость Веракрус, вокруг которой должен был затем вырасти целый город.

(«Избрали мы управителей города, алькальдов и резидентов, на рынке водрузили позорный столб, а за городом построили виселицу. Так было положено начало новому городу», — пишет Берналь Диас.)*

Кортес предоставил городским властям широкие полномочия и заранее заручился от них грамотой, официально назначавшей его именем короля губернатором и верховным судьей новой колонии. Это высокое звание не только освобождало Кортеса от ответственности перед Веласкесом, но и давало ему право на получение двух пятых всей добычи. Кроме того, Кортес выделил лучший корабль и послал двух своих приближенных — Пуэртокарреро и Монтехо — в Испанию с поручением доставить королю Карлу V письмо и образцы мексиканского золота. Этим Кортес хотел обеспечить себе благосклонность испанского двора.

Касик племени тотонаков пожаловался Кортесу на притеснения, чинимые ацтеками. Кортес заключил с этими индейцами союз и уговорил их отказаться платить дань Монтесуме. Мексиканские чиновники, прибывшие в это время за сбором дани, по приказанию Кортеса были обезоружены и взяты в плен.

Таким образом испанцам посчастливилось найти союзников в первые же дни высадки на мексиканское побережье. Действия Кортеса связывало постоянное брожение в его собственном лагере. Сторонники Веласкеса организовали против Кортеса заговор и стремились захватить корабли, чтобы вернуться на Кубу. Видя, что предстоит непрерывная борьба с малодушными и заговорщиками, Кортес пошел на отчаянное средство. Он приказал вытащить на берег все суда и снять с них канаты, якоря и железные части под тем предлогом, что корабли пришли в полную ветхость и не могут больше служить. Тем самым путь к отступлению был отрезан, и все участники экспедиции были поставлены перед необходимостью победить или умереть.

Не опасаясь более неповиновения или недостатка дисциплины в своем войске, Кортес 16 августа 1519 г. оставил город Семпоалу и выступил в поход к столице Мексики — Теночтитлану. Армия завоевателя состояла из четырехсот пехотинцев и пятнадцати всадников. На вооружении было семь маленьких пушек (фальконетов), которые тащили индейцы. Кроме того, Кортес взял с собой тысячу триста индейских воинов из союзного племени тотонаков и тысячу носильщиков.

Уже на второй день Кортес достиг границы маленькой области Тлашкала, вольнолюбивое население которой, ненавидя всякую зависимость, не хотело платить дань Монтесуме. Кортес надеялся, что его обещание немедленно освободить индейцев от мексиканского ига поможет ему склонить тлашкаланцев на свою сторону и превратить их в союзников. Он отправил послов испросить разрешение у тлашкаланского касика пройти через его страну, чтобы достигнуть Мексики. Но послы были задержаны, и тлашкаланцы выслали навстречу испанцам сильное войско. Тем не менее Кортес двинулся внутрь страны. В течение четырнадцати дней ему пришлось выдерживать непрерывные нападения тлашкаланских войск, общая численность которых достигала тридцати тысяч человек. Тлашкаланские индейцы обнаружили такую храбрость и стойкость, что привели в удивление испанцев, до сих пор не видевших ничего подобного в Новом Свете.

Однако вооружение у тлашкаланцев было первобытным. Индейцы располагали только деревянными копьями, мечами и стрелами с костяными наконечниками. К тому же и тактика у них была самая примитивная. Как могли они выстоять с таким вооружением против порохострельных орудий, металлических сабель и мечей? Когда тлашкаланцы увидели, что после всех сражений, стоивших жизни их самым храбрым воинам, у испанцев не было убитых, они приписали чужеземцам сверхъестественную силу. Оказала свое действие и необычная тактика Кортеса: пойманных лазутчиков он отсылал с отрубленными руками, но индейцев, захваченных в плен, не только не убивал, как это делали ацтеки после каждого сражения, а отпускал целыми и невредимыми, да еще с подарками.

Тогда тлашкаланцы признали себя вассалами Испании и поклялись следовать за Кортесом во всех его походах. Испанский предводитель, со своей стороны, должен был защищать их от врагов. Впрочем, самое время было заключить мир. Многие испанцы были больны или ранены, остальные — истощены тяготами экспедиции. Вступление в Тлашкалу, где они были приняты как существа сверхъестественные, позволило испанцам позабыть свои страдания.

Между тем к Кортесу прибыли новые посланцы Монтесумы с подарками и с новым требованием воздержаться от похода на Теночтитлан, «так как путь этот далек, горист и безводен». Монтесума понадеялся было, что чужеземцы погибнут от мечей тлашкаланцев, а теперь ему приходилось опасаться за судьбу своего государства.

После двадцатидневного отдыха в этом городе Кортес повел на Мехико всю армию, пополнившуюся шестью тысячами тлашкаланских воинов. По дороге он посетил Чолулу, священный город ацтеков, где находился храм одного из мексиканских богов — Кецалькоатля. Сюда из разных мест Мексики стекались паломники на поклонение этому божеству.

Монтесума был очень рад этому обстоятельству, потому ли, что он надеялся, что боги сами отомстят испанцам за оскорбление святынь, или потому, что рассчитывал на бунт и резню, которые могли быть легко вызваны с его помощью в этом многолюдном городе.

Тлашкаланцы своевременно предупредили Кортеса, чтобы он не особенно доверял выражениям дружбы и преданности жителей Чолулы. Не желая сворачивать с прямого пути и обнаруживать малейший страх, отважный завоеватель быстро занял несколько кварталов и расположился лагерем почти в самом центре города. Кортес принял меры предосторожности, а Монтесума тем временем готовил ему западню.

Тлашкаланцы разведали, что женщины и дети удалены из города; Марина, в свою очередь, узнала от одной местной жительницы, что у Чолулы сосредоточился большой отряд. Вскоре стало известно и о других приготовлениях противника: улицы были перегорожены рвами и земляными насыпями; на крышах и балконах были навалены груды камней.

Тогда Кортес предупредил нападение врагов решительными действиями: он велел захватить в плен всех жрецов Чолулы и приказал своим солдатам устроить в городе поголовную резню. Страшное избиение чолуланцев не прекращалось на протяжении двух дней и ночей. С помощью своих союзников из Тлашкалы, которые находились во вражде с Чолулой, испанцы перебили и заживо сожгли не менее шести тысяч человек, разрушили храмы, наполовину сровняли с землей и разграбили цветущий город. Этот устрашающий пример не мог не подействовать на Монтесуму и его подданных.

После падения Чолулы подвластные Монтесуме племена встречали Кортеса как освободителя. Не было ни одного касика, который не жаловался бы на деспотизм ацтеков, и это позволяло Кортесу надеяться, что ему не особенно трудно будет завоевать разрозненную империю.

По мере того как испанцы спускались с гор в Мексиканскую долину, перед их изумленными взорами развертывалась великолепная панорама: голубые озера, окруженные прекрасными городами, отлично возделанные поля, а посреди цветущей долины — величественная столица, построенная на островах, в центре большого озера.

(Изумление испанцев еще больше возросло, когда они попали на главную дорогу в столице: «Всюду возвышались башни и храмы, могучие строения из камня — то на земле, то на воде. Никогда ни о чем подобном не мечтали мы даже во сне», — пишет Берналь Диас.)*

Ожидая всяких сюрпризов со стороны нерешительного Монтесумы, который до последней минуты не знал, как ему встретить чужеземцев, — как врагов или как друзей, — Кортес направился к плотине, ведшей через озеро в Теночтитлан. Он был уже на расстоянии одной мили от города, когда его встретили знатные ацтеки в богатых одеждах. Торжественно приветствуя Кортеса, они возвестили его о приближении государя.

Вскоре показался и сам Монтесума в украшенном золотом и перьями паланкине, который несли его сановники. По мере продвижения процессии ацтеки, собравшиеся огромными толпами вдоль дороги, падали ниц и зажмуривали глаза, как бы выражая этим, что они недостойны даже лицезреть монарха.

(«При нашем приближении, — рассказывает Диас, — он поднялся, и сейчас же склонились спины, и самые высшие касики схватили его под руки и как бы снесли на землю, а над ним возвышался балдахин, ослепительно сверкавший золотом и драгоценными каменьями, от которого нельзя было оторвать глаз. Одеяние великого монарха было столь богатым, что даже мягкие полусапожки усыпаны были камнями и жемчугом, а подошва, говорят, была из чистого золота».)*

Первое свидание было вполне дружественным. Монтесума лично проводил гостей в отведенное для них помещение. Это был обширный дворец, обнесенный каменной стеной и защищенный высокими башнями. Кортес не замедлил, однако, занять оборонительную позицию: он приказал поставить часовых и выставить у ворот пушки.

При вторичном свидании Кортесу и его солдатам были поднесены великолепные подарки. Суеверный Монтесума рассказал чужеземцам, что, по преданию, родоначальники ацтеков пришли в эту страну под предводительством белого бородатого человека. Основав эту державу, властитель, которого ацтеки считали богом и называли Кецалькоатлем, отплыл за океан, предсказав, что наступит время, когда с востока явятся его, Кецалькоатля, потомки и преобразуют в стране законы. И вот, если теперь Монтесума принимает испанцев как дорогих гостей, то только потому, что видит в них потомков своего древнего бога и праотца. Он просил испанцев считать себя хозяевами его государства.

(На следующий день Кортес с несколькими офицерами и с Мариной нанес ответный визит Монтесуме и, изложив основные положения христианского вероучения, стал настойчиво уговаривать мексиканского монарха «обратиться в истинную веру». Но Монтесума ответил, что боги его страны всегда были милостивы к нему и у него нет никаких оснований менять свою веру на новую.)*

Следующие дни были потрачены на осмотр города, который показался испанцам самым крупным, самым оживленным и самым красивым из тех, что они до сих пор видели в Америке. Своеобразие его состояло в многочисленных дамбах, соединявших город с сушей; кое-где в насыпях были оставлены проходы для сновавших по озеру лодок. Через эти проходы были переброшены мосты, которые — в случае необходимости — можно было легко разрушить. С восточной стороны дамб не было, и сообщение с берегом можно было поддерживать только при помощи каноэ.

Такое расположение города сильно беспокоило Кортеса, так как он понимал, что ацтеки легко могли атаковать испанцев. Чтобы предотвратить какое-либо восстание, Кортес решил сделать Монтесуму своим заложником. Повод к этому вскоре представился. Один индейский касик, вассал Монтесумы, напал на испанцев, оставленных Кортесом в городе Семпоала. Этот касик перебил весь небольшой гарнизон во главе с командиром Эскаланте и приказал носить головы убитых испанцев из города в город, чтобы доказать, что чужеземцы могут быть побеждены и что они — не боги, а простые смертные.

Кортес не преминул воспользоваться этим трагическим событием, чтобы обвинить императора в измене Он заявил Монтесуме, что если тот и оказал ему и его солдатам хороший прием, то только лишь затем, чтобы найти подходящий случай расправиться с ними так же, как его подданные расправились с Эскаланте, а подобное двуличие недостойно монарха и не оправдывает доверия, с каким отнеслись к нему белые люди. Впрочем, если его, Кортеса, подозрения неосновательны, то император имеет прекрасный случай сурово наказать ослушников, осмелившихся поднять руку на испанцев. Наконец, чтобы исключить возможность дальнейших нападений, которые могут окончательно нарушить дружеские отношения, установившиеся между испанцами и ацтеками, и чтобы последние убедились, что их император не питает к испанцам никаких дурных чувств, Монтесуме не остается ничего другого, как поселиться вместе со своими гостями в отведенном для них дворце.

Разумеется, Монтесума не хотел соглашаться на это требование, но в конце концов ему пришлось уступить наглости и угрозам. Опасаясь за свою жизнь, он волей-неволей должен был перейти во дворец к Кортесу. Чтобы оправдать перед своими подданными такое странное решение, Монтесума должен был несколько раз повторить, что он охотно и совершенно добровольно передает себя в руки испанцев, что побуждает его к этому чувство гостеприимства. Монтесуме стоило большого труда успокоить своих подданных, которые готовы были в любую минуту наброситься на чужеземца.

Когда этот смелый дипломатический ход сверх всякого ожидания блестяще удался Кортесу, он настолько приободрился, что решил примерно наказать убившего испанцев касика и других виновников восстания. Все они были схвачены и переданы на суд и расправу испанцам, одновременно выступившим в роли судей, истцов и палачей.

Судебное разбирательство было коротким. Кортес и его приближенные осудили виновных к сожжению на костре перед дворцом императора, причем в качестве топлива для костра Кортес потребовал у Монтесумы запас деревянных копий, стрел и дротиков, хранившихся в арсенале. Так Кортесу удалось уничтожить значительную часть оружия ацтеков.

Но и этого ему было мало: чтобы еще больше устрашить ацтеков, он подвел Монтесуму к пылающим кострам, на которых корчились в предсмертных муках семнадцать участников восстания, и приказал надеть императору на руки железные цепи в виде наказания за соучастие в преступлении, которое было совершено якобы по его приказанию. Гордый Монтесума чувствовал себя настолько униженным и был так потрясен этим страшным зрелищем, что нисколько не сопротивлялся позорной церемонии и поблагодарил Кортеса за доброту, когда тот собственноручно снял с него после казни оковы.

(«Казнь военачальников, — повествует Берналь Диас, — произвела свое полное действие. Молва об этой неслыханной расправе быстро распространилась по всей Новой Испании. Прибрежные племена вновь покорились нам и покорно исполняли все приказы из Веракруса…

Стар я теперь, а события того времени живой стеной теснятся вокруг меня! Да и где это было слыхано, чтобы 400 воинов, в 1400 часах от родины, сперва уничтожили свои корабли — единственное средство их спасения; затем двинулись бы в громадную укрепленную столицу врага, хорошо зная, что именно там он им готовит верную смерть; затем пленили бы местного властителя, выхватив его из собственного дворца, охраняемого тысячами людей; затем публично казнили бы его генералов, а самого его продержали бы в цепях! Великое это чудо!»)*

В течение шести месяцев «конкистадор» вершил всеми делами от имени императора, роль которого была сведена до положения короля-тунеядца; Кортес менял не нравившихся ему губернаторов, требовал уплаты налогов, входил во все детали управления, посылая в различные провинции империи испанцев, которые должны были собирать сведения о производимых там товарах и с особым тщанием наблюдать работу шахт и рудников, изучая способы добычи золота.

Кортес продолжал действовать не теряя времени. Якобы затем, чтобы угодить Монтесуме, выразившему пожелание увидеть европейские корабли, он распорядился доставить из крепости Веракрус имевшиеся там снасти и железные части судов и приказал построить в Теночтитлане две каравеллы, с помощью которых он хотел держать под контролем сообщение между разными частями города.

Постепенно Кортес настолько упрочил свою власть и так запугал нерешительного императора, что пошел еще дальше в своих требованиях, предложив Монтесуме признать себя вассалом и данником испанского короля. Вождь ацтеков вынужден был принести присягу в верности, которая повлекла за собой новые, еще более богатые дары и значительную контрибуцию, собранную, впрочем, без особого труда. Все золото и серебро, которое Кортес обнаружил в тайной кладовой Монтесумы, не считая всевозможных подарков и дани, он приказал переплавить в слитки, сохранив в целости только некоторые изделия самой тонкой работы.

Надо заметить, что хотя общее количество переплавленного золота составило сумму, превысившую 600000 песо, что было по тем временам большим богатством, Кортеса это никак не удовлетворило. Несмотря на то, что испанцы пустили в ход всю свою силу, заставив Монтесуму исчерпать свои сокровищницы, добыча показалась завоевателям почти ничтожной; во всяком случае, она не имела ничего общего с тем представлением о сказочных сокровищах Мексики, какое заранее составил себе Кортес.

Когда отложили пятую часть королю, две пятых — Кортесу и вычли сумму, потраченную на снаряжение флотилии, то на долю каждого солдата досталось не более ста песо. Испытать столько трудов, подвергнуться таким страшным опасностям, вынести столько лишений — и все это ради несчастных ста песо!

Дележ производился строго по рангам. Каждый офицер стремился урвать для себя как можно больше, да и сам Кортес, по-видимому, выделил себе чересчур щедрую долю, так как куча золота заметно уменьшилась еще до того, как приступили к дележу.

(«Когда же, после стольких надувательств, — рассказывает Берналь Диас, — очередь дошла до нас, остальных солдат, по расчету — один пай на человека, но этот пай был столь мизерен, что многие его даже не брали, и тогда, конечно, их доля тоже шла в карман Кортесу!…

Разумеется, тогда мы должны были молчать, ибо кому же было жаловаться на обман и у кого требовать справедливости! К тому же Кортес не жалел ни ласковых слов, ни обещаний и наиболее опасным крикунам ловко умел затыкать рот сотней-другой».)*

Все еще не отказываясь от намерения обратить Монтесуму в христианскую веру, Кортес старался убедить его в преимуществах своей религии. Но если Монтесума был уступчив во всем, что касалось политики, то он решительно не желал отрекаться от своих богов. Когда Кортес захотел опрокинуть мексиканских идолов, как это он уже сделал однажды на острове Косумель и в Семпоале, население отнеслось к поруганию святынь с такой нескрываемой враждебностью, что Кортес, опасаясь мятежа, вынужден был оставить свои планы. Но повод был уже дан. Ацтеки, принявшие почти безропотно унизительное пленение верховного вождя, решили отомстить испанцам за своих оскорбленных богов и стали готовиться к общему восстанию против ненавистных завоевателей.

В то время как дела испанцев в Мексике резко ухудшились, Кортес получил сообщение, что около гавани Веракрус крейсируют какие-то корабли. Сначала Кортес обрадовался, решив, что это флотилия, посланная ему на помощь королем Карлом V в ответ на письмо, отправленное 26 июля 1519 г. из Веракруса вместе с золотом на корабле Монтехо и Пуэртокарреро. Но радость оказалась преждевременной. Флотилия была снаряжена не королем, а Диего Веласкесом, успевшим выхлопотать себе у архиепископа Фонсеки, председателя Индийского совета, разрешение выслать против Кортеса карательную экспедицию, которой было поручено низложить его, захватить в плен и доставить на Кубу, где он должен был предстать перед уголовным судом.

Флотилией командовал генерал Панфило де Нарваэс. На восемнадцати судах находилось около полутора тысяч человек, среди них — восемьдесят кавалеристов, девяносто арбалетчиков, семьдесят мушкетеров. На вооружении было около двадцати фальконетов с большим запасом ядер и пороха.

Нарваэс беспрепятственно высадился возле форта Сан-Хуан-де-Улуа и отправил нарочных к Сандовалю, командиру гарнизона Веракруса, с требованием передать ему город. Сандоваль задержал посланцев Нарваэса и отправил их под конвоем в Теночтитлан. Кортес обласкал пленников и тотчас же освободил их, а затем без труда выведал от них, как велики силы и каковы намерения Нарваэса. Положение было критическим, так как Нарваэс уже высадился на берег и через несколько дней мог войти в Теночтитлан. Кроме того, на его стороне было явное превосходство сил и вооружения.

Оценив обстановку и взвесив все «за» и «против», Кортес, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, предпочел принять сражение. Лучше было пойти на риск, чем пожертвовать без сопротивления всеми своими завоеваниями из-за самодурства Веласкеса.

Чтобы оттянуть время и попытаться, кроме того, внести смуту в ряды противника, Кортес послал к Нарваэсу своего капеллана Ольмедо, но принят тот был очень дурно, и все его мирные предложения были с презрением отвергнуты. Гораздо больший успех имел Ольмедо среди солдат. Он раздавал им золотые цепочки, кольца и другие ценные подарки, что сразу же расположило их в пользу Кортеса и его баснословных, по словам Ольмедо, богатств. Узнав об этом, Нарваэс пришел в ярость, но дело уже было сделано: расчет оказался безошибочным, и популярность Кортеса возросла.

Тогда Нарваэс начал действовать. Назначив цену за голову Кортеса и его главных сообщников, он двинулся в наступление. Но Кортес был не таков, чтобы вступать в сражение при неблагоприятных условиях. Он все время уклонялся от встречи с противником, утомлял его, засылал в лагерь Нарваэса лазутчиков, которые следили за каждым его шагом, и, наконец, когда Нарваэс укрылся со своим войском в Семпоале, Кортес совершил неожиданное ночное нападение. После короткой схватки Нарваэс был тяжело ранен — удар копьем пришелся ему в левый глаз — и попал в плен, а его солдаты тотчас же перешли на сторону Кортеса, который потерял в эту ночь только двух человек.

Победитель хорошо обошелся с побежденными, оставив им право выбора: вернуться ли на Кубу или разделить его собственную судьбу. Вторая перспектива, поддержанная подарками и обещаниями, показалась настолько соблазнительной для вновь прибывших, что Кортес оказался во главе тысячного отряда солдат буквально на следующий день, после того как он чуть было не попал в плен Нарваэса. Столь резкому повороту судьбы заметно способствовала дипломатическая ловкость Кортеса, который поспешил выступить в Мехико.

Войска, оставленные там под начальством Альварадо для охраны сокровищ и пленного императора, находились в самом отчаянном положении. Воспользовавшись отсутствием Кортеса, ацтеки восстали и напали на испанский гарнизон. Многие солдаты были убиты, другие ранены, а оставшиеся в живых подвергались непрерывной осаде.

Следует, впрочем, сказать, что это давно уже назревшее восстание, которое Кортес старался предотвратить, было вызвано преступным поведением Альварадо. («Во время религиозного празднества ацтеков он „устроил" — по словам Берналя Диаса, — кровавую баню, желая овладеть богатыми украшениями, какие нацепили на себя мексиканцы по случаю священного танца».)*

Кортес поспешил в Теночтитлан во главе своего отряда, усиленного двумя тысячами тлашкаланцев. 24 июня 1520 г. он во второй раз прибыл в этот город, причем до того, как ацтеки приступили к разрушению мостов и плотин, соединявших столицу с твердой землей. Несмотря на усиление гарнизона, положение осажденных испанцев не улучшилось. Ежедневно им приходилось отражать атаки и делать вылазки, чтобы очищать дороги на подступах ко дворцу.

Теперь Кортес понял, какую он совершил ошибку, расположившись в городе, где ежеминутно ему грозило нападение и откуда было трудно выбраться. Он попросил Монтесуму воздействовать на восставших, чтобы заключить перемирие или хотя бы выговорить срок для отхода испанцев из столицы. Несчастный император поднялся на дворцовую стену и стал убеждать своих подданных сложить оружие. В ответ на это в толпе ацтеков раздались ропот и угрозы. Когда их вождь призвал затем восставших помириться с испанцами, негодование ацтеков возросло до крайних пределов, и, прежде чем солдаты Кортеса успели прикрыть Монтесуму своими щитами, он был ранен несколькими стрелами и опрокинут навзничь ударом камня в голову.

Устрашенные преступлением, которое они только что совершили, ацтеки разбежались, и площадь перед дворцом опустела. Император же, поняв слишком поздно, какую отвратительную роль он выполнял, очутившись в руках Кортеса, сорвал со своих ран повязки, отказался от всякой пищи и умер, проклиная испанцев.

После смерти Монтесумы нечего было и думать о примирении с ацтеками. Нужно было во что бы то ни стало вырваться за этого города, где испанцам грозила продолжительная осада и голодная смерть. Кортес это прекрасно понимал и отдал приказ втайне готовиться к отступлению.

С каждым днем атаки ацтеков становились все более яростными, и Кортесу самому приходилось с мечом в руке сражаться рядом со своими солдатами. Испанский историк Антонио де Солис рассказывает даже, что при одном нападении на квартал, в котором засели испанцы, двое молодых ацтеков, узнав Кортеса по его зычному голосу, решили пожертвовать собой, чтобы уничтожить виновника бедствий их страны.

Приблизившись к нему с видом побежденных, собирающихся просить пощады, они схватили Кортеса и стали пробиваться сквозь ряды войск, надеясь отделить его от испанцев. Но благодаря своей силе и исключительной ловкости Кортес сумел освободиться из объятий этих храбрецов, и оба ацтека пали жертвой своей благородной попытки спасти родину.

Вопрос об отступлении был уже решен, и оставалось только выбрать день или ночь. Днем было бы легче противостоять неприятелю, наблюдать за его маневрами, восстанавливать разрушенные мосты. Вместе с тем было известно, что индейцы очень редко решаются нападать после захода солнца, и в этом Кортес не мог не усмотреть для себя большого преимущества. Но принять окончательное решение его побудило предсказание одного солдата, занимавшегося астрологией, который уверял своих товарищей, что отступление будет успешным только в том случае, если оно произойдет ночью.

Дождавшись безлунной ночи, испанское войско вышло из крепости. Кроме испанских солдат под начальством Кортеса находились отряды туземцев — союзников из Тлашкалы, Семпоалы и Чолулы, — общей численностью, после всех понесенных ими потерь, до семи тысяч человек. Гонсало де Сандоваль командовал авангардом, Кортес находился в центре с обозами, пушками и пленными, среди которых были сын и две дочери Монтесумы и некоторые другие знатные ацтеки; Педро де Альварадо и Веласкес де Леон вели арьергард с главными силами пехоты. Отступающие взяли с собой переносный мост, чтобы переправляться через каналы и разрушенные плотины.

(Испанцы бесшумно шли по темным, безлюдным улицам мексиканской столицы, погруженной, казалось, в глубокий сон.)* Но едва они достигли внешней плотины и стали наводить переправу, как со всех сторон были атакованы плотными рядами неприятельских войск; в то же время по обеим сторонам разрушенной плотины сгрудилось бесчисленное количество лодок с ацтеками, осыпавшими испанцев градом камней и стрел. Ошеломленные, растерянные завоеватели и их союзники-индейцы не знали, с какой стороны защищаться.

Представьте себе такую картину. Наскоро переброшенный деревянный мост погружается в воду под тяжестью орудий и людей. Скученные на узкой плотине, не имея возможности пустить в ход огнестрельное оружие, лишенные поддержки кавалерии, которой не хватает места, смешанные с ацтеками, теснящими их грудь к груди, окруженные со всех сторон, испанцы и их союзники начинают уступать численному превосходству ацтеков, все время получающих свежие подкрепления. Начальники и солдаты, пехотинцы и всадники, испанцы и тлашкаланцы — все смешивается в одну кучу: каждый защищает только самого себя, не заботясь о дисциплине и об общем спасении.

Казалось бы, все погибло. Но Кортесу с сотней солдат удается перебраться через пробитую плотину по груде заваливших ее трупов. Кортес устанавливает солдат в боевом порядке и врезается вместе с ними в самую гущу сечи. Среди ацтеков начинается смятение. (Этим пользуются испанцы: оставшиеся в живых преодолевают плотину; но через несколько минут новые силы мексиканцев прибывают на место боя, и резня продолжается с еще большим ожесточением.)* Только на рассвете уцелевшим испанцам удается добраться до берега и соединиться в Тлакупе, селении неподалеку от Теночтитлана.

Так закончилась эта «ночь печали» — «noche triste», как назвали ее испанцы.

Со слезами на глазах Кортес сделал смотр своим силам. Потери был огромны. Погибло около пятисот испанцев и четыре тысячи индейцев-союзников. Были убиты почти все лошади. Большая часть добычи, золото, все пушки, все припасы и провизия, все бумаги Кортеса и его дневник, который он тщательно вел со дня отплытия с Кубы, — все это осталось на дне озера. Пленники и заложники погибли или бежали. В числе убитых оказались самые лучшие офицеры и солдаты, а из уцелевших ни один офицер и ни один солдат не избежал ранения.

Не останавливаясь в Тлакупе, испанцы направились наудачу по направлению к Тлашкале, не зная, что их там ждет. Преследуемые по пятам ацтеками, они вынуждены были снова принять сражение: оно произошло в долине Отумбы, причем вражеская армия насчитывала, как утверждают кастильские историки, до двухсот тысяч человек. С несколькими всадниками Кортесу удалось опрокинуть все, что было на его пути, и прорваться в центр неприятельского войска, где находились самые знатные ацтеки, которых легко было отличить по одежде, украшенной золотистыми перьями. Кортес стремительным ударом копья поверг на землю главного мексиканского военачальника Сидако, а молодой испанский идальго по имени Хуан де Саламанка добил его мечом и передал Кортесу предводительский жезл убитого. Видя гибель своего генерала, ацтеки, охваченные паническим страхом, бросились врассыпную с поля боя.

«Никогда еще испанцы не подвергались большей опасности, и без звезды Кортеса, — говорит американский историк Прескотт, — ни один не пережил бы этого дня, чтобы поведать потомкам о кровопролитной битве в долине Отумбы».

Добыча, захваченная испанцами, была значительна и отчасти могла вознаградить их за потери, понесенные при отступлении из Теночтитлана. Она была тем богаче, что в неприятельскую армию влились со своими отрядами знатные воины. Заранее увереннее в победе, они вырядились в свое лучшее платье и надели на себя самые лучшие драгоценности.

Через несколько дней испанцы вступили на тлашкаланскую землю.

«Я хочу обратить внимание на тот факт, — говорит Берналь Диас, — что, когда мы пришли в Мехико на помощь Альварадо, нас было всего до тысячи трехсот человек; сюда входило девяносто семь всадников, восемьдесят арбалетчиков и столько же мушкетеров, тлашкаланцев было с нами больше двух тысяч человек, и было у нас много пушек. Наше вторичное вступление в Мехико произошло в Иванов день 1520 г., а наше отступление — 10 июля. Памятное сражение у Отумбы последовало 14 числа того же месяца. Теперь же я должен приступить к горькому повествованию о великих наших потерях как в Мехико, при переходе через плотины и мосты, так и в других сражениях — у Отумбы и по дорогам. Я утверждаю, что за пять дней мы потеряли восемьсот семьдесят человек, включая в это число и семьдесят два солдата, убитых вместе с пятью кастильскими женщинами в селении Тустепека; в то же время мы потеряли тысячу двести тлашкаланцев; наконец, в дороге убит был Хуан де Алькантара с тремя товарищами, везшими причитающуюся им долю золота в Веракрус. Да, коль хорошенько вдуматься, мало нам было радости от этого золота! Если из войска Нарваэса пало больше людей, чем из войска Кортеса, то это потому, что первые пустились в путь, нагруженные золотом, что мешало им плавать и выбираться из траншей».

Вся армия Кортеса состояла теперь из четырехсот сорока человек, в том числе — двадцати всадников, двенадцати арбалетчиков и семи мушкетеров без единого заряда; все они были раненые, хромые или с изуродованными руками. Это значит, что у Кортеса осталось теперь столько войска, сколько было при первом вступлении в Мехико, с той только разницей, что вступили испанцы в мексиканскую столицу победителями, а вышли из нее побежденными.

Войдя в Тлашкалу, Кортес предупредил своих людей, и в особенности людей Нарваэса, чтобы они ни в чем не притесняли индейцев, так как дело шло об общем спасении, и не восстанавливали бы против себя этих единственных покуда еще верных союзников. К счастью, сомнения относительно преданности тлашкаланцев не оправдались. Они встретили испанцев самым сердечным образом и ждали только случая отомстить ацтекам за своих убитых братьев. В Тлашкале Кортес узнал о гибели еще двух отрядов, но эта потеря, несмотря на всю ее значительность, его не обескуражила. В его распоряжении были испытанные воины и проверенные в суровых испытаниях союзники. К тому же и крепость Веракрус осталась нетронутой; можно было еще раз попытать счастья.

Но прежде чем иступить в новое сражение и возобновить осаду Теночтитлана, надо было собрать вспомогательные войска и сделать все приготовления. Кортес не медлил. Он снарядил четыре корабля на Эспаньолу, чтобы навербовать волонтеров и закупить лошадей, порох и снаряды; в то же время он распорядился заготовить в тлашкаланских горах лес и построить тринадцать бригантин, которые он намеревался перенести в разобранном виде на озеро Тескоко, чтобы использовать их при осаде и штурме Теночтитлана.

Подавив попытки к восстанию, которое готовы были поднять солдаты, перешедшие к нему от Нарваэса, Кортес снова выступил в поход и с помощью тлашкаланцев совершил нападение на жителей Тепеаки и других окрестных городов. Целью этих нападений было ободрить солдат легкими победами и приучить союзников к совместным боевым действиям.

Тем временем Кортес получил неожиданное подкрепление. В Веракрус прибыли два корабля с солдатами и боеприпасами, посланные Нарваэсу наместником Кубы Веласкесом, ничего не подозревавшим о последних событиях в Мексике. Солдаты присоединились к Кортесу, и все припасы поступили в его распоряжение. Вскоре пришел еще один корабль с несколькими десятками испанцев, посланных на подмогу Нарваэсу губернатором Ямайки. И эти люди так же легко согласились служить под флагом Кортеса.

Теперь, даже когда он отделался от многих бунтовщиков, доставшихся ему от Нарваэса, его армия состояла из пятисот пятидесяти пехотинцев (среди них было восемьдесят мушкетеров) и сорока всадников.

И вот с этим-то небольшим войском, усиленным, правда, несколькими тысячами тлашкаланцев, Кортес отважился 28 декабря 1520 г. снова пойти на Теночтитлан — через шесть месяцев после того, как был вынужден его покинуть.

Мы воздержимся от подробного описания второго похода Кортеса, поскольку местом действия были те самые области, а нас в данном случае больше интересует история географических открытий, чем история завоевания Мексики. Скажем только, что после смерти Монтесумы верховным вождем ацтеков был избран его брат Куитлауок. Предвидя новое наступление испанцев, он деятельно готовился к войне, но в ту минуту, когда его организаторские и военные способности были ацтекам нужнее всего, он умер, сраженный оспой — этим первым подарком, который испанцы преподнесли Новому Свету. Вместо него правителем был избран Куаутемок, племянник Монтесумы, человек храбрый и даровитый.

Едва Кортес вступил на мексиканскую территорию, как сразу же завязалось сражение. Вскоре испанцы овладели городом Тескоко, который соединялся каналом с центральным озером, и заняли таким образом удобную стратегическую позицию на подступах к Теночтитлану.

(Тем временем один из солдат Нарваэса по имени Антонио Вильяфана составил заговор на жизнь Кортеса и его главных офицеров. Но кто-то из заговорщиков в последнюю минуту испугался и выдал всех сообщников. Главный зачинщик был схвачен и казнен.)*

Сама судьба, казалось, благоприятствовала Кортесу. В Веракрус прибыло новое подкрепление, большая часть городов, подвластных Куаутемоку, довольно быстро подчинилась испанцам.

Осада Теночтитлана началась в мае 1521 г. и продолжалась с переменным успехом вплоть до того дня, когда были спущены на воду бригантины. Ацтеки не побоялись атаковать их на своих маленьких лодках. Четыре или пять тысяч каноэ — по два человека в каждом — запрудили озеро и двинулись на вооруженные пушками испанские суда. Но ацтеки не в силах были противостоять огнестрельному оружию и вынуждены были отступить.

Однако эти успехи, так же как и другие победы Кортеса, не имели решающего значения и осада Теночтитлана затягивалась. Как-то раз один из офицеров, которому поручено было охранять плотину, самовольно покинул пост и отправился с солдатами к месту битвы. Ацтеки, незамедлительно воспользовавшись оплошностью противника, напали на испанцев с таким ожесточением, что многих убили на месте и захватили шестьдесят два солдата, причем Кортес, опасно раненный в бедро, едва сам не попал в плен. В ту же ночь испанские пленники были принесены в жертву богам в большом храме, иллюминованном по случаю триумфа. Завоеватели могли наблюдать с занимаемой ими позиции последние минуты своих несчастных соотечественников.

Серьезное поражение испанцев надолго затянуло осаду. Методически разрушая Теночтитлан, Кортес брал его квартал за кварталом. Куаутемок, видя бесцельность дальнейшей борьбы в черте города, решил покинуть Теночтитлан, чтобы организовать сопротивление за его пределами. Но лодка, на которой его везли, была перехвачена испанскими солдатами, и Куаутемок попал в плен. В плену он выказал гораздо больше характера и величия, чем его дядя Монтесума. (Когда Куаутемока привели к Кортесу, он сказал: «Сопротивлялся я тебе по обязанности, как государь этой страны. Теперь это кончилось; я побежден, я твой пленник; прошу, возьми кинжал, вон тот, у твоего пояса, и убей меня».)* С той минуты, как Куаутемок попал в плен, всякое сопротивление прекратилось, и Кортес мог занять наполовину разрушенную столицу.

Вот в каком она была виде.

(«Весь квартал, в котором засел Куаутемок, — пишет Берналь Диас, — был переполнен мертвецами, которые лежали повсюду — и в домах, и в каналах, и у самого озера; порой их было так много, что они лежали друг на друге, точно поленницы дров. Много тел лежало и в других частях города, и на самом рынке нужно было пробираться сквозь и через них… Куаутемок обратился к Кортесу с просьбой разрешить оставшимся жителям и защитникам города выйти ввиду невыносимого смрада и ужасающего голода. И вот по всем дамбам в течение трех суток потянулись вереницы мужчин, женщин и детей, жалких до слез, живых скелетов, еле волочащих ноги, неслыханно грязных и оборванных, распространявших страшную вонь.

Когда исход прекратился, Кортес послал людей разведать, что творится в городе. Всюду, как сказано, лежали трупы, а среди них больные и слабые, не имевшие сил уйти вместе с другими. Земля повсеместно на улицах, площадях, дворах была взрыта и вскопана, ибо жители непрерывно искали корешки для утоления голода; по этой же причине снята была кора со всех деревьев в городе. Вода повсюду была солоноватая, горькая. Словом, нужда господствовала ужасающая, и все же никто не покусился на мясо мексиканца: врагов они ели, своих же никогда. Воистину был ли еще другой народ в мире, который претерпел столько бед и ужасов».)*

Итак, после героического сопротивления, стоившего ацтекам, по одним источникам, ста двадцати тысяч, а по другим — двухсот сорока тысяч человек, — после осады, продолжавшейся не менее шестидесяти пяти дней, Теночтитлан пал. И вместе со столицей пала вся империя, сраженная не столько ударами испанцев, сколько застарелой ненавистью, возмущением покоренных народов и завистью соседних провинций, которым вскоре пришлось пожалеть о том роковом для них часе, когда они согласились выступить против ацтеков в союзе с испанцами.

Вслед за опьянением успехами среди испанцев началось недовольство и брожение. Громадные богатства, на которые они рассчитывали, или не существовали вовсе, или были брошены ацтеками на дно озера.

Не зная, чем успокоить недовольных, Кортес решил подвергнуть пытке Куаутемока и его первого министра, чтобы выведать у них, где спрятаны сокровища ацтеков. Некоторые историки рассказывают, что в то время, как испанцы мешали огонь под решеткой жаровни, на которой были распростерты обе жертвы, министр повернул голову к своему повелителю, как бы спрашивая у него разрешения заговорить и признанием положить конец пытке, — но Куаутемок помог товарищу по несчастью победить минуту слабости одной фразой: «А разве я предаюсь удовольствиям или сижу в ванне?» — ответ, который позднее был поэтически перефразирован: «А разве я возлежу на розах?»

Историки испанских завоеваний подробно останавливаются на покорении Мексики, но нам достаточно будет только упомянуть об остальных экспедициях Кортеса, которому удалось проникнуть еще и в другие области Центральной Америки. Кроме того, мы не можем закончить рассказ об этом знаменитом конкистадоре, сыгравшем такую важную роль в истории Нового Света, не сообщив некоторых фактов о последних годах его жизни.

После падения столицы ацтеков рухнула, как мы уже знаем, и вся Мексиканская империя; если и встречались еще кое-где очаги сопротивления, как, например, в провинциях Оаксака и Пануко, то это были слабые, разрозненные, плохо организованные восстания. Карательные отряды испанцев сравнительно легко усмиряли сопротивлявшихся, устрашая их массовыми казнями. В то же время народы отдаленных частей империи присылали гонцов, чтобы убедиться, насколько справедливы слухи о взятии Теночтитлана и правда ли, что этот огромный город лежит в развалинах. («Когда же всякие сомнения на этот счет исчезли, — пишет Берналь Диас, — местные касики перепугались и слали послов за послами с изъявлением покорности и богатыми подарками. Брали они с собой и своих сыновей и показывали им поверженный Теночтитлан, как в древности смотрели разрушенную Трою».)*

(Теперь главной задачей Кортеса было добиться признания его заслуг испанским королем. До сих пор на него смотрели в Испании как на беглого непокорного авантюриста, и, хотя перед ним трепетала вся Мексика, сам он находился под страхом ареста и казни. Чтобы заслужить себе прощение, Кортес отправлял в Испанию корабль за кораблем с мексиканскими дарами. Рассказы о его подвигах вызывали в Испании величайшее удивление, но архиепископ Фонсека, покровительствовавший Веласкесу, настаивал на привлечении покорителя ацтеков к суду. В Мексику был послан королевский комиссар с приказом арестовать Кортеса и доставить его в кандалах в Испанию. Но, удостоверившись, какую огромную страну завоевал Кортес и какой неограниченной властью он там пользуется, королевский комиссар поспешил набить карманы золотом и отправиться восвояси.

Когда Карл V убедился, что Кортес вовсе и не помышляет выходить из-под его власти, он решил официально закрепить за Испанией новые территории, завоеванные отважным конкистадором. Декретом от 15 декабря 1522 г. король назначил Кортеса наместником, главнокомандующим и верховным судьей Новой Испании — так была названа Кортесом Мексика.)*

Однако интриги против Кортеса со стороны его многочисленных врагов и завистников на этом не прекратились. Ему постоянно приходилось быть начеку, предотвращать всевозможные заговоры и смуты, которые то и дело возникали не только среди побежденных, но и в лагере самих завоевателей. «Мне было легче бороться с ацтеками, чем с моими соотечественниками», — говорил Кортес.

После взятия Теночтитлана он приступил, не теряя времени, к организации колониальной системы и к утверждению своей власти в мексиканской столице, которую по его приказанию очистили от развалин и снова начали заселять. Он привлекал сюда на жительство индейцев, которых до поры до времени оставлял под властью местных касиков. Но вскоре Кортес обратил всех мексиканских индейцев в рабство, за исключением тлашкаланцев, за которыми были сохранены определенные привилегии. При этом Кортес придерживался принятой во всех испанских колониях системы «репартимьенто»: испанцы получили земельные наделы вместе с прикрепленными к ним рабами-индейцами. Миссионеры-францисканцы уже через двадцать лет обратили в христианство все население Мексики.

Укрепив свое господство в Мексике, Кортес посылал отряды испанцев в отдаленные области этой обширной страны, чтобы покорять туземцев и основывать новые колонии. Отряды доходили до берегов Тихого океана, и испанцы торжественно вступали во владение этими водами, водружая в разных местах побережья большие кресты. Вместе с тем во многих провинциях были построены крепости и форты.

В 1523 г. Кортес отправил одного из своих любимцев Кристобаля Олиду во главе большой экспедиции (шесть кораблей и триста семьдесят человек экипажа) на завоевание Гондураса, (страны, по слухам, настолько богатой золотом и серебром, что «индейцы тамошних мест при рыбной ловле употребляют грузила из чистого золота».)* Другой целью этой экспедиции было отыскание пролива, соединяющего Атлантический океан с Тихим. Долгое время от Олиды не было никаких известий, а потом стали доходить слухи, что он вошел в соглашение с Веласкесом и отдалился от Кортеса. (Чтобы наказать изменника, Кортес направил к берегам Гондураса новый отряд во главе с Франсиско Лас Касасом, который попал со своими людьми в плен к Олиде, а потом сумел найти случай его убить. После этого Лас Касас основал город Трухильо, а Кортес, не получая и от этой экспедиции никаких известий, «стал сильно беспокоиться и, не очень надеясь на море, решил самолично отправиться сухим путем в Гондурас на выручку своим».)* Кортес выступил в поход в октябре 1524 г. с отрядом из ста тридцати конных и ста двадцати пеших воинов, не считая пехотинцев-рекрутов, недавно прибывших из Испании, и трех тысяч индейцев. Чтобы в его отсутствие не возникло никаких волнений, он взял с собой Куаутемока и касика провинции Тескоко.

Поход оказался невероятно трудным и мучительным. Путь лежал через мексиканские земли и Юкатан. Приходилось идти по болотистой и топкой местности, продираться через густые тропические леса, наводить переправы через бурные реки, страдать от голода, зноя и москитов.

Отряд приближался уже к провинции Акулан, когда был обнаружен заговор, во главе которого, как показалось Кортесу, стоял Куаутемок. Заговорщики поставили своей целью перебить всех испанцев, а потом вернуться в Мехико и поднять всеобщее восстание. Хотя главарей найти не удалось, но Кортес тотчас же арестовал Куаутемока и находившихся при нем в отряде знатных ацтеков. Напрасно Куаутемок уверял его в своей непричастности к заговору: Кортес приказал повесить на глазах у всего отряда низложенного государя и его предполагаемых сообщников. «Казнь Куаутемока, — говорит Берналь Диас, — была, несомненно, великой несправедливостью, и почти все мы, испанцы, были такого мнения».

(Мы не будем останавливаться на всех лишениях и страданиях, которые испытали участники этой экспедиции. Только к началу мая 1525 г. Кортес со своим сильно поредевшим отрядом достиг берега Гондурасского залива. Узнав о благоприятно сложившейся для него после убийства Олиды обстановке в Гондурасе, он поспешил обратно в Мексику.)*

В то же самое время он доверил Альварадо командование тремя сотнями пехотинцев, шестью сотнями кавалеристов и четырьмя пушками, а также вспомогательным индейским отрядом. Альварадо отправился на юг Мексики для завоевания Гватемалы. Он завоевал провинции Сакатулан, Теуантепек, Соконуско, Утлатлан, заложил город Гуатемала-ла-Бьеха, а во время последующего своего путешествия в Европу был наименован Карлом V губернатором всех покоренных им земель.

Не прошло и трех лет после первого похода Кортеса, как под властью кастильской короны оказалась территория, простирающаяся более чем на четыреста лье вдоль берегов Атлантического океана и более чем на пятьсот — вдоль Тихого; и всю эту огромную территорию, за малым исключением, отличало совершенное спокойствие.

Вернувшись в Мехико после бесполезной экспедиции в Гондурас, которая стоила испанцам почти столько же времени и почти стольких же мучений, как и завоевание Мексики, Кортес через несколько дней получил от своего временного заместителя уведомление с приглашением отправиться в Испанию, чтобы очиститься от обвинений. Он не торопился подчиниться этому приказу, надеясь, что это распоряжение будет отозвано. Но неутомимые клеветники, озлобленные враги, как в Испании, так и в Мексике, так насели на Кортеса, что тот почувствовал себя обязанным поехать и представить свои оправдания, изложить свои жалобы и открыто потребовать одобрения своего поведения.

Итак, Кортес уехал в сопровождении своего друга Сандоваля, де Тапиа и нескольких ацтекских вождей, в числе которых находился сын Монтесумы. Он высадился в Палосе в мае 1528 г., в том самом месте, куда ступил за тридцать пять лет до него Христофор Колумб, и был принят с таким же энтузиазмом и таким же ликованием, как и открыватель Америки. Он встретил здесь Франсиско Писарро, будущего завоевателя Перу, который прибыл из Нового Света, чтобы просить поддержки у испанского правительства. Из Палоса Кортес отправился в Толедо, где находился в то время королевский двор.

Известие о возвращении знаменитого конкистадора всколыхнуло всю Испанию и сразу же расположило в его пользу общественное мнение. Все возведенные на него обвинения в возмущении против королевской власти и в стремлении к независимости были мгновенно опрокинуты его внезапным появлением. Путь Кортеса из Палоса в Толедо превратился в настоящее триумфальное шествие. Все хотели видеть человека, совершившего столько подвигов. «Дома и улицы больших городов, — говорит Прескотт, — были переполнены зрителями, нетерпеливо ожидавшими проезда героя, который своими единоличными усилиями покорил для отечества целую империю и, окруженный великолепием и славой, казался не вассалом, а неограниченным монархом».

Карл V, конечно, понимал, что сама мысль о возможности наказания человека, прибавившего к его короне лучшую жемчужину, вызвала бы всеобщее негодование. Кортес получил несколько аудиенций и был награжден высшими знаками отличия. Король не отказался принять завоеванную им империю и великолепные подарки. Со своей стороны, Карл V полагал, что сделал для Кортеса все, пожаловав ему вместе с богатыми угодьями в Мексике титул маркиза дель Валье-Оахака и патент на чин «генерал-капитана Новой Испании и Южного моря». Но несмотря на все домогательства Кортеса, король так и не пожелал восстановить его в правах наместника. Вскоре Кортес женился на племяннице кастильского сановника герцога де Бехара. Суетная светская жизнь, так мало отвечавшая деятельной натуре и привычкам конкистадора, довольно быстро приелась ему, и в 1530 г. он снова отправился в Мексику.

(Здесь Кортесу пришлось столкнуться с так называемой «Аудиенсией» — судебно-административной коллегией, посланной королем в Новую Испанию во главе с Нуньо Гусманом. «Аудиенсия» вместе со своим начальником самым беззастенчивым образом грабила и разоряла страну. «Вообще произвол все рос да рос, — пишет Берналь Диас. — Между прочим, клеймение рабов достигло небывалых размеров, так что провинция Пануко совершенно обезлюдела».

Больше всех бесчинствовал сам Нуньо Гусман. «Он предпринял поход в провинцию Халиско[135], где нахватал уйму золота, действуя гадкой хитростью и небывалым насилием».

Бесконечные ссоры и распри с королевским наместником и «Аудиенсией» так надоели «маркизу дель Валье-Оахака», что он уехал в свои обширные поместья и начал там заниматься земледелием. Он впервые ввел в Мексике сахарный тростник, шелковицу, коноплю и лен и стал заниматься разведением мериносовых овец.)*

Но мирная жизнь, лишенная приключений, была чужда предприимчивому духу Кортеса. В 1532 и в 1533 гг. конкистадор снарядил одну за другой две экспедиции, которые отправились к северо-западу вдоль берегов «Южного моря» (Тихого океана): Одному из кораблей удалось достигнуть южной оконечности полуострова Калифорния, но пролив из Тихого океана в Атлантический, который так упорно искал Кортес, и на этот раз не был найден.

Таков был печальный результат походов Кортеса, не принесший ни одного дуката[136], тогда как потрачено на них было не меньше трехсот тысяч золотых кастельяно.

(Так как вернувшиеся из экспедиции испанцы «восхваляли богатства новооткрытой земли», Кортес в 1536 г. сам отправился в Багряное море (Калифорнийский залив), но, кроме ужасающей жары, ничего там не нашел и вернулся разочарованный. Тем не менее в 1539 г. он послал туда еще одну экспедицию под начальством Франсиско Ульоа, который проник в глубину Калифорнийского залива, а затем, продолжив плавание вдоль западного берега полуострова, поднялся до двадцать девятого градуса северной широты. Отсюда Ульоа послал на одном из своих кораблей донесение Кортесу, а сам отправился дальше к северу и сгинул без следа.)*

Все эти экспедиции стоили Кортесу огромных затрат (он снаряжал их на свои средства), но не принесли ни одного дуката. Однако для истории географических открытий они оказались безусловно ценными. Испанцы исследовали побережье Тихого океана от Панамского залива до реки Колорадо; прошли вокруг Калифорнии и выяснили, что этот воображаемый остров в действительности является полуостровом, а Багряное море — вовсе не море, а залив, глубоко врезавшийся в континент.

Снаряжая экспедиции, Кортес должен был преодолевать сопротивление нового вице-короля Мексики Антонио Мендосы, которому Карл V дал это назначение, не посчитавшись с претензиями «маркиза дель Валье-Оахака», полагавшего, что этот пост по праву должен принадлежать ему. Измученный беспрестанными придирками, оскорбленный игнорированием его наместнических прав, Кортес вновь отправился в Испанию искать справедливости у монарха. Но этот его приезд не походил на первый. Счастье окончательно отвернулось от постаревшего, утомленного конкистадора. Ему нечего уже было ждать от правительства, и он это скоро понял. Однажды, пробившись через толпу, окружавшую королевский выезд, он вскочил на подножку кареты Карла V. Сделав вид, что не узнает его, король спросил у своих сановников, кто этот человек. «Тот самый, — ответил гордо Кортес, — кто подарил вам больше владений, чем ваши предки оставили вам городов».

Интерес испанцев к Мексике начал остывать. Она не принесла сказочных богатств, обманув возлагавшиеся на нее надежды. Все внимание королевского двора было обращено теперь к перуанским сокровищам. Перу затмило Мексику. (Вот почему незаурядная личность Кортеса утратила ореол, которым еще недавно окружало его общественное мнение Испании.)* Правда, Кортеса с почетом приняли в Совете по делам Индий, выслушали его претензии и обещали вынести справедливое решение, но разбор дела все откладывался и затягивался до бесконечности.

В 1541 г. Кортес принимал участие в качестве добровольца в алжирском походе Карла V. Страшная буря уничтожила почти весь испанский флот. Погиб и корабль Кортеса. Сам он со своими оруженосцами и слугами с трудом спасся, но потерял три огромных изумруда, стоившие, по его словам, целого царства. Карл V решил прервать злополучный поход, но Кортес был иного мнения. Он сказал королю, что берется с оставшимися немногими силами атаковать и взять Алжир, если ему будет передано командование. Однако его предложение не было принято.

Вернувшись в Испанию, Кортес возобновил свои хлопоты, но так же безуспешно. Все эти неудачи окончательно подорвали его здоровье, и силы его стали угасать. Последние годы своей жизни он провел в Испании, больной и забытый, и 10 ноября 1547 г. умер в Кастильехо-де-ла-Куэста (под Севильей).

«Это был странствующий рыцарь, — говорит о нем Прескотт. — Из всей плеяды испанских конкистадоров XVI в., прославившихся на поприще открытий и завоеваний, не было ни одного человека, так глубоко проникнутого романтикой авантюрных предприятий, как Эрнандо Кортес. Борьба воодушевляла его, и он любил приступать ко всякому делу с труднейшей стороны…»

Страсть к романтическому могла бы принизить завоевателя Мексики до уровня обычного авантюриста; но Кортес был, без сомнения, проницательным политиком и великим военачальником, если можно так называть человека, совершавшего великие поступки с помощью одного лишь таланта. В истории нет другого такого примера, чтобы столь крупное начинание было доведено до удачного конца при столь недостаточных средствах. Можно даже утверждать, что Кортес покорил Мексику на свои собственные деньги.

Его влияние на умы солдат было естественным результатом их веры в его способности, но это можно приписать равным образом и его простой манере общения, что делало Кортеса в высшей степени подходящим для командования шайкой авантюристов. Когда конкистадору удалось достичь самых высоких должностей, он стал вести себя высокомерно, но его ветераны по меньшей мере продолжали оставаться с ним в очень близких отношениях.

Заканчивая характеристику этого конкистадора, повторим слова простодушного историка завоевания Мексики Берналя Диаса: «Кортес предпочитал свое имя всем титулам, на которые мог претендовать, и в этом отношении он был прав, потому что имя Кортеса значит для испанцев не меньше, чем для римлян имя Цезаря или имя Ганнибала для карфагенян».

Старый хронист заканчивает штрихом, хорошо отражающим религиозное сознание XVI в.: «Видимо, компенсацию он должен был получить в лучшем мире, и я в это полностью верю; ибо это был порядочный человек, очень искренний в своем благоговении перед Пресвятой Девой, святым апостолом Петром и перед всеми святыми».

III

Союз трех завоевателей. — Франсиско Писарро и его братья. — Диего де Альмагро. — Открытие Перу испанцами. — Страна, население, инки. — Завоевание Перу. — Пленение Атагуальпы, его выкуп и смерть. — Поход на Кито и соперничество конкистадоров. — Осада Куско и борьба Альмагро с братьями Писарро. — Педро де Вальдивия и завоевание Чили. — Экспедиция Гонсало Писарро. — Франсиско де Орельяна и открытие Амазонки. — Умерщвление Франсиско Писарро. — Восстание Гонсало Писарро и его казнь.

Едва собранные Бальбоа сведения о богатстве расположенных к югу от Панамы стран стали известны испанцам, как были организованы многочисленные экспедиции, дабы покорить эти края. Но все они кончались неудачно — то ли оттого, что их руководители оказывались не на высоте своих задач, то ли вследствие недостаточности средств. К тому же надо признать, что земли, исследованные этими первыми авантюристами (пионерами, как сказали бы в наши дни), никоим образом не соответствовали тому, чего ждала от этих территорий жадность испанцев.

Испанцы, пытавшиеся проникнуть в глубь материка, сталкивались с огромными трудностями. Высокие горы, непроходимые болота, густые тропические леса создавали для завоевателей серьезные препятствия, к которым прибавлялось еще упорное сопротивление воинственных туземцев. Вследствие этого продвижение испанцев к югу на некоторое время приостановилось. Если и вспоминали теперь о чудесных рассказах Бальбоа, то разве только ради шутки.

Между тем в Панаме жил один испанец, которому суждено было доказать, насколько достоверны все эти слухи о баснословных богатствах стран, омываемых Тихим океаном. Это был Франсиско Писарро, предприимчивый искатель приключений, сопровождавший Васко Нуньеса де Бальбоа в его плавании по Южному морю.

(Решив во что бы то ни стало добраться до «золотого царства», Писарро мог рассчитывать только на свою личную храбрость и неукротимую энергию, так как не располагал никакими средствами.)* Поэтому он вынужден был заключить союз с двумя другими авантюристами, которые согласились снарядить, экспедицию на свои деньги. Одного из них звали Диего де Альмагро, другого — Эрнандо де Луке. Скажем несколько слов об этих трех компаньонах.

Франсиско Писарро родился в испанской провинции Эстремадура, близ города Трухи