Анатомия чувств (fb2)


Настройки текста:



АНАТОМИЯ ЧУВСТВ

Гайя Колторти

1

Ты помнишь? Вы были всего лишь парочкой студентов-любовников. Она спала на твоем плече, дыша тебе в шею, и ты чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Шторы в складках. Солнечный свет Вероны проникал сквозь них, заливая комнату мягким светом, и ты почти тонул в этой неге сладострастия. Квартира на улице Амфитеатра была тихой, погруженной в тот ореол вселенского покоя, который время от времени, как по волшебству, наступает после полудня.

С улицы доносились приглушенные голоса, создавая мягкий фон, похожий на журчание ручейка. Поддавшись переполнявшей тебя нежности, ты с удовольствием гладил волосы твоей любимой. Во сне она была еще желаннее. А в остальное время превращалась в восемнадцатилетнюю избалованную упрямицу.

Деспотичная — да, но все же она, а не другая, завладела твоим сердцем.

Уже много недель, ты же знаешь, продолжалась ваша порочная и невозможная связь. Иногда тебе случалось отвлечься от нее, взглянуть со стороны и содрогнуться, понимая, до какой степени в чужих глазах ваша любовь должна была показаться ужасающей. Слово, которое приходило тебе на ум, — «отталкивающая». Но достаточно было махнуть на все рукой, как сразу же жизнь возвращалась на круги своя, подвластная таинственной судьбе.

На самом деле это она делала все, чтобы ваша история продолжалась, может быть, с чрезмерной изобретательностью и вызывающим эгоизмом. Даже если та, которую ты любил, прикрывалась агрессивностью, как щитом, ты верил своим чувствам, и ничего больше. Ты привык любоваться ее обманчивой внешней хрупкостью, так бросавшейся в глаза… стройным телом, будто изваянным на занятиях ритмикой. Казалось, оно вот-вот надломится, когда твои руки, поддавшись страсти, привлекали его к себе. Потом ты понял, что она была сильна телом и гораздо менее — духом.

Даже твое имя — Джованни — для тебя ничего не значило теперь, без ее имени рядом — имени, от которого сердце твое переполнялось радостью: Сельваджа. До ее появления ты был никто, обычный мальчишка, на которого не обращали внимания, один из многоликой толпы.

Любой из твоих знакомых сказал бы, что ты умный, воспитанный, немного апатичный, но в целом нормальный малый. Свой парень. Субботними вечерами ты встречался с друзьями, чтобы пропустить стаканчик, серьезно занимался плаванием и мечтал когда-нибудь принять участие в чемпионате страны. Ничего более. Но после нее, по воле какой-то непобедимой метаморфозы, Джованни стал Джонни, а Джонни был таким же, как Джованни, только с неудержимой жаждой жизни. Ты казался человеком, который наконец обрел свой путь. Ты стал чем-то вроде избранного, перед которым чудесным образом раскрылась жизнь, полная опасностей, но в то же время предназначенная для высшего счастья.

Сельваджа была всем для тебя в те сто дней, когда вы любили друг друга.

Она была смыслом твоей жизни. Ради нее ты дышал. Она была причиной твоих трудных решений, причиной страданий и радости, которых ты никогда не испытывал ранее. С самой первой встречи вы почувствовали, что все это переполняет вас, что только страсть поддерживает ваше существование в этой жизни, что единственная цель, ради которой вы появились на свет, — любить друг друга.

И наверное, не было бы ничего странного в вашей отчаянной любви, если бы девушка, которая спала, прислонив голову к твоей груди, которая заставляла тебя умирать всякий раз, когда ты целовал ее в губы, не была твоей сестрой.

2

Ты помнишь? Каникулы только начались. Впереди последний, пятый, выпускной класс. И до этого момента ты никогда не встречался с Сельваджей. Ваши родители развелись, когда вам было около года, и ты никогда толком не знал своей матери. Конечно, ты встречался с ней — два раза в год, на большее ее, строившую карьеру в полиции, не хватало.

Ты не мог ненавидеть ее за то, что она была так далеко. Просто ты не разделял ее образа жизни — менять любовников всякий раз, когда ей того хотелось, и сообщать об этом твоему отцу, Даниэле Мантенья — сорокапятилетнему нотариусу, который посвятил себя работе и тому, что оставалось от семьи, — чтобы он даже после стольких лет снова и снова впадал в такую всепоглощающую ревность, что это уже походило на безумие.

Но может быть, мать каким-то неизвестным тебе образом испытывала удовольствие от этой жестокой игры или просто развлекалась, прекрасно зная, как сильно он все еще любит ее.

Так что последние восемнадцать лет ты провел с отцом в Вероне, а твоя мать и сестра — в параллельной полутаинственной жизни в Генуе.

И теперь ты никак не мог поверить, что они обе свалятся тебе на голову. Ты был в замешательстве некоторое время, не зная, как на это реагировать. Ты и подумать не мог, что однажды в вашем жилище появится женская компания. Твой отец всегда был более чем сдержанным в своих скоротечных романах.

Словом, понятно, почему ты растерялся, когда в самый обычный день за обедом, на фоне теленовостей, рассказывающих о бедствиях в мире, твой отец сообщил невозмутимым тоном:

— Антонелла и Сельваджа возвращаются в Верону.

Похоже, он не ждал от тебя ответа. Это было понятно по тому нарочито холодному, равнодушному виду, который он принимал всякий раз, когда не собирался выслушивать твое мнение, если оно не совпадало с его собственным.

— Ну и что? — было твоей первой реакцией, вялой и небрежной. Тебе действительно было все равно. Ты так редко виделся с матерью, что уже свыкся с ощущением, будто у тебя ее никогда и не было. Что касается сестры, то дорогая одно-или двуяйцевая двойняшка — по правде, ты даже не помнил какая — была знакома тебе только по фотографиям. А последние из них, которые ты рассматривал только для того, чтобы сделать приятное отцу, были как минимум двухлетней давности. Нет, на самом деле четырехлетней. Ты почти никогда не разговаривал с ней, вы не играли вместе, а если даже играли, то твоих скудных воспоминаний об этом все равно не хватало, чтобы получить мало-мальское представление о ней.

— Ничего, — ответил твой отец. — Просто ставлю перед фактом. Твоя мать получила назначение в Верону, знаешь ведь, как принято в полиции? Скоро они будут здесь. И прости, что я говорю тебе об этом только сейчас. Мама уже купила квартиру здесь и продала ту, другую, в Генуе. Они с Сельваджей приводят ее в порядок.

Ты даже ему не ответил, помнишь? Просто ограничился тем, что принял к сведению. В конце концов у тебя не вызывала никаких эмоций перспектива обнять их обеих.

Чуть позже ты попытался рассеять сомнения, отправившись в бассейн, как всегда случалось, когда тебе надо было о чем-то серьезно подумать. Ну, то, что отец собирался опять ухаживать за матерью, было ясно как божий день. И ты его не осуждал, принимая во внимание, что только эта женщина была в состоянии сделать его по-мазохистски счастливым, согласившись жить с ним бок о бок. «Хорошо, — говорил ты сам себе. — Никаких проблем, если в качестве компенсации я опять получу что-то вроде семьи, или нет?»

И все-таки ворох обрывочных мыслей о грядущих переменах не переставал досаждать тебе. Тогда ты повторял в уме какие-то сомнительные аргументы, уговаривая себя, что уж тебя-то это вовсе не должно волновать. Действительно, ты-то тут при чем?

«Это их дело», — убеждал ты сам себя.

Но подлые мысли возвращались вновь и вновь, как какая-то червоточина, и ты снова и снова начинал спорить с ними и выдвигать все новые аргументы. Опять же, симулировать равнодушие для тебя было бы чем-то новым.

Да. Вот именно.

После двух часов заплывов, вернувшись домой, ты застал отца за телефонным разговором. Почти застукал за чем-то недозволенным, порочным. Он сразу же напустил на себя холодный вид, но ты-то все равно догадался, что он разговаривал с мамой о чем-то очень личном. В первый момент ты пожалел, что прервал его, хоть и невольно, а мгновение спустя уже смущенно улыбался, понимая, что жизнь начинает принимать непривычный тебе оборот. Ты чувствовал себя двойственно.

В сущности, ничего плохого в том, что родители снова сходились, не было. В конце концов, говорил ты себе, пусть лучше мать — почти незнакомый человек, но с которой отца все-таки что-то связывало, чем какая-нибудь тридцатилетняя секретарша из конторы или кто-либо другой — все на одно лицо для тебя, чужие и далекие.

В любом случае тебе было смешно. После того как ты с детства привык к жизни по принципу «делаю, как считаю нужным», в совершеннолетнем возрасте на твою голову вдруг сваливается какая-то мать, которая собирается держать тебя на поводке, живя если не в одном с тобой доме (об этом разговора еще не было), то как минимум поблизости.

У тебя почти не было сомнений, что родители через какое-то время окажутся под одной крышей. А с ними вместе, в дальнем уголке двухэтажного коттеджа, оказалась бы и она, твоя сестра. Все-таки ты не имел представления, как относиться к такой перспективе.

Как бы там ни было, а настал тот день, первая суббота июня, когда father Даниэле и mother Антонелла впервые после многолетнего перерыва отправились на романтический ужин в ресторан. Не прошло и пяти дней с того момента, как мать и Сельваджа обосновались в Вероне, как пробил час и предсказание сбылось. Они обживали квартиру на улице Амфитеатра, ведущей к Арене[2], а ты и твой отец продолжали жить в домике с садом, в котором жил еще дедушка Бруно, отец твоего отца, единственный из дедушек, видевший ваше с Сельваджей рождение. Конечно, не твоя сестра и отношения с ней волновали тебя тогда. В сущности, вы были братом и сестрой, вы были одногодки и наверняка смогли бы договориться, черт побери. Новые отношения с матерью казались тебе куда сложнее. Тебе никак не удавалось определиться, с каким чувством ты принял бы ее в свою повседневную жизнь.

3

Вечером, в половине шестого, ты как раз выходил из душа, ничего не подозревая, когда услышал, как на первом этаже хлопнула входная дверь. Два голоса, мужской и женский, выкрикнули пару раз твое имя и затихли, уступив место звуку приближающихся шагов. Ты посмотрелся в зеркало, подумав с разочарованием, что теперь многое из привычной жизни уйдет навсегда, но потом прогнал прочь псевдобеспокойство, взял фен и тут же услышал стук в дверь ванной. «Джованни, ты здесь?» — это был голос матери.

Ты был там, Джованни? Физически, вне всякого сомнения, ты был там, но ты не взялся бы утверждать, что твоя голова, полная нерешенных вопросов, находилась там же, где и тело.

Как бы там ни было, твои родители открыли дверь, не беспокоясь, что застанут тебя более или менее обнаженным, под душем или еще как. К счастью, перед этим ты обернул по талии полотенце. Твоя мать, возбужденная собственной энергией, невзирая ни на что и не давая вымолвить ни слова, бросилась тебе на шею.

Ты испугался, что твой влажный торс четко отпечатается на ее блейзере. «Привет, мама», — прошептал ты, полузадушенный в ее объятиях. Ты поискал глазами отца и в немом усилии попросил о помощи, но он только засмеялся, пожал плечами и сдивнул еще дальше на лоб свои очки fifties style. Тебе не оставалось ничего другого, как сдаться на милость этим объятиям и пахнущим дорогой помадой поцелуям. Мама растормошила твои мокрые волосы и в эйфории, смеясь, схватилась за полотенце. Ты инстинктивно вскрикнул и прижал небесно-голубую махровую ткань к телу. Конечно, она была твоей матерью и не раз видела тебя голым, но, черт возьми, минимум приличий, особенно в ванной — это святое!

Родители рассмеялись, заражая друг друга безудержной радостью, потребовали присоединиться к ним в столовой как можно скорее, закрыли чертову дверь, оставив тебя в покое, и спустились вниз.

Ты вздохнул — чувство неловкости еще не прошло — и сразу же стал одеваться, чтобы обезопасить себя от других набегов и вообще неприятностей любого типа.

В столовой родители пили охлажденный «Шардоне», удобно устроившись на диване. Мамин блейзер был сама элегантность, и вообще она выглядела потрясающе. Все в ее облике было продумано до мельчайших подробностей, но при этом бросающаяся в глаза аккуратность вовсе не давлела над остальным. Эта женщина по имени Антонелла была такой, какой ты помнил ее всегда, — в элегантной одежде с позвякивающими браслетами или ожерельем. Когда она двигалась, то наполняла собой все окружающее пространство, издавая легкий каскад нежных звуков.

Ей вот-вот должно было исполниться сорок два, но выглядела она очень молодо. Красивая, упрямая и свободная женщина, даже чересчур свободная, особенно в том, что касалось некоторых деликатных вопросов и решений, которые она принимала, будучи уже взрослой матерью.

Как и твой отец, ты всегда думал, что должность комиссара полиции — не лучшая работа для нее. Карьера и связанные с ней обязанности, ответственность и ограничения занимали уйму времени. Это было время, украденное у семьи. Ты с большим удовольствием представил бы ее в роли какого-нибудь менеджера региональной санитарной службы, которая по служебной надобности время от времени летает в долгие командировки.

Твой отец был нотариусом, как и дедушка Бруно, хотя больше походил на интеллектуала-прогрессиста, интересующегося политикой и искусством, увлекающегося фотографией и коллекционирующего старинные гравюры Дюрера, Рембрандта и Адольфа Мартиаль-Потемона.

Даниэле и Антонелла… Тоже мне парочка. Просто не в тон друг другу, и все тут. Хотя, кто знает, может быть, тебе пришлось бы немного пересмотреть свое мнение, если бы ты подумал об их параллельных интересах: твоя мать увлекалась живописью, отец — фотографией. В вашей семье, теперь это было столь очевидно, у каждого был свой интерес, страстное хобби. Для тебя это было плавание, для Сельваджи, ты узнал об этом через некоторое время, — художественная гимнастика, а твои родители испытывали восторг, покрывая стены в доме картинами и фотографиями, собственными и чужими.

Пожалуй, ты не ошибся, обратив внимание, что в этот вечер они впервые действительно спокойно беседовали друг с другом. Странно, но у тебя, когда ты какое-то время подсматривал за ними из-за двери, наблюдая, как они говорят о модных ресторанах и дискотеках для сорокалетних, вдруг возникло тревожное ощущение. Наконец отец заметил тебя и объявил, что они с мамой не останутся ужинать дома.

Твое «о’кей» вполголоса все-таки выдало неподдельную радость. «Отлично!» — подумал ты. Весь вечер дом будет в твоем распоряжении и можно пригласить друзей, Наутилуса и Паранойю, вместе посмотреть по телику товарищеский матч Италия — Франция.

Но, к сожалению, у родителей были другие планы.

— Ну что ж, Джованни, — сказал отец, — я думаю, ты не будешь против, если Сельваджа переночует у нас сегодня!

И все мечты о матче лопнули в одно мгновение как мыльный пузырь. Бац! Поскольку у тебя не было другого выбора, ты нехотя ответил: «О’кей». В твоей голове оно больше прозвучало как «ко», нокаут, амба.

— Вы непременно друг другу понравитесь, — уверенно предположил твой отец.

— О, я так хочу, чтобы вы стали друзьями, больше чем братом и сестрой! — воскликнула твоя мать, дрожа от возбуждения.

Ты тоже постарался изобразить на своем лице энтузиазм, хотя на самом деле в твоих намерениях было изобразить что-то вроде Абсолютной Небрежности, ну, типа: «Да неужели? Потому что мне, простите, совершенно пофиг!»

— Мы заедем за Сельваджей домой к маме и привезем ее сюда, — сказал отец сорок минут спустя, уже у самой двери, вырядившись как пингвин, — в смокинге и белом галстуке, в заметном предвкушении того, что обещало стать Вечером Нового Мышления в маминой компании. — Ужин в холодильнике.

— Сельваджа умеет готовить, так что ни о чем не беспокойся! — подпела ему мама. — И вообще, можете делать, что хотите, — посмотрите фильм или прогуляйтесь, решайте сами! Мы будем поздно!

Ты кивнул по инерции. Можно подумать, тебя интересовало, умеет Сельваджа готовить или нет! Уставший до смерти после всего того времени, что ты провел в бассейне, тренируясь с настойчивостью психа, ты уже не хотел ничего другого, кроме как проглотить какой-нибудь бутерброд и в полуобмороке завалиться в постель.

Да уж, полное взаимопонимание… твою мать.

4

Помнишь? Из прихожей доносились голоса твоих родителей, и еще один, третий, незнакомый, приятный и сдержанный голос. Ты прислушался, и на тебя нахлынули детские воспоминания. Ты вновь ощутил то неповторимое чувство радости, которое переполняло тебя, когда, обжигаясь, уплетал восхитительный кусок пирога с джемом, только что из духовки, или после купания ощущал на теле ласковое прикосновение мягкого махрового халата, пахнувшего чистотой и цветами. Смешиваясь с голосами родителей, этот незнакомый голос в то же время контрастно выделялся на их фоне: казался неестественным, как если бы хозяин его пытался скрыть за нарочитым спокойствием досаду, или полное равнодушие, или что-то другое, а что — ты не мог понять.

Родители не переставая звали тебя и, если бы не получили ответа, в конце концов бросились бы искать по всему дому. Тогда Сельваджа сама позвала тебя. Это вызвало странное ощущение. С одной стороны, она не имела никакого права, абсолютно никакого, вторгаться в твою жизнь и торчать над душой, а с другой — как только ты услышал свое имя, произнесенное ею, глубокое чувство блаженства овладело тобой.

Ты же знаешь, этот голос решительно влек тебя.

Какая-то алхимия, будто возбуждающие чары парили в воздухе. И только когда она снова позвала тебя, ты вышел из своей комнаты с притворно-невинным видом и нелепым оправданием, что не слышал их криков из-за Франко Баттиато[3], вовсю старавшегося в этот момент в стереоустановке.

И тут ты увидел ее.

Она твоя сестра?

Проклятие, этого не могло быть! Такая как минимум могла бы стать твоей девчонкой. Ты в жизни своей не видел более красивого создания. Почти такая же высокая, как и ты, стройная, с идеальной фигурой, все округлости которой подчеркивала слишком облегающая одежда. Загорелая, разумеется, впрочем, она от рождения была смуглее тебя. Эта богиня в джинсах, кедах Converse лилового цвета и такой же футболке, с единственным украшением в виде бус, чем-то напоминавших лето, тащила по коридору огромный чемодан. Ну, конечно. Естественно. Можно было подумать, что ей предстояло задержаться здесь на неделю или около того, а не всего лишь на вечер.

В первый момент Сельваджа показалась тебе даже слишком худой, помнишь? Но нет, у нее было изумительное тело и прелестное лицо. Ты не мог оторвать взгляд от этих огромных, выразительных зеленых глаз, таких же, как у твоего отца (тебе-то достались по наследству от матери, при всем к ней уважении, обыкновенные, карие, ничего особенного). У нее был тонкий профиль и хорошо очерченный лоб, по крайней мере тебе так показалось, скрытый под очаровательной челкой.

В отличие от тебя, у нее были не темно-каштановые, а черные как смоль волосы, шелковые, блестящие, длинные — почти до лопаток. От них исходил легкий приятный запах, и тебе сразу же захотелось окунуть лицо в эти прекрасные волосы, небрежно схваченные на затылке в хвост. Но ты же не был слюнявым романтиком, потерявшим голову от такой красоты и готовым на безрассудные поступки. Ты сдержался.

Она приблизилась, а ты так и застыл на полпути. Она бегло оглядела тебя с головы до ног.

— Мама, да он просто копия Джонни Стронга! — воскликнула она, бесцеремонно разглядывая тебя со всех сторон с удивленным выражением лица, будто увидела инопланетянина.

О’кей, приходилось признать, ты действительно чем-то напоминал актера Джонни Стронга, хотя такого уж безусловного сходства, как казалось ей, все-таки не было. У вас со Стронгом была однотипная форма лица, темные растрепанные волосы и «Camel light» в уголке губ, которая обычно добавляла шарма твоему облику. Но в тот момент, застигнутый врасплох, ты непредусмотрительно оказался без сигареты. Проклятье! Конечно, если подумать, этот образ как copyright принадлежал Голливуду и актеру Джонни Стронгу, но если богине в коридоре он нравился, то чего ради отказываться от него, мой дорогой Джованни, даже на уровне позы?

Правда у тебя был еще более меланхоличный вид человека себе на уме, чем у беспокойной и вечно подающей бог знает какие надежды на вечер актерской знаменитости. Это, однако, не исключало многозначительных взглядов девчонок, когда ты проходил по улице. Но вернемся к ней.

Она легко ущипнула тебя за руку, без всякого на то разрешения, и ты отшатнулся в недоумении. Очевидно, она была недостаточно воспитана, чтобы понять, что ты намерен сохранять дистанцию. Этим легким прикосновением она будто ключом открыла и вытащила наружу твои самые потаенные чувства и мысли, словно выставив тебя напоказ — бац! — голым.

Она, казалось, тоже на какое-то мгновение смутилась. А ты тем временем в который раз старался заставить себя думать, к величайшему твоему огорчению, что она твоя ближайшая родственница, а посему ты не можешь обращаться с ней просто как с девушкой.

Но легкое и нежное прикосновение как молния пронзило и обожгло тебя изнутри, наполняя чем-то удивительным и неопределенным, чего ты, будучи стопроцентной сардиной в масле, до сих пор еще не испытывал. О, ты струсил! Она вызывала в тебе такие необычные эмоции! Тебе безумно хотелось тоже коснуться ее, но ты не мог, потому что ты был ее братом, и это налагало табу на все — от самых простых жестов до самых натуральных инстинктов!

Если бы только она не была твоей близкой родственницей, ты бы призвал на помощь все свое красноречие, чтобы завести с ней разговор, и рано или поздно дело дошло бы до поцелуя. Но ты не мог, и эта мучительная очевидность приводила тебя в уныние, в состояние обреченности, которое до тех пор было тебе незнакомо.

Эта рука, которая теперь касалась твоих волос, а затем щеки, эти восхитительные глаза, украдкой изучавшие тебя, были искушением, которое ты должен был любой ценой преодолеть, потому что, сказать по правде, испытывать что-то большее, чем братское чувство привязанности к ней, считалось омерзительным. Она сводила тебя с ума с первого же прикосновения, и ты молил Бога, чтобы родители в тот же вечер разругались навсегда и запретили бы вам с Сельваджей встречаться или хотя бы чтобы только в эту ночь вы остались под одной крышей.

— А ведь правда, да? Ну, Джованни, чего ты ждешь, не стой там как истукан! — сказала мама.

— Обнимитесь, что ли! — предложил ваш сумасшедший отец.

Наверное, ты убил бы его в тот момент, если бы твоя сестра не повисла у тебя на шее. Ты так и замер не дыша, распластанный под этим монолитом, не способный ни к каким действиям.

О боже! Она пахла свежестью и мылом — абрикосовым! — а еще неповторимым теплым ароматом только что высушенных феном волос, сразу же после шампуня и бальзама!

Неловким движением ты отстранил ее, чуть только смог пошевелиться, хотя она настойчиво пыталась задержать свою назойливую руку на твоем плече. Ехидно улыбаясь, она почти болталась на тебе, как на качели!

Сияющие от радости мать и отец быстро распрощались и исчезли в мгновение ока, поспешив на свой романтический ужин, что, на твой теперешний взгляд, с учетом новых обстоятельств в лице Сельваджи, уже без всяких сомнений можно было назвать сомнительным и даже опасным мероприятием. Впрочем, опасным оно было только для тебя.

5

Входная дверь еще не закрылась, а твоя сестра уже сбросила маску и преобразилась в совсем другого человека. Ее лицо теперь приняло сердитое выражение, и первым делом она ткнула тебя кулаком в грудь.

— Ну что, где ванная, Джонни? — спросила она, снимая наконец руку с твоего плеча.

Ты хмуро взглянул на нее. Она напомнила тебе доктора Джекила и мистера Хайда: минуту назад такая славная, милая, а вот теперь настоящая. Не сестренка, нуждающаяся в защите, а прямо-таки суровая тигрица, хозяйка клетки.

— По коридору направо, — ответил ты невозмутимо, как первоклассный дворецкий.

Она, не говоря ни слова, направилась туда, куда влекли ее личные интересы, а ты спустился вниз. В столовой, развалившись на диване, ты подумал, что будет очень непросто ужиться с этой чокнутой.

Вы были родственниками, и она, естественно, не собиралась скрывать от тебя свою истинную натуру, даже в самых своих худших проявлениях. Ты не представлял для нее возможной партии, не мог ухаживать за ней или тем более влюбиться.

Ее притворные, лицемерные улыбки предназначались только матери и отцу, а не тебе, такой же, как и она, жертве развода. И в этом ваши взгляды совпадали…

Наверное, она хотела сразу поставить тебя на место, показать, кто она такая. Или наоборот, ей было наплевать, что ты о ней думаешь. Двуличная натура!

Погруженный в свои мысли, ты не заметил, что Сельваджа вошла в столовую, пока она не уселась на диван на расстоянии вытянутой руки и не принялась тебя изучать.

Ситуация была более чем комичная: она наклонилась в твою сторону и с любопытством, почти с одержимостью, разглядывала твои литые мышцы, а ты, большой и сильный, жался в уголок совершенно растерянный и озадаченный. Ты посмотрел на часы: до ужина было еще далеко. Черт возьми, кто знает, сколько времени тебе придется провести с ней! «Ну почему, — спрашивал ты себя, — я не утонул в бассейне, вместо того чтобы возвращаться домой? Почему мне не хватило ума придумать какую-нибудь отговорку, прежде чем эта катастрофа обрушилась на меня?»

Бедный, бедный добряк Джованни, сам того не осознавая, ты уже почувствовал нечто такое в Сельвадже, что заставляло испытывать постоянную неловкость, избавиться от которой можно было лишь исполняя неиссякаемые желания этого властного существа.

А может, она умела гипнотизировать? Или колдовать? Но уж наверняка Сельваджа умела манипулировать людьми с невероятной легкостью.

— Что у нас на ужин? — наконец спросила она, потянувшись. — Я есть хочу, братец.

— Мой отец сказал, что в холодильнике что-то есть, но я не смотрел еще, к твоему сожалению.

Ммм….

— Моя мама говорила, что мы могли бы сходить куда-нибудь, в пиццерию, например.

Вы посмотрели друг на друга.

Вы фальшивили, как скрипка в руках новичка.

Ты называл вашего отца «мой», а она точно так же звала вашу мать. Или вы просто еще не осознали, что вы дети одних и тех же родителей, единокровные брат и сестра, а не чужие? Вы оба хихикнули, но с каким-то оттенком печали.

— Прости, все как-то странно, — сказал ты смущенно, теребя пальцами волосы и стараясь снять напряжение.

— Знаешь, надо просто привыкнуть, — ответила она невозмутимо, пожав плечами.

Да уж, ты знал, что она имела в виду. И догадывался, как она смогла свыкнуться с тем моральным насилием, которое тебе было так хорошо знакомо. Тем же способом. Ты это мгновенно понял. Она лицемерила. Она изображала из себя паиньку, но кто знал, что на самом деле скрывалось за этой слишком слащавой маской. Может быть, это была просто ее защита или способ добиться от окружающих того, чего она хотела. Подумав, ты склонился к первой гипотезе. В конце концов, если твоей реакцией на нелепость ситуации была напускная небрежность, то у нее это запросто могло выражаться в эгоистическом стремлении к удовольствию.

Ты подумал, что со временем узнаешь об этом. Или нет, пожалуй, ты уже знал, но еще не отдавал себе отчет, потому что притворяться было для нее так же естественно, как дышать.

— Ну так что? Пицца? — спросил ты.

Голод начинал давать о себе знать.

6

Ты закрыл дом на ключ, а она уже ждала тебя за калиткой. Проходя через сад, ты кивком показал ей направление, куда идти. Вы шли молча, не глядя друг на друга, на расстоянии шага один позади другой, как чужие, мечтающие поскорее разбежаться в разные стороны. Вы нарушили молчание только пройдя мост Делла Виттория, глядя, как река, разрываясь, налетая на опоры, несет свои воды дальше, равнодушная ко всему и к вам в особенности.

И тут она увидела магазинчик или, точнее, зеленое ожерелье в витрине и буквально затащила тебя внутрь, не обращая внимания на твои громкие протесты. Она быстро обошла весь магазин и попросила продавца показать ожерелье. Примерила. Ей очень шло. Точно под цвет глаз. Ты сказал ей об этом, и она улыбнулась. О да, это ее ожерелье! Она покупает. Сколько?

— Оно мне так нравится, но у меня нет с собой денег, — на какое-то мгновение ей почти удалось провести тебя. Прекрасная лицемерка, искусный манипулятор. Она широко улыбнулась, показав великолепные белоснежные зубы.

— Не думал, что ты взяла сумку, чтобы таскать ее повсюду пустую, — парировал ты.

Насмешливо ухмыляясь, ты всем своим видом пытался показать, что коварства у тебя не меньше, чем у нее. Но внутри у тебя все сжалось. Вне всякого сомнения, и ирония, и лукавство — это не твое.

— Как бы не так, просто кошелек пуст, — сказала она как ни в чем не бывало и снова улыбнулась.

Ты тоже улыбнулся, доставая из заднего кармана портмоне. Ну да, конечно, ты с радостью сделал бы ей этот подарок в знак дружбы.

— Я могу заплатить, если хочешь.

Давай смотреть правде в глаза, ты был практически в нокауте, пока твои заработанные тяжелым трудом пятьдесят евро исчезали в темном чреве кассового аппарата. Выйдя из магазина, вы направились в полном молчании к площади Бра.

Она даже не поблагодарила тебя за подарок, но ты вовсе не обиделся — или все-таки да, будь честен с собой, ты отметил про себя эту странность. Обычно следует поблагодарить того, кто делает тебе подарок, верно? Ты пожал плечами и решил, что, вероятно, это было не в ее правилах.

Наконец вы купили пару отличных пицц take away, две банки кока-колы и пошли домой. Но не прошли и половины пути, как она указала на одинокую скамейку на берегу Адидже с видом на реку и решительно направилась к ней. Она села, откинулась на спинку скамейки, взяла из твоих рук коробку с пиццей, открыла ее и передала тебе кусок.

— Давай здесь остановимся, — сказала она.

Ты кивнул, подумав, что такой ужин на свежем воздухе — в сущности, неплохая идея. Вы ели, не перекинувшись ни словом. Ты открыл две банки кока-колы и передал ей одну. Ваши пальцы коснулись, когда она брала баночку, и при этом легком контакте на тебя вдруг накатила волна эмоций.

— Спасибо, — сказала она, немало удивив тебя.

Как! Она не обмолвилась ни словом, когда ты подарил ей ожерелье, а теперь благодарила за банку колы! У тебя возникло сомнение, а не специально ли она это делает, нет ли здесь тайного расчета. Но нет, она не хотела окрутить тебя, ведь ты ни при каких обстоятельствах не мог стать ее парнем. То, что она говорила и делала, убеждал ты себя, было просто привычным поведением человека с ужасным характером.

— Как ты думаешь, наши предки снова будут вместе? — спросил ты, выпив кока-колы одновременно с ней.

Ты не имел понятия, зачем задал ей этот вопрос. Наверное, потому что вам больше не о чем было говорить.

— Может быть. Но в любом случае ненадолго. В идеале мама держит при себе мужика месяца два, или около того. Как и я, впрочем, — сказала она и засмеялась. — Видишь ли, мы с ней немного шлюхи.

Ты ничего не ответил. Ты не привык к таким откровениям. Ты подумал, что, вероятно, все дело в разном окружении. Если бы тебя воспитывала мать вместе с отцом, то тогда, наверное, ты был бы более способен на коварство и хитрость. Этого тебе явно не хватало, а вот у Сельваджи этих качеств было в избытке. И если бы она, в свою очередь, получила отцовское воспитание, то, вероятно, ей теперь тоже была бы присуща сдержанность, которая, судя по всему, вся досталась только тебе. Или, лучше сказать, ты был уверен, что ей хорошо знакомо это качество, но пользовалась она им с расчетом, цинично.

— Что ты об этом думаешь? — спросила она.

Ты думал, что, если бы ваши родители снова сошлись, было бы нелегко каждый день проводить бок о бок с Сельваджей. Ты думал, что она очень красива и что ты душу отдал бы только за то, чтобы она не была твоей сестрой. Ты думал, что ее характер временами привлекал тебя, а временами отталкивал и что это непонятное и запутанное влечение целиком занимало твои мысли. Но ничего этого ты не сказал ей, и вы снова выпили, а за что, ты и сам не знал. Вы еще поговорили немного обо всем, обнаружив, что кое-что вам все-таки было близко и понятно, хоть вы и были такие разные. До сих пор жизнь ваша проходила порознь, но вы были одногодками, у вас были те же интересы, те же мечты и те же страхи. И это объединяло вас, ты был уверен.

Вы медленно пошли домой, все так же молча, все темы для разговора были исчерпаны.

Как бы там ни было, за всю прогулку ты ни словом не обмолвился о вас двоих.

Вы просто говорили на общие темы, как случайные знакомые, чужие люди.

Войдя в дом, она стала рыться в сумке, вынимая какие-то вещицы, и закрылась в ванной, а ты снова развалился на диване. Ты смотрел то, что оставалось от игры с Францией, впрочем, не столько смотрел, сколько слушал последние замечания комментатора, поскольку игра уже подходила к концу. В итальянской сборной мячи забили Аристарко и Де Доминичис, но ты никак не мог понять, хватило ли этих двух голов, чтобы выиграть матч, или нет.

Одиннадцать двадцать. В этот момент она появилась в столовой в вечернем наряде. В обтяжку, черт возьми, на выход. На ней были короткие брючки, открывавшие крепкие загорелые ноги, туфли на каблуке и крошечная маечка с открытой спиной. Но больше всего бросалось в глаза зеленое ожерелье, которое ты ей купил! «Вот плутовка», — подумал ты и едва сдержался, чтобы не сказать ей тут же, как она хороша. Ты просто смотрел на нее и не мог отвести взгляд. Сельваджа, которая стояла теперь перед тобой, была совершенно другая, не та, которую ты знал, пусть и недолго. Она казалась старше и куда более разбитной и своенравной, чем ты уже успел заметить. Она иначе уложила волосы и сделала легкий макияж.

— Ну что, идем?

Этот вопрос привел тебя в чувства: «Куда это она собралась в таком виде?»

— Идем куда? — спросил ты таким тоном, чтобы не оставалось никаких сомнений — тебя с дивана не подняла бы даже пушечная пальба.

— На дискотеку, конечно, куда же еще. Суббота! Мне советовали «Prince», ты там бывал?

Ты кивнул. Еще бы. Ты бывал там настолько часто, что считал это заведение ужасно скучным.

— Дорогу знаешь?

— Разумеется.

— Тогда поехали. Ты за рулем, — сказала она решительно и направилась к двери, находу бросив тебе ключи от машины, вероятно, от маминой маленькой «ровер», припаркованной в начале улицы.

— Что? Я никуда не пойду! — ты скрестил руки на груди, как восставший против беззакония Сандокан. Одна мысль тащиться куда-то на танцы заставляла чувствовать себя дегенератом.

— Ну, тогда я пойду одна, — возобновила она атаку.

— О’кей, если ты водишь машину, нет проблем.

Не вожу. Поэтому я тебя и попросила поехать со мной. Ну хорошо, если тебе не хочется, попрошу кого-нибудь меня подбросить. — И она открыла входную дверь.

Чокнутая.

Тогда ты выключил телевизор, резко поднялся и бросился как ужаленный в прихожую.

— Эй! Стой, подожди! — закричал ты. — Я тебя отвезу, ладно!

Ты не мог позволить ей садиться в машину к незнакомцам в таком виде в такой час. А в том, что она запросто это сделала бы, у тебя, к сожалению, не было никаких сомнений. Может, она думала, что в Вероне менее опасно, чем в Генуе. Вообще-то, уж будем говорить начистоту хотя бы между нами, ты не представлял, что за типы могут шататься в такой час по улицам. В результате тебе все-таки пришлось вести машину. Смирившись и в полном молчании, ты все двадцать пять километров, отделявших дискотеку от местоположения маминого «ровера» во Вселенной, пытался подавить злость и досаду. К тому же, как выяснилось уже в пути, в «ровере» тебе было совершенно некомфортно.

— В два возвращаемся домой, — изрек ты точно приговор, поставив точки над «i».

Она повернулась и посмотрела на тебя как на идиота, сморозившего откровенную чушь.

— В два? Мы что, дети? Брось, нам по восемнадцать! Небось всегда слушался старших, а? Пай-мальчик…

Ишь ты, иронизировала. Если бы она знала, сколько раз ты нарушал запреты, то заткнулась бы, прикусив свой острый язычок.

— Я был достаточно непослушным, — сказал ты спокойно, — чтобы убедиться, что «Prince» — это фуфло, понимаешь? — И вдруг, сам не зная почему, рассмеялся. Только что ты готов был швырнуть в нее пепельницей, а вместо этого бросил на венецианском наречии свое коронное: — Просекла? Врубилась?

— А мне все еще нравится ходить по дискотекам, — сказала она, будто и не слышала твоих слов, и стала искать CD-плеер под креслом. После нескольких попыток поняла, что, вероятнее всего, он остался в маминой сумке. Аудиоплеера в машине тоже не было, так что вам пришлось довольствоваться беседой.

— Послушай, — она первой прервала молчание. — Ну, серьезно. Никому нет дела, во сколько мы вернемся! Родители все равно не будут ночевать дома, наверняка останутся в квартире на улице Амфитеатра или где-нибудь еще. Мы свободны до завтрашнего утра, а мама никогда не приезжает за мной раньше десяти. — Она почти умоляла тебя своими манящими медовыми глазами, но теперь ей не удалось бы тебя окрутить. Больше никогда.

— Послушай, я сегодня вымотался в бассейне по максимуму. Я на ногах держусь одним усилием воли. Поэтому или мы возвращаемся, когда я скажу, или я сейчас же разворачиваюсь и мы едем домой. Ясно?

Она сдалась, даже не выказав раздражения, и тут же перешла на другую тему:

— Так значит, ты занимаешься плаванием.

— Это мое хобби, — ответил ты.

Вы помолчали немного.

— Ну, тогда продолжай заниматься. У тебя отличные мышцы. При твоем росте — это потенциал.

Ты поблагодарил ее за комплимент.

— Спорю, я не единственная, кто говорил тебе об этом.

Она продолжала провоцировать тебя.

— Редко попадаются девушки, которые мне действительно нравятся.

— Понимаю. Наверное, ты из тех, кто предпочитает перепихнуться и свалить.

Вообще-то это было далеко не так. Чтобы серьезно встречаться, тебе надо было всеми фибрами души почувствовать, что она и есть та самая, единственная. Если, конечно, не подворачивалось какое-нибудь легкое приключение, когда тебя не смущали уступки и ты довольствовался тем, что было. Впрочем, это случалось редко, будьте покойны. Как бы там ни было, ты не принимал без разбора все, что тебе предлагали. Если предлагали.

— Не совсем, — ответил ты, стараясь уйти от этой щекотливой темы. — А ты? Занимаешься каким-нибудь спортом?

Как она могла так легко и непринужденно говорить о своей интимной жизни с кем-то, кого знала всего несколько часов, пусть даже с родственником? Ты-то уж точно не был к этому готов.

— Художественной гимнастикой, — ответила она. — Уже несколько лет.

Ты вдруг подумал о ее хрупком теле и испытал легкое беспокойство от мысли, что она могла получить травму во время тренировок. Но ты ничего не сказал, и пауза опять затянулась. Вскоре перед вашими глазами из темноты вынырнула небольшая площадка, наполовину запруженная легковушками, и ты, погрузившись в ставшее уже привычным состояние тишины и покоя, припарковал машину и выключил двигатель.

Еще секунд тридцать, наверное, вы сидели молча в полутьме, не зная, что сказать или сделать. Ты преодолел замешательство первым и вышел из «ровера». Тогда Сельваджа последовала за тобой, и вместе вы направились к дискотеке в пугающем, несколько приземистом здании квадратной формы, из недр которого вырывалась отвратительная музыка в стиле техно.

7

То, что тебя всегда удивляло в Сельвадже, так это ее непостоянность, нерегулируемые градации, как у изменчивого прилива, омывающего богатый красками город, постепенно впитывающего их или, лучше сказать, сливающегося с ними. Где-то в глубине ее души было место, где она хранила свои образы, где были спрятаны сотни граней ее характера, как венецианские маски. Казалось, она каждый день поутру, только проснувшись, выбирала, какую маску надеть сразу, а какие потом, в течение дня, смотря по вдохновению, источник которого оставался для тебя тайной. Это было реально: она меняла обличья с той же легкостью, с какой меняла платья.

Она надевала юбку, и тут же ее манеры становились воплощением женственности, что удивляло тебя так же, как и способность смягчать грубость, которая по-прежнему оставалась неотъемлемой частью ее характера. Или же надевала брюки — и становилась более агрессивной, иногда деспотичной. Или же выставляла напоказ ожерелье, и какая-то звериная хитрость, что-то кошачье высвобождалось из глубин ее души, еще больше повергая тебя в изумление. Это было все равно что общаться с тысячеликим оборотнем. А когда ты думал, что распознал один из этой тысячи образов, и уже представлял себе, как с ним обходиться, тут же на свет появлялась тысячепервая Сельваджа, совершенно незнакомая, и ставила тебя в тупик, выводила из себя, заставляя быть постоянно наготове к новым неожиданностям, пока ты снова не льстил себя надеждой разгадать тайну ее метаморфозы.

Если бы ты попытался сделать с собой что-то подобное, наружу вылез бы неуклюжий Джованни, у которого от нынешнего Джованни ничего не осталось бы, один гротеск. А ей удавалось восстанавливать свое эго изо дня в день и представлять каждое новое свое открытие как правдивый образ. И все это без каких-либо усилий, затруднений и показухи. Это была одна и тысяча Сельваджей одновременно. Да, она была такой. И, что удивительнее всего, тысячу женских образов, ролей, из которых она состояла, она проживала — так, по крайней мере, тебе казалось, — все и каждую.

В тот вечер, еще не имея представления о многообразии ее облика, ты только подумал с изумлением, что она была Сельваджа не только по имени[4], потому что с полуночи, когда вы вошли в «Prince», и до трех утра она танцевала, не остановившись ни на секунду. Ты сидел за стойкой, спиной к бармену, занятому своими коктейлями, и наблюдал за ней. Иногда она танцевала одна, иногда с парнями в кругу. В какой-то момент ты вдруг осознал, что ответственен за нее, она все-таки была чем-то вроде чужестранки здесь, а по-твоему, просто неопытной. Но парни по необъяснимой причине уходили. Видимо, она отшивала их по своей прихоти и без всяких протестов с их стороны, желая танцевать в одиночестве, не обращая внимания, как ты думал, ни на что.

Сказать по правде, первый раз, когда ты увидел ее танцующей с каким-то парнем, ты испытал инстинктивное чувство ревности. А когда парень поцеловал ее в щеку, тебя как ошпарило, окатило такой удушливой волной, что ты вскочил с места, но тут же сел обратно. «Успокойся, что с тобой», — говорил ты сам себе, призвав на помощь всю самоиронию, на какую только был способен.

Сельваджа, это стоило признать, сводила тебя с ума.

Но ведь это было неестественно, нелепо ревновать ее: она не была твоей невестой или девушкой, которая уже давно нравилась бы тебе, она не была женщиной, которую бы ты любил, она была никем для тебя. Она просто была твоей сестрой. Может быть, именно этот языковой нюанс, это местоимение «твоя» повергало тебя в мрачное, гнетущее и жалкое царство бессильной ревности? В этот момент тебе не оставалось ничего другого, как утопить последние сомнения во втором стакане двойного виски «Jameson».

Потом она дважды помахала тебе рукой, зовя присоединиться. Тебе чертовски не хотелось идти туда, но ты спустился на площадку, только чтобы избежать осложнений. Вот так и случилось, что ты был вынужден танцевать с ней, но сдержанно, даже немного лениво.

Неожиданно Сельваджа схватила тебя за руки и привлекла к себе, заставив настолько приблизиться, что ты почти касался ее. От этой новой близости ты чуть было не лишился чувств, а может, это тебе только показалось. Как бы там ни было, по причине ли сумасшедшей музыки или под воздействием двойного Jameson, но ты поймал себя на мысли, что, черт побери, если бы она не была твоей двойняшкой, ты бы затащил ее в машину, и только Богу известно, чем бы это могло кончиться. Тебе стало стыдно за самого себя. Разгоряченный до предела, ты ушел с площадки, снедаемый угрызениями совести, от которых внутри у тебя все сжималось и переворачивалось. У тебя было безумное желание схватить свою голову, вынуть из нее мозг и посмотреть, какое же дефектное колесико привело к аварии всего механизма.

Вы вернулись домой в четыре часа утра. В конце концов ты потерпел поражение по всем фронтам, даже в вопросе времени! Она с трудом забралась в машину, в стельку пьяная, а у тебя раскалывалась голова и раздваивалось в глазах. Все двадцать пять километров пути ты вел машину со скоростью шестьдесят километров в час, куря «Camel light» одну за другой, чтобы снять напряжение. Между прочим, ты принадлежал к тому типу людей, которые курят только в том случае, если нервничают, значит, ситуация, в которой ты оказался, была действительно стрессовой.

На пятнадцатом километре ты вынужден был остановиться на заправочной станции, потому что ее тошнило, и тебе пришлось помочь ей по мере сил. Когда вы вернулись в машину, она не дала тебе сразу завести двигатель и, откинувшись на спинку кресла, сказала:

— Мне холодно.

Она дрожала как осиновый лист. Тогда ты поискал что-нибудь, что могло бы ее согреть, но ничего не нашел.

— Я включу печку, — сказал ты.

Это было еще одной нелепостью. Включать отопление в самом разгаре июня!

— Нет, мне сейчас холодно, — прошептала она. — Мне холодно сейчас.

— Иди сюда, глупая, — сказал ты, отводя ее руку.

Сельваджа буквально упала в твои объятия, и это было единственное мгновение за весь день, когда ты почувствовал лишь искреннюю братскую нежность к ней. Тебе казалось, что, обнимая, ты защищаешь ее от опасности. В тот момент ты почувствовал вашу близость сильнее, чем за все время, проведенное с ней. Ты согрел ее, энергично растирая спину. Она не сопротивлялась, а держалась за твои бедра. Неподвижная, едва ощутимая тяжесть на твоей груди. Она дышала тебе в шею, и через некоторое время ты заметил, что к дыханию примешался еще один легкий звук. Звук умиротворения. Она спала.

Тогда ты удобнее устроил сестру в кресле и рассматривал ее некоторое время с высоты твоего нового положения, пока она не могла наблюдать за тобой.

8

Тебя разбудили солнечные лучи. Ты все еще был одет, и было ясно, что спал ты совсем недолго. Странно, но первая мысль, которая пришла тебе в голову, была не о горячем душе и не о том, чтобы поспать еще, а о ней, дома ли она — после того как ты сам уложил ее в постель накануне, пронеся на руках до самой комнаты для гостей. Это воспоминание теперь наполняло тебя какой-то инертной неопределенностью. Состояние, близкое к потере восприятия, в котором сохранились только намеки на противоречивые и едва ощутимые чувства, напоминавшие неясное беспокойство и легкую эйфорию, тревогу и покой. По-прежнему болела голова, но ты решил, что это ерунда по сравнению с тем, что должна будет чувствовать Сельваджа, когда проснется.

Ты вышел из своей комнаты покачиваясь и осмотрел дом. Он был пуст. Заглянув в спальню отца, ты увидел заправленную кровать. Значит, Сельваджа была права, родители ночевали или на квартире у мамы, или в гостинице. И это, вероятно, должно было означать начало их воссоединения, нет?

Ты растянулся на диване, включил телевизор и стал бездумно переключать каналы, не задерживаясь ни на одном из них более тридцати секунд. У тебя и в мыслях не было проверить, как там Сельваджа, когда ты улышал звук закрываемой двери, потом еще какие-то неопределенные звуки, и наконец Сельваджа появилась в столовой в летнем халатике. Волосы были стянуты в хвост на макушке, лицо вымыто, никаких следов макияжа. Она не сразу заметила тебя лежащим на диване, а заметив, вздрогнула. Ты улыбнулся. Тебя это позабавило. Она села рядом, зевнула и дважды попыталась привести в порядок челку.

— Ты что, здесь спал? — спросила она.

— Нет, — рассмеялся ты. — Под конец я нашел-таки кровать.

Она тоже засмеялась, но тихо.

— Мне жаль, что так получилось, — извинилась она. — Это был дурдом.

Она провела ладонью правой руки по лбу, как если бы хотела стереть прочь остатки сна.

— Нет, это было здорово, — солгал ты, сам не зная зачем.

В действительности, под «здорово» ты подразумевал отвратительно, ты хотел сказать, что по ее вине ты провел жуткий вечер и испытал чувства, от которых теперь тебя тошнило. Но ты сказал «здорово», и теперь уже поздно было сердиться на нее за это. Да ты и не хотел.

— Спасибо за все, — сказала Сельваджа, слегка толкнув тебя в плечо кулаком.

Потом она вернулась в свою комнату и, вероятно, оставалась там до тех пор, пока мама не приехала за ней. Разумеется, ты в это время спал в своей постели после горячего душа.

Проснувшись, ты обнаружил что-то, чего никак не ожидал.

На комоде лежал листок бумаги, а поверх него ручка. Ты взял его, еще не совсем оправившись ото сна, и прочел. Это была простая и по-детски наивная записка:

«Дорогой Джонни.

Мне было хорошо с тобой. Спасибо, что ты позаботился обо мне, хоть я и испортила тебе вечер. Отдыхай до следующего раза и помни, что я не всегда такая буйная, как была вчера. Надеюсь скоро увидеть тебя снова.

Целую, С.»

Ты сохранил это письмо. Оно было написано искренне и тронуло твое сердце.

Между тем, от души надеясь — ты все еще надеялся? — что Сельваджа не такая «буйная», как казалась, ты испытывал целую гамму противоречивых чувств.

Ты больше не сердился на нее за испорченный вечер, за то, что она обошлась с тобой как с половой тряпкой, заставила уступить всем своим прихотям. Теперь ты думал, что в какой-то степени все это было действительно здорово, и ловил себя на том, что улыбаешься, вспоминая прошедшую ночь. Но в то же время ты твердо знал, что ни за что на свете не желал бы повторения всего этого, по крайней мере в ближайшее время.

Музыка техно. Да бросьте. В самом деле…

Тебе понравилось быть с нею. Сельваджа растормошила тебя, поколебав твою уверенность и веру в твердые принципы, которые совершенно неожиданно для тебя рухнули под натиском весьма неясных обстоятельств.

Сомнений не было, даже если ты сам себя усердно убеждал в обратном, тебе уже остро хотелось снова увидеть ее.

Проклятье.

9

Второй раз ты увидел ее через несколько дней. Вы с друзьями, Паранойей и Наутилусом, решили прогуляться без цели, просто в надежде встретить кого-нибудь, поболтать. С той ночи, проведенной с Сельваджей в «Prince», прошла уже неделя, а ты все еще думал о ней.

Ближе к полудню, возвращаясь домой в одиночестве, практически у самых ворот дома ты столкнулся со своей семьей в полном составе: отец, мать и она, в легком летнем платьице, самое нежное создание на свете. Увидев друг друга, вы оба на мгновение застыли. Родители не заметили тебя, увлеченные копанием в багажнике отцовской «ауди». Сельваджа помахала тебе рукой — простой, в сущности, жест, нежный и искренний. Ты улыбнулся. Приблизился.

— Черт возьми. Кого я вижу! — Ты говорил только с ней, не обращая внимания на родителей. А они, услышав твой голос, обернулись и сразу полезли обниматься.

Возбужденные от радости как дети, они всучили тебе огромную коробку с неизвестным содержимым и попросили отнести в дом. Сельваджа нагнала тебя в кухне в тот самый момент, когда ты ставил коробку на стол, остановилась в дверях и пристально смотрела на тебя с загадочным видом. Ты забеспокоился было, какие у нее намерения, но, ни до чего не додумавшись, первым прервал молчание:

— Ты случайно не знаешь, что за чертовщина тут внутри?

— Папа решил купить новую аппаратуру для фотосъемки.

Ты закатил глаза к небу.

— Ну, конечно. Чтобы забить окончательно кладовку и оставить пылиться там все это барахло до скончания веков! — прокомментировал ты, вызвав у нее приступ короткого смеха.

— Вот именно, — согласилась Сельваджа. — Мама тоже такая. Импульсивные инициативы на пустом месте.

— Но ты-то почему здесь? — спросил ты осторожно, будто боялся, что это и не она вовсе, а мираж и он вот-вот исчезнет.

— Мама вызвалась помочь папе, — ответила она, — а у меня было свободное время, и я решила стать третьим лишним.

Ты подумал, что подобную фразу неплохо было бы снабдить хотя бы улыбкой, ну, чтобы подчеркнуть ее шутливый тон, но Сельваджа продолжала молча смотреть на тебя, и баста. На мгновение ты понадеялся, хотя это был полный абсурд, что она скажет или хотя бы намекнет: «Я пришла только потому, что хотела снова увидеть тебя». Но она молчала.

— Хорошо, — кивнул ты. — В следующий раз, когда тебе нечего будет делать, мы можем вместе сходить куда-нибудь. Пока в школе не начались занятия, я покажу тебе Верону.

Неужели ты пригласил ее на свидание? Вне всякого сомнения. Сам не зная почему. Может быть, она казалась тебе немного потерянной в городе, о котором знала так мало, а то и вовсе ничего. Может быть, ты смог бы лучше познакомиться с ней, но при условии, конечно, что не придется тратить по пятьдесят евро на ожерелья и кулончики всякий раз, как они будут попадаться на глаза.

— О’кей.

Тебе показалось, что она хотела что-то добавить, но тут мама позвала ее, и она забеспокоилась. Вы наскоро попрощались, и она убежала, успев договориться о встрече в тот же день вечером.

В четыре ровно, и даже немного раньше, ты был на улице Амфитеатра, напротив большого здания восемнадцатого века, в котором Сельваджа и мама вот уже несколько дней обустраивали квартиру.

— Иду! — отозвалась наконец Сельваджа, когда ты позвонил в домофон во второй раз. А чуть позже ты снова услышал ее голос. Она приглашала тебя подняться, потому что еще не закончила приводить себя в порядок.

Дверь на третьем этаже была открыта, и ты, прежде чем заметил Сельваджу в конце коридора, понял, что это именно та квартира. Ты чуть дотронулся до звонка, буквально на полдзиня, чтобы предупредить о своем появлении, и Сельваджа крикнула, чтобы ты входил. Ты перешагнул через порог и спросил:

— Мама?

— Ее нет, — ответила Сельваджа откуда-то из глубины комнаты, которую ты не видел. — Она пошла за покупками. Извини за беспорядок, мебель еще не привезли, и мы ничего не расставляли по местам.

Потом она появилась в конце коридора, находу завязывая волосы. Она сказала тебе:

— Осторожно, не споткнись о коробки!

И ты остался стоять посреди прихожей. Справа был вход в большую комнату с высокими потолками. Кажется, ее только что побелили. Через огромное окно свет, как водный поток, заливал комнату, проникая даже в самые потаенные углы, и придавал ее строгой обстановке игриво-радостный вид. Только жаль было, что окна выходили на узкую улочку, так что взгляд упирался в другое здание. Ты подумал, что со временем, вероятно, привык бы к этому виду и перестал бы замечать его. Ну, это в случае, если ваши родители смогут сохранить хорошие отношения настолько, чтобы позволять тебе приходить в эту квартиру достаточно часто.

— Идем? — обратилась к тебе Сельваджа.

Она держала в руках маленькую розовую лакированную сумочку, подстать ее беззаботному характеру. Ты кивнул, и вы вышли из квартиры, лавируя между коробками. Поскольку она обещала, что последует за тобой повсюду, и принимая во внимание ее пристрастие к красивым вещам, ты решил предложить ей шоппинг.

Центральные улицы Вероны были полны модных магазинов, и ты знал некоторые особенно интересные местечки. Что до остального… Не то чтобы ты был прижимистый малый, но все-таки надеялся, что на этот раз у нее в сумочке лежал кошелек с деньгами.

Вы пошли по улице, не говоря ни слова, как и в первый вечер, в надежде, что рано или поздно один из двоих нарушит молчание. Но, в отличие от прошлого раза, в этот вечер вы были несомненно расположены друг к другу. Сельваджа казалась более спокойной, даже нежной, хотя нежность вряд ли была естественной чертой ее энергичной натуры.

Ты повел ее по местам, которые хорошо знал, — сначала одежда, потом обувь и галантерея. Наконец вы вошли в магазин спортивных товаров, она искала пару кроссовок, а тебя заинтересовали футболки. Она не нашла ничего достойного внимания, ты же, напротив, увидел футболку, которая, кажется, подходила тебе. Выйдя из примерочной, ты спросил ее мнение. Сельваджа посмотрела на тебя с некоторым сомнением, потом подошла и расправила пару складок. Прикосновение ее рук вызвало у тебя такое возбуждение, какого ты еще никогда не испытывал, ты чувствовал ее так, будто она была частью тебя самого. Сельваджа не обратила на это внимания и, закончив поправлять футболку, органичилась замечанием, что она тебе идет. Что ж, ты ей верил.

В семь вечера вы возвращались к ней домой. Добрый Джованни, нагруженный как носильщик пакетами и коробками, и Сельваджа, которая шла рядом налегке и рассказывала тебе об умерших бардах и старой музыке гранж. Хорошо уже то, что она не повесила на тебя и свою сумочку.

Кажется, она начинала постепенно раскрываться перед тобой, хотя вы все еще были мало знакомы. Можно сказать, что разлученные почти сразу после рождения, вы вновь узнавали друг друга.

Недалеко от дома вы купили мороженое и сели за один из столиков у входа в кафе. Ты больше следил за Сельваджей, чем за своим ореховым пломбиром со сливками, а зря, потому что в конце концов ты заляпал брюки. Впрочем, это здорово развеселило Сельваджу, она потешалась, глядя, как ты размазывал пятно еще больше, намочив платок газированной водой. Но ты не рассердился. Вы посмотрели друг другу в глаза.

— Знаешь, я все не могу поверить, что ты мой брат, Джонни, — призналась она, улыбаясь, и сразу же отвела взгляд.

Арена ди Верона была совсем рядом. Сельваджа, отвернувшись, долго смотрела в сторону античного амфитеатра, будто хотела справиться с охватившим ее смущением. Так, во всяком случае, тебе показалось.

Она продолжала звать тебя «Джонни», и это было забавно.

Ты хотел сказать ей, что, к сожалению, вы были братом и сестрой и что это тебе тоже не нравилось, но ты промолчал.

Наконец она снова обернулась и проникновенно посмотрела тебе в глаза, а ты смог только вяло улыбнуться ей, садовая твоя голова.

10

Прошло две недели после вашего свидания. Для тебя это были две недели сущего ада. Ты изводил себя в бассейне, чтобы только не думать о ней. Ты сам себе боялся признаться, что Сельваджа покорила твое сердце, похитила твою душу, окутала тебя, как паразит, присосавшийся к растению и извлекающий из него питательные соки. Ты задыхался!

Ты представлял, как они с мамой возвращаются домой к вечеру, с уймой покупок — все только необходимое для дома. Как квартира с каждым днем становится все уютнее. Как один за другим отпадают более или менее насущные вопросы, и новая жизнь постепенно принимает спокойный размеренный ритм. Но тебе все это было по фигу, помнишь? Она одна занимала твои мысли. Ты думал только о том, чтобы снова увидеть ее.

Ты много раз проходил мимо дома Сельваджи в надежде мельком увидеть ее силуэт в окне. Но бесчувственные холодные окна лишь отражали такое же бесчувственное вечернее небо. Один раз ты решился позвонить, но никто не ответил.

Ты не собирался приглашать ее куда-то. Ты просто хотел узнать, все ли в порядке, не скучает ли она по Генуе или не скучает ли… ну, словом, или.

Ты вдруг стал испытывать беспричинную, острую, почти нездоровую обиду на этот славный город, который так долго скрывал от тебя единственного, необыкновенного человека, несправедливо лишив бог знает каких радостей в жизни.

В общем, ты был подавлен, измучен сомнениями, думает ли она о тебе так же часто и так же напряженно, как ты о ней.

Иногда мысли твои прояснялись, и ты понимал, что вся эта психодрама противоречит здравому смыслу. Ты корил себя, принимал твердое решение избавиться от этого наваждения, потому что она не была и никогда не станет твоей, но все равно не мог заставить себя не думать о ней.

Что за черт, ты же не мог потерять голову из-за девчонки, которую толком даже не знал, с которой виделся-то всего три раза. Или ты просто не хотел сознаваться самому себе в реально нездоровом, ужасающем чувстве, которое испытывал к ней?

Можно без психоза? Пожалуйста, не будем преувеличивать, ладно?

И чуть меньше дерьмовых юношеских романтических соплей, хорошо?

Однако нет. Ты действительно свихнулся, блин.

А серьезные разговоры с ней? Вы вообще говорили о чем-нибудь таком? Нет. Нисколько! Но ты уже знал — о да, вроде юного веронского экстрасенса чувствовал, что ее мысли были на той же волне, что и твои! Несмотря на то что вы были такие разные.

И все же по причине этой чудодейственной и сокрушительной алхимии она с первой же минуты понимала тебя лучше, чем любая другая девушка, с которой ты когда-либо пытался поговорить на серьезные темы или же имел — боже упаси! — серьезные отношения. Силы небесные! Никто из них не понимал тебя так, как она, и не умел так слушать!

Ты фантазировал, обдумывал, строил предположения.

Ну, сумасшедший, что тут говорить.

Именно поэтому однажды, всматриваясь в проклятые окна на улице Амфитеатра, ты решил наконец не страдать в тайне, а действовать и погубить свою душу ради нее.

— Когда вы с мамой снова пойдете куда-нибудь? — вроде бы невзначай спросил ты отца как-то вечером за ужином. Ты надеялся, что, как и в прошлый раз, Сельваджа будет ночевать у вас дома.

— Не знаю, — рассеянно ответил он, не подозревая о смертоносной буре, которая в этот момент пронеслась у тебя в груди. — С этим не стоит торопиться. — Как! После семнадцати лет ожидания ему еще требовалось время, проклятье! — И потом я знаю твою мать достаточно хорошо, на нее нельзя давить. Но почему ты об этом спрашиваешь?

— Так, просто. Хотел знать. Что-то вы давненько не виделись.

Отец ничего не ответил, и его молчание навело тебя на мысль, что их отношения не были такими уж безоблачными.

Ты был растерян, в тебе росла неуверенность, ты даже не знал, чего тебе хотелось на самом деле, чего ты ждал. Под конец ты выбрал компромисс. С одной стороны, ты молился Богу, чтобы твои родители больше не встречались, и тогда ты забыл бы Сельваджу, а с другой — молил черта, чтобы они встретились как можно скорее, тогда ты снова увидел бы богиню, которая украла твою душу.

Наверное, не отдавая себе отчета, ты чаще молился черту, чем Богу.

И тогда «pape Satàn, pape Satàn aleppe»[5] ответил на твои призывы. И даже довольно быстро!

В тот день ты решил провести в бассейне вторую половину дня, тем более что Наутилус и Паранойя все свободное время тратили на подготовку к какой-то кошмарной, сюрреалистичной поездке на каникулы в Карпаты, с палатками. Ты предпочел побыть немного одному. Учитывая, что спортивный сезон подходил к концу и следующие соревнования намечались лишь на сентябрь, ты проплыл свои привычные пятнадцать километров с умеренным рвением.

Ты только вышел из проходной и направился было к дому, как резкий звук автомобильного клаксона заставил тебя обернуться. Ты увидел отца, энергично машущего тебе левой рукой из открытого окна «ауди». Ты не спросил себя, что он здесь делает, а просто приблизился и собирался уже сесть в машину, когда почувствовал, как сердце проваливается куда-то в тартарары. В машине сидели мама и Сельваджа.

Ты овладел собой, спокойно открыл заднюю дверцу и пристроил сумку для бассейна на сиденье между собой и твоей восемнадцатилетней мечтой, создав должный барьер. Родители сразу же забросали тебя вопросами о тренировках, особенно мама. Похоже, она хотела быть в курсе всех твоих дел, даже самых незначительных.

Но Сельваджа… Она даже толком не поздоровалась, просто едва кивнула. Во всяком случае она ни о чем не спрашивала, и ты не мог понять, следила ли она за твоими ответами или думала о своем. Это, будем говорить начистоту хотя бы между нами, тебя здорово задело.

Ты старался унять боль в груди и, когда «ауди» выехала на загородную трассу, даже не спросил отца, куда, собственно, вы направлялись. Ты наблюдал за сестрой, а она была слишком поглощена дорогой и жадно впитывала прелести незнакомых ей пейзажей, пробегавших мимо в лучах закатного солнца. Впрочем, на какое-то мгновение тебе показалось, что она смотрела на тебя, Джованни Жалобу, или лучше Джованни Смертельно Раненного, на твое отражение в окне, хотя ты не был в этом уверен.

Ты смутился и, отвернувшись к своему окну, стал смотреть вдаль невидящим взглядом.

— Ребята, вы нам так и не рассказали, как прошел ваш вечер шоппинга! — вдруг встрепенулась мама, высвобождая такой поток энергии, какого хватило бы, чтобы долететь до Марса, и повернулась к вам. В тот момент вы оба смотрели в разные стороны, скрестив руки на груди.

— Но это было две недели назад, мама! — Сельваджа испепелила ее красноречивым взглядом.

Видя нежелание твоей сестры продолжать разговор, мама обратилась к тебе:

— Ну что-то же вы делали в тот вечер? Джованни, что ты молчишь?

— А что говорить? — ответил ты. — Прошвырнулись по магазинам и купили кое-что по мелочи. Кажется, Сельваджа обновила немного свой гардероб.

Тут ты посмотрел на восемнадцатилетнюю богиню, в надежде получить ее одобрение, но, как это ни больно признать, одобрения не последовало. Напротив, она и тебя испепелила взглядом, прежде чем отвернуться, еле сдерживая презрение, и ты окончательно пал духом.

Внутри тебя будто что-то оборвалось, ты замкнулся и замолчал. Похоже, мама это заметила, но ничего не сказала. Отец тоже молча наблюдал за всей сценой в зеркало заднего вида, как в камеру слежения, только без пленки.

11

В машине повисло напряженное молчание, но, к счастью, через минуту вы подъехали к ресторану, одному из лучших в этих краях. Ты даже не подозревал, что твои родители хотели организовать семейную вечеринку, но не стал протестовать. В конце концов ты чувствовал, что сможешь осилить праздничный ужин, хотя и был немного уставшим и весьма не в настроении, как можно было догадаться.

Как только отец справился с парковкой, Сельваджа вышла, не сказав ни слова, и, никого не дожидаясь, направилась прямиком в ресторан, оставив вас троих в легком недоумении. Отец почти сразу же последовал за ней, и вы с мамой оказались одни. Ты хотел спрятать сумку со всеми причиндалами для бассейна в багажник, и она вызвалась подождать тебя. Пока ты боролся со слишком объемной сумкой, погруженный в свои мысли, мама завела с тобой разговор.

— Ты должен простить ее, — сказала она тихо. — Сегодня она слишком раздражительна.

— Я это заметил, — ответил ты с сарказмом.

Ты чувствовал себя униженным, и это ощущение тебя крайне раздражало. Ты так много думал о ней, ты молился, чтобы увидеть ее снова, а она лишь мельком кивнула тебе с каменным лицом. Между тем, когда ей было что-то нужно от тебя, она сразу становилась покладистой: «Джон-Джонни!»

Ты закрыл багажник с плохо скрываемой досадой и пошел к ресторану вместе с мамой, которая еле поспевала рядом.

— Она не имеет ничего против тебя, — объясняла мама. — Когда она злится, то почти всегда по моей вине. А сейчас она злится, потому что с этим переездом будет видеться со своими друзьями очень редко. Ты же знаешь, как это у нас, у женщин, бывает.

— Да знаю, знаю, — отрезал ты.

Ты слишком хорошо знал, какими непредсказуемыми бывают женщины, но Сельваджа была той, которую ты хотел понять!

А она не была просто женщиной, она была своего рода колдуньей Морганой.

Отец заказал столик у окна. Вы сели. Родители расположились напротив друг друга, а ты напротив Сельваджи. Она начала молча изучать меню. Если бы в тот момент она послала тебя к черту, это расстроило бы тебя меньше, чем ее равнодушие.

Потом ты сделал свой выбор блюд и довольно долго слушал разговор родителей. Они перескакивали с одной темы на другую, так что в конце концов у тебя закружилась голова. Они больше казались старыми добрыми друзьями, чем бывшими супругами с парой эксцентричных отпрысков на иждивении, которые один день обожали друг друга, а на другой — терпеть не могли.

За ужином ты упорно молчал, если только тебя не спрашивали о чем-то. А вопросы по большей части были обыденными: об успехах в спорте, в школе, о друзьях. Потом разговор перешел на более серьезную тему — смертная казнь в Китае, но ты предложил поговорить о чем-нибудь более легком, поскольку обсуждение смертной казни казалось тебе не совсем уместным над дымящимся блюдом отменной домашней лапши с цикорием. И тогда разговор принял неожиданный оборот.

— Кстати, Джованни, а как насчет девушек? Как у тебя дела на этом фронте? — пафосно спросил с приторной улыбкой father Даниэле.

Ты испепелил отца взглядом, как бы давая понять, что из всех возможных тем только он мог выбрать именно эту, задать этот вопрос, когда Сельваджа сидела напротив тебя. Ты, наверное, зарезал бы его ресторанным ножом, если бы тот был достаточно острым.

— Да, вот именно! — вот и мама туда же. Как ей удавалось мгновенно переходить в восторженное состояние и переключать все внимание на себя? — Расскажи нам о своих новых победах! — Она даже наклонилась в твою сторону, поощрив дружеским толчком локтем, как если бы была твоей закадычной подругой.

Ты мельком взглянул на Сельваджу, которая, как тебе показалось, была куда более заинтересована тем, что лежало в ее тарелке. Ты на мгновение замешкался, потом загадочным тоном произнес:

— Ну, на самом деле кое-кто имеется.

Ты старался не пропустить возможную реакцию Сельваджи. Сестра перестала есть и помотрела на тебя в упор. Блюдо, которое до того момента, казалось, занимало все ее мысли, вдруг перестало ее интересовать. «Ага, так значит ты все-таки здесь, с нами!» — подумал ты.

— Ах так? И кто же она? — спросила Сельваджа, смотря куда-то в сторону.

За все время она не произнесла ни слова, а теперь вдруг проявила интерес. Интерес в твой адрес. Может быть, мама была права, пронеслось в твоей голове, когда говорила, что Сельваджа не сердится на тебя. Но теперь тебе срочно надо было как-то выпутываться.

— Вы ее не знаете, — пошел ты на попятную. — Мы вместе ходим в бассейн, но пока ничего серьезного.

Любопытство родителей увяло довольно быстро, но не Сельваджи, которая то и дело пристально смотрела на тебя и, казалось, злилась на что-то. Может быть. На самом деле тебе просто никак не удавалось расшифровать ее мысли, ты не понимал ее. Неужели она действительно ревновала тебя? В сущности, вы были знакомы всего три недели и виделись-то всего ничего. Скорее всего, решил ты, она просто эгоистично хотела быть в центре твоего внимания, по крайней мере до тех пор, пока не найдет кого-то другого, помимо добряка Джованни, кому можно было бы довериться.

Она продолжала пристально смотреть на тебя, а ты выдерживал ее непонятный и настойчивый взгляд, пока окончательно не потерял терпение, хотя до той поры ты никогда не показывал ей своего волнения.

— У Сельваджи тоже был парень в Генуе, — сказала мама с той легкой иронией, с какой обычно говорят с маленькими детьми. — Она бросила его, но могу поспорить, что скоро сможет похвастаться новыми победами. Как только начнутся занятия в школе, кто-то непременно появится.

Мама! — Сельваджа пробуравила мать укоризненным взглядом и сразу же закатила глаза к небу.

Ах, мама, с ее длинным языком! Она сказала слишком много, на твой взгляд, потому что теперь уже ты мучился от ревности, вынужденный признаться себе, что время, которое у тебя оставалось, — всего несколько летних месяцев, после чего Сельваджа познакомилась бы с каким-нибудь симпатичным парнем, сдружилась бы с целой стайкой девчонок и отодвинула бы тебя в сторону, в забытый уголок. Да ты ненормальный, ты уже должен был сидеть в уголке, ты же ее брат-двойняшка, или забыл? Но твоя стеклобетонная голова никак не хотела понимать этого.

Ужин продолжался, отец и мать разговаривали между собой и громко смеялись, не замечая того, что происходило вокруг.

Ты чувствовал на себе взгляд Сельваджи. И ни свет ресторанных огней, ни разговоры посетителей, ни аромат изысканных блюд не существовали для тебя, они превратились в маленький сгусток чувств где-то на заднем плане, тогда как ты тонул в изумрудной глубине ее глаз. Она была достаточно близко, чтобы попасть в самое яблочко, а ты был достаточно далеко, чтобы прятаться за кувшином с газированой водой и запотевшей бутылкой «Шардоне», как за щитом. Потом ты почувствовал какое-то легкое касание и, испугавшись, понял, что это была ее нога, вернее ее каблук, который касался твоей щиколотки. Ты тут же поджал ногу, еще не веря, и решил, что Сельваджа просто невростеничка — и баста. Но чуть позже, заметив, что она даже не смотрела в твою сторону, подумал, что ошибся, до тех пор пока снова не почувствовал легкое давление на лодыжку, на этот раз, вероятно, от носка ее туфли. Тогда ты испепелил сестру взглядом, а она ответила своей коварной улыбкой № 5.

Ты не понимал ее, не-по-ни-мал! И это почти сводило тебя с ума. Ну хорошо, без «почти».

Сначала ты колебался. Потом стал убеждать себя, что в конце концов нет ничего преступного в том, чтобы ответить на ее заигрывание. Тогда ты попытался достать ногой ее щиколотку и на мгновение тебе показалось, что достал, но это была не ее нога. Мама обернулась к тебе, ее глаза были широко раскрыты, во взгляде читалось беспокойство. Ты тут же ретировался и с ужасом подумал, что задел ногу твоей матери. Но блаженная улыбка отца ответила на твой вопрос, чтобы тут же окатить волной нового сомнения: а что если это родители играли под столом в «подножки»?! Отец покраснел, и ты почувствовал неловкость, охватившую их обоих, в то время как сам ты, застукав их за этим занятием, оказался в пренеприятнейшем положении. Тебе оставалось только смотреть куда-то в сторону и пить воду большими и громкими глотками.

Ты проклинал себя. Проклинал этот вечер. Все было так глупо, безумно и в то же время так — будь осторожен — возбуждающе.

Ты оказался в тупике. Твой отец запаниковал, как тебе казалось, и не знал толком, ни что делать, ни что сказать, а мама нервно закашлялась, тщетно пытаясь овладеть собой и вернуть разговор в прежнее русло.

Сельваджа наблюдала за всем этим с привычным непроницаемым выражением лица.

Что до тебя, то ты ограничился тем, что робко улыбнулся маме, как бы прося у нее прощения.

Когда же разговор между родителями восстановился, ты попытался осторожно прощупать обстановку под столом, в поисках свободного пространства, буквально и аллегорически. Ты посчитал, что эти двое больше не рискнули бы продолжать подстольные игры. И когда уверенность в этом окрепла, ты решил сам поискать лодыжки Сельваджи. Но эта гадюка теперь убрала ноги под стул и сидела как ни в чем не бывало. Может быть, она упивалась тем, что заставляла тебя мучиться. Через некоторое время ты повторил попытку, нашел-таки ее лодыжку и дотронулся до нее, испытав при этом сильное возбуждение, но она тут же отдернула ногу. В конце концов ты не выдержал и, прежде чем принесли десерт, резко поднялся из-за стола — нервы ни к черту. Объяснив, что тебе нужно на свежий воздух, ты бысто вышел из ресторана.

На улице, недолго думая, ты закурил, высекая сноп искр из старой зажигалки Cartier. Ты глубоко затянулся, закрыв глаза и приложив ладонь к разгоряченному лбу. Ты пытался упорядочить тысячи мыслей, которые молнией проносились в твоей голове и исчезали в неведомых глубинах, увлекая за собой твой никчемный душевный покой.

Ты почувствовал себя лучше, но все равно продолжал курить «Camel» так, будто хотел втянуть в себя все ее нутро. Далеко в небе, окруженная вечерними сумерками, пульсировала прерывистая микроскопическая красная точка — самолет, беззвучно пересекавший по диагонали небесный свод над твоей головой. Ты следил за его траекторией, пока не почувствовал легкое прикосновение.

Ты резко обернулся и в крайнем удивлении обнаружил, что это была Сельваджа. Это она коснулась твоего плеча. Она, единственный источник твоего унижения.

— Извини, если я тебя испугала, — сказала она.

Ты жестом показал, что ничего страшного не произошло, и с силой выпустил дым из ноздрей.

— Я не знала, что ты куришь, — сказала Сельваджа.

— Значит, ты была пьяна в стельку в тот вечер… Вообще-то я курю иногда. А ты?

— Ну, знаешь, я не умею обращаться с алкоголем, — ответила она на этот раз немного смущенно.

— Да уж, — улыбнулся ты, вспоминая вечер, проведенный в «Prince». — Лучше скажи… Ты злилась на что-то в машине?

— Нет, а что?

— Мне так показалось.

— Вовсе нет.

— Ну, что-то все-таки тебя раздражало, ты странно себя вела.

— Вот еще. А если ты подумал, что я на тебя сержусь, то ты ошибался, дорогой Джонни, — засмеялась она и обняла тебя.

Ты попытался оттолкнуть ее, но слабо, и в следующее мгновение она прилипла к тебе, как присоска.

— Нет, я не могу на тебя сердиться, ты же мое сокровище! — воскликнула она.

Этого ты уже не мог стерпеть. Если она желала, чтобы ты мучился, пусть, но позволить ей высмеивать тебя при этом, нет уж, увольте! Ты оторвал Сельваджу от себя и долго и злобно смотрел ей прямо в глаза.

— Прекрати! — прошипел ты.

— Прекратить что? — удивилась она так, будто свалилась с небес.

Казалось, она действительно не понимала. Хоть ты и знал прекрасно, что за этим ангельским личиком скрывается хитрая гадюка, готовая ужалить тебя в любой момент, ты вдруг понял: что бы ты ни сказал теперь, она со своей фальшивой наивностью смогла бы опровергнуть любое твое обвинение. Например, даже тот очевидный факт, что она провоцирует тебя без причины. Она могла бы придумать миллион оправданий и в результате сделать из тебя палача, а из себя жертву и убедить тебя в этом!

Ваша мать стояла на пороге ресторана и просила вас вернуться к десерту.

Ты бросил на Сельваджу еще один полный ненависти взгляд и вернулся в зал, засунув руки глубоко в карманы джинсов, с единственным желанием съесть поскорее свой десерт, вернуться домой и проспать до утра. К сожалению, твое желание не входило в планы родителей. Как только вы снова уселись за стол, твой отец откашлялся и принял такой вид, будто собирался произнести речь.

— Ребята, — начал он, привлекая ваше внимание, — мама и я решили организовать сегодня этот ужин, чтобы сообщить вам приятную новость.

При этих словах мамина правая рука приблизилась к папиной и легла на нее.

— Мы решили, — продолжил он, — попробовать снова жить вместе. Кто знает, может, на этот раз у нас получится. Мы стали взрослее и мудрее, чем были в молодости… В общем, я считаю, что мы готовы к этому шагу.

«О да, чудненько!» — подумал ты, содрогаясь от одной мысли, что теперь придется жить вместе с Сельваджей. Боже правый, было невыносимо думать, что каждый день она будет терроризировать тебя. Ты как раз прикидывал, где бы взять силы, чтобы выдержать все это, как твой отец спросил:

— Ну, ребятки, что вы об этом думаете?

Ты и Сельваджа посмотрели друг на друга — оба с мастерски сыгранным равнодушным видом, ты мог бы за это поручиться.

— Прекрасно, — сказала она.

— Да, чудесно, — вторил ты невозмутимо, в то время как Сельваджа уже демонстрировала свою коронную фальшивую улыбку.

Да уж, прекрасно, нечего сказать. Проклятье. И мама, небось, снова беременна.

— Кроме того… — начала ваша мать после короткой паузы.

Ты выпучил глаза и мысленно стал молиться, чтобы это было не то, о чем ты только что подумал!

— Кроме того, — повторила мама, — мы сдадим в аренду квартиру на улице Амфитеатра и наконец-то снова будем жить все вместе под одной крышей.

Твой отец с довольным видом кивнул, а ты испустил вздох облегчения.

12

На следующий день ты снова отправился в бассейн. Ты хотел успокоить нервы, но не знал, то ли бороться, то ли сдаться и отступить. Ты пытался проанализировать все то, что случилось накануне вечером, но с тех пор, как Сельваджа вторглась в твою жизнь, тебе все реже удавалось доводить свои размышления до логического конца.

После привычных пятнадцати километров и многочисленных головомоек от тренера ты вылез из воды, чтобы передохнуть. Хоть ты и не выкладывался в полную силу, твои результаты с каждым разом становились все лучше. Подгоняемый тренером Бадольо по прозвищу Ужасный, ты постепенно превращался в рыбу, быструю, юркую, плещущуюся от радости в предвкушении все более вероятной перспективы принять участие в областных соренованиях по плаванию и выиграть их. Задача была тебе по силам. Это был серьезный этап в твоей жизни.

Ты сидел на скамейке расслабившись, чуть запрокинув назад голову, и пил минералку из бутылки, когда на противоположной трибуне заметил Сельваджу. Ты чуть не поперхнулся. Ты присмотрелся, чтобы убедиться, действительно ли это она. И это была она, черт возьми, собственной персоной.

Сразу же волна вопросов накатила на тебя. Зачем она здесь? Как она сюда попала? Она была одна? Почему она захотела посмотреть на твою тренировку? Но только на один вопрос ты смог найти ответ: как она нашла тебя? Вероятно, запомнила дорогу, когда приезжала сюда с отцом и матерью накануне. Но главным был вопрос, зачем она здесь, а не как она сюда попала. Она следила за тобой? Хотела проверить, правду ли ты говорил?

Ты надел шапочку, встряхнулся и расслабил немного мышцы, прежде чем вернуться в воду. Ты знал, что она наблюдает за тобой, и это отвлекало тебя от тренировки, ты не мог сосредоточиться так, как тебе бы хотелось. Ты сделал пару заплывов не останавливаясь, может быть потому, что не хотел знать, наблюдает ли она за тобой, или, может быть, именно потому, что в глубине души ты желал этого, ты хотел показать ей, на что способен, ведь ты был как рыба в воде.

Спустя сорок минут, наскоро сполоснувшись в душе, ты быстро оделся и выскочил на улицу. Она ждала тебя. Ты приблизился к ней и кивнул в знак приветствия.

— Ну а где таинственная плавчиха? Ты нас познакомишь? — спросила Сельваджа не здороваясь.

Она не выглядела рассерженной, но ты чувствовал в ее голосе враждебные нотки.

— Ее нет сегодня, — соврал ты как можно убедительнее.

Вы медленно пошли по дороге. Чем быстрее ты с ней расстанешься, тем быстрее твоя жизнь нормализуется, ну, по крайней мере, до следующей встречи. Она многозначительно посмотрела на тебя, как бы говоря, что с самого начала не верила в это.

— Зачем ты здесь? — спросил ты, пытаясь освободиться от неловкого чувства человека, которого поймали с поличным.

— Так просто, — ответила она и предложила: — Мне хочется пить, давай сходим на площадь Бра.

Ты бы предпочел отказаться, но, как всегда, не смог. В ней было что-то такое, что заставляло тебя подчиняться, ты не хотел разочаровывать ее. И к тому же площадь Бра была как раз по пути. Вы сели за маленький столик у открытого кафе и выпили охлажденной колы.

— За нас двоих, что ли, — сказала Сельваджа, когда разговор стал совсем вялым, и подняла свой бокал.

Ты увидел, как бурая игристая жидкость заискрилась в слабых лучах уходящего солнца. Ты не понимал, зачем она произнесла этот тост — «за вас двоих», тем более что у вас было не так много общего, но ты был польщен, потому что это могло означать, что на твое имя открывается кредит.

Настоящим вызовом для тебя была невозможность понять ее истинные намерения, и это еще больше разжигало в тебе интерес к Сельвадже, она была твоей загадкой, и ты с завидным упрямством, но, увы, безуспешно пытался ее разгадать. Если бы ты понял тайный смысл запутанных недоразумений и не поддающейся расшифровке манеры поведения, ты бы был уже, наверное, на полпути к разгадке ее личности и там, может быть, нашел бы силы оставить ее наедине со своими жестокими играми.

Но как бы там ни было, она стала доверяться тебе.

Она рассказала о своей жизни, о подругах, которых ей так не хватало, о людях, с которыми потеряла навсегда всякие контакты, хотя и желала всеми силами души обратного. Она говорила о том, какой чудесной была Генуя, как прекрасно было море и как здорово было, просыпаясь каждое утро, высовываться из окна своей комнаты и смотреть вдаль, пытаясь охватить взглядом великолепный профиль лигурийской ривьеры. Она призналась тебе, что чувствовала себя одиноко в Вероне. И не только потому, что никого не знала, кроме тебя. Ей было тесно в городе, где не было моря. Вся Верона простиралась на равнине. Правда, поблизости было озеро Гарда, но все равно его не было видно из города. Можно было бы, конечно, сесть в поезд и доехать до Венецианской лагуны, но… Там, где жил ты, приходилось довольствоваться бассейном.

Пока она говорила, перед твоими глазами проплывали видения: вы вместе едете в Венецию, или в Гардаленд[6], катаетесь на горных лыжах в Кортине[7]. Ты отвез бы ее, куда бы она ни пожелала. С тобой она забыла бы Геную, с тобой она смеялась бы, играла, разговаривала, влюбилась бы в тебя. Стоп, об этом немыслимо даже думать, хотя приходилось признаться, что на данный момент это было твое единственное, высшее желание.

— Мне одиноко, Джонни. — Лицо ее стало таким серьезным, как никогда.

Ты пристально посмотрел на нее, догадываясь, что под привычным беззаботным видом скрывалась беззащитная и испуганная девчонка. Вдруг слезы потекли из ее глаз, и ты окончательно растерялся. Эти слезы заставили тебя забыть и разочарование, и раздражение, которые ты до сих пор испытывал из-за нее. Теперь на свете существовала только она.

— Эй, — тихо сказал ты, не зная толком, куда смотреть. — Прошу тебя, не плачь. Успокойся.

Ты поспешил утешить ее и, сгорая от смущения, взял ее руку в свои, а мгновение спустя обнял. Тогда она немного успокоилась, спрятав лицо на твоей груди. Она прижалась к тебе, и ты понял, что любил ее, не мог не любить. Впервые ты отчетливо понял, что это было за чувство, которое переполняло тебя всякий раз, когда ты видел ее.

— У меня есть только ты, — шепнула она.

Ты ласково погладил ее по спине, улыбнулся и вдохнул аромат ее духов, зовущий, тонкий, нежный. В это мгновение ты понял, что если вдруг когда-нибудь ты решил бы исключить ее из своих мыслей, то не прожил бы и одного вздоха.

— Знаешь, что мы сделаем? — сказал ты, глядя ей в глаза и вытерая две слезинки большими пальцами. — Завтра я повезу тебя на целый день в Мальчезине[8], идет?

— Что это, Мальчезине? — спросила она, все еще всхлипывая.

Ее руки, почти воздушные, едва касались тебя, и в этот момент ты не представлял себе ничего более прекрасного, чем держать ее в своих объятиях и предаваться переполнявшей тебя нежности. Вы были такие похожие и такие разные телом и духом.

— Это такое место, — ответил ты, — называется Мальчезине. На озере Гарда. Там есть замок. А еще там можно выходить на канноэ, или под парусом, или как тебе больше нравится.

— Ты и вправду поехал бы ради меня? — воскликнула она так искренне, что и без слов становилось понятно, как нужна была ей эта поездка.

— Ну конечно, — ответил ты поспешно и смущенно поцеловал ее в голову, по-дружески растрепав ей волосы ладонью.

Она посмотрела тебе в глаза, и ты чуть не захлебнулся в этих изумрудных озерах. Казалось, что взгляд ее длился вечность, а тебе все равно было мало.

— Только мы одни? — спросила она, вдруг просветлев.

— Да, мы одни. Или, если хочешь, захватим еще кого-нибудь. Я могу позвать ребят, вот и познакомитесь.

— Нет, — сказала она тихо. — Я хочу быть с тобой.

Она снова приблизилась к тебе и снова прижалась лицом к твоей груди.

Ты не знал, сколько времени вы сидели вот так, обнявшись, испытывая неземное и в то же время простое человеческое счастье, счастье с закрытыми глазами, которое вдруг все прояснило до мелочей, и удивление от того, что привычное восприятие мира становилось излишним, потому что каждый из вас наконец оказался там, куда изначально стремился в ожидании чуда.

Просто ты никогда этого не знал и уж тем более не представлял себе, что когда-нибудь это случится. И все же цель была именно эта — понять через любовь, кто ты есть, ради чего живешь и что есть эта невидимая и сверхчеловеческая благодать.

Потом все земное вернулось на круги своя, туда, где ему и надлежало быть. Ты всю жизнь мечтал, что тебя полюбит та единственная, которую теперь ты сжимал в своих объятиях. И чтобы окончательно не потеряться — то ли в реальности, то ли в мечтах, ты попытался прийти в себя и переключить внимание на гармоничный ансамбль площади, но твой взгляд то и дело возвращался к ней.

Ты понимал, что никогда не сможешь рассказать ей, в какое сказочное королевство перенеслась твоя душа, и тем более объяснить, как это случилось в тот самый миг, когда она призналась, что хочет поехать в Мальчезине только с тобой. С тобой. Своим братом.

O, теперь ты знал.

Теперь ты чувствовал, что она предпочла бы тебя любой другой компании, если она вообще появилась в ее окружении.

Теперь ты знал, что когда-нибудь она тоже будет умирать от желания увидеть тебя, точно так же, как умирал ты, и будет думать о тебе, и в какой-то момент поймет пронзительно, отчаянно, до потрясения, что любит тебя и не в силах отказаться от этой любви.

Но ты сказал только: «Пусть будет, как ты хочешь».

Через эти простые слова, столько раз звучавшие в фильмах, ты открыл свое сердце чему-то новому, неизвестному, чему-то, что могло быть только большим секретом влюбленных.

О да! Твои молитвы были услышаны. Теперь ты мог надеяться.

13

На следующее утро, как и обещал, без четверти девять, ты заехал за Сельваджей на старой французской колымаге. На звонок в домофон ответила твоя мать и сказала, чтобы ты поднялся в квартиру. Войдя, ты обнаружил массу перемен. Теперь квартира сияла чистотой, была со вкусом обставлена, ни в прихожей, ни коридоре не осталось и следов тех коробок, о которые ты спотыкался в прошлый раз. Мама позвала тебя своим пронзительным голосом из кухни.

— Почему ты еще здесь? — спросил ты ее, пока она закрывала за тобой дверь. По твоим расчетам, она уже должна была быть на работе в такой час.

— Сегодня я поеду в офис во второй половине дня, — ответила она. — А ты с чего вдруг решил навестить нас? — спросила она в свою очередь, направляясь в столовую и увлекая тебя за собой.

Пока ты пытался объяснить, что вы с Сельваджей хотели съездить в Мальченизе, она заставила тебя обойти всю квартиру и поведала о своих идеях по обустройству интерьера, которые намерена была реализовать в ближайшем будущем.

За две минуты она утомила тебя своей болтовней до такой степени, что ты серьезно задумался, как мог отец так долго выдерживать ее натиск, не ретируясь и не выбрасывая белый флаг.

Когда она наконец остановила этот словесный поток, тебе показалось, что она думает о чем-то. Она посмотрела на тебя со странной, застенчивой улыбкой, как бы извиняясь, что совсем не привыкла беседовать с тобой. А ты почувствовал неловкость, ты ничего не хотел об этом знать. Ты и так уже с момента, как вошел в квартиру, и во время всей этой импровизированной экскурсии чувствовал себя каким-то бойфрендом, которого впервые принимает в доме мать его девушки, с которой он едва знаком. Ты чувствовал себя скорее гостем, чем членом семьи. Все жесты матери, все ее слова до сего момента были слишком формальными, как у хозяйки дома, которая приглашает гостей расположиться поудобнее, пока она закончит свои приготовления. Ты присмотрелся к ней на мгновение и спросил себя, способна ли она вообще смущаться.

Она предложила тебе кофе и наконец-то дала возможность вставить хоть слово.

— Я заехал за Сельваджей, — сказал ты спокойно. — Мы едем на озеро Гарда. Может быть, это отвлечет ее от ностальгии по морю и по Генуе.

— Отлично! — кивнула мама. — Я не знала, что вы куда-то собрались вместе. Одни едете?

Черт, отличный вопрос. Но, подумав, ты решил, что на самом деле ее вовсе не интересует ответ на него.

— Нет, с друзьями, — соврал ты. — Они присоединятся к нам позже. Так что она сможет завести новые знакомства, верно?

— Конечно, — снова кивнула мамa. — Это просто удача, что у Сельваджи есть такой брат, как ты. Не каждый взял бы на себя такую заботу, я очень тебе благодарна за это.

Ты хотел было ответить: «Не за что, мама». В самом деле, не было ничего такого, за что стоило благодарить, потому что счастье быть с Сельваджей принадлежало тебе, и только тебе одному.

В этот момент Сельваджа появилась в дверном проеме кухни, и твое сердце мгновенно провалилось куда-то. Она была обворожительна в черном коротком приталенном сарафане. В руках у нее была соломенная сумка. В знак приветствия она сделала шутливый реверанс.

— Что скажешь? — обратилась она к матери. — Подходит для прогулки на море? Более или менее.

— Неплохо, неплохо, — сказала мама.

На твой взгляд, Сельваджа была безупречна в простоте своего сарафана. Тебе подумалось, что в некотором смысле она как бы пыталась оставить дома ту сторону своей личности, которая была тебе непонятна.

Вы не проронили ни слова, пока городские улицы не остались позади. Впереди показалось шоссе. Молчание не тяготило ее. Сельваджа, казалось, наполняла энергией пространство вокруг себя. Впрочем, ты не мог знать, не обернется ли эта энергия в ближайшее время против тебя, как это уже не раз случалось. Ты опять первым нарушил молчание и принялся рассказывать ей о тех местах, куда вы направлялись. В хорошую погоду там было чудесно. Легкий бриз рябью пробегал по тихой глади озера, искажая отражение старинного замка на его берегу. И вдруг, сам не зная с какой стати, ты спросил ее, какие предметы в школе ей нравились больше всего.

Хоть ты и не смотрел на нее в этот момент, но сразу понял, что Сельваджа бросила на тебя один из своих красноречивых взглядов. Ты догадался, что взгляд этот мог означать только одно: если ты собирался обсуждать подобные темы во время каникул, у тебя явно не все в порядке с головой.

— Психология, — наконец сказала она. — Но я предпочла бы меньше теории. Я думаю, что выберу маркетинг в университете.

О, это многое проясняло. Ты, конечно, не думал, что она может читать твои мысли, потому что посещала определенные лекции и худо-бедно владела теорией, но иногда ее поведение все-таки отражало предметы, которые она изучала.

— А я вот даже не уверен, стоит ли вообще идти в универ. Да, конечно, естественные науки стимулируют мышление. Математика и физика мне нравятся, но я все-таки не научный сухарь. Напротив.

Ты услышал, как она прыснула смешком в ответ:

— Да ну уж. Не верю. Ты кажешься таким ботаником.

— Нет, клянусь! — воскликнул ты. — Еле-еле до «семерки»[9] дотягиваю. Видишь ли, я предпочитаю плавать, а не грызть науки. Вероятнее всего, я профессионально займусь спортом. Да, пожалуй, я скорее атлет, чем ученый.

— Я тебя понимаю, — задумчиво сказала она. — И меня художественная гимнастика интересует больше всего. Но ты же знаешь, какая мама непреклонная. Если я не хочу все лето терпеть ее срывы, мне необходима как минимум «девятка» как средний балл. Ну, вообще-то это не сложно. То есть я хотела сказать, что в Генуе это было легко.

— О’кей, — согласился ты. — Но послушайте, синьорина, где вы на все время-то берете? Я хочу сказать, вы что, вундеркинд, или я просто ничего не смыслю в организации досуга?

Она засмеялась, твоя галантная шутка ей понравилась:

— На учебу хватает и ночи. Или ты не знал?

Тогда ты объяснил ей, что, по-твоему, учиться ночью — бредовая идея. И после этого вы стали говорить о старых и новых друзьях, все больше из твоего круга, потому что, на твой взгляд, ей было бы больно сейчас говорить о Генуе и о любом человеке, связанном с нею.

За полчаса, наверное, ты описал ей во всех деталях недостатки твоих друзей, но, разумеется, обошел собственные. У тебя это здорово получалось, она внимательно слушала тебя, иногда улыбаясь, иногда заливаясь звонким смехом. И тогда, воодушевленный, ты рассказывал ей об остроумных розыгрышах, которые вы подстраивали друг другу, как в тот раз, когда ты чуть было не поцеловал в губы своего друга Вальтера. Ты так надрался, что в пьяном тумане он показался тебе хорошенькой девушкой.

— О, хватит! — взмолилась она, изнемогая от смеха. — У меня уже живот болит!

Сельваджа смотрела на озеро, и, казалось, для нее не существовало более ничего, кроме его простора, тогда как ты смотрел на нее и для тебя не существовало более ничего, кроме этой девушки в сиреневом бикини, ее восхитительного тела, такого тонкого, упругого, желанного.

Ты улыбнулся, поймав себя на мысли, что мог бы распознать каждую косточку ее скелета, от ребер — тебя так и тянуло пересчитать их по одному — до каждого позвонка, от лопаток, таких гармоничных и плоских, до крыльев подвздошных костей, чей очаровательный контур притягивал твой взгляд. Ты рассматривал ее голову правильной формы, красивые, слегка волнистые волосы, спадавшие на левое плечо. Потом ты подумал об интимной, сладостной линии ее груди, идеальные округлости которой, хоть и скрытые от твоего глаза, легко можно было себе представить. И если о груди ее ты мог лишь фантазировать, то что касается ног, ты сразу заметил их четкий контур и гибкость, особенно, когда она на мгновение почти вытянула их вверх, совершенно не беспокоясь о том, что ты наблюдаешь за ней.

Эти стройные и упругие ноги были до такой степени желанными, что тебе пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы оторвать от них вгзляд, когда она пыталась привлечь твое внимание к молодой овчарке, игравшей на берегу с хозяином.

Сельваджа потянулась за своей соломенной сумкой и вынула из нее тюбик крема для загара. Она стала намазывать и втирать крем по рукам и бокам, по животу и груди, распространяя вокруг себя аромат экзотических фруктов. Потом перешла к ногам, а ты наслаждался, следя за каждым участком ее еще непознанного тела, за синусоидной линией бедер, напоминавшей застывших дельфинов.

— Ты не намажешь мне спину, пожалуйста? — вдруг спросила она.

А ты только этого и ждал. Ты сел, скрестив ноги, и медленными жестами стал растирать крем по плечам и спине, исследуя каждый дюйм ее восхитительной кожи.

Она молчала все это время, позволяя гладить себя. Закончив, ты с сожалением отдал ей тюбик, прежде чем вновь улечься на полотенце, повернувшись к ней лицом, с закрытыми глазами и мечтающим сердцем.

Ты отстраненно слушал тишину вокруг вас, пока не почувствовал что-то прохладное на теле. Краем глаза ты увидел Сельваджу, сидящую на пятках и намазывающую тебе на плечи крем.

— Мне это не нужно, не беспокойся, — попытался ты убедить ее, испытывая неловкость.

Но она заставила тебя замолчать.

— Еще как нужно, — сказала она. — У тебя кожа светлее моей, если ты сейчас не намажешься кремом, то сгоришь. Утреннее солнце самое коварное. Ты поймешь это слишком поздно, когда тебе уже станет плохо.

Тогда ты не стал возражать и позволил ей намазать тебя кремом.

Когда она закончила, ты лег на спину, надеясь на продолжение. Но она не поняла или сделала вид, что не поняла, и сунула тебе в руку тюбик, чтобы ты намазывался сам.

Некоторое время вы просто лежали на солнце, ты на спине, она на животе, повернув головы друг к другу, и разговаривали.

14

Потом вы решили немного пройтись вдоль берега. Это «немного» оказалось не таким уж и коротким променадом. Вы брели вдоль пляжа, любуясь изумрудными холмами, окружавшими озеро, и в один прекрасный момент тебе показалось, что Сельваджа нарочито старается замедлить шаг. Да, вне всякого сомнения, по каждому мелкому поводу она заставляла тебя останавливаться, пристально рассматривала деталь пейзажа или просила рассказать об истории того или иного незнакомого ей места.

Между тем ты не всегда мог удовлетворить ее любопытство, и ты испугался, что, прервись стройное течение вашей беседы, вам пришлось бы вернуться назад и вся магия этого момента исчезла бы безвозвратно.

Вдруг она взяла твою руку в свою, объяснив, что ты шел слишком быстро и она не поспевала за тобой. «Эй, мы ведь просто прогуливаемся, верно?» И после этого вы пошли, держась за руки, больше похожие на влюбленную парочку, чем на встретившихся после долгой разлуки брата и сестру. Вы говорили ни о чем и смеялись. Казалось, будто на тебя снизошло какое-то чудо, ты был самым удачливым школьником в мире, выигравшим главный приз — быть с ней в эту минуту. Ты был так счастлив, что лишь какое-то время спустя заметил, насколько прикосновение и близость были основополагающими в ваших отношениях. Тогда, чтобы проверить свою теорию, ты попытался высвободить руку, но Сельваджа сжала ее еще сильнее и посмотрела на тебя удивленно, потом рассмеялась и отрицательно покачала головой. Вы продолжали разговаривать и шли все дальше, и ты вовсе не собирался противиться этому, потому что сердце твое так и отплясывало от радости.

Наконец, вернувшись к полотенцам, вы обнаружили, что уже час дня. Но вам совсем не хотелось есть, и тогда ты предложил Сельвадже поиграть немного в волейбол, разумно решив, что голеадор из нее получился бы никудышный. Вы играли уже некоторое время, когда от твоего приема сцепленными руками мяч улетел слишком далеко ей за спину. Сельваджа побежала за ним, боясь, что он закатится в воду, а ты побежал следом. Когда она догнала мяч и обернулась, то чуть не столкнулась с тобой. Вы оба замерли, она даже немного испугалась, силясь понять, зачем ты погнался за ней.

Прежде чем она попыталась уклониться от тебя и убежать, ты схватил ее и перекинул через плечо, твою дорогую сестрицу, а она протестовала, смеясь и дрыгая ногами в воздухе. Она была легкая как перышко, и ты мог бы вот так держать ее на своем плече хоть вечно, не чувствуя тяжести.

— Нет! — кричала она смеясь. — Только не в воду! Не в воду! Джонни! Джонни! — Но ты безжалостно бросил ее в воду, подняв сноп брызг. Она вынырнула, размахивая руками, вытерла ладонями лицо, встала на ноги и поправила лиф, который чуть было не свалился, бросив на тебя вызывающий взгляд. — Иди сюда, если не боишься! — крикнула она.

Ты покачал головой.

— Иди же, ну!

— И не подумаю, — дразнил ее ты.

— Ну, хорошо, — она сделала вид, что согласилась. — Значит, я сама найду себе занятие в этой славной, прохладной водичке, а ты помрешь от жары и зависти на берегу.

Она окунулась и несколько раз взмахнула руками, потом остановилась и красноречиво посмотрела на тебя. Тогда ты не смог устоять и принял вызов. Ты с разбегу нырнул в воду, догнал ее, и вы стали брызгаться. Она визжала и смеялась, поднимая столпы брызг, и ты делал то же самое. Пожалуй, прошли столетия с того дня, когда ты был счастлив всего лишь наполовину так же, как сейчас. И даже если эта водная битва и ваш смех могли показаться любому постороннему человеку слишком инфантильными, именно в этот момент до тебя дошел подлинный смысл слова «развлечение», потому что за всю твою жизнь не было ничего более захватывающего, да ты и представить себе этого не мог.

Ты поднялся с намерением взять мяч, оставшийся на берегу, но Сельваджа повисла на тебе и попыталась, ей это почти удалось, стянуть с тебя плавки.

Молнией мелькнула мысль, что это становится уже семейной традицией, если вспомнить, как мама пыталась стянуть с тебя полотенце в первый вечер вашей встречи. Ты вскрикнул и схватился за плавки как раз вовремя, чтобы не засветиться, а потом, не отпуская их, оглянулся вокруг, проверяя, нет ли поблизости кого постороннего.

— Чокнулась? — прошипел ты.

Она засмеялась и поплыла прочь. Сумасшедшая! Ты настиг ее прежде, чем она доплыла до большой глубины, и схватил за ноги, она попыталась вырваться, но потом сдалась. Может быть, испугалась, что не достает до дна. Да, пожалуй, она выглядела немного испуганной, до берега было уже довольно далеко, а она не была такой привычной к воде, как ты.

— Здесь уже глубоко, да? — спросила она, и в ее голосе послышалась тревога.

— Не бойся. Возьми меня за руки и увидишь, что можешь спокойно держаться на воде. Твой брат без пяти минут профессиональный плавец, или ты забыла?

Она схватила тебя за руки и сразу же успокоилась. И улыбнулась, а ты улыбнулся ей в ответ.

— Держи меня, — сказала она.

Инстинктивно ты приблизился и обнял ее. Стоя на носках, ты доставал до дна. Сельваджа положила голову тебе на плечо и вздохнула. Ты чувствовал ее дыхание, ее улыбку, пока нес к берегу. Потом ты взял ее на руки, она обхватила ногами твою талию, а шею руками. Ты держал ее под коленками, где кожа была тонкая и мягкая.

Дойдя до полотенец, не проронив ни слова, вы опять обнялись, и так и сидели, но не потому, что вам было холодно или хотелось быть ближе друг к другу, а потому, что вы уже поняли, каждый в отдельности, что это положение станет для вас привычным. Теперь вы знали, что между вами может быть физический контакт всякий раз, как вы того пожелаете.

Ни у кого не извиняясь.

Ни у кого не спрашивая.

И все же хоть вашим душам и хватало одной лишь своей энергии, чтобы насытиться, презренная плоть давала понять, что время обеда уже давно наступило. Возмущенное урчание в ваших животах было тому подтверждением.

Вы походили некоторое время по крутым улочкам городка в поисках таверны, держась за руки и разговаривая. Оба вы искренне (и не без оснований?) боялись, что между вашими родителями снова пробежит черная кошка. Слишком мало у них было общего, они вечно доводили даже самый безобидный разговор до драматического накала… Отношения таких принципиально разных людей неизбежно привели бы к столкновению. Что, если в один прекрасный день они снова разойдутся и опять разлучат вас? В этом случае, предположил ты, высшим счастьем было бы удочерить ее, чтобы она осталась в Вероне с тобой. Зачарованные, одурманенные (и голодные!), как дети, похищенные лесными гномами, вы решили наконец остановить свой выбор на маленьком уютном трактире, едва заметном среди каменно-кирпичных домов.

Трактир располагался на первом этаже двухэтажного домика темно-розового цвета, с красными геранями на подоконниках. В полутемном помещении было прохладно, на удивление молоденький и очень любезный официант предложил вам столик под навесом из живой растительности на террасе в задней части дома, с которой открывался чудесный вид на озеро.

Сев за столик, вы не могли определить с уверенностью, что больше очаровало вас в этом месте — восхитительная панорама или не менее восхитительные ароматы, доносившиеся из кухни.

Помимо нежных лиловых и малиновых примул, отделявших вас вместе с решеткой веранды от воды и неба, твой взгляд привлекала искрящаяся на солнце серебряная гладь озера, лишь иногда подернутая мелкой рябью, да бороздящие ее вдалеке лодки, чьи паруса, как чешуйки фантастических озерных обитателей, сверкали под солнцем. Изумрудные холмы дорогой оправой обрамляли голубой бриллиант Гарда. Это было чудесно — любоваться великолепным видом в мечтательном ожидании, сопровождаемом немелодичным, чего уж тут скрывать, глупым и неловким урчанием твоего натренированного и привыкшего к режиму спортивного нутра. Чудесно было просто находиться там с Сельваджей. О да, что правда, то правда, у тебя кружилась голова только от того, что она была рядом!

Чуть позже вам подали дымящиеся блюда, и вы набросились на них со зверской жадностью, очистив тарелки в мгновение ока и не проронив ни слова. А потом, сытые и умиротворенные, вы снова говорили о красоте Мальчезине, и она поблагодарила тебя за удачный выбор. Теперь, увидев эту обворожительную красоту, она с удовольствием вернулась бы сюда еще, эти места запали ей в душу.

Ты смущенно улыбнулся, коснувшись, совсем случайно, ее ноги под столом. Тебе вспомнилась сцена в ресторане два дня назад, когда она первая искала контакта, но тут же, в ответ на твое предложение, ретировалась. Теперь же вы касались друг друга без тени смущения, и если это было не то самое, что обычно зовется ухаживанием, то что же тогда?

Как была права Сельваджа, когда говорила, что не воспринимала тебя как брата. Вероятно, она интуитивно поняла это, а теперь и ты чувствовал то же самое, потому что в ней ты мог представить кого угодно, но только не сестру. Напротив, теперь это было очевидно, и понимание этого заставило тебя вздрогнуть от радости и страха — никогда больше, ни при каких обстоятельствах, ты не принял бы ее в этой роли.

Сельваджа была связана с тобой кровными узами и чувствами, границы которых в этот момент ты был не в состоянии определить, в отличие от взрослого человека.

Может, вы только учились этому?

Нет. Абсолютно.

Может быть, с некоторых пор, неуклюже и нетерпеливо, как это свойственно восемнадцатилетним подросткам, путем проб и ошибок, раня и прощая друг друга, вы пытались понять, как это сделать?

Да ни в коем разе. Нет.

А теперь и ты больше не воспринимал себя как ее брата, ты с энтузиазмом принял бы на себя роль ее близкого поверенного, ее тайного друга и любовника, даже ее мужа, мужчины, который взял бы на себя заботу о ней во время болезни и разделил бы с ней ее радости.

О да! Да, ты мог бы сделать это, находясь в здравом уме и твердой памяти, но никто не мог больше потребовать от тебя выступать в роли ее брата, потому что теперь для тебя это не представлялось возможным. Однако ваши паспорта не оставляли сомнений, вы были близкими родственниками, связанными узами, которые теперь в твоих глазах казались ужасными и непроходящими. Согласно родственным узам, ты должен был воспринимать вас скованными одной цепью целомудренного чувства привязанности, и ничем более.

Но ты не был целомудренным, ни капельки, и отныне ты вряд ли когда-нибудь мог бы стать им в отношении ее. И Сельвадже — да уж конечно, какие тут сомнения, — все представлялось точно так же. Тебе казалось, что ты понял это в первую же ночь, которую вы провели вместе в «Prince».

— Хочешь разделить со мной? — Сельваджа отвлекла тебя от этих мыслей.

Она придвинула поближе к тебе тарелочку с панна котта[10], щедро политую карамелью, которую молоденький официант только что поставил перед ней. Ты посмотрел на нее, и тебе захотелось сказать, что ты с удовольствием разделил бы с ней двести лет ласк и поцелуев, но, испугавшись, что такая глупая восторженность может все испортить, промолчал. Наверняка, подумалось тебе, не будучи такой сумасшедшей, как ты, она бы возмутилась. А что, если — от этой мысли у тебя в груди вдруг разверзлась черная бездна — она испытывала к тебе пусть да, крепкую, но не более чем привязанность, свойственную родственным узам?

— Спасибо, — сказал ты.

Она зачерпнула ложкой десерт, сделала тебе знак приблизиться и поднесла ложку к твоим губам. Разумеется, это оказался десерт, лучше которого ты никогда не пробовал — то ли потому, что кухня маленького трактира имела тенденцию достигать высот кулинарного искусства, то ли потому, что его предложила тебе Сельваджа.

Ты кивнул головой в знак признательности, и она, зачерпнув во второй раз нежнейшую сладость, снова подала тебе знак приблизиться.

После обеда вы посетили замок, чтобы переждать время, когда солнце палит нещадно.

Около четырех пополудни вы вернулись на маленький пляж, намереваясь еще немного позагорать. Сначала вы просто сидели, молча обнявшись.

— Я люблю тебя, Джонни, — тихо сказала Сельваджа. — Ни с кем никогда я не проводила время так хорошо, даже в Генуе.

То, как она прошептала тебе эти слова, вызвало у тебя приступ дрожи. Тогда ты засмеялся и растрепал ей волосы. Ты был польщен и возбужден. Тебе хотелось сказать ей что-нибудь, но ты не смог. Ты подумал о всех тех девушках, с которыми гулял до сих пор, их было пятеро, и ты решил, что все вместе они не стоили даже одного мгновения, проведенного с ней. Теперь ты умирал от желания узнать, а стоили ли все поцелуи, подаренные тебе бывшими подружками, всего лишь одного легкого касания губами ее губ.

Ты понял, что любишь ее по-особенному, по тому, как замирало твое сердце, когда ты обнимал ее. Тогда ты еще больше прижался к ней и, поскольку она не оттолкнула тебя, закрыл глаза и долго поцеловал ее в щеку…

…О нет, конечно же нет! Ничто не могло сравниться с ароматным запахом ее кожи на солнце!

Она ответила тебе поцелуем в лоб, отведя волосы ладонью.

Ты снова почувствовал дрожь, когда ее розовые влажные губки нежно коснулись тебя. И было так легко в этот момент умереть от счастья. Ты прошептал ее имя и снова закрыл глаза, чувствуя ее дыхание на своем лице.

15

Вы вернулись домой, когда она пожелала. Было уже около десяти вечера.

Мысль, что вы должны расстаться, опустошала тебя. После того как все божественное в тот день чудесным образом избрало Мальчезине, дабы явиться людям, ты поначалу отказывался верить, что ночь неумолимо вступает в свои права в вашем зачарованном мире и вот-вот разлучит вас.

Мысль, что придется оставить Сельваджу, что необходимо расстаться с той, которая мирно спала теперь на сиденье рядом с тобой, пугала тебя. Силы небесные, как могли вы позволить это?

С первой же секунды, как только вы обменялись невинными поцелуями, ты знал, что романтические истории, случавшиеся с тобой до того, больше не существовали. Исчезли, как исчезли из памяти твоей и лица их участниц, хоть ты и любил их искренне в момент, когда вас связывали отношения. Все сказанные ими слова, все жесты пропали навсегда!

Все, что было до нее, блекло и таяло на фоне новой любви, которая вместе с ее ангельским лицом настигла тебя на Земле.

Будущее с Сельваджей.

Она была беспримерной красотой, просто не могла не быть ею! Отныне и навсегда, так постановили свыше, ты жил для нее и только для нее.

Ты на руках отнес ее до дверей квартиры, даже не вызвав лифт, потому что тебе хотелось задержать бег времени, чтобы подольше касаться ее: поднимаясь пешком по лестнице, ты продлил на три этажа счастье прижимать к груди ее спящее тело.

Но, к твоему сожалению, лестница была не такая длинная, как хотелось бы, и, остановившись напротив двери, ты, не высвобождая рук, нажал на кнопку звонка носом. Тебе хотелось отнести Сельваджу в ее комнату, положить на кровать и уйти, задержавшись лишь еще ненадолго, чтобы полюбоваться спящей богиней.

Мама открыла дверь и очень испугалась, увидев, что ты держал Сельваджу на руках. Но ты жестом попросил ее молчать. Тогда она приблизилась, и умильная материнская улыбка озарила ее лицо. Она нежно погладила дочь по голове, потом посмотрела на тебя с той же улыбкой и жестом пригласила следовать за собой, проводив до комнаты дочери.

Ты осторожно положил Сельваджу на кровать и накрыл ее легким покрывалом. Она повернулась на бок и сонливо задержала твою руку, будто не хотела, чтобы ты покидал ее. Больше всего на свете ты хотел, чтобы она не выпускала твоей руки, но, чувствуя на себе взгляд матери, ты высвободил ее.

— Хочешь заночевать здесь? — спросила мама. — Место есть. Я могу позвонить и предупредить отца.

Ах, если бы это было возможно. Это был бы королевский подарок. Но ты не хотел, чтобы утром мама стала третьей лишней, поскольку она работала на этой неделе в вечернюю смену. Не то, чтобы ты не испытывал сыновней любви к своей матери, просто ты не хотел, чтобы она играла роль палки в колесе в твоих отношениях с Сельваджей. Ее присутствие наверняка помешало бы тебе вести себя так, как хотелось. Поэтому ты поблагодарил за приглашение, но отклонил его.

Вы попрощались в дверях, и она чисто по-матерински приласкала тебя, нежно потрепав за вихор. В твоей жизни не хватало именно таких материнских проявлений любви.

Ты поцеловал ее в щеку и стал спускаться по лестнице. Только когда дверь за твоей спиной закрылась, ты остановился и обернулся, чтобы в последний раз сегодня подумать о Сельвадже, которая в этот момент мирно спала в своей постели.

16

Ты оставил в Мальчезине частичку себя самого и потому часто мысленно возвращался туда, думая о Сельвадже, которой теперь всецело принадлежало твое сердце.

Правда, от твоей сестры не было никаких известий после того знаменательного дня, хотя мама и говорила, что она осталась очень довольна поездкой и жаждала отправиться куда-нибудь еще в компании с тобой и твоими друзьями.

На третий день, изнемогая от неизвестности, ты узнал, что мама хотела купить кое-какие кисти и краски, и вызвался ее проводить, надеясь под этим предлогом разузнать что-нибудь еще. В магазине ты подождал, пока она сделает свой выбор, и, принимая от нее первую серию коробок и пакетов, с равнодушным видом, как бы невзначай спросил:

— Мама, а что Сельваджа, завела себе новых друзей? Что-то давненько я ее не слышал.

— Нет, я бы не сказала, — ответила она. — Она все больше дома сидит, иногда ходит по магазинам. Начинает осваиваться в городе, — добавила мама, улыбаясь неизвестно чему.

Ты спросил себя, почему же тогда она не позвонила тебе, ты бы мог показать ей интересные места, прогуляться вместе и все такое. Ты как минимум ждал этого после Мальчезине.

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — поинтересовалась мама, прерывая ход твоих мыслей. — Что-то не так?

— Вовсе нет, — невозмутимо соврал ты. — Просто мои друзья спрашивали, действительно ли ей понравилось в их компании.

И мама, задумавшись в сомнениях над двумя небольшими подрамниками и совсем не беспокоясь о том, чтобы подсластить тебе пилюлю, медленно произнесла:

— Кажется, она говорила мне, что ей понравилось. Я даже вчера предложила ей позвонить тебе, чтобы вы сходили куда-нибудь вместе, но, очевидно, она этого не сделала. Да, я определенно говорила ей об этом. Или нет. Не помню. Не обращай внимания.

Эти слова привели тебя в замешательство. И разумеется, тут же зародилась обида, ты почувствовал себя оскорбленным.

В самом деле, Сельваджа звала тебя, когда хотела, и вила из тебя веревки, а как ты чувствовал себя потом, ее совершенно не волновало!

Она вспоминала о тебе только тогда, когда ей было это выгодно, например, сопроводить на дискотеку или провести денек на озере. Ты и в первый раз не хотел в это поверить, и как идиот опять наступил на те же грабли! Очень может быть, что за спиной она просто смеялась над тобой — и баста. Она воспринимала тебя как своего пажа, камердинера, холопа!

Боже, прямо уму непостижимо, как ты умудрился попасть в эти сети второй раз, поддаться обману, решив, что она питает какие-то чувства к тебе, новоявленному Джеппетто[11]. Вот для чего понадобились все эти нюни в Мальчезине! Фальшивые поцелуи, фальшивые объятия. Но стоило тебе отвернуться — бац! — как настоящей лицемерке, ей больше не было дела ни до тебя, но до твоего мира. Вот же какая актриса! Она понятия не имела, что такое искренность!

Не было смысла мучиться из-за такой говнюшки, из-за властной, подлой девчонки, которая притворялась, что любит тебя, только когда ей это было выгодно!

Горькое разочарование и накатившая волна уныния душили тебя почти до рвоты.

У-у-у.

Вот стерва.

17

Актриска снова возникла на горизонте три дня спустя после твоего разговора с матерью. К тому времени рана твоя еще не зажила. Это было утро, ты только что проснулся и пребывал в том пограничном состоянии, когда еще трудно отделить сон от яви. Тебе казалось, что ты слышал голоса. Ты встал и прислушался: голоса доносились с первого этажа и были вполне узнаваемы. Твой отец, твоя мать и эта комедиантка, специалист по манипуляциям. Боже, внезапно дом стал слишком тесен, чтобы вместить вас обоих под своей крышей!

Ты быстро надел первое, что попалось под руку, и вышел из комнаты, стараясь не шуметь. Ты закрылся в ванной, чтобы освежиться и собраться с мыслями. Но чуть только ты попытался осторожно приоткрыть дверь и выскользнуть в коридор, как стокнулся нос к носу с ней; похоже, ей опять что-то было нужно от тебя. Ты сделал вид, что не видишь ее, как если бы она не существовала вовсе, и не сказал ни «привет», ни «как дела». А она посмотрела на тебя, как на сумасшедшего, хотя и не опасного.

— Извини, — сказала она. — Это моя вина.

— Да что ты говоришь. — Не останавливаясь, ты прошел к лестнице и стал спускаться с голивудским позерством — лучший Джонни Стронг на все времена.

Внизу, в столовой, ваши родители о чем-то оживленно разговаривали.

— Привет, — сказал ты, не обращаясь ни к кому в отдельности, и направился в кухню с намерением что-нибудь перекусить, хотя на самом деле аппетит у тебя совсем пропал.

Спустя несколько минут, так и не притронувшись к еде, ты вернулся в столовую и сел на диван.

— Ну что? — спросил ты. — Есть новости, которые вашему сыну не мешало бы знать?

На журнальном столике напротив дивана лежали какие-то документы, кажется, для сдачи в наем квартиры на улице Амфитеатра. Впрочем, мало-помалу ты догадался, что мама, женщина гиперактивная, решила не ждать, когда там кто-нибудь поселится, и переехать сюда. Это решение окрылило отца, и он летал по комнате, как престарелый Купидон. Что касается тебя, ты тысячу раз предпочел бы быть тем самым чертовым жильцом и жить в одиночестве, как поэты-романтики прошлого, чем оказаться под одной крышей с ненавистной актриской по имени Сельваджа.

И тут как раз эта самая комедиантка заглянула в дверь.

— Пошли, Джонни? — обратилась она к тебе.

— Пошли куда?

— Прогуляться, — как ни в чем не бывало сказала она, пожимая плечами. — Здесь до обеда делать нечего.

И ты, вместо того чтобы послать ее ко всем чертям или запустить ей в голову цветочным горшком, взял свой сотовый, портмоне и вышел в сопровождении комедиантки и таинственного Джеппетто, который совершенно очевидно превалировал в твоей раздвоенной личности и управлял по своему хотению натренированным телом покорителя водных дорожек. Ты злился на себя, на весь мир и особенно на Сельваджу, которой всякий раз удавалось легко подчинять себе своего холопа, которым ты в сущности и был.

Словом, ты решил сводить ее в сад Джусти, и после небольшой поездки все в той же французской колымаге вы зашли в парк, не говоря ни слова. Актриска сразу же стала восхищаться прелестями пейзажа, особенностями итальянского сада, зелеными лабиринтами, идеально подстриженными умелыми руками, останавливалась, чтобы полюбоваться на статуи, а ты молчал. Ни слова. Ни жеста. Молчал как партизан.

Наконец вы подошли к краю сада, туда, где кипарисовая аллея заканчивалась характерной террасой с башенкой. Вы поднялись и полюбовались открывшимся с нее видом.

— Что с тобой сегодня? — спросила Сельваджа. — Я тебя не узнаю. Тебя что-то беспокоит?

Тебя что-то беспокоило? О да, беспокоило, хотел было ты сказать с кривой миной. Тебя решительно что-то беспокоило. Тебя все беспокоило. А более всего ее существование и то, что она стояла там с тобой, — вот это тебя беспокоило просто до чертиков!

— Ничто не может вывести меня из себя. Считай, что я самурай, — сказал ты язвительно, как никогда.

— Но что-то все-таки происходит, — продолжала двуличная актриса. — Я тебя никогда не видела в таком состоянии.

— Теперь увидела. Ты довольна?

— Нет, совсем не довольна и хотела бы знать, что не так, — сказала она, но не глядя на тебя, а с интересом рассматривая панораму. — Ну, так что же? Ты можешь мне объяснить?

Что за упрямая лицемерка, а?

— Хорошо, изволь, — сказал ты, закипая. — Пусть будет так, как ты хочешь.

— Я слушаю тебя, — сказала она спокойно.

— Так вот, — начал ты, стараясь унять волнение, — ты зовешь меня только тогда, когда тебе от меня что-то нужно. Но я не шут. Не твой слуга, и не паж, и не камердинер.

Ты говорил с вызовом, отрезая каждое слово как ножом. Сидевший где-то в глубине тебя подлинный сарказм с веронским акцентом вдруг вырвался наружу, и Сельваджа сначала искренне удивилась, но потом на ее лице отразился настоящий гнев. Она отступила, окатила тебя трехмерным презрением, резко развернулась и быстро пошла к выходу. В этот момент уже знакомая личность Джеппетто взяла в тебе верх, и ты побежал за ней, не в силах расстаться раз и навсегда.

— Эй, подожди! — Ты нагнал ее и попытался остановить, схватив за руку.

Она обернулась в очевидном раздражении. Или же это опять была игра, но ты не мог знать наверняка.

— Зачем весь этот спектакль? — спросил ты, продолжая держать ее за предплечье.

Если в твоей жизни должна была возникнуть ситуация, в которой пришлось бы чувствовать себя круглым дураком, то это был тот самый случай. Сначала ты вооружался сарказмом, а потом, как только она пыталась уйти, как щенок бежал следом. Сельваджа выразительно посмотрела на тебя, не произнеся ни слова. Потом вырвалась и отсупила на шаг.

— Ты прав. Больше я тебя не позову. У меня своя жизнь, у тебя — своя, — с силой сказала она и повернулась, чтобы уйти.

— Нет! — взмолился ты. — Подожди!

Ты встал у нее на пути и схватил за плечи. Ты был жалок, черт тебя побери.

— Я не хотел тебя обидеть, — заскулил ты. — Просто мне было обидно. От тебя столько дней не было ни слуху ни духу. И это после Мальчезине. — Ты отвел взгляд. — И тогда, ну, словом, я подумал, что ты…

— …приспособленка. Ну, говори же!

— Нет! Я просто подумал, может, я сделал что-то не так и ты на меня сердишься. А потом мама сказала, что ты не хотела видеть меня… и тогда ничего. Я так подумал.

Ты слушал свои оправдания, которые с каждым словом все больше трещали по швам, и тебе не оставалось ничего другого, как действительно просить у нее прощения.

Что за убожество!

Сельваджа посмотрела тебе прямо в глаза, потом вздохнула с притворным великодушием.

— Хорошо, Джонни, — снизошла она до ответа. — Проехали. В сущности, ты мне нравишься. Но в следующий раз тебе это не сойдет с рук так просто. А теперь, чтобы окончательно заслужить мое прощение, отвези меня в тот магазинчик бижутерии, помнишь, и купи мне на свой выбор еще одно красивое ожерелье.

Вот так она сказала. Без тени жалости. Взяв тебя за руку. Но ты был так счастлив оттого, что она снова была рядом, ты так млел от ее признания, что ты ей нравишься, что запросто мог, как пел Модуньо[12], улететь в ионосферу.

И опять по каким-то эзотерическим, ускользающим от логики причинам сорок девять трудовых евро и девяносто центов исчезли в кассе магазинчика бижутерии. Все верно. Но это не имело никакого значения, если учитывать, что в сущности ты ей нравился.

Потом, по дороге домой, Сельваджа захотела остановиться. Ты припарковал машину, и вы сели на скамейку на набережной Адидже. Вернее, она села на скамейку, а ты лишь присел на краешек.

Ты не успел спросить ее, почему она захотела остановиться в этом месте, как она протянула тебе только что купленное ожерелье, чтобы ты помог его застегнуть. Она повернулась к тебе спиной, и ты, хоть и с трудом, защелкнул застежку. У тебя не было достаточного опыта в обращении с бижутерией, которая так нравилась девчонкам.

Она терпеливо ждала, пока ты наконец справишься, а потом, не двигаясь, подождала, не предпримешь ли ты еще что-то в обстановке, которая явно к тому располагала. Тогда легким, чуть ли не застенчивым жестом ты убрал ее мягкие волосы, оголив шею, и запечатлел на ней долгий и все же такой неуверенный поцелуй, будто ты боялся собственной тени. Потом ты прижался лбом к тому самому месту, куда только что поцеловал ее, и вздохнул как-то по-новому, полувыдохнув носом, совершенно того не желая.

— Извини, — сказал ты, решив не акцентировать внимание на поцелуе и на чертовом вздохе, так предательски вылетевшем на орбиту.

— Ничего, — отозвалась она.

Затем Сельваджа повернулась и обняла тебя, положив голову тебе на плечо. Некоторое время вы сидели не двигаясь, молча, не в состоянии вернуться к прерванному разговору. Вдруг она неожиданно встала, удивив тебя, и попросила отвезти домой.

Впрочем, час обеда уже настал!

Вы нашли родителей в кухне. Мама стояла за плитой, а папа накрывал на стол. Как только вы вошли в дом, они шумно приветствовали вас, а вы из осторожности тут же перестали держаться за руки.

— Где вы были? — спросил отец. — Развлеклись? — Он был заметно весел.

— Мы были в садах, — ответила Сельваджа. — Они прекрасны. А потом прогулялись.

Ты решил ничего не добавлять, поскольку ее версия тебя вполне устраивала. На самом деле, вы не так уж и развлеклись, напротив, чуть было не поругались, что в общем-то не было таким уж пустяком. Ты пожалел, что вспылил, и теперь, после примирения, тебе казалось, что это было просто глупо злиться на единственного человека, чью любовь ты предпочел бы всему на свете.

За обедом вы вели спокойную беседу, все четверо. Говорили о разном, в том числе и о скором переезде. Мама решила, что перевезет некоторые свои личные вещи уже на следующий день, чтобы не откладывать в долгий ящик. Ты, Джованни, уже мечтал о чудесных моментах, которые проведешь вместе с Сельваджей, вроде домашних занятий в одной комнате, совместных прогулок всякий раз, как вам бы того хотелось, шоппинга в супермаркете, завтрака на двоих, приготовления обеда… Ты желал постоянно присутствовать в жизни Сельваджи, чтобы она обратила внимание на тебя и на твою отчаянную и нездоровую любовь.

Конечно, для всего этого время еще не настало. Но многое уже произошло. Произошло так быстро, что ты даже не успел толком понять. Сельваджа вторглась в твою жизнь, не спрашивая разрешения. Впрочем, это было для нее типично: совершать поступки, не спрашивая и не благодаря.

И ты уже привыкал к этому, верно?

18

Помнишь? Как-то днем, в бассейне, ты поспешил выйти из воды, прервав тренировку, потому что твой сотовый надрывался в сумке, которую ты всегда оставлял на скамейке.

— Але?

— Привет. Это я.

— Привет, как поживаешь? — ты неизменно спрашивал ее об этом, хотя она не всегда отвечала тебе тем же. Впрочем, с тех пор как ты дал ей свой номер, после печальной сцены в саду Джусти, она звонила тебе каждый день.

— Хорошо.

— Хочешь сходить куда-нибудь? Я сейчас в бассейне, но как только закончу тренировку, можем сходить в пиццерию или, если хочешь, в «Prince». Или в кино, что скажешь?

— Нет, я никуда не хочу, — прервала она, приведя тебя в замешательство. Вы оба молчали, не зная, что сказать.

— Значит, ты просто скучаешь от нечего делать? — предположил ты, пытаясь определить причину, по которой она тебе звонила.

— Напротив, — ответила она. — Мы с мамой заканчиваем наводить порядок. Просто сейчас она вышла на минутку.

— И… что? — спросил ты, окончательно растерявшись.

— Да ничего. Просто хотела услышать тебя. Мне захотелось поболтать с тобой. Вот и все.

Тебе польстило такое внимание, тем более что она не просила ничего взамен, как обычно. Ты представлял, как она сидит на диване, элегантно поджав загорелые ноги, или стоит у окна, играя бахрамой штор и улыбаясь во время разговора.

— А ты, — спросила она нерешительно, — как поживаешь?

— Хорошо, — ответил ты. — Наверное. — И после короткой паузы взмолился: — Давай увидимся сегодня вечером? Пожалуйста, скажи «да».

Ты отдавал себе отчет в том, что делал? Ты умолял ее как никогда не умолял ни одну девчонку. И если бы даже просил одну из них выйти за тебя, и то не был бы таким жалким.

— Хорошо, — сдалась она. — Ну, так кто за кем заедет? — добавила она, смеясь.

И вы решили, что останетесь дома, единственная проблема — избавиться от родителей.

— Я уговорю их пойти куда-нибудь, — сказала она решительно.

Как будто в ее власти было заставить ваших родителей изменить их планы, и не просто одного из них, а обоих сразу. Не слишком веря в это, ты сказал, что приедешь к ней домой около девяти, надеясь, что оба предка к тому времени будут по дороге в Алькатрас.

Опять же, если в Алькатрасе их захотят оставить.

Невероятно, но, когда ты пришел домой, ваши родители действительно собирались освободить площадку, отец в восемь с четвертью был уже готов выпроводить тебя домой к маме. Он нетерпеливо ждал, пока ты вытащишь из машины свои пожитки, а мама уже спускалась в лифте. Наскоро попрощавшись, ты посмотрел, как они исчезли в потоке машин и, взлетев по лестнице перескакивая через две ступеньки, столкнулся с Сельваджей.

Она ждала тебя на пороге, шагнула навстречу и улыбнулась. Ты ответил ей тем же и сделал еще два шага, которые отделяли вас друг от друга. Вы обнялись, смеясь и целуя друг друга в щеки. Она посмотрела тебе в глаза и, частично изменив программу, спросила, не хотел бы ты спуститься выпить что-нибудь в баре, обещая, что вернетесь домой пораньше. Ты согласился, хотя идея тебя не очень входновляла. Но ради нее ты был готов на все.

Вы отправились в бар, который тебе всегда нравился. Он находился в самом центре города, под портиками с видом на Адидже. Вы задержались там ровно столько, сколько требовалось для одного дринка и для того, чтобы перекинуться парой слов. Чуть позже, как и было обещано, вы снова оказались на улице в компании с тихо несущей свои воды Адидже.

Одиннадцать вечера. Вы снова в квартире на улице Амфитеатра. Учитывая, что было еще не так поздно, ты спросил, чем бы она хотела заняться, прежде чем отправиться спать. Вообще-то вы могли бодрствовать хоть до утра, каникулы все-таки, никто бы вам не запретил. Сельваджа подумала немного и, ничего не объясняя, принялась искать что-то в кладовке, почти исчезнув в тамошнем хаосе.

— Что ты ищешь? — полюбопытствовал ты через какое-то время.

— Палатку, — ответила она, хихикнув.

Палатку? — повторил ты, как эхо, не веря своим ушам.

— Ну да. Будем спать в палатке. Подожди, я нашла спальные мешки! — сказала она, выкидывая из кладовки два голубых рулона.

— И где же мы устроим лагерь, по-твоему?

— Не знаю, найдем местечко. Под столом на кухне пойдет?

Вы засмеялись, и тебе вдруг пришла в голову мысль:

— Можем поехать к нам домой, там есть сад.

Она обернулась и посмотрела на тебя с нескрываемым удовольствием.

— Точно, поехали домой к папе! — решила она.

Собрав все необходимое, вы чуть не застряли в лифте: вас запросто можно было принять за отчаянных бедолаг, только что сбежавших из дома.

— Что происходит? — спросила Сельваджа у дома отца, глядя, как ты роешься в карманах.

— Не поверишь… — прошептал ты, кивая в сторону погруженного в темноту дома. — Ключи остались там, внутри.

Это была проблема.

— Как внутри?! Ты что, не берешь их, когда выходишь? Иногда без них не обойтись, если хочешь попасть в дом…

— Я же не знал, что они нам понадобятся! — запротестовал ты сердито и перебросил спальные мешки через ограду. Затем туда же последовала и палатка.

— Тут есть что-нибудь бьющееся? — спросил ты у Сельваджи, беря из ее рук сумку.

Отрицательно покачав головой, она смотрела, как ты перебрасывал сумку. Когда послышался звук удара и треск, она скривила гримасу, как это обычно делают дети, понимая, что что-то сломали.

Теперь настала твоя очередь. Все было бы гораздо проще, если бы ты смог перекинуть и себя самого через ограду, а не перелезать через нее.

— Жди меня здесь, — сказал ты Сельвадже, прежде чем забрался на ворота и, полный юношеского бесстрашия, спрыгнул вниз.

Проклятье… Бац!

— Эй, все в порядке? — спросила она.

— Да-да, в порядке, — ответил ты, открывая ворота запасным ключом, который всегда лежал под ковриком.

— А это что? — поинтересовалась она, отряхивая с твоей майки стебельки травы.

19

Вы вошли в дом и принялись за дело.

Она пошла готовиться ко сну, а ты вышел в сад и, окруженный свежестью ночи, собрал палатку, одно из самых дьявольских приспособлений, которое человеческий гений когда-либо изобрел.

Одержав наконец победу, ты присел на газон отдохнуть, наблюдая за окружавшими тебя домами, среди которых ты прожил всю жизнь, и за улицей, которая к полночи была неизменно пустынной.

Дом твоего отца стоял на краю не очень людного, хотя и центрального проспекта, и ваша вилла была единственной двухэтажной постройкой среди многоквартирных домов. Это был красивый дом, отделанный декоративным кирпичом земляного цвета и окруженный довольно большим садом, который пересекали две дорожки, выложенные из каменных плиток. Одна из них вела к дому, а другая — в гараж. Когда приходило время, ты подстригал траву. В задней части дома был маленький бассейн, скорее как дань респектабельности, один из тех бассейнов plaisance[13], без которых не обходятся аперитивы с друзьями и коктейль-вечера, которых, впрочем, твой отец никогда не устраивал.

Твой взгляд задержался на ночном небе, усыпанном крупными звездами. Именно тогда звук шагов отвлек тебя и заставил обернуться к дому. Дверь, выходившая в сад, была открыта, и на фоне светлого проема было видно, что Сельваджа идет к тебе. Она подошла, села рядом, и вместе вы еще долго смотрели на звезды, пока ты не пошел, в свою очередь, готовиться ко сну.

Вернувшись, ты застал Сельваджу в тот самый момент, когда она ныряла в бассейн, одетая лишь в нижнее белье. Вынырнув и поймав на себе твой удивленный взгляд, она звонко засмеялась. Она облокотилась о борт бассейна и, не говоря ни слова, жестом пригласила тебя присоединиться к ней.

Ты энергично замотал головой, но две минуты спустя уже нырял в воду, как местный дурачок.

— Ух ты! — веселилась Сельваджа. — Теперь я смогу купаться здесь всякий раз, как мне захочется. Ночью это так здорово! Было бы глупо не воспользоваться этим.

— Служебная информация, — изобразил ты казенный голос. — Данный бассейн открыт круглосуточно только для прекрасной Сельваджи.

Она снова засмеялась.

Потом наступила недолгая, но глубокая тишина. Она задумчиво смотрела на палатку, которую ты разбил в двадцати шагах от бассейна, а ты наблюдал за ней. Прекрасное мгновенье: Сельваджа в лунном свете и ее жемчужная от воды кожа, ослеплявшая тебя множеством искр.

— Послушай, какая тишина. — Она закрыла глаза.

Только сверчки стрекотали где-то. Ты кивнул, а она ненароком коснулась головой твоего плеча. Впрочем, тут же отпрянула:

— Извини.

— Ничего, — сказал ты. — Иди сюда.

Ты снова предложил ей приблизиться, и она подчинилась, наверное, хотела проверить, изменилось ли что-нибудь после ваших поцелуев в Мальчезине и позволительно ли ей еще опираться на тебя. Какая она нежная, подумалось тебе. И это слово, «нежность», вдруг заставило тебя улыбнуться.

— Чему ты улыбаешься? — спросила она.

Ты, застигнутый врасплох, смущенно ответил, что не привык спать в палатке и что вы оба, должно быть, немножко сошли с ума.

— Ах, так? — сказала она. — Я, напротив, частенько спала в палатке в Генуе. У нас была терраса с видом на море, и там мы с подругами устраивали пижамные вечеринки с палаткой. Всякий раз болтали допоздна.

— Должно быть весело. У тебя было много подруг?

— Достаточно, — ответила она. — Мне их очень не хватает, — Сельваджа глубоко вздохнула.

Тогда вы стали говорить о чем угодно, откровенничать, вспоминать. Вероятно, романтическая атмосфера ночи так на вас повлияла, что вы стали исповедоватся друг другу, и в какой-то момент ты сказал, что хорошо понимаешь, как не хватает ей дорогих ее сердцу людей, школьных товарищей и друзей детства.

— Должно быть, трудно начинать жизнь заново, — предположил ты.

— Не так, чтобы очень, — поправила тебя Сельваджа. — Я уверена, что скоро познакомлюсь с новыми людьми. Просто я хотела сказать: то, что я оставила в прошлом, было прекрасно, а я даже не замечала этого.

Она вышла из бассейна и села на борт, спустив ноги в воду. А ты смотрел на нее снизу вверх и думал, что этот мокрый комплект Lingerie, который теперь плотно прилегал к ее телу, был просто очарованье.

— Это правда, — ты пришел в себя. — Мы замечаем что-то хорошее, когда оно уже прошло и оставило тебя в одиночестве.

И тогда она сказала:

— Именно поэтому странно, что единственное хорошее, что у меня есть сейчас, — это ты, и я прекрасно понимаю это.

Услышав эти слова, ты не смог сдержаться и не обнять ее, вернее, обнять ее ноги легонько, застенчиво.

Она провела правой рукой по твоим мокрым волосам и отвела их со лба.

— У тебя был парень в Генуе? — спросил ты напрямик. Может быть, слишком прямо, не желая того, и сразу же испугался своей поспешности.

Ты не знал ни как, ни почему, но прилив острого отчаяния, до сих пор тебе незнакомого, захлестнул тебя. Ты почувствовал, что должен не только знать все о ней, но также о ее прошлом, об этом незнакомом тебе и таинственном саде.

— Да, — ответила она, — его звали Томмазо. Редкий говнюк, на самом деле. Он единственный, о ком я не скучаю.

— Почему?

— Да потому, что он гулял со мной только из-за секса.

Она призналась тебе в этом, не отведя взгляда, напротив, выдерживая твой с очевидной настойчивостью. И неожиданно непорочность, которую ты до сих пор видел в ней, испарилась. О да, невинности там не было ни грамма, ты был единственный, кто видел ее такой, наивный романтик.

— Впрочем, я с ним гуляла по той же причине, — добавила она, не выказывая при этом ни малейшего смущения, твердым голосом, в котором не было ни капли стыда.

Простой и чистый обмен сексуальными услугами. Так вот что означало для нее слово «чувство», или же все-таки у нее были друзья, которых она действительно любила? Знакомы ли ей отношения, при которых люди не используют друг друга?

— Значит, ты не была влюблена в него.

— Вот еще. Признаться, я никогда не была влюблена. Но он был очень хорош в постели. И потом, возил меня всюду, куда бы я ни пожелала, и покупал мне все, что я хотела. У него были интересные друзья. Однажды я переспала с одним из них. Не буду врать, я вовсе не жалела об этом. Кажется, даже переспала с его подругой. Или мы были втроем, точно не могу сказать, я была слишком пьяна. Но помню, что мне понравилось.

Эти слова, вопиющие и жестокие, ошарашили тебя, как пощечина, они разительно отличались от мягкого образа Сельваджи, всего несколько минут назад восхищавшего тебя. Возможно ли, что она никогда не была влюблена? И переспать с девушкой… черт возьми! У тебя не было слов, ты был поражен, ты пытался осмыслить все эти безумные откровения.

— Но помимо приключений, — спросил ты, прийдя в себя, — ты хоть раз влюбилась в кого-нибудь?

Она немного подумала, потом вывела цинично:

— В сущности, никто никогда не любит на самом деле. Все притворяются, знаешь?

— Как ты можешь так говорить? Я действительно влюбился. Черт возьми, со мной это случилось взаправду.

Она удивилась, будто не верила своим ушам и думала, что ты разыгрываешь ее.

— Ты слишком рано приняла меня за ловеласа, — запротестовал ты, силясь ехидно улыбнуться.

Твоя сестра ничего не сказала. Тогда ты тоже вылез из бассейна и сел рядом с ней. Ты наблюдал за ней.

— И как это было? — спросила она, отведя взгляд.

Теперь она смотрела на воду, и отблески делали ее лицо опаловым.

— Хорошо. Приятно, — сказал ты.

— То есть забавно.

— У тебя странное понимание секса, знаешь?

— Это я унаследовала от мамы. Я же тебе говорила, что мы обе немного либертинки.

— Нет, я вижу тебя другой.

— Да? И что же ты видишь, когда смотришь на меня?

На мгновение тебе показалось, что время и, более того, все движение Вселенной остановилось, чтобы ты мог бесконечно смотреть в ее глаза, пока лихорадочно искал ответ на этот ее самый тривиальный вопрос за последнее время.

— Что-то вроде ангела, но разочарованного.

Ты решил ответить так. Сельваджа ничего не сказала, а ты протянул к ней руку и поправил ей волосы.

— А потом, — спросил ты, — был еще кто-нибудь?

— Да, много других. Но не всегда все заканчивалось сексом.

Ты незаметно вздохнул с облегчением.

— А ты? У тебя был кто-нибудь?

Вот теперь настала твоя очередь. Ты говорил, пока вы шли к дому, а потом вы разошлись на пару минут, чтобы обсушиться. Она включила фен на максимальную мощность. Должно быть, хотела, так думал ты, чтобы шум отвлек ее от того, в чем она тебе только что призналась.

— Вообще-то, — продолжил ты разговор, возвращаясь в палатку, — помимо легких приключений и более-менее захватывающих историй, была одна девушка, в которую я действительно влюбился. Блондинка с зелеными глазами и длинными волосами. Мы были довольно крепкой парой. Полагаю. И все же в ней было что-то, что я никак не мог понять, и это, по правде говоря, меня немного раздражало. Она никогда не обижалась, никогда меня не критиковала и никогда не сердилась. Невероятно.

— Пустышка, словом, — прошептала Сельваджа с ноткой презрения.

— Да-да, конечно, — согласился ты, возваращаясь к реальности. — Кстати, все плохо кончилось. Ну, ты же знаешь, как это кончается.

— Да, я знаю.

Вы помолчали немного. Ты лег рядом с ней и, прежде чем обнять, распустил ее еще влажные волосы.

Тебе нравилось чувствовать их прикосновение и гладить их — такие мягкие.

— А этот Томмазо, — спросил ты, — догадывался, что ты его не любишь?

— Хватит, Джонни. Я больше не хочу говорить об этом. Мне это не нравится.

— Прости, — сказал ты, целуя ее в голову и давая понять, что готов сменить тему.

Но тебя переполняло целое море вопросов, оставшихся без ответа. Сколько времени они были вместе? Она страдала? Он изменил или плохо обращался с ней? Она была согласна заниматься любовью с ним с первого же раза? Или он вынудил ее к этому? Если только он силой взял ее, ты, конечно, помчался бы в Геную и забил бы его до смерти. Никто не смеет и пальцем трогать твою сестру.

В этот момент она снова стала рассматривать тебя, как раньше, изучая каждый сантиметр твоих мускулистых рук, а поскольку на тебе были только шорты, то и ног тоже. Потом она легла на тебя сверху и стала изучать твою спину.

— Что ты делаешь? — засмеялся ты в полумраке, чувствуя на себе ее легкое тело.

— Ищу наколки, — сказала она как ни в чем не бывало, будто это было самое обычное занятие на свете.

— У меня их нет. Меня это не привлекает, а кроме того, это больно. — И ты сменил тему. — Расскажи мне о маме. Какая она? Что она за человек на самом деле?

Сельваджа отрицательно покачала головой:

— Обычно она меняет мужчин каждые два месяца, и каждый новый мужик еще более странный, чем предыдущий. Это не так-то легко выносить. В общем, неожиданно появляется тип, которого я впервые в жизни вижу, а она хочет, чтобы я с ним тут же поладила. Однажды я наткнулась на незнакомого мужика, который брился в ванной. Жалкая сцена.

— Я думал, что мама чуточку другая, — перебил ее ты. — А ты уверена, что не перегибаешь?

«Другая» было не самое подходящее слово. На самом деле описанная ею женщина не могла быть твоей матерью, ты не представлял ее такой. В ответ Сельваджа молча достала две печенюшки из пачки, которую вы захватили с собой в палатку.

— Вот увидишь, теперь все изменится, — решил ты немного подбодрить ее.

Она прижалась к тебе, хрустя печеньем, и ты обнял ее.

— Надеюсь, — сказала она. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил ты, хотя в этот момент отдал бы что угодно, лишь бы говорить с ней до самого утра.

В твоих объятиях она затихла, но через некоторое время открыла глаза. Вы молча смотрели друг на друга, и ты нежно гладил ее волосы.

Она привлекла тебя к себе и неожиданно подарила восхитительный, отдающий печеньем, поцелуй прямо в губы.

20

Ты проснулся от нахлынувшего светового потока. Палатка была наполовину открыта, и две фигуры заслонили собой ослепляющий свет. Зевнув, ты запустил руку в волосы, а потом протер глаза. Ты пытался понять, не инопланетяне ли были эти фигуры. Тебе казалось, что ты так мало спал, что весь этот ослепляющий свет мог запросто принадлежать какому-нибудь космическому кораблю пришельцев, которые решили вступить с вами в контакт посреди ночи. Но, увы, это был день, и пришельцы были не более чем пришельцы из самого заурядного фильма, твои мать и отец, которые смотрели на тебя улыбаясь.

— Джови, что происходит? — спросил удивленно отец, пока мама, обняв его, пыталась заглянуть в палатку из-за его плеча. Они оба веселились от души.

— В чем дело, черт побери? — простонал ты. — Вы так всю духоту сюда запустите!

Когда ты попытался повернуться на другой бок, то обнаружил, что ноги Сельваджи лежали поперек твоего живота, а ее лицо было рядом с твоим, скрытое под длинными прядями волос. Ты решил не двигаться, чтобы не разбудить ее, и посмотрел на родителей, которые по-прежнему держали вход в палатку открытым.

— Уйдите, пожалуйста, — сказал ты. — Оставьте меня в покое еще десять минут. Я спать хочу!

— Уже обедать пора, — только сказал отец.

— Но что это вы задумали? — спросила мама с сомнением.

Тогда ты просто наклонился вперед и закрыл внутреннюю молнию палатки. Родители ушли хихикая, хотя и в явном недоумении. Пока ты наслаждался этим последним мгновением тишины и покоя, Сельваджа проснулась, отбросила волосы с лица и глухо зевнула тебе прямо в шею.

— Доброе утро, — сказал ты. — Уже поздно, судя по всему.

— Привет, Джонни, — ответила она, потягиваясь и снимая ноги с твоего живота.

Потом одним прыжком она села на колени и снова потянулась; ты не шевельнулся, ты еще не совсем проснулся. Потом вы посмотрели друг на друга и одновременно тихо засмеялись.

Она перепрыгнула через тебя, открыла палатку и сделала несколько неуверенных шагов наружу. Ты тоже вышел. Вы были похожи на выживших после rave party[14]. Сельваджа начала делать зарядку тут же, посреди сада, в одной кружевной ночнушке, слишком облегающей, но очень ей идущей. Ты удивился: она была гуттаперчевая, черт побери. Сначала она сделала шпагат, подняв вверх одну ногу и сохраняя равновесие, потом сделала мостик назад, поднялась и снова встала на ноги. Она посмотрела на тебя, улыбаясь, и сделала грациозный реверанс. Ты захлопал. Ты не ожидал ничего подобного. И подумать только, что это, должно быть, всего лишь разминка.

— Хорошо спал? — спросила она, наблюдая за тобой, склонив голову.

— Как никогда. А ты?

— Idem[15], я бы сказала. Ты не видел мою резинку для волос? — спросила она.

— Вчера вечером видел, когда снимал ее у тебя, — сказал ты, — а после не знаю.

Она вернулась в палатку и почти сразу вышла оттуда, держа в руках то, что искала. Несколькими простыми движениями она схватила волосы на затылке, и вместе вы вошли в дом.

Ваши родители суетились у плиты.

Вы сели за стол в ожидании, пока папа накрывал, а мама сразу же забросала вас вопросами:

— Как это вам пришло в голову спать на улице?

— Да так, — ответила Сельваджа. — И потом мы спали в палатке.

— Я это видела, — засмеялась мама, откидывая макароны на дуршлаг.

Ты и Сельваджа посмотрели друг на друга, не говоря ни слова. Потом твоя сестра добавила:

— Мы умирали от скуки, а эта идея была гениальна.

— Вы случайно не устроили какую-нибудь шумную вечеринку? Соседи не будут ругаться? — спросил папа с подозрением.

«Не доверяет», — подумал ты.

— Нет, — ответила Сельваджа. — И не думали.

— Мы просто прогулялись, пропустили по стаканчику, потом вернулись сюда и легли спать. Ровным счетом ничего не случилось, — добавил ты. — Никаких разбросанных бутылок из-под пива и друзей, валяющихся на траве.

Но на самом-то деле кое-что все-таки случилось. Она поцеловала тебя в губы, в губы!

Позже, когда мама сообщила, что они с Сельваджей должны пройтись по мебельным магазинам в поисках чего-то, чего ты не знал, ты сразу же вызвался составить им компанию, несмотря на то что на этот день у тебя была намечена тренировка в бассейне. Ты просто не мог расстаться с Сельваджей после того, что случилось между вами накануне вечером: слишком живы были воспоминания, и ты хотел продлить это ощущение. Мама согласилась, а Сельваджа наградила тебя улыбкой немой благодарности.

Но прежде чем отправиться по магазинам, вы заехали к ним домой, потому что Сельваджа хотела во что бы то ни стало сменить платье. Войдя в квартиру, ты устроился на диване в гостиной, листая старый номер «Vanity Fair». Каждые несколько секунд ты отвлекался от журнала и смотрел по сторонам. Ты рассеянно разглядывал комнату со свежевыкрашенными стенами и обставленную согласно маминым представлениям о буржуазном вкусе. Но вот твой взгляд остановился на полуприкрытой двери в комнату Сельваджи.

В том не было никакой необходимости, но ты решил подняться и закрыть ее плотнее, на случай если Сельваджа не обратила внимания. Но в одном шаге от двери ты увидел через щелку, что Сельваджа направляется к кровати. В руке у нее была блузка. Она положила ее на кровать, потом сняла майку и лифчик. Она стояла к тебе почти спиной, но когда наклонилась, чтобы взять блузку, ты увидел восхитительную округлость ее груди. Ты замер на месте, за проклятой дверью, прекрасно понимая, что все, что происходило с тобой в этот момент, было неприемлемо и осуждалось в обществе. Тем не менее, хоть ты и сознавал, что единственным правильным решением в данной ситуации было бы вернуться к чтению «Vanity Fair» и не совать нос в чужие дела, ты чувствовал, как ноги твои буквально приросли к полу. Ты на глазах становился вуайеристом, и желание обладать ею охватило пламенем твою душу, заставляя испытывать неизвестные доселе мучения. Вместе со всей этой бурей чувств внутри тебя, как горный поток, отчаянно пытавшийся снять тебя с отмели, росло отвращение к себе самому.

Ты не мог и не хотел испытывать подобных ощущений, невозможные желания по отношению к той, что была с тобой одной крови. Это было что-то такое, что даже последние племена людоедов, оставшиеся на Земле, отвергали, запрещали, а нарушителей сурово карали.

Именно тогда в тебе, рядом с тщедушным Джеппетто из Вероны, который время от времени еще давал о себе знать, и слугой, с такой легкостью поддающимся манипуляциям упрямой сестрицы, появился третий, самый страшный персонаж — древнее существо, абсолютно невежественное и в то же время переполненное низменными страстями, неустойчивый индивид, способный на такое вопиющее непослушание, что не было ему места, по крайней мере, на этой Земле. Потому что на такого человека, для которого не существовало закона, у которого не было ничего святого, весь мир организовал бы охоту.

Спасительный звук закрывающихся ящиков комода или чего-то другого, донесшийся из комнаты вашей матери, заставил тебя вздрогнуть и вывел из оцепенения. Джеппетто первым бросился наутек, и ты смог спрятаться на кухне, где дрожащими руками схватил первый попавшийся стакан с полки, открыл холодильник и достал бутылочку «Perrier». В два глотка ты осушил свой стакан, закрыл глаза и прижался разгоряченным лбом к дверце холодильника в поисках минутного успокоения.

Как только ты успокоился, то открыл окно и закурил «Camel light», проклиная все приоткрытые двери на свете. Теперь тебе все было ясно. Ты знал, что с тобой случилось, и мог поклясться, что ничего подобного больше не произойдет никогда.

Все персонажи, сидевшие в твоей башке, они же не существовали в реальности. Джеппетто, дамский угодник, плохой неандерталец — кто они были-то, черт побери? Откуда они взялись? Кто их послал, кто им заплатил, в конце концов?

Если бы ты позволил им расти и размножаться, то наверняка очень скоро это привело бы к тому, что они сожрали бы тебя с потрохами гораздо быстрее Сельваджи и всего остального реального мира, эти фантазмы девчачьего критинизма, всякие Алисы в стране чудес, Фитили[16], мальчики-с-пальчики.

И ты, парень из интеллигентной, хотя и распавшейся семьи, спортсмен, обожавший плавание, студент-хорошист, ты не мог этого допустить.

Ясное дело.

21

Случалось, что она отказывалась от твоих приглашений. Иногда принимала их нехотя и потом заставляла весь вечер жалеть, изводя своими колкими замечаниями. Разумеется, ты обижался, ты это знаешь. Но потом, при следующей встрече, она была такой ласковой, что ты тут же забывал о ее предыдущих капризах. Вот так-то, убежденный как никогда, ты наконец нашел самое простое решение — перестать задаваться вопросами и пытаться объяснить ее странности.

Однажды вечером, вопреки диете, вы остановились поужинать пиццей и мороженым в симпатичном ресторанчике в центре города.

— Ты хочешь, чтобы я поправилась, — пожаловалась она, веселя тебя, пока уплетала за обе щеки свою пиццу с рукколой и креветками, ловко орудуя плохо заточенным ножом.

Вы сидели друг напротив друга. В какое-то мгновение вы встретились глазами и поняли, что для обоих это был особенный вечер. Вы говорили о всяких пустяках, о последних приготовлениях к их с мамой переезду в папин дом, о фильмах (в частности о «Moon» — престраннейшем фильме из научной фантастики об искусственных близнецах) и о старой доброй музыке гранж.

Потом вам принесли мороженое и вы замолчали, погрузившись в это сладостное холодное царство. Спустя какое-то время Сельваджа обратилась к тебе с той особенной интонацией, какой обычно пользовалась, когда хотела сказать что-то приятное:

— Невероятно, Джон-Джонни, но я ни с кем никогда так не общалась, как с тобой. Вобщем, я не думала, что парень может так хорошо меня понимать.

— Я тебя понимаю, — ответил ты, — просто потому, что мы с тобой в одной лодке, и иногда я чувствую себя так же, как и ты.

— Да, — согласилась она. — Похоже, что и вы, мужчины, тоже испытываете чувства иногда. — Она хотела казаться циничной, ясное дело.

— Только, пожалуйста, не будем повторять избитые фразы, что мы, мужчины, по своему эмоциональному развитию остались в каменном веке. Тебя это удивит, но может статься, что это не так. Например, — продолжил ты степенно и в то же время игриво, стараясь спрятать за шуткой известную долю правды, — из нас двоих это ты бессердечная. Один вечер соглашаешься на свидание, а три других — нет, и тебе дела нет до моих чувств.

— У меня есть сердце, — сказала она. — Можешь не беспокоиться. Просто до него трудно добраться, а ты к тому же слишком спешишь, и меня это пугает.

В первый момент ты ей улыбнулся, а потом поцеловал в щеку, и она не отвернулась, напротив, подалась вперед, чтобы получить бис. Нет, положительно, вы не были похожи на брата и сестру. Вы были похожи на влюбленных, решивших отметить первую годовщину помолвки. Вы казались счастливой парочкой, у которой масса проектов на будущее. На самом деле вы оба и были парочкой, хотя и не такого рода, как тебе хотелось бы. И несмотря на создаваемое впечатление, вы вовсе не были счастливы. Дома вы сбрасывали маски. Иногда вечерами, оставаясь одни, вы рассказывали друг другу о той боли, что испытали в жизни. Сельваджа говорила тебе о своем одиночестве, о проблемах в отношениях с матерью, об увядших любовных историях и историях нелюбовных, о парнях, которых имела вовсе не желая того, в объятия которых бросалась, не уважая себя.

Ты тоже рассказывал ей о своем одиночестве, о проблемах подростка, растущего без матери. Что до остального, ты больше говорил о твоих страхах перед будущим, а не о теперешних невероятных мечтаниях, спрятанных в дальнем уголке души. Вы становились сильнее, узнавая друг друга, каждый идентифицируя себя с сидевшим рядом двойняшкой. Под конец, пытаясь переварить и переосмыслить все разговоры и, увы, грустные выводы, к которым вы обычно приходили, обессилевшие, вы засыпали. А потом приходилось расставаться. Это было болезненно. Вы сознавали, что постепенно становились хранилищем тайн друг друга, и это сближало вас еще больше! Вы бы предпочли продолжать в том же духе, лелея надежду однажды докопаться до истины.

Иногда вы делали вид, что ничего не происходит, и не говорили о грустном, не вытаскивали его на свет божий из пыльных погребов вашего сознания. Однако вы знали, что оно есть, верно? И что вас, вероятно, это отметило навечно, превратив одного в зеркальное отображение другой.

Однажды, уже после полуночи, вы шли по дороге к дому отца. Вы снова хотели провести ночь в палатке, родителей не было в тот вечер дома. Впрочем, с некоторых пор они почти перестали для вас существовать.

Вы пришли к мосту Скалиджеро, пустынному в такой час, и на середине моста Сельваджа остановилась, будто парящая между правым и левым берегом Адидже. Она перегнулась через парапет и стала смотреть вниз в темные воды реки, и ты последовал ее примеру. Вы любовались ночью, звездами, их отражением в воде. Она оперлась на камень и снова посмотрела в темную глубину реки, сосредоточившись, как тебе показалось, на каком-то важном решении.

— Тебя что-то беспокоит? — спросил ты, немного растерявшись.

Она отрицательно покачала головой, но мысли ее были далеко, это было слишком очевидно.

— Ничего, — сказала она немного грустно. — Просто задумалась.

— О чем?

Она пожала плечами.

— Если не хочешь говорить, неважно.

— О тебе, — выдохнула она.

— Неужели я вызываю такую меланхолию? — пошутил ты, чтобы разрядить обстановку.

Но ты слишком хорошо ее знал, чтобы понять: она действительно испытывает какое-то затруднение. Ты привык к ее решительной натуре и небрежному ко всему отношению, ну, разве что иногда она вдруг становилась хрупкой, но не теперь. Ты никогда еще не видел ее такой сосредоточенной или подавленой, может быть, как сейчас. Она полностью ушла в себя, и, если только ты не ошибался, какие-то смутные сомнения терзали ее. Обычно даже самые критические ситуации она превращала в обыденность и преодолевала их шутя, зачастую играя с огнем, например когда усмиряла с невероятной легкостью твою вспыльчивость.

— Ну, что же ты? Ответь. Это я невеваю на тебя тоску-печаль?

— Напротив, — ответила она. — Я анализировала тот простой факт, что я люблю тебя. Люблю как никого другого. И потом думала, насколько отличается то, что я испытываю к тебе, от других чувств.

— Хочешь знать, что я думаю? — спросил ты, опершись спиной о парапет и скрестив руки на груди.

О боже! Вы так долго смотрели друг другу в глаза!

— Да, — наконец сказала Сельваджа. — Хочу.

Ты знаешь, что случилось потом. Вы поцеловались.

Сначала вы колебались, поцелуй получился невинный, лишь легкое прикосновение губ, один из тех, что больше походит на штамп, ставший уже привычным.

Но потом она с силой прижалась к тебе, и ваши тела слились, ваши губы искали друг друга, желая причаститься к чему-то куда более конкретному, чем приобщение к духовному.

Ты даже попытался отстраниться немного.

Но она задержала тебя, взяв твое лицо в свои руки. Она не хотела, чтобы это кончалось, пока вы дышали в унисон и ваши сердца бешено колотились.

Тогда ты набрался мужества и попытался проникнуть ей в рот: это было невероятно, и все же, более чем какое-то другое чувство, ты испытывал удивление от той абсолютной гармонии, которая волной нахлынула на тебя.

Если бы ты раньше знал, что ваш первый поцелуй будет таким завораживающим, то наверняка не стал бы ждать так долго! Она уступила тебе, сняв оборону, если вообще таковая была когда-то, и позволила тебе сделать то, что ты хотел. Ее теплое дыхание обволакивало тебя, и ее нежные губы, ее розовое нёбо принимали тебя, как миниатюрный девственный мир. Сельваджа вздохнула от удовольствия, прижавшись к тебе, и ты ни за что на свете, никому и ничему не позволил бы отобрать у тебя это счастье. Конечно, ты достаточно хорошо понимал, что после этого благословенного мгновения наступило бы другое, стыд и отвращение к самому себе, и оно длилось бы куда дольше. Но в тот момент тебя это не волновало, тебя переполняли тысячи оттенков удовольствия, которые Сельваджа вызывала в твоей душе каждую новую секунду.

Твой язык между ее губами был как рыльце среди лепестков, открывшихся солнцу; и ее полузакрытые глаза, удивительный аромат ее волос, которые ты держал в своих руках, ее щеки, казавшиеся молочными под мягким светом звезд, ее язык, исследовавший твое нёбо, дрожащий и проворный, набравшийся опыта у других поцелуев, — все это приводило тебя в трепет. Ты чувствовал ее тело, готовое ответить любому твоему движению, ты слышал ее едва заметное постанывание, когда она, будто просыпаясь, отвечала на твои импульсы, послушная и чуткая к каждому твоему замедлению перед новой атакой. Разве это не походило на дуэль, ваше противостояние друг другу в предвкушении победы? Она хотела познать тебя, ты намеревался изучить ее, никто из вас двоих не желал сдаваться, хотя перспектива быть похищенным и увезенным прочь пленником представлялась такой сладкой, что даже поражение становилось человечнее, понятнее и ближе любой победы.

Некоторое время ваша тайная битва не допускала уступок, до тех пор пока в самый ее разгар не наступило неожиданное и временное перемирие, в конце которого она раскрылась еще больше.

Ты был потрясен, ты же знаешь. Мыслящая твоя сущность должна была быть уже где-то на Луне. Только тело твое знало, что делать. Все твое существо находило приют в ее губах, а рука твоя сжимала ее кисть, и ты чувствовал ее пульс, чувствовал, как кровь кипела внутри нее.

Сельваджа снова принялась исследовать тебя, не ограничиваясь только твоими губами, и мгновение спустя поймала твой язык, стиснув его прозрачными от слюны губами, задержав во рту, как в теплой, удивительной, головокружительной темнице.

Ты чуть не умер от восторга, но все же, как ни приятны были эти ласки, первым пришел в себя и оторвался от ее губ, крепко сжав ее кисти. Она сдалась, и ты отпустил ее руки. Дыхание ваше восстановилось, и вы медленно отодвинулись друг от друга.

Ты снова погладил ее лоб, лицо и закрыл глаза, чувствуя каждое биение ее сердца и ощущая вкус ее розовых губ на своих губах.

Вам было жарко, хотя от реки тянуло холодком. Вы вздохнули одновременно, будто хотели убедить друг друга, что все закончилось и больше не повторится.

Ты окончательно оторвался от нее, преодолевая сопротивление собственного тела, и тебя охватило глубокое чувство тоски, как если бы ты отказался от чего-то, что по воле заклинания средневекового алхимика стало частью тебя самого. Ты решительно посмотрел ей в глаза и прошептал:

— Хватит. Прекратим это.

Она кивнула и посмотрела в сторону, не говоря ни слова.

Теперь была ее очередь, твоей сестры, чувствовать себя смущенно и потерянно. Пока вы шли рядом, возвращаясь домой, ты украдкой поглядывал на нее. Только один раз она попыталась взять тебя за руку, но в последний момент, вероятно, постеснялась. Может быть, она думала, что ты злишься на нее, хотя это было вовсе не так. Напротив, ты презирал самого себя за то, что так подло воспользовался ее минутной слабостью. Ты прекрасно понимал, как трудно было ей, одинокой, в незнакомом городе.

Не заботясь о ее ранимости, вместо того чтобы вести себя как подобает брату или доброму другу, ты повел себя как соблазнитель, напирая и наступая, в тот самый момент, когда она показалась тебе слабой и нерешительной. Еще одно мгновение, и Сельваджа первой сочла бы всю ситуацию нелепой и отступила бы.

Но ты воспользовался моментом, верно?

Твое недомыслие посредственного школяра, мир которого разрушился, как разрушилась его семья, взяло верх. Ты так часто мечтал об этом, о чуде просто дотронуться до нее! Но этой ночью ты не то что коснулся, ты замучил ее своими поцелуями. Изнурил.

И все же у твоей сестры был такой острый ум! Как же могла она не догадаться, что ты пытаешься соблазнить ее?

Прояви она нерешительность или нет, наверное, это все равно случилось бы?

Может быть, она сама пошла на это, а ты просто столкнул сани вниз под гору?

Во всяком случае, теперь Сельваджа не противилась твоему молчанию, потому что она знала, что виновата так же, как и ты.

22

Ты оставил палатку там, где она лежала, а сестре сказал, что этой ночью вы будете спать каждый в своей комнате. Ты прекрасно знал, чем все может кончится, если вы не оторветесь друг от друга.

Она пошла готовиться ко сну, а ты решил закурить.

— Джонни, — позвала она через некоторое время, но ты остался стоять у открытого окна в тишине погруженной во мрак кухни, где последние несколько минут изучал профиль мирно спящих домов твоего квартала. — Спокойной ночи, — сказала она, появившись в освещенном квадрате дверного проема.

Ты повернулся и посмотрел на нее. Она даже не попыталась дотронуться до тебя, зная, что ты отверг бы ее. Или, по крайней мере, она так думала. Ты нежно улыбнулся ей и погасил сигарету. Ты достал из пачки, что лежала на столе, вторую и вместе с Сельваджей поднялся по лестнице на второй этаж.

— Спокойной ночи, — пожелал ты нейтральным тоном, едва взглянув на нее, прежде чем закрыться в своей комнате и покончить с этим разрушительным днем.

Ты знаешь. Ты проснулся от собственного крика, задыхаясь, сердце бешено колотилось… в мокрой от пота постели. Ты посмотрел вокруг, комната была в полумраке, ты искал Сельваджу, но ее не было, слава богу! Ее там не было! Тогда ты решил, что надо успокоиться, что это был просто страшный сон, а сон, слава Всевышнему, — это ничто. Помилуй, что могло случиться во сне, какие такие преступления? И какие судьи могли бы осудить за то, что происходило во сне? Тебя чуть удар не хватил, хорошо, что ты вовремя сообразил, что это только сон. Но возбуждение было реальным: включив ночник, ты соскочил с кровати и смог воочию убедиться, что последствия его на простыне были куда как настоящие.

Ты сел на край кровати, или, лучше сказать, ты свернулся клубком на краю, локти прижаты к коленям, голова между рук. Ты хотел ее во сне, как тогда, в Мальчезине, и когда впервые увидел ее со спины полуобнаженной, в ее комнате, и три часа назад, на мосту, и кто знает, сколько еще раз… Бедняга Джованни, ты не мог поверить, что это происходит с тобой, правда? И за что тебе такое наказание? За какие такие грехи? Кому ты навредил?

Почему никто не спешил к тебе на помощь? Какими преступлениями мог запятнать себя простой школьник из Вероны, которого в жизни интересовал только спорт и который до сих пор самое большее, что желал, — получше плавать на спине? «Я сошел с ума», — констатировал ты. «Эй, Джованни, — закричал кто-то из бездны, в которой пребывало твое сердце, — ты такой слабак, что живым тебе отсюда не выбраться!»

Это была бессонная, мучительная ночь, и твое бдение было сравни терновой арке, потому что не было тебе покоя. Ненормальный, ты знал, что испытывал к твоей сестре. Ты больше не мог обманывать себя и думать, что, если представить эту историю в ином свете, это поможет тебе избавиться от угрызений.

Ты зашел слишком далеко, твоя фантазия давно преодолела ту планку дозволенного, перед которой все могло еще оставаться терпимым, а после — если не становилось демоническим, то уж точно звероподобным.

Наверное, только твое тело пока еще оставалось по эту сторону планки.

Только твое тело, дорогой мой Джованни, еще не перешагнуло черту.

Через распахнутое окно в комнату проникал слабый влажный ветерок, и ты, поднявшись с кровати, полумертвый от отчаяния, приблизился к окну и вопросительно посмотрел на бесстрастную Луну. Но о чем было его спрашивать, этот бесчувственный спутник? Ты же знаешь, гораздо больше можно было узнать от какого-нибудь молодого человека, вроде тебя, и от Сельваджи, которая, конечно, хорошо знала превратности судьбы.

За окном единственная дорога с редкими машинами, очертания которой ты едва различал за стеной деревьев, казалась бескровной артерией. Ты посмотрел на часы, как если бы знание, который теперь час, могло спасти тебя. Если было рано, ты все равно не смог бы заснуть, если пришла пора вставать, ты ни за что на свете не осмелился бы оставить свою комнату и спуститься вниз на завтрак вместе с ней.

Короче, была половина пятого.

Тогда ты остался стоять у окна, жалкий безумец, заживо съеденный страстью, моля лишь о том, чтобы свежий утренний воздух хоть немного облегчил твои страдания.

Прошло довольно много времени, и вдруг ты обнаружил, что стоишь перед дверью комнаты для гостей, где спала твоя сестра. Ты понял, что это не сон, только когда дверь в комнату была уже на расстоянии вытянутой руки от тебя. Ты посмотрел на свои пальцы, сжимавшие дверную ручку, и в следующее мгновение увидел в щелку Сельваджу, спавшую на боку, лицом к полуоткрытому окну. Бледные занавески легко покачивались на ветру. Ты вошел и прикрыл ее плечи простыней. На ней было только нижнее белье, и ты старался не смотреть на нее. В этот момент тобой, как любым уважающим себя братом, двигало лишь желание защитить ее.

Ты сел на стул в темноте и некоторое время рассматривал ее. Иногда она вздыхала и слегка меняла позу. Она была такая нежная и хрупкая теперь, когда не могла ранить тебя, как это не раз случалось при дневном свете.

Чуть позже ты спустился вниз и истерзанный, изнуренный, с измученной душой шатался из кухни в гостиную и обратно в ожидании рассвета.

23

Едва пробило девять, когда ты услышал ее шаги наверху. Как только ты понял, что она встала и готова спуститься вниз, чтобы встретиться с тобой, в то время как ты не был к этому готов абсолютно, ты занервничал. Ты вытащил из пачки очередную «Camel» и выкурил ее, стараясь успокоить нервы.

Ты слышал, как она постучала в дверь твоей комнаты. Она тебя искала!

Ты предпочел бы провалиться сквозь землю или сбежать со скоростью света, лишь бы не видеть ее, но куда ты мог спрятаться? И потом, ты не хотел выглядеть трусом. Так что ты ограничился тем, что ждал ее, сидя на диване, спиной к двери в гостиную, закинув ногу на ногу, с сигаретой в руке. Ты услышал ее шаги у себя за спиной: если бы у нее в руке оказался нож и она ударила бы тебя в спину, это произвело бы на тебя меньшее впечатление. Она почти упала на диван рядом с тобой. На ней был халатик из белого шелка, который делал ее еще более сексуальной.

Ты старался не смотреть на нее, зная, что под халатиком не было ничего, кроме двух крошечных предметов женского туалета.

К твоему глубокому сожалению, ты не мог не заметить, что проклятый халат не был застегнут на все пуговицы, так что в профиль тебе была отчетливо видна линия ее груди. Тогда ты постарался сосредоточиться на фотографиях Марио Дондеро[17], которые в аккуратных рамках скученно украшали противоположную стену. Сначала вы молчали. Потом она повернулась и посмотрела на тебя. Она положила руку тебе на плечо и завела разговор.

— Мне до смерти жаль, Джонни, того, что случилось вчера, — сказала она. — Это моя вина. Я сделала глупость. — Она опустила голову, возвращаясь в мыслях к тем вчерашним моментам, так, по крайней мере, ты решил.

А ты, хоть и хотел всем сердцем тут же успокоить ее, не сказал ни слова, чтобы проверить — чуешь, какое чудовище? — до каких пределов распространялось ее раскаяние.

— Ты мне не веришь? — спросила она обеспокоенно.

Тогда, умиленный, ты обнял ее. Ее ротик был совсем близко от твоей шеи, твои руки сжимали ее талию. Сельваджа вздохнула и, казалось, успокоилась.

— Ничего, ничего страшного, — шептал ты, с нежностью лаская ее лицо. — Мы же никого не убили, верно?

Она поцеловала тебя в шею, почти извиняясь. Ты искал ее прощения, покупая роскошные ожерелья по пятьдесят евро, она же — этими поцелуями, которым не было цены и которые наполняли тебя безмерным счастьем.

Терзавший тебя призрак беспокойной ночи рассыпался, наткнувшись, как на щит, на ваше объятие. Вы сидели молча. Она не объяснила, почему вчера ответила тебе взаимностью: потому ли, что не хотела чувствовать себя одиноко, или действительно хотела показать тебе свою любовь. Но теперь это было уже неважно. Единственное, что оставалось сделать, — признать, что это случилось, и похоронить все под тяжелой могильной плитой.

Разумеется, под предложением «похоронить все под тяжелой могильной плитой» ты не имел в виду снова целовать ее с той же стратью, может быть, даже еще большей, чем накануне вечером. И все же именно это и произошло.

Ваши намерения раскаяться были только что отправлены на Луну без тени сожаления, вам обоим все было пофиг.

Ты не знал, задумывается ли она над тем, что вы превращаетесь в любовников, но и эта мысль, появившись, немедленно исчезла. И в это летнее утро, когда она с полузакрытыми глазами и очаровательно растрепанными волосами, спадавшими на плечи, проводила своим языком по твоим губам, заставляя их раскрыться, и прижимала его к твоему языку, ты понимал только, что на твоем теле лежало тело самой красивой девушки в мире, и ничего более. Так что о возможных угрызениях совести и взаимных обвинениях ты позаботился бы после. Непременно. Конечно. Скоро. Но не сразу.

24

Наконец настал роковой час переезда. В первый день, когда они с мамой появились в доме, ситуация казалась весьма комичной. Они приехали после обеда в «ровере», нагруженном всем, чем угодно. Здесь были коробки с одеждой, треножники и мольберты для занятий живописью, предметы домашнего обихода, личные вещи, огромный, как воздушный шар, чемодан, набитый косметикой и продукцией для ухода за волосами, шампунями и жидким мылом для ванны, склянками с духами, спреями и диспенсерами для личной гигиены, шапочками для душа, халатами от Trussardi (пятью), фенами для профессиональных парикмахеров (двумя), щипцами для завивки волос, ножницами, расческами и массажными щетками, ручными и электрическими, зубными пастами и пастами для десен, пятьюстами флакончиками с губной помадой, кремами против морщин от Givenchy, одной бутылочкой с шампунем в виде Бэмби, несметным количеством кремов от солнца и после солнца, увлажняющими припарками, тампонами для снятия макияжа, карандашами для глаз, кистями из куницы, удлинителями ресниц и тому подобным хламом, заколками всех видов и сортов, большими пластырями для horror-депиляции… и бог знает чем еще.

Книг, разумеется, не было ни одной.

Ни Хемингуэя и Карвера, ни Эдуара Дюбю и Сэлинджера, ни Конрада, ни Флобера, ни Достоевского, ни Жирара, ни Чехова и Честертона, ни Гёльдерлина, ни Дени де Ружмона, ни Ригони, nada de nada y pues nada[18].

Ну, кроме двух помятых экземпляров диеты Dukan.

Затаскивая в дом этот дирижабль суетности, ты спрашивал себя, догадываются ли эти две мадемуазели, что у вас с отцом было заведено мыться только на Пасху — шутка, конечно; потом, ухмыляясь, весь в поту, ты нехотя согласился, что все-таки женщинам всякие там кремы, безусловно, помогают. Тебя веселила мысль, признайся же, что отныне твоя ванная комната будет напичкана салфетками и одеколонами с крикливыми экзотическими названиями.

Что до всего остального, мама была невыносимой, воплощением Sturm und Drang[19], и только командовала: «Джованни, сюда… Джованни, туда… Джованни, иди наверх… Джованни, спускайся вниз… Нет, вазу не сюда! Оставь, я сама ее отнесу!»

Папы не было, и ты, в руках mother Антонеллы, как слепой послушный мячик, скакал во все стороны, из комнаты в комнату. Сельваджа смеялась. Она рада была помочь тебе и всячески старалась, чтобы мама не заставляла тебя одного бегать по всему дому.

Ты подумал, что будет нелегко ужиться с матерью и терпеть ее каждый день. И дело было даже не столько в ее тяжелом характере, сколько в том, что у нее была тенденция к гиперактивному поведению.

Под конец этого первого импровизированного этапа переезда она заявила, что забыла на старой квартире что-то очень важное, и ушла.

Вы с Сельваджей остались одни, ты дотащился до гостиной в надежде прилечь на диван и отдышаться. Но, поскольку комната представляла собой минное поле коробок и мешков, тебе пришлось отказаться от этой мысли. Ты позвал Сельваджу, но она не ответила, тогда ты поднялся на второй этаж. Ты снова позвал ее, эхо твоего голоса отскочило от потолка и в полной тишине, в какую неожиданно окунулся дом, вернулось обратно. Тогда ты понизил голос и, как бы боясь побеспокоить кого-то, осторожно снова позвал ее. Потом ты замолчал, потому что услышал, или тебе это показалось, как она мурлычет себе под нос какую-то нежную и грустную мелодию. Ты приблизился к ее новой комнате, как раз напротив твоей, и привычно уже заглянул в щелку приоткрытой двери.

Она разбирала свои новые приобретения, что-то развешивала в шкафу, а что-то раскладывала по ящикам комода, некоторые вещи прямо в целлофане. Ты и твой отец годами не пользовались этой комнатой, и ты радовался, что теперь у нее появилось новое предназначение. Наблюдая за этим прекрасным существом, всецело погруженным в свои заботы, ты долго не мог решиться отвлечь ее от дела. К сожалению, знакомый неуклюжий паж, временно занявший твое место, неловко переставляя ноги, задел за дверной наличник, и она обернулась на шум, но не увидела тебя. Она замолчала, и тишина, сменившая ее пение, сразу же разогнала ауру, которая до этого момента наполняла комнату. Тогда ты решил, что у тебя нет другого выбора, и открылся.

— Сельваджа? — позвал ты. — Это я, Джованни, можно войти?

Не дожидаясь ответа, ты открыл дверь. Она повернулась к тебе лицом и кивнула. На ней была красивая темно-синяя юбка в складку, которая при движении создавала что-то вроде окружности.

— Хочешь пить? — спросил ты. — Или есть?

Она немного подумала и покачала головой.

— Нет, спасибо, — ответила она вежливо, отводя с лица непослушную прядь волос.

— О’кей. Прошу тебя, не стесняйся, будь как… Извини, это и есть твой дом, — улыбнулся ты.

— Входи, — сказала она. — Не стой в дверях. В эту комнату ты можешь заходить, когда захочешь. Тебе здесь рады.

О, разве это не были слова, которые ты ждал всю жизнь? Она приглашала тебя в свою комнату, как будто ты был желанным гостем в ее мире, в ее сердце, в ее жизни. Ты испытал огромное счастье, потому что она доверяла тебе, и ты собирался оправдать ее доверие, быть достойным такого подарка, как приглашение в ее комнату.

Ты подошел к окну и посмотрел вверх, в самую голубую голубизну сокровенного неба. Та же благодать царила и в этой комнате, полностью обновленной, украшенной постером Дуано[20] на стене, как раз над спинкой кровати. Все здесь было сделано со вкусом, в превалирующих светло-зеленых тонах. Кровать от Flou, полностью зачехленная от рамы до подголовника синей тканью, была только что куплена в магазине, удобная, двуспальная, а ты должен был по-прежнему довольствоваться спартанской полуторкой. «Черт возьми, ни в какое сравнение с моей старой доброй коморкой!» — подумал ты, пряча улыбку.

— Ну, как тебе? — спросила Сельваджа, как и ты, осматриваясь по сторонам с довольным видом.

Ты сказал:

— Только правду и ничего, кроме правды?

— Да, пожалуйста.

— Я тебе завидую, — засмеялся ты. — Привилегии, которыми одаривают тебя наши родители, мне и не снились. Но, кроме шуток, отличный выбор. Даже этот стул под старину мне нравится. — И ты сел на крохотный стульчик, в подтверждение своих слов; обивка от Paulon действительно оказалась вполне удобной. — И шкаф со скользящими створками не будет мешать, как мой, с обычными. Знаешь, эта комната кажется в два раза светлее и больше, чем она была, когда стояла пустой.

Она улыбнулась от удовольствия и вернулась к прерванному занятию, а ты смотрел, как она укладывает свои вещи, легкие кофточки, джинсы.

Иногда какие-то вещи ей особенно нравились, и было видно, как она сияла от счастья, улыбаясь. И по какому-то магическому правилу переходности ее улыбка становилась твоей, потому что если она была довольна, то и ты был доволен, и этим было все сказано.

Она продолжала аккуратно складывать свою одежду и иногда подходила к большому, в полный рост, зеркалу слева от двери, держа в руках юбку или кофточку, прикладывала их к груди или талии и, наклонив головку, осматривала себя со всех сторон. Потом поворачивалась к тебе и спрашивала твое мнение.

Увы, в твоих глазах любая тряпка на ней выглядела шедевром портняжного искусства, тебе нравилось все, и нравилось искренне; даже если бы ты силился искать изъяны, то все равно от тебя было бы мало толку.

Сорок минут спустя вернулась ваша мать. Ее голос донесся с первого этажа. Она искала тебя. Настойчиво. Помнишь, ты испустил звук, похожий на хныканье, а Сельваджа одновременно с тобой лишь криво ухмыльнулась. На четвертый призыв твоей матери ты крикнул: «Есть, сэр!» — и спустился вниз. Если тебе не изменяла память, мама сказала, что забыла в квартире на улице Амфитеатра одну вещь, а не двести. С чувством обреченности ты доставал из «ровера» самые непредсказуемые дары Божии. По окончании этой неравной борьбы с пакетами от Burberry и коробками из-под обуви ты под предлогом заданного на лето Ксенофонта ушел в свою комнату и оставил комиссара полиции одну самостоятельно разбираться со своим барахлом, надеясь, что она поймет теперь, хотя бы частично, что означают слова «святой ужас».

Видеть за столом всю семью в полном составе, надеясь, что это навсегда, — это вызывало в тебе теплое чувство уюта и надежности. Даже шутки нотариуса, твоего отца, и рассказы о бедолагах, арестованных твоей матерью за то, что посмели угрожать теще косилкой, веселили тебя.

Домашний ужин получился хорошим. Вы решили приготовить что-нибудь простенькое. Мама и Сельваджа единогласно постановили, что ты и кухня ни в коем разе не предназначены друг для друга, хотя непонятно, откуда у них была такая уверенность. Ты лишь помогал накрывать на стол, пока мама и Сельваджа последними штрихами, по-женски, придавали атмосфере особый уют, снижая интенсивность равнодушных галогенов и зажигая волнующие восковые свечи.

Помнишь, ты поставил старый диск прекрасного генуезского барда, который так нравился маме, и, вернувшись с работы, отец обнаружил этот приятный и для него сюрприз.

Ты уже не помнил, когда так хорошо ужинал в последний раз, хотя перед ужином у тебя совсем не было аппетита. Может быть, потому, что блюда, приготовленные твоей матерью, оказались самыми вкусными в мире, или потому, что ты увидел, как Сельваджа хлопочет, готовя первое, но ты, мой дорогой Джованни, поглощал все и вся с завидной nonchalance[21].

— Это был самый лучший и самый веселый ужин в моей жизни! — сказал ты отцу, поднимая бокал с белым вином, и твоей матери тоже, конечно.

Ты был так счастлив снова находиться в кругу семьи, которую злая судьба отняла у тебя на долгие голы. Ты был полон жизненной энергии от сознания того, что Сельваджа была рядом с тобой. Та, которая легко усмиряла твои мысли и наполняла сердце радостью, прежде не испытываемой, чистой, тихой, насыщенной.

За столом ты был беззаботно весел, так что даже смог поведать несколько смешных историй, случившихся во время коротких каникул, проведенных в Фольгарии[22] с классом, и во время сборов команды по плаванию. Силуэты старых, капризных товарищей, Астоне и Джильбертини с его навороченным зубным мостом, вдруг ожили в твоей памяти, и ты с удивлением обнаружил, что не видел их, неверное, уже лет сто. Астоне и Джильбертини, конечно. Не зубы.

Сельваджа, как в Мальчезине, держалась за живот от смеха, и ваши родители умилялись тому взаимопониманию, которе царило между вами. Вы сидели друг напротив друга, отец справа от тебя и мама слева от нее. На этот раз не было опасности оказаться в самом центре подстольных ножных игр, потому что стол был довольно длинный и вы удобно расположились за ним. Так что, если бы ты и она захотели поиграть немного в подножки, никто бы не догадался и не побеспокоил вас.

В самом разгаре ужина, когда большинство шуток и прибауток были уже позади, вы снова попробовали старые игры ногами. Будем говорить напрямик: ты пленил ее, теперь она была в ловушке и не могла двигаться. В глубине души ты ликовал, потому что у нее не было никакой возможности обмануть тебя, как тогда в ресторане, как она ни пыталась вырваться — ты в этом не сомневался? — а пробовала она дважды. Но в конце концов, побежденная, она вынуждена была сдаться тебе на милось и позволить этот интимный контакт. До самого конца ужина, ты же знаешь, вы больше не двигались, лишь обменивались многозначительными взглядами всякий раз, как ваши родители тонули в пучине тех детских разговоров, какие обычно бывают у взрослых.

Кто не мечтал бы о такой честной победе навсегда? А под словом «навсегда», которое в твоем мозгу звучало как «каждый день, пока живы», ты понимал жизнь, прожитую вместе с ней. Ты всем сердцем хотел этого, ты надеялся, что судьба, даже в самые тяжелые моменты, которые, несомненно, подстерегали вас, позволит вам сохранить огонек этой тайнственной связи, под каким бы именем не скрывалось в будущем слово «связь».

Остаток вечера ваши родители провели на кухне, вернее, они под каким-то предлогом отправили вас вон и закрыли дверь.

Ты вовсе не расстроился из-за этого, тем более что с Сельваджей вы теперь могли спокойно насладиться вечером, и никто вам не мешал. Пока твоя сестра готовила себе настой ромашки, ты перебрался в гостиную. Она последовала за тобой. Вы сидели на диване и смотрели телевизор, хотя там не показывали ничего интересного. Потом ты обнял Сельваджу, восхитительно порывистую, какой она хотела казаться в тот момент, и попросил ее обещать, что однажды она приготовит ужин только для тебя.

Она обещала и, смеясь, поцеловала тебя в щеку. Вы сильнее прижались друг к другу, легонько целуясь в губы, но не поддаваясь тому безумству, которое овладело вами в прошлый раз.

Вы никогда не говорили о вашей особенной связи, с тех пор как она извинилась перед тобой после первого поцелуя. Вы лишь поплыли по течению, принимая все как есть и не заботясь о последствиях. В конце концов, разве вы не были просто любящими братом и сестрой?

Слишком любящими? Да. Конечно. Но до этого лишка — откровенно выставленный напоказ, он мог бы стать чем-то вроде охранной грамоты вашего греха — вам не было никакого дела, точнее Сельвадже, казалось, все было по фигу. А ты, выбрав самый простой путь, приспособился к этому мнимому пофигизму: пустить все на самотек, не слишком напрягаясь, избегая, по возможности, чувства вины. Так обстояло дело, когда ты безгранично любил ее не как брат. Что до остального, ты не был уверен в подлинности ее чувств по отношению к тебе, но пока у тебя была возможность наслаждаться ее компанией, пить из этой чаши сладостный напиток, для тебя это не имело значения, ты принял бы все, даже если бы однажды был вынужден признать ужасный, почти комиксовый, парафраз: «Я в Джеппетто жизнь, в Сельвадже смерть нашел»[23].

25

Сельваджа была нужна тебе как ежедневная доза. Если какое-то время она выпадала из поля твоего зрения — а зрение, ты же знаешь, первый проводник чувств, — тебе становилось не по себе, будто не хватало воздуха, но если она была рядом, то время летело незаметно. Так что, мой дорогой Джованни, легко себе представить, с какой скоростью пролетели первые дни вашего совместного проживания в отцовском доме.

Вы были настолько неразлучны, что отец, с подачи мамы, стал звать вас «сиамскими близнецами». А вы, еще безумнее, чем добряк нотариус, смеялись над этим прозвищем, не заботясь о том, что ваши родители звали вас так в робкой попытке оторвать друг от друга.

Неделю спустя после начала новой жизни под одной крышей вы с Сельваджей были в ее комнате, и ты помогал ей приклеить — нет, ты только подумай, о какой глупости мы говорим — настенные самоклеющиеся картинки. Покончив с этим занятием, Сельваджа поцеловала тебя в щеку. Ты ответил ей тем же, и в этот момент появилась мама. Ты ненавидел дни, когда она была дома, потому что комиссар постоянно путалась у вас с Сельваджей под ногами, то по одной причине, то по другой, но чаще совсем без причины.

Ты уже стал подозревать, что она нарочно следила за вами, но не был в этом уверен. Как бы там ни было, проклятая дверь открылась и она заглянула в комнату.

— Ребята? — позвала она.

Вы одновременно повернулись и посмотрели на нее.

— Да? — спросила Сельваджа, непредусмотрительно оставив свою руку на твоем плече.

Мама окинула вас странным взглядом, и ты, сам того не понимая, почти инстинктивно, угрожающе посмотрел на нее, что называется, сверкнув очами — что и говорить, такая реакция было совсем не в твоем духе.

— Мне нужно в одно место, — объявила комиссар после некоторого замешательства, изобразив на своем лице вымученную улыбку. — Вы не составите мне компанию?

Вы посмотрели друг на друга, вам хотелось остаться наедине, а для этого либо вам нужно было куда-нибудь уйти, либо ей.

— Это так необходимо? — спросила Сельваджа с просящей ноткой в голосе.

— Ну, если вам не хочется или вы чем-то заняты, то нет, — ответила мама. — Просто чтобы провести время вместе.

— Тогда нет, — решила Сельваджа. — Мы останемся здесь. Или сходим куда-нибудь попозже.

Мама кивнула и повернулась, чтобы уйти, но задержалась на пороге:

— Вообще-то, мне самой не хочется никуда выходить. Я могу и завтра провернуть это дело.

Ну, ясно, она решила вставлять вам палки в колеса, и тебе это совсем не нравилось.

— Если это срочно, то надо идти, мама, — сказал ты. — Мы, — и ты посмотрел на Сельваджу, — тут и сами справимся, верно?

Она согласно кивнула, улыбнулась и поцеловала тебя в щеку, показывая маме, как здорово ты помог ей с дурацким украшением комнаты.

— Хорошо, — сказала третья лишняя. — Я поняла. Я займусь делами… завтра.

И пока ты едва сдерживался, чтобы не испепелить ее взглядом, она посмотрела на вас с нежностью.

— У меня замечательные дети, — сказала она с гордостью, и вы улыбнулись ей в ответ.

— Да. И такие дружные, — добавила она, вздыхая, прежде чем исчезнуть.

В этих последних словах ты почувствовал, даже сам не зная как, угрозу, хотя и не слишком откровенную. Но теперь, в глубине души, ты знал, что ваша мать что-то подозревала, и это могло все испортить.

Вы научились контролировать себя. Всякий раз, обмениваясь нежностями, прежде чем делать это, вы сначала осматривались, не наблюдает ли кто за вами. Даже если вы сидели рядом на диване, не обнимались в присутствии ваших родителей. Поцелуи были сторого запрещены, даже самые невинные и абсолютно целомудренные поцелуи в щечку. Виноватые, вы не хотели навлекать на себя подозрения.

Впрочем, были дни, когда вам ничто не угрожало, потому что Сельваджа сама отвергала любую твою попытку приблизиться к ней, дотронуться, поцеловать. Но были и дни, когда она во что бы то ни стало хотела быть рядом с тобой, но вы вынуждены были довольствоваться малым. Только вне дома вы не стесняли себя ни в чем, поскольку никто вас не знал или, во всяком случае, не знал ее, лишь недавно появившуюся в городе.

Даже твои самые близкие друзья — помнишь? — ничего не подозревали о ее существовании. Каждый раз, когда ты встречал кого-то из них, эти дорогие дурачки намекали, что догадываются о существовании девушки, которая так занимает твое время, что на них у тебя не остается ни минутки. Но никогда в жизни они не заподозрили бы, что эта девушка — твоя сестра.

Факт остается фактом: когда вы выходили из дома, вы были свободнее и безумнее. Вы гуляли, держась за руки или даже обнявшись, и, не сдерживаясь, целовались в щеки, в губы, не беспокоясь, что вас кто-то увидит. Вам нужно было выпростать — ужасное слово, я знаю — потребность в пылком проявлении чувств, в контакте, чтобы, исчерпав эмоции, вернуться домой и без труда воздерживаться от опасных проявлений близости.

Вероятные мамины подозрения, если таковые вообще были, в скором времени рассеялись благодаря вашим мерам предосторожности, и это позволило вам с Сельваджей вздохнуть свободнее.

26

Пока вы не обнаружили, что нежности на публике вовсе не были решением проблемы.

Однажды Сельваджа зашла за тобой в бассейн. Для нее стало уже привычным смотреть на твои тренировки. Иногда ты сразу обнаруживал ее присутствие, иногда нет, но если ты знал, что она была рядом, то плыл с удвоенной силой и энтузиазмом, чтобы показать, на что ты способен, преодолевая нагрузки на грани мазохизма, заставляя даже самого Бадольо Ужасного осторожно, но решительно предупреждать тебя: «Полегче, Джованни!» Но ты не обращал внимания, пока не прерывалось дыхание и ты полумертвый не выходил из воды. Ты чувствовал себя разбитым, помнишь? Но все твои жертвы с лихвой возмещались присутствием той, что превращала твою усталость в одно воспоминание, легкую тень на белом листе.

После душа, еще с растрепанными волосами, ты попрощался с Бадольо и поспешил на выход. Она всегда ждала тебя в одном и том же месте, сидя на кирпичном поребрике, украшенном ржавой решеткой.

В тот день, как только она тебя заметила, побежала навстречу, сияя от счастья. Застыв в объятии, вы целовались в губы, нашептывая жаркие слова, как романтические любовники, которые наконец встретились после долгих лет разлуки. Только спустя какое-то время краем глаза ты заметил его, вездесущего Бадольо, который под предлогом сигареты вышел во двор. Он наблюдал за вами, этот гангстер в ацетате, известный проныра по чужим делам, особенно любовным. Ты сразу же развернулся так, чтобы скрыть Сельваджу от его назойливого взгляда. Естественно, тебе было бы сложно сделать вид, что это не ты — урод с сигаретой хорошо тебя знал, — но ты не мог позволить себе разрушить репутацию Сельваджы прежде, чем она у нее появится. Поскольку никто не знал, кто она такая, ты считал своим долгом защищать ее от полицейских взглядов окружающих.

— Что так резко? — спросила она не понимая, когда, взявшись за руки, вы покидали территорию спорткомплекса.

— Там был мой тренер, и он смотрел на нас, — ответил ты. — Нам придется быть осторожнее, любовь моя, — добавил ты шепотом.

Вы выкраивали редкие минутки в распорядке дня как дома, так и вне его. Старались насколько возможно чаще выходить на прогулку после ужина и обмениваться ласками, прячась в парках и на мосту Скалиджеро, пользуясь услугой темных уголков, где вас никто — может быть, хотя и не факт — не узнал бы.

Слабо освещенные места пугали ее, хотя сознания того, что ты рядом и защитишь, хватало, чтобы убедить ее, что они не опасны.

Дома всякий раз, снова и снова, вы ждали, когда ваши родители удалятся в спальню, прежде чем Сельваджа проскальзывала в твою комнату или ты в ее. И там вы разговаривали, смотрели телевизор, пили кока-колу, ели печенье, пока сон не валил вас с ног. Иногда вы исповедывались друг другу. В другие дни не делали ничего, просто прижимались и продолжительно целовались, глядя до бесконечности в глаза друг другу.

Самыми лучшими были дни, когда отец работал целый день в конторе, а мама дежурила в комиссариате. Вы говорили ей, что твои друзья пригласили вас присоединиться к ним, но это была неправда. После того как мама уходила, вы завтракали в постели и оставались в ней часами, обнявшись, говоря милые глупости, или же не спеша, как в начале мирозданья, выходили погулять.

Но чаще всего, как в то проклятое утро, вы предпочитали оставаться дома. К тому же кровать Сельваджи была очень удобной, хотя тебе приятно было приглашать ее и в твою комнату, где тюремная полуторная койка была приставлена к стене и вам неизбежно приходилось тесно прижиматься друг к другу, чтобы не упасть с нее.

Ну, ладно. В то утро ты пришел к ней в комнату, и вы спали вместе допоздна. А когда проснулись, первым делом занялись поиском чего-нибудь съестного. Сельваджа, исследовав кухонные запасы, приготовила свежайший фруктовый салат. Это было так приятно, ты же знаешь, кормить друг друга из ложечки в спальне. Она не успевала прожевать, а уже пыталась сказать тебе что-то новое, а ты, в экстазе, слушал ее, жуя свою порцию фруктов. В тот день ее так и тянуло на разговоры, и тебе казалось преступлением остановить ее.

Зная, что ваша мать вернется из комиссариата не раньше двух, около полудня вы наконец встали и, блуждая по дому, стали приводить себя в порядок. Ты оделся первым, спустился в кухню и убрал остатки завтрака. Сельваджа была еще наверху, вероятнее всего в раздумьях, что бы надеть, когда ты услышал, как открылась входная дверь и мамин голос раскатом прокатился по всему дому:

— Ей, ребята, вы здесь?

Сердце твое подпрыгнуло почти до самого горла, но ты отозвался по возможности спокойно:

— Мама, я здесь, на кухне.

Если бы она пришла на десять минут раньше и застала бы вас en déshabillé[24], ты даже представить себе не мог, что бы тут началось.

Вы с мамой немного поболтали на общие темы, и с твоей стороны было уже подвигом не выдать себя, отвечая на ее вопросы о том, как прошло утро.

Несколько минут спустя в кухне появилась Сельваджа. У нее расширились глаза от удивления при виде матери. К счастью, она была одета и не обратилась к тебе ни «любимый», ни «зверек», пока спускалась по лестнице. Мама, тем не менее, устроила вам настоящий допрос, где вы были, что делали, кого видели. Она была прирожденной ищейкой и первоклассным следователем, но лучше бы она не занималась работой дома.

На все вопросы отвечал ты, Сельваджа лишь поддакивала. А когда мама обратилась напрямую к ней, твоя сестра ограничилась лишь мелкими деталями, разумеется, только что придуманными.

Как бы там ни было, мама казалась довольной вашим отчетом и, «признав вас невиновными», в свою очередь рассказала о том, что случилось с ней. В полиции. Описав вам своих новых и, скорее всего, отвратительных коллег одного за другим. На самом деле вы ее не слушали. Просто достаточно было согласно кивать всякий раз, когда она пыталась втянуть вас в активное обсуждение чего-то.

Пока ваша мать говорила, вы думали о том, что на этот раз вас пронесло, но впредь ничего подобного никогда не должно было повториться.

27

Вечером того же дня, после ужина, ты сидел в гостиной и смотрел футбол по телевизору. Сельваджа уже поднялась к себе в комнату, и ты не имел понятия, что она там делала. Ты подождал, пока ваши родители не пошли спать и, как только дом затих, тоже поднялся на второй этаж. Ты переоделся и неслышно, с крайней осторожностью, проскользнул в комнату твоей сестры, тут же закрыв за собой дверь. Она была в постели и читала, что удивительно, книгу. Она услышала, как скрипнула дверная ручка, повернулась и, увидев тебя, улыбнулась, жестом пригласив тебя войти. Ты приблизился к ней и заключил в свои объятия.

Ты спросил, что она читает. Это была биография Чарли Чаплина, начиная с детства, полного одиночества и нищеты, сумасшествия и голода, достойного пера Диккенса, и заканчивая молниеносной известностью в двадцать шесть лет. В ней говорилось о великих произведениях и любовных историях с прекрасными женщинами, от Полы Негри и Полетт Годдар до Уны О'Нил. Его описывали как человека тщеславного и скромного, великодушного и мелочного, циничного и деликатного, стеснительного и выскочку.

— Жизнь этого человека, — тихо зачитала Сельваджа с суперобложки, — который сам по себе уже был легендой, наверное, и есть самый убедительный и драматичный из его фильмов.

— Я не знал, что ты так любишь кино, — прошептал ты в ответ. — Во всяком случае, не немое кино.

Ты прилег сбоку, когда она снова обратилась к тебе.

— Джонни? — нежно прошептала она.

Ты ответил ей подобием мурлыканья, а ведь даже не знал, что в этот момент твои глаза блестели серым кошачьим огнем. Потом медленно произнес:

— Что, любовь моя? Что такое?

Ее голос, как она ни старалась говорить тише, был возбужденным:

— Кажется, я нашла способ, чтобы нам никто не мешал.

Ты открыл глаза и приподнял голову.

— И как же? — спросил ты, разглядев на лице Сельваджи довольное и озорное выражение, сменившее счастливое умиление, которым она встретила тебя, когда ты вошел и лег рядом с ней.

Она тут же тебе все объяснила:

— Если ты помнишь, у нас есть еще одна квартира. И пока ее никто не арендовал, верно?

Она потянулась к наполеоновской ночной тумбочке и неожиданно звякнула ключами от квартиры на улице Амфитеатра перед твоим потрясенным носом. Мгновенно озарение от Сельваджи передалось и тебе. В вашем распоряжении была квартира, временно свободная от любых неожиданностей, меблированная и со всем набором удобств!

Ты улыбнулся Сельвадже, спрашивая себя, как так случилось, что, несмотря на твой неопровержимый интеллект, эта идея не пришла в голову тебе первому. Боже, вы так были счастливы теперь!

На следующее утро, на рассвете, вы проснулись одновременно, сами того не зная, в состоянии эйфории. С превеликим терпением вы дождались, каждый в своей комнате, пока родители позавтракали внизу, а затем счастливые от вновь обретенной супружеской любви оставили дом, идя навстречу новому и вряд ли знаменательному трудовому дню.

Как только вы услышали, как «ауди» и «ровер» отъехали, вы поднялись каждый со своей постели и столкнулись в коридоре. Вы засмеялись, обнаружив такую очевидную телепатическую связь, и спустя тридцать пять минут радостные переступили порог ремонтной мастерской, будучи ее первыми в этот день клиентами, и заказали дубликат ключей от квартиры на улице Амфитеатра, чтобы у тебя тоже была возможность попадать в нее всякий раз, как тебе того захочется.

Только что пробило девять, когда вы решили позавтракать по-настоящему в старинном кафе, которое, наверно, существовало с доисторических времен и называлось «Золотая чашка». Время, проведенное в кафе за столиком, среди банковских служащих, чопорных бухгалтеров и сорокалетних адвокатов, толпившихся у стойки, пролетело незаметно. После завтрака — горячих сдобных булочек и каппуччино — вы продолжили вашу романтическую прогулку и, перейдя плошадь Бра, оказались напротив знакомого уже фасада девятнадцатого века. Ты без труда отыскал на третьем этаже четыре высоких окна квартиры, купленной вашей матерью, чтобы прожить в ней несколько недель. Подобные бессмысленные решения были вполне в ее стиле.

По счастливому велению судьбы, у вас не было причин беспокоиться о соседях, поскольку три четверти здания занимали офисы.

Добравшись до двери квартиры, вы некоторое время стояли перед ней, отдавая себе отчет в том, что с этого момента для вас, двух отчаянных ребят, уже не будет пути назад. Преодолев этот критический момент, ты, мой дорогой Джованни, решительно распахнул дверь квартиры, погруженной в полумрак от закрытых жалюзи. Запорный кран водопровода и электровыключатель тоже были закрыты. Ты открыл один и включил другой, прекрасно зная, что пользоваться этими благами придется с крайней осторожностью, потому что счета оплачивала мама и без сомнения обратила бы внимание на любую аномалию.

Ты закрыл входную дверь на ключ, и Сельваджа прошла в комнату, чтобы открыть жалюзи. Как и в первый раз, квартира показалась тебе просторной, а теперь она была еще и уютная, и хорошо обставленная.

Ты нашел Сельваджу в ее бывшей комнате. Из освобожденных от жалюзи окон в комнату лился поток солнечного света. Кровать кованого железа казалась удобной, и Сельваджа как раз меняла простыни. Она заметила тебя и улыбнулась, а ты счел своим долгом помочь ей. Потом вы улеглись на кровать прямо в одежде, глядя друг другу в глаза. Первым искушением, которому ты не мог сопротивляться, было желание погладить ее лицо. Ты был побежден ее красотой.

В глубине души ты прекрасно знал, что был главным героем истории о запретной любви. И все же ты продолжал игнорировать этот факт и обманываться тем, что это не такая уж непреодолимая проблема. О, вы были под властью сладкой иллюзии! Если дело вдруг примет более сложный оборот, успокаивал ты себя, пока она своей нежной рукой отводила с твоего лба непослушную прядь волос, вы непременно подумаете о том, как выбираться из переделки, а теперь нечего было заранее рвать на себе волосы.

28

Вы поболтали немного. Трогательные разговоры пока еще легко удавались вам.

На самом деле вы оба хорошо знали, что их не должно было быть, слишком большого количества слов между вами. Желание, которое вы испытывали друг к другу, диктовало свои обязательные к исполнению и неписаные законы или же писаные, но только в старинных романах, если и не забытых, то наверняка малоизвестных, особенно для двух восемнадцатилетних подростков, какими вы были.

Теперь ты лежал на спине в одних боксерах, а Сельваджа в трусиках и лифчике была чуть сверху.

После множества доверительных улыбочек, сжигаемые желанием, вы снова посмотрели друг другу в глаза, потом поцеловались. Теперь уже было невозможно остановиться. Ты обнял ее и прижал к себе, а она ответила тебе легким стоном. Мгновение спустя, случилось то, чего никогда не было раньше: ты почувствовал, как рука Сельваджи скользит по твоему животу все ниже, к боксерам. Ты знаешь, что случилось потом, она почти стащила их вниз, практически обнажив тебя. Твои объятия разомкнулись.

— Боже мой, — прошептал ты. — Господи, что мы делаем, любимая?

Ты отстранился не в силах вымолвить больше ни слова. Она сразу же отодвинулась от тебя и посмотрела вопросительно и с беспокойством, будто не узнавала. Очевидно, она не ожидала от тебя такого отступления. Потом она отвела взгляд, быстро накрылась кипенно-белой льняной простыней, отвернулась и больше не произнесла ни слова.

— Сельваджа, — позвал ты просяще, распустив ее волосы. Мягкие и блестящие, они легли изящной линией по плечам.

Ты погладил их, не зная, что еще добавить к ее имени. Если несколько секунд назад она страстно желала тебя, то теперь настала твоя очередь. Из глубин жгучего отчаяния поднялось и окрепло новое чувство — ты нестерпимо хотел обладать ею.

Тогда, раскаявшись и в страхе от того, что все испортил, ты лихорадочно стал искать те нужные слова, которые могли бы исправить твою ошибку. Не столько желание обладать ее телом заставляло тебя манить ее, сколько боязнь потери и острая потребность в единении, которое чуть было не прервалось между вами. Она повернулась, глаза ваши встретились, она была смущена, а ты, наоборот, решителен. Всего мгновение назад решимость и лукавство сквозили в ее взоре, но теперь они исчезли. Ты хотел вернуть их, и тебя вовсе не волновало, что вы с Сельваджей прямиком направлялись в одно из самых безнадежных мест, туда, где вместе с сомнительным счастьем ожидала вас неизвестная, пустая и темная бездна развращенности. Знаешь, ничего такого тебе в голову не приходило даже тогда, когда еще не поздно было остановиться, но теперь ты просто хотел ее, и баста. Твоим мандатом было неукротимое желание показать ей всю любовь, на какую ты был способен.

— Сельваджа, — произнес ты, снова поглаживая ее лицо.

Она улыбнулась и повернулась к тебе. Ты в третий раз повторил ее имя, и наконец ваши губы слились в первом и робком поцелуе, а уже мгновение спустя, весь пылая, ты сгреб ее в горячечные объятия, не оставляя пути к отходу. Ваши глаза были закрыты, вы оба знали, что не было больше нужды рассматривать друг друга, потому что черта была пройдена и никакой нерешительности больше не было. Твои руки, следуя восхитительной линии ее бедер и ее спины, нашли миниатюрную застежку лифчика и расстегнули ее. От ее наготы, прежде чем утонуть в новом порыве страсти, доселе неиспытанной, у тебя перехватило дыхание и ты почти задохнулся.

Она была настолько желанна, что тебе ничего другого не оставалось, как потерять окончательно голову и телепортировать мозг на Луну, если, конечно, в этот момент в тебе оставалась хоть толика серого вещества, способного принимать решения.

Теперь Сельваджа льнула к тебе. Ты умел распознавать жесты девушки, когда она хотела тебя, а твоя сестра была более чем откровенна с самого начала, когда, раздев тебя и оставив в одних боксерах, вытянулась рядом.

В этот момент ты наверняка знал, что наступают самые насыщенные минуты твоей жизни, ты нашел губами ее обнаженную грудь. Она дрожала от возбуждения, из горла ее вырвался вскрик, перешедший в затяжной стон, какой предвещает телесное наслаждение. Ты снова ласкал ее грудь губами и руками, она запрокинула голову, шепча твое имя, а ты покрывал ее тело поцелуями, пока реальность вокруг вас не растворилась совсем, преобразившись в новое состояние, в котором существовали только ты и она, и никакого другого звука — ни животного рыка, ни человеческого голоса, ничего, кроме ваших трепетных вздохов страсти, не достигало вашего слуха и не могло отвлечь вас.

И ничто больше не могло спасти вас, удержать от неминуемой катастрофы, которая вас буквально засасывала. Всякое остаточное проявление сдержанности исчезло, и ты овладел ею.

Ты никогда в жизни не испытывал ничего даже отдаленно напоминающего то, что с тобой сейчас происходило. Ты подумал, что Сельваджа воплощает понимание, которого тебе всегда не хватало, сути и необъятности преобразующей силы, высвобождаемой благодаря другому, полноценно счастливому человеку.

Так что даже чувство вины, наступление которого ты ждал и боялся, растаяло вместе с остатками сна, который всего лишь несколько дней назад заставлял тебя содрогаться от ужаса и который теперь становился явью в двести раз прекраснее, чем все, чем ты занимался до этого.

Сельваджа удивительно чутко отвечала на каждый твой новый поцелуй и проникновение, она была так прекрасна, чувственна, так искуссно принимала тебя в себя, что ты даже на мгновение не задумался — помнишь? нет, ты помнишь? — что же такое ужасное и противоестественное ты совершаешь.

29

Она проснулась позже тебя. А ты уже довольно долго наблюдал за ней, спящей среди белоснежных простыней в свете наполнявших комнату живительных солнечных лучей. Ее тело источало молодость и здоровье. Она, которая в первый момент знакомства показалась тебе слишком худой, на самом деле, отдаваясь тебе, была женственно-мягкой.

Ты поцеловал тыльную сторону ее левой руки, в знак благодарности за щедрость, с которой она любила тебя, потом твоя рука нарушила целомудренную грань контакта и скользнула ниже, коснувшись ее груди, и далее, спускаясь по бедру, лаская стройные молочные ноги.

Наверное, потому, что для вас обоих уже не было дороги назад, какая-то часть тебя понимала, что, проснувшись, вы вступили бы в новую фазу вашего существования, в новый мир, населенный только вами двумя.

Радостное выражение на лице Сельваджи позволяло тебе с гордостью думать, что ты справился наилучшим образом и что наслаждение, которое ты испытывал, было взаимным. Ты поцеловал ее, и она прильнула к тебе, лаская пальчиками твою шею и затылок.

Так вы лежали довольно долго, пока ты не сдержался и признался ей в том, в чем хотел признаться уже очень давно:

— Я люблю тебя, Сельваджа. Любовь к тебе была настоящей с первого мгновения, как только я тебя увидел.

Вот что ты прошептал ей с бешено бьющимся сердцем, ты весь теперь был как на ладони, беззащитный. Она засмеялась и слегка отодвинулась. Ты ждал ответа, но его не было, и тогда страх быть отвергнутым прошиб тебя холодным потом. В жизни своей ты ничего не ждал с таким отчаянием.

— Ты мне не веришь? — спросил ты, приблизившись.

Сельваджа улыбнулась тебе и, вздохнув, утвердительно кивнула головой.

— А ты, — спросил ты тогда, вот те раз! — ты любишь меня так же, как я тебя?

— Дурачок, — сказала она, улыбаясь, слегка шлепнув тебя по подбородку.

Это был не ответ, но ты довольствовался им.

Впрочем, ты все равно был во власти безумной любви и даже такой ответ воспринял как «да», как будто это было само собой разумеющимся, что она любила тебя. Ты не обратил внимания на, скажем, двоякость ее слов и жестов. Ты нежно поцеловал ее, не в силах оторваться, ты снова и снова ласкал губами ее шею, плечи, руки, бледные ладони.

Она засмеялась. Но теперь, как она пошутила, больше от щекотки.

Тогда ты признался ей в том, в чем не было сомнений: ты не мог жить без нее. Это был самый лучший день в твоей жизни, ты искренне готов был умереть за нее, если бы она тебя об этом попросила. Вот что ты чувствовал. В тебе жила неконтролируемая сила, которая хотела кричать всему миру, что ты любишь свою сестру Сельваджу и будешь любить ее вечно, пока смерть не настигнет тебя. Это была твоя клятва, замешанная на страсти, которую вы разделили.

С этого момента никакие законы общества не смогли бы отобрать ее у тебя. Ни долг, ни людские убеждения не смогли бы. Если то, что вы брат и сестра, не помешало вам любить друг друга, это означало, что у любви было право, согласно ее самому интимному закону, преодолевать любые запреты. Любовь, а не ты разрушила преграду запрета физической связи с сестрой, так что с этого момента и на будущее ты никогда больше не откажешься от сладострастия, даже более того, ты будешь искать его как подтверждение наивысшего блаженства.

— Это было здорово, — прошептала она смущенно.

— Однажды, помнишь, ты сказала, что это забавно, и баста. Что заставило тебя изменить свое мнение?

— Ничего, — пробормотала она. — С тобой было хорошо. Только с тобой. — И тут же ее улыбка, такая искренняя, на которую она иногда была способна и которой ты не мог сопротивляться, заставила тебя замолчать.

В этот момент зазвонил твой сотовый. Ты забыл отключить его и теперь пожалел об этом. Нехотя ты взял его с ночной тумбочки и ответил на вызов.

Это была мама. Она спрашивала, куда вы пропали, учитывая, что стрелки часов уже показывали половину второго, а вы еще не появлялись. Ты на ходу придумал отговорку, что вы с Сельваджей пообедаете в каком-нибудь местечке. Право слово, не было причины волноваться. Сказав это, ты без стеснения прервал связь и отключил телофон.

От досады у тебя все сжалось внутри, опять, как всегда, кто-то прерывает вас на самом важном месте. К счастью, Сельваджа была чудодейственным бальзамом, и теперь она делала тебе успокоительный массаж спины, поднимаясь вверх до линии плеч и спускаясь вниз до поясницы, а ты едва сдерживался, чтобы не дрожать и не вздыхать от удовольствия.

Она положила голову в выемку на твоем плече, и ты снова обнял ее. Вы повернулись под простынями, так что почти раскрылись — не то чтобы вас это сильно беспокоило, ведь теперь ваши тела были вам знакомы до мелочей — она села на тебя верхом, практически на лобок.

— Ты знаешь, что такая позиция может быть опасной? — провоцировал ты ее, заставляя смеяться, в то время как сам ласкал ее грудь и шею, не отрывая взгляда от ее лица.

— Ты не опасен, — сказала она. — Ты слишком устал, чтобы заниматься этим снова. — И она хлопнула тебя ладонью по груди.

— Ты действительно так думаешь? — Ты принял вызов и привлек ее к себе, чтобы поцеловать. — На твоем месте я не был бы так уверен.

Осязая ее, тебя снова охватило желание, которые надо было тут же, немедленно удовлетворить, иначе оно убило бы тебя. Она отрицательно покачала головой, но, когда она поняла, что ты говорил серьезно, посмотрела на тебя с удивлением и, вступив в самую приятную из всех видов борьбы, позволила тебе под конец продемонстрировать, насколько ты еще был опасен.

30

Около половины седьмого ты нехотя поднялся с кровати, прекрасно сознавая, как болезненно разрывать заклинание, которое связывало тебя с ней.

Остаток дня. Тебе не оставалось ничего другого, как провести его в муках разлуки, до тех пор пока вы опять не встретитесь во вновь созданном мире, населенном только вами двумя.

Вы вернулись домой к самому ужину. Тебе казалось, что под взглядами ваших родителей невидимая нить, связывавшая вас, немедленно порвется, треснет, лопнет, как слишком сильно натянутая струна.

В присутствии родителей Сельваджа, казалось, не обращала на тебя внимания, хотя всего какое-то мгновение назад, перед тем как переступить порог отчего дома, все ее внимание было сконцентрировано на тебе, ты был центром ее нового мироздания. Теперь же она как ни в чем не бывало накрывала на стол и болтала с мамой, рассказывая о вашей придуманной прогулке по Вероне. Несколько раз ты бросал ей многозначительные взгляды, она не замечала их, более того, тебе даже показалось, что ее раздражало твое ненужное откровение.

За ужином ты попытался найти под столом ее ноги, как делал это много раз в прошлом, но не нашел, потому что она скрестила их под стулом. Было ясно, она не хотела, чтобы ей досаждали. Ты подумал, что это поведение логично, вероятно, она предпочитала побыть наедине немного, собраться с мыслями.

Она поднялась в свою комнату сразу же после ужина, а ты подождал необходимое время, чтобы родители заснули глубоким сном, прежде чем подняться на второй этаж. Ты тихо постучал в дверь ее комнаты, не постучал даже, а поскреб.

Но она не ответила.

31

Вероятно, ночь не сделала для Сельваджи исключение, и утро, как говорится, оказалось мудрее. На следующий день она показалась тебе куда менее сконфуженной, чем накануне. Напротив, она излучала позитивную энергию благоволения ко всем и вся, что не преминула сразу же тебе продемонстрировать.

Вы только что завершили ваше четвертое совокупление за два дня в квартире на улице Амфитеатра и решили немного отдохнуть, бок о бок, в тишине, погрузившись каждый в свои личные размышления, и все же объединенные одной неистовой связью. В то утро вы встретились, как два изголодавшихся любовника. На плечах твоих горели следы от ее ногтей, и ниже по спине, не будем уточнять, где именно.

Вы решили оставить жалюзи закрытыми, экспериментируя, до какой степени в темноте можно лучше распознать профиль любомого человека и смаковать его аромат. Тебе всегда нравилось делать это именно таким образом, потому что потемки навевали тайну, какую-то торжественность, и слова любви, которые ты шептал сестре, казалось — нет, ты только послушай — имели больше смысла.

Обычно ты был куда молчаливее. Даже тогда, когда девушка нравилась тебе до смерти, ты ни в чем ей не признавался. Но с Сельваджей все обстояло иначе. Рядом с ней тебе нравилось время от времени наполнять атмосферу словами. Иногда ты боялся, что мгновения, проведенные с нею, могут показаться напрасными, пустыми, если не говорить ей о любви, о том, что прикосновение ее волос к спине, пока она покусывала тебя в шею, сводило тебя с ума, о том, что ее красота была подобна красоте античной богини. Наверное, Сельваджа воспринимала твои комплименты лишь как словесную прелюдию к эротической игре, не очень интеллектуальной и вовсе не обязательно возбуждающей. В некторые моменты ты определенно перебарщивал, хотя бродить в дебрях нелепой юношеской поэзии сподвигала тебя любовь.

Что до остального, бывали моменты, кода Сельваджа сама направляла тебя по пути исследования ее тела, а в другой раз, напротив, не придавала твоим потугам никакого значения — просто овладевала твоим ртом, изнуряя поцелуями, и ты подозревал, что делала она это только для того, чтобы ты заткнулся.

Да. Ты это всегда знал.

Когда же все заканчивалось, Сельваджа вставала с кровати, начинала одеваться, и вместе вы возвращались к повседневной реальности. Она, казалось, отрывалась от тебя не только физически, но и чувственно. Вдруг она начинала вести себя так, будто тебя не существовало, она игнорировала тебя, а если ты пытался приблизиться, то отстранялась. Казалось, что какая-то неизвестная алхимия связывала вас в моменты интимной близости, а в остальное время ей на смену приходило это странное равнодушие.

— Зачем ты меня мучишь? — спросил ты ее в то второе утро, проведенное в квартире на улице Амфитеатра.

Она бегло взглянула на тебя, прежде чем погладить по щеке. Ты поцеловал ее руку и сказал:

— Почему, когда мы вне этого дома, ты не замечаешь меня или отталкиваешь? Ты не хочешь, чтобы я был с тобой за стенами этой комнаты?

Она помолчала, прежде чем ответить тебе. Может быть, под покровом этого молчания она соглашалась, что это правда.

— Джонни, я никогда не говорила, что люблю тебя, — наконец произнесла она тоном, не терпящим возражений, даже без намека на раскаяние.

Она просто смотрела тебе в глаза и улыбалась, качая головой, будто говорила, что, в сущности, просто приятно проводила с тобой время.

Стоп. Значит, вот как. Она заставила тебя думать, что принадлежала только тебе, а сама обманывала тебя. Может быть, про себя она даже смеялась над твоей наивностью.

Ты был разбит. Уничтожен. Неподвижен.

— То есть как не любишь? — выдавил ты наконец вполголоса, боясь, что высокие тона могут спровоцировать непредсказуемую, даже катастрофическую реакцию. Теперь, когда ты балансировал на лезвии ножа, все могло произойти. — Ты хочешь сказать, что тебе нет дела до меня? Что я всего лишь бедолага, который спит с тобой? — твой голос дрожал. «Я, — кричал ты про себя, — нужен тебе только, чтобы заниматься сексом? Я для тебя что-то вроде игрушки?»

А она сказала:

— Ну, скажем, что ты мое полезное и очень приятное времяпрепровождение.

Она встала и начала одеваться, не беспокоясь о том, что только что жестоко ранила тебя.

— Как же так, Сельваджа! А Мальчезине, а тот вечер, когла мы спали в палатке, и все остальное, все, что мы пережили вместе, — это ничего не значит для тебя? Какой смысл тогда в твоих ласках, в этих «Джонни, я люблю тебя», «Джонни, я так одинока», «Джонни, мне хорошо только с тобой»?

Она ничего не сказала и не объяснила, если вообще что-то надо было объяснять после такого кораблекрушения. Тогда ты тоже замолчал, тем более что не знал, что еще сказать. Сельваджа глубокомысленно посмотрела тебе в глаза, и тогда ты опередил ее, ты спросил:

— Это правда?

— Да, — ответила она тихо. — Это так, потому что у меня здесь никого нет, кроме тебя.

— То есть у тебя не было никого другого под рукой, чтобы трахаться! — закричал ты, пытаясь унизить ее.

Ты вскочил, быстро оделся и, не глядя на нее, убежал прочь из этой комнаты и из этого проклятого дома. Перепрыгивая через ступеньки, ты слетел вниз по лестнице и в отчаянии выскочил на тротуар улицы Амфитеатра.

32

Остаток дня ты провел в бассейне. Всю omissis[25], которую ты испробовал в прошлом, пытаясь забыть ее, теперь наверняка можно было похоронить под вечными снегами. Какое еще уважение мог ты испытывать к этой засранке, которая вытирала о тебя ноги и плевала на твое достоинство?

То, что произошло, ты воспринимал как личное оскорбление. Была задета твоя гордость. Ты не знал, что больше ранило тебя: быть обманутым человеком, которого ты любил больше жизни, или сознание того, что она, будучи твоей сестрой, была последним человеком, которому позволительно было бы так обвести тебя вокруг пальца. Она, которой ты доверял всецело, которая, как ты думал, поддержала бы тебя в трудную минуту, которой ты надеялся поверять свои самые сокровенные мысли и сомнения! Все ложь! То, что у вас были общие черты, еще не означало, что она была честна с тобой, как ты был с ней!

Она сыграла на твоем ошибочном мнении о ней и использовала так же, как пользовалась всеми остальными лохами, которые подворачивались ей под руку. Ты, Джованни, был лишь один из многих! Ты был в бешенстве. Наверняка для нее было привычным делом раздвигать ноги перед первым встречным!

Только несколько недель назад, если бы кто-нибудь позволил себе оскорбить честь Сельваджи, как это теперь делал ты, ты бы забил его до смерти. И вот — какой неожиданный сюрприз! — именно ты обвинял Сельваджу в непорядочности. О какой чести можно было говорить, какие ценности могли быть у приспособленки, способной совершать такие гнусные поступки?

А эта ее ужасающая манера говорить человеку, что она его не любит, что ей нет до него никакого дела, и все это — в лицо собственному брату! Не было, значит, для нее границ в бесчестии, а ты, как болван, попался в сети! Ты знал-то ее всего ничего, она вообще могла быть какой-нибудь извращенкой, нимфоманкой! Не исключено? А в лучшем случае, просто шлюхой! Какая актриса-то, беспринципная приспособленка, а более всего — шлюха! Ты трижды подписался бы под определением, что она — редкая стерва.

К сожалению, вернувшись домой, ты первым делом увидел ее. Что ж, живя под одной крышей, хочешь не хочешь, а придется сталкиваться время от времени.

Твоя семья уже сидела за столом, ждали только тебя, а ты, едва поприветствовав их, жадно набросился на еду. Лишь однажды ты жалобно посмотрел на Сельваджу, а она даже не удостоила тебя взглядом. В какой-то момент тебе показалось, что под столом происходило некое движение, и ты инстинктивно поджал ноги. Тебе вовсе не хотелось никаких контактов, никаким способом. И вообще, она не смела больше ни обращаться к тебе, ни смотреть на тебя, ни тем более трогать, то есть именно то, что она пыталась делать в тот момент! Ты поднял глаза от тарелки и встретил ее, изумрудные.

— Что смотришь? — спросил ты грубо.

Твои родители, которые в этот момент живо обсуждали какие-то свои дела, прервались и непонимающе посмотрели на тебя. Она же не ответила, а продолжала спокойно есть как ни в чем не бывало. Ты решил промолчать и, не объясняясь, приступил к овощам.

После ужина ты сразу же пошел в свою комнату, чтобы не напороться на нее еще раз на втором этаже. Около полуночи кто-то тихо постучал в дверь твоей комнаты и вошел, даже не дождавшись приглашения. Наверное, она думала, что на нее основные правила уже не распространяются. Ты включил ночник на тумбочке и удостоверился, что это была она, как и следовало ожидать. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выжидательно посмотрела на тебя. Уже одно ее появление в твоей комнате раздражало тебя. После того как она позволила себе унизить тебя, она смела еще раз прийти к тебе, чтобы поглумиться.

— Уходи немедленно! — прошипел ты.

Но она не сдвинулась с места.

— Послушай, — начала она тихо.

— Я сказал, убирайся. Это так просто. Уходи!

— Ты забыл в моей комнате портмоне, — сказала она и положила его на стол.

— Очень хорошо. Оно все равно было пустым. Убирайся, я сказал.

— Джонни… — настаивала она.

— Пошла вон! — прорычал ты сдавленным голосом, чтобы не разбудить весь чертов квартал. И это сдавленное рычание возымело действие, потому что она испугалась, схватилась за ручку двери и, бросив на тебя беглый взгляд, вышла с понурой головой.

Она хотела, чтобы ты думал, что она удручена от своей собственной муры!

33

Рано утром ты уже собирался выйти из дома, чтобы направиться в бассейн, когда, бросив взгляд в гостиную, ты заметил там Сельваджу, сидящую на диване. Она сразу же поднялась и с улыбкой сделала шаг навстречу тебе.

— Пойдем? — спросила она, сияя от радости.

Ты тоже слегка улыбнулся, но больше по привычке.

— Пойдем куда, прости? — поинтересовался ты и, не дожидаясь ответа, направился к двери. Она последовала за тобой.

— В квартиру на улице Амфитеатра, куда же еще? — И она красноречиво посмотрела на тебя.

— Ты надо мной издеваешься? — спросил ты, в недоумении остановившись посреди коридора с большой спортивной сумкой в руке. Неужели она думала, что одной ночи достаточно, чтобы дать тебе выпустить пар и потом убедить вернуться к ней или чтобы тебе снова захотелось немного секса? Нет, дорогая, так дело не пойдет.

Она засмеялась тебе в лицо.

— Глазам своим не ве-рю! — покачала она головой, прижимая пальчики к губам. — Ты еще сердишься за вчерашнее? Ну, что ж, в конце концов, это был просто сарказм, скажем так.

Твоей первой реакцией было желание просто ее обругать, но вместо неистового, каким ты себя чувствовал, тон твоего голоса оказался самым что ни на есть смиренным. Под яростью скрывалась пустыня разочарования. Так что твой лучший на все времена Пиппоне[26] взял слово:

— Сельваджа, когда я признался тебе в любви, я не шутил. Из нас двоих только для тебя это игра. Ты действительно думаешь, что можешь использовать людей, как какие-то вещи? Не знаю, как у вас в Генуе, а здесь все обстоит по-другому, и я не стану потакать девчонке, которая не ценит меня. Прежде чем обратиться ко мне в следуюший раз, сосчитай до ста, ладно?

И в то же мгновение ты вышел из дома, не обращая внимания на ее протесты. Ты не верил, что твои слова что-то изменят. Если она не согласится с твоими минимальными условиями, что ж, отлично, ты все равно собирался постепенно вычеркнуть ее из своей жизни, верно?

По возвращении твоем дом был погружен в полнейшую тишину, так что ты решил, что он пуст, и не объявил о своем приходе, как обычно. Ты поднялся наверх, как водится, отдохнул пять минут, переключая каналы маленького телевизора, потом, разочаровавшись в полнейшем фуфле, которое предлагалось твоему вниманию, ты решил спуститься вниз и посидеть немного в Интернете, чтобы просто убить время. Но, заметив в коридоре приоткрытую дверь в комнату Сельваджи, ты решил туда заглянуть. Комната твоей сестры была пуста. Лишь мгновение спустя, прислушавшись, ты заметил, что из конца коридора доносится журчание воды в душе. Должно быть, она была в ванной, так что вернулась бы в свою комнату нескоро. Тогда ты вошел с намерением сунуть свой нос, куда не следует, порыться в ее вещах, просто потому что тебе так захотелось.

С трепетом ты пролистал ее старый школьный дневник, но не нашел там ничего, кроме домашних заданий и посвящений от подруг. Ты прекрасно знал, что не мог, из уважения ли, из приличия, рыться в ее личной жизни так беспардонно, но ты ничего не мог с собой поделать, ты хотел отплатить ей той же монетой, получив некий контроль над ней. У тебя не было на то никакого права, но, тем не менее, будучи ее братом, ты считал, что обладал некоторым авторитетом. Ты не отдавал себе отчет в том, насколько навязчивой становилась твоя убежденность в дозволенности силой вмешиваться в ее жизнь. Страсть к Сельвадже, полностью поглотившая тебя, затуманивала твой разум.

Недовольный результатами поисков, ты стал рыться в ящиках комода, в шкафу, пока наконец не добрался до сотового телефона. Ты просмотрел сообщения, практически все многонедельной давности, полученные еще в Генуе. Они казались ничего не значащими. Все, кроме одного, были от подруг. Одно, скабрезное, было от бывшего возлюбленного, который не очень-то скромничал в описании интимных подробностей. Может быть, он думал, что это романтично, но, по-твоему, это сообщение было просто вульгарным и вызывающе наглым.

— Что ты делаешь? — раздался голос Сельваджи.

От неожиданности ты вздрогнул. Она была в халате и отжимала мокрые волосы. На ее лице легко читалась растерянность. Отлично, по крайней мере, она почувствует хотя бы частично то, что пережил ты за последние два дня. Сделать ей больно, даже если тебе было жаль ее, это был единственный способ, которым ты мог попытаться заставить ее уважать тебя. Наверное, неправильный способ, но в тот момент он казался тебе подходящим. Только позже ты признал бы, что эта жажда мести, это желание сравнять счет во что бы то ни стало были просто проявлениями инфантилизма.

— Почему ты не попробовала и со мной те же штучки, какими занималась с Томмазо? Наручники и все прочее?

Она ничего не сказала, только выхватила из твоих рук телефон. Пока ты наблюдал за ней, она ходила по комнате, стараясь унять себя, и срывалась на ящиках комода, открывая, закрывая и снова открывая их.

— Ты не должен был этого делать, — прошипела она, с шумом захлопнув створки шкафа и дрожа от ярости.

Вместо ответа ты наградил ее насмешливым взглядом, полным удовлетворения от выигранного раунда.

— Я тебя ненавижу! — бросила она тебе в лицо. — Ты не смеешь вмешиваться в мою личную жизнь! Думаешь, что имеешь право, потому что спал со мной?

— Ты тоже не имела никакого права водить меня за нос! — закричал ты еще сильнее.

— Это подразумевалось, что я никогда не смогу полюбить тебя, что все было просто, чтобы немного позабавиться. Только и всего. Может быть, нам обоим необходимо было немного поразвлечься. О чем ты только думал, когда влюблялся в меня, твою сестру? Тебе не стыдно?

Мне должно быть стыдно? Разве я заставлял тебя делать то, что мы делали! Это ты во всем виновата, это тебе должно быть стыдно, если ты думаешь, что трахнуться с собственным братом — это всего лишь развлечение!

Она залепила тебе пощечину, это произошло неожиданно, так что она даже не успела сообразить, что случилось. Ты отступил на шаг, щека твоя горела.

Твоя сестра смотрела на тебя с ужасом, потом бросилась к тебе, обняла и стала покрывать поцелуями щеки, лоб, подбородок.

— О, прости! — шептала она. — Прости меня, я не хотела, прости! — умоляла она, повиснув на тебе, и слезы дрожали в уголках ее глаз.

Ты на мгновение посмотрел на нее, потом крепко взял за плечи, привлек к себе, глубоко вздохнул и медленно обнял, покачиваясь. Ты целовал ее мокрую голову, а она снова и снова просила тебя простить ее.

Ты не мог понять, действительно ли она равнодушна или все-таки испытывала пусть даже слабое, эфемерное чувство к тебе. Но в тот момент это было неважно. Единственное, что было важно, — знать, что вы снова вместе и что она снова в твоих объятиях.

Халат сполз с ее плеча и обнажил грудь. Сельваджа прижалась к тебе еще сильнее, но ты не поддался на ее приглашение. После всего того, что случилось, она была еще далека от понимания, что ты не ее игрушка. Желая показать ей, что это не так, просто для начала, ты скромным жестом приподнял халат, запахнул его и завязал поясом. Ты расправил пальцами прядь ее волос и оставил ее в покое, бросив последний, нежный и печальный взгляд.

Когда ты выходил из комнаты, она по-прежнему стояла у кровати. Она смотрела на тебя и, может быть, пыталась понять, о чем ты думаешь на самом деле.

34

В этих ваших кривых отношениях было все, даже ненависть. Да, ненависть. И с обеих сторон. Ты разрывался между двумя крайностями — любить ее или ненавидеть, потому что не выносил ее приспособленчества, претензии на право обращаться с тобой как с марионеткой. И она тоже ненавидела тебя и даже сказала об этом, может быть, и не при полной ясности рассудка, но какая-то доля правды там все-таки имелась. Возможно, она притворялась, что любит тебя, с какой-то своей тайной целью, или ненавидела, потому что ты слишком много требовал от нее и от любви, которую она не могла тебе дать.

Как бы там ни было, а в тот же самый вечер, как обычно, в последний момент родители сообщили вам, что будут ужинать в ресторане.

При обоюдном согласии вы разделили обязанности: ты накрывал на стол, она готовила на двоих. Она хорошо справлялась. Чтобы ужин получился не слишком монотонный, ты зажег пару свечей, но когда она их заметила, то критически посмотрела на тебя, наверное, подумала, что твой жест типичная и бесполезная помпезность глупого влюбленного подростка, но не стала открыто возражать. Вы сели за стол молча.

— Иди сюда, — сказала она тебе какое-то время спустя, наклоняясь вперед.

Ты непонимающе посмотрел на нее, а она начала кормить тебя с вилки.

— Еще не так давно я был бы отличной мишенью для этой тарелки, правда? — сказал ты.

Сельваджа коротко засмелась:

— Если ты будешь плохо себя вести, я еще успею воспользоваться ею.

— О’кей. Но с чего вдруг такая неожиданная любезность?

Она продолжала кормить тебя с вилки, лишь бы не отвечать.

— Потому что нет причины ссориться, — наконец сказала она, — мне с тобой хорошо.

— Но ты меня не любишь, — добавил ты грустно.

— Нет, не люблю. Почему я должна любить тебя?

— Потому что я люблю тебя, и это окончательно и бесповоротно. Это не каприз.

— Джонни, тебе не кажется, что у тебя проблемы? Ты мой брат, ты не можешь серьезно влюбиться в меня. Разве это тебя не отталкивает? — сказала она совершенно спокойно. Будто подобные разговоры случаются каждый день.

— Нет, — сказал ты. — Напротив, это самое прекрасное, что со мной когда-либо случалось. И если уж на то пошло, то у тебя тоже проблемы, если думаешь, что нет ничего плохого в том, что мы сделали.

— Нравиться друг другу — это дозволено, — заключила Сельваджа, поднося к твоему рту последний кусочек.

— Разве не дозволено любить тебя, если это мне нравится?

В ответ она улыбнулась и сдалась.

— Согласна, — уступила она, избегая смотреть тебе в глаза, — тогда у нас у обоих проблемы.

На ее лице проскользнула тень стыда, а еще вины, хотя и скрытой.

— Может статься. И это мешает нам быть вместе и получать взаимное удовольствие? — спросил ты.

Она легонько поцеловала тебя в губы, а потом принялась ласкать, а ты благодарил Бога за каждое мгновение этого подаренного чуда.

— Джонни, — сказала она, — я не люблю тебя и не думаю, что что-то изменится. Но, если ты непременно хочешь знать, ты не ошибался, когда говорил, что я обращалась с тобой, как с вещью. Вероятно, в Генуе были люди, которые позволяли мне вести себя так. Я подумала на досуге и решила, что ты был прав, я должа измениться. Отныне я буду относиться к тебе уважительно, — она сказала это так серьезно, что нельзя было ей не поверить.

— А если уже слишком поздно? — спросил ты. — Я ведь могу не простить тебя, знаешь?

Она засмеялась и пожала плечами:

— Может быть, ты и не хочешь прощать меня, но простишь. Я вижу это по твоим глазам, понимаешь?

Да. Она была права.

После ужина, опять же при обоюдном согласии, вы отправились наверх, в ее комнату, где неторопливо занялись любовью. Перед тем как заснуть, она сказала, что любит тебя. По-сестрински. И это лишь усилило беспорядок в твоей голове. Она тебя не любила, но в то же время любила по-сестрински, как ближайшая родственница, с которой у тебя были интимные отношения, приносящие глубокое удовлетворение.

Странное дело. Но в тебе росла уверенность, что с этим придется свыкнуться.

35

Как ни пытался ты выкинуть ее из своей головы, теперь было очевидно, что этот план не удался.

В последующие дни ты снова стал ухаживать за ней. Как положено. Чего никогда не делал с другими. Напротив, обычно девушки бегали за тобой и всячески старались привлечь твое внимание. И нельзя сказать, что ни одной из них не удавалось покорить твое сердце.

С Сельваджей все было иначе. Ты хотел поразить ее. Любой ценой. Она должна была полюбить тебя. Если бы этого не случилось, кто бы мог поручиться, что, заведя новые знакомства, она не бросила бы тебя? Ты не смог бы этого пережить.

Чтобы завоевать ее сердце, ты шел на все: ты носил ей завтрак в постель, ты приглашал ее на ужин в рестораны, ты делал ей сюрпризы. Разумеется, ты даже не намекал, в каком смысле твои знаки внимания были ухаживаниями по всем правилам этикета, впрочем, со временем она сама догадалась бы об этом.

Однажды днем кто-то позвонил в дверь. Мама пошла открывать. Довольная улыбка появилась на твоем лице, как ты ни старался делать вид, что полностью поглощен чтением «La Gazzetta dello Sport»[27]. Сельваджа сидела рядом с тобой, собирая из бусинок новое ожерелье. Расстояние, которое отделяло вас, притом что вы не разговаривали и каждый, на первый взгляд, сосредоточенно занимался своим делом, все же не мешало тебе физически чувствовать ее близость. Мама недолго разговаривала с кем-то на пороге, потом вернулась в гостиную с огромным букетом цветов в руках.

Ты в жизни своей не видел букета бóльших размеров, чем этот, и подивился сам себе.

— Тебе прислали цветы! — воскликнула Сельваджа, поднимаясь, чтобы полюбоваться ими вблизи. — Они чудесные. Это наверняка папа прислал. Там написано? — она погладила нарцисс и втянула его аромат, радостная от такой новости.

— Нет, — сказала мама. — Отправитель не указан. Но самое интересное, что эти цветы не для меня, они для тебя. Кажется, у тебя появился таинственный поклонник. К тому же он широк на руку! — засмеялась мама.

Сельваджа застыла с открытым от удивления ртом и сразу же приняла букет из маминых рук.

— Как, по-твоему, кто бы это мог быть? — начала допытываться mother Антонелла. — У тебя есть кто-то на примете?

— Нет, по правде говоря, нету. Никого. А ты что думаешь, Джонни? — обратилась она к тебе, и тут же стало ясно, что она догадалась, от кого этот букет. Он обошелся тебе в круглую сумму, но ради нее ты был готов даже на большее.

— Кто бы их тебе ни прислал, — сказал ты, — он, должно быть, по уши влюблен. Они великолепны, правда?

— Зачем ты это сделал? — спросила Сельваджа, ставя букет нарциссов, орхидей и лилий в голубую вазу, которая стояла в ее комнате.

Ты был рядом и вот уже несколько минут не мог оторвать от нее взгляда. Когда ваши глаза встретились, она испепелила тебя. Она казалась спокойной, и все же по тому, как она на тебя смотрела и как говорила, было понятно, что спокойствие это напускное.

— С чего ты взяла, что это сделал я? — улыбнулся ты, вызывая ее на дуэль.

Она снова испепелила тебя взглядом.

— Знаю, и все, — ответила она.

— Хорошо, признаюсь, виновен. Что, нельзя было?

— Перестань, — перебила она тебя. — Ты действуешь мне на нервы.

В этот момент ты взял один цветок из букета и приложил его к ее лицу, как местный юродивый, поглаживая мягкими лепестками ее щеку. Она смягчилась и даже улыбнулась. Ты облегченно вздохнул и подумал, что женщины все-таки очень падки на лесть.

— Ты прекрасна, — прошептал ты медленно.

Тут уж ничего не поделаешь, твои ухаживания почему-то раздражали ее. Безусловно, ей льстило такое внимание. Это было очевидно. Ты это понимал. И все же она не могла смириться, что автором всех этих милых глупостей был именно ты.

Казалось, что моменты, когда ты привлекал ее к себе и целовал, ей нравились гораздо больше, чем минуты слабости, когда ты, не сдержавшись, пылко признавался ей в своей неимоверной любви. Получалось, если бы ты помалкивал, то она, вероятно, быстрее снизошла бы до демонстрации тебе своих чувств. Если ты просил у нее поцелуя, она отвечала отказом, но, если ты не просил, она не отступала. Она никогда не говорила, что любит тебя, а на твои признания отвечала улыбкой, но без того душевного порыва, который ты в праве был ождать.

Теперь каждый день вы проводили свободное время в квартире на улице Амфитеатра, хотя ты не всегда уступал ее просьбам о сексе. Часто вы просто лежали рядом на кровати обнявшись и только разговаривали. Вы многое теряли из той жизни, что бежала за окнами вашего убежища, но вам это было безразлично. У вас был свой мир, отдельный, он не подвергался внешнему вторжению. Дни шли за днями, и вы, увлеченные друг другом — только бы родителей не было дома, — занимались любовью повсюду.

Однажды вы вместе пошли на пробежку, ну, просто чтобы заняться чем-нибудь новым. Вы бежали, время от времени держась за руки, и это было забавно. Дома вас ждал горячий расслабляющий душ, и вы решили, что первой пойдет она. Поэтому ты немного удивился, когда Сельваджа позвала тебя, говоря, что не может найти жидкий гель. Ты нашел флакончик на его обычном месте на полке, а ее — блаженно растянувшейся на спине в ванне, полной пены, в полумраке, потому что она предусмотрительно закрыла жалюзи и зажгла свечи.

— Что так долго? — спросила она, поднимая ногу из воды, руки скрещены за головой.

Пена едва прикрывала ее грудь. Ты закрыл за собой дверь.

— Ты здорово подготовилась, — сказал ты, не обращая внимания на ее упрек.

Потом, улыбаясь так же лукаво, как и она, ты приблизился и стал раздеваться, но Сельваджа остановила тебя.

— Прости, ты что подумал? — спросила она, наклоняя голову.

Ты посмотрел на нее, стараясь понять, не дразнит ли она тебя.

— Я тебя просила только подать мне гель для душа, верно?

Ты засомневался, а вдруг она действительно позвала тебя чисто из практических соображений.

— А, так значит, ты позвала меня только из-за геля для душа, — сказал ты, всем своим видом показывая, что тебе было предельно ясно: зачем же еще зовут мужчину? За тем, чтобы он выполнял свои обязанности денщика.

Ты засмеялся и элегантно передал ей флакончик. Она тебя не поблагодарила, просто начала намыливаться в проклятой ванне, полной пены. Ты остался стоять там же, где и был, рядом с ванной, потом сел на край, вместо того чтобы удалиться.

— В чем дело? Уходи! — сказала она, указывая рукой на дверь.

Ты не слышал ее, ты смотрел на ее голые плечи и на стекающую пену, которая с эффектом «вижу-не-вижу» то показывала, то скрывала от тебя соблазнительные округлости ее розовой груди.

— Странное дело, — произнес ты и замолчал, выдерживая паузу.

— Что именно?

— Ну, например то, что, в ванне полно пены, а ты меня зовешь, чтобы подать тебе гель для душа.

Она на мгновение задержала на тебе взгляд, потом от души рассмеялась. Это было сигналом, что ей хотелось побыть с тобой.

— Ты хороший наблюдатель, Джонни, — сказала она прежде, чем схватить тебя без предупреждения и затащить в ванну.

Ты вскрикнул, вода расплескалась повсюду, заливая пол, пока вы пытались найти в узкой ванне место для двух пар ног и рук. Не будем вспоминать, как комично ты пытался избавиться от мокрой одежды. Она села тебе на лобок и посмотрела в глаза. Почти с восхищением.

Ты стал ласкать ее спину.

— Мне так хорошо с тобой, — она, казалось, говорила серьезно.

Тогда ты улыбнулся. В кои-то веки она признавалась в своих чувствах. Ты был счастлив. Ты спрятал лицо у нее на груди и долго слушал, как бьется ее сердце, мягко, нежно и покорно.

36

Однажды днем Сельваджа пришла к тебе в комнату, как только ваши родители отправились по своим делам. Ты как раз читал «La Gazzetta dello Sport», когда услышал, как открывается дверь. На ней было зеленое нижнее белье, прекрасно подчеркивающее цвет ее глаз. Ты не успел ничего подумать, а она с распущенными волосами уже была в твоей постели.

Ты лукаво посмотрел на нее, открыл ящичек тумбочки и обменял «La Gazzetta» на презервативы.

После секса вы практически сразу заснули, даже не поговорив толком. Но теперь она открыла свои изумрудные глаза, и ты решил поведать ей то, что уже некоторое время занимало твои мысли.

— Что ты скажешь, если мы поедем куда-нибудь? — прошептал ты, слегка отодвигаясь, чтобы лучше видеть ее.

Она спросила с любопытством:

— Куда?

— Куда хочешь, насколько возможно, конечно. В Италии или в Европе. Решай ты.

— А деньги у нас есть?

— Да. На одну неделю хватит, я думаю. Серьезно, можем отправиться, когда захочешь.

Сельваджа крепко обняла тебя, целуя в губы:

— Я обожаю тебя, Джон-Джонни!

— А люблю тебя больше жизни, — сказал ты.

При этих словах легкая тень пробежала по ее лицу.

— Только хватит говорить о том, как ты влюблен, — взмолилась она. — Я вообще не понимаю, зачем ты это делаешь. Ты же в любой момент можешь получить меня, а я вовсе не нуждаюсь в клятвах.

— Я говорю, потому что это правда, — запротестовал ты. — Я бы не говорил, если бы это было не так. Я люблю тебя и не могу быть неискренним.

— Перестань! — перебила она. — Я больше не хочу слышать от тебя эту чушь, понятно?

В этот момент она была уже у двери и собиралась выскользнуть в коридор.

Ты быстро настиг ее и встал между нею и дверью, чтобы не дать ей уйти.

— Я не могу перестать, — сказал ты, — просто потому, что это не чушь. Это ты неправильно понимаешь любовь.

Сельваджа фыркнула:

— Помилуй, ты даже не представляешь себе, что такое любовь. То, что ты чувствуешь, это нереально, не может быть настоящим. И ты это знаешь.

— А если всякий раз, как я тебя вижу, у меня сердце начинает бешено колотиться, это реально, нет? — решительно возразил ты.

Она попыталась отодвинуть тебя, но не слишком уверенно. Ограничилась лишь легким подобием удара кулаком в грудь, а ты сказал:

— Ну, так что, поедем?

— Конечно, — ответила она. — Поедем.

Два дня спустя, десятого августа, разумеется, после того как родители получили от вас все возможные и невозможные заверения и успокоились, вы сели в поезд. Он пришел точно по расписанию.

37

Ты многого ждал от этой поездки. Одна мысль побывать в Риме, о да, именно он был вашей мечтой, в обществе Сельваджи радовала и страшила тебя одновременно. Там ее мысли были бы полны только тобой, она следовала бы за тобой повсюду, слушала бы только тебя и никого другого, и ее руки прикасались бы к твоему телу, готовому принять ее в долгие минуты любви, и ты не променял бы их ни на какие сокровища мира.

Полдня вы гуляли по городу, осматривали памятники и радовались, что никто не бросает на вас косых взглядов, никто не кривится от отвращения при виде ваших поцелуев. Здесь вы были влюбленной парочкой в романтической поездке, свободные от любого предубеждения и обязательств перед обществом.

Вам понравилось быть туристами. Вы отсняли двести фото, наверное. Ваши позы были такие же, как у обычных подростков в любой стране: она игриво целует тебя в щеку, вы целуетесь в губы, она в профиль смотрит на тебя и смеется, а ты смотришь прямо в объектив, серьезный, как альпийцы на старых фотографиях. Ну, разумеется, никто в доме их никогда бы не увидел.

Уставшие, вы добрались наконец до вашего номера в отеле. Поднимаясь по лестнице, вы еле передвигали ноги и смеялись над этим. Вероятно, вы не смогли бы даже удержать равновесие, если бы не поддерживали друг друга.

Вы бросились на кровать и так и остались лежать бок о бок, не шевелясь, глядя в потолок. Совершенно обессиленные, вы слушали собственное дыхание и биение ваших влюбленных сердец.

— Джон-Джонни? Просыпайся, ну же!

Ты слышал где-то вдалеке ангельский голос, который звал тебя. Как во сне кто-то теребил тебя, заставляя открыть глаза, трудно поверить, но это не шутка. Ты повернулся на кровати и, кажется, что-то сказал, но что именно, мы так и не узнаем.

— Джонни!

Полумертвый или полуживой, ты постепенно возвращался в реальный мир. В комнате было темно, только слабый свет уличного фонаря проникал сквозь задернутые шторы. Это Сельваджа звала тебя.

— Дорогая… что случилось?

— Одевайся, давай, — ответила она, сидя на краю кровати.

— Который час?

— Три. Давай же, вставай. — Она поднялась и стала тянуть тебя за руку.

— Почему мы должны вставать в три часа ночи?

— Ну, ради меня…

«Мне это снится, — подумал ты. — Ясное дело».

В этом сне, однако, она уже начала одеваться. И довольно быстро.

— Ну же! — подталкивала она тебя.

— Какие у нас планы?

И вот вы уже на улице. Вас встретила та таинственная тишина, какая царит обычно на ночных полупустых и слабоосвещенных городских улицах.

Прошло еще несколько минут, прежде чем остатки твоего сна окончательно выветрились, пока ты покорно шел за Сельваджей.

Фонтан Треви. Ночью. Эта спокойная водная громада, чьи волшебные отблески, казалось, оживляли мрамор.

— Ты с ума сошла? Нель-зя! — попытался ты остановить ее.

Она обернулась и улыбнулась тебе:

— Я всю жизнь мечтала об этом.

— Если кто-нибудь увидит, тебя арестуют. Вылезай! Скорее!

— Ну, не посадят же в тюрьму за это, — сказала она, оглянувшись.

Ты безнадежно вздохнул:

— Выходи, прошу тебя.

— Слушай, многие актрисы так делают, — она засмеялась, водя по водной глади руками, — почему мне нельзя? Разве я хуже какой-нибудь актрисы, только потому что не знаменита? — Она приблизилась и подала тебе правую руку.

Ты подумал, что она хотела выбраться из фонтана, но она просто забралась на парапет бассейна и пошла по нему, пока ты, как верный паж, поддерживал ее за руку.

«Она перегибает палку», — подумал ты, представляя, как вы выглядели со стороны.

— Если ты заболеешь из-за мокрой одежды, — начал ты, — я не буду тебя лечить.

38

Восемь вечера. На небе только что показались первые звезды. На западе заходящее солнце высвобождало последние лучи, освещавшие лицо Сельваджи, и в этом умирающем свете ее глаза блестели ярче. Прогуливаясь, вы с сестрой тихо разговаривали. Вскоре небо начало темнеть все больше.

В то утро, отстояв бесконечную очередь, вы зашли наконец в собор Святого Петра и совершенно растерялись. Не из-за огромности его, а из-за вашего несоответствия ему. Вы, которые уж никак не могли считаться праведниками, остановились, чтобы рассмотреть купол изнутри. Его мощь давила на вас, и широкие лучи света, проникавшие через расположенные по периметру круглые окна, казалось, указывали на вас пальцем.

— Пойдем отсюда, — прошептала она, ослабевшая и взволнованная.

Ты обнял ее и поддерживал, пока вы не вышли из собора.

— Мы никогда не будем, как все, и я не смогу любить тебя, брат мой Джонни, — заговорила она, спустя несколько молчаливых часов.

— Вовсе не нужно быть, как все, — сказал ты без тени сомнения. — Потому что мы лучше других.

Ну, разве не сжималось сердце от твоего наивного заблуждения, мой дорогой Джованни? Да. Конечно. Но в тот момент любое заблуждение для тебя было желанным, лишь бы оно смягчало ненавистную реальность.

— Что нам делать? — спросила она. — Тебе достаточно знать, что я могла бы полюбить тебя, если бы ты не был моим братом?

— У любви не бывает компромиссов, — ответил ты. — Или все, или ничего.

Она освободилась от твоего объятия, и в этот момент ты понял, что она любила тебя, но не могла признаться в этом. Ни самой себе, ни тебе, потому что в глубине души она знала, что ваши отношения были обречены на катастрофу. Если бы она призналась, что любит тебя, это было бы началом вашего существования как пары, во всех отношениях, и, если бы это было возможным, — осложнило бы все еще больше.

Но сознание того, что она любит тебя, а не просто пытается из жалости облегчить твои страдания, лишь усилило их. Она вынудила себя улыбнуться:

— Я самая неудачливая девчонка в мире, видишь? Какое страшное невезение найти родственную душу в лице собственного брата, вторую половинку, в которой течет та же кровь.

К моменту возвращения в отель у вас почти пропал интерес к жизни. Поднявшись в номер, вы даже не стали зажигать свет. Она пошла в ванную, а ты вышел на миниатюрный балкончик вдохнуть глоток-другой свежего вечернего воздуха. Ты зажег «Camel light» и заставил себя выкурить ее не спеша, прежде чем лечь рядом с Сельваджей в постель.

Она ждала тебя. На ней был нежно-розовый кружевной комплект белья, который контрастно подчеркивал черноту ее распущенных волос на подушке. У нее был грустный взгляд, и теперь она была не той дерзкой Сельваджей, которую ты знал. Она изменилась, напуганная жестокостью реальности. Может быть, вот это и была настоящая Сельваджа, лишенная дневного панциря, за которым она пряталась от боли.

39

— Где мы? — спросила она, открыв глаза.

Ты улыбнулся и проверил время по дисплею сотового телефона.

— Почти прибыли, — сказал ты.

Сельваджа кивнула, вынула сотовый из сумки и набрала номер, быстро перебирая пальцами. Ты подумал, что она звонит маме и отцу, чтобы сообщить им о вашем решении завершить свое путешествие в Генуе, но она вдруг заговорила с какой-то Анезе.

Тогда ты стал смотреть в окно, делая вид, что занят своими мыслями, но звонок оказался простой болтовней, ничего интересного. Закончив разговор, Сельваджа посмотрела на тебя с довольным видом, и ты снова улыбнулся ей.

— Нам нужно найти отель, когда приедем в Геную, — защищаясь от ее взгляда, напомнил ты эту маленькую практическую деталь.

Она отрицательно покачала головой, и глаза ее лукаво сверкнули.

— Нет, — сказала она. — Не нужно. Анезе, моя генуезская подруга, из очень богатой семьи.

Ты не понимал, какое это имет значение.

— Мы вообще-то тоже не такие уж бедные.

Сельваджа коротко рассмеялась:

— Что верно, то верно. Но у нас нет трех загородных домов в разных концах Италии, впрочем, нет, кажется, одна вилла в Ницце. И семидесятиметровой яхты, на которой устраивается ежегодное празднование Феррагосто[28], у нас тоже нет.

Ты вытаращил глаза:

— Семьдесят метров?

Сельваджа снова засмеялась и кивнула:

— Вот именно, она пригласила нас погостить на этой роскошной яхте. Иногда полезно иметь хорошие знакомства, мой дорогой.

У нее была забавная способность исправлять положение, хотя ты понимал, что гостить на яхте означало, что у тебя будет мало возможности, а то и вообще никакой, оставаться с ней наедине. А тут еще, кстати, эта знаменитая мегавечеринка на Феррагосто, прозрачный намек на которую ты хорошо уловил и которая наверняка в этот раз будет посвящена Сельвадже. И там, конечно, будет толпа подруг твоей сестры, и друзей твоей сестры, и ее бывших бойфрендов, и ее знакомых. А ты? Хороший вопрос. Что ты будешь делать в этой орде?

Тебя вдруг пронзила мысль, что, вероятнее всего, Сельваджа избавится от тебя. Что за опрометчивая идея сопровождать ее в Геную? Как ты мог согласиться? Неосмотрительность этого решения была так очевидна!

Вернувшись в свое прошлое, Сельваджа встретила бы такое количество знакомых, что, вероятно, у нее просто не осталось бы времени даже спросить, нравится ли тебе город. Как всегда, ты позволил провести себя и теперь три дня, вероятно, будешь сидеть в уголке, наблюдая за твоей сестрой и желая ее общества как никогда. Три дня могли стать вечностью, ты бы сошел с ума от мысли, что она игнорирует тебя и проводит время с людьми, которых наверняка предпочитала тебе.

И все же ради ее счастья ты решил оставить Рим, который после первых замечательных дней заставил ее так печалиться. Только эта мысль хоть как-то поднимала тебе настроение. А потом ты мудро рассудил, что на всякую беду страха не напасешься.

Или нет?

Сельваджа и эта Анезе обнимались и целовались в щеки, и болтали, болтали, не переставая. А ты стоял в трех шагах от них и закуривал вторую «Camel light», уже порядком нервничая и ревнуя.

Не было особой разницы, кого она одаривала своим вниманием, девушку или парня, ты бы все равно ревновал, в любом случае и несмотря ни на что, потому что только ты заслуживал быть в центре ее внимания и ее радостей. Ты уже косо смотрел на Анезе только потому, что Сельваджа обняла ее в искреннем порыве радости. Ты встревожился: не хватало только опуститься до закатывания сцен, превратившись в Чекнутого Ревнивца в последней стадии.

Ну, ладно, согласился ты сам с собой. Может быть, ты и был чуточку ненормальным. И чтобы как-то отвлечься, ты запустил в эфир пилотную серию уже ставшего классическим сериала «С глаз долой — из сердца знаем что», то есть просто отвернулся и стал смотреть на море Генуи, прогуливаясь вдоль пирса.

В тот жаркий день теплый и легкий бриз слегка подергивал рябью малюсенькие, нежные волны, а солнце украшало этот бескрайний водный простор сверкающим, как люрекс, легким покрывалом.

Яхта Анезе была пришвартована в панорамном месте. С носовой части можно было любоваться открытым морем, а с кормы были видны Аквариум и сфера Ренцо Пияно[29].

Если и был в Вероне хоть один школьник, который ничего не знал об архитектуре, то это был ты. Впрочем, этот факт не помешал тебе оценить этот шедевр из стекла и металла, который, сверкая на солнце, как истинное вдохновение, выделялся на сером фоне старого порта.

Там было грузовое судно, которое собиралось отчалить, и гигантский круизный лайнер пришвартовывался в пятистах метрах от яхты. Пока ты наблюдал за маневрами этих колоссов, Сельваджа и ее подруга Анезе догнали тебя.

— Это Джонни, — представила тебя Сельваджа.

Анезе подала тебе руку, и ты пожал ее, хотя и не испытывал особого желания знакомиться с нею. Кажется, Анезе это поняла, и вы обменялись ледяными взглядами.

— Он мой парень, — добавила Сельваджа, и ты вздрогнул от неожиданности.

Ты посмотрел на нее долгим взглядом, не зная, какое у тебя было при этом выражение лица, но догадывался, что, скорее всего, ошарашенное. На тебя напала тоска, но почти сразу же, как накатившей волной, ее смыло радостью. В какую-то долю секунды ты испытал три разных чувства, с тобой никогда еще такого не случалось. Почему она выдавала тебя за своего парня, когда ты был ее братом? Может, чтобы не шокировать тех, кто мог застать вас в минуту взаимной ласки? Или, может, Сельваджа решила прожить три дня в мечтах, в которых ты мог бы стать кем угодно на ее усмотрение? Факт остается фактом, по единоличному решению тебе был приклеен ярлык бойфренда, и ты не мог поступить иначе, как принять его, тем более что тебе это было по душе. Ты прекрасно себя чувствовал, все мысли, которыми ты себя изводил по приезде, растеряли большую часть своего отвратительного антуража. Ты зря поддался привычному пессимизму и изводил себя дурацкими предположениями. Ты сказал себе: «Джованни, ну почему ты все время думаешь, что все обязательно полетит к чертям? Можешь ты хоть немного радоваться жизни, а?»

Ну, конечно. Тебе надо было думать только о хорошем, реальность позаботилась бы о том, чтобы оттолкнуть его. Ты думал, что вы проведете время на море, будете заниматься шоппингом, ходить на дискотеки и на вечеринки ее друзей и заниматься любовью на семидесятиметровой яхте.

40

Уже к вечеру, сказать по правде, распрекрасный мыльный пузырь твоего оптимизма лопнул. Сельваджа, удобно устроившись со своей подругой Анезе на диванчиках в носовой части судна, всю вторую половину дня провела в разговорах бог знает о чем, а ты, умирая от желания подслушать их, но сдерживаясь в силу воспитания, вынужден был читать каждую строчку в «La Gazzetta dello Sport» и курить «Camel light».

Короче, один день из трех бесполезно ухнул в тартарары.

Ты сделал над собой усилие и попытался отнестись к этому философски. Ты убеждал себя, что Сельваджа, как обычно, пыталась просто привыкнуть к обстановке и поведать своей подружке Анезе о новой жизни в Вероне. Ты должен был дать ей время, а потому снова вернулся к отчетам о играх в высшей лиге, увольнениях тренеров и миллиардовой купле-продаже воинственных шведских нападающих.

— Спасибо, что позволил мне распорядиться этим днем, Джон-Джонни! — сказала Сельваджа, вернувшись в каюту в отличном настроении.

Ты стоял, прислонившись спиной к стеклянной двери, и смотрел, как она раздевается и ложится в постель. Что до остального, подружка Анезе, поселив вас в семейной каюте, уехала в один из загородных домов с видом на море, как ты понял из разговоров, чтобы провести там ночь. Очевидно, Анезе слепо доверяла Сельвадже и была уверена, что вы не разнесете яхту вдребезги и пополам.

Когда пришло время, ты тоже лег на твою половину и выключил свет. Сельваджа обняла тебя, и некоторое время вы так и лежали не шевелясь.

— Анезе говорит, что ты вызываешь у нее беспокойство, — прошептала она тебе в ухо. — Эдакий угрюмый красавец.

Ты фыркнул, тебя это позабавило и раздосадовало одновременно.

О тебе многое было сказано в прошлом. Ты знал, что тебя считали приятным, лояльным, даже очень красивым, но «вызывающим беспокойство» еще никогда. Беспокойство? Ты никак не представлял себя в такой роли. Может быть, ты стал таким с тех пор, как узнал Сельваджу? Очень может статься, что мучения, которые терзали тебя, оставили свой след.

— Завтра я напугаю ее до смерти, — прошептал ты.

В ответ Сельваджа ткнула тебя легонько кулаком:

— Это твоя вина. Ты весь день только и делал, что читал свою проклятую газету!

— Весь день, — ответил ты, — ты только и делала, что игнорировала меня.

Ты не шутил. Ты знал, что надвигается буря.

Сельваджа ничего не ответила, а ты достал из пачки тринадцатую за день «Camel light». Ты становился заядлым курильщиком, ты это понимал?

— Не кури в каюте, — попросила она.

Уф. Ты воспользовался моментом, чтобы выйти на корму, облокотиться на перила и послушать немного шепот свежего бриза в надежде, что он даст тебе дельный совет.

Сельваджа подошла к тебе и некоторое время смотрела на звезды, которые, несмотря на яркие портовые огни, блистали во всей своей красе.

— Это только первый день, — сказала она тихо. — И ты мог бы запросто присоединиться к нашим разговорам, вместо того чтобы изображать из себя Мишку-Ворчуна. Разве это было так трудно? Ну, ладно, обещаю, что завтра все будет по-другому, мы больше времени проведем вместе, хорошо?

Она приблизилась, и ты обнял ее. Наверное, это был уже двухсоттысячный раз, что ты ее обнимал, и тебе не надоело?

— Завтра, завтра, завтра! — пробубнил ты.

Ты обнимал ее, это так, но это не означало, что ты не злился, хоть тебе и не удавалось, как всегда, дать ей понять, как ты был зол. То ли аромат ее кожи не давал тебе сделать это, то ли ее способность укрощать твои самые грубые инстинкты.

— Если бы ты решил вернуться в Верону, я бы тебе не запретила. Ты прекрасно знал, как мне хотелось побыть в Генуе несколько дней. Мы говорили об этом, помнишь? Почему ты решил ехать со мной?

Ты ничего не ответил. Тебе было нечем крыть.

— Не попрекай меня твоими решениями, Джонни. Я устала спорить с тобой, мне только сцен ревности на глазах у подруг не хватало.

Она освободилась из твоих объятий. Было очевидно, что терпение ее лопнуло. Вы свирепо посмотрели друг на друга.

— Да! — ты решил идти ва-банк. — Я ревную тебя к твоим подругам, я ревную даже к незнакомцу на улице, который спрашивает у тебя, как пройти на вокзал!

— Но это безумие! — воскликнула она.

— Да, безумие, потому что я безумно люблю тебя! Я тебя обожаю и хочу, чтобы ты была только моей. Ты моя одержимость. Это так. И я не хочу, чтобы кто-то другой крутился у нас под ногами. Как еще я должен сказать об этом, чтобы ты поняла?

Твой голос дрожал от гнева, ты выпустил наружу всех демонов, что до сих пор роились в твоей больной голове. И, что самое интересное, ты прекрасно понимал то, что говорил, но оно не казалось тебе таким уж ужасным. Напротив, выпустив пар, ты чувствовал себя гораздо лучше, как если бы тяжелый груз, давивший тебе на грудь, вдруг рассыпался в прах и перестал стеснять дыхание. Ты бы продолжал и дальше, если бы не поймал ее взгляд.

— Ты ненормальный, Джованни. Ты сам не понимаешь, что ты говоришь.

— Напротив, — сказал ты с вызовом, выпуская дым сигареты из ноздрей. — Я никогда не был так нормален, как сейчас.

Она вздохнула, негодуя, постукивая пальцами по перилам.

— Ты избалованный ребенок, — пришла она к выводу.

— Ну, знаешь, мне тоже кажется, что ты не всегда ведешь себя как взрослый человек по отношению ко мне.

Сельваджа предпочла не отвечать тебе и, надувшись, молча вернулась в каюту. Ты докурил сигарету и пошел за ней. Вас разделяла невидимая стена, хоть вы и лежали обнявшись, несмотря ни на что, и не произнеся ни слова. Ты пожелал ей спокойной ночи, едва поцеловав в щеку, впрочем, вряд ли она этого хотела, и подождал, пока она не заснула у тебя на руках.

Ее половина кровати была еще теплой, должно быть она только недавно встала. Ты проверил ванную комнату, но от Сельваджи там осталась только маечка, в которой она спала. От нее еще исходил аромат ее духов, ты прижал ее к лицу и закрыл глаза.

Ты испытывал острую, пронизывающую боль каждую секунду, когда ее не было рядом. В отчаянии ты сел на кровать, солнечный свет заливал каюту сквозь стеклянную дверь на палубу. Ты чувствовал себя потерянным, ты не понимал, что ты там делаешь, было ясно, что она в тебе больше не нуждалась.

Уф.

Будто желая избавиться от покорности, к которой она тебя обязывала, ты не придумал ничего другого, как пытаться склонить ее к такому же в сущности подчинению. Рано или поздно ты стал бы претендовать на полный контроль над ее жизнью. Подавляя ее личность. Ограничивая. Ты превратился бы в собственника. Отчасти ты им уже был, продолжать в том же духе не помогло бы вашим отношениям. Нужно было притормозить. Но сколько раз ты уже повторял себе эти слова? Несчетное количество. И как часто тебе удавалось выполнять данное себе обещание? Ни разу, Джон-Джонни!

Ты быстро оделся и вышел из каюты с намерением найти ее. Как только ты вышел, то был сразу же ослеплен уничтожающим белым цветом, который буквально ошеломил тебя, от которого жгло в глазах.

Сельваджа была в носовой части яхты и загорала, удобно устроившись в шезлонге. На ней было белое бикини и, кажется, новые солнцезащитные очки, ну, по крайней мере, раньше ты их не видел. Ты повеселел, увидев, что Анезе не было рядом. Ты приблизился, старясь не шуметь, но вместо того, чтобы подшутить над ней, как ты обычно делал, ты просто встал рядом и все. Она приподняла очки на лоб и улыбнулась тебе в знак приветствия, ты ответил ей тем же.

— Привет, — сказал ты робко, памятуя события прошлого вечера.

Ты опустил глаза, не в состоянии выдержать ее взгляда. Ты чувствовал себя виноватым.

— Привет, — ответила она и указала тебе на шезлонг, стоявший недалеко от нее. — Возьми его и иди сюда.

Ты взял шезлонг и поставил его рядом.

— Прости меня за вчерашнее, — сказал ты. — Мне очень жаль. Я не должен был так себя вести.

Она снова улыбнулась тебе и неопределенным взмахом руки дала понять, что все в прошлом. Она повернулась на живот, подставляя спину утреннему солнцу, и некоторое время смотрела на тебя молча. Ты спрашивал себя, о чем она думает, но в этот момент ее рука поправила непослушную прядь твоих волос.

— Тебе надо бы причесаться, — сказала она. — У тебя волосы какие-то электрические стали.

— Я знаю, — сказал ты. — Что я могу поделать?

— Причешись, — настаивала она.

Потом она села на краю шезлонга и стала намазывать тебя защитным кремом от солнца, точь-в-точь как делала в Мальчезине, только на этот раз она не остановилась, а продолжала втирать крем по плечам, рукам и груди.

Что ж, если и ждал тебя после смерти спуск к адовому кругу[30], ее присутствия было бы достаточно, чтобы смягчить наказание. Вот что ты себе сказал. Ты был осужденным на муки грешником, и Сельваджа тоже. Но она в твоих глазах была лишь ангелом, которого ты, побежденный своим эгоизмом и вожделением, запятнал.

И даже если бы нашелся судья, который признал бы вас равно виновными, ее вина все равно была бы меньшей, и не только потому, что ее смиренная жизнь сподвигла тебя к молитвам и мольбам о спасении, хотя бы для нее.

41

Вы устроили легкий обед на яхте Анезе. Никто из вас не хотел ничего более существенного, чем зеленый салат с консервированным тунцом, даже если во второй половине дня голод дал бы о себе знать (отличный повод для дегустации мороженого).

— Смотри, какой загар, — сказал ты, глядя на нее. — А у меня, как всегда, даже близко ничего подобного.

На солнце ее кожа становилась золотистой, ты же, несмотря на предосторожности, был красный, как омар. Твоя кожа была светлее, чем ее, к тому же она легко подвергалась покраснениям и раздражениям. Теперь же золотистый загар еще больше подчеркивал изумрудный цвет ее глаз, которые лукаво смотрели на тебя. Сельваджа была одной из тех девушек, у которых практически не было дефектов. Даже если бы неожиданно налетел ураган, ломающий ветки деревьев, как щепки, или проливной дождь, она все равно осталась бы аккуратно причесанной, холеной, утонченной и приятно пахнущей.

— Попозже я намажу тебя кремом после загара. — Она встала и, смеясь, приблизилась к тебе, чтобы отвести с твоего лба непослушную прядь. Ее белый льняной сарафан плавно шелестел вслед за ее движениями, обдавая тебя ароматом свежести.

Тебе было так хорошо, когда Сельваджа оказывала тебе знаки внимания, заботилась о тебе, ты будто возвращался в детство, только она могла успокоить тебя.

Она хотела бы, чтобы все ваши дни были, как этот. Вот что она сказала. А еще сказала, что чувствовала себя виноватой за то, что оставила тебя одного накануне. Затем она перечислила тебе все достопримечательности города, которые вы должны были посетить в тот день. Она говорила о них, снимая шкурку с персика десертным ножом, прежде чем порезать его на кусочки и подавать тебе один за другим, пока ты, млея от счастья, позволял ей кормить себя как маленького ребенка. Закончив кормить тебя, она взяла твое лицо в свои сладкие от сока руки, от чего щеки твои тоже стали липкими. Ты хотел бы провести вот так всю жизнь, тебе не хватало именно таких моментов, и всякий раз ты чувствовал себя в эти минуты так счастливо, как никогда до ее появления.

Полуденное генуезское солнце было повсюду. Мир окрасился в голубой и белый цвета.

— Позже приходи в каюту, — сказала она. — Надо намазать тебя кремом.

Ты кивнул. Она пошла в каюту первой, и как только ты остался один, ты расслабился и стал любоваться морем, наслаждаясь легким ветерком, игравшим с твоими волосами. Ты не мог ни о чем думать, твоя душа нежилась в счастье и довольстве прошедших минут, пребывая в мире и спокойствии.

Но спустя полминуты, пожалуй, ты поднялся, потому что она звала тебя. На вечеринку, которая намечалась на следующий день, была приглашена четверть молодого и очень обеспеченного населения Генуи, так что старые знакомые Сельваджи пришли бы в полном составе. Ты уже знал, что проведешь этот вечер в сторонке, облокотясь на перила в носовой части яхты, куря «Camel», весь во власти мрачных мыслей.

Сельвадже удавалось обдурить тебя всякий раз, как ей это было нужно: сначала она одурманивала тебя ласковыми словами, например, что ее сердце принадлежит только тебе, что ни к кому другому она никогда не будет относиться так, как к тебе, и ты, не успев оглянуться, уже шел у нее на поводу. Ты был всего лишь предпоследним колесом в телеге, повторял ты сам себе, чувствуя себя жертвой, но при этом не принимал во внимание давление, которое в реальности сам оказывал на нее.

Разве не было проявлением фрустрации то, что всякий раз ты, пусть даже невольно, сковывал Сельваджу невидимой цепью твоей власти? И разве не становилось твое благоговение перед ней преклонением чудовища? Даже если, вне всякого сомнения, чудовища, способного страдать.

Но человек вроде тебя не знает, что делать с такого рода рассуждениями. Напротив же, ты знал, что в один прекрасный день жестоко обвинишь ее в том, что она отвела тебе роль последнего (предпоследнего? ладно, пусть так) колеса в телеге. Пока же, естественно, ты отложил это на потом. Потому что ты любил ее, потому что не хотел испортить ей каникулы, потому что был еще миллион разных других причин. Но, если признаться, ты не знал, сколько еще времени сможешь сдерживать себя в рамках благих намерений.

Как бы там ни было, весь вечер вы мирно любовались множеством световых язычков и бликов, наполнявших водную гладь везде, куда только хватало взгляда, лишь около полуночи внимание ваше полностью переключилось друг на друга. Вы пошли в каюту, где почти сразу же вас настиг сон, покончив с головокружительным количеством переживаний и восторгов ушедшего дня.

Но уже поутру счастливое согласие, к которому вы с таким трудом вместе пришли накануне вечером, ухнуло в мрачную пучину Паранойи & Психоза лигурийского побережья.

Все началось, как только ты проснулся. Открыв глаза, ты не нашел Сельваджи рядом, хотя слышал ее голос, доносившийся из ванной комнаты. Очевидно, она говорила с кем-то по телефону. «Наверное, с мамой», — решил ты, пока не услышал: «Отлично. Скоро увидимся».

Она вышла из ванной и увидела, что ты уже не спишь. Некоторое время вы выжидательно смотрели друг на друга. Может быть, она была удивлена? Возможно, не ждала, что ты уже проснулся? Или, может быть, стыдилась чего-то и потому с трудом выдерживала твой взгляд? Она опять выкинула одну из своих штучек? Трудно сказать. Но в сомнении не следует исключать и этого.

Полный всяких предчувствий, ты решил заговорить первым.

— Добрый день, — поздоровался ты вежливо.

Она тоже приветствовала тебя, прежде чем принялась искать, что надеть. Ты знал, она чувствует, что ты наблюдаешь за ней. Ее движения были нервными, порывистыми, не то чтобы беспокойными, но, безусловно, такими, какие выдавали крайнее замешательство.

— Как поживают родители? — спросил ты, сочетая нездоровую подозрительность и оперативность сыщика, как никто другой.

Она бросила осторожный взгляд через плечо в твою сторону.

— Я разговаривала не с ними. Это была Анезе. Мы встречаемся в центре.

В последний момент она обнаружила, что у нее нет подходящего платья для сегодняшнего вечера, и попросила тебя помочь ей с шоппингом.

— Понятно.

— Я вернусь до обеда, обещаю. Побудем вместе и приготовим что-нибудь вкусненькое, хорошо?

— Хорошо. Я буду скучать.

— Да ну! Я вернусь скоро, я же сказала!

И минуту спустя она уже прощалась с тобой быстрым поцелуем, как в старые времена. Как только она ушла, ты наскоро оделся, не приводя себя в порядок, и, не задерживаясь, оказался на улице с твердой уверенностью проследить за Сельваджей.

Если она должна была встретиться с Анезе, ты мог бы составить им компанию, ненавязчиво принять участие в разговоре и, вообще, вести себя чуть любезнее, чем Мишка-Ворчун, с лучшей подругой твоей сестры-двойняшки. Ты не спрашивал себя, правильно или неправильно то, что ты делал, тебе даже в голову не пришло, что это был лучший способ потерять навсегда доверие Сельваджи.

Доверие, считал ты, было фундаментом любой любовной истории, тем более такой кошмарной, как ваша, а ты все мог погубить. Да из-за чего, собственно? Из-за какого-то жалкого предчувствия? Безликой тени? Из-за самозаряжающегося психоза, граничащего с безумством?

Просто из крайнего недоверия.

Тот, кто не доверяет тем, кого любит, достоин презрения. Это первый шаг к мании. И ты совершенно не отдавал себе в этом отчета. Или, напротив, прекрасно все понимал и как бесчувственная скотина считал, что можешь плевать на это?

Да, да, да, ты не доверял ей! Причем с самого начала.

Прибавив шагу, ты наконец заметил ее в толпе, ожидавшей зеленый сигнал светофора на углу улицы, где сплошь были банки и магазины. Ты сел ей на хвост и уже не терял из виду, пока она уверенно переходила незнакомые тебе улицы или сворачивала в узкие переулки, неожиданно возникавшие на пути.

Ты тайно следил за ней под прикрытием лоджии какого-то старинного здания, недалеко от старого кафе в строгом стиле. Сельваджа остановилась впереди, в тридцати шагах от тебя, и вдруг ты понял, что она не собиралась встречаться с Анезе. Начнем с того, что у такой богатой девчонки было как минимум три тысячи подходящих платьев. И потом, если вспомнить замешательство Сельваджи, можно было догадаться, что она ждала не подругу или, во всяком случае, эта подруга была не Анезе.

Ты увидел парня, худющего блондина, который прошел мимо, чуть было не задев тебя, и встал между тобой и Сельваджей, временно исключив ее из твоего поля зрения. Он был одет, как интеллектуал, сорочка и мокасины, но, вероятно, компенсировал этой псевдоэлегантностью отсутствие артистизма и ума. Наверняка маменькин сынок из богатой Генуи, один из тех, что водят папин «мерседес», не признают вечеринки без кокаина и алкоголя и школ, где нет беззащитной жертвы, над которой можно поиздеваться, или красотки, которую можно купить, как девочку по вызову, имея деньжата.

«Нет, Сельваджа, — взмолился ты про себя, — только не это! Скажи, что это не ты та продажная красотка!»

Парень подошел к ней, и она ему улыбнулась. Он привлек ее к себе и поцеловал в губы, а ты чуть не умер. Лучше бы ты провалился сквозь землю, пока они стояли обнявшись и шептали друг другу слова, которые ты не слышал, но которые разрывали тебе сердце. Боже, это была не твоя Сельваджа, девушка, которую ты безумно любил и которая не могла бы поступить с тобой так жестоко!

Что тебе оставалось делать? Очень просто. Подойти к ним и забить его до смерти, этого идиота, который претендовал на чувства твоей сестры. Вот именно. Постой, но, в сущности, кто был настоящим преступником? Он, который даже не подозревал о твоем существовании? Или она, которая плевала на твою любовь и дарила свое общество и свои чувства другим? Она, которая могла располагать тобой всю жизнь, которая буквально приворожила тебя, а когда ты переставал быть ей нужен, без зазрения совести избавлялась от тебя? Кто же из них двоих был твоим настоящим мучителем?

На этой волне разоблачения ты убедил себя, что она, вероятно, никогда тебя и не любила. Очень может быть, что ты просто-напросто заменил парня, которого так страстно желал поколотить. В конце концов, разве можно было с уверенностью утверждать, что она его больше не любила? Господи, она могла это скрывать. Разве женщины не увертливы и не искусны в ударах ножом в спину?

Она отказывалась любить тебя не потому, что ты был ее братом, чему ты, в конце концов, поверил, а потому, что не любила тебя. Так просто. И так глупо. И это все объясняло. Значит, она никогда к тебе ничего серьезного не испытывала. А несколько дней назад, в Риме, когда она казалась такой искренней, борясь между любовью к тебе и запретом на нее… Нет, нет, нет, теперь это не имело никакого значения, и ты должен был просто уйти, жалкий наивный дурак!

«Надо уходить отсюда, — уговаривал ты сам себя, — прежде чем я помру!»

Ты был вне себя от ярости, ты был ранен, подавлен, мертв, мой дорогой Джованни, когда в одиночестве на яхте, взяв из холодильника пиво, решил запереться в каюте, в полной уверенности, что горько проплачешь все время, а сам тем временем в отчаянии смотрел и пересматривал до бесконечности римские фотографии!

Ближе к полудню ты услышал ее шаги, она вернулась на борт, и острая боль пронзила тебе грудь. Замкнувшись в себе, ты прошел по коридору и встал у входа на камбуз, наблюдая, как она, стоя к тебе спиной и потому не замечая тебя, пьет воду. Когда она обернулась и увидела тебя, то от неожиданности вздрогнула.

— Эй! Что за черт…

— Извини. Я не хотел напугать тебя.

— Спасибо.

— Ну, что? Как все прошло? Нашли платье на вечер?

Она кивнула и сказала:

— Я немного опоздала, прости. Сечас приготовлю что-нибудь, и поедим, хочешь?

— Конечно. Много магазинов обошли?

— Нет, не много, сказать по правде.

— Понимаю.

— Да. А теперь перестань допрашивать меня, любопытная Варвара.

Она нервно засмеялась, но вынуждена была отвести взгляд, чтобы не выдать себя.

— А, конечно. Но я и так знал, что все прошло хорошо, сестренка. Как же иначе, с таким псевдоинтеллектуальным олухом, одетым, как маменькин сынок! — Ты остановился в центре комнаты у стола, который отделял тебя от нее.

— О чем ты говоришь? — спросила она, как ни в чем не бывало.

— Ни о чем. Я тебя только об одном спрошу, как ты смеешь дурачить меня? Я твой брат. Ты не имеешь права морочить мне голову.

— Ты мой брат, — сказала она, — но прежде всего ты ненормальный.

— Кто это был?

— Кто был кто?

— Тип, который не Анезе. Вот кто.

— Ты что, следил за мной? Ты… как ты посмел? Я… ты не понимаешь…

— Нет, послушай, так не пойдет. Так не делается. Ты сейчас же скажешь мне, кто этот кретин. Иначе я разнесу к чертям собачьим весь этот театр!

— Это всего лишь Томмазо, Джонни. И он ничего больше для меня не значит, даже как старый знакомый. Это правда. Прошу тебя, не начинай сцен ревности без причины, это не только смешно, ты вынуждаешь меня говорить тебе неправду, чтобы избегать подобных сцен.

— Так значит, ты обманываешь меня ради благих целей?!

— Да. Ради моего блага. Чтобы не быть вынужденной давать тебе двести тысяч объяснений, почему хотела снова увидеть человека, которого знала в прошлой жизни. И с которым встречалась четыре года. В этом нет ничего предосудительного. И, честно говоря, не понимаю, в чем проблема!

— Проблема в том, что я из-за тебя чуть с ума не сошел! Господи, у тебя есть хоть капля совести? Ты обо мне подумала?

— Почему я должна думать о тебе? Разве ты думаешь обо мне? Ты думаешь только о себе! Ты всегда думаешь о том, как тебе плохо! Прекрати вести себя, как ребенок! Бесполезно делать вид, что ты не понимаешь, что происходит. Даже если ты близок мне больше, чем кто-либо другой, я не могу оставаться с тобой! Ты мой брат, и мне не позволительно любить тебя, ты же знаешь!

— Ты не можешь быть со мной и любить меня, но тогда почему тебе так хорошо, когда я в твоей постели! Как-то странно получается, нет?

— Мне очень жаль.

— Лгунья!

— Хорошо. Ты думаешь, мне приятно проводить время чисто из вежливости с человеком, которого я больше никогда не увижу, и при этом думать только о тебе? Тебе этого не достаточно?

— Да. Нет, не достаточно.

— В таком случае, весьма сожалею, это твоя проблема.

— Моя проблема — это ты! И твоя манера держать меня на коротком поводке и не давать мне спокойно жить! Я видел, как вы целовались. Откуда мне знать, что ты не прыгнула к нему в постель после этого? А? Ты же говорила, что ты либертинка, или я ошибаюсь?

— Твоя проблема в том, что ты лишен всякого чувства юмора. Как ты можешь принимать всерьез чепуху, сказанную просто так, ради забавы?

— Мое чувство юмора пропадает напрочь, когда я вижу, что моя сестра ведет себя, как шлюха! Это ты убиваешь его!

Тогда она не выдержала и заплакала. И она была права, ты почувствовал, что перешел границу, и не желал ничего другого, как спрятаться от стыда.

— Перестань оскорблять меня! — крикнула она сквозь слезы.

— Перестану, когда ты скажешь мне правду! То есть никогда, мы оба это знаем!

— Но у меня ничего не было с Томмазо сегодня утром! Мы только поговорили!

Ты схватил ее за руку.

— Хватит лжи! — закричал ты, не в силах сдержаться. Ты рванул ее на себя и замахнулся, но что-то внутри тебя удержало.

Вы посмотрели друг другу в глаза, не узнавая.

— Ты безумец и эгоист, — сказала она, высвобождаясь от твоей хватки и потирая покрасневшую руку.

Позже ты шел по набережной и, все еще горя от ярости, никак не мог успокоиться, представляя, как эти двое говорят друг другу слова любви, представляя их в постели… Ты даже не понимал, какое из видений жгло тебя сильнее. Тебя трясло от моральной измены, от ужаса осознания, что ее сердце больше тебе не принадлежало. Но физическая измена была как раскаленный клинок, который впивался в твою плоть: она больше не была только твоей, на что ты так уверенно претендовал. Кроме того, как ни печально признать, женщины изменяют, если где-то в глубине души испытывают любовь.

У тебя не было выхода. Ты любил ее, не имея на то права, и, следовательно, не мог ни в чем ее упрекать. К тому же в глазах всего мира Сельваджа была нормальной девушкой с бойфрендом. Это ты был извращенцем. Как же для нее не могло быть нормальным желание другого общества, помимо твоего, ее брата, и как могло быть нормальным то, что находиться вдали от нее для тебя было нестерпимо?

Ты прекрасно знал, что ее бывший бойфренд, который встал сегодня между вами, был не чем иным, как прелюдией к последующим событиям. В один прекрасный день появился бы другой, потом еще другой, и каждый раз она представляла бы их тебе, как своего нового жениха, человека, которого любила. Она вышла бы замуж, создала семью, начала новую жизнь, счастливее, чем теперь, разумеется, а ты бы мучился и страдал по ней, лишая себя всякой возможности на новое чувство. Ты стал бы апатичным, циничным женоненавистником, бесчувственным к любой красоте, непохожей на ее красоту. Ты восхищался бы ее детьми, играл бы с ними, каждый раз жалея о том, что потерял ее навсегда. А потом ты возненавидел бы их, именно потому, что они напоминали бы тебе об окончательной потере Сельваджи.

И ты остался бы совсем один.

42

Ты вернулся в старый порт на яхту Анезе поздно вечером. Ты заметил несколько фигур на корме, вечеринка еще не набрала обороты, но мало-помалу веселье разгоралось. Ты решил, что останешься в каюте и не выйдешь к гостям. Сельваджа могла делать все, что угодно. Тебе с самого начала не хотелось принимать участия в этой чертовой вечеринке, или, лучше сказать, в этом собрании генуезских богатеев, и отговорка о ссоре, кажется, была вполне кстати, жаль только, что это была не просто отговорка, а жестокая реальность. К тому же тебе не хотелось видеть твою сестру. Она могла спокойно веселиться на своей вечеринке, более того, ты ей всячески желал этого, а сам в этот вечер предпочитал оставаться за кругом жизненной карусели.

avais pris ta douche[31] и уже одевался, когда она вошла в каюту. Ты не смог сдержаться и залюбовался ею. Она была готова к вечеринке во всех отношениях. Она была прекрасна.

Платье подчеркивало линии ее тела, туфли на высоких каблуках делали ее еще стройнее, и все в ней было идеально: темные волосы, собранные по-иному, не так, как обычно, колье, которое ты ей подарил, и сережки, которые она сама выбрала. В каком-то смысле это была новая Сельваджа, кто-то, к кому ты должен был привыкнуть. И в новом приступе ревности ты возжелал, чтобы она никуда не выходила из каюты. Ты не хотел, чтобы другие ее останавливали, делали ей комплименты, пялились на нее.

Эта красота должна была принадлежать только тебе, и ты уже серьезно собирался просить ее остаться с тобой весь вечер, чтобы только ты смотрел на нее и, может быть, открыл бы для себя новые особенности ее тела, которое и так уже хорошо знал, но не оценил еще по достоинству в новом свете.

Она стояла перед тобой, воплощение такой простоты и утонченности, какую твое мужское тело, неприспособленное к грации, не могло постичь. Ты обратил внимание на легкий макияж, почти незаметный, и подумал, что любил Сельваджу в том числе за ее тонкое чувство вкуса. Ты считал, что женщина должна обладать утонченностью в одежде, иначе она казалась тебе неряшливой, даже опустившейся, и какой бы красивой она ни была, ей не удалось бы заполучить тебя в кавалеры. Ты всегда искал максимальное проявление женственности, но при этом не выставляемой напоказ вульгарными платьями, осквернявшими фигуру. Настоящая женщина для тебя должна была всегда быть элегантной, ухоженной и не броской, не показной.

А Сельваджа не была показной, хотя ее красота, безусловно, бросалась в глаза.

Она обладала безукоризненным вкусом, в ее стиле никогда ничто не выбивалось за рамки: ни слишком крикливо, ни слишком упрощенно.

— Ты очень красивая.

Когда ты говорил ей эти слова, всякий раз тебе казалось, что ты говорил их впервые, и голос твой даже дрожал от волнения. Она посмотрела на тебя, но ничего не сказала. Потом, все так же молча, прошла мимо и закрылась в ванной.

То, что она проигнорировала тебя таким показным способом, заставило тебя изменить свой план действий. Ты решил принять участие в вечеринке, к тому же там будет ее бывший бойфренд, с которым она встречалась в то утро, что само по себе превращало тебя в сентиментального сыщика под прикрытием: ты следил бы за ними, не бросаясь в глаза.

Сельваджа весело щебетала с подружками. Невероятно. За то время, что ты был там, облокотившись на перила яхты, не показывая, что следишь за ней, она успела поговорить как минимум с тридцатью разными личностями. Друзья из средней школы, друзья из старшей школы, подруги из секции художественной гимнастики, друзья друзей, во всяком случае ты так думал, не имея возможности различить слова в этой мешанине. На яхте было, наверное, человек двести, и она, казалось, была знакома со всеми.

Что до остального, Анезе рассказывала об организации вечеринки в таких тонах, в каких обычно декламируют эпические поэмы, а ты, в ожидании пока не появившегося Томмазо, бегло осматривал лица, оценивал ситуации и динамику их развития, особенно заинтересовавшись одной неудачной попыткой обольщения, быстро перешедшей в обиду. Потом ты решил сменить пейзаж и повернулся к порту, ласкаемому легкими язычками огня уходящего заката Феррагосто.

Прошло еще какое-то время, прежде чем ты смог различить новый голос, доносившийся до тебя оттуда, где стояли Анезе и Сельваджа. Это был мужской голос, и, когда ты обернулся, чтобы посмотреть на его обладателя, обнаружил менее чем в пяти шагах от себя бывшего бойфренда Сельваджи. Он держал в руках бутылку водки и вблизи был не таким, как ты себе его представил. Он был чуть ниже ростом, худой, светловолосый, с голубыми глазами. Кажется, он был уже немного подшофе, потому что от его веселости отдавало чем-то порочным. И все же, несмотря на это, от него буквально разило тщеславием человека, который считает, что весь мир у него в долгу.

— Эй! — он обращался к Сельвадже, обнимая ее с восторгом и претендуя на поцелуй, который она предпочла бы избежать, это было заметно по тому, как она отстранилась.

Ты видел, как они непринужденно обменялись парой фраз, пока он не начал нашептывать ей что-то на ухо, слащаво ухмыляясь. Он то говорил, то отпивал пару глотков из своей бутылки. Пусть Сельваджа не была в тебя влюблена, но она не могла влюбиться и в это ходячее убожество. Он теперь был уже не просто подвыпившим, но здорово пьяным, потому что Сельваджа казалась весьма раздраженной. Наконец, улучив момент, она сбежала от него и присоединилась к группе подруг. Но он достал ее и там и увел прочь. Она стала сопротивляться, бросая на него выразительные взгляды, стала что-то говорить, и когда ты приблизился, то услышал: «Ты становишься невыносимым», — произнесенное с твердым спокойствием и врожденным savoir-faire[32]. Без истеричности она освобождалась от навязчивости Томмазо. Они были все ближе.

Ее бывший бойфренд не сдавался:

— Да мне больше ничего не нужно от тебя. Сельваджа, я хотел только…

— Ты что, не слышал? — вмешался ты. — Мне кажется, ты должен уйти отсюда.

Некоторые гости, искоса наблюдавшие за сценой, замолчали.

— О, а это кто такой? — вызывающе спросил он, подогреваемый выпитой водкой, будто только сейчас обнаружил, что ты не видение, а человек из плоти и крови.

— Один из тех, кто в отличие от тебя, ее уважает.

— Ах, так! — ответил Томмазо хмуро. — Замечательно. И кто же ты? Тарзан? Может, ты и Тарзан, но ты не знаешь, кто я. Понял? Чего ты лезешь? И вообще, она может быть все, что угодно, но не то, что ты думаешь. Даже если она самая красивая шлюха в мире. Роскошная шлюха.

Жалкий урод был пьян. Достаточно пьян, чтобы ничего не соображать, но не достаточно, чтобы вызывать в тебе чувство жалости.

— В последний раз говорю тебе, — сказал ты спокойно. — Послушай меня. Уходи.

— Довольно, остановись на этом, пожалуйста, — сказала Сельваджа и попробовала потянуть тебя за руку.

— У, напугал! — криво ухмыльнулся Томмазо. — Этот Тарзан, небось, даже не знает как трахать девку, а туда же, лезет со своими наставлениями!

— Он пьян! — воскликнула Сельваджа, пытаясь сдержать тебя. — Оставь его! Уходи, Томмазо. Иди домой.

— Хорошо, — сказал ты. — Покончим на этом. Но если ты еще раз позволишь себе оскорбить ее, то ты не знаешь, что я сделаю.

— Спрячешься за юбкой у шлюхи? — не унимался Томмазо.

Тогда ты ударил его, и он рухнул. Не упал даже, а как-то осел, не выпуская бутылку из рук. Она не разбилась. Он сидел на палубе и не поднимался. Друзья помогли ему встать на ноги. У него шла носом кровь, но он посмотрел на тебя и засмеялся. На зубах тоже была кровь.

— Женись на ней, — сказал он, глядя на тебя. Друзья все еще поддерживали его. — Ты дурак, хоть и симпатичный, — продолжил он с ухмылкой, которая сменилась болезненной гримасой. В руке он крепко сжимал бутылку водки. — Ты большой, — начал он и сплюнул кровью, — брат, дурак. Ты козел. Бери ее, она как раз тебе под стать.

Если ты надеялся, что Сельваджа отнесется к тебе, как к герою, который победил Дракона а-ля Водка и теперь ждал заслуженного вознаграждения от дамы сердца, ты ошибался. Она смотрела на тебя с презрением.

— Ты ударил бедолагу, который даже не мог защищаться. Теперь тебе лучше?

— Нет. Мне не лучше.

— Ты фрустрат! Испортил весь праздник. Бить беззащитного! Что еще ты намереваешься сделать? А?

Ты даже не видел, как она замахнулась и дала тебе пощечину. Она тут же убежала. Ты сначала звал ее, а потом последовал за ней в каюту. Не позволяя тебе приблизиться, она запустила в твою сторону флаконом с гелем для душа и, красная от досады, крикнула:

— Убирайся! Пошел вон!

Она сорвала с шеи колье, чуть не разорвав платье, и дважды в сердцах наступила на него. Ты был в отчаянии. Она вынула из шкафа маечку и пару джинсов, схватила дорожную сумку, резким движением раскрыла ее и бросила на кровать. Она стала собирать свои вещи и кидать их в сумку без разбора. Потом обернулась к тебе и сказала:

— Уходи! Выйди отсюда! Оставь меня в покое!

И ты заметил, как слезы блестели в уголках ее глаз.

— Что ты собираешься делать?

— Уезжаю! Возвращаюсь в Верону! А ты держись от меня подальше. Я видеть тебя не хочу, знать тебя не желаю!

В панике ты подумал: «Она сказала, что возвращается в Верону, но не сказала, что вернется в отцовский дом!» От мысли, что она уйдет из родительского дома жить в другое место, у тебя перехватило дыхание.

— Нет, — хрипло пробормотал ты, от волнения у тебя пересохло во рту. — Ты не уедешь без меня.

— Ты все испортил! — закричала она. — Мне стыдно перед моими друзьями, псих ты, больше никто!

В этот момент ты перестал ее слушать и наскоро, в молчании, совершенно разбитый, собрал свои вещи, потому что действительно боялся, что Сельваджа уедет без тебя.

Она сидела сгорбившись на краю кровати, растрепанная и очень уставшая. При взгляде на нее у тебя тоскливо сжималось сердце. Ее безупречный макияж был окончательно испорчен, крупные прозрачные слезы быстро бежали по невинным бледным щекам.

43

Кромешную тьму половины четвертого утра лишь изредка прорезали одинокие огни, когда в конце изнуряющего путешествия ты различил наконец за окном вагона предупреждающие сигналы и крышу железнодорожного вокзала Вероны. Ты предусмотрительно вынес ваш багаж в тамбур. Поезд стал снижать скорость, пока не остановился у перрона, и ты слегка потряс спящую Сельваджу за плечо. Она открыла глаза, ничего не понимая.

— Приехали, — сказал ты тихо, наклонившись над ней.

Чуть позже, спотыкаясь от усталости, вы вышли навстречу ночному föhn[33] теплого и влажного воздуха.

Несмотря на приличный вес багажа, как только ты сделал первый шаг по веронскому перрону, ты почувствовал себя дома, на тебя вдруг снизошли покой и умиротворение, ты был вновь принят в лоно малой родины, которая видела твое рождение, которая заботилась о тебе по мере возможностей.

Задумчивый вид Сельваджи, ее густые длинные черные волосы, обрамлявшие грустное лицо, и ее молчаливость, напротив, остались прежними. В сущности, признался ты сам себе, чувствуя, как отчаяние мгновенно пронзило тебя, с этим городом ее ничто не связывало, кроме тебя — брата и любовника, которого, по ее собственному выражению, она знать больше не хотела.

Поездка в такси была короткой, и когда вы вышли у переулка, ведущего к дому, то поняли, что едва стоите на ногах от усталости, поддерживая друг друга.

44

Потянулись жалкие, серые дни. Сельваджа не разговаривала с тобой, не хотела выслушать тебя, не откликалась, когда ты ее звал. Она вела себя так, будто ты превратился в призрак, исчез, как упавшая звезда, или просто, но куда более логично, стал чужим, не заслуживающим внимания человеком.

Большую часть времени ты проводил в бассейне, и, провалившись в трясину медленно тянущихся быссмысленных тренировок, писал ей письма, думал о ней, делал ей подарки-сюрпризы и провожал ее всюду, куда бы ей ни вздумалось пойти. Ты думал, что теперь лишь время могло залечить раны и все исправить, но ее отдаление от тебя казалось безвозвратным, и бесцельно текущие дни ничего не смягчали. Впрочем, ты ни за что бы не смирился, даже на мгновение, с потерей ее.

Она продолжала складывать твои письма, даже не вскрывая их, в ящичек письменного стола в своей комнате, и кто знает, куда складывала твои подарки, так и не развернув обертку.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Джованни? — как-то вечером за ужином спросил отец. — В последнее время ты стал таким молчаливым, — добавил он и перекинулся взглядом с мамой. — Тебя что-то беспокоит?

Ты в этот момент смотрел на поднос с панированными помидорами, но после его слов бросил быстрый взгляд на Сельваджу, надеясь увидеть на ее лице хоть какую-то реакцию, которой, увы, так и не последовало. Тогда ты сказал:

— Нет, — и постарался скрыть за улыбкой горькое разочарование. — Я просто немного устал. Тренировки, знаете. Бадольо меня гоняет, хочет, чтобы я выиграл на областных соревнованиях.

— Ах, да, конечно, — спохватился отец. — Но, честно говоря, мне кажется, что это уже чересчур — изводить себя до такой степени. Спорт не должен становиться работой, завязанной на автоматизме и рекордах, как нас пытаются убедить телевидение и печать.

На этом его внимание к тебе стало постепенно исчерпываться, пока совсем не пропало. Ты согласно кивнул и быстренько отхватил два панированных помидора, на которые до того уже положил глаз.

Уф! Проклятая сардина!

Боль начинала постепенно уступать место, как ты считал, мрачному смирению. Ты боролся сам с собой, стараясь выкинуть Сельваджу из головы, ты почти не выходил из дома, разве только в бассейн на тренировки. Бадольо Ужасный, разумеется, продолжал свою солдафонскую муштру под собственные крики. Если процитировать его буквально, он шкуру бы с тебя спустил, если бы узнал, что ты сохнешь по девчонке, которая не стоила того, чтобы ради нее похерить спортивную карьеру. Пусть и в рамках своего примитивного такта, но он был не так уж не прав. Что до остального, ты целыми днями валялся в постели, в комнате с опущенными жалюзи, пропитавшейся августовской духотой, думая о твоих мучениях, о ней и о том, как нестерпимо трудно забыть ее. Сельваджа бросила тебя. Ради чего стоило теперь жить, если та единственная, которую ты любил, не могла быть твоей?

Однажды после ужина мама попыталась взять в свои руки бразды правления. Ты был один в комнате, погруженный в мрачные мысли.

— Джованни… скажи мне, что с тобой происходит? — спросила мама, как только вошла к тебе, оставив дверь полуоткрытой.

— Ничего не происходит.

— Ты меня не обманешь. Я твоя мать.

«Именно поэтому я не скажу тебе правду», — подумал ты, ухмыльнувшись. Твою ухмылку она приняла за улыбку, «располагающую к исповеди».

— Правда, мама, все в порядке. Я просто устал. Ну, да, мне немного грустно, но, честное слово, не стоит беспокоиться.

— Понятно. Послушай… в любом случае, если тебе что-то понадобится, я оставлю тебе номер этого замечательного психолога, Эрнесты Гаувадан. Мы были подругами в университетские времена, и она просто светило, когда речь идет о молодежи. Решай сам, звонить ей или нет, о’кей? — закончила она с улыбкой в тридцать два безупречных зуба.

— О’кей. А теперь, мама, извини, но я бы хотел остаться один.

И она, в полной уверенности, что совершила нечто выдающееся по спасению человечества, ретировалась, бросив на тебя заговорщицкий взгляд. Когда она открыла дверь, чтобы выйти, ты заметил профиль твоего отца, который, скорее всего, оставался все это время за дверью, чтобы держать под контролем ситуацию.

Какие идиоты!

Эрнеста Гаувадан, выдающееся светило. Только ее не хватало. Она могла изучать тебя, сколько хотела, все равно ничего не добилась бы. Ты уже никогда не оправишься от недуга, который поразил тебя.

В конце концов было что-то поразительное в том, какая между вами была взаимосвязь. Вас нельзя было воспринимать по отдельности, а только в паре, поскольку все ваши действия и жесты были зеркальным отображением друг друга.

Ты ждал, что Сельваджа со временем станет счастливее, восстановит мало-помалу свое душевное равновесие, начнет знакомиться с новыми людьми и выходить в свет иногда. Но она точно так же запиралась в своей комнате и проводила там дни напролет. Пару раз тебе даже послышалось, что она горько плакала. Как тебе ни хотелось обнять ее, ты сдержался, рассудив, что, если она не обратилась к тебе за помощью, значит, тому были свои причины. И эти причины ты должен был уважать.

В любом случае, вы оба были в жалком состоянии. Как и ты, она тоже практически не притрагивалась к еде, и ты не был уверен, что ей удавалось заснуть ночью, потому что все чаще замечал покрасневшие глаза и какую-то новую бледность на ее лице.

Ты даже стал думать, не делаешь ли ей хуже, уважая ее решение и отказываясь от ухаживаний, чтобы добиться ее любви. Впрочем, потребовалось не так уж много времени, чтобы ты отказался от этой мысли, говоря себе, что подобные идеи — всего лишь повод. Обманчивые фантазии.

45

Три часа утра. Ты еще не спал. Вообще-то, ты уже много дней страдал бессонницей. Ночью твой напряженный, как у дозорного, слух, ловил каждый шорох в доме. Ты слышал, как Сельваджа вышла в коридор, слышал ее шаги по направлению к ванной комнате. Некоторое время ты слушал, как шумела вода. Прошло несколько минут, и ты услышал, как те же шаги возвращались обратно к ее комнате.

Твоя сестра тоже не могла заснуть. Потом до тебя донеслись другие звуки: снова ее шаги в коридоре и позвякивание ключей. Это было странно. Чего ради она шаталась по дому с ключами в три часа ночи? Тем более, что в этот раз, судя по звуку, она была в туфлях. Ты слышал, как она спускалась по лестнице. Она куда-то собралась? Но куда, в такой час? Ты сразу же поднялся с постели. Ты засомневался, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Она действительно уходила! Ты забеспокоился, надел футболку, джинсы и мокасины и последовал за ней.

Следить за Сельваджей. Кажется, это уже становилось привычным, и вовсе тебе не нравилось. Но в этот раз — совсем другое дело. Если в Генуе тебя обуревали подозрения, то теперь тобою двигало лишь чувство глубокого беспокойства.

Ночь была темная, ни звездочки на небе, вероятно, приближалась летняя гроза. То и дело налетали порывы свежего ветра. Она шла впереди, в сорока шагах от тебя, не обращая внимания на ветер. Хоть на ней был летний плащ, и вообще она была одета лучше тебя, тебе показалось, что она дрожала в ознобе, так же, как и ты.

Это ее таинственное желание прогуляться в глухую ночь было более чем странным. На темных улицах не было ни души, только одинокие машины, припаркованные в переулке, поблескивали холодным металлическим светом.

Сельваджа шла некоторое время впереди тебя, может быть с четверть часа. Она остановилась на мосту Скалиджеро и надолго засмотрелась на воду, пенящуюся у старинных каменных опор. Она была так погружена в свои мысли, что это напомнило тебе вечер вашего первого поцелуя, когда под впечатлением новых эмоций она точно так же облокотилась на каменные перила моста, перегнувшись через них, и смотрела в темную глубину потока. С той только разницей, что теперь от тогдашнего вашего счастья не осталось почти ничего, а она казалась печальной узницей одиночества, почти призраком.

Стараясь не быть замеченным, ты подошел ближе к мосту. На мгновение тебе почудилось, что она все-таки увидела тебя, потому что повернула свое бледное лицо в твою сторону, но ты ошибся, она вообще ничего не видела. Она смотрела в темноту отсутствующим взглядом, а потом снова уставилась на воду.

Время шло, но ничего не происходило. Потом неожиданно кровь в твоих жилах застыла, и в этой кромешной темноте ты почувствовал дух смерти, это длилось одно мгновение, ты почти видел, как она бросается с моста, но твой голос, отчаянно звавший ее по имени, вывел тебя из оцепенения. Она повернулась и сделала несколько шагов назад. Ты уже бежал к ней со всех ног. Ты крепко прижал ее к своей груди, вы были как одно целое, она уткнулась лбом в твое плечо и содрогалась от рыданий.

— Я хочу умереть, — сказала она сквозь слезы. — Я больше не могу так жить, никто не смог бы.

— Не говори глупости, прошу тебя, — ты встряхнул ее за плечи. — Никто не может по-настоящему хотеть смерти в наши годы. А ты, такая красивая и любимая всеми, — менее чем кто бы то ни было.

— Но я не могу больше терпеть! — воскликнула она, всхлипывая. — Я устала мучиться из-за тебя!

— Мучиться из-за того, кто тебя любит и хотел бы доставлять тебе только радость?

— Ты не должен был перестать любить меня! — сказала она надломленным голосом. — Ты должен был любить меня, как раньше!

— Я? Последнее колесо в телеге? Мне невыносимо было причинять тебе боль! И потом, я же писал тебе, посылал подарки, но ты была непроницаема, как стена! Черт возьми, разве это не запрещенный прием, так вводить людей в заблуждение?

— Это унизительно быть брошенной вот так, изо дня в день. Как ты мог этого не понять?

— Да я же чуть ума не лишился из-за тебя! Всякий раз, как ты бросала меня, еще до Генуи. В то утро, в квартире на улице Амфитеатра, когда ты сказала, что я всего лишь твое времяпрепровождение! Ты думаешь, было прятно услышать такое? Ты меня заставляла мучиться с первого же дня!

Вы замолчали, тяжело дыша.

— Знаешь, почему я хотела прыгнуть? — спросила Сельваджа, прерывая молчание.

— Бог мой, нет.

— Потому что ты оказался прав. Во всем. Даже если считаешь, что только тебе одному плохо. Я думала о том, что я тебе сделала, и поняла, что слишком сильно перегнула палку. Теперь уже поздно что-либо исправить, и я заслужила мучения, потому что не смогла решить, чего же я хотела на самом деле. Но теперь я знаю. Если чувство вины в конце концов погубит меня, то так мне и надо. Если ты не скажешь, что прощаешь меня, я… — она не смогла больше произнести ни слова, потому что спазмы и слезы сжимали ей горло.

«Если так пойдет дальше, — подумал ты глупо, — она намочит мне всю футболку!»

Но глупые мысли лезли тебе в голову потому, что ты почувствовал себя спокойнее; наконец-то все прояснялось — Сельваджу просто мучила совесть, она не сердилась на тебя.

— Я уже давно простил тебя, любовь моя, — сказал ты, поглаживая ее голову.

— Я все испортила, — прошептала она, по ее щекам по-прежнему катились крупные слезы. — Когда-то ты любил меня, а сейчас я даже не знаю! Я не переживу, если ты меня разлюбишь, потому что теперь я люблю тебя!

Сердце твое забилось сильнее, ты не верил своим ушам: Сельваджа любила тебя! В конце концов свершилось — она тебя полюбила!

46

— Понять, что же со мной происходит, после того как я познакомилась с тобой, — было самым сложным, мне никогда еще не доводилось с этим сталкиваться. А я, представь себе, не слишком-то хорошо знала, чего вообще хочу от жизни. Но когда я тебя увидела, то сразу поняла, что между нами случится что-то необыкновенное. Хотя и не имела ни малейшего представления почему, но была уверена, что это так.

Сельваджа произносила свою исповедь, чуть ли не ухмыляясь, как если бы слова вызывали в ней некоторую неловкость.

Ты кивнул и улыбнулся, поощряя ее продолжать.

— С первого же вечера, что мы провели вместе, я поняла, что все не так просто, как кажется. Ты мне нравился, потому что ты был моей прямой противоположностью, и в то же время было в нас что-то схожее, какая-то комбинация элементов, которая сразу же привлекла меня, а не только внешность. Когда наши отношения стали развиваться, я с удивлением обнаружила, что испытываю более глубокие и более сильные чувства, чем до сих пор. И тогда от испуга я попыталась загнать их обратно.

— Чего ты испугалась?

— Ну, я не узнавала в них почти ничего от той любви, к которой привыкла. То есть то, что я испытывала, было слишком стремительно, слишком неудержимо, чтобы я могла это понять в начале. Было непреодолимое чувство, которое влекло меня к тебе, я это знала. Но только потом я поняла, что это и есть любовь, только после того, как мы стали близки.

— Но и тогда, если помнишь, ты обращалась со мной, как с вещью, дорогая. Ты боялась? — ты говорил это не для того, чтобы обвинить ее в чем-то. Просто ты хотел понять.

— Да. Мне было ужасно жаль причинять тебе боль, но я ничего не могла с собой поделать. Я струсила.

— Бывает, испытываешь страх, когда мысли путаются, и не можешь определиться, — сказал ты, как заправский психолог. Господи, ты обожал ее! Ну, разве не олух!

— А потом? — спросил ты спокойно, как и подобает простофилям. — Что случилось потом?

— Мой страх становился все больше, я просто места себе не находила, обзывала сама себя, говорила, что я чокнулась, если влюбилась в собственного брата, что это отвратительно, что я схожу с ума. В Генуе я решилась было все тебе рассказать, но на вечеринке все полетело к чертям. А после: твое отдаление, ощущение, что ты меня бросил, я чуть не умерла. Чувство вины меня совсем доконало, ну, ты знаешь.

Она улыбнулась тебе уголками губ и глаз. Твое лицо просияло, ты был счастлив, как ребенок, — бац!

Впервые Сельваджа поверяла тебе самые сокровенные мысли и чувства (архибац!) — это был новый опыт, который помогал тебе во многом разобраться. Что до остального, то ты всегда знал, что Сельваджа не простая девушка, напротив. И все же не представлял себе ничего подобного.

Короче, целая серия недопонимания и ошибок не дала вам спокойно насладиться вашим счастьем, то ли она не смогла объясниться, то ли ты ни черта не понял. Много шума из ничего, словом.

— А ведь я решил, что из нас двоих только я один напуган, — сказал ты, чтобы разрядить обстановку.

— Это я тебя напугала?

— Ну да, честное слово! Я боялся тебя. Иногда ты просто держалась обособленно, иногда не хотела меня ни видеть, ни слышать, или была жутко на взводе, а потом вдруг не хотела отпускать от себя ни на шаг. Это было не просто, черт возьми.

Она засмеялась, и при виде ее радостного лица ты вновь испытал прилив счастья.

— Ты, наверное, решил, что я безумная неврастеничка на последней стадии, — сказала она.

— Нет. Нет, вовсе нет! Шутишь? Может, что ты немного с причудами, — соврал ты не моргнув глазом. — Но ведь я и люблю тебя за это.

Уф!

— Знаешь, мне наплевать, что мы с тобой одной крови, — сказала она. — Я больше не хочу мучиться, я хочу доказать тебе мою любовь. Мне кажется, что жизнь для меня начинается только сейчас.

Она крепко прижалась к тебе, и, обнявшись, вы долго еще шептали пылкие слова, перебивая друг друга. Ты говорил ей, что это раньше все было так сложно, что теперь главное — идти вперед, начать новую жизнь вместе.

Без угрызений совести и без сожалений.

И у тебя, мой нежный Джованни, их вовсе не было.

47

Было около десяти утра, когда вы приехали в Мальчезине и нашли тот самый пляж, на котором останавливались в первый приезд. Как только вы расположились, Сельваджа намазала твою спину кремом от солнца, и вы стали наслаждаться тем таинственным состоянием покоя, которое снисходило на вас в этих местах.

— Пойдем поплаваем? — спросил ты через час милой болтовни на солнце.

Она отрицательно покачала головой, и ты не стал настаивать. Вот уже много дней ты не ходил больше на тренировки в бассейн, поэтому решил восполнить пробел сейчас, но не слишком утруждая себя. Выйдя из воды, ты заметил, что она смотрит куда-то мимо тебя, погруженная в размышления.

— Что читаешь? — спросил ты, ложась рядом на полотенце.

— Вот послушай, — ответила она. — «Ведь только лишь твое мне имя — враг. И можешь ты иначе ведь назваться — и все равно останешься собой. Что в имени? Оно же не рука и не нога, и с телом не срослося. Не будь Монтекки. Под любым другим названьем роза так же сладко пахла б»[34].

— Тогда убери имя «брат», — прервал ты ее, — и я останусь только Джонни. Убери такую же, как у тебя, фамилию, что тоже, в общем-то, чистая условность, и останусь только я, твой Джованни.

Она рассеянно посмотрела на тебя.

— Я не знакома с Джованни, — сказала она. — Я знаю только Джонни.

— Тогда я буду только Джонни, — ответил ты и поцеловал ее, и она ответила на твой поцелуй.

Книжка упала на песок и так и осталась там лежать, пока вы катались по полотенцам, слившись в одном поцелуе, по очереди беря верх друг над другом.

— Я люблю тебя! Люблю! — шептала она тебе на ухо, крепко обнимая.

Ты делал то же самое, и ваши голоса накладывались один на другой. Вы снова смеялись и плакали одновременно, счастливые и отчаянные, пока делали вид, что забыли, кто вы есть на самом деле в этом мире. Сколько бы вы ни чувствовали себя душами-близнецами, нормальными подростками, в ваших венах текла та же проклятая кровь. Что бы ты ни заявлял, как бы ни пытался уверить себя в обратном, ты всегда это знал, не забывал ни на секунду.

Иногда ты замечал, как твоя сестра рассматривала голубую вену, просвечивавшую под кожей на твоей руке, и, вероятно, спрашивала себя, как ты думал, какая злополучная судьба свела вас в одной утробе. Или же она задавалась вопросом, какая безумная сила связывала вас накрепко, когда на самом деле между вами должно было быть отторжение. Но вы любили!

— Что плохого в том, чтобы любить? — спросила она, пряча лицо у тебя на груди.

— Ничего, — ответил ты, гладя ее по голове.

— Тогда почему кажется, что это неправильно — любить тебя?

— Потому что это так.

— Только потому, что ты мой брат? Разве любовь не должна быть независимой от влияния, от правил, установленных обществом? Где написано и кто сказал, что брат и сестра, как мы, не могут любить друг друга? Мы же никому не делаем плохо.

— Это написали две тысячи лет человеческой истории и остракизм практически всех живущих. Ну, и почти никому, — добавил ты с иронией, отвечая на ее последние слова.

Она вздохнула, поцеловала тебя в губы и сказала:

— Ты прав, но мне все равно было бы наплевать, даже если бы весь мир ополчился против нас или предубеждение людей изгнало бы нас из общества. Мне было бы достаточно тебя одного, чтобы быть счастливой.

Это были ее последние слова — бедняжка — прежде чем она затихла в твоих объятиях, а прозрачные соленые слезы больше не оставляли след на щеках.

Вы решили остаться в Мальчезине на ужин. С террасы вашего любимого ресторанчика вы любовались пейзажем озера Гарда, вспоминая первый день, когда побывали здесь, и думая о том, какая непостижимая алхимия случайностей привела к тому, что вы встретились.

Вы завороженно смотрели на волшебные огни далеких вилл, и когда она говорила тебе о какой-то детали, привлекшей ее внимание, ты уже знал, в какую сторону смотреть, прежде чем она тебе указывала, будто мысли ваши синхронизировались. Вы ели не спеша, говоря обо всем с едва заметным налетом грусти, потому что лето подходило к концу и это была последняя ваша поездка в Мальчезине. Вы могли бы вернуться сюда осенью, но это было бы уже не то. Оставалось только смириться. Или же найти средство.

— Милая? — позвал ты нежно.

Она отодвинулась немного и посмотрела тебе в глаза.

— Что ты скажешь, если… — начал ты. — М-м, послушай. А что, если нам остаться здесь на ночь?

Выражение лица Сельваджи изменилось, она улыбалась. Она сказала, что если бы не стол и не посетители ресторана, то она бросилась бы теперь же тебе на шею и покрыла бы поцелуями. Ты тоже улыбнулся, и вы продолжали разговаривать с горячностью, будто боялись, что всего времени мира вам не хватит, чтобы поведать друг другу свои мысли.

Вы нашли Bed & Breakfast[35], чтобы остановиться на ночь, позвонили домой, предупредив, что погуляете еще по Мальчезине с друзьями, а переночуете у кого-то из них. Ваш отец переговорил с мамой и согласился, не преминув напомнить тебе, чтобы не увлекался спиртным, — вот дурачина!

Затем вы с Сельваджей гуляли, держась за руки, под звездным небом, вдоль крутых улочек, утопающих в ночном спокойствии озерного побережья. Ах, эта таинственная связь, волнами исходившая от ваших переплетенных рук, от которой вы чувствовали себя полными жизни, как никогда!

Вы долго стояли у старинной городской стены, задрав головы и любуясь глубоким сентябрьским небом. Ты вздохнул, и твое дыхание попало в унисон с ее. Она оперлась спиной на твою грудь и расслабилась в твоих объятиях. Ты целовал ее в шею, в щеку, положив правую руку ей на сердце. Сельваджа позволяла тебе ласкать ее.

— Мое сердце бьется теперь сильнее, — сказал ты, слегка выбивая пальцами ускоренный ритм у нее на груди.

Она засмеялась:

— Не верю.

— Ты убьешь меня так, — ответил ты, — и я буду корчиться в агонии по твоей вине, если ты не скажешь, что любишь меня. Мое сердце уже на пределе, слышишь, скоро оно не выдержит и совсем остановится.

Пальцами (Господи, прости! Спаси и сохрани нас!) ты выстукивал у нее на груди сбивчивый слабеющий ритм, будто какой-то псих-ударник на последнем издыхании, сломленный алкоголем.

— Я люблю тебя, — призналась она, и в свою очередь, как неумолимый бульдозер love affairs[36], прижала своими руками твою руку к груди, вау!

И ведь вас оставили в покое, и никто вам ничего не говорил, не возмущался. Тоже мне «влюбленные Пейне»[37] в нарковерсии.

Было уже около десяти, когда вы сидели на пляже у озера. Обнявшись, разумеется. Но вскоре Сельваджа поднялась на ноги, подошла к самой воде, сняла вьетнамки, сделала несколько шагов в глубь озера и опустила руки в воду.

— Ты идешь? Вода теплая! — сказала она, сияя от удовольствия, стянула и бросила на берегу сарафан, который носила поверх купальника.

Ты с разбегу бросился в воду, поднимая вокруг столпы брызг, и нырнул. Поплыл к центру озера и, обогнав ее, понесся, как алискаф[38] на подводных крыльях.

— Ну, плыви же, смелее! — позвал ты, простирая к ней руки.

Она медленно поплыла к тебе, а приблизившись, тихо сказала:

— Здесь просто рай.

Она держалась на воде, слегка передвигая руками и ногами, и прислушивалась к необычной тишине и покою. Ты согласно кивнул.

— Это наш рай, — прошептал ты. — Здесь ничто не может помешать нашей любви. Здесь мы настоящие, такие, какие есть, и ты только моя. И если нас ждет ад, что ж, будем жить и радоваться жизни сейчас, потому что это единственный рай, который нам дано познать. Если же попадем в круг к сластолюбцам[39], достаточно, чтобы ты была со мной, и мне не страшен ад. Я хочу, чтобы ты это знала.

Вы только посмотрите на него: Ромео новой формации!

— Бог не так глуп, чтобы не знать, что для нас единственным наказанием может быть только разлука.

— Тогда надеюсь, что он будет великодушен, зная, что без тебя я сойду с ума. — Грустная улыбка появилась на твоем лице при этих словах.

Тогда она сказала:

— Знаешь ли ты другие слова, чтобы описать то, что я испытываю к тебе? Те слова, которых у меня больше не хватает.

Господи!

На пляже вы любили друг друга страстно, неистово, не беспокоясь о том, увидит ли вас кто-то. Ты никогда еще не занимался любовью с вывалянной в песке девушкой. Это немного раздражало, но с Сельваджей все становилось прекрасным и удивительным.

Ты, конечно, никогда не забыл бы этот вечер. Чуть позже, как только ваша жажда любви была утолена, вы лежали обнявшись, лицом друг к другу, а мягкий лунный свет ласкал ее идеальное, панированное в песке тело. Ты то ли видел, то ли тебе казалось, как молочный луч будто лизал ее бедра, стекая неощутимой струей, едва касаясь, ласкал ей грудь; будто природа и сама ночь хотели защитить ту, которую ты любил всем сердцем, прикрыв ее своими неземными покрывалами.

48

— Сельваджа! Джованни! Просыпайтесь! Джови! Сельваджа! Пора вставать!

В полудреме ты слышал голос матери, и вначале тебе даже показалось, что это далекое эхо, которое никогда не долетит до тебя.

Но потом ты понял, что это был не сон, а явь, пророческий день настал.

Когда мама влетела в твою комнату и ринулась первым делом к окнам, открывая жалюзи, ты инстинктивно спрятал голову под покрывало, но уже по опыту знал, что этот номер не пройдет. Естественно, секунду спустя ты почувствовал, как простынь съезжает куда-то и услышал, как твое имя «Джованни» грохочет буквально повсюду. Мама выхватила у тебя из рук подушку, которой ты пытался отгородиться, и поток света резанул тебе по глазам. Ты запротестовал, но слабо, прося оставить тебя в покое, но она была непреклонна: нужно было подниматься, блин, завтрак был готов и нельзя было терять ни минуты. Потом мама сказала, нет, приказала будить твою сестру, из комнаты которой не исходило никаких признаков жизни. Ты встал, оделся и потащился в коридор.

Ты думал найти ее еще в постели, но она, на удивление, уже встала и, более того, оделась. Совсем просто: джинсы, черная футболка и кроссовки. Она выбирала ожерелье.

— Доброе утро, милая, — сказал ты, привлекая ее внимание.

Сельваджа повернулась на твой голос и слегка улыбнулась, но за улыбкой ясно просматривались беспокойство и напряжение.

После Мальчезине, ты же знаешь, последние дни перед школой пролетели как одно мгновение, и сегодня, тринадцатого сентября, был первый день последнего, пятого учебного года. О, вы много говорили об этом: Сельвадже очень не хотелось идти в школу, потому что вам пришлось бы расставаться на целую вечность, как она говорила, а необходимость знакомиться с другими людьми не прибавляла ей хорошего настроения. Конечно, для тебя тоже было весьма болезненно разрывать ставший уже привычным для вас ход жизни. Но все-таки ты понимал, что вы ничего бы не изменили, если бы плакались друг другу в жилетку.

До первого звонка был еще час или около того, и для вас это было, как обратный отсчет, который с каждой минутой делал ожидание, и без того тревожное, еще более невыносимым.

— Как я выгляжу? — спросила она, одновременно поправляя тебе непослушную прядь.

Она покрутилась вокруг себя и выжидательно посмотрела.

— Ты как всегда великолепна, — вздохнул ты. — И не забивай себе голову. Все будет хорошо.

— Мне немного страшно, — призналась она, напряженная, закрывая ящичек для бижутерии с рассеянным видом.

Ты широко улыбнулся:

— Не нужно бояться. Спустишься со мной? Завтрак уже на столе.

Ты направился к лестнице, а мама опять принялась звать вас:

— Джонни!

Ты остановился и повернулся к ней.

— Ты не поцелуешь меня, — спросила она, почти стесняясь, — прежде чем мы выйдем отсюда?

— Господи, ну, конечно, — поспешил ответить ты и привлек ее к себе.

Вы целовались страстно, будто хотели утолить жажду быть вместе на все то время, что придется провести порознь. И даже когда мать перестала звать вас, ты все еще не выпускал ее из объятий, будто хотел бросить вызов времени, которое так неумолимо бежало прочь.

— Все будет замечательно, — шептал ты, ободряя ее. — Ничего не бойся. Вот увидишь, ты почувствуешь себя в своей тарелке, ты легко найдешь друзей, и все будет хорошо. В конце концов, что тебе за дело? Как бы плохо ни было, тебе надо просто перетерпеть несколько утренних часов!

Ты пытался приободрить ее, она всхлипнула. Вероятно, это был ее ответ.

Мама вызвалась подвезти вас до школы. Вы оба сидели на заднем сиденье, каждый глядя в свое окно, и ты чувствовал, как рука Сельваджи лежит на твоей. Ты сжал ее руку, чтобы придать ей силы и уверенности, и тебе показалось, что она успокоилась.

Некоторое время спустя вы остановились напротив старинного здания, перед которым уже роилась куча студентов. Они смеялись, разговаривали, делились на группы, зажигали и гасили сигареты в ожидании звонка.

— Иди, Сельваджа, удачи тебе! — сказала мама с обычным боевым напором.

Твоя сестра бросила на тебя последний взгляд, ты улыбнулся ей в ответ. И она, кивнув на это немое ободрение и махнув маме рукой, перешла через дорогу, идя навстречу новой жизни.

Тебе казалось, что разговоры твоих друзей, в которых еще несколько месяцев назад ты с удовольствием принял бы участие, были не чем иным, как пустой, бессмысленной болтовней. Одно время тебя интересовали мотоциклы, девушки из параллельного класса, вечеринки и футбол, даже политика иногда. Куда все это ушло? Почему ничего не осталось? Любое слово, которое нельзя было связать с Сельваджей, становилось пустым бормотанием, на которое не стоило тратить время. «Что же это была за любовь?» — спрашивал ты себя, делая вид, что слушаешь напутственные выступления преподавателей. Тебе не было никакого дела до программы, которую надо было пройти до февраля.

Ты думал о Сельвадже, спрашивал себя, что она чувствовала в этот момент, что делала, нравилось ли ей в новом классе. Ты полагал, что нравилось, ты представлял ее окруженной новыми товарищами, которые ее еще не знали и с любопытством рассматривали, делая комплименты или восхищаясь ее ожерельем, которе ты ей подарил. «В самом деле, — говорил ты сам себе, — не было причины беспокоиться о ней: в новой школе не было ничего опасного. И к тому же, разве такую, как она, можно было не полюбить?»

На перемене ты вышел во двор школы, где студенты собирались обычно, чтобы покурить. Ты зажег свою «Camel light» (отличное все-таки изобретение — никотин) и сделал первую затяжку, когда твой сотовый в заднем кармане джинсов стал подавать признаки жизни.

— Привет, любимый, — в трубке раздался голос Сельваджи, немного выводя тебя из равновесия. — Как дела?

— У меня — ничего. А у тебя?

— Тоже. Наверное. Ничего не случилось, ни ужасного, ни замечательного. Обычный школьный день, как и всегда. Я расскажу тебе дома, не переживай за меня, о’кей?

— Хорошо, — сказал ты, улыбаясь от удовольствия, даже не замечая этого.

— Ты куришь, верно? — спросила она весело. — Зачем ты куришь?

— Откуда ты знаешь, что я сейчас делаю?

— Слышно по голосу, знаешь. Курить вредно.

— А не вредно хотеть говорить тебе каждую секунду, что я люблю тебя?

Она засмеялась, польщенная, и в этот момент прозвенел звонок.

— Увидимся после. Люблю тебя, пока, — заспешила она, и ты услышал, как она чмокнула в трубку.

— Пока. Я тоже люблю тебя. Не забывай об этом!

На лестнице ты ловил вопросительные взгляды друзей, но тебя это не удивляло, ты предполагал, что как минимум половина из них уже заметила перемены в тебе.

— Вот почему этим летом ты исчез, — сказал Наутилус. — Ты был слишком занят. Кто бы мог подумать, Джови снова влюбился, после ужасного разрыва с Киккой!

— Ага, — кивнул ты, напуская побольше таинственности. — Очень может статься. Да. Почему бы и нет?

— У тебя вид, как у кретина. Ты кажешься еще больше сардиной в масле, чем обычно.

— А, сардины в масле. Благородные консервы. Любите их. Они лучшие.

— Наутилус их любит. Чем еще заниматься двадцать тысяч лье под водой?

— Да уж, — засмеялся ты и по-дружески ткнул его в плечо. — Что за подводная лодка, черт!

Она знала, что ты должен был ждать ее у выхода. Тебе не терпелось увидеть ее, расспросить обо всем, узнать, как она. В автобусе был сущий ад, к тому же он опоздал, но ничто не могло сломить твой энтузиазм. В час сорок автобус наконец-то подъехал к воротам школы, ты сошел и увидел ее, увлеченно беседующую с парой девушек. Как только она тебя заметила, прервала разговор и улыбнулась тебе. Ты помахал ей рукой и подошел к их группе.

— Эй, — сказал ты, всеми силами сдерживаясь, чтобы не поцеловать ее.

Хоть никто тебя и не знал, ты не мог рисковать. Ваши отношения по-прежнему оставались запрещенными, чем меньше людей знало о них, тем было лучше.

В две секунды ты познакомился с Людовикой, Элизабеттой и Мартиной. Ты не очень-то внимательно слушал, потому что знал, что через минуту все равно забудешь их имена. Сельваджа представила тебя просто как Джонни, не вдаваясь в подробности. Она не сказала, что ты ее брат-двойняшка, и не стала врать, что ты ее бойфренд. Ты был просто Джонни, и баста! Похоже, девушки должны были сами предположить, кто ты на самом деле. Одна заметила бы ваше физическое сходство и догадалась бы, что вы брат и сестра. Другая, заметив, как вы обнимаетесь, приняла бы тебя за ее бойфренда. Твоя сестра поступила очень хитро. Никто не стал бы возмущаться или показывать на вас пальцем, как на монстров, за то, что вы любили друг друга, никто не рискнул бы делать предположения о характере ваших отношений. А то, что тебя на самом деле звали не Джонни, — это была лишь незначительная деталь.

Вначале тебе не нравилось это имя, а теперь напротив. Ты будто был двумя личностями одновременно. Был Джованни и был Джонни. Джованни более рациональный, осторожный, сдержанный, иными словами, жуткий зануда. Джонни, наоборот, во всех отношениях подходил Сельвадже, опять же она была единственным человеком, кому он вообще хотел подходить. Ты спрашивал себя: «Джованни по прозвищу Джови на самом деле кто?» Да тебе начхать было, кто он на самом деле. Вероятно, лох, которому нравилось плавать на спине, дурень, сардина в масле. Просто сосед-ханжа в твоем подсознании.

Дома, когда мать звала тебя по имени, данному тебе при крещении, ты забывал иной раз ответить, потому что больше не идентифицировал себя с этим школьником-спортсменом. Ты стал Джонни, окончательно и бесповоротно, и Сельваджа, только она одна, потворствовала этому чудесному преображению.

49

Помнишь последние сентябрьские дни? Помнишь, какими они были жаркими и солнечными? Вы с Сельваджей, пользуясь хорошей погодой, частенько обедали вне дома, чтобы насладиться еще немного прогулками на свежем воздухе и последними дарами лета, которое вскорости капризный осенний ветер рассеет как дым.

В тот день, сразу после школы, вы зашли в пиццерию, решив прогуляться после обеда в парке. Вы все еще тяготились тем, что ваша любовь была замешана на кровосмешении, и вам казалось, что природа в своей непринужденной естественности, простым щебетанием птиц и шумом ветра в кронах деревьев успокаивала вас. Можно было бы подумать, что все это звучит слишком поэтично и занудно для молодых людей, но вашей молодости приходилось считаться с опасной реальностью. Над вашими головами висел такой дамоклов меч, какой вряд ли можно было встретить над кем-нибудь еще из ваших сверстников.

Вы пришли в парк и нашли укромное местечко, скрытое от посторонних глаз раскидистыми кронами деревьев, образовавших нечто вроде купола. Вы были как в крипте[40]: шум города, с его транспортом и заботами, долетал до вас приглушенным, будто издалека. Неясное шептание зеленого океана у вас над головами было единственным проникновенным звуком в этом временном убежище. Вы оба сидели на скамейке. Откинувшись на руки и сохраняя равновесие, ты смотрел, задрав голову, на маленький голубой квадрат неба, проглядывавший в кронах деревьев, чистый, будто после дождя. Сельваджа, похоже, была всецело занята книгой. Ее лебединая шея слегка наклонилась вперед, и она, погруженная в чтение, казалось, не замечала тебя.

— Сегодня в школе мы говорили о юношеском дискомфорте, — вдруг обратилась к тебе Сельваджа, немало тебя удивив. — С нашим поколением что-то не так, тебе не кажется? Против кого или чего восстают сегодняшние бунтари, с чем они борются?

— Со скукой, — ответил ты, не раздумывая.

Сельваджа ничего не сказала, и ты счел нужным продолжить разговор.

— Если подумать, нет других серьезных причин, кроме скуки, которые объясняли бы определенное поведение. Почему школьные хулиганы нападают на беззащитных? Зачем искать все время кого-то, над кем поиздеваться в школе? У нашего поколения есть все. Мы сегодня рассуждаем с точки зрения «я хочу», а о том, чтобы удовлетворить наши желания, постоянно заботятся взрослые. У нас так много всего, что мы уже не знаем, чего и пожелать. В том числе в сентиментальном плане: только посмотри на них, они становятся настоящими агрессорами, привыкают к этому состоянию, а потом, при первой же минимальной проблеме, впадают в истерику и претендуют, чтобы вещи сами собой выстроились так, как они себе представляли.

— А мы? — спросила Сельваджа.

В ее тоне чувствовалось какое-то сомнение.

— Что ты имеешь в виду?

— Нас, — настаивала Сельваджа, — тех, кто похож на нас. Детей буржуа, хорошо одетых и хорошо воспитанных. Тех, что на публике привыкли выставлять напоказ их лучшую маску.

— Ты видишь рядом с собой кого-то в маске?

— Ты прекрасно понял, что я хочу сказать. Наши одухотворенные лица — это симуляция. Это лицемерие, которое становится средством достижения цели, чтобы нас понимали или даже восхищались нами.

— Ну, если так повернуть, получается какой-то слоган! — засмеялся ты.

— Не знаю, над чем ты смеешься, дорогой братец. Как ты не понимаешь? Разве ты не видишь, что все это не простая реальность. Она становится причиной нашего дискомфорта и вынуждает нас в неформальной среде показывать себя такими, какие мы есть на самом деле: нагими, хрупкими и несчастными.

Она говорила с такой настойчивостью, что тебе показалось, будто весь разговор затеян с какой-то целью. Сельваджа явно пыталась подвести тебя к какой-то мысли, которая для нее уже была не новой.

— Не знаю, — сказал ты. — Но уверен, что я не такой. И ты тоже не такая. Может быть, у этих ребят не совсем подходящие примеры перед глазами, — продолжил ты осторожно. — Может, взрослые люди, которые их окружают, родители например, не достойны подражания.

Сельваджа кивнула.

— Да, — согласилась она.

И неожиданно ее уверенность, убежденность, за секунду до того горевшая в глазах, исчезла. Она сникла, и весь ее вид выражал безысходность и смирение.

Ты снова заговорил:

— А вообще-то, почему кто-то должен быть виноватым? Разве не может быть причиной всего — простое совпадение злополучных обстоятельств? И как результат — отсутствие перспектив на будущее и диалога с семьей? Не знаю. У меня такое предположение.

— По-моему, оно чуть проще и менее демократично, чем ты считаешь на самом деле, — сказала она. — А прямые виновники есть, обязательно есть. Если иногда я бываю несчастна, слаба и чувствую себя скверно, не думаю, что в этом есть вина правительства. А вот моей матери — это точно.

После этих слов ты почувствовал себя странно, будто тебя обидели слова Сельваджи. Ты подумал, что ваши родители не могли быть всемогущими, не могли все исправить и спасти, как не могли и навредить или испортить что-либо.

— Милая, — сказал ты, обнимая ее, — ты никогда не казалась мне такой уж несчастной, как преподносишь теперь. И наша мать всего лишь наша мать, такая же обеспокоенная, как и мы. Давай не будем впадать в крайности. В сложных ситуациях не обязательно искать кого-то, кто во всем виноват, правда?

Она горько вздохнула и замкнулась в себе. Ты понял, что не смог успокоить ее, что она слишком глубоко переживала конфликт отцов и детей. В этот момент тебе подумалось, что виновность ваших родителей не так уж и маловероятна. Может быть, не до такой степени, как думала Сельваджа, которая выносила им приговор, не признавая смягчающих вину обстоятельств, но все же какую-то ответственность они тоже должны были нести.

Ты замолчал, сраженный этим открытием и восхищенный ее способностью осознать все это и показать тебе вот так, исподволь, потому что сам бы ты никогда до этого не додумался. Ты почувствовал гнев и раздражение по отношению к тем взрослым, которые компенсировали своим детям недостаток любви и внимания деньгами, как будто эти подачки могли что-то исправить. Уж конечно, не деньгами и не хорошими манерами за столом можно было наполнить ту пустоту, которая зарождалась в душе у молодого человека.

Постоянно занятые на работе, они сводили общение с детьми к дежурным фразам типа: «В котором часу ты вернешься домой в субботу?» Ты видел это на примере отца: ваши отношения всегда отличались вежливым и непреодолимым, как стена, молчанием, а теперь и на примере матери, вечно отсутствующей, судя по словам Сельваджи.

В глубине души ты знал, что за внешней привычной вежливостью, с которой вы обращались друг к другу в течение дня, скрывалась пропасть, полная обид и разочарований. Похоже, среди молодых людей были раздосадованные, но верящие в то, что со временем все могло стать лучше, — ты, например, и те, что были обижены насмерть и в душе не испытывали ничего, кроме безропотного подчинения своей участи, — вроде Сельваджи. В это было трудно поверить. Разве похоже это было на твою сестру, которую ты любил до безумия и про которую до этого момента мог сказать с уверенностью: «Она живет полной жизнью». Вот именно. Она выживала под видом послушной дочки, теперь ты это отчетливо понимал. Благоразумная, с хорошими манерами, на первый взгляд покорная и в некотором смысле идеальная во всех отношениях. Но когда она пыталась жить по-настоящему — она становилась другой, она порождала вокруг себя всепоглощающее пламя.

Ты был удивлен и крайне раздосадован, догадавшись наконец, о чем она думала. И в то же мгновение тебя охватило отчаяние от сознания того, что она пыталась внушить тебе: ваша любовь — самое важное, что могло только случиться в твоей жизни, — есть не что иное, как простая реакция на глубокий душевный дискомфорт.

— Если ты действительно думаешь, что наша любовь возникла не от нас самих, — сказал ты, — предупреждаю тебя, сестричка, я покончу с собой. И если ты полагаешь, что наша любовь — это всего лишь мания, от которой нам только хуже, ты берешь на себя такую ответственность, которую лучше не брать никогда.

Она встрепенулась, привлекла тебя к себе и поцеловала. Ваши лица были всего на расстоянии ладони, когда она сказала:

— Если бы я знала, что ты испугаешься, если бы представила только, что тебе не хватит смелости, я бы в жизни не стала заводить подобные разговоры.

Она засмеялась, и ее дыхание смешалось с твоим.

— Ты думаешь, мы теперь вместе только потому, что одержимы? — спросил ты ее едва заметным шепотом, будто не хотел, чтобы она услышала. — Ведь это не так, я действительно люблю тебя, — поспешил ты добавить.

— И я тоже.

— Но тогда почему мы задаем себе эти вопросы, милая?

— Не знаю. В последнее время я чувствую себя как-то неуверенно. Боюсь. Чем больше мы проводим время вместе, тем больше мы изолируемся от мира. Все так, но эта отдаленность не тяготит меня, потому что без тебя я не смогла бы жить. — При этих словах ее лицо осветилось радостью. — Я начинаю понимать сущность нашей любви. Это что-то, что сильнее нас, чему мы оба подчинены и что снова и снова сводит нас вместе.

Слушая ее, ты точно знал, что она испытывает. Это состояние души должно было походить на то огромное счастье, которое переполняло тебя с того самого дня, когда ты впервые увидел ее. О мой дорогой Джованни, что еще ты мог сделать теперь, когда узнал, что она чувствовала то же, что и ты? Да ничего, кроме как наклониться к ней и поцеловать так, будто хотел провести весь остаток жизни, не отрываясь от ее губ.

50

Ваша любовь была нерушимой цепью, сковавшей вас навечно. Правда, с цепью обычно ассоциируют понятие тюрьмы, но для вас она стала символом глубоких и крепких чувств.

Одержимость, конечно, но трогательная.

Ты думал о своей сестре днями напролет. В эти первые недели нового учебного года ты не делал ничего другого, а только вздыхал, томимый желанием, и лелеял свою любовь к ней. Когда вы расставались, то звонили друг другу на сотовый, стараясь под любым предлогом выйти из аудитории. И что же вы говорили друг другу? Да ничего, ты же знаешь. Ты скучал по ней. Она был нужна тебе как воздух. Ты был готов расплакаться от того, что рядом с тобой за партой сидел Паранойя, а не она.

Ты то и дело открывал портмоне, где хранил римскую фотографию, на которой был запечатлен ваш поцелуй. Вы отпечатали только ее. Ты рассматривал это фото до бесконечности, пока твоя душа не насыщалась воспоминанием. Ты прикладывал ее к губам и, как священную иконку, аккуратно прятал обратно в портмоне, подальше от слишком любопытных взглядов окружающих.

Потом вы оставались дома. Чаще всего одни, поскольку ваши родители редко возвращались к обеду. Прежде всего, вы принимали душ, занимались любовью и только потом спускались вниз, в кухню, чтобы перекусить немного. Ровно столько, сколько требовал ваш организм, потому что там, где была любовь, не нужны были ни еда, ни питье, и ничто другое. Вашей единственной реальной потребностью было восполнить украденное утром время, жестокие часы ожидания.

К четырем часам вы возвращались на Землю и решали, как провести остаток дня. Обычно по вторникам и четвергам, после того как ты отвозил Сельваджу на занятия художественной гимнастикой, ты шел в бассейн, чтобы занять время, которое вы не могли проводить вместе. Оставшиеся же дни недели были всецело в вашем распоряжении. Ты никогда не видел, как она тренируется, но ждал с нетерпением ее выступление в октябре.

Суббота и воскресенье были только для вас: вы вместе занимались шоппингом, ходили в любимые кафе в центре города или прогуливались после киносеанса.

Говорить милые глупости или обсуждать ужасные книги, сидя на скамейке в парке, было так здорово.

Целоваться под портиком было еще лучше.

Как-то вечером, после ужина (помнишь, в самый что ни на есть обычный четверг) — Сельваджа поднялась к себе в комнату под предлогом учебы. Ты проследил за ней краем глаза, заинтересовавшись, но ничего не сказал и остался в гостиной смотреть телевизор в ожидании, когда родители отправятся на боковую. Когда дверь в их спальню закрылась, ты пошел наверх. Коридор не был освещен. Ты тихонько постучал в дверь ее комнаты и подождал. Потом ты услышал шорох и понял, что Сельваджа встала, чтобы открыть тебе, неожиданному, но приятному гостю.

— Привет, — улыбнулась она тебе, приглашая войти.

Она села за стол и снова принялась штудировать учебник. Тебе же совсем не хотелось спать, всего-то половина первого, так что ты стал с любопытством рассматривать ее вещи в ящичке комода. Ты прочел короткую главу какой-то книги, которая тебе совсем не понравилась, и, в конце концов, понял, что тебе абсолютно нечего делать.

Ты откашлялся, напоминая о своем присутствии, и она засмеялась. Уже какое-то время она наблюдала за тобой, позволяя тебе копаться в ее вещах.

— Тебе еще много учить? — спросил ты, в надежде на долгожданные ласки.

— Порядочно. Социологию. Но мне совсем не хочется. Так что я лучше побуду с тобой, — сказала она, садясь на край кровати в своем милом шелковом халатике с атласной отделкой.

— Согласен, — сказал ты, прежде чем утонуть в шестисоттысячном, наверное, объятии с начала перемирия.

На следующее утро ты нашел письмо на своем ночном столике. На конверте было написано: «Прочти меня в школе». Ты ничего не спросил у Сельваджи, ты знал, что это было одно из ее развлечений. Ты просто поздоровался с ней улыбкой, когда вы столкнулись в коридоре. Поскольку ваши родители были уже внизу и завтракали, вы обменялись коротким поцелуем, сладостный вкус которого сопровождал тебя все оставшееся утро. У тебя перед глазами еще маячил шелковый халатик, который накануне вечером так легко соскользнул с ее плеч, что почти… «Нет, — сказал ты сам себе, — лучше не заводиться».

В школе ты обнаружил, что тебе совсем не хочется сидеть два часа на химии, а затем на английском. Было около десяти утра, когда твоя жажда жизни столкнулась с забальзамированным, спертым воздухом в аудитории. Добряк Паранойя дремал рядом, а бледная физиономия Наутилуса, обычно и так близкая к болотной зелени, напоминала facies[41] на смертном одре, с запасом в несколько десятков лет, конечно же. Другие товарищи по классу, скорее полумертвые, чем полуживые от сна, маялись, не зная, чем бы заняться. Кто закатывал глаза, кто в который раз запускал руку в волосы, уже и без того порядком сальные, а кто-то, сдерживая зевоту, перелистывал исподтишка автомобильный журнал. Время от времени ты отвлеченно посматривал в сторону преподавателя химии, чтобы тот думал, что ты его внимательно слушаешь. На самом деле ты куда чаще смотрел в окно и с грустью думал о жизни за стенами школы, которая мчалась куда-то сломя голову, и, увы, без тебя.

Ты сосредоточился на письме, в котором Сельваджа доверяла тебе свои мысли. Кажется, ваша любовь переживала новую стадию своей эволюции и переходила в спиритуальное измерение. До сих пор тебе не доводилось иметь дело с любовными письмами, не говоря уже о глубине чувств, которые оно выражало.

Под впечатлением от этого письма ты решил на уроке английского тоже набросать пару строк. Выразить переполнявшие тебя чувства и уважение, которые ты к ней испытывал. В самых высоких выражениях, в каких обычно изъясняется любовь, разумеется, делая вид, что конспектируешь duration form[42]. Пока ты марал бумагу несметным количеством неудачных плодов творческих усилий, которые стимулировало в твоем воображении видение Сельваджи, преп по английскому запустила в эфир один из тех раздражающих вопросов, которые касаются личной жизни учеников. Пару раз она позвала тебя по имени, и ты в обоих случаях подумал, что она обращается к кому-то другому. Потом спохватился, ведь для всех смертных ты был по-прежнему Джованни, и отреагировал на вопрос.

Are you good at football? — голос учительницы эхом отозвался в этой пасмурной, глухой и серой аудитории.

Хорошо ли ты играл в футбол? Нет, но ты не помнил чертовы слова, чтобы сказать это, все еще охваченный творческим поиском в совсем другом направлении. Сказать по правде, языки тебя никогда не привлекали, хотя, когда ты был в настроении, запросто мог получить «семерку» без особых усилий. Ты откашлялся и попросил преподавателя повторить вопрос. Она, поняв, что ты не слышал ни одного слова из того, что она говорила на уроке, по-своему разрулила ситуацию. «What are you good at?» — спросила она раздраженно. В чем ты был хорош? Тебе потребовалась секунда, чтобы мысленно перевести вопрос и недвусмысленно улыбнуться.

Sex, — ответил ты просто-напросто, оставив ее с раскрытым ртом и вызвав гомерический хохот в классе.

Паранойя даже позволил себе что-то вроде аплодисментов. Вряд ли твои родители отреагировали бы точно так же, потому что преп заверила тебя, что непременно сообщит о твоем поведении на родительском собрании.

Но до собрания была еще уйма времени.

Дома, болтая, пока Сельваджа готовила обед, ты рассказал ей об этой сцене, чем немало развеселил ее.

— Кстати, — добавил ты, — у меня для тебя кое-что есть. Я написал это в школе.

Ты протянул ей письмо. Она посмотрела на тебя полными любви глазами и прочла каждое слово. Кажется, она была тронута, потому что в тот момент спросила тебя:

— Хочешь, повторим немного социологию прямо сейчас?

Социологию? Ты сразу все понял и обнял ее. Не обращая внимания на то, что ваш обед был уже готов, вы оставили кухню и направились к лестнице. Но она остановила тебя раньше и повернула к гостиной, к дивану. Не успели вы сесть, как уже раздевали друг друга, целуясь и лаская повсюду. Она расстегивала твои брюки, а ты снимал ей через голову футболку, нежно целуя куда ни попадя. Ее губы деликатно спускались вниз с твоего лица на шею, на грудь, все ниже и ниже, совсем вниз.

Урок паховой социологии был просвещающим и приятным, хотя макароны, неожиданно оставленные на произвол судьбы, превратились в клейстеровую баланду — леденящая душу экзистенциальная метафора современной молодежи.

Вам пришлось довольствоваться по одному сэндвичу на брата.

Сэндвич на брата — интересно, как это пишется по-английски.

— Но теперь нам действительно надо заняться уроками, завтра у меня контрольная, — сказала Сельваджа после сэндвича на брата.

Ты еще дожевывал свой бутерброд и надеялся, что он не станет у тебя комом поперек горла теперь, когда все шло так хорошо. После последнего поцелуя со вкусом вареной ветчины ты нехотя достал из сумки учебник.

— Итак, социология, — проворчал ты, поднимая одну бровь.

Она от души рассмеялась, и ты впервые после начала учебного года открыл учебник и стал читать там, где она указала, чтобы потом помочь ей подготовиться.

Какой же ты был все-таки холоп.

51

В то утро вы не смогли расстаться друг с другом. Почему бы один раз не предпочесть школьной скуке уютное гнездышко на улице Амфитеатра? Что ж, была половина второго, и вы с Сельваджей предавались любовным играм, ослепленные страстью, когда неожиданно посторонний шум, а потом еще один долетели до вас от входной двери. Сельваджа первой услышала их.

— Джонни?

— Тсс, я здесь, — ответил ты, томно потягиваясь.

Ты обнимал ее, переплетая свои ноги с ее ногами, чтобы она не ускользнула, пока ты покрывал ее теплую шейку жгучими поцелуями. Она снова повернулась к тебе, с восторгом отвечая на твои ласки, но где-то в квартире, кажется, действительно кто-то говорил! Слышались шум и голоса!

— Джонни, — прошептала она испуганно. — Что происходит?

Ты приподнялся на локтях, прислушиваясь, но теперь в доме было тихо.

— Не знаю, — сказал ты медленно. — Может, это снизу. Я больше ничего не слышу.

Ты поцеловал сестру в щеку, встал с кровати, надел боксеры и пошел посмотреть, что происходит. Она тоже встала.

Приоткрыв дверь комнаты, ты увидел трех человек в прихожей, одним из них была ваша мать. Тебя чуть паралич не разбил, как невезучих героев анекдотов. О господи, она начала водить вероятных арендаторов на осмотр квартиры и не сказала вам об этом! Поди, объясни ей теперь, как вы попали в квартиру, и в особенности, почему вы полуголые или почти голые? Ты почувствовал жаркое дыхание Сельваджи. Она прижалась к твоей спине, пытаясь заглянуть через плечо, но как только троица направилась по коридору в глубь квартиры, ты отпрянул назад от двери, оттолкнув ее.

— Там мама! — прошептал ты.

Перед лицом неминуемой опасности она в ужасе, не меньше чем ты, бросилась собирать разбросанную по комнате одежду и спряталась в единственном возможном тайнике в этой комнате — в шкафу. Если бы это был фильм, можно было бы посмеяться от души, но, на ваше несчастье, это была не комедия. Опасность была реальная, и не было в этом ничего смешного.

Сидя в шкафу, вы услышали, как дверь комнаты открылась. Посетители были совсем рядом, их голоса были отчетливо слышны. Ты и Сельваджа вжались в самый дальний угол шкафа. Если они обнаружат вас, хотел бы ты знать, как выпутываться из этого бардака. Пока же ты прикрывал собой, как щитом, Сельваджу, слабо надеясь, что им достаточно будет лишь твоего зрелища, если что. Должно быть, кто-то прислонился спиной к одной из створок шкафа, скорее всего мама, и вы оба задержали дыхание.

— Я бы хотела, — говорила ваша мать, обращаясь к двум посетителям, — сдавать квартиру как меблированные апартаменты. В этой комнате есть удобный шкаф, совершенно новый, только что из магазина, который, разумеется, я освобожу от своих вещей. Для гостей или детей он будет более чем подходящим, я думаю.

Ваши сердца в этот момент в унисон издавали барабанную дробь.

— Конечно, подойдет, — сказал мужчина.

— Они давно женаты, — полюбопытствовала ваша мать, — если мне позволительно спросить?

— О, пять месяцев, — теперь отвечала женщина. — Всего пять месяцев.

— Очень хорошо, — заявила ваша мать. — Мы с дочерью съехали с этой квартиры где-то в июле, но признаюсь, я очень привязалась к ней. Мне всегда нравились высокие потолки в городских домах… Знаете, это может показаться странным, но я так и не свыклась с тем, что эта квартира в действительности не заселена. Она кажется обжитой, вот что. Теперь, если хотите посмотреть большую спальню… Прошу. Я покажу дорогу. Идите за мной.

Они вышли из комнаты, и ты не грохнулся в обморок, не умер и не подхватил скарлатину. Одновременно с Сельваджей ты испустил вздох облегчения, вы посмотрели друг на друга, и ты погладил ее по голове и поцеловал в лоб.

Она неожиданно вышла из шкафа.

— Ты куда? Вернись! — зашипел ты, и сердце твое чуть не выскочило из глотки.

Она сделала тебе знак выходить.

Ты энергично замотал головой.

— Давай же!

— Нет!

Она потянула тебя за руку, но безрезультатно.

— Нет! Нет! Я же сказал тебе, нет! — сопротивлялся ты, стараясь в свою очередь затащить ее обратно в шкаф.

В конце концов, ей удалось уговорить тебя покинуть спасительное убежище и выбраться наружу. Она повисла у тебя на правой руке, чтобы ты не удрал, поскольку не был еще окончательно уверен в целесообразности ваших действий. Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор, чтобы прозондировать обстановку. В этот момент мама и пара вероятных арендаторов находились в большой спальне, ты слышал, как они восхищались открывавшимся из двух больших окон видом на исторический центр города.

Сельваджа воспользовалась моментом и выскочила из комнаты, волоча тебя за собой. Держа вещи в руках, вы на цыпочках проскользнули в коридор, как заправские коты Сильвестры[43]. Входная дверь была прямо перед вами.

— Куда ты? Ты рехнулась! Я не выйду в таком виде! — прошипел ты. — Ты что, не видишь, я в трусах! — И действительно, все ваши вещи были собраны в ком, вместо того чтобы прикрывать ваши тела, как и положено.

Она не обратила никакого внимания на твои протесты и неслышно открыла дверь, пытаясь вытолкнуть тебя наружу.

— Ну же! — потребовала она. — Иди, не будь идиотом!

— Нет! — сопротивлялся ты.

Но в этот момент осмотр большой спальни закончился, и у тебя больше не было выбора. В панике ты выскочил на площадку первым и обернулся: Сельваджа уже закрывала дверь со сноровкой Дьяволика[44].

Вы смотрели на мигающую красную кнопку вызова, в надежде, что спасение вот-вот придет к вам под видом старинной кабины лифта. Дрожащими руками вы прижимали к груди скомканную одежду и даже не пытались одеться, пока звук поворачивающегося в замке ключа, а следом и дверной ручки, не заставил вас вздрогнуть. «Вот, — подумал ты, — сейчас мама увидит нас здесь, и все будет кончено». Сельваджа подскочила, ты это видел, и на лбу у нее проступили капельки холодного пота, прямо как у тебя. Вы задержали дыхание. В этот момент открылась дверь, но это была не дверь квартиры вашей матери, а офиса напротив. Из него вышел мужчина лет пятидесяти в комбинезоне, вероятно, маляр или электрик. Увидев двух полуголых подростков у шахты лифта, одного со следами засосов на шее и звериными царапинами на спине, другую — в кружевном комплекте, наличие которого могло с таким же успехом восприниматься как отсутствие, он замер. На что это было похоже?

— Добрый день, — поздоровался ты, раз уж тип в комбинезоне застыл на месте, пяля на вас глаза.

Вернее, пялился он на Сельваджу, и это тебе совсем не нравилось. Но мужчина сказал: «День добрый, детки» — и стал спускаться пешком без лишних разговоров. Через пару секунд лифт добрался наконец до вашего этажа, и вы успели скрыться в его недрах за какие-то два взмаха ресниц до того, как ваша мать и двое ее гостей вышли из квартиры. Вы даже слышали, как она посетовала на то, что теперь придется спускаться по лестнице. За небольшое время, бывшее в вашем распоряжении, вы как ошпаренные пытались натянуть на себя футболки, на замечая, что они вывернуты наизнанку, и путались в джинсах. Ты никак не мог влезть в них, пока не понял, что это джинсы Сельваджи. Обмениваясь шипящими фразами типа «Это мои, ты что, ослеп?» и «Дай, ты мне порвешь ее!», вы в конце концов приехали на первый этаж более-менее одетыми.

Двери лифта еще не успели открыться полностью, а вы уже бежали по улице, отчаянно ища первый попавшийся угол, где можно было бы спрятаться и перевести дух.

Наконец вы свернули в какой-то темный глухой переулок и прислонились спиной к шершавой стене, задыхаясь от бега и страха. Ты пытался втянуть воздух, подняв голову к небу, она — согнулась пополам, держась ладонями за колени.

Ее всегда ухоженные волосы были похожи теперь на клоунский парик, ожерелье запуталось на шее в причудливой арабеске, одежда была помята, и она никак не могла отдышаться, дрожа всем телом от избытка адреналина. И все же она была прекрасна, как всегда, даже больше, чем всегда. Тебе, в самом деле, не было важно, носит ли она жалкие рубища или фирменные вечерние платья, оборачивает ли вокруг шеи почтовый шпагат или надевает дорогие золотые украшения, ты любил бы ее все равно. Заметив, что ты наблюдаешь за ней, она выпрямилась и поднесла левую руку к груди, пытаясь нащупать и поправить ожерелье, потом стала приводить в порядок волосы, просто собрала их в хвост на затылке, пригладив немного пальцами челку. Ты улыбнулся ей, как бы говоря, что для тебя она была прекрасна во всех видах. В ответ Сельваджа приблизилась к тебе и попыталась расправить твои вихры. Потом она вытащила платок из сумки и вытерла пот с твоего лица и шеи.

Она подняла глаза, взгляды ваши встретились, вы долго смотрели друг на друга, понимая без слов. Вы почувствовали друг в друге панический страх. Вам было ясно, что с этого момента вам будет гораздо сложнее беспрепятственно оставаться наедине.

— Ты потеряла сережку, как жаль! — сказал ты, дотронувшись до мочки ее уха.

Она немного откинула голову.

— Ничего страшного, это были старые сережки. Черт, мы чуть было не попались.

— Да уж. А этот тип в комбинезоне, электрик или кто он там. Гигант мысли. Он и его невероятное «День добрый, детки». А?

Вы думали о вашем паническом бегстве и о том, сколько людей будет покатываться со смеху, слушая рассказ электрика о двух бессовестных полуголых школьниках у лифта. В этот момент ты услышал урчание у нее в животе и решил, что настало время позаботиться и о чреве:

— Уже два часа, и ты хочешь есть, милая. Пойдем, пообедаем где-нибудь?

52

В начале октября Сельваджа должна была участвовать в соревнованиях по художественной гимнастике среди школ Вероны и области. В спортсекции, куда она ходила, сразу обратили внимание на ее талант и уговорили записаться на участие в соревнованиях. Она, бедняжка, целыми неделями работала над музыкальной композицией «Маргарита» Риккардо Коччанте. Слишком крикливой, безумно разрушительной или просто безумно крикливой. В любом случае, поскольку она лично выбрала музыкальное сопровождение, после тринадцати лет занятий гимнастикой ей не занимать было опыта, чтобы потянуть такой кричаще-сложный опус.

Всю предшествующую соревнованиям неделю она только и делала, что тренировалась и говорила, говорила, говорила о па, которые составляли ее хореографию, об эмоциях, которые ее переполняли, и о том, как она хотела передать их в танце. А ты, будучи как никогда в упоении, стал ее самым заядлым фанатом и, чтобы не испортить себе сюрприз неожиданности, старался отворачиваться всякий раз, когда она показывала, даже схематично, то или иное па.

Соревнования должны были проходить во Дворце спорта Вероны, в шестнадцать часов по Гринвичу, но уже в два часа пополудни во дворец набилась уйма народу.

Сразу после обеда ты отвез Сельваджу в известный салон красоты, где ей должны были сделать идеальную прическу, чтобы волосы не мешали во время танца.

Когда Сельваджа вышла из этого храма эстетистов, парикмахеров и шампистов, у нее был более чем божественный вид. Ее волосы были собраны в идеальный шиньон и буквально напичканы микроскопическими и суперромантическими блестками. Тебе пришлось сдержаться и не позволить себе даже намек на комплимент, потому что она, и так уже на взводе, наверняка запротестовала бы, утверждая, что ты не видел ее в полном обличье.

Потом, à la maison[45], ты спешил загрузить ее вещи в багажник — она даже закрыла на замочек жесткий чехол, в котором хранился ее костюм, чтобы ни ты, ни мама не сунули туда свой любопытный нос! Отец сидел за рулем «ауди», готовый отправиться в любой момент, и с нотариальным нетерпением скрипел передачей заднего хода, принуждая всех немедленно садиться в машину, потому что, по его мнению, вы уже порядком опаздывали.

В пути мать стала яблоком раздора: слова отца о том, что она разоделась на обычный конкурс танца, как на премьеру в «Ла Скала», вызвали обиженную реакцию Сельваджи: «Папа, художественная гимнастика!» И, действительно, на матери было вечернее темное платье до колен, туфли на высоченном каблуке, черная сумочка, инкрустированная светоотражающими камешками, и шаль. Весьма подходящий прикид для пластмассовых кресел спортзала.

Несмотря на болтовню ваших родителей, супервозбужденных от того, что их малышка будет выступать перед половиной Вероны, ты видел Сельваджу немного отдаленной, замкнутой в себе и подавленной, должно быть, от предстартового напряжения. Чтобы подбодрить ее, ты взял ее руку в свои, и она улыбнулась, хотя и не посмотрела на тебя. Но она знала, что ты был всегда рядом.

В четыре часа пополудни Дворец спорта был до отказа набит людьми, жаждущими зрелищ. В нужный момент они направили бы все свое внимание на арену. Стоит ли говорить, что от волнения ты не находил себе места, и, как это часто бывало, тебе казалось, что твое нетерпение ускорило бы подготовку к соревнованиям. Юные гимнастки, совсем еще девочки, появлялись здесь и там, бегали вдоль дорожки, передавали сообщения, поправляли снаряды, повторяли хореографию на глазах у всех или просто возбужденно разговаривали между собой.

Сельваджи среди них не было.

В шуме разговоров, которые стали постепенно затихать, около двадцати девочек, сжимавших в руках гимнастические снаряды, направились стройными рядами к центру ковра, чтобы представить на суд зрителей первое в их жизни, как ты думал, выступление. Некоторая заминка, разумеется, вызвала ободряющие возгласы среди присутствующих и побуждающие аплодисменты. Короче, двадцать воробушков, молниеносно отыграв свою программу, разбежались, уступив место следующей группе спортсменок, в которую, разумеется, Сельваджа не входила.

Лучше бы ты успокоился. Ты сам себя убеждал в этом. Но, несмотря на жесткие установки взять себя в руки, которые твой мозг посылал синьору Джонни, тебе пришлось с нарастающими беспокойством и тоской посмотреть самые разные выступления. Некоторые из них были действительно впечатляющими, и лишь к половине шестого, потеряв уже всякую надежду, ты смирился и решил ждать ее появления, когда тому придет срок.

Подавленный и расстроенный, ты даже сначала не обратил внимания на грациозную фигурку в черном, которая шла к центру ковра.

— Джови, Джови, это она! — воскликнула мама в сильном возбуждении. Ты вскочил на ноги, как только различил ее и, оставив свое место, бросился к временному ограждению, которое отделяло публику от ковра.

Теперь Сельваджа стояла на отведенном ей месте. Она поправляла свой снаряд — черную ленту, цвет которой на кончике плавно переходил в белый. Ты интуитивно читал ее мысли, ее эмоциональное состояние передалось и тебе. Даже ее дыхание, учащенное от адреналина, было таким же, как у тебя, ваши сердца бешено колотились в унисон.

Первые ноты песни, такие долгожданные и трепетные для тебя, придали четкий ритм ее шагам. Ее движения были задумчивыми и легкими. Казалось, она плыла по воздуху в легком свечении сценического костюма — черного боди, усыпанного сверкающими камушками и, вероятно, созданного каким-нибудь аниматором «Disney». Отражая свет, они ослепляли всех присутствующих. Ее движения были пронизаны изяществом и воспевали хвалу тому, что в древности считалось божественным и почти внушающим страх. Это был апофеоз красоты.

Лента, так поэтично рисовавшая вокруг нее кольца и спирали, сопровождая сложную хореографию, будто писала стихи по воздуху. А она, выделывая пируэты на ковре, со сверхчеловеческой грацией кружилась, завершая начатую фразу, связанная с этой лентой, беспрекословно подчинявшейся каждому ее движению, каким-то невыразимым союзом тела и духа.

Мало-помалу ты стал различать слова песни. До этого тебе редко доводилось слушать ее, и только теперь, когда силой своей грации Сельвадже удалось преобразить песню, ты заметил, как прекрасна ее мелодия в своей торжественности и как заманчивы ее слова, будто обещающие тебе радость и благополучие из рога изобилия, который Сельваджа опрокинет над твоей головой…

Но… силы Небесные! Чем дальше звучала музыка и чем внимательнее ты прислушивался к словам, тем отчетливее вставала перед тобой ужасная реальность и ее непреодолимая сила. Эта песня говорила о глубокой и искренней любви, точь-в-точь выражая чувства, которые ты испытывал к Сельвадже. Мысль о твоей безмерной и все же запретной любви была все настойчивее, вызывая ностальгию и тоску, которыми песня была насыщена до предела. Теперь ты понимал, что она выбрала ее специально для тебя, это было лестно, конечно, но в то же время вызывало такую отчаянную боль, будто открывалась едва затянувшаяся рана, которую ты некоторое время пытался не замечать. «Потому что Маргарита — это все, — говорилось в песне, — она — мое безумие».

О, ты прекрасно знал, кто была твоя Маргарита, такой дорогой твоему сердцу и такой любимый цветок, хотя и запрещенный для тебя Богом и людьми. Да, Богом и людьми запрещенный, и именно поэтому — сам бы ты не смог постичь этот пассаж, это недостающее звено — еще более желанный.

Сельваджа была всем твоим миром, обратной стороной твоей души, твоего сердца, предназначенная слиться с тобой в одной крови, в одной плоти, в одно-единственное существо. Твое безумие звалось ее именем, поскольку не было минуты, увы, когда душа твоя не желала бы воссоединиться с ней, и ты не мечтал бы о том счастливом дне, когда вы были бы только любовниками, а не двойняшками, и не было бы разницы, сколько у вас общих хромосом! Отчего бы Богу, который и есть любовь, придавать значение тому, что ты ее брат, если она любила тебя?

Когда музыка стихла, неподвижная, со скрещенными в самообъятии руками, Сельваджа подождала секунду и затем поднялась на ноги перед лицом молчаливого и ошарашенного партера, прежде чем взрыв аплодисментов потряс Дворец спорта. Она кланялась в знак благодарности. Только тогда с удивлением ты обнаружил, что плакал, сам того не замечая. Ты не мог поверить, что растрогался до такой степени, тебе казалось это смешным, абсурдным и даже не достойным мужчины.

Ты видел ее там, в центре ковра, тоже растрогавшуюся. Вместо того, чтобы уйти в раздевалку, она подошла к тебе и в порыве обняла, не говоря ни слова.

— Ты была лучше всех, любовь моя, лучше всех, — шепнул ты ей на ухо.

Она еще дышала ртом от перенесенной нагрузки, это было так трогательно! И в то время как она освобождалась от твоих объятий, вы посмотрели друг другу в глаза, и ты заметил в них твою же боль и те же слезы. Быстрым движением ты вытер их, прежде чем ваши родители пришли за своей порцией объятий и поздравлений.

Затем девушка, которую ты так любил, исчезла в раздевалке, оставив после себя тонкий аромат парфюма, лишь слегка разбавленный запахом женского пота, который — помнишь? — сводил тебя с ума, мой дорогой Джованни. Того самого запаха, который исходил от ее тела, когда вы занимались любовью.

53

Как ты ни надеялся, Сельваджа не изменилась даже в силу своей любви к тебе. Ослепленный блаженством первых недель, прожитых совместно, как настоящая пара, ты поддался иллюзии, что она стала другой. Но твоя сестра была все той же неисправимой плутовкой, а ты — прежним подкаблучником, рабом и безумцем, который выполнял все ее желания и приказы.

Очередной случай представился в пятницу.

Вернувшись домой из школы, вы приготовили плоские спагетти с песто[46], и получилось очень неплохо. Вы уже собирались садиться за стол, когда она завела необычный разговор:

— Завтра суббота, во второй половине дня я встречаюсь с подругами.

Вот такое прямое, одностороннее заявление без предупреждения. Спагетти, которые ты собирался отправить в рот, так и остались в тарелке. Ты был против, и тебе казалось излишним объяснять, почему: ты не выносил короткие часы разлуки в школе, куда уж там оставаться целый субботний вечер без нее. Ты воспринял это как оскорбление.

Впрочем, нет ничего необычного, сказал ты сам себе, в том, что она хотела побыть в женской компании, поболтать с подругами, которые выслушали бы ее и дали совет. Правда, сам ты изо всех сил старался, чтобы ей было комфортно, выслушивал и пытался понять ее проблемы, но женская интуиция в иных случаях все-таки была продуктивнее всех твоих потуг.

И все-таки ты колебался.

— Отлично! — вырвалось у тебя. — И куда вы собрались?

— Прошвырнемся по центру. В магазинах будет полно всякого интересного народу.

Она сказала это так спокойно, будто в этом и впрямь не было ничего странного. Очень хорошо. С такой же небрежностью ты выложил ей собственные планы:

— Что ж, я уверен, ты не будешь против, если я тоже прошвырнусь куда-нибудь с моими друзьями.

— Да, я буду против.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы ты встречался с твоими друзьями. Разве ты не говорил, что любишь меня?

— Ну, то, что я намерен встречаться с ними, еще не значит, что я тебя не люблю.

— Разве в твоей жизни не должна быть только я?

— Что за разговор?! Тогда я тоже должен был бы воспротивиться твоим выходам с подругами, но я же этого не делаю. Хотя мне это стоит немалых усилий, больше, чем ты думаешь!

— Но в моей жзини, дорогой, ты не единственный. В то время как ты всегда заявлял, что никого, кроме меня, у тебя нет. Я тебя цитирую.

В ответ ты рассмеялся. Ей надо было учиться на адвоката, это уж точно. Твоя любезная обожала вытаскивать из магического цилиндра всякие придирки и придумывать потайные оговорки, как заправский юрист.

— Советую тебе принять во внимание, что мне тоже не нравится, что в субботу вечером ты выходишь без меня. Однако, если ты этого хочешь, я же не протестую. Послушай. Тебе не кажется, что это неравноправное решение?

И все было сказано с абсолютным спокойствием, полный контроль над собой, никаких срывов в голосе, ни раздраженных жестов, ничего. Господи, казалось, что это разговор старых добрых приятелей.

Но, что б вы знали, Сельваджа сказала:

— Не хочу, и хватит об этом.

Ты вынул сигарету из пачки «Camel lihgt», поднес ее к губам, встал из-за стола в поисках зажигалки, нашел ее, зажег сигарету и сделал затяжку. Тебе было весело, надо признать. Запрет, который Сельваджа пыталась тебе навязать, вовсе не раздражал тебя, напротив, забавлял. Она запрещала тебе встречаться с друзьями с такой дерзостью, что это даже доставляло тебе определенное удовольствие, хотя и умеренное.

— Ты ведь не думаешь, что там будут другие девушки, — выпалил ты, — и что меня может кто-то из них заинтересовать?

Исходя из предыдущего опыта, ты догадывался, что ее манеры диктата или злонравия, назови как угодно, зачастую были просто ширмой, предназначенной, чтобы защитить себя.

Но опять же, что б вы знали, Сельваджа ответила:

— Нет конечно! Шутишь? И потом, даже если и так, что в этом такого? Отчего тебе лезут в голову такие мысли?

Все это было сказано с опущенными глазами и алым румянцем на щеках.

Ты никогда не видел ее такой смущенной, никогда она так не краснела. Это делало ее похожей на застенчивую девочку в ее первый день в незнакомой школе. Чтобы скрыть эмоции, Сельваджа ограничилась тем, что взяла свою тарелку и стала есть, повернувшись к тебе спиной, лицом к посудомоечной машине.

Ты наблюдал за ней, посмеиваясь про себя над ее тиранией, за которой просто-напросто скрывалась слишком большая любовь.

Опять же, что б вы знали неверняка, ты подчинился Сельвадже и решил не встречаться с друзьями, хотя и не собирался провести субботний вечер, развалившись кверху пузом. В четыре она принарядилась и ушла. Она попрощалась с тобой холодно, чуть ли не опасаясь твоей реакции, ты же, напротив, пожелал ей хорошо провести время, даже слегка поклонившись.

Оставшись один, ты хотел было воспользоваться случаем и заняться какими-нибудь изысканиями, только не в шкафу у Сельваджи, хотя этот мало исследованный край тебя весьма привлекал. Так трудно было сопротивляться зову этой страны чудес. Открыв створки шкафа, ты окунался в совершенно новый мир, утопавший в великом множестве цветов и оттенков. Тут была одежда на все вкусы, и ты всякий раз обнаруживал массу новых свитеров, юбок и блузок, которые еще ни разу на ней не видел.

Тогда ты вынимал из шкафа эти новинки и раскладывал на кровати, как бы говоря, что тебе хотелось бы увидеть ее в этом наряде. И она обязательно надевала его на следующее утро по молчаливому уговору. Иногда, когда ее неуемная страсть заставляла тебя быть насмешливее, ты оставлял на кровати комплект нижнего белья, зная, что ей это льстило.

В такой же манере она взяла привычку оставлять тебе иногда на ночном столике книгу, вроде «Истории Амура и Психеи» Апулея, «Красного и черного» Стендаля или современные романы типа «Желтой луны» Томаса Грина. Она вовсе не игнорировала книги, как ты думал раньше, напротив, оставляла карандаш между страниц, как знак, что именно с того места ты должен был читать.

Короче, несмотря на все попытки заняться чем-нибудь полезным, ты все-таки провел весь вечер, исследуя ее шкаф и думая о ней. Ты решил выйти из дома, только когда понял, что сидение одному в четырех стенах не помогло тебе смягчить проклятое чувство пустоты в груди.

Тогда ты взял портмоне, ключи и пошел в центр города искать ее. Ты вовсе не собирался испортить ей вечер с подружками. Просто хотел посмотреть, где она, что делала, веселилась ли, о чем говорила со своими товарищами по классу. О, ты многое отдал бы — помнишь? — только за то, чтобы узнать, что она им говорила о тебе!

Думая обо всем этом, ты дошел до площади Делле Эрбе. Здесь, после недолгих и бесплодных поисков, ты обнаружил, что ощущение, будто за тобой кто-то следит, исходило не от редких прохожих, полностью тебя игнорировавших, а от статуи Данте, которая с укором следила за тобой повсюду. Тогда ты направился к площади Бра в надежде на больший успех.

Площадь, как всегда, была полна людей, и ты, прогуливаясь, не спеша разглядывал витрины магазинов. Ты как раз засмотрелся на часы «Zenith» для подводного плавания, действительно очень красивые, когда брызжущий как водопад смешок за твоей спиной заставил тебя обернуться. Это был девичий смех, высокий и едва сдерживаемый, признак особого веселья, без времени и без места. Понять такой смех было непросто, потому что это не был очевидный смех, как у мужчин. В нем слышалось что-то заговорщическое, которое делало его участниц сообщницами чего-то почти магического. Девичий смех долетал до тебя, как медленный дождь из искорок.

И кто же был источником этого магического звука? Ну конечно же, это была она со своими четырьмя подружками, которые, не отрываясь, смотрели только на нее. Ты отбросил мелькнувшую мысль, что не исключено, что они смеются над синьором Джонни, пока ее подружки переглядывались, как бы говоря: «Вот видишь, я же говорила, что он будет искать ее». Она не ухмылялась, а широко улыбалась с добродушным видом.

— Привет, — сказал ты, пытаясь избавиться от ощущения неловкости. — Мир тесен, как говорится. — Ты улыбнулся им всем и добавил: — Пожалуй, я присяду.

Ты показал на один из диванчиков, стоявших у входа в живописный бар за их спинами. Ты сел на диванчик и заказал фруктовый коктейль. Девушки остались стоять там, где и были, очевидно, не понимая, что ты собирался делать, и в общем-то они были правы, это было трудно понять. Какими бы ни были твои намерения, Сельваджа решила расстаться со своими подружками и сделала это с грацией принцессы, которая больше не нуждалась в услугах фрейлин.

— Признайся, ты тут околачивался, чтобы следить за мной, — сказала она, садясь рядом с тобой.

— А тебе бы хотелось, да? Так нет же, — соврал ты.

Молоденький официант поставил фруктовый коктейль на столик.

— Что будешь пить? — спросил ты у Сельваджи.

— Будьте добры, мне то же самое, что заказал этот лгунишка, — обратилась она напрямую к официанту.

Он вежливо кивнул и удалился.

— Насколько я вижу, — продолжил ты как ни в чем не бывало, — твои опасения насчет новых друзей в Вероне оказались беспочвенными.

— Ты прав. Должна признаться, я довольно быстро сдружилась с ними. Но настоящая ли это дружба, еще не известно.

— Что это значит?

— Ничего. Просто они скорее фанатки, чем подруги. Кажется, если они не будут спрашивать тебя о твоих нарядах, о местах, где ты бываешь, о твоих сиюминутных интересах и красавчике бойфренде, то потеряют интерес даже к собственной жизни.

— Благость Божия…

— Да уж. Помимо моего «красавчика бойфренда», тема, которой я не гнушаюсь, кстати, несмотря на твое бессовестное вранье, я надеялась, что разговор с ними будет не таким банальным.

— Спаси и сохрани…

— Вот именно, — засмеялась она. — Теперь я точно знаю, как чувствуют себя голливудские звезды во время слишком затянувшейся пресс-конференции.

— Знаешь.

— Конечно.

— И как же они себя чувствуют?

Невыносимо скучно.

— Господи! Конечно. А о синьоре Джонни что говорилось?

— Правду-правду?

54

Сельваджа танцевала со своей лентой в сопровождении веселой мелодии, которую она выбрала для нового выступления. Жесты ее были плавными и точными, четко выверенными и в то же время такими естественными, на первый взгляд.

Восхищаясь ею, ты сидел среди зрителей, наблюдавших за вторым туром соревнований по художественной гимнастике. Совершенство первого выступления не было лишь твоим впечатлением, Сельваджа попала в группу лидеров, которая продолжила борьбу за медали. Тебе вспомнилось, что в начале ноября начинались областные соревнования по плаванию. Выиграть их было бы для тебя пределом мечтаний, ты уже несколько лет упорно тренировался и теперь хотел бы, чтобы в тот день она была рядом с тобой, чтобы ты мог посвятить ей свою победу, если ты ее завоюешь, конечно.

Теперь движения твоей сестры неожиданно стали волнистыми и напоминали змеиные зигзаги, а лента походила на неистовый змеиный хвост. Ярусы Дворца спорта, как и в прошлый раз, были донельзя заполнены людьми, и ты отказался сесть рядом с родителями, предпочтя занять место в первых рядах, опершись, как прежде, на решетку временного ограждения. Все произошло в одно мгновение под светом прожектора, который следовал за каждым ее шагом. Ты ничего не заметил бы, если бы не увидел вдруг слезы в ее глазах: пируэт, выброс ленты, прыжок вслед за ней и потом кувырок в падении.

Только когда ты понял, что она не поднимается, или, лучше сказать, когда увидел, как она обеими руками сжимает лодыжку, бедняжка, стиснув зубы от боли, ты перепрыгнул через ограждение и поспешил к ней на помощь.

Музыкальное сопровождение оборвалось, ропот зрителей наполнил зал, а ты был на коленях рядом с ней.

— Сельваджа, милая, это ничего, — старался ты утешить ее, отведя челку со лба и гладя ее лицо.

Она тихо плакала, сидя и раскачиваясь, как маятник, от боли или, даже больше, от досады за совершенную ошибку, которая теперь ей так дорого обходилась.

У тебя не было времени ни на что другое, как вытереть ей первые слезы. Две подруги по команде и тренер уже подбежали к вам, обеспокоенные. Они тут же заморозили лодыжку спреем, подняли Сельваджу и, поддерживая ее, отвели в раздевалку. Всем было ясно, что тебе следовало бы отвезти ее в травмпункт, чтобы сделать снимок.

Мама выгнала тебя и отца, прежде чем помочь Сельвадже сменить сценический костюм на обычную одежду. Отец ждал вас в машине, ты же остался около двери. Ты был совсем близко от нее, но между вами была тонкая стенка, и становилось невыносимо слушать с замирающим сердцем ее сдавленные стоны.

Потом мама позвала тебя, потому что твою сестру нужно было отнести на руках до машины. Ты тут же бросился в раздевалку и, увидев ее печальные глаза и грустное выражение на личике, вдруг растерялся и почти не знал, что делать.

— Милая, я возьму тебя на руки и отнесу в машину, хорошо? — сказал ты, силясь улыбаться, чтобы подбодрить ее.

Она просто кивнула, и ты без всякого усилия поднял ее с лавки, а она уцепилась за твою шею и склонила голову тебе на грудь, закрыв глаза.

Она была так трогательна, скорчившись, опираясь на тебя, как на спинку кресла. Она уже два часла сидела на неудобном стуле в травмпункте, положив ногу с опухшей и ноющей лодыжкой на другой стул, склонив голову на твое левое плечо. Она ни разу не пожаловалась на неудобство, только иногда ты слышал, как она тихо постанывала от боли. В половине девятого вечера ее наконец-то осмотрел врач.

Диагноз был поставлен сразу же: частичный разрыв боковой связки лодыжки. Следовательно, лед, противовоспалительные и покой в первые дни, затем неподвижность на четыре недели и реабилитационная терапия еще как минимум на две.

Что ж, чудненько!

Дома мама помогла Сельвадже принять душ и подготовиться ко сну. Ты мог бы и хотел бы заменить ее, но ваша мать наверняка не согласилась бы на такое предложение. Ну, по крайней мере, ты проводил ее в комнату, раз уж тебя назначили ответственным носильщиком. Ты бережно положил ее в постель и осторожно поправил подушку под поврежденной лодыжкой, а она тем временем сыпала в стакан первую порцию противовоспалительного.

Родители пожелали ей спокойной ночи, сделав тебе знак выйти из комнаты вместе с ними. Но Сельваджа попросила, чтобы ты остался и побыл еще немного с ней, тогда они закрыли дверь и оставили вас одних.

55

— Обними меня, — сказала она, не глядя на тебя.

Она смотрела в окно, в темную ночную даль неба без единой звездочки. Ты лег рядом с ней, и мгновение спустя она уже была в твоих объятиях. Ты ощущал ее печаль, как что-то осязаемое, и чувствовал себя самым бесполезным из всех людей, но ты ничего не мог изменить.

— Это было ужасно, — сказала она наконец после долгих минут молчания, по-прежнему глядя в окно. — Все шло хорошо, потом я ошиблась в броске ленты, и эта глупая лодыжка отомстила мне. Хороший же спектакль я показала!

Ее отчаяние, казалось, пропитало все в этой комнате, и твое сострадание представлялось тебе несоразмерно малым по сравнению с ним.

— Я просто клуша какая-то, — продолжала она, — никогда себе этого не прощу. Теперь по вине этой дурацкой ошибки я не смогу тренироваться почти пятьдесят дней! Не говоря уже о времени, которое уйдет на восстановление программы. Вероятно, мне придется поставить на всем крест до самого января, ты представляешь?

— Ты вовсе не клуша. Ты здорово все делала, это просто невезуха. Вот увидишь, все будет хорошо. Ты это знаешь, и я это знаю.

— Вовсе нет, — вздохнула она. — Я не верю. Ты лгун.

Да, пожалуй, ты лгал, прекрасно зная в глубине души, что вряд ли все будет так хорошо, как ты надеялся. Ты представлял себе, как Сельваджа падет духом, если вынуждена будет отказаться, пусть даже временно, от своего любимого занятия, от своей страсти. Ты не мог не предвидеть осложнений, к которым это привело бы.

В первые дни, в частности, ее горькое сожаление о том, что случилось, было слишком очевидным. Она была вынуждена придерживаться постельного режима, у нее пропал аппетит и желание кого-либо видеть. Когда ты заглядывал в ее комнату, где гнетущая тишина царила в любое время суток, ты видел только ее лицо, обращенное к окну, и взгляд, устремленный куда-то вдаль. Ни книги, которые составила бы ей компанию, ни телевизора… и это тебя беспокоило. Это куда как красноречиво характеризовало глубину душевного дискомфорта, который испытывала твоя сестра.

Глядя на ее лицо, ты замечал на нем только гнев и гнетущее чувство безысходности. Боль мучила ее, и она злилась на себя и на весь мир. Ты не мог смириться с таким ее состоянием, а потому делал все возможное, чтобы поднять ей настроение, в то время как попытки утешить ее, предпринимаемые мамой, только раздражали ее еще больше.

Сельваджа злилась на нее и утверждала, что, несмотря на показушные потуги быть ей подругой, она на самом деле всегда бросала ее в одиночестве. Зачем надо было, позвольте спросить, навязываться в подруги, если потом, когда в ней нуждались, ее никогда не было рядом. Ты не слишком-то понимал причину их конфликта, потому что у тебя никогда не было проблем с отцом, но после того разговора в парке ты догадывался, что для твоей сестры это была крайне болезненная тема.

Бесполезной, хотя и искренней, оказалась и забота отца о Сельвадже. Он старался, как мог, но выходило слишком неуклюже. Ты почти жалел беднягу, ведь у него не было никакого опыта взаимоотношений с дочерью в переходном возрасте, и это, должно быть, было нелегко. Так что единственным в семье, кому удавалось без потерь и ранений приблизиться к травмированной, оставался по-прежнему ты.

56

Очень может быть, что досада не самое благородное чувство, которое можно испытывать к любимому человеку, но все же в последующие дни она довела тебя до неподдельного раздражения. Ты настолько привык видеть ее динамичной и полной жизни, что с трудом выносил постоянные вздохи безысходности, ее смирение перед жестокой судьбой и тщетные ожидания.

Ты всячески старался помочь ей, когда это было возможно, но Сельваджа, как и следовало ожидать, раздражалась, даже если ты просто предлагал ей руку, чтобы встать со стула. Ты стал подозревать, что твоя постоянная забота действительно заставляла ее чувствовать себя униженной. В общем, не просто было понять, как себя вести с ней.

Но спустя неделю кое-что прояснилось, кстати, весьма вовремя, потому что за эту неделю ваши отношения по твоей вине, в силу многочисленных недопониманий, ухудшились. В тот день ты помогал ей выйти из машины, когда один из костылей застрял между дверцей и кузовом автомобиля, причем казалось, что это было сделано нарочно. Она отказалась от твоей помощи со словами, которые задели тебя:

— Я и так знаю, что у меня не все в порядке, поэтому, будь любезен, не напоминай мне об этом каждую минуту.

Проанализировав свое поведение, ты стал воспринимать костыли как простое препятствие. Если хорошенько подумать, это мог быть тот самый случай, который сблизил бы вас еще больше. День за днем ты учился помогать ей так, чтобы это не бросалось в глаза. Незаметными жестами ты убирал возможные препятствия с ее пути, следил за выражением своего лица, чтобы не казаться побитой собакой, как это было до сих пор, напротив, старался делать все с легкой галантностью, что ей всегда нравилось. Ну а то, что она платила тебе за это жаркими поцелуями, воодушевляло тебя на новые достижения. Были вещи, которые ты заранее подготавливал, чтобы в нужный момент они оказались кстати, как, например, отогнутый угол одеяла с простынью, когда наступало время ложиться в постель, или стул, расположенный таким образом, чтобы с минимальными усилиями положить на него то, чему не находилось места на ночной тумбочке.

Что касается интимной стороны, с определенной осторожностью, будучи немного стесненными в движениях, вам все равно удавалось заниматься любовью. Именно этот аспект сблизил вас еще больше, особенно в первый раз, когда, несмотря на все помехи, вы занялись сексом. Глядя ей в глаза в момент близости, в твоей голове прояснилось очень многое из того, что до сих пор было покрыто мраком. Тебе показалось, будто ты поднялся на новую ступень по лестнице, ведущей к подлинной любви.

Любовь — это не целовать девушку на мосту, не держать ее за руку у всех на глазах. Настоящая любовь возникала перед лицом препятствий, больших или малых, которые надо было преодолевать вместе, раз за разом переживая необходимую алхимическую метаморфозу.

Ты научился уважать ее состояние, и это позволило вам достигнуть нового и более осознанного равновесия и получать от этого взаимное удовольствие: она чувствовала, что ее понимают, а ты был уверен, что сможешь поддержать ее в неблагоприятных ситуациях. Надо было становиться сильнее и вместе преодолевать их. Даже если она капризничала и требовалось не меньше четверти часа, чтобы снять с нее брюки всякий раз, как вас обуревала жажда любви, не причиняя при этом боли.

— Наверное, мне стоило бы попросить тебя чаще носить юбки, — говорил ты, колкий и трогательный, как никто другой.

57

Вы сидели на диване в гостиной, каждый занимаясь своим делом, ты читал газету, а она листала старый номер «Vanity Fair». Неожиданно она обратилась к тебе самым приветливым тоном:

— Джонни! Милый!

Не отрываясь от газеты, ты ответил ей, промурлыкав что-то и поцеловав в голову.

— На следующей неделе твои соревнования по плаванию.

Ты кивнул, не придавая значения едкому тону, с которым это было сказано, потому что в ее словах, казалось, не было никакой ловушки.

— И ты выиграешь, — сказала она.

— Надеюсь, но почему ты говоришь об этом? — спросил ты, глядя на нее.

— Ты не должен участвовать в этих соревнованиях.

Ты оторвался от «La Gazzetta dello Sport» и уставился на нее, обнаружив на ее лице выражение твердой решимости.

— То есть как?

— Откажись от соревнований. Я не хочу, чтобы ты принимал в них участие.

— Что это значит?

— Не хочу, Джон-Джонни. Не хочу, и баста. Считай, что это твоя жертва на алтарь любви.

Ты не знал, что ответить, ты даже не мог понять, что ты чувствовал в этот момент, гнев ли, разочарование или презрение, как тогда, когда у вас случались размолвки, во всяком случае ты был потрясен.

Это было что-то новенькое. Нелепая претензия.

С чего бы это, спрашивал ты сам себя, любить девушку, такую непохожую на других нормальных девчонок? Они хотя бы думали так же, как и ты. Они, по крайней мере, просили бы тебя победить и посвятить им твою победу. С какой стати отказ от победы должен был восприниматься как доказательство любви?

В первый момент ты предпочел ничего не отвечать и оставить все как есть. То, что ты любил Сельваджу, было очевидным, ни плавание, ни что-либо другое тут были ни при чем. Но так же очевидно было и то, что ни за что на свете ты не отказался бы от этих соревнований, о которых мечтал так долго. Она же поставила тебя перед совершенно неожиданным выбором. Смысл его был прост: или она, или плавание. Это было все равно, что сказать: или твоя душа, или мечты молодого спортсмена.

И все было сконструировано старой знакомой Сельваджей, холодной и неприступной, какой она всегда становилась в подобных ситуациях, так что ты начинал даже думать, не была ли она просто необъяснимой, непреклонной и расчетливой натурой. Ты не мог решить. Но еще труднее было объяснить себе это ее требование. Ты попытался найти его истоки в другом.

— То, что ты не можешь танцевать, — сказал ты, — не может быть причиной моего отказа от соревнований. Что толку в том, чтобы разрушить мою безобидную мечту?

Говоря по правде, ты не мог придумать никакого другого объяснения, кроме обычной зависти спортсменки, у которой временно рухнули как карточный домик собственные надежды на успех, в то время как твои твердо оставались на плаву.

— Так ты пойдешь или нет? — спросила она дрожащим голосом, в котором слышались мольба и в то же время твердость.

Она уже решила не извиняться за то, о чем просила тебя, не имея на то никакого права.

58

Ты мог бы блестяще выиграть соревнования и подарить той, которую любил, свою победу. Если бы ей этого было достаточно, ты никогда бы не уступил, что касалось плавания. Но то, что она шантажировала тебя таким подлым образом, вызывало у тебя чувство гнева, усиленное сознанием того, что она прекрасно понимала, как ты себя чувствовал, потому что сама испытывала такую же одержимость к своей обожаемой художественной гимнастике!

Обо всем этом ты думал в тысячный раз, сидя на лавке в раздевалке, ожидая своей очереди, чтобы доказать, прежде всего себе, а потом и остальным, на что ты способен.

За металлической дверью, выкрашенной в голубой цвет, был бассейн со своими приглушенными звуками и реверсивным эхом, влажным теплым воздухом и прозрачной неподвижной водой, в которой ты чувствовал себя великолепно, доведя до автоматизма упорным многолетним трудом отточенные движения. Ты был более чем конкурентоспособным.

За металлической дверью, выкрашенной в голубой цвет, была и Сельваджа, которая так или иначе ждала от тебя какого-то решения: или уступить в последнюю минуту ее непостижимому упрямству, или пытаться реализовать свою мечту. В любом случае твоя сестра получила бы ответ на свой вопрос.

В последнюю неделю ваши отношения были очень натянутыми: дни шли за днями, а ни один из вас двоих не показывал ни малейшей готовности уступить. Вы отдалились в ожидании часа, когда пришлось бы выложить карты на стол. Поцелуи были все более редкими, пока совсем не растворились, ласки стали слабее, даже слова с обеих сторон взвешивались, прежде чем быть произнесенными, что лишало их спонтанности и искренности.

Вы были как два мула на узкой дорожке, не желая уступать друг другу. Ее взгляды говорили: «Сдайся», твои отвечали: «Нет. На этот раз, моя милая, придется сдаться тебе».

Ты не мог поверить в то, что она разлюбит тебя, если ты не откажешься от соревнований, потому что не могла же она вот так запросто управлять чувством, которое питала к тебе, тем более в зависимости от твоих решений. Или все-таки могла, думал ты, зная, что она за человек? Тем не менее ты понимал, что ваши отношения в любом случае все равно претерпели бы какие-то изменения.

Что бы там ни произошло, настала твоя очередь. Ты проследовал за своими соперниками и пересек голубой порог раздевалки. Выполнив ритуальные жесты, ты почти автоматически сбросил халат и пару раз сделал круговые движения руками вперед, потом назад. На тебе был твой самый лучший костюм темно-синего цвета. Новый, только что из магазина, с надписью «Speedо» на правом боку, ты специально выбрал его для этих соревнований. Настоящая оболочка, сшитая точно по тебе, хотя в тот момент, сосредоточившись на заплыве, ты о нем вовсе не думал.

Ты поискал свою семью на трибуне справа от водных дорожек и сразу же узнал родителей, которые приветствовали тебя сцепленными руками, и Сельваджу. Несмотря ни на что, ты надеялся увидеть на ее лице поддержку и поощрение, но твои надежды разбились о холодный вызов, который ты уже привык распознавать в ее глазах. Тогда ты решил полностью сконцентрироваться на разминке, но почти сразу же прервал ее, потому что, как ни хотел ты выиграть эти соревнования, ты вдруг с удивлением понял, что какая-то часть тебя все же готова была капитулировать. «Это нелепо», — подумал ты и, стараясь избавиться от этого ужасного ощущения, спустился в теплую воду.

Неожиданно ты четко и ясно понял мотив, по которому Сельваджа так настойчиво просила тебя об этой жертве. Ты был там, скомпоновавшись перед стартом, держась за никелированную ручку, кончики пальцев ног чуть высовывались из воды, ступни крепко упирались в стенку, тело, как пружина, готово было распрямиться в нужный момент, потому что твоя одержимость была цельной и давала тебе возможность выиграть. У нее же, напротив, не осталось ничего. Если бы ты выиграл проклятый заплыв, ты попал бы на чемпионат Италии по плаванию — твоя заветная мечта. Но если бы ты попал на чемпионат, ты бы не смог уделять ей столько же времени, как прежде: вполне логическое рассуждение, которое только сейчас молнией пронеслось в твоей голове и которое с куда большей вероятностью уже давно не давало покоя Сельвадже. Она боялась, что ты бросишь ее. Это открытие переполнило тебя невыразимой грустью. Так вот, что скрывалось за ее требованием: гнев, вызов, и страх, и ранимость в глубине души! Несмотря на то что ты ясно продемонстрировал ей, что готов остаться рядом даже в трудные минуты, она, которая все еще чувствовала себя помехой, не могла не думать о том, что на этой Земле люди обычно стараются избавиться от раздражающих балластов! Так вот в чем дело! Вот оно что! Но теперь надо было успокоиться, это были не подходящие мысли для концентрации на заплыве. Твои соперники были уже на позиции, все вокруг тебя было готово к старту, и глаза Сельваджи, даже если теперь ты их не видел, следили за тобой, это ты знал наверняка, ты чувствовал на себе этот невыносимый взгляд.

Сложное чувство зарождалось у тебя в груди, отчаяние ли, тревожное ожидание, ты старался унять его, приказывая себе не поддаваться эмоциям, потому что ты был лучший из твоей группы. Ты знал, что даже самый сильный из твоих соперников не сможет догнать тебя. Ты должен был сохранять ясный и холодный ум, и все пошло бы хорошо. Двести метров на спине всегда были твоей самой сильной дистанцией, ничто не могло бы остановить тебя. Разве что только Сельваджа.

У тебя не было времени, чтобы продумать все еще раз, стартовый свисток прозвучал раскатисто по всему залу и, наполнив тебя адреналином, освободил пружину, сдерживавшую твои ноги и спину, так что погружение в воду с задержкой дыхания, благодаря правильному углу входа, было таким, каким и должно было быть, то есть молниеносным и мощным.

Первые взмахи руками, чтобы стабилизировать равновесие в воде, стали тут же более согласованными и глубокими. Быстрее. Вход-наплыв-гребок-пронос, вход-наплыв-гребок-пронос. Не обращая внимания на соперников, ты вырвался вперед уже в первом проходе. Вдох-правая рука, выдох-левая рука, вдох-правая рука, выдох-левая рука. Продолжая в том же духе, ты был один впереди всех. Движение ногами сверху вниз и снизу вверх. И никаких интриг, ни с чьей стороны. Так оно и шло, пока быстрые как молния мысли не стали тянуть тебя вниз, ты почувствовал давление в груди и тревогу, которые не позволяли вдыхать достаточно кислорода.

Ты продолжал держать ритм, потому что не мог сдаться, ноги продолжали работать. Сто двадцать метров. Практически все твои соперники остались далеко позади.

Финиш был так близко.

Но если автоматизм, ради которого ты так долго тренировался, вынуждал твое тело делать то, что нужно, твои мысли были заняты только ею. Ты думал о том, как она была бы разочарована из-за твоего упрямства, о том, как бы она чувствовала себя совсем потерянной, если бы ты попал на чемпионат страны, потому что у нее не было никого, кроме тебя. Ты не мог позволить себе бросить ее. Это было исключено.

Когда победа была уже почти в твоих руках, ты обнаружил, что тело твое болезненно решает, что делать, назависимо от тебя. Ты почувствовал спазмы в руках и ногах, или же думал, что почувствовал, но все равно вдыхал воздух ртом, зная, что с тобой происходит что-то гибельное, способное затянуть тебя вниз, в пучину. Несмотря на потерю согласованности движений, ты не сбавлял скорость, ты все еще верил, что в конце концов выкрутишься. И все же уверенность твоя длилась недолго, стремительно канув в темноту. Кто-то хватал тебя за руки и с силой вытаскивал из воды. Ты лежал на спине, а кто-то тряс тебя. Кто-то говорил, но ты не разбирал слов, звуки все больше отдалялись, пока не наступила полная тишина.

Темнота. Холод. Темнота.

— Дыши! — кричал кто-то, нависая над тобой.

Потом кто-то стал бить тебя по щекам, и это тебе совсем не понравилось.

59

Первое, что ты почувствовал, — женская рука на твоем животе. Длинные и тонкие пальцы. Да, хорошо знакомая тебе рука, которая никогда бы не сделала тебе больно. Потом ты разглядел и ее лицо, залитое слезами, и неприятное чувство снова сдавило тебе грудь.

— Посмотри на меня! — просила твоя сестра. — Это я, скажи что-нибудь!

Ее губы покрывали поцелуями твои щеки и лоб, а ты лишь хотел оттолкнуть ее, потому что это она была причиной твоего поражения.

Если бы ты не чувствовал себя мертвецки уставшим и подавленным, ты бы бросил ей в лицо свои обвинения, ведь она хотела, чтобы все так получилось. Тебя совершенно не волновало, что теперь она пыталась вымолить твое прощение и была искренне обеспокоена.

Ты стыдился себя самого, ты чувствовал себя каким-то негодным Джеппетто.

Она пыталась пригладить твои волосы дрожащей рукой, не отводила взгляда от твоих глаз и гладила, гладила тебя по щеке. Ее слезы совсем не сочетались с улыбкой облегчения.

— Перестань! — кажется, это было единственное слово, которое ты сумел прошептать ей, желая только, чтобы она оставила тебя в покое.

Ваши родители как раз входили в медпункт бассейна вместе с широкоплечим врачом и прервали эту несочетаемость.

Врач приблизился к тебе с ободряющей улыбкой на лице, приложил стетоскоп к твоей груди и послушал сердце, потом измерил давление. Он посмотрел на тебя, на твоих родителей и сказал:

— Ничего особенного, на самом деле.

Затем сложил инструменты обратно в саквояж с ручкой из слоновой кости.

— Ничего особенного, — повторил он. — Это был лишь приступ гипервентиляции, он потерял сознание от переизбытка кислорода и сильной физической нагрузки в сочетании с эмоциональным стрессом. Полагаю, сильнее обычного. Надо немного отдохнуть, и все вернется в норму. Парень — молодой и здоровый атлет. — Он улыбнулся и добавил: — И если вас это успокоит, пусть приходит ко мне на осмотр через пару дней. — Сказав это, он направился к двери.

Следуя взглядом за уходившим врачом, ты заметил знакомую фигуру: Бадольо стоял, прислонившись к косяку двери. Он уже какое-то время смотрел на тебя, так во всяком случае тебе показалось, будто хотел запомнить каждое твое движение, и едва заметно качал головой с недвусмысленным выражением разочарования и досады. Ничего страшного, подумалось тебе. Главное, чтобы он не узнал Сельваджу, но, скорее всего, он вряд ли помнил ваш поцелуй во дворе бассейна.

Дома, несмотря на то что ты уже хорошо себя чувствовал, вся семья потребовала, чтобы ты немедленно лег в постель, и точка.

Наконец ты уступил. Постель была теплая и уютная, как раз то, что тебе было нужно, чтобы восстановить силы. Ты очень переживал из-за поражения, из-за унизительной потери сознания у всех на глазах, из-за твоей нерешительности и чего-то еще, чего ты пока не мог понять. Если бы ты хотя бы решил уступить Сельвадже или не уступить, то, по крайней мере, избежал бы позора или выиграл. Ты же остался на середине, между молотом и наковальней, вот что тебя раздавило в конце концов, и ты теперь не знал, сердиться ли на свою нерешительность или на ее эгоизм.

Ты понимал, что Сельваджа боялась остаться одна — на некоторое время, не навсегда же, — но все же не до конца понимал ее поведение. Разве она не могла просто потребовать от тебя клятв и заверений, как делают все нормальные девчонки в этом мире, когда они опасаются быть брошенными?

Очевидно, нет. Она предпочла найти способ, чтобы защитить себя и не задеть свою гордость, шантажируя тебя, и баста. Тебя задевало ее недоверие, помимо того, что она ставила под удар ваши отношения. Но хуже всего было бы, если бы она, все же доверяя тебе, заставляла тебя так мучиться просто из прихоти. Ты не мог решить, то ли считать ее исключительной эгоисткой, то ли от природы дурным человеком. Опять же ты не понимал, строила ли она свои козни сознательно или не отдавая себе отчет в том, что творит.

Прошли дни. За это время ваши отношения стали еще холоднее, вы еще больше отдалились друг от друга. Теперь уже ты не хотел прощать ее эгоизм. Хоть она и попыталась оправдаться, говоря, что боялась, будто плавание заставит тебя забыть ее — видишь, ты был прав, — это все равно ничего не меняло.

Из вас двоих, убеждал ты себя, именно она обращалась с людьми, как с вещами, и именно она при удобном случае бросила бы тебя.

— Пожалуйста, — сказал ты однажды с кривой миной, — постарайся не принимать меры против чего-то, что я никогда не делал. Не суди обо мне по себе. Я — не ты, как бы мы ни были похожи!

— Я бы никогда не бросила тебя, — запротестовала она.

— О да, бросила бы, и мы оба это знаем. Теперь ты довольна, надо полагать. Я отказался от победы, и мне кажется, сделал это эффектно! Тебе этого не достаточно? Ты прекрасно знала, что я выбрал бы тебя, и несмотря на это не постеснялась бессовестно шантажировать меня!

— Это не был шантаж, — протестовала она. — Только…

— Это был шантаж, давай будем называть вещи своими именами! И если бы ты была достойным человеком, то согласилась бы с возможностью моего участия в чемпионате страны и поверила бы, что я и в мыслях не допускал бросить тебя!

— Ты жестокий, — сказала она тихо, прежде чем выйти, хромая, с понурой головой из твоей комнаты.

Спустя неделю, выйдя из кухни со стопкой книг в руках, Сельваджа села на диван подальше от тебя. Она уставилась в учебники, а ты курил свою первую за вечер «Camel light». Не стерпев, ты посмотрел в ее сторону. Тебя тянуло к ней как магнитом. Она действительно была всем, чего ты только мог желать. Единственное, чего тебе хотелось в эту минуту, так это поцеловать ее.

Сельваджа почувствовала, что ты на нее смотришь, но продолжала разбирать уроки на завтра. Тогда ты подумал, что, вероятно, настал момент покончить с враждой. Ты придвинулся к ней, а она между тем делала вид, что не замечает этого, и продолжала учить: морщила лоб от напряжения, быстро подчеркивала параграфы. Ты медленно взял у нее карандаш, и она слегка повернула голову в твою сторону, наблюдая за тобой краем глаза. Чтобы избавиться от замешательства, ты наклонился и слегка поцеловал ее в щеку. Это было лишь легкое касание, но, видимо, достаточное, чтобы она отреагировала молниеносно, почти комично, будто получила электрический разряд. Она схватилась за щеку рукой, взволнованная, потом повернулась к тебе, посмотрела и, просияв от счастья, буквально обрушилась на тебя, повалив навзничь на диван. Трудно сказать, чего было больше потом, поцелуев или смеха.

— Прости меня, — шептала она.

А ты, опьяненный счастьем, обнимая ее так, как мечтал все последние дни, теперь знал, что в реальности не было ничего, за что стоило бы просить прощения и извинять.

С этого момента она стала бы уважать твою свободу, никогда больше не пыталась бы отгадать твои мысли и принимать решения на основании того, чего не смогла отгадать. Вот так. Слово в слово, что она тебе обещала медовым голоском.

Ты убеждал себя, что она боролась со своим характером, чтобы преобразиться и стать лучшей подругой тебе. А может быть, она просто хотела сделать тебе приятное, демонстрируя свою готовность к перемене.

Теперь, в любом случае, вы больше не стали бы рисковать запутаться в конфликтах, от которых потом мучились бы нещадно.

60

— Ну, хотя бы ты, Сельваджа, делала сегодня уроки? Ты никогда не была такой лентяйкой, как твой брат! — сказала ваша мать тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Сельваджа покраснела, в тот вечер она действительно не притронулась к домашнему заданию, потому что была слишком занята с тобой любовью.

— Ээ… — начала она нерешительно.

Мамин взгляд угрожал испепелить вас.

— Это моя вина, — пришел ты на выручку. — Мы гуляли.

— Гуляли, как двое цыган-беспризорников? — спросила мама.

Ты рассмеялся:

— Мадонна, что за преувеличения!

— Занятия начались два месяца назад, — продолжала мама, — и честно говоря, Джованни, не понимаю, что тут смешного. — Потом она посмотрела на отца: — Я правильно говорю, Даниэле? — И папа согласно кивнул, но без энтузиазма. — Конечно, я правильно говорю. Я ждала от тебя большего, Джови, я ожидала увидеть усердного, воспитанного и взрослого молодого человека. А ты, получается, плохо влияешь на твою сестру!

— Мама… не думаю, что я вообще на кого-либо влияю, — ответил ты вежливо. — Это чистая правда. Если на свете и есть человек, который не в состоянии ни на кого повлиять, так это я.

— Нет влияешь, — настаивала мама. — Хотя сейчас ты ведешь себя, как мокрая кошка.

— Я — мокрая кошка?

— Вот именно. И не дерзи мне.

Ты отрицательно покачал головой. Посмотрел на отца, на Сельваджу.

— Мяу, — сказал ты. — Ну, хорошо. Положим, я все-таки кот, но не мокрый.

Сельваджа прыснула и тут же, отведя от тебя взгляд, наклонив голову, посмотрела в другую сторону.

— Даниэле, — мама повернулась к отцу. — Ты ничего не хочешь сказать нашему Джованни, а? Или это нормально так обращаться с родителями?

Вы сидели за столом, и в ваших тарелках остывали нетронутые порции чудесного ризотто по-островитянски.

— Джованни, — отец выразительно посмотрел на тебя, сжимая в руке вилку, — мама права. Ты ведешь себя, как ребенок, ты должен подавать хороший пример сестре.

— Согласен, — сказал ты. — Хорошо. Но теперь давайте кушать, ладно?

— Да, прошу вас, — взмолилась Сельваджа. — Занятия только начались… нет причин волноваться.

— Не защищай его, — маму понесло. — Не понимаю, зачем ты это делаешь.

— Ну, что ж, приятного аппетита, — попытался разрядить обстановку отец. — Все стынет. Жалко ведь, нет? — он улыбнулся и подцепил на вилку первую порцию ризотто. — Антонелла, действительно очень вкусно, — сказал он, проглотив, и погладил ее по руке.

Но теперь не унималась Сельваджа:

— Мама, я его не защищаю. Я только хотела сказать, что Джованни вовсе на меня не влияет. У меня своя голова на плечах, и я умею ею пользоваться, и всегда умела, мне кажется.

— Правильно. Но теперь давайте есть, — сказал ты.

— Как бы там ни было, вы оба должны побыть немного порознь, — продолжала мама, не обращая на тебя внимания, — потому что Джованни влияет на тебя, и еще как.

Сельваджа упрямо мотнула головой. Посмотрела на отца, потом на тебя:

— Видишь? Ты не мокрая кошка, Джованни. Это же так просто. Ты Мефистофель!

— О, ну конечно, — засмелся ты. — Я Мефистофель, я мокрый кот Мефистофеля и намерен погубить тебя навечно! Ты только подумай, Сельваджа, из-за какого-то вечера, проведенного в праздности, нам грозит адово пламя!

Твой отец прятал улыбку, Сельваджа засмеялась открыто, а маме — помнишь? — это все очень не понравилось.

— И ты позволяешь, чтобы он управлял тобой до такой степени? — Красная как рак мама повернулась к Сельвадже: — Ты позволяешь ему манипулировать собой?

— А ты не допускаешь мысли, что, может быть, это не я позволяю манипулировать собой, — парировала твоя сестра. — Может быть, мы оба не очень-то хотели заниматься уроками. В самом деле, чего ты беспокоишься? Учебный год только начался. У нас масса времени все наверстать. И потом, у меня нет плохих оценок.

— Ну, правда, мама, я же пошутил, — попытался ты извиниться в полголоса.

— Речь не о том, есть или нет плохие оценки, — настаивала мама. — Речь о том, чтобы серьезно подходить к своим обязанностям. От этого зависит ваше будущее.

— Справедливо замечено, — сказал ты невозмутимо, наливая газированной воды себе в стакан. — И, может быть, тебе стоило бы позволить нам самим распоряжаться нашим будущим так, как нам покажется правильнее.

— Вот именно, я и вижу, как ты им замечательно распоряжаешься! — воскликнула мама.

Ты не знал, что ответить, но Сельваджа пришла тебе на помощь.

— Прекрати. Что ты к нему пристала. К январю все задолженности будут ликвидированы, без всяких трагедий, — сухо сказала она, будто хотела закрыть эту тему раз и навсегда.

Мама взорвалась:

— Сельваджа, советую тебе не грубить мне.

От этих слов черты лица Сельваджи стали жестче, губы тоньше. Медленно положив вилку в тарелку, она ответила:

— Тебе нравится говорить об обязанностях? Хорошо, у меня тоже найдется кое-что, в чем обвинить тебя, мама. Ты бросила Джованни, когда он был совсем крохой, и больше не появлялась в его жизни. Что касается меня, то ты предоставила меня самой себе. Ты никогда не спрашивала меня о моих друзьях, нужно ли мне что-нибудь еще, помимо юбки или пальто. Ты никогда не задавалась вопросом, не хотелось ли мне, чтобы ты просто обняла меня или дала совет. Ты никогда не выслушивала меня. Когда мне было грустно, когда я плакала, закрывшись в своей комнате, тебя не было.

Ты повернулся и посмотрел на мать. Она застыла от удивления.

— Ах, да, — продолжила Сельваджа, — ты же была такая занятая. И каждый раз с новым мужиком! Ты отодвигала меня на задний план, как будто меня и не было вовсе, твое новое приобретение было тебе дороже. Ты даже не знала, с кем я гуляла, что делала, а теперь ты смеешь говорить мне об обязанностях? Проверь сначала, чиста ли твоя совесть, прежде чем говорить, и увидишь, какой никчемной матерью ты была.

Все это она сказала без каких-либо вспышек гнева, будто принимала участие в дискуссии на самую обычную, житейскую тему. Наступила ледяная тишина, вы только время от времени перекидывались взглядами. Ты исподволь наблюдал за мамой и за Сельваджей. Твоя сестра покончила с ужином и взялась за костыли с очевидным намерением выйти из-за стола. У нее был такой вид, будто она освободилась от давящего груза. Кто знает, сколько лет у нее в душе копились невысказанные обиды. Ни с кем не прощаясь, пока вы ошарашенные смотрели ей вслед, она вышла из столовой. Звук с трудом передвигаемых костылей исчез после того, как закрылась дверь ее комнаты.

Вы с отцом обменялись встревоженными взглядами, потом посмотрели на маму. Она была раздавлена, поражена словами, произнесенными Сельваджей, и молча смотрела на опустевший стул, который за минуту до того занимала твоя сестра. Выражение ужаса на ее лице заставляло сжиматься твое сердце. Затем она отодвинула тарелку и, откинувшись на спинку стула, тихо заплакала. Потом под предлогом сбора грязной посуды она ушла на кухню, чтобы вы не видели, как она сдерживает рыдания.

Папа бросил на тебя выразительный взгляд. Да, пожалуй, это было лучшее решение — ты встал и оставил их одних.

Задумчивый, ты направился на второй этаж, но не пошел к Сельвадже. Ты знал, что ей надо успокоиться и выпустить пар вместе с гневом. Кроме того, прежде чем выслушать ее версию, ты хотел выработать собственное мнение. Ты никогда бы не поддержал ее только потому, что любил, но очевидно, она была права насчет того, что мама слишком долго оставляла ее предоставленной самой себе. Это подтверждали и месяцы совместной жизни: дома мать почти никогда не бывала, отчасти из-за работы, отчасти потому, что в свободное время они с отцом всегда куда-то уходили. Вечером она ограничивалась тем, что спрашивала у вас бегло, как прошел день, но при этом не проявляла подлинного интереса. У нее была своя жизнь, у вас — ваша. Правдой было и то, что она не выполняла своих обязанностей по отношению к вам: она не была тем типом матери, которая выслушивает и дает советы. Она была просто женщиной, которая жила с вами в одном доме, которая произвела вас на свет, конечно, и все же казалась вам чужой, как если бы ваша жизнь на самом деле ее не касалась. Ты не мог осуждать ее за то, что ей не хватало материнского инстинкта, однако и ей не следовало ставить на первое место свой досуг, отодвигая на задний план семейные обязанности.

Но и Сельваджа не должна была так жестоко с ней обращаться, она могла бы дать ей понять некоторые вещи постепенно, может быть, чаще напоминать, что ей нужно поговорить с матерью, или просто, чтобы та ее приласкала.

Одно было ясно: эта неожиданная стычка могла многое изменить.

В десять кто-то постучал в дверь.

— Да, — сказал ты, отложив учебник по химии.

Ты ждал кого угодно, например pater familias[47], но не ее. Стараясь не шуметь, она закрыла за собой дверь и села рядом с тобой на кровать. Ты обнял ее. На ней была пижама, и от нее исходил аромат только что принятого душа. Тогда ты отбросил одеяло и предложил ей лечь рядом. Сначала вы молча смотрели телевизор, обнявшись.

— Хочешь остаться со мной сегодня? — спросил ты через некоторое время.

Она кивнула, и вы сильнее прижались друг к другу в поисках удобного положения на небольшом пространстве твоей кровати.

Ты привык приходить к Сельвадже в комнату около половины двенадцатого, когда она уже ждала тебя в постели. Обычно ты сразу же юркал к ней под одеяло, и вы, обнявшись, говорили о чем угодно в полной гармонии, какую ночь ниспускает легким покрывалом на тайных любовников. Вы засыпали, не прекращая разговора, чуть ли не на полуслове.

Будильник звенел без четверти семь, чтобы тебя не застукали в постели с Сельваджей и чтобы ты мог создать впечатление, что провел ночь в своей комнате. Это вошло в привычку после того, как она получила травму. В тот вечер вы сменили комнату свиданий с уговором, что она вернется к себе без четверти семь.

— Ты была слишком жесткой с мамой, — заметил ты миролюбивым тоном.

Сельваджа слегка фыркнула поверх твоего плеча:

— Она заслужила. Надеюсь, теперь она поймет, что я пережила за все эти годы.

— Ты могла бы дать ей это понять чуточку тактичнее. Ты заметила, как она расстроилась?

— Тем лучше. Я только сказала правду. Но, если она хочет настаивать на своем, никто не осмелится противоречить женщине-полицейскому.

— Да. Но от упреков до утверждения, что она никчемная мать, все-таки далеко, тебе не кажется?

— Слушай, не начинай и ты тоже. Мне не интересна ее точка зрения. Ты еще не понял, Джонни, что наше единственное спасение — убраться поскорее из этого племени комиссаров и нотариусов? Кто нас здесь держит? Мы совершеннолетние, можем делать все, что нам вздумается.

Тебе хотелось ответить: «Ты случайно не родственница Гитлера?», но вслух ты сказал только:

— И куда же мы пойдем, по-твоему?

— На Мадагаскар. На Кубу. Туда, где на семью приходится как можно меньше полицейских.

— Они наши мать и отец, в конце концов. Давай наберемся терпения, особенно теперь, когда у них, кажется, стало что-то получаться.

Ты хотел бы еще добавить, что между правдивостью аргументации и жестокостью по отношению к родной матери лежала целая пропасть, но не сказал, а просто вздохнул. И потом, куда уйти-то? Разве ты не помнил того, что случилось в Генуе? Оставшись наедине и вдали от дома, вы чуть было не довели ваши отношения до самого серьезного разрыва.

Вы еще какое-то время молчали.

Постепенно, слушая возбужденные бормотания, время от времени доносившиеся из спальни родителей, занятых собственными выяснениями отношений, ты с удивлением обнаружил, что усталость все настойчивее давала о себе знать. Ты закрыл глаза на какое-то мгновение, расслабился, окутанный теплой нежностью ее тела, и вскорости мягко провалился в глубокий сон. Ты даже не мог предположить, что утром следующего дня Сельваджа не побеспокоится о том, чтобы вернуться в свою комнату прежде, чем кто-то застанет вас вместе.

61

Утро следующего дня приветствовало вас скрежетом поднимаемых жалюзи, потоком солнечного света из окна и, черт меня подери, громким негодованием вашей матери. Ты открыл глаза, одновременно сев на кровати, не понимая, что происходит, пока не различил знакомый силуэт, которому в этот момент предпочел бы бенгальского тигра. Мама стояла рядом с твоей кроватью и сурово смотрела то на тебя, то на Сельваджу, которая, к тому же, не обращала никакого внимания на ее присутствие в комнате.

— Могу я узнать, что это вам взбрело в голову? — кричала мама, негодуя, красная как рак.

Сельваджа совершенно спокойно, не отвечая, осталась лежать в кровати, пока ты напрягал мозг, чтобы придумать какое-нибудь оправдание, типа ночного кошмара, который мучал твою сестру, или приступа истерики… Но так и не смог ничего сказать.

— Послушай, — решился ты наконец, — она была так расстроена из-за вчерашнего…

Ты вынужден был прерваться, потому что мама слетела с катушек.

Ты никогда не видел ее в таком состоянии, но Сельваджа была непробиваема, продолжала лежать под простынью, как если бы все происходяшее вокруг не имело к ней никакого отношения.

— Не смей оправдываться, Джованни! Чтобы этого больше никогда не повторилось, ясно? — кричала мать, рассекая рукой воздух.

— Мама, это не…

— Молчать! — гаркнула она тебе в лицо.

Ты застыл в растерянности.

— Отлично, — сказала Сельваджа. — Теперь скажи, что ты здесь делаешь, и потом оставь нас в покое.

Она обратилась к матери без тени уважения, с дерзостью, которая у нее включалась как по команде и которую ты никогда раньше ни у кого не встречал.

Мама вспыхнула:

— Что я здесь делаю? Нет, это ты что здесь делаешь, кто тебе позволил влезть в комнату твоего брата?

— Я позволил, — выпалил ты, бросая ей вызов.

Мать замолчала, стараясь понять, что происходит с ее детьми, пока гримаса порицания кривила ее губы.

— Вставайте и готовьтесь идти в школу, — отступила она, ожидая, что вы зашевелитесь.

— Через минутку, — зевнула твоя сестра, и ты не сдержался от улыбки, как настоящий сообщник.

— Не минутку, а сразу! Немедленно!

— Я сказала, минуту, — настойчиво повторила Сельваджа, вызывающе глядя на нее, будто давая понять, что никогда не подчинится ее приказам, пусть ее посадят хоть на неделю на хлеб и воду.

Мама ринулась вперед, кипя от гнева. Ты читал в ее глазах чистую ярость, которая должна была вот-вот взорваться и перейти к рукоприкладству. Она схватила Сельваджу за правое предплечье, пытаясь стащить ее с кровати. Ты не раздумывал ни секунды. Тебе дела не было, кто перед тобой, твоя мать ли, отец или просто незнакомец, потому что любой, кто прикасался к Сельвадже, дорого за это поплатился бы. Ты вскочил и силой оторвал мать от Сельваджи. Ты толкнул ее назад, вставая между нею и твоей сестрой, чтобы она не пыталась повторить своих намерений.

— Оставь ее в покое. Не смей ее трогать, — прошипел ты.

Мама, тяжело дыша, отчасти из-за физического усилия, отчасти от удивления, ограничилась тем, что потерла ноющую руку, глядя на тебя в замешательстве. Она вас не узнавала. На какое-то мгновение тебе показалось, что в уголках ее глаз появились слезы, впрочем, может, только показалось, но ясно было, что эта женщина глубоко страдала.

— Одевайтесь. Я отвезу вас в школу, — сказала она и вышла из комнаты.

Ты и твоя сестра застыли каждый в своей позе: она — сидя на кровати, а ты — стоя в центре комнаты, скрестив руки на груди, взволнованный, как и она, наверное.

— Спасибо, что защитил меня, — сказала она с подобием улыбки на лице.

Ты не ответил ей. Ты не злился на нее и не был разочарован своим поведением, просто ты не знал, как на это все реагировать. Тебе нужно было время, чтобы все обдумать.

Вы оделись, не произнеся ни слова, разделенные непреодолимой стеной молчания. Ты помог ей натянуть брюки, а она причесала тебя в ванной. Пока она приглаживала твои волосы, вы посмотрели на себя в зеркало. Она стояла у тебя за спиной, и ты обратил внимание на то, как похожи ваши брови, разрез глаз, скулы. «Кто знает, не испытывают ли две капельки воды то же самое в такие минуты», — подумал ты, следя за контуром ее лица и узнавая его в своем. Так же, как и ты, она могла бы думать, что это трудное время, что впереди вас обоих ждали неприятности и что вам снова приходилось действовать наугад в этой кривой и убогой реальности, какой была ваша жизнь. Так же как и ты, она могла думать, что грубо обошлась с матерью, раня ее и заставляя страдать. Ты спросил ее, думала ли она обо всем этом сразу. Но она ответила, что нет, не думала, и, положив на полку расческу, спокойно и твердо сказала:

— Мне нет до этого никакого дела.

Это были последние слова, которые она произнесла, прежде чем спуститься вниз в сопровождении привычного постукивания костылей.

Ваша мать отвезла вас в школу на машине, хотя оба вы предпочли бы автобус. Примечательно было то, что в это утро у нее нашлось время подвезти вас, тогда как две предыдущие недели она утверждала обратное. Это тебя насторожило, а как же иначе? Разве ты не замечал, как она на вас смотрела в зеркало заднего вида, когда вы вместе садились сзади и Сельваджа склонялась к тебе, на беспокоясь о взглядах человека за рулем?

О, ты слишком долго игнорировал материнские взгляды. Вас не беспокоило, что она замечала поцелуй в щеку или ваш нежный шепот. Ты прекрасно знал, что она за вами наблюдала, контролировала, смущенная интенсивностью ваших отношений. Она раздражалась, когда видела вас слишком близко друг от друга, гораздо ближе, чем это было позволительно; видела, как вы улыбались друг другу и обменивались многозначительными взглядами, в этом ты не сомневался. Вероятно, у нее волосы дыбом вставали, хотя она все еще была слишком далека от истины и не могла даже предположить, какая глубокая была между вами связь.

Ты заметил на улице трогательную парочку, которая с ранцами за спиной шла по направлению к школе, держась за руки. Они были тем, кем хотели быть вы: парень и девушка, идущие в школу, пылко делятся друг с другом мыслями и чувствами. Тебе было приятно смотреть на этих двоих, излучавших спокойствие и умиротворенность, а еще приятнее было представлять жизнь влюбленной парочки и бурное чувство, которое их связывало. Разве не страшно знать, что вы никогда не сможете быть такими, как они?

А теперь, ты понимал это, как никто другой, надо было готовиться к неприятному разговору. Ты был почти уверен, и эта уверенность вызывала у тебя тревожное ожидание, что причиной скандала на этот раз был ты. И этот неприятный разговор начнется, как только Сельваджа выйдет из машины.

Ты все еще обдумывал тактику поведения, когда маленький «ровер» подъехал к школе, где училась Сельваджа. Как всегда, ты проводил сестру в класс, неся ее рюкзак на плече и помогая ей подниматься по лестнице. Как в любой другой день, ее подруги видели, как вы обменивались последним утренним поцелуем и твой нерешительный шаг, в котором проглядывала борьба между необходимостью отпустить ее и желанием украсть еще минутку, лишь бы побыть с ней рядом.

Ты ненадолго остановился в тени полуоткрытых ворот, наблюдая за машиной матери. Среди входящих множество студенток, заинтригованных твоим поведением, бросали на тебя любопытные взгляды. Ты увидел, как мама откинулась на спинку сиденья и, вздохнув, запустила пятерню в волосы, будто пытаясь рукой оттолкнуть назад тревожные мысли, которые, как ты теперь догадывался, давно не давали ей покоя.

62

Ты снова сел в «ровер», желая как можно скорее приехать в школу и сократить до минимума предполагаемое сражение. Движение, как нарочно, в то утро было плотнее обычного и вынуждало маму вести машину нестерпимо медленно, что само по себе упрощало начало любого разговора. К черту этот город, хотелось тебе крикнуть.

Наконец, когда вы остановились у ненавистно-красного светофора, она заговорила. Или лучше сказать, попыталась заговорить безличными «честно говоря, я полагала», «я действительно надеялась», чтобы потом прерваться и отбросить назад слова.

Ты не помогал ей, ты не хотел первым открывать свои карты, ты ждал начала допроса.

— Я не думала, Джованни, что вы несчастливые дети, но очевидно, я ошибалась, — сказала она дрожащим голосом с грустной улыбкой, которая больше походила на болезненную гримасу. — Тебе нечего мне сказать, Джованни? — вызывала она на разговор, на мгновение повернув свое красивое лицо в твою сторону и тут же вернувшись к светофору.

— Сельваджа переживает трудное время. Это нормально, что она раздражена, — ответил ты уклончиво.

Ты томился необходимостью находиться в одной машине с незнакомой женщиной, которая хотела от тебя невозможных ответов. «Она и вправду моя мать?» — иногда ты задавался этим вопросом, чувствуя себя почти как чужой. Ты не видел в ней даже намека на материнский инстинкт, ничего от связи, которая должна была бы объединить вас. Единственное, что, в отличие от Сельваджи, останавливало тебя от резкого обращения с ней, так это то, что ты звал ее «мама». Да, вот так. Сколько раз, ребенком, ты спрашивал себя, почему она предпочла Сельваджу, а не тебя. Сколько раз ты хотел спросить отца, что на самом деле случилось в момент развода. Но говорить об этом с нотариусом?! Да что ты. Лучше не беспокоиться. Но однажды (тебе тогда было девять лет) старик Бруно, отец твоего отца, дал тебе понять, что было сделано все возможное и невозможное, чтобы сын-наследник остался в Вероне. Твой отец хотел этого. Во что бы то ни стало. И судья, старый друг твоего деда, в конце концов нашел способ удовлетворить его желание.

Наконец начался допрос.

Твоя мать вздохнула:

— Что-то из того, что сказала Сельваджа вчера вечером, должно быть правдой.

— На свете вообще много чего говорится, но не все — правда. Честно говоря, мама, я бы никогда не принял за чистую монету это ее излияние души. Она провалилась на соревнованиях и раздражается от вынужденного безделья.

— Она переживает, я понимаю. Но не говорит об этом со своей матерью. С тобой же, если я правильно поняла, она об этом говорила. Она сама тебе сказала или ты догадался? Похоже, я единственная ничего не знаю?

На мгновение ты взглянул на нее. Ты никак не мог решить, то ли она была больше раздосадована, то ли разочарована, то ли грустна. Она была подавлена. Твой нерешительный ответ прозвучал запоздало:

— Скоро все пройдет и она успокоится. Я знаю. Так и будет.

— Правда? Как ты можешь быть так уверен? — спросила она.

— Просто знаю, и все.

— Это она тебе сказала?

— Конечно. Мы об этом говорили.

— Хорошо, — сказала твоя мать. — Но почему она говорила только с тобой? Я больше не играю никакой роли?

— Играешь, это же очевидно, — сказал ты. — Но я ее брат, она доверяет мне.

— А что она знает о тебе?

— Много чего знает, — засмеялся ты. — Сельваджа — моя сестра, я тоже ей доверяю.

Вы уже почти подъехали к школе, когда мама сказала:

— И все-таки вы оба слишком приклеены друг к другу. Тебе не мешало бы отдалиться немного от нее, Джованни. Я действительно думаю, что эта близость не идет вам на благо.

Напряжение, от которого у тебя внутри все сжималось, выразилось в саркастической усмешке: «Господи, как она может говорить о нашем благе, если она нас совсем не знает?»

— Да, да, конечно, ты права, — отрезал ты побыстрее, пока «ровер» тормозил напротив школьных ворот.

На этот раз ты выкрутился. Можно было линять.

— Подожди, не уходи, — остановила тебя мама.

— Мама, я опаздываю. А школа очень важна для моего будущего. Ты как раз вчера это сказала, помнишь?

— Помоги мне с ней, Джованни.

— Тебе не нужна моя помощь. Ты наша мать. Мы оба не виноваты в том, что нас разлучили так надолго. Но подумай на досуге о том, что разделить нас еще раз было бы равносильно обдуманному преступлению, — заметил ты без преувеличения.

— Как бы там ни было… твой отец тоже говорит, что вы оба должны были бы больше времени проводить порознь.

— Но это «должны были бы» на самом деле «должны», не правда ли, мама? — съязвил ты и, не давая ей времени ответить, вышел из машины, обернувшись, чтобы еще раз с вызовом посмотреть ей в глаза.

«Только попробуйте забрать ее у меня, и вы даже не представляете, что я с вами сделаю», — хотелось тебе сказать. Однако ты ограничился тем, что с силой хлопнул дверцей и пошел навстречу новому, бесконечному, скучнейшему утру, гордясь собой и своей свободой.

Даже тишина твоей комнаты не могла сравниться с покоем, которого ты достигал, медитируя в школе, где одно скучное зрелище сменяло другое, и грусть-печаль тянула за собой горе-злосчастье. Ты думал о Сельвадже, думал о вас, о вашей матери и о будущем, которое вас ждало. Из диалога с мамой ты сделал несколько выводов. Во-первых, она тебя боялась. Во-вторых, она опасалась, что не сможет оторвать тебя от Сельваджи, что, вероятнее всего, приводило ее в ужас, особенно, если она подозревала, что ваш союз гораздо шире допустимого между братом и сестрой. Но она не могла этого знать наверняка!

Она боялась тебя потому, что поняла: как только ты и Сельваджа станете опорой друг другу, она будет разжалована из матерей, и вы больше не будете в ней нуждаться. Если бы тебе удалось отдалить от нее дочь, она никогда не смогла бы вернуть себе прежние позиции и ни за что на свете не смирилась бы с таким поражением. Тут вмешивалось чувство, которое могло принимать разные формы, но в данном случае звалось «гордость». Да, гордость. А в вашей семье всегда возникали затруднения с ее укрощением. Ваши родители были тому ослепительным примером.

63

И все же решение, которое вы приняли не далее как два часа назад, — стараться не выставлять себя слишком напоказ, чтобы не разжигать еще больше подозрения вашей матери, — казалось, не имело значения для Сельваджи, потому что тем же вечером она стала демонстрировать тебе свои чувства достаточно пылко прямо на глазах у ваших родителей. Ласки, улыбочки влюбленной девушки, как раз когда мама была в метре от вас, готовя ужин.

На следующее утро, например, ты снова обнаружил ее в своей постели. На этот раз мама сделал вид, что Сельваджи не существует. Она, конечно же, понимала, что твоя сестра просто провоцирует ее, это было ясно как божий день, и мама делала все, чтобы не поддаться. Теперь уже ты сделался яблоком раздора, и это, помимо того, что ставило тебя в неловкое положение, крайне тебя тревожило.

Мама всячески пыталась оторвать тебя от Сельваджи, уводя то ее от тебя по любому поводу, то тебя от нее. С другого конца веревки твоя сестра все больше тянула тебя к себе, прибегая к тысяче уловок. Ты стал практически предметом притязаний двух женщин, отравленных взаимной яростью. Отец воспринимал эту холодную войну с удивлением, спрашивая себя, а иногда и тебя, все ли хорошо, не происходит ли чего-то странного и тому подобное. Ты отвечал, что все идет как надо, своим чередом, даже напротив, все лучше и лучше, но он не понимал твоей иронии.

Худшее наступало к вечеру, но иногда вам удавалось вырваться на волю и поужинать где-нибудь вне дома, лишь бы не выносить маминых испепеляющих взглядов.

Как-то самым обычным сонливым вечером вы с Сельваджей сидели в гостиной и читали каждый свою книгу, ты, в который уже раз, — «Сержанта в снегах»[48] Марио Ригони Стерна, она — «Мадам Бовари», когда нерешительный голос вашей матери отвлек вас от чтения, и тень ее нависла над вами.

— Сельваджа, не пора ли нам поговорить?

Сельваджа ничего не ответила. Не подавая никаких признаков, что она слышала вопрос, она дочитала главу и только после этого с большой неохотой посмотрела на мать.

— Нет уж, спасибо, — сказала она.

На это мама лишь вздохнула с сожалением. В последние дни она стала вызывать у тебя жалость. Под ее настойчивыми попытками командовать вами скрывалось беспокойство, что ее дети чувствуют себя некомфортно. По сути, она поступала точно так же, как Сельваджа, когда боялась чего-то и прибегала к радикальным мерам. Она пыталась найти выход, пусть и самый ошибочный, стараясь разделить вас. Хоть вы и воспринимали ее как десницу власти, для нее же это был единственный способ избавиться от тревоги, которую вызывали у нее реальные подозрения на ваш слишком интимный сговор. И все же было ясно, что она даже не предполагала, насколько серьезнее на самом деле было происходящее между вами.

— Мне действительно очень нужно поговорить с тобой, — она почти умоляла.

— А мне — нет.

Тогда мама села на диван.

— Тебе даже не любопытно узнать, о чем я хочу поговорить с тобой?

— Ну, хорошо, только будь краткой, — ответила Сельваджа. — И пусть Джованни останется здесь, — добавила она безапелляционно.

— Что ж, — начала mother Антонелла, — я хотела попросить у тебя прощения, если в прошлом тебе было плохо со мной. Я знаю, что эти слова мало что могут исправить, и знаю, что, вероятно, ты мне не поверишь, но я старалась насколько могла быть тебе хорошей матерью. Теперь я понимаю, даже если бы я вывернулась наизнанку, преодолела бы саму себя, этого все равно не хватило бы. Теперь это слишком очевидно — я все провалила. Но уверяю тебя, ты ошибаешься, думая, что я тебя не любила, потому что ты самое ценное, что у меня есть в жизни. Это касается и тебя, Джованни. Хоть я и была далеко от тебя, я никогда не переставала тебя любить. В последнее время я ошибочно думала, что лучше было бы разделить вас, я поняла, насколько это нелепо и жестоко, теперь, когда вы снова встретились и так сдружились. Простите меня за все.

Она замолчала и осталась сидеть с задумчивым видом, не произнеся более ни слова. Она пыталась переварить поражение, вероятно, даже чувствовала себя униженно, вынужденная поступиться своим самолюбием. Это вызвало в тебе такой прилив жалости, что ты решил помириться с ней.

— Ну, что ты, мама, — сказал ты, стараясь все поправить, прежде чем Сельваджа перебила бы тебя, — ты не должна беспокоиться об этом…

— Отлично. Это все? — вмешалась твоя сестра, заставив тебя замолчать своим надменным видом.

Ваша мать кивнула.

— О’кей, теперь мы можем пойти куда-нибудь. Ты идешь? — спросила тебя Сельваджа, улыбаясь, и стала подниматься наверх.

— Да, иду, — ответил ты, изумленный.

Вы с мамой сидели на диване и молча смотрели друг на друга.

— Как ты думаешь, — спросила она наконец, — она простит меня?

Этот же вопрос ты задал Сельвадже, как только вы вышли из дома, чтобы рассеять сомнения. Но твоя сестра по-прежнему держалась нахально.

— Может быть, прощу… — ответила она, заинтересованно разглядывая в витрине магазина блузку от Fred Perry. Вообще-то ты считал, что этот разговор был совершенно не к месту в магазине с джинсами от Armani и Fred Perry, — а может, и нет. Я еще не решила, — заключила она удовлетворенно, вертясь перед зеркалом и рассматривая блузку с разных ракурсов.

Поначалу ты даже не понял, говорила ли она о вероятной покупке блузки или о матери, но она все прояснила, сказав:

— Нет, я ее не прощу. Она еще недостаточно помучилась.

— Твоя жестокость переходит всякие границы.

— Ну, так что, мне идет? — спросила она.

— Ты слушаешь, когда я говорю? — ты не мог понять, как она могла смешивать такие серьезные вопросы с глупой полосатой блузкой, каким бы важным ни был выбор между широкими и тонкими полосками!

В ответ она фыркнула и сверкнула на тебя глазами через зеркало.

— Что ты хочешь услышать от меня? — набросилась она на тебя с раздражением, которое, как мячик, отскакивало от нее к тебе и обратно. — Хочешь, чтобы я сказала, что ночами не сплю, видя, как мама страдает, что я жалею ее или что, как только вернусь домой, брошусь к ней в объятия и буду плакать вместе с ней от вновь обретенного душевного покоя? Если ты хочешь услышать это, о’кей. Иди ты на хрен!

Ее слова и ее взгляд заткнули тебе рот прежде, чем ты решил парировать, и вынудили тебя отвести глаза. Казалось, что неожиданно тебя крайне заинтересовал пол магазина. Потом ты услышал ее вздох, который мог означать гораздо больше, чем она хотела сказать на самом деле.

— Ну, так что скажешь, покупать? — спросила она.

— Тебе идет, — ответил ты. — Если тебя смущает цена, я могу купить ее для тебя.

— Идет, — обрадовалась она. — Мне жаль так с ней обращаться, даже если ты думаешь, что это не так, учитывая мое поведение. Мне вовсе не нравится наблюдать, как рушится ее убежденность, что она была более или менее хорошей матерью. Господи, я не собираюсь делать из себя жертву, но факт остается фактом: к сожалению, у меня было ужасное детство и еще хуже прошел подростковый период, и все из-за того, что ей было неинтересно со мной. Знаешь, мне не очень-то нравилось чувствовать себя брошенной. По себе знаю, и от подруг тоже, не существует таблеток мудрости, чтобы научиться расти здоровыми и душой, и телом самостоятельно. Так что, вместо того чтобы плакаться теперь, лучше бы подумала, какая она была редкая шлюха вместо того, чтобы быть матерью, когда это было нужно. Нынешнее ее положение — это всего лишь сбор урожая от ядовитых зерен, которые она посеяла много лет назад, я же просто выступаю в роли судьи.

Ее заявление представлялось тебе настолько своенравным, что ты не смог удержаться от улыбки.

— И кто же наделил тебя такими полномочиями? — спросил ты. — Лишь тот, кто без греха, может бросить в нее камень, тебе не кажется?

— Мое прошлое, мой благородный Джон-Джонни, дает мне такое право. Я жертва, понимаешь? А кто, как не жертва, может быть лучшим судьей?

— Я полагаю, что смягчающие вину обстоятельства должны быть даже в суде, состоящем из обиженных насмерть и разгневанных донельзя людей.

— То, что ты зовешь смягчающими обстоятельствами, для нее всего лишь повод улизнуть от своих обязанностей, и ты это прекрасно знаешь. Ей просто надо было вовремя задуматься над этим.

Она была упрямее мула, черт побери! Она была из тех, для кого давность дела не имела значения.

— Как ты можешь быть такой стервой? Она наша мать, в конце концов. То, что ты делаешь, очень смахивает на продуманную и запланированную месть, понимаешь?

— Мне кажется, я никогда не скрывала, что я выдающаяся стерва, мой дорогой Джон-Джонни. Или предпочитаешь, чтобы я обращалась к тебе синьор Этика? — бросила она через плечо, возвращаясь в примерочную.

Ты не знал, что ответить. Такая упрямица… Разве можно было ее убедить и в чем? Она зациклилась на своем несчастливом детстве, так что теперешние переживания вашей матери не стоили в ее глазах и гроша.

— Стоит семьдесят два евро, синьор Этика. Вы мне купите ее или как?

Довольная, она вышла из примерочной. Ее лицо выражало чистую радость, и от этого выражения тебе стало не по себе.

64

Со временем все утряслось само собой. В начале декабря вы снова создавали видимость образцовой семьи, как когда-то. Мама и Сельваджа снова стали разговаривать друг с другом, хотя их взаимоотношения не выходили за рамки немного чопорной формальности. Если мама что-то спрашивала у нее или делала один из типичных жестов, выражавших привязанность или расположение, типа ласкового прикосновения или легкого взлохмачивания волос пальцами, Сельваджа все еще напрягалась, но самое худшее, кажется, было уже позади.

В день, когда она смогла избавиться от костылей, настроение Сельваджи заметно улучшилось. В амбулатории ей сняли повязку, которая столько времени стягивала ее лодыжку, и проверили, насколько зажили связки. Когда она поднялась с кушетки, встав на ноги без какой-либо опоры, на мгновение тебе показалось, что она сейчас рухнет как подкошенная. Выслушав последние наставления врача и просияв от радости, она сделала первые нетвердые шаги к тебе. Когда она приблизилась настолько, чтобы обнять тебя, счастливая как никогда, казалось, что к ней вернулась определенная уверенность.

Вы вышли из амбулатории на седьмом небе от счастья и потихоньку дошли до сада Джусти. Вы направились туда по обоюдному согласию, наверное потому, что знали, что в саду вам лучше всего удавалось исповедаться друг перед другом. Сельваджа чувствовала себя как будто заново родившейся. Она остановилась и стала глубоко вдыхать свежий воздух, а ты засмеялся и обнял ее. Без предупреждения ты поднял ее на руки, немного испугав. Так тебе удавалось подловить ее в любую минуту, потому что ты был сильный, а она была такая легкая, воздушная… Не отпуская ее с рук, ты повернулся вокруг себя, смеясь вместе с ней. Потом она захотела покачаться на качелях. Болтая, вы начинали говорить одновременно, слова накладывались друг на друга, и вы смеялись без причины, даже просто увидев снегиря, вертевшегося на ветках.

— Знаешь, что я подумала? — сказала она, спрыгивая с качелей, на твой взгляд, слишком неосторожно.

— Что?

— Я подумала, что ты один из немногих, кто мог бы звать своего тестя «папа» с полным на то правом.

Ты растерялся от такого неожиданного заявления. А она прильнула к тебе и расправила твои руки так, как ей было удобнее. Ничего не говоря, вы вернулись к машине. Если бы кто-то в этот момент заметил, как ты на нее смотришь, то сразу понял бы, как страстно ты желал ее. Приятно было смотреть на то, какая она счастливая, какими уверенными становятся ее шаги, и чувствовать искренность ее привязанности к тебе, которую она так щедро демонстрировала. Все это разбудило в тебе желание. Ведя машину, ты не мог думать ни о чем другом, только о ее прекрасных глазах, о ее духах и о той особой, податливой манере двигаться, от которой в тебе сразу просыпался хищник. Еще немного, и вы слетели бы с катушек. Когда ваши руки случайно встретились в синхронном жесте сменить радиостанцию, она, будто получив легкий разряд, сразу же отдернула свою. Она старалась всеми силами не смотреть на тебя и неожиданно покраснела.

— Ты думаешь, нас ждут? — начала она немного напряженно, откашлявшись на полуфразе.

Она так сильно нервничала, что это выглядело смешно, и ты с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Ты думаешь, они ждут нас дома? — она пыталась изобразить равнодушие, будто ее не волновало, были родители дома или нет, но тон ее голоса при этом изменился.

Ей не удавалось скрыть беспокойство, желание и нетерпение, которые на самом деле переполняли ее. Даже ее вопрос звучал теперь как недвусмысленное приглашение.

Как настоящий тюха, ты синтезировал суть вопроса в более чем простое уравнение: время отсутствия родителей равно времени в вашем распоряжении. Время в вашем распоряжении равно маминой квартире плюс сеанс углубленного изучения любимого предмета — социологии. Тебе потребовалось несколько секунд, чтобы ответить, откашлявшись в свою очередь. Ты был чуть живой.

— Нет, я думаю, что они нас не ждут, — сказал ты и, стараясь убедить в этом вас обоих, добавил: — Наверняка не ждут, вот увидишь.

— Ты уверен? — спросила она немного озабоченно.

— Черт, конечно, — ответил ты.

Ты припарковал машину на улице Амфитеатра, напротив здания, в котором покоилась мамина квартира, пока еще не арендованная, к ее досаде, а к вашей радости. Вот здорово, кризис заставлял собственников продавать и сдавать в аренду, но никто не спешил ни покупать, ни снимать.

Кстати, позже вы узнали, что дома вас ждали к ужину, и с большим нетерпением, но в тот момент такая вероятность не показалась вам препятствием.

Главным беспокойством теперь было, как бы добраться до квартиры, не бросаясь друг на друга уже в лифте. Вы жались в разные углы и делали все, чтобы не встречаться глазами, опасаясь, что ваши взгляды вызовут самовозгорание, поскольку в тот момент вам действительно казалось, будто вы горите заживо. Вот уже неделю ты не прикасался к ней, во всяком случае не в этом смысле, и от вашего напряжения даже воздух в лифте пропитывался электрическими разрядами по мере того, как вы приближались к цели. Ты слышал, как ее дыхание становилось все быстрее, тебе казалось, что ты видел, как жизнь текла по ее жилам, ты различал, как ее душа просвечивает сквозь кожу. Мир вокруг вас больше не существовал, ее запах возбуждал тебя, и даже был момент, когда тебе захотелось остановить лифт и взять ее, как в одной из многочисленных песен Лиги[49] или Васко Росси[50]. Но вы все-таки смогли попасть в квартиру, смеясь над собой.

Наконец вы были свободны от условностей. Путаясь от спешки, помогая и одновременно мешая друг другу, цепляясь за мебель и натыкаясь на стены то там, то здесь, вы пытались освободиться от ненужной одежды. Пустой кухонный шкаф зашатался, когда ты угодил в него спиной, и Сельваджа прыснула от смеха. Она буквально сорвала с тебя свитер и рубашку, разве что пуговицы не разлетелись в разные стороны, как бывает в фильмах. Ты распустил ей волосы, и, когда ее руки скользнули к твоему ремню, новый горячий прилив окатил тебя, превратив в одну из самых копченых сардин в масле на рынке.

Два с половиной часа, наверное, вы занимались любовью и в завершение этого всплеска страсти с трудом переводили дух. Вы лежали рядом, пытаясь отдышаться, и сердца ваши бешено колотились в унисон барабанной дробью.

65

Ночное небо, усыпанное ярчайшими звездами, мерцавшими в холодных потоках воздуха, напоминало о приближавшемся Рождестве. Первое Рождество, которое ты должен провести вместе с Сельваджей.

Ожидание этих сладостных праздничных дней наполняло тебя радостью, сквозившей в каждом твоем новом жесте внимания к ней. Ты ловил себя на том, что любые, даже самые банальные и глупые на этой Земле вещи наводили тебя на мечтательные мысли о Сельвадже. Воздушный поцелуй, посланный мимоходом, кофточка с карманами, забытая в твоей комнате, — все напоминало тебе о ней. Будто ты слегка касался ее, и в этом невидимом касании говорил сам себе: «Вот она. Она здесь. Она здесь только для меня».

Сельваджа в этот период была в отличном настроении. Ты никогда раньше не удостаивался от нее такой заботливости, таких знаков внимания и любви. Так что ты постоянно теперь пребывал в состоянии мечтательности, почти поэтической, пока великая сила любви делала из вас, совершенно неожиданно, разумеется, почти идиотов.

Ты доставал из коробки елочные украшения с таким детским восторгом, что, глядя на тебя, сердце сжималось. Подумать только, до чего вы оба дошли. Елка, еще «раздетая», стояла у окна, такая большая, что закрывала его почти наполовину.

Ваши родители ушли куда-то под ручку за последними покупками, которые тебя совершенно не интересовали. Заполучив дом в полное распоряжение, вы с Сельваджей чувствовали себя гораздо свободнее. Ты заметил, что она оставила волосы распущенными. На ней был твой старый свитер, а на ногах пара стоптанных тапочек, которую ты никак не ожидал увидеть. Свитер был ей так велик, что доходил до колен, и такой широкий, что она в нем буквально тонула, но она обожала его носить, а теперь, заметив, что ты смотришь на нее, краснела от удовольствия и смеялась, а потом снова принималась за дело.

Вы выключили торшер, оставив гореть только гирлянду, украшавшую елку и едва освещавшую угол, в котором она стояла, поудобнее устроились на диване и прикрылись пледом. Елка удалась на славу, вы здорово потрудились. В такой атмосфере не трудно было перейти к воспоминаниям о прошлых рождественских праздниках, проведенных вдали друг от друга.

Ты думал, сколько еще можно было бы сделать вместе. Перед вами была целая вечность. Маленькие незначительные ежедневные шаги и редкие, действительно важные решения, принятые вместе. Создать свою жизнь, любовь, дом и семью, которые со временем стали бы только лучше. Как построить с ней и для нее свою жизнь, вот о чем ты думал под теплым плюшевым пледом. Не было ничего, что интересовало тебя больше, чем она. Твой мир вращался вокруг нее.

66

До полуночи оставалась четверть часа. Ты беспокоился о подарке для Сельваджи, который все еще сидел в коробке с бантиком, бедный котенок! А твоя сестра, рассказав за столом смешные истории о себе и своей жизни в Генуе, перешла к анекдотам для ваших родителей, особенно для папы, конечно, но ты-то понимал, что она обращалась к тебе.

После ужина Сельваджа перешла в гостиную, и теперь ты смотрел, как она, сидя на диване, привычными ловкими движениями нанизывала на ленточку красные бусины, сосредоточившись на том, что обещало стать очередным броским колье.

Наконец мама с радостью сообщила, что до полуночи осталась минута. Ироничный и несколько отрешенный, ты сказал, что это все-таки не Новый год, что, впрочем, не уменьшило ее болтливого возбуждения.

Отец просто смотрел на нее с довольным видом и время от времени делал тебе знаки рукой не обращать не нее внимания. Скорее всего, он уже давно смирился с ее безобидным помешательством на праздниках.

— Вот-вот! — воскликнула она, резко вскочив на ноги. — Ну же! Теперь можно открывать подарки!

Сельваджа закатила глаза к небу прежде чем подняться и подойти к елке, под которой пряталась стопка аккуратно сложенных коробок. Ты улыбнулся ей, удивленный и счастливый, когда она взяла тебя за руку. Этот ставший привычным для вас жест в твоих глазах был чем-то вроде дневного благословения, ты знал, что Сельваджа все еще была твоей. Она была твоей, а потому твое собственное существование имело смысл и продолжение.

Сельваджа вручила маме и отцу подарки. Они с радостью приняли их. Для мамы — халат Trussardi и жутко дорогой комплект кремов для тела, которые обещали сделать задницу как новую и грудь упругой даже на пороге пятого десятка. Не то чтобы мама в свои сорок два года действительно в этом нуждалась, но такие вещицы радовали ее и держали на подъеме настроение довольно долго, так что на нее приятно было смотреть. Для твоего отца — роскошный, полумонументальный альбом генуезского фотографа Марио Дондеро, ставшего известным благодаря фотопортретам, уже вошедшим в историю, Беккета[51] и Топора[52], Сартра[53] и Пазолини[54]. При всем уважении к фотографии, даже напротив, именно потому, что ты считал это искусство нуждающимся в защите, ты всегда думал, что папа не обладал выдающимися способностями, несмотря на то, что он как раз был уверен в обратном.

Что до остального, то подарки очень понравились вашим родителям.

— Спасибо, ребята, — поблагодарил отец. — В этом году вы много преуспели, и это замечательно, потому что наша семья наконец-то снова вместе.

— И как бы там ни было, — вставила мама, — мы тоже поработали, знаете?

Затем, напустив на себя таинственности, они вывели вас наружу, на холод. Пока вы шли по направлению к гаражу, ваши тени, мало-помалу увеличивавшиеся на стене гаража, привлекли твое внимание. Две пары теней выделялись на стене, и тебе показалось, что вторая пара, твоя и Сельваджи, была более четкая. Это было просто мгновенное ощущение, ты даже не знал, что бы это значило, если вообще это должно было что-то значить.

Что за подарок вы заслужили, парочка легкомысленных сумасбродов, от пары родителей-соперников, которые лишь после многих лет смогли помириться? Основные версии были: 1) вагон и маленькая тележка фальшивого угля[55] в гараже, прямая поставка из ада; 2) бамбуковый шест внушительной длины, чтобы измерять дистанцию, на которую вы, по мнению мамы, должны были бы стоять друг от друга.

В этот момент подъемные ворота гаража открылись, и в полной темноте, которая окружала вас, вы даже не поняли, что там стоит. Но бант был безусловно гигантских размеров. Наконец глаза, привыкшие к темноте, различили под витками широченных оберточных лент ярко-красный цвет кузова автомобиля. Мама зажгла свет, и вы оказались лицом к лицу с вашей новой «мито»[56].

Сначала ты произнес только:

— Класс! — а потом: — Черт подери!

Отец улыбнулся:

— Учитывая, что вы все время куда-то ездите, мы подумали, что, в отличие от старой тарантайки Джованни, с этой вы будете в большей безопасности. И, объединив наши усилия, мы с мамой залезли в закрома, так что…

— Ну, как? — спросила мама, изнемогая от нетерпения узнать о ваших впечатлениях.

— Такого мы не ожидали, — сказал ты. — Ну, вы не должны были… тратить такие деньги на нас, старая тарантайка еще неплохо справлялась, но, спасибо.

— О, ну конечно же, не справлялась! — вмешалась Сельваджа из практических соображений.

Осторожно вы приблизились к «мито», рассматривая ее дюйм за дюймом, окутанную, как клубок, лентами.

— Ленты можете снять, — рассмеялся отец. — Легче будет открывать дверцы, полагаю.

Добряк нотариус вынул из кармана пиджака ключи и положил их тебе в правую руку. Пока вы с отцом осматривали спортивный дизайн салона, ты заметил, что мама и Сельваджа разговаривали в полголоса, вероятно, извиняясь друг пред другом, предположил ты, и прощая друг друга за все.

Что до тебя, о твоем истинном счастье и о том, что ты чувствовал теперь, ты сказал бы только Сельвадже, когда наступит ваша очередь обменяться подарками.

В час ночи ваши родители ретировались, и в доме наступили тишина и покой. Ты проскользнул в комнату и стал искать место, куда бы спрятать бедного котенка, который все еще сидел в коробке с дырками, наконец ты пристроил его за диваном и как раз вовремя.

В следующую секунду вошла Сельваджа и, улыбаясь, сказала:

— У меня для тебя есть кое-что. С Рождеством!

Она протянула тебе довольно объемный пакет, ты едва успел поблагодарить ее и стал разворачивать, чтобы заглушить протесты бедного кота, которые все громче раздавались из коробки с дырками. Сельваджа осмотрелась, не понимая. Тогда ты опять взялся за подарок и вынул из пакета ботинки «Timberland» темного цвета, которые согревали бы тебе ноги весь остаток зимы. Прежде чем померить их, ты сказал:

— Они классные! — а затем достал из тайника свой подарок. — А это тебе. Боюсь, он немного намучился и устал, наверное.

Мяуканье испуганного котенка теперь было хорошо слышно.

— О боже, милый!.. — прошептала Сельваджа, еще не веря.

Она быстро сорвала бантик и ленточки и приоткрыла крышку. Котенок поднял к ней головку, вид у него был более чем жалкий, так что Сельваджа буквально сразу впала в исступление и ее восторженные «маленький!» и «иди сюда, хорошенький мой!» повергли тебя тоже в умиленное состояние.

Это был серый дрожащий комочек с огромными зелеными, как у нее, глазами.

— Решено. Я назову тебя Вильям, — сказала она с шутливо-чопорным видом, вынимая котенка из коробки. И потом добавила: — Но как тебе только в голову взбрело закрыть его там, бедняжку! Ты травмировал его психику!

Тут же занявшись котенком, она вскользь поблагодарила тебя, ровно столько, сколько требуют приличия. Дрожащий комочек никак не мог решить, то ли играть, то ли спать, по очереди поднимая передние лапки к ней, но был слишком уставший, чтобы делать что-нибудь еще.

— А это что? — спросила Сельваджа, заметив маленький мешочек из розовой ткани, привязанный к ошейнику котенка.

— На твоем месте я бы избавил этого жеманника от ошейника и посмотрел, что там внутри, — невозмутимо ответил ты.

Сельваджа заглянула в мешочек, растянула тесемку и оттуда выкатилось колечко белого золота с тремя бриллиантиками, которые брызнули искрами света у нее на ладони, на все свои восемьсот евро плюс сто за кота… Но это были удачно потраченные деньги! Сельваджа подскочила от неожиданности и поднесла другую руку к губам. Осторожно взяв ее руку, ты надел кольцо на ее безымянный палец, и она, растерянная, растрогалась, глядя на украшение, пока ты, наблюдая за ней, мысленно умолял: «Я здесь! Я здесь! Поцелуй же меня, прошу!»

— Милый, — сказала она со слезами на глазах.

— Обещаешь любить меня, — спросил ты дрожащим от волнения голосом, — уважать и почитать теперь и навсегда?

Ты осквернял священную клятву, более того, это было святотатством, но даже тяжесть деяния, которое ты осознавал, не мешало тебе повторять самые серьезные и набожные слова, которые ты когда-либо произносил в своей жизни. В твоей жизни с ней.

— Ты пропустил абзац, — сказала Сельваджа, улыбаясь сквозь слезы, которые не переставая текли у нее по шекам.

— О! Как там было? Обещаешь любить меня, уважать и…

— … и все, что за этим следует! — перебила она тебя, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Не говори так! — прошептала она. — Не делай этого! — она взяла твое лицо в свои руки, ваши головы почти соприкасались.

Опасаясь, что она откажет тебе, ты едва сдерживался, удары сердца стали тяжелее, голова закружилась.

— Даже смерть не разлучит меня с тобой, — произнесли ее губы совсем близко от твоих. — А ты, при тех же условиях, какие требуешь от меня, останешься ли со мной навсегда?

— Я решил это с того момента, как ты вошла в мою жизнь. При любых условиях. Так я поклялся. Я буду любить тебя всегда.

То ли Бог связал вас, то ли его враги, теперь это уже не имело значения. Закончится ли ваша совместная жизнь на этой Земле, или нет, единение свершилось, независимо от правил, царивших там, куда вам теперь был предназначен путь. Будь то геенна огненная или высшее благо.

И весь этот романтизм а-ля Вертер[57] в современной Вероне? В два часа ночи?

Ну да. Вот именно.

67

Двадцать шестого декабря утром дом гудел, как улей, от сборов и приготовлений.

Впечатляющая череда чемоданов запрудила прихожую. Ты предоставил Сельвадже самой разбираться со своими вещами и вздыхать о Вильяме, которого пришлось поручить заботам подруги Мартины на пять, может быть, шесть дней. Ты сидел на кухне, завтрак был уже готов.

Согласно программе, разработанной отцом, вы остались бы в горах до тридцатого, а Новый год праздновали бы в Вероне, потому что они, родители, уже договорились провести эти дни с друзьями. Вот уже несколько дней ты в тайне занимался организацией плана, суть которого не раскрыл бы никому, даже Сельвадже, хотя ей совсем не нравилось накануне дня Святого Сильвестра[58] не иметь никаких планов.

Все предвещало чудесный день. Мягкий воздух и яркое солнце позволили тебе выпить кофе, стоя на пороге открытой двери, ведушей из кухни в сад, пока отец в очередной раз проверял багаж. Проворство, с каким респектабельный, на первый взгляд, и степенный сорокапятилетний нотариус бегал вокруг чемоданов, — помнишь? — не могло не вызывать улыбку.

— Вообще-то должно быть наоборот, знаешь? — бросил он в твою сторону, заметив тебя в саду. — Тебе здесь заниматься чемоданами, а мне — спокойно пить кофе!

— Сейчас я тебе помогу, — сказал ты, не глядя на него.

— Нет, еще пять минут. Подождем, когда мама даст добро, прежде чем загружать полдома в машину.

Спустя какое-то время, когда отец наконец-то завел двигатель «ауди», Сельваджа еще доедала свой бутерброд с маслом и вареньем. Она доела бы его в машине, раз уж вы так опаздывали, сетовала ваша мать, выглядывая из-за приоткрытого стекла. Прибыть на место назначения до обеда для предков было, кажется, вопросом жизни и смерти.

Поездка началась, когда на небе не было ни облачка, при слепящем декабрьском свете, что вам было весьма на руку. Вскоре пейзаж сменился, и массы творений рук человеческих остались позади, уступив место просторам и уединению. Ты почувствовал себя побежденным нежданным покоем.

Несмотря на включенную печку, в «ауди» стало холоднее, и горы становились все величавее по мере приближения к цели вашего путешествия. Слушая музыку из MP3-плеера Сельваджи, — сама она спокойно спала рядом, — ты смотрел на окружавшие вас горы. Эти колоссы, возникшие на Земле на заре ее существования, вместо того чтобы вызывать в тебе благоговейный страх, напротив, внушали чувство надежности. Будто они предлагали вам свою защиту от остального мира.

68

Ваш отель находился в центре Пьеве ди Кадоре[59]; глядя на него с улицы, ты никогда бы не подумал, что он такой большой. Войдя внутрь, вы загляделись на холл, просторный, с красивыми колоннами в классическом стиле, паласом темно-синего цвета, тихий и украшенный довольно большим количеством зеркал в позолоченных рамах, что делало его еще светлее, на большие диваны, симметрично расположенные вдоль стен.

Несмотря на приятное впечатление от места, ты к тому времени был уже порядком отвлечен другими вопросами и находился на грани взрыва, когда молодой человек за стойкой регистрации положил на светлую мраморную поверхность ключи от ваших номеров, которых было не два, как тебе бы хотелось, а три. Ты и Сельваджа были разделены и даже не могли протестовать, учитывая, что ваши родители решили все еще при бронировании, так что бесполезно было что-либо доказывать. Сельваджа посмотрела на тебя, слегка обеспокоенная и смущенная, но ты предпочел не отвечать ей.

Было куда как очевидно, что решение разделить вас по разным комнатам вовсе не мешало вам спать вместе, потому что ты, как всегда, ходил бы к ней в комнату и возвращался бы в свою рано утром.

Войдя в номер, настолько же бесполезно комфортный, насколько одинокий и почти безжизненный, ты окончательно расстроился и загрустил. Что было делать в этом номере, если ее нет рядом? С кем ты разделил бы свое дыхание, с кем шутил бы и смеялся, чтобы рассеять скуку? Сельваджа была в комнате рядом с твоей, совсем рядом, и в то же время вас разделяли световые годы.

Ты лежал на кровати без движения, наверное с минуту, когда, поддавшись разочарованию, ты не нашел ничего лучшего, чем подняться, приблизиться к равнодушной стене, которая разделяла ваши комнаты, и прижаться к ней ухом.

Тебе показалось, что ты различил ее легкие шаги, приглушенную беготню или что-то вроде того, что вполне вязалось с ее намерением поскорее разобрать чемодан. На самом же деле ты ничегошеньки не слышал. Ты уже собирался расстаться с этим смешным положением шпиона, когда снова устышал ее шаги, приближавшиеся к стене.

Вдруг ты понял каким-то шестым чувством, что она в этот момент стояла напротив тебя: вы оба чувствовали присутствие друг друга, как ни одна пара братьев и сестер не могла бы почувствовать, в каком-то невидимом симбиозе, в результате бог знает какой алхимии. Потом ты услышал, как она постукивает по стене.

69

В дни вашего пребывания на горном курорте вы установили ряд правил, которые сразу же проявили себя с лучшей стороны. По утрам вы просыпались незадолго до девяти и завтракали в номере, потом, в течение дня, предавались веселым занятиям типа шоппинга, горнолыжных трасс (редкие), экскурсий (одна), ледового катка. Вы не спеша обедали в каком-нибудь симпатичном ресторанчике, а к ужину, в любом случае, возвращались в отель, где вся семья собиралась за столом и каждый рассказывал о том, что его больше всего впечатлило из увиденного, о покупках, сделанных импульсивно — мама купила белую сумочку от Fendi — и других мелких событиях, имевших место в течение дня.

Покончив с ужином, вы снова разделялись, и каждый мог провести вечер, как ему заблагорассудится, хотя именно ваши родители всякий раз возвращались из дискотеки лишь под утро.

Что до остального, ты и Сельваджа спали в ее комнате и, разумеется, занимались любовью каждый вечер. Разговоры на темы: школа, друзья, работа, деньги и мировые бедствия — были категорически запрещены.

Ваши намерения расставаться на рассвете довольно скоро были забыты. С самого первого утра каникул, проснувшись в обнимку с Сельваджей, не побеспокоенный ни мамой, ни кем бы то ни было, ты отчетливо понял, что ваши предки устроили эту поездку специально, будто говоря: «Эти каникулы — наш второй медовый месяц, так что мы оставим вас в покое при условии, что вы сделаете то же самое». Словом, вы с Сельваджей были компаньонами в путешествии по обстоятельствам, потому что никто на самом деле в вас не нуждался.

Вы заходили в лучшие магазины в центре города и разглядывали вещи, которые вас привлекали. По очереди меняли магазины электронных товаров и одежды prêt-à-porter[60], бижутерии, обувные и lingerie[61], в каждом находя что-то, что вам нравилось.

Не всегда вы поддавались искушению сделать покупку, но кое от чего все-таки не смогли отказаться. Ты, например, от джинсов, которые тебе подарила она, должно быть, в минуту помрачения рассудка, а Сельваджа от милейшего платья, которое, хоть и стоило в четыре раза дороже твоих джинсов, ты захотел ей подарить. Черное, отрезное по талии, с юбкой фонариком, украшенное стразами от Swarovski. Жаль было бы оставлять это платье в магазине, оно ей так шло. Она еще не знала, но это платье она надела на новогодний бал. Боже, представляя ее рядом с подругами в этом платье, ты переполнялся гордостью, особенно потому, что рано или поздно они узнали бы, что все это — твои подарки, и восхищение (и зависть) ею возросло бы. Ты чувствовал себя вроде мецената, покровительствующего ее красоте. Мысль странная, но приносящая удовольствие.

— Почему ты настоял, чтобы купить его? — спросила она в ресторане, кивнув на пакет с новым платьем. — Что ты задумал?

— Ничего. Мне так захотелось.

— Я тебе не верю.

— Ну, хорошо. Я взял его для волонтеров.

Она засмеялась, вы обожали подкалывать друг друга.

— Я с тобой тоже в качестве волонтариата, — ответила она, — но в то время как ты не хочешь поведать мне причину этого приятного подарка, я не скрываю от тебя мотивы моей благотворительности.

— И каковы же они?

— Я неизлечимая альтруистка.

— И зачем же, по-твоему, мне так необходима твоя помощь?

— Ну, положим, маленькое доказательство любви для отчаявшегося человека может кое-что изменить, изменить его жизнь к лучшему. — И она потерлась под столом своей лодыжкой о твою.

— Отлично. А тебе не приходило в голову, что именно ты доводишь меня до отчаяния?

Короче, обменявшись колкостями и добродушными претензиями, вы преодолели критический момент объяснений, зачем ты купил ей это проклятое платье. Твоя сестра была довольно упряма и редко отступала, особенно, когда чувствовала, что за внешним равнодушием что-то кроется, но ты собирался сохранить тайну на все время каникул. Ты обрадовал бы ее, сообщив о бале, когда вы вернетесь домой. Она как раз к тому времени будет уже вне себя от того, что первый ваш совместный Новый год еще не организован.

К вечеру, взяв у отца машину, вы добрались до курорта Мизурина[62]. В пути говорили о театре. Оказалось, что Сельваджа в детстве мечтала стать актрисой. Завязался разговор, который перенес вас от «Двенадцатой ночи» великого Шекспира к Беккету и его «В ожидании Годо», а потом головокружительным сальто к современному театру Шарман Макдональд с ее знаменитой «После Джульетты»[63].

Сельваджа любила культуру, и в свои восемнадцать лет, подумалось тебе, обладала знаниями, которыми немногие ее сверстницы могли бы похвастаться.

Ты тоже был неплохо образован. Заслуга твоего отца, который как фотограф, может быть, был не очень хорош, но, вне всякого сомнения, был человеком просвещенным. Для него важно было, впрочем, так же, как и для мамы, чтобы вы могли занимать высокое положение не только благодаря счетам в банке, но в силу ваших личных достоинств.

Сомнений быть не могло, она была близка тебе по духу. Ух!

Изящно упакованные в комбинезоны, ботинки и лыжи, смеясь без причины, вы добрались на подъемнике до начала спусковых трасс. Там ты поправил каску Сельваджи и внимательно проверил крепление ее «россиньолов», если бы она упала, ты бы себе этого никогда не простил.

Когда она подала тебе знак, что готова, вы начали спускаться. К своему удивлению, ты обнаружил, что Сельваджа довольно неплохо умела обращаться с лыжами. Вот уж никогда бы не подумал, если вспомнить, как она обожала море.

Позже вы взяли напрокат сани, и ваша радость удвоилась. Она садилась впереди, и ты мог чувствовать, обнимая ее, как напрягались ее мышцы, когда адреналин увеличивался в крови из-за высоких скоростей. Помнишь? Ты громко смеялся а-ля Фантоцци[64] всякий раз, когда она вскрикивала от испуга, опасаясь вылететь из саней, и вы гротескно влетали в долину, как ракета, вышедшая из-под контроля.

Это был, наверное, самый счастливый день твоей жизни, потому что среди всех этих игр, и смеха, и шуток ты будто вернулся в детство, в те годы, когда она могла быть для тебя только сестрой.

70

Это была долгая и страстная ночь, вы лишились сил лишь около трех утра после непрерывного секса. Будто отрываясь от себя самого, ты резко должен был прервать бурные ласки и жгучие поцелуи. Да, ты вынужден был внезапно остановиться. Тебя как молнией ударило в самом разгаре твоего экспериментального творчества.

Ты помнишь? Сельваджа с покрасневшим от любовного возбуждения и нетерпения лицом насыщала собой каждую молекулу воздуха.

Ты потянулся к ночному столику и пошарил в поисках коробочки с презервативами, но, вот что странно, не нашел ее. Ты был уверен, что в запасе где-то была другая, кажется, в чемодане в твоей комнате. Ну, вообще-то можно было еще подождать, не было необходимости бежать за ней сейчас же…

Но с другой стороны, с этими вещами лучше было не шутить, верно?

С сожалением ты признал, что должен ненадолго оставить Сельваджу в изнеможении, пока ты будешь бегать за вожделенной запасной коробочкой. Затаив дыхание, ты шепнул ей, что тебе хватит минуты, чтобы принести необходимое, но она не дала тебе времени.

Она и слышать не хотела о твоем уходе. Ни на минуту, ни на меньше минуты. Она крепко держала тебя на крючке, не сдвинулась ни на сантиметр от твоего проклятого паха.

— Не шевелись! — прошептала она хриплым голосом, изнемогая от желания. — Не оставляй меня так, — молила она, сдерживая тебя горячей рукой за левое плечо с неожиданной для нее силой.

— Не могу, — взмолился ты, расстроенный и в то же время испуганый. — Я быстро, обещаю.

— Продолжай, — настаивала она, — умоляю тебя.

Она приблизилась и стала целовать тебя, сжимая еще сильнее руки. На мгновение ей удалось заставить тебя забыть, о чем, собственно, речь. «В чем проблема-то?» — промелькнуло у тебя в голове, но тут же ты удивился своей собственной беспечности.

— Это слишком опасно, любовь моя, — ты взял себя в руки. — Я быстро, прости. Это моя вина.

Ты снова попытался подняться, но не тут-то было. Ее ноги не отпускали тебя, препятствуя даже самой робкой попытке освободиться.

— Я сказала тебе, не двигайся, — повторила она серьезно. — С одного раза ничего не случится.

Все клетки твоего тела, что называется, били в колокола, но бесполезно.

— Это безумство, — прошептал ты.

— Ну, давай же. Не думаю, что именно сегодня ночью это должно случиться, — взмолилась она. — Останься со мной, любимый, или я умру.

— Но я… — начал ты неуверенно, пока она впускала тебя, не спрашивая твоего разрешения.

В этот момент ты смог вымолвить только: «Сельваджа…» — на полпути между последней жалкой попыткой сопротивления и первым вздохом наслаждения. И хоть ты мало что соображал в тот момент, на какое-то мгновение в мозгу твоем пронеслась картинка: сани, летящие вниз под гору… по белому снегу…

Теперь ваше порывистое дыхание наполняло комнату вместе с вскрикиваниями, потому что вам уже всё равно было, шуметь или не шуметь. Ты-то уж точно, буквально силой захваченный Сельваджей, — а кстати, можно было бы сказать, что это редкий случай изнасилования парня его сестрой/герлфрендой? — не придавал этому значения.

Какие вы все-таки неизлечимые идиоты!

Романтическая темница в Пьеве ди Кадоре, нет, серьезно, разве можно так думать, не смеясь? И потом, освобождение от родительского соседства, точнее сожительства. Ну конечно, нужно будет принять это во внимание, потому что впервые у вас был свой дом, весь ваш, хотя и в отеле. И в этом доме, состоявшем из одной всего лишь кровати, тебя навсегда судорожно покорила вершина прекрасного.

Нам придется всерьез принимать во внимание и это тоже?

Ты говорил себе: «Вот, значит, высшее и чистое блаженство, способное превзойти само понятие удовольствия, которое я знал до сих пор».

И после этого растворялся в океане нежности и видел в глазах любимой женщины, как неукротимая сила страсти переходит в статус удовлетворенного изнеможения. Чувствовал себя уничтоженным и в то же время вдруг понимал, слегка лаская ее волосы, что хочешь ее — оп-ля! — еще. И верил, что нет на свете человека счастливее тебя, потому что девчонка, которую ты действительно любил и любил бы до самого конца, лежала рядом с тобой.

Мало-помалу ты научился любить даже ее ироничный цинизм, ее слабости и капризы, даже самые фривольные. Она в твоих глазах была не просто соблазн, а тонкая и скромная натура, которая, хоть и обожала море, однако отлично справлялась и с лыжами, верно? Да. И она была умная и культурно развитая личность, она читала только хорошие книги. Она была твоей maîtresse[65], конечно, но также и твоей утешительницей в грустные минуты, и твоей живительной силой в минуты слабости и лени.

Она была твоей грациозной Психеей[66], твоей самой чувственной Лесбией[67], твоей Цирцеей[68] — поработительницей, эмпатической Марцией[69], твоей чистой поэзии Каллиопой[70] и твоей неприступной и ароматной как роза Дафной[71].

О, ты же знаешь, ты мог бы перечислить всех муз любимой Аркадии[72], пока список не кончился бы. А потом тебе пришлось бы самому придумывать мифы, если ты действительно снова собирался приступать к описанию того, что она для тебя значила.

71

Ты помнил, как проснулся, будто вернувшись из подводного мира, и первым делом обнаружил стеганое одеяло, накрывшее тебя до самого подбородка, которое кто-то из вас бессмысленно бросил на кровати. Сельваджа спала рядом, прижавшись к тебе всем телом. Ты осторожно потянулся, чтобы не разбудить ее, но все равно вызвал ее неодобрительное мычание. Тогда ты погладил ее волосы, пока она сама не проснулась и глухо зевнула.

— Привет, — сказал ты. — Хорошо спала?

— Конечно, — улыбнулась она. — А ты как спал?

— Когда я в твоих объятиях, ты знаешь, как я сплю.

— А мы романтики сегодня утром или я ошибаюсь?

— Романтики, говоришь? Когда я нейтрален, ты жалуешься, что я вялый, когда я не смотрю на тебя, ты думаешь, что я невнимателен или заглядываюсь на других девчонок, когда я вздыхаю, я грустный… я, можно сказать, в первый раз такой романтичный, а ты снова недовольна? И, пожалуйста, не думай, что я всю ночь готовил эту фразу.

— Этой ночью у тебя не было сил открыть глаза, куда уж там думать, — сказала она, нахмурив брови. — И потом, всю ночь размышлять над одной фразой? Ты же не заторможенный кузен Флобера[73]!

— И все же мне пришлось совершить немалое усилие, потому что над одной фразой можно действительно думать целую ночь. И даже жизнь или, лучше, вечность, чтобы сказать, как я тебя люблю.

Жалкое подобие Марлона Брандо[74]!

— Нельзя все иметь, — засмеялась Сельваджа, поднимая голову с подушки, чтобы многозначительно посмотреть в твои глаза. — Или выбирай вечность без меня, или всю жизнь со мной. Решай!

Ты сделал вид, что размышляешь, а она сделала вид, что подгоняет тебя, приготовив кулачок. Она не шутила, ты это понимал.

— Не знаю, — сказал ты, — может быть, вечность без… Но нет, лучше жизнь с тобой, лишь бы только прожить ее насыщенно, — поспешил добавить ты.

— А я думаю, что ты всему предпочел бы вечность вдвоем.

— Но минуту назад ты говорила, что нельзя все иметь.

— Я передумала, — неожиданно заявила она, отрицательно качая головой, будто действительно хотела стереть предыдущую мысль.

День пролетел быстро, как гоночный автомобиль, со сокростью триста километров в час. А вы, всецело захваченные вашими любовными играми, даже не заметили этого.

На следующий день в восемь утра, смирившись с неизбежным возвращением домой, вы сидели в «ауди» и готовились в очередной раз встретиться с дерьмовой реальностью, с которой вам так надоело иметь дело.

72

В последний день года вы увиделись только на обеде. Сельваджа выскользнула из твоей постели и твоих объятий чуть позже десяти утра, потому что спешила на встречу с Мартиной, которая спрашивала у нее совета по поводу платья для бала.

Бал был организован в твоей школе.

Многие твои товарищи женихались с девушками из психологического техникума. Между вашими школами была какая-то особая связь, какая-то естественная притягательная сила, которая сводила умы, привыкшие иметь дело с математикой, и умы, привыкшие иметь дело со всеми типами умов. Непонятые гении и головы, которые могли понять их, — идеальный союз.

Мартина. У нее тоже был бойфренд, который учился в твоем лицее.

Как и ты, он тоже был из пятого, выпускного класса, но не из твоего. Ты знал его, хотя он никогда не вызывал в тебе достаточного интереса, чтобы ваше шапочное знакомство переросло во что-то большее.

Что до Сельваджи, она с энтузиазмом восприняла известие о бале, похвалив тебя за то, что так стойко хранил секрет.

Ты отпустил ее не сопротивляясь. Как известно, тебе не нравилось расставаться с ней, но все же нельзя было совсем лишать ее личной свободы. В конце концов, тебе тоже нужно было твое личное пространство, несмотря на то что ты полностью заполнял его мыслями о ней.

Без четверти час, когда мама вошла на кухню с намерением приготовить обед, замок в двери щелкнул, и легкой, почти неслышной походкой вошла сияющая Сельваджа. Она снова была дома.

Счастливая улыбка, которой она приветствовала тебя, сразу же согрела твое сердце, пока она садилась рядом на диван, не говоря ни слова. Вы не обменялись ни единым поцелуем, потому что ваши предки были в кухне и могли запросто наблюдать за вами, зато вы обнялись, чтобы пожелать друг другу доброго дня, забыв сделать это утром.

— Все в порядке с твоей подругой? — спросил ты.

Сельваджа кивнула. Она взяла с журнального столика в гостиной лак для ногтей, который мама, вероятно, забыла, и рассеянно стала красить себе ногти. В то же время она завела с тобой разговор. Тебе казалось невероятным, что она могла делать два дела одновременно с такой удивительной естественностью.

— Мы поболтали немного, — начала она, — я помогла ей выбрать наименее ужасное из ее вечерних платьев. Вот и все.

Она бы внимательно выслушала тебя, если бы тебе было что сказать, не оставляя при этом своего занятия с лаком для ногтей. Ты предположил, что за ее внешне равнодушным видом что-то скрывается. Ты был немного озадачен, но весьма далек от того, чтобы понять, в чем тут дело.

— Твое замечание насчет ее платьев дает мне повод думать, что тебе не нравится, как одевается Мартина.

Сельваджа ответила с легкой ухмылкой:

— Вот именно. Но это не моя проблема.

— Что верно, то верно, — засмеялся ты.

— Кстати, — добавила она по-прежнему с равнодушно-апатичным видом, которому в этот день, похоже, отдавала предпочтение. — Я сказала ей, что приведу своего брата на бал.

Боже, это заявление привело тебя в оцепенение, если придерживаться эвфемизмов. Тебе понадобилось некоторое время, прежде чем твой мозг обработал ее слова. Теперь ты, как после полученного электрического разряда, силился сообразить, какими будут вероятные осложнения, к которым приведет эта простая и безобидная, в сущности, фраза. Между тем Вильям вскочил на диван и свернулся клубком у нее на коленях, блаженно урча.

Ты закрыл глаза и вздохнул с сожалением. Ее подруга Мартина видела тебя практически каждое утро, когда ты провожал ее до класса. Она знала тебя как Джонни и как Джонни воспринимала тебя в определенном качестве, прекрасно зная о ваших куда как невинных поцелуях. Она не знала, что ты брат Сельваджи.

Если теперь на балу она увидит вас вместе, начнутся очень серьезные проблемы, потому что Сельваджа в порыве безумства сообщила ей, что придет на бал с братом. Она тут же сообразит, что к чему, а если и нет, все равно начнет сомневаться на ваш счет. Она наверняка скажет об этом бойфренду и своим подругам. Бойфренд скажет другу, тот — своему другу, и пошло-поехало. Кто-нибудь в конце концов намекнет, если не заявит прямо, учителям, а те, в свою очередь, для вашего же блага сообщат родителям.

И вот тогда наступят кранты, как после всеобщей ядерной войны.

Но неожиданно твое состояние, близкое к нервозности, стало более спокойным, будто ты готов был смириться с неизбежным.

«Какого черта, — повторял ты про себя, — Сельваджа сделала это, и к тому же с легким сердцем?» Ты знал: если бы она не захотела, у нее никогда бы не вырвалось даже намека на правду. Значит, она сделала это специально, теперь ты был в этом уверен. И ты знал также, что она сделала это вовсе не для того, чтобы просто привлечь внимание. У нее был план, и тебе надо было срочно выяснить, какой, потому что ни к чему хорошему он не мог привести.

— Прости, что ты ей сказала? — обратился ты к ней, глядя искоса, будто хотел убедиться, что правильно расслышал.

— Ты что, оглох? Я сказала ей, что приду на бал с моим братом.

— Ну что ж, гениально. И зачем ты это сказала?

— Затем, что мы не сможем прятаться всю жизнь.

— Но могли бы еще некоторое время, пока не стали свободными и не ушли из этого дома!

— Ах, вот что тебя беспокоит. Наши предки ничего не узнают.

— Я не был бы так уверен на твоем месте.

— А я уверена. Очень редко заинтересованные лица замечают то, что происходит вокруг них. Это как рогатый муж, который узнает обо всем последним в деревне.

— А, ну конечно, — сказал ты с таким видом, будто потакал рассуждениям психически неуравновешенной персоны. — А если это тот самый редкий случай, когда муж очень подозрительный и обо всем догадывается?

Она ничего не ответила, только вздохнула и посмотрела в потолок, будто просила помощи у высших сил.

— Это не один из тех редких случаев, — сказала она.

— Но объясни хотя бы, — прошипел ты, — почему ты сделала это, не посоветовавшись со мной? Она знает нас, знает о наших отношениях, знает, что за ними стоит. И сейчас, когда ты сказала ей, что приведешь своего брата на бал, а она увидит меня, будет скандал!

Она не придала твоим словам никакого значения:

— Я тебе уже говорила, зачем я это сделала.

— Это сумасшествие. И, тем не менее, мы должны были предварительно обсудить это вместе!

— Самые жесткие решения всегда самые лучшие. Это как молочный зуб, который никак не может выпасть. Если ты не вырвешь его, новый зуб вырастет криво.

Ты рассмеялся. Это было похоже на банальные трюки с цилиндром фокусника, только бы уйти от сути вопроса.

— Какой идиотизм! Какой идиотизм! — повторял ты в промежутках между нервным смешком. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

Ты надеялся, что, играя на ее совести, убедишь Сельваджу сдаться, и тогда вместе вы найдете выход из положения, отличный от того, который она выпустила на орбиту.

О боже, твоя самая большая ошибка заключалась в том, что ты опять путал ее с кем-то другим, судил по своим меркам, если действительно думал, что она могла отступиться от своих слов, поджав хсвост.

Господи, она понимала, что натворила?!

— Отлично, — сказала она. — Тогда вот что мы сделаем, милый. Ты пока подумай, а потом мне расскажешь, — решила она, поднимаясь с дивана, держа на руках Вильяма и чмокнув тебя в щеку, прежде чем отправиться на кухню.

«Скажу что? — хотел ты крикнуть ей вслед. — Что скажу-то?»

Ты забился в дальный угол дивана, нервы ни к черту. Ну, почему, почему, когда ты меньше всего ожидал, обязательно должно было что-то случиться?

— Да, гори оно все огнем, верно? — спросил ты громко, когда она была уже на пороге.

— Не знаю, — ответила она, пожимая плечами как ни в чем не бывало. — Полагаю, это означает: ты скажешь мне, что ты об этом думаешь, а потом мы сделаем так, как я решу.

Она была спокойна и иронична и высмеивала тебя в открытую, не стесняясь, с высоты своего порога, который вдруг превратился в выход в ничто, в пропасть, в тартарары.

Это было единственное мгновение, с тех пор как ты знал ее, когда тебе серьезно захотелось приструнить ее раз и навсегда и удушить.

73

Ты решил отложить на время разбор случившегося, ну, хотя бы до трех часов дня. Интересно, а как она представляла себе всю эту заваруху? Ты попытался серьезно обдумать ситуацию, а не впадать сразу же в отчаяние.

Справедливо полагая, что ничего не добьешься, если будешь плакаться себе в жилетку, и вспомнив, что твой любимый храм медитации — бассейн был закрыт на рождественские каникулы, ты приступил к проблеме по-иному: уединился в своей комнате и обдумывал ситуацию, стоя у окна с «Camel light» в зубах. «Обдумывал», пожалуй, для тебя было бы слишком громко сказано, но не имея другого выбора, тебе стоило хотя бы попытаться.

Почему она не предупредила тебя заранее, было понятно. Потому что она знала, что не получила бы твоего согласия. Но, тем не менее, ее решение все равно оставалось для тебя загадкой. Она сказала, что вы не можете прятаться вечно. Это правда. Но правда также и то, что, оставаясь в этом доме, вы не могли поступать иначе, родителям не стоило этого знать. И все же она, воспользовавшись обстоятельствами, решила обнародовать вашу тайну, не беспокоясь о том, что последствия атомного взрыва, который она спровоцирует, будут разрушительными для всех. Видимо, она просто не представляла себе, до какой степени.

Ты сосредоточился на ее плане. Ты предположил, что Сельваджа хотела испытать других людей, увидеть их реакцию, не выкладывая всю правду напрямую. Кажется, она хотела создать ситуацию, в которой заставляла бы людей сомневаться, как тогда, когда представила тебя просто как Джонни. Испытывая общественную реакцию, она поняла бы, стоит ли окончательно расскрывать вашу тайну или лучше оставаться в тени, может быть, даже навсегда. Хитрый план, но от Сельваджи можно было всего ожидать.

Закурив вторую «Camel light», ты отвернулся от окна и осмотрел свою комнату. С тех пор как в твоей жизни появилась Сельваджа, она перевернула все и вся, начиная от твоих самых сокровенных мыслей и кончая твоей экипировкой для плавания. Даже твоя комната не устояла перед таким напором. Стены были покрыты вашими фотографиями, точно обоями, хотя те, по которым можно было бы догадаться о ваших отношениях, были спрятаны в альбоме, закрытом на замочек, в одном из ящиков твоего письменного стола. Ты открыл этот ящик, вынул альбом и, сев на кровать, решительно раскрыл его, и на тебя сразу же накатила волна грустных мыслей.

В тот вечер, когда вы заказали поштучную печать фотографий, вы поругались из-за критерия их классификации, который должен был включать не только дату, но и время, и по возможности, обстоятельства съемки. Господи, это было невыносимо, но в конце концов результат получился неплохой — ваш первый альбом воспоминаний, набитый фотографиями и усыпанный блестящими виньетками.

Перелистывая страницы альбома, ты наткнулся на фотографию, с которой она посылала тебе воздушный поцелуй на мосту Святого Ангела[75]. Потом увидел другую, на которой она ела бутерброд, сидя на лавочке, и третью, на которой она указывала, смеясь, на какую-то точку вдалеке. Была и одна твоя фотография. На ней ты был запечатлен с книгой в руках. Ты хорошо помнил вечер, когда она, уставшая и скучающая, попросила тебя: «Почитай мне».

Она сняла тебя в момент, когда ты старался изо всех сил. Перед этим она раскритиковала тебя за то, что ты не умеешь читать с выражением художественную литературу. Она считала, что ты не мог передать должным образом боль, которую испытывал Арман, главный герой «Дамы с камелиями» Дюма-сына. Особенно его безумную ревность к Маргарите, которая, будучи уважаемой куртизанкой, просто никак не могла принимать исключительно одного своего избранного любовника. Маргарита…

Еще одна Маргарита, как у Коччанте! Периодическое повторение этого имени натолкнуло тебя на мысль, что Сельваджа в некотором роде чувствовала себя немного «травиатой»[76]. А ты? Ты чувствовал себя Арманом или больше сардиной в масле? То есть это была викторина «Чоэ»[77]? Казалось, эта книга поведала тебе о частичке твоей души, которую, до встречи с Сельваджей, ты не знал. Арман тоже сначала решает оставить свою возлюбленную, даже презирать ее, потом возвращается к ней и падает в слезах к ее ногам (не стоя в слезах, ясное дело), и снова становится ее пленником. Разве с вами происходило не то же самое? Да, конечно. До такой степени, что было уже трудно различить, кто в этих многочисленных обменах ролями жертва, а кто палач, кто раб, а кто рабовладелец, и в особенности, кто из двух слабее. Она, которая вынуждена была, защищаясь от мира, прибегать к мелочным методам, или Арман, сардина в масле, который, чтобы заполучить ее, должен был подчиняться всем ее прихотям.

Даже странно, как вы походили на героев этой книги: она временами такая же приспособленка, он такой болезненный, безумный от любви и от боли. Самое ужасное, что Сельваджа все это считала романтичным!

И вдруг, разглядывая на фотографиях ваши лица, ты понял, что это была не та причина, которую ты искал. Она поступила так не для того, чтобы почувствовать себя «травиатой».

Перелистывая фотографии, ты неожиданно понял, что снимки, сделанные дома, на которых вы, обнявшись, сидели перед телевизором на диване, погруженные в какой-то разговор, или под пледом, поразительно вызывали ощущение семьи. Вы были похожи на парочку влюбленных, готовых создать свой дом, завести детей, со всеми вашими мечтами и проблемами, готовых с легкостью преодолеть их благодаря взаимной любви.

Как настоящая семья.

Эта догадка поразила тебя как молния, и все сразу стало ясно. Все было так, будто на вашей вилле жили две семьи: ваши родители, с одной стороны, и вы оба — с другой. То есть в действительности вы не были семьей, или, по крайней мере, не в узком понимании этого слова, и к тому же вы никогда не строили планы на будущее. Вы знали, что любите друг друга и хотите быть вместе, этого вам хватало, чтобы жить счастливо. Но теперь минимум интуиции, которым ты обладал, подсказывал тебе, что Сельвадже, вероятно, этого было уже недостаточно. Может быть, сказать, что она хотела гарантий на будущее, было бы слишком, но хотя бы ты мог надеяться на идею или план, который вы претворили бы в жизнь вместе. То, что она выбрала тебя как своего спутника, согревало твое сердце, хотя ты и считал необходимым соблюдать некоторую осторожность, тем более принимая во внимание, что все это были лишь предположения.

Твоя теория подтверждалась еще и тем, что публичная демонстрация вашей любви многое меняла и ставила перед выбором, который тебе пришлось бы сделать в ближайшем будущем, что почти наверняка потребовало бы жертв со всеми вытекающими отсюда болезненными последствиями.

В этом водовороте мыслей ты остановился. Резко захлопнул альбом и убрал его в тайник. Некоторое время спустя твои шаги послышались в коридоре и затихли у комнаты Сельваджи, где она читала книгу. Даже не понадобилось стучать, она оставила дверь приоткрытой.

— Ну что? — спросила она нудным голосом. — Что скажешь?

Она грызла карандаш, сосредоточившись на чтении. Только один вопрос ты смог выдавить из себя, едва справляясь с волнением:

— Ты хочешь построить со мной свое будущее?

Она уставилась на тебя, не говоря ни слова, с легкой улыбкой на губах. Эта улыбка, едва заметная и такая трогательная, смягчала ее черты. Она медленно кивнула.

Значит, это была правда! Ваше будущее должно было начаться с заявления всему миру, что вы были вместе, что вы любили, и никто, какое бы отвращение вы у него ни вызывали, не смог бы разлучить вас.

— Тебе страшно? — спросила она, жестом предлагая сесть рядом с ней на кровать.

Тебе было страшно, мой бедный добряк Джованни? До смерти. Ты хотел бы сказать ей, что вы фактически приговаривали себя к самоубийству, поэтому не было ничего странного в том, что ты испытывал страх, панический страх! Но, разумеется, ты никогда бы ей в этом не признался. Поэтому ты ответил ей одной из тех дурацких фраз, типа: «Ну да, знаешь, рано или поздно надо вырастать из детства».

На самом деле тебе трудно было бы представить себя готовым к такому шагу: это нормально, когда школьник пасует перед будущим, в котором ни мама, ни папа уже не помогут и не побеспокоятся, чтобы все уладить.

Тебе надо было начинать искать работу, учиться доставать средства на жизнь, на дом, который придется арендовать, раз уж вы решили рано или поздно отделиться от семьи и самостоятельно себя обеспечивать. Но вместе со страхом ты почувствовал, как в тебе появился и растет совсем неожиданный кураж. Если Сельваджа будет с тобой, ради нее ты преодолел бы всю существующую мерзость в мире, ничто не могло тебя деморализовать. Сознание того, что она была генератором всех твоих поступков, вовсе не умаляло твоей личности, напротив, превозносило ее, делало все трудности наполовину более легкими и вдвойне терпимыми. «Мужество и любовь, — убеждал ты сам себя, — позволят нам идти вперед, несмотря ни на какие тернии. И смелость, даже немного безумства, и жажда приключений. Да, и это тоже». Разве их было не достаточно, всех этих слов, чтобы поверить, что ты справишься?

— А ты боишься?

— Ты даже не представляешь как, — сказала она.

И ты, глядя, как она смеется, радуясь, что смогла признаться тебе в этом, ухмыльнулся.

На смену ухмылке мало-помалу пришел нервный смешок, немного не в тему. Смешавшись, эти звуки были похожи на странную игру невеселого веселья.

Ладно. Проклятье! Вы боялись. Ну и что?

74

Ты стоял перед зеркалом и в последний раз, как одержимый, поправлял воротничок сорочки под элегантным пиджаком. К этому моменту ты уже был убежден, что заявить всему свету, что вы любовники, не такая уж и трагедия, как тебе показалось вначале. Ты отталкивался от простого постулата, что, если бы даже кто-то осудил ваше неэтичное поведение, ваша связь абсолютно никому не вредила. С другой стороны, какое тебе было дело до того, что думали люди, если она была твоей? В зеркале отражалась улыбка уверенного в себе человека, каким ты, в сущности, никогда не был.

Ты вышел из комнаты с убеждением, что вы приняли единственно верное на тот момент решение, и с возрастающим энтузиазмом постучался к ней в дверь. Все время, что ты провел у себя, готовясь к балу, ты думал о Сельвадже, о том, как шуршит ее платье, об украшениях, которые она надела бы, и о ее туфлях на высоком каблуке. О том, как при каждом шаге, плотно сидящие на ноге, они вызывали бы озорное, почти бесстрашное цоканье, напоминающее звук кастаньет. Ты думал обо всем этом, и перед глазами у тебя проплывало видение ее красивых, точеных ног — их гармоничное движение и тонкая, но в то же время крепкая рельефность.

Ты был влюблен в ее тело: оно казалось таким легким, по сравнению с твоим атлетическим телосложением бывалого пловца. Но в то же время от ее тела исходила такая поразительная сила, будто своей красотой Сельваджа могла бы и намеревалась бросить вызов превосходящим ее существам. Маленькая богиня во всех смыслах, настолько же капризная, насколько обезоруживающая.

В этот момент твои внутренние изыскания были прерваны той самой любимой, которой ты воспевал оды. Когда она предстала перед тобой, ты не смог побороть в себе неудержимое желание поцеловать ее. Сельваджа была прекрасна, как на вечеринке в Генуе. Даже нет, она была еще прекраснее. Распущенные волосы мягко спадали ей на спину и обрамляли лицо, которому природа подарила все изящество, на какое была способна. Ее зеленые глаза горели, как драгоценные камни на свету. Легкий макияж подчеркивал линию губ и слегка румянил щеки, микроскопические блестки на коже сверкали, как звезды на небе. А и вправду, разве не была ее кожа небесами обетованными твоей единственной веры?

Она сказала, что ты великолепен, и ты поблагодарил ее, улыбаясь от смущения и нежно целуя. А после вы взяли пальто и направились в гараж. Вы стояли перед вашей новехонькой «мито», которая все дни, что вы провели в горах, мерзла в темном гараже. Что ж, настало время испытать ее.

— Это, конечно, не лимузин, — сказал ты, — но, главное — доставить Золушку на бал, не так ли?

Сработало дистанционное управление, и ты галантно открыл дверцу перед любимой.

— Прошу, мадам, — пригласил ты, отвечая на ее смешки.

Тогда она сделала шаг навстречу и, чмокнув тебя в щеку, села в машину.

Бальный зал был еще не слишком людным, когда около десяти вечера вы появились на его пороге. В ожидании, пока вечеринка наберет нужные обороты, собравшиеся в зале казались немного сонными, большинство сидели на диванах и, держа в руках фужеры, наполненные коктейлями, непринужденно болтали. Одинокие смельчаки пробовали со своими дамами бальные движения в центре зала, и Сельваджа позволила тебе увлечь ее туда. Множество взглядов остановилось на вас, один из них принадлежал Наутилусу, пребывавшему в своем обычном коматозном состоянии, который приветствовал тебя слабоумным смешком. Терпение, скоро ром сделал бы с ним свое дело!

— Кажется, мы переусердствовали, — шепнула тебе на ухо Сельваджа, чувствуя, как ваш наряд вызывает интерес у присутствующих.

Все остальные были одеты скорее в стиле casual, типа рубашка и джинсы, на некоторых девушках были платья на каждый день. Вы же захотели блеснуть, вырядившись в вечерние наряды, да к тому же в тон друг другу: оба в черном. Вы излучали невыносимую элегантность на все четыре стороны, за исключением, пожалуй, твоих кед Converse, которые сермяжной правдой, как кувалдой, шарахали по всей этой барской роскоши.

Чтобы окунуться в атмосферу, вы взяли себе по коктейлю. Болтая о пустяках, если не об эксцентричности какой-нибудь проходящей мимо пары, вы решили пристроиться недалеко от танцевальной площадки, учитывая, что сесть было уже негде.

Через некоторое время подруга Сельваджи, та самая Мартина, которой твоя сестра давала советы в выборе платья, появилась под руку со своим бойфрендом. Ты сказал бы, что они неплохо смотрелись вместе. Будучи более-менее одного роста, у них был такой вид, словно они дополняли друг друга. Он был худ, она же, напротив, угрожающе дебелая красавица. Оба казались симпатичными беспечными людьми, должно быть, характеры у них были схожие.

Увидев вас вместе, она удивленно подняла брови, вероятно, ей показалось странным несоответствие ее ожиданиям кавалера, с которым Сельваджа пришла на бал.

Вы приветствовали друг друга пожатием руки, а девушки — поцелуями в щеку.

— Смотри, какая ты красавица! — воскликнула Мартина, сразу перейдя от приветствий к комплиментам, рассматривая ее с хорошо скрываемой завистью. — Если бы у тебя не было парня, сегодня вечером пол-Вероны было бы у твоих ног!

Она действительно была очаровательна, и подтверждением тому были не только восхищенные взгляды парней, но в большей степени зависть, сквозившая во взорах их подруг.

Даже бойфренд Мартины, казалось, пустился в свои личные размышления о красоте Сельваджи. Ревнуя к собственной тени, ты инстинктивно встал к ней еще ближе, хотя в то же время тебе льстило, что она пользовалась успехом. Но более всего тебе нравилось, что сколько бы взглядов в этот момент ни раздевало ее мысленно, ни пожирало в вожделении, они не могли ни выцарапать ее у тебя, ни выкрасть, потому что она была только твоей и любила только тебя.

Когда танцы были в самом разгаре, вы присоединились к ним, может быть, потому, что разговор с вашими приятелями постепенно скатился до бытовой банальности.

— Мы ведь никогда не танцевали вместе, знаешь? — прошептала Сельваджа.

Это была правда, у тебя не было еще такой возможности, и кто знает, сколько еще других приятных мелочей вы никогда не делали вместе.

— Ну и как? — спросил ты. — Танцевать вместе, я имею в виду.

— Это… не знаю, как сказать, — ответила она, — но мне нравится.

Ты удовлетворенно кивнул, и вы танцевали еще три четверти часа, не останавливаясь, тебе даже пришлось нехотя согласиться на обмен партнершами с парочкой ваших друзей.

Потом вы вышли наружу, просто чтобы сделать глоток свежего воздуха, поскольку зал был уже битком набит.

Снаружи прятались редкие призрачные парочки в ожидании полуночи, некоторые пары уходили совсем, а так в основном народ выходил из зала и заходил вновь без особого шума. Видимо, вы действительно произвели хорошее впечатление на ваших товарищей по балу, потому что вас практически не оставляли одних. Может быть, вас даже официально выбрали королем и королевой бала! Сельваджа согласилась с тобой, не пускаясь в бесполезные идиотические разглагольствования, что вы, должно быть, производили впечатление людей «другого пошиба» по сравнению с остальными приглашенными.

Как ты гордился, помнишь? Думал о всяких очаровательных глупостях, пока Сельваджа пыталась согреться в твоем пиджаке на плечах. В какой-то момент даже твоего пиджака было уже недостаточно, потому что она стала отбивать зубами чечетку, тогда ты прижал ее к себе, растирая ей спину и руки. Она с благодарностью позволяла тебе согревать ее, продолжая болтать с подругой. В двух шагах от вас бойфренд Мартины курил сигарету.

Сельваджа и Мартина говорили о рождественских подарках и о том, как вообще прошли праздники. До полуночи оставалось всего двадцать минут, ты уже чувствовал вокруг возраставшее напряжение в ожидании обратного отсчета, когда наконец та часть вечера, которую ты предвидел и опасался, наступила в разгар пустых разговоров между жалобой на одного родственника и восторгами в отношении другого.

— Кстати, — обратилась Мартина к Сельвадже. — Разве на бал не должен был прийти твой брат? А вместо него ты привела Джонни.

Тебя позабавило, что она до сих пор не знала, как тебя зовут, и думала, что Джонни — это твое настоящее имя. Впрочем, даже старое доброе Джови для тебя было пройденным этапом.

— Так и есть. Я привела моего брата, — ответила Сельваджа, запустив в эфир экстренный выпуск новогодних сплетен по поводу вашего инцеста.

— Тогда, прости, — оживилась Марта, — ты мне его не представишь? Я уверена, что видела его тысячу раз, когда проходила мимо, не зная, кто он. Наверное, он здесь тоже со своей девушкой.

— Конечно, с девушкой, — засмеялась Сельваджа, — и я тебе его сто раз показывала. Джонни, вы уже давно знакомы, нет?

Ты наблюдал за растерянностью на лице Мартины, за ее замешательством. Она стояла ошеломленная, не в состоянии вымолвить ни слова, почти не дыша.

— Простите… — вмешался бойфренд Мартины. — Я не хотел встревать, но Джонни — это не ты разве?

Ты кивнул и улыбнулся. Никто не смог бы даже предположить в этот момент, до какой степени тебе было смешно от всей этой безнадеги. В воздухе витало что-то сюрреалистическое, и ты увеличил его процентное отношение как никто другой.

— Подожди, — запротестовала Мартина, энергично потирая свой лоб. — Дай мне разобраться. Он — это Джонни, и Джонни — это твой бойфренд?

— Да, — сказала Сельваджа. — Мой бойфренд, он же мой брат-двойняшка.

Она объясняла методом step by step[78].

Впрочем, пожалуй, было бы проще объяснить им, как построить небоскреб.

После слов Сельваджи будто какая-то невидимая пружина распрямилась, и эти двое сделали шаг назад. Барьер, который мгновенно возник между вами, был такой плотный, что тебе казалось, ты смог бы потрогать его руками. Ты видел смущение на их лицах, даже испуг в расширенных глазах, которые пялились на вас, видел, как мучительно пытались они переварить эту новость в стиле «конец света», и чувствовал, что они не верили ей до конца, все еще надеясь, что это шутка.

Когда же, присмотревшись, они наконец обратили внимание на вашу схожесть в чертах лица, их взгляд стал пустым и невыразительным. Даже если они еще не поняли до конца всей обескураживающей нелепости ситуации, то наверняка уже догадывались о ней. Гримаса сдерживаемого отвращения исказила лица обоих, и в особенности Мартины, которая хорошо помнила ваши поцелуи в школе. Можно было подумать, что они оба как минимум имели пятиминутное рандеву с Чистым Ужасом, живо вообразив ваше непостижимое совокупление. Сама мысль эта смущала их настолько, что они предпочли бы ретироваться, но не находили уважительной причины. Они стояли с кривыми улыбками на лицах, не зная, что сказать. Ситуация напоминала вечный шах, надо было срочно искать выход. Волею судьбы, время работало на вас с Сельваджей. Послышались возбужденные голоса гостей, которые начинали обратный счет, и, естественно, никто из вас четверых не хотел бы пропустить этот момент. Сельваджа предложила вернуться в зал, и вы с радостью последовали за ней, ты держал ее за руку, а те двое шли за вами. Ты спиной чувствовал их растерянный взгляд. Вы остановились на лестнице, чтобы присоединиться к обратному счету.

— …Семь!.. Шесть!.. Пять!..

…Так начиналась для вас новая жизнь в открытую, не прячясь, жизнь, полная гармонии, глубокой и безграничной любви.

— …Четыре!.. Три!.. Два!..

…Вы знали, что будет нелегко. И конечно знали, что вам придется терпеть унижения, преодолевать дискриминацию, предубеждения и отвержение общества.

— …Один!..

…Но вы были вместе, а вместе вы были нерушимой скалой: вы были готовы на все, лишь бы сохранить ваше новое счастье.

А оно, черт побери, начиналось в эту минуту!

75

Все начиналось с объятия среди общего ликования. Пока ты прижимал к себе Сельваджу, она заметила, как Мартина и ее парень, в нескольких ступеньках от вас, смотрели в вашу сторону с таким видом, будто потеряли дар речи от потрясения. Это вызвало у нее приступ смеха:

— Посмотри на них, как они на нас уставились… У, как страшно! — И она кивнула им, а они в ответ снова послали в эфир кривые фальшивые улыбки. — Давай напугаем их до смерти, поцелуй меня! — подтолкнула она тебя за мгновение до того, как самой взять инициативу в свои руки и подарить тебе страстный поцелуй.

То, что неминуемо должно было случиться, произошло. А ведь вас даже не показывали в экстренном выпуске теленовостей, но в течение часа непристойная новость облетела весь зал. Вскоре вы почувствовали вокруг знакомое неопределенное шушуканье, типичное для сплетни, перелетающей из уст в уста.

Как на эстафете, новость облетела все парочки, так что около часа ночи, когда вы танцевали под романтические ноты песен о любви, вы стали натыкаться на угрюмые или беспокойные взгляды или же сталкивались с откровенно неприкрытым отвращением.

Кто не смотрел на вас с осуждением, смотрел с возрастающим любопытством, с тем непреодолимым интересом к могильному и мрачному, который заставляет толпу собираться вокруг места преступления или аварии, чтобы рассмотреть кровавые подробности, а потом удалиться с гримасой отвращения на лице.

Конечно, ты не ждал ни празднований в вашу честь, ни чьего-либо одобрения, но ты все-таки не ожидал такой повальной осуждающей реакции. И хотя ты делал вид, что ничего этого не замечаешь или просто не придаешь этому значения, эти взгляды все же были реальностью и тяжелым грузом оседали в твоей душе.

Тебе очень хотелось осудить тех, кто осуждал вас, с тем же отвращением, с каким они это делали, потому что у них не было никакого права выносить вам какой-либо приговор. Если они считали тебя нечестивцем, то сами были во сто крат большими нечестивцами, по твоему убеждению, потому что не могли видеть те глубокие корни любви, которые связывали вас с Сельваджей. Никто из присутствующих в зале даже на йоту не приблизился бы к пониманию силы чувств, на которых держался ваш союз. Вы были воплощением другого типа любви: возвышенной, которая выходила за рамки, установленные обществом, и уж тем более превосходила его жалкие сентиментальные потуги. Это делало вас лучше, на твой взгляд. И тебе пофиг было, если тебя примут за безумца, извращенца, развратника или маньяка, потому что только природа-мать, которая вас создала такими, могла бы подвергнуть вас судилищу.

Тебя не волновало, что будут говорить или придумывать о ваших сексуальных пристрастиях. Пусть твое имя поносят, пусть обзывают, привязывают к позорному столбу, тебя это не страшило. Ты спокойно принял бы все, что в таких случаях бывает, лишь бы ее не трогали, лишь бы не оскорбляли Сельваджу и не поносили прилюдно, этого ты бы не потерпел. Все что угодно, но не это. Никогда!

Если бы это было необходимо, ты бы защитил ее ценой своей жизни.

В любом случае, какой бы ни была реакция присутствующих, вы своим публичным вызовом врезались в реальность, как в стену на скорости сто километров в час, и назад пути уже не было. Несмотря на беспокойную мысль о надвигающихся бедах, вы продолжали танцевать, как если бы то, что происходило вокруг вас, не имело никакого значения.

За вашим танцем следило множество глаз. Но из ста тридцати пар, занимавших в этот момент танцевальную площадку, вы знали, вы чувствовали это даже через боль и отчаяние, а может, и благодаря им, вы были самые настоящие, самые живые и самые счастливые.

76

Ты сразу почувствовал, что что-то изменилось. С момента возвращения в школу после рождественских каникул ты оказался в центре внимания твоих товарищей по классу. Они все знали и все смотрели на тебя с осуждающим видом, будто ты был причиной чьей-то смерти. Бедный Джованни, с первой же минуты, как только множество глаз уставилось на тебя, ты понял, что потерял друзей, чья близость когда-то была тебе дорога. Все переродилось в ненависть или безразличие. Равнодушие читал ты и на лице Наутилуса, который теперь упорно смотрел только на классную доску.

На переменах ты замечал, что многие, даже студенты других классов, наблюдали за тобой с отвращением, некоторые даже с опаской, будто ты последний король-людоед или один из тех древних преступников, приговоренных к лапидации за оскорбление священных Фив, или же сообщник до смерти замученных пытками бедолаг, смазывавших ворота миланцев во время чумы[79].

Когда ты проходил мимо группы девушек, они тут же замолкали и старались на тебя не смотреть. Что ж, если они хотели вырядить тебя как последнего развратника, по крайней мере не рядили тебя в дурака, потому что ты прекрасно знал, о ком все они только что говорили.

Среди парней, напротив, те, кто уже обо всем знал, избегали тебя как прокаженного, те, что еще не были в курсе, немного времени потратили бы на то, чтобы получить исчерпывающую информацию.

Ваша история молниеносно распространилась на все четыре стороны, и ты не мог исключить вероятность, что реальность фактов была дополнена и приукрашена кто знает какими скабрезными и совершенно фальшивыми подробностями.

В свои пятнадцать минут утренней передышки ты испытывал два искушения: выкурить привычную сигарету или позвонить Сельвадже. Первому ты поддался, второму нет, ты не хотел волновать ее. У нее и так уже было полно своих проблем, полагал ты.

Ты курил твою «Camel light» в сторонке. Бросив последний взгляд на группу друзей, с которыми обычно мирно болтал на переменах, ты окончательно отказался от идеи присоединиться к ним, зная, что в каком-то смысле для всех бесстрашных лицеистов ты представлял теперь камень преткновения. По их красноречивым взглядам ты слишком хорошо догадывался, что твое присутствие там не было желанным, и в любом случае, ты ни за что на свете не приблизился бы к ним.

Тогда ты решил вернуться в здание школы. Тебе надоело выдерживать их взгляды, которые не столько ранили, сколько просто раздражали тебя. В сердцах ты отбросил сигарету в сторону. В микроскопическом вихре дымка, который поднялся из мокрой травы там, где упала сигарета, ты видел такой же смертоносный циклон, какой вот-вот должен был разразиться над тобой. Дымящийся окурок «Camel» был, как горящая головешка в миниатюре, и ты бы тысячу раз предпочел, чтобы его погасили о твою ладонь, чем сносить жалкую немую сцену тех напуганных идиотов.

Вернувшись в класс, погруженный в свои мысли и глядя в пол, только чтобы не выдать своего яростного взгляда, ты случайно толкнул какого-то рассеянного типа.

— Посторонись, — мрачно сказал Наутилус, отряхивая свитер руками, будто ты испачкал его, даже слегка прикоснувшись.

Ты отошел от него в недоумении. Вы всегда были хорошими друзьями, но теперь… Брезгливое выражение его лица можно было принять за что угодно, только не за дружескую улыбку.

— Смотри, куда идешь, — ответил ты тоже весьма раздраженно.

Твой ответ означал только одно: реагировать на провокации, как лев, и защищать то, что принадлежало тебе.

После школы ты заехал за Сельваджей и заметил взгляды, какими девушки провожали ее, а потом за обедом ты заметил также, что в ее одежде чего-то не хватало.

— Сегодня утром, — начал ты после того, как сделал заказ официанту, — на тебе разве не было ожерелья?

Это было украшение из белого золота, которое купил и подарил ей ты, так что его исчезновение касалось тебя напрямую.

Сельваджа вздрогнула и пролила минеральную воду, которой в этот момент наполняла свой бокал.

— Да, — кивнула она, не глядя тебе в лицо.

— А почему ты его сняла?

По твоему взгляду она поняла, что ты не отступишься. И судя по тому, как она смотрела на тебя из-под челки, было ясно, что она не хотела тебе врать.

— Мне пришлось отдать его одной девочке из моего класса, — ответила она, вздохнув.

— Пришлось отдать?

— Если бы я не отдала ей ожерелье, она все рассказала бы училке. А ты знаешь, кому та могла бы передать ее слова.

Она говорила твердо и уверенно, до такой степени, что смогла заставить тебя замолчать, по крайней мере вначале. Но ненадолго.

— Завтра я провожу тебя в школу и сам разберусь, — решительно отрезал ты.

В конце концов, дело было даже не в ожерелье, а в том, чтобы защитить Сельваджу от унижений. С положения лидера, которого уважали, а некоторые даже боялись, какое она занимала вначале, теперь в отместку она была разжалована в мишень. И этого не должно было произойти, это было несправедливо, ты не мог допустить, чтобы из-за вашей истории она стала жертвой шантажа и оскорблений. На следующий день ты недвусмысленно дал бы понять ее подружкам, с кем им придется иметь дело, если они не будут относиться к ней с должным уважением.

— Нет, — твоя сестра покачала головой. — Будет только хуже. Они подумают, что я не могу за себя постоять.

— Завтра я провожу тебя в класс, — повторил ты твердо, дав ей понять, что не собирался менять свое решение.

Она не стала протестовать, хотя, безусловно, ее тревожила мысль о том, что может случиться на следующий день. В этот момент ты заметил, что так крепко сжимал нож, что твои пальцы побелели. Неожиданно ты почувствовал сильную усталость и откинулся на спинку стула, рассеянно глядя на отражение своих глаз в блестящем и холодном лезвии. Усталые и обозленные глаза выражали так много, что ты даже не знал, как это истолковать.

— Ты не ешь? — голос Сельваджи долетел до тебя приглушенный, будто издалека.

Ты покачал головой:

— Аппетита нет, проклятье!

— У меня тоже, — призналась Сельваджа, отодвигая ладонью волосы со лба.

— Это несправедливо, — сказал ты, заметно осунувшись.

— Я знаю. Но что сделано, то сделано, и мы должны выдерживать последствия, пока шум не утихнет.

Ты ничего не ответил. В этот момент ты хотел только прижать ее к своей груди, чтобы не дать ей возможности говорить, чтобы она не сказала чего-то, что могло ранить тебя.

История с ожерельем разрешилась довольно быстро.

На следующее утро твердым шагом с дьявольски пылающими глазами ты проводил Сельваджу до ворот школы. Она показала тебе девчонку, которая как раз красовалась в полученном шантажом ожерелье и что-то оживленно рассказывала группе подружек, слушавших ее с раскрытыми ртами. Затем она прошла в вестибюль, а девицы остались обсуждать только что услышанное.

Все произошло действительно очень быстро. Как только она тебя заметила.

Теперь, в отличие от безобидного мальчика, каким ты был всегда, твой вид вызывал чувство опасения.

Оказалось достаточным просто преградить ей дорогу, и жалкая шантажистка задрожала как осиновый лист. Рядом не оказалось никого, даже ее бойфренда, чтобы встать между нею и твоим гневом, поэтому ты ограничился тем, что потребовал вернуть ожерелье, которое шантажистка сняла дрожащими руками и тут же положила тебе на ладонь.

— Подумай о том, что с тобой случится, если ты сделаешь это снова, — сказал ты зловещим шепотом. — И передай это всем остальным.

В этот момент, к счастью для нее, прозвенел звонок.

Все поняла?

Девушка испуганно кивнула и побежала не оборачиваясь по лестнице.

Мир тесен, и весть быстро облетела другие школы Вероны. С первого по пятый класс, по всему городу говорили об этой легенде про тебя и Сельваджу. Прекрасно зная, что никто вас никогда не поймет и, тем более, не проявит уважения к вашим чувствам, скорее объявит их аморальными, мало-помалу вы стали полагаться только на самих себя, научившись абстрагироваться от всех неприятностей, остракизмов и мерзких слов.

Так что в пику ситуации вы открыто гуляли по веронским улицам, заходили в пабы, посещали дискотеки, всюду, где люди, особенно молодые, которые строили из себя моралистов, могли видеть вас в обнимку или намеревающихся обменяться поцелуями. Ваша любовь была выше их предубеждений, их презрения и вашего изгнания.

Куда бы вы ни ходили, кого бы ни встречали из знакомых, вам уступали дорогу, отодвигаясь, и с подавляемой опаской шептали на ухо другу:

— Вот они, Мантенья.

77

Двадцать седьмого февраля ты проснулся в семь утра с ощущением головокружения. Ты сел на кровати, прислонившиь к спинке, и нестерпимая тошнота подкатила тебе к горлу. Ты сжал руками голову, но при этом почувствовал, что твоя реакция была рефлексивной, это физическое состояние не исходило от твоего тела, но в то же время ты отчетливо его ощущал.

— Сельваджа, — прошептал ты. — Ей плохо!

В последнее время между вами развилась некая телепатическая связь, ваши тела реагировали в симбиозе, будто часть единой биологической системы. Если она испытывала боль, ты тоже чувствовал ее, и если в школе ты вдруг становился нервным и раздражительным, это происходило потому, что она, вдали от тебя, страдала или испытывала досаду или страх… Это было похоже на некую систему связи на расстоянии через тонкие вибрационные потоки. Но что бы это ни было, вы не находили в нем ничего сверхъестественного или таинственного, а просто считали результатом единой гармонии, которую вы оба разделяли. Общностью чувств. Алхимией.

Но как бы один любовник ни вживался в боль другого, он все-таки не мог испытывать на себе тот же удар в плечо, скажем, в грудь или спину. Между вами, однако, происходило именно это. Когда она порвала связки, например, ты испытал идентичную боль, а у нее, после того как вы познакомились, вдруг открылась аллергия на шафран, как у тебя, хотя до этого она могла спокойно есть его без каких-либо последствий. Это не были простые совпадения.

Ты поднялся с кровати и нетвердыми шагами, пошатываясь, вышел в коридор. Дверь в ее комнату была открыта, и ты услышал, как она кашляет. Она была в туалете. Ты постучал:

— Сельваджа? — позвал ты. — Эй, все хорошо?

Она ответила не сразу:

— Джонни, все в порядке. Сейчас пройдет, не входи.

Но она снова закашлялась, сильнее прежнего, и из горла у нее вырвался другой звук, похожий на хрип, тогда ты не послушался и вошел. Она сидела на полу, прислонившись спиной к батарее. Лоб ее покрывали капельки холодного пота, как мелкие жемчужины, и она тяжело дышала. Она уже была одета для школы и, должно быть, почувствовала себя плохо лишь несколько минут назад. Ты обнял ее:

— Милая, что с тобой? Тебя лихорадит?

— Это ерунда, ты не должен был входить, — упрекнула она устало, пытаясь успокоиться.

Но новый приступ заставил ее вырваться из твоих рук, и ее стошнило одной слюной, вероятно. Она стояла, склонившись над мойкой. Волнуясь, ты поддерживал ей голову.

Пару минут спустя вы возвращались в ее комнату, и она шла, опираясь на твою руку. В коридоре вы столкнулись с мамой. Обеспокоенная, первым делом она приложила ладонь к ее лбу.

— Что случилось? — спросила она.

— Что-то не так, — ответил ты. — Ее тошнит.

Вы уложили Сельваджу в кровать под одеяло, и она свернулась клубком на боку, сжав твою руку с такой силой, будто не хотела отпускать тебя, пока ей не станет лучше. Ее бил озноб, и она тяжело и часто дышала, будто ей не хватало воздуха.

Ты вздрогнул, не понимая от чего. Ты боялся за нее, ты боялся, что с ней может произойти что-то ужасное. Внутри у тебя все сжалось. Ее неожиданная бледность, ее дрожь напугали тебя так сильно, что ты подумал, что теряешь ее навсегда.

Ты отчаянно желал быть врачом теперь, чтобы спасти ее. Ты видел, что она тоже напугана, по тому, как она конвульсивно содрогалась всем телом и с какой болью смотрела на тебя. Казалось, она умоляет тебя сделать что угодно, чтобы помочь ей. Но ты не мог даже попытаться, и чувство собственного бессилия приводило тебя в отчаяние. Ты сказал ей:

— Я отойду только на полминутки, — и бросился в туалет взять пачку салфеток, чтобы вытирать пот у нее со лба.

Между тем отец тоже поднялся к ней в комнату. Он только хотел посмотреть, в каком состоянии Сельваджа, но ты воспринял это как вторжение. Если даже ты, который был с ней в эмпатическом контакте, не мог понять, что стряслось с этим небесным созданием, ваши родители поняли бы еще меньше. Ты воспринимал это как личную обиду. Ты хотел крикнуть, чтобы они убирались и дали ей возможность спокойно дышать. А пока ты просто говорил Сельвадже ласковые слова, не понимая, кого старался успокоить больше, ее или себя. Ты говорил ей, что она не должна волноваться, что наверняка не произошло ничего страшного. Скоро все пройдет, и в тот же вечер вы будете смеяться над тем, как она всех напугала.

— Я вызову моего доктора, — решила мама, выходя их комнаты в поисках сотового телефона, который и так уже держала в руке. — В самом деле, не будем же мы вот так стоять и смотреть, ничего не предпринимая, и гадать, что это — что-то серьезное или нет.

Если бы Сельваджа не забеспокоилась вдруг, мама оставила бы ее дома на пару дней и она оправилась бы, как ни в чем не бывало, но она вскрикнула:

— Нет! Я же говорю, это ерунда, я не хочу врача!

И пытаясь спрятать лицо, она сжала твою руку еще сильнее. Ты совсем растерялся и молчал, не в силах отвести от нее взгляда, стараясь найти объяснение всему этому, но безрезультатно.

— Сейчас приедет Людовика, и все мы почувствуем себя спокойнее, — настаивала мама, вернувшись в комнату Сельваджи и обнаружив, что сотовый телефон все это время был у нее в руке.

В ответ Сельваджа расплакалась, окончательно сбив тебя с толку.

78

Спустя двадцать пять минут эта самая Людовика, врач и подруга мамы, прибыла к вам домой, в жемчужном ожерелье, таких же сережках и при всем остальном прикиде. Это была полногрудая женщина, около сорока, и от нее исходило ощущение надежности и буржуазного благополучия. Они с мамой обменялись несколькими фразами, но ты расслышал только одну:

— Сейчас посмотрим. Спокойно, Антонелла, я уверена, что там нет ничего страшного. Просто мы не придаем должного значения тому, чем питаются наши дети, а они в результате становятся жертвами…

Она вошла в комнату Сельваджи, распространяя повсюду мандариновый аромат, и приблизилась к молодой пациентке, которая, свернувшись калачиком на боку, не выпускала твоей руки. Врач попыталась расправить ее руки и ноги, но она не шевельнулась и дрожала не переставая.

— Сельваджа, ну же, только на минутку, — сказал ты, стараясь уговорить ее.

Ты был уверен, что она смогла бы расслабиться просто потому, что ее просил об этом ты.

Во время осмотра ваши родители ждали внизу, а ты остался под дверью комнаты на случай, если что-то понадобится. Как только родители спустились вниз, ты сел на пол и обхватил голову руками. Тревога угнетала тебя, ты чувствовал себя, как приговоренный в ожидании казни. «Что с тобой, Сельваджа? — спрашивал ты мысленно, захлебываясь в эмоциях. — Любовь моя, что с тобой стряслось?» Какое-то предчувствие томило тебя. Ты уставился на противоположную стену. Одна неопределенная точка на этой стене говорила тебе, что ничего страшного не случилось, а целая серия других неопределенных точек утверждала, что нет причин расслабляться. Ты прислушивался к звукам, доносившимся из комнаты: вопросы врача, испуганные ответы Сельваджи, ее вздохи.

В какой-то момент все стихло. Во всем доме наступила полная тишина.

О, эта тишина! Одна лишь мысль, что за ней прячется призрак какой-то болезни, бросала тебя в дрожь. Ты вспомнил, что в последнее время она действительно была немного подавлена, не так весела и разговорчива, как раньше. Но ты все относил на счет последних событий, усложнивших вам жизнь. Ты подумал, что этот ее уход в себя был чем-то вроде отражения действительности, в которой ей приходилось жить среди людей, ее презиравших…

И тут же ты стал упрекать себя, безмозглого тупицу, что не смог распознать сигналы, расшифровать их, хотя это было твоей задачей. Ты поднялся на ноги, потому что тебе захотелось курить, а сигареты лежали там, где ты их оставил, на полке под старинным зеркалом, на полпути к твоей комнате.

Ты посмотрел на себя в зеркало и вздрогнул от испуга. Ты увидел бледное как полотно лицо, покрытое холодным потом. Ты прерывисто дышал от волнения и, вообще, был похож на ходячий труп, и в то же время твое отражение привлекало тебя. Ты дотронулся до лба двумя пальцами, чтобы удостовериться, что это был именно ты, потом отвел взгляд.

В этот момент доктор Людовика украдкой вышла из комнаты Сельваджи. Ты вздрогнул от неожиданности. Эта полногрудая женщина тоже испугалась, увидев мальчишку-призрака, и поспешила начать с тобой разговор.

— Ничего страшного, — сказала она тебе. — Просто легкий недуг, больше из-за беспокойства, чем чего-то еще. На сегодня достаточно давать ей время от времени горячий чай и дать возможность отдохнуть.

— На сегодня? — спросил ты, не совсем понимая.

— Ваша сестра в положении, — осторожно объяснила врач.

Но ее осторожность ударила тебя как обухом по голове. Ты прислонился к стене, чтобы не упасть, чувствуя, как лицо твое искажает гримаса ужаса. Острая боль, пронзившая тебя чуть ниже грудной клетки, заставила стиснуть зубы.

— Вы в порядке? — спросила тебя эта женщина.

Затем, недоумевающая, она ушла, дав понять, что сообщит эту новость и вашим родителям тоже. Ты смотрел, как она спускается по лестнице, медленно, тяжелыми шагами, видел, как она исчезала за углом, похожая на величественное неземное существо.

Господи! О боже! Боже! Что тебе оставалось делать теперь? Какой катастрофы ожидать?

Ты посмотрел на дверь комнаты Сельваджи, она была открыта. Ты хотел было броситься к ней. И все же что-то говорило тебе, что лучше не двигаться с места.

Перед тобой возникло темное распутье. Если бы ты вошел в ее комнату, ты остался бы с ней до конца и принял бы все вытекающие из этого решения последствия. Если бы этого не сделал, ты мог бы быстренько собрать чемодан и сбежать втихаря, бросив все на самотек, не беспокоясь об ответственности. На мгновение второе решение показалось тебе единственно возможным. Но тебе нужно было решиться сейчас, сию минуту! У тебя в запасе было только время, которое понадобилось бы твоим родителям, чтобы подняться по лестнице.

Тебя обуял панический страх перед неизвестностью. Если бы ты сейчас ушел, это было бы все равно что отречься от вашей связи. Ты даже не представлял, как это отразилось бы на ее жизни. И на твоей, в особенности. Попробовать спастись и исчезнуть без зазрения совести? Но она, брошенная, что бы ее ждало? И с какими глазами ты вернулся бы потом? Если ты бросал ее сейчас, ты бросал ее навсегда!

Конечно, ты избежал бы многих проблем. Эта идея мелькнула у тебя в голове как молния, ты счел бы ее неплохой идеей, с рациональной точки зрения. Но хватило бы тебе смелости сделать это? После всех клятв, после всего, что вы пережили вместе, после всей любви, которую она подарила тебе, отвернуться от нее? Никогда! Лучше умереть! Ты не смог быть жить всю жизнь с таким грузом на душе, и слово «подлец» горело бы у тебя на лбу.

Кто защитил бы тебя от ночных терзаний, когда, заглянув в черную бездну своей души, ты увидел бы, как малодушно и подло обошелся с бедной девушкой, ставшей теперь уже женщиной, которой когда-то клялся в вечной любви? Значит, на самом деле ты ее не любил? Тебе просто приятно было проводить с ней время? Нет, ты любил ее, полюбил навсегда! Для тебя было бы невыносимым наказанием никогда больше не увидеть лица любимой или столкнуться с ее ненавистью, если бы вы случайно встретились.

Если ты не бросал ее, то можно было попытаться сделать вид, что вовсе не ты отец ребенка, и тогда вы могли бы остаться в родительском доме. Впрочем, как же можно было сыграть эту нелепую комедию? Не лучше ли признаться в связи, которая объединяла вас, и вместе, чтобы вас не могли разлучить, исчезнуть? Что бы вы сделали с вашей жизнью? Подобное решение вы должны были принять самостоятельно. Вы же были совершеннолетние, верно? Юридически вы имели право переехать куда угодно. Более того, исчезнуть и стать навсегда свободными! Все, что случилось бы потом, вы смогли бы преодолеть вместе.

И все же это сомнение, это перепутье терзало тебя.

79

Те несколько шагов, которые отделяли тебя от ее комнаты, ты преодолел с возрастающей решимостью и готовностью взять на себя заботу о вашем будущем. Но потом ты увидел Сельваджу, вытянувшуюся на кровати, с руками, сложенными на животе, уставившуюся невидящим взглядом в окно, с залитым слезами лицом.

— О Джонни, я… — начала она срывающимся голосом.

— Я знаю! Знаю! — Ты обнял ее, всем сердцем желая облегчить ее боль.

— Что же нам теперь делать? — спросила она. — Мама и отец, что мы им скажем?

На тебя опять накатила волна панического страха. Смесь боязни того, как отреагируют ваши родители, и мрачной тревоги по отношению к тому, что вам уготовила судьба. Да. Но что вы могли предпринять?

Ваши мать и отец сделали бы все возможное, чтобы разлучить вас, при необходимости пожертвовав собственным счастьем, едва зародившимся после стольких лет!.. Из-за вас двоих, из-за вашего прелюбодеяния, в сущности, ради удовольствия без меры, вы разрушили целую семью?

— Я с тобой, — сказал ты Сельвадже. — Я буду с тобой всегда, что бы ни случилось. Я сделаю то, что ты захочешь, — сказал ты, прежде чем слезы безудержным потоком хлынули из твоих глаз.

Вы были слишком счастливы, настолько, что не замечали даже, как идете против всех и вся. И в один прекрасный день вам пришлось бы за это платить по счету.

Плод вашей любви рос в чреве Сельваджи, запятнанный вашей ужасной виной, и выносил вам приговор.

— Когда это случилось? — спросил ты у нее, не в силах справиться со слезами. — Мы же всегда были осторожными.

— В горах, — ответила она.

Ну, конечно! В ту безумную ночь преступных совокуплений в Пьеве ди Кадоре. О, да, да, да! Ты… бессовестно… не придал этому значения!..

— …Два месяца! — подскочил ты и посмотрел на нее с укором: у тебя была куча времени, чтобы подготовиться и все разузнать. — Два месяца! Когда ты собиралась сказать мне об этом? У нас было бы больше времени в запасе, чтобы обдумать какой-нибудь выход, чтобы решить, как поступить с ребенком, с нами! А теперь мы просто в ловушке, ты понимаешь это?

— Я… не знаю! Прости! Прости! — повторяла она в слезах, целуя твои руки.

Она была такая трогательная, что ты растаял и тут же решил, что все это было не так уж важно.

— Любовь моя, — попытался ты ее успокоить, — это ничего.

80

Ваше объятие было прервано родителями. Как два бедных стражника, вынужденных препроводить вас непосредственно в ад, они молча вошли в комнату с непроницаемыми, как маска, лицами. Оба остановились у двери, не говоря ни слова, но всем своим видом требуя объяснений.

Тогда Сельваджа медленно поднялась, все еще с трудом, и ты последовал ее примеру, поддерживая ее. Она обняла тебя еще раз, придавая обоим силы духа, которого вам явно недоставало в этот момент.

— Что это за история? — спросила мама с беспокойством.

— Вы ведь уже в курсе? — ответила ей Сельваджа, скорее чтобы потянуть время, зная ее характер.

Мама напряглась и скрестила руки на груди:

— Я жду объяснений!

— Что, по-твоему, я должна сказать? — спросила Сельваджа.

— Правду хотя бы! — ответила мама. — Прошло несколько месяцев. Когда ты собиралась поставить нас в известность?

— Не знаю.

— Кто отец ребенка? — спросила мама. — Он и его семья еще ничего не знают?

— Я не могу сказать тебе, кто он.

Ты знал, что Сельваджа никогда бы не выдала тебя. Она предпочла бы умереть, но не назвала бы твоего имени.

— Скажи!

— Не могу.

— Говори, или я тебя силой заставлю!

— Мне жаль. Я не могу сказать тебе, кто он.

Мама вдруг ринулась к ней, и ты, загнав обратно все слезы, тут же встал на защиту Сельваджи, заслонив ее собой.

— Джованни, не вмешивайся! Отойди, иначе и тебе достанется, — пригрозила мама.

Отец, единственный, кто еще не вышел из себя в этой комнате, схватил ее за руку и задержал, пока вы с Сельваджей в последний раз смотрели друг на друга. Ты мгновенно разгадал намерения твоей сестры: она была слишком горда, чтобы признаться, что отцом ребенка был ты, ее любовник. Ты должен был взять это на себя.

— Кто он? Говори! — кричала мама в отчаянии.

Ты посмотрел матери в глаза и услышал, как незнакомый тебе голос произнес слова, ставшие вам приговором. И все же этот незнакомый голос был твоим, и он даже не дрожал.

— Я отец ребенка! Отец ребенка — я! — сказал ты и, неожиданно почувствовав себя увереннее, даже сделал шаг вперед.

— Прекрати! Мы теряем время, — произнесла мама, бледная как смерть.

— Я уже сказал вам, что я отец ребенка. Разве этого не достаточно?

Без колебаний ты вынул из кармана портмоне и показал обоим фотографию ваших римских каникул, на которой ты и Сельваджа были запечатлены в момент страстного поцелуя. Мама закрыла руками рот, звякнув многочисленными браслетами, и отступила на шаг, глядя на вас полными ужаса глазами.

Отец же, напротив, шагнул вперед со злобным выражением лица и оторвал вас друг от друга.

— Джонни! — крикнула Сельваджа.

Отец схватил тебя за плечо и другой рукой с размаху залепил тебе пощечину.

Ты вырвался и отступил, стараясь не реагировать.

— Стыдись! — кричал отец, ты никогда не видел его таким взбешенным. — Ты извращенец!

Сельваджа оттолкнула отца, бросилась к тебе и обняла, закрывая своим телом от отцовского гнева.

— Я люблю его! — сказала она.

— Я люблю ее! — крикнул ты, прижимая ее к себе со всей силой, опасаясь новой серии рукоприкладства.

— Даниэле, прошу тебя… — вдруг сказала мама, бледная как полотно и дрожа всем телом. — Я не могу… дышать, — прошептала она.

Покачнувшись, она оступилась и если бы он не поддержал ее, то осела бы как подкошенная.

— Милая! — воскликнул испуганно отец, помогая ей удержаться на ногах. — Антонелла, дорогая… я здесь, моя милая! Я здесь!..

81

Вы бежали быстрее ветра, не чувствуя земли под ногами. Держась за руки, вы слетели с лестницы и выскочили из дома, а затем и за ворота, не обращая внимания на то, что ваш отец, высунувшись из окна, звал вас.

Вы бежали до изнеможения до самого моста Понте Виттория. На мосту вы остановились передохнуть. Ваши слезы высушил ветер. Когда Сельваджа смогла перевести дух, вы пошли дальше, быстрым шагом, мимо Арены к улице Амфитеатра. Поднялись на третий этаж знакомого дома и закрылись в маминой квартире. Вы стояли обнявшись, тяжело дыша, и ждали, когда дыхание постепенно восстановится.

82

— Что будем делать? — спросила она шепотом.

Ты сжимал голову руками:

— Честно говоря, не знаю.

Ты ждал, глядя в глаза этому безутешному созданию, которое теперь, казалось, всецело зависело от твоей силы духа. Вы сидели на кровати в ее бывшей комнате и в полной тишине пустого дома думали каждый о своем. Пожалуй, это был бы подходящий момент для землетрясения или другого какого катаклизма, чего-нибудь, что разверзло бы недра под вами и избавило бы от непоправимой беды.

Ты сказал ей:

— Я мог бы найти работу. Меня не волнует, если придется бросить школу. Вот если бы нам оставили эту квартиру, мы смогли бы потянуть все остальное… платить за аренду и за твою учебу… у нас было бы только необходимое и пришлось бы экономить, но по крайней мере мы были бы вместе.

Она прижалась к тебе.

— Какой ты милый… — сказала. — Но они никогда не позволят нам остаться здесь. Она захотят разлучить нас, ты же знаешь, не просто забыть.

— Отлично. Тогда уедем их этого города и начнем все с начала, только мы вдвоем и ребенок!

— Я боюсь, любимый. Я очень боюсь, Джон-Джонни.

— Ты не должна бояться, — сказал ты блеклым голосом.

Сельваджа встала с кровати и не говоря ни слова, оставив тебя одного в холодной комнате, вышла, должно быть, на кухню. Когда она вернулась, у нее в руках были два стакана с водой. Она поставила их на пустую ночную тумбочку.

Ты улыбнулся ей, не понимая, зачем она беспокоилась о таких мелочах, когда ваш корабль шел ко дну. Ты заметил, какая она бледная и до смерти уставшая. Она тупо уставилась на свой стакан с водой и молчала. Тебе нестерпимо захотелось обнять ее, и она все также молча поддалась на твой порыв.

— Ну так что же? — спросил ты, силясь улыбнуться ей. — Что будем делать? Уедем в другой город и начнем жизнь сначала, только мы и ребенок?

— Не знаю, — ответила она, позволяя тебе ласкать ее, — я не знаю, могу ли я хотеть этого бедного ребенка.

— Это наш сын, — сказал ты, — а не бедный ребенок!

— Но я не знаю, могу ли я хотеть его, — повторила она едва слышно. Она принялась гладить себе живот, а крупные слезы, задерживаясь ненадолго на ресницах, стекали по ее щекам.

— Это наш сын, — повторил ты, закрыв глаза на бесконечно долгое время. — Мы будем защищать его и никому не позволим сделать ему больно.

Ты разрывался надвое. Ты думал, что никогда бы не отказался от этого ребенка, но все же знал, что, если она решит избавиться от него, отказаться или, кто знает, что еще, ты бы не противился ее решению.

— Может быть… — сказала она тихо, — я знаю, ты подумаешь, что я плохая, что я жестокая, но я…

— Неважно, — прервал ты. — Неважно. Если ты не готова, сделаем, как ты хочешь.

Ты подарил ей долгий чувственный поцелуй, но он не смягчил твою боль. Она прижалась к тебе еще сильнее.

— Я знаю другой выход, — сказала она в этой холодной как лед, темной и пустой комнате.

Из маленькой лакированой розовой сумочки она достала флакончик.

— Ты сделаешь даже это для меня? — спросила она, не глядя, глухим увядшим голосом.

Твои глаза наполнились слезами, и губы точно онемели. Ты несколько раз всхлипнул и не смог признести ни слова. Немного успокоившись, ты сказал ей, что вы не заслужили смерти, что, по-твоему, лучше было бы выбрать жизнь.

— Еще не все потеряно, любовь моя, — шептал ты, стараясь не реагировать на острую боль. — Но твое мужество мне очень понадобится сейчас. Без этого… — продолжал ты, — я… Ты понимаешь, о чем ты меня просишь?

Она не ответила.

— Я не могу поверить. Я не поверю, что ты предпочла бы умереть и прервать нашу мечту.

— Наши мечты разрушены навсегда, — сказала она.

Ты силился не плакать, но слезы не слушались тебя и текли против воли.

А Сельваджа продолжала:

— Тогда мне не надо будет беспокоиться, сохранить или нет ребенка, он навсегда останется во мне.

Она была похожа на привидение и говорила так тихо, что ты едва различал слова:

— Все, что я хочу, это быть с тобой, и мне неважно, в смерти или в жизни. Ты принимаешь это?

— А если не приму? — спросил ты, почти касаясь губами ее лица. — Если не приму?

Она замолчала, потом погладила тебя по лицу.

— Мой добрый Джованни, — впервые она назвала тебя твоим настоящим именем.

Это так тронуло тебя, что даже перехватило дыхание. Она никогда не звала тебя так и, конечно же, никогда не ответила бы на твой вопрос.

Теперь ты знал. Это была гора, которая не дала бы тебе проходу.

Она больше не хотела жить этой жизнью, полной трудностей и боли. Ты это понимал.

Тогда, хоть ты и не считал это единственным выходом, ради ее любви ты принял бы ее решение. Ты поклялся ей в верности с первого мгновения, как только увидел ее, и не нарушил бы клятву даже теперь.

— Даже ради него не хочешь жить? — спросил ты, положив руку ей на живот.

— Я хочу только быть с тобой, — ответила она не задумываясь, даже легкая тень сомнения не появилась на ее лице.

Она хотела тебя одного. И как бы ужасно ни выглядело равнодушие к ребенку, ваша любовь была настолько первостепенной и уникальной, что даже новая жизнь, даже разрушение вашей семьи не могли удержать вас от падения в пропасть.

Тебе не важно было умереть. Ты не был таким значительным. Но тебя волновало, что она должна была умереть. Тебе это было важнее всего, это наводило на тебя ужас, тебе была невыносима мысль, что она ляжет в могилу, пусть даже и рядом с тобой. Тебе была невыносима мысль, что никогда больше ты не увидишь ее, не обнимешь, не будешь любить и целовать, что между вами никогда больше не будет ни слов, ни любви, ни жизни. Тебе была невыносима мысль, что ее тело, такое прекрасное, будет обезображено временем.

Никогда больше ее губы не коснутся твоих, ее руки не лягут тебе на грудь, никогда эти прекрасные глаза, в которых ты утопал столько раз, пытаясь раскрыть их секрет, не посмотрят на тебя. Никогда больше ее грудь не тронут твои поцелуи.

— Поступая так, ты признаешь себя виновной, — сказал ты. — То, что мы считали настоящей любовью, при таком исходе становится одержимостью, обреченной на худшее, ты это понимаешь?

Она коротко кивнула:

— Наша смерть станет свидетельством нашей любви, в ответ на страдания, которые нам причинили.

— Значит, ты делаешь это, чтобы отомстить! Отомстить кому? Богу, природе, людям? Или же страсти, которая свела нас вместе?

Она ничего не ответила.

— Ты мстишь мне, — спросил ты, беря ее руки в свои, — за то, что я захотел силой проникнуть в твое сердце?

Теперь она плакала, и в слезах, совсем рядом с твоим лицом, всхлипывая, сказала:

— Я люблю тебя, милый мой, и знаю, дорогой Джованни, что не хочу больше жить так. Не хочу… прошу тебя, прошу…

— Это просто минутное отчаяние, любимая, — попытался ты убедить ее. — Вот увидишь, мы найдем выход и будем счастливы вместе, даже без ребенка…

Ты сказал ей:

— Хорошо.

И сдался наконец.

И когда Сельваджа подняла к тебе свое лицо, ты увидел ее глаза, огромные, как море. Прежде чем прижаться в последний раз губами к ее губам, ты услышал ее «спасибо».

Потом, когда поцелуй растаял и вы вернулись в реальность, она улыбнулась тебе сквозь слезы, и ты понял, что это была ее безграничная благодарность, какую прежде она в жизни не выражала.

Медленно в твою руку скатились капсулы, которые помогли бы вам отправиться в самое сердце самой глубокой мечты.

Ты смотрел в последний раз на бледную пустую ладонь с уверенностью, что больше не вернешься назад.

83

Она повторила твой жест, тоскливо вздохнув, вся дрожа. Потом выронила стакан, и он, упав, разбился.

Вы лежали обнявшись и ждали.

В ожидании, пока ты постепенно провалишься в небытие, ты слышал, как она снова заплакала. Твое сердце сжалось от жалости, и слезы снова покатились из глаз.

Сколько любви, сколько преданности пропали в этом горе-злосчастии! Вы не заслуживали такого конца, ты был в этом уверен. Но вы сами этого захотели, в этом ты тоже был уверен, может быть, даже с первого мгновения, когда вы стали любить друг друга.

Вся ваша любовь, следовательно, была просто дорогой, ведущей к пропасти, к опустошению, к концу? Если бы ты знал об этом раньше, то тысячу раз предпочел бы никогда не сжимать ее в своих объятиях, даже ценой страданий, даже если бы никогда не узнал ее, лишь бы сохранить жизнь этому удивительному созданию, этой родственной тебе душе.

— Ты думаешь, мы там встретимся? — спросила она в свои последние мгновения, уставившись в потолок потухшим взором.

Ты не ответил.

— Скажи мне, Джонни! Скажи, что мы встретимся там. Мне нужно это услышать! — взмолилась она, стиснув, насколько могла, твою руку.

Уже почти побежденный снотворным, ты повернулся к ней и, собрав последние силы, поцеловал.

— Да, любимая, — сказал ты тихо. — Мы встретимся. Там есть место для нас, для брата и сестры, которые любят друг друга.

Она улыбнулась, положив голову тебе на плечо, и эта улыбка застыла у нее на губах, пока смерть призывала к себе ее холодное тело.

Тогда ты закрыл глаза и прижался к ней.

За мгновение до того, как погрузиться в последний сон, ты пожелал, чтобы она снилась тебе вечно.

Слова благодарности

Издателям, работавшим над моей рукописью, потрясающей Вики Сатлоу; Кристиане Морони, которая, среди прочего, разрешила множество проблем.

Моему жениху Стефано, который все время болел душой за меня.

Наде Фузини, которая своими шекспировскими страницами осветила мне путь, сопоставляя «Ромео и Джульетту» и «Как жаль, что она шлюха» Джона Форда.

Произведениям Рене Жирара и Дени де Ружмона, которые были компасом, секстантом, радаром, всем.

Преподавателям техникума имени Пьетро Куппари, которые порекомендовали мне необходимую литературу.

Отдельное спасибо итальянскому правительству и Департаменту по делам молодежи, министерствам культуры и молодежной политики области Марке и муниципалитету города Ези, который, совместно с библиотекой Планеттиана, поддержали проект «Новые страницы» и, следовательно, позволили этой книге появиться на свет.

Спасибо Андрею Демарки, Валентине Конти, Андрею Сгарилья и его «Благодарности», по справедливости победившим вместе с «Анатомией чувств» в разделе «Романы», спасибо друзьям-финалистам в разделе «Рассказы» и всем начинающим авторам, которые с их тремястами неизданными произведениями сделали честь всему проекту.

Хочу вспомнить добрым словом Чинцию, которая меня всегда поддерживала, и Розанджелу, Елену, Валерию, Дилетту вместе со всеми моими товарищами по университетской жизни, а также Марко и Сильвио, и сказочного священника, Джули и Але, и их клуб а-ля «Это бомба», и Кармен, конечно, которая, несмотря ни на что, верила в затею, и Розиту, Вале, Анну Челестини Чимино, которая мирилась с моим феном, включенным в самые невероятные часы, и Фуретто, Пакино, Нико, Макиби, Анна&Анна и Анджолетто вместе со всеми, кто — и они это знают — оказал необходимую поддержку.

Благодарю!



1

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник. (Здесь и далее примеч. пер.) note_1

2

Арена ди Верона — античный римский амфитеатр, построенный около 30 года нашей эры. Расположен на главной площади Вероны — Пьяцца Бра. Является всемирно известной концертной площадкой. note_2

3

Франко Баттиато — итальянский автор-исполнитель, композитор в стиле поп-рок и режиссер. note_3

4

Selvaggia — дикая, грубая, безудержная, не поддающаяся контролю (итал.). note_4

5

Цитата из «Божественной комедии» Данте Алигьери (Ад, песнь VII). На самом деле — это клич Плутоса. До сих пор исследователи не пришли к единому мнению, что он означает. Более того, неизвестно, на каком языке это сказано. В переводе М. Лозинского в тексте значится: «Pape Satàn, pape Satàn aleppe — хриплоголосый Плутос закричал». Плутос — бог богатства в греческой мифологии. У Данте этот звероподобный демон охранял доступ в четвертый круг Ада. note_5

6

Гардаленд — третий по популярности развлекательный парк в Европе, построенный на восточном берегу озера Гарда. note_6

7

Кортина (Кортина д'Ампеццо) — известный зимний курорт в Доломитовых Альпах. note_7

8

Мальчезине — коммуна в провинции Вероны на северном берегу озера Гарда. note_8

9

В итальянских средней и старшей школе принята десятибальная система оценок. note_9

10

Panna cotta (итал.) — «вареные сливки», традиционный десерт из сливок, сахара и ванили североитальянской области Пьемонт. note_10

11

Персонаж сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио» — одинокий и бедный столяр, сделавший деревянную куклу. Является олицетворением наивности, легковерности и доброты. note_11

12

Доменико Модуньо — итальянский певец, композитор, актер. В 1958 году его песня «Летать» (итал. «Volare») заняла первое место на фестивале итальянской песни в Сан-Ремо и сразу стала одной из самых популярных песен в мире. note_12

13

Удовольствие (фр.). note_13

14

Пьянка, оргия (англ.). note_14

15

Тоже (англ.). note_15

16

Фитиль — персонаж сказки Карло Коллоди «Приключения Пиноккио». note_16

17

Марио Дондеро (род. 1928) — итальянский фотограф, друг и портретист многих французских интеллектуалов XX века. note_17

18

Ничегошеньки и ни в коем случае. (исп.) note_18

19

«Буря и натиск» (нем.) — период в истории немецкой литературы XVIII века, характеризующийся предельной эмоциональностью и крайними проявлениями индивидуализма. note_19

20

Робер Дуано (1912—1994) — французский фотограф, мастер гуманистической фотографии. note_20

21

Беспечность (фр.). note_21

22

Известный зимний и летний горный курорт в регионе Альто-Адидже на севере Италии. note_22

23

Перефразированная цитата из «Божественной комедии» Данте, Чистилище, песнь V:

«То вспомни также обо мне, о Пии! Я в Сьене жизнь, в Маремме смерть нашла, Как знает тот, кому во дни былые Я, обручаясь, руку отдала». (Перевод М. Лозинского).

Пия деи Толомеи, родом из Сьены, вышла замуж за Нелло деи Панноккьески, который из ревности убил ее тайно в одном из своих замков в Сьенской Маремме. note_23

24

В неглиже (фр.). note_24

25

Упущение (лат.), здесь — замена ненормативной лексики. note_25

26

Pippone (итал.) — в Италии собирательное имя человека безвольного, неуклюжего, неспособного адекватно оценивать ситуацию. note_26

27

«La Gazzetta dello Sport» (итал.) — популярная ежедневная газета, освещающая в основном спортивную жизнь в Италии и за рубежом. note_27

28

Феррагосто — праздник Успения Богородицы, отмечается в Италии 15 августа. На праздничную неделю фабрики и производства закрываются, местные жители берут отпуск и отправляются к морю или в горы. note_28

29

Ренцо Пиано — известный итальянский архитектор, уроженец Генуи, один из создателей стиля хай-тек. note_29

30

Имеются в виду описанные Данте Алигьери спуски, ведущие к кругам в нижнем Аду, «Божественная комедия», Ад, песнь XI и XII:

«А к спуску нам идти еще далеко… Был грозен срыв, откуда надо было Спускаться вниз, и зрелище являл, Которое любого бы смутило…» Перевод М. Лозинского note_30

31

Принял душ (фр.). note_31

32

Умение делать, житейская мудрость (фр.). note_32

33

Здесь: поток (нем.). note_33

34

«Ромео и Джульетта», акт II, сцена 2 (перевод О. Сороки). note_34

35

Небольшая гостиница, предоставляющая постояльцам только ночлег и завтрак (англ.). note_35

36

Любовные дела (англ.). note_36

37

Французский художник-график XX в. Всемирную известность ему принесли лирические рисунки «Влюбленные», изображающие поэта и его невесту. note_37

38

Большой пассажирский катер на подводных крыльях для перемещения по морю. note_38

39

Имеются в виду круги ада, описанные в «Божественной комедии» Данте. В круге втором отбывают наказание сладострастники. note_39

40

Нижний храм. note_40

41

«Маска Гиппократа», признак предстоящей смерти. note_41

42

Одна из временных форм в английском языке. note_42

43

Анимационный персонаж из серии мультсериалов производства компании «Уорнэр Бразэрс». note_43

44

Гениальный вор из одноименной серии популярных комиксов. note_44

45

Дóма (фр.). note_45

46

Популярный итальянский соус лигурийского происхождения на основе оливкового масла, базилика, соли, кедровых орешков, чеснока, пармезанского или паданского и овечьего сыров. note_46

47

Глава семейства (лат.). note_47

48

Одиссея итальянских альпийских стрелков на Восточном фронте в январе — феврале 1943 года. Книга включена в школьную программу. note_48

49

Сокращение от имени Лучано Риккардо Лигабуэ, популярного итальянского певца, сценариста, кинорежиссера. note_49

50

Один из старейших итальянских авторов-исполнителей в стиле поп-рок. note_50

51

Ирландский писатель, один из основоположников, наряду с Эженом Ионеско, театра абсурда. note_51

52

Французский художник, иллюстратор, писатель и режиссер. note_52

53

Французский философ, представитель атеистического экзистенциализма. note_53

54

Итальянский режиссер, поэт и прозаик. note_54

55

По традиции непослушные дети получали вместо подарков носок с углем. В современной Италии в зимние праздники популярны сласти из ванильного сахара с пищевыми красителями, напоминающие по форме куски угля. note_55

56

Модель марки «Альфа Ромео». note_56

57

Герой сентиментального романа в письмах «Страдания юного Вертера» Иоганна Вольфганга Гёте (1774). note_57

58

31 декабря. note_58

59

Коммуна на Севере Италии в провинции Беллуно, область Венето. note_59

60

Готовое платье (фр.). note_60

61

Дамское белье (фр.). note_61

62

Поселок в провинции Беллуно, на севере Италии, на берегу одноименного озера. Знаменит своим уникальным санаторием для лечения астмы у детей без применения лекарств, благодаря редкому сочетанию природных условий. note_62

63

Шотландская писательница, драматург, сценарист. Пьеса «После Джульетты» — продолжение шекспировской трагедии после смерти главных героев. note_63

64

Вымышленный персонаж популярной в Италии серии кинокомедий о жизни бухгалтера Уго Фантоцци, маленького, крайне невезучего, но неунывающего человека. note_64

65

Здесь: любовница (фр.). note_65

66

В греческой мифологии возлюбленная бога любви Эрота, иногда изображается в виде бабочки. Олицетворяет способность человеческой души возвышаться над несчастьями. note_66

67

Имя, данное в стихах древнеримским поэтом Катуллом своей возлюбленной Клодии в честь греческой поэтессы Сапфо, родившейся на острове Лесбос. note_67

68

В греческой мифологии волшебница, живущая на острове Эя. Превращала людей в животных. Во время своих странствий Одиссей жил у Цирцеи год. note_68

69

Древнеримская матрона. По свидетельству Плутарха, считалась нравственной женщиной. В «Божественной комедии» Данте поместил Марцию в лимб, первый круг ада, где вместе с некрещеными младенцами пребывают добродетельные нехристиане — философы, поэты и врачи античности, а также герои языческого мира. note_69

70

Одна из девяти муз, покровительница эпической поэзии. Орфей и Гомер считались ее детьми. note_70

71

В древнегреческой мифологии нимфа, избегавшая мужчин, спутница Артемиды. Спасаясь от преследований влюбленного Аполлона, попросила помощи у Зевса, который превратил ее в лавр. Аполлон сделал из листьев лавра венок и никогда не снимал его с головы. note_71

72

Часть Древней Греции, считалась местом беспечной жизни, идиллического счастья. note_72

73

Флобер писал свой роман почти пять лет, порой затрачивая на отдельные эпизоды целые недели и даже месяцы. note_73

74

Выдающийся американский актер (1924—2004), дважды лауреат премии «Оскар». note_74

75

Пешеходный мост через Тибр в Риме. note_75

76

В переводе с итальянского «сбившаяся с пути». note_76

77

В переводе с итальянского «то есть». note_77

78

Шаг за шагом (англ.). note_78

79

Во время эпидемии чумы в Милане в 1629—1630 годах. в ходе массового психоза была арестована группа людей, обвиняемых в том, что они якобы смазывали ворота Домского собора странным желто-белым веществом в целях распространения чумы. note_79