Пожнешь бурю (fb2)


Настройки текста:



Станислав Гагарин Пожнешь бурю

Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет.

Александр Невский

Откуда же нам ждать опасность? Я отвечаю: если такая опасность будет грозить нам, то она возникнет в нашей собственной среде, она не может прийти из-за границы. Если нашим уделом станет гибель, это значит, что мы сами будем своим могильщиком и палачом.

Авраам Линкольн

Литер А

Вне всякой очереди! Председателю Совета Обороны СССР Строго конфиденциально

В одном экземпляре

Анализ сведений из достоверных источников показывает:

1 июля сего, 199… г., и 9 ч. вашингтонского времени дежурный генерал Комитета начальников штабов на ЦКП Пентагона получил ракетно-ядерный приказ «Идет град».

Одновременно текст буквенно-цифрового кода, который предписывает нанести удар по Советскому Союзу и странам Варшавского Договора с часовым интервалом между моментом ввода ядерной карточки в операционный пульт и боевыми пусками ракет, получен на основном Центральном командном пункте в горе Митчелл – Блэк-Доум, штат Северная Каролина, подземном филиале КНШ в Форт-Ритци, штат Мэриленд, оперативном зале КП Стратегического авиационного командования в Оффут-Филде, штат Небраска.

Приказ снимает блокировку ракетных установок всех крыльев и эскадрилий МБР на пунктах управления пуском.

Скоростные бомбардировщики, оснащенные стратегическими крылатыми ракетами, уже выруливают на старты, готовясь к полетам по целеуказаниям, направленным к советской территории. В пределах отпущенного приказом «Идет град» часа они подберутся к государственной границе СССР на кратчайшее расстояние.

Через узел связи «Катлер» и систему «Джим-Крик» приказ принят к исполнению операторами главного штаба военно-морского командования и одновременно зафиксирован на атомных подводных лодках тина «Огайо» с ракетными комплексами «Трайдент». Все девять эскадр подводного флота в различных частях океана выдвигаются в боевые квадраты для нанесения ядерного удара.

Стратегическая триада Соединенных Штатов приведена в готовность военного времени.

Информацией о причинах отдания приказа «Идет град» источники не располагают.

ЧАС ПЕРВЫЙ

1

Витька Макаров вторую неделю гостил у деда в военном городке. Сегодня ему исполнилось тринадцать лот. И тетя Вера сказала племяннику, когда тот собрался на рыбалку:

– Ты про день рождения не забыл, Витюша?

– А что мне в этом дне, тетя Вера? – беспечно отозвался юный Макаров. – Я ведь сейчас не дома…

– Тем более, – вмешался дед.

Иван Егорович вышел из кабинета, где по утрам писал воспоминания о войне. На отставном генерал-лейтенанте была спортивная куртка и не первого срока носки форменные брюки с широкими лампасами.

Тем более, Виктор, – сказал старший Макаров.- Дом твой далеко отсюда, это верно, только мы и здесь праздник для тебя устроим. Тетя Вера пирогов напечет, самовар поставим. Я уже и шишек для него припас. А ты друзей своих пригласи, которые из городка, шимолинских… Ну, тех хотя бы, с кем рыбачить ходишь. Соображаешь?

Соображаю, товарищ генерал – бойко ответил Витька и заторопился со сборами, поскольку уже разда вался под балконом негромкий посвист. Это закадычный друг его и спутник в летних забавах Толик Зюганов, сын прапорщика с первого этажа, сигнал подавал.

Получив от Веры Ивановны строгий наказ прибыть к обеду, Витька схватил удочки и был таков.

О возвращении к обеду ребята и не думали. Собираясь на рыбалку, мальчишки запаслись добрыми ломтями хлеба, переложили их приличной толщины кружками колбасы и сыром. Анатолий прихватил и редиски с зеленым луком, пяток ранних огурчиков: выделил из тех овощей, что принес вечером с небольшого огородика. Обитатели военного городка в Шимолине поднимали к жизни заброшенные клочки земли в округе, в свободное время возились на грядках, удивляя небывалыми урожаями местных жителей.

Ребята миновали контрольно-пропускной пункт и дождались автобуса, который шел от пригородной железнодорожной платформы Кустово. Отсюда до реки было минут пятнадцать – двадцать езды.

От знакомого моста через реку рыболовы ушли вверх по течению, пересекли зеленый луг, где вольно паслись табуны конезавода, обогнули излучину и оказались в сосновом бору. Еще немного – и вот они, заветные Толииы места. Зюганов знал здесь такие клевые заводи… Тут они и бросили якорь, как объявил торжественно Витька Макаров. Он едва ли не с пеленок бредил морем, огорчая деда Ивана, мечтавшего о продолжении ракетной династии.

Ничего, товарищ генерал, – успокаивал внук старшего Макарова, – ты шибко не переживай… У меня вон брательник Юраш подрастает. Его и отправим в ракетное училище. А я капитаном буду, дальнего плавания. Да и зачем нам столько ракетчиков? Мы ведь договор с американцами собираемся подписать… Сокращаться будем, дедушка!

А космос? – не унимался отставной генерал. – Неужели тебя на Марс не тянет?

Не тянет, – сокрушенно признавался Витька. Ему и деда было жалко, и с мечтой расставаться не хотелось. – Мне на острова Фиджи надо попасть. Исландию хочу посмотреть, гейзеры там всякие… И еще в Рио-деЖанейро…

Тоже мне – Остап Бендер, – сердился дед, но быстро переводил разговор на другую тему, надеясь, что успеет еще переубедить внука до окончания им школы, б

Словом, бросили рыболовы якорь, устроились со стоянкой и закинули удочки, каждый но две штуки.

И начался этот день, первый день июля, когда Витьке Макарову исполнилось тринадцать лет. Попервости имениннику везло. Клев шел неплохо, парень надергал с пяток подлещиков и полудюжину окуньков, а потом рыбацкий фарт ему изменил, перешел к Толе Зюганову, который, изловчившись, исправно тянул из реки рыбу.

Утренний улов они съели за обедом, сварив из рыбы уху. Оставшиеся рыбешки, крепко посолив, насадили на прутики, изжарили в пламени костра.

После трапезы купались, потом принялись ловить снопа. Но для Макарова клев будто отрезало. Не ловилась рыба – и все тут. Пора было собираться восвояси, но как заявишься домой с пустыми руками?

– Посидим еще, – сказал Витька приятелю, который старался не смотреть на погруженный в воду кукан собственного улова. Толику было неловко перед невезучим другом. Он и поделился бы с ним добычей, по был уверен: Макаров никогда не возьмет у него рыбу.

А время приближалось уже к четырем часам пополудни.

И вдруг…

– Клюет! – придушенно прошептал Анатолий, который ловить уже перестал и смирно сидел за спиной Макарова. – Клюет, Витюха…

Красно-белый поплавок испуганно дрогнул, его повело в сторону, потом неотвратимо потянуло вниз.

– Ух ты! – свистяще произнес Толик Зюганов, увидев, как снова резко дернулся, основательно нырнул и пошел вправо поплавок. – Слабину дай, слабину! Леску оборвет…

Ошеломленный рыболов яростно глянул на товарища, метнувшегося к нему, а сам, перехватив удилище руками, сделал три шага вперед и ступил в воду.

Рыба остановилась, будто раздумывая, как ей поступать дальше. Витька Макаров решил воспользоваться передышкой. Пятясь, он вышел на берег и осторожно, мало-помалу принялся подтягивать добычу к себе. Но едва рыба ощутила, как натянулась леска, она резко рванулась по дну, надеясь, видимо, спрятаться там от опасности под первой же попавшейся корягой.

– Уйдет! – теперь уже не шепотом, а во весь голос заорал Толик Зюганов.

Удилище выгнулось дугой, и теперь Макаров испугался уже не за леску, а за длинную бамбуковую тростину: выдержит ли она такую нагрузку.

И Витька снова шагнул в реку. Он зашел в воду по пояс в напряженно следил за тем, как леска описывает на водной поверхности почти идеальную окружность.

– Крокодил! – восхищенно закричал Толик Зюганов и запрыгал на берегу, размахивая руками.

2

Двадцать девятого нюня в Пентагоне состоялось секретное совещание, которое проводил министр обороны Оскар Перри. Кроме начальников штабов видов вооруженных сил и их заместителей собрались генералы центральных командных пунктов, а также летающих КП, представители ядерного подводного флота, офицеры из НОРАД – штаба противоракетной обороны Северной Америки, Объединенного космического командования, других систем дальнего и ближнего оповещения. Были здесь и представители военных баз, на которых размещались межконтинентальные баллистические ракеты наземного базирования.

– Господа, – начал Оскар Перри, худощавый человек среднего роста, с нервным желтоватым лицом и беспокойными глазами, – я созвал вас по просьбе Президента, который находится сейчас на одном из наших командных пунктов. Как известно, послезавтра начинается тот двухмесячный срок, в течение которого будет действовать предварительное соглашение о полной ликвидации ракетно-ядерного оружия…

Все, что говорил сейчас Оскар Перри, которого в бытность его министром здравоохранения, образования и социального обеспечения прозвали Пенсионером, хорошо знали присутствующие. Еще с 80-х годов в Соединенных Штатах, да и во всем мире широко обсуждались предложения правительства Советского Союза, ведущие к полпому уничтожению ракетно-ядерного оружия к двадцать первому веку.

И начало этому было положено в декабре 1987 года, когда лидеры двух государств подписали Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности.

Нынешний американский Президент победил на выборах лишь благодаря горячим обещаниям договориться наконец с русскими о полной ликвидации ядерного арсе нала. И руководители военно-промышленного комплекса, встревоженные непопулярностью других кандидатов, решили рискнуть и пропустили сенатора из штата Миннесота в Белый дом. Они были уверены, что после инаугурации они сумеют подобрать мелодию, под которую станет плясать – обычное дело! – и этот парень.

Однако, приняв присягу, поклявшись на Библии свято блюсти интересы американской нации, адвокат из Сент-Пола проявил нестандартность натуры. Он осмелился провести всенародный референдум, хотя общественное мнение в Соединенных Штатах традиционно выясняют пресса и специальные институты. Этот непредсказуемый Президент обратился непосредственно к народу с вопросом, ехать ему в Москву договариваться с русскими о предварительных условиях принятия их предложений о ликвидации всех стратегических наступательных вооружений пли не ехать. Семьдесят три процента американцев высказались за визит в Россию.

…– Если мы все-таки начнем предварительный демонтаж межконтинентальных ракет, – продолжал министр обороны, – необходимо будет предпринять некоторые акции. Надо ли напоминать о серьезности этой операции и, в определенной мере, опасности ее? Система полного контроля за действиями нашего будущего контрагента пока несовершенна. Только дело даже не в этом… Вы знаете, что не все ядерные страны присоединились к соглашению. Вице-президент вместе с русским министром иностранных дел проводят сейчас консультативные встречи с рядом правительств. И мы до сих пор не можем со всей очевидностью утверждать, чего нам ждать от них. Но главная опасность состоит в другом. Подготовка к реализации будущего договора может привести к утрате бдительности в вооруженных силах, боевого духа личного состава, если хотите. Этим, весьма вероятно, не замедлит воспользоваться противная сторона.

«Сомнительно, чтобы Президент поручал Оскару акцентировать наше внимание на этой стороне вопроса,- подумал дежурный генерал Рой Монтгомери. – Конечно, начало такого мероприятия, как экспериментальный демонтаж МБР, внесет некий диссонанс в режим ракетного дежурства. Но утверждать, будто русские подложат нам свинью… Нет, слова Перри явно отдают нехорошим душком».

О

Еще полгода назад бригадный генерал Монтгомери командовал крылом межконтинентальных баллистических ракет на базе Мэсситер, расположенной на побережье Атлантического океана. Путь его к генеральскому званию не был прямым и ровным, как федеральная автострада. Сын рабочего-металлиста из Питсбурга, Рой пошел учиться в военное училище с тем, чтобы, став офицером, получить возможность закончить университет. Военная карьера его никогда не прельщала, Монтгомери мечтал об адвокатской карьере.

Но после окончания Вест-Пойнта Рой попал на офицерские курсы, которые готовили ракетчиков для эскадрилий МБР. После девятимесячной подготовки по программе операторов боевых расчетов пусковых установок ракет «Титан» Монтгомери стал заместителем, а затем и командиром расчета. Служил он исправно, обязанности не слишком обременяли молодого офицера, и Рой даже закончил юридический факультет Калифорнийского университета за счет министерства обороны.

Не за горами был и конец контракта с ВВС, можно было выйти в запас и заняться адвокатской практикой. Но тут принялись ставить на боевое дежурство ракеты «Минитмен», и Роя Монтгомери отправили в учебный центр Вандерберг, штат Калифорния. Там он успешно прошел переподготовку и угодил в десятипроцентную квоту, из которой отбирают особо одаренных офицеров на должности командиров отрядов и эскадрилий.

Перед Монтгомери открывались большие перспективы, и тогда он оставил мечты об адвокатуре. Потом довелось доучиваться в штабном колледже. И тут ему повезло: хотя у Роя не было еще обязательных двадцати лет службы, он получил под начало крыло МБР «Минитмен» на базе Мэсситер, состоявшее из трех эскадрилий по пяти десятиракетных отрядов в каждой, и звание бригадного генерала.

Служба не помешала Монтгомери защитить докторскую диссертацию в области международных отношений. Видимо, поэтому его взял к себе в КНШ новый председатель комитета генерал Ричард Уорднер, который долгие годы возглавлял кафедру стратегического планирования в Военной академии и любил окружать себя мыслящими, нестандартными личностями.

В то утро Рой Монтгомери сел за завтрак, как обычно, когда не было еще семи часов. Жену свою, Салли, он предупредил, что перекусят на скорую руку прямо на кухне и что не стоит хлопотать и накрывать для пего в столовой.

Салли выросла в иной обстановке, нежели Рой, ее с пеленок окружала прислуга. И хотя она прожила с мужем уже пятнадцать лет, ее всегда коробили плебейские привычки бригадного генерала. Но Салли была воспитана в старом духе, чтила традицию провожать и встречать хозяина улыбкой и поэтому быстро приготовила мужу завтрак в их просторной кухне.

Тебя что-то беспокоит? – спросила Салли; она сидела напротив Роя и смотрела, как он с аппетитом ест залитые горячим молоком кукурузные хлопья.

Понимаешь, Салли, вспомнил давешнюю речь нашего Пенсионера, – сказал Монтгомери. – Странно он говорил с нами. Будто намекал… И Дика Уорднера не было. Правда, он сейчас с Президентом… К обеду оба должны вернуться в Вашингтон.

И на что намекал Оскар? – осведомилась Салли. Она знала, что может спрашивать мужа о чем угодно. Если нельзя отвечать, Рой отшутится, и все. Тогда не следует обижаться – значит, она перешла в любопытстве пределы дозволенного.

Его намеки, как я понял, сводились к тому, что нам с тобой необходимо отдохнуть в этом году на Гавайях, а не в Риме, – улыбнулся Рой. – И Оскар прав, Салли… От римского кофе «капуцин», спагетти и кьянти меня разнесет так, что я перестану вписываться в служебное кресло.

После тридцати пяти лет Монтгомери стал полнеть и теперь старался поменьше есть, налегал на теннис, регулярно плавал в бассейне, много ходил. Вот и сегодня он решил не пользоваться машиной и пройтись до службы пешком. А это минут сорок, не меньше. Значит, пора и отправляться.

Шуточка мужа по поводу Рима не понравилась Салли. Она поняла, что и в этом году не увидит Италии, куда уговаривала поехать Роя вот уже три года. Но Салли помнила – муж идет на службу, настроение у него должно быть приподнятым, – потому благоразумно промолчала.

Монтгомери наскоро допил кофе, поцеловал жену, вышел из кухни, кивнул старшему сыну Роберту, который уже принялся разминаться в холле (он ретиво занимался в школе каратистов), и сошел с крыльца двухэтажного коттеджа, который был его служебной кварти рой. Жили Монтгомери на правом берегу Потомака, неподалеку от парка, расположенного на полуострове, который омывался водами реки и Вашингтонского канала.

Хотя было еще рано, день обещал быть жарким, и генерал раздумал идти пешком. По дороге нет никакой тени… Уж лучше он пройдется раз-другой по внутреннему дворику Пентагона.

Привычно усевшись в машину, Рой повел ее мимо памятника Джефферсону, оставив его справа, затем по мосту Джорджа Мэйсона через Потомак, обогнул лагуну и выехал к огромному по площади пятиугольному приземистому дому, где с восьми часов утра по вашингтонскому времени начиналось его боевое дежурство.

… Заканчивался первый час дежурства, когда бригадный генерал Рой Монтгомери принял приказ «Идет град», снимающий блокировку ракетных пусковых установок. Его тотчас прошибло холодным потом, он замешкался на несколько секунд, но затем дрогнувшим голосом распорядился открыть канал телекодовой связи. И только потом отметил, что особый символ в ядерной карточке, разрешающей ракетный удар по противнику, означает: код этот принадлежит не Президенту.

Монтгомери знал, что начинать боевые действия имеет право только Президент Соединенных Штатов Америки, являющийся но конституции главнокомандующим всех вооруженных сил страны, и то после согласования с Советом национальной безопасности. Но право на ответный удар имели еще четыре человека кроме Президента. Вице-президент был в отъезде. Он отпадает… Остаются еще трое – министр обороны, его первый заместитель Норман Гернси и председатель КНШ.

Шифр-код принадлежал Пенсионеру Перри…

3

Технические специалисты прибыли на командный пункт Юрия Макарова тридцатого июня. Его ракетной части предстояло решить важное задание командования: провести экспериментальный демонтаж межконтинентальной ракеты в рамках Московского предварительного Соглашения о полной ликвидации этих средств доставки ядерного оружия. А после предстоящего подписания в Вашингтоне общего Договора распространить собственны]! опыт среди других ракетных подразделений.

Инженеров и техников возглавлял начальник техни ческой службы соединения полковник Гаенков. Он носил старомодное отчество: его звали Алексеем Ермаковичем.

Юрий Макаров радушно встретил гостей, угостил ароматным чаем с травами – их запас постоянно пополняла начальник медслужбы. А уж затем Гаенков пригласил заместителя командира части по вооружению Вологодского, которого в обиходе называли главным инженером, в его кабинет при энергоцентре. Предстояло еще раз обговорить график завтрашних, таких ответственных работ.

Уходя с КП, Иван Вологодский, который происходил из потомственных моряков и сам до службы в Ракетных войсках успел поработать уже и на флоте, сказал командиру:

– Ежели станет тошно от вопросов, позову тебя на помощь, Юрий Иванович… Свистать тогда всех наверх!

Гости заулыбались.

Приедем в следующий раз – будем менять головки на корзины с грушами для марсиан, – подмигнул Макарову полковник Гаенков. – И тогда переквалифицируйся в управдомы, ракетчик…

Зачем же в управдомы? – возразил Макаров серьезно. – Буду арифметику преподавать ребятишкам. Давняя моя мысль, между прочим. Важная наука – арифметика…

Странное чувство владело Юрием Ивановичем с той поры, когда он узнал, что именно с его части, возможно, начнется ликвидация боевых ракет. Вроде совсем недавно (тогда он был еще командиром группы) их соединение, разместившее боевые порядки в горных долинах вблизи города Рубежанска, оснастили современными установками. Макаров гордился тем, что получил под начало столь грозное оружие. Хотя старался не допускать и мысли, что оно будет когда-нибудь применено, не дай, как говорится, и не приведи, но человеческая природа такова: всегда щекочет самолюбие, когда в руках твоих самое-самое…

И вот теперь именно ему предстоит осуществить пока еще пробный демонтаж одной из ракетных установок. И если лидеры двух государств подпишут Договор последнего этапа, Юрий Макаров, конечно, порадуется этому. Как и всякий здравомыслящий человек, он понимал, что мир зашел в тупик: ведь на каждого землянина заготовлено несколько десятков тонн взрывчатки, да еще и химия, не считая чумной заразы… Давно нора выби раться из смертельного угла, в который загнали себя люди. И все-таки ему было несколько грустно от предстоящей операции, которая в будущем может превратить его грозное и мощное оружие в груду металлолома.

И Макаров с удивлением прислушивался к сложным и противоречивым чувствам, обуревавшим его. Он понимал, что военная косточка в нем ой как сильна, что любовь к ракетному оружию он впитал в себя с детства, принял от отца… Но и про арифметику сказал правду. Юрий Макаров действительно собирался в педагогический институт, но отец сказал ему еще в восьмом классе: «Уважаю твою идею, сынок… Но время неспокойное сейчас, а ты вырос в военной семье, офицер из тебя получится отменный. Потомственность – большое дело. Что ты скажешь о суворовском училище?»

«Если примут – поеду учиться», – просто ответил Юрий. Он помнил, что старший его брат, Василий, захотев стать военным моряком, окончил сначала нахимовское в Ленинграде.

…Подполковник Вологодский все еще совещался с коллегами, когда Юрий Иванович собрался домой, в жилой городок. Он еще раз проверил, как разместились технические специалисты Гаенкова, затем позвонил вниз, на командный пункт, где находилась дежурная смена, и вскоре вывел «уазик» на шоссе.

До Рубежанска, на окраине которого находился жилой городок ракетчиков, Макаров добрался минут за пятьдесят. Сегодня он ехал без водителя – и потому довольно быстро. Жены дома не оказалось. Средний сын, десятилетний Юрашка, сообщил, что мама ушла к тете Зое – жене полковника Гаенкова – и что ужин на плите.

– Аринка с мамой. – продолжал Юраша информировать отца, стоя у него за спиной, пока тот умывался в ванной комнате, – а я один скучаю…

Едва Макаров вытерся и направился на кухню, зазвонил телефон.

– Юрий Иванович, – услышал он голос Зои Федоровны, старшего лейтенанта медицинской службы, – Лариса Семеновна у нас… Уже домой собирается, так что вы не беспокойтесь.

Макаров поморщился. Его угнетала двусмысленность ситуации.

– Спасибо, что позвонили, – сказал он, стараясь говорить полюбезнее.

– Вы завтра с утра будете в части? – спросила Гаенкова.

С утра, Зоя Федоровна.

Захватите меня с собой?

Конечно, – ответил командир. – Отчего же не захватить!

Спасибо! – радостно зазвенел в трубке голос Зои. – Спасибо, Юрий Иванович…

Макаров положил трубку и вздохнул. Вот уже несколько лет эта женщина безнадежно любила его.

4

– Начинайте тренировку, – спокойно произнес Президент Соединенных Штатов, удобнее устраиваясь в кресле. – Пора.

…Известия из Европы были крайне неутешительными. Брошенные в атаку командованием НАТО разведывательно-ударные комплексы, в том числе и «Эссоулт-брейкер» – а их предназначали для поражения танков противника за двести километров от переднего края, – натолкнулись на прочную оборону русских и их союзников в районе Центральноевропейского театра военных действий. Мощная ударная группировка «атлантистов», насчитывающая около миллиона человек, семь тысяч танков и две тысячи боевых самолетов, половина которых была оснащена ядерным оружием, – вся эта армада не в силах опрокинуть противника. А он быстро оправился от неожиданного нападения и уже переходил в наступление южнее и севернее Берлина, угрожая одновременно левому флангу и направляя мощный удар в район базы территориального командования «Шлезвиг-Гольштейн».

И только когда в Центральной Европе мощные бронированные порядки русских и армий их союзников принялись неуклонно теснить натовские дивизии к Ла-Маншу, Президент Соединенных Штатов принял решение о нанесении ядерного удара.

…Президент сидел в кресле за главным пультом нового командного центра, вырубленного в гранитной толще Аппалачского хребта, вблизи небольшого городка Уайт-Бэр, превращенного теперь в секретную военную базу. Его довольно просторное помещение размещалось на глубине полутора тысяч футов. Оно сообщалось с поверхностью наклонным туннелем длиною пять тысяч футов, по которому бегали небольшие вагончики электри ческой железной дороги. Вагончики прибывали на подземную станцию, которая, как и станция отправления у входа в туннель, тщательно охранялась военной полицией. Во время пребывания на командном пункте Президента она усиливалась агентами секретной службы из личной охраны главы государства.

С поверхности уходил вниз вертикальный туннель, по которому двигался скоростной лифт, доставлявший дежурных операторов в главный зал ЦКП. Его стены были заполнены большими и малыми экранами, на которых можно было получить видеоизображения из двухсот крупных городов Соединенных Штатов, с ракетных и авиационных баз, отсюда можно связаться через спутниковые системы трансляции с командованием американских флотов.

Пульт управления, за которым размещались Президент и председатель Комитета начальников штабов, установлен был на некотором возвышении, ближе к задней стене операционного зала, так, чтобы они видели перед собой основные экраны. Все пространство между экранами и центральным пультом занимали столы, за которыми сидели операторы-направленцы, отвечавшие за группы пусковых ракетных установок, нацеленных на определенные объекты потенциального противника. На каждом столе установлены экран для дисплея и мини-ЭВМ.

Сегодня рядом с Президентом, который с началом военных действий становится верховным главнокомандующим вооруженными силами США, с правой стороны от него, сидел председатель Комитета начальников штабов генерал Ричард Уорднер. Он был на пять лет старше Президента, которому месяц назад исполнилось пятьдесят два.

Дежурный генерал закончил обзор военных действий в Европе и снова уселся за пульт, стоявший справа и наискосок. Он выжидательно смотрел на Президента.

И тут генерал Ричард Уорднер увидел, как Президент ввел в пульт телекодовой связи личный шифр ядерной карточки.

…Русские произвели пуск, едва американские «Минитмены» вырвались из шахтных укрытий и взяли курс на заложенные в их электронную память цели.

Президент и генерал Уорднер знали об этой главной стратегической идее потенциального противника – никогда не применять ядерное оружие первым, но быть готовым поднять в воздух собственные мощные ракеты дальнего действия, которые нацелены на территорию Соединенных Штатов, сдерживая их от необдуманных действий.

Одно за другим приходили на командный пункт сообщения о летящих к Американскому континенту ответных русских ракетах. Сейчас левая половина операционного зала следила за полетами «Минитменов», а правая, связанная с национальной системой НОРАД, штаб которой находился в Колорадо-Спрингс, постоянно выдавала информацию о приближающихся баллистических ракетах Советов. Первым сообщил о них сектор наблюдения радиолокационной системы противокосмической обороны. Затем пришли сигналы от сектора наблюдения системы загоризонтных РЛС – мощных радиолокационных станций. Включились в общую информационную сеть РЛС, которые предупреждали о том, что русские дали ракетный залп с подводных лодок, находящихся в Тихом и Атлантическом океанах.

Условные ракеты приближались…

Была немедленно приведена в боевую готовность система противоракетной обороны, которая прикрывала тридцать городов Соединенных Штатов, и среди них Портленд, Сент-Луис, Атланту, Эль-Пасо, Денвер, Питсбург и другие. Готовы были подняться в воздух и антиракеты «Спринт», защищавшие ракетные базы.

А система контроля за космическим пространством непрерывно и бесстрастно выдавала сведения, роковая суть которых заключалась в неизбежности факта: около половины русских ракет прорвутся сквозь заграждения ПРО и нанесут чудовищной силы удар по земле Соединенных Штатов.

– Переключите каналы связи на территорию Штатов! – приказал Президент дежурному генералу.

Генерал Уорднер понял, что Президент хочет увидеть, каким может быть удар по его стране.

Все экраны операционного зала передавали теперь изображения тех городов и военных баз, куда с огромной скоростью, во много раз превышавшей скорость звука, мчались ракеты с мегатонными зарядами и разделяющимися головными частями. Президент и Ричард Уорднер, дежурный генерал, операторы-направленцы видели на цветных экранах базу ВВС Вандерберг и деловой центр Чикаго, многолюдные улицы Нью-Йорка, автомобильные заводы Детройта, порт Сан-Франциско, Бостон, Филадельфию и другие города. Там шла обычная мирная жизнь, и никто не подозревал об ужасной катастрофе, готовой вот-вот обрушиться на них с чистого, безоблачного неба.

Первым вспыхнул и тут же погас экран телевизионной камеры, передающей изображение базы атомных подводных лодок-ракетоносцев в Кингс-Бее, штат Джорджия. По базе нанесла удар русская подводная лодка, она пряталась в глубинах Атлантического океана.

Свяжитесь с командующим подводным флотом! – приказал Ричард Уорднер дежурному генералу.

Базы Кингс-Бей больше не существует, – доложил адмирал Рудольф Пунг. – Не успели выйти в море и уничтожены субмарины «Аляска» и «Вашингтон». В квадрате «Уиски-десять» русскими торпедирована подводная лодка «Мичиган». Нет связи с авианосцем «Форрестол»…

Адмирал Пунг хотел продолжить доклад, но в это мгновение вспыхнули изображения сразу на трех экранах центральной части стены-панели. Включились телекамеры, установленные в Сиэтле, Чикаго и родном городе Президента – Сент-Поле, столице штата Миннесота, расположенной в верховьях великой американской реки. На этот раз телекамеры оказались на достаточном расстоянии от эпицентра взрыва, и Президент успел увидеть развертывающиеся атомные грибы в этих трех городах…

Клубы огня и дыма поднялись и над городом Миннеаполисом, что разбросал кварталы на другом берегу неширокой здесь Миссисипи, напротив Сент-Пола. Взрыв атомной боеголовки пришелся на тот район города, где когда-то Президент, выпускник юридического факультета Миннеаполисского университета, начинал адвокатскую деятельность. Не в силах видеть гибель родного города, Президент отвернулся и непроизвольно перекрестился. У него сжалось и заныло сердце, хотя он понимал, что все это происходит на командно-штабных учениях, а не реально…

Теперь сообщения поступали отовсюду.

Наряду со сметенными с лица земли промышленными центрами ракетные удары пришлись по военным базам Майнот, Гранд-Форкс и Элсуорт в Северной и Южной Дакотах, Уоррен в штате Вайоминг, Мальстром в Монтане и другим. Не было пока связи с центральным штабом Стратегического авиационного командования, расположенным в Оффут-Филде, штат Небраска. Поэтому уцелевшие после ядерного удара подразделения на земных ракетных сил через воздушные командные пункты, которые круглосуточно находились в полете, сообщали о потерях прямо сюда, в этот новый ЦКП главнокомандующего…

А на телевизионных экранах, которые поочередно включали операторы, принимая сообщения от уцелевших камер, развертывались картины гибели американских городов. Президент пропустил мимо сознания доклады о тех ракетах «Минитмен», которые преодолели ПРО русских и взорвались в Сибири и на Дальнем Востоке, на Украине и в Средней Азии… Что ему до жертв, которые понесет Россия, если на его глазах гибнет в ядерном кошмаре Америка!

Загорелся экран – он был связан с камерой в НьюЙорке, охваченном сейчас огнем и клубами дыма. Уже рухнули все этажи Эмпайр Стейт Билдинг, обломилась наполовину одна из двух гигантских башен торгового центра, исчез, рассыпавшись от прямого попадания ракеты на тысячи обломков, шестисотметровый монстр в двести этажей, построенный, несмотря на протесты американской общественности, для Дональда Трампа фирмой «Де Симон».

На мгновение мелькнула в ядовито-багровом просвете уцелевшая пока статуя Свободы, и Президент словно увидел такие гордые когда-то слова:

Пусть придут ко мне
Твои усталые, нищие,
Твои мятущиеся толпы,
Жаждущие дышать свободно,
Отчаявшиеся отбросы…
Я подымаю факел
У золотых ворот.

«У ворот смерти!» – мысленно воскликнул Президент.

Служба информации гражданской обороны начала передавать сообщения о предполагаемом понесенном ущербе. Цифры были приблизительными, но и они оказались ошеломляющими…

– «Когда он открыл вторую печать, я увидел второго зверя, и сказал мне: «Иди и смотри», – прошептал Президент.

Ричард Уорднер услышал его и понял, что Президент вспомнил Откровение Иоанна Богослова.

«Да, – подумал председатель КНШ, – се грядет Армагеддон. Белый конь разрушит Америку, если «бешеные» толкнут нас на войну. Придут и красный с черным… И не один за другим, как обещано в Апокалипсисе, а оба сразу».

Уцелевшие от первого удара радиолокационные станции загоризонтного наблюдения сообщили, что со стороны России идет вторая ракетная волна. Ее выпустили те установки, которые сохранились после ядерного нападения американцев и продолжали действовать независимо от того, живы ли их боевые расчеты.

Это был конец света… Поднялся в воздух знаменитый меч возмездия – о его существовании всегда предупреждали русские.

А Президент вспомнил банкет в Кремле по случаю его визита в Москву и подписания там предварительного Соглашения по Договору последнего этапа, который досужие журналисты сразу окрестили договором ласточек мира. Тогда он пошутил по поводу повой особенности русских не употреблять спиртное в обиходе, а на торжественных встречах тем более.

– Ну, а я, левый консерватор, как называют меня в наших газетах, выпью старого доброго виски, – сказал он, чокаясь с бокалом гранатового сока, который держал в руке улыбающийся советский лидер. – Надеюсь, меня не покарает за это ваш суровый меч возмездия?

Приветливое, открытое лицо русского руководителя затвердело, улыбки, к которой уже привык за эти дни Президент, как не бывало. Президент понял, что шутка его оказалась, мягко говоря, неудачной. И сослаться на неверный перевод нельзя: принимавший заокеанского гостя хозяин прекрасно говорил по-английски.

– Я понял, что это шутка, мистер Президент, – сказал он. – Но есть вещи, в отношении которых шутки неуместны. Мы бы давно отказались от этого меча… Будем надеяться, что после подписания нами договора мы сделаем решительный шаг к уничтожению всех ядерных мечей…

И этот загадочный русский снова улыбнулся, отпил из бокала глоток темно-красного, почти черного, сока.

…Президент, повернувшись к Уорднеру, махнул рукой. Председатель КНШ правильно понял главнокомандующего. Он подал знак дежурному генералу, и тот щелкнул тумблером, отключающим имитационную систему.

Разом погасли экраны. Смолкли, запнувшись на середине фразы, динамики. Командно-штабные учения «Ар чиблпмп-99», которые проводились в условиях, максимально приближенных к боевым, закончились.

– Еще несколько таких представлений, и кое-кому понадобится психиатр, – криво усмехнувшись, сказал вполголоса Президент, обращаясь к Уорднеру.

Генерал пожал плечами.

– Вы знаете, мистер Президент, что я всегда считал этих потомков «Толстяка» опасными игрушками, – сказал он.

Председатель КНШ попытался ободряюще улыбнуться Президенту, но Ричард Уорднер делать этого не умел. Генерал никогда не улыбался.

5

Гости у Макаровых собрались к обеду, но виновника семейного торжества все еще не было дома, хотя время перевалило за полдень. Тогда Иван Егорович хмуро сказал начавшей нервничать дочери:

Накрывайте на стол… Что за порядки – столько взрослых людей ждут одного мальчишку?!

Видно, клева нет, дедушка, – заметил Андрей, старший внук генерала, сын Василия Макарова от первой жены.

Или слишком клюет, – проворчал дед, не захотев принять извиняющую поведение Витьки реплику Андрея.

«Этот бы явился вовремя, – подумал о нем неприязненно Иван Егорович. – Правильный мальчик, воспитанный…»

Решив, что о праздничном обеде высказался достаточно определенно, генерал Макаров молча прошел в домашний кабинет. Это была небольшая комната с единственным окном на озеро. Поверхность воды поблескивала в лучах июльского солнца, просвечивала сквозь стройные ели и высоченные, под стать соседкам, березы, что остались здесь от дремучего некогда бора.

Усаживаясь за стол, Иван Егорович осудил себя. Зачем так неприязненно думать об Андрее? Ведь парнишка вовсе не виноват, что Ксения, его мать, уехала с малышом из Гремяченска, оставила Василия, законного своего мужа, который почти всегда был в океанских походах.

Генерал хорошо знал значение искренней верности настоящей командирской жены. Его самого Елена прождала четыре года войны, а потом беспрекословно, едва муж получал новый приказ о назначении, мчалась за ним повсюду, прихватив чемоданы с самым необходимым, троих собственных ребятишек и приемыша-племянницу. И всех она подняла на ноги, вывела в люди, рассчитывая больше на свои силы, чем на его реальную мужскую помощь: ведь все свое время ее Иван отдавал ракетам. Порой Елена в шутку называла ракету «байбише». что означало на казахском языке – «старшая жена». Иван Макаров смеялся и всегда спрашивал: какая именно из ракет?.. Ведь их в его жизни было немало, он занимался ракетами с сорок шестого года, когда после войны сдал полк «небесных тихоходов» преемнику и поехал в Н-ск изучать «изделия», о существовании которых в ту пору знал весьма ограниченный круг лиц.

Начинал он с первых отечественных боевых ракет, испытывал их, командуя особым дивизионом на полигоне. Потом снова учился, осваивал добрую «машину», высокой точности попадания и с хорошей мощностью, ее потом янки назвали СС-4, или, но натовской классификации, Sandal – «башмак» значит. Был и командиром подразделения этих ракет. Потом оказался пионером постановки межконтинентальных на боевое дежурство, затем и Академию Генерального штаба окончил…

Может быть, и служил бы еще, да только оставила его одного на этом свете Елена. И утрата жены надорвала генерал-лейтенанту Макарову сердце. От инфаркта врачи отстояли, а вот ракетное дело пришлось передать молодому заместителю… Надо вовремя уходить, передавая дело в надежные руки. Уходить, не пересиживая в кресле или на командном пункте.

Иван Егорович вспомнил, что вот-вот покинет пост и Главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения. В тот день, когда он подал рапорт, недели две тому назад, заехал к Макарову, сказал об этом.

Послужил бы еще, – осторожно заметил отставной генерал, дома они были с Главкомом на «ты», – успеешь, поди, в «райскую» группу…

Думаешь, мне легко на это решиться? – спросил Главком. – Столько лет отдано делу… Ты, правда, раньше меня начал, по и я с Неделиным еще работал вместе. А вот силы, Иван, не те… Только работать хоть чуть слабее совесть не позволяет. Уступлю место более молодому, здоровому. Вовремя уйти – это, брат, великое дело…

Потом Иван Егорович узнал, что в связи с рапортом Главкома пригласил к себе на беседу Председатель Со вета Обороны. Поговорили по душам… Убедился Председатель в обоснованности маршальской просьбы, поблагодарил за службу, пожелал ему доброго здоровья.

– Опыт у вас большой, – сказал он. – Помогите на первых порах тому, кого подберет на ваше место Политбюро.

Ну а пока замена еще не пришла, попросил Главком разрешения у Министра обороны выехать на два-три дня в одну из ракетных частей, где еще раньше был запланирован учебно-боевой пуск ракеты. Последний его пуск…

«У меня их уже не будет, – с привычной грустинкой – он приучил себя спокойно относиться к сложившемуся положению – подумал Иван Егорович, усаживаясь за письменный стол и раскрывая папку. – И все-таки что-то значит еще старый Макаров, если идут к нему за советом молодые генералы».

Последняя мысленная фраза относилась именно к зеленой папке, которая лежала у него на столе. Утром заехал к нему молодой генерал Михайлов, отдал папку, смущаясь, попросил полистать на досуге.

– Досуга у меня хоть отбавляй, – сказал Макаров. – А что это за роман, Виталий Дмитрич? Детектив какой?

Михайлова он знал хорошо: ученик его и выдвиженец. Был у Макарова начальником штаба. А с год назад Главком, которому этот бывший моряк нравился, взял его к себе в Шимолино заместителем начальника Главного штаба.

Тут кое-какие мысли, – несколько запинаясь, что в общем-то на Михайлова не было похоже, сказал генерал-майор. – По нашей с вами службе в Каменогорске. А в академии считают – нужная разработка. Просят оформить как научную работу.

Даже так?! – улыбнулся Макаров. – А что? Если в академии говорят… Вон у янки: там у них почти все генералы с докторскими степенями. А чем наши хуже?

– Одобряете, значит? – спросил гость.

Это я потом тебе скажу, когда ознакомлюсь. О чем ты тут сочиняешь?

Тема нужная, Иван Егорович. Мы с вами ее не раз обсуждали, разумеется, ракетные проблемы. В условиях Каменогорского региона, конечно…

А наши споры-разговоры с сухопутными друзьями учел?

– А как же! – воскликнул Михайлов. – Они, как говорится, легли краеугольным камнем.

Тогда беру, – сказал Иван Егорович. – Окунусь, так сказать, во времена былые. Сам-то куда собрался?

Летаем сегодня, Иван Егорович. Плановая тренировка на воздушном командном пункте. Летаем…

А ведь верно. И мой зятек еще с вечера собирался.

С ним и работаем сегодня.

Самое время тренироваться, – покивал Макаров. – Не всем по душе недавние московские переговоры. Как бы чего… Тьфу-тьфу! – Генерал Макаров постучал пальцем по столешнице. – Довольны твои ребята новым ВКП? – спросил он.

Нет слов! Да вы сами слетайте разочек…

Как-нибудь соберусь, – ответил Иван Егорович и пошел провожать торопившегося гостя.

Зять Макарова, полковник Гусев, выехал на аэродром еще утром.

6

– Контакт утерян! – бесстрастно сообщил старший гидроакустик.

Василий Макаров мысленно чертыхнулся. Он давно, еще в курсантские годы, научился никогда и ни при каких обстоятельствах не выдавать чувств, ибо внушил себе однажды, что выдержка и невозмутимость суть неотъемлемые качества морского офицера.

Таким он оставался и в обыденной, повседневной жизни. Под нею Василий Макаров понимал время, которое проводил на берегу, или на «поверхности берега», как шутили подводники, почти не бывавшие на поверхности океана. А жаль! Может быть, стоило Василию изменить этому принципу и ударить кулаком по столу, когда Ксения сказала ему, что хочет уехать из Гремяченска в Ленинград. Может, все обошлось бы. Но Макаров не был бы Макаровым… «Хорошо, – сказал он, – поезжай». И даже не добавил: «Если ты так хочешь».

Весь экипаж атомной подводной лодки «Сибирский комсомолец» подражал командиру: и в манере одеваться с особым морским шиком, и в подчеркнутой вежливости обращения, и в постоянной невозмутимости.

Поэтому и старший гидроакустик доложил командиру о промашке так, будто это его вовсе не касалось. А это всех касалось…

– Ищите контакт! – спокойно приказал Василий Макаров, как будто ничего особенного не случилось.

Капитан 1 ранга знал, что этот приказ излишен, субмарину «Мичиган» и так ищут, и ее обязательно найдут. Они просто не имеют права ее не найти, хотя и шумит эта чертова лодка незначительно.

«Интересно, – подумал Василий Макаров, – слышит ли меня сейчас Вудро Мэйсон? Пусть слышит… Пусть не надеется, будто оторвался от меня. Утратили контакт? Ничего, сейчас его восстановим…»

Капитан 1 ранга понимал, что Вудро Мэйсон, его, так сказать, коллега на «Мичигане» и потенциальный противник, не может знать, что русский подводник потерял с ним контакт, что Макаров пока не слышит шумов американской лодки. «Комсомолец» шумел сильнее, поскольку обладал более мощным двигателем, позволяющим и плавать быстрее, и погружаться скорее на большую глубину, в то время как у «Мичигана» подводный порог еще меньший. Но достигнутое преимущество в одном приводило неминуемо к проигрышу в другом. Поэтому внесены были изменения в характер действий. Они и не пытались скрыть того, что надежно «прикрывают» янки, готовы в любой момент, используя выгодные качества – скорость, маневренность, глубину погружения, – нейтрализовать их происки.

«Ладно, Мэйсон, быть тебе на веревочке, – подумал Макаров, увеличивая скорость «Сибирского комсомольца». – И никакие хитрые маневры тебе не помогут… Так и надо.

Есть контакт с «Мичиганом»! – весело доложил гидроакустик. – Шумопеленг характерный и устойчивый!

Добро, – ровно сказал командир. – Больше не выпускайте его…

Он повернулся к капитану 2 ранга Ростову, своему старшему помощнику:

– Скорость пока не сбавляйте, подберемся к нему поближе и попробуем походить на коротком поводке. Только не слишком коротко, Юрий Николаевич. А то как бы наш кап-раз Мэйсон не запсиховал… Этого нам не нужно.

«Пусть только знает, что мы где-то рядом, – этого достаточно», – хотел сказать старпому Макаров, но Ростов и сам это хорошо понимал: Василий уже аттестовал его в командиры. Сам он, Макаров, с детства был приучен понимать все с полуслова, того и от подчиненных требовал.

– Буду у себя, – сказал он Ростову и покинул центральный пост, который на лодках этого типа побольше иной из аудиторий военно-морской академии. Все на подводных лодках такого типа сделано основательно, солидно, начиная с этих мощных реакторов и кончая плавательным бассейном, как на каком-нибудь шикарном лайнере. О тесноте дизельных субмарин, которая вошла во все морские анекдоты, подводники давным-давно позабыли.

В просторной трехкомнатной каюте – кабинет, салоп для отдыха и спальня – командир снял легкую пилотку и повесил ее в рундук у входной двери. Затем достал из бара, вмонтированного в одну из переборок салопа, высокий хрустальный стакан, вынул из холодильника банки с гранатовым, вишневым и апельсиновым соками, лед и нарезанный уже лимон, смешал жидкости в миксере и соорудил себе коктейль.

Со стаканом в руке Василий прошел в кабинет, сел к столу и достал из ящика толстую тетрадь в кожаном переплете с прошнурованными страницами. В этой тетради командир лодки вел личный дневник. Это занятие помогало ему снимать психологические нагрузки подводного плавания, а также груз постоянной огромной ответственности командира корабля, который к тому же не имел права пи с кем из экипажа поделиться душевными сомнениями и такими понятными в их общем положении тревогами. Со всем этим Макаров оставался наедине, он и в дневнике не писал ни о чем, позволяющем усомниться в крепости его духа. Командир попросту вел разговор с самим собой, записывал наблюдения за товарищами, их настроением и особенностями поведения в экстремальных условиях.

«Сегодня день рождения у Витьки Макарова, – записал Василий в дневник, – а у моего Андрея – седьмого сентября. Как там мой брательник?»

Мысли о визите американского Президента в Москву, переговорах, на которых он, возможно, согласится подписать Договор о последнем этапе ликвидации ядерного оружия, навели Макарова на собственные заботы. Он знал, что по окончании нынешнего плавания в океане ему надлежит вести лодку на завод-изготовитель, где предстояло переоборудование «Сибирского комсомольца»,

Л в связи с этим помяло забот и ему, командиру, добавится.

Макаров вздохнул и перелистал дневник. Между страниц он увидел конверт и улыбнулся: этот курьезный сувенир подарил ему в прошлом году его тезка, Василий Ларионов, корреспондент ТАСС в Соединенных Штатах. Когда-то они учились в одном классе.

По случаю юбилейного запуска «Спейс шаттла» Ларионов попал в космический центр Джонсона. В киоске для туристов он купил за один доллар этот сувенирный конверт, посвященный программе «Уайтклауд»… Курьез был в том, что эта сверхсекретная программа предусматривала использование спутников для слежения за перемещением в Мировом океане советских подводных лодок, значит, и Василия Макарова тоже.

«Название этой программы запрещено даже употреблять в телефонных разговорах тем, кто с нею связан, – пояснил Ларионов. – Но бизнес есть бизнес… Кто-то решил погреть руки на сувенирах и рассекретил «Уайтклауд». Держи сувенир и помни, что за тобой оченно бдительно присматривают сверху».

Па конверте жирно значилось: «Программа «Уайтклауд». Далее шло пояснение: «Осуществляется научноисследовательской лабораторией ВМС. Предусматривает распределение на орбитах высотой 1100 км вспомогательных спутников, которые передают информацию на основной спутник, чтобы обеспечить покрытие большой акватории. Спутники оснащены антеннами для обнаружения сигналов связи. Первая группа спутников была запущена 30 апреля 1976 года». Был на сувенире и штамп гашения базы ВВС Вандерберг, откуда запускаются спутники. Не забыли «сочинителя» рисунок основного спутника и вспомогательных трех, смонтированных на нем.

«Дела, – покачал головой командир, в который раз рассматривая удивительный конверт. – Интересно, есть ли такой у моего подопечного Мэйсона?»

Василий Макаров еще не знал, что капитан 1 ранга Вудро Мэйсон две минуты назад получил шифр-приказ: привести пусковые установки «Трайдент» в боевую готовность.

7

– Послушайте, Эрвин, – заворочался на сиденье автомобиля Президент, пытаясь приподнять двести с лишним фунтов мускулистого тела начальника секретной службы, который навалился на него, защищая собой от возможного обстрела сверху.- Вы дадите мне хотя бы выползти из-под вас?..

Извините, мистер Президент, – сказал Эрвин Додж и приподнялся. – Но опасность все еще велика! И я не могу…

Дайте же мне сесть, Эрвин, – нетерпеливо прервал его Президент, высвобождаясь и отводя в сторону руку Доджа, которая мешала ему поднять голову. – И объясните наконец, что все это значит?!

Президент выпрямился на сиденье, опасливо поглядывая на Эрвина Доджа. Тот все еще норовил подмять под себя главу Американского государства, сохранить его жизнь ценою собственной, ведь в этом и был смысл его службы.

Покушение, мистер Президент, – спокойно, будто ему приходилось сталкиваться с подобным ежедневно, сообщил Додж.

Черт побери! – воскликнул глава государства.- Значит, и меня не миновала сия президентская привилегия!

Эрвин Додж пожал плечами.

– Дайте мне сигарету, – попросил Президент, который не курил с той поры, когда включился в предвыборную борьбу против соперника. Советники обещали ему за это голоса домохозяек, школьных учителей и членов религиозно-консервативных сект, проповедующих воздержание от мирских соблазнов. Но кто сейчас увидит Президента с сигаретой во рту, когда он потерял связь со всем миром и мчится в неизвестность на захваченном Доджем «шевроле» выпуска восемьдесят пятого года.

Начальник секретной службы растерянно похлопал себя по карманам.

– Бросил, – сказал он. – Как и вы, мистер Президент…

Не поворачиваясь к ним и не отводя глаз от дороги, телохранитель Дик Хиллгарт снял правую руку с рулевого колеса, нащупал в кармане пиджака сигареты и протянул их назад вместе с зажигалкой.

Но ты ведь не куришь, Дик, – удивился Додж.

Держу на всякий случай, – невозмутимо ответил Хиллгарт.

Президент нервно рассмеялся.

– Молодец, Дик, – сказал он. – Вот и представился случай… Останемся живы, я буду просить у конгресса его Почетную медаль для вас, Хиллгарт… Не только за мужество, но и за эту сигарету.

Он сильно затянулся дымом и снова спросил Эрвина Доджа:

– Так что же все-таки это было?

… С вертолетной площадки у подножия вершины Митчелл в Черных горах они взлетели рано утром – не было еще и семи часов по вашингтонскому времени.

Отсюда до столицы было около шестисот миль по прямой. Но почти весь маршрут тогда пролегал бы над Аппалачами, хоть и не такими высокими, как Скалистые горы на Западе, но в отдельных местах достаточно опасными для вертолета. Сама Митчелл поднималась над уровнем океана на 6707 футов.

У службы безопасности было два варианта пути-дороги для Президента и сопровождавшего его председателя Комитета начальников штабов из Центрального командного пункта в Белый дом. Один – немного подлиннее – начинался от западного склона горы Митчелл, через верховья реки Теннесси, в районе города Эруин, затем над долиной Северного Холстона – на Блуфилд, Сейлем – до виргинского города Шарлотсвилла.

Второй маршрут проходил над Моргантоном, каскадом водохранилищ в верховьях Уотери, пересекал реку Ядкин в районе города Элкин, шел на Данвилл и Линчберг и сходился с первым вариантом полета в Шарлотсвилле. Отсюда через Калпепер и Манассас вертолет следовал до вашингтонского пригорода Арлингтон, где Президента и Ричарда Уорднера встречали специальные машины с охраной и соответствующим сопровождением.

В Шарлотсвилле же базировалась вертолетная эскадрилья – она обычно высылала два вертолета сопровождения навстречу, когда с горы Митчелл, которую называли еще Черным Куполом, приходило уведомление, что Президент вот-вот вылетит в Вашингтон по одному из маршрутов.

Вышли вертолетчики охраны и на этот раз. Встречать машину Президента они собирались не к востоку от Черного Купола – именно этот вариант в последний момент выбрал глава государства как более короткий (вместе с генералом Уорднером он собирался еще до обеда провести расширенное совещание начальников штабов), – а на западном склоне Аппалачских гор.

Эрвин Додж, начальник секретной службы министерства финансов, забота которой – охрана Президента, уже начинал беспокоиться по поводу отсутствия вертолетов. Ведь они должны были встретить их сразу же после взлета. И вдруг пилот вытянул руку и показал влево по курсу.

– Вот и наши поводыри, – услышал в ларингофонах его голос Эрвин Додж. – Пока, правда, только один…

«Но почему один? – по привычке встревожившись, подумал главный телохранитель. – Ведь из Шарлотсвилла мне ясно сказали, что вылетели два вертолета и назвали их бортовые номера… В чем же дело?»

Додж не успел еще принять решение, как услыхал слова второго пилота, обращавшеюся к командиру:

– Послушайте, майор, это не наша машина. По-моему, к нам идет «летающий банан» копов…

«Глазастый этот парень, хоть и сидит пока на «стуле идиота», – машинально отметил Эрвин Додж (когда-то он служил в авиации и помнил еще, что так называют сиденье второго летчика). Но мысль была мимолетной, начальник секретной службы принял решение.

– Быстрее вниз! И на обратный курс! – крикнул он летчику. – Свяжитесь с базой в Шарлотсвилле: где вертолеты?! И уходи, уходи в сторону!

Майор не понял, почему он должен бежать от полицейскою вертолета, но выполнил приказ тотчас же. Пилот знал, что в салоне его машины сидит с десяток людей, за жизнь которых он отвечает, а в первую очередь – за безопасность Президента. И майор резко повалил машину вправо и вниз, одновременно удерживая в поле зрения вертолет, который несся ему навстречу.

Эрвин Додж и сам не знал, почему подал летчику сигнал тревоги. По секундой позже он услыхал в наушниках, как авиационная база ответила, что вертолеты ждут их в районе города Спрус-Пайн…

«Это ловушка! – понял начальник секретной службы. – Вертолеты вышли к западному маршруту…»

– Уходи, майор! – крикнул Додж. – Это вовсе не копы… Уходи!

Он сорвал с головы шлемофон и рванулся в салон. Там Додж увидел недоумевающего Президента, который едва удержался в кресле на крутом вираже, прямую спину генерала Уорднера – он сидел через стол против Президента, невозмутимые лица Дика Хиллгарта и других своих сотрудников, адъютанта председателя КНШ, дежурного генерала из ЦКП, летевшего в Вашингтон к новому месту службы, личного секретаря Президента и специального офицера по ядерным делам, который денно и нощно находился подле Президента с неизменным «черным ящиком» – в нем хранились шифр-таблицы, ракетные коды и портативная радиостанция. С помощью «черного ящика» Президент имел возможность отдать команду нанести ракетно-ядерный удар по любой части планеты отовсюду, где бы он в данный момент ни находился.

Все они выжидательно смотрели на Эрвина Доджа, и только Ричард Уорднер не повернул головы.

– Пристегнуть ремни! – крикнул начальник секретной службы. – Быть всем наготове!

Второе приказание относилось к Хиллгарту и другим агентам – как-никак, а они его подчиненные. Но ведь и остальные люди – военные. Сразу поймут – случилось экстраординарное… Но что именно? В душе Эрвина на миг шевельнулось сомнение: не поторопился ли он подымать шум? Но тут же его колебания прервала пулеметная очередь.

Эрвин Додж бросился к Президенту, готовый прикрыть его от пуль, понимая, что ничего другого начальник охраны не может сейчас сделать. Вывернется пилот – их общее счастье, а если нет…

Майор не случайно ходил в категории лихих летчиков. Когда он вдруг печенкой-селезенкой почувствовал, что этот «кон», вызвавший у Доджа подозрение, будет стрелять, резко бросил вертолет в сторону, и первая пулеметная очередь прошла мимо. Но второй очередью тот, кто сидел сейчас на пилотском сиденье «банана», достал личный вертолет Президента. Он убил наповал второго пилота, тяжело ранил одного из агентов, зацепил летчику ногу и изуродовал крупнокалиберной нулей «черный ящик».

С трудом управляя вертолетом, пилот повел его к земле, стараясь посадить машину у леса, который подступал к федеральному шоссе, между Ашвиллом и городом Уинстон-Сейлем.

Этот бандит прекрасно видит, куда стреляет, понял пилот, и пришел, конечно, не за ним, а за тем, чья жизнь понадобилась кому-то в очень-очень большой игре.

«Надо садиться к лесу! – твердил про себя майор, видя боковым зрением, как справа от него завалилось тело второго пилота. – Только к лесу! Сесть у самых деревьев… А там нас не найти…»

Он успел сообщить на Центральный командный пункт о нападении и только усмехнулся, услышав в ответ, что высылают к ним два вертолета с охраной. «Не успеете, парни!» – хотел крикнуть им пилот, но ему некогда было отвлекаться. Вертолет-убийца мчался за ними по пятам, поливая очередями из пулемета.

Корпус президентской машины был изрешечен пулями. Уже погибли один агент и секретарь Президента. Был ранен в плечо генерал Уорднер. Досталось, кажется, и его адъютанту.

Додж, который прикрывал своим телом Президента, уже плохо воспринимал все то, что происходило в салоне. «Только бы не стрелял ракетами!» – молился он. Но всевышний, видать, не захотел принять молитву. Взрыв ракеты отрубил вертолету хвост, и машина рухнула с высоты сорока футов между шоссе и лесом. Сразивший ее «банан» промчался вперед.

Падение оглушило Доджа, но шоковое состояние длилось недолго. Он пришел в себя и увидел Президента: ударом о землю его выбросило, оборвав привязные ремни, из кресла на пол. На сломанном столике лежал генерал Уорднер. Он громко и страшно хрипел.

Додж бросился к Президенту, затормошил его и, едва увидев, что тот открыл глаза, потащил к выходному люку. Но люк заклинило…

– Позвольте мне, шеф, – услышал Эрвин голос Дика Хиллгарта.

Охранник что есть силы пнул тяжелым ботинком с окованным передком дверцу, и та распахнулась.

– Берн генерала! – крикнул Дику начальник секретной службы: он надеялся, что Ричард Уорднер жив. Остальные пассажиры вертолета ни в чьей помощи больше не нуждались. – И поторапливайся, Дик! Тащи его к лесу… Вертолет может вернуться!

Он протащил Президента метров двадцать, в вдруг тот рванулся, уперся в туловище Доджа руками.

– Куда вы меня тащите, Эрвин? – ясным голосом спросил оп.

В укрытие! На нас совершено нападение!

Русские террористы? – ухмыльнулся Президент и шаловливо погрозил главному охраннику пальцем.

Эрвин Додж с ужасом подумал: «Глава Американского государства сошел с ума…»

– Заткнись! Бегом – марш! – вдруг неожиданно для себя рявкнул Эрвин Додж.

И Президент побежал к пыльным кустам на опушке леса.

Они уже были готовы пырнуть в них, как с севера послышалось стрекотание мотора. Это возвращался «полицейский» вертолет.

– Ложись! – крикнул Додж охраннику, увлекая Президента в кусты.

«Банан»-убийца прошел над местом катастрофы, поливая все вокруг огнем из пулемета. Пули добрались до баков с топливом, и подбитый вертолет с оглушительным грохотом взорвался. Обломки разбросало во все стороны, упали они и рядом с тем местом, где укрылись Додж и Президент.

Когда вертолет нападавших ушел, Дик Хиллгарт поднялся с земли и стоял, пошатываясь. Эрвин Додж подбежал к нему и остановился, увидев рядом тело генерала Уорднера с разбитым черепом.

Начальник охраны не позволил Президенту даже прочитать заупокойную молитву над трупом. Додж хорошо понимал, за кем охотился вертолет. Или сам «банан», или его сообщники на автомобилях примчатся сюда удостовериться в успехе покушения. Скорее подальше от этого места!

Вместе с Диком Хиллгартом он схватил Президента за руки. Все трое побежали к скале у поворота дороги. Там можно перехватить любую машину, и тогда они умчатся в безопасное место, откуда можно будет связаться с Белым домом.

…Вертолет обнаружил их неподалеку от Линкольнтона, сюда свернул Хиллгарт, чтобы по местной дороге выскочить на идущее южнее, в сторону Конкорда, федеральное шоссе. «Неужели все усилия напрасны? – подумал Эрвин Додж и прижал левым локтем кобуру револьвера, висевшую под пиджаком. – Он возьмет нас сверху, как цыплят…»

– Сейчас будет туннель, – подал голос Дик Хиллгарт, сидевший за рулем. – Туннель короткий… А я постараюсь их увести за собой.

Спасибо, Дик, – просто сказал Президент. Он понимал, на что идет охранник, но какие сейчас нужны слова, чтобы объясниться, если времени им уже не оставлено больше?

Возьмите, – сказал Хиллгарт и протянул из-за плеча кольт 38-го калибра. – Моя верная подружка Бетси. Возьмите, мистер Президент. На всякий случай.

Едва «шевроле» ворвался в туннель, Дик Хиллгарт резко сбавил ход, и Президент с Эрвином Доджем, рванув по обе стороны дверцы, вывалились из машины.

… В этот момент истекла третья минута того часа, который отводился на подготовку ракет к пуску шифр-приказом, отданным министром обороны Оскаром Перри.


Юрий Макаров стоял на парадном плацу военного городка среди офицеров, окружавших генералов, прибывших из Главного штаба. Он хотел выехать в позиционный район пораньше, но вечером позвонил командир Рубежанского ракетного соединения.

У нас генерал-полковник Гришин, – сообщил он. – II с ним генерал-майор Алиметов из политуправления. Хотят видеть тебя и твоего замполита.

Шапошников заступает завтра на боевое дежурство, – сообщил командир. – И я сам хотел ехать с утра в район. У меня ведь особый регламент, товарищ генерал-майор.

Знаю, – спокойно сказал генерал. Он славился невозмутимостью, чем напоминал Юрию старшего брата. – Утром гости будут на разводе дежурных смен. Там, на плацу, они и зададут тебе и твоему комиссару пару-тройку вопросов.

Макарова так и подмывало спросить, о чем их будут спрашивать. Впрочем, ему и так ясно: первый заместитель главнокомандующего Гришин и генерал из политуправления будут говорить с ним, Макаровым, и его заместителем по политической части майором Шапошниковым по поводу их письма в Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского Флота.

Естественно, первым его побуждением было предупредить Сергея. Они служили вместе всего второй год, но почувствовали обоюдную симпатию вскоре после того, как закончивший Военно-политическую академию Шапошников приехал служить в Рубежанск и был назначен замполитом в ракетную часть. Юрий Макаров был тогда здесь же начальником штаба. Ему сразу понравился их новый замполит. Веселый, умеющий разрядить обстановку острым словом, человек одновременно душевный и участливый, а когда надо – строгий и принципиальнонепримиримый. Довольно быстро его стали звать в обиходе «комиссаром», как называли в армии тех политработников, которые обладали особыми человеческими качествами предшественников времен гражданской и Великой Отечественной…

Поразмыслив немного, Юрий Макаров не стал звонить замполиту. Поди, и спит оп уже, время позднее. А завтра ему на боевое дежурство. Скажешь сейчас – Сергей всю ночь спать не будет. Ладно, он перехватит Шапошникова в части до развода н предупредит его, что их вызывают на ковер. «Плац-ковер», – усмехнулся Макаров, вспомнив, что командир предупредил: быть им с Сергеем на плацу за полчаса до развода.

Укладываясь в постель, Макаров уже вовсе уверился: большие начальники будут беседовать с ними по тому письму. Стараясь не думать о нем, Макаров, давно занимающийся аутогенной тренировкой, пожелал Ларисе, которая сидела у секретера и читала журнал «Цветоводство» – жена работала агрономом по зеленым насаждениям в военном городке, – спокойной ночи. Закрыв глаза, он произнес в уме: «Правая рука тяжелая» – первую фразу из привычной формулы перехода в релаксацию – и тут же погрузился в крепкий, здоровый сон.

Утром поговорить с замполитом Макаров не успел. Когда он появился в казарме, большом кирпичном доме, на четырех этажах которого размещались солдаты и сержанты срочной службы, дежурный по части после обычного рапорта доложил: «Майор Шапошников звонил из автотранспортной службы, просил передать, что занят техническими проблемами, прибудет к разводу – прямо на плац».

Поэтому ему пришлось пока в одиночку тянуться перед двумя большими начальниками.

Когда Юрий представился, генерал-полковник Гришин спросил:

– Вы писали, товарищ Макаров, начальнику Главпура?

– Так точно! – отрубил Макаров.

– А кто, скажите, был инициатором письма? – подчеркнуто вежливо спросил генерал-майор Алиметов. – Вы или ваш замполит? Ведь под письмом значатся две подписи…

Макаров пожал плечами:

– Не все ли равно? Подписи мы поставили согласно алфавиту. Если бы фамилия моего замполита была Алиметов, он подписался бы первым.

Все малость опешили от явной дерзости. Но генералмайор Алиметов приветливо улыбнулся и легонько похлопал Макарова по плечу.

– Как отвечает, а? – сказал он окружающим. – Генералов не боится, джигит, совсем не боится… И я бы тоже подписался…

Присутствующие знали, что характер у Гаджи Магомедовича непредсказуемый, и пока выжидали, куда повернет Алиметов. Похвальные слова, произнесенные им сейчас, пока еще ничего не означали.

А вам известно, товарищ майор, что в армии запрещено подавать коллективные жалобы? – спросил Гришин.

Это была не жалоба, товарищ генерал-полковник, – ответил Макаров. – Это, если хотите, раздумья двух коммунистов, облеченные в форму письма к другому коммунисту…

Но ведь вы писали на имя самого начальника Главпура, – включился в разговор офицер из политотдела.

А разве у него партийный билет не такого же образца? – послышался голос Сергея Шапошникова. Майор незаметно подошел к «плац-ковру», на который поставили его командира, и, рискуя нарваться на выговор, не доложил о прибытии сразу, сначала прислушался к разговору.

Теперь, когда генералы повернулись к нему, замполит щелкнул каблуками и с особым изяществом – он это умел – бросил руку к козырьку, доложил: майор имярек… приказанию… и так далее.

Вольно, – несколько насмешливо, но довольный выправкой политработника, сказал Гришин. – Вот теперь полный комплект. Хороша парочка – гусь да гагарочка.

В своем письме вы поставили под сомнение целесообразность существования в армии социалистического соревнования в нынешних его формах, – проговорил Алиметов. – Вопрос подняли серьезный, если не сказать глобальный. И ваши аргументы довольно основательны. Но почему сразу в Главпур? Есть и ваш политотдел, и политуправление Ракетных войск… Надо было посоветоваться со старшими товарищами, все надлежащим образом обсудить.

– К начальнику политотдела мы обращались, – ответил Шапошников.

– И что же? – спросил генерал-майор Алиметов.

– «Не разводите, парни, анархию, – сказал нам он. – Какого рожна вам еще надобно? И вообще, катитесь по местам. Мне вон еще справку для Гаджи Магомедовича надо сочинять. Об этом самом соцсоревновании…»

Шапошников очень похоже скопировал голос Демидова. Все рассмеялись.

Мы считаем, – сказал Юрий Макаров, решив, что коль его и Сергея принялись спрашивать в присутствии нескольких старших офицеров, то пусть и то узнают обо всем, – считаем нынешнюю систему соревнования излишне неформализованной. Армейская служба регламентируется уставами, а в главном нашем обязательстве – Военной присяге – есть все, что мы зачастую повторяем затем в своих обязательствах по соревнованию. Зачем? Ведь таким образом мы подменяем присягу, принижаем ее значение…

И все политработники, сверху донизу, – подхватил Сергей, – заняты составлением отчетов и справок по итогам соцсоревнования, завалены канцелярской перепиской вместо того чтобы вести задушевные разговоры с солдатами, помогать в их воспитании строевым офицерам. Живое дело подменяется канцелярщиной… Как будто и перестройки не было…

Вот против этого и надо бороться – против рутины и формализма, – заметил Гришин.

Не так-то все просто, товарищ генерал-полковник,- отозвался Шапошников. – Существует строгая форма отчетности, вернее, множество различных форм и показателей, масса циркуляров… Они и предписывают нам, кому, куда, когда и какую бумагу необходимо представить. Эти бумаги, исполненные в срок, зачастую и определяют существо и качество работы, проделанной в подразделении. По ним и выводы делаются о командире да замполите…

А ведь у нас, ракетчиков, политработники, как и строевые офицеры, несут боевое дежурство, – подхватил Юрий Макаров.

– Нет слов, – горячо продолжал замполит, – состязательность, соревновательное начало должны быть в армии. Мы против того, чтобы обязательства спускали нам сверху, чтоб о спортивной подготовке воинов подразделения проверяющие судили по стендам наглядной агитации, а о боевых качествах ракетчиков – по гладким, обтекаемым справкам. А то формализм отучил пас от подлинного соревнования. Разве это обстоятельство не должно заботить всех армейских коммунистов?

Гаджи Магомедович поднял руку.

Ладно, ладно… Мы просто хотели познакомиться с вами, соавторы, – сказал он. – На первый раз довольно. Начальник Главпура и член Военного совета наших войск поручили мне провести обсуждение вашего письма на собрании коммунистов. Там и скрестим шпаги.

Разве мы с вамп противники, товарищ генералмайор? – усмехнулся Юрий Макаров.

Послушайте, командир, – сказал Гришин, – я служил под началом вашего отца. Так вот, Иван Егорович любил говорить: когда яйцо учит курицу, это, может быть, и неплохо… По яйцу не следует забывать, что клюва у него пока пет.

Клюв у Макарова уже вырос, товарищ генералполковник, – с улыбкой сообщил Сергей Шапошников.

Оно и видно, – добродушно проворчал Гришин, и окружавшие облегченно рассмеялись.

К группе генералов подлетел высокий голубоглазый полковник с торчащими рыжеватыми стрелками выхоленных усов. Это был заместитель командира соединения. Он заступал сегодня на самую ответственную службу: руководить дежурными сменами.

Товарищ генерал-полковник! – эхом разнеслось над военным городком. – Разрешите обратиться к командиру соединения!

Обращайтесь, – кивнул Гришин, слегка улыбнувшись. Вид бравого полковника и позабавил несколько, и порадовал Юрия Александровича: генерал с искренним уважением относился к строевой выправке, справедливо считая, что она необходима каждому офицеру.

Так же звонко полковник спросил разрешения приступить к разводу дежурных смен.

На плацу уже выстроились и застыли в ожидании боевые расчеты. Они расположились у машин, которые доставят их в позиционные районы.

Макаров видел, как отпущенный с миром его зампо лит бегом приблизился к колонне своей дежурной смены и занял место среди офицеров…

Теперь Юрий Макаров мог отправиться на «уазике» в свой район и заняться подготовкой к демонтажу пусковой установки. Она была самой дальней, на северо-восток от командного пункта части, выше по течению речки Тигода. Теперь Макаров вспомнил, что обещал захватить с собою врача Гаенкову.

Майор вздохнул и коротко бросил водителю:

– Заскочим к медикам на минутку!

Младший сержант Алик Пулатов, красивый чернявый парень, понимающе кивнул, улыбнулся и резко вывернул баранку.

– Полегче, – проворчал, нахмурившись, Макаров. – Осенью домой поедешь, кости береги.

Против мастерской езды – Алик был чемпионом Дагестана по авторалли на горных дорогах – Макаров вовсе не возражал. Ему сейчас не показалась улыбка водителя. Неужели и солдаты, черт побери, догадываются о той блажи, что засела в голову Зои Федоровны? Это уже ни в какие ворота…

Не успел Пулатов затормозить у подъезда двухэтажного здания медицинской службы гарнизона, в дверях возникла старший лейтенант медицинской службы Гаенкова, обвешанная пакетами.

Юрий Макаров еще додумывал мысль о том, что надо помочь женщине, а проворный Пулатов ужо летел навстречу докторше.

Командир вышел из машины и сделал несколько шагов вперед.

«Так вот где таилась погибель моя!» – вспомнил он вещие слова князя Олега, невольно залюбовавшись стройной и чертовски симпатичной молодой женщиной.

Макаров улыбнулся.

– Чему вы улыбаетесь, товарищ майор? – спросила Зоя.

Стихи Пушкина вспомнил.

Какие же?

Разные, – ответил Макаров.


Папа, – сказала Вера Ивановна, осторожно приоткрыв дверь в домашний кабинет отца, – стол накрыт, гости истомились, а Витюшки все нету…

– Ну и ладно, – пробурчал Макаров, не поднимая головы от научной работы, оставленной ему генералом Михайловым.

Он только что подумал о главной идее своего давнего бывшего ученика о необходимости увязывать объективно существующее с частями Сухопутных войск взаимодействие, независимое от нашей воли, с организованным взаимодействием. Вот о том, как организовать его в конкретных условиях, и писал заместитель начальника Главного штаба… Особое внимание он уделял процессу перехода тактических задач, каковыми они являлись по методу действий, в стратегические по результатам…

Генерал Макаров знал условия, которые взял Виталий Михайлович для создания описываемой им модели, и потому читал с большим интересом, покачивая головой, искренне восхищаясь дотошностью, философичностью и углубленностью его теоретического анализа проблемы, умением заглянуть в самую суть исследуемого вопроса.

– Какой молодец вырос! – сказал Иван Егорович, поворачиваясь к дочери. – Умница парень!

– Это вы про Витюшку, папа? – улыбнулась Вера.

Баловня вашего я еще выдеру, когда явится наконец домой, – нахмурился старый Макаров, нехотя поднимаясь из-за стола. – Мужики все на службе, деда никто в грош не ставит, а женское воспитание… Разве можно доверять вам мальчишек? Да еще таких норовистых, как наш Витька… – Иван Егорович безнадежно махнул рукой.

Я вот что хотела, папа, – начала, нерешительно улыбаясь, Вера Ивановна. – Предупредить вас хочу…

– Ну что там еще натворил твой баловень?

Макаров думал, что Вера вновь поведет речь о внуке Викторе, который и у деда ходил в любимчиках, хотя Иван Егорович никому, даже себе, в том не признавался. Он всю жизнь следовал принципу: «Командир может кого-либо из подчиненных любить, кого-то недолюбливать – это его личное дело. Но если командир заводит любимчиков – дело его труба». Подобное правило дед Макаров распространял на отношения к детям и внукам. Иначе он просто не мог, считал такое положение единственно справедливым.

И потому его Елена с давних пор взяла за правило, чтобы и сыновья Ивана Егоровича, и дочь, и выросшая в их семье племянница, дочь погибшего в войну старше го брата Макарова, обращались к нему на «вы». Впрочем, так было принято и в семье самой Елены, и у Макаровых тоже.

– Ксения приехала, – разом сообщила Вера. Иван Егорович растерянно смотрел на дочь.

Как же так? – сказал он. – Говорила, что пришлет Андрея на Витькин день рождения, и все. Уже с год или больше как у нас не была. Ты говорила ей про Маргариту?

Она знала.

Ну и как они ладят? – ухмыльнулся Макаров. Он уже овладел собой. Ивана Егоровича стала даже забавлять сложившаяся ситуация – в его доме встретились две жены Василия: первая и вторая.

Спорят о «Носорогах» Эжена Ионеско…

О каких еще носорогах? – спросил отец.

Так называется пьеса французского драматурга, одного из адептов театра абсурда, – ответила Вера. – Когда-то ее даже напечатали в «Иностранной литературе». Ксения утверждает, что театр абсурда – бред, а Рита считает – в нем что-то есть…

Считает, – фыркнул Макаров, – она считает… А под какой монастырь подвел Василия ее папаша, она высчитала?

Вера молча пожала плечами.

Еланская не виновата, – осторожно заметила дочь. – Не Рита ведь уезжает в Израиль, а ее отец. Дочь за отца не отвечает.

Верно, не отвечает. Но Рита твоя не только дочь этого спятившего на старости лет субъекта, но и жена моего сына. А сын, как тебе известно, облечен высшим доверием Отечества, на которое папаша нашей невестушки попросту наплевал с высокой колокольни!

У них не бывает колоколен, – улыбнулась Вера.

– Ну тогда с крыши храма бога Яхве, который разрушил тьму лет назад римский хулиган Тит Флавий, сын Веспасиана. Теперь мы за его пакости в Иерусалиме отдуваемся, черт бы побрал этого генерала Веспасиана, севшего на императорский трон, и его невоспитанных сыночков!

– Папа, вы неплохо освоили древнюю историю… Тут не только древнюю освоишь, но и к неандертальцам заберешься, если твой бывший сослуживец и даже родственник, так сказать по закону, подбрасывает тебе такую бляху-муху.

– Папа! – укоризненно посмотрела на Макарова Вера Ивановна.

Историк по образованию, она директорствовала в Шимолинском доме пионеров. Единственная дочь Веры, названная в честь бабушки Еленой, студентка МГУ, изучающая историю искусств, находилась сейчас в составе археологической экспедиции в Новгороде. Она обещала приехать на пару дней домой, но пока Елены все еще не было.

Сейчас в доме Макарова собрались одни женщины, не считая четырнадцатилетнего Андрея. Он примчался на электричке еще утром. А теперь вот объявилась его мать, Ксения Фроловна.

Итак, появившегося в гостиной генерала Макарова встречали три женщины и внук Андрей.

Иван Егорович поздоровался с одной Ксенией. Маргариту Иосифовну Еланскую, актрису Гремяченского музыкально-драматического театра и вторую жену старшего сына, он уже видел сегодня. И прошел на свое место, к старинному креслу с вырезанным на деревянной спинке Бореем; оно стояло в торце довольно широкого и длинного но нынешним, помешанным на миниатюризации временам стола.

Вера скрылась на кухне: хотела глянуть дозревавшие под сырым полотенцем пироги. Было там «чудо» с осетриной, мясом и шампиньонами, с луком и запеченной картошкой – это любил дед Макаров. Шаньги с творогом и прошлогодней, правда, клюквой и сладкий пирог с изюмом и сушеными абрикосами – заказ Виктора, виновника торжества.

Пока разливали окрошку, Иван Егорович искоса поглядывал на двух невестушек. На Ксению – с любопытством и сожалением: «Ну и чего ты добилась, голубушка, став кандидатом наук и бобылкой»; на Маргариту Иосифовну – с тайным неудовольствием. Не мог оп простить финта ее папаши, хотя и понимал, что Еланская к решению отца покинуть Россию непричастна.

«Теперь я и тебе, подружка, не верю, хоть и бабушка твоя, мать Иосифа, и покойная жена его – чистокровные русачки, – думал Иван Егорович. – А что, если взбредет в голову, будто обижают тебя в театре? У вас такое случается, в вашем мире. И вспомнишь тогда про «землю обетованную»?..» Он знал истории, когда и с меньшим количеством еврейской крови в жи лах люди вдруг начинали «слышать голос предков», бросали все и вся и устремлялись за кордон.

Этого Иван Егорович не понимал. Какой «голос» мог услышать его сослуживец Иосиф Еланский, человек, рожденный русской женщиной и не знавший никакого другого языка, кроме русского? Макаров помнил толкового офицера Еланского, которого во время войны он учил летать и рекомендовал, уходя из полка, на должность командира эскадрильи. Поначалу не все получалось у Иосифа, по затем он отлично освоил машину, водил ее даже с некоей элегантностью. А уж немцев ненавидел… И вот на тебе! Клюнул на какое-то наследство, оставленное ему неким троюродным братом, едет, оформив документы и лишившись, конечно, партийного билета, к тем, кто вызывает у честных людей планеты не меньшую ненависть, нежели фашисты.

Старый генерал вовсе не был противником воссоединения тех семей, которые разбросала мировая война или иные какие обстоятельства по всему свету. Он понимал, какой гуманизм проявляло правительство, не препятствуя людям обрести друг друга. Но история с Иосифом Еланским повергла его в настоящее смятение. Так и сяк раскладывал старый генерал, но в голове у него не умещалось, как это могло случиться с бывшим офицером Советской Армии, фронтовиком, а главное, с Васькиным тестем, сидевшим, бывало, и за этим вот столом.

«Васька-то и не знает еще, какая пилюля его ожидает», – незаметно вздохнув, подумал Иван Егорович. Потом усилием воли выбросил из головы дурные мысли, стал прислушиваться к разговору жен старшего сына, которые продолжали спор про абсурдистский театр, поминали некоего Ионеско. С него перешли на Сэмюэля Беккета, его пьесу «В ожидании Годо» видела Ксения в Брюсселе во время научной командировки, спорили о других, не совсем понятных Макарову вещах, и генерал положил себе просветиться у дочери по этой части. Макаров не любил, когда в его присутствии говорили о том, в чем оп слабо разбирался, а попросить пояснения мешало присутствие этой «актерки» – так называл про себя Маргариту Иван Егорович.

Покончили с окрошкой, и Вера Ивановна ушла на кухню за пирогами. Тут Иван Егорович заметил, как ерзает на сиденье Андрей, и спросил внука:

– Ты чего вертишься, Андрейка? Что там у тебя под задницей? Хорошее ты выбрал место для книги… Давайка ее сюда.

Андрей покраснел и протянул деду книгу.

– Детектив небось какой? Или фантастика? – спросил Макаров, одной рукой принимая книгу, а другой надевая очки.

Он присвистнул, прочитав на обложке: «Максуэлл Тейлор. Ненадежная стратегия».

– Неужели тебе интересно читать это? Андрей молча кивнул.

Он организовал в школе кружок военной истории, – пояснила мать и будто невзначай глянула на Маргариту Еланскую: Ксения знала, что детей у них с Василием не было. – Зачитывается мемуарами полководцев…

Знаком я с этим «писателем», – задумчиво и несколько иронично произнес генерал, перелистывая страницы. – Заочно, правда… В войну он командовал воздушно-десантной дивизией, на корейской войне возглавлял армию А с 1955 но 1959 год был начальником штаба армии США, потом личным военным советником у президента Кеннеди. Известная личность… Это ведь он автор стратегии гибкого реагирования, которая сменила доктрину массированного ответного удара. Тейлор считал, что его стратегия пригодится на все случаи жизни, позволяет найти выход из любого положения.

– Он «ястреб», дедушка? – спросил Андрей.

Особого рода, Андрейка, я бы сказал – из тех, кто и рыбку хочет съесть, и в лодку не сесть. Но книжка эта любопытная, она позволит тебе разобраться в структуре военной машины Америки. Раз уж у тебя к этой теме интерес… Приветствую.

Не рано ли мальчику читать труды американских генералов? – не сдержалась Маргарита Иосифовна.

Василий Макаров, – строго глянул на нее Иван Егорович, – осилил книгу Клаузевица «О войне» в четырнадцать лет.

Еланская обиженно поджала губы, промолчала.

– Знал я и другого Тейлора, – как ни в чем не бывало заговорил потеплевшим голосом генерал. – Второго пилота на самолете В-17. Летал к нам в Полтаву. Это когда союзники «челночные» полеты практиковали. Сейчас бы их «шаттлами» назвали… Помог я ему од нажды, вывез, сбитого немцами, с нейтральной территории. Ричардом его звали… Да, Дик Тейлор. Сколько лет прошло, а как сейчас помню. Серьезная история была.

Дедушка! – воскликнул Андрей. – Расскажи!

Вот с пирогами расправимся, – кивнул Макаров в сторону появившейся в дверях дочери Веры.

«Может быть, тогда и этот лоботряс Витька подоспеет», – подумал генерал.

10

Всего пять минут понадобилось Рою Монтгомери, чтобы разобраться, почему министр обороны Оскар Перри отдал самоубийственный приказ. Он понял: одной из важных причин, повлекших за собой описываемые явления, которые были результатом целого комплекса обстоятельств, случайных, но в основе своей организованных, была сама личность министра обороны.

Победив соперников на выборах, нынешний Президент предложил ему этот важнейший в стране пост вовсе не потому, что считал Оскара Перри стратегически мыслящим человеком, обладающим полководческими задатками. В конце концов, и эту должность, и должности министров армии, ВВС и ВМС в Америке всегда занимали гражданские лица, на которых возлагались главным образом функции административного руководства и материально-технического обеспечения, а также вопросы связи с военными фирмами, поставляющими вооружение по заказам Пентагона. Командовали же всеми видами вооруженных сил фактически начальники соответствующих штабов, объединенных в комитет – своего рода генеральный штаб, верховный орган оперативно-стратегического планирования и руководства вооруженными силами.

Вручение портфеля министра обороны Оскару Перри было тем компромиссом, на который пошел Президент в борьбе за право поселиться в Белом доме. Заправилы военно-промышленного комплекса выдвинули это условие через тайных своих лоббистов, которые были внедрены в его окружение. Оскар Перри был верным слугой ВПК, хотя его контакты с ним были более тонкими и, самое главное, никогда не становились предметом обсуждения средствами массовой информации.

В то же время Президенту казалось, что он неплохо знает натуру Оскара Перри. По всем видимым данным, политическая карьера этого конгрессмена уже не сулила очевидных всплесков. Должность министра здравоохранения, образования и социального обеспечения, которую прежде занимал Перри, казалась пиком его взлета. И пост министра обороны, который после некоторых колебаний Президент предложил Оскару Перри, сделает его относительно верным союзником главы государства.

К сожалению, Президент ошибался. Он совсем не знал настоящего Оскара Перри.

А Оскар Перри искренне считал, что он уселся в кресло министра обороны по праву, осуществления которого злая судьба так долго заставляла его ждать. В то же время новоиспеченный министр отдавал себе отчет в том, кому он на самом деле обязан тем, что стал хозяином в пятиугольном доме на левом берегу Потомака. Он и прежде выполнял роль посредника между лоббистами аэрокосмbческого бизнеса и теми сенаторами, которые определяли уровень военных заказов Пентагона. По в силу того что сам никогда не занимался проблемами оборонного бюджета в конгрессе, он представлял для заправил ВПК особый интерес, поскольку в глазах широкой американской общественности выглядел человеком будто бы независимым от могущественных «Локхидов» и «Эйркрафтов».

На самом деле было вовсе не так. И те, кто делал на него ставку, учитывали не только прежнее скрытое сотрудничество. Расчет был сделан и на психологические качества Оскара Перри. В этом человеке уживались безмерное честолюбие, болезненное самомнение и тщательно скрываемый от окружающих комплекс неполноценности. После окончания Мичиганского университета он решительно оставил многообещающую карьеру специалиста по ядерной физике и с головой ушел в политическую деятельность, которая давала реальную власть над людьми. Прослушав ускоренный курс государственного права, Перри защитил магистерскую диссертацию и по рекомендации друзей отца, окружного атторнея, стал советником губернатора, одного из претендентов на должность президента Америки. Босса Оскара главою государства не избрали, но о Перри пошел слух как о большом мастере составлять зажигательные речи, насыщенные метафорами и яркими примерами из не такой уж богатой событиями отечественной истории.

Потом он и сам дважды рискнул баллотироваться в палату представителей. Правда, оба раза неудачно. И это не могло не сказаться отрицательно на характере конгрессмена, попавшего в Капитолий только с третьего захода. Это обстоятельство сделало его еще более желчным. Да и любовь к человечеству, о которой раньше Оскар Перри мог часами вещать, прибегая к трогательной образности и сентиментальной риторике, изрядно в сознании его поусохла. Но репутация радетеля за судьбы людские, имидж доброго самаритянина, в который облек себя Перри, сохранились. Поэтому именно он получил в свое время пост министра здравоохранения, образования и социального обеспечения.

Хотя «министр – он и в Африке министр», как выразился его отец, узнав, что сын примкнул к президентской рати, сам Оскар, не проявив – ни боже мой! – ни тени недовольства, был в самых потаенных уголках души оскорблен таким назначением. Тем не менее оп с энтузиазмом принялся руководить нелегким и даже кляузным хозяйством, вместе с другими добродушно посмеивался над кличкой Пенсионер, которой его наградил впервые корреспондент газеты «Бостон глоб энд мейл».

Но вот когда нынешний Президент, тогда еще сенатор от штата Миннесота, довольно популярный в стране энергичными попытками объединить все силы консервативного блока, растерявшегося от внутренних и внешних неурядиц Америки, после тайного соглашения с представителями ВПК предложил ему войти в десятку предвыборного комитета, Оскар Перри вздрогнул, как старый боевой конь, услышавший зов трубы. Он понял, что на этот раз его энергию оцепят должным образом.

Так оно и получилось. Победив на выборах, Президент, выполняя обещание, которое он дал калифорнийскому аэрокосмическому бизнесу, назначил Оскара Перри министром обороны. Теперь Пенсионер заседал, как равный среди высших, в Совете национальной обороны, принимал решения, от которых зависела судьба человечества.

Вначале в своих суждениях, высказываемых взглядах, взаимоотношениях с заправилами военно-промышленного комплекса, в решении других проблем и вопросов Оскар Перри в главном следовал политике Президента, заметно не отступая от позиции хозяина Белого дома. Но спустя полгода после инаугурации Президент все чаще стал замечать, что Пенсионер оказался несколько более крутым, менее податливым, И хотя министр обороны не оказывал открытого сопротивления главе администрации, тот ощущал, как Оскар все чаще и чаще добавлял в свой политический наряд ястребиные перья.

Особенно это проявлялось в его личном отношении к русским. Их Перри считал исчадиями ада, сатанинскими слугами, непримиримыми врагами бога, и сама мысль о возможности договориться с ними была, по мнению Пенсионера, греховной.

Конечно, министр обороны не делал подобных заявлений на публике или для прессы, по о высказываниях его в этом духе среди приближенных Президенту было известно. Ирландец по происхождению, глава правительства сам был верующим человеком, традиционно принадлежащим к римской церкви. Но в отличие от Оскара Перри он считал русских такими же христианами, как он сам, его близкие и еще четверть миллиарда американских граждан. Разница лишь в том, что по ряду исторических причин Россия отвернулась от всевышнего. Однако всемогущий рано или поздно вернет их в святое лоно, а для этого ему нужны живые русские, пусть и пребывающие временно в категории безбожников.

Узнав о том, что Перри внушает подчиненным – а среди них хватало парней с ястребиными взглядами – мысль о невозможности примирения с русскими, Президент в конфиденциальном разговоре предупредил Оскара о том, что рано или поздно о таких взглядах министра обороны узнает американская общественность и тогда скандала не миновать.

Оскар Перри даже зубами скрипнул от злости, но, остыв немного, все же заверил шефа, что впредь будет держать собственные соображения при себе.

– Можно бы размышлять и не так каннибальски, – заметил Президент. – Они, русские, хоть и отвернулись от бога, но Создателю угодно воздействовать на детей своих в первую очередь Словом. Ведь «в начале было Слово»…

Министр обороны хотел ответить строчкой из послания апостола Павла к коринфянам: «Если трубный глас прозвучит неуверенно, то кто же станет готовиться к битве?» – но предпочел промолчать.

Президент самонадеянно полагал, что ему все известно о министре обороны, как, впрочем, и о других членах кабинета, высших сотрудниках Белого дома. Составление секретных досье на помощников глубоко верующий Президент считал делом вполне нравственным, согласующимся с нормами христианской морали. «Если богу угодно сделать меня пастырем миллионных стад американцев, – любил повторять Президент, – я должен позаботиться о том, чтобы мне помогали пасти их верные мне и божьему промыслу овчарки».

Только вот «пастырю» не было известно о том, что его министра обороны в детстве звали Брейв Оси, то есть Храбрый Оси. Прозвище же это прилипло к нему при следующих обстоятельствах.

До двенадцати лет маленького Оскара не отпускали на летние каникулы из дома. Его мать, родившая единственного ребенка не без гинекологических осложнений, оберегала его от любых столкновений с внешним миром, ситуация, к сожалению, не из редких. Поэтому Оси вырастал в тепличной обстановке изматывающего детскую душу педантичного надзора за его здоровьем, эгоистичного стремления матери удержать парнишку возле себя, сформировать из него рафинированного джентльмена, обладающего развитым, утонченным интеллектом. Воспитанная в новоанглийских традициях старинной бостонской семьи, мать Оси пыталась оградить его от культа силы и жестокости, который давно уже заполонил Америку и мог разрушить духовное начало, его она с таким тщанием воспитывала в мальчике.

Одержимая вполне добрыми чувствами, Нэнси Перри забывала старую истину о том, что не уход от действительности, а закаливание в схватках с нею является залогом воспитательного успеха.

Лишенный возможности пробовать собственные силы в спорах с ровесниками, насильственно удаленный из их общества, Оскар вырастал боязливым, мнительным и слабовольным. Сверстники его проводили каникулы в летних спортивных лагерях или специальных пансионатах, с упоением играли в военные игры, имитируя под руководством опытных инструкторов сражения, в которых когда-либо участвовала американская армия, – от первого сражения у города Бостона в 1775 году до захвата острова Гренада в Карибском море и высадки специальных десантов морской пехоты в наши дни. Он же томился в своем дворе.

Первым взбунтовался отец мальчишки, выходец из Монреаля, потомок одного из создателей Королевской копной полиции Канады. Он с великим сомнением наблюдал, как его единственного сына превращают в бестелесного херувима, но пока молчал, не смея перечить любимой жене.

Наконец отец не выдержал и настоял на том, что парня крайне необходимо отправить на каникулы в летний лагерь бойскаутов «Белоголовые орлы».

«Храбрым» Оси он стал в первую же ночь. После короткого инструктажа его назначили часовым у арсенала, помещения, где хранилось бутафорское оружие «Белоголовых орлов». Среди дикой природы, которая окружала походные палатки, Оскару Перри сделалось, мягко говоря, не по себе. Промаявшись около часа наедине с неосознаваемыми, но вполне подавляющими душу страхами, маленький Оси покинул пост, тихонько пробрался в палатку, уютно устроился меж теплыми телами товарищей и успокоено уснул.

Обходивший дозоры капитан национальной гвардии, начальник лагеря «Белоголовых орлов» и ветеран Вьетнама, не обнаружил часового у арсенала и поднял лагерь по тревоге…

Перепуганного Оси поставили перед строем, и капитан объявил, что за оставление поста бойскаут Оскар Перри приговаривается к расстрелу.

– Вы предали товарищей, – сказал начальник лагеря, решивший дать питомцам хорошую психологическую встряску, – и потому должны умереть. Вы недостойны звания «Белоголового орла», Храбрый Оси!

Спонтанно возникшее ироническое прозвище подхватил весь строй.

– Брейв Оси! Брейв Оси! – кричали ребята, предвкушая веселое развлечение: ведь сейчас им покажут, как расправляются с трусами в славной американской армии.

И Храброго Оси тут же «расстреляли» перед строем…

Преследуемый злыми насмешками, он сбежал из лагеря в тот же день и двинулся, пересаживаясь с одной попутной машины на другую, от отрогов Скалистых гор, где находился лагерь, в родной Иллинойс. На половине дороги его задержала полиция, она сообщила отцу, и тот примчался выручать несостоявшегося «белоголового орла».

Оскара срочно поместили в другую школу. Затем родители его вообще перебрались в соседний Мичиган. И историю эту Перри считал навсегда похороненной, он даже из собственной памяти старался вытравить ее…

По спустя полгода после того, как Оскар Перри стал министром обороны, ему позвонил Дональд Крузо, директор ЦРУ.

– Мои сотрудники подготовили интересный доклад о новых стратегических концепциях руководства русскими ракетными войсками, – сообщил Крузо. – Не хотите ля взглянуть, мистер Перри?

– Это любопытно, – отозвался министр.

– Тогда я пришлю вам доклад с одним из начальников отделов, – с готовностью предложил директор ЦРУ.

Фамилия джентльмена, прибывшего из Лэнгли, ничего ему не говорила. По вот человек из ЦРУ с черным кейс-атташе, пристегнутым к левой руке цепочкой, вошел в кабинет министра обороны. Оглянувшись, он широко улыбнулся, затем, скосив глаза, проверил, вышел ли провожавший его секретарь, и, разведя в стороны руки, воскликнул:

– Храбрый Оси! Какая встреча! Здравствуй, дорогой школьный товарищ!

Потом, анализируя эту встречу, Оскар Перри быстро определил: никакая она не случайная, ее специально организовали. Тогда же, при встрече, министр обороны не позволил гостю углубиться в воспоминания о детстве, принял его сдержанно и сухо. И тот вовсе не обиделся, сделал вид, что понял: он находится у крайне занятого государственного деятеля. Но что с того? Оскару Перри ясно дали понять, что в ЦРУ хорошо знают, почему его назвали так в лагере «Белоголовых орлов». И теперь министр, заседая в Совете национальной обороны, всегда «держал руку» Дональда Крузо, хотя в общем-то и прежде не был его антагонистом, отнюдь. А директор ЦРУ повысил внимание к министру обороны, снабжал его сверхсекретной информацией, которая предназначалась исключительно для Президента. Иногда сообщал и о том, что оставалось неизвестным для главы американского государства.

С одной стороны, это щекотало самолюбие Пенсионера. Но с другой – чувствовал неслучайность такого отношения к нему директора ЦРУ. Он понимал, что рано или поздно от него потребуют чего-либо взамен.

…Резкий зуммер прервал невеселые раздумья министра обороны. Он включил прямую связь с Центральным командным пунктом КНШ. На экране возникло взволнованное лицо бригадного генерала Монтгомери.

Шифр-приказ «Идет град» передан в войска, мистер Перри, – доложил он. – Операторы получили подтверждение о том, что приказ принят во всех подразделениях.

Это хорошо, – сказал Пенсионер. – Что еще? Хотите узнать, что произошло?

Комок застрял в горле Роя Монтгомери, и бригадный генерал только кивнул.

По сведениям ЦРУ, русские готовят ядерный удар, – сказал Оскар Перри. – Они хотят воспользоваться нашей беспечностью, связанной с недавними переговорами в Москве, и застать нас врасплох…

Этого не может быть! – воскликнул дежурный генерал.

Министр обороны хмыкнул.

Может! – отрезал он. – Вам известно, генерал, что две недели назад русские запустили мощные ракеты на окололунную орбиту. Затем объявили: программу исследований Луны ракеты эти выполнили и теперь возвращаются к Земле, чтобы остаться на орбите их околоземной станции «Советский Союз». Эти «лунники» образуют якобы новые блоки. Так вот… Это блеф, генерал! От Луны к нам летят боеголовки их дьявольских ракет! Но это не самое главное… Мне только что сообщили: сбиты два наших спутника! Разве это не означает войну?! Но мы их опередим! Обязательно опередим, генерал!

Надо срочно связаться с Президентом, мистер Перри!

На Президента совершено покушение… Сбит его вертолет! Связи с ним нет…

А с русскими? Необходимо немедленно позвонить в Кре…

Прервав Роя Монтгомери на полуслове, министр обороны отключился.

Оскар Перри всегда бы против использования прямого провода между Москвой и Вашингтоном. Он считал, что связь эта нужна только потенциальному противнику, который не преминет использовать против них, наивных сыновей Нового Света, какую-нибудь азиатскую хитрость.

Поэтому, отдав приказ о нанесении ракетно-ядерного удара по Союзу ровно через час, Оскар Перри распорядился не отвечать на возможные вызовы Кремля.

Американский филиал Международного центра снижения ядерной опасности был заблокирован…

11

Машина генерал-майора Михайлова преодолела четверть круга кольцевой дороги и свернула вправо, на Северное шоссе. На большой скорости черная «Волга» миновала небольшой старинный городок, он находился в стороне от основной трассы, промчалась еще двенадцать километров, сделала левый поворот, и тогда Виталий Дмитриевич сказал водителю:

– Не гони так, Кузьма Авдеевич…

Носитель эдакого старомодного имени-отчества, год назад ушедший в запас парень двадцати двух лет и оставшийся в штабе работать гражданским водителем, заулыбался и послушно сбросил скорость. Ему нравилось, когда генерал величал его по всей, так сказать, программе.

Через шесть километров подъехали к КПП. Отсюда начиналась территория, примыкавшая к специальному аэродрому. Дежурный узнал но номеру машину генерала Михайлова (тот бывал здесь довольно часто, ибо отвечал в Главном штабе непосредственно за ВКП) и подал сигнал открыть ворота.

«Волга» подъехала к зданию станции наземной привязки летающего командного пункта. У подъезда стоили два полковника и, едва машина остановилась, направились генералу навстречу. Один из них был начальником этого летающею КП, а другой – летчик Гусев, зять Макарова.

Как готовность, экипажа? – спросил Виталий Дмитриевич, пожимая полковникам руки. – Как наш «Дельфин»?

Жив и здоров, – ответил, улыбаясь, Гусев. – Чего ему сделается… Экипаж готов, товарищ генералмайор.

Дежурная смена в полном составе готова к выполнению задания, – доложил полковник Лопусов.

Добро, – привычно отозвался Михайлов. – Тогда отдавайте швартовы.

В ракетчики он, как и многие из нынешних генералов, попал из моряков, учился в Каспийском высшем во енно-морском училище, весьма гордился флотским происхождением и уснащал речь морскими словечками.

С задачей ознакомились?

Так точно! – ответил Лопусов.

Тогда полный вперед, – приказал Михайлов, предвкушая удовольствие, которое всегда испытывал от полетов на «Дельфине».

На сегодня была назначена тренировка по отработке боевой связи с некоторыми штабами. В определенное время давалась вводная: потенциальный противник нанес ядерный удар, от которого не только пострадали пусковые установки, но и потеряно управление войсками с наземных пунктов. Тогда и брал их миссию на себя генерал Михайлов, находящийся в момент удара в воздухе.

Люди уже в «Дельфине», – сказал полковник Лопусов.

Поехали и мы к нему, – отозвался генерал, садясь обратно в машину. – А ты, Кузьма Авдеевич, поскучай, пока мы летаем. Почитать-то взял с собой что?

Фантастику достал, – проговорил водитель, подводя машину к небольшому сооружению – это был вход в подземный ангар «Дельфина». – Роман Сергея Павлова «Лунная радуга».

Стоящая вещь, – сказал Михайлов. – Большая умница этот Павлов…

Втроем они вошли в помещение, которое представляло собой бокс для кабипы лифта, опускающего и поднимающего пассажиров «Дельфина» прямо в гондолу или на поверхность.

– Поехали, – сказал генерал Михайлов, когда захлопнулись двери кабины, и полковник Гусев нажал кнопку.

Оказавшись на «Дельфине», они разделились. Виктор Леонидович Гусев сразу прошел в рубку, где ждал его экипаж. А генерал Михайлов миновал отсек связи, уже заполненный офицерами и прапорщиками, и вошел в просторное помещение.

Каждый раз, оказавшись здесь, Михайлов убеждался в том, что с «Дельфином» никакой из существующих в мире летательных аппаратов сравниться не может: кто еще сможет поднять в воздух две тысячи квадратных метров жилых и рабочих помещений…

Салон генерала Михайлова размещался в кормовой части гондолы. Дизайнеры постарались, чтобы создать здесь максимальные удобства для длительного полета, ведь «Дельфин» мог практически бесконечно долго оставаться в воздухе.

Генерал Михайлов уселся в командирское кресло, надев на голову наушники с ларингофонами, и подумал, что в них пет особой необходимости: здесь такая тишина, что можно обойтись обычной микрофонной связью.

– Принимаю командование! – вслух сказал он. – Доложить о готовности к полету! Второй? – Первым был он сам.

Готов, – послышался голос Виктора Леонидовича.

Третий?

Готов, – ответил Лопусов. Он сидел напротив Михайлова.

Четвертый? Готов… Седьмой? Шестнадцатый?.. Двадцать первый?!

…Кузьма Минин отвел «Волгу» на стоянку, оставил машину и быстро поднялся в застекленную башню диспетчерского пункта: отсюда интереснее было смотреть, как взлетает «Дельфин». Водителя генерала Михайлова знали, поэтому никто и не возражал, когда парень скромно устроился на стеклянной галерее, опоясавшей башню.

– Я – «Дельфин», – сообщил динамик. – Прошу разрешения…

Руководитель полета поднес к губам микрофон.

Есть разрешение! Ангар!

Есть ангар!

Кузьма увидел, как вдруг там, куда оп только что подвозил генерала, образовалась длинная, метров двести пятьдесят, трещина. Часть ровной, заросшей зеленой травой площадки исчезла под землей. Трещина увеличивалась все быстрее.

– Начинаю наддув сферы! – сообщил командир «Дельфина».

По его команде мощные насосы принялись заполнять инертным газом полужесткую оболочку дирижабля. Она принялась обретать рабочие очертания, горбато подниматься над верхней, подвижной крышей ангара, которая уже полностью, вместе с синтетической маскировочной травой, спряталась во внутренние стенки.

– Есть положительная плавучесть! – доложил Гусев. – Отключить магниты!

В мгновение ока исчезла энергия, питающая электромагниты, и мощные «страусы» – их называли так по аббревиатуре ЭМУ – электромагнитные улавливатели – отпустили рвущееся вверх тело дирижабля.

«Дельфин» медленно выплыл из ангара, и Кузьма Минин, видевший это явление не впервые, не смог сдержать восхищенного вздоха, когда перед ним возникло величественное тело летающего командного пункта.

Дирижабль завис над своим убежищем, пробыв в таком положении некоторое время, будто давал возможность полюбоваться собой. Затем корабль вздрогнул – заработала силовая установка, развернулся, что называется, «па пятке» и полетел, набирая скорость, в восточном направлении,

12

До того как перебраться на остров Святого Симона, где Стратегическое авиационное командование в конце восьмидесятых годов заложило ракетную базу, Джордж Тейлор четыре с половиной года служил на базе Уоррен в штате Вайоминг. За это время он закончил исторический факультет Шайеннского университета. Туда Джордж поступил уже после того, как выпустился из Вест-Пойнта. Потом прошел специальную ракетную подготовку на базе Чаннут, штат Иллинойс.

Поскольку офицером Тейлор считался перспективным, его направили в Максуэлл, штат Алабама, где были организованы четырехмесячные курсы по освоению новой ракетной техники.

После учебы на базу Уоррен капитан Джордж Тейлор не вернулся. На той базе оставили только две, вместо четырех, эскадрильи, развернув более современную технику на острове Святого Симона. Вот сюда и получил назначение Джордж Тейлор. Стал командовать эскадрильей МБР, прикрепив на погоны по золотому кленовому листочку.

Сент-Саймонс-Айленд, остров Святого Симона, где размещался штаб, а также городок для офицеров-операторов, технического персонала, работников вспомогательных служб и военных полицейских, охранявших командные пункты, – этот остров, прибрежная полоса и центральная часть которого покрыты густым лесом, был самым крупным в цепочке островов, вытянувшихся вдоль Атлантического побережья в районе устья реки Олтамахо. Все острова отделялись друг от друга меньшими протоками, самой крупной была Хэмптон, она впадала в океан севернее острова и доступна была только для малых судов.

Южнее же Святого Симона, на месте старого т-образного бетонного пирса, к которому еще в восьмидесятые годы швартовались рыболовные суда, был построен значительный по размерам ковш, прикрытый со стороны океана брекватером – волноломом. Сюда приходили теперь грузовые суда, доставлявшие на базу Мэсситер необходимые материалы из других портов.

… Тридцатого июня майор Тейлор возвращался на остров с морской прогулки, на которую уговорила выбраться с ребятишками его жена Лу. Яхта «Голден фиш» – «Золотая рыба», принадлежавшая отцу Джорджа, полковнику ВВС в отставке Ричарду Тейлору, вошла в углубленный фарватер, ведущий с океана через отмель в пролив, переходящий затем в реку Брансуик, на берегу которой и расположился одноименный город. Уже хорошо были видны южная и юго-восточная оконечности острова, многочисленные дома на берегу, здание штаба Береговой охраны США, объемистые баки на берегу пролива и высокие заводские трубы Брансуика. База Мэсситер располагалась за лесистыми холмами и с моря не просматривалась. Можно было различить уже и лоцманскую станцию, расположенную на северной стороне входа, на самом южном краю острова. Вот и сейчас навстречу яхте промчался красно-белый лоцманский катер, чтобы встретить сухогруз, остановившийся у входного светящегося буя.

Из рубки высунулся человек и замахал фуражкой «Золотой рыбе».

Кто это, Джордж? – спросил державшего румпель сына полковник Тейлор, высокий седой человек. Он стоял у мачты, прямой и подтянутый, в длинных, теперь уже старомодных, форменных шортах и армейской рубахе с короткими рукавами. Морской бинокль висел у него на груди, но Ричард Тейлор не воспользовался им.

Это мой приятель, Том Дженкинс из Береговой охраны, – ответил Джордж, подправляя курс идущей под дизелем яхты так, чтобы маячная башня на южном мысу Святого Симона оставалась правее курса. – Недавно говорил мне, что ребята жалуются: с тех пор как мы заняли остров, Береговую охрану заставляют выходить в море и встречать каждый торговый корабль, идущий в Брансуик.

Опасаются русских шпионов? – усмехнулся отец.

Видимо, – сдержанно ответил Джордж.

У него были отличные отношения с отцом, они прекрасно понимали друг друга, по по негласному договору старались не проявлять особых эмоций в общении, будто стеснялись теплых тонов в тех фразах, которыми обменивались наедине и в кругу близких. Уж они-то были настоящими мужчинами, майор и бывший полковник, Джордж и Ричард Тейлоры.

Наступившее молчание нарушил крик Айвена, старшего сына командира эскадрильи:

– Акула, папа, акула!

Слева от яхты, там, где только что прошел лоцманский катер, пересекал фарватер острый край плавника.

Дети Джорджа, их у него было четверо – Айвен, близнецы Мэри и Джоан, маленький Дик, тезка деда, – вскочили на ноги и восторженно завизжали.

Па шум высунул голову из рубки капитан Виктор Хансен, дядя Лу, которой он помогал чистить рыбу. Капитан выбрался на палубу. А племянница положила первую партию рыбы на сковородку, и аппетитный запах уже вырывался изнутри яхты, распространяясь над бухтой.

– Кто тут вызвал злого духа моря? – спросил Виктор Хансен, ворочая головой по сторонам. – Ишь ты, дьявол, жареной рыбы ему захотелось…

Капитан Хансен уже с неделю гостил у Тейлоров, после того как сдал в Саванне танкер «Эссо Ричмонд» другому капитану. Родной брат отца Лу, старый холостяк, морской бродяга, всегда заботился о племяннице и ее детях. И в каждый отпуск обязательно навещал Тейлоров, задаривая ребятишек и Джорджа экзотическими презентами.

– Здоровая, тварь, – сказал Хансен, когда Джордж показал ему рукой на плавник акулы. Хищница развернулась и шла сейчас по левому борту, обгоняя яхту. – Погоди-ка… Дай мне пройти, Лу.

Он разминулся с племянницей на узком трапе и исчез в каюте. А Лу с беспокойством глянула в сторону сидящих на баке ребятишек.

– Вы там поосторожнее! – крикнула она. – Не свалитесь в воду…

Дети рассмеялись, а шестилетний Дик проговорил:

– Я вовсе не хочу попасть этой нехорошей рыбке на завтрак.

Уже давно обед, Дик, – поправила его Джоан и уже другим, несколько капризным тоном сказала, обращаясь к Лу: – Мама, я очень проголодалась.

Сейчас будет готова рыба, – ответила мать и скрылась внизу.

На трапе возник озабоченный Виктор Хансен с винчестером в руках.

– Где она, морская разбойница? – спросил он, оглядываясь.

Заметив плавник, он выстрелил в том направлении раз и другой, но акула исчезла, чтобы через пару минут возникнуть в другом месте, а затем совсем пропасть из виду.

– Умирать отправилась, – заявил капитан Хансен деланно бодрым тоном.

Все рассмеялись, даже всегда Сдержанный, если не сказать – суровый, Ричард Тейлор улыбнулся. При всем несходстве характеров он ладил с капитаном танкера.

А Джордж вспомнил вчерашний вечер, когда дядя Вик поднялся к нему наверх, где между спальней и библиотекой находился домашний кабинет Тейлора, положил на стол несколько номеров журнала «Штерн».

– В рейсе почистил кладовку, знал, что сдам судно другому, – сказал он. – Накопилось макулатуры за несколько лет. Перед тем как отправить за борт, полистал, авось, подумал, найду для тебя любопытное. Кажется, тут что-то есть.

Хансен знал, что муж Лу интересуется историей борьбы за разоружение в мире, даже готовится будто бы написать на эту тему работу, поэтому собирал для нею информацию по всему земному шару, куда забрасывала морская судьба.

– Спасибо, Вик, – поблагодарил Джордж.

Сейчас он вспомнил, как нашел в «Штерне» материалы давнишней дискуссии, в ходе которой ученые ФРГ излагали веские аргументы против «стратегической оборонной инициативы» президента Рейгана. «Отличный материал, – подумал Джордж, вкладывая странички из журнала «Штерн» в папку с надписью «Ученые против СОИ». – Спасибо капитану! Надо будет подарить ему бутылку болгарского коньяка, из тех двух, что привез отец из поездки по Дунаю. Мне хватит для коллекции и одной…»

Сам Тейлор давно уже не брал в рот ни капли спиртного. Он последовал примеру отца, разом покончившего с алкоголем, а вот коньяки коллекционировал. Собрал уже более трехсот бутылок со всех концов света. Ричард Тейлор шутил: это же на триста пьяных в мире меньше…

Убирая папку в секретер, Джордж подумал, что эту публикацию надо положить в основу своей работы. Жаль, материала у него маловато. Придется провести отпуск в библиотеке конгресса, запросить из Гуверовского института переводы статей, опубликованных в русской прессе. А как тогда быть с поездкой в Йеллоустонский национальный парк, которую недавно обещал детям? Черт побери, но ведь три года назад он возил их к медведям… Тогда они жили на базе Уоррен, и парк находился в этом же штате Вайоминг! Правда, лучше бы отправиться чуть-чуть к северо-западу, в соседнюю Монтану, тамошняя часть парка и живописнее, и не так заполнена туристами…

Его раздумья, которые не мешали Джорджу исправно вести «Золотую рыбу» но фарватеру, прервал отец.

– Когда ты собираешься в отпуск? – спросил он,

13

«Так вот где таилась погибель моя!» – мысленно продекламировал Юрий Макаров, увидев, как спешит к нему старший лейтенант Гаенкова, и пытаясь привычной иронией, эдаким подтруниванием над самим собой выстроить защитную систему, за которую он научился прятаться, когда узнал о тех чувствах, которые испытывала к нему Зоя Федоровна.

Проще всего, конечно, было бы попросить перевести ее в другую часть. Но какие к тому основания? Медицинская работа у Гаенковой была налажена хорошо, претензий к ней нет. Не будешь ведь мямлить о психологической несовместимости между командиром части и старшим лейтенантом медицинской службы…

Пока на заднее сиденье «уазика» укладывали пакеты с медикаментами, Макаров молчал. Наконец женщина уселась в машину и звонким голосом доложила:

– Все готово, товарищ командир! Можно ехать… Макаров усмехнулся.

– Теперь вам придется немного поскучать, Зоя Федоровна, – сказал он. – Заедем на пять минут в учебный корпус.

Ефрейтор Пулатов развернулся и помчался в обратную сторону.

«Чуть было не уехал в часть, не «помолившись», -с насмешливой укоризной подумал о себе Юрий. Это Шапошников прозвал «утренней молитвой» его привычку в обязательном порядке проводить отработку учебной задачи номер один на тренажере учебного командного пункта. Сам Макаров признавался замполиту, что чувствует себя не в своей тарелке, если с утра не поработает на системе «Метель».

День сегодня был не тренировочный, но в учебном центре всегда можно найти офицера-ракетчика, который согласился бы поработать с Макаровым за второго номера. На этот раз он встретил на этаже начальника учебного центра. Тот знал о привычке командира и без лишних слов прошел с ним в класс, где была смонтирована аппаратура.

Оба офицера уселись в кресла перед пультами и, как предписывала инструкция, пристегнулись ремнями. Перед этим начальник центра набрал на имитаторе, отдающем боевые приказы и распоряжения, соответствующую задачу и шифр.

Начнем, что ли? – спросил он Макарова.

Начнем, – отозвался Юрий.

Сейчас он получит боевой приказ на выполнение задачи – осуществит запуск ракет подразделения. Это будет, конечно, имитация пуска. Но ради выполнения этой задачи в реальности Юрий Макаров и служит, ради нее действуют его офицеры и сотни других их товарищей в ракетных подразделениях страны. Вот и он, командир части, каждое утро начинает служебный день с отработки этой задачи…

Учебная система находилась в готовности, ждущем режиме. В такой готовности проходит вся служба ракетчиков, с того дня, когда молодые лейтенанты переступают порог части и сдают соответствующий экзамен на допуск к боевому дежурству. В такой готовности они пребывают до выхода в отставку седыми полковниками или генералами, кому как повезет. Только постоянная готовность!

А может случиться, что вспыхнет вдруг тревожным светом красный транспарант! Пока никогда не загорался боевой сигнал на командных пунктах, ибо означает он только одно – война! Все команды, которые приходят на КП, отрабатываются при зеленом свете. Зеленый цвет жизни… Даже при учебно-боевых пусках ракет, когда джинн покидает бутылку и мчится, чтобы поразить мишень за тысячи километров, даже в этих случаях управление пуском осуществляется при зеленом, учебном свете приборов.

– Поехали, – сказал Макаров, и тут слева на панели вспыхнул красный кружок. Одновременно завыла сирена…

На бесстрастном зеленом табло с неотвратимостью рока возникли вдруг цифры и буквы.

С этого мгновения счет пошел на секунды, отведенные суровым нормативом. И все, что делал сейчас Макаров – уточнял полученный приказ с заложенной в компьютер информацией, отдавал необходимые распоряжения второму номеру, без которого не мог заставить ракеты подняться, а тот проверял готовность пусковых установок, вставлял ключ в безобидную внешне скважину, будто в замок собственной квартиры, а затем синхронно с напарником поворачивал его, – все эти быстрые, доведенные до автоматизма движения командира были в боевой обстановке теми немногими приемами, которые необходимы для запуска всесокрушающих ракет.

– Пуск состоялся!

Послышался характерный звук работающей аппаратуры. Еще мгновение – и ракета начнет путь к целя.

– Спасибо, Леонид, – просто сказал Юрий Макаров, отстегивая ремни и вставая с кресла.

– Не за что, – усмехнулся Нагорный.


Дик Хиллгарт резко притормозил, и, едва старенький «шевроле» сбавил скорость, Эрвин Додж с Президентом один за другим покинули машину. Упав от потянувшей их вперед инерции, быстро вскочили на ноги и несколько секунд смотрели вслед исчезнувшим в пасти туннеля красным огонькам.

Первым на этот раз очнулся Президент.

Куда нам теперь, Эрвин? – спросил оп.

В обратную сторону…

Додж стряхнул пыль с рукавов и штанин брюк, ощупал кобуру револьвера.

Осмотрите ваше оружие, сэр, – сказал он.

Оружие?

Президент озадаченно глянул в лицо начальника охраны, белевшее в полумраке туннеля.

Я про кольт, что дал вам Дик… Президент чертыхнулся.

Я оставил его на сиденье, – сказал он.

– Ладно, – спокойно проговорил Додж, – как-нибудь обойдемся моим «Смит-Вессоном». А сейчас надо незаметно выскользнуть из туннеля и убраться подальше от входа. Беднягу Дика наверняка ждут там…

Начальник охраны махнул рукой туда, где пропали уже огоньки, и двинулся к светлому проему начала туннеля.

… Дик Хиллгарт на предельной скорости вырвался на открытое место. Он знал: надо увести вертолет-убийцу, сбить его со следа Президента. Надо прожить как можно дольше, чтобы дать Эрвину Доджу время на поиски выхода из создавшегося положения.

Зависший над выходом из туннеля вертолет заметил «шевроле», когда Дик Хиллгарт сумел уйти мили на полторы. Он мог бы свернуть в сторону и скрыться в лесу по проселочной дороге, которую успел заметить, когда покинул туннель, но спастись самому не было целью агента секретной службы. Ему надо было отвлечь внимание преследователей от тех двоих, что покинули автомобиль. Дик даже сбавил скорость, опасаясь, что слишком вырвался вперед и «летающий банан» потеряет его из виду.

Но Хиллгарт сомневался напрасно: его уже заметили. Вертолет ринулся вниз, потом пошел прямо над дорогой, быстро нагоняя машину. Теперь Дик Хиллгарт добавил хода старенькому «шевроле», выжимая из двигателя все возможное. Он понимал, как много значит сейчас каждая выигранная секунда.

Мимо агента-охранника проносились тяжелый рефрижератор, красная «тойота», желтый «форд»-грузовичок, туристский автобус фирмы «Лаки тревелз», голубой «Де сото»… Их водители видели, как над дорогой несется полицейский вертолет, и весело хмыкали: копы засекли очередного лихача, сейчас его догонят и воздадут должное за превышение скорости.

И его догнали… Пилот вертолета выбрал момент, когда на шоссе вокруг «шевроле» Хиллгарта не стало других машин, подобрался ближе и выпустил в упор оче редь из пулемета. Но Хиллгарт чувствовал, что он цел в невредим, хотя очередь буквально прошила автомобиль от багажника до переднего бампера. Через отверстие в капоте потянул дым.

Вертолет отвернул вправо, сделал круг над обрывом вдоль дороги и снова пошел на обреченную, но продолжавшую двигаться машину.

«Сейчас они добьют меня»,-подумал Дик Хиллгарт, с трудом удерживая машину. Ее упрямо заносило влево, на склон, вдоль которого шла дорога. Дик отстраненно, будто бы все это происходило вовсе не с ним, удивлялся, что «шевроле» еще продолжает ему подчиняться.

«Плохо будет, если я ткнусь влево и останусь стоять на шоссе… Надо по-другому!»

Когда вертолет приблизился к преследуемому автомобилю и готовился всадить в него новую порцию свинца, Дик Хиллгарт вдруг резко вывернул рулевое колесо вправо, подавляя упорное желание «шевроле» уйти в противоположном направлении.

А справа от дороги тянулся крутой обрыв… Автомобиль пересек бровку, колеса на секунду зависли в воздухе. В следующий момент он, клюнув носом, перевернулся и стал падать вниз, беспомощно кувыркаясь.

Водителя, судорожно схватившего рулевое колесо, выбросило через отскочившую за мгновение до этого левую дверцу. Тело его пролетело кубарем по склону, затем агент секретной службы ударился головой о торчавший гранитный выступ и лег подле него бездыханным.

А «шевроле» скатился еще ниже, постепенно разваливаясь. Дальше всех частей забросило тяжелый двигатель автомобиля.

Вертолет завис над местом катастрофы. Сидевший на месте второго пилота человек тщательно обследовал обломки «шевроле», внимательно всмотрелся в труп водителя. Затем передал по радио:

– В машине был только один, Нет, это не наш объект… Да, приказ принял! Выполняю, сэр!

Вертолет набрал высоту и полетел в направлении, обратном тому, по которому только что мчался Дик Хиллгарт.

15

Он служил в Группе советских войск в Германии, когда его вызвал к себе Министр обороны.

– Хотим перевести вас на другую должность, – сказал маршал, испытующе глянув на сорокапятилетнего генерала.

Тот едва заметно пожал плечами, лицо его оставалось бесстрастным.

Маршал любил сдержанных людей, но тут слегка засомневался: не слишком ли сдержан этот танкист-фронтовик, не от душевного ли холода, некоей психологической усталости эта невозмутимость у него? Тогда надо давать отбой, на этом деле равнодушных быть не должно… Хотя Митрофан Иванович стоит за генерала горой, воевал с ним вместе с сорок четвертого года до самой победы. Нередко и встречались они, когда отрабатывали детали взаимодействия по вводу в сражение подвижной группы фронта.

Маршал нетерпеливо хмыкнул.

– Чего ж вы не спрашиваете, куда вас метим? – спросил он наконец сам.

Генерал снова, теперь уже откровенно, пожал плечами.

– Меньше дивизии, наверно, не дадите, – просто ответил он.

– Да, – согласился, помягчев, министр.

Нет, не ошибся он, это у генерала от личной скромности, врожденного такта. Правы те, кто говорил, что он попросту не в состоянии, физически не может относиться равнодушно к тому, что его окружает и тем более составляет предмет служебных обязанностей.

– Дело мы определим для вас большое. И новое… Генерал с уважительным вниманием смотрел на Министра обороны.

Пойдете первым замом к Неделину, – не стал тянуть тот, – в Ракетные войска стратегического назначения. Митрофан Иванович в курсе. Нет возражений?

Никак нет, товарищ Маршал Советского Союза, – спокойно ответил генерал.

Тогда ждите приказа о новом назначении. Создавайте с Неделиным новый вид вооруженных сил. Дело предстоят серьезное, генерал! Трудное!

… Ракетные войска стратегического назначения как самостоятельный вид вооруженных сил были образованы решением Советского правительства 17 декабря 1959 года.

Конечно, ракетные подразделения к тому времени уже существовали в нашей армии.

Советские военачальники были прекрасно осведомлены о том, что их союзники по второй мировой войне вывезли из Германии все, относящееся к ракетному оружию, над которым немецкие ученые и конструкторы напряженно трудились уже с двадцатых годов. К стоившей два миллиарда долларов атомной бомбе, которую дал «Манхеттен Дистрикт», добавились бесплатные головы гитлеровских ракетчиков, пообещавших новым хозяевам в кратчайший срок создать средство доставки последующих братьев «Малыша» и «Толстяка», испытанных уже на жителях японских городов.

К тому же теперь у потенциального противника была та самая ядерная начинка для ракет, которую тщетно пытались создать нацисты.

Правда, с 1949 года американцы утратили ядерную монополию, но зато они безмерно увеличили средства доставки атомного оружия к жизненно важным центрам Советского государства. К концу пятидесятых годов на вооружении ВВС Америки находились 1654 стратегических бомбардировщика, которые могли нести девяносто пять процентов всех ядерных зарядов. Уже поднимались в воздух реактивные «суперкрепости» Б-52, в океанах шныряли атомные подводные лодки с ракетами «Поларис» на борту.

Но, как говорится, на то и щука в море, чтобы карась не дремал… Советское руководство учитывало опасность. Еще в октябре 1947 года в СССР была запущена первая баллистическая ракета, которая показала отменные качества, подтвердила правильность того принципиального пути, который был выбран ракетостроителями.

Тогда же из гвардейского минометного полка, который особо отличился в боях Великой Отечественной войны, была создана первая ракетная воинская часть.

Прошло без малого десять лет, и в августе 1957 года поднялась в воздух первая в мире межконтинентальная баллистическая многоступенчатая ракета, способная поразить агрессора в любой точке земного шара.

Тогда стратегическое ракетно-ядерное оружие превратилось в важнейший фактор сдерживания империалистов. Ведь они уже спустя несколько недель после второй мировой войны принялись разрабатывать планы атомной бомбардировки русских городов. Советское руководство решило создать мощные силы и средства, ко торые были бы сконцентрированы под единым командованием. Это позволяло оперативно решать сложнейшие организационные и технические задачи.

Так появились Ракетные войска стратегического назначения. Первым их главнокомандующим стал Герой Советского Союза Главный маршал артиллерии Митрофан Иванович Неделин.

«Как давно это было, – подумал Главком, наблюдая из иллюминатора вертолета, как приближается к ним стартовая площадка с квадратом люка шахты, который едва выделялся на сером бетонном фоне. – Нет, давно, если судить по времени. По ощущениям моим, будто и не было этих лет, они пронеслись как один день…»

Будем садиться, товарищ Главнокомандующий?- спросил командир соединения, молодой еще полковник. Ему недавно присвоили генеральское звание, с этим и поздравил его Главком, когда прилетел сегодня утром сюда, на станцию Морозная. Но командир ходил еще в старых погонах, и это понравилось Главнокомандующему. У себя в Шимолине он знавал штабистов, которые на другой день после присвоения звания появлялись на людях в полном генеральском наряде. Про таких говорили, что они запираются дома в спальне и часами торчат перед трюмо, любуясь собой в форме, которую тайком шили задолго до того, как получили на нее право.

Не стоит, – ответил Главком на вопрос бывшего полковника. – Облетим площадку – и на командный пункт. Посмотрим, как там твои питомцы приготовились к мероприятию.

Вертолет слегка накренился, он закладывал вираж, чтобы пройти над пусковой площадкой по кругу.

Как с дорогами в позиционном районе? – спросил Главком у командира ракетной части, немолодого уже офицера, явно задержавшегося на этом посту. Главком прикинул: в последней должности он уже около десяти лет. Не годится такое… Тем более что из года в год часть занимает первые места. Надо сегодня же, когда они вернутся после пуска в городок, поговорить с кем надо да и передвинуть офицера ступенькой повыше.

Дороги в полном порядке, товарищ Главнокомандующий! – ответил командир.

А в распутицу? Вертолетами смены не приходится возить?

Никак нет! Только автотранспортом. Покрытие на дорогах твердое, да и следим постоянно за состоянием: подсыпаем щебенку, заливаем асфальт…

Дорожники трудятся исправно, – заметил командир соединения, – подгонять не приходится, дело свое знают.

– О дорогах не забывайте, – наказал Главком. Сам он всегда ими интересовался. Хорошо помнил, как в свое время мучились ракетчики с дорогами. А сколько они проложили их по всей стране! От жилых городков к позиционным районам и к станциям железных дорог, откуда поступали строительные материалы и вооружение, от командных пунктов к пусковым установкам, к тем населенным пунктам, которые существовали здесь до появления ракетчиков.

В тайге и пустыне возникали новые благоустроенные военные городки с добротными условиями жизни. И конечно, всюду дороги… Хорошо тогда потрудились военные строители. А чего это стоило, помнит лишь он да его помощники-ветераны. Сейчас молодого офицера, прибывшего из училища, ждет по месту службы благоустроенная квартира, современный Дом офицеров, зимний плавательный бассейн, для ребятишек – средняя школа, ясли-сад, музыкальные и художественные школы.

А начинали в палатках… Ракеты были установлены, а жить пока негде. По утрам, бывало, освобождали друг другу волосы, примерзшие к подушкам. Жены с ребятишками размещались на постое в окрестных деревнях, а мужья жили будто на передовой.

Да, лишения и тяготы того времени не были напрасными. Возникновение грозных, а потом и хорошо защищенных Ракетных войск остудило горячие головы вашингтонских экстремистов…

– Будем возвращаться, – сказал Главком. Вертолет взял курс на командный пункт, в котором по составленному графику сегодня проводился учебнобоевой пуск ракеты. Ведь необходимо проверять техническое состояние самих «изделий», готовность, боевую слаженность систем управления ракетного комплекса, выучку личного состава.

…Вертолет завис над наземными строениями командного пункта, примериваясь к посадочной площадке. Главком бывал здесь, но довольно давно. Сейчас он с интересом рассматривал новое здание со служебными поме щениями, от которого укрытая потерна вела к подземному лифту, ярко раскрашенный, похожий сверху на игрушечный коттедж – в нем отдыхали после дежурства иод землей офицеры-операторы. Была в том коттедже и уютная комната отдыха, и сауна с небольшим бассейном. Сам большой любитель плавать, Главком следил за тем, чтоб ракетчики могли купаться во всякое время года и на любой широте: лучшего средства для снятия стрессовых напряжений, нежели водные процедуры, не найти.

– Обратно поедем на машине, – сказал Главком командиру, выбираясь по легкому трапику из вертолета. – Заодно и дороги ваши посмотрю. Спасибо за полет, сынок. Вез ты нас хорошо, все ухабы стороной обошел… Можешь возвращаться.

Последнее относилось к авиатору, который управлял вертолетом в этом ответственном рейсе. Сейчас он стоял, вытянувшись, у машины, рука его, вскинутая к козырьку фуражки, чуть подрагивала. Главком, чтобы избавить пилота от скованности, дружески протянул ему руку.

К вертолету мягко подкатила «Волга».

Когда же ты успел автомобиль перегнать? – удивился Главком.

Дороги, товарищ Главнокомандующий, – улыбнулся командир. – Это они способствуют…

Хитро, – покачав головой, отметил Главком. – Небось заранее выслали… Но пока она ни к чему. Давайте пешочком повсюду походим. Нам, ракетчикам, лишний раз ногами подвигать только на пользу.

16

– Прошло уже семь минут, – посмотрел на циферблат наручных часов Чарльз Маккарти. Для верности он глянул также на большое табло электронных часов над главными экранами, по которым члены Комитета семи могли постоянно держать зрительную связь друг с другом, а также следить за тем, как проводится в жизнь их сверхсекретный стратегический план «Миннесота». – Семь минут с тех пор, как приказ Оскара Перри ушел в войска… А нам ничего не известно о судьбе Президента.

Чарльз Маккарти, главный босс-координатор северовападных штатов, выразительно уставился на Эдгара Гэйвина, который вместе с Уильямом Годфри, ведавшим связями с вооруженными силами и разведкой, отвечал за ту часть плана, которая была связана с устранением

Президента. Ведь эта операция проводилась на территории Северной Каролины, штата, входившего в юго-западную вотчину Гэйвина. Когда-то предки их воевали друг с другом в войне Севера против Юга, и Маккарти коробили, выводили из себя аристократические замашки Гэйвина, потомка генералов и южных плантаторов. Ведь егото дед был всего лишь средней руки фермером, и только отец, удачно начавший торговать оружием после второй мировой войны, приблизился к высшим эшелонам экономической и политической власти. Остальное доделал Чарльз Маккарти-младший, который и гордился тем, что он self made man – человек, сделавший себя сам, и втайне страдал от того, что не может похвастать предком, прибывшим к берегам Нового Света на первом корабле с переселенцами из Англии.

– Его вертолет уничтожен, – заметил Уильям Годфри, не отрывая глаз от экрана видеосвязи.

Канал был постоянно включен, по изображение появлялось, когда помощник Годфри хотел что-то сообщить шефу. Поэтому Чарльзу Маккарти, который на одном из шести экранов, связывающих его с остальными членами комитета, видел только лицо Годфри, казалось, что тот нарочито отвернулся от него.

Только сам он, джентльмены, непостижимым образом уцелел, увы…

А ваш человек, Билл? Тот, что внедрен в охрану Президента?

Этот вопрос задал Джон Галпер, главный идеолог Комитета семи. Его подземная штаб-квартира находилась неподалеку от Гаррисберга, столицы штата Пенсильвания, в глубине горного кряжа. Владелец двух крупнейших телевизионных компаний, информационного агентства, формирующего общественное мнение едва ли не всех западных стран, фактический хозяин знаменитой телефонной и телеграфной компании, Джон Галпер осуществлял мероприятия, связанные с промыванием мозгов населения Соединенных Штатов, создавал паблисити для тех, кто был угоден комитету.

Так и не повернувшись лицом к остальным джентльменам из комитета, Уильям Годфри тихо спросил о чемто помощника; никто не расслышал его слов.

Но за него ответил Эдгар Гэйвин:

Он погиб в вертолете Президента…

Зачем поручать такие дела человеку, который был обречен до того, как выполнит свой долг? – заметил Питер Розенфельд, укрывшийся сейчас где-то в верховьях реки Коннектикут. Как член тайного Комитета семи, он ведал северо-восточными штатами Америки.

Ему никто не ответил. В этот момент Уильям Годфри повернулся к остальным членам комитета и сообщил:

Наш вертолет обследовал машину, на которой ушел Президент. Этот «шевроле» упал с обрыва. Водитель мертв. Больше никого там не оказалось.

Час от часу не легче, черт возьми! – воскликнул экспансивный техасец Энтони Свейн, он был сейчас гдето в районе Большого Каньона. – Кто же с ним остался еще?

Их сейчас только двое, – сообщил Эдгар Гэйвин. – Сам Президент и начальник его охраны, тот самый Эрвин Додж.

Которого вы так и не сумели купить? – усмехнулся Питер Розенфельд.

В свое время он упорно настаивал, чтобы Виргиния- родина американской демократии, на земле которой возникла первая английская колония, осталась в его сфере влияния. Но все члены комитета, в том числе и Джон Галпер, решили, что колыбель Великой Америки должна находиться в ведении потомка капитана Кристофера Ныопорта, который солнечным апрельским утром 1607 года вошел в Чесапикский залив и бросил здесь якорь.

Эдгар Гэйвин посмотрел на экран, передававший изображение Патрика Холла, который руководил комитетом и одновременно отвечал за службу безопасности в организации, и пожал плечами. Сам Патрик, он находился в штате Небраска, относительно неподалеку от ОффутФилда, бывший начальник штаба ВВС и нынешний президент аэрокосмического консорциума, после того как министр обороны по рекомендации комитета отдал приказ о ракетно-ядерном ударе по русским, не проронил пока ни слова. Он только внимательно следил за репликами членов комитета – лица их видел на экранах, размещенных полукругом за столом-пультом, у которого сидел сам. Такие же устройства, позволявшие создать иллюзию, что все они находятся вместе, были у каждого в их подземных убежищах, разбросанных по всей Америке.

Генерал Патрик Холл еще во времена президентства Рональда Рейгана выступал с ярыми нападками на по вый либерализм, который после своего поражения в начале восьмидесятых годов стал вновь обретать влияние как альтернатива внешней и внутренней политики тогдашней вашингтонской администрации. Являясь одним из руководителей Пентагона, Патрик Холл, опираясь на средства массовой информации Галпера, развернул немыслимую для находящегося на военной службе генерала политическую кампанию. Он обвинил новых либералов в поразительной мягкотелости во внешней политике и национальной безопасности. «Американский либерализм, – утверждал начальник штаба ВВС, – всегда обнаруживал в своих рядах пацифистское, соглашательское н даже просоветское крыло, которое разделяет мировоззрение и задачи левых марксистских группировок. Прежде ортодоксальный либерализм всегда проявлял несгибаемую твердость в вопросах внешней и военной политики, особенно в послевоенный период. Теперь же положение драматически изменилось. Анемичные оборонные бюджеты, которые принимались под руководством либералов в дорейгановскую эпоху, позволили русским догнать или даже превзойти Соединенные Штаты по всем важным параметрам военного потенциала».

Затем Патрик Холл выдвигал обвинения в адрес правительства. Оно, дескать, позволило либералам опутать себя пацифистскими сетями, которые заставили администрацию идти на переговоры с русскими, усиленно демонстрируя тем самым национальный мазохизм. «Ведь именно либералы, – восклицал генерал Холл, – выхолостили деятельность ФБР и ЦРУ, и прежде всего их способность противостоять советским разведывательным и аналогичным операциям! Американская разведка стала настолько ненадежной, что союзники фактически отказались сотрудничать с нею, перестали делиться конфиденциальной информацией».

Разразился скандал, и начальнику штаба ВВС пришлось подать в отставку. Тогда он и возглавил так называемый Комитет семи, уже сформированный раньше заправилами военно-промышленного комплекса. Но пока заговорщики не приступали еще к планомерным и целенаправленным действиям по организации заговоров для захвата государственной власти. К лихорадочной активности Комитет семи подтолкнула поездка Президента в Москву…

– Дело серьезнее, нежели вы все предполагаете, джентльмены, – спокойным топом произнес наконец

Патрик Холл. – Министр обороны отдал приказ с часовым интервалом. По имеющимся у меня данным, он спешно ищет дополнительные подтверждения об угрозе русского нападения. Это раз. К этим поискам – об этом мне тоже сообщили наши люди – подключился дежурный генерал Рой Монтгомери. Это человек Дика Уорднера, значит, опасный человек. И третье: мы потеряли след Президента. Если он уцелеет и сумеет выйти на связь с Белым домом, то, не задумываясь, отменит приказ Оскара Перри. В нашем распоряжении осталось пятьдесят две минуты, джентльмены.

– Уже введен в действие отряд «синих волков», – сообщил Эдгар Гэйвин.

– Хорошо, – кивнул бывший генерал Холл.

17

Президент и начальник его охраны выпрыгнули из машины, вскочили на ноги и несколько секунд смотрели, как уходят в глубь туннеля красные огоньки. Затем побежали к выходу. Двигались они навстречу потоку машин, прижимаясь к правой стенке и задыхаясь от выхлопных газов.

Выбравшись из туннеля, они проследовали вдоль дороги еще метров триста. Затем Эрвин Додж махнул бежавшему за ним Президенту, быстро пересек шоссе и увлек его вправо, к подступившим вплотную к асфальту зарослям дрока.

Едва они отдышались, как мимо них с ревом промчался двенадцатицилиндровый голубой «феррари» полугоночного типа. За рулем открытой машины сидел молодой парень со светлыми развевающимися волосами.

Этот нам все равно бы не подошел, – улыбнулся Эрвин Додж, заметив сожаление во взгляде Президента. – Такого лихача остановит первый же пост дорожной полиции… – Он помрачнел, вспомнив напавший на них «банан». – Только полиция эта занимается вовсе другими делами…

Полиция? – встрепенулся Президент. – Так нам как раз ее и нужно, Эрвин! Любая полицейская машина… Ведь на каждой из них есть рация! Я должен немедленно связаться с Белым домом… Ведь там бог знает что уже думают!

«Там думают, что вы на небесах», – хотел ответить начальник охраны, но счел такой ответ неподобающим и промолчал.

– Полиция? – переспросил он и с сомнением поджал губы. – Что ж, посмотрим…

Президент уже отдышался и несколько пришел в себя. Он стал вспоминать события истекших минут, и цепочка представлений неожиданно привела к одной из первых в новом качестве поездок по стране. Вскоре после принятия присяги он отправился в Калифорнию, чтобы посетить радиационную лабораторию имени Лоуренса в Ливерморе – она была организована доктором Эдвардом Теллером, пресловутым отцом водородной бомбы.

Президент знал, что еще в 1967 году лабораторию Лоуренса посетил Рональд Рейган, тогдашний губернатор штата Калифорния. Потом он, будучи уже президентом США, еще не раз встречался с Эдвардом Теллером. Советы и многообещающие научные посулы его подвигли Рейгана на печально знаменитое выступление, когда он предложил миру программу «звездных войн». При этом он ориентировался на результаты первых испытаний рентгеновского лазера с ядерной накачкой, которые в ноябре 1980 года были проведены на атомном полигоне в штате Невада.

Перед тем как отправиться в Ливермор, Президент ознакомился с подборкой материалов по данной проблеме. С интересом узнал он о создании в Лос-Аламосской национальной лаборатории коротковолнового лазера на свободных электронах, а также проведенных там же испытаниях генератора пучков нейтральных частиц…

– Работы по программе «Антигона», – объяснил доктор Пол Туайнинг Президенту, когда тот прибыл наконец в Ливермор, где и загорелся весь этот обороннокосмический сыр-бор, – мы начали в 1985 финансовом году, уже тогда израсходовав вдвое больше тех семи миллионов долларов, которые нам выделили. На восемьдесят шестой год мы запросили уже сорок миллионов… Потом эта сумма увеличилась десятикратно.

– Игра стоила свеч? – спросил Президент.

– О да, конечно, сэр! Посмотрите сюда… Это камера ускорителя длиною пятьсот футов, она заполнена разреженным газом. И вот в этой камере пучок электронов мощностью двадцать киловатт без потерь распространяется по всей ее длине!

Из объяснений доктора Туайнинга Президент понял, что в основу концепции пучкового оружия ученые поло жили способность электронного пучка следовать по ионизированному каналу, созданному лучом лазера в разреженном воздухе. В этом случае пучок не отклоняется под воздействием магнитного поля планеты…

Мы посчитали, – сказал Пол Туайнинг, – что поражающая сила пучка будет достаточной для уничтожения ракет и отделившихся ступеней разведения на расстоянии более полутора тысяч километров.

Но вот согласно заявлению начальника управления перспективных проблем министерства обороны русские разработали специальное покрытие для своих ракет. Оно выдерживает на два порядка более высокую температуру, чем наши теплозащитные покрытия, и теперь им никакие лазеры не страшны. Что вы на это скажете, док?

Пол Туайнинг вздохнул.

Еще одни аргумент против создания ПРО с элементами космического базирования, – сказал он.

Самый большой аргумент в том, что русские запретили ставить на стационарных орбитах эти самые элементы, распространив государственный суверенитет над своей территорией вплоть до туманности Андромеды и дальше, – процедил сквозь зубы Президент. – Поэтому пучкам вашим, доктор Туайнинг, нет места в космосе. Подумайте над тем, как использовать новое оружие, чтобы оно могло действовать с поверхности Соединенных Штатов.

Потом они все же показали ему, как работают электронные пучки…

«Бог мой! – мысленно воскликнул Президент, торопливо прячась в кустах при дороге. – Чего только не придумал человек против человека!.. Зачем, Создатель, ты наделил нас разумом, позволив использовать его во зло высшему творению?»

Он представил вдруг генерала Ричарда Уорднера и увидел прямо перед собой его разбитый череп, серо-розовые комочки мыслящей – в таком недавнем прошлом!- материи, вывалившейся наружу. «Как мало нужно, чтобы лишить человека жизни! – воскликнул про себя Президент. – Электронные пучки, бинарный газ, напалм и лазер… А можно и проще: ударом дубины по голове. Или несколько свинцовых граммов в сердце…»

От туннеля пошли машины, но Эрвин Додж не торопился выходить на обочину и останавливать их, хотя Президент нетерпеливо поглядывал на него.

Но вот показалась полицейская патрульная машина.

Не успел начальник охраны остановить Президента, как тот выскочил из зарослей дрока и встал на краю дороги с поднятым большим пальцем правой руки. «Будто всю жизнь разъезжал на попутных машинах, – успел подумать Эрвин Додж. – Не Президент, а заправский «хичхайкер».

Они только что довольно удачно пересекли линию фронта, и командир американской эскадрильи бомбардировщиков В-17 облегченно вздохнул: на этот раз «челночный» полет прошел успешно. Удачно отбомбились по намеченным объектам в Германии и летели теперь над Россией. Они должны были сесть на аэродроме у Полтавы, заправиться горючим, бомбами и снова лететь с «гостинцами» для чертовых «джерри», которые продолжают драться, будто озверевшие.

Едва комэск получил по внутренней связи рапорт кормового стрелка, пересчитавшего идущие за флагманом самолеты, слева вдруг возникла пара «мессершмиттов». То ли они караулили американцев, то ли вырвались на территорию противника для вольной охоты, но, обнаружив бомбардировщики, летящие без сопровождения истребителей, бросились в атаку. Гитлеровцам удалось сразу же подбить один из неповоротливых, громоздких бомбовозов. Когда его самолет загорелся, командир отдал приказ экипажу покинуть В-17, а сам попытался оторваться от насевших на него «мессершмиттов». Но те уже отогнали его от эскадрильи и безжалостно расстреливали огромную машину, не обращая пока внимания на вываливающиеся из фюзеляжа комочки, которые превращались в медленно плывущие одуванчики парашютов.

Правый пилот подбитого бомбардировщика первый лейтенант Дик Тейлор попытался было остаться в самолете, по обычно выдержанный командир покрыл его матом так изощренно, что Дик очумело выбросился из люка и пришел в себя, когда увидел стремительно летящую к нему землю.

– Его самолет сбили уже за линией фронта, над нашей территорией, – рассказывал Иван Егорович. – Остальных спасли наши истребители, которые подоспели к мосту воздушного боя. А Дику Тейлору не повезло. Он приземлился в районе, который пока еще не находился под полным нашим контролем, в нем шастали разрозненные группы солдат и офицеров вермахта. Вот в это место и угодил незадачливый Дик Тейлор. Тогда я не знал его имени… Армейская разведка сообщила только квадрат, в котором, возможно, приземлились американские летчики. И тогда я получил приказ вылететь туда на «кукурузнике», попробовать обнаружить их и навести поисковые группы на попавших в беду союзников.

На вертолете было бы сподручнее, – заметил Андрей.

Вертолетов тогда еще не было, – отозвался генерал Макаров. – Только и мой По-2 был, как бы сейчас сказали, многоцелевым самолетом… И сесть мог почти где угодно. Разве что зависать не мог над землею, как вертолет. Вообще-то лично мне никто лететь не приказывал. Я мог послать на поиски любого летчика полка. Но какой тогдашний командир, а все мы были по теперешним меркам юнцами, отказался бы сам выполнить подобное задание – помочь союзникам! А тогда уже третий месяц американцы и англичане дрались с фрицами на Западном фронте.

С американцами я уже встречался до того. Ведь наш полк базировался по соседству с тем аэродромом, который принимал «летающие крепости». Они стартовали в Англии, шли бомбить Германию, пересекали се напролет и в зависимости от обстановки уходили на итальянские аэродромы или к нам, в Полтаву. И едва первые экипажи американских летчиков появились в наших краях, командование организовало вечер встречи советских летчиков и союзников.

Какие они, папа? – спросила Вера Ивановна.

Обыкновенные… Может быть, посытее наших были, хотя авиацию у нас пайком не обижали. Но война все равно смотрела из наших глаз, а вот у американцев на лицах ее не было видно.

Они ведь тоже гибли в полетах, – заметила Маргарита.

Верно, – согласился Иван Егорович, – гибли… Хотя и не так уж часто. Хорошее вооружение на борту, истребительное прикрытие… Их В-17 или английские «Ланкастеры» – это вам не наши ТВ, которых в сорок первом нечем было прикрыть. Сколько наших бедолаг сожгли в самом начале войны, да и позднее, «юнкерсы» и «мессершмитты»! В сорок четвертом было уже вовсе по-другому. И толковых летчиков у фрицев мы повыбили, и было кому защищать наши бомбардировщики. Но я о другом хотел… Война, конечно, каждого метит. Но больше тех, кто близких потерял или оставил их под супостатом, воюет в неведенье: живы ли, на месте, а может, рабами их угнали в неметчину. И тогда неизбывной тоской запечатывает солдату глаза… Такого у наших гостей – янки не было видно. Каждый из них рисковал только собой…

Генерал Макаров вздохнул, вспоминая то нелегкое время, затем улыбнулся.

– Вот меняться они любили, – сказал он. – Тогда-то я впервые и услышал слово «сувенир», прежде его не было в русском обиходе. Что б ни увидели эти парни, сразу: «Сувенир!» А затем: «Чейндж?» Меняемся, значит… Менялись, конечно. Трофейные немецкие часы на американские зажигалки, наши самоделки из патронов на сигареты… Один мой командир звена, стервец, свой ТТ на ихний армейский кольт 38-го калибра выменял. Так этого звеньевого полковой особист взял на цугундер: боевое оружие, мол, утратил. Пришлось парня выручать…

– И выручили? Макаров усмехнулся:

– В конце концов, я был командиром полка… Вызвал к себе и того и другого, говорю: «Утрата боевого оружия – дело, конечно, кислое, хотя безоружным его не назовешь, вон какую пушку выменял у союзника. Нештатный пистоль? Верно… Поэтому оставляю его себе, а мой ТТ пусть забирает… Пет возражений?»

Тут особист улыбнулся, он был толковым парнем, с пониманием, и говорит: «Возражений нет, командир. Есть вопрос: как боезапас добывать? Таких калибров у нас нету…» А мой меняла обиженно так сообщает: «Дурных нема. Я за бутылку водки уже две сотни патронов к кольту спроворил. Теперь отдам их майору». Это мне, значит… На том и поладили.

А что потом с этим кольтом было? – осмелился спросить внук.

Пригодился. Им же того американца, Дика Тейлора, от фрицев отбивал, когда сел на лесной поляне.

… Тогда он увидел шелк парашюта у кромки леса. Прошел на бреющем, покачивая крыльями: дескать, заметил тебя, парень, сейчас развернусь и попробую сесть, забрать с собою из неуютного места, где можешь угодить гитлеровцам в лапы. Ведь они сами мечутся здесь, загнанные волки, потому и возиться с тобой но будут, шлепнут за милую душу. По письмам из фатерланда им хорошо известно, как посыпают ваши молодцы их дома «гостинцами» с неба.

Иван Макаров хорошо понимал, что его не только американец видит, спрятавшись где-то в лесу. Его и фрицы усматривают, и наши солдаты тоже. Но вот эти-то, наверно, не поспели туда, где сел летчик, иначе б дали ему, Макарову, знак с земли. Надо побыстрее садиться…

Он развернулся и стал снижаться на лужок, стараясь сесть так, чтоб осталось ему места для взлетного пробега – может случиться, что сразу и взлететь придется. «Кукурузник» попрыгал, попрыгал и остановился с работающим двигателем почти у самого парашюта. Макаров приподнялся, цепляясь за стенки узкой кабины парашютом, который служил ему в полете вместо сиденья. Стал всматриваться в лес: не покажется ли там союзник, вряд ли он успел уйти отсюда далеко.

Но вначале Макаров увидел, как от перелеска, что был по другую сторону поляны, бегут к нему немцы. Командир полка выругался и хотел было дать газ, как вдруг сквозь тарахтенье двигателя услыхал -его зовут по имени.

– Иван! – донеслось до него. – Иван! Макаров повернул голову влево.

Из-под смятого парашютного полотнища выбрался длинный парень в комбинезоне и, прихрамывая, стал приближаться к самолету.

Потом Дик Тейлор объяснил русскому майору, что неудачно приземлился, потерял сознание и лежал на поляне, накрытый парашютом. Звук авиационного двигателя привел его в чувство, он освободился от строп, вылез из-под полотнища, увидел русский самолет, вспомнил, что всех союзников называют «Иванами», вот и окликнул летчика его настоящим именем.

«Откуда он меня знает?» – удивился тогда Макаров и выхватил кольт. Надо было задержать немцев. Они приближались спереди и справа, а союзник – слева в чуть позади. Он с хвоста догонял машину командира полка, крича «Иван!», и размахивал некоей штукой, вроде пистолета, что ли…

Американец подбежал к стабилизатору в хотел обогнуть его, чтобы приблизиться к кабине летчика справа. И тут увидел приближающихся немцев. Быстро вскинув левую руку, он положил на нее странное оружие в выстрелил.

Макаров увидел, как из-за хвоста его машины пронеслась ракета. Она шла прямо к толпе бегущих немецких солдат, и те бросились, спасаясь от нее, на землю.

«Дает союзник!» – весело подумал Макаров, выцеливая из непривычного пока еще оружия одного из врагов.

Кольт стрелял неплохо. Кое-кто из фрицев уже ткнулся носом в плодородный украинский чернозем.

Макаров повернулся и увидел, что американский летчик перезаряжает ракетницу.

– Давай сюда! – крикнул Иван и махнул рукой. Дик Тейлор покивал и снова выбросил руку, прицеливаясь.

– Садись скорей, мать твою туда и обратно! – заорал командир полка.

«Тоже мне, – подумал он, – снайпер нашелся… Решил, что в тире развлекается».

Затявкал пулемет, длинная очередь зацепила верхнюю правую плоскость. «Сейчас он подправит прицел и жахнет по двигателю и кабине!»

Союзник не стал больше стрелять. Он забежал слева от кабины Макарова и прыгнул на нижнюю плоскость, не выпуская ракетницы из рук.

– Forward! – крикнул он. – Вперед!

«Силен бродяга!» – крутнул головой майор и дал двигателю полные обороны.

«Кукурузник» сорвался с места и побежал прямо на немцев. Они, беспорядочно стреляя, стали разбегаться, чтобы не попасть под винт.

Метров через сто Иван Макаров потянул рычаг управления на себя и оторвал машину от земли. А забравшийся во вторую кабину Дик Тейлор выпустил еще одну ракету по оставшимся внизу немцам.

19

Ты когда собираешься в отпуск? – спросил сына Ричард Тейлор, когда яхта подходила к южной оконечности Сент-Саймонс-Айленда.

Не знаю, па, – ответил Джордж. – Хотелось повезти Лу и ребятишек к Желтым Камням, пусть побалуют медведей сладкой кукурузой. Но Айвену давно обещана Ниагара. Видно, придется побывать и там тоже. Мой заместитель, капитан Генри Хукер, вернулся на прошлой педеле с Гавайских островов о никак не может настроиться на армейский лад, отвыкает от райской жизни в стране вечной молодости… А ты почему спросил меня об этом, па?

Мне нужно с тобой съездить кое-куда, – ответил Ричард Тейлор. – Ты мог бы уделить мне три-четыре дня?

Конечно, – сказал Джордж. – Я могу взять эти дни в счет отпуска. Когда ты хотел поехать?

Я скажу тебе об этом дома. Вечером мне должны позвонить.

На этом разговор отца и сына прервался.

«Золотая рыба» шла к причалам небольшого залива, принадлежавшего прежде рыбакам, которых после развертывания на острове ракетной базы переместили в другое место.

Поодаль от причала семейный экипаж яхты «Голден фиш» ждали двухместный гоночный «ягуар» красного цвета, который принадлежал Джорджу Тейлору, и мощный «форд» последнего выпуска его отца. Полковник остался приверженцем машин старого доброго типа, не признавал новомодных малолитражек, заявляя в шутку, что его «двойной сыч» может позволить ему перерасход бензина. «Сычом» фамильярно называли в армии США орла на государственном гербе и полковника, на погонах которого красовался тот же самый орел. «Сычом» называли и документ об увольнении из армии.

Полковник усадил четверых внуков на заднее сиденье вместительного «форда», Лу села рядом со свекром. А Джордж с капитаном Хансеном уже сорвались с места и скрылись из виду в красном «ягуаре».

Ужинали в гостевом бунгало. Небольшой летний домик стоял в саду, который примыкал одной стороной к коттеджу Тейлоров, а другой упирался в подножие холма, заросшего лесом. Холм этот вместе с вереницей таких же лесистых бугров прикрывал от моря жилой городок ракетной базы. Зеленые холмы тянулись от южного берега пролива Сент-Саймонс-Саунд до Форт-Фредерика на севере острова. Форт этот считался национальным историческим памятником.

Вся территория, занятая строениями базы Мэсситер, была обнесена двумя рядами бетонных столбов с натянутой между ними колючей проволокой. К базе подхо дили три дороги – с севера, юга и запада. Они упирались в ворота, каждый проход на базу был украшен щитом с надписью: «Собственность ВВС США».

Сама база разделялась на три неравные по площади части. Ближе к проливу, отторгнувшему остров Святого Симона от восточного побережья, находились служебные помещения. Затем шла территория, отведенная для отдыха, совместного общения военнослужащих и членов их семе,й. Гольф-клуб, стадион, салун «Хижина капитана Кидда», комбинированный супермаркет, где помимо привычных для таких заведений продуктов имелись предметы первой необходимости для домашней и военной обиходности. Была здесь и аптека – драг-стор, владелец которой, отставной военный фармацевт, успешно торговал мороженым, фруктовыми соками со льдом и молочными коктейлями.

Центром комплекса, предназначенного для ублажения души и тела, был молельный дом. Он представлял собой круглую трехэтажную башню с куполом без креста, за манер мусульманской мечети. К этому главному корпусу примыкали четыре пристройки. Каждая из них была в ведении одного из четырех помощников главного капеллана базы. Ими были католик, протестант, иудей а приверженец Магомета. В пристройках находилась предметы культа каждой из религий, здесь же капелланы вели индивидуальную борьбу за души подопечных, а для общих богослужений использовалась поочередно центральная башня.

Помимо основного здания в различных уголках базы размещались специальные уголки капелланов. Их называли «домами уединения» или «молитвенными приютами». Там военные священники организовывали религиозные песнопения и диспуты, прослушивали совместно с паствой радиопередачи и смотрели телевизионные шоу, в которых участвовали известные в Америке проповедники.

Жилая часть базы была смещена в глубь острова, ее отделяла от Атлантического океана гряда невысоких холмов, заросших лесом.

Пусковые установки крыла МБР располагались в основном на материковой территории. На острове, в северной его части, были только два пункта управления пуском – из пяти отрядов первой эскадрильи, Шахты с ракетами, входящими во вторую эскадрилью Джорджа Тейлора, были размещены по ту сторону пролива, на острове Джекилл. Ракетные расчеты летали на боевое дежурство вертолетами, посадочная площадка которых находилась у южных ворот базы; через них и проехали Тейлоры после океанской прогулки.

Накрывать на стол матери помогал четырнадцатилетний Айвен. Он учился в колледже Дурхэм, неподалеку от Саванны, и прошлое лето работал ассистентом официанта в кафе. Нынешним летом парень уже отработал две недели на пляжах Си-Саймонс-Бич. Там он разносил мороженое и пепси-колу, копил деньги на ружье для подводной охоты, до которой был великий любитель.

Па кухне хозяйничала Пегги, добрейшая, хотя и любившая поворчать на ребятишек, сорокалетняя бездетная негритянка. Она служила у Тейлоров, исполняя обязанности кухарки и горничной, со дня их переезда сюда. Муж ее, Чарли Купер, бывший морской пехотинец, ветеран вьетнамской войны, потерявший там два пальца левой руки и три ребра, был в доме Тейлоров садовником и кем-то вроде механика. Купер умел и за «ягуаром» хозяина присмотреть, и мотор «шевроле» миссис Тейлор отладить, и сделать так, чтобы санитарно-техническая система (она была в каждом офицерском коттедже автономной) работала безотказно.

Едва все сели за стол, замигал зеленый плафон над дверью бунгало: кто-то открыл калитку и прошел во двор.

Гость к ужину, – заметила Лу. – Надо проводить его сюда, Джо… Он может подумать, что мы все в доме.

Почему «он»? – возразил, улыбаясь, Тейлор, поднимаясь. – Мне кажется, что к нам пожаловала прекрасная фея…

При этом он взглянул на отца и заметил, как затвердело вдруг и напряглось лицо Ричарда Тейлора. «Он ждет кого-нибудь?» – подумал Джордж, выходя из бунгало.

Фея! – захлопал в ладоши маленький Тейлор. – Она принесла мне подарки…

Но ведь сейчас не рождество, – возразила Дику Мэри. – И фея вовсе не Санта Клаус…

Она приносит волшебные свойства, – уточнила Джоан. – Может сделать тебя, например, невидимкой.

Не хочу быть невидимкой, – насупился вдруг маленький Дик, и все рассмеялись.

За дверью послышались голоса.

Джордж Тейлор показался в дверях, посторонился и пропустил вперед высокого, довольно красивого мужчину средних лет в форме офицера морской пехоты, но с эмблемами, которые свидетельствовали о том, что их хозяин состоит на службе по духовному ведомству.

– Всем привет и божье благословение! – воскликнул с насмешливой ухмылкой вошедший и небрежно помахал рукой, потом поднял и потряс объемистым саквояжем, который нес в правой руке.

Это был младший брат полковника – Филип, военный священник бригады морской пехоты, заядлый выпивоха, циник и балагур.

Старший брат при виде пастыря «дубленых затылков» изобразил на лице неопределенную гримасу. Ее можно было принять и за проявление родственного чувства, основанного на скептическом отношении к младшему брату, и за удивление от неожиданного возникновения Филипа- его не ждали у Тейлоров, – и даже за некоторую досаду: уютный семейный вечер наверняка сорвет громогласный и беспардонный Фил, любитель анекдотов и обильной выпивки.

А вот дети просто завизжали от восторга, увидев дядю Фила, веселого и разбитного, умеющего быть своим парнем и для старающегося уже казаться взрослым Айвена, и для маленького Дика, и для Мэри с Джоан.

– Здесь небольшие презенты для всех! – провозгласил капеллан, водружая саквояж на свободный стул. – И даже бутылка для капитана Вика. А то он вовсе высох в вашем святом семействе. Небось и рюмочки ему не поднесли? Точно! Одни соки на столе.

В доме Тейлоров вот уже несколько лет не держали спиртного. Почин положил старый полковник. Однажды на коктейль-парти, устроенном по случаю дня рождения Лу, среди гостей зашел разговор о борьбе с пьянством, которая велась в России. Большинство мужчин не верило в результативность принимаемых за океаном мер, ссылались на печальную судьбу «сухого закона» в их собственной стране.

– У русских получится, – уверенно сказал Ричард Тейлор. – Они люди упорные, все делают с размахом. Любой человек может обойтись без вина или виски. Взять в один прекрасный момент-и бросить… Да что это я вам толкую!

С этими словами Ричард Тейлор подошел к открытому окну и выплеснул содержимое бокала.

– Вот и все, – сказал он. – По крайней мере, я лично со спиртным покончил…

И с тех пор нолковник-«сыч» ни разу даже не пригубил бокала. Постепенно, не так демонстративно, исключил алкоголь из житейской практики и его сын.

Правда, когда приезжал Виктор Хансен, Лу покупала пару бутылок виски. Но в одиночку капитан никогда не пил. И теперь откровенно радовался появлению забубённого собутыльника.

Одной бутылки вам двоим будет мало, – насмешливо заметил Ричард Тейлор. – Тебе самому, Фил, бутылка как фитиль к пороховой бочке Великого Пьянства.

Ага! – завопил Филип и стал свирепо вращать глазами, отчего ребятишки чуть не попадали со стульев от смеха. – Вот тут ты и попался, братец Старший Кролик! Перед тобою главный трезвенник морской пехоты и всех вооруженных сил, преподобный отец Филип, враг виски, рома, бренди и прочих искупительных напитков!

Когда улеглось общее возбуждение, связанное с появлением капеллана, Филип Тейлор рассказал, что к трезвенникам он присоединился отнюдь не по собственному желанию, а исключительно по приказу церковных властей и высшего командования.

– И по гласу всевышнего, разумеется, – присовокупил он, ухмыляясь.

Филип Тейлор находился некоторое время в учебном центре Ньюпорт, штат Род-Айленд, где на курсах переподготовки гражданских священников для военно-морского флота читал лекции по военной гомилетике. На эти курсы принимали тех, кто уже имел законченное трехгодичное теологическое образование, звание бакалавра богословских наук, исповедовал одну из ста двадцати религий, принятых в американской армии, ВВС и флоте, и был не старше тридцати лет.

Едва я успел натаскать желторотиков, как меня вызвали в Пентагон, в совет капелланов при министре обороны, – рассказывал доктор теологии Тейлор. – Главный военно-морской капеллан контр-адмирал Даниэл Робинсон представил меня совету… Там я и узнал, что подвигнут на мученический путь: бороться с пьянством в вооруженных силах святой Америки.

Но почему именно ты? – спросил старший брат. – Или они…

Знают, – утвердительно кивнул Филип. – Прекрасно знают… Но было решено, что я найду в себе силы и явлю пример для подражания. Короче: при совете капелланов создается отдел для пропаганды трезвости среди военнослужащих, во главе его – капеллан-полковник. Вот он-то и сидит сейчас среди вас, этот сумасшедший, который решил попробовать прожить остаток бренной жизни без спиртного.

Ты уже полковник, дядя Фил? – спросил Айвен.

Увы, по новой, трезвой должности, – жалобно поморгал Филип. – Приказ сегодня подписан, и обратного хода нет. – Он сложил руки и поднял глаза к потолку. – Неисповедимы пути твои, о господи! – со вздохом произнес капеллан. – А все они виноваты, эти русские! Твои заокеанские дружки, братец Старший Кролик…

При чем тут русские? – нахмурился Ричард Тейлор.

Полковник не любил шуток на эту тему.

А при том, что они вновь навязали нам соревнование. Теперь по части того, кто меньше выпьет… Контр-адмирал Робинсон сообщил мне, что в России стали потреблять спиртного в несколько раз меньше. А в армии и флоте практически действует «сухой закон». Вот у нашего Пенсионера и взыграло ретивое… «Не дадим обогнать нас русским!» – сказал Оскар Перри и обязал совет капелланов развернуть антиалкогольное движение в войсках и на кораблях. Каково, а?

Но ведь еще в 1985 году тогдашний министр обороны Уайнбергер издал приказ о борьбе с пьянством в вооруженных силах, – заметил Джордж Тейлор. – 11 согласно ему, до сих пор никем не отмененному, запрещается употреблять спиртное тем военнослужащим, кому нет двадцати одного года, пить пиво за рулем, держать алкоголь в казармах и на кораблях…

Верно, – согласился духовник морских пехотинцев. – Но уже тогда спецы-психологи отмечали ущербность этого приказа, направленного против следствия, а не причины. Русский опыт оказался удачнее. За океаном принялись бороться за всеобщую трезвость, продолжая вытеснять пьянство и сокращением производства алкоголя, и административными мерами. Вот и в Пентагоне задумали нечто подобное, а отдуваться бедному дядюшке Филу…

Ричард Тейлор хмыкнул:

– Оказывается, ваши «медные лбы» в состоянии еще рождать светлые идеи… Впрочем, и на это вас надоумили русские ребята.

Филип хотел ответить старшему брату, но тут в дверях возникла Пегги.

– В гостиной звонит телефон, – сообщила она. – Спрашивают мистера Ричарда.

Старший Тейлор порывисто встал и вышел, по быстро вернулся.

– Извините, – сказал он, обведя глазами сидевших за столом, – но я должен вас покинуть.

Джордж встревоженно посмотрел на отца:

– Что-нибудь случилось, па?

– Мой старый фронтовой друг попал в автомобильную катастрофу. Это неподалеку от Майами. Звонила его жена… Он еще жив. Хочет проститься…

– Ты поедешь на машине? – спросил Филип.

– До Джексонвилла. Оттуда самолетом до Майами. Я уже заказал билет. Извините, но мне надо спешить.

Он внимательно осмотрел всех, будто прощался. Задержал взгляд на старшем внуке, своем любимце, которого назвал в честь русского друга, спасшего когда-то ему жизнь [Русское имя Иван читается в английском произношении как Айвен].

– Думаю, что завтра к ужину я вернусь. Прощайте!

Вывший полковник ВВС выехал с базы Мэсситер через южные ворота. Но двинулся вовсе не в сторону города Джексонвилла, где будто бы ждал его самолет, а повернул на север, где дорога № 17 пересекала Олтомаха-ривер. Перемахнув мост, Тейлор развил предельную скорость и вскоре уже подъезжал к городу Саванна. Именно отсюда он вылетел самолетом, который взял курс не на юг, в Майами, а в противоположную сторону. В Ричмонде, штат Виргиния, полковника встретил высокий негр в форме уорент-офицера ВВС. Они молчаливо обмелялись рукопожатием и, не сказав друг другу ни слова, прошли на автомобильную стоянку. Седой негр распахнул правую переднюю дверцу точно такого же «форда», какой Тейлор оставил в аэропорту Саванны.

Едва полковник оказался в кабине, «форд» сорвался с места. Они быстро пересекли город, проехав неподалеку от знаменитого исторического памятника – церкви святого Джона. Тейлор еще подумал, что, если бы не срочный вызов, обязательно заехал бы сюда… Нет, не помолиться, полковник не был набожным человеком. Просто его крестили в этом храме, так сказать, благословили в жизнь. А теперь он хотел бы получить там иное напутствие. От господа бога? Нет, от Патрика Генри… Его дух навсегда остался в этой церкви. Ведь именно здесь огласили в 1775 году Виргинскую конвенцию, призвавшую к борьбе с английским королем, именно здесь произнес Патрик Генри знаменитые слова: «Свобода или смерть».

Но седой негр быстро вел машину по улицам Ричмонда. Он увидел, как шевельнулся его пассажир, вопросительно глянул на него: может быть, что не так…

– Свобода или смерть! – сказал негромко Ричард Тейлор.

– Совершенно верно, сэр, – улыбнулся уорент-офицер.- Понял вас, сэр…

Больше они не разговаривали.

При выезде из Ричмонда полковник загадал: «Если свернем вправо, на шоссе номер 301, то я буду завтра есть рыбу, которую добудет в океане Айвен. А если влево, на федеральную дорогу номер один…»

Обе дороги шли параллельно и вели к одной цели – в Вашингтон. Тейлор не захотел даже в мыслях прикидывать, что стоит за вторым «если».

Они свернули влево, на Первое федеральное шоссе. И тогда водитель впервые заговорил со своим пассажиром:

– Я с вами только до Фредериксбурга, мистер Сэмпсон. Там вас ждет другая машина, сэр.

Пассажир молча кивнул.

Все правильно, черт побери. Они мчатся во весь дух по Первой федеральной дороге, а во Фредериксбурге он пересядет в новый автомобиль – так диктуют законы конспирации. Завтра вечером он, Ричард Тейлор, будет есть жареную рыбу в доме сына, но сейчас его зовут «мистер Сэмпсон», и это тоже необходимо. У него были и другие имена, у полковника Тейлора, одного из руководителей тайной «Лиги седых тигров».

20

– Шесть месяцев осталось, – сказала Зоя Гаенкова и придвинулась к спинке сиденья командира.

Юрий Макаров повернулся к ней.

– Это вы о чем. Зоя Федоровна? – спросил он. Гаенкова вздохнула.

– До Нового года, Юрий Иванович…

Макаров хотел рассмеяться, но в последнее мгновение сдержал себя, понял, что обидит ее. Хоть он и командир, да только все равно женщина, она и есть женщина, для них впору и уставы особые писать. Непорядок это – женщина в армии, да что поделаешь… Хотя вон у тех же янки женский вспомогательный корпус составляет одну десятую часть всех вооруженных сил. У нас в армии их значительно меньше. Но, видимо, армия все-таки не место для женщин.

Не слишком ли рано думать о Новом годе? – сказал Макаров. Их «уазик» подобрался уже к реке и въезжал на мост, выстроенный недавно ракетчиками.

Да нет, просто вспомнилось кое-что, – неопределенно ответила Гаенкова и, помолчав немного, спросила: – А вы, Юрий Иванович, видели когда-нибудь, как апельсины растут на елках?

Он удивленно взглянул на женщину, пожал плечами:

– Нет, не приходилось…

Впереди показался поворот влево. Туда шла позиционная дорога, она вела к пусковой установке, и Альберт вопросительно глянул на командира.

Прямо, – сказал Макаров. – Сначала заедем на командный пункт.

Мне, знаете, что хотелось бы… – начала Зоя и не договорила. Ей показалось, что Юрий только из вежливости поддерживает разговор, ему нет дела до ее чувств, до ее любви к нему. Не нуждается Макаров, чтобы его любила еще какая-нибудь женщина, кроме одной-единственной, той, что осталась сейчас в военном городке… Лариса и только Лариса – вот кто нужен Макарову.

«А на что ты надеялась, голубушка? – спросила себя Зоя Гаенкова. – Даже если б и дрогнуло у него сердце, оп усмирил бы любое чувство ко мне. Или к другой женщине… Да ведь я и сама замужем, жена офицера. Значит, как бы смертельная зона для таких, как Макаров. Честь и долг для него дороже самой жизни. И не понять Юрию, что апельсины могут расти даже на елках…»

А Макаров думал о том, что наступает особое время, оно, конечно, войдет в историю. Человечество еще раз продемонстрирует зрелость и умение в критический момент избрать разумную альтернативу. Ведь только безумец в состоянии рассчитывать уцелеть в ядерной войне. Уж кто-кто, а он-то хорошо знает, какое ужасающее, не постижимое для человеческого воображения оружие находится в его руках. И разве только у него одного… Кажется, теперь и за океаном поняли: иного выхода, кроме полного ядерного разоружения, нет и быть не может. До конца ли поняли?

Еще несколько лет назад девяносто процентов граждан Соединенных Штатов считали, что в ядерной войне не может быть победителей, а девяносто шесть процентов утверждали – только безрассудные авантюристы могут идти на дальнейшее обострение отношений с Россией. Он вспомнил, как, оценивая новые аспекты во внешней политике Америки и России, газета «Нью-Йорк таймс» писала: «Все реалистически мыслящие люди понимают, что ядерные переговоры – это не какая-то уступка русским, а объективная необходимость, порожденная нашей общей заинтересованностью в том, чтобы выжить».

«Именно так, – мысленно произнес Юрий Макаров, – выжить. Другого не дано. Люди планеты повсеместно ощутили: человечество дошло до порога, за которым война становится самоубийством для того, кто рискнет ее развязать…»

Зеленый «уазик» мчал их к развернутой ракетной установке, которой надлежало вскоре исчезнуть как боевой единице РВСН. И командир части вспоминал, как вовсе не просто приняли он и его коллеги весть о подписании Вашингтонского договора по ракетам средней и меньшей дальности. Юрий Макаров не служил в подразделениях, вооруженных СС-4 и СС-20, их по старой привычке звали в войсках «пистолетчиками». Сразу после училища Макаров попал на другие комплексы. О них разговор в 1987 году пока только начинался… А судьба РСД была уже решена. После ратификации Договора в конгрессе Соединенных Штатов и Верховном Совете СССР по сто ракет убрали путем их запуска, а остальные принялись планомерно уничтожать, ибо дело это оказалось далеко не простым. Ведь помимо самих развернутых «изделий» ликвидации подлежали ракетные вспомогательные объекты, перепрофилировались и заводы-изготовители.

Еще во время переговоров американцы настаивали, чтобы мощные тягачи для СС-20 были разрезаны по оси и превращены в металлолом. Это было бы неоправданным вандализмом, возражали русские эксперты. Зачем губить добрые машины, на которых можно перевозить, например, лес или газовые трубы…

Словом, едва приступили к уничтожению двух классов ракет, как возникли непредвиденные трудности. Конечно, они успешно преодолевались в процессе совместной работы экспертных групп обеих сторон, но само появление технологических проблем обусловило возникновение предварительного соглашения. Заключенное непосредственно перед подписанием Договора о ликвидации тяжелых ракет, оно предусматривало проведение опытного демонтажа «Громобоев» и «Хранителей мира». Этот эксперимент и должен был лечь в основу конкретной, исполнительной части будущего Договора, который лидеры Америки и России готовились подписать в скором времени.

… Зоя Гаенкова получила ту страшную телеграмму на второй день после выпускного бала в медицинском институте. Тогда она и не Гаенкова была еще… Шесть лет назад.

«Люба погибла катастрофе».

Всего три слова… Даже подписаться забыл се убитый горем зять, Алексей Ермакович. Только поняла Зоя, что он зовет ее, младшую сестру жены, на помощь.

Когда похоронили Любу – в машину, на которой она ехала по грибы, врезался пьяный тракторист, – Гаенков сказал свояченице:

– Если тебе все равно куда ехать по распределению, перебирайся в Рубежанск. Оформим направление в наш госпиталь. И за моими парнями порой доглядишь, ты ж им родная кровь все-таки…

У Гаенковых было двое мальчиков. Василий перешел в восьмой класс, а Лёнчик закончил третий.

– А куда мне еще ехать? – спросила и себя, н подполковника Зоя. – Правда, распределили меня в Свердловскую область… Но можно и к вам в Рубежанск податься.

А через полгода она увидела, как в Новый год растут апельсины на елках… Вот уж не думала, что замотанный служебными делами, немногословный и будто бы бесчувственный сухарь-человек Гаенков окажется таким романтиком. Этим он и взял ее, апельсинами на елках.

Вскоре после Нового года они потихоньку, без громкой свадьбы, поженились, и все в городке – главное, жены офицеров и прапорщиков, формирующие особое общественное мнение, – приняли это как должное. Зоя была хорошей матерью и доброй женой. Вот только детей своих заводить не стала. Она довольно скоро поняла, что в основе их союза с Гаенковым лежала жалость, несколько расцвеченная, подкрашенная той самой новогодней ночью, когда Алексей Ермакович пригласил ее пойти на лыжах в тайгу и вывел к ели, на которой горели свечи и оранжево сверкали апельсины.

«Жалость не должна лежать в основе чувства к мужчине, – подумала Зоя, внешне безучастно смотревшая, как убегают сейчас назад выстроившиеся вдоль дороги темно-зеленые ели с притулившимися к ним небольшими березками. – Жалость не укрепляет союза, слабый она фундамент для любви…»

Усыновленные ею дети сестры выросли. Василий пошел по стопам отца и учился в военном училище. Лёнчик презрел сухопутную службу и пробился в нахимовское, в Ленинград. Они остались вдвоем. Алексей Ермакович вроде бы искренне любил молодую жену, но сама Зоя обостренным женским чутьем улавливала, что Гаенков больше любит в ней погибшую Любу. А кого ей было любить в нем?

Все вокруг по-хорошему им завидовали и радовались, глядя на их безоблачную семейную жизнь. Никто и не догадывался, и не должен был догадываться, что Зоя давно уже сохнет по Макарову, безнадежно сохнет. Только Юрий Макаров знал об этом, хотя напрямую не было у них никаких там намеков-разговоров. Да вот еще замполит Шапошников, судя по всему, догадался. У него будто по рентгеновскому аппарату в каждом глазу.

Машина приближалась к командному пункту. А Макаров некстати вроде вспомнил разговор, затеянный замполитом об их с Зоей отношениях. Тогда Юрий сразу же твердо определил линию поведения, не называя вещи своими именами, конечно: мол, тревогу поднимать не стоит, в назревшей ситуации нет у сторон обоюдности. А чувствовать никому не заказано, лишь бы другим не было нанесено ущерба, а это он, Макаров, комиссару гарантирует. И кадровую перестановку не стоит затевать… В конце концов, офицеры они или нет? О службе надо помышлять, а не о лирических рокировках.

На том разговор и кончился. Но сейчас Макаров, видимо от близкого соседства с этой обворожительной женщиной, вдруг поймал себя на греховной мыслишке: «А что, если бы…» Тут он смущенно рассмеялся, поняв, что не так-то уж хорошо и забронирован от искушений.

«Как бы мне не пришлось палец себе, подобно отцу Сергию, рубить, – невесело подумал Макаров. – Впрочем, на худой конец при подобной ситуации могу заставить старшего лейтенанта медицинской службы встать по стойке «смирно»…»

Чему вы смеетесь, Юрий Иванович? – спросила Зоя.

Хочу заняться с вами строевой подготовкой, старший лейтенант, – повернулся он к ней, приветливо улыбаясь. – Нет возражений?

Господи, – серьезно ответила Гаенкова, – да с вами я хоть марафонским бегом займусь.

21

После ужина все, кроме детей, отправленных к себе, наверх, перешли в гостиную.

Лу предложила мужчинам чай. Его и прежде подавали в их доме, а теперь, когда спиртное исчезло в семье из обихода, чай у Тейлоров стал на ракетной базе притчей во языцех. Кое-кто даже пытался подражать им. В конце концов, в старой доброй Англии всегда пили чай и только чай, эта традиция как будто бы и родовые корни укрепляет…

Правда, Филин Тейлор, старый холостяк, одинокий в принципе человек, часто навещавший семью племянника, где его любили за легкий и веселый нрав, сокрушался по поводу «сухого закона» в доме Тейлоров, приговаривая:

– Как вы можете глотать красную пыль Джорджии и не смачивать глотки добрым бербоном, хотя бы и с содовой пополам? Ведь в штате, где зимой вязнешь по пояс в грязи, а летом плаваешь в облаках пыли, попросту нельзя обходиться без спиртного…

…Джордж направился к себе в кабинет, чтобы принести сигарный ящик. Сам оп сигар не курил, предпочитая иногда под настроение сигарету, но помнил, что прежде любил побаловаться настоящей гаваной дядя Фил. Когда майор Тейлор взял сигарный ящик, в кабинет вошел Виктор Хансен.

Филип рассказывает Лу анекдоты на библейские темы, – улыбнулся Хансен, и тут майор Тейлор понял, что Виктор хочет поговорить с ним.

Садитесь, капитан, – предложил Джордж. – Хотите сигару?

Благодарю… Раскурю ее за чаем, после. Вот я о чем, Джо. Не случайно ведь оставил свой танкер…

А что случилось?

Мне предложили войти в док военного завода в Саванне. Цель: оборудовать в переднем, носовом танке одну штучку, вроде тех, которыми ты командуешь.

Поставить ракету на торговое судно?!

Вот именно. Открыто мне об этом не сказали, но дали понять: работа секретная, заказ Пентагона, который и стартовую команду нам потом организует, под видом членов экипажа. Никогда не думал, что такая старая добрая фирма, как наша «Эссо Петролеум», поступится честью и авторитетом ради грязного дела.

Погодите, Вик… Идея оборудовать торговые суда пусковыми установками – это старая идея… Но ведь сейчас иное время, мы собираемся ликвидировать стратегическое ракетное вооружение! Может быть, речь идет о чем-то другом?

Главный механик показал мне прикидочные чертежи той штуки, которая займет наш передний танк. Не весь танк, конечно, часть. Но нефть мой «Эссо Ричмонд» возить в нем больше не будет: надо же компенсировать вес установки.

Вот так новость, – медленно проговорил Джордж. – Знает ли об этом Президент?

Хансен пожал плечами.

– Пока об этом узнал я… И тут же попросил отпуск, сослался на пошатнувшееся здоровье. Впрочем, это и в самом деле так. От раздумий по поводу нечистых затей начинает шалить сердце.

«Торговые суда с ракетами на борту, – размышлял Джордж, машинально вертя в пальцах сигару. – Особые маршруты передвижения в океане, специальная связь с боевыми расчетами, замаскированными под торговых моряков… И никакого контроля, если потенциальный противник не знает местонахождения судна. Да, но и контроль самого командования за этими носителями ядерной смерти будет затруднен!»

– Договорим утром, – сказал он Виктору Хансену, который растерянно и грустно улыбался. – Завтра у меня свободный день… Утром, правда, я покажусь на службе, а вечером вернется из Майами отец. Он до сих пор, кажется, связан неофициально с Пентагоном, да и председателя КНШ, генерала Уорднера, знает лично.

Расскажем об этом полковнику. А пока пойдем в гостиную, Вик…

Они вернулись к Лу и пастырю морских пехотинцев. Фил Тейлор пил чай из блюдечка, водрузив его на все пять пальцев.

– Этому меня научил в Ньюпорте молодой капеллан славянского происхождения, – пояснил Фил изумленным Хансену и Джорджу. – Он утверждал, что этот способ вывез из России его прадед… Чертовски удобный способ, когда питье горячее, а пить тем не менее хочется. Жаль, что я дал слово главному капеллану и всевышнему воздерживаться от алкоголя. Не то научил бы так пить виски коллег-капелланов да и кое-кого из паствы, наиболее достойных, разумеется.

Он театрально вздохнул и томно закатил глаза, вызвав у остальных улыбку.

Кстати, Джордж?, – обратился Филип Тейлор к племяннику, раскуривая сигару, – где ты достаешь эти совсем настоящие гаваны?

Мне их присылает друг из Форт-Лодердейла. Он служит во флоридском округе Береговой охраны.

Тогда все ясно. Как отвечают политические боссы, загнанные журналистами в угол: «Без комментариев!» О'кей, Джо, – сказал капеллан, поставив блюдце на стол и поднимаясь. – Уже поздно, а я проделал длинный путь, пока добрался до вашего острова. Где ты меня разместишь сегодня, Лу? Помнишь ли о том, что я безбожно храплю? Все живое замирает в радиусе трехсот футов, хотя каждый раз, засыпая, я молюсь господу и прошу его избавить меня от свойства, которое демаскирует военного человека.

Не беспокойтесь, Фил, – проговорила Лу. – Русские слишком далеко от Святого Симона, они вас не услышат. И мы тоже, поскольку Пегги постелила вам в бунгало.

Тогда я пошел, – сказал Филип Тейлор. – Ах, сколько было выпито там виски, в этом бунгало!.. Спокойной ночи, дети мои!

22

До учебно-боевого пуска оставалось четыре часа. – Где будете обедать, товарищ Главнокомандующий? – спросил командир соединения.

– А там, где стол накроете, – улыбнулся Главком.

Хоть и не отпускало его грустное настроение от осознания того, что все это он видит в последний раз, Главком испытывал удовлетворение: порядок всюду был образцовый. Он придирчиво осмотрел помещение для отдыха дежурных смен, поинтересовался набором лекарств и медикаментов в лазарете.

Потом спросил у командира части, как тот относится к идее безлюдной охраны пусковых установок.

Вон ведь как у противника организовано: все за счет техники, – сказал Главком. – Радары, засекающие приближение любого предмета к ракетной шахте, электрозащитная изгородь, мины направленного действия. И еще военная полиция, которая прибывает на вертолета через пять – семь минут после сигнала тревоги…

Техника и у нас неплохая, – неторопливо, тщательно подбирая слова, сказал командир части. – Не в этом дело. Тут ведь и психологический момент присутствует. У нас ведь патриоты служат, а не наемники, товарищ Главнокомандующий. И наши парни всю жизнь будут помнить, что именно им доверено охранять Родину. Я уж не говорю о том, что всегда возможны нестандартные ситуации, разрешение которых мы не имеем права доверить технике.

Правильно мыслите, – сказал Главком и с чувством пожал командиру руку.

Повернулся к сержанту и солдату, стоявшим тут же, в караульном помещении.

А вы как считаете, парни? Можем мы в Ракетных войсках обойтись без таких вот часовых, как вы?

Никак нет, товарищ Главный маршал! – дружно ответили ребята, а сержант хитровато прищурился и добавил:

Никак не обойтись…

И теперь, спросив Главкома, где тот будет обедать, н узнав, что решать сие предстоит ему самому, новоиспеченный генерал-майор в полковничьих пока погонах немного растерялся.

Можно и здесь, – неуверенно сказал оп. – Но вообще-то обед заказан в городке. Нечто вроде банкета по случаю присвоения нового звания. С фруктовыми соками, конечно…

Ну что ж, не возражаю.

Тогда я позвоню, чтоб нас ждали в городке?

Зачем звонить, если команда была уже отдана, – возразил Главком, – Приучайтесь, генерал-майор, и на ставляйте в том подчиненных – нельзя распоряжение повторять дважды. От повторений сила приказа снижается. Поскольку время еще позволяет, давайте спустимся на КП. Во время пуска я буду неподалеку от шахты, из которой пойдет ракета. Вот и хочу посмотреть то место, откуда ее запустят. Возьмем с собой командира части и отправимся вниз втроем.

– Хорошо, – просто сказал командир.

А маршал вдруг вспомнил давнюю историю про нынешнего командира соединения – оп еще командовал ракетной частью. Случилась тогда у него крупная неприятность. Подвели офицера его подчиненные. Собрались, как бывало, выдать командиру по первое число, чтоб остальные, так сказать, на ус мотали.

Помощники Главкома собирались обрушить громы и молнии на голову командира: что ни на есть грозный приказ. Но сам, так сказать, громовержец осудил подобную практику.

– Считаю неправильным всегда наказывать командиров за проступки подчиненных, – сказал маршал на Военном совете. – Это порождает укрывательство, приводит к тому, что командиры и политработники стремятся не выносить сор из избы. А ведь вовремя невскрытая опухоль не рассосется сама по себе, она перерастет в злокачественную, и отрицательные последствия просто непредсказуемы. Не страхом перед наказанием воспитывать ответственность у офицеров за порученных их заботам людей, нет! Совесть должна быть в основе. Совесть… Это куда более прочная нравственная категория!

«Да, – подумал сейчас маршал, глядя на стоявшего перед ним ладного командира, – поступи мы тогда иначе – у пас не было бы этого отличного генерала…»

– Не будем терять времени, – сказал он.

Подземным коридором они прошли к тому месту, откуда начинался спуск в командный пункт. В заглубленной потерне, освещенной рядом мощных люминесцентных ламп, было тихо и неуютно. Наверно, так и подобает быть в подземелье… В этой тишине гулко отдавались шаги идущих. Хозяин шел впереди, за ним – маршал, замыкающим – молодой генерал.

«Вот и пришло время последнего посещения КП, – подумал Главком. – Бог ты мой, на скольких командных пунктах мне пришлось побывать в жизни! И на мирных, довоенных, во время учений, и в Великую Отечественную, и на таких вот, как этот, ракетный…»

Вот и поворот. Идущий впереди командир части чуть замедлил шаги, повернулся.

Главком ободряюще кивнул ему.

«И приходит время, когда человеку надо покинуть командный пункт, – рассуждал про себя маршал. – А кому хочется его покидать? То-то и, оно, что в этот последний поступок надо вложить не меньше мужества, чем в те времена, когда ты принимал решения. Вовремя попять, что рано или поздно ты право это утратишь… И тогда уступи место другому, тому, кто моложе: у пего больше сил, он пойдет дальше. Никому из смертных не дано пренебречь вечным законом. Только в длящейся всегда цепи поколений обретаем бессмертие, в цепи, где ты лишь звено… Ведь и само Время состоит из череды наших представлений о нем. Время – это наше осознание всего сущего, и вне времени нет человеческого сознания…»

– Пришли, – сказал командир части.

Он стоял перед бронированной дверью. Слева от нее- кнопки с цифрами. Командир набрал код, щелкнул динамик – это отозвался снизу номер дежурного расчета. Назван пароль – и дверь медленно сдвинулась вправо. За нею были переходной тамбур и еще одна преграда в виде тяжелой бронированной двери. Когда миновали и ее, ощутили перепад давления – здесь была автономная атмосфера командного пункта с его собственной системой жизнеобеспечения.

Наконец открылась третья дверь, и все оказались перед кабиной лифта. Это была так называемая пулевая отметка. Если проводить аналогию с ракетной шахтой, то ее оголовок, до предела заполненный всевозможными техническими устройствами… Впрочем, этих устройств хватало на всех этажах шахты, по которой двигается кабина лифта.

– Поехали, – сказал Главком.

Спускаясь на этаж, где располагался подземный командный пункт, маршал вспомнил недавний разговор на испытательном полигоне, после удачного запуска космического транспортного корабля нового поколения. Генеральный конструктор доказывал представителю ракетостроительной промышленности, что если удлинить сопла их стартовых ускорителей, то полезную нагрузку можно было бы увеличить еще на десять тонн.

– Вам ведь известно, что в связи с созданием орби тальной суперстанции поток грузов в космос резко возрастет, – добавил Генеральный.

Это мне, конечно, известно, – сказал «промышленник». – Космические грузы – главная, так сказать, тяжесть для нашей шеи. Но в удлиненном сопле придется делать прорези для опор на стартовой позиции. Новые технологические трудности…

А вы хотели и рыбку съесть, и икоркой закусить? – взвился порывистый и легковозбудимый конструктор.

Главный маршал поднял руку, давая попять, что и у него есть соображения на этот счет.

– А как быть с топливом? – спросил он. – Даже если вы примените повое вещество на основе полибутадиена с концевой гидроксильной группой, которое характеризуется более высоким содержанием твердой фазы, как в американских ракетах МХ, то эффект будет незначительным.

Все посмотрели на специалиста, который занимался топливными вопросами.

Верно, – сказал тот, – навара будет маловато. Улучшение энергетических характеристик станет довольно скромным, это так. Но у нас, товарищ Главный маршал, есть кое-что получше… Высокое содержание твердой фазы обещаем.

Тогда мы еще кое-что сделаем от себя, – сказал Генеральный. – Дополнительно увеличим удельный импульс за счет сопловой насадки, которая будет развертываться в полете.

Представитель промышленности вздохнул.

23

Едва Президент Соединенных Штатов выскочил из зарослей дрока и поднял правую руку с торчащим вверх большим пальцем, полицейская машина, которая шла от туннеля, где совсем еще недавно они покинули «шевроле», стала притормаживать. Эрвин Додж стоял рядом с Президентом, который так и не опустил руки, хотя было ясно, что водитель полицейской машины намерен выполнить просьбу неизвестно откуда возникшего вдруг человека.

Новенький «форд» последней модели с мигалкой на крыше приближался. Начальник охраны быстро оглядел его со всех сторон, отметил, что номер автомобиля при надлежит соседнему штату Теннесси. «Как они попали сюда?» – успел подумать Эрвин. Машина была уже рядом, и Президент, не дожидаясь, пока она совсем остановится, на ходу стал открывать заднюю дверцу. Он пырнул в кабину, тяжело плюхнулся на сиденье и крикнул Доджу:

– Быстро, Эрвин!

Прижав левым локтем кобуру револьвера, висевшую под мышкой, начальник охраны, несколько удивляясь тому, как Президент резво перехватил у него инициативу, сел рядом и захлопнул дверцу.

Полицейские сидели неподвижно и почему-то молчали. «Странно, – подумал Додж. – Слишком деликатны для наших копов… К ним ввалились некие бездельники, а эти ребята не оказывают им никаких «почестей»…»

Президент меж тем справился с волнением и с достоинством спросил:

Вы узнаете меня, парни?

Конечно, сэр, – сказал тот, что с сержантскими знаками различия и сидел справа от водителя. – Мы к вашим услугам… Хотя и, прямо скажем, обалдели немного.

При этих словах он повернулся к хозяину Белого дома, быстро мазнув цепким взглядом по лицу Эрвина Доджа.

Водитель даже не шелохнулся.

Представьтесь, – буркнул начальник охраны.

Да-да, – неестественно радостно осклабился сержант и вдруг затараторил скороговоркой, что так не вязалось с его начальной неразговорчивостью: – Извините, сэр… Все так неожиданно… Не каждый день встречаешь на дороге живого Президента. Да еще в нашем захолустье! Джон Виккерс, сэр, сержант Виккерс, начальник патруля дорожной полиции штата Теннесси. А это мой напарник. К вашим услугам, сэр… Чем можем помочь?

Связь, мне нужна связь! Немедленно соедините меня с Белым домом! – крикнул Президент.

Полицейские переглянулись.

– Видите ли, сэр, – растерянно произнес сержант, – наша рация связана только с постом дорожного участка… И конечно, с другими патрулями. Мы ведь дежурили у себя в штате, на федеральной дороге № 19, между Эрвином и Джонсон-Сити, когда получили приказ срочно перебраться в этот район штата Северная Каролина и ждать дальнейших указаний.

Считайте, что вы их уже получили, – сказал Президент. – Вызовите вашего начальника или ближайший полицейский пост!

Сидевший теперь к пассажирам вполоборота коп смешно заморгал белесыми ресницами.

– Но это невозможно, сэр!

– Почему? – рявкнул у него под ухом начальник охраны.

Сержант вздрогнул и повернулся к нему, еще больше изогнувшись. Был он, видимо, длинным, гораздо выше стандартного для обычного американца, шестифутового, роста, обладал гибким, тренированным телом.

Простите, мистер, не знаю вашего имени, но рация у нас вышла из строя. Тут нас тряхнуло немного на повороте, видно, обрыв или разъем контактов… Извините, сэр.

Это на подъезде к туннелю? – небрежно спросил Эрвин Додж.

Совершенно точно, сэр! – обрадовался Виккерс. – Ремонтные работы, сэр, кусок гудрона под колесо… Разрешите осмотреть рацию, мистер Президент? Может быть…

Хватит болтать! – оборвал его Эрвин Додж. – Я – начальник охраны Белого дома. На Президента совершено покушение. Вы оба поступаете в мое распоряжение. Поезжайте вперед до первого дорожного поста или бензоколонки. Вперед!

Есть, сэр! – выкрикнул с готовностью сержант и кивнул водителю.

Тот легко тронул «форд» с места и принялся набирать скорость.

– Включите радио! – распорядился Президент.

«Может быть, передают какие-либо новости, – подумал он. – Неужели в Вашингтоне еще не знают о приключившемся с нами?»

Водитель коснулся сенсорного переключателя радиоприемника, и в салон «форда» ворвалась музыка. Следующая станция передавала рекламу. Третья гремела танцевальными ритмами, перемежая их жизнерадостными воплями диск-жокея.

Вот прорезался голос Эдди Принса, который исполнял популярную песенку.

– Оставьте, – сказал Президент.

Равнодушный к модным певцам, он слышал от жены Глории, занимавшейся общественной работой в молодежных организациях, о широкой известности Принса среди американских парней и девушек.

Видно устав от бесконечных повторений «голубой, голубой», певец вдруг сорвался в визгливый речитатив и выдал в эфир такое, что Президент покраснел. Из радиоприемника неслась откровенная апология отвратительных извращений, типичный порнорок, по поводу которого были уже слушания в конгрессе. И под давлением общественности сенат и палата представителей приняли закон, обязывающий владельцев фирм звукозаписи наклеивать на диски и кассеты с такой «музыкой» этикетки: «Родители! Внимание! Откровенная лирика!»

– Уберите эту пакость! – крикнул Президент, и голос «голубого» Принса исчез.

«Но как проникло это в эфир? – спросил себя Президент. – Этикетки, конечно, фиговый листок. Нужна жесткая цензура и в музыке. Вроде полиции нравственности».

Он, вздохнув, подумал о том, сколько еще проблем предстоит ему решить. «Если выберусь из этой переделки целым», – усмехнулся Президент. Он вспомнил о совещании в Вашингтоне, куда так торопился сегодня утром вместе с генералом Уорднером. «Бедный Дик!»

А на конец нынешнего дня Президент пригласил на ужин государственного секретаря и одного из сенаторов. Это были люди, на которых он мог до конца положиться. Именно с ними хотел посоветоваться Президент по весьма щекотливому вопросу: как попридержать натиск израильского лобби в конгрессе, которое распоясалось еще во времена правления Рональда Рейгана, да и предыдущих хозяев Белого дома.

Президент отдавал себе отчет в том, что всерьез утихомирить лоббистов Тель-Авива ему не удастся, но чтото предпринять было необходимо. Иначе никогда не выпутаться из паутины ближневосточных проблем. Да и вообще не утихнут бури на Средиземном море, если не умерить экспансионистские аппетиты Израиля. Сделать это могли бы только сами Соединенные Штаты, по печальный парадокс состоит в том, что именно могучая сверхдержава сделать этого не в состоянии. Не страна, вернее, нет, а те, кто управляет ею.

Президент невольно подумал о печальной судьбе генерала Джона Брауна, который занимал высокий пост председателя Комитета начальников штабов еще до Уорднера. Однажды, выступая перед американскими студентами, генерал Браун сказал молодым соотечественникам:

– Вы не можете себе представить, насколько могущественно израильское лобби в нашем конгрессе. Израильтяне приезжают в Пентагон и требуют для себя самую современную военную технику. Мы отвечаем им, что нам не удастся уговорить конгресс согласиться на подобные поставки. Тогда нам отвечают: «Конгресс – не ваша забота. С конгрессом мы справимся сами». Это люди из другой страны, только они всегда добиваются своего.

И какой разразился после этого скандал! Президент, тогда еще начинающий сенатор, хорошо помнил, как все газеты и телевизионные компании, контролируемые сионистами, обрушили ушаты грязи и помоев на председателя Комитета начальников штабов. Бедного Брауна дружно обвиняли в антисемитизме и влиятельная «НьюЙорк таймс», и пытающаяся выглядеть объективной и независимой от администрации Белого дома «Вашингтон пост». Против неосторожного генерала, возмутившегося засильем израильской агентуры в его собственной стране, начали разнузданную травлю три главные телевизионные компании Америки: «Америкен бродкастинг систем», «Коламбия бродкастинг систем» и «Нэйшнл бродкастинг систем». Все они принадлежат бизнесменам еврейского происхождения. Жаждали крови Брауна и местные средства массовой информации.

И тогдашний президент Картер, который хорошо знал, что без их поддержки не сможет долго удержаться в доме № 1600 по улице Пенсильвания, всегда помнивший, как, впрочем, и его предшественники и преемники, что предвыборные фонды «слонов»-республиканцев на сорок процентов, а «ослов»-демократов на две трети состоят из еврейских капиталов, был вынужден вызвать генерала Брауна в каменный вигвам с колоннами. Там он устроил ему жесткий разнос и заставил Брауна всенародно заявить, что он искренне сожалеет о случившемся, берет свои слова обратно, извиняется за ту несусветную чушь, которой пытался забить светлые головы молодых американцев. А вскоре председатель КНШ был отправлен в отставку.

Да что там генерал Браун! Сам Джимми Картер не посмел противиться нажиму посла Израиля в Вашинг тоне, когда тому стало известно, что при голосовании в ООН резолюции, осуждающей политику геноцида, которую сионисты проводят на оккупированных ими арабских территориях, представитель Америки вдруг подал за нее голос. Только не тут-то было! Израильский посол срочно потребовал встречи с Картером. Какие доводы он приводил – трудно сказать: встреча была секретной. Но результат ее общеизвестен: представитель в ООН получил головомойку вместе с новыми четкими инструкциями. А сам президент немедленно выступил перед муниципалитетом Нью-Йорка и объявил голосование печальной, случайной, но вполне поправимой ошибкой.

А вспомнить только, какой вой подняли в конце 1987 года правые сионисты в связи с подписанием в Вашингтоне Договора о ликвидации РСД и РМД! Они демагогически связывали этот первый прорыв к новому мышлению с мифическими «нарушениями» прав человека в России, требованиями отпустить евреев из Советского Союза, хотя тех, кому не разрешали выехать из страны проживания, было чуть более двух сотен и все они задерживались властями временно, до истечения срока действия их допусков к секретной работе.

Да и сенат Соединенных Штатов подвергся атакам сионистского лобби, которое всячески препятствовало ратификации Договора…

Не найдется ли чего выпить, парни? – раздался вдруг голос Эрвина Доджа, наклонившегося к полицейским.

Поищем, – отозвался Виккерс. Сержант открыл ящичек справа от приборной доски, вытянул оттуда плоскую бутылку и протянул ее начальнику охраны.

О, знаменитый бербон «Джек Даниэл»! – воскликнул Додж. – Отличное кукурузное виски! Старая добрая фирма из города Линчберг, в вашем славном штате Теннесси… Вы так и возите его с собой как символ, не правда ли, ребята? Уже век с четвертью этой фирме, только она никак не поддается влиянию быстротекущего времени. Мне доводилось бывать в тех местах, и на винокуренном заводе тоже. Чудные места, приятные люди, вроде вас, парни!

Болтая без умолку, начальник охраны отвинтил пробку и едва ли не после каждого слова прикладывался к горлышку. Президент, знавший Эрвина как убежденного трезвенника и молчуна, престо диву давался.

М-м… Какая прелесть этот кукурузный бербон!.. Еще глоток… Черт! Я уронил пробку… Надо завернуть бутылку, а то я опорожню ее всю…

Пейте на здоровье, – ухмыльнулся полицейский.

Нет, сейчас достану… Подержите бутылку, сержант.

Начальник охраны нагнулся и принялся шарить левой рукой по полу. А правой незаметно достал из кобуры под мышкой безотказную, с укороченным стволом модель «357 комбат-магнум», рассчитанную на мощный патрон.

Когда он выпрямился, в левой руке у него была пробка, а правую, с зажатым в ней револьвером, спрятал за коленом.

– Вот и пробка, – сказал Эрвин Додж, протягивая ее сержанту. – Надо закрыть бутылку.

Тот ваял пробку, и в этот момент Президент вскрикнул от боли: начальник охраны ударил его носком ботинка по косточке правой ноги.

– Президенту плохо! – заорал Эрвин Додж и схватил свободной рукой водителя за плечо. – Сверни с дороги и остановись!

Все это произошло так быстро и неожиданно, что полицейский, повинуясь стальному тону приказа, свернул направо, на проселочную дорогу.

Но едва полицейский «форд» замедлил движение, Додж выстрелил в водителя. Стрелял он снизу вверх. Пуля снесла тому затылок, пробила крышу автомобиля и ушла в небо.

Руки сержанта были заняты бутылкой теннессийского виски, и тот не успел даже коснуться своего оружия. Начальник охраны убил его, экономя движения: повернув «магнум» правее и выстрелив для надежности дважды в спинку сиденья.

Затем Эрвин Додж рывком распахнул дверь, выскочил на обочину и коротко бросил:

– Выходите!

Президент равнодушно смотрел на револьвер в руках Эрвина Доджа. Невероятная усталость и безразличие ко всему, и к собственной судьбе тоже, охватили его. «Вот и пришла моя очередь, – будто о чем-то постороннем, подумал Президент, медленно выбираясь из маши ны. – Сколько человек погибло на моих глазах сегодня…»

– Поторопитесь! – крикнул начальник охраны. Ствол его револьвера приподнялся.

24

Тот, кто впервые попадал в квартиру Макаровых, невольно ахал от изумления: он оказывался в сказочном лесу, переполненном необычными растениями. И в то же время жилье Юрия и Ларисы, в котором они обитали с тремя ребятишками, не казалось тесным от обилия цветов и даже деревьев. В доме прекрасно сосуществовали бразильский фикус с карликовыми кедрами, выращенными Ларисой по японской методике «бонсай». Крохотные, в полметра, березки уживались с величественной китайской розой, занимавшей место у огромного, во всю стену, окна гостиной, выходящего в сад, где хозяйка дома продолжала заниматься своим благородным увлечением.

Кстати, это увлечение было профессией жены командира. Лариса окончила в свое время ландшафтный факультет архитектурного института и сейчас ведала озеленением военного городка. По совместительству она консультировала такие же работы и в городе.

Вместе с семьей замполита Шапошникова Лариса и Юрий занимали двухэтажный коттедж, состоявший из примыкавших друг к другу квартир. В каждой из них были просторная кухня с подсобными помещениями, небольшой, но довольно уютный домашний кабинет главы семейства. Из гостиной-холла поднималась изящно изогнутая деревянная лестница с резной балюстрадой. Она вела на второй этаж, где располагались спальни супругов, девочки Арины и мальчишек.

На приусадебном участке у таких домиков хватало места для сада-огорода и просторного сарая. Здесь офицеры-умельцы ладили мастерские, устраивали гаражи для автомобилей, кое-кто держал кроликов или кур, на вкус хозяек.

Как правило, в одном доме жили командир части и заместитель его по политической части. Такой порядок завел начальник гарнизона, когда несколько лет назад наряду с многоквартирными домами стали завозить в ракетные городки строительные детали и таких вот коттеджей.

– Пусть и после службы не расстаются, – сказал он. – Войска у нас особые, надоесть друг другу мы просто не имеем права.

В этот день Лариса Семеновна Макарова на работу не пошла. В два часа дня ее ждал начальник одного из отделений поликлиники, а визит к нему был ответственным, хотелось морально подготовиться, что ли, собраться с силами…

Но встала женщина сегодня рано, как обычно; а что делать? Мужа надо завтраком покормить, день у пего будет тяжелый. Потом Арину в садик отвезти, Юрашке «неприкосновенный запас» выдать – парень в таежный поход собрался с сыном Шапошниковых.

Оставшись одна, Лариса неторопливо достала электрическую кофемолку, стеклянную банку из-под бразильского кофе, в которой теперь она хранила покупаемый в магазине военторга кофе в зернах. Испытывая удовольствие от того, что сегодня не надо «гнать лошадей», как это бывало каждое утро, Лариса, тщательно соблюдая выработанные ею самой правила, сварила кофе в медной турке. Ее купил Юрий в художественном салоне Каменогорска. Работа была редкая, штучная. Хитрец Юрка сообразил, что так заставит Ларису каждый день вспоминать мужа, который угодил ей с этим приобретением.

К дорогим вещам Лариса была равнодушна. «Ты не баба вовсе, – говорила ей Светлана, ее соседка, жена Сергея Шапошникова. – Ни одной эолотинки в доме… Даже обручальных колец у вас с Юрой нет». Это верно, нет у них колец. Так уж вышло, что поженились они рано: оп курсантом был, она студенткой, откуда взять деньги на золотые колечки? Просить же у отцов – а те оба были генералами – не стали, характеры не позволяли… Не дело это – начинать семейную жизнь с выклянчивания денег у родителей. Ничего, обошлись и так. Смеялись даже: «Про нас никто не скажет, что «брак – это кольцо на руке, а потом на шее».

И свадьбы не было, такой, как сейчас еще закатывают иногда, с купеческой помпой, по принципу: «Чтоб не хуже было, нежели у других». И опять же кутят за счет родителей… Они собрались тогда как бы на вечеринку. Две бутылки шампанского разделили на всех, досталось по наперстку. Потом пили чай с вареньем u кричали «Сладко!» – ведь оно и в самом деле так… Потом с аппетитом ели студенческий винегрет и жареную треску с картошкой.

Ни копейки не взяли молодые у отца с матерью на торжество, как ни настаивали те, особенно мамы. Генералы только головами крутили от удивления, по перечить не пытались – зауважали жениха и невесту.

Да разве в золоте счастье? Лариса так и не завела его в доме, золото, а вот счастье как будто навсегда – тьфу-тьфу! – поселилось у них…

Тут Лариса вспомнила, куда собралась после обеда, и доброе настроение враз улетучилось. И чтобы отвлечься, нашла в ящике кухонного стола письмо от старшего брата, полковника Полухина. Вчера она его уже прочитала, а вот за чашкой кофе перечтет снова, не торопясь, вдумываясь в каждую строчку. Он писал ей из Вашингтона, куда полгода назад был назначен военным атташе.

Сейчас Юрий Семенович с юмором описывал, как привыкает к американскому образу жизни: прежде он бывал в Штатах только в командировках. Рассказывал, что попал недавно впросак, пригласив гостей – новых вашингтонских знакомых – после ужина прогуляться за город. Пригласил, а в ответ услышал громкий хохот. В чем дело? И тут выяснилось, что это невинное приглашение на жаргоне американских гангстеров означает ни больше ни меньше как «похищение жертвы» и к тому же «с последующим убийством за городом». «Смеяться-то они смеялись, но мне показалось: смотреть на меня стали не без опаски… Поэтому, если будешь в этой земле обетованной в качестве туристки и некий джентльмен предложит тебе прогуляться за город, беги от него как черт от ладана. Или стреляй в физиономию из газового пистолета, тут их носят в сумочках ихние мадамы…»

Лариса, улыбаясь, дважды перечитала письмо – оно развлекло ее на несколько минут. Но тут она подумала о том, про что старалась забыть до урочного часа, и, не в силах больше сдерживаться, постучала медным пестиком в стенку. В ответ раздался звук ударов по водопроводной трубе – это отзывалась Светлана Шапошникова. Она была вольным теперь казаком по случаю каникул в школе, где преподавала историю.

Вскоре появилась и соседка, красивая и стройная блондинка, любившая нарядно и даже эффектно одеваться, чем иногда приводила в смущение Сергея. Он считал, что жене надо выглядеть поскромнее. Но, при знанная законодательница мод в городке, Светлана говорила Шапошникову с обезоруживающей улыбкой:

– Дорогой мой комиссар! Миновало время красных галифе и военных тужурок. Ну зачем же мне казаться в глазах людей хуже, чем я есть на самом деле? Ты хочешь, чтобы я одевалась как баба-яга? Ara, ты этого не хочешь! Кстати, моя агентура донесла, что в магазин военторга поступили кожаные пальто, турецкие вроде, с воротником из меха ламы. Ты не против, если я сбегаю примерить?

Замполит сокрушенно разводил руками и конечно же был не против. Он и сам хороший транжира, но по другой части: свободные деньги тратил на книги, вел переписку с десятками книголюбов в других гарнизонах, добывая нужный ему экземпляр.

– Гуляешь сегодня, подружка? – спросила соседка, появившись в гостиной Макаровых. – Что, или заболела? Тогда давай выясним истоки, или, как говорит наш завуч, этиологию, болезни. Она думает, что быть женой врача – значит переносить в педагогику жаргон эскулапов. Ну так что же стряслось? Выкладывай! Или просто пригласила на кофе? Тогда ставь воду на огонь и неси-ка мои сигареты.

Светлана изредка покуривала, но делала это украдкой от мужа. Лариса по ее просьбе и держала у себя в доме пачку сигарет, пряча в укромном уголке.

– Так что с тобою, милая? – снова спросила Шапошникова, устроившись у открытого окна.

– Договорилась о встрече с гинекологом…

– Так-так-так… Подзалетела, значит, голубушка? И сколько времени уже?

– Недель шесть будет. А может быть, и больше.

– И ты на предмет… Назначение хочешь получить? Лариса опустила голову.

Куда же еще? – тихо проговорила она. – Ведь и так трое. Хватит.

А кто определил, когда хватит? – неожиданно зло спросила Светлана. – Что это еще за разговоры тоже? «Хватит», «достаточно», «нечего нищету плодить»… Тьфу! Да у нас еще ни один ребенок или взрослый с голоду не умер! Все только и носятся с диетами, квохчут: «Ах, как бы мне похудеть!» Разъелись! И про долг перед человечеством, перед народом своим забыли. Ведь вырождаемся, Лариска, черт бы нас побрал! А ты: «хватит»…

– На меня-то что набросилась? – обиделась Лариса. – Я троих родила, а у тебя только один Георгий…

Светлана вздрогнула, лицо ее залилось краской. Женщина вдруг безвольно опустила плечи, на глазах появились слезы. Она отвернулась, поднесла передник к главам, плечи дернулись раз и другой…

– Ты что это, Светлана? – всполошилась хозяйка. – Прости меня, если что не так… Не по себе мне стало от твоих упреков… Ну, перестань же, право, успокойся…

Светлана подняла мокрое лицо.

Не извиняйся, Лара. Верно ты сказала, целиком и под завязку… А я дрянь, дрянь! На тебя накричала, а сама… Юра знает?

Не говорила ему… Ведь он и не разрешит к гинекологу идти.

И правильно, что не разрешит! Мой Сережка разрешил, так теперь всю жизнь себя кляну.

Она подошла к раковине, пустила воду и плеснула себе на лицо, вытерлась кухонным полотенцем.

Никому никогда не говорила… Только тебе признаюсь, в назидание, что ли… В педагогических целях. Так вот, Лариса, если б я могла – каждый год рожала. Ну, не год, а через два-три года – это точно. Только бесплодная я, вроде той смоковницы из Библии, сухая…

Да что ты?! – искренне ужаснулась подруга и со страхом посмотрела на Светлану, будто та объявила, что больна проказой.

Если б ты знала, как я плачу, когда слышу за стенкой возню твоих ребятишек. А все оттого, что разок сходила туда. Куда ты вот сейчас собираешься. Да…

Она судорожно вздохнула, всхлипнула, по сдержала себя и потянула из пачки сигарету. Лариса поднесла ей спичку.

Сергея в академию собирались отправить, дело было уже решенное, а у меня восемь недель… Впереди Москва, с жильем не ясно, как устроимся, если и дадут что – временное. Три года на перекладных. Да и Гошка у нас растет. Куда тут с новым младенцем – не до него. Я еще молодая, твержу себе, подожду. Закончит Сергей академию, получит назначение, там и заведу второго. Вот и завела…

А что врачи? – с надеждой спросила Лариса. – Может быть, полечиться…

Все курорты объездила. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Все, сказали мне, Светлана Викторовна, оставайтесь полуженщиной до гробовой доски.

– Какой ужас! – широко раскрыла глаза Лариса.

Вот тебе и «ужас»… А все он, аборт проклятый! Это же как лотерея, только никто в ней не выигрывает. Понимаешь, никто! А можно и жестоко проиграть, как в моем случае. Так что выбрось из головы доктора. Специалист он отличный, но ты к нему не ходи.

Бог мой! – воскликнула, засветившись, Лариса.- Четверо детей…

Ну и что? У тебя негде люльку поставить? Или Макаров твой на молоко не заработает своей службой? Кстати, он уже на полковничьей должности. И еще генералом будет. И маршалом!

– Так ведь вдруг начнем уничтожать ракеты? – остановила ее, улыбаясь, Лариса. – Могут в запас уволить…

– Еще лучше! – воскликнула Светлана. – Пойдет к нам в школу директором вместо этой мымры, Нинель Варфоломеевны, которая нам всю плешь проела. А что ядерных ракет не станет – это же замечательно! Нам, педагогам, зарплату прибавят.

Лариса засмеялась.

«Все правильно, – подумала она. – Когда она уйдет, я позвоню гинекологу, извинюсь за беспокойство… Муж, скажу, не разрешил. А как сам Юра? Что он скажет?»

Надо Юре сегодня сообщить, – вслух подумала она.

И не откладывай. Он у тебя тонкий мужик, с понятием. И любит тебя, будто ненормальный. Никого но видит вокруг, даже зло на него берет: смотрит на других женщин как на пустое место. В этом смысле ты спи спокойно.

– Кумой будешь у нас? – спросила Лариса.

– С нашим полным удовольствием! – тут же согласилась Светлана.

25

Интервью с Президентом Соединенных Штатов, опубликованное в газете «Сент-Пол трибюн».

Корреспондент Эдвард Стивенс встретился вчера с нашим земляком, Президентом Америки, и попросил его ответить на ряд вопросов, они особенно волнуют в эти дни всех читателей газеты.

Как известно, мистер Президент, вы только что вернулись из поездки в Москву, где договорились с советским лидером о будущем договоре. Ваше основное впечатление, которое вы привезли из России?

Я не обнаружил у русских никаких рогов на голове, и никто из них не ходит в одинаковой одежде, исключая, разумеется, военных… Это, конечно, шутка, но, к сожалению, у части американцев довольно извращенное представление об этих людях за океаном.

А если говорить серьезно, то отличительная черта русских – гостеприимство. И еще – стремление попять нас, американцев, разобраться в причинах неприязни, которую испытывают мои соотечественники к русским, сваливая на них вину за все те беды, в которых виноваты мы сами.

Что вы скажете о планах русских полностью ликвидировать ракетно-ядерное оружие?

Серьезное и конструктивное предложение. Кстати, с подобными они выходят уже не впервые. Боюсь, что русские поставили нашу администрацию в сложное положение: от пас ждут такого же ясного и реалистического ответа, с учетом, конечно, их новых, дополнительных предложений.

В переговорах со мной русские уточняли, что период, ведущий к полной ликвидации ядерных вооружений, достигающих территории России и соответственно нашей Америки, может быть пройден за пять-восемь лет. Или даже раньше… При этом не забывайте я о прекращении испытаний ядерного оружия. Эта мера законсервирует развитие новых средств массового уничтожения людей.

А как же быть с программой «звездных войн», мистер Президент?

Мы говорили об этом с советским лидером. Уверенность, с которой он рассказывал мне о планируемых советами контрмерах, не раскрывая, разумеется, военных секретов, внушила мне мысль о том, что русские искренни в стремлении не создавать космического прецедента. И искренность эта не от страха перед «стратегической оборонной инициативой», а от беспокойства за судьбу всего мира.

Вы, мистер Президент, вернулись из Москвы настоящим «голубем»…

А я никогда и не был «ястребом». Во всяком случае, будучи еще сенатором, при голосовании в конгрессе всегда выступал против финансирования программы «Strategic Defense Initiative, хотя и оставался в меньшинстве… Но представьте себе на мгновение, что на Луне живут некие существа, назовем их селенитами, которые накопили столько взрывчатых веществ, что могут десять-пятнадцать раз уничтожить нашу славную спутницу. Вызовет ли это у вас беспокойство?

– Вне всякого сомнения, мистер Президент.

Так вот и наша планета стала взрывоопасным объектом космического порядка. Мало того, что готовы перебить друг друга, мы в состоянии причинить вред околоземному пространству. И с выводом ядерного оружия за пределы Земли опасность эта увеличится многократно.

Допустим, мы и Советы сделали первый шаг. Как увлечь за собой остальных?

На это рассчитан второй этап. Я думаю, что у Америки достаточно авторитета, который поможет убедить ядерных союзников подключиться к всеобщему разоружению. Заодно придем к повсеместному, общепланетному прекращению испытаний всех и всяческих видов ядерного оружия и других страшных для человечества видов вооружения, напридумано его на наши головы предостаточно.

Как вы понимаете дебаты о выработке универсальной договоренности о том, чтобы ядерное оружие больше никогда не возродилось? Был ли поднят именно этот вопрос при вашей беседе с русским лидером?

Вы обратили внимание на тот знаменательный факт, что Советы согласны на любые способы контроля и проверки, включая и инспекции на местах, вплоть до ревизий деятельности научно-исследовательских лабораторий? Это серьезный шаг вперед, символизирующий добрую волю русских, их готовность к конструктивным действиям. В Москве мне еще раз повторили, что на последнем этапе можно будет разработать специальные процедуры уничтожения стратегического ядерного оружия, а также демонтажа, переоборудования или уничтожения тяжелых носителей. Советский лидер прямо сказал, что они готовы к созданию обоюдоприемлемой системы контроля за уничтожаемыми ракетными комплексами. И пусть эта система включает в себя не только национальные средства, но и взаимные инспекции на местах вкупе с любыми другими видами контроля, которые предложим мы, американцы. И тогда, согласно программе русских, вскоре на Земле не останется ни одной ракеты, оснащенной ядерной боеголовкой…

Мне думается, что Всевышний на стороне именно этой альтернативы.

Армагеддон, равно как и апокалиптические видения Иоанна Богослова, внедрен в наше сознание как предупреждение против дьявольского искушения освободить чудовищные силы, врученные человечеству Провидением.

Надеюсь, добрые христиане, к числу которых смею относить и самого себя, простят меня, если я позволю провести аналогию между плодом познания, который вкусили наши прародители в саду Эдема, и «Эйч»-бомбой. Бесчисленные потомки Адама и Евы испытываются сейчас на зрелость… Хватит ли у нас мудрости, чтобы устоять перед искушением взорвать такой прекрасный мир, который подарил нам Господь, несмотря на согрешивших Адама и Еву? Боюсь, что, если мы все-таки впадем в коллективный грех ядерного самоубийства, у Всевышнего не окажется подобных миров, куда он мог бы переселить оставшийся после нас радиоактивный пепел.

26

Последняя машина с ракетчиками обогнула площадь, на которой только что был проведен развод дежурных смен, н вслед за остальными расчетами отправилась в район расположения пусковых установок.

Прошу в штаб, – предложил командир соединения Вощинский генералам Гришину и Алиметову.

Да, – согласился Гришин, – там и прикинем еще раз сегодняшние дела.

Они направились было к машинам, стоявшим поодаль, н командир уже гостеприимно показал рукой: прошу, мол, садиться. Но Гришин, взглянув вопросительно на Алиметова, сказал:

Пешком пройдемся… Как вы, Гаджи Магомедович?

У меня работа кабинетная, потому поддерживаю. Конечно, я бы верхом лучше, но где тут лошадь возьмешь?

Могу и лошадь предложить, товарищ генерал-майор. И не одну, – нашелся Вощинский.

Это откуда же у тебя? – с любопытством осведомился Алиметов.

В совхозе «Тайуский» раздобыл. Добрые кони. Уже и приплод есть. Целая ферма, одним словом.

Ракеты на них в позиционные районы доставляете? – насмешливо спросил генерал-полковник.

Зачем же? – обиженно возразил тот: эта тема была его больным местом. – На конеферме создали детскую военно-спортивную школу. Теперь у нас в городке попросту нет двоечников или трудных подростков. И потом, кумыс идет для поликлиники… Сплошная польза, товарищ генерал-полковник.

Что ж, дело хорошее, – согласился Гришин. – Нам-то с Гаджи Магомедовичем разрешишь погарцевать? Я ведь сам из казаков, по отцовской линии.

Какого войска?

Дончак, – с гордостью сообщил первый заместитель главкома. – Станицы Зимовейской. Отец, конечно. Я уже в Москве родился.

А я родом с Кубани, из Усть-Лабинской, – невольно похвастался генерал-майор Вощинский.

Теперь мне остается сообщить о том, что мой отец – красный дагестанский партизан, славный джигит из аула Касумкент. Тогда нас всех троих переведут из Ракетных войск в кавалерию…

Все трое искренне рассмеялись, и на душе у каждого посветлело. Вот вроде и ничего особенного не случилось, узнали эти генералы, что отцы их были кавалеристами, и вдруг почувствовали, будто они стали ближе друг другу, роднее, что ли.

Они шли по главной аллее, разделявшей военный городок на две неравные части. Большую занимали жилые дома для офицеров и прапорщиков, магазины, спортивный центр, зимний плавательный бассейн, школа, детские сады. В другой части находились штабные помещения и солдатские казармы улучшенного, специально для ракетчиков, типа, клуб, кафе для сержантов и рядовых, стадион. Здесь было все более строгим и рациональным- в конце концов, служба в армии не двухлетняя путевка в санаторий.

Но по всему городку, в обеих его половинах, росли цветы. Их было так много – красных, желтых, белых, голубых, – что Юрий Александрович Гришин, человек, тонко понимающий красоту, но старающийся скрывать это, напуская на себя некоторую искусственную грубоватость, невольно залюбовался прекрасными клумбами.

– Да, – говорил, озираясь, Алиметов, – просто рай, понимаешь, развели… Эдем какой-то, а не военный городок.

Вощинский оглянулся, будто хотел тут же подозвать и представить цветочную фею генералам, но позади никого не было. Даже его замов и помов, которых он отослал еще на плацу, поскольку знал, что Гришин не любит эдаких парадных обходов со свитой в хвосте.

Есть у нас чудесница, – сказал командир, – с высшим дипломом по всем подобным делам. Ландшафтный архитектор!

Где же вы раздобыли такого профессионала? – спросил Юрий Александрович. – Нам бы в Шимолино, в поселок Главного штаба, эту вашу фею заполучить. Природа там богатая, а вот до конца территорию не обиходили, чтоб, значит, всем законам эстетики соответствовала.

Тогда не скажу! – полушутливо-полусерьезно запротивился Вощинский. – Ведь вы ее – раз… и вместе с мужем к себе в метрополию.

Так муж у нее военный? – подал голос Алиметов. – Тогда обязательно переведем к нам обоих. Не так уж часто встречаются, увы, ландшафтные архитекторы!

Караул! – шутливо воскликнул командир. – Грабют!..

Ладно-ладно, не темни, дорогой, – остановил его Гаджи Магомедович. – У первого же солдата спрошу.

Лариса Семеновна ее зовут, – сдался тот. – Макарова она. Жена того командира, который утром представлялся вам перед разводом.

Ага, – кивнул генерал-полковник, – того самого экстремиста, который со своим комиссаром бумагу, значит, в Главпур… Пусть тогда здесь и остается макаровский сынок. Он только-только часть принял. Служить ему тут как медному котелку. Не бойся за свои цветикисамоцветики, Кирилл Сергеевич.

Нет, Макаров не экстремист, – вскинулся вдруг Алиметов. – Они против формализма в важнейшем деле выступили. Помните, когда юбилей стахановского движения отмечали, что сказал о соревновании Генеральный секретарь?

– Не припоминаю что-то…

– А я помню! Он сказал, что формализм – заклятый враг соревнования как непосредственного творчества масс. Обязательства порой пишутся под копирку и участникам даются только на подпись. Показатели со ревнования устанавливаются без учета специфики предприятия, отрасли… А у нас в армии вообще все отлично от гражданской жизни. Разве не так? Генеральный тогда подчеркнул, что само по себе это дело хорошее, но вачем рабочему, инженеру переписывать, по сути, свои прямые служебные обязанности и давать слово их выполнять? Ведь это извращение самой идеи соревнования… Это прямо-таки про нас сказано, у которых одна святая обязанность – выполнять присягу!

Светлая у вас голова, Гаджи Магомедович. И всето вы помните, – с легкой иронией заметил генерал-полковник. – Да я и сам разве не вижу, как частенько профанируют такую благородную идею?! В это вклад свой вносят и командиры, и политработники.

Перегибщиков у нас хватает, – усмехнулся Алиметов.

– А где их нет? – философски заметил Вощинский.

Помню, как говорил нам генерал Макаров, отец этого офицера, – продолжал Юрий Александрович. – «Если пушка не заряжена, пушка не стреляет. Если солдат или офицер не знает присягу назубок, то это не военный человек».

У вас, Юрий Александрович, голова тоже, того… светлая, – поддел генерал-полковника Алиметов. – Столько лет прошло, а высказывания своего командира помните.

Так это же настоящие афоризмы! Образно изъяснялся Иван Егорович. Любил, знаешь, слово, понимал его силу. Помню, собрал нас однажды в Каменогорске на совещание: генерал, мол, хочет выступить перед офицерами. Я тогда уже соединение получил… Да… Объявили: слово для доклада имеет генерал-лейтенант Макаров. Вышел Иван Егорович, оглядел всех поверх очков, потом в бумаги уткнулся, шелестит ими, бормочет что-то, потом вообще притих. Минута прошла, вторая, третья… Мы – в недоумении, шушукаться стали. И вдруг тот как рявкнет во всю мощь – голосок у пего дай бог каждому: «Стой! Кто идет?» Мы едва в осадок не выпали от неожиданности… «Ага, – злорадно ухмыляясь, сказал командующий, – вздрогнули, товарищи офицеры… Такой именно голос должен быть у солдата, стоящего на посту, у подлинного часового». И прочитал собравшимся короткий, но весьма емкий, с конкретными примерами, доклад об организации караульной службы в ракетных подразделениях.

Силен дед Макаров! – сказал Алиметов. – Мне с ним служить не довелось, но слышать о нем слыхал немало. Надо его пригласить осенью на партийную конференцию, пусть выступит, как ветеран.

Пригласите, конечно, – хмыкнул Гришин. – Он вам тоже сюрприз преподнесет. Сыпок, видать, по характеру в батю вышел.

А что, – воодушевился Алиметов, – он мне понравился, этот командир. И замполит ему под стать. Смелые ребята! Взяли и бабахнули письмо начальнику Главпура. Не побоялись. Я вон генерал, но писать в Главпур не решился бы…

Потому и не решился, что генерал, – не сдержался и съязвил Юрий Александрович.

Он повернулся к Вощинскому.

А городок у тебя, Кирилл Сергеевич, прямо-таки на удивление… Не стыдно и американских контролеров на такую ракетную операционную базу пригласить, пусть поглядят… У них тоже на базах порядок, но красоты подобной не бывает.

Случалось посещать? – спросил Алиметов.

Бывал-с, – усмехнулся генерал-полковник. – Они к нам в удмуртский город Воткинск, а я в составе группы военных экспертов в ютовскую Магну. А потом янки любезно показали нам ракетную базу в штате Вайоминг. Ихние ракетчики прием нам закатили. Между прочим, с фруктовыми соками.

Да ну?! – недоверчиво воскликнул Вощинский.

Именно так… И сами ни боже мой. Из уважения к новым традициям русских военных, подчеркнул командир базы, бригадный генерал.

Кирилл Сергеевич вздохнул.

Чему печалишься? – спросил его генерал-майор Алиметов. – Жалко такую красоту другому дяде отдавать? Да, здесь можно классный санаторий оборудовать… А тебя, Вощинский, директором. Пойдешь?

На меня еще ракетных дел с лихвой достанет, – возразил командир соединения. – Даже по предстоящему договору лет восемь на демонтаж уйдет… И потом- помните, что говорил Генеральный в Вашингтоне? Не будем торопиться, не будем впадать в эйфорию, будем ответственными… И у нас в стране первый антиракетный договор прошел нелегко. Опрос общественного мнения, как известно, показал, что многие соотечественники опасались, и вполне резонно, не нанесет ли Договор по

РСД-РМД ущерба безопасности Советскому Союзу. Ведь мы тогда уничтожили ядерного оружия больше, чем американцы…

Мне особенно жалко было СС-20, – признался Алиметов. – Разумом приемлю, надо… Первый шаг, прорыв, почин дороже денег – всё так. А военная душа не на месте.

Старое, понимаешь, у тебя мышление, дорогой, – голосом Алиметова поддел спутника Гришин.

Имело место, товарищ генерал-полковник… В безвозвратном, конечно, прошлом. Искренне в этом каюсь…

Генералы рассмеялись.


Лу Тейлор легла в этот вечер поздно – не могла она уснуть, если домашняя работа оставалась незавершенной. Джордж в первые годы их супружества часто сердился, спорил с женой, доказывал, что нельзя так перетруждать себя. Сам он умел мгновенно отключаться от любых занятий для короткого отдыха, но сладить с упрямой Луизой так и не сумел. Смирился, стараясь, правда, помогать ей иногда. Джордж никакой физический труд не считал зазорным, а уж в саду возился с цветами и деревьями с особой охотой.

Когда Лу, отпустив Пегги и обойдя, стараясь делать это бесшумно, весь дом, поднялась в спальню, майор Тейлор уже спал. Она юркнула в кровать, с наслаждением вытянулась и вздохнула. «Вот и прожит еще один день, – подумала женщина. – Что он принес повою мне? Моей семье? Джорджу? Детям?»

К такому анализу событий прошедшего дня и своего места в них ее приучила мать, преподаватель философии Виргинского университета. Она жила вместе со своим вторым мужем – профессором – в Шарлотсвилле. Отец Лу расстался с ее матерью – «сбежал от чересчур занудливой ученой жены», как посмеивалась миссис Хансен, – когда девочке едва исполнилось семь лет.

Оставшись без мужа, энергичная Мэри Пъюлетт, она вернула себе девичью фамилию, занялась наукой и воспитанием Луизы. Прежде всего она считала необходимым оградить девочку от чрезмерного увлечения науками, чтобы совершенствовать в ней женское начало, без которого самая выдающаяся деятельница в области общественной, государственной, научной области и далее искусства все равно останется лично несчастной. В то же время мать Лу ограждала дочь и от носящихся в воздухе феминистских идей, суть которых заключалась в утверждении: «Если свобода – то свобода во всем, в первую очередь – в сексе». Именно здесь видели ультрасовременные женщины США реальный шаг к раскрепощению.

– Это вовсе не так, – говорила Мэри Пъюлетт дочери, когда та, естественно, подросла для этих разговоров. – Подобная свобода в отношениях между мужчиной и женщиной всегда оборачивается непоправимыми издержками, свободой от любви, ответственности друг за друга, элементарных обязанностей, которые природа и социум возложили на женщину и мужчину. Пройдет еще немного времени, и ты сама увидишь, как наши женщины, вкусив от запретного плода, объевшись наконец сексом, быстро почувствуют, что понятия «любовь» и «секс» не синонимы. И на смену половой революции придет сексуальная контрреволюция, когда нам, женщинам, захочется ветхозаветных отношений, на которые Ева подбила однажды Адама, ибо то, чем они занимались в Эдеме, было основано на истинности чувства. Вот эту истинность, можешь называть ее и таинством, сохрани, моя девочка, когда придет твой черед…

Этот черед наступил менее чем полгода спустя… Лу перешла тогда на второй курс колледжа и летом работала подавальщицей в кафе для туристов на территории Йеллоустонского национального парка. Здесь вот, у знаменитых Желтых Камней, которые входят в семь патриотических символов Прекрасной Америки, она и встретилась с Джорджем. Он был годом ее постарше и учился тогда в Вест-Пойнте.

Тейлор-старший не раз советовал сыну: женись не раньше, чем станешь первым лейтенантом или капитаном, иначе не сможешь создать для семьи тот жизненный уровень, который достоин офицера.

– Ты знаешь, Джо, я ухожу в отставку, – напомнил Ричард Тейлор. – Эти «медные лбы» не могут простить мне выступления против войны во Вьетнаме и закрыли дорогу на генеральскую должность в Пентагоне, куда рекомендовал меня командующий. «Сыч», правда, обещан мне с золотыми перьями, но пенсия, она и есть пенсия… Правда, получил приглашение от аэрокосмической компании «Локхид». Предлагают мне должность эксперта и членство в научно-техническом офисе. А по просту говоря, хотят купить. Но мне с этими «ястребами» не по пути…

Полковник Ричард Тейлор был уже к тому времени членом «Лиги седых тигров».

– Я о том, парень, что не смогу взять на себя ваше содержание… Хотя конечно же буду помогать вам, если ты все-таки настаиваешь на немедленной женитьбе. Или вы просто не можете взять и отложить ее?.. Тогда другое дело, Джордж.

Молодой Тейлор густо покраснел.

– Этого пока нет, па, но… Понимаешь, Лу… она такая… Словом… мне кажется, что никогда такой не встречу. Я не хочу рисковать, па.

– Тогда женись, – просто сказал полковник. И вскоре Лу стала доброй женой Джорджу.

«Так что же произошло за сегодняшний день? Приехал Фил Тейлор, и папа Дик так неожиданно собрался к другу, с которым случилось несчастье в Майами, – вспоминала Лу, глядя в темноту и прислушиваясь к мерному дыханию мужа. – Что же еще? Да, прекрасная прогулка на яхте, дети были так рады. И дядя Вик… Как хорошо, что он приехал в гости! Не забыть с утра сказать Пегги: пусть ее сержант съездит в Брансуик и пригонит из мастерской мою машину. И еще…»

Она силилась вспомнить о чем-то весьма важном, но сон уже сморил ее, и нахлынули видения.

… «Я никогда не была на этом берегу», – подумала Лу, вдруг оказавшись на песчаном пляже. Пляж тянулся от горизонта до горизонта, море было тихим, необычайно ласковым, и женщина зашла в теплую воду по щиколотки.

Она стояла лицом к северу и видела, как справа от нее поднимается из моря солнце. А по левую руку синели близкие горы. Лу никогда не была здесь, но сразу узнала эти места, в которых родился ее легендарный дед Хаджи-Мурат Пулатов.

– Это же Каспийское море! – радостно воскликнула Лу, она столько читала о нем и о Дагестане, так мечтала побывать в этой стране, о которой рассказывал старый Эйдж Пъюлетт – так трансформировалось имя Пулатова в Америке. «Может быть, и его увижу здесь», – нелогично подумала Лу, будто забыла, что дед умер пять лет назад в штате Калифорния и похоронен к югу от Санта-Барбары, где жил в последние годы, так как тамошние места напоминали ему Дагестан.

Пляж был пустынным, и Лу двинулась вперед, шлепая босыми ногами по теплой воде, радуясь тому, как расскажет детям, что побывала на экзотической родине их прадедушки. И вдруг она почувствовала, что море и берег переменились. Вода стала вязкой, Лу с трудом вытаскивала ноги из нее, горы исчезли, она видела слева заросшие деревьями холмы. «Да это же наш СентСаймонс-Айленд! – ничуть не удивилась своему перемещению за тысячи миль Лу. – Но что случилось с водой? Разбился танкер дяди Вика?»

Едва она подумала об этом, море почернело и в лицо ей подул горячий ветер. Лу попыталась выйти на берег, но вода не отпускала ее, и тогда женщина, уже начавшая ощущать беспокойство, переходящее в страх, остановилась. Она увидела на пляже нечто вроде колодца с низким, выложенным из неотесанных камней круглым барьером.

– А это еще что?! – воскликнула Лу.

Она услышала нарастающий гул. Из колодца потянулись струйки оранжевого дыма, над барьером стало медленно высовываться нечто такое знакомое, округлоконической формы. Да, где-то она видела уже подобную штуку…

«Это же ракета «Минитмен»! – с ужасом подумала Лу. – Неужели…»

Безумный страх охватил ее. «Остановись! – мысленно закричала она. – Остановись!» Ракета перестала выдвигаться. Дым, вылившийся из колодца, внезапно исчез, боеголовка «Минитмена» несколько изменилась, и теперь Луиза Тейлор увидела в ней оконечность гигантского фаллоса.

«Что за чушь мне спится?!» – сердито подумала Лу, силясь сбросить наваждение. Она четко осознавала, что спит и это вовсе не наяву маячит над каменным барьером фантастического колодца огромный и потому безобразный фаллос.

Снова повалил дым, возникла новая метаморфоза: чудовище, что выдвигалось из отверстия, увенчивалось теперь головой капитана Хукера, заместителя Джорджа.

«Как вам не стыдно, Генри?» – хотела крикнуть Лу, почувствовала, что не может произнести ни слова, и проснулась.

С легким стоном повернулась на другой бок и услышала, как Джордж спросил ее:

– Что случилось, малыш?

– Прости, я разбудила тебя…

– Ничего, Лу… Показалось, будто ты зовешь меня. Луиза рассмеялась и вспомнила вдруг главное событие минувшего дня.

– Что же снилось тебе? – спросил Джордж, подвигаясь к ней и осторожно протягивая руку, немного неуверенную и задрожавшую в ожидании.

«Сказать ему сейчас или дождаться утра?»

Мне снилось, будто купаюсь в Каспийском море.

Но это ведь так далеко, Лу… На другой стороне планеты. И что ты там видела, малышка Лу?

«Подожду до утра, – решила Лу. – Пусть пока спит спокойно. Интересно, кто у нас будет на этот раз? Если опять мальчишка, назову его в честь прадеда именем пророка. Хотя дед и был коммунистом, его предки верили в Магомета».

– Я видела твоего Хукера, – весело сообщила Лу. О ракете «Минитмен» и фаллосе она решила мужу не говорить, интуитивно сообразив о неприятных для него ассоциациях.

– Счастливчик Генри, черт бы его побрал, – шутливо рассердился Джордж. Рука уже встретилась с телом Лу, ласкала его. – Что он там делал, в России?

– Не успела рассмотреть. Ты ведь так быстро пришел ко мне на помощь.

Джордж тихо рассмеялся, а потом внезапно смолк.

– Вспомнил забавную историю, Лу, – принялся он объяснять свой смех. – Отец рассказывал… Когда началась корейская война и генерал Макартур после первых недель поражений, высадив огромный десант, двинулся на север, к реке Ялту, 15 октября 1950 года президент Трумэн прилетел на остров Уэйк в Тихом океане. На встречу с президентом Мак явился в таком виде, будто его задержали в дымину пьяным ребята из «гестапо» [Этим одиозным именем называют в американской армии военную полицию], подбросили и выкинули вон. Небритый, растрепанные волосы, измятая фуражка, в которой он, наверно, выпустился из Вест-Пойнта, такой старой она выглядела, рубаха с расстегнутым воротником… Словом, не пятизвездный генерал, а настоящий гопник.

О чем они говорили, так никто и не узнал, по отец – он командовал тогда эскадрильей и находился с нею на Уэйке – сам слышал, как Гарри Трумэн, простившись с Маком, плюнул ему вслед и сказал начальнику охраны: «Если бы он был лейтенантом в моей части и шлялся по гарнизону в подобном виде, я бы ему так врезал, что он бы с копыт свалился!» Ну как?

Президент Америки тоже хорош: изъяснялся на языке отъявленной шпаны, – заметила Лу. – Каких только типов не выбираем мы для проживания в Белом доме…

Никсон похлеще выражался, хотя и знал, что каждое слово записывается по его же приказу.

Верно, – согласилась Лу. – Ричард Уотергейтский перещеголял всех по части похабщины и цинизма. Но какая связь, Джордж, между гопником Макартуром и моим сном?

Не знаю, – растерянно проговорил Джордж.

Лу нащупала волосы на голове мужа, взъерошила их, легонько потянула Джорджа к себе.

– Непостижимые цепочки представлений, – в темноте улыбнулся он.

28

– Зачем у тебя этот чертик, Кирилл Сергеевич? – спросил первый заместитель главкома у командира соединения. – Или хобби завел, каслинское литье собираешь?

Он взял с письменного стола небольшого, по длиннохвостого чугунного черта, который, едко и дерзко улыбаясь, наставлял генерал-полковнику нос.

Вощинский улыбнулся.

Это мой заместитель, – сказал он.

Не понял…

Помогает в беседах с отдельными лицами, – пояснил тот. – Порой исчерпаешь запас нормальных выражений и думаешь: «Ах, как бы сейчас тебя покрепче, голубчик…» А не моги, надо с ним цензурно говорить. И вот когда все мои приличные аргументы кончаются, хватаю черта и ставлю перед ним. Для того и держу на столе.

Гаджи Магомедович от души расхохотался.

Ну ты даешь, Кирилл Сергеевич, – сказал Гришин, продолжая вертеть в пальцах фигурку; черт ему еще больше поправился. – И действует?

Еще как… Все ведь знают смысл моего жеста. Так потом и говорят: «Дошел я, братцы, до ручки. Полковник мне черта поставил…»

Такой помощник и мне бы пригодился, – задумчиво произнес генерал-полковник, потом широко улыбнулся, лицо его стало доверчивым и простодушным.

Возьмите его себе, – предложил Вощинский. – Дарю на намять.

Спасибо. – Гришин опустил черта в карман генеральского кителя. – А как же ты один останешься?

Я предусмотрительный, – отозвался Кирилл Сергеевич, подходя к сейфу. Он открыл его и достал оттуда двойника того чертика, который спрятался уже в кармане Гришина. – Запасся ими, когда в отпуск в этом году в Касли ездил. Вам не надо, Гаджи Магомедович?

Мне легче, – ответил Алиметов. – Когда крепкое словцо сказать хочется, я на лезгинский язык перехожу.

Генералы расселись за столом для совещаний, и Гришин попросил распорядиться, чтоб принесли чаю.

– Да покрепче, – сказал он.

Кстати, – сказал Вощинский, когда они пили чай. – Вспомнил… По поводу соревнования.

– Что именно? – заинтересовался Гаджи Магомедович.

Гришин снял очки и внимательно посмотрел на командира соединения.

Во время войны «Красная звезда» выступила против фронтовых и даже некоторых центральных газет, которые требовали развернуть социалистическое соревнование в действующей армии…

Неужели находились такие «умники»?! – воскликнул генерал-полковник.

Были, – кивнул Алиметов. – Я тоже читал об этом. Кажется, в воспоминаниях редактора «Звездочки».

Ну и чем дело кончилось? – спросил Гришин.

Сталин поддержал «Красную звезду», а газета выдала по первое число горе-инициаторам за недомыслие,- сказал Кирилл Сергеевич.

И правильно, – проговорил Гришин. – Ведь это что же получается? Если…

Договорить ему не дал низкий зуммер телефона правительственной связи. Генералы переглянулись, Вощинский сорвался со стула и схватил трубку.

– Слушаю! – крикнул оп. – Генерал-майор Вощинский! Да… Здравия желаю, Евгений Александрович!

Он прикрыл трубку рукой и громко шепнул: «Федоров на проводе!»

Первый секретарь обкома, – пояснил Гаджи Магомедович генерал-полковнику, хотя Гришин и сам хорошо знал Федорова, возглавлявшего партийную организацию Каменогорской области.

Он здесь, Евгений Александрович, – продолжал тем временем командир. – Передаю трубку…

Алиметов подошел к телефону.

– Здравствуй, Гаджи Магомедович, – услышал генерал энергичный голос первого секретаря обкома. – Знаю, что тебе не до моих болячек. Только у нас в области ЧП.

– Что случилось? – встревоженно спросил Алиметов.

Может быть, и ничего серьезного, не разобрались еще до конца, – сказал Федоров. – Землетрясение в горах, в районе озера Лебяжьего.

Это рядом с Рубежанском, – немного растерянно произнес Гаджи Магомедович. – Но у Вощинского мне не докладывали…

Точечный удар в кору – так говорят специалисты, – объяснил секретарь обкома. – Подземный толчок пришелся на дно Лебяжьего, его зафиксировала высокогорная обсерватория, у сопки Грановитой. А ниже, как тебе известно, атомная станция… Улавливаешь?

Конечно, – сказал Алиметов.

Он почувствовал, как ладонь, дернувшая телефонную трубку, вспотела, и перехватил трубку другой рукой.

Я лечу сейчас с компетентными товарищами в район Лебяжьего, – сообщил Федоров. – Надо бы и тебе присоединиться к нам… Как считаешь?

Вместе с командиром будем, – сказал Гаджи Магомедович.

Нет-нет, – возразил Евгений Александрович, – Вощинского оставь дома, у него свои задачи. К вам залетать не буду, надо беречь время. Так что ты подавайся прямо туда, к обсерватории Института солнца. Посмотрим вместе, что зафиксировали ученые, какое на данный момент положение. Договорились?

Договорились, Евгений Александрович!

Тогда до встречи.

Алиметов положил трубку на рычаг аппарата, перед этим зачем-то дунув в нее.

Землетрясение в горах, – объяснил Алиметов. – Федоров просит вылететь на озеро Лебяжье.

Я лечу тоже, – сказал Гришин.

Узнав от министра обороны о покушении, Рой Монтгомери сразу подумал: «Ведь вместе с Президентом должен был лететь в Вашингтон и генерал Ричард Уорднер. Что с ним? Неужели накрыли и его? Это же самый настоящий заговор, черт возьми!»

Поначалу ошеломленный известием, дежурный генерал мгновенно собрался, памятуя, что именно на нем лежит ответственность за происходящее в стране, ведь в ведении его вся система связи Пентагона. Главное – надо быстрее прояснить обстановку, да так, чтобы не всполошить заговорщиков, как бы дотянуться к дальнему яблочку и не обломать при этом ветвей.

Свяжите меня с дежурным генералом командного центра в горе Митчелл, – приказал Монтгомери оператору. – И сразу вызывайте ЦКП Стратегического авиационного командования, штаб НОРАД и Объединенное космическое командование. Найдите также в Оттаве генерального директора гражданской обороны Канады, оповестите их правительственный командный пункт. Наша служба ФЕМА [Федеральное управление по действиям в чрезвычайных условия] извещена?

Да, сэр, – отозвался оператор, отвечающий за связь с руководством гражданской обороны. – Они знают и постоянно спрашивают: не объявить ли уже сейчас атомную тревогу…

Рой и сам думал об этом, но Оскар Перри медлил отдавать приказ о тревоге.

На экране дальней телесвязи высветилось озабоченное лицо коллеги Роя Монтгомери на ЦКП в горе Митчелл.

Есть ли известия о судьбе Президента? – спросил Рой. – Как это все случилось?

Не успел во всем разобраться, – хмуро ответил генерал-майор Никсон. – Пока известно вот что. Ктото авиационное сопровождение выслал с опозданием и на другой маршрут. Вертолет Президента летел какое-то время без охраны. Его пилот успел только сообщить, что их атакует полицейский вертолет. На этом связь прервалась. К месту предполагаемого падения, а может быть и посадки вертолета, вылетела военная полиция, люди нишей охраны. Сведений от них пока нет.

– Немедленно свяжитесь со мной, когда появится любая информация! – сказал Рой, отключаясь.

Дежурный по Центральному командному пункту САК снова подтвердил приведение ракетно-ядерных сил Соединенных Штатов в боевую готовность военного времени с часовым интервалом до ракетного залпа. Пусковые установки разблокированы; когда истечет время, операторы повернут стартовые ключи…

«Они ведь только исполнители, – с горечью подумал Монтгомери. – Их дело – повернуть ключи… А не был ли и я в их числе еще совсем недавно? Надо искать подтверждение тому, что сказал мне Пенсионер…»

Он вызвал начальников дежурных смен и потребовал продолжать усиленное наблюдение за изменением обстановки в ракетоопасных направлениях, а также со стороны космоса.

– Необходимо вести тщательное слежение всеми постами вашей службы, – сказал он начальнику управления, разместившего современные радиолокационные станции не только на юге США, но и на восточном и западном побережье, в Тихом океане, на западном и восточном побережье Африки, в Австралии и Южной Америке.

Рой понимал, что ему необходимо срочно проверить сообщение о том, что русские направили ракеты с орбиты Луны к территории Штатов. Монтгомери не верил этому, как не верил Оскару Перри. «Но как случилось, что два разведывательных спутника оказались уничтоженными? Эта информация уже подтвердилась… Роковая случайность?.. Был бы на месте генерал Уорднер… Его убрали именно тогда, когда он должен быть здесь, в эту трудную минуту, – сообразил вдруг дежурный генерал. – Снова позвонить министру обороны? А что я ему скажу? Не способны, мол, русские на такое коварство? Он тут же снимет меня с боевого дежурства и арестует. Ведь тем приказом объявлено военное положение, и наш Пенсионер теперь на коне».

Снова штаб гражданской обороны, сэр, – обратился к нему офицер-оператор. – Насчет атомной тревоги…

Пусть подождут, – ответил Монтгомери. – Объявление тревоги вызовет панику среди населения. Кроме того, мы не одни в Вашингтоне, здесь русские…

Как – русские? – вздрогнул оператор.

Я имею в виду посольство Москвы.

Он был военным человеком и понимал, что объявить тревогу в столице – означает выдать противнику свои далеко идущие намерения. «Москва сразу вызовет по прямому проводу Белый дом, а там никого нет, – метались лихорадочные мысли. – Москва… Погоди, погоди… А если?.. Выяснить, что они там затеяли с этими «лунниками» у Джорджа Полухина, узнать и про сбитые спутники тоже, потом сообщить министру… Но кто тебя уполномочивал на переговоры с военным атташе потенциального противника? То, что вы бывали друг у друга в гостях и ваши жены подружились, еще не аргумент для выдачи военной тайны тому, кто наверняка знает об этих ракетах. Или Джордж ничего не знает?»

Монтгомери хорошо знал, сколько уже раз в его стране объявлялась ракетно-ядерная тревога по причинам, которые не имели ничего общего с русской опасностью. То локаторщики примут стаю журавлей за неопознанные летающие объекты и поднимут панику. То пожары в тропических лесах Флориды сочтут атомным ударом, который нанес потенциальный противник. В одну из недель Центральная электронно-вычислительная машина Пентагона дважды выдавала сигналы о ракетной атаке Советов. И дважды мчался приказ на командные пункты «Минитменов», к субмаринам с «Трайдентами» на борту, стратегические бомбардировщики запускали двигатели, выруливали на взлетные полосы.

На новой службе Рой Монтгомери имел возможность быть в курсе чрезвычайных происшествий в любой точке не только Соединенных Штатов, но и заморских территорий, где находились подразделения армии и ВВС Америки, а также корабли военно-морского флота. И бригадный генерал хорошо видел, какой все более громоздкой и трудноуправляемой становится гигантская военная машина его родины. На помощь людям приходят новые и новые поколения компьютеров и систем связи, но вся система в целом становится еще более неустойчивой. Создалось парадоксальное положение, когда наращиваемое количество переходило не в качество, а в его противоположность.

Рой Монтгомери понимал, что опасность ядерного Удара будет существовать до тех пор, пока у каждой из сторон сохранится хотя бы по десятку ракет с атомными зарядами. А ныне их пока не десятки – сотни и тысячи… Когда Рональд Рейган был еще только губернатором штата Калифорния, он заявил: «Каждую ночь потенциальный противник должен засыпать в страхе, опасаясь, что мы прибегнем к ядерному оружию». Но ведь это самый настоящий шантаж!

Когда всех американцев, да и не только их, потрясла катастрофа, произошедшая с «Челленджером», Рой Монтгомери со всей очевидностью постиг абсурдность «стратегической оборонной инициативы», в которую, может быть, поверил Рональд Рейган и которая стала для одних сотрудников его администрации средством сомнительного самоутверждения, для других возможностью втянуть Россию в экономическое состязание, для третьих, связанных с аэрокосмическим бизнесом, реальным шансом крупно нажиться на страхе соотечественников перед ужасом ядерной войны.

«А русская беда в Чернобыле? – не раз задавал себе вопрос Рой Монтгомери. – Разве не заставляет она подумать всех нас о том, с какой осторожностью необходимо относиться к чудовищным силам? Мирный ядерный котел, всего лишь три процента выброшенного из него топлива – и миллиарды убытков, человеческие жертвы. Что же будет тогда от взрыва даже одного десятка «Минитменов» или «Громобоев» на той и другой стороне?»

Бригадный генерал не верил, что русские только и ждут подходящего момента, чтобы напасть на Соединенные Штаты. Ведь в конце концов он был доктором политологии и имел доступ к внешним источникам информации. Имелись у него друзья и в разведывательном управлении министерства обороны, а также в службе национальной безопасности. Они в приватных беседах утверждали, что все действия русских, а эти ребята коечто знали о них, соответствуют принятому ими обязательству не применять первыми ядерное оружие.

«РУМО! – осенило Монтгомери. – Я должен связаться с Сэмом!»

Генерал-майор Сэмюэль Питкин был заместителем начальника разведывательного управления и старым другом Роя еще по Вест-Пойнту. «Надо позвонить ему, надо позвонить!» – лихорадочно думал дежурный генерал.

Он окинул глазами огромный операционный зал, на стенах которого были размещены экраны для отображения информации коллективного пользования. Зал заполняли ряды столов, за каждым из них сидел офицер-оператор, работающий с устройством отображения инфор мации индивидуального пользования, поток ее ограничивался тем направлением, за которое отвечал офицер.

«Нет, отсюда вести такой разговор нельзя – слишком много посторонних глаз и ушей. Откуда же тогда? Откуда? Из кабинета председателя КНШ! – осенило наконец дежурного генерала. – Надо вызвать Сэма оттуда. Сейчас он должен находиться в Национальном разведывательном центре».

«Решено!» – сказал себе Монтгомери и поднялся с кресла, в котором сидел перед центральным пультом управления общей стратегической обстановки.

Эти парни из ФЕМА, – снова напомнил ему оператор.

Пусть свяжутся с нами через пять минут, – сказал дежурный генерал. – Я сейчас приду…

«Знает ли Сэм о приказе Оскара Перри?» – подумал он, снимая пломбу с секретной двери и одновременно вставляя ключ в ее замок.

До момента вступления в силу приказа о ракетноядерном ударе по Советскому Союзу оставалось сорок две минуты.

30

Командир подводной лодки «Сибирский комсомолец» не знал еще о том, что его «подопечная», шныряющая в глубинах Атлантики американская атомная субмарина, восемнадцать минут назад получила приказ, снимавший блокировку с пусковых устройств баллистических ракет «Трайдент». Василий Макаров сидел в кабинете просторной и уютной каюты и, прихлебывая из бокала ледяной коктейль из фруктовых соков, писал письмо жене своей Маргарите. Никуда отправить его командир атомохода не мог, почтовой связи с берегом, далеким Гремяченском, где находился сухопутный дом, не будет до конца этой службы в океане. И все же письма близким, а также товарищам по училищу (их осталось совсем немного, кому писал он и получал ответы) – всем этим людям капитан 1 ранга Макаров писал, находясь в плавании, чтобы скрасить душевное одиночество, которое неизменно в практической реализации такого романтического понятия, как командир корабля.

Только в письмах Василий Иванович имел право посетовать на некое недомогание, правда, пока оно носило характер некоторой раздражительности, которую командир всегда умело скрывал. Ну кому, скажите на ми лость, мог рассказать он на корабле о приходящей порой хандре и душевном беспокойстве? Доктору? Старпому? Замполиту? Или кому-нибудь еще?.. Исключается. А все потому, что каждый член экипажа должен быть на все сто с гаком уверен в командире, полагая, что все эти вполне естественные человеческие слабости допустимы для любого матроса или офицера, только не для того, кого английские, скажем, моряки называют первым после бога… А поскольку все мы атеисты, тем более для нас командир корабля, плывущего в океане, суть единственный и неопровержимый авторитет.

Но ведь и Василий Макаров, невозмутимый, никогда не повышающий голоса Макаров, всего лишь человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Вот и утоляет он одиночество, коротая свободное время за длинными письмами. Они были своего рода волнующими монологами, с которыми этот капитан Немо конца двадцатого века обращался из океанской пучины к близким.

И еще Василий Макаров коротал свободное время над книгами. На что хорошая была библиотека на «Сибирском комсомольце» (списки подбираемых замполитом книг он всегда просматривал, вносил добавления, корректировал), все равно в каждый поход приносил два чемодана книг из тех, что были у него дома, что сумела приобрести новенького Маргарита Иосифовна, пока муж находился в плаванье.

Сегодня он закончил читать эссе Марселя Пруста «О чтении» – его рекомендовала посмотреть жена. Писатель трудный для восприятия, Макаров признавался, что его роман «Содом и Гоморра» из знаменитого цикла «В поисках утраченного времени» он сумел прочитать только в море, на берегу недостало терпения. Но в этой небольшой работе писатель был непривычно ясен и похорошему прост. Его воспоминания о чтении в детские годы, трепетное и едва ли не религиозно-почтительное отношение к книге заставили командира подводного атомохода мысленно уйти в то далекое время, когда он открыл для себя чудесный мир «Вечеров на хуторе близ Диканьки», терских казаков Льва Толстого, познакомился с бесшабашной девочкой Алисой и таинственным островом, поднятым над океанской поверхностью воображением Жюля Верна. А тот поистине мистический ужас, который Василий испытал, когда вместе с уэллсовским героем встретился с морлоками? Легенды о магацитлах из такой поэтической «Аэлиты», мятущиеся герои «Уг рюм-реки», булгаковский Воланд и его жуткая свита, печальные, вовсе не смешные герои Антона Павловича…

«У Марселя Пруста я прочитал, – сообщал Василий Иванович жене, – что «мы хорошо чувствуем: наша мудрость начинается там, где она кончается у автора, и мы хотели бы, чтобы он дал нам ответы, тогда как все, что он может сделать, – это пробудить в нас желание». Как это верно! Все, что я делал в жизни, определили хорошие книги. И когда нахожу у автора особо талантливое место, меня охватывает некое чувство вины за то, что в данный момент не свершаю ничего нужного, полезного людям и себе, конечно, ибо давно уже слил эти два понятия. Усилия для себя у меня всегда трансформируются в конечном итоге в пользу для всех. Душу охватывает тогда необозримая потребность деятельности, руки, как говорят, начинают чесаться, просят дать им работу. Словом, чтение всегда заражает меня энергией и оптимизмом, не говоря уж о его информационном и интеллектуальном воздействии…

Как жаль, – продолжал он, – что не смогу сегодня же отправить тебе это письмо. Видимо, оно так и проплавает со мною весь поход и будет передано адресату самим отправителем из рук в руки».

Он посмотрел в подволок каюты, представил себе многометровую толщу соленой воды над собой и усмехнулся. Как много желающих сейчас увидеть его на поверхности океана… И бесчисленные противолодочные корабельные вертолеты, оснащенные гидроакустическими станциями, и эскадренные миноносцы, и дальняя, средняя и ближняя гидролокационные системы обнаружения, и глазастые спутники, обшаривающие океан с околоземных орбит. Много чего навыдумано американскими специалистами, чтобы поймать в ловушку «Сибирский комсомолец» и других «комсомольцев», которые тоже ведь не лаптем щи хлебают, умеют уходить и прятаться в пучине.

«Хорошо, что я не храплю во сне, – усмехнулся Макаров. – А то ведь скоро и храп причислят к демаскирующим факторам. И тогда деться будет некуда бедным подводникам!»

Да, непросто стало современным капитанам Немо водить советские «Наутилусы» в океанских глубинах, где они руководствуются теми же общечеловеческими принципами, что и легендарный индийский принц Дакар…

«Интересная параллель, – усмехнулся Василий Макаров, встал из-за стола, потянулся, разминая затекшие мышцы. – Надо написать об этом Андрейке».

Он подумал, не сходить ли поплавать в бассейне, но тут в дверь постучали, и, получив разрешение, в дверях показался заместитель командира корабля по политической части капитан 2 ранга Шиповский.

– Кстати пришел, Андрей Максимович, – обрадовался Макаров. – Пойдем-ка нырнем в бассейн, мяч покидаем в ворота.

Бассейн на подводной лодке был небольшим, всего шесть на двенадцать метров, но в водное поло моряки играть в нем ухитрялись.

Я по поводу лейтенанта Пахомова, – сказал замполит.

Что-нибудь опять? – нахмурился командир. – Неужели сорвался?

Нет, – улыбнулся Андрей Максимович. – Совсем даже наоборот… Написал заявление, просит принять его в комсомол.

– Да ну?! – сказал Макаров.

31

…– Дедушка, – спросил Андрейка. А А вы больше не встречались с ним?

С кем это, парень, я не встречался? – улыбнулся Иван Егорович.

С летчиком, которого вы спасли? – вежливо спросил внук. – Тем американцем.

Он был хорошо воспитан, этот не по годам развитой парень. Наверно, и это тоже интуитивно не принимал старый генерал, хотя, конечно, ни 8а что бы не признался и самому себе. Просто у него было иное детство, у пятого ребенка в семье путевого обходчика Егора Макарова, выходца из небольшого сельца близ владимирского города Вязники.

Всего их, выживших в голодные и холодные годы «макарят», как называл ребятишек отец, было восемь. Л минувшая война разом споловинила выводок путевого обходчика. Па троих братьев и сестру Нюрку, санинструктора роты, пришли похоронки. Сам же Егор Макаров-старший обихаживал раненых в санитарном поезде. Считалось это дело службой по второй категории, для первой у бывшего матроса с бронепоезда гражданской войны годы и здоровье были не те. Только вот и в поезда с ранеными попадали бомбы, их тоже расстреливали «мессеры». О гибели отца в Восточной Пруссии Иван Макаров узнал в середине мая сорок пятого года. Чуток не дотянул до святого Дня Победы.

Порою раскидывал генерал умом: почему это его больше к Витьке тянет, нежели к Андрейке? Ведь все это чушь, будто внуки, как и дети, для отца с матерью и деда с бабкой все одинаковы. Не так это вовсе… Конечно, в том смысле, что готовы в огонь и в воду за любого из них – это да. Но чтобы чувство к разным существам ничем не разнилось – пет, так не бывает.

Просто Витька напоминал деду его самого, каким оп был в детстве. Потому и отличал его. Что ж, Виктор, он ведь тоже не оболтус какой безответственный, хотя и может, вот как сегодня, забыть и про гостей, и про свой день рождения. Опять же парень не менее развитой, чем Андрейка, хотя и по-своему. Ум у Виктора более природный, что ли, слившийся с его натурой, органичный. А Андрейка – этот раскладистый какой-то, разделено у него все по сусекам: здесь для баловства и детских шалостей, а вот для умных разговоров со взрослыми, а там – для школьных дел. Рациональный какойто парень.

«Может быть, так и надо, – думал генерал Макаров. – В наш век глобальной информации по-другому попросту нельзя. Не успеешь освоить решенное человечеством до тебя, как наступит вечер, когда самому чтото решать поздно. Не знаю. Только в атаках на «мессеров» я полагался именно на таких вот Витек, которые не станут размышлять и прикидывать, взвешивать все «за» и «против» в оставшиеся мгновения, когда решается судьба боевого товарища».

Конечно, никому Иван Егорович мыслей этих не доверял и с ребятами держался ровно: не дай бог выделить кого-то. Ото было бы в высшей степени несправедливо. А несправедливость старый генерал почитал самым большим злом.

Тогда я доставил Дика Тейлора в Полтаву живым и невредимым, – сказал, приветливо улыбнувшись Андрею, генерал-лейтенант. – До сих пор помню, как лихо он стрелял по фрицам из ракетницы.

И больше вы не виделись? – заинтересованно спросила Ксения.

– Виделись, – ответил Макаров. – Еще два раза.

На следующий день он пришел ко мне со своим командиром эскадрильи, фамилию его запамятовал. Ну, мы, конечно, лицом в грязь не ударили…

Потом, через месяц, Дик снова прилетел в Полтаву. Тут мы с ним обменялись адресами, фотокарточками. Кстати, фото его у меня сохранилось. Буду разбирать бумаги – найду.

– И покажете? – загорелся Андрейка.

Отчего же не показать! Напомни мне только, хорошо? Сам понимаешь – дед твой уже в том возрасте, когда… Склероз, одним словом.

Для укрепления памяти надо больше рыбы есть, – сказала Маргарита Иосифовна и положила себе кусок пирога с палтусом. – Морской особенно. В ней фосфора много. И еще, говорят, тертую морковь. С подсолнечным маслом.

– Морковь улучшает зрение, – уточнила Ксения.

– И зрение тоже, – не стала прекословить Маргарита.

Генералу Макарову ситуация эта показалась комичной, он фыркнул. Все повернулись к нему, и Иван Егорович несколько смутился, настолько, насколько его вообще что-либо могло смутить. Любимым его выражением было: «Краснеют только девицы, настоящий мужчина только бледнеет от ярости к врагу».

– Больше мы с Тейлором не встречались. Спрашивал других американских летчиков о нем, – продолжал как ни в чем не бывало Макаров. – И мне объяснили, что он вылетал боевую норму и отправлен в Соединенные Штаты.

– Какую норму? – не поняла Вера.

Такие у союзников были порядки. Отлетал сколько тебе положено над Германией, остался жив – и отдыхай на здоровье, пусть другие теперь рискуют. Не ручаюсь за точность, но, кажется, в американской авиации заведено было так: сделал ты двадцать пять боевых вылетов, покидал бомбы на Германию – и баста. Свободный от войны человек.

Но война-то еще продолжалась! – воскликнула Маргарита Иосифовна.

Ну и что? Это для нас с вами. А для американского летчика, выполнившего норму, она была позади. Да что там авиация! У них за каждое ранение полагалась медаль «Пурпурное сердце», за участие в одном бою – бронзовая медаль, за пять – серебряная… А ес ли в боях не участвовал, но был во время войны в Европе – медаль за присутствие на Европейском театре военных действий. И так далее.

А как они воевали, дедушка? – спросил Андрей.

По-всякому. Часто излишне полагались на технику. Но сами-то американские солдаты и офицеры тут ни при чем. Ведь едва началась война, президент Рузвельт, которого потом в нашей литературе стали уж слишком идеализировать, выдвинул стратегию «непрямого действия». В переводе на обычный язык это означало: вы, русские, проливайте кровь, а Америка добьется победы над гитлеровской Германией без широкого использования вооруженных сил. Мы дрались под Сталинградом, а союзники высадились в Северной Африке, где военные действия оказывали незначительное влияние на ход войны. А в Европе янки делали ставку на стратегическую авиацию. Однако Черчилль возмущался в мемуарах тем, что в течение последних шести месяцев 1942 года ни одна американская бомба не была сброшена на Германию. Конечно, бомбардировки союзников наносили ущерб нацистам, только, по свидетельству многих специалистов, того же Фуллера, третий рейх продолжал восстанавливать заводы. Больше страдало мирное население – это да. В июле 1943 года одна бомбардировка Гамбурга принесла шестьдесят тысяч жертв. Я уже не говорю про совершенно бессмысленный налет на Дрезден в конце войны, когда за одну ночь погибло больше людей, чем в Хиросиме…

Иван Егорович замолчал. Наступила минутная тишина.

– Странно как-то все это, – задумчиво проговорила Вера. – Вместе воевали против Гитлера, спасали друг друга от смерти… А потом – «образ врага»…

Она замолчала.

Все, сидевшие сейчас за столом, думали о войне. Кроме генерала, никто в ней не участвовал. Не встречался и с теми, кто помогал нам драться. А вот теплое чувство к союзникам сохранилось у каждого из них.

– Это дедушка их спасал, – подал голос Андрейка.

Ксения недовольно подняла брови: реплика сына показалась ей неуместной, ведь Вера не закончила мысль, да и весь разговор взрослый, сыну-то впору только слушать да самому помалкивать. А дед одобрительно хмыкнул: молодец, дескать, парень, уточнил ты, как говорится, в самую точку.

Сколько живу, – заговорил он, помедлив, столько и голову ломаю над феноменом: как может такой талантливый и великий парод, как американский, позволять морочить себе голову? Вот давайте сравним их с нами. Давно ведь знаем, что Соединенные Штаты – главный для нашего Отечества супостат. Или, как мы выражаемся дипломатически, черт побери, потенциальный противник. Всю жизнь мы только и занимаемся тем, что держим меч наготове на случай, если этот потенциальный противник обалдеет и сдуру полезет на пас. И что же? Есть у пас хоть капля ненависти к американскому народу? Именно к народу – фермерам, рабочим, инженерам, творческой интеллигенции? Нету такой ненависти.

Может быть, это н плохо, – заметила Маргарита. – Я читала, что в первые дни войны мы и к немцам чуть ли не добрые чувства питали. Надеялись, что рабочий класс Германии вот-вот восстанет против Гитлера, который осмелился напасть на первое в мире трудовое государство. Что вы на это скажете, товарищ генерал?

Макаров нахмурился. «Права, чертова актерка, – подумал он. – Было такое попервости… С сентября тридцать девятого исчезла со страниц наших газет любая критика фашистского режима. Люди и знать ничего не знали, что творится в третьем рейхе».

– Нельзя нам сейчас смотреть друг на друга волками, – сказал Иван Егорович. – Слишком чудовищные силы в руках и тех и других. Непозволительная это роскошь – давать волю чувствам. Каким я вижу американский народ? Здоровенный он, наделенный недюжинной силой подросток… Ну, вроде наших двухметровых акселератов. Знает, что никто его не обидит, силушкой бог не обделил, впрочем, сам без причины не задирист… Американский народ в принципе питает отвращение к милитаризму, к житейской перспективе носить солдатский мундир. Во время второй мировой войны простые американцы сражались из патриотических побуждений – они защищали родину, которой, правда, в далекой перспективе, но угрожало вторжение японцев и «джерри», как они называли гитлеровцев. Но вскоре после того как была подписана капитуляция Японии, американские солдаты, расквартированные по всему миру, вышли на улицы с требованием отправить их домой. Дело доходило до настоящих бунтов и мятежей. Так было в Париже, во Франкфурте-на-Майне, на Филиппинах, в Токио. Солдаты хором кричали: «Хотим домой!», «Служба – да, рабство – нет!». Напрасно президент Гарри Трумэн пытался ввести всеобщую воинскую повинность. Конгресс должен был считаться с гласом облаченного в униформу народа, он отверг предложение главы государства. Тогдашний главком в Европе генерал Эйзенхауэр докладывал в Капитолии: ему необходимо полтора миллиона солдат, а добровольцев не набирается и четырехсот тысяч… Таким было тогда отношение американцев к военной службе.

И тем не менее сейчас они исправно служат в армии, ВВС и флоте, – подала голос Вера Ивановна.

Служат за доллары, – жестко отрубил отец. – Мало общего между солдатами армии Эйзенхауэра, которая высаживалась в сорок четвертом году на французский берег, и теми, кто вторгся в беззащитную Гренаду.

Ксения поняла вдруг, почему Иван Егорович затеял этот разговор, и сердце ее переполнилось чувством благодарности к старому генералу. Она всегда уважительно относилась к Макарову-старшему, не испытывая при этом никакого комплекса вины за то, что оставила в свое время Василия в Гремяченске и увезла маленького Андрея в Москву. Ксения относилась к разряду тех женщин, которые убеждены: их положение в этом мире должно быть реально равноправным с мужчинами, а не декларируемым только на бумаге или в официальных докладах. Да, она проявила слабость, когда бросила перспективную работу в области теории управляемой генетики и подалась на край света за Василием Макаровым. А тот вскоре оставил ее с младенцем, чтобы уйти в океан на долгие месяцы. Конечно, она могла ждать его, не мучаясь особенно в физиологическом плане: Ксения умела подавлять в себе женское начало. Но во имя чего? На что ей тратить интеллект, природные дарования исследователя в условиях военно-морской базы? Крупное денежное содержание, полагавшееся мужу, ее не волновало – Ксения выросла в детском доме, привыкла обходиться самым необходимым. Андрейка вырастет без отца? Но ведь сын и так не видит его, пропадающего месяцами в плаванье…

Вот так и получилось у Ксении и старшего сына Ивана Егоровича. И теперь Ксения, с холодным любопытством разглядывая вторую жену Василия, с удов* летворением заключила: вовсе не трогает, не задевает душу осознание факта – эта женщина заняла ее прежнее место. У Ксении тоже был друг-приятель, врач-психиатр, с которым она познакомилась года четыре назад в Дубултах, где оба отдыхали в Доме творчества писателей: психиатр подвизался на литературном поприще, а ей путевка досталась по случаю, сезон был мертвым.

Отношения у них были ровные, без проявления бурных страстей и эмоциональных всплесков. Общались они регулярно, с соблюдением «приличий»: психиатр был женат. «Для здоровья», – с усмешкой говорила себе Ксения, соглашаясь на очередную встречу. Именно это выражение употребил психиатр, предложив ей сблизиться после недельного периода интеллектуального флирта, во время которого психиатр-литератор пытался обаять Ксению рассуждениями о фрейдизме в западной литературе.

В этом общении «для здоровья» наиболее ярко проявилась суховатая, рационалистическая натура Ксении. Надо сказать, что она интуитивно чувствовала некий психологический недобор в личности и даже определенную искривленность психики, что ли, и старалась оградить сына с этой стороны от своего влияния. Поэтому Ксения всячески поощряла общение Андрейки с его отцом, дружбу с двоюродными братьями, в первую очередь с Виктором. И конечно же, с дедом Иваном, хотя тот не был – и Ксения это понимала – так расположен к ее сыну, как к внуку из Рубежанска.

32

– Знаете, ребята, чему я сейчас радуюсь? – спросил Валерий Бут, бортинженер орбитальной станции «Россия».

Два остальных члена экипажа, услыхав его риторический вопрос, заинтересованности особой в том, чтобы узнать причины радостного настроения Бута, не проявили. Они выжидательно помолчали. Но Валера понимал, что поданная им заявка-реплика в салоне станции не повиснет, как висело в нем в состоянии невесомости решительно все, что не было закреплено к переборкам и потолку-полу.

«Сейчас они созреют и полюбопытствуют-таки», – усмехнулся Бут, возясь с установкой для электрофореза и делая вид, будто забыл о своем вопросе.

Первым не выдержал Олсуфьев, человек, как сказал бы классик, доживи он до космических полетов, приятный во всех отношениях. И даже обаятельный, если это определение годится не только применительно к прекрасному полу. Фадей Ефремович, или попросту (для друзей, конечно) Федюня, неизменно включался в состав тех экипажей, где был перебор, скажем, по части суровости командира, излишней его замкнутости, что ли. Тут и подключали к нему второго пилота Олсуфьева как второй сообщающийся для душевного равновесия на корабле сосуд.

И сейчас Фадей хорошо понимал, что полковник Митрофанов ни за какие коврижки не спросит Бута о причинах его радости. Виктор Анатольевич вообще задавал вопросы только служебного характера, считая, что все остальное – треп, недостойный мужчины, и тем более космонавта. Такой уж он был человек, исключительно находчивый и железно собранный в любых экстремальных ситуациях.

И чего это ты такой веселый? – стараясь передать интонацию киноартиста из старой популярной комедии, вопросом на вопрос, совсем на одесский манер, отозвался Олсуфьев.

А с того, что нам, граждане, не надоть будет приземляться на мысе Канаверал, в ихнем космоцентре имени Кеннеди. И как говорят у нас в Ростове-папе, деньги ваши будут наши…

Фадей Олсуфьев хотел ответить ему, но услыхал, как закряхтел командир «России»: это означало, что Виктор Анатольевич заинтересовался словами Бута, уловил в них, видимо, некий для себя интерес.

– Нас, кажется, туда не приглашали, – сказал он. – Или у тебя, Валерий, имеется адресок старых друзей?

Год назад инженер Валерий Бут участвовал в совместной советско-американской программе по отработке спасательных операций в космосе. Буту довелось играть роль спасаемого космонавта. Вот в связи с этим, так сказать, интернациональным обстоятельством Валерий Николаевич восемь месяцев прожил в Соединенных Штатах, осваивал тамошнюю космическую технику в рамках программы в центре Кеннеди, штат Флорида, о котором он сейчас намекнул.

– Крокодилы, – сказал Валера Бут, – страшно бо юсь крокодилов. У меня на них аллергия. Или… Как ее? Забыл. Идиосинкразия! Во!

Олсуфьев мельком взглянул на командира, улыбнулся, заметив, что полковник нахмурился. Значит, понял, что началась обычная Бутова «заливка», а он-то думал…

Ты что, Валерий, крокодила в иллюминатор заметил? – спросил Фадей.

На земле они ползают, Фадеюшка, в джунглях. Л когда ихний «Шаттл» идет на посадку, готовится плюхнуться на полосу Канаверала, эти самые земноводные твари выбегают на бетонку. Представляешь?

– И что же? – спросил, посмеиваясь, Олсуфьев.

– Целый взвод, а то и рота военной полиции ревностно бдит, чтоб ни единый крокодил на полосу не вылез. А также дикие свиньи. Те тоже страсть как мечтают столкнуться со «Спейс шаттлом». Мне ребята – ну, те, кто летает на «челноках», – рассказывали, что кабаны н крокодилы им в кошмарных снах снятся. Только нам, дорогие товарищи, это вовсе не угрожает, поскольку крокодилов у нас нету даже в «Красной книге». Был один-единственный, и того вконец замордовали, довели до полного распада психики и добровольного самоубийства на почве полного осознания своей никчемности в жизни общества.

«Ему бы во флоте служить, – подумал второй пилот. – Да и здесь, в космосе, такому балагуру цепы нет. Особенно когда наша «Россия» расширится многократно и примет десятки космонавтов сразу».

А это ты про кого? – спросил Олсуфьев, сообразив, что Валера незаметно перебрался на рельсы новой травли.

Как про кого? – возмутился Валерий Бут. – Про зеленого змия!

– Так он же змий, а не крокодил!

Не скажи, Федюня. Крокодил он был на самом деле, скрытый, правда, подпольный. Иначе б не бегал так быстро от властей и милиции, пока ему ослабленку давали. А вот про настоящую змею мне в Бразилии…

Внимание! – сказал полковник Митрофанов, – К нам, кажется, гости…

Олсуфьев и Бут посмотрели в указанном направлении и увидели, как к ним слева, если считать направление от условного носа модуля «Россия», приближался космический корабль.

– Американцы, – осевшим почему-то голосом сказал Валерий Бут.

33

Так, говоришь, заявление подал? – переспросил Василий Иванович Макаров.

А чего вы удивляетесь? – пожал плечами замполит. – Сами ведь доказывали, что Пахомова можно спасти для флота, сердцевина, мол, в нем здоровая. Вот и получилось по-вашему, командир. Хотите с ним поговорить?

Погоди, Андрей Максимович. Дай с мыслями собраться.

«Значит, дозрел парень, – подумал он. – Не зря мы с ним так возились».

Больше всех, конечно, с ним возился он, Макаров. Нравился ему чем-то этот лейтенант Пахомов, хоть и разгильдяй был из разгильдяев и при этом себе на уме: как бы схимичить какую для себя пользу. А началось все вскоре после того, как Пахомова зачислили на лодку. Уже через неделю он – лодка тогда стояла у пирса – явился к начальнику отдела кадров и попросил подыскать должность на берегу. «Конечно, чтоб оклад был приличный, – предупредил Пахомов, – и служба не суматошная. А на таком месте я хоть до пенсии стану служить. И мне толково, и вам хорошо: ведь вы тоже заинтересованы в постоянных кадрах».

Кадровик пристыдил его и выгнал, а вечером не поленился зайти к Макарову домой и рассказал о визите молодого лейтенанта.

– Нет, – горячился он, – вы только посмотрите, Василий Иванович, каков гусь-то?! Спокойную службу ему подавай! Тьфу!.. Может быть, уберу я его с лодки, как считаете? Отправлю на дальние посты, на мыс Поморский или в бухту Трех скелетов, пусть кейфует с белыми медведями…

Макаров от души посмеялся и успокоил кадровика.

– Бросьте, не берите в голову, – сказал он. – Он же вас попросту разыграл. Никогда не поверю, что лейтенант, едва вылупившись из училища, не рвется в океан. Пошутил парень.

Однако дело оказалось нешуточным. Довольно скоро стало заметно, что Сергей Пахомов систематически увиливает от службы, манкирует обязанностями и вовсе не жаждет овладеть повой штурманской техникой, навига ционными приборами, которыми обильно была оснащена подводная лодка. Недоумевающие взгляды офицеров, а затем и прямые замечания старших он попросту игнорировал, сверстников сторонился. Жизнь экипажа, да и сама служба его будто бы не касалась. На него посыпались взыскания. Когда же пришло время представлять его к званию «старший лейтенант», Макаров отказался подписать необходимые документы, вызвал Пахомова на беседу.

Рука не поднимается подписывать на вас представление, лейтенант, – сказал капитан 1 ранга. – Плохой вы моряк, Пахомов, и не стремитесь, к сожалению, стать хорошим.

Значит, плохо меня воспитываете, товарищ командир, – дерзко усмехнувшись, ответил молодой офицер.

Возможно, – спокойно согласился командир. – Я пересмотрю свои педагогические позиции. А пока, в воспитательных целях конечно, оставлю вас в прежнем звании. Идите!

Пахомов ушел и тут же… написал письмо в «Комсомольскую правду». Меня, дескать, обошли с присвоением очередного звания, командир излишне придирчив, товарищи не понимают, на корабле обижают, не дают ходу, третируют всячески, а я ведь добрый и хороший человек, страдающий от вопиющей несправедливости… И все в таком же роде, до того жалостливо, что растрогал редакцию, паршивец, и «Комсомолка» срочно выслала в Гремяченск корреспондента, большого спеца по моральным проблемам.

– А мы сделаем просто, – сказал замполит Шиповский, когда его и Макарова вызвали в политотдел. – Соберем на лодке комсомольское собрание, пригласим товарища из «Комсомольской правды», пусть и скажут сами ребята, почему они «обижают» Пахомова. А для объективности собрание проведут одни комсомольцы. Ни меня, ни командира там не будет.

Так и порешили. Комсомольцы лодки обсудили письмо Пахомова в редакцию, крупно и нелицеприятно поговорили с ним. А потом единогласно… исключили лейтенанта из комсомола, оговорив в решении просьбу к командованию: не списывать Сергея на берег, дать возможность исправиться.

Атомоход стоял тогда в доке, экипаж жил в кубриках и каютах плавучей базы для атомных субмарин.

Когда Макаров узнал о решении комсомольцев, зашел н каюту, в которой жил лейтенант Пахомов. Сергей лежал на койке, забросив ноги в ботинках на коечное ограждение. Увидев командира, резво вскочил, вытянулся, растерянно заморгал. Василию Ивановичу показалось, что парень вот-вот расплачется.

«Еще чего не хватало, – с некоторым смятением подумал он. – Растрясло, кажись, лейтенанта».

Пойдем ко мне, – просто сказал Макаров и увел Пахомова в командирские апартаменты.

Будем пить чай, – объявил капитан 1 ранга. – Великое это дело – чаепитие. Самая русская традиция. Жаль только, что самовар у меня электрический, а это уже имитация, подделка. Да если бы и натуральный был самовар, у нас с тобой сапога нет старого, чтоб голенищем огонь в самоваре раздувать. Не положены нам с тобой, Сережа, сапоги.

Он говорил с лейтенантом так, будто бы и не знал о случившемся. Пахомов и сам об этом подумал: «Во какое гадство получается! Я с командиром чаи гоняю, а меня коленкой под зад надо. Зайдет сейчас замполит, сообщит ему, и тогда каперанг мне… коленкой».

Пахомов ерзал, ерзал на стуле, потом не выдержал.

Вы знаете, товарищ командир, что меня… значит… того, – сказал он.

Знаю, – спокойно ответил Макаров. – Ты давай еще стаканчик налей. И лимоннику пару ложек добавь. Это мне однокашник прислал, на Тихом океане служит.

Они пили чай и мирно говорили о живет. Макаров расспрашивал Сергея о детстве, о матери, которая воспитывала его одна, о дедушке, известном подводнике, герое Великой Отечественной, о школе, в которой учился Пахомов. И конечно, толковали про общую для них альмаматер – училище подводного плавания, которое окончили в разные, правда, сроки.

– Когда я выпускался, плавали мы мало, – рассказывал Макаров, – все больше у баз своих толкались. А ведь мы, русские люди, исконные и прирожденные моряки. И Арктика кочам землепроходцев была нипочем, и к Антарктиде первыми в истории мореплавания пробились, и вокруг планеты под водой, подобно «Наутилусу» капитала Немо, прошли. Теперь никакие океаны нам не страшны.

Пахомов пил чай, помалкивал.

«Типичный случай, – подумал командир. – Один парнишка у любвеобильной мамы. И ее можно понять, толь ко не оправдать. Эгоцентризм, воспитанный матерью в ребенке, переоценка личности, неумение бороться с трудностями плюс болезненное самолюбие. Это вроде кори, ею должен, чтобы стать взрослым, переболеть каждый еще в раннем детстве. Беда в том, что сейчас повышается возрастной барьер этой болезни. А некоторые так и не становятся взрослыми, доживая до седых волос».

– Остаешься на лодке, – сказал Сергею командир на прощание. – С комсомолом – решать твоим товарищам, это их право. А мое – в том, чтобы тебе поверить, лейтенант. Хоть ты и разгильдяй, прости на резком слове, но доброе начало у тебя есть. Должно быть! Ведь унаследовал же ты что-то от деда, портрет которого висит в актовом зале училища!

…– А как ребята настроены? – спросил он сейчас замполита. – Вдруг откажут в доверии?

Теперь, надеюсь, не откажут. Будете с ним говорить?

Надо бы, – сказал Василий Иванович и с тоской посмотрел на письменный стол: собирался поработать над докладной запиской об использовании подводными лодками привязных и автономных аэростатов в качестве носителей средств радиосвязи и радиоразведки. – Ладно, – сказал он, махнув рукой: в конце концов, человеческая судьба выше любых математических расчетов. – Зови Пахомова.

«Как утверждал Лейбниц, нравственность важнее арифметики», – подумал Макаров.

Но разговору этому не суждено было состояться. По кораблю раздался звук колоколов громкого боя. Вслед за ними завыла пронзительная сирена.

Командир и замполит тревожно переглянулись.

Прямо перед письменным столом Макарова вспыхнул экран телесвязи с центральным постом субмарины. На нем возникло взволнованное лицо старшего помощника капитана 2 ранга Ростова.

– Товарищ командир! – крикнул старпом. – Поступил боевой приказ!

… С момента отдачи министром обороны США приказа о нанесении ядерного удара по СССР истекло двадцать минут…

– Что случилось, Рой? – ухмыляясь во весь экран, спросил Сэмюэль Питкин. – Ты стал большой шишкой, подсидев старика Уорднера? Пользуешься ого личной связью.

«Ничего не знает?! – мелькнуло в сознании Монтгомери. – Но как же так? Ведь Сэм, как заместитель начальника РУМО, ведает зарубежной разведкой. Ему, как говорится, и карты в руки».

Дежурный генерал хорошо знал, что управление зарубежной разведки в составе РУМО делится еще на семь отделов: общего обеспечения, сбора и обработки разведывательных данных, оперативного планирования, оценок и анализа, руководства аппаратами военных атташе, научно-технической разведки… И вся эта армия высококвалифицированных разведчиков гнездилась в одном с Роем Монтгомери пятиугольном здании на берегу Потомака. Пять с лишним тысяч человек тратили более двухсот миллионов долларов.

Что и говорить, серьезная машина в руках Сэма Питкина, закадычного дружка Роя Монтгомери во времена Вест-Пойнта. И не может такого случиться, чтобы стратегически важная информация о коварном намерении русских застать Америку врасплох, нанести ядерный удар, не попала к Сэмюэлю Питкину. Да он первым должен был получить ее!

– Здравствуй, Сэм, – неловко улыбнувшись, сказал дежурный генерал. – Как поживаешь?

Питкин удивленно поднял брови. Звонить по суперзакрытой связи, пользоваться которой имеют право только члены Совета национальной безопасности, чтобы спросить о здоровье? Профессиональный разведчик, он нутром почуял: здесь что-то не так…

Хорошо живу, – ответил он, пытливо всматриваясь в лицо Монтгомери на экране, – и у Мэри здоровье в полном порядке. Ты это тоже хотел узнать?

Понимаешь… – сказал Рой и остановился.

«Я рискую, – подумал оп. – Если Сэму ничего не известно, он просто обязан сообщить о том, что я скажу ему, своему шефу, а тот – заместителю Оскара Перри по разведке, а заместитель… Черт побери, опять все упирается в проклятого Пенсионера! Рискую… Но что такое риск для военного человека, если не разумные сами по себе действия, которые противоречат субординации и глу пости отдельных командиров? А сейчас такие глупости, если это не заговор вообще, погубят человечество. В конце концов, я скажу о своих сомнениях не первому встречному».

– Скажи, Сэм, что тебе известно о русских? – разом решившись, выпалил Монтгомери.

Питкин пожал плечами.

А что я должен о них знать сверх того, что знаю? Там все тихо – с нашей точки зрения, разумеется. А вообще, русские, кажется, довольны: скоро не станет этого атомного дерьма. А вот ты, судя по физиономии, в некоем трауре. Жалеешь, что на бывшей твоей базе Мэсситер начинается опытный демонтаж пусковых установок? Не горюй: еще останется достаточно ракет, чтобы стереть ими друг друга с лица Земли.

В том-то и дело, Сэм! – вырвалось у Роя. – Я не имею права… Но ты должен знать: Перри отдал Hail – приказ!

Сэмюэль Питкин вздрогнул и быстро взглянул на часы.

– Когда? – отрывисто спросил он.

Рой в двух словах объяснил ситуацию, рассказал и про русские ракеты, которые, по словам министра обороны, направлены не для стыковки с новой орбитальной станцией, а в американские центры управления стратегическим оружием. И эта странная гибель двух разведчиков-сателлитов на орбите.

Осталось тридцать девять минут, Сэм… Сделай что-нибудь! Может быть, про русских знают в ЦРУ? Или в…? Свяжись… Ведь ты это можешь. Президента и Дика Уорднера, кажется, нет больше в живых…

Что ты мелешь! – воскликнул Питкин, приготовившийся уже подключиться к секретному каналу связи со службой национальной безопасности.

Так сказал Оскар Перри. Их вертолет сбит. Погоди!- в ужасе воскликнул Рой Монтгомери. – Ты и этого не знаешь?!


Майор Шапошников принял боевое дежурство и отправил в Рубежанск освободившиеся смены. «Сегодня для всех будет трудный день, – подумал Сергей, заполняя на командном пункте журнал текущей обстановки, куда заносились сведения о запланированных на время дежурства мероприятиях. – Скоро придет командир… Но здесь долго не задержится, отправится в позиционный район, на регламентную установку».

Об этом майор Шапошников тоже записал в журнал и спрятал его в сейф. Потом оглядел просторное и уютное помещение, в котором располагался командный пункт. Операторы сидели в удобных креслах, напоминавших гибрид самолетных сидений с креслами из парикмахерских. В поясе офицеры были прихвачены к сиденьям широкими ремнями – так полагалось по инструкции, на случай, если КП подвергается резкому и сильному толчку в результате близкого атомного взрыва.

Первым номером сейчас заступил старший лейтенант Иван Владыкин, а ему, так сказать, ассистировал молодой офицер, совсем еще «зеленый» лейтенант Федор Лаптев, который в прошлом году закончил военно-политическое училище, а потом сдал особый экзамен на право несения боевого дежурства. Лаптев и политработником был толковым, Шапошников особо Федора выпасал, имел на него виды. А пока Лаптев успешно осваивал сугубо ракетную службу, ведь в РВСН политработники наряду со строевыми офицерами несут самостоятельную боевую вахту. Вот и сам он, Шапошников, на вахте.

Операторы видели, что замполит собрался на поверхность, но виду не показали. Если что нужно – скажет…

Сергей еще раз огляделся, в который раз с удовлетворением отмечая удачную компоновку приборов и агрегатов жизнеобеспечения на КП этого ракетного комплекса. Когда он начинал службу, далеко не везде так заботились о том, в какой обстановке придется обитать операторам-ракетчикам все эти долгие часы боевого дежурства. А ведь часы складывались в сутки, недели, месяцы, годы службы. Как-то Шапошников подсчитал, сколько проводит в среднем офицер-ракетчик под землей за определенные ему законом сроки армейской службы. Получилось внушительно, и замполит не стал обнародовать расчеты в части. Зачем? Ребята и так знают, что жизнь у них вовсе не сахар. Но что делать… Кому-то надо брать на свои плечи эту тяжелейшую ответственность, подобной которой не было ни у кого в истории человечества.

«Поистине мы дошли до края, – подумал Сергей. – Ведь это надо же: от одного человека зависит судьба мира! Какую нравственную силу надо иметь, чтобы жить просто, как все люди, и в то же время осознавать это…»

В последние годы конструкторы ракетных комплексов стали широко привлекать к оборудованию командных пунктов дизайнеров. Разрабатывались образцы мебели, которая принимала форму человеческого тела, подстраивалась к тому, кто ею пользовался. Под контролем корифеев инженерной психологии и эргономики проектировались панели и пульты управления. Опытные специалисты заботились о том, чтоб у операторов не возникало сенсорное голодание, а попросту говоря, не приедался интерьер КП. Уходили в прошлое серые бетонные стены, которые еще успел застать кое-где Шапошников.

Теперь в помещениях для отдыха на командных пунктах было изобилие цветов. Они не только утоляли эстетическое чувство, ослабляли постоянное напряжение, в котором находились офицеры, но и очищали воздух. Сам воздух, его состав, не только идеально дозировался, по и сдабривался соответствующими запахами. Простым поворотом тумблера можно было перенестись то в тайгу, то в степь поры весеннего цветения, то на морской берег. Иллюзии перемещения в пространстве способствовали большие цветные витрины со сменяемыми слайдами разнообразных пейзажей.

«Даже грустно как-то будет расставаться с этим, – усмехнулся замполит. – Когда нас совсем ликвидируют. Ничего, найдем технике хорошее применение в мирных целях, А ракетные шахты превратим в силосные ямы. Недаром ведь поначалу эти шахты американцы прозвали именно так – silo [ На английском языке «сайло» – «силос»]. Сначала это был армейский сленг, а теперь официальный термин. Они и про нас так пишут: способ базирования «Громобоев» – in silos. В ямах, значит…»

– Пойду наверх, ребята, – буднично, домашним тоном сказал замполит.

Здесь, под многометровой толщей земли и горной породы, казенный тон как-то не вязался с обстановкой.

Иван Владыкин кивнул, а Федя Лаптев улыбнулся наставнику и сказал:

– Передайте привет солнышку, товарищ майор.

– Передам, – серьезно пообещал замполит и вышел в соседнее помещение с агрегатами жизнеобеспечения. Здесь же находился и отсек, куда прибывала с нулевой отметки кабина лифта. Внизу кабины не было. Ее оставила на нулевке отдежурившая смена. Майор вызвал лифт и, пока тот спускался, подумал о том, что надо заглянуть в караульный отсек, где так же, как и здесь, заступила на вахту еще одна пара воинов – сержант Сергей Шиповский и рядовой Аполлон Гуков. С этим Аполлоном выдались у замполита свои трудности. Когда солдат прибыл в часть, над ним начались подначки, связанные с его божественным именем. Ребята в ракетных войсках грамотные, без среднего образования нет никого, а иные из вузов, по два-три курса закончили, знают, что Аполлон был красавцем в олимпийском масштабе, а вот тезка его, прямо скажем, с внешностью подкачал.

Долго ломал голову Шапошников: как тут быть? Не будешь же объяснять каждому, что хоть и архаичное, но вполне русское имя, в святцы занесено. Прежде довольно часто родители называли так младенцев. Потом осенило замполита. Пришел он в библиотеку Дома офицеров, поговорил с тамошними женщинами, Светлану свою подключил и организовал в части литературный вечер, посвященный творчеству известного русского поэта Аполлона Григорьева.

Никто так и не узнал о тайных причинах, побудивших Сергея Николаевича выбрать именно этого поэта. Только насмешки над доморощенным Аполлоном прекратились и возникло побочное явление: парни увлеклись поэзией, пришлось создавать при клубе части литературное объединение «Старт».

… Лифт медленно поднимался к нулевой отметке и вскоре застыл напротив переходного шлюза. Шапошников миновал все герметические защитные двери, которые изолировали собственную атмосферу командного пункта от внешнего мира, и размеренным шагом направился подземным коридором к основному сооружению комплекса, находящемуся на поверхности. Там были кабинеты его и командира, ленинская комната, столовая, бытовые помещения и медицинский отсек.

Настроение у Сергея было приподнятое, он двигался, как и привык на дежурстве, размеренным шагом и вполголоса напевал:

И еще будем долго огни принимать за пожары мы, Будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов, Про войну будут детские игры с названьями старыми, И людей будем долго делить на своих и врагов…

Последние две строчки майор пропел дважды и подумал, что именно эту песню споет он под гитару, когда закончит беседу на тему: «Американцы… Какие они?»

Это его музыкальное сопровождение, которым замполит иногда оживлял беседы, не находило порой понимания у начальства. Оно видело в том, что политработник поет и играет на гитаре, некое уклонение от канонов, подрыв авторитета и самого офицера, и проводимого мероприятия.

В свое время поддержали было Шапошникова в академии, где он стал душою факультета и секретарем партбюро. Но и здесь не рискнули рекомендовать его опыт для распространения в войсках. Правда, в резонах их была своя логика: где наберешься замполитов, которые бы так сердечно, едва ли не профессионально, пели и на гитаре играли? Сам Шапошников пылко утверждал: чтобы быть хорошим армейским политработником, нужно особое призвание, и людей с этим призванием следует еще в школе нащупывать среди парнишек. Но эти доводы сочли утопичными.

Теперь ему препятствий не чинили, хотя нынешний начальник политотдела неопределенно хмыкал, когда видел, как после беседы о международном положении майор Шапошников перебирал струны, исполняя перед восторженной аудиторией песни протеста Дина Рида, Ганса Вальдорфа или Себастьяна Рикардо. Не укладывался в привычном ряду представлений такой необычный замполит, не было полочки, на которую можно было поместить Сергея.

… До выхода на поверхность майор Шапошников не дошел пятидесяти шагов. В этом месте коридор расширялся, образуя помещение, в котором стояли походные койки с матрасами, застеленные солдатскими серыми одеялами. На прошлой неделе в полку проводились учения по развертыванию подземного лазарета, и вот койки до сих пор не убрали. Сейчас он поднимется наверх и сделает замечание доктору – Гаенкова приедет вместе с командиром.

Замполит остановился, помедлил чуть-чуть и решительно свернул направо, туда, где располагался караульный пост.

Как там ваши «синие волки»? – спросил Энтони Свейн, босс-координатор Юго-Запада, взглянув на экран с изображением Уильяма Годфри, который отвечал за связь с вооруженными силами страны и ведал разведкой.

Это люди Эдгара, – буркнул в ответ Годфри.

Но разве не вы лично отвечаете перед комитетом за проведение операции «Миннесота»? – поддержал Свейна Чарльз Маккарти.

Я осуществляю общее руководство, – отозвался Годфри, – а на том отрезке дежурят люди Эдгара Гэйвина. Вам, Чарли, не надо напоминать, что штат Северпая Каролина входит в его зону.

Джентльмены! – вернул к деловому топу сообщников Патрик Холл, председатель комитета. – Что там у вас, Эдди?

«Синие волки» вышли на объект, – сказал Гэйвин.

Об этом мы уже слышали. Что же дальше?

Минутку, джентльмены…

Юго-восточный босс приподнял голову и стал смотреть поверх экрана, который передавал его изображение. Там, за пределами видимости, находился помощник Гэйвина, который, судя по всему, поддерживал прямую связь с «синими волками».

Остальные члены Комитета терпеливо ждали новостей. Каждый из этих семерых начинал уже испытывать некое беспокойство от того, что так великолепно разработанный и успешно начавший осуществляться план действий, имевший целью раз и навсегда покончить с хаосом в беспорядком в Прекрасной Америке, этот план стал пробуксовывать.

«Легенда», изящно сочиненная Патриком Холлом и его людьми в ЦРУ, сработала так, что лучше не надо. Министр обороны поверил в бред о русских ракетах, летящих на Америку. Поверил потому, что Оскару Перри намекнули, откуда дует ветер, и ему просто необходимо принять дезинформацию ЦРУ за чистую монету. Ведь Комитет семи знал, что Брейв Оси – человек ВПК, но сейчас работал с ним втемную. Так было надежнее. И давало хорошую возможность остаться в стороне, свалить все на простака Перри в случае неудачи…

Но главным, неопровержимым аргументом для министра обороны было уничтожение двух разведывательных спутников, висевших на геостационарных орбитах вблизи западной и восточной границ Советского Союза. Когда русские объявили весь космос над их территорией суверенным пространством, что в свою очередь привело к провалу самой идеи СОИ, Соединенные Штаты все-таки разместили несколько наблюдателей-шпионов на высоте тридцать шесть тысяч километров над нейтральным океаном, надеясь хоть «заглянуть» с этой высоты вовнутрь пространства СССР. И когда задумывался дьявольский проект «Миннесота», было решено собственными руками сбить парочку «спейс спаев» – космических шпионов. Люди Комитета семи в ВВС подняли в воздух самолеты, вооруженные ракетами «Киллер». Они довели этих «убийц» до высоты семьдесят тысяч футов и запустили их в самостоятельный полет…

Оскар Перри даже не пытался выяснить, кто уничтожил спутники. Достоверность же информации об их гибели была стопроцентной…

Сейчас проходил оптимальный вариант плана «Миннесота» с минимальными потерями. Но в любом случае успех заговора гарантирован только тогда, если покушение на Президента пройдет успешно. Но Президент все еще жив, черт бы его побрал, этого миннесотского адвокатишку! Ведь давным-давно стало политической аксиомой: Белый дом по место для интеллектуалов. Не случайно все, кто боролся с паршивыми либералами, тянувшими Америку в болото всепрощенчества и слюнтяйства, написали на своих знаменах слова Старого Солдата номер один, славного Айка Эйзенхауэра: «Интеллигент – это человек, которому требуется больше слов, чем необходимо, чтобы рассказать, что он знает».

Да, болтать эти «длинноволосые» доброхоты за чужой, настоящих американцев, счет умеют ох как здорово. И этот новый хозяин Белого дома взял избирателей болтовней, заставил теперь их, людей дела, спасать Америку.

Враги американских интеллектуалов, члены комитета не были вовсе пещерными людьми в смысле умственных способностей и образования. Тот же Галпер считался способным журналистом и был также писателем-фантастом, выпустил с полдюжины сборников рассказов и нашумевший даже остросюжетный роман «Око Персея» о нашествии инопланетян, читай-«красных», и порабощении ими Соединенных Штатов. Да и остальные получили приличествующее их социальному положению образование. Их нельзя даже сравнивать с сенатором Мак карти, хулиганом, сквернословом и стойким потребителем алкоголя, от которого он в конце концов и погиб.

Дело было вовсе в другом. Интеллектуалы в представлении членов комитета и их многочисленных сторонников, рекрутируемых из среды правых радикалов, олицетворяли собой ненавистных им сердобольных либералов, которые ратовали за социальные программы помощи тем, кто находился за пределами среднего общества. «Они плодят в Америке лодырей, бездельников, которые погубят страну» – вот главное обвинение, которое выдвигали правые радикалы, экстремистское крыло которых а превратилось в тайную организацию, затеявшую заговор с целью захвата власти.

Комитет семи сформировался и перешел к активным действиям как выразитель воли нового, относительно молодого еще и потому более нетерпеливого, агрессивного капитала, который сложился во время и после второй мировой войны. Этот военно-промышленный комплекс быстро продвинулся вперед на гребне научно-технической революции и жаждал сбить с передовых позиций традиционные буржуазные династии Рокфеллеров, Морганов, Дюпонов… Хантеры из Техаса, Армстронги из Чикаго, Дэйвины из Сиэтла, Лазарусы из Лос-Анджелеса, а также семейные кланы, которые представляли в комитете зональные боссы-координаторы Свейн и Маккарти, Гэйвин и Розенфельд, считали несправедливым сложившееся положение и требовали иного дележа яблочного пирога, который назывался Америкой.

В то же время новый капитал не рискнул пойти в свой «последний и решительный», как любил острить циник Галпер, не заручившись, пусть и пассивной, поддержкой уолл-стритовских акул, занявших выжидательную позицию. Правда, их и не посвящали в основную суть проекта «Миннесота».

Члены комитета людьми были разными. По происхождению и личным качествам. Но их объединяла лютая, фанатическая ненависть к Советской России и к ее политике мира. Общим лозунгом комитета стал первый параграф устава морской пехоты США: «Помни! Ты должен не только победить противника, но и убить его!»

Выслушав доклад невидимого помощника, Эдгар Гайвин повернулся к камере, которая передавала его изображение остальным.

Все в порядке, джентльмены, – сказал оп. – Объект в руках «синих волков», теперь никуда от нас не денется…

Так кончайте с ним поскорее, Гэйвин! – вскричал Чарльз Маккарти.

В отличие от большинства американцев ирландского происхождения, Чарльз не был католиком, а принадлежал к евангелической церкви, отличающейся ярко выраженными настроениями апокалиптического толка. Маккарти был искренне верующим человеком, признающим христианские догматы, предписывающие миролюбие, непротивление злу насилием, любовь к ближнему, осуждал ненависть и убийство. Но в то же время он считал главным долгом любого христианина борьбу со вселенским злом и с его воплощением – дьяволом. Но это исчадие ада всегда вселяется в других людей, которых делает сосудом зла и всяческих бед для верных слуг господа. «Значит, – убеждал себя Чарльз, – борясь против таких людей, которыми овладел дьявол, мы совершаем богоугодное, святое дело. И вообще, сам принцип любви к ближнему, ненасилия распространяется только на людей своей веры. А какая любовь может быть по отношению к кремлевским слугам сатаны?»

– Видите ли, Чарли, – пояснил Эдгар Гэйвин, – «синие волки» не имеют инструкций на проведение акции. Их задача – не дать объекту выйти на связь с кем-либо, блокировать его. Это они уже сделали.

– Спасибо, Гэйвин, – подал голос генерал Холл. Маккарти выругался.

Нет ли у вас кого, кто доделал бы остальное?- спросил он.

Есть, – ответил Уильям Годфри. – И нами уже отданы соответствующие распоряжения.

Выругавшись и облегчив тем душу, Маккарти посмотрел на портрет покойного сенатора Маккарти, висевший в кабинете его подземного бункера. Северо-западный босс не был родственником печально известного организатора расследований антиамериканской деятельности, но, когда его спрашивали об этом, он загадочно, с нарочитой скромностью отвечал:

– Мы с ним из одного клана…

Это можно было понимать как угодно, но культ Джозефа Маккарти его однофамилец поддерживал неукоснительно. Он любил рассказывать о подвигах Маккарти, о том, как на митинге в защиту генерала Макартура, от ставленного Трумэном за своеволие в Корее, сенатор объявил, что президент окружен прихвостнями, «опившимися виски и ликерами», развернул против них боевые действия, не пренебрегая и кулачной расправой. О том, что Джозеф Маккарти в 1950 году, перед тем как начать «крестовый поход» против «яйцеголовых профессоров, продавшихся коммунистам», по оценке опрошенных в Вашингтоне журналистов, занимал первое место как «самый плохой сенатор», о том, что он восторгался Гитлером и штудировал «Майн кампф», а «боевое ранение» получил, сломав ногу при падении с трапа во время попойки на военном транспорте, – обо всем этом Чарльз Маккарти предпочитал помалкивать.

Зато с удовольствием цитировал его знаменитое выступление в клубе домохозяек в Уилинге, заштатном городишке Западной Виргинии, речь, которая сделала сенатора самым популярным человеком в Америке: «Хотя у меня нет времени, чтобы перечислять всех сотрудников государственного департамента, известных как члены коммунистической партии и участники шпионской организации, у меня в руках список, в нем числятся 205 человек, известных государственному секретарю членов коммунистической партии, которые все еще работают и определяют политику государственного департамента».

Когда Чарльз Маккарти спросил Гэйвина и Годфри, есть ли у них кому доделать все остальное, ответа услышать ему не было суждено. Все шесть экранов, на которых Маккарти видел остальных членов комитета, разом вдруг погасли.

В чем дело, Эйб? – рявкнул босс.

Минутку терпения, сэр…

Личный секретарь и ближайший помощник Чарльза Маккарти поднялся из-за стола, установленного справа от экранов видеофона, и направился к панели управления, которая находилась за спиною шефа. Не доходя до панели, он развернулся лицом к Маккарти, отступил на два шага назад, неторопливо закладывая правую руку под левую полу пиджака.

– Долго я буду…

Босс Северо-Запада стал поворачиваться вместе с креслом, но договорить не успел. Секретарь выхватил пистолет с глушителем и мгновенно выстрелил Маккарти в голову…

Дирижабль «Дельфин» со скоростью пятьсот километров в час мчался в восточном направлении.

Генерал Михайлов посмотрел на часы. Тридцать минут назад те штабы, с которыми он отрабатывает сегодня комплексную тренировку, были приведены в установленную готовность. Начальник боевого расчета воздушного командного пункта – ВКП – уже доложил ему, что связь с участниками тренировки установлена.

«До появления «Скелета» еще пятнадцать минут, – прикинул Михайлов. – Надо обойти посты, и к Гусеву успею заглянуть…»

Он поднялся из кресла, кивнул своему заместителю полковнику Лопусову: гляди, дескать, тут, – и вышел из салона, который и был командным пунктом.

Сразу за переборкой располагался отсек операторов. Все видели, как генерал появился в отсеке, по никто, как говорится, и ухом не повел. По инструкции операторам разрешалось не реагировать на появление начальства поуставному: вставать, принимать положение «смирно», докладывать… Каждый из них занимался своим делом, они только боковым зрением следили за тем, как Виталий Дмитриевич прошел их отсек-зал и скрылся в противоположных дверях.

За ними был просторный холл с мягкими креслами, цветным телевизором, экраном для демонстрации кинофильмов, аквариумами с золотыми рыбками вдоль переборок. Отсюда можно было выйти на прогулочную веранду, она располагалась ниже, или подняться по винтовой лестнице на второй этаж, где имелись каюты для экипажа и офицеров, камбуз и кают-компания: на «Дельфине» была в обиходе морская терминология.

Генерал Михайлов пересек холл и открыл дверь в отделение связистов, которые еще раз тщательно проверяли надежность связи со штабами, разбросанными по огромной территории.

Еще немного – и Виталий Дмитриевич в кабине экипажа.

Летим, Виктор Леонидович? – спросил генерал у полковника Гусева.

Летим, – в топ ответил командир дирижабля. – А что делать? Надо… Вот и летим.

Да уж, – сказал Михайлов. – Скоро начнем… Значит, как условлено: два часа идешь на восток, потом при вяжешься к Хуртамышу, сделаешь над ним кружочек. Этак примерно с час полетаем – и сразу на обратный курс. Улавливаешь?

– Уже уловил, товарищ генерал-майор, – улыбнулся Гусев. – Сделаю все по науке, как учили…

– Тогда ладненько, – удовлетворенно кивнул Виталий Дмитриевич. – Давай полный вперед, а я буду командовать землею.

Ровно в назначенное время к ракетчикам, участвующим в тренировке, пришел учебный сигнал «Скелет». Согласно замыслу тренировки он означал, что отрабатывается сложная ситуация начального периода войны.

Операторы, каждый из которых отвечал за отдельное подразделение, в спешном порядке – хоть и учебная, а война! – уточняли обстановку. При этом предполагалось, что основные наземные пункты управления могут быть выведены из строя. Для того и существовал их «Дельфин», чтоб взять командование на себя.

Когда сведения были собраны и обобщены на центральной бортовой вычислительной машине, Виталий Дмитриевич определил порядок дальнейших действий.

А обстановка все усложнялась. Операторы работали в напряженном ритме. Доклады следовали один за другим. И вот уже взлетают ракеты – тоже условно, в сознании операторов «Дельфина», офицеров штабов, которые докладывают сейчас генералу Михайлову о результатах пуска. И на бумаге, конечно, для последующего разбора военной игры.

«Молодцы, – подумал Виталий Дмитриевич о своих людях, – крепко держат связь».

Он принимал донесения операторов о состоянии боеспособности войск, а сам пил вкусный, крепко заваренный чай, куда, зная его слабость, полковник Лопусов добавил «золотого корня» – ведь Михайлов служил в тех краях, где растет эта целебная Радиола розовая. Самые лучшие годы службы Михайлов провел в Каменогорске. Он был заядлым охотником и рыболовом, а в тех божественных местах и дичи было еще много, и в реках водились таймени, ленки, хариусы, не говоря уже о фантастических размеров карасях, которые так хороши поджаренные в сметане.

«Обед, что ли, скоро? – подумал Михайлов. – Иначе чего б это я о карасях завспоминал…»

Генерал встал из-за пульта управления и подошел к голографическому изображению полушарий Земли, запе чатленных так, как если бы Михайлов смотрел на планету из иллюминатора космического корабля типа «Буран». Эти транспортные лайнеры теперь регулярно взлетали в космос и возвращались обратно с посадкой на воду больших озер или в степях Казахстана – разные были варианты.

Виталий Дмитриевич смотрел на Евразийский материк, размахнувшийся больше чем на все Восточное полушарие- Чукотка выползала за 180-й меридиан и лежала в западной долготе, – и думал о разнице во времени полета ракет, запущенных из точек с такими разными географическими координатами.

«Помешался я на этих взаимодействиях, – полушутливо-полусерьезно подумал о себе генерал. – Может быть, анахронизм уже все то, над чем сам ломаю голову и профессорам в академии мозги морочу?»

«Может, скоро ты вообще никому не будешь нужен, генерал-ракетчик, – подначил Михайлова внутренний голос. – Время такое… Ко всеобщему разоружению идем».

«Не пропаду, – возразил Виталий Дмитриевич. – Чай, больше четверти века честно служил Родине. Право на пенсию заработал…»

«И такой бугай будет «козла» во дворе забивать… Или малину на даче выращивать?..»

«Дачи у меня пет, – обиделся Михайлов. – Да и я ведь по натуре лесной человек… Вот выйду в отставку – тогда и поеду в Каменогорск, поступлю лесником на таежный кордон. Там, кстати, сейчас заповедник на реке Шамаре завели. Вот и буду охранять природу, зверье всякое от недобрых людей. Самое занятие для стратегического ракетчика».

– «Мария Степановна из Москвы за тобой не поедет», – не унимался голос.

«Пусть остается… Письма будем друг другу писать, в гости ездить… Впрочем, как это не поедет?! Да она всю жизнь за мной, как нитка за иголкой! Ишь ты – не поедет…»

Генерал Михайлов громко рассмеялся: надо же, так увлекся спором с самим собой…

«Не рано ли ты о лесной жизни размечтался? – насмешливо спросил себя Виталий Дмитриевич. – Не такто просто Западу преодолеть стереотипы старого мышления… За океаном уже в декабре восемьдесят седьмого, еще чернила на Договоре РСД-РМД не высохли, принялись вовсю шуметь о необходимости компенсации. Ульт раконсерваторы на все голоса завопили о новом Мюнхене, поражении, которое якобы потерпела администрация Белого дома. И вообще, антисоветизм, как систему негативных представлений о России и ее народах, никто не отменял, гигантский пропагандистский механизм внедрения в массовое сознание тех же американцев образа врага сохранился почти в том же виде».

Генерал Михайлов вздохнул. Он вспомнил, что при хваленой на все лады западной «гласности» широкие круги американской общественности так и не узнали, что ракеты «Першинг-2», размещенные на территории ФРГ, были нацелены на Москву. Правда, сообщение об этом проскользнуло в «Дифенс электроник», но кто читает этот технический журнал, предназначенный только для специалистов в области вооружения?

«Так-то вот, – сказал себе Виталий Дмитриевич, – с амплуа лесника-анахорета придется погодить, генерал…»

Он повернулся к полковнику Лопусову и хотел его о чем-то спросить, но низкий зуммер, зазвучавший в динамике, заставил генерала броситься к пульту управления.

– Слушаю! – хриплым голосом сказал Виталий Дмитриевич. – Генерал Михайлов!

Их вызывал на связь один из наземных пунктов управления.

«Батюшки! – мысленно ахнул полковник Лопусов. – Не напортачили мы чего с игрой?»

Да! Так точно! Есть! – отрывисто отвечал Михайлов и сразу сообщил по внутренней связи: – Второй – «Игрек»! Второй – «Игрек»! Как поняли?

Я – Второй, – отозвался полковник Гусев. – Вас понял. «Игрек»!

Не дожидаясь команды генерала, полковник Лопусов схватил микрофон.

Он хорошо знал, что такое «Игрек»…

– Всем постам! – крикнул Лопусов. – Боевая тревога! Боевая тревога!

Командир «Дельфина» получил боевой приказ, по которому он, полковник Гусев, должен был лечь на новый курс. Так предписывалось на случай возникновения чрезвычайного положения.

Оно наступило.

– Пароль? – спросили из-за бронированной двери через микрофон.

Майор Шапошников ответил, за дверью помедлили, потом раздался щелчок автоматического замка, и дверь стала отворяться, пропуская замполита в помещение караула.

Встретил его тезка поэта Григорьева, рядовой Гуков. Вытянулся, кинул руку к пилотке:

– Товарищ майор! Караульный поста номер…

Вольно, – сказал Шапошников. – А где сержант?

Завтрак готовит, – кивнул Аполлон в сторону бытовой комнаты, которая служила для караульных еще и кухней.

Оттуда уже появился Сергей Шиповский, принялся было докладывать, но Шапошников и ему махнул: отставить, дескать…

Как с продуктами? Строго по рациону? Или чего недодали? – спросил майор.

Полный порядок, – ответил старший наряда. – Всего хватает, даже остается после дежурства.

– А остатки куда? – спросил замполит, улыбаясь.

– Остатки доедаем, товарищ майор, – подхватив старую байку, ответил Шиповский.

Все трое рассмеялись.

– Как обстановка? – поинтересовался Сергей Николаевич, поднимаясь по металлическому трапу в сторожевую башенку, которая венчала караулку, придавая ей снаружи обличье небольшой часовни.

Сергей Шапошников покрутился наверху вместе с башней, оглядел подходы через прицел пулемета (внизу во все стороны света были еще и бойницы для стрельбы из автоматов), примерился, удобно ли вести огонь, проверил ориентиры, вздохнул. Пора уже побывать на стрельбище и дать там себе полную нагрузку: пострелять из пистолета, автомата, пулемета, да и гранаты давно не бросал.

Он спустился к ребятам, спросил сержанта Шиповского:

– Что из дома пишут?

– Мать сообщает: Ленка, сестренка, школу с золотой медалью закончила. Будет в университет поступать.

– Молодец! Поздравляю. А родитель?

Он в море сейчас, товарищ майор.

Погоди, ведь отец у тебя политработник, кажется?

Так точно! Замполит на подводной лодке «Сибирский комсомолец».

Л ты знаешь, что там командиром старший брат нашего командира?

Конечно, знаю. Мне отец сразу сообщил, как только я написал домой, что у нас майор Макаров главный…

Что же ты молчал? Сержант смутился:

Не хотел… ну, чтоб подумали… разное там…

– Чудак-человек! Хотя за скромность хвалю. Просто подумал сейчас, что, знай я об этом раньше, мы б твоего батю к нам в часть пригласили, именно как комиссара с лодки. Улавливаешь?

– Так точно! – ответил Сергей.

И вы бы повидались. Хотя в отпуске ты ведь уже был.

Я домой приехал, а отец неделей раньше ушел в океан.

Вот видишь! Ну да ладно, осенью встретитесь. Пойду я… Вопросы есть?

Аполлон Гуков кашлянул.

– Давай, сынок, не стесняйся, – поощрил его замполит.

Слово «сынок» в Ракетных войсках давно уже с легкой руки Главкома стало формой неофициального обращения офицеров и прапорщиков к солдатам, даже если последние были на три-четыре года младше «папаш».

Есенина читаю, товарищ майор, – немного запинаясь, сообщил Гуков. – Хорошие у пего стихи. И хотел вот спросить… Как вы думаете…

Так о чем же ты хотел меня спросить? Я ведь тоже люблю Есенина, – сказал замполит.

Я вот о чем, – решительно заявил Аполлон. – Есенин обязательно пошел бы в космонавты. Если б жил вместе с нами. Уверен!

Ну, ты даешь! – закрутил головой сержант.

Почему ты решил? – улыбнулся Шапошников.

– Ну как же, товарищ майор! Помните его строчку: «проскакал на розовом коне…» Ведь это же образ нашей ракеты! Метафора, значит, поэтическая… А верхом на ракете – это и есть космонавт. Разве не так? И вообще, стихи у Есенина запредельны, В смысле – мало им моста на земле. Так и рвутся они в иные галактики. А вот Шиповский со мной спорит. Говорит, что Есенин самый земной человек на планете…

– И человеческий еще, – добавил сержант.

Вы оба правы, друзья, – растроганно сказал замполит. – Сергей Есенин и то, и другое. В том-то и гений его. В соединении земного и небесного, космического, если хотите, начала. У меня есть книги о его творчестве. После дежурства принесу в казарму, полюбопытствуйте. А лучше просто стихи его читать. Большего, что в них есть, все равно никому не удастся о поэте сказать. Но книги все-таки принесу.

Спасибо, товарищ майор, – в один голос ответили сержант Шиповский и Аполлон Гуков.

«Выходит так, что беседа о творчестве Аполлона Григорьева дала и побочный эффект, – думал замполит, шагая от караульного поста по подземному коридору. – Тезка-то его поэзией увлекся. Ему б достать самого Григорьева стихи, да где там! Нашей библиотеке пришлось для того вечера из Каменогорска выписывать. Мало издают у нас поэтов прошлого века, тех, кто, как говорится, из второго эшелона. Но разве можно обеднять представление о золотом веке русской литературы двумя-тремя именами классиков, которых проходят в школе по обязательной программе? В Воениздат, что ли, написать? Нет, откажут, не нашего, ответят, профиля эти поэты. Будто военным людям только и читать, что про армию да солдатскую жизнь».

Он вспомнил разговор об отце Сергея Шиповского и снова пожалел, что не успеет пригласить его в Рубежанск. Вот это была бы встреча! Если бы морской комиссар еще и пару ракетчиков с субмарины прихватил. От таких вот приездов родителей великая польза. Не то что ставшие модными кавалерийские налеты папаш, а особенно мамаш, в день принятия их чадами военной присяги.

Не нравилась Сергею Шапошникову эта неведомо как возникшая традиция. Не успел парень курс молодого бойца пройти, он и не солдат еще, присягу-то не принял, и вот едут со всех концов страны родители в часть. Поднимает ли это значение самой присяги? Вовсе нет. А командирам, коим сейчас-то и заниматься молодыми бойцами, всяческие хлопоты от многочисленных гостей. И парни ведь совсем недавно из дому. Мама с гостинцами – это хорошо, но ее визит отбрасывает молодого пар ня в безмятежное, привольное житье на гражданке, где никто ему был не указ. Да и не ко всем могут приехать – значит, кому-то тошно от наплыва чужих родителей. Уже изъян для армейской службы, где среди сверстников полагается быть абсолютному равенству.

А наше телевидение, вместо того чтобы по-умному разъяснять это в передаче «Служу Советскому Союзу», всячески рекламирует приезды мамаш и папаш, показывает на экранах на площади военного городка толпу родителей, которых больше, нежели молодых солдат, принимающих присягу.

«Почему они с нами не советуются, эти люди с телевидения?» – задал риторический вопрос замполит.

Мысли о присяге вызвали у него из памяти утренний разговор с высоким начальством по поводу письма начальнику Главпура. «Сегодня хотят беседовать с коммунистами, – подумал Сергей, – а я на боевом дежурстве. Ну да ладно, командир там будет, разъяснит нашу принципиальную позицию. Макарова количеством звезд на беспросветных погонах не смутишь».

… Первыми, кого Шапошников встретил, оказавшись в надземном сооружении, были подполковник Вологодский и майор Ислам Казиев, заместитель командира ракетной части. «Ну, с Иваном Петровичем все ясно, на его плечах инженерное хозяйство. А чего здесь делает Казиев, которому давно пора отдыхать после боевого дежурства?»

Командира ждал, понимаешь, Сергей Николаевич, – несколько смущенно объяснил майор. – Хочу попросить его, чтоб разрешил мне остаться.

Зачем ты тут нужен? – возразил замполит. – Твое время истекло, ты на законном отдыхе. Что тебе положено на данном отрезке времени?

Сеньор! – смешно изменив голос, забасил Вологодский. – Лягим у койку…

Вот-вот! Что мы тут, не справимся без тебя? Обижаешь, начальник…

Да я не в том смысле! – загорячился Казиев. – Такие события, понимаешь, назревают, а мимо меня пройдут!

Ты чудак, дорогой, – вмешался в разговор Вологодский. – Никогда расстыковки боеголовки не видел?

Почему не видел? Сто раз, тысячу раз видел! Но тут символ особый! Может, именно с нашей части вечный мир наступит! Понимаешь, после расстыковки нач нется первый в истории демонтаж МКР… Как такое пропустишь?!

Тогда другое дело, – улыбнулся Шапошников.- Прости, не понял твоего порыва, Ислам. Оставайся, конечно… Вон, кстати, и командир приехал. Пошли встречать.

Ты один, Юрий Иванович? – спросил замполит Макарова, выбравшегося из «уазика».

Как видишь… Хотя нет, со мной Зоя Федоровна приехала. Ты это хотел узнать?

Гаенкова замешкалась у машины, выгружая вместе с Альбертом Пулатовым пакеты с медикаментами.

Здравствуйте, Зоя Федоровна, – сказал Шапошников. – Вам помочь?

Спасибо, товарищ майор… Мы с Аликом управимся.

Старший лейтенант медицинской службы благодарно, по с неуловимым, тонким кокетством улыбнулась замполиту и, грациозно изогнувшись, прошла мимо посторонившихся мужчин.

Сергей проводил ее взглядом и вздохнул.

Ты чего это? – пристально посмотрел на него Макаров.

Где мои семнадцать лет? – спросил Шапошников и тут же ответил: – На Большом Каретном! А я думал, что высокие гости к нам приедут на расстыковку и демонтаж. Ведь какое событие! Первая тренировка перед будущим разоружением. Вон Казиев, так тот даже спать отказывается: хочу, говорит, лично присутствовать.

– Они поедут в часть полковника Лебедева, к зачинателям почина, в отличное подразделение.

А мы разве не отличники?! – возмутился замполит.

Мы, так сказать, просто хорошие. А те с почином еще, про них «Красная звезда» писала, и далее заметили в газете для соотечественников, которые за рубежом. У наших соседей популярность планетарного масштаба. Да чего ты переживаешь, комиссар? Знаешь ведь, что без генералов спокойнее.

Так-то оно так. А может быть, мне тоже хочется того же самого… В планетарном масштабе, – засмеялся Сергей.

Будешь еще и в международном, и далее в галактическом. Где наши друзья из инженерной службы, Иван Петрович?

Они в коттедже дежурных операторов, Юрий Иванович, – ответил Вологодский.

Приглашайте их в мой кабинет. А ты, комиссар, дойдем со мной. Сейчас еще раз обсудим порядок проведения работ.

Проходя мимо заместителя, Макаров пожал майору Казиеву руку – не виделись сегодня.

Так я останусь, командир? – спросил Казиев.

Оставайтесь, – просто сказал Макаров.

В кабинет они вошли с Сергеем Шапошниковым вдвоем.

Как тебе утренний «ковер-плац»? – спросил Сергей командира.

Это была разминка. Главный «ковер» предстоит вечером, на партийном собрании, – отозвался Макаров.

«Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, – значит, скоро и нам – уходить и прощаться без слов. По нехоженым тропам протопали лошади, лошади, неизвестно к какому концу унося седоков», – пропел вдруг замполит.

Чего это ты такой, мягко говоря, веселый? – спросил Юрий у Сергея, улыбнувшись. – Чему радуешься, комиссар?

Как же мне не радоваться, командир! – отозвался Шапошников. – Какие события назревают! Подпишем в США договор, снова сокращаться будем. Авось доживу до того дня, когда последнюю ракету разоружим…

39

Ричард Тейлор, он же мистер Сэмпсон, мчался в автомобиле, который вел высокий седой негр в форме уорент-офицера авиации, по Первой федеральной дороге.

Время было позднее, и машин на шоссе стало гораздо меньше, нежели тогда, когда они выехали из Ричмонда. Во Фредериксбург, который стоял на половине пути до Вашингтона, они приехали уже ночью. Здесь молчаливый водитель затормозил у бензоколонки, стоявшей на выезде из города, протянул полковнику ключи и показал на «форд» той же самой марки, на котором ехали они.

Тейлор кивком поблагодарил уоррент-офицера и пересел в автомобиль. Теперь он поведет машину сам.

Ему предстояло пересечь территорию трех графств и через Лесной Мост, Александрию въехать в столицу Сое диненных Штатов с южного, «нижнего», конца ромба, который образовывали границы федерального округа.

Ричард Тейлор въехал в Александрию по Джефферсон Дэйвис хайвею, в который перешла дорога помер один в районе аэропорта Бикон Филд. Оставив слева Хантингтон, «форд» промчался по дамбе, затем миновал кварталы одинаковых домиков. И вот уже справа потянулись рельсовые пути пригородных поездов, слившиеся перед 11-й улицей в единый железнодорожный путь, идущий из Ричмонда по берегу Потомака.

Ричард Тейлор гнал машину на предельной скорости. Он опаздывал. Вот возник слева и остался в полумиле от шоссе приземистый Пентагон. «Форд» выскочил на мост, который вынес его на левый берег реки. Тейлору нужно было в Джорджтаун, в дом на углу Дунбартон-стрит и 36-й улицы. Поэтому полковник развернулся у величественного мемориала, водруженного в честь Томаса Джефферсона, автора Декларации независимости, – в этом Тейлор видел сегодня особый смысл, – а затем помчался у самой воды, мимо Западного парка на Потомаке, оставив справа мавзолей Линкольна, вдоль ставшего печально знаменитым на весь мир Уотергейта.

Промелькнула белая колоннада Линкольновского мемориала, освещенная прожекторами, всегда вызывавшая у Тейлора воспоминания об Акрополе, остались за спиной фонари пустынного теперь Арлингтонского моста, который соединял мавзолей с мемориальными воротами на кладбище. Мимо памятника Брайанту, за которым угадывалось в глубине сквера военно-морское министерство, миновав комплекс Уотергейт, полковник приблизился к району Джорджтаун и, повернув направо, въехал в пего. Затем он пересек «М»-стрит, миновал три квартала и свернул влево, на Думбартон-стрит, которая рассекала Джорджтаун на две равные половины. По этой улице, сбавив скорость до двадцати миль в час, оп приблизился к угловому дому и остановил «форд».

Едва автомобиль потерял скорость, от стены отделилась человеческая тень. Тень быстро скользнула к передней дверце, открыла ее, и рядом с Тейлором оказался молодой человек в легком темно-сером костюме и широкополой шляпе такого же цвета, надвинутой на глаза.

– Вперед, мистер Сэмпсон, – негромко сказал он.

Полковник проехал еще один квартал, до 37-й улицы. Дальше проезда не было: Думбартон-стрит упиралась в строения Джорджтаунского университета.

– Направо, – сказал проводник, – и еще раз направо, по улице «Р».

Они остановились на углу 33-й улицы и «0»-стрит. Здесь их встречали двое.

Молодой человек остался в машине. А Ричард Тейлор, увлекаемый незнакомыми людьми в подъезд ничем не примечательного дома, услышал, как за спиной взревел мотор угоняемого «форда».

Впрочем, полковника это уже не волновало. Сейчас он хотел знать одно: зачем его так срочно, соблюдая все предосторожности, вызвали сюда, на конспиративную явку «Лиги седых тигров»?

В сопровождении тех, кто встретил его у входа, полковник Тейлор поднялся на третий этаж и вошел в квартиру под номером «девять». В прихожей его приветствовал капитан 1 ранга Лерой Сэксер, и, увидев его, Тейлор понял, что вызван в Вашингтон к адмиралу Редфорду, председателю лиги.

– Здравствуйте, Дик, – сердечно сказал Сэксер: они давно, еще с войны в Корее, знали друг друга. – С приездом. Зеленый Вождь беспокоился уже. Вы опоздали на пятнадцать минут.

Зеленым Вождем называли адмирала Редфорда, конечно, за глаза. При рождении его нарекли Патриком, а день тезки-святого приходился на 17 марта, когда добропорядочным мирянам полагалось носить в одежде нечто зеленое, украшать этим цветом жизни дома. Зеленый – цвет святого Патрика.

Ехал по левому берегу Потомака, – объяснил Ричард Тейлор. – Зачем меня вызвали, Лерой?

Адмирал скажет тебе это сам. Сдай мне оружие и проходи.

Подчиняясь заведенному правилу, полковник Тейлор вынул из-под пиджака увесистый «Смит-Вессон» с удлиненным магазином на полторы дюжины патронов (такие традиционно носили офицеры ВВС) и подал его Сэксеру.

Когда адмирал увидел «седого тигра», который являлся шефом-координатором лиги в штатах Джорджия и Флорида, он поднялся из-за стола и пошел Тейлору навстречу, протягивая руку.

– Наконец-то вы здесь, полковник, – взволнованным голосом произнес Патрик Редфорд. – Здравствуйте, и садитесь. Выпьете чего-нибудь с дороги?

– Спасибо. Только кофе, если позволите.

– Кофе я приготовлю сам, – сказал Редфорд, отходя к стене, у которой были оборудованы бар и электрожаровня с песком, в нем и готовили кофе.

Полковник Тейлор подошел ближе и стал рассматривать на стене карту-схему столицы Соединенных Штатов с маршрутами, по которым надлежало эвакуироваться в случае объявления атомной тревоги. Рядом висела карта зон рассредоточения жителей Вашингтона из федерального округа в графстве штатов Виргиния и Мэриленд.

Не расстаюсь с этим «сувениром» с сорок девятого года, – усмехнулся адмирал, заметив, как Тейлор рассматривает карты. – Вы, конечно, помните, что они, эти карты, появились, как только стало известно, что у русских есть атомная бомба. Тогда нашей имперской невозмутимости пришел конец, спать спокойно мы больше не могли. Именно тогда и задумался над тем, что безумцы не только те, кто размахивает «Эйч»-бомбой и призывает к Армагеддону, по и те, кто сидит сложа руки, безропотно ждет, когда его затопчут и белый, и красный, и черный кони Апокалипсиса. А вы, Тейлор, когда прозрели?

Немного позднее, сэр. Когда водил эскадрилью бомбить Пхеньян, – ответил полковник. – Моя роль, как и других летчиков «летающих крепостей», сводилась тогда лишь к тому, чтобы довести самолет до объекта. Нам не доверяли даже рычаги бомбосбрасывателей. Или берегли нашу психику?

Адмирал налил две чашки кофе, которым тотчас вкусно запахло в просторной комнате, и вернулся к столу.

Мы оказывались в перекрестке радарных лучей, идущих из Сеула и Японии, – продолжал Тейлор, – и тогда срабатывало электронное устройство. Оно открывало бомбовые люки и сбрасывало «подарки дяди Сэма» на головы северных корейцев, вся вина которых состояла В том, что их в сорок пятом освободили не бравые «оцинкованные» парни из США, а русские солдаты. Тогда я и понял, сэр, что такое быть марионеткой. От пас абсолютно не зависело, бросать бомбы пли не бросать. И можно ли было считать меня прямым убийцей? Или ограничиться обвинением в соучастии? Но прошли еще годы, прежде чем я стал «седым тигром», сэр. Как жаль, что мудрость появляется, когда уже идет снег…

Как бы то ни было, а теперь мы единомышленники, полковник. Пейте кофе – и к делу.

Адмирал Редфорд отставил чашку, раскрыл кожаную папку, нашел необходимый документ и положил перед Тейлором.

– Прочтите, – сказал он. – Это донесение нашего человека в ЦРУ.

40

Генерал-майор Вощинский оставался в Рубежанске- доглядать за сложным хозяйством, в котором начинались сегодня такие важные события. Именно в эту ракетную часть, оснащенную самыми мощными «изделиями», должны были приехать военные эксперты из Пентагона, о чем договорились в Москве советский и американский лидеры.

А вертолет принял на борт генералов Гришина и Алиметова, тут же взлетел над военным городком, повиселповисел в воздухе, будто примериваясь, и резво понесся на северо-запад, оставляя Рубежанск справа от курса.

Сопровождал генералов полковник Гайдук, заместитель Вощинского: совсем без проводников отпускать начальство нельзя.

Гришин и Алиметов сидели в креслах друг против друга, их разделял изящный полированный столик, на который расторопный сопровождающий уже поставил термос, куда был налит фирменный чай.

– С лимонником, – сообщил Гайдук, – и еще кое с чем…

Услышав это «кое с чем», Юрий Александрович вопросительно поднял брови, глядя на полковника. Тот хорошо знал, что у генерал-полковника не проходят этакие сюрпризы, и тут же успокоил его:

Набор местных трав, товарищ генерал-полковник. Тонизируют, укрепляют и тут же успокаивают.

Тогда наливай! – весело сказал Алиметов. – Спасибо тому, кто чай впервые у нас в Отечестве заварил. Добрая штука! Знаете, какой сейчас самый ценный подарок у нас на Кавказе?

Кинжал, наверное, – предположил Гришин. – Без кинжала нет джигита.

Без коня, – поправил его Гаджи Магомедович. – Но самую большую честь окажешь горцу, если подаришь ему самовар. В большой сейчас моде это изделие в Дагестане.

– И вина вовсе не пьют? – поинтересовался Гай дук. – У вас же такие коньяки! Я как-то пробовал. «Нарын-Кала» называется.

Это дербентский, – пояснил Алиметов. – Но «Россия», кизлярский, из винограда, который растет на плантациях, когда-то принадлежавших князю Багратиону, еще вкуснее. Был…

Почему «был»? – спросил Гришин.

Почти перестали употреблять дагестанцы. Чай пьют, национальные напитки возродились. Виноград сушат, мед делают, соки, бекмес, рахат-лукум. А коньяки в основном на экспорт идут. Не везде в мире такие сознательные люди, как мои земляки.

Гришин улыбнулся и с некоей опаской взял в руки стакан с чаем.

«Когда буду писать отчет о сегодняшнем партийном собрании, – подумал Алиметов, сделав глоток терпкого и кисло-сладкого чая, – то напишу и отдельно от себя. Собственные соображения. Надо только аргументировать позицию конкретными примерами. Да за ними дело не станет, жизнь порождает их постоянно».

Пока все молчали, дегустируя фирменный напиток, Гаджи Магомедович мысленно перебирал доводы, приводившиеся в письме Макарова и Шапошникова начальнику Главпура. Он помнил текст письма едва ли не наизусть. Да и сам мог добавить немало такого, о чем просто не могли знать авторы, ибо с его, генеральской, колокольни кое-что виднее.

Алиметов и сам считал, что формализма в организации социалистического соревнования в армии хоть отбавляй. Генерал-майор, да и другие политработники, с которыми ему доводилось обмениваться мыслями в неофициальной обстановке, были убеждены, что оценивать деятельность командиров всех рангов надо по фактическому состоянию дел в части, а не по отчетам. Отчетыто многие научились ловко писать. Если судить по ним, то всегда все в ажуре, проблем нет. А в жизни…

«И так еще у нас бывает, – раздумывал Гаджи Магомедович. – Приезжает в часть проверяющий, спрашивает: «Как учите операторов боевых расчетов? Покажите план!» А планов-то можно насоставлять таких, что ахнешь… Оцениваем качество работы по галочкам. Есть они в графе «Проведено» – все, значит, в порядке. А реальные результаты? Они остаются за кадром. А как подводятся итоги соцсоревнования? Опять же с помощью статистики, создаваемой теми, кто отчитывается.

Пишет, например, бумагу замполит части в политотдел и видит: по этой самой статистике у него совершено двенадцать проступков. Чешет в затылке: многовато, скажут. Раз! Зачеркнул «двенадцать», и теперь уже у пего только «шесть». Вот и в передовики вышел. Надо же, видимо, несколько сместить центр соревнования.

Проводить его по конкретным показателям, таким, например, как выполнение и перевыполнение нормативов действий воинов у оружия. Тут результаты видны налицо, их сравнить можно. А раз так, то и дух состязательности у людей появляется».

О чем задумался, Гаджи Магомедович? – спросил Гришин. – Или этот колдовской чай и грезы навевает?

Про письмо тех офицеров думаю, – ответил генерал-майор. – Нам ведь вечером сегодня обсуждать его с коммунистами. Тут действительно есть над чем подумать. Вот, смотрите, Юрий Александрович…

Генерал Алиметов поделился возникшими у него мыслями.

– Думаю, ты прав, Гаджи Магомедович, – задумчиво произнес Гришин. – Во многом правы и авторы письма.

А эти офицеры, которых он видел на плацу, откровенно говоря, ему понравились. Гришин тогда же решил, что поддержит их на партийном собрании.

Наделали шуму много, – продолжал он. – Теперь мы с тобой, Гаджи Магомедович, отдувайся за их стратегическую инициативу.

Да, – согласился Алиметов, – инициатива у них, прямо скажем, серьезная. Впрочем, в духе перестройки.

А я все отца командира части – Макарова старшего вспоминаю, – сказал генерал-полковник. – Это же мой командир, я у него рос, как говорят, на глазах. Помню такой случай. Приехал Макаров ко мне в часть инкогнито – он любил такие проделки. Машину оставил у проходной, а сам двинулся по городку. Идет по гарнизону и собирает «сынков», которые попадаются ему на глаза: всегда можно набрести на одного-двух солдат, которых направили «туда не знаю куда и за тем не знаю за чем». И любое оправдание у их начальников по этому поводу найдется. А Иван Егорович страх как не любил, когда солдат отрывали от боевой подготовки и использовали для разных там бытовых целей и житейских поручений.

Словом, насобирал он группу и ведет их, голубчиков, к зданию штаба. А там уже все об этом знают, начальство высыпало, рапортует. «Погодите, – им генерал Макаров говорит, – остальное потом. А сейчас мне командиров сюда». Вызвали, конечно, всех по-срочному. Вашего покорного слугу в том числе. Расставил нас Макаров с интервалом и приказывает тем, кого насобирал в городке: «В затылок своим командирам становись!» Разом решил определить, кто от кого. Разбежались, голубчики, и, как цыплята, каждый примкнул к своей наседке…

– Оригинальный старик.

– Да, оригинал, – согласился, улыбаясь, генералполковник. – А вот и атомная…

Вертолет поравнялся с комплексом внушительных зданий атомной электростанции, сооруженной в той же долине реки, только повыше Рубежанска. Слева тянулся горный кряж.

– За этими сопками – установки Макарова, – сказал сопровождающий полковник, показывая рукой в иллюминатор. – Такая же долина, как и эта, только поуже. И течет по ней приток Шамары – Тигода. Впадает в Шамару за нашим городком.

– На обратном пути завернем к нему, – сказал Гришин.

Но ведь мы намечали побывать в другой части, – напомнил Алиметов.

И туда успеем, – упрямо сказал первый заместитель главкома. – Вот встретимся с партийным начальником области и – к Макарову.

Странный случай, – проговорил задумчиво Алиметов. – Я про землетрясение. Никогда здесь этого не бывало… И местная летопись не упоминает, и наука не фиксировала. Вовсе не сейсмический район. Плохое для нас дело.

Хуже не придумаешь, – согласился Юрий Александрович. – В любой момент может ударить снизу по «силосным ямам». Пострадают пусковые установки. Ведь когда мы принялись размещать здесь наши «изделия», ученые на сто процентов гарантировали сейсмическую безопасность.

А тут – на тебе! – недоумевал Алиметов. – Какой-то узко направленный удар в район озера. Отчего эта напасть? И надо же…

Постой, постой, Гаджи Магомедович, – перебил Гришин. – Ведь это же вовсе не озеро!

Как – не озеро? Тут такой Севан в горах отгрохали.

Именно, – сказал генерал-полковник, – отгрохали… Это же водохранилище!

А какая разница? Искусственное, значит, озеро, рукотворное…

В этом вся и суть, дорогой комиссар. Ведь что там прежде было?

Небольшой водоем, по колено воробью, а синичкам и того меньше, – ответил Гаджи Магомедович. – Когда начали строить Рубежанскую атомную, решили создать для нее запас воды в горах. Закрыли выходы в две-три долины дамбами и повернули в маленькое озеро реку Седанку. Она и наполнила естественный котлован до нынешнего уровня. Я говорю: маленький Байкал создали в горах…

И сделали этот район сейсмически опасным, – заключил Гришин.

Какая связь, не понимаю…

А самая прямая. Вот ты, Гаджи Магомедович, родился в Дагестане. Скажи, помнишь ли ты, чтоб у вас в республике были землетрясения? – спросил Юрий Александрович.

Нет, не было. Если не считать того самого… Ну, что в Буйнакске и Махачкале…

А гидроэлектростанции с водохранилищами тогда уже были построены?

Конечно. На реке Сулак, неподалеку.

Вот вам и причина. Многие ученые считают – есть прямая связь между созданием крупных водохранилищ и возникновением, так сказать, земных судорог там, где они прежде не наблюдались вовсе. Прокатилась серия землетрясений в Северной Италии. О них там прежде, до создания водохранилищ, и слыхом не слыхивали. Подобное было в ряде других мест, в том числе и у нас в Средней Азии. Мы ведь привыкли к представлению о земной коре как о чем-то незыблемом, монолитном. И забываем, что оболочка планеты состоит из сочетания малых и больших плит, их толщина, по-моему, колеблется от пятидесяти до трехсот километров.

– Слоеный пирог, – заметил заместитель Вощинского.

– Верно, полковник. Только в пироге слои непод вижны относительно друг друга, а в земной коре они перемещаются. Теперь представьте себе, что на один из этих базальтовых или из чего другого испеченных природой «блинов» положили вдруг тяжесть в миллионы тонн – это самое рукотворное озеро-водохранилище. Что произойдет с «блином»?

– Прогнется, – быстро ответил Алиметов.

Прогнется, – согласился Гришин. – А движущийся снизу слой наткнется на этот изгиб, ударит по нему и подбросит вверх. Вот вам и землетрясение готово.

Понимаю, – задумчиво произнес Гаджи Магомедович. – На землю давят, ей становится больно, и тогда она вздрагивает… Как все просто! Так что же, отказаться от строительства гидроэлектростанций?

В горных районах – может быть. Во всяком случае, тщательнее вести геофизическую разведку в районе, где планируется такое строительство, скрупулезно взвешивать все «за» и «против». Больше ответственности за будущее…

В дверях, ведущих в пилотскую кабину, показался один из летчиков, одетый в светло-желтую робу поверх офицерской формы.

– Подлетаем к обсерватории, товарищ генерал-полковник, – доложил он. – Командир спрашивает, будем ли садиться.

– Будем, – сказал Гришин.


– В ЦРУ? – переспросил Ричард Тейлор, беря в руки листок и поднося его к глазам. – Ну да, конечно…

«Разумеется, – подумал он, переложив листок в левую руку, а правой отыскивая очки в кармане пиджака, – наши люди должны быть и в ЦРУ тоже. А как же иначе?»

Засекреченный информатор сообщал, что Центральное разведывательное управление по негласному указанию Комитета семи подготовило весьма опасную акцию в отношении важных государственных деятелей страны.

Кого они хотят уничтожить? – спросил полковник Тейлор.

Увы, узнать нам этого пока не удалось, – сказал адмирал Редфорд. – Но утром получим дополнительную информацию. Этот заговор, как и должно, осуществляется в обстановке строжайшей секретности. Поэтому на ша лига приняла решение быть готовой к худшим вариантам, на которые могут пойти комитет и директор ЦРУ, его они сумели-таки подчинить своему влиянию. А ведь это не удавалось никому, даже президентам Соединенных Штатов.

Ричард Тейлор в знак согласия кивнул. Оба они слишком хорошо знали о фантастическом и пугающе-опасном могуществе этого «невидимого правительства» Америки, созданного в 1947 году, когда президент Гарри Трумэн подписал 15 сентября Закон о национальной безопасности. Сто восьмая статья его и определяла создание ЦРУ.

Новая разведывательная организация должна была действовать под эгидой Совета национальной безопасности, консультировать его и представлять рекомендации. Ей вменялось в обязанность также сопоставлять и оценивать разведданные и выполнять другие функции, связанные с разведкой и касающиеся национальной безопасности. Эти функции вскоре превратились в «тайные операции» – covert action и «операции по уничтожению» – executive action, в результате которых погибло свыше трех миллионов человек.

Уже создатель этой «фирмы» Гарри Трумэн чувствовал, что она ускользает из-под его влияния. А Дуайт Эйзенхауэр, который питал явную слабость к «рыцарям плаща и кинжала» и выдал санкции на операции ЦРУ в Иране и Гватемале, сам оказался в ловушке и был выставлен посмешищем на весь мир в истории с самолетом-разведчиком У-2 и летчиком-шпионом Г. Пауэрсом в 1960 году. В то время президент запретил разведывательные полеты над территорией России, он Готовился к встрече в верхах, укладывал чемоданы, чтоб ехать в Москву. Но ЦРУ без ведома Эйзенхауэра и вопреки его приказу отправило самолет У-2 из Пакистана в Норвегию через Среднюю Азию и Урал. Приказ президента был нарушен. Кто-то расстроил встречу его с Хрущевым.

Ричард Никсон, начиная предвыборную борьбу с Джоном Кеннеди за право ночевать в доме рядом с круглой лужайкой на Пенсильвания-авеню, учитывал печальный опыт шефа – он был у Айка вице-президентом – и лучше, чем кто-либо, знал, как погорел Эйзенхауэр. Никсон вынашивал планы реорганизации ЦРУ, которые намеревался осуществить, когда поселится в Белом доме. И тут, как говорится, на старуху случилась проруха. Хитроумный Дик в ответ на просьбу соперника, Джона Кеннеди, высказаться относительно ЦРУ вдруг разоткровенничал ся. Вот как он об этом вспоминал потом: «Что касается ЦРУ, я считал, что в настоящее время его функции чересчур широки. Оно должно продолжать нести главную ответственность за сбор и оценку разведывательных данных; на этом участке оно работало хорошо. Но я сказал, что намереваюсь в случае избрания меня президентом создать новую и независимую организацию для осуществления тайных полувоенных операций».

Эта откровенность стала роковой для кандидата в президенты. Началась тайная война против Никсона. ЦРУ работало на его соперника, всячески раздувая пущенный Пентагоном слух о ракетном отставании Америки от России, который как раз и опровергала вашингтонская администрация, куда в качестве вице-президента входил Никсон. А Джон Кеннеди, спровоцированный ЦРУ, клялся и божился – он ликвидирует отставание, когда войдет в Белый дом как хозяин. И вошел…

Но после провала ЦРУ в заливе Свиней новый президент отказался поддержать высадку кубинских «гусанос» и начать крупномасштабное вторжение войск США на остров, как ни просил об этом Даллес и его заместитель Биссел. Более того, Кеннеди потребовал изучить возможности налаживания с Кубой нормальных государственных отношений и произнес в запальчивости роковые слова: «Я разнесу ЦРУ на тысячу кусков».

Как только люди управления поняли, что Кеннеди опасен для них, в штате Техас произошло убийство века.

Поэтому «Лига седых тигров» была не на шутку встревожена тем, что Комитет семи сумел найти рычаги, с помощью которых заставил эту организацию работать на себя. Учитывала она и то, что от тех, кто входил в комитет, можно ожидать крайних действий, вплоть до попытки провозглашения диктатуры. Поэтому руководство лиги всячески укрепляло свою агентуру внутри ЦРУ, не спускало глаз с директора и его ближайшего окружения.

– Видите ли, полковник, – сказал Патрик Редфорд, – завтра, вернее, уже сегодня утром мы ждем сообщения о важных и – увы! – невероятных событиях. К восьми часам поступит новая и более подробная информация. Если они пойдут ва-банк, придется нам действовать их же оружием.

Ричард Тейлор поджал губы, и это не ускользнуло от адмирала. Он понимающе улыбнулся, покачал головой.

Я знаю, Ричард, что вы противник террористических актов, смыкаетесь в этом отношении с марксистами, которые уповают только на классовую борьбу. Но, поймите, у пас пет времени для духовного или, если хотите, революционного воспитания простых американцев. Да и не наше это дело, старых военных. Ведь мы даже не партия, а лига чудаков, умеющих, слава богу, еще и стрелять. Мы группа старых солдат, сохранивших порох в пороховницах и защищающих Америку от разнузданных маньяков, вроде моего тезки, генерала Холла. Впрочем, мы знаем о ваших убеждениях, Тейлор, поэтому, если понадобится разнести башку Холлу и остальным молодчикам, это сделают другие. Вы же…

Готов служить делу лиги, сэр, – твердо сказал полковник.

Делу Америки и всего человечества, – поправил его Редфорд. – У пас есть подозрение, что Комитет семи вместе с ЦРУ предпримут сегодня действия, которые должны спровоцировать русских. Надо готовиться ко всему. Вам, Тейлор, поручается быть нашими глазами и ушами в Пентагоне. Вот пропуск к министру обороны. Он выписан на ваше имя, ведь там вы можете встретить старых знакомых. Пропуск подлинный.

Хорошо, – кивнул полковник и взял из рук Редфорда запаянный в пластик кусок картона с его фотографией.

А с этим документом вы попадете в Центральный командный пункт Комитета начальников штабов. Дежурный генерал с восьми часов – Рой Монтгомери. Вы знаете этого человека?

Да, сэр, – коротко ответил Тейлор.

На это мы тоже рассчитывали. Окончательные инструкции получите в восемь утра, когда у нас будут новости. А сейчас отправляйтесь спать. Может быть, хотите перекусить что-либо?

Благодарю, сэр, я не голоден.

Хорошо. – Адмирал устало вздохнул и улыбнулся, лицо его посветлело, морщинки разгладились. – Сейчас я подумал, Ричард… Знаете, странно получается. Вы – представитель ВВС, а авиаторы всегда были за широкое применение ядерного оружия, не хотели видеть разницы между «Эйч»-бомбой и классическими средствами ведения войны. Я же – представитель флота. А моряки вместе с армейскими офицерами всегда считали, что силу надо применять только в пределах разумного. И вот мы с вами вместе, в одной упряжке. Это глубоко символично, Тейлор.

– Согласен с вами, сэр.

Дверь отворилась, вошел Лерой Сэксер.

– Определите полковника, – сказал ему председатель лиги. – Ровно в восемь утра жду вас здесь.

Лерой Сэксер проводил Тейлора в комнату, где стояли широкая кровать с резными спинками и небольшой старинный стол-бюро.

– Располагайтесь, Дик, – сказал капитан 1 ранга. – Я разбужу вас за пятнадцать минут до восьми. Завтракать будете во время совещания у адмирала. Туалет за этой дверью.

Дорога утомила полковника, а разговор с адмиралом взбудоражил его. «Надо уснуть, – сказал он себе. – Днем будет трудная работа. Как там это место, в «Книге Иова»: «Редеет облако и уходит; так нисшедший не выйдет, не возвратится более в дом свой, и место его не будет уже знать его…»

42

Утро обещало безветренный и жаркий день.

Над океаном возник конвекционный туман, когда воздух с быстро остывшей суши перевалил холмистую гряду острова Святого Симона и растекся на медленно отдававшей тепло водной поверхности. Но стоило родившемуся в Атлантике солнцу приподняться над горизонтом, как его пронзительные лучи быстро съели туман, высушили капельки утренней росы на листьях деревьев и лепестках цветов, заполнивших сад Тейлоров.

Лу Тейлор проснулась рано и, не открывая глаз, почувствовала, что Джорджа уже нет рядом с нею. Она знала, что муж любит вставать рано и во всякое время года бегает до завтрака. Лу пыталась подкараулить Джорджа, подняться с постели прежде, чем он тихонько выскользнет из спальни в одних шортах, наденет внизу спортивные туфли и начнет мерить своп неизменные две мили. Но удавалось ей это только в те времена, когда Лу кормила ребенка грудью – а все ее дети, будто сговорившись, требовали материнского молока именно на рассвете. Когда период этот проходил, Лу отсыпалась за бессонные ночи и всегда пропускала момент пробуждения мужа.

Вот и сегодня его уже не было рядом…

«Пусть бегает, – с улыбкой подумала Луиза Тейлор, не открывая глаз. Так приятно было понежиться хоть пять минут после пробуждения, будто в детские годы на рождество или пасху, когда не надо идти в школу. – Далеко не убежит. Мы ведь на острове».

Когда она была маленькой, то мечтала оказаться вдруг Робинзоном и жить на острове. Только чтоб рядом с нею обязательно находился Пятница. А Пятницей становились очередная «самая-самая» подруга или тог парнишка, которого мысленно выбирала первая красавица класса Лу. «Теперь Пятницей стала я, – она весело усмехнулась, – при Робинзоне Тейлоре. Кстати, сегодня он собирался на остров Джекилл. А вечером вернется из Майами на Ричард. Пора вставать. Надо привыкать к тому, что будущий маленький Тейлор унаследует дурную привычку есть по ночам. А согласится ли Джорджи назвать его в честь деда Магометом? У нас любят сокращать имена, и тогда имя парня будет звучать «Мэйдж», задразнят мальчика. Нет, «Маг» не годится… О! Назову его Ислам. Тогда сокращенно моего сына будут звать «Айс». Совсем неплохо для мужчины».

С этими мыслями Луиза сладко потянулась и вспомнила сон.

Сначала Лу подумала о наследственной памяти, которая живет в ней, генетической памяти, унаследованной от деда, Хаджи-Мурата Пулатова. Ведь она никогда не была в России, не видела Дагестанских гор, у подножия которых, на берегу Каспия, в старинном городе Дербенте, родился и вырос ее дед.

История Хэйджа Пъюлетта, обраставшая со временем романтическими подробностями, жила в семье Тейлоров как фамильная реликвия. Хаджи-Мурат потерял родителей, когда ему было двенадцать лет, и перебрался к дяде в Баку, где сначала был боем в лавке, а затем стал работать на нефтепромыслах, вступил в марксистский кружок, был арестован за участие в революционной борьбе, судим и отправлен в Сибирь. Из ссылки молодой кавказец бежал, но отправился не на запад, где его ждали полицейские агенты, а на восток. Добрался до Чукотки. Отсюда на шхуне торговца пушниной перебрался на Аляску. Хотел с восточного побережья США уйти морем в Россию – уже шла мировая война. Потом революция, годы интервенции.

Пулатов к тому времени установил связи с социалистами Америки, потом вступил во вновь образован ную компартию. И на собственном опыте убедился, что американская полиция вовсе не либеральнее царских жандармов…

«С дедом Хэйджем все ясно. Но почему мне снился Генри Хукер?» – недоуменно спросила себя Лу и выпрыгнула из постели. Через минуту она уже плескалась под струями прохладного душа, с силой проводя ладонями по ладному телу, которое только укрепили предыдущие роды, и с нежностью оглаживая место, где затеплилась новая жизнь.

Потом Луиза спустилась на кухню, там хлопотала неутомимая Пегги, и принялась готовить вместе с нею завтрак. А вернувшийся с пробежки Джордж Тейлор завернул в сад и нашел там Виктора Хансена с лопатой в руках.

– Вот, – сказал капитан, смущенно улыбнувшись и отставив лопату, – покопался немного в земле с разрешения старины Чарли.

Сам Чарли Купер выглянул из раскрытых ворот гаража, весело осклабился и приглушенно приветствовал майора Тейлора боевым кличем морских пехотинцев: в доме не все еще поднялись.

Люблю, знаете, Джордж, все, что связано с землею, – сказал Виктор Хансен. – Мои предки – крестьяне из Ютландии. И вот именно во мне так громко зазвучал их призыв вернуться к началу начал.

А в детстве он разве не был слышен? – спросил, улыбаясь, Джордж.

Звучал и в детстве. Но так уж случилось, что родились мы с братом, отцом Лу, в семье капитана дальнего плаванья, которого почти не видели дома. Мать, конечно, не могла нам заменить его, да и не может женщина воспитать в мальчишках подлинное мужское начало. Это противоестественно. Потому-то парни, выросшие без отцов, всегда испытывают некую ущербность. Хотя и по-разному пытаются преодолеть ее. Словом, Джордж, некому было направить меня по стопам предков. А ближайший пример – отцовский – был рядом. Вот и отправился я, едва подрос, в морской колледж – хотелось поскорее стать мужчиной, избавиться от опеки ма… А сейчас порой ее так не хватает.

Ма Полли? – спросил Тейлор. Он хорошо знал миссис Хансен, бабушку Луизы по отцовской линии, ко торая умерла пять лет назад в небольшом городке южнее Крискент-Сити, штат Калифорния, где поселилась под старость лет у северного побережья знаменитых Красных Лесов. Джордж ездил вместе с Лу хоронить бабушку Полли и был потрясен видом удивительных красных стволов, пронизанных горячим, несмотря на близость Орегона, калифорнийским солнцем.

Нет, – улыбнулся Хансен, – попросту чьей-нибудь опеки. Всю жизнь я заботился о других людях, командовал ими на корабле. Но так хочется теперь, чтоб кто-то приручил меня самого.

Вы еще молодой парень, Вик! – энергично воскликнул Тейлор, ему стало жаль Хансена. – Вам всего лишь пятьдесят лет. Хотите, мы с Лу подыщем вам невесту?

Пока рано бросать море, – сказал капитан. – До пенсии мне осталось пять лет. Кое-что накоплю – куплю ферму и стану выращивать фрукты.

И арахис, – подхватил Тейлор.

А может быть, нам купить ферму вместе? – предложил Хансен. – Я вполне серьезно, Джордж. Ведь н вы, я давно это понял, любите землю.

Моим кумиром детства был Лютер Бербанк, – грустно произнес Тейлор. – Хотел по примеру волшебника из Калифорнии выращивать необыкновенные растения, которые за недостатком времени не успел создать всевышний.

Опасно соревноваться с господом богом! – раздался насмешливый голос Филипа Тейлора, который незамеченным подошел к ним со стороны дома. – Большой Лорд не любит, когда его подправляют… Доброе утро, парни! Вы не знаете, когда нам предложат завтрак?

Мне кажется, что Пегги и Лу вот-вот позовут пас к столу, – сказал Джордж Тейлор. – Извините меня, джентльмены, я должен еще поднять свой выводок и выпустить ребятишек для небольшой разминки.

На кухне тем временем Пегги рассказывала Лу, при этом не переставая ловко орудовать у плиты, поджаривая кукурузные оладьи к завтраку, о том, как ездила вчера со своим Чарли в Брансуик и побывала там в новом продуктовом магазине фирмы «Чемберлен Нэчурал фуд». Эта фирма была создана лет десять назад в штате

Флорида и, постепенно вытеснив конкурентов, не уловивших тенденции потребителей к переходу на натуральную пищу, принялась строить магазины в Алабаме, Луизиане и Джорджии.

Представляете, мэм, – рассказывала Пегги, закатывая глаза от восторга и сверкая при этом белками, которые так контрастировали с ее темным лицом, – там было мясо от скота, выращенного без этих хитрых штучек, которые стимулируют гормоны или что-то там еще у бедных коровок! Овощи и фрукты, не знающие, что такое химические удобрения и всяческие клопоморы. И хлеб! Какой хлеб! Из чистой пшеницы, без примесей! Я купила булку и вчера подала к ужину.

Все обратили внимание на него, – сказала Лу. – Но я не знала, что вы, Пегги, привезли его из Брансуика, и сказала, будто испекли его сами. Мы так привыкли к вашим чудесам, что и не удивились.

Спасибо, мэм, – смущенно потупилась Пегги. – Я не заслужила таких похвал. Просто это был хлеб из настоящей пшеницы. Кстати, новая фирма всюду указывает, что в ее продуктах меньше жиров, соли, сахара, нежели у других.

Это еще в восемьдесят пятом году постановил конгресс: сообщать на упаковках любых пищевых товаров содержание в них натрия, – заметила Лу. – Ведь для одной молекулы натрия, попавшей в наш организм, надо четыреста молекул воды, Пегги. Поэтому мы так пьем после соленого.

Ой! – вскрикнула Пегги. – Мужчины идут в гостиную, а у нас еще не все готово!

Ничего, – успокоила ее хозяйка. – Давайте накормим мистера Тейлора, ему скоро на службу, а потом, когда будут готовы дети, сядем все вместе за стол.

Джордж Тейлор любил вареную кукурузу и сейчас с аппетитом ел горячие, слегка присоленные початки – на близлежащих фермах зрелость кукурузы уже достигла молочно-восковой стадии, такую только и подавать в сваренном виде.

– На ваш вопрос, дорогой капитан, я отвечу односложно: да, – проговорил майор, откладывая пустую кукурузную кочерыжку в сторону. – Мне, как и вам, осталось пять лет до окончания контракта с ВВС. Продлевать его не буду, хотя стану к этому времени, по всем прогнозам, командиром крыла в звании полковника или бригадного генерала. Если, конечно, не ликвидируют ракеты. Впрочем, это маловероятно.

На твой век хватит, племянник, – сказал отец Филип.

Хватит, – согласился командир эскадрильи, – только остальные пусть уничтожают без меня. Предпочитаю выращивать с нашим кэпом цветы на ферме. И первый новый сорт чайных роз назовем «Трезвый Филип».

Капитан Хансен расхохотался, а капеллан морской пехоты погрозил племяннику пальцем.

А второй мой вопрос? – сказал Виктор Хансен. – Точнее, первый. Я задал его еще вчера. Про русский «ход конем».

Мы знали о нем как о возможном варианте еще до того, как русские поставили вопрос ребром. Да это только опоссуму было бы невдомек…

Спасибо, Джордж, – усмехнулся преподобный Филип. – А то я гляжу на моего старого друга Вика и никак не пойму: кого же мне напоминает этот морской волк?

Дядя Фил, – укоризненно сказал Джордж, – Виктор Хансен чемпион морского колледжа по боксу.

А я – морской пехотинец, – отпарировал капеллан. – И – у-у-а-вэй!

Он издал такой воинствующий клич, что Лу и Пегги испуганно выглянули из кухни, а наверху в спальнях восторженно затопали возбужденные ребятишки.

Я спешу на службу, – сказал майор. – И если вы не перестанете дурачиться, дядя Вик останется без ответов на свои вопросы.

Извини, Джордж, – сказал дядя Филип. – Я посерьезнел вчера в Вашингтоне, в Большом Вигваме бледнолицых воинов. Больше не буду. Вик, прими от меня трубку мира.

Он шутливо протянул капитану Хансену гаванскую сигару.

– А с идеей русских очень просто, – доедая оладьи с вареньем из ежевики, сказал командир эскадрильи. – Чтобы космическая ПРО действовала, надо повесить над территорией России дополнительно военные спутники-наблюдатели. На геостационарные орбиты, на высоту тридцать шесть тысяч километров. Тогда они будут вращаться за тот же период, что и планета, н ос таваться практически висящими над одной и той же точкой территории потенциального противника. Ведь ему надо засечь газовую струю русской ракеты, едва вырвавшейся из шахты. Только русские заявили, что не дадут вешать эти спутники. Мирные спутники – да, военные – к Берри-Мэри… [«К Ягодке-Мэри». Непереводимая игра слов, вроде русского выражения «к едрене фене»]

С этими словами майор Тейлор поблагодарил жену и Пегги, поднялся из-за стола.

– Сейчас я отправлюсь на остров Джекилл, чтобы готовиться к возможному приезду русских на базу Мэсситер, – сказал командир эскадрильи. – Может быть, на этот раз мы сумеем дойти с ними до безъядерного порога. Иного выхода у нас нет. – Он взглянул на часы. – Вертолет будет через тридцать минут. Я пройду к посадочной площадке пешком.

– Провожу вас, Джордж, – сказал капитан Хансен.

Он был человеком загорающимся, импульсивным, и капитану так не хотелось сейчас расставаться с Джорджем. Поговорить бы с ним еще о планах, которые осуществятся только через долгие педели и месяцы, из которых сложатся эти пять лет.

Но майор Тейлор, пока они шли от дома по улицам ракетной базы, заговорил вовсе о другом, и капитан Хансен не осмелился его перебить.

И вчера, и сегодня, дорогой капитан, я думал о месте человека в этом мире, о системе координат, в которой он существует. Ибо вне пространства и времени само понятие «хомо сапиенс» становится фикцией.

Хорошая мысль, – одобрительно отозвался Виктор Хансен.

Общая особенность людей в том, что они существуют в основном в плоскостном измерении, – продолжал Джордж Тейлор, когда они проходили мимо синтетического храма четырех религий, напоминавшего первую баллистическую ракету ФАУ-2 с непомерно развитой хвостовой частью и укороченным туловищем. – Кстати, здесь командует Стэн Гриффин, главный капеллан базы, закадычный друг нашего Фила. Как они теперь будут общаться на трезвой основе? Бедный отец Стэн! Потерял заправского собутыльника. Да, о чем мы?

– О плоскостном измерении, – напомнил капитан.

– Да-да… Вот и вы, моряки, знаете только две системы координат: широту и долготу. Перемещаетесь и о плоскости океана. У пас, ракетчиков, уже три измерения, мы определяем положение ракеты в пространстве тремя линейными координатами – икс, игрек, зет – и тремя угловыми. У нас есть угол тангажа, который определяет, как наклонена ось ракеты к горизонту. Есть и угол рыскания – он показывает, как отклонилась ось ракеты от той вертикальной плоскости, что проходит через точку старта и цель.

Отклонение от проложенного курса, – уточнил по-своему капитан Хансен.

Именно так, дорогой дядюшка Вик! И наконец, угол крена. Угол поворота ракеты относительно продольной ее оси. И чем больше осей координат, по которым живет человек, тем больше у него прав на это беспримерное звание. И двух, и трех измерений недостаточно! Надо жизнь соизмерять еще с четвертой координатой.

Что же это, по-вашему, Джордж?

Наверно, совесть, – ответил Тейлор. – Это то самое, что даже тогда, когда никто тебя не видит, заставляет не делать все, что противно совести. Или наоборот… Тебя не заставляют, а ты делаешь, хотя поступок, на который ты решился во имя совести, может перечеркнуть всю сетку твоих координат, в системе которых ты, личность, существуешь.

Когда-нибудь у людей появятся и пятое, и шестое, и другие измерения, – задумчиво произнес Виктор Хансен.

Когда-нибудь появятся, – отозвался майор Тейлор.

Навстречу им мчался джип командира крыла МБР. За рулем сидел сержант, выполнявший обязанности адъютанта командира ракетной базы.

Доброе утро, сэр! – заорал «зебра» резко затормозив против Тейлора и капитана. – Наш «цыпленок» послал за вами, он тоже летит на Джекилл и ждет на площадке у вертолета.

Благодарю вас, Бен, – сказал майор Тейлор и полез в машину. – До вечера, Вик! И не забудьте про шестое измерение. Вместе подумаем, в чем же его суть.

Что вы собираетесь делать сегодня, сэр? – спросила Лу у Филипа Тейлора.

Навещу отца Стэна. Надо ему рассказать, как наши духовные боссы затеяли состязаться с русскими в трезвости.

– Это будет для него сюрпризом, – заметила Лу.

– Приятным он его вряд ли назовет, но что сюрприз, то это уж точно. А затем подамся на рыбалку.

– Вместе с дядей Виком и Айвеном?

Нет, я хочу поохотиться на меч-рыбу, а эта рыба не подходит к берегу близко. Отправлюсь к Тому Дженкинсу. И если он все еще служит в Береговой охране, то устроит мне репетицию к фильму «Старик и море».

Мы видели Тома вчера, когда возвращались с морской прогулки на «Золотой рыбе». Дженкинс шел на рейд проверять пришедшее судно. И попался навстречу, как раз перед тем, как увидели акулу.

Акулу? – переспросил, остановившись, Филип Тейлор. – Это меняет дело. Обожаю вылавливать дьяволов моря. Думаю, и богу угодно, чтобы я как можно чаще приканчивал этих тварей. И крупная была хищница?

Большая и страшная, – ответила Лу. – Капитан Хансен стрелял в нее, но, кажется, промахнулся.

Капитан Вик не служил в морской пехоте, – усмехнулся преподобный Фил.

43

– Поторопитесь! – крикнул Эрвин Додж Президенту, вылезавшему из полицейского «форда».

Ствол револьвера в его руке приподнялся.

«Настал и мой черед», – равнодушно и даже с неким облегчением подумал хозяин Белого дома.

Он дьявольски устал от множества смертей, которые случились на его глазах сегодня. Сколько погибло людей! А ведь метили только в него одного, это Президент осознавал теперь достаточно четко.

… Однажды, тогда он был еще сенатором, ему предложили выступить с лекцией в связи с годовщиной со дня смерти Авраама Линкольна, застреленного в вашингтонском театре Форда. Тогда его друг, профессор Ларри Холмс, теперь он стал помощником Президента по национальной безопасности, подготовил для доклада удивительные факты-совпадения.

Будущий президент узнал, что убийца Линкольна актер Бут родился в 1839 году, а ровно через сто лет появился на свет Ли Харви Освальд – убийца президента Кеннеди. Самого Линкольна избрали президентом в 1860 году, а Джона Кеннеди – в 1960-м, и именно секретарь Кеннеди по фамилии Линкольн был против поездки шефа в роковой Даллас. Оба убийцы, и Бут, и Освальд, не дождались суда: их застрелили при таинственных, так и не выясненных до сих пор обстоятельствах.

Кстати, вице-президентами у обоих знаменитых покойников были Джонсоны – Эндрю и Линдон. Первый родился в 1808 году, а второй – сто лет спустя, в девятьсот восьмом…

«В 1881 году застрелили президента Джеймса Хартфилда, а в 1981 году Джон Хинкли стреляет в Рейгана, – успел подумать Президент. – Сегодня какое число?.. Интересно, а что было сто лет назад?»

Чувства страха он, кал ни странно, не испытал. Но Эрвин Додж увидел гримасу на лице Президента, перевел взгляд на револьвер, направленный на главу государства, и нервно рассмеялся.

– Ради бога, извините меня, сэр, – сказал начальник охраны и быстро убрал оружие в кобуру. – Пожалуйста, помогите… Надо убрать этих типов, а самим укрыться в машине. Их наверняка страхует с воздуха тот самый вертолет.

Он обогнул со стороны двигателя полицейский «форд», стоявший на обочине проселочной дороги, и открыл дверцу водителя. Тело человека повалилось, и начальник охраны осторожно, чтоб не испачкаться в крови, придержал убитого за плечо.

– Сейчас проверим, не ошибся ли я, – с застывшей на лице кривой ухмылкой проговорил Эрвин Додж и сунул руку в нагрудный карман полицейской рубахи водителя. – А вы откройте ту дверцу, сэр…

Президент потянул на себя правую переднюю дверцу – она не поддавалась, видимо, была застопорена изнутри. Он просунул руку под откинутую на спинку голову мертвого сержанта и освободил от запора дверь.

В это время начальник охраны воскликнул с облегчением:

– Так и есть! Никакой это не полицейский! Агент ФБР, номер ноль шестьсот двадцать первый. Все ясно, мистер Президент! Я тащу его через дорогу в эту сто pony, а вы своего выволакивайте из машины – и вон в те кусты, чтоб не было видно с воздуха и с дороги.

Тело сержанта Джона Виккерса, или как там его звали на самом деле, оказалось не таким уж и тяжелым. Вот только сноровки управляться с трупами у Президента не было. Он едва дотащил мертвеца до кустов, которые обрамляли начинавшийся подле самой дороги лес, как рядом возник Эрвин Додж. Тот справился со своей частью операции гораздо быстрее.

– Надо спешить, сэр, – сказал начальник охраны. – Вы уже обыскали его?

Президент хотел ответить, но язык плохо слушался его. Тогда он отрицательно покачал головой.

Эдвард Кейси, – прочитал Додж на карточке, которую извлек из нагрудного кармана «сержанта». – Из ЦРУ, мистер Президент. Тут еще пометка: V. I. Р. Особо важное лицо.

Очень интересное открытие, – заметил, усмехнувшись, Президент.

Душевное равновесие возвращалось к нему. Президент больше не сомневался: заговор имел целью не только его устранение, а нечто более жуткое. К дьяволу животные страхи! Ему нельзя умирать не потому, что с этим не хочет смириться природное естество, а потому, что за его смертью глыбится нечто апокалиптическое.

Да, – сказал Эрвин Додж, пряча удостоверение личности агента ЦРУ в карман, – если две эти фирмы объединяются для того, чтобы убрать одного человека, то шансы остаться в живых для него почти равны нулю.

Даже если он – Президент Соединенных Штатов. Вы это хотите сказать, Эрвин?

Увы, сэр… Не буду морочить вам голову: вы попали в самую точку. Но у меня есть еще дюжина патронов к револьверу и пара добрых кулаков. Вы, конечно, не обременяете себя тетушкой Бетси… [пистолет]

Он вспомнил, как Президент забыл оружие в «шевроле», прикусил было язык, по Президент развел руками, и Додж продолжал как ни в чем не бывало:

– Ну, разумеется, зачем таскать с собой оружие самому могущественному человеку на планете… Так… Хорошо… Отсюда этого Эдварда Кейси видно не будет.

Начальник охраны подтащил труп «важной персоны» из ЦРУ к кустам – они надежно закрыли его.

Не родственника ли Билла Кейси, бывшего директора ЦРУ, вы подстрелили, Эрвин? – спросил Президент.

Все может быть, сэр. Но поторопимся, нам ладо удирать. Сейчас появится вертолет. Эти молодцы из «дорожного патруля» слишком долго не были на связи с теми, кто руководит операцией. Идемте в машину, мистер Президент.

Когда садились в «форд», Президент чуть помедлил, прежде чем опуститься на залитое кровью место рядом с водителем.

– Извините, сэр, – сказал Додж, заметив колебания Президента. – Не было времени сделать это аккуратно. Только мы недолго останемся в этой машине.

Он включил двигатель и рванул с места.

Почему? – спросил Президент.

На ней смонтирован датчик, который подает сигналы, а по ним пеленгуют полицейскую машину. Противоугонное средство, сэр.

А рация? Она в самом деле неисправна?

Была в работе, когда они увидели нас. Я заметил, как этот ряженый цэрэушник взял микрофон, поднес ко рту и что-то сказал. Ну, видимо, дал знать, что обнаружил вас. Это, кстати, один из моментов, возбудивших мое подозрение.

Нельзя же по одной, даже такой, причине стрелять в людей.

Номер штата Теннесси на машине. Никак не могли они патрулировать на дороге участок между Эруином и Джонсон-Сити и тут же после сигнала тревоги оказаться неподалеку от места гибели нашего вертолета. Наверно, их готовили на случай, если мы полетим над теннессийской территорией, а потом развернули здесь… Словом, кто-то допустил накладку, они всегда случаются в таких тонких делах, как заговор с целью убийства.

И все? Маловато, Эрвин. Хотя вы и попали в яблочко. Как Вильгельм Телль.

Не надо быть швейцарским стрелком, чтобы с двух футов попасть в башку этого парня из ФБР. Яблочко, прямо скажем, крупного размера… Тут вот что. Манеры у них были не те, мистер Президент. Эти парии нисколько не походили на обычных полицейских из дорожного патруля. И выговор у этого типа из ЦРУ был типично калифорнийский, его ни за что не взяли бы в полицию штата Теннесси. Там не любят пижонов с За пада. А главное – профессиональное чутье. Сначала первое подозрение – где-то что-то не складывается. Потом вспомнился «летающий банан», который погубил наш вертолет, он ведь тоже из дорожного патруля. Тут я все прикинул и понял: эти «полицейские» везут нас полным ходом на убой. А может быть, у них был приказ и живьем вас доставить…

Президента передернуло.

– Но пока меня никто не сместил с должности начальника секретной службы Белого дома, – продолжал Эрвин Додж, – я обязан охранять вас от любых неприятностей. И мне показалось – эти шустрые ребята н те, за кого себя выдают, надо действовать. Остальное ви дели сами, сэр.

Помолчав немного, Додж добавил:

И еще, сэр… Помните, я спросил цэрэушника, переодетого сержантом, со стороны ли туннеля он едет? Впрочем, им просто неоткуда больше было ехать. Так вот, будь это на самом деле патруль, они столкнулись бы с нашим Диком, живым или уже мертвым. И тогда этим «полицейским» было бы что сказать нам. Но только они не проронили ни звука. Хотя наверняка знали о гибели Хиллгарта.

Вы уверены, что Дик…

Конечно же, мертв. Он ведь взялся отвлекать от нас этих подонков. И перекрашенный вертолет первым делом должен был уничтожить автомобиль, рассчитывая, что именно в нем находитесь вы, сэр. А Дик принял огонь на себя. У него осталось двое ребятишек…

Президенту стало вдруг зябко, он снова передернул плечами, хотел произнести слова сочувствия, но сразу понял, что слов никаких произносить сейчас не надо.

Куда мы едем, Эрвин? – спустя несколько минут спросил Президент.

Дорога уходит в лес, а за ним должен быть хайвэй, идущий параллельно тому, где нас взяли в машину. Машину наверняка сейчас пеленгуют, и я хочу бросить ее в лесу. Потом под прикрытием деревьев мы выберемся к бензоколонке, а там есть телефон, который свяжет нас с Белым домом.

«Положение явно незавидное, – с горечью подумал Президент. – Если бы не Эрвин Додж, то самый могущественный человек Земли был бы сейчас мертвее дохлого осла, к партии которого он имеет сомнительную честь принадлежать…»

Как-то его конфиденциально познакомили с дневниками покойного Гарри Трумэна. После того как президентом избрали нелюбимого им Джона Кеннеди – Трумэн называл его «незрелым демократом», – преемник Рузвельта записал: «Мы ныне величайшая республика в истории мира. Мы должны сохранить ее. Я отдаю немногие годы, оставшиеся мне, разъяснению подрастающему поколению, что оно имеет и что должно сохранить. Стоило римлянам начать откупаться от службы республике, ожиреть, облениться и поручать рабам делать то, что надлежит делать гражданину, как пришли Цезарь, Помпей, великий Август, и для Римской республики наступил конец… Мы ее наследники. Что нам сделать, чтобы избежать ее судьбы?.. Избрать достойного правителя, ибо институт нашего президентства величайший в истории мира. Ни один из восточных владык, римские императоры, французские короли, Наполеон, королева Великобритании Виктория, Чингисхан, Тамерлан, императоры Моголы, великий багдадский Халиф не имели половины власти и влияния, какими нынче располагает президент США».

Президент сердито хмыкнул: «А каким могуществом обладаю сейчас я? У меня даже нет завалящего «прутика» [Rod – прут (англ. ) и пистолет на армейском жаргоне] в кармане…»

– Вертолет! – неожиданно вскрикнул Додж.

44

– Что нам делать с вертолетом? – спросил Патрик Холл, председатель Комитета семи.

Этот вопрос он задал сразу после того, как улеглась небольшая суматоха, вызванная погасшим экраном Маккарти.

Джон Галпер немедленно соединился с его резиденцией – узнал о том, что возникла минутная неисправность и скоро лицо босса появится на экране видеофона.

Разговаривал с Галпером личный секретарь Маккарти. Это предусматривала инструкция «Лиги седых тигров» – потянуть время. Чем позже они узнают о смерти Маккарти, тем лучше.

Но руководители лиги не знали одного крайне важного обстоятельства. Именно Маккарти был определен. Комитетом семи на роль предохранительного клапана, который должен выпустить нагнетаемый ими пар в критическую минуту. Заговорщики, поставившие перед собой цель захвата власти в Соединенных Штатах, установление в стране диктатуры, вовсе не были спятившими маньяками, они хорошо понимали: исполни Оскар Перри ядерный приказ реально – тысячи «Громобоев» в два счета уничтожат Америку. Поэтому был предусмотрен канал, по которому босс-координатор Маккарти должен был связаться с русскими, объяснить им внутренний характер экстремальных событий, происходящих в Соединенных Штатах. Именно Маккарти располагал информацией, которая убедила бы русских в том, что подлинной опасности атомной войны не существует…

Этого не знали ни адмирал Редфорд, ни исполнитель лиги, выстреливший Маккарти в затылок. И с этого момента события в мире становились неуправляемыми.

… Теперь секретарю надо было поставить на десятиминутный интервал таймер взрывателя фугаса, заложенного в подземном кабинете шефа, и попытаться выбраться за это время на поверхность. И конечно, обвести вокруг пальца охрану, если той взбредет в голову позвонить Маккарти и спросить, почему его секретарь упорно стремится покинуть их надежное подземное логово.

Да-да, – встрепенулся Питер Розенфельд, – вертолет становится опасным. Ведь тот их летчик успел сообщить, кто именно атаковал президентскую машину.

Мы учли это обстоятельство, Пит, – ответил сообщнику Эдгар Гэйвин и посмотрел на Годфри – в конце концов он отвечал за акцию.

Сейчас мы подняли в воздух второй вертолет, экипажу его не известны предыдущие события, мистер Холл, – доложил Годфри, обращаясь к председателю. Патрик Холл был единственным профессиональным военным среди них, если не считать непродолжительной службы в подразделении «зеленых беретов», которую проходил Энтони Свейн ради сильных ощущений. – Они уже в радиоконтакте с машиной «синих волков».

Нас интересует судьба первого вертолета, – сухо произнес Холл.

Она будет решена… – Уильям Годфри посмотрел на часы, – через тридцать секунд, – сказал оп.

…– Вертолет! – крикнул Эрвин Додж, прибавляя скорости полицейскому «форду». Он стремился войти в ту часть леса, где кроны высоких деревьев смыкались над дорогой. Это позволило бы им с Президентом незаметно покинуть машину и, пробившись через чащобу, выйти к заправочной станции.

Вертолет появился над ними в тот момент, когда Додж успел уже уйти в тень больших деревьев. Он пронесся вдоль дороги, затем сделал правый разворот и, снижаясь, направился в их сторону.

Он держит нас на радиопривязи! – сказал начальник охраны. – Надо бросать жестянку, она становится ловушкой, мы не выберемся из этой «кучи» [Игра слов. Heap – куча, груда, а также «автомобиль» на армейском сленге], сэр.

Вам лучше знать, Эрвин, – ответил Президент. – Для меня теперь вы самый могущественный человек на свете.

«Из этого положения не нашли бы выхода и лучшие стратегические умы Пентагона», – усмехнулся хозяин Белого дома.

… В первые недели пребывания в доме № 1600 оп постигал азы военного искусства. Три раза в неделю спускался в подвал резиденции, где располагался Ларри Холмс, его помощник по национальной безопасности. «Какое счастье, что у Ларри случился приступ аппендицита! Ведь он так хотел полететь со мной к горе Митчелл…»

Рядом с кабинетом Холмса находилась знаменитая «ситуационная комната» – набитое радиоэлектроникой помещение, где Президент выслушивал доклады директора ЦРУ, государственного секретаря и председателя КНШ, изучал секретные карты дислокации американских войск и схемы-варианты возможных операций против потенциального противника. Именно здесь проигрывались кризисные ситуации, прикидывались действия в случае локальных и планетарных конфликтов, которые могут быть развязаны коммунистическим сообществом.

В этой самой комнате, где, без преувеличения сказать, решалась судьба мира, Президент впервые показал зубы, подвергнув критике натовскую концепцию «глубоко эшелонированного удара», именуемую в обиходе «Планом Роджерса», по имени бывшего главнокомандующего вооруженными силами НАТО генерала Бернарда Роджерса.

В основу этого плана легла идея «воздушно-наземной операции», которую стратеги США считали основной формой, способом ведения боевых действий в Западной Европе. Смысл идеи был в том, чтобы не только разгромить противника перед фронтом двух войсковых контингентов, по и одновременно уничтожить людские и технические резервы на большую глубину вражеской территории. При этом апологеты «Плана Роджерса» утверждали, что принятие его повысит ядерный порог, поскольку эта стратегическая концепция предусматривает применение неядерных средств поражения, делает ставку на новое высокоточное и эффективное оружие обычного типа.

Тщательно изучив саму концепцию и сопутствующие ей материалы, Президент увидел слабость и уязвимость «Плана Роджерса».

– Теперь нет смысла, – сказал он, собрав в «ситуационной комнате» своих стратегов, – покрывать нашим ядерным оружием мнимое советское превосходство в Европе. Пора сказать самим себе, о чем мы пытаемся умолчать. О самом главном, что не дает нам покоя, что сделало прежде недоступную для нападения Америку такой беззащитной и уязвимой. Вы понимаете, что я говорю о русских ракетных подлодках, которые держат под прицелом Североамериканский континент. Вот о чем надо думать, а не об играх в солдатики в Европе!

Президент добавил также, что возникновение конфликта в Европе между Североатлантическим союзом и странами Варшавского Договора даже в очень скромных масштабах, если вообще какие-либо вооруженные конфликты можно назвать «скромными», нанесет острейший удар по всей системе мирового равновесия. А если военные действия станут расширяться, то ядерный порог в этом случае не поднимется, а станет предельно низким и может оказаться легкопреодолимым.

– Вот вы толкуете, – сказал Президент, – о том, что планируется нанесение ракетных ударов по вторым эшелонам, тыловым объектам, резервам противника. Но как вы мыслите сообщить той стороне, что ваша ракета, летящая в цель, снабжена обычным ВВ, а не ядерной боеголовкой? Представьте себя на месте русских. Вы, как И они, будете исходить из худшего варианта, неминуемо решите, что подверглись атомному удару, и ответите соответствующим образом.

Но ведь мы теперь тоже собираемся принять обязательство не применять первыми ядерное оружие, – заметил директор ЦРУ.

Вы тут же откажетесь от этого обязательства, если вам вдруг сообщат, что русские запустили ракеты. Или собираются это сделать в ближайшие часы-минуты…

И тогда, в «ситуационной комнате», и сейчас, преследуемый неизвестными заговорщиками, среди которых были и люди Дональда Крузо, Президент никак не мог предположить, что именно эта его фраза натолкнула директора ЦРУ на разработку плана, нужного для Комитета семи.

– Все, – сказал начальник секретной службы, останавливая машину, – приехали, сэр… Следующая остановка – Бруклинский мост. Только нам туда пока не надо.

Он быстро выскочил из «форда», обогнул его сзади и помог оставившему автомобиль Президенту перебраться через полутораметровую изгородь: она проходила между лесом и проселочной дорогой, не позволяя оленям перебираться на другой участок.

Теперь мы еще и за изгородью, – пошутил Президент.

Ничего, – успокоил его Эрвин Додж, – пройдем по этой стороне, потом переберемся на другую.

«Только бы не пустили по следу собак, – подумал оп. – Если у них есть собаки, нам не уйти».

Послушайте, Эрвин, – сказал Президент, когда они углубились в лес ярдов на полтораста, – этот проклятый вертолет тарахтит прямо над нашим «фордом».

Здесь он не сможет сесть, – отозвался начальник охраны, он шел впереди, исследуя дорогу, – деревья помешают. Но может вызвать другую машину. Поторопитесь, мистер Президент. Прибавьте скорости…

Они прошли еще тридцать – сорок шагов, когда наверху вдруг оглушительно треснуло и на кроны деревьев рухнули горящие обломки вертолета.

45

Обедали в офицерском зале военторговского кафе «Галактика», потолок которого был искусно расписан под звездное небо, а на стенах продолжали космический мотив прекрасные фрески.

Чья работа? – спросил Главком у командира соединения, когда рассаживались за банкетным столом овальной формы. – С хорошим вкусом художник. Со стороны приглашали?

Никак нет, товарищ Главный маршал, – ответил, горделиво улыбаясь, новоиспеченный генерал. – Свой умелец. Парнишка из Строгановки вызвался учинить все это. Срочную службу проходит у нас. Подобрал помощников из таких же рядовых – и вот… Всем нравится.

Мне тоже, – сказал Главком, глядя, как командир соединения разливает в бокалы гранатовый сок.

«А ведь всегда утверждали, что дурные традиции более живучи, чем добрые, – подумал он. – Чепуха все это. Само добро более жизнестойко, нежели зло. Стоит лишь добру объединиться, ему никакие темные силы не страшны. Поднялись всем миром против пьянства и одолеют его. А манера пить соки за здоровье хоть и со скрипом, но приживается».

Обо всем этом он и сказал в коротком тосте, когда поздравлял командира с первым генеральским чипом.

Может быть, отдохнете, товарищ Главный маршал? – предложил ему командир соединения после обеда. – В домике все приготовлено.

Ладно, – согласился маршал, – пожалуй, и в самом деле можно немного передохнуть.

«Там тихо, – подумал он, зная, что этот гостевой коттеджик стоит в лесу на отшибе. – Посижу да поработаю над тем материалом».

Собираясь в командировку, Главком не успел познакомиться с текстом беседы, которую провел с ним давнишний его знакомец писатель Скуратов. Собеседник просил прочитать то, что он написал со слов маршала, побыстрее. Ждут, дескать, в журнале. Вот Главком и взял рукопись в дорогу.

В гостевом домике он расположился за письменным столом, стоящим у окна. Сюда не давали проникнуть июльскому солнцу голубые канадские ели – их посадили лет двадцать назад, и деревья давно уже поднялись над крышей.

Его беседа с писателем начиналась с разговора о формировании личности маршала.

Маршал внимательно прочитал страницы, посвященные его детству и юности, тому времени, когда он был сельским учителем на Харьковщине, службе в РабочеКрестьянской Красной Армии. Потом бронетанковое учи лище, академия… Он закончил ее в сорок первом и 5 мая был на приеме в Кремле, слышал, как Сталин говорил о том, что воина с гитлеровской Германией неизбежна и большим счастьем будет, если удастся отсрочить хоть ненадолго.

И долгие четыре года войны, да и всю остальную жизнь, вплоть до нынешнего дня, маршал не мог постичь парадоксальность удивительного психологического феномена. Не укладывалось у него это в сознании. Ведь он сам слышал, как Сталин призывал выпускников военных академий быть готовыми к ближайшему и неминуемому нападению Германии и в то же время отвергал просьбы некоторых командующих приграничными округами разрешить им заблаговременно выдвинуть войска на оборонительные рубежи вблизи западной границы, привести их и боевую готовность.

«Мы победили, – подумал Главком. – Но та дорогая цена, которую заплатили за эту победу, требует еще и еще раз обращаться к начальному периоду войны, передать наследникам вечный ратный завет: держите порох сухим! Но вечный ли? Неужели человечество никогда не сумеет создать на планете мир без оружия?»

А писатель спрашивал его о первых днях войны, которую маршал встретил на Черной речке, под Ленинградом.

– Первые дни войны запомнились мне, как и всем ветеранам, на всю жизнь. За неделю до 22 июня в Ленинградском округе началось окружное командно-штабное учение. Утром 21 июня учение внезапно прервалось, и все разъехались к местам постоянной дислокации. В субботу я вернулся в гарнизон. Старшие командиры жили в городе, в штабе находился один. Ночью – тревожный звонок из округа: «На границе неспокойно. Возможны конфликты». А танки все стоят в парках. Принимай, думаю про себя, решение, старший лейтенант!

И приказываю на свой страх и риск готовить танки.

Чувство предосторожности?.. – тихо спросил писатель.

Оно никогда не должно оставлять ни маршала, ни солдата.

Навсегда запомнил он эти первые недели и месяцы войны. Великие Луки, Дно, Новгород, Чудово, Лодва, волховские рубежи. Потом Калининский фронт…

– Мои коллеги – литераторы, – сказал тогда Скуратов, – которые писали и пишут о современной армии, нередко жалуются на трудности освещения темы. Писать о войне нелегко – знаю по собственному опыту. Но в боевых действиях характеры чаще всего проявляются сразу же, в первом бою. Писать об армии мирного времени труднее. На мой взгляд, потому, что писателю, живущему вне армейской действительности, недостает информации о ней. Скажем, хорошо известно, что основой художественного произведения является конфликт. Но может ли присутствовать, например, в романе о современной армии острый конфликт?! Все-таки армия – это строгий регламент уставных положений, сознательная, но железная дисциплина, высокий уровень товарищества, воинского братства…

«Советский солдат – не раб устава, – прочитал сейчас свой ответ маршал. – Его воспитание должно идти таким образом, чтобы приказ командира солдат воспринимал как необходимость: «Так надо!» Разве эта, одна из самых главных, но и самых трудных задач воинского воспитания – не интереснейшая тема для современной литературы?! К тому же и конфликтов в армии достаточно. И серьезных. Есть у нас и перестраховщики, и карьеристы, и нарушители требований тех же уставов…»

Они помолчали.

Порой бывает так, что сама армия неохотно знакомит общество с тем, что внутри ее происходит, – снова заговорил писатель. – Особенно с негативными явлениями, они ведь тоже есть?

Подлинный демократизм общества заключен в широкой гласности по поводу того, что в этом обществе происходит. Армия же – только часть общества. Его особая, со специальной целью защиты государства созданная, но все-таки только часть… И поэтому, на мой взгляд, законы общества – это и законы, которые должна исповедовать армия. Хотя, конечно, без уставов и требования их строгого исполнения у нас, в армии, не обойтись.

Еще один, так сказать, литературно-теоретический вопрос, – продолжил Скуратов. – Некоторых авторов, пишущих о войне, редакторы упрекают за показ непомерной, дескать, жестокости при описании боевых эпизодов, натурализм в изображении самого тяжелого испытания в жизни нашего народа. Мне лично представляется это неправильным. Я бы даже сказал – кощунственным. Ведь ни один писатель не может написать о войне страшнее, чем она есть на самом деле.

– Воистину так! Приходится только пожимать плечами, когда читаешь о «красивой», эдакой театральной смерти героя, не можешь дочитать иную книжку о войне – ее страницы прямо-таки склеились от патоки умилительного, сюсюкающего тона, каким автор решил рассказать о жестоких событиях, которые пережили фронтовики. А кто-то не пережил…

Понимаю, мне могут возразить: у искусства свои законы. Это так. Но без правды нет настоящего искусства.

Если мы будем показывать нашему солдату войну как приключение, как увлекательную игру, он будет морально не готов вступить в настоящее сражение. Нет! Пусть видит пот и кровь, пусть знает, что война – не только мгновенный подвиг. Это еще и каждодневный архитяжелый труд, это потеря товарищей, с которыми ты делил место в землянке, кусок хлеба, щепоть махорки. Это разоренное врагом жилище твоих родителей, разрушенные города, трупы женщин и детей. Словом, страшное, жестокое явление. Ни одному здравомыслящему человеку но хочется, чтобы такое пришлось увидеть и пережить вновь. «Война не игрушка, – говорил Ленин, – война – неслыханная вещь, война стоит миллионов жертв…»

Хорошо зная о том, что безумцы не перевелись в мире, наши ракетчики всегда находятся в постоянной высокой боевой готовности. Солдат, воспитанный на правильном восприятии прошлой войны, скорее и осознаннее примет требования уставов и командиров. Он поймет, что в войне выживает и побеждает наиболее идейно закаленный, профессионально подготовленный, организованный человек. Это именно и есть то, чего мы добиваемся…

Остались последние страницы беседы, в которых писатель связывал духовность современной армии с художественной литературой, а маршал рассказывал о лучших людях Ракетных войск стратегического назначения.

«Теперь надо просмотреть завершающие фразы», – подумал маршал.

«Когда я думаю о предмете нашей беседы, – говорил Главнокомандующий, – то всегда вспоминаю слова Виссариона Григорьевича Белинского: «… Литература есть сознание народа». У нас с вами разные средства, но цель одна – возвысить общество до идеала, которого истинно заслуживает человечество. Вы, писатели, решаете нравственные и эстетические проблемы. Мы, воины, обеспечиваем нашему пароду мирное, в звездных алмазах небо.

Принципы добра и зла ныне приобретают планетарное значение. Наша позиция общеизвестна – всеобщий мир и разоружение. Но должен заявить для тех, кто думает, что мы забыли уроки сорок первого года: врасплох пас никому застать не удастся. Девизом ракетчиков стали пророческие, столько раз оправдавшие себя слова Александра Невского: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет!»

Маршал удовлетворенно хмыкнул, потом улыбнулся: слова князя Александра вставил от себя писатель. Аккуратно сложил листки, отодвинул в сторону, поднялся изза стола, устало потянулся, подумал, что беседа получилась; вернется в Шимолино и сразу позвонит писателю.

Вдруг он услышал резкий звук автомобильного двигателя – к крыльцу домика подскочил «уазик»,

«За мной? – подумал Главнокомандующий. – Вроде бы еще рановато…»

И тут в комнату ворвался командир соединения.

Получен приказ! – выпалил он, переведя дыхание, и потом уже, через паузу, добавил: – Товарищ маршал…

Надеюсь, учебный? – спросил Главком и ощутил вдруг, как заныло и противно потянуло в левой части груди.

– Боевой! – выдохнул генерал.

46

Комната, в которой устроили полковника Тейлора на ночлег, точнее, на короткий отдых, выходила во двор, куда почти не доносились шумы просыпающейся столицы. Впрочем, Джорджтаун – прибежище наиболее старинных, аристократических, если так можно сказать о потомках бывших колонистов, американских семейств – всегда отличался относительной тишиной и патриархальностью быта. Эта часть Вашингтона, между Потомаком и его рукавом, окруженная вереницей парков, среди которых был и знаменитый Думбартон-Оукс, где в 1944 году министры иностранных дел Америки, Англии, России и Китая договорились о создании Организации Объединенных Наций, существовала еще до того, как Джордж Вашингтон определил здесь место для повой столицы республики. Тенистые улицы, застроенные старинными домами, и тихая набережная канала с медленно текущей водой. Университет, военно-морская обсерватория и на скрещении улиц Массачусетс и Висконсин кафедральный собор – его кичливые вашингтонцы сравнивают порой с Вестминстерским аббатством.

Джорджтаун считался оплотом американских либералов, выступавших за трезвую и разумную внешнюю политику и необходимость реформ внутри страны для смягчения острых социальных противоречий, которые с тревожащей очевидностью раздирали Америку. Именно здесь жили те, кто поддержал Президента в его предвыборной борьбе с кандидатом от правых консервативных кругов, в политике которых разочаровалась немалая часть американцев. Многие джорджтаунцы входили и в нынешнюю администрацию.

Лерой Сэксер привел полковника Тейлора в небольшую комнату, занятую широкой кроватью с резными спинками и небольшим старинным столом-бюро у изголовья. Оглядев обстановку, тот невольно улыбнулся: так эта комната напоминала ему его собственную спальню из счастливых детских времен, когда он безмятежно существовал в уютном и таком защищенном от несуразностей бытия двухэтажном доме родителей, не подозревая, что за пределами их небольшого городка существует сам по себе огромный и беспощадный остальной мир.

Уснул он сразу, едва опустил голову на подушку, и увидел, как выходит из главного здания Виргинского университета, в котором учился перед тем, как уйти после Пёрл-Харбора на призывной пункт. Дик Тейлор чувствовал себя молодым и здоровым, полным энергии и решимости отомстить «джапам» за американских парней на Гавайях. Уже были известны подробности вероломного нападения японских самолетов с подкравшихся к островам авианосцев. Это и определило намерение студента юридического факультета пойти служить в авиацию. Сейчас он торопился к давней подружке, чтобы сообщить о принятом решении. Странное дело, Тейлор хорошо знал, что терпения у нее хватит только на три месяца, а потом она выйдет замуж за его друга, который тоже был призван в армию, но, как бывший студент факультета журналистики, устроился в Вашингтоне в центре по обработке военной информации. Но вот во сне Дик будто забыл об этом и быстро шагал по улицам университетского городка.

– Подождите, мистер Тейлор! – окликнул его вдруг звучный мужской голос, в котором чувствовались сила и некая ирония, насмешливость, что ли.

Дик повернулся. Он увидел, что стоит подле огромного мраморного кресла, а в кресле сидит и, улыбаясь, смотрит на него Авраам Линкольн. Он был точно таким, как в мавзолее напротив Арлингтонского моста, но только не из белого камня, а совсем-совсем живой.

Куда вы так торопитесь, Дик? – спросил Линкольн.

На войну, мистер президент! – бодро ответил Тейлор.

По ведь там убивают!

Совершенно верно, сэр!

– И вы не боитесь того, что вас убьют на войне, молодой человек? Не страшитесь «отправиться на Запад»?

Тейлор уже знал, что на языке американских солдат это выражение означает «погибнуть». Оно возникло среди предков-колонистов, охотников и ковбоев, отправляющихся осваивать неведомые, полные непредвиденных опасностей земли к западу от Миссисипи. Он хотел ответить президенту, что происходит из славного американского рода, в котором несколько поколений, родившихся в Новом Свете. Но промолчал.

А Линкольн выпрямился в мраморном кресле и проговорил суровым голосом:

Слышен гром тревожных колоколов – медных колоколов! Они об ужасе громят, непокорные, рокочат!

И в страхе собственном пронзительно кричат в испуганное ухо ночи!

Ричард Тейлор хорошо помнил, что стихи эти написал Эдгар По, но сейчас он воспринимал их как некое предостережение, исходящее от самого президента.

– Не дрогнешь ли ты в бою, Ричард Тейлор? – спросил Линкольн.

– Никогда! – ответил будущий пилот и проснулся.

Он понял, что уже самое настоящее утро, и, почувствовав себя вполне отдохнувшим, глянул на часы – сейчас придет будить его Сэксер. «Я не доставлю удовольствия старине Лерою видеть меня безмятежно спящим», – усмехнулся полковник и быстро поднялся, прошел через узкую дверь в ванную.

Едва оп умылся, в спальную комнату вошел Сэксер, поздоровался и сказал, что адмирал ждет его через четверть часа.

– Есть новости? – спросил Тейлор, ответив на приветствие.

– Будут, – лаконично ответил Сэксер и удалился. В кабинете адмирал Редфорд был, как и прежде, один.

Он увидел, как полковник несколько недоуменно огляделся, и сказал, кивнув приветственно:

– Сейчас соберутся члены совета. Выпейте со мной сока, Ричард.

Когда полковник взял бокал со столика (на нем находилось еще с дюжину таких бокалов, в которых уже плавали кубики льда), оп подумал, что Редфорд вряд ли ложился в эту ночь.

Штудировал Клаузевица, – улыбнулся адмирал, будто отвечая на мысли Тейлора. – Знаете, я всегда нахожу какой-нибудь новый поворот в мышлении этого удивительного пруссака.

Библия военного человека, – усмехнулся полковпик. – Я тоже изредка заглядываю в это сочинение, хотя авиации во времена Клаузевица не существовало.

Его книга дожила до нашего времени потому, что она написана не столько солдатом, сколько философом, Тейлор. Вот послушайте: «… Война относится не к области искусства и наук, а к области общественной жизни. Она есть конфликт крупных интересов, который решается кровопролитием… Политика есть лоно, – продолжал адмирал, – вынашивающее войну. В политике уже заключаются в скрытом виде основные очертания войны, подобно тому как облик живого существа кроется в его зародыше».

Редфорд закончил читать и захлопнул книгу.

Вот так-то, Тейлор… Пока все в мире развивается по Клаузевицу. Недурным диалектиком был этот прусский генерал, участник битвы при Ватерлоо. «Война есть не что иное, как продолжение государственной политики другими средствами». Коротко и ясно.

Но сейчас, когда война равносильна самоубийству обеих сторон, положение Клаузевица потеряло смысл, – возразил полковник.

Как знать, – покачал головой Патрик Редфорд. – Если наши худшие опасения оправдаются… Через пять – десять минут узнаем, устарел ли Карл Клаузевиц. А вот и генерал Макклюр. Входите, Джейк, н берите свой орандж. Завтрак подадут, когда соберутся остальные.

Генерал Джейк Макклюр вышел в отставку и сейчас был заместителем адмирала в «Лиге седых тигров», отвечающим за безопасность ее тайной деятельности.

– Я никогда не завтракаю так рано, – проворчал Макклюр, о котором Тейлор знал, что его кандидатура трижды выдвигалась на пост председателя Комитета начальников штабов при прежних президентах, но совместными стараниями ФБР и ЦРУ Джейка отводили как проходившего по категории «голубя». – А соку я выпью, – продолжал генерал Макклюр с характерным для джорджийцев мягким выговором, произнося в нос отдельные слова так, что порой надо было вслушиваться в их смысл. – Едва бросив сосать материнское молоко, я принялся пить орандж целыми галлонами. На ферме у нас была апельсиновая роща, так что мы едва ли не купались в этом добре.

Постепенно собрались почти все члены совета, кроме тех, кто руководил сейчас в различных районах Америки действиями, блокирующими возможные авантюры Комитета семи.

– Новости есть? – подал голос бригадный генерал, тезка Тейлора, Ричард Харрис, бывший командир крыла МБР в штате Монтана, сейчас он «опекал» Стратегическое авиационное командование. – Мы ждем ваших сенсационных известий, адмирал!

Харрис считал себя главным авторитетом во всем, что касается стратегических ракетных сил Соединенных Штатов, сам был профессиональным ракетчиком и потому не очень-то верил в такую самоубийственную авантюру, как попытку застать русских врасплох.

– Терпение, Ричард, – мягко проговорил глава лиги. Он понимал состояние генерала-ракетчика и поступился сейчас правом напомнить Харрису о соблюдении субординации.

В дверях показался Лерой Сэксер, и адмирал Редфорд едва заметно вздрогнул. Принуждая себя не делать порывистых движений, оп потянулся к телефону закрытой от подслушивания связи. Снял с аппарата трубку и молча выслушал все, что ему говорил невидимый информатор.

– Они сошли с ума, – проговорил адмирал севшим голосом, когда медленно положил трубку на рычаг.

На глазах остальных Редфорд вдруг осунулся, теперь явственно было видно, какой старый, измотанный жизнью этот человек.

Ричард Тейлор посмотрел на табло электронных часов.

Было две минуты девятого. Зеленый Вождь шумно вздохнул.

– Боевая готовность номер один отменяется, – сказал он. – С этой минуты объявляю состояние войны! Комитет начал ее две минуты назад. Все у них пойдет по плану «Миннесота».

Когда все вышли, адмирал Редфорд подошел к нему, положил руку на плечо и заглянул в глаза.

Сейчас вы немедленно отправитесь в Пентагон. Разыщите первого заместителя министра обороны Нормана Гернси. Только у него теперь, не считая Перри, есть право отменить приказ на ракетно-ядерный удар. Это мой друг, Ричард, хотя он и не знает всего о «седых тиграх». Доверьтесь ему, полковник, иного выхода у нас нет. Необходимые документы о заговоре Комитета семи вам передаст Лерой. И свяжитесь в Пентагоне с дежурным генералом Монтгомери. Он ничего не может изменить, но даст вам необходимую информацию о состоянии боевой готовности вооруженных сил. Расскажите ему все, что считаете нужным для дела. Кроме того, в сегодняшней дежурной смене на ЦКП Пентагона есть наш человек. Сэксер даст вам выход на него. Действуйте, Ричард Тейлор! Возможно, именно в ваших руках судьба Америки и всего мира… – Он легонько хлопнул полковника по плечу.

А что будет с теми?.. Я про Комитет семи, – спросил Тейлор.

Мы уничтожим их как бешеных собак, – жестко проговорил адмирал Редфорд. – Начав действовать по плану «Миннесота», они подписали себе смертный приговор. Уж эти-то подонки не проживут больше полуторадвух часов. Кроме генерала Холла. Его, как бывшего солдата, будет судить военный трибунал лиги.

«А чем он лучше остальных?» – мысленно возразил полковник, но говорить об этом не стал.

– И вот еще что, – сказал адмирал. – Скажите мне, Ричард… Ваш сын – ракетчик. Он выполнит этот боевой приказ, зная, что тем самым запускает русские ракеты, нацеленные на его командный пункт и базу, его Дом, жену и детей?

– Да, сэр, – твердо ответил Тейлор.

Добрая, надежная связь всегда была заботой Главкома. Он хорошо помнил, какие потери несли мы в начале войны из-за отсутствия у командиров информации о том, что происходит у левого или правого соседа, да и в собственных подразделениях. А у стратегических ракетчиков значение связи возросло тысячекратно. Тут даже убеждать никого не надо. Все понимают, что боевой приказ должен прийти синхронно, его обязаны в единый миг получить все ракетные войска, несмотря на меридианы с параллелями и целый десяток часовых поясов.

Только одно дело, когда все это понимают, а вовсе другое, когда начинаешь создавать реальную такую связь. Дело не простое, но Главком не унимался до тех пор, пока генерал-связист не доложил ему, что теперь у них самая надежная система связи.

… Сейчас, когда Главком мчался с командиром в машине, он мысленно представил ракетные подразделения, разбросанные по стране. Его ждал чрезвычайный контакт с Москвою. Она хочет лично ввести Главнокомандующего в курс событий.

«А Гришин у Вощинского, – подумал маршал о своем первом заместителе. – Надо было оставить его в Шимолине. Хотя там сейчас начальник Главного штаба с помощниками. Справятся…»

Последнее рассуждение было чисто риторическим, остаточным, что ли. Оно существовало еще с тех времен, когда рота, батальон, а то и полк поднимались вслед за бегущим по изрытой оспинами воронок земле командиром. Стратегические ракетные силы действовали по иному принципу. Вот он, Главком, сейчас здесь, а глобальную задачу выполнит по приказу Ставки каждый его подчиненный.

И все-таки ему было бы куда спокойнее, если бы приказ застал его в Шимолине, в собственном кабинете. В крайнем случае – дома пли по дороге на службу: аппараты спецсвязи существовали всюду, где бы ни находился в данный момент главком – в машине и на даче, в спальне и в самолете, уносящем маршала за тридевять земель, и в особой комнате рядом с любым помещением, где он выступал, совещался, инструктировал подчиненных. Это было крайне утомительно – жить в постоянном напряжении, не отдаляться от тревожного телефона на расстояние больше сотни метров, но постепенно Главком привык к подобному образу жизни, если к этому вообще можно привыкнуть.

Только усталость от существования постоянного психологического пресса неизбежно накапливалась в организме маршала, и когда он стал ощущать эту усталость, написал рапорт Министру обороны.

Он вспомнил беседу с писателем, которую только что перечитывал в гостевом домике, и подумал, что неплохо бы его собеседнику оказаться в нынешней ситуации: вот он, глобальный конфликт в жизни современной армии, на отсутствие которых так сетовал Скуратов. «Вернусь в Шимолино – приглашу писателя поехать вместе на отстыковку боеголовок и опытный демонтаж ракет». При этом у маршала даже не возникло никаких сомнений в том, что он вообще когда-нибудь вернется куда-либо и будет ли существовать Шимолино через несколько минут, полчаса, час… Сохранится ли улица Мосфильмовская, где осталась в городской их квартире верная его спутница, жена…

«Уазик» на предельной скорости подлетел к командному пункту соединения и резко затормозил у входа. Быстрыми шагами прошел маршал в специальную кабину дальней телесвязи с Москвой. Там находился офицероператор, который принялся было докладывать, по маршал махнул ему: не до того, соединяйте поскорее…

Цветной экран уже светился рамкой настройки. По инструкции изображение передавалось только в том случае, если к разговору приступал облеченный особыми полномочиями человек. У Главкома такие полномочия, разумеется, были. Он кивнул офицеру, указавшему на сенсорный переключатель, и, когда услышал за спиной звук закрываемой двери, протянул вперед палец, который, несмотря на всю выдержку маршала, предательски задрожал…

Едва Главком коснулся чувствительной красной клавиши, экран дрогнул, засветился, и на нем возникло лицо Председателя Совета Обороны. Эффект присутствия его в этой небольшой комнате был таким, что абонент непроизвольно отшатнулся: ведь этой связью – на самый крайний случай! – маршал за годы на своем посту не пользовался ни разу.

Несмотря на трагичность ситуации, Главком с щемящей тоской осознал вдруг, как постарел и осунулся.


Председатель… И тогда только осознал в полной мере то, что на всех на них сейчас надвигалось.

– За вами выслали самолет Генштаба, – не поздоровавшись, сказал Председатель, обычно приветливый к людям, которые его окружали, видевший огромную психологическую силу в форме обращения к людям. – А пока берите в руки параллельное командование. Основное взяла уже на себя Ставка.

Тут он вспомнил, что Главком еще не знает подоплеки боевого приказа, который получили подчиненные маршалу Ракетные войска стратегического назначения, и заставил себя улыбнуться. Улыбка была вымученная, скорее, гримаса, но маршал уловил в ней то знакомое оптимистическое спокойствие, разумную уверенность, которую всегда вселял этот человек, и на сердце у него немного полегчало.

– Идет беда, – просто сказал Верховный, назвав маршала по имени и отчеству. И тогда Главком вдруг вспомнил любимую внучку Ленку. Полгода назад она вышла замуж.

48

Генерал-майор Сэмюэль Питкин, ведающий внешней разведкой, не имел прямого касательства к службе безопасности, которая занимала особое положение и подчинялась непосредственно министру обороны. В задачи двадцати пяти тысяч ее сотрудников, съедавших в течение года свыше двух миллиардов долларов, входили и деликатные обязанности по раскрытию шифров иностранных государств, в том числе и союзников Америки, и ведение радиотехнической разведки в глобальном масштабе, и разработка собственных кодов для правительства, дипломатов и военных ведомств, а также блокировка каналов секретной информации от попыток проникнуть в них потенциальных противников и друзей по НАТО.

Управление руководило аналогичными службами – своими филиалами – во всех видах американских вооруженных сил и в других ведомствах.? с помощью двух с половиной тысяч станций радиоперехвата и пеленгации, размещенных в Старом и Новом Свете, перехватывало любой радиообмен, который расшифровывался высококвалифицированными специалистами-экспертами. К услугам их в специальных лабораториях были смонтированы сотни ЭВМ последних поколений. У шпионской фирмы были также собственные корабли и субмарины, напичканные электроникой самолеты и даже космические летательные аппараты.

В эту могущественную организацию, которая, по оценкам профессионалов, была более осведомленной, нежели ЦРУ, потому как пользовалась массой «сырой» информации, не замутненной субъективными домыслами боссов Лэнгли, и решил неофициально толкнуться Сэмюэль Питкин, не на шутку обеспокоенный сообщением дежурного генерала Монтгомери. Но заместитель начальника разведуправления не знал, что именно сюда обратился за подтверждением версии и министр обороны. Ведь хотя он и допускал, в силу укоренившихся антисоветских настроений, что русские могут подстроить Штатам всякие каверзы, все же не был таким уж легковерным человеком, чтобы безоговорочно поверить ЦРУ.

Конечно, информация ЦРУ о летящих к Земле русских «лунниках», которые должны были из модулей космической станции превратиться в ядерные боеголовки, предназначенные для уничтожения американских командных пунктов, несла на себе некий фантастический оттенок. Впрочем, она вписывалась психологически в навязчивый стереотип представлений Оскара Перри об азиатском коварстве русских. Но ведь Храбрый Оси располагал и бесспорной информацией о погибших на орбитах спутниках-шпионах! Это была суровая реальность, от которой министру обороны уйти невозможно…

Конечно, при более тщательном расследовании министр обороны докопался бы до истоков событий. Но это было изначально исключено, так как сам Перри был связан тайными нитями с могущественным Комитетом семи. Не случайно незадолго до описываемых событий министр обороны был приглашен на коктейль-парти к одному из сенаторов, который был давнишним ставленником военного концерна братьев Лазарусов в конгрессе. В короткой, но задушевной беседе сенатор дал понять Пенсионеру, что грядут события, которые сделают невозможным реализацию идей, получивших одобрение на предварительных переговорах советского и американского лидеров в Москве. Тогда же сенатор намекнул: «настоящие хозяева Америки» надеются, что в случае необходимости, при возникновении экстремальной ситуации, министр обороны прислушается к советам Комитета семи и выполнит его определенные рекомендации. Как намекнул собеседник Перри, была придумана и система тор мозных действий, которые должны были стабилизировать обстановку, вовремя остановить ядерную эскалацию.

Подписание в Вашингтоне Договора о ликвидации РСД и РМД не на шутку встревожило лидеров военнопромышленного комплекса. Речь шла, конечно, не о материальном ущербе, несколько десятков «Першингов» и пара-другая сотен крылатых ракет, завод в Магне, штат Юта – все это мелочи по сравнению с ухнувшими доходами от свернутой программы «звездных войн». А теперь еще и ликвидация стратегических наступательных вооружений, сокращение которых встало в повестке дня после декабря 1987 года. В этом-то и была главная опасность Вашингтонского Договора. Он вносил нестабильность в империю ВПК, которому особенно не по душе были намерения нового президента, державшего, как считали калифорнийские магнаты аэрокосмических концернов, «руку Москвы». Надо было раз и навсегда отвадить болтунов из Белого дома и Капитолия от намерений проводить самостоятельную внешнюю политику, а для этого и нужен был скрытый свой человек в высших эшелонах власти.

По всем параметрам на эту роль годился Оскар Перри.

Беда заключалась в самой личности Пенсионера. Оставшись наедине с необходимостью принять роковое решение, превратившись вдруг в существо высшего порядка, которое решало судьбу мира, он внутренне сломался. Судьба человечества его сейчас не волновала. Больше всего мучила Перри разжигаемая им в воображении картина той травли, которой он подвергнется со стороны американской прессы, если не проявит в необходимый момент достойную министра обороны твердость.

Психологический комплекс, возникший у Храброго Оси еще в детстве, иной раз заставлял его совершать самые неразумные поступки, лишь бы не показаться смешным и слабым в глазах соотечественников. Кроме того, и сам он, вместе с миллионами других американцев, давно стал жертвою массовой культуры, превратился в раба ежесекундно дублируемых в прессе и на телевидении условностей, обязывающих индивидуума оставаться в железной маске имиджа. А каков будет образ министра обороны, про которого напишут в газетах, скажут с экранов телевизоров: «Наш Храбрый Оси уже был однажды «расстрелян» за трусость. Как с ним должно поступить, если он теперь обделался от страха перед русскими?!»

А в том, что Комитету семи и Дональду Крузо ничего не стоит развернуть в прессе и на ТВ кампанию жестокой травли, министр обороны не сомневался: в их руках была большая часть средств массовой информации США.

Сейчас ему достаточно было переключить телефон на аппарат прямой связи с Москвой и конфликт был бы разрешен. Русские доказали бы Оскару Перри абсурдность той заведомой лжи, которая как бы заставила его принять роковое решение, хотя он и догадывался об истинной цене «информации» Дональда Крузо.

Но закомплексованный министр обороны боялся русских и не верил им. Он знал, что в любом случае Комитету семи станет известно о разговоре с Кремлем. А коли так, то у его членов неизбежно возникнет резон обвинить его в трусости. Дескать, перепугался Храбрый Осп и принялся вякать с русскими по телефону: не троньте, мол, добрые комми, бедную Америку… И снова вспомнят ту злополучную ночь в лагере «Белоголовых орлов».

Словом, не скажешь «ох» – кругом горох, как любила повторять бабушка маленького Оскара, девчонкой приехавшая в Америку из Восточной Пруссии. Попал в ловушку ее запутавшийся в собственных и ловко расставленных для него чужих сетях внук…

Вот так и получилось, что меры по предупреждению ядерной опасности, они были предприняты в 1987 году, оказались несостоятельными. Системы прямой правительственной связи между потенциальными противниками, структуры Международного центра, рассчитанного на подобные обстоятельства, иные разновидности «стоп-кранов» против возникновения и эскалации атомного Армагеддона оказались бессильными перед человеческим фактором – личностью Оскара Перри. Но чем изощреннее становятся устройства с искусственным интеллектом, управляющим грядущей войной, тем реальнее опасность.

Это же так понятно…

Недаром старая ирландская пословица предупреждает: тот, кто спит на бочке с порохом с зажженной трубкой, имеет больше шансов не проснуться, чем спящий на обычном бревне курильщик.

И пока у сторон останется хоть десяток ракет, не исчезнет возможность их пуска друг в друга.

Ни одной ракеты с ядерной начинкой… Альтернативы этой истине не существует.

В это время в кабинет руководителя службы космического наблюдения вошел генерал Сэмюэль Питкин.

… С момента отдачи приказа о нанесении ядерного удара по Советскому Союзу истекло уже тридцать минут.

… Дежурный генерал в Пентагоне Рой Монтгомери посмотрел на часы и шепотом выругался. Потом огляделся вокруг и удивился спокойствию, с которым работали его подчиненные. «Не понимают они, что ли, какую команду передали? – с раздражением подумал Рой. – Ведь сейчас весь мир провалится в преисподнюю! Или воображают, что идет еще одно учение?.. Да нет же, все системы работают в боевом режиме!»

Монтгомери подошел к настольной ЭВМ, размещенной рядом с его личным пультом, и принялся просчитывать, когда придут к целям ракеты, выпущенные с базы Мэсситер, где еще недавно Рой командовал крылом МБР.

Вас спрашивают, сэр, – услышал он голос за спиной, повернулся и увидел дежурного начальника охраны Центрального командного пункта, который входил в состав боевой смены Монтгомери.

Кто? – осведомился бригадный генерал.

Какой-то штатский, сэр… Но у него пропуск к нам, подписанный генералом Уорднером.

«Уорднер погиб!» – едва не вырвалось у Роя, но он сдержал себя: об этом знают лишь министр да он, ну и еще те, кто учинил эту бойню.

Где он? Ведите меня к нему!

Слушаю, сэр!

Начальник охраны привел генерала Монтгомери в соседнее помещение. Здесь Рой увидел стоящего к ним спиной человека в легком сером костюме.

– Кому я нужен? – громко и с некоторым вызовом спросил Монтгомери.

Пришелец повернулся, и Рой тотчас узнал его. Это был полковник Тейлор,

49

О надвигавшейся беде Москва пока еще не знала…

Председатель Совета Обороны СССР сидел сейчас в рабочем кабинете, расположенном рядом с небольшим и уютным залом заседаний Политбюро. Он знал, что члены Политбюро уже собрались на внеочередное заседание, необходимость которого была вызвана важным обстоятельством. Но поскольку у него оставалось до назначен ного срока несколько минут, Председатель решил еще раз пробежать список военных экспертов и ученых, которых Соединенные Штаты намерены были послать в СССР в составе комиссии по выработке договора по ракетно-ядерному разоружению, как это и было обусловлено Московским предварительным Соглашением, подписанным Председателем и Президентом месяц тому назад. Оно вступало в силу сегодня и предусматривало пробный демонтаж тяжелых ракет. Результаты эксперимента предъявлялись контролерам с обеих сторон. Вот их и ждали в Москве…

Такая же представительная комиссия, состоящая из советских военных экспертов и ученых, выезжала для выполнения аналогичных действий в Соединенные Штаты Америки.

Дело вершилось небывалое. Шутка ли: отказаться от всех баллистических ракет! Поэтому Политбюро и собралось в неурочное время, дабы дать согласие на кандидатуры, представленные американцами.

Председатель увидел в том списке фамилию всемирно известного американского астронома, которого хорошо знал лично. Нобелевский лауреат, удостоенный также Международной премии Мира, он был одним из последовательных борцов против рейгановской «стратегической оборонной инициативы», рассчитанной в свое время на четыре этапа. И нынешний Президент включил астронома в состав комиссии. Ясно, что это жест доброй воли.

«Конечно, с изменением окружающего мира меняются и населяющие этот мир люди», – усмехнулся Председатель.

Он вспомнил, сколько говорилось уже о необходимости нового мышления при решении международных проблем – иначе человечество не сумеет выжить и развиваться дальше. Ведь ядерное оружие поставило мир на край катастрофы. Человечество оказалось в небывалой ситуации, которой должно соответствовать и особое мышление… Понять друг друга! Найти приемлемые для обеих сторон правила общежития! Планета ведь на всех одна. И надо больше думать о том, как сберечь ее для будущих поколений, нежели о взаимном уничтожении. Ведь столько еще работы предстоит свершить в этом прекрасном, по – увы – пока яростном мире!

Когда Председатель готовился к первой встрече с Президентом, он никак не мог смириться с представлением о Советском Союзе как о враге помер один, которое бытовало в сознании подавляющего большинства американ цев, хотя хорошо знал истоки этого насаждаемого идеологическими службами невежества. Всемогущему военнопромышленному комплексу как воздух нужна ложь о советской военной угрозе, ибо она и только она подстегивает гонку вооружений. А эта гонка – главный источник колоссальных доходов комплекса. Вот он и ориентирует все средства массовой информации на оболванивание общественного мнения, запугивание «красной опасностью». «Может, после подписания договора обстановка изменится?»

Список до конца дочитать Председателю не удалось. Пришло ошеломляющее сообщение о приказе, который был отдан в США стратегической триаде. Ни о причинах этого чудовищного решения, ни о покушении на Президента в Кремле пока ничего не знали.

Председатель переключил телефон прямой связи с Вашингтоном на свой кабинет.

– Соедините меня с Белым домом! – приказал он.

50

Горящие обломки вертолета упали с неба на кроны деревьев. В наступившей тишине Президент и Эрвин Додж услышали, как зашелестела листва огромного дуба, под которым они стояли: что-то пыталось пробиться сверху.

Это они сами, – сказал Эрвин Додж о взрыве вертолета. – Убрали своих людей. Сейчас бы нам хоть какой-нибудь завалященький телефон!

Вы говорили о бензоколонке, к которой ведет эта лесная дорога…

Не уверен, что нам дадут подойти к ней. Заправочные станции наверняка под их наблюдением. – Начальник охраны покачал головой, затем критически оглядел Президента. – Да, – сказал он, – вид у нас с вами, прямо скажем, не для банкета. Но вас, сэр, все равно узнает в лицо любой гражданин Соединенных Штатов и даже многие иностранцы. Возьмите-ка вот это…

Эрвин Додж вынул из кармана пластиковый пакет и раскрыл его, достав оттуда рыжий парик и такого же цвета бакенбарды.

– Попробуйте, сэр, может быть, вам подойдет. Мою-то физиономию вряд ли кто помнит.

«Докатился! – с горечью подумал о себе Президент. – Мало того, что на меня выпустили волчью стаю, теперь мне надо стать ряженым, сменить обличье. Впрочем, разве не менял я его многократно в своей жизни?» Он всегда отдавал себе отчет в том, что, если выбираешь политическую карьеру, надо научиться искусству перевоплощения, освоить приемы классического лицедейства. Да и в адвокатской практике разве не играл он на публику и особенно на присяжных, когда отстаивал невиновность подзащитных? А когда его выдвинули в палату представителей, а затем в сенат, адвокат из Миннесоты уже хорошо понимал, что президентом в наши дни не может стать человек, который не обладает необходимыми способностями «звезды» особого представления, гигантского шоу, которое именуется Великими Американскими Выборами. Именно шоу, на котором, по словам одного из государственных секретарей, «мы выбираем короля на четыре года и даем ему абсолютные полномочия в определенных рамках, которые он может интерпретировать как ему заблагорассудится».

Кандидату, и, конечно, он хорошо понимал это, жизненно необходимо приспособиться к тому представлению о президенте, которое выработала у населения Америки поп-культура. И вовсе не случайно, вспоминал Президент, с таким триумфом, под аплодисменты консерваторов и традиционалистов, дважды входил в Белый дом голливудский актер Рональд Рейган, которого досужие эксперты по генеалогии объявили прямым потомком национального героя Ирландии короля Бриана Бороиме, который погиб в сражении еще в 1014 году.

Но такую блестящую родословную Рейгану обеспечили уже после инаугурации – принятия президентской присяги, а до того он завоевал сердца избирателей имиджем своего парня, пекущегося о привычных нравственных и социальных ценностях «старой доброй Америки», на которые покушались эти «красные», «розовые», а порой и «голубые».

Поэтому через несколько лет после Рейгана, вступая в борьбу за ключи от Белого дома, выходец из Страны десяти тысяч озер (такое прозвище было в Америке у штата Миннесота) разработал новый, в корне отличный от прежнего, образ приемлемого для нации президента. При этом он исходил из практических расчетов, основанных на аксиоме: если даже марксисты правы, утверждая историческую обреченность капитализма, то существование этого, как они называют, «загнивающего» мира продлится в обозреваемом будущем достаточно дол го. И в Америке есть немало трезвомыслящих бизнесменов, которые выступают за политику сосуществования с Советами и их сателлитами. От размещенных ими в Штатах заказов население Америки станет только богаче. И тогда у промышленников есть смысл поступиться частью прибылей, чтобы не потерять все в результате социальной катастрофы пли – не известно, что хуже, – катастрофы ядерной.

Ратовал новый кандидат и за сохранение общечеловеческих ценностей, выступал против роста преступности, наркомании, коррупции, обещая американским рабочим расширение производства, а фермерам экспорт их продукции за океан. Обещал поддержку и тем капиталистам, которые лучше других чувствовали настроение народа, понимали необходимость остановить сползание страны вправо.

«Толковый парень из Миннесоты» – в таком имидже появился на экранах телевизоров и первых полосах газет, обложках иллюстрированных журналов новый кандидат. Среднему американцу импонировало то, что миннесотовец в открытую пошел против калифорнийских магнатов, называл их не иначе как «эти безумцы из ВПК»… Взяв на вооружение слова Дуайта Эйзенхауэра, что Америку погубит военно-промышленный комплекс, кандидат сумел заручиться поддержкой – и в этом ему тайно помогала «Лига седых тигров» – генералов-традиционалистов в армии и адмиралов на флоте. Они были рады умерить аппетиты «ястребов» из ВВС, которым доставались пенки с колоссальных заказов Пентагона фирмам «Локхид», «Мартин-Мариэтта», «Боинг» и многим другим, сконцентрированным на Дальнем Западе.

В то же время новый кандидат умело играл в преемственность и отнюдь не поносил находящегося пока у власти президента. Нет, он как раз хвалил его, по за те конструктивные моменты в его внешней и внутренней политике, которые стыковались с основными положениями его собственной программы. О том же, что было для него неприемлемо, кандидат попросту умалчивал.

Такая тактика позволила кандидату не только обрести сторонников среди политиков, недовольных правящим еще президентом, но и привлечь на свою сторону избирателей из лагеря консерваторов.

Словом, ловчить и притворяться он умел достаточно профессионально, но принять сейчас из рук начальника охраны рыжий парик не мог. «Нет, – сказал он себе, – не стану скрывать обличье перед смертью. Если Всевышний приговорил меня, от него не спрячешься даже в маске горгоны Медузы».

Оставьте это у себя, Эрвин, – стараясь говорить веселым и непринужденным тоном, сказал Президент. – И сохраните до рождества. Мы устроим в Белом доме балмаскарад, и я выйду к гостям в вашем парике, Эрвин…

Понимаю вас, сэр, – просто сказал Додж, убрал парик и бакенбарды в пакет, сунул в карман.

– Что вы решили, Эрвин? – спросил Президент. Начальник охраны не отвечал.

Издалека пришел пока еще едва слышный рокот вертолета.

Невыносимая, охватившая холодными тисками сердце тоска заполонила существо Президента.

… Недавно он перечитал книгу футуролога и публициста Олвина Тоффлера «Третья волна». И ему накрепко запомнилась фраза: «Даже президент, этот, по идее, самый могущественный человек в мире, испытывает ощущение бессилия: у президента такое чувство, будто оп кричит в телефонную трубку, а на другом конце провода ни души».

«Как он прав, этот человек! – подумал Президент. – Только сейчас у меня нет даже молчащего телефона. Но ведь я всегда читал о великолепной связи в Америке! Где-то ведь должен быть телефон. Полцарства за телефон!»

– Послушайте, Эрвин, – сказал Президент, решив взять инициативу в свои руки, – может быть, нам попытаться…

Но Президенту не дали поделиться с начальником охраны своими соображениями.

Начатую фразу оборвал грубый голос:

– Руки вверх!

51

… Командира вновь сопровождала Зоя Федоровна. По инструкции на подобных работах должен присутствовать медик. Мог им быть, конечно, и ее помощник, сержант срочной службы, но старший лейтенант медицинской службы решила сама находиться на специальных работах. Как было Макарову запретить ей выехать на пусковую установку?

Юрий Иванович вообще положил себе за правило не обращать внимания на поступки этой женщины, если они, разумеется, не выходили за рамки их служебных отношений. «Забудь, что на ней юбка, – сказал он себе. – И никогда больше не думай о той блажи, которую она взяла себе в голову».

Впрочем, Гаенкова хорошо знала службу, а такта у нее всегда хватало, чтобы не путать то, что у нее было на сердце, с общими заботами и ее, и командира.

С собой Зоя Гаенкова захватила ящичек-сундучок с медикаментами. Она поставила его рядом на заднее сиденье машины, а сверху бросила плащ голубого цвета.

А это еще зачем? – не удержался от вопроса Макаров, когда выехали на основную дорогу.

Мало ли что может случиться, – ответила Гаенкова, будто не поняла, о чем речь. – Травма какая… Или у кого с сердцем неважно станет.

Последняя фраза была произнесена с явным намеком, но Юрий Иванович проигнорировал намек.

Я о голубом плаще, Зоя Федоровна, – спокойно сказал он.

Погода неустойчивая, товарищ майор, – в тон ему, как ни в чем не бывало, безразличным голосом промолвила Гаенкова. – Вдруг холодом с гор потянет? Или дождь прихватит?

Тогда я дам вам свою плащ-накидку. Иначе нас не поймут супостаты, когда будут расшифровывать фотографии, сделанные с их спутника. У ракетной шахты одни военные – и вдруг некое штатское лицо в голубом плаще. Да еще женского пола. Устроите большой переполох в ЦРУ, товарищ старший лейтенант.

Что же, – спросила Зоя, – они и пол мой различат?

Она оцепила шутливость манеры, в которой командир сделал ей вполне справедливое замечание, по снова с острой горечью подумала, что никогда оп, любимый человек, не будет с нею вместе.

– Если номера автомашин из космоса фиксируют, то понять, что вы женщина, американским экспертам будет не трудно.

Водитель Алик Пулатов, который слушал этот диалог, искоса поглядывая на Макарова, не выдержал и сказал:

Разрешите обратиться к старшему лейтенанту, товарищ майор?

Обращайтесь, – разрешил, улыбнувшись, командир.

Если бы меня послали на Луну, товарищ старший лейтенант, то я бы оттуда вас различил! Красивую женщину даже с Марса можно увидеть.

Вах-вах! – насмешливо сказал Макаров. – Ты где комплименты научился говорить, рыцарь?

У нас в Касумкенте все мужчины рыцари, товарищ командир! – ответил Пулатов.

Ты за дорогой лучше смотри, рыцарь… Что же касается одежды военного человека… Мой отец никогда не носил штатской одежды, пока не вышел в отставку. Ее у него попросту не было. Кроме разве спортивного костюма, который надевал во время физкультурного часа и дома, в кругу семьи, так сказать. А если кто приходил к нам, отец всегда встречал гостя в форме. При этом нередко напоминал, как бывало в старой русской армии: офицерам даже в отпуске категорически запрещалось ношение гражданской одежды.

Даже так?! – воскликнула Зоя.

Представьте себе… В этом был какой-то резон. По крайней мере, человек всегда и везде чувствовал себя военным. А это дисциплинирует, заставляет вести себя соответствующим образом. Да и гордость за принадлежность к армии воспитывается.

А я как-то не задумывалась над этим, – призналась Зоя. – А ведь и верно! Одна из составляющих любви к Отечеству есть и уважение к форме его защитников, гордость оттого, что ты носишь ее. Значит, приобщился к категории людей, которым народ доверил самое главное… Да, тут заложено многое. А ведь это идея, Юрий Иванович! Что, если у нас в части провести тематический вечер? Рассказать об истории военной формы, ее эволюции, сделать выставку рисунков-образцов. Художников найдем…

Я – за! – улыбнулся Макаров. – Вернемся на КП – посоветуемся с замполитом. Спасибо за подсказку, Зоя Федоровна. Только тут есть и другая сторона проблемы…

Какая? – заинтересованно спросила женщина.

Изменилось социальное положение офицерства. Оно перестало быть кастовым, замкнутым, элитарным. Прежде офицер имел собственный выезд или, по крайней мере, передвигался по городу на извозчике-лихаче. Ныне он едет в демократическом метро, автобусе или троллейбусе. Но это бы ладно: лейтенант или даже майор еще смотрятся и там. А вот генералу…

Резонно, – заметила Зоя Федоровна.

А житейские, бытовые мелочи, которые, увы, мелочами называются только условно?! – продолжал Юрий Макаров. – Как человек в офицерской форме будет заниматься разнообразными хозяйственными делами, которые несовместимы с его торжественно-строгим нарядом? Полковник с сумками, набитыми пакетами с продуктами, майор, везущий с коллективной дачи-огорода помидоры и огурцы… Да и мало ли у офицера вне службы таких забот, что несовместимы с ношением формы!

Вы правы, – сказала Гаенкова. – Хотя мой полковник авосек из магазина не носит – это делаю я сама.

Но ведь и на вас, Зоя Федоровна, офицерская форма, – улыбнулся Юрий Макаров. – Я, грешен, снимаю форму, когда хожу в магазин. У жены нет прислуги, но зато трое ребятишек и собственная работа, а мне ведь не положен старорежимный денщик. Проблема с формой куда более сложная, чем представляется на первый взгляд. Но в любом случае разговор в Доме офицеров может оказаться полезным. Ну вот и приехали…

Он выбрался из «уазика», помог выйти Гаенковой: армия армией, а женщиной Зоя быть не перестает. Потом поспешил к Алексею Ермаковичу Гаенкову, который стоял, окруженный группой военных инженеров, неподалеку от механизма, который техники прозвали за длинный и крупнокалиберный ствол «царь-пушкой».

Юрий Макаров подошел к пусковой установке, где находилась ракета, ее боеголовку необходимо было отстыковать перед тем, как демонтировать сам носитель. Здесь уже собралась мощная техника для производства работ и те специалисты, которых ракетчики шутливо звали «головастиками». Особое внимание привлекало оригинальное устройство, основу его составлял цилиндр-контейнер. Он выполнял две функции одновременно: подъемника и средства транспортировки. Водруженный на мощное шасси, цилиндр подходил к открытому люку шахты, с помощью гидравлического механизма поднимался с ложа, принимал вертикальное положение и зависал над отверстием шахты. Затем выпускал из нутра цепкие и надежные захваты, они бережно обнимали ядерный заряд. К тому времени техники-«головастики», находящиеся в верхней части шахты – оголовке, уже отдавали крепления, и захваты втягивали грозную часть ракеты внутрь цилиндра. Теперь он, став контейнером, начинал заваливаться, чтобы, приняв горизонтальное положение, улечься на многоосное шасси транспортера. Водитель «царь пушки» давал ход, и боеголовка отправлялась в хранилище.

Приступим? – спросил Макаров. – Чего тянуть? Будем учиться раздевать ракетную нашу часть, коль дожили мы с вами до столь счастливой поры.

В управдомы не терпится? – спросил полковник Гаенков. – Успеешь еще…

Однако, Алексей Ермакович, этих «изделий» еще столько, что нам с вами с гаком хватит, – ответил Макаров. – Надемонтируемся досыта.

Тебе-то хватит вполне, а вот моя служба кончается, – отозвался Гаенков. – Стукнет скоро пятьдесят, и выслуги уже тридцать два календарных.

По вас не скажешь, – нисколько не польстил майор Макаров: вид у Алексея Ермаковича был еще хоть куда.

Так и положено, Юрий Иванович. При молодой-то жене…

А пока перекуриваем? – спросил Макаров.

Что ж делать! Спутниковая ситуация. Летит над нами в космосе американец, любопытствует: а что мы гут с тобой затеяли, зачем собрались? Шахту опять же открыли… А вдруг решит, что намерены по США ядерным ударом хватить? Двадцать минут еще надо погодить… По известной тебе инструкции.

Юрий Макаров знал, что операции с боеголовками обычно производились только ночью. Если же, в крайних случаях, начинали работы днем, то во время пролета спутника крышку люка ракетной шахты не открывали. Сейчас был как раз тот случай.

Макаров глянул в небо.

«Лети, лети, – мысленно усмехнулся он. – Слово свое русские держать умеют…»

– Ладно, – сказал майор, – в таком разе перекурим. Угостите сигаретой, товарищ полковник?

Юрий Иванович вообще-то не курил, лишь иногда за компанию с другом-приятелем одну-две сигареты спалит.

– Закуривай, – любезно протянул пачку «БТ» Алексей Ермакович.

К ним подошли командир «головастиков» и Вологодский с Казиевым.

– Все летит? – спросил Вологодский, показывая вверх пальцем.

Никто ему не ответил: вопрос был риторическим; только Макаров пожал плечами.

Нам разрешили дневную отстыковку, а потом а демонтаж. Так что пусть и в работе нас снимает, – сказал он. – Ведь хорошо понятно, для чего мы тут собрались и технику такую пригнали. Да это и на руку нам: убедятся, что русские всерьез готовятся выполнять будущий договор о ласточках мира.

Инструкция, – отозвался шеф специалистов по боеголовкам. – При спутниковой ситуации люк открывать нельзя.

Тогда будем курить, – усмехнулся Макаров, затягиваясь дымом.

А если я не курю? – спросил Казиев.

Собирай вокруг землянику… Тут ее сроду никто не рвал. Зою Федоровну угостишь.

Полковник Гаенков мельком взглянул на произносившего эти слова Юрия Макарова.

Кстати, о птичках, – бодрым голосом сказал он. – Ты, Юрий Иванович, к высокому начальству ближе. Не слыхал, кого нам в главнокомандующие прочат?

Откуда мне знать, товарищ полковник?

Я Ивана Егоровича имел в виду, – пояснил Гаенков. – Он и генерал, и живет рядом с Главным штабом,

Так то же отец! Он и знать будет – не скажет.

Да, Иван Егорович мне хорошо известен, служил у него, – вздохнул полковник. – Вот это был генерал! Помню, как он приказы на нас пробовал. Принесут ему приказ на подпись, а Иван Егорович собирает офицеров, зачитывает громовым голосом, будто на Красной площади выступает, а потом спрашивает: «Ну что? Мурашки бегали?» «Бегали!» – отвечаем дружно. «Значит, приказ хорошо составлен».

Ага, – сказал, улыбаясь, Макаров, – вот вы и раскрыли метод. То-то мы трясемся как осиновые листики, когда получаем приказы касательно ракетной техники. Значит, это вы их сочиняете?

Я, – с гордостью признался Алексей Ермакович. – Но по методе твоего папаши, командир. Словом, как учили… Мурашки бегают?

Не то слово, – отозвался Макаров. – Носятся как оголтелые. И вибрируют.

Почему же вибрируют?

Говорят, что это нынче в моде. Особый вид кайфа. Офицеры рассмеялись.

Время, – сказал полковник. – Будем расходиться. По местам, товарищи!

– Казиев! – крикнул Макаров заместителю, собиравшему поодаль землянику. – Не прозевай момента! Недаром же ты от законного сна отказался.

Затем он пересек бетонированную площадку и занял свое место справа от приблизившейся к крышке люка «царь-пушки», рядом со специальным лазом, через который можно было проникнуть в закрытый оголовок ракетной шахты.

– Внимание! – услышал Макаров голос Гаенкова.

Массивная крышка люка шахты дрогнула и, увлекаемая гидравлическими рычагами, поднялась вверх, заняла вертикальное положение.

Внизу открылся круглый пластиковый экран, который прикрывал боеголовку ракеты…

52

Остров Джекилл, куда летел сейчас майор Тейлор вместе с командиром крыла, располагался по другую сторону пролива, разделяющего два острова и служившего входом в порт Брансуик.

Личный вертолет командира крыла, окрещенный «ночным ястребом», легко взмыл над посадочной площадкой, пересек территорию ракетной базы Мэсситер, приподнялся еще выше, когда проходил над зданием штаба района Береговой охраны, миновал Сент-Саймонс-Саунд и вот уже притормаживал, готовясь зависнуть над бетонной площадкой, примыкавшей к пункту управления пуском, одному из пяти, входивших в эскадрилью МБР, которой командовал майор Джордж Тейлор.

Вы посмотрите здесь все как следует, майор! – громко, стараясь перекричать шум авиационных двигателей, приказал Тейлору командир крыла. – А я слетаю на наш второй пункт управления, проверю тамошнюю обстановку.

Слушаю, сэр, благодарю вас, сэр! – строго по-уставному прокричал в ответ Джордж, поднес два пальца к форменной темно-синей пилотке и выпрыгнул из вертолета на бетонные плиты.

Винтокрылая машина будто почувствовала облегчение от того, что стала весить на двести фунтов меньше. Едва Джордж Тейлор вышел из круга, описываемого лопастями большого винта, вертолет подпрыгнул на метр-два, надсадно заревел, увеличивая обороты, и понесся, наби рая высоту и задрав хвост со вторым винтом, в южном направлении.

Майор остался один. Он сделал несколько резких движений, чтобы размяться, потом привычно огляделся, но задумываясь над тем, что за ним сейчас наблюдают из приземистого домика, в котором находилась охрана. Хотя внешне все выглядело так, будто здесь не было ни души. Но если бы вместо Тейлора с вертолета высадился посторонний человек, то его уже окликнули бы через мощный громкоговоритель, укрепленный на крыше домика и обращающийся по сторонам горизонта.

Боевое дежурство непосредственно на пункте управления несли десять человек. Время их дежурства установлено было в зависимости от тех функций, которые они здесь выполняли. Офицеры-операторы заступали на пост у пульта, находящегося под землей, и дежурили ровно сутки, не поднимаясь наверх. Они могли по очереди спать, а горячую пищу им доставляли сверху. Шестеро военных полицейских, по два в смене, дежурили трое суток, а повар и сержант-техник заступали на педелю. По ночам они спали, как все нормальные люди.

В принципе, ракеты можно было вообще лишить всяких расчетов и запускать при необходимости из единого центра управления. Но расчеты все-таки существовали. На всякий случай…

Каждая ракетная шахта была оснащена радиолокационной защитой, которая поднимает тревогу, если ктолибо попытается приблизиться к охраняемому участку. А туда, где дежурят операторы, от внутренних частей каждой ракеты выведены датчики. Они сообщают офицерам о малейшей неисправности в системе, зажитая сигнальное табло. Затем особые устройства расшифровывают неисправность и указывают, где и что именно произошло, с помощью ЭВМ, в которой заложены образцы человеческого голоса, записанного на магнитофонной пленке.

За двадцать четыре часа боевого дежурства операторы по нескольку раз, днем и ночью, принимают распоряжения на ракетный пуск. Полученный шифр-приказ надо раскодировать, проверить, получить подтверждение, «раскрутить» систему пуска, выполнить приказ и доложить об этом. Это всегда вызывает сильное нервное напряжение, ибо никогда не известно, учебная тревога или боевая. И кроме того, стоит оператору ошибиться – его ждет серьезное взыскание от начальства, которое, находясь далеко-далеко, зорко следит за действиями расчета.

При размещении ракетных установок на базе Мэсситер учли предыдущий опыт и не стали разносить ракеты далеко друг от друга, как это было сделано, например, на базе ВВС Мальстром, неподалеку от Грейт-Фоллза, штат Монтана. Тамошнее первое крыло МБР разбросано на площади восемнадцать тысяч квадратных миль – это площадь двух довольно крупных штатов. И хотя ракетчики летают на дежурство вертолетами, на дорогу у них уходит час и более, и это только в один конец.

Прилетел рано утром, вошел в одиноко торчащий домик среди забытой богом пустынной прерии, поздоровался с парнями из МП и кормильцем-поваром, прошел с напарником к нулевой отметке, сел в кабину лифта и будто в двухместной субмарине стал опускаться на морское дно. А на «дне» ждут тебя два других, отстоявших вахту офицера. Ритуальный обмен приветствиями, который сопровождает традиционную смену караула, прием пусковых пультов и ключей, кодов для ракетного пуска. И каждому вновь заступившему по пистолету. Так положено – дежурить с оружием на поясе. Хотя без ведома операторов к офицерам этим никто не проникнет.

И вот, простившись с товарищами, проводив их на поверхность, офицеры запираются и остаются вдвоем. На двадцать четыре часа…

Между тренировками времени остается много. Делать нечего, если не придумаешь, как занять свободные часы. Вот тогда и есть смысл заняться учебой, командование это поощряет. За годы, пока Джордж Тейлор был в составе расчета, потом командиром отряда, он прошел учебную программу университета. Правда, трудно сосредоточиться после очередной вводной, но к этому можно привыкнуть, особенно когда четко освоил выполнение служебных операций.

Университет ВВС постоянно изучал проблему заполнения промежутков свободного времени между тренировками. Его специалисты ломали голову над тем, как сделать, чтобы дежурство в подземных бункерах перестало считаться тягостной, муторной обязанностью. Лет двадцать назад и была выдвинута идея – каждый из офицеров обязан получить степень хотя бы бакалавра искусств или точных наук. Продвижение по службе стало зависеть от наличия университетских дипломов.

Полученное образование оплачивали ВВС – этот ход командования был сделан с далеко идущим психологическим и социальным расчетом, чтобы в ракетчики шла лучшая часть молодежи среднего класса, из индифферентных в политическом отношении рабочих и фермерских семей, которые не могли послать детей в университеты. Ведь плата за обучение в них достигла пятнадцати – двадцати тысяч долларов в год.

Сейчас, спустя годы после развертывания стратегических ракет наземного базирования, сложилась особая порода людей, которые хотя и носили авиационную форму, но ничего общего с летчиками не имели. Да и отличить их от пилотов можно было по значку с изображением ракеты, который носили на левом нагрудном кармане.

Всеми однозначно признавалось, что те, кто добровольно прикрепляет на грудь этот знак, не должен быть психопатом, алкоголиком, неврастеником и тем более наркоманом. Ну а каким надлежит быть офицеру-ракетчику? Этого никто не знал. За эталон человеческого совершенства взяли программу медицинских требований, которые предъявлялись к пилотам. Если человека допускают к летной работе, то он, конечно, годится и к службе под землей. А ежели какие-то отклонения от нормы вдруг возникнут, то их выявят сами командиры частей и медицинская служба.

Не тут-то было! Очень скоро стали обнаруживать у самых крепких офицеров признаки неуравновешенности, которые появлялись из-за необычного напряжения ракетной вахты, сознания исключительной мощности ядерного оружия, клаустрофобии – боязни замкнутого пространства, – она не проявляется даже в кабине самолета, которая хотя и тесна, но за иллюминатором летчик видит целый мир.

Когда Джорджа Тейлора назначили командиром эскадрильи, его ознакомили с интересными психологическими разработками на основе исследований, проводившихся на ракетных базах. Так, например, выяснилось, что расчет из двух человек – оптимальный вариант для предохранения психики от расстройств, при которых начинают мерещиться призраки. У операторов, запирающихся на сутки вдвоем, подобных явлений не наблюдалось. А вот полицейские из охраны, бывало, стреляли друг в друга, принимая товарищей за коммунистических агентов, или открывали огонь по привидениям, которые являлись им по ночам.

Теперь ввели специальную программу медицинской проверки надежности личного состава. Каждого члена расчета и охраны обследовали в военной клинике, врачи наблюдали за ними индивидуально. Выяснилось, что одни лучше переносят пребывание на одном месте, другие – хуже: неподвижность начинает их беспокоить, а потом приводит к нервному срыву. Бывали офицеры, которые, что называется, сатанели от непрерывного поступления абсолютно секретных данных. У некоторых наблюдалось негативное отношение именно к этой службе, связанное с отвращением к оружию массового уничтожения людей. И такое было не редкостью…

Майор Тейлор знал, что проблемой из проблем является создание для ракетчиков таких условий боевого дежурства, при которых можно было бы удержать психическое состояние расчета в определенных рамках, позволяющих снять усталость и сенсорное голодание, возникающее от однообразной обстановки. И сам он, как командир, и высокое начальство были озабочены этими вопросами. На разрешение их военное ведомство тратило достаточное количество долларов. Психологи и дизайнеры изучали чередование и цвет лампочек на пульте, форму и звук телефонных аппаратов, тембр контрольных сигналов, удобность сидений, а также меню тех блюд, коими дежурный повар потчевал операторов…

Когда однажды Джордж заговорил на эту тему с отцом, Ричард Тейлор хмыкнул и сказал, что уже сама идея поставить существование человечества в зависимость от психической уравновешенности одного-единственного индивидуума представляется ему безумной и самоубийственной.

– Что же ты предлагаешь, па? – спросил Тейлормладший.

Вместо ответа отец протянул сыну книгу, из которой он делал выписки – готовил доклад совету лиги, о чем Джордж, разумеется, не подозревал.

– Вот, прочти это место, – сказал полковник. – Это «Оружие третьей мировой войны» Джона Томпкинса. Автор воевал на Тихом океане, знает войну не понаслышке, большой специалист по ракетным проблемам в том числе. Взгляни, что он пишет о тебе и твоих людях.

И Джордж Тейлор прочитал: «Излюбленный вопрос, который задают репортеры операторам ракет, таков: подчинились бы они распоряжению открыть огонь, зная, что их жены и дети находятся на поверхности и незащищены? Ответы выражают либо непреклонную решимость, либо стоическую покорность. Операторы полага ют, что распоряжение об открытии огня означало бы, что ракеты противника уже находятся на пути к объектам в Америке. При всем этом весьма возможно, что кое-кто из операторов не станет запускать ракету, даже получив достоверное распоряжение. Герман Кан в фантастической в какой-то мере книге «О термоядерной войне» рассматривает такую возможность. Дисциплина и инструктаж, направленные на предотвращение случайных запусков, могут привести к случаям отказа от запуска ракет. Вероятно, операторы не станут отказываться выполнять приказ; они просто неправильно его поймут или будут настаивать на том, что ошиблись. Никогда нельзя заранее точно предсказать, что случится в том или ином случае. Нажатие пусковой кнопки в известной мере равносильно самоубийству; никакая тренировка и заблаговременное планирование не способны облегчить совершение такого акта».

– Что скажешь? – спросил Ричард Тейлор, когда сын вернул ему книгу.

Я выполню приказ, па, – просто ответил Джордж. Отец с интересом посмотрел на сына.

Ну-ну, – неопределенно сказал он.

… Сейчас майор Тейлор направился к домику охраны, и едва сделал несколько шагов, дверь его распахнулась. Навстречу двигался капитан Генри Хукер. Одет он был в такую же повседневную темно-синюю форму офицеров ВВС, какая была на майоре. Пилотка с эмблемой, прикрепленной чуть слева, рубаха-куртка, заправленная в брюки, подпоясанная такого же цвета ремнем. Над левым карманом буквы U. S. Air Force, а над правым полоска с фамилией капитана. Ниже фамилии, на самом кармане, красовалась фигурка Мульти Мауса, супермена-мышонка из популярного комикса, – эмблема 7-го крыла МБР.

Генри Хукер был родом из столицы Джорджии, города Атланты, и говорил с характерным носовым прононсом.

– Как ваши дела, сэр? – приветствовал он командира в обычной своей непосредственной манере.

Хукер работал под простодушного горца, своего рода «хилли-билли», хотя простаком отнюдь не был.

– Здравствуйте, Генри, – приветливо улыбаясь, сказал Джордж.

В дверь позвонили, и все сидевшие за столом переглянулись.

– Явился наш непутевый, – улыбнулась Вера Ивановна, а дед Макаров нахмурился, чтобы скрыть возникшую вдруг радость.

«Может быть, это Елена?» – с надеждой подумала Вера Ивановна, выходя в прихожую, чтобы открыть дверь.

А Иван Егорович понял, что это вовсе не Виктор. У внука есть свой ключ, и потом, парень так воспитан, что не станет беспокоить взрослых звонком в дверь, даже если поймает на удочку и приволокет за собою целого бегемота.

– Тяжелая это работа – из болота тащить бегемота, – продекламировал вдруг генерал-лейтенант и озорно подмигнул Андрею. – Кого это нам бог в гости послал?..

Кроме родных, Макаровы никого не звали, разве что случайно кто зашел. Но тут появилась в дверях Вера Ивановна и сказала, что пришли соседи снизу, полковник Педеров с женою.

Муза Григорьевна работала в шимолинской средней школе, а Харитон Самойлович Педеров служил прежде с Иваном Егоровичем в Каменогорске и считал своим долгом поддерживать с отставным генералом земляческие, стало быть, отношения.

Вера Ивановна чуть виновато посмотрела на отца. Вчера она сказала невзначай про Витькин день рождения коллеге, та и пришла с подарками и мужем. Но Иван Егорович согласно прикрыл глаза: коль пришли – принимай. Сам он поднялся гостям навстречу, как всегда недоумевая, почему Педеров так тщится навязать ему дружбу. Ведь наверняка знает, что это именно он, генерал Макаров, в свое время воспротивился выдвижению Харитона Самойловича на должность командира соединения, а значит, не дал полковнику сменить три звезды на одну, шитую золотом. Теперь же, хотя он и продолжает служить в Главном штабе, вряд ли выйдет на генеральскую должность. «Как сказать, – подумал Иван Егорович, улыбаясь Музе Григорьевне, жена полковника ему нравилась – веселая дамочка и при уме, – может быть, и угодит новому начальству. Теперь у Харитона появился шанс».

Макаров не любил Педерова. Точнее сказать, не принимал ни манер его, ни отношения к службе, главной сутью которого было показать себя в ней. А любое проявление подобной тенденции в подчиненных действовало на генерала как красная тряпка на быка. «Опять «моя жизнь в искусстве», – говаривал он, заметив, что радение попавшего ему на заметку командира направлено на выпячивание прежде всего собственной личности. – Не армия существует для нас, а мы живем для армии. Не с того конца палку держишь, дорогой товарищ, не из той дырки пылесосишь…»

Показушников и очковтирателей он так и называл – «пылесосами», хотя они пускали пыль в глаза, а не убирали ее, морочили начальству голову, изображая себя ух какими деловыми, шибко активными офицерами. Однажды в Каменогорск ждали Главкома. Перед его приездом Макаров наведался в Рубежанск, глянуть, как там идут дела. Может быть, и сюда высокое начальство завернет, надо предварительно окинуть все хозяйским глазом. Тогда-то Макаров и узнал о заветном уголке, который полковник Педеров приготовил для демонстрации.

Он хорошо знал, как заботится маршал о быте ракетчиков, и устроил в одной из казарм образцовую комнату отдыха для личного состава. Заказал приглашенным умельцам современный интерьер в стиле супермодерн, разместил полированную мебель, распотрошив пару гарнитуров с военторговской базы. Но перестарался, установив сразу два телевизора. Проведал Макаров и про особый сценарий полковника, по которому маршал должен был прямым ходом, никуда не сворачивая, попасть именно в эту показательную комнату. Знай, мол, наших…

И конечно же, увлекшись заботами о том, как пустить пыль начальству в глаза, Педеров махнул рукой на поддержание порядка в остальных казармах. Банальный, в общем-то, случай, такое не раз бывало, по многих – увы! – так ничему и не научило. Показушники нет-нет да и появятся, как грибы после дождя. Только на них не дождь благотворно влияет, а обстановка попустительства. Чуть наверху слабинку дадут, вожжу ослабят – тотчас те, кто пониже, начинают тоже ослаблять… Рыба гниет с головы – мудрее не скажешь!

Словом, вскрыл все это Макаров и решил вынести разговор о мнимой деловитости Харитона на партийное собрание. В принципе человек жесткий, одним словом, военный человек, Иван Егорович умело использовал и демократические начала там, где они не противоречили армейскому духу, только укрепляли его. На собрания Педеров чистосердечно покаялся и признал: да, занесло, хотел как лучше, а вышло – медвежью услугу родному соединению оказал. И себе самому тоже…

В Академию Генерального штаба его не послали, а вот в Шимолино, по просьбе того же Макарова, перевели. В конце концов, призывался во время оно из этих краев, почему бы и службу не завершить тут же.

Несмотря на былые конфликты, Педеров считал генерала своим отцом-командиром и относился так, будто продолжал находиться в прямом у Макарова подчинении. Он и в гости пришел в форме, зная о принципе Ивана Егоровича: коль ты офицер, штатское платье не для тебя шито.

– А где же виновник торжества? – спросил Харитон Самойлович, ища глазами Витьку. – Подарок надо бы вручить…

Кроме главного – и довольно ценного – подарка, а им оказался японский спиннинг (дед Макаров хотел даже выругать за то Харитона, но оставил это на потом), Педеровы принесли бутылку шампанского, увидев которую, генерал поманил Андрея из-за стола и увел внука в кабинет.

Иван Егорович видел: женщины желали бы попробовать шипучего вина, хоть по глоточку, оно стало такой редкостью. Сам генерал никогда не садился за стол, если на нем стояло любое спиртное, да и Андрейке незачем смотреть, как предаются взрослые греховному анахронизму.

Марки любишь собирать? – спросил дед у внука, он усадил Андрея в кресло у окна, а сам сел к письменному столу.

В детстве собирал, – серьезно ответил парень, и генерал рассмеялся.

А сейчас ты, конечно, из детского возраста вышел, – сказал он. – Кто же ты теперь? Молодой человек?

Подросток, – улыбнулся Андрей. – Ни то ни се, дедушка…

Это ты брось, парень, – перестав смеяться, сказал генерал. – В твоем возрасте надо быть уже личностью. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил внук.

Ладно, марки ты, значит, перерос. Но чем-то увлекаешься? Ты ведь в шахматы играл.

Бросил. В этой игре никакой информации не получаешь.

– Как так? – не понял и малость опешил дед.

Вот начнем мы с вами играть. Час, другой, третий… Что я нового узнаю от вас за это время? Ничего. А мне так много хочется у вас спросить… Вот про Тейлора, которого вы спасли, например. Вы не пытались разыскать его?

А каким образом, Андрюша? – спросил Макаров скорее себя самого, нежели внука. – Ты же понимаешь, на какой закрытой службе я был сразу после войны. Меня б не поняли, если бы написал в Пентагон: где, дескать, мой фронтовой побратим и бывший союзник? А ведь он наверняка воевал в Корее и тут уже становился моим как бы противником. Может быть, Дик Тейлор и во Вьетнам успел. И ему бы тоже пришлось неуютно, узнай начальство, что его разыскивает русский. Так мы и не знаем ничего друг о друге, Андрейка. Между нами годы и океаны. Хотя мне всегда казалось, что Ричард останется порядочным человеком. Было в нем нечто глубинное, эдакий духовный стержень чувствовался… Да и знал он побольше о нашей истории, о России, нежели другие американцы. Ведь Тейлор пошел воевать из университета.

Вот бы сейчас вам встретиться! – загорелся вдруг Андрейка, и дед-генерал увидел в нем обыкновенного мальчишку, хоть и читающего мемуары великих полководцев.

Фантастика, – улыбнулся Макаров. – Если он и жив; то забыл обо мне…

Такое не забывается, – возразил Андрей. – Я бы помнил всю жизнь.

В дверь тихонько стукнули, потом она медленно приоткрылась, возникло улыбающееся лицо Веры.

Гости просят вас, папа, – сказала она, – И тебя, Андрюша. Идемте к столу.

Оскоромились? – строго спросил отец, но сдержал себя, не стал в присутствии внука развивать тему. Пойдем к ним, что ли?

Последнее относилось к Андрею, но мальчишка замялся.

Я вот что хотел, дедушка… Спросить у вас надо.

Спрашивай, – разрешил генерал,

Вы же знаете, что американскую ракету MX называют еще «Peacekeeper»…

Верно, – подтвердил Иван Егорович, – есть у нее такая кличка.

Странное имя… «Peace» – это на английском «мир», а «keeper» – сторож, хранитель. Неужели все вместе значит «хранитель мира»? Ведь это же кощунство!

Ты прав. И в том, что кощунство, и в том, что именно этот смысл вложили в название новой ракеты крестные отцы из Пентагона. Только «keeper» обозначает еще и «санитар психбольницы». Смокаешь?

Здорово! – сказал Андрей.

Надеюсь, это тебя несколько утешит. Пойдем в гостиную. Перед народом неудобно.


Когда капитан Хансен, расставшись с Джорджем Тейлором, вернулся в коттедж майора, семья сидела за столом и поглощала приготовленный умелицей Пегги завтрак. Дети с восторгом внимали Филипу Тейлору – капеллан в лицах и с изрядной долей юмора рассказывал, как морские пехотинцы штурмовали в сорок пятом японский остров Иводзима.

«Тогда тем ребятишкам было не до смеха», – подумал Виктор Хансен. Он знал историю войны на Тихом океане и помнил, что на Иводзиме Америка понесла крупные потери в морской пехоте, хотя для артиллерийского обстрела и бомбежки острова собрались едва ли не все линкоры и авианосцы тамошнего флота.

Куда вы с Айвеном собираетесь отправиться на подводную охоту? – спросил Филип Тейлор у капитана.

Мы возьмем «ягуар» Джорджа и поедем на северную часть острова, за Форт-Фредерика, – объяснил Виктор Хансен. – Там берег приглубый, к нему подходит кормиться крупная рыба из океана. Присоединяйтесь к нам, Филип.

Нет, – отказался капеллан, – подводная охота не по мне… Усматриваю в ней элемент несправедливости по отношению к рыбе. Всевышний создал нас ходящими по земле и научил ловить рыбу в воде. Ловить, а не гоняться за нею в ее родной стихии. Произошло смещение сфер, так сказать, влияния. А это, на мой взгляд, всегда чревато осложнениями. Уж лучше я отправлюсь пока к Гриффину, местному капеллану. А потом к Тому Дженкинсу, моему старому другу из Береговой охраны. Возьмем катер и попробуем поймать на удочку Большую Рыбу.

Айвен выбрался из-за стола.

Уложу снаряжение в багажник, – сказал он и направился к выходу. – А доски для плавания прикрепим сзади. В багажник они не войдут. Будьте готовы ехать, дядя Вик.

Я всегда готов, мой мальчик, – ответил капитан.

Пегги приготовила вам сандвичи, – напомнила Лу подводным охотникам. – А в холодильнике возьмите кока-колу. И еще термос. Я налила туда горячий кофе.

Возьму что-нибудь почитать в комнате Джорджа, – оказал Хансен и стал подниматься по лестнице. Капитан не мог состязаться с Айвеном по времени пребывания в воде и надеялся отдохнуть в тени, пока парень будет развлекаться, перевоплощаясь в ихтиандра.

Капитан Хансен вошел в комнату Джорджа и огляделся, раздумывая, взять ли ему какую книгу или прихватить с собой пару-тройку журналов, из тех, с которыми работал его зять, исследуя историю борьбы за разоружение. На письменном столе Джорджа он увидел раскрытый журнал, подле лежали листки бумаги, видимо, хозяин делал выписки. Капитан Хансен осторожно взял журнал в руки. Это был мартовский номер «Air Force magazine». Раскрыт он был на статье «Ракетные войска стратегического назначения и все их главкомы».

– Ого! – произнес вслух Хансен. – Это же про русских ракетчиков!

Под заголовком была большая фотография, на ней был запечатлен Военный совет РВСН во главе с маршалом. Ниже внушительного и многообещающего названия статьи шел набранный черным шрифтом подзаголовок. Виктор Хансен с интересом прочитал его: «Вместо того чтобы распределить ракеты большой дальности между различными видами вооруженных сил, Советы предпочли создать новую организацию, первую среди равных».

«Это любопытно, – решил капитан Хансен, перелистывая страницы журнала, занятые статьей, посвященной истории отдельного вида русских вооруженных сил. – Надо обязательно прочитать все это, когда вер немся с Айвеном с подводной охоты. С собой брать этот материал не стоит, он у майора в работе».

Он вспомнил о том, что ему хотели поставить на танкер ракетную установку, и сердце неприятно сжалось. «Да нет, не может быть этого, – успокоил себя Хансен. – До этого не дойдет. К чему тогда все эти переговоры?»

– Дядя Вик! – услышал он со двора голос внучатного племянника. – Можно ехать!

Капитан Хансен пробежал глазами страницу, где излагалась биография последнего русского Главкома.

– Дядя Вик! – донесся голос Айвена, и Хансен заторопился.

У красного «ягуара» стояли Филип Тейлор и отставной сержант Чарли, муж Пегги.

Доброе утро, сэр, – поздоровался с капитаном бывший морской пехотинец.

Разве мы не виделись сегодня, Чарли? – удивленно спросил его Виктор Хансен.

А если и виделись? Это не повод для того, чтобы пройти мимо хорошего человека и не сказать ему добрых слов. Нет, сэр, вот на плохие слова мы не скупимся. Рады облаять ближнего. И вообще… – Чарли махнул рукой.

«Что это сегодня с ним? – подумал капитан, обратив внимание на непривычную многословность мулата. – Никак выпил с утра?»

Можно я сяду за руль? – спросил Айвен, сунув последний пластиковый пакет и захлопнув крышку багажника, расположенного в носовой части «ягуара».

Не стоит, Айвен, – сказал Филип Тейлор, заметив, что Виктор Хансен колеблется. – По базе не стоит… Тебя сразу же засекут ребята из «эм-пи» и сообщат отцу. Наездишься у Форт-Фредерика, на берегу моря.

Айвен кивнул и с едва скрываемым сожалением бросил капитану Хансену ключи.

Когда они выехали со двора, Филип Тейлор направился было в дом, чтобы выпить чашку кофе, прежде чем пойти к своему другу Стэну Гриффину, но Чарли Купер задержал его.

– Извините, сэр, – сказал он. – Разрешите обратиться, сэр?..

– Что это вы заговорили уставным языком, Чарли?

– Я ведь служил в морской пехоте, сэр, и для меня вы большая шишка.

Вы сейчас свободный человек, Чарли.

Добавьте еще: герой Вьетнама… Ну ладно, я хотел о другом, мистер Тейлор. Мне моя половина сообщила, будто вы совсем покончили с алкоголем. Неужели это правда, сэр?

Увы, Чарли, – подтвердил капеллан. – Согласно приказу начальства. Теперь и других буду уговаривать. Но вы, сержант, кажется, меня опередили. С проповедью трезвости сегодня я опоздал.

Да, – с вызовом сказал Купер, – я вчера напился, а сегодня добавил еще. Похоронил друга… Он тоже был во Вьетнаме, и такой же цветной, как и я. Или «soul» – «дух», как называют нас в армии белые. И кроме виски и наркотиков, для негров нет иной отдушины.

Вы наполовину белый, Чарли, – заметил Филип Тейлор. – А белые пьют не меньше черных.

Это еще хуже! – воскликнул муж Пегги. – Я хочу сказать о том, что наполовину белый… Я ничей, понимаете – ничей! Вы, белые, никогда не примете меня к себе, а черные относятся с подозрением, не знают, чего ждать от меня.

Сочувствую вам, Чарли. Только виски не решит этих проблем. Алкоголь дает лишь временное забвение, а затем все нерешенные проблемы с еще большей силой наваливаются на человека. Не стоит пить, сержант Купер.

«Кажется, я вхожу в новую роль», – мысленно усмехнулся Тейлор.

Я бы хотел исповедоваться у вас, преподобный отец, – попросил Купер. – Конечно, когда просплюсь…

Да-да, разумеется, Чарли. Я приму у вас исповедь и поговорю о том, с чего начинать трезвую жизнь.

А с чего начинать, я знаю: вылить за окно коктейль, как сделал это старый полковник, ваш брат, сэр. Только на это не всякий решится. Извините меня, сэр. Если позволите, я подойду к вам вечером. Все, исчезаю. Сюда идет моя Пегги.

Он быстро ретировался, едва его половина приблизилась к гаражу.

– Чем это вам мозолил уши мой муженек? – спросила Пегги. – Он вчера похоронил друга, вот и заложил лишнего, развел тут с пьяных глаз разный «хуггер-муггер». Завтра будет прятаться от всех, стыдиться. Хоро ший он человек, мой Чарли, работящий и добрый. Пока не выпьет. А все эти русские!

При чем здесь они, Пегги?! – воскликнул Филин.

Ну как же? – улыбнулась негритянка. – Так у нас всюду в Америке говорят… Как возникнут неприятности какие, трудности в чем – валят на русских. Ведь они далеко – не слышат. Это как послать к черту, мистер Фил. Никто ведь не знает его адреса…

«Пока у наших кухарок есть чувство юмора, для Америки не все потеряно», – мысленно усмехнулся капеллан.

Да, – проговорила Пегги, – зачем я шла сюда? Вот дырявая голова… Вспомнила! Миссис Тейлор хочет выпить с вами чашку кофе.

А я как раз собирался предложить ей то же самое, – сказал отец Филип. – Спасибо, Пегги.

Когда капеллан вошел в гостиную, из кухни доносилась веселая музыка. Затем она вдруг разом оборвалась, и хорошо поставленный голос произнес:

Дорогие наши женщины! Доброе утро! Командование базы ВВС Мэсситер желает вам счастья и здоровья! Вам лично, вашим детям и мужьям, которых вы проводили сейчас на службу…

Кто это? – спросил Филип Тейлор.

Новый офицер по связям с общественностью, – ответила Лу. – Говорят, был актером, завербовался в ВВС, окончил школу информации…

Утреннюю передачу для домашних хозяек, охраняющих очаги наших славных воинов, мы начнем с обычного предупреждения. Внимание! Остерегайтесь тех, кто дурно говорит о славной и. доброй Америке… Любой человек, который не восхищается нашей свободной родиной, уже потенциальный противник. Он может скрываться под личиной…

Лу выключила радио, и голос, так и не успевший рассказать, кто, как и под чьей скрывается личиной, исчез.

– Этот офицер читает вам проповеди и отбивает тем самым хлеб у Стэна Гриффина и его орлов-капелланов, – сказал Филип Тейлор, отхлебнув глоток кофе. – А говорит он в лучших традициях сенатора Джо Маккарти. Но манеры у этого парня располагающие. Подскажу Стану, чтобы привлек его к пропаганде трезвости. От этого больше будет пользы, нежели от поисков московских агентов под кроватями ваших спален.

Капеллан отодвинул пустую чашку и поднялся.

– Навещу Гриффина, – сказал он, – Спасибо за кофе, Лу.

55

Проводив командира, Сергей Шапошников отправился на КП, чтобы взять на себя контроль за системами, которые так или иначе включались в общий эксперимент по расстыковке боеголовки и последующей ликвидации одной из пусковых ракетных установок в их части. Ведь на подземный командный пункт из ракетных шахт приходила информация, позволявшая операторам на расстоянии «заглядывать» в начиненные электроникой многоэтажные колыбели грозных «изделий».

Замполит размашисто шагал закрытым коридором, направляясь к переходному шлюзу, размышляя о Макарове, который отправился сейчас, так сказать, разоружаться. «Да нет, – сказал себе Шапошников, – до него еще далеко, до полного разоружения. Но и то, чего мы добились, уже многого стоит. Недаром у нас говорят – почин дороже денег. И это не первый почин… Но – увы! – достаточно еще и недоверия, которое накапливалось более полувека. Не так-то просто разом избавиться от ядерного монстра. Но все равно, мы и его прикончим, как Кощея Бессмертного…»

Старый фильм-сказку он помнил с детства. Именно тогда маленький Сережа осознал, что Добро всегда побеждает Зло, только подниматься на борьбу надо всем миром. Настроение у замполита повысилось, и Шапошников запел вполголоса:

А когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,

И когда наши кони устанут под нами скакать,

И когда наши девушки сменят шинели на платьица, -

Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять…

Он подумал о ребятах там, внизу, несущих боевое дежурство, с которыми недавно еще отрабатывал поведение операторов в экстремальной ситуации на учебном командном пункте.

– Пришла вводная, – доложил старший лейтенант Владыкин, первый номер. – Через пять минут ожидается учебная программа. С наши будет работать «Журналист».

Это было кодовое название их соединения. Впрочем, с их учебным КП могли вести тренировку, которая была одновременно и проверкой, и другие, более высокие инстанции.

… Тренировка началась с вводной о пожаре на одном из объектов. Владыкин быстро установил очаг пожара – горела изоляция. Затем офицер локализовал проводную связь с пусковыми установками, и тогда второй номер, лейтенант Федор Лаптев, автоматически перешел на радио.

Ситуация усложнялась. В результате пожара отключился источник электроэнергии… Немедленно заработали запасные автономные генераторы, а первый номер продолжал изучать и анализировать обстановку, готовый к новым каверзам, которые программировал для него проверяющий. Главная трудность была в том, что Иван Владыкин находился далеко от всех этих неприятных событий, пока только придуманных… Он сидел глубоко под землей, заочно оценивал обстановку, а потом принимал решение, выдавал соответствующие указания.

Вот Владыкин получил информацию о том, что пожар потушен, но света в наземных помещениях нет. Первый номер выслал туда расчет для устранения последствий и доложил «Журналисту», что предполагает выход из строя комплекта.

– Сколько можете работать на собственных источниках энергии? – запросили сверху.

Владыкин ответил.

Загорелся транспарант: нет радиосвязи, перегорел предохранитель блока управления антенной. Едва Владыкин и Лаптев устранили неисправность, точнее сказать, распорядились ее устранить (сами они по-прежнему сидели на штатных местах), как пришел сигнал «Театр», означающий ядерный удар «противника».

Тут уж отключилось все на свете. Но операторы были живы и невредимы, они даже успели до ядерного взрыва, когда стало ясно, что он неизбежен, запустить собственные ракеты, боеголовки которых совсем скоро разорвались на военных базах «противника». Теперь надо подождать, когда утихнет бушующий наверху атомный пожар. Командный пункт уцелел и перешел на обособленное существование, с остальным миром он пока не был связан.

Уцелевшие датчики продолжали сообщать обстанов ку на поверхности. Владыкин и Лаптев с помощью робота осторожно выдвинули антенну и принялись связываться с соединением и с соседними частями.

– Я – «Стержень»! Я – «Стержень»! – повторял первый номер в микрофон. – Вызываю «Журналиста»! Вызываю «Журналиста»!

Никто не откликался. Тогда Иван Владыкин бесстрастным голосом, хотя спокойствие давалось ему отнюдь не легко, принялся вызывать товарищей:

– «Гейзер»! Я – «Стержень»! «Гейзер»! Я – «Стержень»!

«Гейзер» не отвечал… Старший лейтенант стал обращаться по очереди к другим ракетным частям:

– «Тайфун», ответьте «Стержню»! «Стержень» вызывает «Дорогу»! «Лебедь», ответьте «Стержню»! «Лебедь»!..

Никто не отозвался.

И Сергей Шапошников представил, как срываются эти слова с кончика дрожащей в горячих радиоактивных струях отравленного воздуха антенны и несутся над атомной пустыней, в которую превратилась такая зеленая сейчас долина реки Тигоды. Он вдруг вообразил, что все это не учебная тренировка, какими занимаются ракетчики для поддержания выучки, а чудовищная реальность. И тогда Сергей почувствовал, сколь ужасным будет состояние оставшихся глубоко под землей офицеров. Ведь они с полным основанием будут считать себя последними людьми на планете, оставшимися в живых.

– «Лебедь», ответьте «Стержню»! – упорствовал Владыкин.

И вдруг…

«Стержень»! Я – «Журналист»! Как слышите меня? Прием!

Слышу вас хорошо! «Журналист»! Я – «Стержень»! – сбился с бесстрастного тона и зачастил первый номер.

«Стержень»! Говорит Вощинский… Приказываю доложить обстановку у соседа! Повторяю! Доложите обстановку у соседа!

Вас понял, «Журналист»! Выполняю приказ – запустить соседа…

Когда тренировка закончилась, с командного пункта соединения сообщили, что смене Сергея выставили оценку «хорошо».

– Пока все, «Стержень», – сообщил «Журналист»…

Затем, пройдя привычную процедуру, замполит спустился на командный пункт.

– Выходите на регламентную установку, – приказал Шапошников. – Как там наш командир? Ага! Вот он и сам легок на помине.

Загорелся транспарант, который показывал, что пусковая на прямом контакте с подземным бункером.

– У нас все в порядке, – донесся голос Макарова. – Шахту открыли, сейчас приступаем к пробной расстыковке. Связь с вами постоянная.

– Ясно вижу, командир, – ответил Шапошников.

56

– Войдите! – послышался голос главного капеллана ракетной базы Мэсситер, и Филип Тейлор вошел.

Стэн Гриффин, невысокий и плотный человек, сидел к нему спиной и писал. Большая плешь, уже сползшая с макушки на затылок, матово поблескивала в лучах солнца, пробивающегося сквозь неплотно зашторенные окна.

Здравствуй, Стэн, – сказал Филип. – Да снизойдет на тебя благословение божье!

Снизойдет, снизойдет, – согласился базовый капеллан, не поворачиваясь. – Рад тебя видеть, вернее, слышать, дружище. По погоди чуть-чуть… Сейчас закопчу. Сделай себе что-нибудь выпить, да и мне, кстати, тоже.

Филип Тейлор бросил взгляд на обширный бар хозяина, вздохнул и уселся в кресло, которое стояло в противоположной стороне.

– «Вот я сплету тебе на милетский манер разные басни, – произнес на латыни Филип Тейлор, – слух благосклонный твой порадую лепетом милым… Ты подивишься на превращения судеб и самых форм человеческих и на их возвращение вспять…»

Гриффин, не поворачиваясь, насмешливо хмыкнул.

– Цитируем «Метаморфозы» язычника Апулея? – проговорил он. – Да еще на святом, божественном языке…

Тейлор пожал плечами.

– Африканцы Апулея читали взахлеб отцы-основатели нашей церкви, мой дорогой Стэн, – возразил он капеллану. – И не считали это грехом. Ведь не кто иной, как сам Августин, сохранил для нас, потомков, второе название апулеевских «Превращений» – «Золотой осел». И мне тоже по душе эта забавная история, несмотря на ее африканскую напыщенность. Ведь «Осел» Апулея доказывает, что никакой сексуальной революции в наше время не происходит, все нынешние порнофокусы – детский лепет по сравнению с забавами Афин и вечного города.

– Не скажи, Фил, – покачал головой Гриффин. – Сейчас я закончу писать, сделаю коктейль по новому рецепту и расскажу тебе историю, случившуюся на прошлой неделе в Атланте…

Филип Тейлор вздохнул и не отозвался. Прошло несколько минут. Капеллан продолжал писать.

Послушай, Стэн, – не выдержал пастырь морских пехотинцев, – и долго ты будешь сидеть ко мне спиной, как генерал Грант по отношению к конгрессу? [Так расположена в Вашингтоне конная статуя генерала Гранта – национального героя Америки]

Все, дорогой Филип! – вскричал Гриффин, приподнимаясь со стула и дописывая последние слова в согнутом состоянии. – Вот! Ставлю точку – и я в твоем распоряжении…

Капеллан бросил ручку, повернулся к гостю и шагнул к нему, поднимая руку то ли для приветствия, то ли для благословения. Но рука его так и застыла в воздухе, ибо Стэн Гриффин не увидел в руках закадычного друга привычного стакана с виски.

– Что с тобой, Фил? – встревоженно спросил Гриффин. – Ты заболел? Я же ясно сказал: приготовь нам для начала выпить…

Тейлор вымученно улыбнулся и развел руки в стороны.

Все, Стэн, – сказал он. – Отпил твой старый товарищ.

А что произошло? Ты заболел?

Нет, увы… Еще хуже. Я стал трезвенником. Более того, пропагандистом трезвого образа жизни… Ах да! Ты ведь еще не успел получить циркуляр совета капелланов. Ведь это было только вчера утром. Прошли всего сутки в моей новой жизни, а мне кажется, миновала вечность.

Да растолкуй мне, что произошло?! – вскричал Стэн Гриффин.

О чем тут говорить! – махнул рукой Филип Тейлор. – Ты ведь тоже обречен, отец Стэнислаус…

И отец Филип рассказал о новой затее Пентагона, встревоженного ростом пьянства в армии, ВВС и на флоте.

Дела, – сказал Гриффин. – Такие новости необходимо обмыть. Сейчас я приготовлю твой любимый «Поцелуй марсианки».

Отпадает, дружище. Для меня выпить этот коктейль все равно что… Словом, отца Филипа заставили дать обет трезвости, и должен же я хоть немного покрасоваться в этом нимбе.

Красуйся, – милостиво помавал рукою преподобный Стэн. – Только я выпью, поскольку директив из Большого Дома [Пентагон] не получал, а твой визит рассматриваю как неофициальный.

Ну а я удовлетворюсь фруктовым соком. Чем ты угостишь меня?

Есть манго и апельсиновый. Можно открыть банку холодного цейлонского чая с лимоном.

Так я и сделаю, – сказал Филип, подходя к холодильнику бара. – Над чем это ты так усердно трудился, Стэн? – спросил он.

Понимаешь, мой предшественник, который считался в предыдущий период старшим на базе, был капелланом иудейского вероисповедания, раввином, одним словом. Он и написал в совет кляузное письмо, в котором обвинял систему личных знаков в расистской направленности.

Что же он имел в виду?

Указание на принадлежность к определенной религии…

… Хотя официально церковь в Америке отделена от государства, Пентагон со времен формирования регулярной армии содержит многочисленный корпус военных священников. На каждые несколько сот человек военнослужащих приходится штатный капеллан, который является офицером и отличается от остальных лишь особой эмблемой в петлицах. И число капелланов увеличивает ся. Сейчас они уже есть во всех частях и соединениях, даже в батальонах. Кроме того, в «Едином кодексе военной юстиции» прямо указано, что командиры всех рангов несут строгую ответственность за состояние религиозной работы в войсках, эскадрильях и на кораблях.

На вершине этой стройной системы находится совет капелланов из шести человек. В него входят представители всех видов вооруженных сил. В совете они председательствуют по очереди, каждый год сменяя друг друга. В частях меняются не по виду войск, а по религии. Вот на той же базе Мэсситер до Стэна Гриффина старшим был майор-раввин. А написал он в совет капелланов протест, в котором требовал убрать с личных знаков солдат и офицеров особую букву, обозначавшую религиозную принадлежность владельца: «П» – протестант, «К» – католик, «И» – иудей… И так далее. Раввин усмотрел в этом разжигание расовой и национальной розни.

Так ведь эту практику завели как раз в интересах верующих!

Верно, – согласился Стэн. – Когда похоронная команда подберет твои бренные останки на поле боя, то по личному знаку определит, по какому обряду предать тебя земле. Иначе мусульманин попадет в компанию покойных иудеев, а сын Израиля – в христианский рай.

А чего хочет майор? – спросил Тейлор.

Упразднить эти буквы. Он считает, что, когда грядет Армагеддон, всевышний сам разберется, куда кого отправить. А в житейской, мол, практике это способствует развитию негативных явлений, в частности антисемитизма.

Филип Тейлор удивленно хмыкнул.

Лихой поворот, – пробормотал он.

Но дело в том, что майор это сочинил, отослал в Пентагон, а затем сдал полномочия твоему покорному слуге, даже не предупредив меня о своей идее. Мне же, как нынешнему старшему, совет приказал ответить по существу предложения раввина.

И что же ты ответишь? – спросил отец Филип.

Все это абсолютнейший вздор, – сказал капеллан-ракетчик. – Мое мнение таково: пусть на личном знаке капеллана Гриффина, сына евангелистской церкви, напишут что угодно, вплоть до надписи: «Покойный пьет все, что ему предложат». Я не привередливый… Но мне при шлось сочинять приличествующий загробной теме ответ: что думаю о рапорте предшественника.

Пусть бы он и отвечал…

Теперь он просто капеллан базы, а старшим стал твой друг Гриффин. Ну да ладно… После меня заступит на пост мулла, я ему тоже подкину подлянку.

У вас появился и приверженец учения Магомета? – удивился Тейлор.

Среди негров, а их на базе хватает, много теперь мусульман. Пришлось завести капеллана-муллу.

Как у вас расовая обстановка, Стэн?

Более или менее… Штат наш южный, к нравам здешним привыкли. Сами негры – местные уроженцы – не очень умничают, а белые офицеры, сержанты и солдаты происходят преимущественно из Новой Англии или со Среднего Запада. Вот эти две психологические установки и уравновешивают друг друга. Равновесие, симметрия, дорогой коллега, великая, цементирующая мир сила. В ней – все. Альтернатива – хаос…

Ты, видимо, прав. Я всегда считал, что господь задумывал мироздание как некое противостояние двух начал. Добро и зло…

Черные и белые, – подхватил Стэн Гриффин. – Богатые и бедные…

Жизнь и смерть, – продолжал Филип Тейлор. – Прошлое и будущее…

Стоп! – поднял руку Гриффин. – Между прошлым и будущим есть буферное состояние – настоящее…

Это состояние – наша с тобой жизнь, Стэн, – усмехнулся Филип Тейлор. – Второй стакан ты приготовил по этому принципу, Стэн?

На вторые сутки трезвой жизни ты стал ханжою, мой друг, – отпарировал Гриффин, прибавив в стакан виски. – В нашей монотонной жизни ракетчиков нельзя без алкоголя, который заменяет отсутствие естественных раздражителей.

Но ты ведь не сидишь в подземном бункере со своими прихожанами!

А постоянно чередующиеся одни и те же действия в храме? Проповеди на самой базе, в эскадрильях, отрядах, изучение «Милитэри чеплэин ревыо», которое меня, доктора богословия, учит, как верить в бога. Только и спасение – в виски и симметрии. Тейлор рассмеялся.


Ты чего, Филип? – спросил Гриффин. – Думаешь, что я спятил?

Нет, ты просто принял слишком малую дозу «ликуида» [По-английски «жидкость». Так в обиходе ракетчики США называют жидкое ракетное топливо и спиртное]. Глядя на тебя, вспомнил парадокс Франца Кафки. Помнишь, мы увлекались в Гарварде схемами рассуждений в духе двойной связи Лэинга…

«Вороны считают, что одна ворона могла бы разрушить небеса, – проговорил Стэн Гриффин. – И это несомненно так, но не доказывает ничего против существования небес: существование небес означает просто невозможность существования ворон».

Такова особенность разума, – заметил Филип. – Я имею в виду твои упования на симметрию Вселенной. Улавливаешь?

– После третьего стакана уловлю.

– Это уже без меня, Стэн. Хочу прогуляться и коекого из старых знакомых навестить.

– Без тебя я пить не стану.

Вот и хорошо. Открываю счет: ты первый, склоненный мною к ограничению. Не забивай себе голову «мировым узлом» Шопенгауэра. Соотношение духа и материи должно оставаться непонятным таинством, и алгеброй его не стоит измерять. Иначе мы останемся без работы.

Да уж, – согласился Гриффин. – Без изрядной порции шаманства нам не прожить, коллега. Тут недавно пришел ко мне мой помощник, старший сержант. Приличный такой негр, алабамец из Мобила. Возобновлять контракт с ВВС не захотел, решил выйти на гражданку. По специальности – ракетный специалист, хорошо знает Библию, порядок проведения обрядов, отец у него священник негритянской церкви. «Чем займетесь в Мобиле?» – спрашиваю его. «Не знаю, сэр». – «Но у вас есть какие-то планы на будущее?» – «Нет, сэр, никаких планов». Тут я даже растерялся несколько от его беспечности, хотя чувствую: говорит парень искренне и при этом вполне счастлив. И тут мой Айзек пояснил. Вспомните, говорит, сэр, что сказано у Матфея: «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы». Каково?

– Напиши об этом Президенту, – посоветовал с улыбкой Тейлор. – Он как раз носится сейчас с идеей восстановить отмененные еще при Рейгане социальные программы для негров.

Он поднялся и протянул Стэну руку.

Приходи сегодня вечером к Джорджу. Приедет из Майами брат. Посидим, два старых холостяка, у чужого домашнего очага…

Твой брат не пьет и чересчур суров, Фил. Он слишком много знает. Не хотел бы стать его исповедником.

И не надо. Зато я весел и ничего не знаю. Зеркальное отражение Ричарда Тейлора. Согласно закону, в который ты поверил. Только я всегда считал, что убеждения сильнее веры, ибо они осознанны. В то время как известно хрестоматийное утверждение святого Августина о том, что люди, которые желают постигать истину разумом, весьма легко одурачиваются подобием разумных выводов.

Тогда им полезнее всего верить превосходнейшему авторитету и соответственно ему вести жизнь, – подхватил Стэн Гриффин. – Подожду, когда ты продержишься без алкоголя месяц-другой, и возведу тебя в авторитет, стану поклоняться высшему порядку, именно к нему призывает трезвость. А ведь это как-то стыкуется и с симметрией… Ты не находишь, Фил?

Начинаю обнаруживать, Стэн. А это уже нечто. Ладно, я пошел, а ты потеоретизируй на тему «Пить или не пить?». Только не забудь, о чем предостерегал Фрэнсис Бэкон в «Новом органоне». Речь у него о том, что человеческий разум легко предполагает в окружающих нас вещах больше порядка, чем находит. В то время, Стэн, как многое в природе единично и совершенно не имеет себе подобия, люди придумали параллели, соответствия и отношения, которых на самом деле нет. Поэтому и богу, может быть, вовсе не противостоит дьявол.

А кто же тогда? – спросил капеллан.

Сам человек, – ответил Фил.

57

– Что у вас нового в штабе? – спросил Иван Егорович у полковника Педерова – его с женою усадили на места отсутствующих сыновей генерала Макарова.

– Все в ожидании, товарищ генерал-лейтенант, – с готовностью ответил Харитон Самойлович. – Ждем перемен…

А почему ты решил, что они будут, перемены? – спросил Макаров. Он раза два или три говорил Педерову, чтоб звал его по имени и отчеству, а не по званию, на что полковник неизменно отвечал, что для него Иван Егорович всегда останется генералом. Ну что с ним поделаешь… И Макаров махнул рукой – пусть зовет, если так ему удобнее.

Ну как же… Новая грядет метла. Начнет мести и вытряхивать.

Не думаю, – возразил Иван Егорович. – Наши войска особые, и дадут вам в главкомы толкового человека, иначе нельзя. А тот в свою очередь поймет, даже если будет не из ракетчиков, что сильны мы особой слаженностью. Хоть и разбросаны друг от друга на тысячи километров, а представляем единый организм, одно целое. Великая мудрость была в том, что нас выделили в отдельный вид вооруженных сил – первый среди равных. И человек, который сменит нынешнего Главкома, прекрасно поймет эту истину. Другого просто быть не может. Вот разве что бездельников и разгильдяев, до которых еще не добрался маршал, за одно место подвесит, провялит их на солнышке. В этом смысле кое-кому есть резон и потрястись.

Генерал говорил вообще, по Харитон Самойлович принял это на свой счет и покраснел. Вера Ивановна, следившая за их диалогом, тут же отвлекла внимание гостей.

– Предлагаю тост за наших славных соседей, Харитона Самойловича и Музу Григорьевну.

Она подняла бокал с гранатовым соком.

– Андрюша, – попросила Вера Ивановна племянника, – поставь пластинку, пожалуйста. Дедушкину любимую… Отведайте моих пирогов, Харитон Самойлович. Муза, положи и себе. С рыбой вроде ничего получился.

Внук выбрал пластинку, включил проигрыватель, и комнату заполнили энергичные мужские голоса: «Земля в иллюминаторе видна…»

Песня нравилась всем, и ее прослушали с удовольствием.

– Вот куда нам силу надо направить, – задумчиво проговорила бывшая невестка Макаровых. – Вместе на Марс с американцами лететь, на Венеру, а не кнопки нажимать…

Иван Егорович сердито хмыкнул.

Дались вам эти кнопки, – сказал он. – Их уже и в помине нет… Последние были на средних ракетах СС-4.

Эта одна из них стоит у вас в городке? – спросил Андрей.

Она самая… Чудесные были штучки! Совершенная техника для тех времен, шедевр. Я их когда-то давно на вооружение ставил, осваивал боевое применение. Так вот что о кнопках хотел сказать. Помните, разговор затеялся несколько лет назад? Выступил некий пацифист-писатель и заявил, что он не нажмет кнопку, даже если будет знать: на нас летят «изделия» супостата.

Призывая отказаться от ответного удара, от идеи возмездия, – заметил полковник Педеров.

Верно, – кивнул Макаров. – Обзывал нас всех, готовых выполнить боевой приказ, сторонниками старого мышления. Конечно, и мы, ракетчики, ратуем за мир, вовсе не самоубийцы. Но как не понять этому литератору, по слухам вроде бы имевшему некое отношение к прошлой войне: он и жив еще вместе с нами только потому, что я, Иван Макаров, всю жизнь положил ради меча возмездия. Именно эта идея в основе стратегической концепции РВСН привела к Договору о РСД-РМД и вот теперь к предстоящему Пакту ласточек мира.

Именно, – поддакнул Харитон Самойлович. – Если армия не верит в победу, ведь, по существу, к этому призывал горе-стратег из литературного мира, то армия такая заранее обречена. А вместе с нею и нация, которую она призвана защищать.

Пусть бы он лучше в Вашингтон поехал, – сказала Муза Григорьевна, – и призывал там янки на кнопки на ихние не нажимать. Ведь мы-то давно заявили, что первыми удара не нанесем.

Политическое невежество, если не сказать недомыслие, некоторых писателей просто удивительно, – проворчал генерал. – Хватит с нас восторженных книг о «первых ударах», расшибающих в прах Германию на ее территории, появившихся в канун сорок первого года. И теперь… Договор договором, а уши надо держать востро. Всегда быть начеку. Нам же ихний Рейган напомнил: доверяй, но проверяй.

Хватит о военных проблемах, товарищи полководцы, – мягко остановила отца Вера Ивановна. – И когда мы, русские, отвыкнем говорить о политике за столом? Окажите лучше внимание моим пирогам.

Ой, Веруша! – воскликнула Муза Григорьевна, отведав угощения. – У тебя пироги всегда на пять баллов. А мне все с плитами не везет. Харитон уже третью ставит, на этот раз финскую достал, а все одно снизу подгорает, а сверху не печет.

А ты в моей духовке попробуй, – предложила Вера Ивановна.

А что? Это идея…

Ради бога, – шутливо сложил у груди руки и взмолился Педеров, – не позволяйте ей этого, Верочка. Ведь если и у вас пироги подгорят, ей не на ком будет злость вымещать. А так я для Музы вроде громоотвода. Уж лучше я ей новую плиту добуду, из Мозамбика.

Все рассмеялись.

Да, тебе хорошо о громоотводе рассуждать, – отозвалась жена полковника. – У вас другие порядки. На тебя начальник рявкнул, а ты на улицу вышел, заметил лейтенанта, который не так четко козырнул тебе при встрече, и сам на него рявкнул. Вот и разрядился. А на кого я рявкать буду, если вызывает меня на ковер наша директриса и отчитывает: «У вас, милочка, увеличилось в классе число трудных подростков». А что мне ей ответить? У нее муж генерал, а у меня полковник. На кого рявкать? На трудных учеников?

На меня, Музочка, – предложил под общий смех Харитон Самойлович.

Только и остается… И вообще, разве плохо, если у меня в классе есть трудные? – спросила Муза Григорьевна. – Лично я считаю – в таком классе интереснее работать. Не надо только путать понятия – трудновоспитуемый и нравственно запущенный ребенок. И далеко не всякий трудный педагогически запущен. Трудные ребята, если хотите, это нестандартные личности. И если сопротивляются нашим воспитательным усилиям, значит, усилия эти не стоят того, иные мерки нужны для таких. Это значит, что у них собственные позиции, которые надо понять, разобраться в них, а для этого изначально уважать ребенка, ценить его чувство достоинства, а не только наши учительские амбиции.

Да, – согласилась с нею дочь генерала Макарова, – как часто требуют от нас, чтобы мы изо всех сил втискивали ершистого мальчишку в педагогический штамп «благополучного» ученика!

Лжепедагогический, – уточнил Иван Егорович. – В армии эта проблема получает уже свое завершение. Но мы, увы, принимаем от вас, школьных учителей, тех, кого вы нравственно искромсали.

Вы уж слишком, Иван Егорович, – отозвалась Муза Григорьевна. – Будто все мы инквизиторы какие. Хотя, конечно, бывает и так, что калечим ребячьи души. Чего добиваемся? Чтобы были послушны, сдержанны, не перечили старшим, исполнительны… Тихие, одним словом.

А в тихом омуте черти водятся, – вклинилась репликой Маргарита Иосифовна.

И еще кое-что пострашнее, – согласилась с актрисой Педерова. – Помните тот страшный случай на Урале? О нем еще в газетах писали. Девятиклассник одной из лучших школ убил старушку, чтобы завладеть ее серебряными вилками, их он собирался сменять на коллекционные монеты. Каково? А ведь был из благополучной семьи! Послушный, вежливый, увлекался нумизматикой, общественной работой занимался. А вот на вопрос следователя: «Тебе не жалко было ее убивать?» – равнодушно ответил: «Она все равно старая».

Так это же монстр какой-то! – возмутилась Ксения, мать Андрея, и беспокойно глянула на сына: надо ли ему слушать эту жуткость?

Муза Григорьевна пожала плечами.

– Отнюдь, – сказала она. – В его характеристике была такая фраза: «Мальчик с честными и добрыми глазами, он просто не способен на дурные поступки…» И вот нравственное его уродство никто не рассмотрел именно потому, что не был он «трудным».

Теперь уже и дед Макаров тревожно посмотрел на Андрея. Уж очень соответствовали рассуждения соседки тем мыслям, какие приходили к нему недавно, когда он сравнивал двух своих внуков. Но Иван Егорович заставил себя повернуться к Харитону Самойловичу и спросил:

А у нас с тобой, Харитон, бывали такие «тихони»?

Всяких перевидали, товарищ генерал-лейтенант, – ответил Педеров. – Я вот о другом перегибе скажу. Моя племянница окончила факультет дошкольного воспитания, в детском садике работает… В прошлое воскресенье приехала и плачет. Ухожу, говорит, «по собственному желанию». Устала бороться с формализмом.

Это в детском-то садике формализм? – недоверчиво спросил Макаров.

Представьте себе. Во-первых, пишут массу отчетов, каждый день составляют на бумаге планы всех мероприятий, вплоть до личных бесед с малышами. Всевсе протоколируется под копирку, иначе комиссия не поверит, что воспитатели занимаются делом. Тетради закаливания, расчет посещаемости в человеко-днях, графики педагогических приемов, ведомости на присутствующих детей на кухню, журнал дисциплинарных взысканий…

Ну, Харитон, тут ты загибаешь, – усомнился генерал. – И это в детском саду?

Точно, Иван Егорович, – подтвердила жена Педерова.

А во-вторых, главный метод, которым пользуются воспитатели, это окрик, – сказал полковник. – Его еще называют методом «Цыц!». Племянница сказала, что когда они принимали личные социалистические обязательства, то она вместо явно лживого «обеспечить стопроцентную посещаемость детей» – как ей таковую обеспечить?! – написала: «Обеспечить полноценный отдых детей в тихий час». Она с ними сидит, пока дети засыпают, персонально усыпляет, так сказать. Что ты! Заведующая поймала ее за укладыванием – разнос: «Вам что, делать нечего?! Скоро комиссия – выставку надо готовить!» За-ради комиссии детей муштруют, новые игрушки держат за стеклом, для показухи…

Черт-те что! – не сдержался генерал. – Уж и до ползунков бюрократы добрались! В министерствах да конторах их прижали за последние годы, так они вон где размножились. Нет, за этим страшным явлением глаз да глаз нужен. Ни на секунду не ослаблять бдительность! Вот что я думаю…

Гневную тираду генерала прервал телефонный звонок, и Вера Ивановна подошла к аппарату,

Это тебя, Рита, – сказала она жене Василия Макарова.

Я слушаю, – проговорила в трубку Маргарита Иосифовна, и генерал Макаров увидел, как напряглось вдруг лицо невестки.

Пусть пройдет в мой кабинет, – сказал он дочери. – Оттуда говорить удобнее.

Маргарита Иосифовна благодарно кивнула свекру, передала телефонную трубку золовке и быстро вышла из гостиной.

Сержант Джон Маккена, старший наряда полицейских-охранников пункта управления, на который прилетел Джордж Тейлор, подал команду и по всей форме доложил командиру эскадрильи о том, что все у них в порядке, за период дежурства попыток нарушить ограждения ракетных шахт на их участке не зарегистрировано. Майор поздоровался с охранниками и прошел с Генри Хукером в небольшую комнату, которая служила своего рода кабинетом, временным для Тейлора и постоянным для начальника отряда, заведовавшего данным ПУПом. Им был сегодня первый лейтенант Рамсей Уотс, земляк Хукера по Джорджии, негр из Саванны. Вторым номером оказался недавно прибывший лейтенант Реймонд Барр, бостонец, который после Вест-Пойнта прошел специальную ракетную подготовку.

В комнате стоял небольшой стол с алюминиевыми ножками и пластиковым покрытием. Легкие стулья выстроились вдоль одной из стен. У окна шла узкая стойка и рядом умывальник-раковина, что служила для мытья стаканов, чашек из-под кофе, который готовил автомат, совмещенный с холодильником.

Чашечку кофе, сэр? – предложил командиру капитан Хукер.

Давайте, Генри, – согласился Тейлор, усаживаясь за стол. – Я хотел бы посмотреть документацию по предстоящим демонтажным работам. У вас все готово?

Совершенно верно, сэр, – отозвался заместитель Тейлора, заправляя автомат уже смолотым кофе.

Он включил устройство, подогревающее воду, открыл сейф и достал оттуда зеленую папку.

– Скажите, сэр, – снова заговорил Хукер официальным тоном, хотя они были ровесниками и относились друг к другу довольно по-свойски, – неужели и к нам на базу приедут русские?

– Если будет подписан договор, – ответил Джордж.

– И тогда Америке придет конец, – с нескрываемой горечью произнес Хукер и отвернулся к кофейному автомату.

Тейлор знал, что Генри всегда был против любых переговоров с русскими, но такой неподдельный пессимизм удивил и даже в какой-то степени задел майора. «Почему он присвоил себе право решать, что хорошо и что плохо для Америки? – с досадой подумал Тейлор. -

И если в предстоящей ликвидации тяжелых ядерных ракет вижу выход из тупика, в который загнало себя человечество, значит, я плохой американец, меньший патриот, нежели Хукер?»

В чем ты видишь беду для Америки? – мягко, перейдя па доверительный, дружеский тон, спросил командир эскадрильи. – Тебе ведь известно, Генри, что народ высказался за поездку Президента в Москву…

Моего мнения никто не спрашивал, – не поворачиваясь, сказал капитан. – Армия и флот не принимали участия в референдуме. Ведь мы только наемники, не более того…

Да, мы существуем на деньги налогоплательщиков, но американцами быть от этого не перестаем.

Ядерное разоружение превратит Америку в третьестепенную державу, – заявил Хукер. – Второстепенной мы стали, когда ушли несолоно хлебавши из Вьетнама. Это было первым поражением Америки во всей ее истории. А ведь если бы не русские…

И канадские хоккеисты, – подхватил, улыбаясь, Тейлор.

А при чем здесь хоккеисты? – подозрительно глянул на него капитан.

А при чем там, во Вьетнаме, русские? – спросил Джордж. – Мы воевали с Вьетконгом, и в джунглях были только «чарли».

– Русские давали им оружие…

А мы, обладая своим собственным, не справились с Вьетконгом. Три миллиона наших парней прошли через мясорубку индокитайских джунглей. Видел списки мертвых на мраморе Арлингтонского кладбища? А сколько вернулось искалеченными! Вчера наш Купер похоронил друга, который умер от ран, полученных в Индокитае. Смерть догнала его дома через столько лет. Да и зачем нам, Генри, военная слава? Мы, янки, никогда не любили воевать. Недаром в Корее и Вьетнаме личным героизмом отличались в основном негры.

Выходит, по-вашему, майор, негры лучше нас, белых?! – Голос Хукера задрожал от нескрываемой злости, он даже расплескал кофе из чашки. – И вы, сэр, отказываете нам, белым, в мужестве?!

– Вовсе не отказываю, – спокойно ответил Джордж. Он осторожно отхлебнул небольшой глоток.

– Ты родился и вырос здесь, в Джорджии, и с молоком матери всосал предубеждение к неграм. Но де рутся на войне они неплохо. И не потому, что негры храбрее нас. Просто потому, что белому американцу в высшей степени наплевать на победу во Вьетнаме, а для негра это шанс, который подбросила ему судьба. Ведь этого шанса нет у него на родине, в той же Алабаме или Джорджии. Да и по всей Америке.

Может быть, они и трудиться любят больше, чем белые? – ехидно сощурившись, спросил Хукер.

А это другой вопрос, Генри… На войне подвиг – всегда порыв, мгновенное действие, импульс. И это ближе эмоциональной природе негров. А что касается регулярного труда, то у них просто не было времени к нему привыкнуть. Из-за расовой дискриминации мы отдаляли тот день, когда негры, все негры, понимаешь, осознают насущную для себя необходимость заботиться о завтрашнем дне.

Значит, они неполноценные, если лишены качеств, присущих белому человеку, – упрямо поджав губы, заявил капитал Хукер.

Его чашка кофе стояла, дымясь, нетронутой на столе.

А где бы они выработали это качество? – спросил Джордж Тейлор. – В Африке оно было им ни к чему… Климат позволял неграм не обременять себя заботами о теплой одежде, серьезном жилище, запасах пищи на зиму. Потом, как тебе известно, их стали ловить в джунглях работорговцы, и весной 1619 года голландский корабль доставил в Джемстаун первых закованных в цепи негров.

Их привезли не только к нам, – хмыкнул капитан.

Верно… И в Центральную, и в Южную Америку. Но проблемы с неграми у нас одних. В Бразилии, например, их Пеле – общий кумир всего народа – и черных, и белых, и тех, кто посредине. Там негры абсолютно не ущемлены в правах, ни юридически, ни де-факто. Но в целом живут они хуже, чем белые.

Вот-вот, – оживился капитан. – Попросту не хотят работать…

– Не привыкли, – спокойно ответил Тейлор. – В Бразилии рабство-то отменили сто лет назад. Там еще не успела сложиться в черной среде нация тружеников, Генри. Равно как и у нас…

– Может быть, какая-то логика и есть в ваших рассуждениях, господин майор, – процедил Хукер. – Только со мной солидарны люди, которыми гордится Америка 257 и весь белый мир. Что вы скажете об Уильяме Фолкнере, сэр?

Уважаю этого мудрого человека, – ответил командир эскадрильи. – Своими книгами он многое сделал, чтобы навести психологические мосты между нами и черными.

Так вот этот Нобелевский лауреат заявил в 1957 году английскому журналисту Роберту Хоу, который брал у него интервью: «Если дело дойдет до драки, то я буду сражаться на стороне Миссисипи против Соединенных Штатов, даже если придется при этом стрелять в негров на улицах». Что вы скажете на это?

Я слыхал об этом, Генри, – спокойно ответил Тейлор. – Но ты не добавил, что потом Фолкнер осудил себя за эту фразу, назвал свои слова «глупыми и опасными». Дай-ка мне все-таки сигарету.

Капитан Хукер достал из кармана пачку «Филип Морис» и протянул командиру вместе с зажигалкой.

Hooey! Чепуха! Известно, что и среди негров расистов хоть отбавляй, – сказал заместитель командира эскадрильи.

А что ты хотел? Каждое действие рождает противодействие… Расизм отвратителен в любых проявлениях. Вся Америка поднялась на бой с нацистами, уничтожавшими евреев. Гитлер и его клика были чудовищными монстрами. Но разве сионисты, убивающие арабских детей и женщин, лучше? Да, негры ненавидят белых, и в нью-йоркском Гарлеме им опасно ходить в темных переулках. Но кто сделал негров такими? Мы сами. И ты, Генри Хукер, всегда делаешь вид, будто принюхиваешься в присутствии Рамсея Уотса. А ведь он один из лучших ракетчиков базы и, наверно, не меньше тебя любит Америку. И если я заметил, что ты не выносишь его, то Рамсей уловил это гораздо раньше.

Я не обязан целоваться с черномазым, даже если он станет председателем Комитета начальников штабов, – буркнул Хукер.

А тебя никто к этому не принуждает. Но я не допущу в своей эскадрилье расистских выходок, ибо они подрывают нашу боеготовность. Считайте это служебным замечанием, капитан.

Слушаюсь, сэр!

Генри Хукер вскочил со стула н вытянулся.

– Ладно, – устало махнул Джордж Тейлор. – Садись рядом, и посмотрим, с чего нам лучше начать.

Когда вертолет с первым заместителем Главкома и генералом Алиметовым подобрался к посадочной площадке, там стояла уже такая же машина, принадлежавшая Аэрофлоту.

Странно, – сказал Алиметов, – Федоров уже здесь. Как это он опередил пас?

Сейчас узнаем, – отозвался генерал-полковник Гришин. – Может быть, он говорил не из Каменогорска?

Вертолет мягко опустился на землю, лопасти повертелись, повертелись и стали замедлять движение. В дверях, ведущих к экипажу, появился летчик и приготовил легкий трапик.

– Оставайтесь на связи, полковник, – приказал сопровождающему их Гайдуку первый заместитель Главкома. – Мало ли что… А мы узнаем сейчас, что натворило землетрясение, и сразу вернемся. На сегодня еще уйма дел в соединении.

Вместе с Алиметовым генерал-полковник покинул вертолет. Едва они оказались на земляной площадке, покрытой металлическими решетками, из другой машины вышел моложавый высокий мужчина лет пятидесяти, в кожаной куртке и джинсах, заправленных в короткие сапоги. Это первый секретарь Каменогорского обкома партии.

Следом из вертолета появился совсем молодой парень – начальник горной обсерватории, доктор наук Плотников.

Как это вы успели раньше нас, Евгений Александрович? – спросил Алиметов, пожимая руку Федорову. – Ведь из областной столицы вдвое, если не дальше, лететь надо.

А я был уже на половине дороги, – объяснил секретарь обкома. – Точнее, почти на месте. И звонил, находясь в воздухе.

Дела, – удивился Гаджи Магомедович, – а связь была как из соседней комнаты.

Федоров засмеялся:

– А что же вы думали? Хватит ракетчикам держать монополию на отличную связь. Мы и сами с усами. Знакомьтесь, товарищи. Это наш горный колдун. Начальник обсерватории Института Солнца доктор наук Плотников.

– Александр Николаевич, – представился молодой ученый, пожимая руки Гришину и Алиметову.

Он был одет так, будто собирался на международный симпозиум, правда, его элегантные туфли были обляпаны красной глиной.

– Ну что ж, давайте в машину – и к хозяину в кабинет, – предложил Федоров. – Там все и обсудим. Обстановка сложная. Кое-что мы посмотрели с товарищем Плотниковым, и стало ясно: удар пришелся в перемычку. Сейчас там ведут контрольное бурение наши геологи, с ними прилетевший из Москвы профессор – светило геофизики и сейсмологии. Надо абсолютно точно узнать, не проникает ли вода в основание плотины. Выводы нам сообщат специалисты.

Подъехал «уазик», и секретарь обкома предложил всем садиться. За рулем машины находился усатый человек в широкополой шляпе и меховой безрукавке, надетой на рубаху из плотной клетчатой ткани. Федоров представил гостям и его. Водитель оказался председателем исполкома соседнего с Рубежанским района. Земли района стыковались с ракетными позициями, на них размещалась и северная часть озера Лебяжьего.

Смотри-ка, – сказал, вдруг рассмеявшись, Федоров, – одно начальство в автомобиле. Поистине: «All chief – no indians»… Помните эту историю?

Что-то американское, Евгений Александрович? – спросил водитель – глава района, резко бросая машину с места.

Одного индейского вождя пригласили в штаб американского полка, – объяснил Федоров. – И когда дома спросили его о впечатлениях, он коротко ответил: «Все начальники и ни одного индейца».

Гришин немного знал Федорова, встречался с ним в Каменогорске, но в такой обстановке видел впервые. Все эти ковбойские, как он их мысленно окрестил, штучки смутили его, хотя Юрий Александрович знал от Алиметова о простецком стиле обращения с людьми Евгения Александровича. Так он отменил, например, обязательное ношение галстуков и пиджаков, которые стали чуть ли не униформой партийного работника. Владея тремя иностранными языками, организовал курсы для аппарата обкома, пел в областном хоре старинные песни, по утрам бегал в аллеях Каменогорского парка и состоял почетным председателем городского клуба «моржей».

С одной стороны Гришину нравились эти демократические, так сказать, нововведения, тем более что в делах Федоров успел проявить незаурядные способности лидера. Но, с другой, человек военный, привыкший к дисциплинирующему единообразию армейской одежды, Юрий Александрович иронически поглядывал на первого секретаря и его спутников, ничем внешне не походивших на представителей руководства.

Ехали не больше четырех-пяти минут: административное здание обсерватории отстояло недалеко от площадки, где сели вертолеты, оно заметно высилось над озером. Не мешкая, прошли в кабинет Плотникова. Там увидели еще одного человека, тот и вовсе был похож на туриста-рыболова, – Степан Фирсович Черных, первый секретарь Рубежанского райкома.

«А что, – подумал Гришин, – в конце концов, они по тревоге выехали на ЧП, а не на пленум в областной Дворец культуры собрались…»

Видно, Черных ждал их, так порывисто встал и шагпул к ним навстречу.

– Плохо, Евгений Александрович, – сказал он Федорову, забыв от волнения поздороваться с другими. – Уже есть пробы. Звонил Сухан Курдов, главный геолог. Сместилась подошва плотины, вода размывает песчаногравийную смесь. Положение незавидное. И сам профессор Князев в большой опаске…

– Где они? – спросил секретарь обкома.

– Уже едут сюда. Сейчас все и доложат. Извините… Я с этой запаркой и с гостями не поздоровался.

Он энергично пожал руки Гришину и Алиметову.

Неужели все так серьезно? – спросил Гаджи Магомедович.

Серьезнее не бывает, – ответил Федоров. – Сейчас вопрос в том, как долго продержится плотина, пока мы вместе решим, куда отвести воду из озера.

Он отошел с генерал-полковником Гришиным в сторону.

Хорошо, что вы здесь, Юрий Александрович, – сказал секретарь обкома. – Может статься, помощь военных будет нужна… Я понимаю: у вас сегодня своих забот хоть отбавляй, только дело-то общее.

Еще бы, – улыбнулся Гришин, чувствуя некое расположение к этому человеку, излучавшему силу и уверенность. Генерал-полковник и сам был из таких, потому и ощутил в Федорове родственное начало.

– Специалисты подъехали, – сказал смотревший в окно Плотников.

Все оживились.

Мы и развертывали здесь «изделия» ради общего дела, – продолжал Гришин, – и демонтировать их после подписания договора будем для того же. Только вот сейсмологи, ученые люди, ракетчиков подвели. Утверждали, будто никакой сейсмической опасности. И вдруг… Я уже выдал версию: не озеро ли рукотворное в землетрясении виновато?

Знаю эту гипотезу и нахожу ее вполне логичной. Опять сработал принцип: семь раз отмерь… Вернее, забвение этого принципа. Во взаимоотношениях с природой надо быть особо осторожными, – проговорил секретарь обкома. – А вот и наш главный геолог с профессором.

Здравствуйте, – поздоровался вошедший геолог, седой, коротко остриженный, юношески стройный человек.

В руке он держал свернутые в рулон схемы, которые тут же принялся развертывать на столе. За ним вошел московский эксперт, профессор Князев, моложавый, но весьма представительный по внешнему виду ученый, с умным, выразительным лицом. Профессор сдержанно кивнул всем и пожал присутствующим руки.

Не томите, – сказал Федоров геологу Курдову, готовившему бумаги на столе. – Есть у нас время?

Нет, – резко ответил тот. – Плотина под угрозой прорыва. Посмотрите… – Он ткнул пальцем в схему, изображавшую разрез тела плотины и природного ложа, на которой она покоилась. – Землетрясение нарушило структуру и плотины, и горных пород, на которые плотину в свое время погрузили, – разъяснил геолог. – Часть грунта, из которого плотина состоит, обрушилась в результате подземного толчка. Осталась тонкая перемычка, которая может противостоять напору водохранилища часа два-три. Ну, может быть, четыре…

Да вы что?! – вскричал секретарь обкома, но тут же сдержался, сказал обычным голосом: – Извините… Это ваше последнее слово?

Четыре часа я могу обещать. Ну, шесть… Продержится плотина дольше – слава аллаху. Только я, к сожалению, не пророк, и чудеса не по моей епархии.

А ваше мнение? – повернулся Федоров к московскому специалисту.

Тот пожал плечами.

С вашим геологом мы часто спорим, – сказал он. – По сегодня я полностью согласен с моим учеником. Может быть, он излишне безапелляционен и плотина простоит еще сутки. Может быть… Но вот гарантии на эти сутки я вам дать не могу.

Позвольте, профессор, – вмешался генерал-полковник Гришин, – но ведь ваша фамилия стоит под заключением авторитетной комиссии о сейсмической безопасности этого района!

Моя фамилия там имеется, – спокойно согласился тот. – Но поставил я ее тогда, когда на месте этого огромного водохранилища была только лужица. Новое озеро создали, пас, меня, по крайней мере, не спросясь.

Нас, между прочим, тоже, – буркнул Юрий Александрович.

Он уже сердился на себя за этот выпад в адрес профессора. Сейчас не время пикироваться. Надо решать, как выйти из создавшегося положения.

Так что, Евгений Александрович, здесь мы с геологами солидарны, – снова заговорил профессор Князев, обращаясь к Федорову. – Плотина рухнет. Плюс-минус несколько часов – в данном случае роли не играет. Необходимо блицрешение и такие же молниеносные меры.

Но ведь тогда вода упадет на Рубежанск! – растерянно проговорил, переводя взгляд с одного на другого, Черных. – Семьдесят тысяч жителей! Когда же мы успеем? За четыре часа! Пусть даже сутки!

Прежде чем вода достигнет Рубежанска, она разрушит атомную электростанцию, – жестко сказал Федоров. – Об этом ты забыл? И суток нам вовсе не обещают. Плюс-минус… Ты слышал?

Забыл, – виновато улыбнулся секретарь. – Это еще страшнее…

Минуту-другую все молчали, подавленные услышанным и теми картинами всеобщего разрушения, радиоактивного хаоса, которые услужливо подсунуло им воображение.

– Эвакуация отпадает, – решительно сказал Федоров. – На нее у нас просто нет времени. Объявляю в зоне озера и возможного сброса воды чрезвычайное положение. Необходимо сейчас же сообщить в Каменогорск и в оба ваших района. Создаем здесь оперативный штаб по борьбе с возникшей опасностью. Вы, ученые, думайте, как ослабить напор воды на перемычку. Срочно свяжитесь с Руоежанском, гоните сюда самосвалы с бутовым камнем из Хайдар-Кулу. А вы, – обратился он к председателю райисполкома, – то же самое возите от себя. Идите в соседние кабинеты и поднимайте в районах тревогу. Тревогу, а не панику!

Первый секретарь райкома партии и его сосед торопливо покинули помещение.

Это даст эффект, Евгений Александрович, только в том случае, если мы уменьшим уровень воды в озере, – заговорил геолог. – У нас просто не хватит времени…

Верно, – согласился Федоров. – А чтобы вернуть воду в прежнюю реку, по которой она уходила по ту сторону хребта…

Необходимы двое-трое суток землеройных работ, – ответил геолог.

А что скажут наши военные друзья? – повернулся секретарь обкома к молчащим пока генералам.

Насколько мне известно, водохранилище ограждено не одной этой плотиной, – произнес генерал-полковник.

Их несколько, – пояснил Гаджи Магомедович, – и разной высоты.

Самая большая – вот эта. Она закрывает вход в Рубежанскую долину, – уточнил начальник обсерватории Плотников. – Следующая по высоте – ваша…

Как так «наша»? – спросил Юрий Александрович.

Она у входа в долину реки Тигоды, – сказал Алиметов. – Там, где позиции ракетной части майора Макарова.

Погодите, – остановил его Гришин. – Пусковые установки расположены на нижних отметках?

Кажется, не все… Пункт управления, например, стоит довольно высоко. Впрочем, сейчас уточним.

Что вы придумали, Юрий Александрович? – спросил Федоров, с надеждой прислушиваясь к разговору генералов-ракетчиков.

Еще не придумал, да и власти моей здесь маловато, – отозвался генерал-полковник. – Но другого выхода пет. Надо взрывать…

Что взрывать?! – в один голос спросили начальник обсерватории Плотников и секретарь обкома. Оба специалиста промолчали, видно, как и Алиметов, они сразу уловили идею.

Перемычку в долине Тигоды.

А ваши «штучки»? – спросил Федоров. – Что будет с ними?

Для нас это ЧП. Ну что ж… В аварийном порядке снимем караулы, уберем из долины людей, а сами «изделия» не пострадают – они надежно укрыты в шахтах. Только вот один я решить сие не могу. Власти мало. Ведь целую часть выводим из состояния боеготовности. Тут нужна санкция Министра обороны, нашего Главкома. Есть чем взрывать?

В теле плотины остались колодцы, которые можно использовать для закладки зарядов, – подсказал главный геолог. – Это может сэкономить немало времени.

Тогда к вертолетам! – распорядился секретарь обкома. – Оттуда я свяжусь через Каменогорск с Центральным Комитетом. Одновременно дам указание немедленно привезти по воздуху взрывчатку и взрывников к перемычке. А вы, Юрий Александрович, запросите Москву, обрисуйте командованию обстановку, сообщите наши соображения. О том же самом я проинформирую Центральный Комитет. Угроза небывалая… Не будем мешкать, товарищи. В машину!

60

В дверь постучали.

– Входите! – крикнул командир эскадрильи.

На пороге возник дежурный повар, техасец Эдвард Кэнтуэлл, записной хвастун, как все его земляки, и балабол из Остина.

Прошу извинить меня, сэр, – сказал Эдди, вытянувшись в дверях. – Но я собираюсь готовить обед. Вы останетесь отведать лучшее блюдо, какое только можно приготовить в этом штате?

А чем вам не по душе этот штат, Кэнтуэлл? – стал заводиться капитан Хукер.

Я этого не говорил, сэр, извините, сэр. Мне хотелось узнать у командира, окажет ли он мне честь, отобедав с боевым расчетом. Или у вас другие планы, сэр?

Обедать у вас будет капитан Хукер, Эдди, – улыбнувшись, сказал майор. – Он еще больший знаток кулинарии, нежели я. А меня заберет на обратном пути командир крыла. Надо слетать в другие наши отряды. Так что на меня не рассчитывайте.

Очень жаль, сэр, благодарю вас, сэр, – забормотал, переходя на техасский выговор, Кэнтуэлл и, пятясь задом, покинул кабинет.

Тейлор и Хукер снова остались одни. Джордж внимательно глянул на заместителя, к которому было у него двойственное отношение. С одной стороны, он ценил служебное мастерство Хукера. Капитан еще в бытность первым номером неизменно оказывался победителем на испытаниях по отработке запуска ракет. У него уходило на эту операцию гораздо меньше времени, чем у его сослуживцев. Да и в общих вопросах, пока разговор не заходил о русских или неграх, Генри Хукер был толковым собеседником. Он знал американскую литературу, особенно творчество Уильяма Фолкнера, поэзию Эмерсона, Topo и Лоуэлла. Неплохо освоил и труды Джефферсона, Пэйна, Франклина, Бенджамина Раша, свободно цитировал Уильяма Джемса, отца американского прагматизма, не уставая повторять вслед за философом, что «каждое великое учреждение является само по себе средством коррупции – независимо от того добра, которое оно может принести». Генри Хукер изучал философию в Джорджтаунском университете и имел ученую степень. А с другой стороны, он был законченным расистом и, как все они, примитивным и пошлым человеком. Почему это могло уживаться в Хукере, Джордж не мог понять, хотя и пытался разгадать парадоксальный выверт личности капитана.

Сам Джордж с детства воспитывался по-другому. Давно прозревший на этот счет отец постарался внушить сыну, что именно расизм, как зловещая ржавчина, разъедает американскую нацию.

– Всегда помни, Джордж, – говаривал Тейлор-старший, – что самое глубокое потрясение Америки за всю ее историю – гражданская война Севера против Юга – возникло на расовой основе. Вспомни Германию времен Гитлера. Нацисты, разделив собственный народ, взвалили на евреев мыслимые и немыслимые беды. И сумели в кратчайший срок добиться ожесточения нации, превратили Германию в коллективного убийцу и погубили страну. Борьба с расизмом, сын, должна быть всегда последовательной и бескомпромиссной. Фальшь и лицемерие неизбежно выйдут боком тому, кто к ним прибегает. Тот же Джон Кеннеди заявил публично, что хотя прошло сто лет со дня освобождения рабов президентом Линкольном, однако потомки – их внуки – не полностью свободны… И что наша страна не будет полностью свободной, пока не будут свободны все ее граждане. Красивые и правильные слова. Они обеспечили Кеннеди признательность черных избирателей. Но сам президент после этого заявления встретился негласно с Мартином Лютером Кингом и сообщил ему, что дал указание вести за его деятельностью тщательное наблюдение. А ведь Кинг ни в коей мере не был «подрывным элементом», он всегда выступал за согласие черных и белых, предлагал им сесть на красных холмах Джорджии за стол братства. Но Кеннеди ловчил, и зло, порожденное его скрытым расизмом, настигло президента в Далласе.

Ты хочешь сказать, что…

Нет-нет, я ни в коем случае не допускаю мысли об участии в этом убийстве негров. Просто сработал закон вытеснения добра злом. Джон Кеннеди позволял злу возникать рядом с ним. Вот оно и уничтожило защитный барьер добра.

… Джордж Тейлор помнил заветы отца и не первый раз затевал подобного рода разговоры со своим заместителем. Это входило и в его командирские обязанности, ибо майор нес личную ответственность за нравственную атмосферу в эскадрилье, в которой было достаточно негров. После Вьетнама американская армия была настолько деморализована, престиж службы настолько упал, что возник острый дефицит новобранцев, которыми необходимо было пополнять ее ряды. На вербовочных пунктах пришлось резко снизить требования к наемникам, принимать тех, кто рассчитывал пересидеть в армии период инфляции и безработицы, зачислять в вооруженные силы и представителей национальных меньшинств. Но с годами Пентагон получил возможность перейти к более строгому отбору тех, кто желал заключить контракт. Сейчас уже почти все новобранцы имели приличное образование и получили «коэффициент интеллектуальности» выше среднего. Количество негров, зачисляемых на службу, сократилось до одной пятой. Но в южных штатах их число доходило до одной трети, в основном это были рядовые и сержанты. Не случайно и на базе Мэсситер соотношение белых и негров было таким же. Поэтому офицер-расист не имел здесь особых шансов, хотя взгляды, подобные тем, какие исповедовал Хукер, в узком кругу высказывал не только он один.

Но Джордж Тейлор знал и что Хукер был прав, когда говорил о черном расизме. Командиру эскадрильи было известно, что в середине восьмидесятых годов в американских вооруженных силах возникли и активно действовали тайные организации военнослужащих-негров. Такие, как «Черное гестапо», «Братство веревки», «Воинствующее общество черных», «Черный клан», «Афро Америкэн клаб»… Об этом его информировали в закрытых письмах командования, о многом писала и армейская газета «Старз энд страйпс» – «Звезды и полосы».

Но эта, так сказать, оппозиционность выражалась лишь по отношению к белым сослуживцам. Имперскому шовинизму, панамериканизму негры-солдаты и негрыофицеры были подвержены в не меньшей степени, чем белые военнослужащие. Тут Пентагон мог быть спокоен. Более того, негры старались доказать свою полноценность особой активностью в бою. Поэтому не случайно чернокожий морской пехотинец, ветеран Вьетнама, заявил корреспонденту журнала «Тайм»: «Как черный американец, я не испытывал каких-либо затруднений при встрече с противником. Я знал, что в Америке господствует расизм, по по большому счету я верил в Америку, потому что я- американец».

А вот не допустить внутренних распрей в эскадрилье, исключить любую возможность ослабления боеготовности из-за расовых столкновений обязан был в первую очередь сам Тейлор. Поэтому он и подумывал уже, как избавиться от Генри Хукера под каким-либо благовидным предлогом, ибо понимал, что при такой психологической установке, какая была у его заместителя, срыв рано пли поздно неизбежен.

– Посмотрим сигнальную систему ограждения, – предложил Джордж Тейлор капитану. Хукер молча кивнул, и вдвоем они вышли в комнату, в которой дежурили «эм-пи». Сейчас их трое было. Вместе с сержантом Джоном Маккеной – Стив Карлсон, который сидел за столомпультом, к нему приходила вся информация с десяти систем ограждения ракетных шахт с «Пискиперами», и Том Бэйтс. Этот двухметровый верзила, лучший регбист авиакрыла, полулежал на жестком деревянном диване-топчане, закинув на перекладину длинные ноги в шнурованных ботинках на толстой мягкой подошве.

Увидев офицеров, полицейские встали. Пришлось поднять свои двести пятьдесят фунтов и Тому Бэйтсу. Но книгу комиксов, которую он просматривал, устроившись на диване, известной серии «Судья Дред», где в картинках расписывался мир насилия и разбоя после ядерной войны, из рук так и не выпустил.

– Послушайте, Том, – спросил Тейлор полицейского, увидев у него «Судью Дреда», у себя в доме майор не позволял детям заводить подобную гадость, – вы верите в эти страсти-мордасти?

– Теперь уже нет, сэр, – широко ухмыльнулся

Бэйтс.

Почему – теперь?

Говорят, что скоро наши ракеты возьмут под охрану русские парни. А нас пошлют сторожить их «Громобои» в Сибирь…

Джордж Тейлор снизу вверх озадаченно смотрел на «эм-пи».

Только я в Сибирь не поеду, – продолжал Том Бэйтс. – Там очень холодно, сэр. А я вырос в Мобиле, штат Алабама. И в регби русские не играют.

Они любят играть в «лапти», – заметил сержант Маккена. – Я читал недавно об этом в «Ридерс дайджест», там была статья нашего корреспондента в Москве.

Чепуха! Hooey! Откуда вы взяли этот вздор? – спросил Джордж Тейлор. – Русские сюда приедут, это верно. Но вовсе не для того, чтобы сменить вас, Бэйтс. Это будут эксперты-контролеры, ученые и ракетные специалисты. А наши поедут в Россию. Вот и все. Вы поняли, Бэйтс?

Так точно, сэр, благодарю вас, сэр! – отчеканил регбист.

Тейлор усмехнулся и пожал плечами. «А что, – подумал он, – хоть это и глупость, но в «идее» Бэйтса есть нечто. Мы русские ракеты охраняем, а те парни за океаном – наши. Надо будет рассказать об этом отцу».

Он подошел к карте-плану, где были изображены участки территории, примыкавшей к охраняемым ракетным шахтам.

Проверим четвертую, сержант, – сказал майор Маккене.

Слушаюсь, сэр, – отозвался старший наряда и тронул один из бесчисленных тумблеров.

Тотчас же перед системой ограждения четвертой пусковой установки пришла в действие небольшая электрическая катапульта. Она приподняла лежавший поблизости камень и бросила его на высоте одного метра в начальную полосу охраняемой зоны. Камень пересек невидимую степу лучей, идущих из глазков целой батареи фотоэлементов, они охватывали весь периметр охраняемой зоны, замкнулась цепь – и в караульном помещении тревожно завыла сирена, замигал красный плафон с надписью «Тревога!» у входной двери.

– Отключите звук! – приказал капитан Хукер.

Стив Карлсон вырубил сирену, но плафон продолжал подавать тревожные сигналы.

– Второй этап, Джон, – распорядился командир эскадрильи.

В это время динамики, установленные у четвертой ракетной шахты, повторяли громким голосом, записанным на магнитофонную пленку: «Стой! Поверни назад! Опасная зона! Стой!..»

По команде сержанта Маккены другая катапульта забросила предмет на вторую контрольную полосу. Она имитировала ситуацию, когда колючая проволока и радары, включившие звуковое предостережение и поднявшие одновременно охранников но тревоге, не остановили нарушителя, который упорно продвигался вперед, к люку ракетной шахты.

Едва предмет, выброшенный катапультой, коснулся грунта, раздался щелчок. Замаскированный гранатомет молниеносно развернулся туда, откуда пришел сигнал «Постороннее тело!», и прицельно выстрелил в зафиксированное место. Если бы там находился реальный злоумышленник, его разнесло бы в клочья.

Один-ноль в пользу Америки, – прокомментировал происшедшее Стив Карлсон. – И мы летим на вертолете подбирать останки кремлевского агента. Повторим где-нибудь еще, сэр?

Достаточно, – сказал Джордж Тейлор и взглянул на часы: вот-вот за ним придет «Найт хок». – Потом проверите у четвертой установки, как сработала система.

– Слушаюсь, сэр, – почтительно ответил Джон Маккена.

– Как поживает ваш дедушка? – спросил у сержанта Маккены майор Тейлор.

Командир эскадрильи знал, что нет лучшего способа разрядить обстановку, чем спросить у сержанта про его легендарного деда. Старому Томасу Маккене перевалило уже за девяносто, он лично знал знаменитого разведчика, а затем киноактера Буффало Билла и сам отличился в первую мировую войну. Во вторую дед ездил в Европу вдохновлять «джи-ай» рассказами о былых временах и был зачислен конгрессом в список почтенных долгожителей Америки. «Мой дед, как секвойя, охраняется законом», – шутил Маккена.

– Вспомнил про старого Тома одну историю, сэр, – по задержал с зачином сержант, но рассказывал он будто нехотя, так, между прочим, сохраняя серьезный и не сколько скучающий вид. – На моей памяти это было, я еще в школе учился. Ну и поехал, значит, с дедом на ферму. Есть у него домишко на Рио-Гранде, у сам