Гибель отложим на завтра. Дилогия (СИ) (fb2)


Настройки текста:



Annotation

История вражды двух братьев, которые ради того, чтобы уничтожить друг друга, способны поступиться едва ли не всем. Но они и не подозревают, куда заведет их эта ненависть и каких жертв потребует.2 части


Аэзида Марина

Гибель отложим на завтра. Дилогия

Гибель отложим на завтра

Пролог


Аэзида Марина


Гибель отложим на завтра. Дилогия




Название: Гибель отложим на завтра. Дилогия

Автор: Аэзида Марина

Издательство: Самиздат

Страниц: 678

Год: 2014

Формат: fb2

Гибель отложим на завтра







"И буря поднялась от хлопанья крылий –


То брат мой явился на зов.


И жертвенной кровью мы скалы кропили


И скрылись от взора Богов" (с)



Сергей Калугин "Рассказ короля-ондатры о рыбной ловле"




Пролог





Смуглый, с давно нечесаными темными волосами и колючим взглядом, он больше походил на пирата со Скалистых Островов, чем на правителя.



– Ты не вовремя! – раздался его резкий голос, стоило Тардину откинуть полог походного шатра.

Да, повелитель явно был не в духе. Но с чего бы? Советник уже собрался с поклоном удалиться, когда кхан, передумав, раздраженно остановил его.

– Подожди. Присядь. Думаю, тебе можно доверить…

– Что-то случилось, мой Кхан?

– Имей терпение.

Тардин прекрасно знал властителя Отерхейна, а потому от него не ускользнула тревожность и смятение последнего. Недобрый, устремленный в очаг взгляд, напряженная фигура – все говорило о том, что произошла какая-то неприятность.

Тардин присел неподалеку и, как велит Придворное Уложение, склонил голову, ожидая, когда кхан соизволит обратиться к нему.

Однако тревожное молчание прервалось не раньше, чем двое стражников втолкнули в шатер человека в рваном тряпье, грубо повалили его на пол и, повинуясь жесту кхана, удалились. Пленник, руки которого были крепко связаны за спиной, попытался подняться. Со второго раза ему это удалось, он выпрямился и с вызовом уставился на правителя.

– Тардин, – кхан указал на раба, – ты видел его прежде?

Тардин уже открыл рот для вопроса, но правитель резко прервал его:



– Ни о чем не спрашивай. Мне просто нужен ответ.

Советник кивнул и, окинув раба изучающим взглядом, подошел к нему ближе, намереваясь рассмотреть внимательнее. Он не понимал, отчего какой-то раб так сильно заинтересовал кхана. Но человек действительно выглядел странно: лохмотья, грязные волосы и кожа – это все как полагается. Вот только слишком высокомерное для раба лицо. Впрочем, и в этом мало удивительного: видимо, он когда-то принадлежал к благородному сословию, не такой уж редкий случай. Но присутствовало еще и нечто почти неуловимое: ненависть во взгляде властителя (к какому-то рабу?) и едва прикрытая насмешка в глазах оборванца. Они оба, казалось, знали то, чего не знал он, Тардин.

Что ж, это он выяснит позднее. А пока – правитель ждет ответа.



– Этот человек явно из благородных. Но не припомню, чтобы я видел его когда-нибудь прежде.

Кхан с облегчением выдохнул, но тут же переспросил:



– Ты уверен?

– Да. Никогда его не видел.

– Что ж, в таком случае…

Речь его прервал насмешливый хохот: смеялся раб. Он посмел смеяться:



– Элимер, твоего верного пса подводит нюх?

– Давай-давай, – зло прервал его кхан,– наговорись на всю оставшуюся жизнь, болтать тебе недолго осталось.

Тардин успел заметить разлившуюся по лицу раба бледность, хотя тот изо всех сил пытался не показать своего страха и даже нашел в себе силы для очередной насмешки:

– Ты даже прикончить меня не сумел. Неумно для Великого Кхана. Не подумай, будто я жажду умереть, мне просто интересно: неужели ты настолько глуп, что не боишься?

– Бояться тебя, ничтожество? Не надейся, – злобно рассмеялся правитель. – Ты уже ничего не успеешь ни сказать, ни сделать.

Мучительная бледность высветлила лицо раба так явственно, что это стало заметно даже в неверном полумраке шатра. Дерганая судорога уродливо перекосила его черты, и раб в гневе бросился на кхана. Неизвестно, на что рассчитывал глупец со связанными за спиной руками: видимо, ненависть и страх лишили его разума. Впрочем, за это он поплатился незамедлительно: одно резкое и быстрое движение Элимера – и вот пленник крепко прижат к полу его коленом.

– Грязный раб! Помни свое место! Оно в пыли. У моих ног.

– Я тебя ненавижу, – прошипел тот.

– Это правильно. Только сильного можно ненавидеть. Слабого возможно лишь презирать. Но ты даже презрения моего не стоишь.

Однако поведение Элимера явно противоречило его же словам. Жгучую ненависть кхана к этому странному рабу Тардин ощущал разве что не кожей.

– Знаешь, – обратился к несчастному Элимер, – я сохраню тебе жизнь. Снова. Очень уж приятно видеть глубину твоего унижения, и я не имею никакого желания избавлять тебя от этой позорной участи. Несколько шрамов на твоей смазливой физиономии и отрезанный язык лишат тебя возможности мне навредить: ты превратишься в жалкого, немого, уродливого раба.

Пленник снова зашипел что-то нечленораздельное.



– Молчать! – кхан схватил беднягу за волосы и сильно ударил его лицом о землю. Тот застонал, и лишь тогда Элимер оставил его в покое и выглянул из шатра.

– Рест, – спокойно окликнул он одного из своих телохранителей, – приведи немого Горта.

Гнев кхана – причины его Тардин так и не понял – наконец-то улегся. Элимер опустился на свое место, вновь устремив взгляд в огонь, больше не обращая внимания на пленника, который пытался подняться с земли, отплевывая изо рта пыль и кровь. Но советник пока избегал о чем-либо спрашивать своего бывшего воспитанника и нынешнего повелителя.


Спустя короткое время в шатер с поклоном вошел немой Горт – палач. Кхан оживился.

– Горт, – обратился он к нему, – слушай меня очень внимательно и запоминай, если не хочешь расстаться с жизнью. Я уверен – тебе знаком этот человек, – Элимер небрежным жестом указал в сторону раба, который на этот раз так и не сумел подняться с пола: отчаяние лишило его последних сил.

Горт нервно кивнул.



– Тогда забудь о том, что ты его знаешь. Ты – немой, но этого недостаточно. Ты должен заставить себя забыть. Это – просто раб без имени. Сейчас ты уведешь его как можно дальше за пределы лагеря. Но будь осторожен: даже в таком состоянии он хитер как Ханке, так что смотри, чтобы не сбежал. Головой отвечаешь. Отрежь ему язык, выколи глаза и изуродуй лицо так, чтобы никто его не узнал, даже я. И не забудь про это…– Элимер постучал себя указательным пальцем по виску, многозначительно поглядывая на палача.

Горт снова склонил голову в знак понимания.



– Это не все, – продолжил Элимер. – Проследи, чтобы он не умер от потери крови или заражения. А когда опасность для жизни минует, приведи ко мне. Я хочу увидеть, каким он станет. Дальнейшей его судьбой займутся уже другие. И учти – об этом никто не должен знать.

Тардин мельком посмотрел на пленника и увидел, как дрожат его губы. Будто он пытается что-то сказать, но язык его не слушается.

Немой Горт крепко ухватил светловолосого юношу под руки и почти потащил к выходу, ибо ноги последнего, так же как и язык, отказывались повиноваться своему хозяину.

Гл. 1. В хищной стае может быть лишь один вожак



В наших краях день быстро сгорает, не балует нас солнце. С утра до полудня оно безжалостно иссушает землю, сводит с ума людей и скот, но несколько часов спустя стремительно исчезает. Старики рассказывают: съедает его черный змей, что сидит в глубинах у корней Горы, обхватив ее длинным телом и, до времени, хранит порядок в мире, принимает во чрево души умерших. Но придет последний день, так утверждают старики, у змея отрастут крылья, покинет он свои глубины – и мир рухнет.


Но день этот еще не скоро, пока ничего не меняется, и солнце по-прежнему нас не любит. Когда оно догорает, от жары не остается и следа. Белесая дымка поднимается от земли, вода покрывается корочкой льда, а пожухлая степная трава – изморосью. Да-да, и такое бывает. А потом, днем, снова невыносимый зной. Так и живем. Привыкли. Другое дело, благодатные западные земли – вот где обитают любимцы неба! Хотя и нам жаловаться ни к чему. Велик и богат Отерхейн, несмотря на злое солнце и недобрую ночь.


Да, у нас нет плодородных посевов, как на западе, нет и садов, как на востоке, и зерно с вином мы закупаем у соседей. Зато у нас лучшие кузнецы – прямые потомки Великого Гхарта, что отлил мир во Вселенском Горне. У нас лучшее оружие, руда и выносливые жеребцы, про которых говорят, будто они потомки крылатых коней. Но больше всего славится Отерхейн воинами: нас опасаются соседние народы, зато готовы нанять заморские страны. Наши порой уходят в наемники, но редко: здесь и своих войн хватает. Кхан  решил расширить империю, захватить новые земли, поэтому в походах мы бываем часто, и добычи хватает.


Вот и сейчас взяли целую долину, на которой жили остатки диких племен. Кхан решил основать здесь новый город, а потому дикарям пришлось уйти в леса, как когда-то их далеким сородичам.


Задержались мы в долине почти на месяц, с окраин империи сюда свезли мастеров, рабов, заставили трудиться пленных.


А мы лагерем неподалеку от строительства встали. Пора бы уже двинуться обратно, в столицу, засиделись тут, того и гляди воевать разучимся. Скучно. А кхан молчит, не говорит, когда домой отправимся. Но разве кто спросить у него осмелится? Уж больно он лютый, не улыбнется никогда, слова лишнего не скажет.


Эх, быстрее бы до Инзара добраться, сходить в трактир, выпить пива. Да и по женщинам соскучился. Дикарки не в счет, эти посреди ночи и прирезать могут, не чета нашим робким податливым девицам.


Время уже за полночь, мы жмемся поближе к костру, травим обычные байки да бродим туда-сюда от безделья. Ничего скучнее нет, чем стоять на страже лагеря по ночам, да еще и в спокойное время.


Ого! Хоть какое-то разнообразие – немой Горт. Нечасто его увидишь. Выводит из кханова шатра какого-то пленника. Убивать, должно быть, ведет. Что уж говорить, скор наш правитель на расправу.


А Тардин там, внутри, остался. Обсуждают, наверное, чего-нибудь. Тардин! С  ним, поговаривают, тоже шутки плохи. Все его опасаются, я не исключение. Нет, старик не то чтобы страшный или злобный, но он главный советник кхана, высоко летает, а с такими всегда настороже надо быть.


Смена моя, однако, к концу подошла. Спать пора. А то с утра учения. Позор случится, если буду зенками от недосыпа моргать да рот разевать.


***



Тардин знал: в свое время для многих оказалось неожиданностью, что Элимер – некогда угрюмый диковатый мальчишка –  стал Великим Кханом. Советник по-своему любил былого воспитанника, однако не мог не видеть, сколько тот пролил крови, зачастую невинной, и сколько сил потратил, чтобы все признали его повелителем: и простонародье, и военная знать. О нем говорили, что он деспот. И были правы. Говорили, что он жесток – в этом также не было лжи. Подозрительный, скрытный, безжалостный, он требовал беспрекословного повиновения и не вызывал  любви своих подданных. Многие его боялись, а некоторые – ненавидели. Все это верно. Но также верно и то, что за всю, пусть и не очень долгую, историю имперской династии, не рождалось в государстве правителя сильнее. Да и войско Элимера уважало, без лишних размышлений выполняя его приказы. А в юном государстве, ведущем захват чужих земель, это ценилось куда больше, чем любовь простого народа.


Сейчас кхан сидел, погрузившись в себя, и не реагировал на присутствие советника. Тардин уже хотел произнести привычное: "Да будут благосклонны к тебе Боги, Великий Кхан" и удалиться, когда Элимер первым нарушил  тишину:



– Если желаешь о чем-то спросить, то спрашивай сейчас, советник. Потом я могу передумать.

И Тардин не выдержал:



– Да, желаю. Объясни, что это было?!  Я много раз видел, как ты убивал и пытал врагов, однако никогда не думал, что ты с таким упоением можешь наслаждаться их муками. Что такого страшного сделал тебе этот раб?

Кхан не разозлился, только слегка поджал губы.



– Это не просто раб, Тардин… – охрипшим, будто простуженным голосом, ответил он. – Я, видишь ли, полагал, будто он давно мертв…

– Кто мертв?

Элимер посмотрел советнику в глаза, потом резко отвернулся, словно смутившись или испугавшись чего-то:

– Аданэй.

– Ты шутишь? – вне себя от изумления воскликнул Тардин.

– Разве на эту тему можно шутить? – горько усмехнулся Элимер. – Увы, это он. Наследник, кханади Отерхейна, мой родной брат и злейший враг. Аданэй.

– Как такое возможно? Ведь ты убил его.

– Я думал, что он мертв, это так. Но я не убил его тогда. Точнее, не совсем убил.

– Как можно "не совсем убить"?

Кхан только пожал плечами и не стал ничего пояснять.



– Хорошо, а почему ты пощадил его и на этот раз? – осторожно поинтересовался Тардин.

– Мысль, что он проведет остаток жизни уродливым рабом, показалась мне очень заманчивой.

– А ты уверен, что палач сделает свое дело? Может, стоило проследить за ним?

– По-твоему, немой Горт станет рисковать жизнью ради спасения Аданэя? – кхан криво усмехнулся. – Нет, не такой он дурак. Он безжалостное чудовище, на то он и палач. И этот палач мне верен. Он еще ни разу не ослушался приказа.

– Я не спорю с этим, мой Кхан. Но я не понял, почему ты вообще поручил это палачу? Он, конечно, немой, да и грамоте не обучен, никому ничего не сможет рассказать и, вероятно, не захочет. Но порою случается даже невозможное. Не надежнее ли было сделать это самому?

– Нет. В этом вопросе Горту я доверяю больше, чем себе. Один раз моя рука дрогнула, а я так до сих пор и не смог понять – почему. Как знать, не дрогнет ли она снова? Нет уж, пусть немой сделает свое дело, а потом я проверю. Думаю, новая внешность брата мне понравится.

– Ты никогда не говорил мне о брате. Я – мы все – думали, что он мертв. И это я могу понять: у власти должен стоять лишь один. Но странная ненависть, которую я увидел – она откуда?

– Это скучная история. И довольно длинная. Ты уверен, что тебе хватит терпения ее выслушать?

– Это я обещаю.

– Что ж, как знаешь. Мы с братом, видишь ли, с раннего детства друг с другом не ладили. Но за наши ссоры приходилось расплачиваться именно мне: отец всегда вставал на сторону Аданэя. Впрочем, наша мать, напротив, отчего-то меня любила больше. Но кханне Отерхейна была очень тихой женщиной и всегда побаивалась отца, потому никогда даже не пыталась защитить меня от его гнева, – Элимер задумался и умолк, однако скоро его голос вновь раздался под сводами шатра:

– Конечно, все мальчишки ссорятся и дерутся в детстве – и это хорошо, это закаляет в них воинов. Но у нас с Аданэем все происходило всерьез, словно мы уже тогда мечтали друг друга убить. Я не любил брата, не доверял отцу. А тут еще наша мать погибла, когда мне исполнилось восемь. Умерла, рожая отцу очередного наследника. Ребенок, впрочем, тоже не выжил. А у меня возникло ощущение, будто я нахожусь среди врагов. После ее смерти я перестал разговаривать, это ты знаешь. Я почти не покидал замок, ко всему утратил интерес. Часто слышал смех Аданэя и не понимал, почему он веселится, когда у нас  умерла мать. Потом, когда я стал старше, то понял: с чего Аданэю выглядеть огорченным, если они с матерью никогда не были близки? – Элимер усмехнулся. – Потом среди слуг поползли слухи о моем сумасшествии.  Отец, дабы пресечь эти разговоры – тем более он уже сам начал думать, будто я свихнулся, – отправил меня в Долину Странствий, к тебе, якобы на воспитание. Так говорилось, но я знаю: он попросту решил избавиться от меня, не хотел стыдиться полоумного сына.

– Я понятия не имел, что все было так.

– Потому что тебе никто не рассказывал. Однако годы, проведенные в Долине, запомнились мне как самые счастливые. Я молчал, но никто не смотрел на меня странно, не шептался по углам. Именно благодаря вам, мудрецам, я наконец-то снова заговорил. И все было бы замечательно, но только когда мне исполнилось четырнадцать, я осознал, что провел в долине шесть долгих лет. И пусть эти годы казались счастливыми, но кое-что не давало мне покоя. Я  понимал: от меня просто избавились, обо мне забыли, моего возвращения никто не ждет. Ты ведь не хуже моего знаешь, что ни отец, ни брат, ни разу не навестили меня. Мне грозило остаться в долине на всю жизнь, а я грезил о престоле! Мне хотелось находиться возле отца и доказать ему, что я, а не Аданэй, достоин трона. Наивные мечты! Наверное, тебе нелегко далось договориться с отцом о моем возвращении, но ты это сделал, и тем летом я все-таки вернулся в Отерхейн. Этакий изгнанник, я и не знал, могу ли по-прежнему называть его домом. Как я и предполагал, пышная встреча в Инзаре меня не ждала, хотя должна была, ведь вернулся один из наследников. Но отец не смог меня встретить. Или не захотел. Вместо него у главных ворот замка я столкнулся с Аданэем и тут же узнал его, хотя мы не виделись много лет. Высокий, довольно стройный, он выглядел лет на семнадцать, хотя на самом деле ему только-только пошел шестнадцатый год. Ты обратил внимание, как он красив, верно? Даже сейчас, в лохмотьях раба, даже в них…  А тогда он прямо-таки поражал своей красотой, – кхан криво усмехнулся. – И меня это сильно раздражало. Слишком красив для мужчины и воина, но женщины от таких без ума. Я, помнится, еще в детстве слышал суеверные перешептывания кухарок, что его якобы выкрали у сказочных степных духов.

В день, когда я вернулся, Аданэй показал мои новые покои. Разговаривал он спокойно, если не сказать равнодушно, в его голосе я не услышал насмешки, к которой привык в детстве. Думаю, если бы мы росли в обычной семье, вполне могли бы не стать врагами. Но мы родились сыновьями Великого Кхана, занять его место мог лишь один из нас, и это только подхлестнуло вражду, немного поутихшую за годы, проведенные раздельно. Но все-таки поначалу я чувствовал всего лишь неприязнь. Ненависть появилась позднее. Нельзя выделить одну ее причину – этих причин было слишком много. Из того, что запомнилось: совет, на котором присутствовали мы с братом. Отец спросил нашего мнения по одному незначительному вопросу. И я видел, как он внимательно прислушивается к ответу Аданэя и как рассеянно слушает мой. Более того, когда я закончил говорить, отец лишь отмахнулся:

"Это хорошо, что ты пытаешься вникнуть в государственные дела, – сказал он, – но тебе еще много лет придется учиться понимать их по-настоящему, ведь в Долине тебя учили одному, а в Отерхейне требуется совсем другое. Ты не знаком ни с наукой войны, ни с искусством управлять нашими землями. Старайся прислушиваться к Аданэю, его пример всему тебя научит".

Это было несправедливо, ведь отец сам отправил меня в Долину! Меня бросило в краску от обиды и злости, а в глазах брата мелькнула знакомая мне насмешка. Но кое-чем этот унизительный случай все-таки помог мне. Я понял, что действительно не обладаю знаниями, необходимыми для кханади. В тот же день – после совета – я пригласил к себе лучшего из мастеров битв, а также других учителей. С этого момента почти все мои дни уходили на воинские тренировки, а вечера на то, чтобы вникнуть в дела государства. Я мало спал ночью, потому что читал летописи, манускрипты Отерхейна. Я даже пытался разговаривать с Аданэем, но он либо уходил от ответов, либо переводил все в шутку, иногда с великолепным презрением пожимал плечами. В общем, очень скоро я понял, что из всех родственников моему возвращению обрадовалась, пожалуй, одна лишь бабушка. Она приехала в Инзар, когда узнала, что я вернулся. Мы много разговаривали по вечерам, в основном делились воспоминаниями. А брата это почему-то раздражало: с бабушкой он разговаривал сквозь зубы, как и она с ним.

Помню еще случай. Мы стояли среди знаменитых воинов, шел разговор об охоте. Кто-то спросил меня, хочу ли я поехать. Я не успел и рта раскрыть, за меня ответил Аданэй: "Элимер обещал провести день с бабушкой. К тому же, охота для него пока слишком опасна, он совсем недавно выучился ездить верхом и владеть оружием. Вы ведь знаете, его долго не было среди нас. Достойным воином он сможет стать разве что через пару лет".

Все это он проговорил с самым невинным и серьезным видом. У Аданэя имелся один поразительный талант: он мог насмехаться надо мной в присутствии посторонних так, что никто, кроме меня, этой насмешки не замечал.

Такое случалось часто, всего уже и не вспомнить.


Но однажды произошло нечто, превратившее мою неприязнь в ненависть. Мне уже исполнилось семнадцать, к тому времени упорными тренировками я овладел воинским искусством и превзошел в нем многих, в том числе Аданэя. А еще я буквально помешался на историях о воителях древности. И примерно в это же время в замке появилась новая рабыня. Ее походка, жесты приковывали взгляд. Мне казалось, она похожа на царицу, а не на рабыню. Я уже практически придумал для себя ее историю: гордая воительница, попавшая в плен, не смирилась и продолжает строить тайные планы побега и мести. Я придумал, как она вдруг полюбит меня, и мы, два врага, станем мужем и женой, властителями Отерхейна. Но все вышло иначе. Мой брат забрал ее себе. И, кажется, она даже влюбилась в Аданэя. Впрочем, его многие любили: и женщины, и некоторые мужчины. Он знал свою силу и нередко пользовался ею. Когда он заметил, как я отношусь к его новой наложнице – право, это несложно было заметить, – то нашел еще один способ мучить меня. Однажды я не выдержал и решил поговорить с ним. Я хотел, чтобы Аданэй оставил девушку. Я хотел, чтобы она стала моей. И я до сих пор помню его ответ, словно все это происходило вчера.



– Нет, братишка, – ответил он мне тогда, – так не пойдет. Ты должен хорошо попросить меня об этом. Ведь ей будет очень тяжело, если я ее брошу.

Его слова попали в цель. Увы, я сознавал, что она действительно влюблена в Аданэя. Должно быть, мои мысли отразились на лице, так как он злорадно усмехнулся и сказал:

– Знаешь, как ты должен меня попросить? Встань на колени передо мною, как перед господином. Я должен понять, действительно ли девчонка так дорога тебе.

В ярости я едва не бросился на него, но в последнюю минуту сдержался, ведь драка ничего не решила бы. Мы долго спорили, кричали друг на друга, но все-таки я унизился. Я – будущий Великий Кхан – встал перед будущим рабом на колени. До сих пор не могу вспоминать об этом, не презирая себя. Аданэй тогда небрежно бросил: "Она твоя", а потом быстро ушел. Я побежал за ним. Кричал, спрашивал, за что он так меня ненавидит. И случилось то, чего я совсем не ожидал. Аданэй остановился, положил руку мне на затылок, как-то нервно потрепал волосы и сказал:

– Это неправда. Ты мой брат, и я люблю тебя.

Пока я недоумевал, Аданэй отвернулся и ушел. Я до сих пор не понял, зачем он мне сказал это. Думал, я поверю? Думал, что сможет надо мной посмеяться? В любом случае, на следующий день все оставалось как прежде, только теперь на его надменной физиономии появилась еще и отвратительная, всезнающая ухмылка. А эту девицу он мне отдал. Но я видел, с каким восхищением она смотрела на Аданэя, и с каким страхом, едва ли не отвращением – на меня. И еще я понял, что за внешностью и повадками царицы скрывалась очередная рабыня. Скоро она мне надоела, но унижение, которому подверг меня Аданэй, я ему не простил. И ей не простил тоже. Потом у меня было немало женщин, но все они, я заметил, в чем-то походили друг на друга – в лицемерии: всегда имели наготове подлость, стоило только на минуту забыться.

– Но ведь когда-нибудь Отерхейну потребуется наследник, и тебе придется жениться.

– Я женюсь. Может, через год или два. Выберу себе смазливую дочку какого-нибудь царского рода. Она родит мне наследников. Это все, что от нее будет требоваться.

–  Я думаю, ты еще очень молод, мой Кхан. Однако мы сбились с темы.

–  Верно. Так вот, когда мне исполнилось девятнадцать, наш отец скончался. А ты ведь знаешь, у нас власть не по старшинству передается. Отец должен был назвать наследника, но опоздал. Я до сих пор не могу понять, как он допустил такую оплошность. Вероятно, он просто никогда не принимал меня всерьез. Как показали дальнейшие события – зря. Единственное, что он успел сказать перед смертью, было: "Аданэй, я оставляю трон тебе. Ты станешь мудрым правителем. Элимер, почитай старшего брата". Но в тот момент в покоях находились только мы с Аданэем, и после обряда сожжения я стал отрицать слова отца. Я выдавал ложь за правду и призывал в свидетели Богов. Аданэю не удалось уличить меня во лжи. Впрочем, как и мне – его. Теперь нам предстояло поступить согласно древнему обычаю – наследию кровавых времен, а именно – уехать  в безлюдное место для смертельного поединка. Считается, что в таком случае выбор делают Боги. Так что однажды утром мы отправились к подножию гор, где заканчивались людские поселения. Мы решили, что именно здесь и произойдет наш поединок. Мне до сих пор кажется, что это странный обычай: наверное, не все братья так ненавидели друг друга, как мы с Аданэем. И не все так сильно хотели власти. Неужели ни у кого из подданных никогда не возникало подозрений, что один брат может просто отпустить другого? – спросил Элимер сам себя и сам же ответил: – Наверное, когда-то давно у этого обряда был некий сакральный смысл –  чем еще объяснить, что наследникам полагается уезжать лишь вдвоем, и что тело убитого остается на месте поединка?

Мы оба были уверены в победе: я – потому что лучше Аданэя владел воинским искусством, он – потому что считал, будто правда, а значит, и Боги на его стороне. Что ж, они ему не помогли, и я победил. Вернулся в Инзар спустя день, а следующим утром состоялась коронация. Мне обрили виски, волосы собрали в высокий хвост, чтобы все увидели знак нашей династии, – Элимер усмехнулся. – Всего лишь маленькая татуировка, сделанная особой краской, а сколько церемоний!  Я стал Великим Кханом, убившим соперника в честном поединке, доказал свое право на власть, но все-таки обязан был соблюсти все старые обычаи. Они сильнее даже нас, правителей.

Но, видишь ли, на самом деле я не убил Аданэя. Я действительно победил, он лежал у моих ног, без сознания, со страшной раной, но еще живой. Я уже занес меч для решающего удара, но, к сожалению, бросил взгляд на его лицо: с него исчезло все то, что я ненавидел, черты стали мягче и словно бы добрее. И – удивительно – меня кольнула жалость. Я не смог. Я наклонился, срезал прядь его волос, пробормотал что-то вроде: "Все равно ты уже мертвец", – и уехал. Всю дорогу я думал, почему в последний момент не смог убить  – не брата – врага? Ведь никогда после я не останавливался перед убийством, если считал его необходимым. Так почему, когда так важно было убить Аданэя, я не смог этого сделать? Может, узы крови оказались сильнее, чем я думал? Или эта его странная сила опять сыграла ему на руку, защитила?

– Что за сила, Элимер? – Тардин вдруг заволновался.

– Сила? Да я сам не знаю, как ее назвать. Та сила, которая многих заставляла любить его. И дело тут не только и не столько в красоте. Словно какие-то чары влекли к нему людей… Но не о том речь. Так или иначе, я знал – скорее всего, Аданэй умрет. Однако допущение "скорее всего" не давало мне покоя. И один раз я не выдержал и снова отправился туда. Я хотел убедиться, что брат действительно мертв. Ведь я прекрасно понимал свою ошибку. Было крайне неразумно оставлять его на пороге смерти, но все-таки живым. Если бы он выжил – а он, как ты видишь, выжил, – это представляло бы для меня большую угрозу. Когда я доехал до гор, то из ближайшей пещеры высыпала шайка разбойников, я насилу унес ноги. Добрался до Урича – это маленький городок неподалеку – и уже часа через два вернулся обратно с отрядом. Шайка все еще находилась там. Я допросил главаря. Наедине. Хотел узнать, видели они труп, когда сюда пришли, или нет. Главарь сказал, что недели две назад они действительно нашли окровавленное, еще теплое тело. Как он выразился – белобрысенького юнца из богатых. Он сказал, что его ребята поснимали с мертвого все драгоценности и пояс с оружием.  Добавил, что спустя недолгое время после этого здесь прошел старик, которому приплачивают, чтобы он убирал в окрестностях города трупы нищих и доставлял их к мертвецкой яме.  Я подумал – это как раз та участь, которую мой брат заслуживает. И успокоился.

Но вот – сегодня я его увидел. Когда проходил по лагерю, мой взгляд случайно упал на раба. Он быстро отвернулся и хотел затеряться в толпе, но не успел: я уже узнал его. Его ни с кем невозможно спутать, слишком уж необычная внешность. Удивительно, но годы рабства почти не изменили ее. Ну, а остальное ты видел.

Тардин, оторвав взгляд от земли, осторожно откликнулся:



– Мой Кхан, я думаю, ты правильно сделал, что не убил своего брата.

– Тебе тоже показалась привлекательной мысль о его скором уродстве?

– Дело не в этом, – поморщился советник,– просто мне кажется, неспроста твоя рука дрогнула. Не стоит его убивать. По крайней мере, пока.

– Это еще почему? – нахмурился кхан.

– Я сам не до конца понимаю. Словно его смерть может как-то повлиять на порядок вещей. Считай это предчувствием. Оно обманывает меня крайне редко.

– Это неудивительно: тебе открыты тайные знания. Странно, что ты почти не пользуешься ими.

– Мир наш слишком хрупок, Элимер, очень неверные силы поддерживают его в равновесии, а любой необдуманный поступок способен пошатнуть, – Тардин задумчиво покачал головой.

***



За разговором время летит незаметно. На посеревшем небе уже начали бледнеть звезды, когда кхан с советником вышли из шатра. Долго стояли они молча, вдыхая ночные ароматы, каждый погрузившись в собственные мысли. Все вокруг уже давно затихло и одновременно наполнилось теми загадочно-прекрасными звуками, которые делают мистическую ночь живой и притягательной, будто давая возможность проникнуть в ее тайны, на самом деле не доступные людям с их каждодневными заботами и битвами.



– До завтра, старший советник, – несколько рассеянно и почти шепотом промолвил Элимер.

– До завтра, Великий Кхан. Да будут благосклонны к тебе Боги.

Советник удалился, а кхан долго еще стоял, обдуваемый холодным предутренним ветром,  размышляя о том, кого ненавидел до сих пор. И только когда лицо и руки его начали коченеть от холода, он вернулся в шатер, к теплому очагу. Никого не осталось снаружи в эту промозглую ночь, кроме зябко нахохлившейся стражи, обязанной до утра наблюдать за уснувшим лагерем, раскинувшимся в предрассветной степи.

***




– Горт, дорогой мой Горт! Ведь ты меня знаешь, – тихо воззвал к палачу Аданэй, когда тот вывел кобылу, к седлу которой и был привязан пленник, за пределы лагеря. Насколько он понимал, именно на этой кобыле его, изуродованного и истекающего кровью, Горт доставит обратно: – Ведь ты помнишь, чем мне обязан? Если бы не я, то мой отец казнил бы тебя. Но я помог тебе, Горт, я спас тебя. Так теперь и ты помоги мне! Придумай что-нибудь и помоги. Неужели в тебе нет ни капли благодарности?

Палач промычал что-то раздраженно, пожал плечами и качнул из стороны в сторону головой, словно давая понять – не в его власти идти против воли кхана. Аданэй взвыл от отчаяния и злости:

– Да помоги же ты мне, неблагодарный сукин сын!

Горт только еще крепче перехватил поводья и еще решительнее повел лошадь дальше в степь.

Аданэй всю дорогу продолжал взывать к совести палача, то извергая самые грязные ругательства, то шепча самые проникновенные мольбы. Но немой притворился еще и глухим. Горт довел лошадь до небольшой чахлой рощицы, остановился, отвязал пленника от седла и, словно куль, бросил на землю. Аданэй взревел, пытаясь вырваться, когда палач начал привязывать его к дереву, но много ли он мог сделать со стянутыми за спиной руками?

– Эй, Горт, – предпринял еще одну отчаянную попытку Аданэй, – благодарность тебе неведома, я понял. А страх? Как насчет страха смерти? Твоей смерти?

Палач уже занес было клинок над лицом Аданэя, но услышав последние слова своей жертвы, остановился и заметно напрягся. Аданэй получил последнюю – и весьма слабую – возможность заставить Горта ослушаться приказа.

– Я скрыл твою страшную тайну от отца. Но я открою ее Элимеру, если ты мне не поможешь! Я, в отличие от тебя, умею писать. Я клянусь тебе, что найду способ передать твоему повелителю коротенькую записку. А уж он обязательно проверит, правдива ли она, и очень скоро убедится в твоей вине. Он не простит тебя, ты знаешь. И пусть я стану уродливый и немой, но буду жить. А ты будешь болтаться в петле, и мухи отложат в твоем теле личинки!  Как тебе такое будущее, Горт? Нравится? Ты можешь, впрочем, меня убить, чтобы я тебя не выдал. Но и в этом случае тебя ждет казнь. Ведь ты слышал желание кхана оставить меня в живых? А если я умру, он взамен возьмет твою жизнь, ведь ты хорошо его знаешь, не так ли?

Палача явно начали одолевать сомнения, а у Аданэя в груди зашевелилась слабая надежда.

–Ну же, Горт, решайся! Спаси нас. Себя и меня. Придумай что-нибудь!

Но палач в гневе зарычал и снова приблизил кинжал к лицу пленника.



– Не смей! – хриплый крик вырвался у Аданэя из глотки. – Не смей, иначе я все сделаю, чтобы ты сдох! Ты сдохнешь, сукин сын, мразь, я клянусь тебе, сдохнешь!

Горт снова зарычал и наотмашь ударил Аданэя по лицу. Потом, схватившись за голову и не переставая издавать яростные звуки, бросился к лошади, вскочил на нее и пустил галопом по направлению к лагерю.

Огромный кулак палача оглушил Аданэя и заставил на несколько минут потерять сознание.

Когда он очнулся, то рядом никого не обнаружил. Но облегчение, которое он  почувствовал от этого открытия, быстро сменилось страхом. Аданэй попытался выпутаться из веревок, которыми был привязан к дереву, но не тут-то было – скрутили его на славу.

– Горт, – тихо позвал он. – Горт, где ты?

Не услышав ответа, он выругался.



– Безмозглый олух, тупой неудачник, да чтоб тебя Ханке поимел! Горт!!!

Тишина. Только эхо разнеслось по степи, и Аданэй тут же поспешил умолкнуть. Его и так найдут здесь самое позднее на рассвете, ни к чему приближать время собственной казни, рискуя быть услышанным. Вдруг еще случится чудо. Горт, похоже, совсем свихнулся и вместо того, чтобы помочь Аданэю, просто сбежал из страха за свою жизнь. Идиот! Неужели палач надеется, что сможет избежать ярости Элимера и его не догонят здесь, в степи?

Аданэй отчаянно застонал, еще раз рванулся в надежде разорвать веревки и безнадежно повис на них. Бесполезно. Чуда ждать не приходилось. Скоро его найдут, и тогда все будет кончено. Исчезнет кханади, останется лишь жалкий раб.

"Элимер, проклятый! Как я тебя ненавижу!"


Ждать пришлось недолго. Еще даже не рассвело, когда вдали показались лошадь со всадником и человек, идущий рядом с ней, в котором Аданэй быстро распознал Горта. И надежда, пробудившаяся в душе, вступила в яростную битву с обездвиживающим, лишающим воли страхом.


Что несут ему эти двое – смерть или спасение?



Гл. 2. Скрепленные заговором, они обрели удачу



Недоброе солнце стояло высоко в побледневшем от зноя, словно бы выцветшем небе, горизонт застилало дрожащей дымкой, раскаленный воздух, насыщенный пылью, казался сухим и неприятно горячим. Тучами роилась мошкара.


Вдали, на пыльной тропе, показались двое всадников в поношенных плащах с капюшонами, защищающими лицо от злых солнечных ожогов. Ехали они уже довольно долго, опущенные плечи выдавали усталость: путешествие по знойной равнине всегда утомительно. Из-под копыт лошадей летел мелкий песок, норовя попасть в глаза и ноздри, так что путникам постоянно приходилось протирать лицо руками.


Эти пожилые мужчина с женщиной в седле держались уверенно – они привыкли к долгим переездам. Волосы женщины казались совершенно белыми, отчего еще ярче выделялись на запыленном лице пронзительно-синие глаза. В молодости она считалась настоящей красавицей и свела с ума немало мужчин.


Голову ее спутника также посеребрила седина, но его осанка и сила бросались в глаза даже под бесформенным плащом, выдавая в нем воина.



– Гиллара, – тихо обратился он к женщине, продолжая начатый незадолго до этого разговор, – мне показалось, Аззира не в порядке. Бледная какая-то, вялая…

Женщина фыркнула:



– Тебе показалось. Не обращай внимания, Ниррас. Моя дочь всегда такая.

– Наша дочь, – с нажимом и как будто бы угрожающе изрек мужчина.

– Молчи, – недовольно процедила Гиллара. – Пока жива царица, пока Аззира не взошла на трон – молчи.

– Да тут кроме нас – никого, – хмыкнул Ниррас.

– Мало ли… – неопределенно пробормотала женщина.

– Ты скоро собственной тени начнешь бояться.

– Не начну, родимый, – умильно проворковала Гиллара. – Ведь у меня ты есть. Я уверена, ты не позволишь Лиммене причинить вред мне или моей дочери. Но все равно лучше поостеречься: царица слишком уж мнительна. Она ведь неспроста отправила тебя следить за нами. Снова.

– Неспроста, это верно. Она подозревает… – задумчиво протянул Ниррас. – Всегда была умна, иначе не удержалась бы на троне.

– Благодаря подлости, яду и золоту она там удержалась! – раздраженно воскликнула женщина.

Мужчина улыбнулся, лукаво покосился на спутницу, но ничего не ответил. В конце концов, Гиллару можно было понять. Она приходилась сестрой умершему царю Илирина и вкусила власть, пока ее безвольный брат не женился на юной тогда еще Лиммене, которая быстро и ловко подчинила себе мужа. Две женщины так и не смогли ужиться друг с другом в столице, а потому после смерти царя Гиллару с дочерью ожидала позорная ссылка, в которой они находились и по сей день.

Сам же Ниррас, напротив, был обласкан правительницей Илирина. Ему, одному из немногих, царица доверяла. Несколько лет назад назначила военачальником и главным советником, а заодно поручила изредка навещать Гиллару с Аззирой, дабы те находились под наблюдением. Однако Лиммена не подозревала, что отправляла его к любовнице и дочери. Не могла она знать и о том, что коварный, а порой и жестокий Ниррас был искренне привязан к Гилларе, которая обладала достаточным умом и дальновидностью, чтобы ценить это.

Сейчас двое путников возвращались из крошечного замка Аззиры на задворках государства. Возвращались тайно, ибо и Гилларе, и ее дочери запрещено было покидать пределы провинций, в которые их сослали.

Всадники устали, зной замучил их, и они решили немного сократить путь, проехав через каменоломни, где трудились полчища рабов во благо Илирина Великого. Медленно проезжали они дорогой, вдоль которой стояли столбы с привязанными к ним за какие-то провинности рабами. Гиллара и Ниррас даже не смотрели в их сторону, пока до их слуха не донесся отчаянный, хриплый не то стон, не то плач:

– Пожалуйста… Я не раб… Помогите! Вы должны…помочь! Я не раб…

– Все они так говорят, а? – хохотнул Ниррас, обращаясь к спутнице.

Гиллара кивнула и уже собралась проехать мимо, однако что-то вдруг привлекло ее в заговорившем человеке, и она придержала коня, пристально вглядевшись в лицо связанного юноши. Затем резво для своих пятидесяти с лишним лет соскочила с лошади и медленно приблизилась к столбу, не отвечая на вопрошающий взгляд Нирраса. Но тот и не стал ее удерживать: раз Гиллару что-то заинтересовало, значит это "что-то" чего-нибудь стоило.

На теле раба, еле-еле прикрытом лохмотьями, красовались многочисленные ссадины и кровоподтеки, светлые волосы слиплись и потемнели от пота и пыли, насекомые тучами роились над ранами, деловито копошились в них и снова улетали. Гиллара брезгливо поморщилась и зажала пальцами нос. Но потом зачем-то приподняла волосы раба и вгляделась в него еще пристальней. Спустя мгновение радостно вскрикнула и, тут же забыв о собственном отвращении, ласково погладила его по голове, приговаривая:

– Конечно, ты не раб, бедный мой мальчик. Все будет хорошо, мы сейчас отвяжем тебя от этого мерзкого столба. Ты, главное, верь мне, я твой друг.

Впрочем, парень в своем состоянии вряд ли способен был ее понять. Женщина уже собиралась перерезать связывающие его веревки, но не успела даже кинжал достать, как ее грубо окликнул грузный чернобородый мужчина.

– Кто такая?! – гаркнул он. – Чего здесь рыщешь?!

Ниррас тут же спрыгнул с коня и подошел к Гилларе, намереваясь защитить любовницу, но та остановила его взглядом и обратилась к надсмотрщику.

– О, глубокоуважаемый господин, – пропела, приветливо улыбаясь, – прости мое самовольство. Но я хотела бы поговорить с тобой.

– Со мной?! Чего тебе, оборванка? Работать не возьму, стариков не держим!

Ниррас, услышав это, побагровел, однако сдержался. Он доверял хитрости Гиллары.

– Уважаемый, – женщина приосанилась, и голос ее прозвучал властно. Надсмотрщик осекся: он умел по интонации отличить аристократов от тех, кто только притворялся таковыми.  –  Умные люди не судят других по одежде. Сам пойми, дороги нынче неспокойны, благородным людям куда безопаснее путешествовать в одежде бедняков. Однако не о том речь. Скажи мне, ты помнишь, откуда привезли этого раба?

Надсмотрщик фыркнул:



–А чего это я должен помнить?

Гиллара осторожно подошла к мужчине, протянула ему серебряную монету и доверительно шепнула:

– Считай мой вопрос простым любопытством.

Надсмотрщик, повертев серебряник в пальцах, убрал его в кошель и лениво откликнулся:

– Из Отерхейна пригнали. Эти варвары понабрали рабов для какого-то строительства, город они там строили, а потом, как не нужны стали… До сих пор вон еще караваны оттудова приходят.

Гиллара оборвала собеседника на полуслове:



– Я хочу купить его, – она небрежно махнула рукой в сторону связанного юноши и добавила: – Ну и телегу, чтобы его перевезти. Я хорошо заплачу.

– Нам нельзя продавать рабов без приказа хозяев.

– Никто не узнает. Скажи, что мальчик умер. Чего стоит один жалкий раб? А за деньгами я не постою – дам тебе втрое больше против стоимости здорового. Этот же все равно дня через два к праотцам уйдет, если только мы не увезем его. Ты ничего не потеряешь.

Надсмотрщик удивленно помолчал, затем, с подозрением растягивая слова, произнес:

– А зачем это он тебе? Да еще за такие деньги?

– О, видишь ли, – Гиллара смущенно потупилась, – он красивый. Даже в таком виде. А если я его отмою да одену, он доставит мне немалое удовольствие. Ну, подумай, зачем нужен красивый мальчишка такой старой женщине, как я?

– Я не знаю, я не уверен…

– Мне. Нужен. Этот. Раб. Сейчас!

Гиллару сильно вымотала долгая дорога, а потому привычная сдержанность изменила ей, женщина потеряла терпение и слишком рано перешла от просьб к приказам.

Надсмотрщику, который только что смотрел на нее хоть и с подозрением, но все же подумывал принять предложение, явно не понравилась ее интонация. Он глумливо осклабился и хохотнул:

– Нет уж, пусть он подыхает! Вали-ка отсюда. Богатых похотливых старух – ненавижу! И вообще…

Он не успел договорить. А Гиллара не успела возмутиться. Только вскрикнула и отшатнулась, когда в шею надсмотрщика по самую рукоять вонзился метательный нож, и мужчина, громко булькая кровью, осел на землю.

Гиллара резко обернулась к своему спутнику:



– Ниррас?! Ты с ума сошел!

Тот равнодушно пожал плечами:



– Тебе ведь нужен был раб?

– Но не так… Я бы его уговорила. А сейчас сюда сбегутся остальные и…

– Не сбегутся, – отмахнулся Ниррас. – Они следят за теми, кто работает. А этот здесь один был: за связанными смотреть и пары глаз достаточно. Так что бери раба и поехали. Пока они опомнятся, мы будем уже далеко. Только зачем тебе этот полудохлый?

– Потом объясню… – рассеянно пробормотала Гиллара. – Когда до Якидиса доберемся. А сейчас усади его на свою лошадь. Сам он и шагу не сможет сделать.

– Восхитительно! – подняв руки к небу, саркастично протянул Ниррас. – На мою, значит, лошадь… Я уже начинаю жалеть, что убил надзирателя.

Однако он все же подошел к столбу и перерезал стягивающие раба веревки. Юноша тотчас же кулем свалился на землю.

– Ну же, – нетерпеливо бросила Гиллара, – подними его! Не теряй времени!

Ниррас негодующе посмотрел на женщину, потом обреченно – на раба. Простонал: "Какая мерзость". Но все же подхватил парня под мышки, закинул на плечо и понес к лошадям, не переставая на ходу ворчать. Раб же, почувствовав, что спасен, тут же потерял сознание, и Ниррасу пришлось всю дорогу поддерживать его, чтобы не упал.

Благо, дорога после каменоломен проходила близ Великого Торгового Тракта, что тянулся от моря до моря: рытвин и ухабов на ней почти не было, а потому до Якидиса – отдаленной провинции, где отшельницей жила Гиллара, – путники добрались быстро. Когда они въехали в ворота замка, на небе уже взошла луна, но юноша этого так и не увидел.


Гл. 3. Иногда люди крепче стен, но чаще – нет



Солнце быстро катилось за горизонт, окрашивая небо золотом и кровью. На фоне сгорающего заката мрачной тенью возвышались грозные бастионы  Антурина – древней и некогда могущественной империи. Никто уже не помнил точной даты ее основания, и даже самые старые летописи смущенно о ней молчали. Зато ходили легенды, будто высокие башни построены на могильных курганах, и сотни человеческих жертв было принесено при их воздвижении и замуровано в стенах. Потому величественные твердыни до сих пор стоят непреодолимой преградой и разрушить их, согласно поверью, невозможно.


По другой версии, давным-давно на месте империи обитали дикие племена, которые поклонялись голодным кровавым богам и владели злой магией. Своих вождей они хоронили, возводя над ними курганы, защищенные страшными заклятиями. Потом племена куда-то ушли, а курганы остались, наводя на людей ужас. Никто не решался строить в этих местах дома: слишком много странных историй ходило о проклятых долинах. Кто-то говорил об оживших мертвенных видениях, способных утянуть на ту сторону реки, в царство теней, кто-то о плясках хитрых духов, что заставляют доверчивых забыть о времени.


И так было, пока не пришел в эти края колдун-изгнанник Антурин, он привел с собой людей, снял с древних гробниц проклятие,  и вознеслись высоко над курганами гордые шпили и нерушимые башни – родился город, который в честь основателя назвали Антурином. Очень скоро он разросся, принимая под свое покровительство окрестные земли, завоевывая новые, и превратился в мощную империю. Правда, находились пугливые, которые утверждали, будто никакого колдуна на самом деле не было, и над государством до сих пор веет проклятие древних гробниц и забытых Богов,  а потревоженные тени умерших вождей и поныне бродят городскими переулками. И вот-вот подойдет срок, когда зловещие проклятия обрушатся на головы потомков тех легкомысленных, что осмелились нарушить покой мертвых.


Но пока империя как стояла, так и стоит, хоть и раздираемая дрязгами и междоусобицей. Да, сейчас Антурин уже далеко не та грозная держава, что когда-то наводила ужас на окрестные государства. Большинство принадлежащих ей ранее земель давно откололись и обрели независимость. Теперь это ослабевшее, лишенное твердой власти царство больше не могло именоваться империей. И сделаться бы ему легкой добычей кочевников, если бы могучие бастионы и по сию пору надежно не защищали жителей. Правители Антурина прекрасно это понимали, а потому, не боясь захвата со стороны, погрязли в борьбе с мятежами и собственным народом. Они забыли, что даже в самой мощной твердыне можно найти брешь и что лучшими защитниками являются люди, а не стены.


Но никогда не забывал об этом молодой кхан хищного Отерхейна, давно задумавший взять город-крепость: ведь Антурин преграждал путь к Илирину Великому. А Илирин – это выход к морю. Нерушимые твердыни даже во сне не давали властителю покоя, омрачая чело его тяжелыми думами.


И наконец пришло время, Отерхейн вошел в силу и попытался сломать своими клыками крепкие стены.


Сначала был мощный штурм, потом изнурительная осада. Но в итоге все оказалось куда проще: однажды, темной безлунной ночью, кто-то со стороны осажденных открыл ворота. Войско ворвалось в Антурин и скоро там не осталось ни правителя, ни военачальников, ни самозванцев, претендующих на власть. Некогда могущественная империя благодаря предательству практически бескровно досталась Отерхейну и отныне становилась его провинцией.



***




Всю ночь в бывшем императорском замке горел свет – это пировала военная знать. Звучала музыка, доносился громкий смех, раздавались бранные песни и грустные баллады. Длинный стол заставили яствами, вино лилось рекой, извивались в танце гибкие танцовщицы, кидая призывные взгляды тем, кто казался им покрасивее и побогаче. Кто-то пил мало, кто-то много, некоторые покачивались, из последних сил соблюдая зыбкое равновесие и глядя вокруг осоловевшими глазами.


Во главе стола восседал Великий Кхан, рядом с ним – главный советник Тардин и военачальник Ирионг. За спиной правителя, держа меч наготове, стоял, невозмутимо поглядывая в зал, предводитель личной охранной дружины кхана – Видольд. Эти четверо почти ничего не пили: присутствие кхана на пиру было данью уважения войску.


В самый разгар веселья, когда вино начало литься мимо ртов, песни утратили всякую стройность, а подвыпившие танцовщицы перестали танцевать, кхан молча поднялся из-за стола, сделав знак Ирионгу и Тардину. Все трое быстро двинулись к выходу. Видольд последовал за ними.




– Ты сделал, как я велел, Ирионг? – спросил кхан, стоило им оказаться за дверью.

– Да, повелитель. Везде стоит стража, воины патрулируют улицы. Я приказал Гоменху, он проследит, чтобы к ним не попало ни единого бочонка вина. Все-таки мы не у себя дома, а Антурин еще не Отерхейн.

Кхан коротко кивнул:



– Осторожность не помешает. Патрульные не выражают недовольства, что их лишили отдыха?

– Они не смеют, мой Кхан. Да и командуют ими опытные десятники. Волноваться не о чем.

– Хорошо. Прикажи Гоменху, пусть проследит, чтобы эти десятники, если все будет спокойно, получили вознаграждение.

– Все будет исполнено.

– Надеюсь. Видольд, – Элимер обернулся к мужчине с мрачным лицом, полускрытым черными волосами. Из-под бровей того блеснул опасный взгляд таких же черных глаз.

– Я слушаю, Кхан, – голос прозвучал вальяжно. Этот человек старался избегать излишних, на его взгляд, проявлений почтительности. Как ни пытался Элимер донести до него в приватной беседе необходимость соблюдать Придворное Уложение, все оказалось бесполезно. Упрямый горец, на словах соглашаясь, на самом деле продолжал упорствовать и не признавал себя всецело подвластным правителю, считая, будто служит по собственному желанию. Отчасти так оно и было.

Об истории, связанной с Видольдом, не знал никто, кроме самого Элимера и его охранной дружины. Даже Тардин. И никто не мог понять, откуда в один прекрасный  – или  отвратительный – день Видольд с дружиной оказался в войске кхана.  А загадка решалась просто – нынешний главный телохранитель являлся главарем той разбойничьей шайки, на которую наткнулся Элимер, надеясь найти тело брата. А новоявленная дружина была самой шайкой.


Да, история вышла презабавная. Элимер еще помнил время, когда он только-только вступил на престол и не мог доверять никому: ни советникам, ни войску. В тот день, как только он расспросил Видольда о брате, ему пришла в голову необычная мысль, и он продолжил спрашивать:

– Как тебя зовут, человек? Откуда ты, почему стал разбойником?

– Э, не слишком ли много ты хочешь знать? Ну, ладно-ладно, – ухмыльнулся черноволосый, заметив, как сошлись на переносице брови собеседника, – ради моих ребят, раз уж эти олухи попали в окружение, я отвечу. А ты за это отпусти нас.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

– Верно подмечено, – главарь нахально подмигнул Элимеру. – Что ж, меня называют Видольд-Ворон, я горец из края Высоких Холмов. Как я стал разбойником? Хм, давно то было… С отчимом не поладил, вот и сбежал, да прибился к одной шайке. Был сначала мальчиком на побегушках, а потом, как вошел в возраст, так помощником главного. Где только не побывали, от моря до моря прошли. А в Отерхейне нас накрыли. Мне и еще нескольким из наших удалось бежать. Мы разделились, я двинулся к столице, думал, может в войско возьмут, мечом-то я неплохо машу, отец еще с детства учил. Да только куда там! Не взяли. Сказали: чужеземец и рожа грабительская. Я еще побродил по Отерхейну, даже батраком немного поработал, да понял, что вольная жизнь, хоть и  опасна, да вольна. Вот и набрал  свою шайку. Мы, кстати, уже к Независимым Княжествам думали податься, там нашему брату куда вольготнее, да тут вы нас скрутили. Вот и вся история. Что скажешь? Отпускаешь нас?

– Я задал еще не все вопросы.

– Никогда не понимал, отчего некоторые люди так любопытны, – насмешливо пропел головорез. – Хей, а может, ты к нам прибиться хочешь? Это всегда пожалуйста, дерешься ты недурно, –  Видольд расхохотался собственному предложению, затем серьезно добавил:

– Ладно, молчу. Задавай уже свой вопрос.

– А что, если тебе и твоим людям предложат стать воинами Отерхейна?

Взгляд разбойника стал сосредоточенным, а в глазах промелькнуло подозрение. Видимо, он не привык доверять людям, потому и ответил осторожно:

– Кто же нам такое предложит?

– Я.

– Понятия не имею, кто ты, – фыркнул главарь.

– Имя мне Элимер,  я властитель этой страны.

Если Видольд и удивился такому открытию, то виду не подал. Приподняв одну бровь и задумчиво почесывая затылок, бесстрастно протянул:

– Зачем кхану такой большой страны вербовать разбойников? Больно это странно. Зачем это тебе? И есть ли у нас выбор?

– Что ж, буду с тобой откровенным. Видишь ли, Видольд, кханом я стал совсем недавно и не могу доверять людям, служившим еще моему отцу, ибо они предпочли бы видеть на престоле другого. А мне нужны свои люди. Сложно сказать, почему я обратился именно к тебе – эта мысль пришла изнутри, но я ей доверяю. Выбор у вас есть. Либо вы вступаете в мое войско, либо…

– Либо ты нас убьешь? – со смехом закончил фразу Видольд. – Какой же это выбор?!

– Ты меня перебил, – отрезал Элимер, – а я не закончил. Либо ты поклянешься кровью Горы, что уведешь из Отерхейна своих людей, и вы никогда, никогда сюда больше не вернетесь.

– А ты, правитель, видимо неплохо знаком с обычаями горцев, если требуешь именно этой клятвы. Но откуда вдруг такое великодушие? Ты даже согласен отпустить нас…

– Никакого великодушия. Просто мне не нужны рабы, согласные на все, лишь бы сохранить свои жалкие жизни. Мне нужны люди, верные мне по собственному желанию. Поэтому я предоставляю вам выбор. Я достаточно знаю народ горцев, чтобы понять: если ты согласишься на мое предложение, то никогда не предашь.

– Ты молод, правитель, однако неглуп. Мне не нужно долго размышлять, чтобы ответить. Я, Видольд-Ворон, не прочь стать воином Отерхейна, и я буду верен тебе. Но я не могу отвечать за моих ребят, они могут думать по-другому.

– Ты их главарь – спроси! Если откажутся, пусть убираются из Отерхейна, никто их не тронет, обещаю.

Остальные разбойники оказались не столь хладнокровны, как их главарь, и когда они узнали, кем является предводитель пленившей их дружины, и что он предлагает, то не смогли сдержать удивленных возгласов и вопросов.

– Молчать, сукины дети, – негромко приказал Видольд, и вся ватага послушно умолкла.  Судя по всему, ему привыкли повиноваться.

Отказались от предложения Элимера лишь несколько молодых парней, которые по юности или глупости все еще видели в своих снах вольную разбойничью жизнь, полную захватывающих приключений. Они двинулись по направлению к границе, а остальные, после тщательной проверки их воинских умений, составили отдельную дружину. Впоследствии бывшие разбойники показали себя сильными воинами, преданными кхану Отерхейна – страны, что стала им домом. Дисциплине новоявленной дружины также можно было только позавидовать: Видольд умел выбирать людей. Спустя пару лет кхан очень сильно приблизил его к себе. Но никто не должен был узнать, кем являлись эти дружинники в прошлом. Такое обещание дал Элимер Видольду, ведь слишком велика  была застарелая ненависть в сердцах людей к разбойничьему племени, слишком многие по вине этих искателей удачи потеряли друзей и родных.


Кхан отогнал нечаянные воспоминания и снова обратился к воину:



– Где он, Видольд?

– Наверху, – коротко ответил тот. – Комната охраняется.

– Сколько ему пообещали?

– Две сотни злат.

– Немалые у него запросы. И еще он хочет стать моим личным прорицателем. Что ж, посмотрим, – Элимер недобро сверкнул глазами. – Не понимаю, зачем он открыл нам ворота. Не думаю, что ему плохо жилось при  дворе антуринского правителя.

– Он сказал, что духи предсказали ему захват Антурина и собственную гибель, вот и решил спастись, – ответил уже Ирионг.

– Тебе не обязательно отдавать ему деньги, – вставил Видольд, – пусть будет рад тому, что ноги дадут унести. Довольно мерзкий тип. Знаешь, как говорили у нас в горах? "Предавший предателя – не предатель"

– Замолчи, Видольд. У вас в горах, насколько я помню, говорили еще и "кто обманул, того жизнь обманет". Так что я намерен выполнить обещанное.

На губах Элимера появилась мимолетная и довольно нехорошая усмешка.



– К тому же, – задумчиво вымолвил он, – что такое две сотни за бастионы Антурина?

За разговором четверо приблизились к невзрачному отнорку в стене, за которым начиналась узкая щербатая лестница, погруженная в темноту. У нижней ступени лежали предусмотрительно приготовленные факелы.

– Не стоит идти всем – слишком много чести для предателя. Я отправлюсь с Видольдом, а вы ступайте, отдохните. Завтра с утра соберемся на совет.


Наверху оказалось всего одно помещение. Скучающие стражники, завидев правителя, приосанились и как по команде вскинули копья в знак приветствия. Один из них быстро отворил дверь большим проржавелым ключом, и кхан вступил в комнату.

Огонь камина плясал на стенах и мебели, высвечивая диван и человека, что неподвижно лежал на нем, буравя напряженным взглядом потолок. Видимо, поняв, что это явились вовсе не стражники, человек резво вскочил и почти сразу грохнулся на колени.

– Приветствую тебя, Великий Император. Я, твой покорный раб, молюсь, чтобы Боги были благосклонны к тебе,  страна твоя процветала, а потомки твои…

– Молчи, – отрезал Элимер, – Хватит восхвалений. И поднимись.

Смущенный прорицатель неуклюже поднялся с колен и опустил взгляд долу. Некоторое время Элимер рассматривал его: седой, невысокий, тело рыхлое, на лбу глубокие морщины. Нервно бегающие неопределенного цвета глаза свидетельствовали либо о лживости, либо о трусости. А может, и о том, и о другом. Прав Видольд – действительно неприятный тип.

– Ты провидец, верно? – нарушил он молчание.

– Да, мой повелитель.

– И ты хочешь получить две сотни злат и стать моим личным прорицателем.

– О, если это будет угодно великому властителю, я буду безмерно счастлив и восхвалю всех Богов за дарованные мне блага.

– Ты всегда столь учтив? – заметив, что провидец снова собирается что-то сказать, Элимер нетерпеливо одернул его: – Не важно. Золото ты получишь. Видольд!

Телохранитель отвязал от пояса большой кошель и подал кхану. Тот небрежно бросил его на стол.

– Бери!

Прорицатель нерешительно протянул руку к деньгам, напряженно следя за Элимером.

– А теперь поговорим, – кхан сел. Видольд заступил за его спину, обнажив меч, на который провидец нервно покосился.

– Насчет второй твоей просьбы – ты хочешь находиться при мне. Но я не могу знать, насколько ты хорош. Предскажи мне судьбу. Прямо сейчас.

– О да, мой повелитель, – прорицатель готов был снова упасть на колени, но, заметив плохо скрытое раздражение в глазах правителя, передумал.

– Мой повелитель, твоему верному рабу духи уже давно про тебя рассказывают.

– Неужели? – брови Элимера насмешливо приподнялись.

– О да, очень давно! Они сказали, что ты, государь – великий завоеватель. И пройдет еще немного времени, все народы падут ниц перед твоим величием и подчинятся тебе. Ты завоюешь Илирин и Эхаскию, а после двинешься на запад. Все земли от моря до моря станут принадлежать тебе. У тебя будет много жен и славных потомков, твое имя воспоют в легендах…

– Достаточно. А как насчет бед и неудач? Есть что-то плохое?

– Только то, с чем ты сможешь справиться, мой повелитель. Опасайся людей, что были близки с твоим братом.

– Что тебе известно о моем брате?

– Только то, что рассказали мне духи. Твой брат был слабым и завистливым человеком, он ненавидел тебя и мечтал о твоей гибели. Но духи благоволят тебе. Ты в своей мудрости убил брата. Он пал от твоей руки, слабый дух его давно уже в царстве мертвых, ибо никто не способен встать на пути такого властителя, как ты.

Глаза Элимера опасно сверкнули, он медленно поднялся со стула.



– Хватит! Ты льстишь мне. И льстишь неумело. Неужели твои правители были настолько глупы, чтобы доверять тебе предсказания?

Лицо провидца исказилось от злости, но через мгновение вновь приняло угодливое выражение.

– Их разум, конечно, не может сравниться с глубокой мудростью властелина Отерхейна, – пропел он.

– Ничего не говори. Лучше послушай. Я всегда выполняю обещания. Деньги у тебя. И только что ты выдал мне первое предсказание. Значит, и мое второе обещание исполнено. Но ты забыл о самом главном, человек. Ты не просил сохранить тебе жизнь.

Побледневший прорицатель в ужасе сделал несколько шагов назад и, пытаясь что-то вымолвить трясущимися губами, промямлил:

– З-за что?

– Ты попросил слишком многого, а я не настолько глуп, чтобы держать при себе предателей и лжецов.

– Я… я больше ничего не прошу. Я и деньги отдам, дай мне только уйти!

– Увы, ты слишком поздно об этом подумал.

Кхан краем глаза посмотрел на Видольда. Бывший разбойник с полувзгляда научился понимать желания своего господина. Единственный стремительный взмах изогнутого меча, и голова провидца покатилась по каменному полу. Тело тяжело рухнуло следом. Элимер провел рукой по лицу, вытирая попавшие на него капли крови.

"Не зря духи предсказывали ему гибель при взятии Антурина" – пронеслась мысль.

Видольд отер меч, вложил обратно в ножны и вслед за кханом двинулся к выходу. Элимер быстро прошел мимо стражи, а телохранитель на мгновение обернулся, лениво бросив:

– Там тело. Уберите. Пусть его похоронят по здешнему обряду.

Стражники недоуменно переглянулись. Заметив это, Видольд задумчиво произнес, скорее для самого себя:

– Порой Пересмешник выдает злые шутки.

Затем, будто что-то вспомнив:



– Деньги, что при нем, трогать не смейте! Прокляты они!

***



Когда шаги кхана затихли вдали, стражники вошли в комнату и склонились над телом.



– Ну, что будем делать, Бридо?

– Что-что… Сказали же тебе: тело убрать надо.

– А деньги?

– А что деньги? Сказано тебе – прокляты они! Ты как хошь, а я к ним не притронусь, я, знаешь ли, во все эти штуки колдовские еще как верю.

– И то верно. Слушай, давай его вон в то покрывало замотаем, что ли?

– Можно и так. А внизу отдадим кому-нибудь из местных, пусть сами хоронят.

Второй стражник в ответ только равнодушно пожал плечами и начал заворачивать тело в расшитое золотом покрывало. Бридо ринулся ему помогать, одновременно продолжая разговор.

– Мы-то потом с тобой куда, а, Ларун?

– Да кто ж его знает куда? Не здесь же пустую комнату сторожить. А нового приказа не поступало.

– Может к десятнику? Он скажет.

– Он-то скажет, да только нам больно это надо, что ли? Может лучше того, на пир? Никто и не заметит. Ну, так ты как, Бридо?

– Не-а. Нельзя. Это ночью не вспомнят, а как с утра пьяный валяться будешь, так мигом. Не, давай лучше к десятнику.

– Ну, к десятнику, так к десятнику, – разочарованно вздохнул Ларун на выходе из замка.


Воины несли в руках тяжелый сверток, ухватив его с двух концов. Из него сочилась кровь, оставляя на камнях и земле липкие темные пятна. Выйдя во двор, они тут же поймали двоих служек и избавились от ноши. Те положили тело в телегу, сами впряглись в нее и повезли за ворота. Стражники неторопливо двинулись следом, лениво поддерживая праздную беседу.

– Бридо, а ты понял, что имел  в виду этот жуткий Видольд? Говорил что-то про какого-то пересмешника.

– Э, Ларун, сразу видать, что родом ты не из наших краев. Пересмешник – так Ханке-плута называют.

– Ханке?

– Ну да. Вот, слушай. Мне дед мой рассказывал, когда еще жив был. А ему – его дед…


Первых Богов было девять, а младший среди них – Ханке. Разделили они промеж собою власть над миром.

Но не нашлось дела для Ханке, ибо когда Боги мир делили, он с ундинами на дне морском играл. Вот и остался  ни с чем. Сильно осерчал тогда Ханке. Как же так, – думает  – всем прочим Богам люди жертвы приносят да восхваления поют, а про меня и не вспоминают. И порешил он  тогда людей с Богами рассорить, чтоб самому главным сделаться.

Собрал  Богов на небесный совет. И так им молвит:


– Побывал я, браться и сестры, на земле. Насмотрелся, наслушался. Слишком добры вы к людям стали, перестали они Богов уважать, жалуются и негодуют. Надоело им воевать и оружие ковать. И солнце им слишком жарко светит, рыбу морскую и речную не желают есть, дожди сыростью им кости ломят. Не хотят женщины более ткать и прясть, проклинают они Наннэ, что ремесло им подарила. За скотом ухаживать люди перестали, на судьбу свою треклятую жалуются, а на смерть и того более.


Возроптали Боги  после слов Ханке. И так порешили: лишить людей неблагодарных всех даров своих.


И исчезло с земли солнце, и прекратили идти дожди, и рыба перестала в сети приходить, леса чахли, скот худел, оружие из рук воинов выпадало, у ткачих и нить рвалась, и ткань расползалась. Никак не могли понять люди, за что же их Боги карают. И костры жгли, и жертвы приносили, однако бедствия не прекращались. Уже начали о конце мира поговаривать, когда явился к ним Ханке, рыжий Бог, и так молвил:


– Потому у вас, люди, жизнь плоха пошла, что не тем Богам вы поклоняетесь. Это я – Ханке Великий – всем в мире заправляю. Долго я ваше непотребство терпел, костров от вас не видел и песнопений не слышал. Иссякло терпение мое, потому и вам жизни не стало – страшен  я в гневе. Но простить вас готов, ибо слабы вы умом и не ваша в том вина. Знайте теперь, люди, кому хваления возносить. Почитайте меня, Ханке, боле других богов, и благодать к вам вернется.


И пали люди ниц, и протянули в отчаянии руки к Ханке, а тот исчез, и был таков.


Исчез Ханке с земли и на небо перенесся, да прямо сразу совет созывать. И так молвит Богам:


– Побывал я, браться и сестры, на земле. Насмотрелся, наслушался. Опомнились глупые люди, осознали вину свою. И шаманы их сутки круглые в бубны бьют – во славу вашу. И костры возжигаются и не гаснут – во славу вашу. И детям своим о деяниях ваших рассказывается – во славу вашу! Жалко мне людей стало, ведь недолговечен срок их земной, а потому ума они не нажили. Простить бы их надобно.


Посовещались Боги и решили сделать так, как Ханке советовал.


Вернулось солнце на землю, дожди благодатные прошли, рыба в неводы поплыла, леса зазеленели, скот пожирнел, и никогда еще не ковалось столь крепкого оружие и не ткалось столь прекрасных тканей, как в это время. И дети стали здоровыми рождаться, и болезни исчезли. Словно второй золотой век настал. Живут люди, не нарадуются, Великого Ханке благословляют, ему костры возжигают.


Благословляют люди Ханке, да только прочие Боги заметили: что-то не так пошло. Они людям милость свою вернули, но ни дыма костров, ни песен к ним с земли не возносится. Зато Ханке довольный бродит, сытый да румяный, улыбка хитренькая с губ не сходит.


Догадался тогда Гхарт сам вниз, на землю, глянуть.


Взглянул Гхарт на землю – и поразился! Видит он, что все люди Ханке костры возжигают, а про прочих Богов и не вспоминают. Понял тогда Гхарт хитрость младшего брата, гнев объял его.


Собрал он Богов на совет. И на совете том раскрыл обман Ханке. Зашумели Боги, обступили обманщика со всех сторон, кулаками потрясая.


Испугался Ханке, потом холодным покрылся, да виду не подал. И так говорит:


– Подождите ругать меня, братья и сестры. Я ж все это только для вас и придумал. И такая задумка моя была, чтоб показать людям, как важно Богов своих чтить, ибо коротка жизнь людская, забыть могут, а вам, братья и сестры, доказать, что приглядывать за людьми надобно, ведь слабы они умом, как бы чего не натворили. А о собственной славе я и не помышлял, на том и стою.


Посовещались Боги, и сказал тогда Ястре – Повелитель Небес:


– Это ты, младший брат, хорошо придумал.


Остальные покивали – и разошлись.


Один Гхарт остался и так молвил:


– Хитрец ты, Ханке – и нас, и людей провел. За находчивость твою не стану тебя сильно наказывать, но на глаза мне столько-то времени не показывайся! – сказал так, и скинул Ханке на землю.


А там его уже люди поджидают, толпа целая, кто с топором, а кто и с мечом.


– Подлец! – кричат. – Обманул ты нас! Не жить тебе более.


Испугался Ханке, потом холодным покрылся, да виду не подал. И так говорит:


– Подождите ругать меня, люди. Я ж это только для вас и придумал. И такая задумка моя была, чтобы на своем примере показать, как жить можно. Вот вы трудитесь, трудом своим пищу добывая. А я ничего не делал, а столько-то времени дары от вас принимал. И вы так можете. Я вам, люди, хитрость подарил, обману и ловкости научил. Как без труда жить хорошо показал. И за то вы и мне теперь костры возжигайте.


Сказал так хитрец, улизнул – и был таков.


И с тех пор повелось, что  призывают люди Ханке, когда нужно соседа вокруг пальца обвести, либо воровство с разбоем учинить. Да и честные люди нет-нет, да подкинут Ханке подношение. Так, на всякий случай.


 Вот как обрел Ханке дело свое. И прозвали его после этого  Ханке-плут или Ханке-двуликий. Потому что больно любит он над людьми да Богами подшутить да поглумиться.


Завсегда Ханке опасаться надо. А если сам человек кого обмануть пытался, да не вышло, так и того паче. Не нравится Ханке, когда его дары просто так пропадают. Тогда он сам так над тобою посмеется – что берегись, можешь и головы не снести, вот как этот несчастный.



Бридо кивнул в сторону свертка, который конюхи уже снимали с телеги.



– Да, вот как этот несчастный, – повторил он.

– Забавная легенда, – кивнул Ларун.

– Да, про Ханке все такие, – хохотнул Бридо. И они надолго замолчали.

Сверху, из замка, доносился веселый шум пира и звуки баллады о морском короле, которого русалка на дно заманила, так полюбившейся многим воинам.


… Но вот надоело тому королю


Любиться с ундиной в подводном краю.


Скучая по суше, по битвам и небу,


Столетье спустя, король выплыл к брегу,


Но сделал два шага – и все, его нет.


Лишь горсточка праха лежит на песке.


Увы, не живут столько лет на земле…



Ларун обернулся, взглянул на освещенные окна замка и еще раз обреченно вздохнул.



***



Кхану снился нехороший сон, где он стоял в огромном поле…



Он стоял на поле, усеянном цветами. От земли парило. В свете солнечных лучей казалось, будто цветы оживают и протягивают ему лепестки, словно руки.


"Будет гроза", – подумал Элимер и понял, что хочет почувствовать ее силу.


Он посмотрел на себя будто со стороны и увидел, что на нем развевающиеся белые одежды. Улыбнулся и неторопливо сделал несколько шагов. Наклонился к цветам: они казались удивительными, каждый словно светился живым теплым огнем. Элимер осторожно дотронулся до лепестка, но – о, Боги! – цветок обратился в пепел. Дотронулся до второго, третьего – и они тоже в пепел. Прахом рассыпались под пальцами.


"Будет гроза,– снова подумал Элимер. – Это хорошо, дождь оживит их".


"Гроза очищает… Гроза очищает" – услышал он доносящийся издалека знакомый голос.


На открытую ладонь упали первые капли.


Одна, вторая.


Они чисты и прозрачны.


Словно слезы. И так приятно холодят разгоряченное тело.


Третья, четвертая.


Отчего-то теперь они стали теплыми и окрасились багряным.


Это кровь.


Кровь – шептал дождь.


Кровь – вторили цветы, превращаясь в пепел.


Кровь – неумолимо стучало в висках.


Элимер попытался опустить руки, но не смог.


Они стали липкими, кровавый поток стекал по пальцам, капал с волос, белая одежда потемнела и прилипла к телу. Элимер попытался закричать, но голос ему не подчинился.


Запах. Запах крови. Такой странный – отвратительный и одновременно манящий.


"Ты слишком много убивал, теперь они пришли мстить", –  мелькнула нелепая мысль. Или не такая уж нелепая?


Элимер услышал позади чей-то злорадный хохот. Резко обернулся и увидел брата. Тот стоял на балконе какого-то старого замка и смеялся. Замок медленно приблизился и навис над Элимером зловещей черной тенью. Но Аданэя страшный дождь почему-то не коснулся.


– Это потому, что гроза очищает! – крикнул брат, словно услышал его мысли. – А эта кровь да падет на твою голову, Элимер! Ведь ты никогда не перестанешь любоваться смертью! – и снова хохот.


"Но ведь я приказал отрезать ему язык?" – мелькнула напоследок еще одна мысль, и Элимер в панике проснулся, чувствуя нестерпимую боль в висках, словно голову его сдавило железным обручем.



Он резко вскочил с кровати, в глазах потемнело, боль в голове стала еще острее.


"Приснится же такое", – подумал Элимер, прижимая прохладные пальцы к вискам.


Он посмотрел в оставленное открытым на ночь окно: утреннее солнце ласково освещало покои, а воздух веял прохладой. Видимо, ночью прошел дождь.


"О, Боги, как в моем сне", – Элимер непроизвольно глянул на небо, словно ожидал увидеть собирающиеся на нем  тучи. Однако ничего не произошло. Вместо этого раздался осторожный стук в дверь.



– Войди, – устало отозвался Элимер.

Это Тардин. Старик ступил внутрь, осторожно прикрыв за собой дверь. В течение нескольких секунд изучающее смотрел на Элимера, затем быстрым шагом ринулся к нему.

– Что случилось? Ты сам не свой. Все уже собрались на совет, ждут тебя.

– Совет? – кхан на секунду замешкался, затем хлопнул себя по лбу. – Я совсем забыл. Сколько времени?

– Совет должен был начаться полчаса назад.

– Так почему ты не пришел за мной раньше?

– Элимер, что с тобой? – еще раз настойчиво повторил Тардин.

– Ничего. Просто приснился дурной сон. И голова жутко болит. Но это ничего. Ступай. Я скоро подойду, скажи, чтобы не расходились.

– Элимер, – голос Тардина прозвучал взволнованно, – опять эти сны?

– Нет, – как можно более равнодушно отозвался тот, – всего лишь глупый кошмар.

Тардин приблизился и приложил пальцы к его вискам. Элимер почувствовал, как освежающая прохлада пробежала от рук старика – и боль ушла, словно ее никогда и не было.

– Спасибо, – вымолвил он.

– Не стоит. Мы ждем тебя на совете, мой Кхан, – Тардин вышел, все так же осторожно прикрыв за собой дверь.


***



В библиотеке, избранной для проведения совета, собрались лишь немногие из приближенных к Великому Кхану – те, кто участвовал в битве за Антурин: двое советников – Тардин и Варда, военачальник Ирионг, а также дейлар (1) восточных земель Диэль Райханский.


Планировали начать с обычных вопросов, требующих быстрого решения: кого назначить наместником в Антурин, сколько воинов оставить здесь на первое время и как обустроить жизнь в новой провинции. Однако кхан неожиданно начал с другого:



– Карту, Ирионг, – приказал он.

Военачальник не без удивления подчинился и развернул на столе пожелтевший от времени пергамент, с нанесенными на него границами государств.

– Смотрите, – Элимер подвинул карту ближе к середине стола, – мы прогнали дикарей из южных степей, теперь эти земли безопасны и принадлежат нам. Однако они до сих пор мало заселены нашим народом. Люди неохотно снимаются с обжитых мест. Впрочем, об этом позже. Теперь запад – там мелкие княжества, они платят нам дань. С остальными государствами запада мы в хороших отношениях и разрушать их не в наших интересах. На юго-востоке провинция Райхан. С севера нас защищают горы и ледяные земли, а с юга – дальше южных степей, – голые пустыни. Остается восток. И леса на северо-западе: там дикари, их нападения как комариные укусы – не опасно, но раздражают. Покончить с ними до сих пор казалось невозможным, сами знаете: они прячутся по лесам, а после набегов на поселенцев разбегаются.

Теперь о востоке. Мы захватили Антурин. Это первый шаг к морю. Если пробьемся, то избавимся от торговых пошлин, да и купцам станет безопаснее путешествовать. Но самое главное – это флот. Он сделает нас непобедимыми! К сожалению, Илирин – серьезная преграда. Государство это пока еще довольно сильное, а илиринцы считают себя избранным народом, так что найти с ними общий язык путем переговоров не получится: добровольно они нас к морю не пропустят.

– Илирин, даже если забыть про выход к морю, сам по себе богатейшая страна – заметил Тардин. – Реки, леса, плодородные земли. Странно, что они не помогли Антурину, ведь он надежно прикрывал их с запада.

– Не так уж и странно, – это уже Ирионг. – В этом случае войны с нами им было бы не миновать. А они к этому не готовы.

– Как и мы, Ирионг, – кхан пожал плечами. – Пока только и остается, что скалить друг на друга зубы. Но рано или поздно, а война будет. Думаю, илиринцы понимают это не хуже нашего. Поэтому, я хотел поговорить о дикарях.

Увидев озадаченные взгляды, кхан счел нужным пояснить:



– Да, сейчас племена не представляют угрозы. Но если начнется война с Илирином, они создадут лишние проблемы у нас в тылу. Когда войско покинет Отерхейн, дикари тут же повылезают из своих укрытий и пойдут грабить и сжигать города и села. А потому избавиться от них лучше заранее. Нужно придумать, как выманить их из лесов в ближайшее время. И не разрозненными группами, а всех сразу.

Кхан обвел всех сосредоточенным взглядом.



– Думаю, в первую очередь это вопрос к тебе, Варда, – обратился он к  советнику. – Ты лучше всех нас вместе взятых знаком с их повадками.

Это действительно было так. Варда, человек лет пятидесяти, провел детство в племени тогов, а в Отерхейне появился в возрасте восьми лет вместе с отцом – того изгнали из племени, и маленький мальчик отправился с ним. С тех пор Отерхейн стал для Варды родиной. Здесь он обучился и, проявив недюжинные способности и ум, быстро добился успеха.

– Ты абсолютно прав, мой Кхан. Если мы пойдем на Илирин, племена начнут нападать на нас. И, вероятнее всего, они объединятся.

– Это я и сам понимаю. Потому и спрашиваю: как их можно выманить сейчас? Есть идеи?

– Да, повелитель. Кое-что, думаю, можно сделать. Они доверчивы, их легко обмануть. Я предлагаю отправить несколько отрядов к границе с лесами. Пусть идут с большим шумом и самоуверенностью. Дикари решат, что на них напали. И, естественно, нападут в ответ. Вот тут-то и нужно будет устроить им легкую победу, разжечь в них азарт и уверенность в собственных силах. Если понадобится, стоит повторить этот трюк несколько раз. Тогда они объединятся и двинутся вглубь Отерхейна. Наша задача в том, чтобы устлать их путь легкими победами. До поры, до времени, конечно.

– Твой план хорош, Варда. Но не слишком ли много он требует крови нашего народа? Во-первых, отряды. Во-вторых, города и села, мимо которых пройдут дикари.

– Не обязательно заманивать их слишком глубоко. И потом, я думаю, можно под предлогом нападения племен переселить жителей окрестных сел и городков в те самые земли, которые мы хотим заселить.

– Одной стрелой две мишени? Что ж, неплохо. Связано с долгими приготовлениями, однако неплохо, – Элимер задумчиво потер подбородок. – Остановимся пока на предложении Варды. Кто знает, может, мы придумаем, как обойтись меньшими потерями. А пока закончим на этом. Теперь об Антурине. Нужно выдать жителям зерно из хранилищ. А то пока мы вели осаду, голодал у них, похоже, только простой люд – знать этой участи избежала.  Думаю, подобным жестом мы умиротворим здешний народ. Диэль, займись этим. А ты, Ирионг, реши, какую часть войска следует оставить здесь на первое время. Через два дня возвращаемся в Отерхейн. До этого времени нужно определиться, кого назначить дейларом в Антурин.


Как только совет закончился и все разошлись, Элимер, полагая, будто никто его не видит, устало опустился на стул и уронил голову на руки. Несмотря на чары Тардина, он все еще чувствовал себя неважно, хотя голова болеть перестала.

Скоро, однако, он ощутил, что в библиотеке не один и медленно поднял взгляд. Оказалось, вездесущий Тардин задержался у выхода и теперь пристально его разглядывал.

– Элимер, ты мне все-таки должен рассказать, что тебе снилось.

– Зачем? – кхан вздохнул. – Ведь ты колдун, Тардин, сам узнай.

И тут же, словно ему пришла какая-то мысль, Элимер рывком оторвал голову от стола.

– Может, все-таки воспользуешься даром? Скажешь, что ждет Отерхейн? Чем закончится война с Илирином и стоит ли ее вообще начинать? Ты столько лет учился, постигал тайные знания, расширял границы бытия. Неужели тебе самому не обидно, что ты ничем этим не пользуешься?

– Я ведь когда-то уже объяснял тебе… Знания – это ловушка для нас. Когда овладеваешь ими, границы не расширяются, а сужаются. Ведь мы лишь храним то, что создано, и позволяем уйти тому, что отжило свое, а не меняем. Приходится следить за собой, подавлять эмоции, удерживаться от безумств.

–  Разве без изменений мир не превратится в болото?

–  Менять, рушить, снова строить – это удел простых людей. Нам же приходится быть куда осторожнее, чем вам. Тем более, мы не всегда можем предугадать, как переплетение сил, с которыми имеем дело, отразится на живущих. Порою, когда мир стоит на перепутье, даже поступок незаметного маленького человечка способен повернуть его развитие в другую сторону. Что уж говорить о нас, наделенных силами?

– Я – кхан. Но мне непросто менять даже собственную Империю, а ты говоришь, что маленький человек способен изменить мир?

– Чаще неосознанно, – Тардин улыбнулся, – и лишь на перепутье истории, но да – способен.

– Я понял. Но скажи, сейчас-то ты можешь заглянуть в мое будущее без риска? Ведь иногда вы это делаете.

– Твое будущее лучше не знать ни тебе, ни мне.

– Оно так ужасно?

– Мой Кхан, я понятия не имею, ведь я в него не заглядывал. Узнавать грядущее всегда опасно, ведь читая его, ты его меняешь. Я отказался от попытки прозреть твою судьбу. Любое незначительное изменение ведет за собой цепочку самых непредсказуемых событий, а в твоем случае это опасно вдвойне.

– Потому что я кхан?

– Не только. Не знаю, как и почему, но ты и твой брат связаны с этим миром куда сильнее, чем прочие люди. Вы как-то влияете на него, но я пока не могу  понять, как именно. И это меня тревожит. Пожалуйста, больше не пытайся найти и убить брата.

– Почему ты вспомнил об Аданэе? И отчего тебя так волнует его жизнь?

– Меня не его жизнь волнует. Вы, я уже говорил, повязаны с миром и друг с другом слишком прочно, вы как-то влияете на сущее. Так что будь осторожен. Неизвестно, какие могут быть последствия через десятки, сотни или тысячи лет. Не зря ты дважды его не убил.

Лишь спустя несколько минут голос кхана раздался в зале:



– Тардин, ты видишь куда дальше меня и просто так ни о чем просить не станешь. Поэтому – хорошо, я не буду разыскивать Аданэя. Да и зачем? Своей местью я вполне удовлетворен. Главное, чтобы он больше не вставал у меня на пути.

Тардин только удрученно покачал головой:



– В том-то и дело, Элимер, в том-то и дело. Сдается мне, вы еще столкнетесь.

– В день нашей встречи моя рука больше не дрогнет.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – без особой надежды пробормотал советник и добавил: – Так ты  расскажешь, что тебе снилось?

– Нет. Не желаю обсуждать сны, – предупреждающе процедил Элимер, сам не понимая, что удерживает его от откровенности. – Наша беседа окончена, Тардин. Идем! Осталось еще много незавершенных дел.

С этими словами уже не Элимер, а Великий Кхан поднялся и, не оборачиваясь, направился к двери.

></emphasis >

(1) Дейлар – наместник правителя в провинции




Гл. 4. Подслушивать обычно бывает полезно




Аданэй открыл глаза и увидел прямо над собой потрескавшийся резной потолок. Потом осознал, что лежит на огромной кровати, а повернув голову влево, столкнулся взглядом с худощавой белобрысенькой девчонкой, которая смотрела на него, широко распахнув глаза и прижимая ладошку ко рту. Девчонка напоминала служанку или рабыню, особенно если судить по ее невзрачному платью из небеленого льна.



– Где я? – прохрипел он.

Девчонка вскрикнула, почему-то радостно, потом замотала головой и сказала по-илирински:

– Я не понимаю, господин. Сейчас… – и бросилась к двери: видимо, хотела позвать кого-то, способного изъясняться по-отерхейнски. Но Аданэю это не требовалась: он знал илиринский.

– Стой! Подожди! – окликнул он служанку, и та остановилась, обернулась.

Аданэй повторил:



– Где я? – в голове царила странная пустота, последнее, что он помнил – жару и столб: – Что со мной было?

– Ты во дворце госпожи Гиллары. Тебя привезли вот уж пару недель как. Ты весь избитый был, а потом тебя долго лихорадило. А вчера лихорадка ушла, ты уснул… и вот.

– Можешь дать воду? Я пить хочу, – произнес Аданэй, решив остальные вопросы задать после того, как утолит жажду.

– Ой, да, да, конечно! – спохватилась девчонка. – Сейчас, сейчас!

Она кинулась к стоящему в углу мраморному столику, схватила посеребренный кувшин и вернулась к Аданэю. Тот почти выхватил сосуд у нее из рук. Напившись, отдал обратно, и снова рухнул на кровать.

– Кто это – Гиллара? – продолжил расспросы.

Служанка лишь посмотрела на него удивленно, но Аданэй уже и сам начал догадываться: что-то очень знакомое чудилось в этом имени. Гиллара. Илирин. Уж не сестра ли это бывшего царя, впавшая в немилость?

– Уж не Гиллара ли Уллейта? – спросил вслух.

– Да, – кивнула девчонка. – И она приказала сообщить, когда ты очнешься. И я…

– Да, конечно, ступай, – по давней привычке он властным жестом указал на дверь, а потом спохватился: неизвестно, знает ли Гиллара о его происхождении, а потому лучше вести себя тише и скромнее, в том числе и с прислугой.

Когда девушка ушла, он попытался встать с кровати. И ему это удалось, правда, в глазах потемнело, и закружилась голова, но скоро Аданэй пришел в себя. Осмотрел комнату: старая мебель, выцветший, поеденный молью гобелен, поцарапанное бронзовое зеркало – да, владелица замка и впрямь в опале.

Уставившись в зеркало, Аданэй оторопел: от кровоподтеков и синяков, которые просто обязаны были красоваться на его лице, не осталось и следа. Значит, он и впрямь провалялся здесь около двух недель, не меньше.

В это время за дверью послышались шаги, а спустя мгновение она открылась. На пороге показалась седая, властная на вид женщина. Аданэй решил, что это та самая Гиллара и предпочел склонить голову в знак приветствия.

Женщина благосклонно заулыбалась.



– Я рада, что ты очнулся, – она махнула рукой служанке, и та выпорхнула, предусмотрительно закрыв за собой дверь. – Как тебя звать, юноша?

Аданэй на секунду замешкался. Гиллара наверняка узнала, кто он, иначе с чего бы такое доброе отношение? Опальная сестра царя вполне могла придумать, как использовать опального кханади в своих целях. Но тогда почему она спросила его имя? Хочет убедиться, что не ошиблась? Или это проверка?

"Языком илиринца говорит сам Ханке двуликий", – вспомнилась бытовавшая в Отерхейне пословица.

– Айн, меня называют Айн, госпожа, – назвал Аданэй только что придуманное имя.

– Что ж, Айн, думаю, тебе уже сказали, где ты находишься?

Он кивнул, и женщина продолжила:



– Вот и хорошо. Теперь ни о чем не волнуйся, чувствуй себя спокойно.

Заметив удивление собеседника, Гиллара усмехнулась.



– Не понимаешь причину моего гостеприимства? Так я объясню. Ты, судя по акценту, из Отерхейна?

– Да, госпожа.

– Кем же ты был в Отерхейне?

– Рабом, – быстро откликнулся Аданэй. – С детства.

– Странно… – протянула Гиллара. – Там, у столба, ты говорил иное.

– Прости, госпожа, я ничего не помню. А что я говорил?

– Что ты не раб.

– Не помню… Может, я бредил.

– Почему-то я так и подумала, – снова заулыбалась Гиллара. – Но сейчас это уже не важно. В любом случае – ты из Отерхейна. А значит, тебе непросто будет меня понять, поскольку Отерхейну в лучшем случае еще только предстоит сделаться цивилизованным краем. Но я постараюсь объяснить. Видишь ли, Илирин очень отличается от страны, в которой ты вырос. У нас потрясающие скульптуры, живопись, музыка. И мы очень ценим красоту, в том числе и красоту людскую. Поэтому стараемся окружать себя слугами и рабами, которые соответствовали бы нашему чувству прекрасного. Но хорошие рабы стоят дорого, а я, увы, в опале, лишних денег у меня нет. Поэтому, когда я увидела тебя на каменоломне, то… – женщина запнулась. – Скажем так, я забрала тебя оттуда. Можешь считать, что тебе повезло.

– Я… даже не знаю, что сказать и как отблагодарить тебя, госпожа. Я никогда не забуду твоей доброты.

– О, я делала это для себя, – проворковала Гиллара. – Так что не благодари. Живи в замке и украшай его собою. Изредка я стану давать тебе мелкие поручения, но работой ты загружен не будешь. А теперь возвращайся в кровать, все-таки ты еще не до конца оправился, вид у тебя бледный. Завтра навещу тебя снова.

И она ушла. Аданэй, последовав ее совету, вернулся на ложе и, уставившись в потолок, задумался Он знал о странном эстетизме, присущем илиринцам, а потому объяснение Гиллары могло показаться правдоподобным, если бы не одно но: вряд ли в избитом оборванце кто-нибудь заподозрил бы красавца. А потому оставалась лишь одна версия: Гиллара узнала в нем кханади. Вот только каким образом? Татуировка-коршун? Разглядеть ее, скрытую под волосами, было непросто. Но если очень хорошо присмотреться, то возможно. А Гиллара, видят Боги, имела возможность присмотреться. Но почему она скрывает свое знание? Зачем притворяется, какие планы строит на его счет?

Додумать мысль и прийти к каким-то выводам Аданэй не успел, дремота навалилась неожиданно, и он погрузился в сон.


***



Прошло несколько недель, и Аданэй освоился с новой ролью. Теперь он вел весьма праздную жизнь, почти такую, как в бытность беззаботным кханади. Почти – потому что слишком уж смущала Аданэя неопределенность собственного положения. Все это время он пытался понять, зачем понадобился Гилларе. Расспрашивал служанок, прислушивался к чужим разговорам, но так и не услышал ничего важного.


В одиночестве он теперь оставался редко: в том конце замка, в котором он жил, почти не смолкали девичьи голоса. Служанки, изголодавшиеся по общению с мужским полом (конюшие и немногочисленная стража, набранная из окрестных поселений – не в счет) не упускали случая поболтать с Аданэем. Когда же, порою, он уставал от их болтовни, то уходил в свою комнату и никого не впускал, изредка делая исключение для Ли-ли – не то воспитанницы, не то служанки Гиллары.


"Моя маленькая ворожея", – смеясь, называл ее Аданэй. Кажется, ей это нравилось.


Голос Ли-ли – тихий, но глубокий – всегда звучал ласково и дружелюбно, и никому не доводилось слышать, чтобы она громко смеялась, зато легкая полуулыбка почти никогда не сходила с ее губ. С ней хорошо было просто сидеть рядом и молчать, погружаясь в собственные мысли. Прочие служанки, видя, как выделяет Аданэй Ли-ли среди них, почему-то воспринимали это как должное, словно признавали за ней превосходство. Гиллара в девочке и вовсе души не чаяла, и это также явилось причиной интереса Аданэя к Ли-Ли: он полагал, что если Гиллара о чем-нибудь и проговорится одной из прислужниц, так только ей. А уж влюбленная девушка не сможет утаить от своего Айна известие об опасности, если таковая будет ему угрожать.


Аданэй не подозревал, что Ли-ли давно мучилась тем же вопросом, что и он. Девушка неплохо знала свою наставницу и понимала, что Гиллара в нынешнем – бедственном – положении не станет держать раба просто так, как бы он ни был молод и хорош собой. Но еще она знала, что женщина весьма осторожна, и вряд ли проболтается о своих планах даже воспитаннице. А потому девушка старалась, когда могла, прислушиваться, а иногда и подслушивать разговоры Гиллары с Ниррасом, в надежде, что между собой они обмолвятся о дальнейшей судьбе Айна.


Вот и сегодня, заметив, как эти двое зашли в неприметную дверь, которая – Ли-ли знала, – выходила в коридор, ведущий в подземные покои, она, чуть выждав, отправилась за ними.


Сырой камень лестницы холодил стопы даже через обувь, а заросшая склизким мхом стена, за которую держалась девушка, неприятно пружинила под пальцами, но Ли-Ли не обращала на это внимание, сосредоточившись на том, чтобы ступать как можно тише. Может, ей хотя бы в этот раз повезет, и она что-то услышит?



***



Гиллара полулежала в кресле в одной из подземных комнат, как негласно назывались покои, находящиеся ниже уровня земли. В этих помещениях ничто не напоминало об убожестве замка и опале его владельца. Дорогая красивая мебель, статуи и картины, восхитительные гобелены и уютно горящий камин, изгоняющий даже воспоминания о всепроникающей сырости.


На губах Гиллары играла легкая, слегка рассеянная улыбка. Ниррас нервно ходил по зале из одного конца в другой. Наконец остановился и уставился на женщину.



– В чем дело? – лениво протянула Гиллара.

– В чем дело?! – передразнил ее Ниррас. – Это я у тебя должен спросить. Я тебе уже десятый раз задаю один и тот же вопрос и не получаю ответа!

– Попробуй еще раз.

– Издеваешься, женщина? Ответь мне – зачем тебе этот щенок?! Или действительно вдруг потянуло на смазливых юнцов? Ты знаешь, я этого не допущу. Я придушу этого белобрысого выродка, так и знай! Ты ведь потому и гонишь меня в столицу, да?!

– Не кричи, Ниррас. Говори тише. Я сейчас оглохну от твоего крика.

– Ну и пусть! Если я что-нибудь узнаю, то убью и тебя, и мальчишку!

– Я и не подозревала, что ты у меня такой ревнивый, – Гиллара тихонько рассмеялась. – Впрочем, никого ты не убьешь, даже и не думай об этом. А в столицу ты уедешь, причем очень скоро. Не потому, что я хочу от тебя избавиться, а потому, что ты слишком задержался у меня. Лиммена начнет подозревать. А это ни к чему, ты и сам прекрасно понимаешь. Так что ты поедешь в столицу и прихватишь с собой Айна.

Ниррас опешил от такого поворота событий:



– Айна? А зачем он мне сдался? Я отправлю ублюдка заниматься скотиной. Ты что, для этого его спасала?

– Сядь, Ниррас. Сядь, и давай поговорим спокойно. Я все тебе объясню. Только сначала – вот – возьми, выпей вина.

Гиллара протянула Ниррасу кубок. Тот опорожнил его одним глотком, налил вино снова и опять быстро выпил. Наполнил кубок третий раз, но пить уже не стал, а поставил рядом.

– Я спокоен, Гиллара, говори.

– Что ж, касаемо этого белобрысого щенка… Видимо, ты считаешь меня похотливой дурой, если решил, будто ради подыхающего раба я готова выложить столько денег.

– Но ты и впрямь была готова их выложить.

– У меня были весомые причины. Видишь ли, мальчик не всегда был рабом и…

– Что ж в этом удивительного? – презрительно фыркнул Ниррас.

– А ты можешь не перебивать? – раздраженно одернула его Гиллара.

– Хорошо, – с обреченностью в голосе отозвался Ниррас.

– Отлично. Повторяю еще раз. Айн не всегда был рабом, раньше он был Аданэем, кханади Отерхейна, ты ведь помнишь кто это. Я не говорила тебе, потому что еще не до конца все продумала, мне бы повредили лишние расспросы.

Ответом ей было молчание. Ниррас, широко раскрыв глаза и рот, недоверчиво смотрел на Гиллару. Наконец опомнился и с насмешливым сомнением произнес:

– Аданэй из династии Кханейри? Кханади Отерхейна? Брат кхана? Да ты в своем уме ли, женщина? Этот тиран уже давно его прикончил.

– Я тоже так думала. Но я ошибалась. Ты видел страшный шрам на его груди? Неизвестно, как он вообще выжил.

– Почему ты так уверена, что это он?

– Я видела Аданэя, когда еще жив был их с Элимером отец. Я посетила тогда в Отерхейн, еще до ссылки. Давно это было, но память на лица у меня очень хорошая. Да и увидев его один раз, запомнить не сложно. Тем более, я любила за ним наблюдать, ведь я думала, что именно Аданэй станет следующим кханом. Элимер в то время ничего собой не представлял – какой-то зажатый, угрюмый – разительный контраст своему великолепному брату. Удивительно, как он умудрился стать правителем! Впрочем, что случилось, то случилось, – Гиллара задумалась, но почти сразу продолжила говорить:

– Так вот, когда мы проезжали мимо каменоломен, и я обратила внимание на раба, у меня в голове мелькнуло: "Надо же, как похож на Аданэя!". А потом захотелось присмотреться к нему внимательнее. Право, я ни на что не рассчитывала, просто хотела доказать себе, что такое чудесное совпадение невозможно. Но я приподняла волосы на его правом виске, вгляделась… И чуть с ума не сошла: там был царский знак! Это был он, представляешь?! Аданэй! Мне казалось, что я сплю, что так не бывает! Но это было! Судьба повернулась наконец к нам лицом, Ниррас!

– Ему известно, почему ты спасла его?

– Нет. Я еще ничего не говорила. Пока лишь наблюдала.

– И как ты собралась его использовать?

– О, у меня грандиозные планы, они тебе понравятся.


***



Ли-Ли, затаившись, стояла под дверью одной из подземных комнат. Чем дольше она слушала разговор, который там велся, тем шире становились ее глаза, и тем сильнее кусала она губы. Ближе к концу беседы девушка не выдержала и, решив, что узнала достаточно, осторожно, на цыпочках, придерживая подол платья, прошла по коридору и поднялась по лестнице. Приоткрыла входную дверь, огляделась и, убедившись, что вокруг – никого, выскользнула наружу. Там она шумно выдохнула, перевела дух и стремглав бросилась искать Айна. О, она многое могла ему поведать!



***



Аданэй бродил по саду, когда к нему подбежала взволнованная Ли-Ли. Она схватила его за руку и выпалила:



– Мне нужно с тобой поговорить!

По ее голосу и выражению лица, Аданэй понял: девушка хочет сказать ему о чем-то важном, а потому не стал медлить:

– Идем, – сказал и повел Ли-Ли в свою комнату, там закрыл дверь и повернулся к девушке.

– Что случилось?

– О, Айн! То есть… не знаю, как теперь тебя называть… То есть, я теперь знаю, что ты… принц. Я услышала, об этом говорила Гиллара, я подслушала и…

– Подожди-подожди, моя хорошая, успокойся сначала, – прервал ее Аданэй. Хотя его и взволновали слова девушки, он понимал, что лучше дать ей немного прийти в себя и услышать связный, а не сбивчивый рассказ. Наконец, когда дыхание Ли-Ли выровнялось, он спросил:

– А вот теперь говори: что ты услышала?

И она заговорила. И говорила долго. Когда рассказ подошел к концу, Аданэй, пораженный, не произнес ни слова. Ли-Ли выжидающе смотрела ему в лицо, но в какой-то момент не сдержалась и выпалила:

– Не делай этого! Не соглашайся! Это…

– Опасно, я знаю, и ненадежно, – откликнулся Аданэй.

– И подло, очень подло!

– Это меня волнует куда меньше.

Заметив, как в глазах Ли-Ли мелькнуло изумление – наверное, она полагала, будто ее возлюбленный не способен на подлость, – Аданэй мягко улыбнулся и пояснил:

– Это моя единственная возможность, понимаешь? Другой может не быть.

Ли-Ли неуверенно кивнула, но промолчала.


Аданэй приблизился к девушке, ласковым движением руки провел по ее волосам и сказал:



– Я тебе говорил, что ты чудо, маленькая ворожея? Спасибо тебе.

Ли-Ли расцвела от этих слов и спросила:



– Ты скажешь Гилларе, что все знаешь?

– Нет. Зачем? И ты молчи. А теперь… прости меня, Ли-Ли, мне нужно остаться одному и все обдумать. Позже увидимся, хорошо?

Девушка на секунду прижалась к нему, трогательно заглянула в глаза, а потом тихонько вышла.

Закрыв за ней дверь, Аданэй подошел к окну и уткнулся лбом в стекло. Мысли крутились одна за другой, необходимо было привести их в порядок.

Как он и предполагал, Гиллара знала о его происхождении. И, конечно, придумала, как это знание использовать. В общем-то, итог, к которому, как подразумевалось, должна привести многоступенчатая интрига, Аданэю нравился. Вот только приведет ли? Слишком уж велика здесь доля случайностей, слишком многое от них зависит. Интересно, а посвятит ли Гиллара его в свои замыслы? Или до поры до времени попытается использовать исподтишка? Впрочем, последнее ей не удастся, ведь Аданэю уже известно самое главное.

Он понимал: никто не собирался давать ему власть реальную – скорее из него хотели сделать марионетку. Но они плохо его знали! Если все получится, то он начнет свою игру: он не намерен зависеть от Гиллары и Нирраса до конца жизни.

И пусть все это казалось почти нереальным, но все-таки это был шанс. Первый настоящий шанс за долгое время!


***



Черные клубящиеся тучи, окрашенные по краям болезненно-желтым, нависли так низко, что, казалось, вот-вот упадут и затопят землю. Свистящий ветер пробирал до костей.


Аданэй стоял на балконе, наблюдая за бушующей вокруг грозой. Гремело так, что он всякий раз вздрагивал. То и дело сверкали ветви молний – золотые стрелы Ястре, повелителя небес, неукротимого в своем гневе.


Когда природа лютует, злится на человека, опасно вот так стоять на полуоткрытом месте, но зрелище разгневанной стихии странно манило Аданэя.


"Гроза очищает", – подумал он вдруг.


В замке царила тьма и жуть, словно в склепе, все говорили шепотом и ходили едва ли не на цыпочках. А здесь, за пределами каменных стен, царила жизнь – устрашающая, опасная, но жизнь. Гроза отвлекала от сомнений и неуверенности, которые преследовали Аданэя последние сутки. Ведь на рассвете ему с Ниррасом предстояло отправиться в столицу Илирина – Эртину, и от страха перед неизвестным мысли кханади утратили стройность, а в душе поселилось беспокойство.



Пару дней назад Гиллара пришла в его комнату. Ее лицо, сосредоточенное и торжественное, подсказало ему, о чем пойдет речь. Женщина села напротив и, мило улыбнувшись, завела разговор, которого Аданэй давно уже ждал, но вполне искренне разыграл удивление, когда она назвала его настоящим именем, и внимательно выслушал ее рассказ.


И он согласился следовать плану Гиллары, рискованному и сомнительному. Сомнительному настолько, что Аданэй опасался, не придется ли ему пожалеть о своем участии в нем. Хотя особого выбора у него не было. Зато, если все удастся, он вернет то, что принадлежит ему по праву, а Элимер поплатится за свою подлость.


От этих мыслей его отвлекло чье-то прикосновение. Обернувшись, Аданэй наткнулся взглядом на детское лицо Ли-ли, с которого совсем не по-детски  смотрели оленьи карие глаза. В глубине их, словно пламя свечи, горел уютный огонек. Девушка прижалась к Аданэю горячим телом, и легкие каштановые волосы приятно защекотали ему грудь. Немного постояв, она робко потянула его за руку.



– Пойдем. Здесь опасно. В прошлом году молния ударила совсем близко. Пойдем.

Он подчинился, и вместе они вернулись в его комнату. Ли-ли зажгла лампаду, и трепещущее пламя подсветило ее лицо, тень от золотистых ресниц упала на щеки, а в волосах заплясали красные блики. Она стояла в мягком светящемся полумраке, улыбалась и смотрела на Аданэя. А потом снова ласкала, обнимала и доверчиво прижималась к нему, отдаваясь той страсти, что прежде была ей неведома.

Ребенок с глазами женщины. Женщина с душою ребенка.


Ей – именно ей – он не хотел причинять боли. Но было уже слишком поздно: Ли-Ли мучилась из-за каждой его улыбки, предназначенной другой.


Сейчас девушка сидела напротив Аданэя, едва прикрытая одеждой, и смотрела на него печальным взглядом.



– Ты уедешь, – произнесла, – а что останется мне? Эти опостылевшие стены, этот сад, который я так любила раньше. Иногда мне казалось, будто я могу разговаривать с деревьями, и что они меня слышат и понимают. Но с тех пор, как появился ты, меня ничто больше не радует. Никто. Кроме тебя.

Аданэй не нашелся, что ответить. Других он легко успокоил бы, но Ли-ли, без сомнения, почувствовала бы фальшь.

– Аданэй, мой принц, – она прикоснулась к его волосам, – мой бедный принц.

– Отчего же бедный? Если ты про мое изгнание и рабство, то, дадут Боги, это не навсегда, и скоро все изменится.

– Я не об этом…

– О чем тогда?

– Ты несчастен. Ты не умеешь быть счастливым – хоть в бараках, хоть во дворцах, а все равно не умеешь. Ты не любишь никого. Ты просто не можешь. Но тебе доставляет удовольствие мучить тех, кто любит тебя.

Аданэй нахмурился. Ему очень не понравились ее слова, раньше она никогда не говорила ничего подобного. Какие же еще странные мысли скрывались в голове этой женщины-ребенка?

Словно отвечая на невысказанный вопрос, Ли-ли заговорила снова:



– Ты и сам, наверное, недолюбленный, недоласканный, вот и мстишь всем. Бедный мой…

– Ты действительно так считаешь, Ли-ли? – Аданэй усмехнулся и, поднявшись, тенью навис над девушкой: – Так вот, это все глупости!

Девушка не отреагировала на его слова, только покачала головой и сказала:

– Я бы очень хотела  помочь тебе, но ты никогда не подпустишь меня близко…

– Помочь? Да ты мне уже помогла. Чем еще ты, маленькая девочка, можешь помочь?

Ли-ли опустила глаза и еле слышно добавила.



– Может, со мной ты научился бы любить. Хотя бы себя.

– Я и так себя люблю. Всем сердцем. Просто обожаю! Ты мне для этого не нужна.

Аданэй подошел к ней вплотную, провел пальцами по ее щеке и добавил мягко, почти нежно:

– Больше не пытайся лезть мне в душу, девочка. Тебе не разглядеть ее и при солнечном свете. То, что в ней творится – не твое дело. А теперь уходи, ты мне надоела.

– Зачем ты меня обижаешь?

Аданэй неожиданно смутился и пожал плечами:



– Я не знаю, – прошептал.

Он небрежно отодвинул девушку в сторону и вышел из комнаты.


А Ли-ли осталась, отсутствующим взглядом смотря в закрывшуюся за ним дверь.


***


Страшная гроза давно закончилась, земля, упившаяся влаги, противно чавкала под ногами, ветки хлестали по телу, но Аданэй, ничего не замечая, бродил по саду. Он злился. Злился на себя и на слова Ли-ли.


"Недоласканный", – сказала она.


Проклятье! Как она посмела говорить такое?


"Тебе доставляет удовольствие мучить тех, кто тебя любит".


Неужели это действительно так? И когда началось? В детстве?


В тот день он, маленький, сидел на коленях у подвыпившей няньки и из ее пьяной болтовни понял, что у них с Элимером разные матери. Настоящая мать Аданэя была наложницей его отца. Будущий кхан – тогда еще кханади – естественно, и не думал жениться на простолюдинке, но она понесла ребенка. И в это же время ей представилась возможность выйти замуж за человека благородных кровей. Тогда она отдала кханади своего новорожденного сына – Аданэя. Ублюдок, так она сказала, ей не нужен, пусть он и сын наследника. И ей все равно, даже если он умрет.


Это открытие свалилось на Аданэя в возрасте шести лет, но к тому моменту он уже многое понимал и догадался, почему на лице кханне Отерхейна, которую он привык называть матерью, при взгляде на него так часто проскальзывало отвращение. В те детские годы он злился и яростно завидовал Элимеру, но никогда никому не рассказывал о том, что узнал. Лишь поэтому старой няньке не пришлось расплачиваться за болтливый язык.


Да, видимо, с этого времени и начались его странные игры с людьми. А свою настоящую мать он нашел. Пожалуй, она до сих пор помнит его месть.



Аданэй долго еще бродил по темному саду, а наутро, измученный бессонной ночью, навсегда покинул замок.


Ли-ли, прижавшись к оконному стеклу, долго провожала его взглядом.


В этой жизни они никогда больше не встретились.



Гл. 5. Рассказ о том, как Смерть и Случай кидали кости



Ниррас с Аданэем осторожно пробирались по грязной, размытой дождем дороге на невзрачных лошадках. Скоро они оставили позади Якидис, но столица  все еще была не близко. По главному тракту не поехали – Ниррас считал, что на нем слишком много людей, – а свернули на неприметную дорожку, которой давно уже никто не пользовался. Узкая и ухабистая, она то исчезала, то появлялась вновь. Нередко приходилось спешиваться и продираться сквозь колючие заросли кустарника или тащиться заболоченными низинами. Ночевали зачастую на голой земле, плотнее закутавшись в плащи. Огонь предпочитали не разжигать.


Иногда на пути встречались маленькие деревушки, сплошь состоящие из  покосившихся, крытых соломой лачуг. Жители таких поселений встречали путников настороженными взглядами, и даже за деньги непросто было уговорить их впустить на ночлег или продать еды. Нирраса это раздражало, ведь он привык, что крестьяне падают ему в ноги, но сейчас, путешествуя с такой обузой, как Аданэй, он боялся называть свое настоящее имя даже перед обитателями хижин. Вот и приходилось советнику терпеть хамство черни, которая в этих забытых богами краях отличалась чрезмерной суеверностью и полагала, будто случайные путники могут оказаться хитрыми духами или злобными карликами, принявшими человеческий облик.


Однако рано или поздно, а все заканчивается. Закончилась и глушь. Ниррас с Аданэем покинули болотистую местность и выехали на широкую дорогу. Выложенная когда-то серым кирпичом, она почти полностью разрушилась, но после лесной чащобы двигаться по ней оказалось легко и даже приятно.


Все чаще стали попадаться на пути зажиточные деревни, в некоторых встречались даже постоялые дворы с трактирами, а жители этих мест проявляли неизменное дружелюбие к тем, кто имел охоту и, главное, возможность заплатить за ночлег полновесными монетами.


Погода стояла сухая, ясная, и лишь изредка проносились по небу легкие перья облаков. Среди высоких, обласканных солнцем трав раздавалось бархатистое жужжание тяжелых шмелей и тонкий стрекот пролетающих стрекоз. Однообразие равнины, изредка чередовавшееся с приветливыми деревеньками и одинокими рощицами, спустя время начинало утомлять взгляд. За весь путь Ниррас обратился к своему спутнику лишь несколько раз, и теперь Аданэй, предоставленный самому себе, погрузился в воспоминания.


Словно наяву видел он себя прежним блистательным кханади, самой большой бедой которого считались мелочные ссоры и интриги. И тут –  поворот судьбы, лишивший благополучия – смерть отца. После этого все пошло наперекосяк. Старая жизнь безвозвратно сгорела на погребальном костре, и пепел ее развеялся, сметенный уродливыми событиями. Поединок с Элимером, унизительное рабство и вот, теперь, дорога в Эртину.



***



Поединок… Аданэй как сейчас видел эту каменистую тропу и протекающий среди седых булыжников ручей, неподалеку от которого они с Элимером последний раз встретились как равные. Единственное, что он запомнил перед забвением – холод в груди и что-то горячее, стекающее по телу. С запозданием понял –  это его кровь, и успел удивиться, что совсем не чувствует боли. А дальше – тьма.


Очнувшись, Аданэй обнаружил себя на гниющей соломенной подстилке. С трудом скосив взгляд, увидел, что находится в крошечной лачуге, давно обжитой пауками и плесенью. Полом хижине служила голая земля, еле-еле прикрытая грязным тряпьем вперемешку с сеном.


Аданэй попытался приподняться, но, почувствовав острую боль, со стоном повалился обратно на солому. Из-под затхлой тряпки, которой кое-как была обмотана его грудь, просочилась кровь. Одновременно он услышал кряхтенье и чьи-то неровные шаги: из противоположного угла хижины, припадая на обе ноги, к нему приближался древний старик. Его худые, острые плечи торчали из лохмотьев, которые сложно было назвать одеждой, редкие седые космы кишели вшами: мелкие твари явственно выделялись на белесой шишковатой голове. Из-под лохматых бровей бедняка выглядывали мутные, выцветшие глаза, а руки дрожали. Старик, с трудом, трясясь, присел на корточки, обнажая грязные колени, щедро разрисованные синяками и ссадинами. Наклонился к лицу Аданэя, беззубо улыбнулся, и по его подбородку потекла слюна. Дохнуло тухлятиной и тошнотворным запахом чеснока.


Старик что-то бормотал дребезжащим голосом, и постепенно Аданэй смог уловить смысл его слов. Бред сложился в понятную речь:



– Гляжу, лежит. Ну, я поднял, сам чуть душу Мрате-смертушке не отдал, пока на телегу подтянул. А как стал выгружать в мертвецкую яму – и ведь выгрузил, выгрузил! – а сам, глядь, а он шевелится. Ну, так я в эту яму сам и сполз. А вонь-то там какая, а? Ну да это ничего, я привычный. Бывало, бывало мне туда лазить. Как увидишь, блестит что-то, так мигом слезешь, и мертвяки нипочем. Я потом насилу нас с тобой обратно вытянул, – старик вдруг подмигнул – Вот сюда тебя и приволок. И вовремя, вовремя. Еще  день, и зарыли б ямину-то, ей вот уж как три дня было. Притащил, а сам думаю: зачем, балбес старый? Все равно ж сдохнет. Ан нет. Очнулся, гляди ты. Живуч, эх, живуч, кошака.

Из горла старика вырвался странный хрип, который пусть отдаленно, но все-таки походил на смех. Аданэй решил поблагодарить за чудесное спасение, но обнаружил, что не может издать и звука. Пересохший язык казался огромным, с трудом помещался во рту, а истрескавшиеся губы, покрытые твердой коркой, болели и не подчинялись ни одному желанию.

Старик вдруг хлопнул себя по лбу, глупо захихикал, вспомнив что-то, схватил дрожащими руками старый глиняный кувшин с отвалившейся ручкой и поднес его к губам очнувшегося. Аданэй пил и никак не мог напиться: более вкусной и свежей воды он, казалось, не пробовал ни разу за всю жизнь. На самом-то деле вода была маслянистая, с легким привкусом гнили и тлена, но Аданэй этого не заметил. Напившись, он мгновенно уснул, а проснувшись, почувствовал себя значительно лучше.

Старик, увидев, что его найденыш открыл глаза, засмеялся бессмысленно и довольно, а потом закашлялся, захлебнувшись собственной слюной. Склонился над ним, рассматривая полубезумным взглядом, в котором читалась совершенно непонятная радость. Из приоткрытого рта опять свисла слюна, угрожая упасть прямо на лицо Аданэю.

Так продолжалось около недели. Старик ухаживал за раненым, как умел, делился жалкими объедками, которые подбирал в помойной яме. Для этого он специально, иногда подолгу, караулил у заднего входа богатых домов, ожидая, когда кухарки вынесут помойное ведро. Затем, довольный и счастливый, возвращался в свои трущобы. Впрочем, Аданэй находился не в том положении, чтобы привередничать. В конце недели он наконец смог подняться и даже осторожно проделать несколько шагов, после чего боль в груди заставила его вернуться на место.

За время, проведенное со стариком, Аданэй завшивел. Соломенная подстилка, на которой лежал, пропиталась запахом тлена и испражнений, и воняло от Аданэя, должно быть, ничуть не лучше, чем от той самой мертвецкой ямы, в которой по утверждению старика ему уже довелось побывать.

Странно, что рана в таких условиях не загноилась и быстро заживала. Должно быть, судьба проявила милосердие. Или это юный и сильный организм воспротивился смерти. Так или иначе, но скоро Аданэй смог ходить довольно сносно, и первым делом он отправился на поиски ближайшего водоема, в котором можно было бы худо-бедно вымыться и прополоскать остатки своей одежды. Люди в кварталах брезгливо отворачивались, зажимали носы, но Аданэя это не беспокоило. Ведь он впервые за несколько недель вдохнул полной грудью, увидел небо, и уже от этого чувствовал себя почти счастливым. Несмотря ни на что, он остался жив, и это – главное.

Наткнувшись на колодец, он кое-как ополоснулся ледяной водой и пошел бродить по окрестным улицам. Достал немного сносной пищи: своровал, если уж быть точным. Неожиданно для себя Аданэй обнаружил, что для кханади, выросшего в богатстве и праздности, весьма неплохо приспособился к  уличной жизни. С добытой едой вернулся в хижину и щедро поделился со стариком, ибо, чем еще он мог сейчас отблагодарить своего спасителя.

Скоро Аданэй понял, что находится в крохотном провинциальном городке на окраине Отерхейна. Урич – так назывался город, – больше походил на поселок. Небольшая площадь в центре, пара харчевен и постоялый двор, несколько богатых домов, остальные – бедные хижины и полуистлевшие трущобы, подобные той, в которой доживал свои дни старик.

Подзаработать на еду и одежду в таком местечке удавалось, только выполняя тяжелую работу, поэтому иногда приходилось и воровать. Зато спустя время Аданэй сумел устроиться помощником к одному купцу – мелкому, конечно, но иных здесь и не водилось. Обязанности оказались несложными: он вел переписку, поскольку сам купец не умел ни читать, ни писать, следил за товаром и вносил записи в счетную книгу. Он мог стать и наемным воином – это выглядело бы достойнее, чем прислуживать простолюдину, – но кханади опасался, что кто-нибудь из сотников или тысячников узнает его и донесет Элимеру, а потому предпочел не рисковать.

Аданэй пытался выяснить, что происходит в Отерхейне, расспрашивал людей, прислушивался к сплетням, и очень скоро понял, что за время, пока он выздоравливал, Элимер успел расправиться с большей частью поддерживающей его знати. То тут, то там, он слышал о казнях, пронесшихся по империи.

Эти слухи надолго лишили его надежды. В апатичном отупении, отгоняя от себя воспоминания о прошлом и мысли о будущем, Аданэй и не заметил, как пролетел почти год. От сонного оцепенения пробудился неожиданно для самого себя и осознал, что пора убираться из этой дыры. И лучше всего за пределы родной империи, в одну из соседних стран. Там он хотел договориться с кем-то из правителей, поскольку понимал: сидя в Отерхейне ничего сумеет сделать, ведь Элимер на диво быстро укрепил свою власть. Даже в таком захолустье как Урич только и говорили, что о нем и о начавшихся военных походах; в сонном городке это было единственной новостью.

Поразмыслив, Аданэй решил перебраться в Тилирон – княжество достаточно большое и сильное, к тому же расположенное довольно близко к Отерхейну, чтобы кханади хватило накопленных денег и на лошадь, и на еду с ночлегом.

Однако его планы в очередной раз не сбылись. Насмешница-судьба все решила по-своему. Аданэй не замечал приближения беды, не замечал странных взглядов старика и его бесконечного бормотания, принимаемого им за обычный старческий бред.

– Красивый, такой красивый мальчик. Когда я был таким молодым и красивым… – после этих слов дед обычно замолкал и принимался глупо хихикать, вспоминая что-то из своей молодости.

Старик, несмотря на свое безумие, понял, что молодой парень не собирается провести всю жизнь в трущобах, а значит, некому станет приносить вкусную еду и сносную одежду.

И вот, однажды на пороге хижины появились двое огромных мужчин подозрительного вида. Они брезгливо осмотрели лачугу и уперлись взглядом в сидящего в углу Аданэя. Один из новоприбывших удовлетворенно кивнул и бросил старику, довольно потирающему руки, небольшой кошель. Тот жадно схватил его, словно боялся, что вот-вот отнимут, и принялся судорожно перебирать монеты. А двое громил двинулись к Аданэю и грубо схватили его под руки. Вот тут он наконец понял, что происходит. Попытался вырываться, воззвать к совести старика, но тот, любовно поглаживая монеты, только бурчал себе под нос: "Когда я был таким красивым… ох, я-то знал, я знал, где взять денег, уж я-то знал".

Двое, не особенно напрягаясь, закинули Аданэя в крытую повозку, и через короткое время она затряслась по кочкам и ухабам. Он так и не понял, куда его везут, но о том, что ему предстояло сделаться рабом, догадаться было несложно.

Дорога, потом неприглядный барак, затем опять дорога в группе с другими рабами.

Привезли его в дружественную Отерхейну страну – Райхан. Потом уже Аданэй понял, что она добровольно – или почти добровольно, – перешла под владычество юной Империи.

Улицы в райханском городке выглядели просторными и чистыми, добротные постройки радовали глаз, но выше всех похвал оказался дом, у которого остановилась повозка. Любой князь посчитал бы за честь, живи он в таком.

Позже Аданэй узнал, что дом так и назывался: "Дом красоты". Но название это он получил не из-за великолепия архитектуры, а благодаря множеству красивых мальчиков и мужчин, которые в нем жили. Вечерами они спускались в роскошную залу, бродили в тонкой одежде меж витых колонн, сидели с кубками на мягких, покрытых дорогими покрывалами диванах, властными или томными взглядами приманивая посетителей, готовых заплатить золотом за краткое время наслаждения. Не требовалось много ума, чтобы осознать: привезли его в публичный дом.

Когда Аданэя провели через залу, она еще пустовала, шаги звучали гулко, усиленные нервным эхом. Был день, и все рабы мирно спали, утомленные ночными трудами.

Конвоиры Аданэя передали его молодому человеку, с лица которого не сходила брезгливая гримаса. Тот быстро и весьма доходчиво объяснил свои требования, пригрозив, что если не увидит достаточного усердия, либо заметит, что новенький строит из себя скромника, пусть пеняет на себя.

Оглядев Аданэя еще раз, он довольно хмыкнул и неожиданно весело подмигнул:

– Будешь умницей, многого сможешь добиться. Они, – молодой человек кивнул в сторону, намекая, что таинственные "они" находятся не здесь, – иногда не могут устоять и берут красивых рабов к себе. На какое-то время, иногда надолго. Случалось, что и навсегда. Мальчики живут там, словно князья, швыряют деньгами направо и налево. Умные мальчики, – добавил он многозначительно. – Но в любом случае ты можешь рассчитывать, что тебе перепадут какие-нибудь драгоценные побрякушки. Через недельку начнешь выходить в залу вместе со всеми. А до этого поживешь на чердаке, пока не выведут вшей, – человек брезгливо поморщился. – Не хватало, чтобы они здесь расплодились. Еду тебе будут приносить, воду тоже.

Не дождавшись ответа, закончил:



– Сейчас тебя отведут наверх. Будь умницей и делай все, что тебе велят.


Комната на чердаке, вопреки ожиданиям, оказалась вполне благоустроенной, хоть и небольшой. Пока Аданэй осматривался, один из охранников, недолго думая, схватил его за шкирку и грубо перегнул через бортик огромного медного таза. Сверху в ту же секунду полилось что-то едкое, и ему показалось, будто кожа превращается в сплошной ожог. Закричал, но никто не обратил внимания. Процедура продолжалась еще какое-то время, потом ему разрешили поднять голову.

Пришла какая-то старуха и наполнила таз горячей водой; охранники к тому времени уже покинули комнату. С тревогой Аданэй посмотрел на себя в зеркало: кожа покраснела, но ожогов, которые он ожидал увидеть, не было. Старуха, между тем, жестом показала, чтобы он залезал в воду.

Сложно представить его блаженство, когда жаркий пар коснулся кожи. Неужели, впервые за год, он сможет нормально помыться?

"И как в старые добрые времена, воспользоваться помощью прислуги", – горько усмехнулся про себя Аданэй.

Старуха начала вычесывать из его путаных и мокрых волос подохших вшей, и это казалось настоящей пыткой. Но за нее он был вознагражден тем, что отмылась въевшаяся грязь, появилась чистая одежда, сносная еда и мягкая постель, на которой Аданэй и уснул, изгнав все тревожные мысли. Умение жить сегодняшним днем всегда относилось к его счастливым особенностям.

Спустя неделю, благодаря ежедневной ванне и массажу с благовониями, он окончательно избавился от вшей, кожа стала гладкой, заметно посветлела, а волосы блестящими волнами упали на плечи.

Человек с брезгливым лицом появился снова.



– Вечером спускайся в залу, – сказал он. – Называть тебя будут… – он задумался, – Асфодель. Да, пожалуй, так. А теперь идем, я отведу тебя общую комнату.

Стоило Аданэю появиться на пороге этой комнаты, как юноши, которые находились в ней, воззрились на новенького с нескрываемым интересом. А один – мальчик лет четырнадцати – поднялся и, нимало не смущаясь, осмотрел его со всех сторон.

– Как тебя назвали? – спросил он.

– Что? А… да… Асфодель.

– Красиво. Нам всем в свое время дали красивые имена. Я, например, Аметист, а это – Нарцисс. Там, дальше, Нефрит. Да ты проходи, не стесняйся. Ты еще ни разу не бывал в подобном месте?

– Нет.

– Это ничего… Главное, не бойся! На самом деле тебе повезло, что тебя заметили, и ты попал сюда, а не на какие-нибудь тяжелые работы. Ты очень красивый, знаешь? – мальчик, который назвался Аметистом, кокетливо поправил черную прядку вьющихся волос, и добавил:

– Мы все дружим друг с другом.

– Правда? – Аданэй усмехнулся. – Скажи, а девочек, которые могли бы со мной подружиться, здесь нет?

– Тебе больше нравятся женщины? – казалось, мальчик сильно удивился. – Нет, девочек-рабынь, если ты это имеешь в виду, здесь нет. А вот женщины приходят. Богатые старухи, – он поморщился, но тут же добавил: – Зато их легко соблазнить, без подарков не останешься.

Аданэй промолчал: он решил, что так от него быстрее отстанут.


Вечером зашел тот самый мужчина с брезгливым лицом, кинул на кровать тонкую одежду черного шелка и сказал:



– Одевайся. И спускайся вниз.

И только в этот момент Аданэй окончательно осознал

, где

оказался. Быстро отпрянув в другой конец комнаты, он прижался спиной к стене и выкрикнул осипшим от страха голосом:



– Нет. Не подходи! Не пойду!

Мужчина только ухмыльнулся, приоткрыл дверь, и тут же в помещение вошли двое уже знакомых громил. Они подлетели к Аданэю, заломили ему руки за спину, крепко удерживая, а мужчина ленивой походкой приблизился к нему, слегка склонился и прошептал почти ласково:

– Ведь я тебя предупреждал, красавчик, веди себя хорошо. А если нет – мы предложим тебя за четверть стоимости. Уверен, от желающих не будет отбоя. Может, сразу четверо, пятеро. А может, и все десять. Некоторые, знаешь ли, любят строптивых. Как тебе такое?

Аданэй только прорычал что-то нечленораздельное, на что мужчина рассмеялся и бросил:

– Одевайся. И спускайся вниз. Ведь ты понял, что с тобой случится, если не послушаешься?


И вот, Аданэй, в тонкой одежде, надушенный какими-то благовониями, опустил ногу на верхнюю ступень лестницы. И тут же замер. Как бы пугающе ни звучала угроза, но то, что ждало его внизу, казалось не менее страшным. Ноги его онемели, а руки затряслись и вцепились в перила. Наверное, он так бы и остался стоять здесь, если бы не двое громил, что за ним следовали:

– Давай! – прорычал один, пихая его в спину. – Не то… – и многозначительно умолк.

И Аданэй пошел. На плохо гнущихся, дрожащих ногах, с чувством подступающей к горлу тошноты, но пошел. Ему просто некуда было деваться.

Когда он спустился в залу, то с облегчением обнаружил, что посетителей почти нет, и тут же засел в самом незаметном углу, наплевав на предупреждение о недостаточном усердии. Еще не хватало ему, кханади, служить развлечением для каких-то похотливых мужланов! Нет, лучше сдохнуть! Впрочем, Аданэй прекрасно понимал, что даже если самое страшное произойдет, сдохнуть он все равно не посмеет. Жизнь – это единственное, что у него осталось, он и так еле-еле вырвал ее из когтей Мраты.

Тем временем посетители прибывали. В основном мужчины, молодые и старые, но было и несколько женщин в возрасте, как и предупреждал Аметист. И постепенно в зале начался разгул. Гости угощали рабов дорогим вином, глаза у всех лихорадочно блестели, зрачки расширились и, как подозревал Аданэй, не только от вина и похоти. Иногда то одна парочка, то вторая, уходила вверх по лестнице.

Он почувствовал чей-то взгляд и резко обернулся. На него смотрел седой мужчина.

– Угостить тебя вином? – спросил незнакомец, подходя ближе и, не дожидаясь ответа, махнул рукой одному из служек. Тот принес большую бутыль.

Аданэй рывком схватил бокал, решив, по крайней мере, напиться. Если повезет, завтра он ничего не вспомнит. Мужчина молчал, но когда Аданэй наполнил себе четвертый бокал, то резко выхватил его из рук.

– Ты здесь недавно? Не советую напиваться.

Аданэй не ответил, с ненавистью глядя на незнакомца. Тот без труда расшифровал этот посыл и рассмеялся.

– Заметно, что недавно. Прячешься в темном углу. Не заблуждайся, этим ты только привлекаешь к себе внимание. Но не бойся. Я художник. Скульптор. Я часто прихожу сюда, ищу модели, меня все знают и стараются избегать. Скоро ты поймешь, почему, – он насмешливо улыбнулся. – У тебя необычная внешность. Интересная. Мне понадобится сегодняшний вечер, чтобы сделать набросок. Если он мне удастся, я заберу тебя почти на месяц, чтобы сделать скульптуру. Так что на этот срок ты будешь спасен, – мужчина опять рассмеялся: – Хотя со временем ты, как и все, привыкнешь. Они не очень-то недовольны своей участью, верно?


Скульптор выполнил обещание. Набросок ему удался, и он забрал Аданэя к себе.

Тело кханади немело, когда приходилось часами стоять в одной позе. Тогда ему становился понятен смысл слов: "стараются меня избегать". Естественно, ведь юношам, привыкшим к иной работе, позирование казалось тяжким трудом и бездарной тратой времени.

Аданэй надеялся, что из дома скульптора сможет сбежать, но скоро понял, что это не так-то просто, как казалось. Скульптор все предусмотрел: когда Аданэй не позировал, его запирали в помещении без окон, а по дому всегда сопровождали двое охранников. Тогда он попытался уговорить мужчину выкупить его, обещал, что станет выполнять самую тяжелую работу в доме, чтобы вернуть деньги. Но скульптор лишь посмеивался и приказывал Аданэю замолчать и не шевелиться, пока позирует.

И так пронеслись три с половиной недели, работа над статуей близилась к завершению, и Аданэй боялся даже думать, что случится, когда он вернется в публичный дом.

А когда вернулся, ему пришла в голову идея. Аданэй мысленно обругал себя, что не додумался до нее раньше.

Теперь он не прятался в углу, а как можно скорее подходил к какой-нибудь женщине. Обычно они смотрели на него благосклонно и скоро звали наверх. Таким образом он ограждал себя от посягательств мужчин. Но днем, просыпаясь, не раз ловил себя на вредной мысли: "Я работаю паршивой шлюхой!".

Иногда Аданэй не успевал добраться до женщин, как к нему подходил мужчина. Благо, такое происходило нечасто, и в этих случаях он предпочитал устроить скандал и выдержать фалаку и карцер. Правда, понимал, что не сможет избегать самого страшного постоянно: рано или поздно хозяевам надоест его непокорность, и они попытаются его сломать.

Но к счастью, ничего такого не произошло. Однажды его просто бросили в повозку и отвезли в большое имение на окраине Райхана, где он предстал перед женщиной, в которой узнал одну из посетительниц.

– Должно быть, ты меня не помнишь, юноша, – произнесла она, но Аданэй поспешил заверить ее в обратном, чем доставил ей немалое удовольствие.

Женщину – вдову богатого купца – звали Кириса, была она уже немолода и очень некрасива, но Аданэя это не беспокоило. В последующие две недели он приложил все усилия, чтобы убедить ее в своей благодарности и привязанности. Это оказалось несложно: женщина и сама хотела верить в искренность красивого раба, а потому довольно скоро начала ему доверять. Особенно после того, как Аданэй объяснил, что он раб с детства, бежать ему некуда, и на свободе его ждет только нищета, голод и болезни.

Она поверила, и однажды разрешила ему выйти за пределы имения, прогуляться по городу. В тот раз он вернулся, и все опасения Кирисы, если они и были, развеялись. А потому, когда он в следующий раз попросился на прогулку, она милостиво согласилась и даже разрешила взять коня.

– Главное, возвращайся к вечеру, милый, – сказала напоследок и многозначительно провела рукой по его лицу. Аданэй поцеловал ее пальцы, пристально посмотрел в глаза и постарался изобразить несуществующую страсть.


К вечеру он не вернулся. И вообще никогда не вернулся. Выехав из имения, он пустил коня в галоп и направил его за пределы города. И только добравшись до леса неподалеку от Южного тракта, остановился, не зная, что делать дальше. Вся ирония заключалась в том, что он действительно понятия не имел, куда идти. Прозябая в Уриче, он все-таки считался свободным, а сейчас превратился в беглого раба. А что делают с беглыми рабами, Аданэй знал: клеймо на лоб и лошадиный волос в стопы.

Немного подумав, он решил двинуться лесными тропами к Высоким Холмам. Хотел незаметно пересечь их, попасть в ничейные земли, а там и до Илирина рукой подать.

Аданэй понимал, что путь перед ним лежит опасный и трудный, что многие горские племена занимаются работорговлей, и одинокий путник, если попадается им на глаза, почти наверняка становится их добычей. Знал он также и то, что дальше, в ничейных землях, нашли себе приют разбойники. Но выбора не было: за спиной – Райхан, ныне принадлежащий Отерхейну, и Аданэй в нем – беглый раб, а значит, путь туда заказан. Поэтому, призвав на помощь Богов, кханади отправился в восточном направлении.

Боги откликнулись. Но лишь для того, чтобы поглумиться. В краю Высоких Холмов он натолкнулся на группу горцев – и пары суток не прошло. И все началось заново: плен, путь, продажа, рабство. Вот только продали его не куда-нибудь, а в Отерхейн. И даже больше: на строительство нового города, которое велось неподалеку от раскинувшихся лагерем имперских дружин во главе с кханом.


Сердце Аданэя всякий раз замирало от мучительного стыда, стоило ему увидеть Элимера. Тогда он отворачивался, низко наклонял голову, прятал лицо. Но однажды не успел, и распроклятый брат его узнал. Мелочный, малодушный Элимер, конечно же, не захотел просто убить его – нет, сначала он вдоволь поиздевался, насладился его унижением, а потом приказал изуродовать, ослепить и сделать немым.

Но тут впервые за долгие годы судьба наконец сжалилась: палач оказался бывшим стражем из императорского замка, которого кханади когда-то спас от позорной казни за чудовищное преступление – покушение на честь кханне. Правда, все спасение заключалось в том, что Аданэй не рассказал об этом отцу. Он тогда решил, что такое знание когда-нибудь может ему пригодиться. И оказался прав: оно пригодилось в самый критический момент, спасло его от уродства и подарило надежду вырваться из рабства. Аданэй до сих пор не знал точно, отчего кханне в свое время промолчала о том позоре, но подозревал, что из-за стыда и страха: мать Элимера никогда не отличалась смелостью.

Горт не сумел быть благодарным, зато сумел здорово испугаться за свою жизнь. Дрожа и оглядываясь, он все же не выполнил приказ кхана и вместо Аданэя изуродовал какого-то светловолосого и светлоглазого дикаря из пленных. Умудрился ведь, проныра, подобрать кого-то со схожей фигурой. Лицо дикаря, впрочем, сильно отличалось от лица кханади, но, изуродованное десятками шрамов, утратило все определяющие черты.

Аданэй боялся, что подобрав замену, немой Горт убьет его, чтобы не рисковать своей тайной, однако тот почему-то не сделал этого. Может быть, потому что пленных пересчитывали, и палачу требовалось вернуть кого-то вместо дикаря. Или у него не было времени возиться с трупом. Аданэя не особенно интересовала причина. Главное, Горт сохранил ему жизнь и отправил с группой провинившихся чем-то рабов по Великому Торговому Тракту к границам Илирина, где их должны были перепродать. И перепродали.


Последовал изнурительный переход до каменоломен. У Аданэя темнело в глазах от ненависти всякий раз, стоило ощутить обжигающий удар хлыста.

"Элимер, ты ответишь мне за это. Ты мне за каждый шрам ответишь! За каждое унижение!" – и только эти мысли поддерживали в нем силу идти, иначе он давно упал бы на обожженную землю, как падали многие до него, да так бы и остался лежать, задавленный копытами лошадей или убитый кнутом перегонщиков.

В конце концов, они все же дошли до каменоломни. Вернее дотащились. Здесь уже работало множество рабов, и Аданэй просто затерялся в толпе. Он с первого взгляда понял, что долго здесь не живут: изнуряющий зной, тяжкий труд, висящая в воздухе неподвижным облаком пыль быстро забирали силы людей.

Он до сих пор поражался, как умудрился выжить в невыносимых условиях. Неподъемные камни, разъедающий кожу пот, ослепшие от солнца глаза. Многие умирали. Даже те, кто казался намного сильнее его. Иногда, в малодушном отчаянии, Аданэй даже сожалел, что Элимер не прикончил его в поединке. Тогда он умер бы господином, кханади Отерхейна. Но Боги не пожелали расставаться с любимой игрушкой.

Впрочем, если бы не Гиллара с Ниррасом, смерть не минула бы и его, как многих других. Уму непостижимо, как Гиллара умудрилась узнать его: избитый, привязанный к столбу, он явно не походил на кханади. Он и человека-то напоминал слабо – израненное, искалеченное подобие.

Аданэй до сих пор не мог удержаться от горькой и злой усмешки, вспоминая, как и почему он оказался у того столба. По собственной глупости он там оказался! Но именно благодаря этой глупости встретил Гиллару и обрел возможность все изменить.

Однажды утром его остановил надсмотрщик, от которого Аданэй получал больше всего нареканий и ударов хлыстом. Мужчина жестом приказал следовать за ним через узкий проход, образованный между завалами гранита, а там схватил за грудки и ударил Аданэя спиной о камни так сильно, что в глазах потемнело. Прижав его к шероховатой поверхности гранита, он с ненавистью проговорил:

– Ты! Ты, сука, должен был сдохнуть! Или стать уродливым, как и все вонючие рабы! Ты знаешь почему!

– Нет… – пробормотал Аданэй, не найдя для ответа ничего лучше короткого отрицания. Он знал и понимал илиринский, но не настолько, чтобы выдавать на нем красноречивые речи.

– Лжешь! – глаза надсмотрщика заблестели. – Лжешь, проклятый колдун! Иначе давно бы сдох! Слишком молодой, слишком красивый. Такие здесь долго не живут. Ты злобный оборотень! Ты навел на меня морок! Ты меня проклял! Я уже много лет не желал мужчину. А теперь – ты! Из-за тебя дни – лихорадка, ночи – болезненный бред! Я должен освободиться. Поэтому ты станешь моим, либо сдохнешь!

Неизвестно, что произошло в душе Аданэя, но изнутри, из самой глубины начала подниматься какая-то истерическая веселость, противоестественная в такой ситуации. Он не сумел с ней совладать и безудержно расхохотался.

– Да ты либо поэт, либо дурак! – еще успел он выкрикнуть сквозь смех, прежде чем на него обрушился тяжелый удар, от которого подкосились ноги. Он упал, и теперь удары посыпались сверху. Надсмотрщик бил, не разбирая куда и чем: ногами, хлыстом, по лицу и спине. И быть бы Аданэю убитым, если бы их крики не привлекли внимания других надзирателей, и они не оттащили мужчину. Тот вырывался и хрипел:

– Сдохни, грязный сукин сын! Сдохни!

Аданэя подтащили к столбу, мокрыми веревками привязали за щиколотки и запястья. На солнце веревки быстро высохли, больно врезавшись в тело. На тщетные мольбы о воде никто не обращал внимания.

И сбыться бы последнему проклятию надсмотрщика, если бы не Гиллара с ее честолюбивыми замыслами. И все из-за глупого смеха, который прорвался совсем не вовремя. Вот так его дурость обернулась благом. А могла обернуться бесславной гибелью. Но кто знает, что произойдет дальше? Вдруг он еще не раз пожалеет, что не умер у столба? Кто знает…


Странно, но Аданэй ни до, ни после каменоломен не чувствовал ни малейших угрызений совести, что вместо него несправедливо пострадал другой человек – дикарь. Хотя, если подумать, почему несправедливо? Ведь жизнь кханади Отерхейна куда важнее жизни никому не ведомого варвара. К тому же у дикарей вроде бы шрамы считаются чуть ли не украшением.

Успокоив себя этими нехитрыми доводами, он лишь во дворце Гиллары, когда опасность для жизни миновала, ощутил несмелый внутренний укор, но ему не составило труда загнать его поглубже.

***



За мыслями и воспоминаниями Аданэй даже не заметил, как они добрались до Зиранбадиса – пригорода Эртины, в котором находился один из домов Нирраса.


Поручив своим рабам следить за Айном и никуда его не выпускать, советник в скором времени отбыл в столицу; оттуда доносили, что царица в бешенстве из-за его длительного отсутствия.


На прощание он предупредил:



– Веди себя незаметно, мальчик. Сиди в комнате и изображай молчуна. Лучше всего притворись, будто не знаешь наш язык. И держись подальше от женщин, о тебе должно остаться как можно меньше воспоминаний. Скоро я приеду за тобой или пришлю людей, так что будь наготове. А покуда – прощай. Будь благоразумным, от этого зависит твое будущее.

И уехал.


Аданэй, несмотря на сильное утомление, еще долго не мог заснуть и почти до рассвета простоял у окна, глядя в высокое, уходящее в бесконечность небо, которому в своем величии не было дела до жалких человеческих бед и радостей. Небо пело свою песнь, а звезды медленно кружились в своем танце. Людские войны их не тревожили. Но иногда так хотелось верить, что вселенная одинаково любит всех своих детей – от мельчайшей песчинки до горделивой звезды.


Да, Аданэй очень хотел верить, ведь сейчас ему казалось, будто у него не осталось никого, кроме этого высокого, равнодушного и безлико-прекрасного вечного неба, безразлично взирающего на целый мир.



Гл. 6 Пляши, шаман, и бей в свой бубен и, может быть, познаешь суть



Всю ночь горит в далекой степи костер, освещая скрюченную фигуру шамана, которая сотрясается в неистовой  пляске. Шаман танцует для своих Духов, шаман взывает к ним, шаман говорит с ними. Они помогают ему петь эту дикую песнь, рассказывая о тайнах бытия.


Долго кружит в пляске шаман, в исступлении высоко вскидывает он худые руки и ноги. Взлетают седые спутанные космы, и кровавое пламя отражается в его расширенных зрачках. Причудливые отблески падают на землю, свет костра и тень танцующего силуэта скрещиваются.


Шаман читает по теням, шаман видит и познает. Сваренное им зелье из небесных грибов помогает ему переместиться в мир духов и понять их слова. Там, где для непосвященных манящая пляска огня, для шамана – великая общность знаков и символов, совокупность миров, а где сплетение теней – там для него загадочные начертания судьбы.


Всю ночь танцует шаман, далеко в степи разносятся гулкие удары бубна. Многое открывается старику, сама природа указывает путь в сокрытое: он видит прошлое и будущее, он видит течение неумолимого времени, он видит себя и могучих властителей настоящего и прошлого мелкими соринками в глазах вечности.


Звезды мелькают человеческими ликами, и проносится перед взором все, что было, есть и будет. Взгляд его застилают видения страшных войн и великих побед, кровавых смертей и рождения героев. Немало раскрыто ему волею вселенной, а неисчислимо большее спрятано в первозданной тьме. Но открытое читает он столь же легко, сколь люди городов свои письмена.


Видит шаман взметнувшийся к небу белокаменный град, и предстает в нем седая старая змея, брызгает ядом в золотой кубок и подносит своему удаву.


Вот мать приносит в жертву дитя свое – и Боги улыбаются.


Вот в поднебесье двое коршунов сходятся в страшной битве!


Вот скачут на могучих жеребцах полунагие люди, пыль от копыт поднимается и оседает, оставляя пустоту.


Вот крепости и целые страны лежат в руинах.


Вот белая кошка повергает хищного коршуна.


А старый шаман в изнеможении падает в сухую траву и, тяжело дыша, скребет длинными ногтями бурую землю.


Костер медленно догорает, превращаясь в седой пепел. Над миром медленно восходит заря, освещая розовым высокие, сверкающие росой травы и неподвижную, одинокую в необъятной степи фигуру шамана рядом с сизым пепелищем.


Кожаные палатки туризасов едва заметны вдали, скрытые утренним туманом.



Гл. 7 Белая Кошка айсадов



Огромная неповоротливая птица лениво перелетела с ветки на ветку и, довольно нахохлившись, поправила перышки. Глупая птица и понятия не имела о грозящей ей опасности, бестолково ворочая своей крошечной по сравнению с массивным туловищем головой.


Настороженный взгляд из зарослей, натянутая тетива, свист быстрой стрелы – и конец! Большая птица, так и не успев ничего понять, грузно упала на землю, с треском ломая хрупкие ветки дерева.


Из густых кустов ловко выпрыгнула и подбежала к своей добыче русоволосая девчонка. Напряглась, вытащила глубоко вошедшую в тело стрелу и, удовлетворенно улыбаясь, встряхнула небрежно собранными на затылке волосами.


Убрала птицу в заплечный мешок оленьей кожи, где уже лежали два небольших зайца и, выпрямившись, гибко потянулась. Скудно одетая – короткая набедренная повязка, мягкая кожаная обувь и шкура, служащая накидкой в прохладные ночи – она могла показаться беззащитной, если б не выглядывали из-за плеча лук и колчан, да не торчал за поясом длинный нож.


Люди из каменных домов назвали бы ее дикаркой. Но сама Шейра себя таковой не считала. Она принадлежала к племени айсадов и гордилась своим народом. Если кого и можно назвать дикарями, так это подлых пришельцев, что отняли землю, по праву принадлежащую ее роду. Деды ее дедов в то время были еще детьми, но они запомнили и передали свою трагическую историю потомкам.


Много, очень много лет назад жил ее горделивый род в долине Гор Духов, которые пришельцы назвали Горами Гхарта. Многочисленны были айсады. Умелые охотники, среди вершин и у подножия гор находили они добычу, и племя ни в чем не нуждалось. Женщины обустраивали быт в становище, воспитывали детей. Они не охотились и не воевали – то было уделом мужчин.


Но однажды появились в их краях темные люди: такими они казались светловолосым и светлоглазым айсадам. Испуганные пришельцы жестами объяснили, что их родина покрылась льдом, что им пришлось покинуть свой край, и что многие из них замерзли в пути. Айсады и другие горные племена – тоги и равены – приняли чужаков, дали им еды, разрешили жить на своей земле. Но скоро темных людей становилось все больше и больше. Они приходили и приходили с севера, не было им конца, добычи стало не хватать, и племена перекочевали к подножию гор, где в изобилии водились быки, козлы и множество другой дичи. Но темные люди оказались ненасытны, словно сыновья шакала, очень скоро начали они нападать на исконных обитателей, отвечая злом и подлостью на дружелюбие и помощь. Многочисленные и хорошо вооруженные, они прогнали коренных жителей: айсадам и прочим племенам пришлось бежать в непривычные для них леса и степи, смешавшись с тамошним населением. На какое-то время воцарился мир.


Так продолжалось, пока дозорные одного из родов не заметили спускающихся с гор темных людей. В этот раз все поняли, что это значит. И вновь случилась битва, более похожая на истребление. Ведь темные люди имели оружие из железа и далеко стреляющие луки, у них появились кони, тогда еще не знакомые племенам, а тело они трусливо прикрывали доспехами. Племенам вместе с исконными обитателями лесостепей снова пришлось отступить. Теперь на юг.


Но и этим не закончилось. Темные люди принялись вырубать леса, дробить камни и возводить ужасные строения, продвигаясь все дальше и дальше. И тогда случился последний бой, после которого небольшая горстка уцелевших тогов, айсадов, равенов, лакетов и многих других укрылась в Дейнорских лесах на северо-западе. А на освободившихся землях возникли государства темных людей: Тилирон, Райхан, Урбиэн, а позже и Отерхейн – самое подлое и ненасытное царство из всех, вожди которого до сих пор не могли успокоиться и недавно снова пошли войной на остатки тех родов, что еще оставались жить южнее.


Шейра помнила, как пришли который раз изгнанные со своих земель люди к ним в леса, все как один растерянные. Многие гордые воины плакали, смотря в сторону отнятой родины.


Это они, темные шакалы – ненасытные дикари, а не айсады. Ни одному из ее рода никогда не пришла бы в голову кощунственная мысль безжалостно вырубать леса или рушить скалы, созданные самими Богами. Великие горы, Горы Духов – их Горы Духов! – что делают с ними темные люди?! Как у них поднимается рука рыться в них?


И пусть Шейра никогда не видела гор вблизи, но в каждом предании слышала о них, а потому они казались ей такими родными, будто всю свою недолгую жизнь она провела на земле предков.


Теперь от некогда гордого и многочисленного народа осталась лишь жалкая кучка, но видимо и она не давала покоя шакальему сыну Элимеру – вождю шакалов. Отерхейнцы постоянно подбирались к границе их лесов, пытаясь вырубить их и построить мерзкие каменные дома. Но с этими горстками поселенцев айсады, живущие у самой границы, пока справлялись: поселенцев было немного и они не умели воевать.


В это новое неспокойное время вся жизнь племени изменилась. Теперь и женщинам приходилось охотиться, убивать врагов. Да и подростки нередко вступали в битвы. Сама Шейра впервые отправилась в бой в четырнадцать лет. Тогда у нее на глазах поселенцы убили отца. Она видела, как он упал, и его светлые волосы смешались с кровью и пылью, а голубые глаза так и остались открытыми. Мать погибла еще раньше. Шейра не плакала ни первый, ни второй раз. Сильно скорбеть по умершим – оскорблять их души. Даже девочкой Шейра это понимала. Отец яростно сражался и погиб как воин. И это правильно, такой и должна быть смерть айсада: в битве или от старости. Если воин умирает от болезни, либо по глупой случайности – значит, он прогневил духов, и они не дали ему достойной смерти.


И Шейра была истинной дочерью своего отца, она убивала проклятых шакалов, не зная пощады. Они не заслуживали жалости! А больше всего ей, как и многим, хотелось дотянуться до шакальего вождя. О, она готова была перегрызть его поганую лживую глотку! Когда-нибудь он заплатит за все! Духи айсадов могущественны, когда-нибудь они отомстят за гибель своих детей.



От гневных мыслей лоб Шейры прорезала складка, глаза сузились, мышцы напряглись. Но спустя миг она встряхнула волосами и рассмеялась. Именно смехом научилась девушка отгонять злые и горькие думы. Глубоко вздохнула, еще раз забавно тряхнула головой и неслышно побежала к становищу, расположенному на обширной поляне. Влажные от росы ветки деревьев хлестали ее по лицу, оставляя едва заметные царапины, но она не обращала внимания, ведь лесные жители привыкли к этому.


Вдруг прямо перед ней выросла фигура, заставив резко отскочить в сторону и схватиться за нож. Но вытащить его она не успела, ибо узнала в фигуре Тйерэ-Кхайе, Бегущего-по-Листьям – этот уважаемый воин должен был стать ее мужем сразу после праздника Весенней Луны. Совет старейшин давно решил, что их души родились друг для друга и суждено им быть вместе. Поговаривали, что Тйерэ-Кхайе скоро может стать одним из вождей. Значит ее, Шейру, очень ценили в племени, если посчитали достойной такого воина. Это приятно тешило самолюбие. Кроме того, Тйерэ-Кхайе ей нравился: храбрый, сильный, осторожный – сложно найти охотника удачливее.


Сейчас воин смотрел на нее невозмутимо, по взгляду синих глаз невозможно было догадаться, зачем он появился. Несколько минут прошло в безмолвии: негласное соревнование, истинный смысл которого давно позабыт – кто сдержаннее.


Тйерэ-Кхайе положил руку на плечо Шейры, повел по направлению к становищу и заговорил первым:



– Я искал тебя, Белая Кошка. Тебе нужно вернуться, тебя ждут.

– Что-то случилось?

– Из степи прискакали вожди туризасов, привезли знак мира. Будет большой совет. Предводители тогов, равенов и лакетов уже здесь, и наши шаманы бьют в бубны.

– О! – Шейра не смогла скрыть удивления. На ее памяти еще ни разу не собирались предводители сразу всех племен. – Великий совет вождей! Но при чем здесь я?

– Мне неведомо – лишь на совете прозвучат ясные слова. Вроде пророчество какое-то было. Большего мой язык сказать не может. Мне просто велели привести тебя.

Шейра промолчала, хотя и сгорала от любопытства. Но Тйерэ-Кхайе знать об этом было не обязательно.


Становище встретило их ударами бубнов и песнопениями шаманов. Шейра цепким взглядом отметила вождей соседних племен, хотя никто не смог бы сказать, что она оглянулась или покосилась на них.

Самые уважаемые воины, а также вожди сидели ближе к центру круга, дальше обычные охотники, а позади них толпились подростки и дети, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть. Шейра незаметно проскользнула в средний ряд, Тйерэ-Кхайе – в первый. И только тут заметила девушка, что все взгляды обратились к ней, и услышала звучный голос верховного вождя айсадов – Дагр-Ейху:

– Шейра-Сину! – сказал он. – Подойди ближе к огню совета.

Она не без удивления подчинилась.


Затем слово взял прибывший вождь туризасов. Седой воин выдержал необходимую паузу и обратился к племени:



– Великие вожди народов, и вы, славные воины, я пришел с посланием моего рода. Вчера туризасы услышали пророчество, которое дал перед смертью наш верховный шаман – тот, кто никогда не ошибается. И великая надежда зародилась в сердцах нашего народа. Ведь последнее предсказание обладает мощью, которую нельзя  разрушить. Шаман рассказал о видении ученикам. В нем были люди в одежде из кожи, они неслись на конях. И рушились каменные шатры от их натиска. И белая кошка сразила коршуна. Племена, вы понимаете, что это за значит! Коршун – дух-покровитель шакальих вождей. А Белую Кошку все мы знаем: ее отец и мать успели прославить свое имя, а у отважных людей рождаются столь же отважные дети.  Пророчество шамана сказало нам: племена объединятся и под предводительством Шейры-Сину пойдут войной на шакалов. В схватке с ней погибнет темный вождь! И каменные стены его падут. Мы вернем наши земли!

Народ заволновался, нестройный гул взметнулся вверх, к самым макушкам деревьев, чтобы через мгновение опасть. Снова воцарилась тишина, в которой слышались лишь не замолкающие ни на миг бубны.

– Воины! – Дагр-Ейху поднялся с места. – Вы услышали слова Иркича-Йоху, верховного вождя туризасов. Но теперь пришло время говорить с духами.

После его слов вожди и знаменитые воины, среди которых находился и Тйерэ-Кхайе, поднялись, дабы проследовать в шатер Совета. Дагр-Ейху взглядом дал понять Шейре, чтобы она двигалась следом. Девушка слегка оробела от неожиданной чести, но подчинилась.

Там, в шатре, каждый отпил из ритуального рога отвара колдовских трав, приготовленных старой ворожеей Увьйя-Ра, и вожди выжидательно помолчали, показывая свою сдержанность.

Слово вновь взял Иркич-Йоху. Он заговорил на древнем наречии, которое использовалось редко, лишь в особо важных случаях, но понимали его все, ибо восходило оно к тем далеким временам, когда разделение родов еще не произошло.

– Духи указали путь. Шакалы Отерхейна отбирают у нас землю, убивают, а дети наши растут, не видя былого величия предков. Но настал день, когда мы можем их остановить. Если упустим его, конец один – смерть. Темные люди продолжат истреблять народы лесов. А после вас, лесных племен, в неравной битве падем и мы – народ степей. Племена, нас мало, но вместе – станет больше. Когда мы объединимся по слову нашего шамана, Отерхейн падет. Духи на нашей стороне. Я закончил, братья, и жду вашего ответа.

– Иркич прав, – раздался низкий голос Дагр-Ейху. – Если и не победим, то хоть погибнем в бою. Достаточно мы прятались подобно грызунам в норах, пора вспомнить славное прошлое, почтить предков. Мы – вольный народ широких просторов! Это – наш край! И наш долг изгнать чужеземцев с земель, где покоятся кости отцов! Но что скажешь ты, Шейра-Сину? Тебе придется вести нас в главную битву.

– Кто я, чтобы противиться воле духов и Большому Совету племен? Я сделаю, как решено будет здесь и сейчас.

Кажется, другого ответа от нее и не ждали. Дагр-Ейху удовлетворенно кивнул:

– Я услышал твои слова, Кошка. И не бойся. Мы – вожди и воины – будем рядом с тобой в бою и подскажем верные решения.

Дальше девушке все виделось, словно в тумане. Не привыкшие к колдовскому питью мудрых, мысли ее унеслись далеко, а слова, произнесенные на совете, доходили с трудом.

Когда вожди поздним вечером вышли к народу и объявили о решении, люди прокричали боевой клич "Ахий-йя", и лес утонул в ревущем потоке голосов. Шейра ликовала вместе со всеми, в глазах ее горел азарт и уверенность в победе, а сердце бешено колотилось.


Весь последующий день пребывала девушка в радостном возбуждении от предстоящей схватки. Только сейчас она почувствовала, как устала прятаться в лесу, исчезая после мгновенных, как укол, нападений. Душа просила настоящего боя, о котором слагали бы легенды. Шейра хотела почувствовать бешеную скачку, яростное упоение и ужас сраженных врагов.

Но когда на землю незаметно опустилась лиловая тьма, дневной экстаз и упоение бесследно исчезли, уступив место мутным, нехорошим сомнениям. Так и не сумев заснуть, она проворочалась до утра.

Да, это правда, она бесстрашна и решительна. Ее уважают. Но, как верно кто-то заметил на совете, она еще очень, очень молода. Она видела мало схваток по сравнению с опытными воинами, а что такое настоящая битва ей и вовсе неведомо! Что бы ни говорили духи, но знаний и сил для того, чтобы вести в бой все эти народы, говорящие на разных наречиях, ей не хватало. И вряд ли они когда-нибудь появятся, эти силы.

Слепая, фанатичная вера в нее, которой она сегодня упивалась, теперь начала тяжким грузом давить на плечи.

Да, она часто представляла, как собирает все племена и ведет на войну с темными людьми…

Далеко слышится их боевой клич, быстры, словно молнии, кони, а испуганные поселенцы в ужасе падают ниц. А впереди несется она на гордом своем жеребце – юная и прекрасная воительница. Волосы развеваются за спиной, стрелы разят врагов, в ее искаженном гневом лице одетые в железо шакалы видят смерть. И вот – тот момент, когда она глубоко погружает меч в черное сердце темного вождя. И вырывает его из груди! И гнилая кровь хлещет из раны, он падает к ее ногам. Враги разворачиваются и трусливо бегут, свободные племена возвращают исконные земли, а уродливая башка подлого предводителя темных какое-то время красуется на колу перед шатром верховного вождя рода айсадов. Вождь, естественно, она – Белая кошка.

Да, в фантазиях она неоднократно убивала ненавистного ей человека, которого ни разу не видела, и много раз он ползал у нее в ногах, вымаливая пощады. Но то были честолюбивые девчоночьи мечты, она не настолько глупа, чтобы не понимать этого. А сейчас перед ней неумолимо распростерлась реальность. Вроде вот оно – то, что она много раз представляла. Но почему тогда на сердце невыносимая тяжесть?

Шейре стало страшно. Да, она боялась. Но не за себя. В конце концов, айсадов с детства приучали не бояться смерти. Она страшилась ответственности, которая свалилась на нее так внезапно.

"Отерхейн раздавит нас как букашек! Шаман ошибся", – подумала Шейра и тут же устыдилась малодушной мысли, достойной только шакальему племени, но никак не айсадам.

Все-таки, успокаивала она себя, бой еще не завтра, а после праздника Весенней Луны. До этого еще есть время, чтобы собраться с силами и мыслями. Правда, их сочетание с Тйерэ-Кхайе отложится. Но это ничего. Если они победят, будет двойной праздник. А если проиграют, о чем Шейра боялась даже думать, тогда это и вовсе не понадобиться. В таком случае народу айсадов лучше исчезнуть с лица земли, чем с позором возвращаться в леса.


Гл. 8. Ночь Луны и Увьйя-Ра



Жаркий костер с шумом и треском рвался к небу, выбрасывая вверх красные языки и искрящиеся еловые лапы. Пришла долгожданная ночь Весенней Луны – главный праздник айсадов, берущий свое начало в далеком-далеком прошлом, о котором сохранились лишь обрывки легенд; великое празднество земного плодородия, возникшее во времена давно забытые, когда предки айсадов еще не перебрались в горы и занимались земледелием.


Ныне же в эту ночь шаманы просили могучих духов о ниспослании дождей, дичи и удачи, а люди непосвященные обращались к ним, чтобы зачать здоровое потомство или вырастить детей. Луна в эту ясную ночь выдалась большой, ярко-желтой, с красноватым отливом по краям. Всем известный знак: скоро прольется кровь. После вести о прорицании туризасов это никого не удивляло.



Волшебная ночь! Поляна залита фантастическим лунным светом, навстречу которому рвется пламя костра, как мужчина к женщине. В сплетении этих двух огней деревья оживают, тянутся к людям ветвями и тихо о чем-то шепчут.


Благословенная ночь плодородия! Извечный праздник жизни и любви!


Люди кружат вокруг костра, ударяя ногами в такт шаманским бубнам, старая ворожея Увьйя-Ра охриплым голосом выводит ритуальные песнопения. Племя в танце движется по кругу, символизируя вечное вращение небесных светил, ибо, как на небе, так и на земле. Девы, как и встарь, обращаются к подруге-Луне с просьбой даровать им красоту и плодовитость, мужи испрашивают у Луны-возлюбленной силу и мудрость. Великий древний праздник вступает в свои права!


Кружится племя в танце, когда выходит в центр Увьйя-Ра и приближается к пламени, словно не чувствуя невыносимого жара. Ее редкие седые волосы заплетены в три косы, а худое жилистое тело увешано оберегами от злых духов. Ведьма айсадов так стара, что ныне никто из племени не способен назвать ее истинного возраста. Острый взгляд ворожеи, ее крючковатый нос и цепкие как у хищной птицы пальцы с длинными грязными ногтями вызывают у Шейры безотчетный страх.


Как только Увьйя-Ра подходит к костру, смолкают бубны, замедляется и останавливается пляска. Пришло время преданий. В праздник Весенней Луны подобает вспоминать свою историю, дабы не пропали легенды во тьме, позабытые собственным народом.



– Эту русоволосую девушку называли Укчейла-Айэ, – неторопливо повела ворожея свой рассказ, сопровождая его жестами и откровенными телодвижениями…


Да, Укчейла-Айэ, что означает Песня-В-Пути. Была она славной дочерью Берегового народа. Когда ходила Укчейла собирать травы, и когда шила одежду – пела она прекрасные песни, в которых призывала неизвестного, суженного ей Духами, и воспевала заснеженные горные вершины. Мы, нынешние, уже не помним, что такое настоящий снег и как это бывает, когда покрывает он все вокруг. Но наши предки с ним дружили. И оставили память о нем.

И пела Укчейла о снеге, и звала неизвестного воина. А люди слушали ее, и радость наполняла их сердца. Многие мужи хотели взять ее к себе в шатер, но всем она отказывала: вещим сердцем знала – не с ними судьба ее.


Однажды гуляла она по лесу, и вдруг выскочил прямо перед ней волк. Огромный – и дюжине воинов с ним не совладать. Испугалась Укчейла, закричала и бросилась прочь, в чащу. Погнался волк за ней. И пары прыжков ему достаточно было, чтобы нагнать ее, но почему-то не торопился он, четыре дня и четыре ночи мчался за Укчейлой. И загнал ее высоко в горы. А у нее уже и сил не оставалось бежать. Обернулась она к волку, приготовилась смерть встретить.


Однако видит, не нападает он, а ходит кругами. А как четвертый круг прошел, так мужчиной и обернулся. Посмотрела на него Укчейла – мужчина этот стройным и сильным оказался, а глаза его так и сверкали властным огнем.


И сказал Волк Укчейле:


– Давно наблюдаю я за тобой. Потерял и покой, и сон. Я влюблен. Согласишься ли ты, земная женщина, жить здесь, со мною? Пещера моя просторна и светла, и крепко в ней тебя любить стану.


– Где же это видано, чтобы земная женщина с Волком жила?


– Не неволю я. Мыслишь уйти – отпущу. Но вот моя рука – дай мне свою, если со мной остаться хочешь.


Не дождался Волк ответа. Развернулась Укчейла и убежала.


Опустился тогда он на землю, лицо руками закрыл. Сидит, не замечает ничего. Сколько времени прошло, ему неведомо. Вдруг чувствует – на плечо рука чья-то легла. Поднимает глаза и видит: то Укчейла вернулась.


– Вот тебе моя рука, – говорит. – Не вернусь я в селение, а стану женой твоей и матерью детей твоих, ибо нет среди людей равного тебе.


Возрадовался Волк. Подхватил Укчейлу и отнес в свою пещеру. И стали они вместе жить, как муж с женою. В теле волка муж на охоту ходил, а в человеческом обличье жену любил.


Но жил в горах еще и некто Шакал. Слаб он был, но хитер. С Волком в друзьях ходил, за ним объедки подбирал. Когда увидел Шакал волчью жену, услышал, как она поет, сердце его черной завистью наполнилось. Покой от злости потерял. Все ходил и думал: "Как же так, у Волка жена красавица да умница, а меня, Шакала, ни одна людская женщина и близко не подпускает. Уж больно я внешне неказист. Несправедливо это".


И задумал Шакал хитрость одну. Пришел он ночью, когда Волк на охоте был, к Укчейле и прошептал:


– Это я – Волк. Ты огонь не разжигай.


– Чем плох огонь?


– Выследили меня охотники, убежал я от них, но свет их к пещере привести может. Но не волнуйся, любить я тебя буду крепко, как и прежде.


– Волк, о, Волк, какой-то у тебя голос странный.


– Это оттого, что от охотников бежал. Запыхался. Но любить я тебя буду крепко, как и прежде.


– Волк, о, Волк, и волос твой странный.


– Это оттого, что промеж кустов да колючек продирался. Но любить я тебя буду крепко, как и прежде.


Поверила Укчейла, что Волк это, и провели они вместе ночь. А как светать стало, так Шакал уходить собрался: уберегите духи ему сейчас Волка встретить. И в этот момент упали на него рассветные лучи, и узрела Укчейла, что не Волк это вовсе, а хитрый Шакал. Закричала она тогда, с палкой на Шакала бросилась. А он, знай, посмеивался.


– Ты бы, красавица, не кричала, а то Волк услышит. И не понравится ему, что ты мужа родного со мной перепутала.


Замолчала тогда Укчейла, а потом прошептала: "Уходи, проклятый!"


– Уйду я, но смотри – появится у тебя два детеныша: мой и волчий. Так моего ты мне принеси, сын мне нужен. А коли оставишь у себя, Волк его загрызет, потому как чужое дитя ему будет.


Не ответила Укчейла, только заплакала. А Шакал, довольный, пошел себе, посвистывая, а как из пещеры вышел, так снова в зверя перекинулся и такого стрекача от пещеры задал, что лапы так и засверкали.


Ничего не сказала Укчейла Волку, когда тот вернулся.


Прошло время, и родила она двух сыновей. Смотрит на них и видит: один сильный и крепкий, улыбается, ручонками машет, а второй маленький да сморщенный, кожа у него темная, и плачет он так громко, что горы трясутся. Сразу поняла Укчейла, который из них сын Шакала. Тайком, пока Волк не видел, отнесла она второго сына Шакалу. А Волку сказала, что умерло дитя, слабенький, мол, сыночек оказался.


Выросли волчий и шакалий сыны, взяли себе земных девушек в жены, и от них пошел род горных людей, славных наших предков. Дети шакальего сына все как на подбор хитренькие рождались да пронырливые, а дети волчьего сына – благородные и сильные. Вот потому люди и ныне так различаются: мать-то у них одна, да отцы – разные. И всегда видно, кто шакалий потомок, а кто волчий. Мы, айсады, всегда различить их умели.


И еще с тех пор повелось, что волчье племя с шакальим враждует, потому как, хоть и сводные они братья, а больно разные. Предсказание было, что настанет время, и будут волки с шакалами в мире жить.


Но это уже другая легенда.




– Совсем другая легенда, – повторила Увьйя-Ра, – и время для нее надобно другое.

И снова зазвучали бубны. Старший шаман бросил в костер колдовские травы. Огонь вспыхнул, выбросив вверх едкий дым. Голова Шейры закружилась, девушке показалось, будто ноги оторвались от земли. Усталость прошла, и тело сбросило земные оковы.

Вот достал шаман из кожаного мешочка сухие бурые куски и поднес их каждому. Шейра знала – то небесные грибы. Когда очередь дошла и до нее, она положила кусок в рот, мгновенно ощутив горечь и сухость. И очень скоро удушающая, обжигающая волна прокатилась с головы до ног, конечности онемели, она перестала чувствовать тело и словно слилась с воздухом. Проснулось ощущение единства со всем миром.

– Пусть сила предков ниспошлет тебе мудрые видения в эту ночь, – произнес шаман ритуальную фразу, но Шейра уже не слышала людских голосов, слух ее заполнился лишь участившимися ударами бубна. И показалось ей, будто это вовсе не бубен, а ее собственная кровь отбивает ритм.

Неведомым образом услышала она, о чем говорят деревья и шепчут травы, но не понять ей было скрытого смысла их слов: "Люди… люди… шумят… глупые…братья… гибнуть…"

Луна взывала к Шейре, а она простирала к ней руки. Луна притягивала взгляд. И вот они одни остались во вселенной: Луна и Шейра-Сину. Шейра-Сину и Луна. А вокруг лишь изначальная тьма. Девушка уже не видела соплеменников и не помнила о них, она находилась далеко – в другом, сокрытом от человеческих глаз мире.

Вот она почувствовала, как онемевшие конечности наливаются силой и одновременно становятся невесомыми, а она сама парит в призрачном, сотканном из лунного света пространстве.

По телу пробежала нервная дрожь, и оно пустилось в пляс. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее начала Шейра вращаться под ритм бубнов собственной крови. Голова освободилась от мыслей: только настоящее имело смысл, только Луна и Шейра-Сину. Шейра-Сину и Луна.

Перед глазами айсадки родилось два огня: белый и красный, Луна и Пламя. Они разгорались все ярче, слепили глаза, горячая кровь быстрее побежала по жилам. Каждая частица ее тела жила своей, отдельной жизнью и, одновременно, вместе со всеми.

Развевались волосы, шептали что-то губы, руки извивались подобно змеям и неистово вращались бедра. Шейра исчезла. Она превратилась в частичку танцующего Творца.

Она и есть Творец…


А Творец есть она…


По разгоряченному телу пробежали соленые струйки пота, огни подступили ближе – сейчас все сгорит! И Шейра, испугавшись, стремглав бросилась во тьму. Спасительная прохлада! Ветер! Быстрый ветер! Она бежала и бежала, спотыкалась, падала, не чувствуя боли, и снова вставала, чтобы продолжить путь. И только оказавшись у реки, упала окончательно.


Промеж верхушек деревьев увидела маленький кусочек ночного неба. Он приблизился, и Шейра узрела гору. Великую Гору, раскачиваемую множеством страшных существ так сильно, что возникло ощущение, будто она вот-вот перевернется. Гора, шатаясь, нависла над айсадкой. И почудилось ей, будто над вершиной парят коршуны.


"И здесь коршуны", – мелькнула мысль, и гора исчезла.


Перед взглядом девушки вновь остался лишь кусочек неба, такой же далекий, как и прежде. Зато звезды стали вдруг нестерпимо яркими.


По телу ее пробежала неукротимая дрожь, воздух, с шумом выгоняемый из легких, уподобился дыханию сказочных драконов. Шейра раскинула руки и что-то прокричала на неведомом ей древнем языке.


Грудь вздымалась все чаще и чаще, распухшие губы приоткрылись. Любой звук, будь то шелест листьев или крик ночной птицы, казался нестерпимо громким. Тело стремилось сбросить оковы и, освободившись, взлететь. Духи земли питались сейчас силой Шейры, чтобы потом отдать ей свои.


Послышался треск ломаемых веток, Шейра в ужасе закрыла ладонями уши и издала пронзительный крик.


На фоне ночного леса она увидела волка…


Нет, это не волк – это его дух в человеческом обличье. Мгновение – и она почувствовала рядом такое же, как у нее, горячее тело. И чужую силу. Луна – к огню, дух – к человеку, мужчина – к женщине. Шейра ощутила прикосновение влажных губ, и сама вцепилась пальцами в оборотня. Она исступленно ласкала его, в безумии раздирая ногтями кожу, и чуяла запах крови, пьянея от этого, словно ее дикая прародительница. Неистовы были ласки, сплетались в экстазе руки и ноги, а тело наливалось перворожденной мощью, извиваясь, словно хвост змеи.


Луна несет освобождение!


Земля питает своих детей, вливая в них неисчерпаемую силу, чтобы забрать потом то, что отдала.


Духи любят человека, забирая мгновения его жизни и отдавая мгновения своей.


Безудержно, ненасытно горит страсть, когда в разгаре праздник Весенней Луны.


Так пусть все живое, от крошечных былинок до великих Богов, отдастся ей в эту ночь. Отдастся, даруя земле плодородие. Люди и деревья, животные и камни – пусть все любят друг друга в это волшебное время!



Но вот небо на востоке начало неумолимо сереть, луна исчезла с небосвода, а тело Шейры последний раз изогнулось. Потом она вскочила на ноги и снова побежала, словно ее гнало куда-то, чтобы, пробежав всего с десяток ярдов, в изнеможении рухнуть в траву.


Тьма навалилась на Шейру, окутав спасительной пеленой забвения и заковав в цепи крепкого сна без сновидений. Девушка ничего больше не видела, не слышала и не чувствовала, словно перестала существовать. Все силы отдала она в эту ночь пробуждающейся Земле.


Ночь неохотно отступала перед медленно выплывающим солнцем, не признающим полутеней и размытых контуров. Над оврагами и ложбинами заклубился матовый туман, облака зарумянились на фоне яркого неба. И беспощадный огонь солнца спалил дотла последние остатки ночного безумия, навеянного Луной.




***



Когда Шейра открыла глаза, ее ослепил пробивающийся сквозь листву свет, и по положению солнца в небе она поняла, что сейчас – полдень. Прислушалась, но уловила лишь привычные звуки леса – стрекот насекомых, пение птиц и шум ветра, играющего среди верхушек деревьев.


Девушка обнаружила, что лежит в высокой пряно пахнущей траве, голова ее гудит, а любое движение отзывается глухой тягучей болью в измученных мышцах. Но она знала: лучше заставить себя встать и размять тело.


Держась за стволы деревьев, айсадка неторопливо поднялась и, пересиливая себя, подошла к берегу стремительной реки, которая брала свое начало где-то в горах. Сорвав с себя остатки одежды, девушка с гиканьем бросилась в бурлящий поток, ее тут же закрутило, окунув в воду с головой. Отфыркиваясь, Шейра вынырнула и поплыла против течения: ей нравилось бороться со студеным потоком, прекрасно бодрящим после дурманной душной ночи. Разгребая воду сильными руками, айсадка почти ощущала, как с раздраженной кожи смывается грязь.


На берег она вышла довольной и почти счастливой, на ходу выжимая из длинных волос воду. Не одеваясь, легла на освещаемый солнцем пригорок и устремила бездумный взгляд в небо, щедро разукрашенное узорами облаков. Сверкающая влага очень скоро испарились со смуглой от солнца кожи, а зябкий ветер перестал холодить тело. Веки айсадки потяжелели, и она, позабыв обо всех своих страхах и сомнениях, утомленная, быстро уснула, убаюканная песней природы. И будто бы время – вечное время – остановилось.



Сквозь сон Шейра ощутила нещадные укусы вездесущей лесной мошкары. Значит, день уже клонился к вечеру. Девушка приподняла веки и тут же застыла в безотчетном страхе. Сверху, не мигая, на нее смотрели желтые глаза Увьйя-ра. Оправившись от первого испуга, вызванного быстрым переходом из сна в явь, Шейра отодвинулась от старухи. Та наконец моргнула и, повизгивая, засмеялась. Айсадка покраснела: она поняла, что Увьйя-ра заметила ее глупый страх.



– Не ожидала тебя увидеть, – попыталась Шейра оправдаться.

– Конечно, – прошамкала колдунья беззубым ртом и снова засмеялась. – А вот я тебя искала, Белая Кошка. Через день предстоит путь в большую битву. Скажи, ты уверена в победе?

– Было пророчество, ведь ты слышала…

– Пророчество, – ведьма опять старчески хихикнула, – да, пророчество. А ты слышала его сама? От мертвого шамана, а?

– Н-нет. Но ученики…

– А что ученики! – шаманка гневно вскрикнула. – Они поняли то, что захотели. Нельзя полагаться на них.

– Хочешь сказать, мудрая, что они ошиблись? – брови Шейры поползли вверх.

– Нет, – старуха покачала головой. – Но могли неправильно понять волю духов. Судьба твоя странная, Шейра…

– К чему ты это говоришь? Что я должна сделать? – девушка в волнении повысила голос.

– То, что собиралась, – ведьма пронзила ее взглядом. – Повести племена в бой. Убить темного вождя. Даже если придется пожертвовать собой. Темный человек должен умереть, иначе он всех погубит. Всех… не только наших родичей. Но убить его непросто, потому я помогу тебе. Вот, – и Увьйя-ра, пошарив под укутывающей ее шкурой, достала стрелу с костяным наконечником, – эта стрела должна пронзить вожака шакалов прямо в сердце.

Шейра повертела стрелу в руках: старая, испещренная трещинами, разве возможно ей кого-то убить?

Увьйя-ра словно поняла сомнения девушки.



– Никогда не суди о сути вещей по их тени в яви. Это – стрела смерти. Древко ее из того дейнора, что растет в мире духов, а наконечник – из рога, сброшенного небесным оленем. Издавна хранилась она у айсадов, передавалась из рук в руки, от наставницы к ученице. Но сейчас – особое время, и я отдаю ее тебе, чтобы ты исполнила предначертанное.

– Я услышала твои слова, мудрая Увьйя-ра. Так что мне нужно с ней сделать?

– Возьми ее и до самого боя носи с собой, а вечером – говори с ней, она должна запомнить тебя и твой голос. Я уже заговорила ее на смерть темного вождя. Ворожила почти всю ночь, пока племя справляло праздник. Когда поведешь людей в битву, пусть это будет единственная стрела в твоем колчане, она не терпит соперничества. Сражайся, чем хочешь, но стрела должна быть только одна. Если все сделаешь верно, то тебе останется только найти вожака среди остальных шакалов и выстрелить.

– Но я даже не знаю, как он выглядит, – расстроилась Шейра.

– Стрела подскажет. Она найдет его, как бы далеко от тебя шакал ни находился, и как бы криво ты ни стреляла. Это – Стрела Смерти, свою жертву она не отпустит.

Шейра заворожено посмотрела на древнюю вещь, потом поднялась, собрала разбросанную одежду и, крепко зажимая стрелу в руке, обернулась к ворожее.

– Благодарю тебя, мудрая. Я поняла и сделаю все, чтобы не подвести наш род.

– Ни к чему высокие слова, Кошка. Беги, готовься к битве. А я останусь собрать трав. После ночи Луны они пропитаны колдовством.

Шейра коротко кивнула и, по старой привычке встряхнув волосами, пружинистым шагом отправилась к становищу.


Гл. 9. Лети быстрее ветра, посланник серых




–  Проклятый дутл(2), – пробормотал путник, когда с огромного дерева прямо перед ним шмякнулась мохнатая тушка. Он небрежно отбросил ее ногой и, пружиня шаг, продолжил осторожно пробираться через заросли, избегая ровных тропок и открытых мест.

"Быстрей бы отсюда выбраться", – подумал мужчина, отмахиваясь от мошкары.

Лес, по которому он шел, назывался Дейнорским. Назвали его так потому, что здесь росли дейноры – высокие, могучие деревья, чем-то сродни дубам. Лесные племена  считали их священными, шаманы использовали кору для мистических путешествий, а приграничные поселенцы норовили срубить, ибо дейноры почти не гнили, в их древесине не заводились термиты, а потому дома, построенные из них, служили не хуже каменных. Правда, ныне дейноров оставалось так мало, что за последние лет десять никому из поселенцев не удалось заиметь такой дом: у границы эти деревья не росли, а идти глубже в лес было опасно, ведь там засели кровожадные дикари – упасите Боги попасть им на глаза с топором.

Когда человек вышел на опушку, то удовлетворенно отметил присутствие соратника с лошадью. Все правильно, так и должно быть. Не говоря ни слова, он взял коня под уздцы, обменялся с товарищем недолгим взглядом, вскочил в седло и через минуту скрылся вдали. Второй мужчина еще постоял какое-то время, глядя ему вслед, а затем неслышно нырнул в лесную чащу.

***



В хмурый предрассветный час на дороге, ведущей от Дейнорских лесов, показался странник, закутанный в теплый, неопределенного цвета плащ.


С середины ночи зачастила надоедливая морось, пропитывая насквозь одежду и заставляя продрогнуть до костей. Она не закончилась и к утру, дорога превратилась в бурую жижу, под копытами вязко чавкала размытая земля, и летели мутные брызги. И лошадь, и всадник с ног до головы покрылись грязью.


Из-под низко опущенного капюшона лицо человека невозможно было разглядеть. Но, судя по осанке, был он довольно молод, а знающие люди без труда определили бы в нем серого разведчика, спешащего с каким-нибудь донесением. Вот только к знающим людям относились лишь сами разведчики, да воинская знать. Остальным же человек показался бы просто путником, который совсем не вовремя выехал на дорогу и попал под промозглый ночной дождь.


Последнее время разведчиков в Отерхейне оставалось мало: большая их часть отправилась на захваченные земли, там они были куда нужнее. Жили под видом торговцев, ремесленников, наемных воинов, выполняя тайные задания, поступавшие из императорского замка.


Но существовали и другие: те, к которым  принадлежал спешащий всадник. Они называли себя серыми странниками. Не каждый мог стать "серым", ведь для этого требовалось множество самых разнообразных качеств: умение бесшумно ходить, невзрачная внешность, идеальная память, хитрость, хладнокровие и осторожность, способность незаметно убивать и вызывать доверие незнакомцев. В дополнение ко всему, серые странники одинаково хорошо ориентировались как в больших городах, так и в лесной глуши.


Именно благодаря серым Отерхейн в свое время избавился от разбойников, которые словно грызуны расплодились в подземельях полуразрушенных замков, укромных пещерах и лесах. Добрую половину подручных Ханке тогда уничтожили, остальным удалось бежать, а те, что остались, представляли собой жалкое скопище мелких воришек да мнимых калек. И именно благодаря серым сумел Элимер на заре своего царствования выследить и уничтожить мятежников и заговорщиков, которые не желали признавать в нем Великого Кхана.



Всадник торопился, не обращая внимания на непрекращающийся дождь, слякоть и усталость.


Уже давно заметили серые волнение среди диких племен, но только сейчас осознали, что дикари всерьез готовятся к битве. Началось брожение и среди степного конного народа. Теперь ни у кого из  разведчиков Дейнорских лесов не оставалось сомнений: лесные племена решили объединиться с туризасами и идти на Отерхейн. Вот дутлоголовые! Всадник позволил себе мимолетную усмешку и вновь лицо его, скрытое капюшоном, стало непроницаемо равнодушным.


Скоро за холмом показалось большое селение: именно туда он и направлялся.



Через несколько минут путник, придержав коня и пустив его спокойной трусцой, въезжал за плетеную изгородь села под названием Птичий Затон. Там он спешился, взял лошадь под уздцы и неторопливо, вразвалочку, весело насвистывая себе что-то под нос, подошел к массивному деревянному строению, над железными воротами которого висела огромная подкова. Двое селян проводили незнакомца заинтересованными взглядами, а тот схватился за дверное кольцо и ударил им пять раз, а потом еще два – уже потише. На стук выглянул огромный чернобородый мужик в закопченном кожаном переднике.



– Лошадь подковать, – произнес путник, сплевывая себе под ноги и одновременно протягивая кузнецу щербатую монету.

– Заводи во двор, –   кузнец открыл тяжелые створки ворот, продолжая болтать на ходу:

– Там у меня навес, чего под дождем торчать. Ууу, давненько, давненько в наших краях таковской непогоды не видели. Ну, да это ничего, зато поля может того, зазеленеют. А то скот совсем уж отощал.

Поглотив путника с кузнецом, ворота захлопнулись. Селяне, до сих пор наблюдавшие за пришельцем, сразу потеряли к человеку в грязном плаще всякий интерес – всего-то очередной назойливый чужак, которому понадобилось вдруг подковать свою скотину именно в их деревне. Да еще в такую погоду!

Кузнец тем временем обернулся к путнику. Тот снял с головы капюшон, открыв молодое угрюмое лицо, короткие темные волосы и покрасневший от холода нос.

– А, это ж ты, Хирм! – воскликнул кузнец. – А я-то тебя сразу и не признал. Давненько ты в наших краях не бывал, а? Все по лесам шатаешься?

Он отвел лошадь в конюшню и без слов вывел другую, тоже каурую.



– Кажись, похожа, – пробормотал, одевая на нее седло и сбрую. – Ну, вот, – кузнец довольно прищурился, похлопывая коня по крупу. Хирм молча кивнул.

– А в лесах-то чего творится, а? Каурая твоя вся в мыле, – поинтересовался кузнец.

– Да дикари чего-то шалят. Доложить надо.

– Понятно, понятно, – пробормотал мужик. – Никак до самого Инзара тащиться?

– Угу.

– Далече, дюже далече, – покачал он головой, вновь открывая ворота и пропуская разведчика вперед. – Ну, бывай, Хирм, удачи тебе.

– Бывай. И, в общем, как обычно: я проездом, а к тебе – лошадь подковать.

– Да ты кому объясняешь-то, а? – кузнец досадливо махнул рукой. – Чай не первый раз, знаем, бывали.

– Ну, извиняй, Шешко. Давай, судьба будет – свидимся.

Хирм тронул лошадь и скоро оставил Птичий Затон далеко позади. Перед  его взором каскадом проносились маленькие покосившиеся деревушки и добротные села. Пару раз он останавливался, наскоро перекусывал и двигался дальше. В одном из городов встретился с неким человеком, что-то сказал ему и отправился на постоялый двор – отсыпаться.

А человек продолжил путь. Сильно за полночь, вконец загнав лошадь, он добрался наконец до Инзара, чтобы проследовать к императорскому замку.

></emphasis >

(2) Дутл – небольшой зверек, обитающий в Дейнорских лесах. Почуяв опасность, падает с  дерева, притворяясь мертвым. Считается очень глупым, потому от названия "дутл" образовалось много ругательств.


Гл. 10. Вернулся он домой – и снова убивать



Тяжелые каменные ворота медленно и шумно распахнулись, впуская огромное войско. Народ выплеснул на улицы столицы, приветствуя победителей во главе с Великим Кханом; женщины всматривались в лица всадников, и вздохи облегчения мешались с горестными воплями.


Стража еще издали заметила седое облако пыли, поднимаемое сотнями копыт, и город загодя приготовился встречать славных сынов Отерхейна. Летели душистые лепестки цветов, раздавались хвалебные крики, на лицах сияли улыбки.


В домах царило радостное оживление, жены встречали мужей, а дети – отцов. Последние тут же забывали веселых антуринских подруг, которым в пьяном угаре клялись в вечной любви, и умиротворенно погружались в жизнь своих семей.


В императорском замке тоже веяло ожиданием и суетой. Наместник торжественно вернул знаки имперской власти, и Элимер, одетый в соответствии с Придворным Уложением, спустился в пиршественную залу. Теперь в нем непросто было узнать того запыленного предводителя военного похода. Перед людьми вновь предстал Великий Кхан: темные волосы, собранные на затылке, брови, хищно взметнувшиеся к вискам, золотой венец властителя и небрежно перекинутая через плечо волчья шкура.


На огромнейшей кухне сновали туда-сюда повара и их помощники: готовился большой пир для правителя и воинской знати.


Наряжались в своих покоях девушки: наложницы, жены казначеев, советников и прочей знати, живущей при дворе. Судорожно поправляла свои рыжие кудри красавица Зарина. Ее бледное лицо окрасил лихорадочный румянец, а в горячечном взгляде сквозила нервозность. Она поспешно покусывала губы, чтобы приобрели цвет спелой вишни, что созревала на полузабытой ею родине.


Зарина придирчиво изучила себя в зеркале: изящная фигура подчеркивалась тонким одеянием изумрудно-зеленого цвета, который удивительно подходил ее волосам. На запястьях поблескивали витые браслеты, на пальцах – золотые кольца, а в ушах – серьги с драгоценными камнями.


Девушка томно посмотрела в глаза своему отражению, слегка опустив ресницы. Да, она красива и знает об этом!


"Если ты и теперь, мой Кхан, останешься хладнокровным, то сердце твое сделано из камня!" – мысленно воскликнула девушка.


Там, у себя на родине, в княжестве Тилирон, она многих покорила. Сколько знатных людей готовы были сложить к ее ногам свое богатство! А ведь она не отличалась ни благородным происхождением, ни  достатком, да и ходила в старой неприглядной одежде – всего лишь младшая дочь бедного лавочника.


Но продавать себя Зарина не хотела. Она ждала его! И, казалось, дождалась. Она твердо верила, что молодой тилиронский княжич, которого видела пару раз на площади, когда-нибудь заметит ее. Она мечтала о нем со всей силой данного ей от природы воображения. Сотни раз представляла, как окажется он случайно на их убогой, окраинной улице – хотя это было невозможно – и вот, его взгляд упадет на нее, он не сможет устоять и сделает Зарину своей возлюбленной и женой – светлой княжной Тилиронской. Только этим и жила она все время в доме своего отца, с отсутствующим видом выполняя привычную работу в лавке.


Но мечтам суждено было оборваться. Бурным потоком хлынули на светлый Тилирон орды Отерхейна, и это чудовищное нашествие бесповоротно изменило привычный уклад ее жизни и убило мечту. Молодого княжича со всей его семьей казнили на площади. Узнав об этом, в горе убежала Зарина из того последнего убежища, где скрывался народ княжества, и бесстрашно, словно опоенная зельем, отправилась на ту самую полуразрушенную ныне площадь, глядя вперед бессмысленным, отуманенным взглядом. По площади разъезжали вражеские наездники, уже чувствуя себя полными хозяевами. А она ходила  в каком-то сумбурном помешательстве, не думая о том, что ее могут убить или изнасиловать. И совершенно не замечала, что за ней давно уже наблюдает один человек, а потому, когда он подошел и положил руку ей на плечо, Зарина в ужасе вздрогнула.



– Здесь опасно стоять, девочка, – сказал он. – Пойдем, отведу тебя в спокойное место.

Зарина, не в силах противиться, позволила ему увести себя в бывший княжеский дом. Мужчина, слегка подтолкнув ее в спину, обратился к вытянувшимся в струнку стражам:

– Отведите ее в какую-нибудь комнату, пусть переждет там эту суету.

– Слушаюсь, мой Кхан, – услышала Зарина ответ.

Тут до нее наконец дошло, что незнакомец – кровожадный правитель Отерхейна! И она начала кричать, совсем позабыв об осторожности,:

– Ты! Ты, гнусный убийца! Ненавижу тебя, я тебя ненавижу!

С удовольствием отметила она, что кхан от ее слов слегка опешил. Но тут же ее догнал страх, и Зарина испуганно отшатнулась и даже всхлипнула. Однако правитель не обратил на это внимания.

– Выполняйте, – повторил он стражам и, ни разу не обернувшись, ушел. А те, подхватив Зарину под руки, увели ее вглубь терема.

Сейчас девушке было смешно даже вспоминать об этом происшествии. О детской влюбленности в незнакомого ей княжича, о пролитых по нему слезах, о страхе перед кханом Отерхейна. О, да разве избалованный юноша мог сравниться с могущественным правителем Империи?!

Это происходило постепенно. Зарина иногда сталкивалась с кханом в тереме, сперва случайно, а потом и сама начала искать с ним встречи – кажется,  влюбилась. По всей видимости, она ему тоже понравилась, ибо однажды – в день, когда захватчики покидали Тилирон, – он подошел к ней, окинул оценивающим взглядом и сказал:

– Такой красоте не место среди побежденных. Я забираю тебя в Инзар. Будешь моей женщиной, – и, не дожидаясь ответа, повел за собой.

Кажется, у него даже на миг не возникло мысли, что она может  воспротивиться его воле.  Впрочем, она и не думала противиться. Вместо этого охотно отправилась за ним. Вот так простолюдинка и оказалась в замке в роли любимой наложницы властителя Отерхейна.

О, она боготворила Элимера! С каким исступлением, с какой страстью ласкали они друг друга теми редкими ночами, когда он находился рядом. И какими пустыми становились дни, когда его не было.

Сейчас сердце Зарины переполняло счастье, ведь ее кхан наконец-то вернулся после столь долгого отсутствия и, кто знает, может, он заглянет к ней ночью. А потому она должна быть неотразима.

"Нет на свете никого, прекраснее меня, – с фанатичной одержимостью думала Зарина, – и никого прекраснее Элимера, моего Кхана. А он мой. Только мой", – кто бы посмотрел на нее в эту минуту, он очень удивился бы тому, как соблазнительный мягкий взгляд Зарины обратился в жесткий и решительный взор.

***




– Темнеет, – стоя у окна, задумчиво произнесла Зарина и обернулась к Элимеру. – Задуем свечи.

– Зачем, красавица, разве с ними плохо? – мужчина медленно поднялся с дивана, приближаясь к ней. – Пусть горят, я хочу тебя видеть.

Зарина, мягко улыбнувшись, отошла от окна и сделала несколько шагов ему навстречу. Элимер заворожено следил за ее плавными движениями и изящными изгибами тела.

– Господин моего счастья, – соблазнительно прошептала девушка, – тебя так давно не было. Я скучала.

– Ты знаешь почему.

– Конечно. Ты правитель и у тебя много дел. Но я все равно всякий раз скучаю. Каждый день, каждую ночь…

Зарина снова улыбнулась, вызвав ответную улыбку на губах Элимера. Он притянул любовницу к себе, обхватил ее за талию и уже собирался отдаться влечению, когда раздался осторожный стук в дверь.

Он, неторопливым движением отстранив Зарину, медленно обернулся.



– Не открывай! – взмолилась она. – Не открывай, и они уйдут.

– Если меня беспокоят в такой час, значит, что-то важное, – в голосе его больше не слышалось нежности.

Стук повторился, и Элимер открыл дверь.



– Что-то срочное, Тардин? – конечно, кто еще мог стоять за этой дверью, кроме советника. Кто еще осмелился бы потревожить повелителя, когда он находится со своей наложницей?

– Из-под Дейнорских лесов только что примчался один из серых. Привез вести о дикарях. Они собираются идти на нас войной.

– Войной? На нас? Да они что, с ума сошли?

– Прикажешь его позвать?

– Нет, не стоит, я спущусь сам. Пусть подождет.

Элимер неторопливо прикрыл дверь и начал собирать одежду.



– Не уходи, – Зарина потянула его за руку. – Останься, жизнь моя! Какие-то дикари! Что с ними станется? До завтра подождут.

Кхан глянул на девушку так, будто только что осознал ее присутствие, и слегка нахмурился, когда услышал:

– Для тебя императорские дела всегда важнее меня.

– Но это естественно, Зарина. Я – кхан.

– Останься, прошу!

– Не могу, – ответил коротко, рассеянно поцеловал ее в висок и вышел из покоев, небрежно захлопнув за собой дверь.

Зарина какое-то время стояла потерянная, а потом в ярости ударила ногой пол. Да как он может! Как может вот так запросто пренебрегать ею из-за каких-то дикарей?! Иссякнув, ее ярость обернулась слезами.


***



Элимер, спустившись  по лестнице,  не без удивления отметил присутствие в зале Ирионга и Варды. Уловив его взгляд, Тардин поспешил объяснить.



– Выслушав Фарема внимательнее, я подумал, что вопрос нужно решить как можно быстрее, а потому собрал небольшой совет.

Кхан кивнул, но ничего не ответил. Взгляд его обратился к невзрачному человеку в запыленном плаще:

– Ты из серых странников. И ты привез весть, которую считаешь важной, – утвердительно произнес Элимер.

– Да, повелитель.

– Я слушаю.

– Месяц назад мы заметили, как к айсадам пришли вожди туризасов и лесных племен. Тогда мы не придали этому значения и в том наша вина. Мы решили, что речь у них пойдет о ежегодном празднике – на него всегда собираются дикари из разных племен. Мы ошибались. Недавно  племена объединились в туризаских степях. Они намерены идти в обход Дейнорских лесов, через Зеркальное ущелье. Когда мы обнаружили угрозу и отправились к столице с донесением, дикари как раз собирались выдвигаться в поход.

– Когда это было?

– Три дня назад, еще до восхода солнца. Я прошу простить нас: мы поздно поняли их намерения.

– Да, – Элимер задумчиво постучал пальцами по столу, – это  ваша ошибка. Но хорошо, что ты вовремя успел с донесением. Если дикари действительно двинулись в обход лесов, то раньше, чем через еще трое суток у наших границ не появятся. Другое дело, что я не понимаю, на что они рассчитывают? Нам даже не пришлось их выманивать.

– Может, у них есть что-то, неизвестное нам? Чары, оружие, какая-то хитрая тактика? – предположил Ирионг. – Ведь даже объединившись, дикари малочисленны. Они плохо вооружены. Но на что-то ведь они надеются, иначе я отказываюсь понимать…

– На помощь высших сил они надеются, – невозмутимо прервал его Варда, и все взгляды устремились на него.

– Да, – пояснил он, – племена наивны и то, что называется военной хитростью, они называют трусливыми уловками. Не думаю, что у них в запасе может быть одна из них. Скорее, они решили, что недостойно продолжать скрываться в лесах и дальше. А может, наши приграничные поселенцы чересчур осмелели и разозлили лесной народ.

– Поселенцы – это проблема. Постоянно лезут в эти леса, а айсады думают, что ненавистный Отерхейн снова идет на них войной, – покачал головой Элимер.

– Но что делают среди лесных племен туризасы? – Ирионг подозрительно покосился на разведчика, а затем, вопрошающе, на остальных.

– Боятся за свои степи, я думаю, – усмехнулся кхан. – Не понимают, что нам и своих степей хватает, и уже ни к чему бесплодные равнины, где кроме коней и прочих копытных брать нечего, а контролировать сложно. В чем бы ни заключалась причина, вопрос в том, что будем делать мы. Ирионг!

Военачальник развернул карту, которую всегда носил с собой, и обратился к серому:

– Где, ты говоришь, пройдут дикари?

– Вот здесь, – палец разведчика уперся в пергамент. – Тут лес почти граничит с горами. А потом они, вероятно, спустятся по Каменистым Холмам и обрушатся на ближайшие поселения.

– Я понял. Мой Кхан, если наши этельды (3) выйдут на рассвете, мы успеем встретить дикарей на этих холмах. Удобная для нас позиция, они окажутся открыты.

– Ты успеешь собрать людей?

– Конечно. Их понадобится не так много.

– Хорошо. Тогда завтра на рассвете. Я сам поведу войско.

Возникло недоверчивое молчание, затем Ирионг осторожно поинтересовался:



– Но, мой Кхан, дикари – это не Антурин, и даже не Урбиэн с Тилироном. Они не стоят того, чтобы ты рисковал жизнью.

– Никакого риска. Я возьму Видольда с его ребятами, они еще ни разу не подводили. И еще мне нужно, чтобы дикари – те, которые сумеют выжить, – меня боялись, а не рассказывали бы потомкам, как струсил выйти против них проклятый шакал. Кажется, так они называют меня, а, Варда?

Варда смутился, а Элимер неожиданно рассмеялся.



– Можешь не отвечать, я и так знаю. Ирионг, готовь войско. И всем приятной ночи. Нам не мешает выспаться.

С этими словами кхан отправился в свои покои: об оставленной в одиночестве любовнице он уже успел забыть.


***



Этой ночью Тардин не смог сомкнуть глаз – у него еще оставались неотложные дела, связанные с воспитанником.


Ханке дернул Элимера участвовать в походе? Пора бы ему уже наиграться в простого воина и успокоиться. Рано, слишком рано стал он кханом. Если бы хоть на два года попозже! Ведь он так и не успел перерасти свои юношеские мечты. А потом стало поздно: первые месяцы царствования убили в нем многое человеческое. Постоянный страх предательства и клинка наемного убийцы, нескончаемые смуты и мятежи, которые приходилось безжалостно подавлять, превратили Элимера в того, кем он сейчас являлся.


Тардин даже не заметил, как пронеслись эти мысли. Однако неотложные дела никуда не делись, и заняться ими предстояло прямо сейчас.


Когда Элимер решил встретиться в бою с дикарями, советник увидел в глазах воспитанника его погибель, однако не стал отговаривать от участия в битве, понимая, что это бесполезно. Тем более, существовал другой путь: Тардин мог воспользоваться чарами, чтобы защитить кхана. И хотя подобное вмешательство противоречило законам магов-хранителей, он все же решился на него. Если Элимеру угрожает опасность, то к Ханке законы!


Тардин закрыл глаза и, взрезав ткань явного, отправил свой дух в иные пределы, чтобы найти среди пестрого узора сил, среди изменчивой паутины судеб одну единственную нить – ту, которую кто-то вплел в судьбу его воспитанника. Ту, которая ядовитой змеей перехватила вязь его жизни, перекрывая ее ток.


Блуждая среди тенет времени, колдун спускался к корню Горы и возносился к ее вершинам.


Не прошло ни мгновения, но пролетела вечность…


Он превратился в песчинку, но стал вселенной…


Он слился с миром, но остался отдельным…


И он нашел нить изменений. Она пульсировала, воспаленно-багровая, похожая на опухоль, кровавыми отростками переплетаясь с жизнью Элимера. Она останавливала само течение его жизни, медленно, едва заметно разрывала сочленения событий и причин, занимая их место.


Он резко открыл глаза и тяжело вздохнул. Теперь он знал, что смертельное проклятие заключалось в какой-то древней вещи – наследии айсадов, наделенном огромной мощью и нацеленным на кхана. Да, все-таки среди племен нашлись сильные шаманы. Но Тардин прожил не одну человеческую жизнь и понял, как совладать с заклятием. Пусть мощь древней реликвии нельзя уничтожить, не навредив при этом Элимеру, но можно изменить ее путь.


Чародей вновь закрыл глаза и перенесся в тонкий мир. Теперь ему предстояло самое сложное: умиротворить смерть другой жертвой, перенаправить кровожадную силу с кхана на кого-то другого. Но на кого? Справедливее всего на шамана, пославшего убийственное заклинание. А для этого придется воспользоваться магией крови, рискованной даже для него, Тардина. Однако он не может позволить Элимеру умереть, а значит, прибегнет к ней, невзирая на опасность.


Тардин вскрыл запястье, полилась кровь. Здесь, в призрачном мире, она преображалась, окрашивалась цветом золота и солнца, который озарял серые пределы, согревал их. И привлекал детей ночи – бесплотных пиявок, высасывающих жизненную силу. Даже великие маги с трудом противостояли этим созданиям нижнего мира. А потому, когда Тардин напоил кровью багровый сгусток проклятия, сманив его на другую нить судьбы – шаманскую – он уже почти лишился сил, опустошенный ими.


В последний момент вынырнул он в мир яви и без сил рухнул на пол. Все-таки успел вынырнуть! И успел заменить мишень для смертельного заклятия на другую. Теперь, когда оно начнет действовать, то сделает круг и упадет на голову безумца, который посмел угрожать жизни любимого воспитанника Тардина.


Советник, покачиваясь, поднялся на ослабевших ногах, беспокойно глядя перед собой. Почему-то его не оставляло смутное ощущение, будто что-то он все-таки упустил.



***



Уснул замок. Уснула столица. Вся империя погрузилась в сон. И виделось ей в ночных грезах, что истоком Сущего явилась бездонная Пустота…



Бездонная Пустота и непроглядный Мрак. И не было в них ни движения, ни покоя, ни времени, ни безвременья. Пока не зародился во Мраке огонь. Как возник он, не знали даже Боги, ибо они пришли позже. Вечность пронеслась по людскому времени, и вышла из пламени Праматерь Сущего. Была лицом она черна, а телом бела, одним сердцем зла, другим добра, на четыре стороны смотрели четыре ее глаза.


И поглотила она те угли, что от пламени остались. И отяжелело от них чрево ее.


И в один день родила она Богов.


И стал среди них главным Гхарт.


И хотел он многое свершить, но Праматерь держала его в оковах, ибо страшен был он в гневе.  Не стерпел однажды Гхарт и вызвал Праматерь на поединок.


Бились они тысячу лет и еще один день. И поверг Гхарт Праматерь в день последний. Но она была жизнь подарившей, и  почтил ее Гхарт. С танцем, от которого содрогнулось сущее, отправил ее тело в негаснущий горн, и превратилось тело в Гору, и  своим алмазным молотом придал Гхарт ей форму, и стала Гора Миром.


Танцевал Гхарт перед Горою-Матерью. Одной рукой взмахнет – звезды с Луною рождаются, другой – солнце поднимается. Как третьей рукой поведет – небо с землей разделяются, а четвертой – всем жизнь дает.


И скрутил Гхарт из мрака черный жгут, и оказался жгут змеем. Выросли у Змея крылья, рванулся он прочь.


На девятый день поймал его Великий Гхарт, схватил за хвост и, оторвав крылья, сказал:


"Быть тебе, созданию Мрака, охранителем Мира. Трижды обернешься вокруг тела Горы и  уснешь, пока последние времена не наступят".


Смирился Змей, обернулся вокруг Горы, закусил хвост, и заснул до последних времен, как ему приказали. Держит он Гору, пошатнуться ей не дает.


Так есть и так будет до Последних Времен, когда прольется на землю слишком много крови.


Проснется тогда Змей, напьется этой крови, мощь обретет. Отрастит себе новые крылья и вырвется на свободу.


И пошатнется  Гора, и смешаются миры, и мертвые полезут в царство живых, и Богов не выдержит небо. А создания Хаоса на костях Матери плясать начнут.


И перепутается все местами, перевернется Гора вниз вершиною. Погибнет мир, нарушится порядок.


А что будет дальше ведомо лишь Непознаваемым, что сами себя создали.



></emphasis

>


(3) Этельд – воинская единица в Отерхейне, отряд всадников



Гл. 11. Яд слаще, чем вино, и смерть прекрасней жизни



По изукрашенным позолотой хоромам белого илиринского дворца нервно ходила туда-сюда темноволосая женщина с исхудалым и изможденным лицом. Тяжелый венец с россыпью бриллиантов, укрепленный на ее голове, ярко сверкал в лучах проникающего сквозь огромные витражи солнца. Женщина поминутно всплескивала руками, грудь ее бурно вздымалась, приподнимая драгоценное ожерелье, которое будто душило ее. Подол белоснежного шелкового платья, подбитый золотистой каймой, волочился по гладкому блестящему полу темного мрамора. Когда женщина поворачивалась слишком резко, ткань обматывалась вокруг ее ног, она спотыкалась и начинала нервничать еще сильнее.


Внезапно она охнула, схватившись за грудь, и медленно сползла по стене, хватая ртом воздух. В последнее время это случалось все чаще и чаще: она слишком много нервничала.


Этот день для царицы Лиммены выдался тяжелым, как, впрочем, и все предыдущие. Она знала, что больна, и что жить ей осталось не так уж и долго. Но разве могла она уйти в спасительную могилу и оставить страну на попечение советников?! Ведь какой толк от их мастерства в торговле, интригах и дипломатии, если в делах войны они – полные олухи?! А Илирину, увы, именно война сейчас и угрожала. Конечно, в совет входил еще и Ниррас, который разбирался в таких вопросах, но что он мог сделать в одиночку?


Раньше соседи выглядели слишком слабыми, чтобы их опасаться, а потому на высокие посты подбирались люди, сведущие в играх внутренней, а не военной политики. И менять этих людей сейчас не представлялось возможным, иначе некому стало бы поддерживать Латтору. Пусть они мало что смыслили в сражениях и битвах, зато могли раскусить интриги против дочери, которую Лиммена очень любила, однако не могла не признавать, что девочка не отличалась особым умом. Ей уже исполнилось восемнадцать, а она все еще носилась по дворцу, словно неразумное дитя. А ведь Лиммена в ее годы уже начала прибирать к рукам власть!


Не большим умом обладал и муж Латторы. Но это уже ее, Лиммены, оплошность. Она слишком поспешила, рассчитывая, что знатный и богатый, но слабый волей супруг будет для девочки удобен. Как же она ошибалась! Ее дочь без указки со стороны и шагу ступить не способна!


Царица боялась. Она понимала – все, что так тщательно создавалось для нее и ее дочери могло обрушиться, словно песчаный замок, размытый волной.


Мало ей было стервы Гиллары, которую она не раз пыталась отравить, так теперь еще и Отерхейн! Грязные дикари, будь они неладны! Если совсем недавно ее страна жила относительно спокойно, надеясь на Антурин, то теперь твердыни стремительно пали! Ничто больше не защищало Илирин, а советники продолжали молчать!


Муж Латторы сидел, безразлично глядя перед собой. Как обычно. С Латторой было еще хуже. Если Марран хотя бы вел себя спокойно, то девчонка либо вертелась из стороны в сторону, либо пялилась в окно, наблюдая за игрой света в витражах. Когда Лиммена строго высказала ей за такое поведение, девочка на некоторое время угомонилась и, откровенно скучая, уставилась на свои руки. Потом вдруг прыснула и, прикрывая рот ладошкой, чтобы сдержать рвущийся наружу смех, быстро выбежала из залы, громко хлопнув дверью. Оглядев недоуменные лица советников, Лиммена, обычно такая сдержанная, приказала всем убираться, а сама принялась ходить взад-вперед, пытаясь успокоиться.


Чем и занималась до сих пор.



От этих тягостных мыслей у царицы не на шутку разболелась голова, она тяжело опустилась в кресло, нервным движением сорвала с головы венец и зло швырнула его в угол. Голова ее упала на руки, сложенные на столе, а волосы беспорядочно разметались по его поверхности.


Мысли продолжали одолевать, и безжалостно стучала в висках весть о взятии Антурина. О, Боги! За что же они так сильно наказали ее?! Тупые советники, неизвестно где пропадающий столько времени Ниррас, дочь-полудурок и полный дурак зять, ненавистный Отерхейн, проклятая болезнь, опостылевшие любовники! И ко всему прочему, еще и ужасная головная боль. О, Боги, Боги! Сжав голову со всей силой, Лиммена протяжно застонала.


"В могилу меня, в могилу",– неотступно преследовала мысль. И она странно успокаивала. Могила казалась такой спокойной и мягкой. В ней она наконец-то смогла бы отдохнуть. Ее понесли бы в царскую усыпальницу, обвесили золотом с головы до ног, дорогу устелили лепестками роз, а чернь бы шла следом и выла от горя.


Не к месту всплыл в памяти стишок Аззиры. Та, будучи подростком, пока еще жила при дворе, постоянно сочиняла жуткие стишки. Что-то такое там было:



"Смерть прилетит, ты будешь тихо спать.


Уютно в саване в родной своей могиле"



"Видит небо, девчонка была сумасшедшей! – Лиммена попыталась изгнать странный стих из головы. – Где это видано, чтобы отрок двенадцати лет задумывался о смерти?"


"Другое дело ты, верно?" – встрял внутренний голос и добавил:


"Может, выпьешь яду, Лиммена? Хочешь яду? Прохладного терпкого яду?"


"Заткнись!" – приказала царица самой себе, но это не помогло.


"Жизнь обманула тебя, Лиммена. Она обещала любовь, юность, счастье… А что дала? Злую болезнь? Глупую дочь?"


Лиммена в отчаянии завыла. Потом медленно поднялась с кресла и нетвердой походкой направилась в свои покои. Там подошла к стене и надавила на едва заметный выступ. Открылся небольшой шкафчик, заставленный пузырьками и склянками.


"Так, нужен такой, чтобы быстро и не больно. И пропади все пропадом! – в изнеможении подумала царица. – Плевать, плевать, что станет с Илирином, дочерью, советниками и всем прочим!"


Лиммена, запрокинув голову, откупорила пузырек и с блуждающей улыбкой поднесла его к губам. И именно в этот момент грудь ее снова пронзила острая боль. Царица вскрикнула, вцепилась дрожащими пальцами в шею, и выронила заветный флакончик. Темная густая жидкость, вязко булькая, почти мгновенно впиталась в толстый ворсистый ковер.


Лиммена бессильно лежала неподалеку, корчась от боли.


"Ненавистная жизнь не хочет расставаться с тобой, верно?" – снова услышала она далекий голос и потеряла сознание.



***



Когда царица очнулась, голова по-прежнему раскалывалась, но вместе с тем вернулась и привычная трезвость рассудка. Взгляд ее упал на размытое темное пятно на ковре: кажется, она чуть было не совершила непоправимое.


"Что же такое происходит?! Наверное, я начинаю сходить с ума", – испуганно подумала Лиммена.


Выходит, внезапная боль, так часто проклинаемая, сегодня принесла спасение. Словно судьба для чего-то берегла Лиммену и, кто знает, может быть, для худшей доли.


Царица давно уже не чувствовала радости жизни и, возможно, смерть действительно стала бы выходом, но Лиммена не могла позволить себе все бросить. Она знала, что нужна Илирину, нужна Латторе. Неважно, что девочка не оправдывала ни одну из возложенных на нее надежд. Все равно – это ее дочь и наследница.


Лиммена подошла к зеркалу. На кого она похожа?! Бледное лицо, бескровные губы. Кажется, одни лишь глаза живут на этом лице. Куда подевалась та ясноглазая хохотушка, которой она некогда была? Умерла вместе с "возлюбленным солнца"? А куда делась юная интриганка, грезящая о власти? Ее убила болезнь.


Осталась лишь эта вечно тревожная царица, мечтающая о том, как бы побыстрее завершить свой путь. Ничто больше не нужно, ничто не радует, и ничего не жаль. Но нужно постараться и взять себя в руки.


Лиммена поправила волосы и убрала опустевший флакон. Она должна жить. Она будет жить. Это ее долг перед страной и дочерью.


Нужно придумать, что сейчас, в этот момент, сможет успокоить ее и принести призрак радости, сладостную иллюзию о том, что жизнь прекрасна. Бокал вина? Того самого, цвета соломы и солнца. Почему бы нет? И красавец Вильдерин – ее пламенный любовник с горячим взглядом. Да, пожалуй, это принесет успокоение.


А потом она заснет под звуки кифары и загадочные истории, рассказанные Вильдерином. Он будет лежать рядом и нежно гладить Лиммену по голове. Сон поглотит все и снизойдет подобие счастья.


Царица выглянула в окно: солнце уже готовилось нырнуть за горизонт, и зной немного спал. Шел двенадцатый день самого жаркого месяца в году.



Гл. 12. Вот первый шаг – и раб вошел в столицу



Илиринский дворец поражал воображение! Восхищал, изумлял! Он в корне отличался от замка, в котором Аданэй провел детство и юность. Тот строился крепким, с мощными стенами, а ночами выглядел довольно мрачно. Другое дело царский дворец Эртины. Казалось, в нем живут небесные духи и дети ветров. Многочисленными светлыми башенками дворец устремлялся в облака и словно сам был соткан из них.


Он состоял из двух частей, соединенных длинным мостиком из бледно-голубого мрамора, который располагался довольно высоко над землей. Впрочем, при перемещении по нему высота эта не особенно ощущалась: по краям мостка росли диковинные растения, так что казалось, будто ступаешь по тропинке аллеи.


Да, дворец удивлял Аданэя, он никогда прежде не видел такой роскоши, а потому, неся в руках тяжелый ларец с драгоценностями, поминутно озирался. Две темнокожие девушки-близнецы, которые шли по обе стороны от Аданэя, тоже не могли сдержать восхищенных взглядов. Ниррас же, привычный ко всем красотам дворца, смотрел строго перед собой и уверенно вышагивал по глянцевому полу.


По мнению советника, пришло время преподнести царице дары; он решил, что хватит уже желторотому бывшему принцу отсиживаться без дела, пусть теперь потрудится на благо Илирина и его, Нирраса, благо.


Перед тем, как постучать к царице, он еще раз оглядел троих рабов. На его взгляд, смотрелись они прекрасно. Посередине светловолосый Аданэй – то есть Айн, – а по обе руки от него темнокожие девочки, такие похожие, что их невозможно отличить друг от друга. Обе большеглазые, стройные, с длинными черными волосами, в которые вплетены золотые нити.


Советник осторожно постучал в дверь. На стук выглянула девочка лет четырнадцати, низко поклонилась, увидев Нирраса,  и шмыгнула обратно. Через минуту вышла опять.



– Глубокоуважаемый господин советник, Великая царица позволяет вступить в ее покои.

Ниррас коротко кивнул, прошел внутрь, и вскоре из-за двери послышались приглушенные голоса. Советник вышел только через час, и все та же девочка приказала рабам пройти в царские палаты.

Правительница Илирина показалась Аданэю величественной и властной женщиной: строгий лик, гордая осанка, роскошные одежды и обилие дорогих украшений.

"И любят же илиринцы обвешиваться золотом", – внутренне усмехнулся он.


Ниррас тем временем отошел в сторону, указывая на троих рабов широким жестом.



– Моя повелительница, здесь одни из самых редких заморских сокровищ и самых прекрасных невольников из далекого Ишмира. Я прошу принять от меня, твоего верного слуги, эти дары в знак моей преданности.

Брови царицы радостно и удивленно поползли вверх, она неторопливо подошла, запустила руку в один из ларцов и вытянула тяжелое ожерелье, сверкающее изумрудами, затем небрежно провела пальцами по волосам одной из девушек и обернулась к советнику.

– Ниррас, мой Ниррас, ты всегда знаешь, как доставить мне удовольствие, – царица тихонько засмеялась. – Но как тебе удалось заполучить все это?

– Мой бывший слуга – ныне богатый купец – недавно посещал Ишмир по торговым делам. Вот и привез. А я купил. Такие сокровища достойны только царского дворца, а не купеческого дома.

– Понимаю, – царица качнула головой и еще раз окинула новых рабов взглядом. Приказала им сложить ларцы на столе, затем подала знак девочке и та, схватив за руки Аданэя и одну из сестер, повела их к выходу. Третья двинулась за ними. Уже за дверью донесся до Аданэя голос царицы:

– Присядь, советник, продолжим разговор.

***



Девочка, по дороге передав двух рабынь другой служанке, привела Аданэя в огромную светлую залу. В центре ее располагался шумный фонтан: красивая мраморная композиция из трех полуобнаженных женщин с кувшинами.


У фонтана стояли лежанки, а на них, развалившись, сидели мужчины и юноши. Судя по металлическим, как и у него, тонким браслетам на руках – рабы. Из помещения вело множество дверей, на которые Аданэй не обращал внимания, пока девочка не повела его к одной из них.



– Ты будешь жить здесь, – сказала она, открыв дверь.

Аданэй увидел несколько кроватей и почему-то сразу вспомнил публичный дом.

– А кто живет в других комнатах?

– Тоже рабы. Их здесь много. Как тебя зовут?

– Айн.

– Ясно. Так вот, Айн, скоро придет господин Уирген, он главный надсмотрщик. Ты его сразу узнаешь. Он скажет, что тебе делать, – девочка уже собиралась уйти, но обернулась в дверях и сказала:

– Меня называют Рэме. Запомни – Рэме. Если тебе понадобится о чем-то молить повелительницу, обратись сначала ко мне. Но только в крайнем случае, понял? А пока прощай. Видеться мы будем нечасто, – и девочка, рванув на себя дверь, выскочила из комнаты.

Аданэй огляделся и решил, что нет смысла находиться в этом помещении и дальше, лучше выйти в общую залу, послушать разговоры и, возможно, почерпнуть из них что-то полезное.

Однако ничего интересного он не услышал, рабы вели праздные беседы и не попытались заговорить с ним. Аданэй скоро заскучал, и чтобы хоть как-то скоротать время принялся разглядывать окружающих. На многих рабах он заметил украшения. Пусть не золотые, а из меди или серебра, однако само их наличие заставляло задуматься: насколько же богат Илирин, чтобы позволить такое?! В Отерхейне рабы жили куда более скромно. Да и селили их в подвальных помещениях или грубых бараках, а не в таких великолепных палатах. Илиринцы же, судя по всему, к роскоши были неравнодушны. Настолько, что это отдавало кричащей безвкусицей. Взять хотя бы царицу…

Задумавшись о ней, Аданэй решил, что ее не так легко обольстить, как утверждала Гиллара. Эта Лиммена, скорее всего, принадлежала к тому типу женщин, которые легко подпадают под обаяние молодых красивых мужчин, но никогда – под их власть. Но он сделает то, что никому доселе не удавалось! Он обязан, иначе все, что его ждет – участь раба. Он не может этого допустить! Нет, Аданэй не забыл еще, кем является, или являлся. Он родился свободным, он вырос господином. Но сейчас лучше всего забыть об этом, временно забыть о прошлом и не жалеть ни о чем. Кханади погиб, остался лишь Айн, раб. И ему, этому рабу, придется лицемерить. Называть Нирраса господином, сохранять на лице угодливое выражение и терпеть презрение со стороны советника. А ведь Ниррасу прекрасно известно, кем Айн является на самом деле!

"Если только судьба улыбнется мне, я отплачу ему той же монетой!" – злобно подумал Аданэй.

При мыслях о любовнике Гиллары лицо его болезненно скривилось, исказив точеные черты. Сейчас Аданэй мог показаться даже уродливым. Так случалось всегда, когда он сильно злился. А потому, обычно кханади усилием воли обращал злобу, отразившуюся на лице, в холодную маску: надменную, снисходительную и –  красивую.

Советник давал ему повод для злости, постоянно напоминая о его рабском положении и называя не иначе, как "мальчишка" или "щенок". Сколько еще терпеть подобное? Пока он окончательно не потеряет чувство собственного достоинства? Впрочем, он его уже утратил. Сначала Дом красоты, потом многочисленные надсмотрщики, Элимер и, наконец, Гиллара с Ниррасом. Однако придется пройти этот путь до конца. А вот потом уже можно будет подумать о мести. В первую очередь, Элимеру. А потом, может быть, Ниррасу. Надсмотрщики его не волнуют, они всего лишь жалкие людишки, никчемная чернь, что с них взять!

А Лиммена полюбит его, полюбит Айна. Он костьми ляжет, но добьется своего. Все будет так, как задумала Гиллара. Женитьба на ее дочери, освобождение от рабства и, наконец – трон Илирина. И Отерхейна.

Стараясь честолюбивыми замыслами отвлечься от сомнений и неуверенности, Аданэй пересел ближе к фонтану. На него покосились, но ничего не сказали.

Скоро в коридоре послышались тяжелые шаги, и на пороге залы нарисовался светлобородый великан. Рабы при его появлении поднялись, а разговоры и смешки тут же смолкли. Аданэй последовал общему примеру: как и предупреждала Рэме, он сразу понял, что перед ним Уирген – главный надсмотрщик. Этот могучий мужчина обладал жестким, поросшим щетиной лицом и узкими глазами, в глубине которых теплилась веселая искорка. За спиной надсмотрщика Аданэй заметил изящного, тонкого юношу. Именно он, а не Уирген приковал его взгляд. Юноша стоял, небрежно облокотившись о стену и свысока поглядывая на рабов.

Уирген, важно обойдя невольников, остановился напротив Аданэя.



– Ты! Говоришь по-илирински?

– Да.

– Когда говоришь "да", раб, нужно добавлять "господин". Понял, бестолочь?

– Да, господин, – процедил Аданэй сквозь зубы, найдя в себе силы придать лицу выражение покорности. Не время, еще не время показывать свой нрав.

– Так-то лучше, – Уирген задумался. – Ума не приложу, чем тебя занять.

И тут же разразился громогласным ревом, воздевая вверх руки и отчаянно жестикулируя.

– Продохнуть невозможно от этих проклятых рабов! Мне их занять нечем, а их все везут и везут. И живут они тут в свое удовольствие! Чуть ли не лучше господ устроились. Дармоеды! Ну, чего вылупились, олухи?! – Уирген гневно обернулся к рабам, опустившим головы под его грозным взором. Но Аданэй успел заметить на лицах многих тщательно скрытые улыбки. Видимо, гнева белобородого великана здесь не особо опасались.

– Что, не правду говорю? – продолжал бушевать надсмотрщик. – Бездельники! Только и знаете, что дрыхнете, шляетесь по дворцу да жрете, яко свиньи. И хоть бы прок какой! Так нет ведь, сплошные расходы! Кнута на вас нет! Будь я на месте царицы, отправил бы всех на скотный двор, по-другому бы у меня запели!

– Ты забываешься, Уирген, – раздался надменный вальяжный голос: это заинтересовавший Аданэя юноша отделился от стены. – Не тебе судить Великую Царицу. Что бы повелительница ни делала – все правильно и все в ее власти.

– Оно, конечно, верно, – смутился великан. – Я просто хотел сказать…

– Я знаю, что ты хотел сказать. Слышу это не впервые и уже выучил твою речь наизусть, – юноша усмехнулся, но как-то недобро

– Ладно. Пусть так, – Уирген насупился и вновь постарался придать себе грозный вид, надеясь вернуть пошатнувшийся авторитет.

– А ты, – он ткнул Аданэя пальцем в грудь, – ты, конечно, как и все, будешь дрыхнуть, шляться и жрать. И зачем вас так много! – все-таки не сдержался надсмотрщик, очередной раз воздел руки к небу и, широко расставляя ноги, покинул залу. Юноша двинулся за ним смуглой тенью, плавным движением прикрыв за собой дверь.

Аданэй в который раз задумался, насколько же богат Илирин, если рабов здесь так много, что большинству из них не приходится работать. Но, возможно, это только в царском дворце?

Не удержавшись, он тихо спросил у сидящего рядом мужчины:



– Кто это?

– Уирген. Надсмотрщик. Он громкий, браниться любит, но, в общем-то, не злой.

– Да я не о нем. Я про того, который с ним приходил. Кто он?

– А, этот-то!  Ты с ним того, поосторожней. Зазнавшийся сукин сын, вот он кто. И за людей-то нас не считает. Слыхал, как с Уиргеном разговаривает? Привык, сука, что ему все можно.

Аданэй уже открыл рот для следующего вопроса, но тут мужчину окликнул другой раб, и они вместе вышли за дверь.

Значит, рабам действительно позволено гулять по дворцу. Что ж, следовательно, он тоже может выйти в большой мир. Тем более что он не успел хорошо рассмотреть окружающие красоты. Неплохо бы наверстать упущенное.


Проблуждав  добрые полчаса по дворцовым лабиринтам, восхитившись потрясающей отделкой, статуями и колоннами, зелеными насаждениями, он скоро осознал, что безнадежно заблудился и даже не заметил, как попал на верхний этаж в небольшое квадратное пространство, посреди которого стояла бронзовая статуя. Искусно выполненная, она казалась едва ли не живой и буквально околдовала Аданэя. Он замер, позабыв о поисках обратной дороги.

И вроде на первый взгляд ничего особенного в этой статуе не было – обнаженный мальчик, стоящий на коленях и простирающий вверх связанные веревкой руки. Но видимо, частица души скульптора навсегда осталась в этой бронзе, иначе, чем еще объяснить ее очарование? Худой мальчишка казался исполненным внутренней силы, глаза его, устремленные в небо, смотрели решительно, волнистые волосы беспорядочно разметались по лбу, а в фигуре чувствовалось напряжение и готовность к действию. Статуя была неподвижна и, одновременно, полна жизни. Казалось, сейчас мальчик встанет, и его детские руки попробуют разорвать веревки. Поразительно!

– Она тебе нравится? – услышал Аданэй ледяной голос.

Наваждение прошло, статуя умерла или уснула, а позади него раздались легкие, неторопливые шаги. Он нехотя, с трудом отрывая от бронзы взгляд, обернулся. Перед ним стоял тот смуглый юноша, что приходил вместе с Уиргеном. Теперь Аданэй смог рассмотреть его внимательнее: черные прямые волосы, заплетенные в четыре длинные, ниже пояса, косы, обвитые золотистыми нитями, свободно спадали на обнаженную грудь, темные большие глаза, наполовину прикрытые веками, были подведены черной краской так, что казалось, будто их уголки поднимались к вискам. Высокие скулы, красиво и четко очерченные губы. Странная, необычная внешность. Изящные руки, тонкие запястья, длинные пальцы – он и сам выглядел каким-то тонким, гибким, змеистым. И естественно, как все илиринцы, был увешан золотом.

Они смотрели друг другу в глаза довольно долго, пока, наконец незнакомец первым не нарушил молчание.

– Что ты здесь делаешь? Рабам нельзя тут находиться.

– Я заблудился, – напряженно ответил Аданэй, смотря в недовольное лицо нежданного собеседника. Видимо, не зря его предупреждали быть с ним осторожнее.

– Ты долго смотрел на статую. Зачем? – требовательно спросил юноша.

– Она изумительно живая, – Аданэй ухмыльнулся. – Это так забавно.

– Странно, что ты это заметил, – скривился юноша. – Как твое имя?

– Айн.

– А я – Вильдерин. Советую запомнить. А теперь уходи – рабу не позволено находиться около покоев повелительницы.

В голове Аданэя молнией пронеслась мысль: "Вильдерин – любимец царицы". Гиллара говорила о нем. Однако вместо того, чтобы ретироваться, не привлекая излишнего внимания, он не смог удержаться от насмешки:

– Но такому рабу, как ты, видимо, можно.

– Именно, – невозмутимо откликнулся Вильдерин.

И снова Аданэй не смог сдержаться:



– Расположение царицы дает определенные привилегии, да? – и тут же мысленно обругал себя за несдержанный язык.

Однако Вильдерин, как ни странно, не оскорбился и в гнев не впал. Только растянул губы в кривой усмешке и словно бы в изумлении протянул:

– А смелости тебе не занимать.

– Или дурости, – буркнул Аданэй.

– Этого тоже, – Вильдерин вновь ухмыльнулся, помолчал, внимательно его разглядывая, а затем неожиданно дружелюбно сказал:

– Пойдем, я покажу, как выбраться отсюда. Впрочем, если хочешь, можешь задержаться.

И добавил саркастично:



– Со мной это позволяется. Ведь расположение царицы, как ты знаешь, дает некоторые привилегии.

Аданэй изрядно удивился: слишком уж разительная перемена произошла в поведении царского любовника. То ли он так хорошо прикидывался? Вряд ли. Аданэй, сам склонный к притворству, тонко чувствовал чужое лицемерие.

– Почему ты спросил про статую? – вместо ответа кивнул он в сторону бронзового мальчика.

– Ты смотрел на нее. А я наблюдал за тобой. Просто мне она тоже нравится. Но я удивился, что ты обратил на нее внимание. Большинство эту статую и вовсе не замечает. Она небольшая и по сравнению со всеми этими композициями из белого мрамора и драгоценных металлов – невзрачная. Лишь на первый взгляд, конечно. А на самом деле у нее есть целая история.

– Расскажешь?

– Почему нет? – пожал плечами Вильдерин. – Говорят, ее сделал тысячи лет назад один бедствующий скульптор. Но не здесь, а в какой-то другой стране, которая давно исчезла и названия ее уже никто не помнит, А вот история скульптуры сохранилась. Говорят, сына этого бедняка однажды похитили и продали в рабство. Отец искал его лет десять, а узнал только, что мальчик погиб еще в первый год неволи. Естественно, скульптор впал в отчаяние. Пока однажды не встретил случайного бездомного мальчишку, который напомнил ему сына. И этот мальчик стал позировать бедняку. Родилась статуя. Рассказывали, что скульптор рыдал, когда ее делал. А потом сошел с ума. Решил, что статуя и есть его сын. Сидел возле нее, улыбался, о чем-то говорил. А потом – наверняка в минуту прозрения, – покончил с собой у ее подножия. Его кровь впиталась в гипс статуи. Бронзой-то ее облили позже. Но мне иногда кажется, что дух этого скульптора до сих пор в ней живет. Она долго путешествовала по миру, пока не попала сюда, в Илирин.

– Как странно… – Аданэй устремил в никуда задумчивый взгляд.

– Что странно?

– Страну и ее название давно забыли. Должно быть, так иногда бывает. Исчезают империи, рушатся государства, забываются властители. Зато из забвения всплывают творения неведомых мастеров.

– Так бывает далеко не всегда. Знаешь, сколько во дворце безымянных скульптур?

– Я и не говорил, что всегда. Я сказал – иногда, – немного резче, чем хотелось, ответил Аданэй. Он разозлился на себя за излишнюю сентиментальность.

– Ладно, – Вильдерин рассмеялся. – Я вообще-то не собирался торчать здесь столько времени. Я шел в свои покои. Хочешь, идем со мной.

– Что ж, идем, – Аданэй улыбнулся в ответ, немного поражаясь непосредственности нового знакомого. Теперь тот совсем не походил ни на высокомерного юнца, каким предстал перед ним сначала, ни на наглого раба из рассказов Нирраса и Гиллары.


Палаты, в которых обитал царский любовник, естественно, оказались обставленными с невероятной роскошью. К сожалению, довольно беспорядочной. Тяжеловесная мебель из дорогого дерева абсолютно не гармонировала с полупрозрачными, будто невесомыми балдахинами кровати, а огромное, во весь рост зеркало и позолоченные полки, на которых во множестве валялись всевозможные украшения, бросались в глаза. Иными словами, когда взгляд привыкал к непривычной роскоши, все начинало казаться кричаще безвкусным и нелепым. Каждый предмет в комнате сам по себе являл произведение искусства, но вместе они превращались в нагромождение посредственности. Но, несмотря на это, присутствовало в помещении нечто такое, отчего находиться здесь было легко и приятно.

– Мне у тебя нравится, – сказал Аданэй и не солгал.

Лицо Вильдерина озарилось радостной улыбкой. Теперь, когда с него сошло напускное высокомерие, стало заметно, что юноша, в общем-то, довольно открыт, а в чем-то даже наивен.

– Расскажи мне, Айн, откуда ты? – Вильдерин выжидающе заглянул Аданэю в лицо. – Я слышу твой акцент. Ты из Отерхейна?

– Да. Но последние полгода провел Ишмире. В рабстве, естественно.

– А в Отерхейне ты был кем?

– О, я был наследником престола! – Аданэй горько ухмыльнулся.

– А если серьезно? Нет, конечно, если не хочешь отвечать, я не настаиваю, но… – Вильдерин забавно смутился.

"Двуликий Ханке! – подумал Аданэй. – Неужели где-то еще существует подобная наивность?!"

И произнес вслух:



– Не обращай внимания, просто у меня дурацкие шутки. Я никогда не был свободным, Вильдерин. Я раб с детства, но почти всю сознательную жизнь провел в Отерхейне, оттуда и акцент, – взгляд его заволокло фальшивой печалью. – Сначала прислуживал в доме сотника, затем меня отправили на строительство новых поселений. А потом продали в Ишмир. Я прослужил там полгода в одном богатом доме, пока меня не выкупил илиринский купец, а затем уже – Ниррас. В моей жизни не было ничего, чем можно хвастать в старости.

– А твои родители? Они откуда?

– Я не знал их. Мать бросила меня младенцем, – что ж, хотя бы в этом он почти не соврал.

– О! – сочувственно воскликнул Вильдерин. – Я тоже не знал родителей. Правда, меня никто не бросал, меня просто забрали от них. Так что я раб с рождения и почти с рождения во дворце. Я ничего не знаю о стране, откуда родом мои отец и мать, даже названия. Илирин стал мне домом.

– Сколько тебе лет, Вильдерин?

– Девятнадцать. А что?

– Ничего, просто спросил. Скажи, а это правда, что рабы здесь не трудятся, а просто…живут?

– Уиргена наслушался? Он любит об этом порассуждать, – Вильдерин улыбнулся. – Да, это правда. Видишь ли, степень богатства в Илирине измеряется еще и количеством рабов. Чем богаче и знатнее человек, тем больше у него рабов, на самом деле ему не нужных. Это как если приобрести множество породистых лошадей, а ездить только на одной кобыле. Но это сложно понять чужеземцу. Уирген потому и бесится, что не коренной житель.

– И что, здесь все рабы так живут?

– Конечно нет! Иначе кто стал бы работать? Такое только в богатых и знатных домах и только с красивыми людьми. Когда рабы стареют или теряют красоту, их отправляют работать. Так что благодари свою молодость и внешность за то, что попал сюда, а не на какие-нибудь прииски, рудники или поля.

– И где окажешься ты, когда постареешь?

Лицо Вильдерина посерьезнело:



– Это случится еще не скоро, и я предпочитаю об этом не думать. Надеюсь до этого момента не дожить.

– Интересное отношение…

– Наверное. Но я не вижу жизни где-то еще, кроме царского дворца. Тем более, без нее… – и Вильдерин осекся.

– Без кого?

Юноша не ответил, только смущенно поднялся с дивана и нервно предложил:



– Хочешь кофе?

– А что это?

– Сейчас узнаешь, – Вильдерин ударил в медный гонг, через какое-то время появилась служанка и, выслушав поручение, тут же удалилась.

"Прелестно, – подумал Аданэй. – Рабы прислуживают рабам".


Невольница вернулась с двумя дымящимися чашками с неведомым напитком, который на вкус оказался довольно терпким, с легким оттенком горечи.



– Знаешь, – неожиданно произнес Вильдерин посреди молчания. – А ведь ты первый, с кем я сижу и вот так запросто болтаю. Наверное, дело в том, как ты смотрел на статую. И в том, что не стал заискивать после того, как узнал мое имя. Все они, – он неопределенно махнул рукой в сторону, – кто меня раньше не любил, теперь лебезят. И никогда не говорят правду, а лишь то, что я желаю услышать, – Вильдерин невесело улыбнулся. – Хотя странно, что я говорю тебе об этом, ведь мы почти не знакомы.

– А может, именно поэтому? Некоторые вещи легче открыть незнакомцам, чем лучшим друзьям.

– У меня нет друзей.

– Тем более.

– Все полагают, что я возгордился и воображаю невесть что, – усмехнулся юноша. – И никто не верит, что я искренне отношусь к царице. Даже она сама. Все считают, что притворяюсь, лишь бы жить лучше остальных.

– Не все. Я, например, тебе верю.

– Не лги, – он нахмурился.

– И не пытался, – Аданэй насмешливо скривил губы. – Тебе стоит только спросить, почему я тебе верю. Вряд ли ответ тебе понравится.

Вильдерин стал весь внимание:



– Тогда говори.

– Если хочешь, пожалуйста. Ты – раб с рождения, ты не знал матери, но вырос в довольстве и праздности. Ты, скорее всего, так еще и не повзрослел. Поэтому твоя любовь к наделенной властью женщине неудивительна. Вероятно, она для тебя и мать, и любовница в одном лице. Не обижайся, ты сам хотел это услышать.

Вильдерин и не обиделся.



– Ты почти прав, Айн. Но и меня не считай глупым. Мне прекрасно известны собственные слабости, но если я чувствую себя счастливым, то готов мириться с ними. Наверное, это тоже слабость, но какая разница?

Этот юноша, любовник царицы, вызывал у Аданэя смешанные чувства. С одной стороны, он успел почувствовать симпатию к этому открытому, как сейчас выяснилось, созданию. С другой – Вильдерин, сам того не подозревая, являлся его главным соперником.

Судя по всему, юноше сильно не хватало общения. Он вырос среди жен, не мужей, а потому в его словах и поведении присутствовала некая женственность и, может быть, именно с этим было связано отсутствие друзей.

"Что ж, – мысленно улыбнулся Аданэй, – а я стану ему другом. Это лучшее, что я могу сейчас сделать. Тем более, он и сам, кажется, не против".

Да. Подружиться с Вильдерином, а через него найти путь к царице. Использовать его в своих целях.

От этих мыслей Аданэй почувствовал внутри гадливый привкус подлости. Но что поделать: жизнь жестока, несправедлива, выживает сильнейший – как ни банальна эта расхожая фраза, от этого менее верной она не становится.

Однако в ближайшие два часа Аданэй полностью забыл о своих коварных замыслах, увлеченный разговором с Вильдерином. Тот оказался прекрасным собеседником, и ни разу за все время общения не повисла в воздухе неловкая пауза. Он умел рассказывать и, что еще важнее, слушать. Но даже не это привлекло Аданэя. Присутствовало в Вильдерине нечто такое, что когда-то он почувствовал в маленькой Ли-Ли: искренность и умение радоваться жизни, не взирая ни на что.

Покидая комнату Вильдерина, Аданэй мучился мыслью, что сложись по-другому обстоятельства, он мог бы стать ему настоящим, а не ложным другом.

Угрюмо пересек он залу и, в надеже на одиночество, вошел в комнату, указанную ему Рэме. Но ему не повезло, комната не пустовала, и Аданэю пришлось перезнакомиться с соседями, болтать, смеяться и петь вместе с ними на чуждом ему илиринском языке.

Лишь глубоко за полночь улегся он спать, оставив всех в неведении относительно того, насколько показным было его хорошее настроение.


Тем не менее, проснулся Аданэй в неожиданно прекрасном расположении духа. Наступил новый день и в этот день кханади смотрел уверенно. Он сделает то, что должен сделать. А Вильдерин? Что ж, юнцу просто не повезло, очень жаль.

Словно в ответ на его мысли, тот незаметно появился перед Аданэем, и они отправились бродить по необъятному саду, а потом снова оказались в комнате Вильдерина, куда служанки уже принесли еду и ароматный напиток под названием "кофе". И снова разговоры, разговоры, разговоры. До позднего вечера. А ближе к ночи они тайком искупались в покрытом кувшинками озере, в которое рабам запрещено было входить под страхом сурового наказания.

Когда Аданэй вернулся к себе, то не смог избежать расспросов, ведь Вильдерин всегда держался особняком, но вдруг проявил странный интерес к новому рабу. Предположения возникали разные. Кто-то говорил, что царица заприметила Айна и именно поэтому Вильдерин таскает его с собой. Кто-то напротив, утверждал, что царица здесь ни при чем, просто Вильдерин и Айн стали любовниками. Но Аданэй, как и всегда, не обращал внимания на досужие сплетни и домыслы.


Гл. 13. Возможно ль дружбе прорасти на почве лжи?



С этих пор так и повелось. Айн c Вильдерином стали неразлучны. Представляя собой разительный внешний контраст, они бросались в глаза, вызывая оценивающие взгляды вельмож, отчужденные – рабов и кокетливые – рабынь.


За время пребывания в Илирине Аданэй успел узнать об этой стране не так много. Заметил, что почти все здесь предпочитают красить глаза и ярко одеваться, а женщины ведут себя на диво свободно. Такого он никогда не встречал в Отерхейне, где превыше всего ценилась девичья скромность и послушание.


Прошло несколько недель, дни тянулись однообразно и лишь два небольших происшествия ненадолго всколыхнули сонливое спокойствие.



Аданэй под вечер возвращался к себе по широким, уже привычным для него, коридорам дворца, когда наткнулся – скорее всего, не случайно, – на Нирраса. Советник тут же схватил его за плечо и, оглядевшись, завел в какую-то каморку, очевидно служившую чуланом или кладовой.



– Наконец-то! Тебя нигде нельзя встретить в одиночестве. Не стану спрашивать как дела. Сам вижу – никак.

– Я старался, но…

– Заткнись и слушай! – Ниррас понизил голос до полушепота. – То, что она еще не затащила тебя в постель, ни о чем не говорит. Может, она просто присматривается. С этим черномазым ублюдком было так же. Кстати, ты молодец, что с ним подружился. Это лучшее, что ты сообразил в своей жизни! Как тебе удалось? Этот гаденыш никого и близко не подпускает к своей драгоценной персоне.

– Случайно. Мы встретились у одной статуи на верхних этажах …

– А, можешь не продолжать. Юнец, будь он неладен, известный любитель искусства!

– Почему он так раздражает тебя, господин советник?

– Не прикидывайся глупее, чем есть. Он мешает тебе, а значит, нашему общему делу. Слишком уж трепетно относится царица к этому ничтожеству. А он, однако, дурак, если подпустил тебя так близко. Кстати, вы прекрасно смотритесь, – Ниррас усмехнулся. – Вам всегда надо быть вместе, прямо-таки свет и тьма. Рядом с ним ты становишься ярче.

– Но и он рядом со мной – тоже.

Ниррас лишь досадливо отмахнулся:



– А, это неважно! Он вот уже около трех лет любимец царицы и уже начал ей надоедать. В последнее время она зовет его все реже. Что же касается тебя, мальчишка, ты должен блистать! Да, вот еще что… – Ниррас задумался. – Если вдруг Лиммена тебя позовет, не переусердствуй,  изображая покорность, иначе станешь для нее одним из многих. Нам не это нужно. В общем, – советник поморщился, – постарайся наконец побыть мужчиной. И не вздумай предать нас: Лиммена все равно умрет, а ты останешься ни с чем. Только с нами у тебя есть шанс получить власть и свободу, понял?

– Я не настолько глуп, чтобы не понять, – твердо ответил Аданэй, взглянув Ниррасу в глаза. Несколько секунд смотрели они друг на друга, пока советник первым не отвел взгляда и не закончил буднично:

– Ну, вот и хорошо. Вот и хорошо.

Аданэй выждал пару минут после ухода Нирраса и тоже вышел из чулана, продолжив свой путь.


Второе происшествие пришлось на следующий день. Аданэй вместе с Вильдерином шли по мосту, соединявшему две части дворца. Увлеченные беседой, они не обратили внимания на раздавшийся позади девчоночий смех и неровный топот. Однако спустя миг топот приблизился, и чья-то рука с размаху ударила Вильдерина по плечу. Обернувшись, они увидели молоденькую девушку со светло-рыжими волосами и вздернутым носиком, по которому задорно рассыпались веснушки. Движения ее отличались некоторой неуклюжестью, угловатостью, свойственной скорее подросткам, чем юным девицам. Запыхавшаяся после бега, она выдала малопонятной скороговоркой:

– Ой, устала. Привет, Вильдерин. У меня такое лучистое-прелучистое настроение сегодня! А у тебя? Что ты делал, пока мы не виделись? Не забыл меня?

– Тебя невозможно забыть, – несколько сухо отозвался тот, одновременно стараясь высвободить руку из-под пальцев девушки. Когда юноше это удалось, Аданэй заметил на его коже несколько царапин, оставшихся от ногтей девицы. Она, тем временем, смешно сложила губы, широко раскрыла глаза и по-детски капризно протянула:

– Кстати, Вильдерин, а кто твой друг? Я не знала, что его не знаю. Как его имя?

– Айн.

– Замечательно! Новые лица, новые имена. Я люблю такое, а то скукотища. Он красавец-красавец, только почему-то молчит, а за него ты говоришь.

– Наверное, потому, что ты не его, а меня спрашиваешь.

– Верно! Какая же я глупая, – девушка, будто совершив великое открытие, громко и радостно рассмеялась.

Чем дольше смотрел на нее Аданэй, тем больше поражался странному несоответствию возраста девушки с ее поведением. Да и кто она вообще? На рабыню не похожа, на госпожу – тем более. Присутствовала в ней какая-то наивность, граничащая с глупостью. Особенно глаза – добрые и пустые, какие бывают у только что прозревших щенят.

Девушка трещала, не переставая.



– Я скучала по тебе, Вильдерин! А ты? – и, не дожидаясь ответа, тут же перескочила на другую тему. – Я сейчас опять кормила этих забавных белок – ну, там, в саду. И завтра буду. Пойдешь со мной? – и снова, не давая паузы для ответа:

– Мне нравится, что у тебя есть друг.

Вильдерин лишь устало покачивал головой в такт ее словам и облегченно вздохнул, когда девчонка, выпалив что-то нечленораздельное, умчалась дальше по коридору.

Аданэй с широкой улыбкой проводил странную незнакомку.



– Что это было? – он недоуменно посмотрел на Вильдерина.

– Это? – тот  с досадой пожал плечами. – Это дочь повелительницы – царевна Латтора.

– Что?! Эта дурочка? – и тут же спохватился. – Извини, я не хотел сказать ничего плохого…

– Айн, ты что, тоже считаешь, будто я обо всем доношу царице? – в голосе Вильдерина послышалась обида и недоумение. – Мне казалось, мы договорились доверять друг другу. А что касается Латторы, поговорим о ней там, где нас никто не услышит – например, в моих покоях.


До комнаты Вильдерина шли в молчании, но стоило закрыть дверь, как юноша разразился хохотом. Аданэй непонимающе воззрился на него, и это развеселило Вильдерина еще сильнее. Успокоившись, он вытер выступившие от смеха слезы и глубоко вздохнул.

– Извини, просто меня позабавила твоя реакция на царевну! Понимаешь, все остальные уже давно привыкли к ее поведению.

– Она дурочка? – осторожно поинтересовался Аданэй.

– Умом она и впрямь не отличается, да и избалована до крайности. Но не дурочка, не полоумная, если ты это имеешь в виду. Ну, разве что слегка.

– А других детей у царицы нет… – задумчиво протянул Аданэй.

– Вообще-то есть… – несколько неуверенно откликнулся Вильдерин. – Еще одна дочь. Но она рождена вне брака, и никто не знает, где она сейчас, да и жива ли вообще. Потому, можно считать, что Латтора – единственный ребенок.

– И как же эта недалекая особа собирается править страной?

– Тихо, – Вильдерин даже осмотрелся, будто со всех сторон засели соглядатаи. – Никогда и никому не задавай больше этого вопроса. Даже мне. Никогда и никому, слышишь? Это запретная тема. Дойдет до царицы – и не миновать застенков Лесного клыка или чего-нибудь похуже.

– Лесной клык? Что это?

– Башня в Бишимерском лесу. Название леса произошло от названия реки, которая вытекает из царства духов. Бишимер – главный из них, его имя и передалось реке, а от нее – лесу. Плохая река, нехорошая. И лес тоже. Однако башню тоже назвали Бишимерской, хотя люди предпочитают звать ее Лесной Клык, чтобы не привлекать зло. О башне рассказывают всякие ужасы. В ней закрывают всех неугодных. Навсегда. А сбежать оттуда невозможно – вокруг лес, лес, лес…

– Что же хуже этого самого Клыка?

– Только сам Бишимерский лес. Говорят, заключенных башни – тех, кого приговорили к смерти – просто выпускают из нее, и они бродят по лесу. До поры до времени, а потом исчезают. И больше их никто не видит, зато стражники слышат их предсмертные вопли. Лес полон духов, оборотней, подземных чудищ и просто диких зверей. У реки шалят водяницы, а в чаще –  хитрые эльфы. Но самое страшное  – это Лесная Ведьма.

– Лесная Ведьма?

– Да. Говорят, она бессмертна, питается человеческой плотью и забирает людские души, обращает их в камни. Этим и продляет свое существование. И те, кого она погубила, не могут найти пути в мир теней, потому что выпиты, опустошены колдуньей, и томятся у нее в плену.

– Ты меня поражаешь, Вильдерин. Я задал всего два вопроса, и на каждый ты умудрился сплести по легенде, – Аданэй негромко рассмеялся.

Вильдерин не перенял его шутливого тона, а напротив, стал еще серьезнее.



– Это не вымысел, Айн, и не легенда. И я тебе не советую зубоскалить насчет Лесного Клыка и Бишимерского леса – плохая примета.

– И она сбывалась? Извини, но это какие-то детские страшилки. Я и не подозревал, что ты, мой друг, настолько суеверен, –  губы Аданэя снова растянулись в беспечной улыбке.

– Примета всегда сбывалась. Ты – чужеземец, потому и относишься к моему рассказу так легкомысленно. А этим нельзя шутить, а то не ровен час, сам окажешься в том лесу.

– Ну, значит сидеть мне в этой вашей башне до конца дней своих.

Вильдерин порывисто вскочил:



– Безумец! Замолчи! – он приблизился к Аданэю почти вплотную, поднес руку к его лицу, сделал отвращающий зло жест и прошептал какое-то заклинание на неизвестном языке, а затем произнес уже по-илирински:

– Силы огня и воздуха, земли и воды, закройте слух и сотрите память Бишимера – злого духа, о словах Айна – сына воздуха.

– С чего это я стал сыном воздуха?

– Ты прожил большую часть жизни в Отерхейне. Считается, что это государство принадлежит воздушной стихии. Именно поэтому духом-покровителем Отерхейна издавна является птица. Коршун, если я не ошибаюсь?

Аданэй непроизвольно притронулся к виску, но Вильдерин, к счастью, не заметил этого жеста. Иначе неизвестно, какие догадки могли бы возникнуть в голове этого юноши, очевидно слишком хорошо знакомого с традициями и историей его родины.

Аданэй непременно вернулся к своему шутливой интонации:



– А стихия Илирина, надо полагать – земля?

– Почему ты так решил?

– Две вечные противоположности: огонь-вода, земля-воздух. А Илирин с Отерхейном не очень-то ладят, верно? Я угадал?

– Угадал.

– И кто же дух-покровитель? Какая-нибудь землеройка?

– Не смейся, Айн. Мне сложно понять, почему ты столь циничен при обсуждении серьезных вещей. Как ты не боишься гнева духов?!

– Просто я не единожды убеждался: духам абсолютно безразличны люди и то, что они говорят или делают.

– Я не согласен с тобой, Айн. И оставь насмешки, они мне надоели. Предлагаю больше не спорить на эту опасную тему.

– Хорошо. Ответь мне только, кто является покровителем Илирина? Чтобы я не попал впросак, разговаривая с коренным жителем.

– Змея.

– Змея? А ведь подходит!

Вильдерин улыбнулся, но Аданэй, напротив, стал непривычно серьезен.



– Ты прав, – голос его прозвучал тихо. – Мои насмешки, да и я сам, многих раздражают.

– Это не так, и тебе это известно. Мне, например, нравится с тобой общаться.

– Просто ты плохо меня знаешь. Или в людях не разбираешься, – со смехом выдал Аданэй, на что Вильдерин с укоризной ответил:

– Замолчи, а? Иначе я больше никогда тебе слова доброго не скажу, имей в виду, – он немного помолчал и вдруг оживленно выпалил:

– Слушай! Царица хочет увидеть меня в ближайшие пару дней. Обычно она просит сыграть ей что-нибудь на кифаре или рассказать старинные легенды. Может, отправишься со мной? Ненадолго? Расскажешь что-нибудь из отерхейнских преданий.

"Вот оно! Аданэй, может, ты и лицемер, но очень умный!" – пронеслась мысль. Он даже не заметил, что Вильдерин все еще ждет ответа.

– Айн, ты слышишь меня? Айн, ну так как?

– О, извини, твое предложение застало меня врасплох. Конечно, я согласен. Разве могу я отказаться от такого?

Глаза его слегка сощурились, и в них засветился странный огонек, выдававший напряженную работу мысли. Но Вильдерин этого не заметил: слишком доверчивый, он не мог заподозрить своего лучшего и единственного друга в неискренности.


Гл. 14. Найди мишень свою, ты, быстрая стрела



Мелководная, непригодная для судоходства Туманка укрывалась предрассветной белесой хмарью. Утро Отерхейна, как всегда промозглое, заставляло воинов плотнее кутаться в плащи и шкуры и прятать носы от холода.


Этельды быстро переходили вброд реку, чтобы успеть к холмам раньше племен и именно там дать им бой. Последний бой, который навсегда покончит с кровожадными дикарями. Задача выглядела простой: что могла неорганизованная толпа варваров против хорошо вооруженного и обученного войска? Дикари просто несчастные глупцы, если осмелились выступить против такой силы!


Элимер ехал на своей любимой гнедой кобыле в окружении телохранителей. Их предводитель – Видольд – не расслаблялся ни на минуту. Казалось, что могло угрожать кхану в родном государстве, народ которого давно уже мечтал окончательно избавиться от произвола дикарей? Но нет, острый, все подмечающий взгляд Видольда шарил по окрестностям и лицам. Кажется, ничто от него не ускользало. Даже когда закончились города, и этельды выехали в вольную степь, пустив коней рысью, телохранитель не успокоился, цепким взором выхватывая из однообразия равнины изложины, кручи и редкие заросли кустарника.


Элимер и сам не понимал, что подвигло его, кхана, на этот поход. Ирионг и советники говорили верно: ему незачем было выступать во главе войска, с дикарями в силах справиться и обычный тысячник средних способностей.


Но что-то гнало его в этот бой. И это "что-то" не имело ничего общего с объяснением, которое он озвучил своим людям. В конце концов, какая ему разница, что станут рассказывать выжившие дикари своим детям? Да и будут ли вообще выжившие?


Не хотелось бы уничтожать дикарей подчистую, ведь из них могли бы получиться честные и верные подданные. Но никогда, никогда они на это не пойдут, нет для них никого ненавистней людей Отерхейна. Какая жалость! А ведь на просторах империи нашлось бы место и вольному народу. В том случае, конечно, если бы этот народ отказался от воли и склонился перед ним, Великим Кханом. Но такое вряд ли случится, а значит, у него один путь: уничтожить позабывших про страх безумцев, осмелившихся нарушить покой империи.


С такими мыслями вел Элимер войско. Настроение в этельдах царило разудалое, воины рвались в бой: передвижение по степи давно им наскучило – куда как лучше проявить выносливость и силу на поле брани. Тем более бой этот казался им не более чем развлечением: чем-то наподобие воинских состязаний. Это не взятие крепости и не сражение с мощным противником, в котором так легко остаться калекой или потерять жизнь.


Утренний холод сменился полуденным зноем, шкуры с плеч перекочевали в мешки, притороченные к седлам коней, а вода во флягах начала стремительно убывать. У Сонного Озера пришлось остановиться, чтобы пополнить ее запасы и напоить коней, ведь от них в бою зависело очень многое: воин на уставшей плохой лошади – воин лишь наполовину.



***



Дагр-Ейху, могучий вождь айсадов, задумчиво смотрел в спину Шейры, которая ехала на пегом жеребце впереди него. Впереди всех. Так уж повелели Духи, что в эту битву народы вела она, почти девочка. Почему неведомые силы избрали ее, а не опытного воина, смертным никогда не узнать, на то они и смертные.


Шли они долго, но вот показалось на горизонте Зеркальное ущелье. Когда они приблизятся к нему, то соберутся в единый кулак, чтобы ударить по шакалам. А там – либо славная победа, либо столь же славная смерть, которую воспоют в веках. Если будет, кому воспеть.


Дети младше девяти лет остались в лесах. Будущие охотники, они вполне смогут прокормить и защитить себя до возвращения взрослых. Но если возвращаться будет некому, то и детям лучше сделаться добычей хищных зверей, чем живыми потомками поверженного народа. Лучше, чем ждать, пока темные люди прочешут леса и уведут их в рабство, заставят позабыть предков и предать свою кровь. Слабые народы не имеют право на жизнь, мир сам от них избавляется.


Дагр-Ейху оглянулся. Еще ни разу за свою жизнь не видел он такого множества родов, собравшихся вместе: лукавые тоги, суровые лакеты, воинственные равены, айсады и самые многочисленные – туризасы. И дети, много детей. Всех, кто старше девяти, взяли в эту Великую битву, для которой понадобятся все силы. Маленькие храбрые девочки и смелые мальчишки, строго насупившись, изображали из себя бывалых воинов, пытались скрыть неуверенность и страх.


"Это наши дети, – с гордостью думал Дагр-Ейху. – Те, кто продолжит нас, когда мы покинем мир живых. Уже сейчас видно, какие славные выйдут из них охотники. Нет, народ, воспитавший таких детей, не может быть слаб. Мы победим. Нам помогут Духи – и мы победим".


Солнце уже утонуло в восставших на горизонте тучах, землю окутали тусклые сумерки, размыв очертания Дейнорских лесов, затуманив Зеркальные скалы и скрыв морщины человеческих лиц.


"Пора делать привал, – подумал Дагр-Ейху. – Шейра догадается, или ей подсказать?"


И, словно отвечая на его мысли, Белая Кошка придержала коня и подняла правую руку. Люди с готовностью остановились и облегченно спрыгнули с лошадей. Отдых был необходим и войску, и скакунам.



***



В сгустившейся тьме степи Элимер заметил всадника. Прежде, чем кхан успел сказать хоть что-то, Видольд натянул тетиву, взяв стремительно несущегося наездника на прицел. Когда тот приблизился на расстояние выстрела, Элимер распознал в нем серого странника. Видольд, очевидно, тоже, ибо лук его тут же опустился. Кхан сразу отдал приказ о привале: пусть войско отдыхает, а он сможет спокойно побеседовать с разведчиком.


Воины начали разжигать костры и расстилать шкуры: шатры в этот поход не брали, чтобы не замедлять движение, так что спать всем предстояло на холодной земле.



– Мой Кхан, – заговорил тем временем посланник. – Меня называют Амтер, я из серых разведчиков.

– Вижу. Какие вести? Где дикари?

– До ущелья им еще сутки. А потом пара часов – и они у Каменистых Холмов.

– Быстрее, чем я предполагал, – Элимер обратился к Видольду: – Нужно поторопиться и нам. Придется выступить до рассвета. Полноценного отдыха не получится.

Телохранитель промолчал.


Все воины, кроме тех, кого оставили на страже лагеря, торопливо укладывались спать, надеясь восполнить силы краткими часами отдыха. Серый странник снова исчез в степи, а Элимер растянулся у костра и тут же уснул.


На небе еще не погасли звезды, когда он открыл глаза. И понял: выступать слишком рано – ночная степь неверна, должен пройти еще как минимум час, прежде чем можно будет снова двинуться в путь. Взгляд его уперся в сидящего у костра Видольда. Тот, не отрываясь, пристально вглядывался в огонь.



– Ты рано проснулся, – обратился кхан к телохранителю.

– Я и не спал.

– Нет? – Элимер позволил себе усмешку. – После бессонной ночи внимание рассеянное. Как ты намерен защищать меня в бою?

– Это, Кхан – мое дело, не твое. Я еще ни разу не давал тебе повода для сомнений.

– А ты не слишком-то почтителен, – мрачно бросил Элимер.

Видольд многозначительно глянул на него.



– Зато честен.

"Это верно", – подумал кхан, решив, что иногда Видольду и впрямь можно позволить то, что не дозволено другим. Подобный телохранитель на вес золота: того самого, которое тратится на его жалование. А тратится его не так уж и мало…

Элимер ухмыльнулся и поднялся с земли.



– Никогда я вас, горцев, не пойму.

Видольд только равнодушно пожал плечами.


Как только звезды поблекли, кхан протрубил в рог. Воины проснулись, сложили шкуры и, еще сонные, вскочили на коней. Поход продолжался.



***



Шейра оглядела войско и не удержалась от ироничной улыбки: она, вчерашний ребенок, только-только прошедший посвящение, вела в бой все эти народы! Да неужели они и впрямь надеялись победить? Как? Нельзя сомневаться в воле Духов, но Увьйя-ра сказала, что ученики могли ошибиться. Правда, она же дала Шейре надежду. Девушка любовно нащупала стрелу в своем колчане. Самую главную. Стрелу Надежды, как мысленно назвала ее айсадка. Единственную стрелу! А чтобы хоть как-то не бездельничать в приближенном бою она обзавелась пращой.


Почти половину ночи провела Шейра без сна, в неясной тревоге. Что-то не то с ней происходило: вчерашние подруги казались неинтересными, сердце не пламенело больше от мысли о битве и славной смерти. Да она вообще не хотела умирать! Не хотела даже ради спасения своего рода. Она – айсадка! Откуда у нее взялись столь мрачные и трусливые мысли?


Одиночество свалилось неожиданно, ведь девушка понимала, что никому не сможет поведать о своих предательских сомнениях. Ночами она бездумно сидела у костра, наблюдая за игрой пламени, языки которого причудливо переплетались в борьбе и объятиях. Либо до боли в глазах всматривалась в звезды, необычайно яркие в степи в это время года.


Как только рассвело и все проснулись, перед Шейрой возник Тйерэ-Кхайе.



– Хочешь знать, как все будет, Белая Кошка? – неожиданно спросил он.

Шейра слегка опешила, а потому не ответила. Но Тйерэ-Кхайе, судя по всему, и не нуждался в ответе.

– Вожди и старейшины признали в тебе посланницу Духов. Но теперь ты не охотник, а дичь. Самый сильный и хитрый сделает тебя спутницей-в-жизни и через тебя станет еще сильнее. Я близок к вождям, я не раз видел, как орлы превращались в лисиц.

– К чему слова твои, Бегущий-по-Листьям? – сухо откликнулась девушка.

– Поймешь их после победы. Тогда будь осторожна – сначала стервятники склюют павших, а потом друг друга. Дети волка и шакала не так сильно отличаются друг от друга – власть у всех в голове. И каждый захочет посланницу Духов для себя. Белую Кошку ждет нелегкий выбор. Но Тйерэ-Кхайе друг, потому и предупреждает. Когда кровь и победа сделают нас глупыми и хитрыми, пусть твоя голова не станет лисьей.

– Бегущий-по-Листьям уверен в победе?

– А Кошка нет? Сомнения – это хорошо, значит, человек умеет думать. Но перед битвой они – зло, гони их.

И, не дожидаясь ее реакции, воин развернулся и быстро двинулся к своему коню, оставив девушку в недоумении. Но скоро Шейра опомнилась, встряхнула головой, отогнала непрошеные мысли и, последовав примеру Тйерэ-Кхайе, отправилась к своему Пегому. Настала пора продолжить путь.


***



Минул еще один день, прежде чем племена обогнули Дейнорский лес и оказались перед ущельем, образованным горделиво вознесшимися к небу утесами. Ущелье называлось Зеркальным из-за неправдоподобно гладкой и блестящей поверхности, которой, казалось, не могло быть в природе.


Люди Отерхейна считали, что это Гхарт в незапамятные времена отполировал поверхность скал до блеска, чтобы изготовить зеркало для своей великанши-дочери. Десятилетиями, веками сидела девица, любуясь на свое отражение. А когда вставала, то выдерживала земля ее тяжести и начинала дрожать. Упасите Боги повредить зеркало Гхарта и разгневать его могучую дочь!


Люди племен полагали, что зеркало – врата в мир духов, и что в ночь полной луны сильные шаманы могут пройти в них и вернуться обратно, принеся с собой бесценные знания. Но, к сожалению, способные на это давно уже умерли, а шаманы нынешние, увы, были не чета прежним. Уходило волшебство из мира людей, покидало неразумных смертных.



Ведущие отряды племен остановились, чтобы дождаться отставших. Пришло время собраться в единую силу – и на Отерхейн. Шейра кожей почувствовала нарастающее напряжение и волнение следующих за ней людей.


Да, пора! Шейра еще раз бросила взгляд на юг. Там, за ущельем, виднелись подернутые туманом Каменистые Холмы. А за ними, знала айсадка, простиралась степь с разбросанными по ней поселениями шакалов. А еще дальше – каменные города. Племена пройдут Отерхейн из конца в конец и изгонят врагов с этих земель, они по камням разнесут все уродливые постройки!


В душе девушки не осталось и намека на неуверенность. Прав, тысячу раз прав Бегущий-по-Листьям: не должно быть сомнений перед великой битвой. Ощущая нетерпение союза племен, она резко взмахнула рукой и издала боевой клич. Словно бурный речной поток, пустив коней галопом, устремились наездники в проход между лесом и скалами.


Они промчались мимо одиноких деревень и сел, на ходу вырезая немногочисленных защитников, которые осмелились выйти с кольями и топорами против несущейся на них лавины. Большинство же селян с криками разбежались, посылая проклятия кровожадным дикарям.


Оставив позади убитых защитников, визжащих женщин и плачущих детей, племена ни на миг не замедлили движения: основная битва ждала их там, впереди.


Глаза Шейры полыхали яростью и азартом. Гнев и скачка пьянили ее, заставляли быстрее бежать по жилам молодую кровь и наполняли душу пламенем. И развевались гривы лошадей, и ветер бил в лицо и рвал ее волосы!


Да, именно так! Не в их обычаях ждать и тайком пробираться во вражье логово. Они сливаются с ветром, они пускают коней вскачь, они умирают, но уходят из жизни свободными!


И сейчас, в этом исступлении, лишь одна мысль вертелась в голове Шейры: быстрее, быстрее схватиться с шакалами, отправить на погибель темному вождю Стрелу Смерти и увидеть страх в его злобных глазах!



Войско Отерхейна подъехало к Каменистым Холмам и остановилось у их подножия. На вершине, в высокой траве, залегли дозорные, которые поручили следить за продвижением дикарей. Кхан решил, что как только племена приблизятся, войско обрушится на неразумных сверху. Победа обещала быть легкой. Краткое время ожидания – и все закончится. Навсегда. Так считали все воины в этельдах. И, наверное, не ошибались.



Племена неслись к холмам, когда из-за гребня показалось огромное отерхейнское войско. Солнце сверкало на начищенных до блеска доспехах. И не успели союзные народы приблизиться, как сверху на них обрушился ливень стрел. И падали тоги с туризасами, лакеты с равенами, и айсады, многие так и не успев поднять оружия. Но не остановилась скачка, и вот уже близился подъем, когда грозной лавиной хлынули с вершины противники. И два войска смешались в кровавой бойне, которая снова, как много лет назад, походила на истребление. Краем глаза видела Шейра, как умирали ее родичи: вот, получив удар топором, сполз с коня могучий Дагр-Ейху, вот ее подруга схватилась за пронзенную копьем грудь. Мечи же ее соплеменников не причиняли особого вреда одетым в броню врагам, а наконечники стрел ломались при ударе о пластины кольчуги. И лишь скорость пока спасала их от полного уничтожения: врагам сложно было достать оружием народ племен, ведь шакалы не привыкли, что противники, нанеся точечный удар, разбегаются врассыпную до следующего быстрого нападения. Но все же, за одного убитого шакала гордый народ отдавал пятерых.


А чего ты ожидала? – спросила себя айсадка. – Надеялась, что шакалы не узнают о нападении?"


Однако очень скоро Шейра перестала замечать, что творилось вокруг. В висках стучала лишь одна мысль:


"Убить вождя, убить вождя, убить!"


Стрела говорила с ней, подсказывала, что делать, она завладела Шейрой. И вот девушка уже не принадлежала себе: она слилась со страшным оружием, она стала воплощенной смертью. Ярость – неистовая, безудержная – разрывала грудь. Не видать ей покоя, пока она не спустит тетиву! Главное – найти вождя. Найти его в неразберихе сражения. Найти, убить, узреть его страх. Убить, найти – и больше ничего не надо.


Стрела управляла Шейрой и защищала. Оружие врагов обходило ее стороной. Уже многие пали, а на ней не появилось ни царапины. Стрела защищала, чтобы ее носительница исполнила свой долг.


Вот он! Вот! Пусть она никогда прежде его не видела, но узнала сразу. Стрела указала на него.


Шейра, повинуясь властному зову, достала стрелу из колчана и натянула тетиву лука. Время замедлилось. Время почти остановилось. И вот напротив себя айсадка увидела глаза шакальего вождя, увидела так ясно, будто он находился в паре шагов, хотя на самом деле, Шейра знала, он неблизко. И она увидела – о, да! – страх в его взгляде. Он боялся! Он знал, что ее глазами на него смотрит сама Смерть! Так умри же, шакал! Стань падалью!


Девушка хрипло, с яростью крикнула, лицо ее перекосилось от ненависти, она оскалилась, словно хищный зверь и – спустила тетиву.



***



Элимер находился в самой гуще схватки, прикрытый телохранителями. Сраженные дикари падали, но остальные и не думали сдаваться или бежать, а значит, у него не осталось выбора: придется уничтожить всех. Несколько раз ему самому грозила опасность, но всякий раз он успевал защититься, повергая нападавших. Пару раз мелькнули детские лица. Или ему показалось? Откуда на поле боя взяться детям? Впрочем, в пылу битвы и не такое привидится.


Элимер заметил краем глаза, как пало несколько его воинов. Что ж, даже в таком стремительном и легком бою жертв не избежать. Но долг предводителя в том, чтобы свести их к минимуму. По знаку кхана телохранители образовали вокруг него плотное кольцо, и Элимер достал рог. Раздался громкий гул, перекрывающий шум битвы, и из зарослей выскочил засевший там загодя этельд. Дикари растерялись, но сообразили быстро, и вот уже часть их развернулась к новому противнику. Кольцо вокруг правителя распалось, и снова он включился в бой.


Но неожиданно что-то изменилось. Странное головокружение, и Элимеру показалось, будто время замедлило свой бег. Он заметил устремленный на себя взгляд холодных серых глаз, смотрящих с обезображенного ненавистью лица. Звуки смолкли, поглощенные вязким и будто бы застывшим воздухом, и теперь он слышал только свист несущейся стрелы и тонкое дрожание тетивы. Возникло ощущение, будто он смотрит в глаза собственной смерти. Стрела в этом замедлившемся времени летела неторопливо, но Элимер понимал: ни отклониться, ни отбить ее он уже не успеет. И ледяной страх пронзил его нутро – страх перед гибелью, который неминуемо испытывает все живое. И лишь одна мысль успела мелькнуть: "Проклятье!"



***



Шейра увидела, как Стрела, когда ей оставалось пролететь расстояние всего-то с пол локтя, резко отклонилась, словно какая-то противоборствующая сила направила ее в сторону. Дальнейший ее путь айсадка так и не узнала. Шум битвы обрушился на нее вместе с озарением: пророчество касалось не стрелы, а ее – Белой Кошки. А значит она, именно она, своей рукой должна поразить шакала. Айсадка выхватила из-за пояса топор и со всей силы метнула во врага, целясь ему в лицо, но ей так и не привелось узнать, попала она или нет, ибо в тот же миг ее настиг тупой удар в голову. С залитым кровью лицом Шейра упала с лошади и, успев откатиться в сторону, потеряла сознание.



***



Испугавшая Элимера стрела вдруг пропала из поля зрения, а в следующий миг его вышвырнуло обратно в круговерть боя. Оглушенный шумом и лязгом металла, яростными криками и предсмертными стонами, он подумал, что еще чуть-чуть, и сойдет с ума, но скоро пришел в себя и понял: стрела пронеслась мимо. Неимоверное облегчение заставило расслабиться, и он не заметил, как в него метнули топор. Один из телохранителей – Тхерг – преградил путь оружию. Но не успел отбить его и, захлебываясь бьющей из горла кровью, рухнул с коня. И лишь тогда Элимер опомнился окончательно.



***



Тардин в своих покоях напряженно вглядывался в видимую только ему даль и вдруг зарычал, гневно хлопнул себя по лбу:



– Дурак! Мне не мудрецом прозываться, а сельским костоправом!

Как же так! Он, словно зеленый ученик, пропустил очевидное! Артефакт, оказавшийся, как он теперь знал, стрелой, не мог обернуться против потомков создавших ее древних айсадов. И пославший ее шаман остался жить. А стрела? Она благополучно обогнула Элимера, чтобы вонзиться в первого попавшегося отерхейнского воина. И вонзилась. Но не кого-нибудь, не в безвестного рядового вояку, а в Видольда, главного телохранителя. И пусть Тардин не видел его смерти, но знал о ней: ни один смертный не смог бы избежать гибели, когда на него нацелена Великая Стрела.

Впрочем, ничего не поменялось бы, ведай Тардин заранее, что жертвой стрелы окажется Видольд. Он все равно дал бы погибнуть телохранителю, лишь бы спасти жизнь своего воспитанника. Он дал бы погибнуть даже десятку таких, как Видольд – и окончательно потерял бы право называть себя магом-хранителем. Он, подобно последнему ученику, поддался человеческим слабостям. И уже довольно давно. Сложно было не поддаться. Особенно если жить несколько сотен лет и не иметь при этом сына. Разве мог он, Тардин, не полюбить странного замкнутого мальчика, который тянулся к нему с искренностью, свойственной детям? И не важно, что мальчик вырос в жестокого правителя, ведь к тому моменту он уже успел стать для Тардина почти что сыном.


Видольд, как до него Элимер, увидел летящую в него стрелу. И он понял, что это за стрела. Странное выражение промелькнуло в его глазах, с лихой улыбкой поднял Видольд меч и стремительным, неразличимым для людского взгляда движением разрубил ее на две части. Одна половинка, изменив путь, все-таки успела долететь до него и слегка оцарапала руку, чтобы, лишенная силы, безвольно упасть на землю.


***



Старая ворожея Увьйя-Ра горестно причитала в своем крытом шкурами шалаше, в отчаянии рвала на себе волосы и дрожащими руками окрашивала лицо пеплом в знак скорби. Великая Стрела Смерти – та, что хранилась ею столько лет, не исполнила своего предназначения. Как же могла она, Увьйя-Ра, не подумать, что среди шакалов Отерхейна тоже окажутся шаманы? И неслабые. Из тех, что способны менять путь Стрелы.


Покачиваясь, вышла ворожея к немногим оставшимся от некогда сильного племени айсадам. Молчанием встретили ее дети и старики: все знали, что означает окрашенное пеплом лицо шаманки. Никто не заплакал и не опустил глаз, даже малыши, ведь айсады всегда встречали несчастья с поднятой головой, ибо все плохое, что случается в жизни – это расплата за неверные действия.


А Увьйя-Ра занесла над собой кривой ржавый нож и охрипшим голосом произнесла ритуальную фразу жертвоприношения:



– Великие Предки, примите мою жизнь. Я отдаю ее, чтобы жил мой народ, чтобы родились дети и не погасли на земле глаза айсадов. Пусть будет так.

Нож вонзился в грудь шаманки, хлынула кровь, и старая Увьйя-Ра – самая старая из ныне живущих в ее роду – медленно осела на землю, вступая в призрачный мир.

Позже об этой жертве сложили легенды, которые не раз рассказывались в последующие Ночи Весенней Луны.


***



В тот момент, когда Увьйя-Ра пронзила свою грудь клинком, Элимер отдал приказ: завершить бой пленением выживших противников. Никто не понял, зачем это понадобилось кхану. Ведь уничтожить дикарей подчистую казалось гораздо легче, чем брать их в плен. Но перечить никто не посмел.


Скоро все закончилось и теперь предстояло подобрать раненых, разжечь погребальный костер для павших в бою соратников, а также сжечь тела убитых дикарей.


Элимер осматривал место сражения, когда лицо его окаменело. Дети! Много детей! Значит, ему не показалось!



– Видольд, – сквозь зубы обратился он к телохранителю, – не знаю, как ты это сделаешь, но найди мне их предводителя. Надеюсь, ублюдок еще жив.

И добавил уже скорее для себя, чем для Видольда:



– Он поплатится за то, что заставил нас убивать детей. Мучения его будут очень, очень долгими.


Гл. 15. Подвиг проигравших зовется преступлением



Как только день начал гаснуть, войско Отерхейна завершило последние приготовления и тронулось в обратный путь. Настроение победителей отметилось радостным возбуждением, они обсуждали схватку и хвастались собственной доблестью. То тут, то там раздавались отрывки бранной песни:



Горячая кровь на холодной стали!


Мы пришли, хотя нас не звали!


Мы стаей волков, кровь учуявшей, стали!


И мы искупаемся в вашей крови,


И не вернетесь вы с этой войны!



Все оказалось даже проще, чем они предполагали: союз племен разгромлен, выжившие взяты в плен. Теперь дикарей, лишенных оружия и связанных, вереницей вели вслед за отбывающим войском. Пленные потупили взгляды, и в них читалась смесь отчаяния и злобы. Интересно, а чего они ждали, столь безрассудно выступая против могущественной империи?! Немногие вояки смогли удержаться от того, чтобы посмеяться над глупостью варваров.


Когда день догорел окончательно, кхан приказал остановиться: теперь спешить было некуда, и войску лучше отдохнуть, чем тащиться по ночной степи.


"Вот и все, – думал Элимер. – Теперь угрозы на границах нет, поселенцы, если вздумается, могут занимать леса. Только зачем? Разве что как охотничьи угодья… А куда, интересно, запропастился Видольд? Пора бы ему выяснить, кто вел дикарей".


Словно в ответ на эту мысль, позади него раздалось легкое покашливание. Элимер резко обернулся:



– Кхан! – услышал он в тот же миг.

– Видольд! Сколько раз я говорил: не подкрадывайся!

– Ну, извини. Старая привычка. Я узнал.

– И?

– Тебе сразу указать главаря, или хочешь спросить что-нибудь еще?

– А ты разве выяснил в чем смысл этого тщательно спланированного самоубийства?

– Ну, не то, чтобы… Но кое-что интересное услышал.

– Говори.

– Их шаман что-то там напророчествовал перед смертью. Вот они и ринулись на Отерхейн.

– Что именно?

– Понятия не имею. Я и это понял только из их ругани и проклятий. А как спросил – так они и замолчали.

– Знаменитое дикарское молчание? Понятно. Хотя неплохо бы разузнать поподробнее. Предсмертное прорицание – не шутки. Хорошо, веди, покажешь мне их вождя.

– Идем, – Видольд  двинулся вперед и, не оборачиваясь, спросил. – Что ты собрался с ним сделать, Кхан?

– Я уже говорил. Казнить. Неспешно. Медленно. Так, чтобы его муки растянулись на недели.

– Да? Ну, хорошо, – в голосе Видольда проскользнула усмешка. Причины ее Элимер не понял, но уточнять не стал: от телохранителя все равно не добиться связного ответа, если он сам не захочет его дать.

Пленных расположили в центре лагеря. Крепко связанные, они жались поближе друг к другу, избегая смотреть на победителей. Элимер вгляделся в эту сравнительно небольшую кучку выживших: в основном зрелые воины, чуть меньше молодых. И несколько детских лиц.

"Естественно, – он зло скрипнул зубами, – потому что остальные дети мертвы".

– Я жду, – обратился он к Видольду.

Телохранитель, ничего не говоря, протиснулся в толпу пленных и достаточно небрежно вытолкнул вперед измазанную в земле и крови девчонку. Она вскинула голову, и Элимер вспомнил: именно в эти глаза он смотрел, когда в него летела та страшная стрела. Кхану стала понятна усмешка телохранителя.

– Ты уверен? – спросил он.

– Она так сказала. Остальные не перечили. Не думаю, что она взяла на себя чужую вину.

– Хорошо, идем, – и тут же обратился к стражникам. – С девчонки не спускайте глаз. Головой отвечаете.

Больше Элимер не обмолвился с Видольдом ни словом. И почему-то кхан был уверен, что Видольд прекрасно понимал причину его молчания.

Элимер же находился в растерянности: видимо, что-то важное содержалось в предсказании дикарского шамана, если они поставили во главе войска сопливую девчонку. Сколько ей лет? Пятнадцать? Шестнадцать? С другой стороны, это – не Отерхейн, это – дикари. У них и такие считались взрослыми. А эта мерзавка вынудила его воевать с детьми, а значит, наказание ей – смерть. Она будет казнена, несмотря на юность. Может, не так "медленно и мучительно", как он планировал, но казнена.

***



"Лучше смерть, смерть! Если бы у меня была возможность, если бы я осталась в сознании, я успела бы себя убить. Если бы я не засомневалась в воле духов, они не оставили бы мой народ. Я, я одна во всем виновата. Слишком много было трусливых мыслей, вот Стрела от меня и отвернулась. Все потеряно! И даже смерти я не достойна. Связана, унижена. Как стыдно!".


Так, всю дорогу занимаясь самобичеванием, Шейра избегала смотреть в глаза соплеменникам, ступая с низко опущенной головой. Ей казалось, будто она чувствует на себе их ненавидящие взгляды, казалось, будто все знают, что в поражении виновата именно она. Все оказалось зря. И пророчество, и великая Стрела, и множество принесенных в жертву жизней. Их дети – дети айсадов и других племен – погибли почти все.


И теперь остатки гордых народов идут вслед за торжествующими победителями. Больнее всего видеть радость на лицах шакалов и слышать их смех. Куда их ведут? Зачем? Почему не убили? Решили унизить позорным пленом? Сделать рабами? Нет, никогда, никогда этого не будет! Любой из племени скорее умрет под плетью, чем согласится прислуживать врагам. И все же, как стыдно!


Их грубо гнали вперед, предварительно повязав друг с другом, словно скот. Но самое большое испытание ждало впереди. Пока шли по почти безлюдной степи, можно было не смотреть на шакалов, не видеть их злорадства. Но вот начались каменные шатры, и там их окружили люди. Они кричали, размахивали руками, кидали комьями земли и камнями. Воины, приставленные охранять пленных, пытались помешать толпе, но не особенно усердно. Под конец пути Шейра едва держалась на ногах, стопы истерлись в кровь, невыносимо болели мышцы, ведь всю дорогу пришлось пройти пешком, в то время как победители ехали верхом и подгоняли их, толкая в спину копьями. Но она старалась, изо всех сил старалась, не показать, как измучилась и устала, чтобы сохранить хотя бы остатки достоинства.


К столице шакалов подошли уже поздним вечером. Там их снова встречала злобно кричащая толпа, но скоро все закончилось. Или только началось? К ней подошли двое воинов, отделили ее от остальных и увели в крохотное помещение из камня – сырое и холодное. Там Шейра забилась в угол, сжалась в комочек и попыталась отрешиться от происходящего, чтобы не сойти с ума. О судьбе соплеменников в этот день она так и не узнала.


***



Взгляд Тардина упал на Видольда, и советник отшатнулся, словно узрел гостя из мира мертвых. Телохранитель стоял перед ним живой и невредимый! Невероятно! Тардин ясно видел, как стрела летела в Видольда, и она просто не могла пролететь мимо, от этой силы не смог бы защититься ни один смертный.



– Тардин, что-то случилось? На тебе лица нет, – это кхан заметил, что его наставник странно бледен.

Советник попытался взять себя в руки, и ему это почти удалось.



– Я не спал всю ночь, мой Кхан. Наверное, сказывается усталость, – Тардин и сам понимал, что такое объяснение могло показаться правдоподобным кому угодно, но только не Элимеру, ведь тот прекрасно знал – чары позволяют обходиться без сна очень долго. Но умом советника завладело чудесное возвращение Видольда, и придумать ничего лучше он просто не успел. А потому поспешил перевести разговор на другую тему.

– Поздравляю с победой, повелитель. Вижу, ты привел пленных. Могу я узнать, зачем?

– Позже, Тардин. Сейчас мне еще нужно отдать кое-какие распоряжения, – ответил кхан и обратился к одному из дворцовой стражи: – Позови смотрителя темницы

Воин поспешил исполнить поручение. Смотритель также не заставил себя долго ждать и скоро предстал на пороге тронной залы.

– Хирген, только что в одну из камер поместили девчонку, айсадку, – полу утвердительно произнес Элимер.

– Так и есть, мой Кхан.

– Через… – Элимер задумался. – Через неделю она будет казнена. Пока же прикажи тщательно ее охранять. Кормите, поите, но не трогайте, никакого рукоприкладства. Лично проследи за этим, понял?

Хирген молча склонил голову.



– Хорошо, тогда можешь идти.

Смотритель темницы быстро удалился: ему не хотелось слишком долго находиться под вгоняющим в тревогу взглядом кхана.

– А что ты думаешь делать с остальными дикарями, повелитель? – поинтересовался Ирионг.

– Пока их закрыли в бараках для пленных. А дальше… Честно говоря, пока я еще не решил, как с ними поступить. Но если в них поубавилось спеси, и если они поведут себя разумно, то после нескольких показательных казней я, может быть, разрешу остальным вернуться в леса. А сейчас я желаю переговорить с главным советником.

Заметив, что люди собрались покинуть тронную залу, Элимер поспешно добавил:

– Нет, вы можете оставаться. Думаю, у Ирионга найдется, что сказать. А мы с советником переместимся в мои покои.

***




– Тардин, – заговорил кхан, едва они оказались вдвоем, – из разговора дикарей Видольду показалось, будто они отправились на нас из-за какого-то пророчества. Якобы их шаман что-то предсказал перед смертью. Наверное, все это ерунда, но отчего-то она меня взволновала, – Элимер усмехнулся. – Может, ты меня успокоишь и скажешь, что я слишком подозрителен?

– Элимер, для начала мне надо знать, о чем пророчество.

– В этом и проблема: дикари гордо молчат. Как обычно в таких случаях. Но, похоже, пророчество действительно было. Слишком странной показалась мне эта битва. Дикари посадили на коней и дали оружие всем своим детям. И нам пришлось убивать их. Да и войско их вел не опытный вождь, а какая-то айсадская девчонка.

– Которую ты собрался казнить?

– Именно. Так вот, Тардин, я хочу, чтобы ты выяснил, в чем суть предсказания. Тебе это под силу, а  мне не придется допытываться у дикарей. Тем более, тут, скорее всего, и пытки не помогут, они либо соврут что-нибудь, либо не скажут всей правды.

– Элимер, смысл пророчества я могу выявить по следам творимой волшбы, но только если она творилась  сознательно, с определенной целью. От случайного видения, увы, следов не остается. А насколько я знаком с обрядами диких племен, их шаманы отправляются в так называемые путешествия в поисках видений, они достаточно редко прибегают к осознанному колдовству. Хотя ту стрелу зачаровали специально, но она – скорее исключение. Не думаю, что стрела как-то связана с пророчеством.

– О ней я тоже хотел спросить. Что это было, Тардин?

– Древняя вещь, Стрела Смерти. Кто-то из шаманов заговорил ее на твою гибель. К счастью, я вовремя почувствовал чуждые чары и… отвел ее в сторону.

– Выходит, ты спас мне жизнь. Я никогда этого не забуду, Тардин, спасибо тебе. Но, возвращаясь к пророчеству: ты можешь узнать, было ли это видение, или…

– Могу, – прервал советник Кхана. – И если ты немного подождешь, я скоро дам тебе ответ.

– Я подожду.

Тардин встал, закрыл глаза и что-то прошептал на непонятном Элимеру наречии.

Он проникал в призрачный мир, он пытался выделить из протекающих сквозь него мощных потоков силы легкие, едва заметные следы сотворенного шаманом волшебства. Но следов не было. Вообще. Впрочем, чего-то подобного он и ожидал.

– Увы, – произнес он, как только вернулся в явный мир, – придется допытываться у дикарей. Обратись к Варде, пусть их поспрашивает, думаю, он найдет с ними общий язык скорее, чем кто-либо иной.

– Я так и собирался сделать, – кивнул кхан.


***



Лишь на исходе второго дня Тардину застал Видольда в одиночестве. Телохранитель стоял в библиотеке, держа в руках тяжелую книгу, которую, очевидно, собирался читать. Советник даже не стал скрывать своей радости от так вовремя подвернувшейся встречи. От взгляда телохранителя его необычная реакция не ускользнула, и он недоуменно уставился на  старика. Решив не тянуть, Тардин осторожно начал разговор:



– Как прошел бой? Кхану ничего не угрожало?

– Не больше, чем обычно.

– Мне сказали, Тхерг погиб? Горькая потеря.

– Да, – Видольд склонил голову, – мы с ним не один год вместе воевали. Терять друзей всегда тяжело.

– Хорошо, что ничего не случилось с тобой. Тебе, наверное, тоже не  раз угрожала опасность? – Тардин не оставлял надежду, что Видольд сам спросит его о Стреле. Но телохранитель отделался ничего не значащей фразой:

– Какая же война без опасностей?

И тогда советник решил пойти на прямой разговор.



– Видольд, в тебя летела стрела.

Губы того растянулись в насмешливой улыбке:



– Советник, в меня летело много стрел.

– Та стрела была особенная. Ты должен был сразу узнать ее.

Видольд только отмахнулся:



– Э, советник, ты, как говорят, колдун, тебе, может, и виднее. Но, сдается мне, ты сам в своем колдовстве запутался.

Тардин не прореагировал на замечание и, как ни в чем не бывало, продолжил расспросы:

– Так ты не заметил ничего необычного? Что ты делал, когда в тебя летели стрелы?

– А что я мог делать? От одних уклонялся, другие отбивал, несколько, кажется, разрубил. В чем дело-то?

Тардин промолчал. Что он мог сказать, если разговор не получался? Либо телохранитель действительно ничего странного в бою не заметил, либо тщательно это скрывал. Однако все это выглядело очень и очень странно.

Во-первых, Стрела летела в Видольда – и это точно.


Второе – ни один человек не смог бы ни уйти из-под нее, ни отбить, ни, тем более, разрубить. И это тоже точно.


И третье –  воин, тем не менее, остался жив.


Так кто же ты такой, Видольд? Хамоватый телохранитель, или кто-то иной скрывается под этой маской?



– Ты извиняй, советник, – прервал его мысли воин, – но мне того, пора. Ждут меня

Он небрежно грохнул тяжелой книгой о стол и ленивой походкой направился к двери. Но на выходе вдруг обернулся и внимательно, пристально всмотрелся в Тардина:

– Не о чем беспокоиться, – сказал он, – дикари разгромлены. Ни одна стрела с их стороны больше не прилетит.

– Да, конечно… конечно, – пробормотал советник.

Видольд кивнул на прощание и вышел.


Тардин еще долго смотрел ему вслед, размышляя. Может быть, воин сказал правду, может быть, действительно ничего необычного в бою не усмотрел? Может, в судьбу Стрелы вмешались иные, неведомые Тардину силы? Ведь в телохранителе он и впрямь не чувствовал никакой, даже скрытой, мощи, а своему колдовскому чутью чародей доверял. Однако решил на всякий случай ненавязчиво приглядывать за воином: вдруг обнаружатся еще какие-нибудь странности?


***



Кхан медленно спускался по лестнице. Ниже винных погребов, в подземелье, где содержались особо важные пленники, в числе которых сейчас находилась и айсадка.


Варда и Тардин ничего не смогли вызнать у дикарей, пытки пока тоже ничего не дали, а потому Элимер решил, что лучше попытаться расспросить обо всем безумную предводительницу. Лично.


По его поручению, девчонке в первый же день сообщили, что ее ждет медленная, страшная казнь. В темнице она находилась уже седьмые сутки, и к этому моменту ее воля наверняка ослабла. А как иначе? Ведь она – вчерашний ребенок. Она оказалась наедине с тягостными мыслями и собственным одиночеством, ее лишили свободы, приговорили к смерти. Особенно, должно быть, ее замучила неопределенность. Айсадке так и не сказали, что случилось с ее соплеменниками, не сказали, когда именно ее казнят, но дали понять, что это может произойти в любой момент.


"Стоит предложить ей жизнь, и она расскажет о пророчестве", – думал Элимер.


Неприятно царапнув слух, скрипнули тяжелые ворота подземелья. Кхан оказался в затемненном сыром туннеле, тускло освещаемом чадящими факелами. Дверей, за которыми скрывались каменные мешки, в коридоре находилось множество, но лишь малая их часть была занята.


"И за одной из них, – подумал Элимер, – скрывается моя дикарка".


И вдруг почувствовал, будто превратился в своего прародителя – коршуна, кружащего над жертвой. Что ж, может, это не так далеко от истины.


Стражников в туннеле оказалось двое. Один из них торопливо метнулся к одной из запертых дверей и сунул ключ в заржавленную скважину замка. От скрежета по телу пробежала нервная дрожь, и Элимер непроизвольно передернулся.


Дверь распахнулась, за ней открылся зияющий черный провал камеры. Дикарка сидела в темноте: так было задумано, чтобы постоянный мрак нагонял тоску и лишал воли. Наверное, мерзавка не знала даже, сколько прошло времени с момента ее пленения. И это хорошо, чем больше неопределенности, тем лучше.


Элимер приказал подать факел и вступил в темницу, освещая сырые, подернутые плесенью углы.


Айсадка сидела в дальнем углу на тонкой шкуре, скорчившись и прикрыв глаза руками. Он сделал два шага вперед, отчего девчонка резко дернулась, вскинула на него затравленный взгляд и, отняв от лица ладони, ощерилась. Элимер остановился, разглядывая ее. Тело айсадки было изукрашено кровоподтеками, на щеке красовался огромный лиловый синяк, а на запястьях и обнаженном бедре – следы пальцев. Откуда? Явно не после боя, ведь прошла уже неделя. Гнев вскипел в груди – ведь он приказал не трогать дикарку! Неужели кто-то посмел ослушаться?! Элимер с трудом подавил ярость и медленно обернулся к стоящему позади мужчине. Тот сразу все понял, ибо леденящий взгляд кхана сказал ему больше, чем любые слова. Краска отхлынула от лица стражника, чтобы через мгновение накатить вновь, окрасив лоб и щеки багряным.



– Вам передавали мой приказ? – прошипел кхан.

Стражник мог солгать, но почему-то этого не сделал.



– Д-да, – пролепетал он дрожащим голосом.

– Но вы посмели ослушаться!

– М-мы… это… повелитель… ей же того, все равно умирать… ну так, какая ей разница… а мы с Лагрейху давно уж женщин не видели… и вот… – стражник осекся. В лице же кхана ничего не изменилось, только в глубине глаз зажегся знакомый всем недобрый огонь.

– Позовите Хиргена, – произнес Элимер и отвернулся, вновь вперив взгляд в айсадку.

Один из воинов метнулся выполнять распоряжение. Хотя, полно, какие они теперь воины? Они – преступники, нарушившие приказ!

Элимер заметил, что уже довольно долго смотрит на дикарку, и что она под его взглядом еще сильнее вжалась в пол и напряглась.

"Да ведь девчонка, пожалуй, решила, что я тоже пришел ее насиловать!", – пронеслась мысль.

– Успокойся, – бросил он, – твое тело мне ни к чему.

Но в ее лице ничего не изменилось, словно она не слышала или не понимала его слов.

"Да знакома ли она с нашим языком?", – спросил себя Элимер и тут же ответил: "Конечно, знакома. Дикари прожили рядом с нами много лет. Успели выучить. Наверное, это просто хваленая дикарская гордость".

Услышав гулкие шаги, что донеслись из коридора, Элимер оторвал от айсадки взгляд и повернулся на звук. Перед ним предстал Хирген, а за его спиной виновато жались двое стражников. Бывших стражников, поправил Элимер сам себя.

– Хирген, твои люди нарушили приказ. Думаю, они сказали, каким недостойным образом?

Хирген медленно кивнул и, не оборачиваясь, произнес:



– Сложить оружие.

Стражники тут же подчинились, будто надеялись послушанием заслужить прощение. Наивная надежда, Хирген это знал.

– Завтра с утра обоих повесить. Прилюдно, – процедил кхан и брезгливо отшатнулся, когда один из обреченных со всхлипами припал к его ногам.

– Повелитель! Прошу, прости, я глупец, больше такого не повторится.

– Верно, не повторится. Потому что завтра тебя уже не будет. А приговор встреть достойно, вот как твой напарник, – и Элимер посмотрел на второго бывшего стражника. Лицо того побледнело, губы плотно сжались, но он изо всех сил старался не выдать эмоций.

– Ну а ты, – с издевкой спросил кхан, – почему не вымаливаешь прощения?

– Повелитель, – ответ прозвучал напряженно и сбивчиво, – это потому… прав ты, вот оно как. Сам не знаю, нашло что-то, Ханке разум замутил. И приказ нарушили, да и вообще… Мой родитель сам бы меня придушил, узнай он… Он всегда, бывало, говорил: "Ты врага убей, но не унижай, если он честно сражался".

– Твой отец мудрый человек. Он стыдился бы такого сына.

Стражник постарался не отвести взгляда. Второй в это время корчился на полу в рыданиях. Пока длилась эта сцена, подоспели трое воинов и по знаку Хиргена распахнули двери двух темниц, куда и отправили приговоренных. Впрочем, сидеть им там оставалось недолго.

Выйдя из подземелья, кхан достаточно сухо обратился к следующему за ним Хиргену.

– В случившемся есть и твоя вина: ты плохо смотрел за своими людьми.

От испуга смотритель до крови прикусил губу.



– Ты лишаешься трехдневного жалованья, – закончил Элимер.

И Хирген понял: кровью он отделался малой.



– Я понял, мой Кхан, – произнес.

– Хорошо. Того, что ползал, казнить завтра же, с утра. Второй не совсем безнадежен, так что напиши письмо о его переводе. В Урбиэне опять попахивает мятежами, пусть он отправляется туда и воюет последним пехотинцем. Носить меч ему более не дозволено. Не умрет – пробудет в ополчении до конца дней своих. Если только не умудрится совершить невиданный подвиг во благо Империи, – Элимер усмехнулся. – Теперь – айсадка. Сейчас же доставишь ее наверх, в тайную комнату. Пусть ей дадут воды и какую-нибудь одежду. И проверь, чтобы в комнате не было острых предметов и веревок. Сделай все тотчас же.

– Все будет исполнено, – кивнул Хирген, и направился было вниз по лестнице, когда кхан на мгновение приостановился и бросил вдогонку смотрителю.

– Замки у тебя проржавели. Разве я за этим следить должен?

– Прости, недоглядел. Сегодня же прикажу почистить или сменить.

Элимер, ничего не ответив, продолжил путь наверх и вздохнул с облегчением, когда промозглый затхлый воздух подземелья сменился сухим и теплым запахом жилья.

***



Великий Кхан восседал в кресле в малой советной зале, задумчиво подперев рукой подбородок. За спиной как всегда стоял Видольд, и больше в помещении никого не было.


Дверь распахнулась, и появился воин, подталкивая впереди себя пленницу. Элимер с удовольствием отметил, что она все-таки облачилась в принесенную ей одежду: простую тунику небеленого льна. Что ж, можно надеяться, что и в остальном дикарка будет столь же сговорчивой. Теперь, когда она смыла с лица и тела грязь, ее юность бросалась в глаза еще сильнее. Только взгляд казался взрослым. Страх из него исчез – или она его спрятала, – осталась лишь ненависть и почему-то решимость.


Айсадка  не сутулилась, не пыталась забиться в угол, чего можно было бы ожидать от впавшего в отчаяние пленника. Напротив, стояла она неестественно прямо и неподвижно, расправив плечи и уставившись в никуда; словно показывала, что Великий Кхан Отерхейна для нее пустое место.


"Нет, – посетила неприятная мысль. – Эта ничего не расскажет".


И все же вопросы задать необходимо. Хотя бы, чтобы убедиться.


"Убедишься, и что же дальше? Прикажешь пытать?" – спросил он сам себя и понял, что не сможет отдать такой приказ. Теперь уже не сможет. Все-таки не такое он чудовище, как все думают, чтобы мучить детей. Но девчонке об этом знать ни к чему. Пусть боится, вдруг страх  развяжет ей язык?



– Твое имя! – приказал Элимер.

Она даже мельком не взглянула в его сторону, и ничего не отобразилось на ее застывшем лице.

– Гордость сейчас бесполезна, айсадка. Впрочем, как знаешь… Тогда послушай. Мне нужен ответ лишь на один вопрос: о чем было ваше пророчество? Если я его услышу, то сохраню тебе жизнь и даже верну свободу. Если же продолжишь упираться, тебя ждут пытки, а после мучительная казнь, которая растянется надолго. Палач станет каждый день отрезать от тебя по кусочку. Сначала пальцы, потом уши…

Дикарка снова не ответила, и Элимер добавил:



– А до этого я отдам тебя на потеху моим воинам. Их будет много. Тебе понравится.

Последняя угроза все-таки подействовала на айсадку, она медленно повернулась и наконец-то взглянула ему в глаза. Какое-то время молчала, может быть, подбирая слова, и произнесла с акцентом, коверкая фразу:

– Мочь все в подлости ты, темный вождь. Но за что шакалов наказал, если делать, как они?

Элимер заметил, что уголки губ дикарки презрительно дрогнули, и это разозлило его. Как смеет эта девка, эта предводительница жалкого сброда, дерзить ему, Великому Кхану, властителю Империи?!

– Я их наказал за пренебрежение приказом, – отчеканил он. – А ты думала, из-за тебя? Не обольщайся. Испытанное тобой унижение – ничто перед мучениями, которые ждут тебя совсем скоро.

Больше он не успел сказать ни слова: девчонка молниеносным движением выхватила из ножен стоящего рядом стражника кинжал, рванулась в сторону и, размахнувшись, направила острие себе в грудь. Никто не сумел бы ей помешать, если б не Видольд, который тотчас, в ту же секунду, схватил со стола тяжелый бронзовый кувшин с водой и запустил им прямо айсадке в живот. Девчонка согнулась, издала какой-то тонкий всхлип и, не удержав равновесия, отлетела назад. А когда пришла в себя, стражники уже заломили ей руки и теперь быстро связывали  их за спиной. Дикарка безнадежно попыталась вырваться, но тут ее наконец проняло: часто-часто заморгали ресницы, и она резко отвернулась, чтобы скрыть слезы.

– Я даю тебе время до завтра, айсадка. Хорошо подумай, – усталым голосом и без всякого выражения произнес Элимер, махнув рукой стражнику. – Уводи!

Когда пленница и ее конвоир скрылись за дверью, Элимер поднялся, нервно прошелся туда-сюда по зале и обратился к Видольду:

– Никогда не пойму этих дикарей! Это же безумие – согласиться пройти через такие мучения и умереть за какое-то пророчество! Впрочем, после неудачной попытки убить себя, она может передумать.

– Она не передумает, – возразил Видольд.

– Почему ты так уверен? – Элимер удивился.

– Ты забыл, Кхан, что я – горец. А мы хоть в далеком, но родстве с дикими племенами. Айсады верят, что если проболтаются о внутриплеменных таинствах чужакам, а тем более – врагам, то в посмертии и следующих рождениях их будут ждать мучения куда страшнее тех, которыми пугаешь ты.

– Почему же ты раньше молчал? Зачем я на нее время тратил?

Видольд пожал плечами:



– А что бы изменилось? Ты, Кхан, извиняй, но уж упрям ты больно, все равно попробовал бы.

"Он прав", – подумал Элимер.



– Ладно, я подумаю, что еще можно сделать. А сейчас, Видольд, оставь меня.

Телохранитель, не заставляя повторять дважды, удалился.


Элимер неспроста решил остаться один. И не зря приказал доставить айсадку в тайную комнату, куда вели проложенные в замке секретные ходы. В стенах этих комнат имелись незаметные отверстия, позволяющие проглядывать почти все их пространство.


Именно к одному из таких помещений по скрытым путям и отправился Элимер. Уж он-то знал, что выражение лица любого человека, когда тот думает, будто его никто не видит, способно сказать больше, чем слова.


***



Шейру проглотило отчаяние. Она потеряла последнюю возможность с честью вырваться из ловушки, в которую попала. Чем метнул в нее тот высокий темный воин? И с такой силой, что сбилось дыхание, и она позорно выронила кинжал.


"Я даже убить себя не могу, –  в панике думала девушка, – что я вообще могу?!"


Она понимала: после неудавшейся попытки самоубийства, следить за ней станут намного тщательнее, второй возможности уже не представится. И что же ей остается? Предать великое таинство, получить свободу, но обречь свой дух на мучения?  Или не предавать, и тогда – пытки, казнь и… это унижение, которое обещал проклятый шакалий вождь. Будто мало ей досталось в каменном мешке!


Сердце Шейры бешено заколотилось, а потом замерло от страха. За дни, проведенные в Отерхейне, она не встретила никого, достойного называться человеком. Казалось, эти существа ненавидят даже саму природу, небо, солнце, ведь неспроста они прячутся за каменными стенами.


Эти размышления лишь на миг отвлекли Шейру от собственной беды. Она не хотела умирать, тем более умирать такой позорной смертью.


Шакалы Отерхейна, много, которые… которые…


Нет лучше не думать об этом совсем не думать никогда не думать пытки казнь нет это не может происходить с ней не может лишь ночной кошмар он ей снится казнь пытки – Нет!!!


Но Шейра знала – никакой это не сон, а реальность. Сколько раз готова она была сдаться, сидя в холодной темной камере, броситься к двери и кричать во все горло: "Я все скажу, все, выпустите меня!".


И каждый раз ее что-то  останавливало. Остатки айсадской гордости, сознание сакрального, которое нельзя открывать, воспоминание о лесе, такое яркое, что она словно наяву слышала его запахи.


Снова родился порыв броситься к двери, позвать вождя-шакала и все-все ему рассказать, и вернуться домой, но опять неимоверным усилием воли она сдержалась.


Медленно сползла Шейра по стене и застыла, прислонившись к ней и обхватив колени руками. И в который раз пронеслось в мыслях: насилие, пытки, казнь… И мелькнуло перед глазами лицо темного вождя с кривой ухмылкой и ледяным взглядом.


Что же за люди они, эти отерхейнцы? Что за человек их вождь? Шейра не понимала их. Темный вождь так молод, что в голове не укладывалось, как он мог ненавидеть всех вокруг, на все взирать со злобой, которую она заметила в его глазах. Ведь когда человек молод, у него есть все: силы, здоровье, способность радоваться, удивляться и любить. Но этот вождь – он другой. И дело не в том, как он отнесся к ней, ведь она ему враг, и тут его ненависть ясна…  Но ведь он злой еще и сам по себе, злой без всякой причины! Именно это поражало и пугало Шейру.


И снова хлынули мысли о будущем. И опять накатила волна отчаяния и ужаса. И вот голова девушки безвольно упала на колени, она еще сильнее сжалась в клубочек, совсем как в подземелье, и тихонько заплакала.



Элимер наблюдал за айсадкой. Какое-то время она сидела на полу, обхватив колени руками, и потерянно смотрела в пустоту. Утопающая в этой большой тунике, из-под которой как-то беззащитно торчали худые лодыжки, она походила на ребенка, решившего надеть родительское платье.


А Элимер никак не мог оправиться от изумления. Девчонка столько суток провела в темной холодной камере, в ожидании страшной казни, ее изнасиловали и избили тюремщики, а он, ее главный враг, стал угрожать пытками и очередным насилием – и при всем этом она не сломалась и не сошла с ума! Да упрямство этой айсадской девчонки могло поспорить с его, кхана, волей!


Конечно, глупо, очень глупо так безрассудно жертвовать жизнью. Но она думает, что это правильно. А многие ли готовы стоять до конца за то, что считают верным? Если все дикари таковы, как эта девочка, то каких же друзей потеряли некогда его, Элимера, предки!


Тут он увидел, как голова айсадки упала на колени, и она заплакала тихо-тихо, почти неслышно. Мимолетная жалость закралась в сердце Элимера, но он быстро подавил несвойственное ему и лишнее чувство.



Гл. 16. Если ты не хочешь рассказывать секреты, то цветной зериус сделает это за тебя



Блаженно раскинувшись на диване и неспешно поглощая виноград с серебряного подноса, Аданэй с рассеянным любопытством наблюдал за приготовлениями Вильдерина. Тот стоял перед зеркалом. Он только что надел последний браслет. Золотой, естественно! С рубинами. На нем позвякивало уже девять подобных. И еще ожерелье на шее, и кольцо в ухе. А его черные штаны так сильно расширялись книзу, что издали их можно было принять за юбку.


Вильдерин придирчиво осмотрел свое отражение и, видимо оставшись довольным, начал заниматься волосами. Часть их собрал сзади, завязав узкой лентой, остальные оставил свободно спадать на обнаженную спину. Юноша подошел еще ближе к зеркалу, взял небольшую кисточку и принялся наносить на веки сверкающую золотистую краску, потом подвел глаза черным, проведя линию от самых их уголков вверх, к вискам. Затем открыл небольшой флакончик, и в воздухе разлился аромат благовоний.


Аданэй всегда видел своего друга накрашенным, но само действо наблюдал впервые. Вильдерин и его предлагал накрасить, но Аданэй небрежно от него отмахнулся. Этот отказ вызвал у юноши слабую усмешку, и он пробормотал что-то про дикарей Отерхейна.


Теперь, полностью подготовившись для визита к царице и закончив осматривать себя в зеркале, Вильдерин гордо обернулся к Аданэю.



– Ну, как я выгляжу?

Но тот лишь смотрел на него снизу вверх, молчал и улыбался. На лице Вильдерина отразилась сначала растерянность, затем неуверенность.

– Тебе не нравится?

– Сказать честно?

– Да, – в голосе Вильдерина послышалась тревога.

Это показалось Аданэю презабавным, улыбка его стала еще шире и вскоре превратилась в смех.

"И как он умудряется казаться другим таким высокомерным?" – подумал он.


Однако Аданэй сам не раз видел, как в разговоре с другими рабами Вильдерин вздергивал подбородок, снисходительно поглядывая на собеседника из-под полу прикрытых век, а его изящные руки плавно двигались в такт словам, сказанным нарочито небрежным и холодным тоном.


А поскольку Вильдерин теперь общался с Айном, то стали поговаривать уже не об одном зазнавшемся юнце, а о двоих. И может быть, это к лучшему. Ведь когда он вновь станет господином, невольникам лучше как можно реже вспоминать, что Айн приходился им приятелем.


Аданэй очнулся от мыслей, когда до него донесся голос Вильдерина:



– Чего молчишь? – воскликнул он. – Что не так?

Только сейчас до Аданэя дошло, что Вильдерин все еще стоит и напряженно ждет ответа.

– Извини, я задумался, – Аданэй глянул на друга, прикидывая, стоит ли ответить или еще немного подразнить парня. Но, встретив нетерпеливый взгляд, наконец сдался:

– Ты похож на девчонку, когда раскрашенный. Хотя и весьма симпатичную. Родись ты девицей – был бы неотразим.

К его удивлению Вильдерин вздохнул с заметным облегчением.



– Айн, в Илирине все так красятся. И я тоже, но раньше ты ничего не говорил.

– А ты раньше не спрашивал.

Вильдерин рассмеялся:



– Просто ты дикарь!

– Возможно.

– Нет, правда! У вас мужчины одеваются в шкуры диких зверей.

– Исключительно знатные. И не одеваются – всего лишь набрасывают на плечи. А простолюдинам и рабам полагаются в лучшем случае шкуры домашнего скота.

– Какая разница! У вас считается, что лучшее украшение – это шрамы.

Аданэй фыркнул:



– А это ты с чего взял? И почему ты говоришь "у вас"? Я сейчас живу в Илирине, как и ты.

– Все равно, Айн, в душе ты истинный варвар и считаешь, что украшать себя недостойно.

Аданэй насмешливо приподнял брови:



– Просто, друг мой, я считаю, что моя внешность идеальна и не нуждается  в дополнениях.

– С такими мыслям ты скоро вылетишь из дворца на какие-нибудь работы. Кто из господ захочет держать при себе дикаря? Да еще и такого самоуверенного!

– Я бы сказал: самовлюбленного. Это ближе к истине.

Вильдерин покачал головой.



– У тебя и впрямь отвратительный характер. Ты должен быть рад, что я тебя терплю.

– Я рад, – криво усмехнулся Аданэй.

Вильдерин резко вскочил с дивана и, поймав взгляд Аданэя, заговорил:



– Ты меня удивляешь, Айн. Я говорю не очень приятные вещи, а тебе как будто все равно.

– Может, я просто притворяюсь?

– Зачем? Друзья не должны притворяться.

– А еще не должны пытаться задеть друг друга.

Вильдерин поспешно отвел взгляд.



– Прости, Айн. Ты, конечно, прав. Просто тебе всегда удается вывести меня из себя, даже когда ты сам этого не желаешь. А мне тебя – никогда. Вот я и решил попытаться. Ты на меня не злишься?

– Глупо злиться на правду, верно?

– Не говори так.

– Почему? Как ни крути, мы с тобой очень разные. Я слишком хорошо знаю себе цену. А вот ты – нет. Между прочим, даже мой брат меня ненавидит. И, должен признать, у него есть на то основания.

"Что происходит? – испуганно подумал Аданэй. – Я говорю совсем не то, что собирался".

– У тебя есть брат?! – Вильдерин, кажется, искренне поразился.

– Был. Он умер, – быстро попытался сгладить последствия своей откровенности Аданэй, когда на него вдруг накатило что-то. Комната поплыла, потемнело в глазах, очертания предметов утратили четкость, превратившись в пестрый круговорот. Он резко вскочил.

– Что с тобой? – услышал он доносящийся откуда-то издалека голос Вильдерина, а в голову начали лезть безумные мысли.

"Что я здесь делаю? Путь один – к смерти. Меня убьют Боги. Хотя они слепы и глухи, они такие же гости в мире, как я".

В голове образовался мутный мрачный водоворот, и возникло мучительное осознание, будто весь мир летит в него, причем по его, Аданэя, вине. Он приблизился к Вильдерину вплотную и больно схватил его за плечи. Тот посмотрел на своего друга испуганно.

– Ты мне доверяешь, Вильдерин?! А зря! Беги лучше! Уходи! Я же тебе жизнь испорчу! Всем испорчу. И себе… А я могущественный, я властитель… а ты только раб. Я властитель, мне все можно. Все-все! Хотя… на самом деле нет… Все не так…

Вильдерин смотрел на Айна: взгляд того пылал горячечным огнем, а губы пересохли.

– Айн, ты меня пугаешь, –  он безрезультатно попытался уложить друга на диван.

– Пугаю?! – истерический хохот. – Вот и бойся! Бездна подо мной, я упаду. И ты тоже. Я утяну тебя! – Аданэй скрюченными пальцами вцепился в одежду Вильдерина и вдруг захныкал: – Я боюсь… мне страшно…

– Айн, успокойся, – Вильдерину все же удалось уложить его на диван.

В последний миг перед тем, как потерять сознание, Аданэй расслышал звук открывшейся двери и женский голос, а потом все кануло во тьму, словно в бездонную пропасть.

Но, кажется, не прошло и мгновения, как он снова услышал чьи-то голоса, будто сквозь туман.

"Я не умер?" – молнией пронеслось в голове. Голоса стали громче, и наконец их смысл окончательно пробился к его сознанию. Он узнал Вильдерина. Не открывая глаз, прислушался.

– Он говорил какую-то ерунду…

– Какую именно?

– Да я ничего не понял. По-моему, он просто бредил, Великая.

"Великая? Здесь что, царица?"


И тут же в ответ на его безмолвный вопрос Аданэй снова услышал женский голос.



– Видимо, его опоили. Может, кто-то из рабов.

– И скоро он очнется?

– Не переживай, мой хороший. Ничего с ним не будет. Сейчас попробую еще раз.

Аданэй уже собирался открыть глаза, когда к его носу поднесли что-то с резким запахом. Тело свело судорогой, и он непроизвольно вскочил, широко распахнув глаза. Рука царицы быстро отдернулась.

Аданэй не смог продержаться долго, на плечи навалилась тяжесть, и он со стоном рухнул обратно. Снова попытался встать, чтобы поклониться, но царица властно толкнула его на диван.

– Лежи смирно, – сказала. – Успеешь еще выказать почтение.

Аданэй попеременно смотрел то в темные глаза царицы, то в темные же – Вильдерина. Тот ободряюще улыбнулся.

– Что случилось? – спросил Аданэй. – Я ничего не помню.

– Еще бы ты помнил! – усмехнулась Лиммена. – Возьми, выпей это, сразу полегчает, – она протянула ему флакон с той самой отвратительно пахнущей жидкостью.

– Нет! – против воли испуганно выкрикнул Аданэй и отдернул руку, которую уже успел поднести к бутыли. Брови царицы негодующе сошлись на переносице.

– Не смей перечить мне, раб. Пей! Это приказ.

Вильдерин многозначительно посмотрел на друга и открыл окно. Аданэй несмело поднес флакон к губам и, стараясь не дышать, одним глотком опрокинул его в рот. Кажется, омерзительное питье еще не успело дойти до желудка, а уже попросилось обратно. От груди к горлу поднялась тошнотворная волна. Тут он понял, для чего Вильдерин открыл окно, но было уже поздно. Добежать до него он не успел, и его вырвало прямо под ноги царице.

"Какой позор!" – сгорая от мучительного стыда, Аданэй не посмел взглянуть на Лиммену.

А она брезгливо отодвинулась от зеленоватой дурно пахнущей жижи и, вальяжно растягивая слова, произнесла.

– На меня не попало. А остальное уберут слуги.

– Прости, повелительница.

– Я же сказала, ничего страшного, – слегка раздраженно откликнулась та и обратилась к Вильдерину.

– Как его зовут?

– Айн, повелительница.

– Очень хорошо. Так вот, Айн, Вильдерин не понаслышке знаком с цветным зериусом, – она опять усмехнулась. – Думаю, он о тебе позаботится и объяснит, что делать дальше. Тем более, вы все равно неразлучны.

– Ты заметила, Великая? – казалось, Вильдерин искренне удивился.

– Такую парочку, как вы, сложно не заметить. Свет и Тьма. Вам всегда нужно быть вместе, – сама того не ведая, Лиммена почти слово в слово повторила то, что Аданэй слышал от Нирраса. И, с улыбкой, обратилась уже к нему:

– Я рада, что у моего Вильдерина наконец-то появился друг.

Не прощаясь, она направилась к выходу. В дверях обернулась и, указав на Аданэя пальцем, бросила:

– Кстати, очаровательный акцент. Отерхейн, если не ошибаюсь?


Какое-то время после ее ухода царила тишина. Пока Аданэй не прервал молчания:

– Объясни, что произошло.

– А ты не понял? Скажи, ты что-то ел, пил с утра?

– Конечно, как обычно, – протянул Аданэй, начиная догадываться, что к чему. – Эрен… мы с ним выпили вина.

– Ну, видимо он тебя опоил, вот и все.

– Вот и все? – в негодовании Аданэй возвысил голос. – Я чуть к праотцам не отправился, меня стошнило прямо под ноги царицы!

– Брось! – небрежно отмахнулся Вильдерин. – С кем не бывало?

– Со мной.

– Ну да, точно – откуда в вашем диком Отерхейне взяться цветному зериусу? – рассмеялся юноша.

– Что это за штука – цветной зериус?

– Если тебе так интересны все эти скучные подробности, что ж… Цветной зериус – это растение такое. Из него делают отвар, который заставляет людей рассказывать о себе всю правду. Даже ту, в которой человек сам себе не признается. Но тебе, видимо, повезло – если это можно назвать везением – иногда зериус вызывает отравление и галлюцинации. Что с тобой и произошло. Смею заверить, нес ты полную чушь. А мог бы выдать все свои секреты. Впрочем, ты выдал бы их мне. А это не страшно – мы, к счастью, можем доверять друг другу.

– Ну да, тебе не страшно, – тихо откликнулся Аданэй и странно посмотрел на Вильдерина. – А  что я говорил?

– Ерунду. Вообразил себя властителем и вещал про какую-то бездну, в которую летишь. Да какая разница, Айн!

Вильдерин слегка раздраженно повел плечами, но увидев тревогу на лице Айна, ободряюще добавил:

– Да забудь ты об этом глупом происшествии! Ничего страшного не произошло. При дворе Эртины такое случается сплошь и рядом. Когда я только что стал… – Вильдерин запнулся. – В общем, меня один раз тоже опоили этой дрянью. И мне не так повезло, как тебе. Я тогда выдал о себе всю подноготную.

– И зачем кому-то понадобилось травить меня?

– Затем, что ты мой друг. А им всегда интересно все, что касается меня и царицы. Наверное, они полагали, будто ты что-то знаешь. На меня-то эта гадость давно уже не действует.

– А откуда она у рабов? И почему на тебя не действует?

– Эта травка спокойно растет себе в садах Эртины. А вот способ приготовления отвара держится в секрете. Однако время от времени рабам все же удается его достать: охочие до золота перекупщики как-то передают. Тайно, естественно. Кстати, именно благодаря зериусу в Илирине стали реже прибегать к  пыткам: преступники сами все рассказывают, стоит лишь отведать зелья.

– Ты не ответил на второй вопрос.

– Ах, это. Ты очень плохо знаком с Илирином. Нигде в мире ты не найдешь такого количества ядов, противоядий и исследований, им посвященных. Нигде в мире, Айн! Это и счастье, и беда моей страны. Знаешь, сколько противоядий ежедневно принимает царица и знать? А иногда приучают себя к какому-нибудь яду, принимают его малыми порциями. И все равно нет-нет, да кого-нибудь удается отравить. Так что, цветной зериус – детская забава. И он –  единственное, что могут получить рабы. А чтобы он не действовал на тебя, достаточно ежедневно принимать противоядие.

– Я знал, что Илирин – родина ядов, но предполагать такое! Да здесь становится страшно жить.

Вильдерин рассмеялся:



– Я дам тебе противоядие от зериуса. Тем более, ты его уже пробовал.

– Только не говори, что это та отвратная жидкость!

– Она самая. Это отвар корня древесного ласпериса, и если бы не он, ты не очнулся бы до следующего утра. Не волнуйся, его принимают по капле ежедневно, а эту каплю можно растворить в стакане воды. Ты даже не почувствуешь вкуса.

– Ты меня успокоил. А как здесь оказалась царица?

– Открыла дверь и вошла. Иногда она заглядывает ко мне. Сегодня появилась как раз в тот миг, когда ты падал.

– Вот ведь позор!

– Да успокойся наконец, Айн! Повелительница все понимает. Когда такое произошло со мной, именно она настояла, чтобы я принимал противоядие.

– Давно ты ее любовник? – нимало не стесняясь, спросил Аданэй, даже не попытавшись облечь свой вопрос в более дипломатичную форму.

Как и следовало ожидать, Вильдерин смущенно отвел взгляд, но все-таки ответил:

– Три года.

– Так тебе было всего шестнадцать? И как это произошло?

– Ну, однажды она позвала меня к себе…

– А до тебя? Был кто-то?

– Ну конечно, Айн. Она же царица. Многие… мечтают. До меня был наследник одного знатного рода. Но его, кажется, в Лесной Клык отправили.

– И за какие прегрешения?

– Не знаю. Но поговаривают, что все это – интриги Нирраса.

– Вот как. А что будет, если Ниррасу и ты чем-то не угодишь?

– Да чем я могу не угодить? От власти, как и от свободы, я далек. И хватит, Айн, не люблю это обсуждать.

– Я заметил.

– Вот и давай прекратим, –  и Вильдерин сразу сменил тему: – На твоем месте я бы сейчас отдохнул, Айн. После отравления зериусом, знаешь ли, сон не повредит.

Аданэй решил последовать благоразумному совету, тем более, он и впрямь ощущал слабость и сонливость.


***



Проснулся он, когда солнце переползало с востока на запад, и на полу, возле окна, играли его рдяные отблески. Блаженно потянувшись, Аданэй с удовольствием обнаружил, что усталость прошла, голова больше не болела, а рассудок прояснился. Он приподнялся, сел, и тут же столкнулся с взглядом чьих-то круглых больших глаз. От неожиданности вздрогнул, но в следующий миг признал в этом детском лице с пухлыми губами Латтору – царевну. Девушка сидела на краю дивана и разглядывала Аданэя с наивным интересом. Он медленно, не отрывая глаз от царевны, опустил ноги на пол. Латтора, напротив, подобрав длинную юбку, забралась на диван, подогнула ноги под себя, и широко улыбнулась.



– Айн…– протянула.

– Здравствуй, царевна, – озадаченно откликнулся Аданэй.

– Я Латтора, – еще шире улыбнулась девушка, тыча себя пальцем в грудь.

– Я знаю. Что ты здесь делаешь?

– Ну, я была у мамы, но к ней пришел Аххарит, и я ушла.

– Кто это – Аххарит?

– Он рыжий. Рыжий-рыжий, как лисичка, – хихикнула царевна.

– Да, но кто он? – переспросил Аданэй. Он понимал, что важно как можно больше узнать о людях, окружающих царицу: тут любые сведения могли пригодиться.

– Ну, он бастард Хаттейтина.

– Так. Подожди. А кто такой Хаттейтин?

– Он… ну, он раньше был кайнисом – помощником военачальника, – но потом мама его прогнала. Она его не любит.

– Почему?

– Не знаю, – рассеянно протянула Латтора. – Наверное, он злой и некрасивый, поэтому.

– А зачем его бастард пришел к царице?

– Тоже не знаю. И не спрашивай меня о таких скучных вещах! – девчонка поморщилась.

– Извини. Но, царевна, наверное, ты пришла сюда не просто так? Я что-то могу для тебя сделать?

– Ой! Да чего ты можешь сделать? Ни-че-го. Я просто так пришла. Шла, шла – и зашла. Поболтать с Вильдерином. А тут не он, а ты. Я уже долго здесь сижу.

– Зачем?

– На тебя смотрю, – хихикнула она. – У тебя, когда глаза закрыты, ресницы забавно дергаются.

Аданэй не нашелся, что ответить, а царевна повторила:



– Очень забавно.

– Не думаю, – немного резко отозвался он и, поднявшись, отошел к окну.

Девчонка тут же вскочила следом и подбежала к нему.



– А ты и не должен думать, ты же в рабстве, забыл? А я – царевна. Я буду за всех думать.

"Было бы чем", – мысленно усмехнулся Аданэй.



– Когда-нибудь я стану царицей! – продолжила Латтора. – И знаешь, что я тогда сделаю? Я тебя оцарю!

– Что-что ты сделаешь?

– Оцарю! Ну…– она хихикнула. – Оцарю-одарю – смешно ведь!

– Наверное… – пробормотал Аданэй, все больше поражаясь ее поведению.

– А знаешь, почему оцарю? – Латтора склонила голову набок, отчего напомнила Аданэю глупого цыпленка. – Потому что стану царицей. Разгоню нудных советников и заведу много любовников. Ты тоже будешь в их числе.

– Я польщен, – Аданэй отвернулся, чтобы скрыть усмешку.

– Конечно, ты должен быть польщен. Я бы и Вильдерина взяла в любовники, но он моей маме принадлежит. Но знаешь, что я еще сделаю? Первым делом прикажу казнить ее! – во взгляде Латторы вспыхнула злость.

Аданэй чуть не поперхнулся:



– Кого? Царицу?

– Да ты что! Как ты можешь думать такие глупые мысли?! – царевна негодующе всплеснула руками. – Ее – это Аззиру!

Аданэй оживился. Кто-кто, а уж загадочная дочь Гиллары и все, что с ней связано, интересовало его сильно. Выходит, не зря здесь появилась Латтора со своими бреднями.

– Кто такая Аззира?

– О, она чудовище! Нет, правда, она ведьма, – Латтора подвинулась ближе к Аданэю и понизила голос. Теперь в ее глазах отразился страх. – Ты ее не знаешь, Айн, тебе повезло. Она проклята всеми-всеми Богами. Такого злобного существа нигде в мире нет! А еще я сама слышала, как она говорила с духами мертвых мертвецов! А еще, когда я была маленькая, она жила здесь и всегда меня пугала, а потом смеялась. А я боялась пожаловаться взрослым, потому что она бы меня убила. Но,  – Латтора огляделась, – не будем о ней к ночи.

И снова, как ни в чем не бывало, принялась нести какую-то ерунду. Скоро Аданэй понял, что ничего полезного от девчонки больше не услышит и полностью утратил интерес к разговору, задумавшись об Аззире. Ему показалось, что Латтора боится ее каким-то инстинктивным, животным, страхом – таким, который невозможно изобразить или надумать.

Прозвучавший в темноте голос Вильдерина прервал его мысли, равно как и беспорядочный лепет девушки.

–  Царевна, что ты здесь делаешь? – юноша решительно подошел к Латторе и, не выказывая особого почтения, за плечи повел к выходу.

– Но Вильдерин, я хотела поболтать с тобой. И я так хорошо с  Айном болтала, – капризно протянула она.

– Ты ведь знаешь, повелительница не позволяет тебе слишком много общаться с рабами. Лучше уйди, пока она не узнала.

– Ох, ну хорошо, хорошо. Уже ухожу. Но мы же еще увидимся, да? – Латтора помахала рукой и неуклюже выбежала из комнаты.

– Наконец-то, – вздохнул Вильдерин, когда дверь за ней захлопнулась. – Эта девица меня раздражает. А почему ты сидишь в полутьме?

Он зажег свечи и снова обратился к Аданэю:



– Что она говорила тебе, Айн?

– Какие-то глупости.

– Вещала, как станет царицей? – заметив удивление Аданэя, Вильдерин рассмеялся. – Она говорит это при каждом удобном случае. В такие моменты с ней лучше не спорить, иначе станешь свидетелем величайшей в мире истерики.

– А про Аззиру она тоже всегда говорит? – осторожно поинтересовался Аданэй.

– Аззиру? – Вильдерин вдруг напрягся и спросил: –  Что она говорила про нее?

– Она ее боится. Очень сильно. Неужели эта Аззира так ужасна?

– Аззира? Она странная. Но почему это тебя интересует?

– Обычное любопытство.

Вильдерин несколько раз прошелся по комнате из угла в угол, и без всяких предварительных объяснений начал говорить:

– Я познакомился с ней, когда мне исполнилось десять. Аззира была на несколько лет старше. Я встретился с ней у той же статуи, что и с тобой, Айн. Это она рассказала мне ее историю. Просто подошла и ни с того ни сего начала рассказывать. Когда закончила, я хотел поклониться. Но она сказала: "Не люблю рабов". А потом, знаешь, уголки ее губ так опустились, будто она смотрела на раздавленное насекомое. И я передумал кланяться – я как-то сразу понял, что она имела в виду: она хотела сказать, что не любит рабское поведение, а не самих рабов. Несколько раз после этого случая она показывала мне свои рисунки. Не знаю, зачем. Кажется, она хорошо ко мне относилась, но по ней никогда нельзя было понять, что точно она думает. Она редко говорила, еще реже – смеялась. По крайней мере, так, как смеются дети. Никогда. Самое большее, что я видел на ее лице – кривую усмешку. Но иногда она пронзительно хохотала, и тогда ее сразу уводили и закрывали в комнате. Аззира совсем не походила на ребенка, она действительно многих пугала, даже взрослых. Что касается Латторы, то я пару раз видел, как они стояли друг напротив друга. Аззира просто смотрела на нее, а Латтора почему-то бледнела и дрожала. Возможно, что-то такое видела в ее глазах. В этой девчонке, Аззире, всегда присутствовало что-то зловещее Она молчаливой была, какой-то отстраненной. Но взгляд ее, знаешь, был куда красноречивее ее языка. И рисунки со стихами… – Вильдерин прервал сам себя и оживленно воскликнул. – Сейчас я тебе покажу!

Он ринулся в угол комнаты, порылся в темноте и, отряхивая от пыли, протянул Аданэю старый потертый холст.

– Вот, смотри, Айн, это один из ее рисунков. Она оставила мне его перед тем, как ее выслали. Не знаю, почему. Почему оставила? Почему мне? Она ничего не сказала, просто быстро сунула мне в руки и ушла.

Аданэй вгляделся в истрепанный холст.


Картина казалась мрачной, почти ужасающей, но при этом властно приковывала взгляд. Если бы он не знал заранее, никогда бы не догадался, что она написана ребенком.


Среди тусклой хмари – темные руины, промеж которых бродят полупрозрачные белесые тени. Четкие контуры отсутствуют, и единственное цветное пятно – девочка-подросток. Она стоит с краю, будто вытесненная серым миром, и словно живет сама по себе, наблюдая за теми, кто смотрит на рисунок. Длинные черные волосы, словно плащом, покрывают худощавое тело. Хмурый, исподлобья взгляд, и безвольно опущенные руки, по которым стекает кровь. Все это выглядит, как окно в потусторонний мир, одновременно пугая и завораживая.



– Кто это? – спросил Аданэй, не отрывая от холста взгляда.

– Аззира. Она себя рисовала.

Аданэй отшатнулся, оттолкнув рисунок обеими руками.



– Жуткая картина. Убери.

Вильдерин мельком взглянул на холст и кивнул:



– Да, верно. Но у нее все были такими.

"Что за сумасшедшая уготована мне в жены?" – обеспокоенно подумал Аданэй.


***



Лиммена восседала в кресле посреди небольшого помещения, предназначенного для личных бесед. Напряженная, со сжатыми губами, она с недоброжелательным интересом смотрела на представшего перед ней молодого мужчину. Неподалеку, чуть в стороне и от нее, и от посетителя, стоял Ниррас. Советник одобрительно кивнул, причем кивок этот мог предназначаться как ей, так и хаттейтинову ублюдку.


Царица не хотела этой встречи, Ниррасу пришлось ее уговаривать. И ему это удалось, ведь Лиммена сама понимала, что советник прав. Хотя забыть былую вражду оказалось не так-то просто.



С Хаттейтином ее издавна связывала самая чистая и искренняя неприязнь, порою перераставшая в ненависть. И царица имела все основания не любить своего дальнего родственника.


Когда-то именно он рассказал родителям Лиммены о ее связи с красивым пастухом. Последний поплатился за это жизнью, а Лиммена – месяцем заключения в покоях башни и горько-сладкими рыданиями о загубленной, но, несомненно, великой любви.


А отец весь этот месяц подыскивал ей мужа. И подыскал. Но не кого-нибудь, а самого царя, жена которого недавно скончалась. Ходили слухи, будто смерть эта была неслучайной, будто ее убили, будто кого-то – а может, и самого правителя, – не устраивало, что она не смогла подарить государству наследника.


В любом случае, жаловаться на выбор отца Лиммене не приходилось, а сплетням она предпочитала не верить и, последний раз всплакнув о пастухе, успокоилась. Еще бы, ведь ей предстояло стать владычицей и жить в самой Эртине – разве не об этом мечтали все незамужние аристократки Илирина?


Сейчас, будучи матерью, она прекрасно понимала своих родителей и сознавала, что на их месте поступила бы так же. Впрочем, она и тогда недолго на них злилась. И даже Хаттейтина почти простила, решив, что он хотел как лучше.


Однако зерно неприязни все-таки сохранилось в ее душе и, спустя годы, проросло. Вина за это, как считала Лиммена, целиком лежала на подлом родственнике. К тому времени Хаттейтин стал одним из помощников главного военачальника – кайнисом, вторым в воинской иерархии. Неизвестно, чем его привлекла, подкупила, переманила на свою сторону Гиллара в борьбе за влияние на царя, да только новоявленный кайнис не упускал возможности опорочить молодую царицу в глазах мужа и знати. На пару с Гилларой и другими сочувствующими он плел против нее интриги и подставлял при каждом удобном случае.


Зато, как только царь умер, Лиммена отомстила всем своим врагам. Кого-то она казнила, кого-то, как Гиллару, выслала из столицы. Хаттейтина же под разумным предлогом и с благодарностью отправила в отставку. Он, конечно, легко отделался, но царица не могла наказать его сильнее: слишком уж большим влиянием пользовался бывший кайнис, и на тот момент его смерть или ссылка грозила вызвать сильное недовольство в рядах знати. Потом же у нее появились другие заботы, а Хаттейтин никак себя не проявлял, и она просто забыла о незадачливом родственнике. Пока Ниррас о нем не напомнил.


Первый раз – года три назад, когда освободилась должность тысячника. Ниррас на правах военачальника предложил вернуть Хаттейтина в войско, утверждая, что терять опытного и сведущего в делах войны предводителя – неразумно.


"Он уже достаточно проучен, – сказал Ниррас, – и не повторит прежней глупости. А я смогу за ним присматривать".


Скрепя сердце, Лиммена согласилась, но при дворе новому тысячнику появляться запретила.


И вот, недавно советник вновь напомнил ей о родственнике. И Лиммене снова пришлось признать его правоту, ведь забота о благе государства стояла выше личных счетов.



– Хаттейтин однажды уже был кайнисом, – произнес военачальник. – И – забери меня тьма! – он был лучшим кайнисом, которого я знал! Как бы он нам пригодился в войне с Отерхейном! Он нужен нам, повелительница, очень нужен!

– Но я ему не доверяю.

– Я тоже. Однако недоброжелатели легко становятся верными слугами, когда им есть, что терять. И если у них есть мозги. А у Хаттейтина они есть. Эти интриги, эта Гиллара – все это происходило давно! Уверен, он уже много раз пожалел, что выбрал неправильную сторону. Так пусть теперь искупит былую вину, пусть послужит Илирину.

– А если предаст?

– Ему самому это невыгодно. Но если опасаешься, можно подстраховаться. Например, пригласить ко двору его сына, выделить ему здесь покои и дать должность. Какую-нибудь незначительную… ну, к примеру, пусть помогает главе дворцовой стражи следить за порядком.

– Ниррас, да ты что?! – возмутилась Лиммена. – Мало нам простить изменника, наградить его должностью, так еще и его сына привечать? И… кстати… какого такого сына? Насколько я помню, Боги наказали Хаттейтина, и оба его сына мертвы.

– Я говорю об Аххарите, Великая.

– Бастард?

– После смерти законных сыновей Хаттейтин назвал его наследником. И как мне донесли, он сильно, очень сильно к нему привязан.

– Ты предлагаешь сделать его заложником, так?

Ниррас кивнул.



– Но зачем давать ему должность?

– А к чему показывать Хаттейтину наше недоверие слишком явно? Тем более, Аххарит очень способный мальчик, к прегрешениям отца отношения не имеет, так пусть тоже принесет пользу, а не шатается по дворцу без дела. Думаю, в таких условиях Хаттейтин не отважится – да и не захочет, – предавать нас. Напротив, он всеми силами постарается доказать верность, ведь от этого будет зависеть и его будущее, и будущее его сына.

– Хорошо. Убедил, – сдалась Лиммена. – Пригласи бастарда ко мне. А Хаттейтина назначь кайнисом, но предупреди, чтобы при дворе не появлялся. Никогда. Не желаю его видеть.


И вот, теперь этот Аххарит стоял перед ней. Повел головой, откидывая за плечо волосы, сделал несколько шагов и порывисто опустился на одно колено. От резкого движения браслеты и серьги бастарда тонко звякнули, а волосы опять упали на лицо, и он снова их откинул.

– Великая, – проговорил и быстро поднялся.

– Аххарит… – процедила царица. – Добро пожаловать. Советник Ниррас тебя очень хвалил. Он был прав?

– Смотря в чем хвалил, Великая. В уборке полей я, например, как-то не очень, – он улыбнулся.

Поведение его казалось настолько непринужденным, что и царица, сама того не ожидая, немного расслабилась.

– Могу отправить тебя к крестьянам, они научат, – усмехнулась.

– Боюсь, это мне не поможет, я потрясающе бездарен! Не хотелось бы, чтобы Великая узнала – насколько.

Удивительно, но этот нахальный ублюдок начинал ей нравится. Хотя почему бы и нет? Ведь он не сам Хаттейтин, а всего лишь его сын. К тому же, ничем не напоминающий своего елейного, чрезмерно осторожного отца; даже внешностью они различались так сильно, словно и не родственники вовсе.

Но Лиммена не спешила проявлять благосклонность.



– Тогда расскажи, что ты умеешь лучше всего. Если умеешь.

– Лучше всего я умею убивать, – ответил Аххарит с пугающей серьезностью.

Лиммена успела заметить встревоженный взгляд Нирраса: видимо, советник не ожидал подобного ответа и не знал, как отреагирует на него царица.

– Ради золота? Или власти? – спросила она.

– Золота мне достаточно и так, убивать ради него скучно. А власть приносит больше проблем, чем удовольствия.

Увидев ее вопрошающий взгляд, Аххарит добавил:



– Ради того, чтобы показать врагам, что я лучше, чем они. А еще мне нравится восхищение в женских глазах и страх – в мужских. Увы, я понимаю – все это до ужаса тривиально.

– Не тривиальнее, чем борьба за власть и золото, – пробормотала несколько удивленная Лиммена, но следующую фразу произнесла твердо, намереваясь прервать смутивший ее разговор:

– Советник Ниррас проводит тебя в приготовленную комнату и объяснит твои новые обязанности.

Аххарит промолчал, только улыбнулся, сверкнув зубами, отвесил быстрый поклон и, в ожидании, уставился на советника. Тот, нахмурившись, досадливым жестом поманил бастарда за собой.

Царица какое-то время смотрела в закрывшуюся за ними дверь, потом поднялась, вздохнула и направилась в свои покои.


***




– Ты что наговорил? – обрушился на Аххарита Ниррас, как только они оказались наедине. – Забыл, что Лиммена все-таки женщина, а не воин? Думаешь, ей понравилось это твое хвастовство об убийстве?

– Почему же хвастовство? – протянул бастард.

– Замолчи! Ты прекрасно понял, о чем я! "Убивать", видите ли… И хоть бы причина какая… благородная. А то "страх в глазах" и прочая ерунда!

– Но ведь она не прогнала меня, верно?

– Этим ты обязан своей смазливой физиономии.

– Какая разница, чему обязан? – отмахнулся Аххарит. – А в правду она все равно не поверила бы.

– Какую еще правду?

Бастард пожал плечами и проговорил:



– Что самое главное для меня – благо Илирина. И ради этого я убью хоть тысячу стариков и младенцев. Особенно вражеских.

Ниррас в недоверчивом изумлении вскинул брови, и Аххарит усмехнулся:



– Вот видишь, ты тоже мне не веришь. Но это ничего. Я бы и сам себе не поверил. Я знаю, что все это звучит как… как… – он повертел в воздухе пальцами, подбирая нужное слово, но, так и не подобрав, просто опустил руку.

Ниррас закончил фразу за него:



– Как хвастовство юнца, который наслушался легенд.

– Именно. Это я и имел в виду!

– Странный ты…– пробормотал советник.

– Да. И это мое основное достоинство.

Ниррас поморщился, не зная, что на это ответить, и перевел тему:



– Главное, не забудь, что ты здесь не только ради Илирина, но и ради отца.

– Я не забуду.

– Хорошо. Ближе к вечеру представлю тебя Юккену – он глава стражи. Если все сложится, недели через две станешь его помощником, а там, глядишь, и выше – я об этом позабочусь. Но пока придется побыть обычным стражником. Начнешь сегодня же. Надеюсь, тебя это не сильно смутит.

– Ничуть, – откликнулся Аххарит и добавил: – Расскажи мне о дворце и его обитателях. Мы в своей провинции совсем далеки от столичной жизни: отец все забыл, а я никогда не знал.

– А что ты хочешь узнать?

– Все. Кто с кем враждует, кто кому и кем приходится, кого нужно остерегаться, а с кем можно договориться… Все, что сочтешь нужным, достославный Ниррас.

– Э, мальчик, ты, я вижу, не хочешь быть слепым исполнителем, да?

– А разве кто хочет?

– И то верно, и то верно, – пробормотал Ниррас. – Хорошо. Слушай.

И Аххарит слушал. Слушал внимательно, не перебивая и не задавая вопросов до тех пор, пока советник не завершил рассказ.



***



Лиммена вошла в свои покои, опустилась в кресло и усталым голосом обратилась к Рэме, которая дожидалась ее, тихонько сидя в дальнем углу.



– Сходи к Вильдерину, милая, – сказала царица, – скажи, я жду его через час. И если он еще не передумал, то пусть приводит этого своего друга, я не против.

– Конечно, Великая, – ответила девочка и, чуть помедлив, добавила: – Будет чудесно, если Айн тоже придет!

– Он тебе так понравился? – поинтересовалась Лиммена, наградив служанку добродушной усмешкой.

Та лукаво сощурилась и улыбнулась в ответ:



– Очень, Великая.

– Думаю, и он перед тобой не устоит, – произнесла царица и, как только Рэме выскочила за дверь, откинулась на спинку кресла и задремала.



Гл. 17. Ночь – пьяна, но утро отрезвляет



Мрачная комната. Аданэй огляделся. После ярко освещенных коридоров дворца, его взгляд не сразу приспособился к полумгле. Мрак рассеивался лишь тусклым мерцанием единственной свечи, ее пламя тревожно колыхалось, заставляя неверные тени угрюмо танцевать на стенах. Строгое лицо царицы с заостренными скулами белело в глубине помещения. Она молчала, а Аданэй отчего-то не мог оторвать от нее взгляда, напряженно всматриваясь в ее лицо и пытаясь уловить его выражение.


Медленным и вялым жестом Лиммена пригласила их подойти. Аданэй сделал несколько осторожных шагов и остановился, Вильдерин же приблизился к царице почти вплотную. Та  ласково провела тыльной стороной ладони по его щеке, а юноша в ответ пылко прижался к ней губами.



– Мой милый, – проворковала Лиммена и легким движением отстранила юношу от себя. Вскинула голову и вонзилась изучающим взглядом в Аданэя. Ее поза, интонация и жесты выдавали, что она находится в меланхоличном расположении духа.

– Как ты себя чувствуешь, Айн? Вижу, тебе уже лучше, – полу утвердительно произнесла женщина, одновременно приглашая их присесть на разбросанные по всей комнате подушки. Сама царица полулежала на широком кресле, обитом светлым шелком.

– Благодарю за заботу, повелительница. Мне и впрямь лучше.

– Я тебе завидую, мне повезло меньше, – она усмехнулась. – Мне приснился дурной сон. Надеюсь, вы, такие юные и полные огня, сможете изгнать из этих палат хмурые тени долины грез.

"У них здесь что, принято выражаться столь высокопарно?" – подумал Аданэй, но вслух произнес другое:

– Я думаю, повелительница, тени уйдут сами, стоит только зажечь больше света.

Царица вдруг рассмеялась и обратилась к Вильдерину:



– Твой друг прав. Рэме!

Служанка поняла ее без слов и, схватив сразу два канделябра, зажгла расставленные в них свечи.

В покоях сразу стало светлее, и Аданэй смог лучше разглядеть окружающую обстановку: здесь не было и следа той роскошной безвкусицы, что царствовала в комнате Вильдерина. Напротив, предметы столь гармонично сочетались друг с другом, что казалось, будто находились здесь всегда.

– Расскажи, Айн, как ты оказался у нас, в Илирине?

– Господин советник привез меня из Ишмира.

Царица отмахнулась:



– Это мне известно. А до Ишмира? Что было до Ишмира?

– Я был рабом в Отерхейне, в замке одного вельможи.

– Значит, я не ошиблась. Твой замечательный акцент оттуда.

– Тебе нравится мой акцент? Ты уже второй раз о нем упоминаешь, – интонация, с которой Аданэй задал вопрос, показалась несколько вызывающей даже ему самому. Но царица то ли не заметила этого, то ли сделала вид.

– Да, нравится. Я ненавижу Отерхейн и все, что с ним связано. Но звуки их языка красивы, не могу не признать.

По знаку Лиммены, Рэме поднесла всем по кубку вина. Аданэй, чтобы как-то успокоить нервное возбуждение от первой настоящей встречи с Лимменой, одним глотком опустошил кубок. По телу почти моментально разлилось восхитительное тепло. Рэме тут же наполнила бокал снова.

– Прав Вильдерин, называя тебя варваром, – покачала головой Лиммена. – Разве так пьют вино? Ведь это напиток Богов, его нужно пить медленно, маленькими глотками, словно совершая священный обряд. Только тогда возможно понять его дух.

– Просто я сильно волнуюсь в присутствии великой владычицы великого Илирина.

Царица недобро усмехнулась. Может быть потому, что уловила в его голосе иронию. Однако ничего не сказала. Потянулась, гибкая словно кошка, и обволакивающим взглядом посмотрела на него.

Аданэю показалось, что ей около сорока, но несмотря на возраст, а может быть, именно благодаря ему, она умудрялась выглядеть соблазнительней многих молоденьких девчонок, которых он знал.

– Пришло время историй, – проворковала царица. – Красивых историй. Сегодняшний томный вечер очень располагает к ним, не находите?

Вильдерин потянулся за стоящей у стены кифарой, пристроил ее у себя на коленях и уже собрался извлечь первые звуки, когда женщина прервала его:

– Подай ее сюда, милый. Сегодня историю расскажу я. В том виде, в котором она дошла до наших дней из уст сказителей.

И царица, тихонько наигрывая неторопливую грустную мелодию, повела повествование.


Вперед, сквозь стены, лети, Душа! Что ты видишь там, вдали, устремляя взор свой к туманному горизонту? Видишь, встает золотое солнце, медленно выплывает оно, и лучи его целуют землю. Видишь, как засияло все вокруг!

Роса – слезы природы – сверкает, похожая на россыпь бриллиантов в бликах света. В воздухе разливается дивный аромат. Благоухающее утро. Певчие птицы, радуясь, возвещают о пробуждении земли.


Смотри! Вот выводит стадо молодой пастух – любимец природы. Знаешь ли ты этого стройного юношу с золотыми волосами и отражением вечно голубого неба в глазах? Нет? Тогда смотри и слушай. Я расскажу тебе…


Каждое утро выводит пастух стадо в зеленую ложбину, где протекает серебристый ручей с дном из острых камней. Тонкие ивы склоняют к воде ветви, любовно ее лаская.


И играет пастух на свирели, извлекая простую, но прекрасную мелодию. И даже птицы замолкают, завидуя этой песне.


А теперь смотри туда!  Смотри – мелькает вдали чья-то фигура. Она приближается, и ты видишь, что это юная дева в странной одежде. Ее белое платье колышется от дуновений свежего ветра, приоткрывая стройные ноги, обутые в прозрачные сандалии из лепестков роз. Девушка словно пришла из страны небесных духов.


Видишь, он мечтает о ней, глупый юноша. Она приходит к нему в грезах. Волшебных грезах коварной любви.


Бедные, бедные маленькие мотыльки, куда летите вы? Зачем вам это пламя?


Каждое утро ждет он, нетерпеливый, когда спустится она прогуляться к звенящему ручью. И каждый раз замирает сердце, стоит увидеть вдали ее силуэт.


И так мечтал он о ней, видел любовь в своих снах. Любовь, невозможную меж ними.


… И так играла она. Создание скуки, дитя пустоты. Убитый ложью, свет давно погас в ее душе. Она играла, ослепленная равнодушием, не задумываясь о том, что игры бывают жестокими.


Видишь, поет ей пастух на свирели и, от счастья пьяный, ощущает ее жаркое дыхание. И яд поцелуев кружит голову.


Но однажды она не пришла. Не пришла и на следующий день. А вот уже и череда дней пронеслась – но она так и не появилась. А свирель пела жалобно, звала ее.


И пастух ее увидел. Она ехала в колеснице, запряженной резвой четверкой, рядом с красавцем чернооким. На лице улыбка – а в душе слезы.


И потянулись долгие дни, и жестокие ночи с тяжелыми сновидениями, и свирель не пела более. И все будто замерло в оцепенении и глухой тоске. И все как сон, дурной нехороший сон. Но и он прекратился, уступив место кошмару реальности. Черный огонь зажегся в сердце юноши.


Бедные, бедные маленькие мотыльки. Вы летите на обманчивый свет и погибаете.


Лишь тьма, стальной жестокий клинок в ночи, пронзительный крик, алая кровь на белом одеянии – и конец!


Только склепу досталась она, юная и прекрасная, со смертью обрученная. И не найдется никого, кто смог бы еще раз зажечь неверный огонек ее жизни.


А ночь, темная ночь, скрыла злодеяние, окутав все и вся густым мраком.


Не бойся, пастух, загадочная ночь умеет хранить свои секреты. И твою страшную тайну схоронит она во тьме.


Вперед! Сквозь стены! Лети, Душа!


Видишь, встает золотое солнце. Медленно выплывает оно, и лучи его целуют землю.


Смотри! Вот выводит стадо пастух. Знаешь ли ты этого дряхлого старика с вечным отражением скуки и глухой злобы в глазах? Нет? Тогда смотри и слушай, я расскажу тебе…




– Конечно, на самом деле все было не так, – неожиданно буднично закончила царица. – Эта история долго обрастала выдумками и домыслами, пока не сделалась такой, какой вы ее услышали.

– А как было на самом деле? – поинтересовался Вильдерин.

– На самом деле? – Лиммена устремила задумчивый взгляд в никуда. – На самом деле, пастух никого не убивал. Он сам умер молодым. А девушка продолжила жить. Вышла замуж и превратилась в царицу Илирина.

– О! – не смог скрыть Вильдерин изумления.

– Я называла его "возлюбленный солнца" за светлые волосы и глаза. Но теперь давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Вильдерину не нужно было повторять дважды, и он завел отвлеченную беседу. Разговор пошел о живописи и поэзии, архитектуре и музыке. Аданэй понял, что не сможет поддержать беседу – в Отерхейне кханади не учили изящным искусствам, – и сразу почувствовал себя лишним.

"Наверное, я и впрямь дикарь, – подумал он, но тут же продолжил мысль: – Ну и пусть. У меня есть иные таланты и преимущества".

Правда, какие именно, он так и не смог придумать, но решил не заострять на этом внимание. В конце концов, его всегда любили женщины ("и мужчины", – усмехнулся он про себя), а значит, было за что.

Очень скоро Аданэй перестал прислушиваться к беседе и вникать ее смысл. Но тут Лиммена обратилась к нему:

– Ты очень понравился моей Рэме, Айн, – непонятно к чему произнесла, посмотрев куда-то поверх его головы.

Аданэй проследил за ее взглядом и только сейчас заметил, что служанка находилась в комнате и сидела в углу, обхватив колени руками. После фразы царицы она бесшумной тенью отделилась от стены, осторожно подошла к нему и присела рядом, схватив за руку.

– Иди за ней, Айн, – сказала Лиммена. – А нам с Вильдерином еще есть, что обсудить.

Аданэй решил, что ему действительно лучше последовать за служанкой. Судя по всему, его выпроваживали, чтобы он не мешал царице предаваться сладким утехам со своим любимцем.

Оказавшись в соседней комнате, Аданэй улыбнулся служанке:



– Что ж, я пойду вниз. Рад был тебя увидеть, Рэме.

Она ничего не ответила, только посмотрела на него очень странно. А в следующий миг прыснула со смеху:

– Какой ты забавный, Айн! Ничего не понял. Ведь повелительница сказала, что ты мне понравился.

– И что?

– Как это что? Она всегда старается пойти навстречу моим желаниям, – и руки девчонки обвились вокруг шеи Аданэя. От удивления он отпрянул, но Рэме с неожиданной для хрупкой девушки силой притянула его обратно, прижавшись к нему всем телом.

– Брось, Айн, – все еще со смехом произнесла, – тебе все равно некуда идти. Уирген закрыл нижнюю залу на ночь, покои Вильдерина тоже закрыты, ключ у него. А их с повелительницей сейчас лучше не тревожить, сам понимаешь. Эту ночь ты будешь моим. Восхитительно, правда?

Ее глаза порочно и похотливо сверкнули с детского личика, а потом она отодвинулась и соблазнительно начала стягивать платье.

Аданэй не относился к числу мужчин, способных устоять перед юным женским телом, а потому, хотя разум и находил сложившуюся ситуацию унизительной, плоть с этим явно не соглашалась.

Гибкое тело Рэме, тени, свечи, стены, что раскачивались в такт их движениям, легкий туман в голове, вызванный вином и влечением. Страсть и безумие! Но когда все закончилось, на него напали уныние и тоска.

– Хочешь еще вина, Айн? – голос Рэме вмиг утратил обольстительное звучание. Она вновь превратилась из распутной женщины в девчонку-служанку.

– Нет,– мрачно отозвался он.

– Как хочешь, – она равнодушно отвернулась и налила себе бокал, больше не обращая внимания на своего недавнего любовника.

Спустя недолгое время дверь, ведущая в покои царицы, отворилась, и на пороге появился Вильдерин. Волосы растрепаны, на лице играет румянец. Он выглядел счастливым, и это подействовало на Аданэя еще более удручающе.

– Айн, я останусь здесь. Я принес тебе ключ от моих покоев. Ты сможешь отдохнуть там до утра. Конечно, если Рэме не возражает, – он скользнул по девушке мимолетным взглядом.

Последняя фраза Аданэю особенно не понравилась, он молниеносно подскочил к Вильдерину, практически вырвал ключи у него из рук и, метнувшись к двери, огрызнулся:

– Разрешение рабыни мне ни к чему!

Вильдерин, как только за Аданэем захлопнулась дверь, виновато улыбнулся.



– Прости его, Рэме. Он варвар, ты же знаешь.

Девушка ничего не ответила, только криво усмехнулась уголками губ.



***



Аданэй, раздраженный, злой, бросился по коридору, тускло освещенному факелами, стремясь быстрее добраться до комнаты друга и забыть о своем унижении. Он уже подошел к двери покоев, когда услышал издевательски-вкрадчивый голос:



– Подскажи, пожалуйста, что здесь делает раб в такое время? Я полагал, он не должен высовываться после полуночи.

Аданэй медленно обернулся и увидел, как к нему ленивой походной приближается стражник.

– Ну, и как ты здесь оказался? – повторил он.

– Возвращался от повелительницы, – выдавил Аданэй.

– Правда? Ты сменил масть или я тебя с кем-то путаю? Мне говорили, что у того, – стражник, усмехнувшись, махнул рукой в сторону покоев Вильдерина, – волосы чуточку темнее.

– Он разрешил мне занять его комнату.

Аданэй, стараясь держать себя в руках, говорил холодно, однако чувствовал: еще чуть-чуть, и он огрызнется, чем навредит сам себе.

– Может, и ключ одолжил? – продолжил допрос стражник.

– Да.

– Как любопытно… Даже ключ одолжил… А он знает, что ты хочешь занять его место возле владычицы?!

Аданэй не смог промолчать: быть может, потому, что стражник оказался омерзительно проницательным.

– С чего ты взял?! – возмутился он.

– Иначе ты не злился бы, возвращаясь от царицы. Видимо, на этот раз тебе ничего не удалось, – мужчина с фальшивым сочувствием покачал головой и, прищурившись, пытливо всмотрелся в лицо Аданэя. А он, вместо того, чтобы опустить глаза, почему-то уставился на стражника с вызовом. Тот, конечно, не мог этого не заметить, хищно улыбнулся и с обманчиво-мягкой интонацией проговорил:

– Осторожнее, злость играет с людьми дурные шутки. Особенно с бесправными.

– Конечно… господин, – сумел выдавить из себя Аданэй.

Стражник еще раз усмехнулся и бросил:



– Доброй ночи, сердитый раб.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел прочь. Какое-то время факелы еще отбрасывали свет на его фигуру, красными всполохами играли в рыжих волосах, но скоро силуэт растворился в другом конце коридора.

Негаданная встреча произвела на Аданэя тягостное впечатление, вселила в него неясную тревогу. Что-то странное присутствовало в этом стражнике, непонятное, опасное. Но он так и не понял, что именно, а потому, отогнав непрошенные мысли, приблизился к покоям Вильдерина, открыл дверь и сразу рухнул на диван. Сон посетил его нескоро, но все-таки посетил.


***



Услышав, как открывается входная дверь, и кто-то крадучись входит в комнату, Аданэй проснулся. Открыл глаза и тут же столкнулся взглядом с Вильдерином. Юноша тихонько пробирался к своей кровати, но, увидев, что Аданэй не спит, остановился.



– Я тебя разбудил? Извини, старался не шуметь. Как ты себя чувствуешь, Айн?

Аданэй, тут же вспомнив вчерашнюю ночь, набросился на друга с криком.



– Как я себя чувствую?! Дешевой шлюхой я себя чувствую, вот как!

– Айн, ты чего? – Вильдерин ошарашено посмотрел в искаженное гневом лицо Аданэя.

"Правда, чего это я? – подумал тот. – В чем Вильдерин-то виноват? Он – раб с детства, как ему понять мою злость?"

Вильдерин, заметив, что Айн умолк на полуслове, попытался его успокоить:



– Айн, у тебя, может, от вина голова болит? Попей воды.

– У меня не болит голова, – сквозь зубы отозвался он. – И вода мне не поможет.

– Не понимаю, чего ты злишься?

– Откуда тебе, – невесело усмехнулся Аданэй.

– Ну, так объясни.

– До тебя все равно не дойдет. Но я попробую. Видишь ли, Вильдерин, я не привык, чтобы меня отдавали развратной девке, словно я какая-то вещь! Это было так же унизительно, как в публичном доме!

– Ты был в публичном доме? – удивился юноша.

– Замолчи! – огрызнулся Аданэй. – Вообще не спрашивай! Да и не о том речь.

– Ну, хорошо. Можешь не рассказывать. Но я действительно не понимаю, что тебя задело. Рэме не просто рабыня. Она – помощница царицы, хранительница ее секретов. И кстати, с ней лучше не ссориться. Даже я этого избегаю. А ты вчера повел себя не очень-то вежливо. Мне пришлось за тебя извиняться.

– Какая жалость! Но наверняка ты нашел, чем оправдать неотесанного дикаря, верно?

Юноша опустил взгляд, и Аданэй понял, что предположение оказалось верным. Однако скоро Вильдерин пришел в себя и сказал:

– Сдается мне, эта ночь с Рэме – не последняя. Я не знаю, кем ты был раньше, Айн, но сейчас ты – раб. Тебе нужно привыкнуть к этому.

– Как это не знаешь? – с подозрением протянул Аданэй. – Ведь я говорил.

Вильдерин грустно улыбнулся:



– Обидно, что ты мне не доверяешь, хотя можешь смело рассчитывать на мое молчание. Но это твое дело. В любом случае, я не слепой. Я вижу – ты солгал, что всю жизнь провел в рабстве.

Теперь пришла очередь Аданэя отводить взгляд:



– И кто еще это заметил? – тихо спросил он.

– Пока только я. До вчерашней ночи ты неплохо притворялся. Но я так часто тебя вижу, что обратил внимание на некоторые мелочи. Я даже думаю, что ты был не только свободным, но и знатным. И наверняка сам владел рабами. Тем удивительнее, что ты по-дружески относишься ко мне.

– Это потому, что ты хороший друг, Вильдерин, и хороший человек. Извини, что я на тебя набросился. Просто, кажется, я никогда не привыкну к своему новому положению.

– Тебе придется, Айн. Все привыкают рано или поздно. Тем более все не так плохо. Царица любит Рэме, а Рэме ты нравишься. Значит, сейчас на тебя посыплется благоденствие.

– Меня это не утешает…

Вильдерин ответил ему взглядом, в котором сочувствие мешалось с непониманием.


Гл. 18. Шанс последний – побег шаманскою тропою



Шейра сидела на кровати – кажется, именно так называли шакалы покрытое тканью ложе, – и смотрела в окно, сквозь решетку которого безжалостно сияло степное солнце.


Овощи и мясо, что ей принесли, так и остались нетронутыми: айсадка ела совсем мало, только чтобы не умереть с голоду, ибо именно такой смерти боялась сильнее всего. Страх этот остался у нее с детства, когда два года подряд выдалась засуха, в лесах перевелась дичь, а река превратилась в мутный ручей.


Сейчас, глядя на рассеченное решеткой небо, Шейра размышляла. Благо, все о ней как будто забыли, никто не отвлекал, не задавал назойливых вопросов. Шакалы-охранники молча приносили еду и воду, и также без слов уходили.


Шейра пыталась придумать, как избежать ожидающей ее участи и не выдать при этом таинство пророчества. Ведь не могли же духи совсем отвернуться от своей дочери! Да, она поддалась недостойным сомнениям, но все-таки повела войско в битву, не отступила, не предала свой народ. И теперь айсадка надеялась, что духи помогут ей, укажут, откроют Тропу шаманов. О, только бы у нее хватило сил по ней проследовать! Ведь ее никто этому не учил.


Девушка часто слышала рассказы о шаманах, которые по собственному желанию уходили из жизни, отправляя свой дух в мир теней. И решила попытаться сделать так же. Конечно, пройти дорогой мудрых непросто. Но, кто знает, быть может, отчаяние придаст ей сил?


Девушка знала – закрывать глаза нельзя, тогда она погрузится лишь в обычный сон. А это ни к чему. Ей нужен мир теней, не мир грез. Шейра понятия не имела, как в него попасть, но рассчитывала, что ей помогут собственные инстинкты и память крови.


Уставившись в пустоту, айсадка отрешилась от мыслей, оставив в мозгу лишь одно стремление: умереть. Сделать это оказалось сложно, но спустя несколько часов бесплодных попыток, ей удалось. Взгляд заволокло мглой, в которой исчезли окружающие предметы. Но этого Шейра уже не замечала: сознание растаяло вместе с ними.



Она обнаружила себя посреди блеклой вязкой хмари, окруженной чем-то, похожим на лес. Только лес ли это? Айсадка видела лишенные цвета, призрачные тени стволов и листвы, которые вяло колыхались в тумане. А подняв голову, не нашла знакомого неба. Там, наверху, находилось то же, что и вокруг: полупрозрачные седые тени. Скоро она поняла: здесь нет ни верха, ни низа, нет привычных сторон света – здесь все перемешано. Девушка не помнила, кто она такая и как попала сюда. Но знала одно: ей нужно уйти дальше, ниже, на ту сторону реки.


Она уже приготовилась сделать первые шаги, когда услышала голос:



– Ты, из мира не-мертвых, что ты здесь ищешь?

– Где я? – ответила айсадка вопросом на вопрос. Тень вздохнула. Или Шейре показалось, ведь вряд ли бесплотному духу требовался воздух.

– У преддверия, – прошипела Тень. – Здесь – отражение яви. Уже не явь, еще не смерть. Здесь то, чему должно уйти и чему еще только предстоит родиться.

– Ты страж этого места? – спросила Шейра, вспоминая древние предания.

– Страж там, дальше, у Реки.

Шейра посмотрела вдаль и действительно заметила реку, такую же серую, как и все вокруг.

– Почему здесь все такое бледное?

– Это переход. Здесь смешаны краски, но ты не видишь. Твой взгляд – взгляд живого.

– А как мне уйти за реку?

– Никак, если не ведаешь сокрытого слова. Страж не пропустит.

– Какого слова?

– Значит, не ведаешь, – опять вздохнула Тень. – Тогда уходи. Иначе застрянешь на грани, как я.

– А кто ты?

– Я не знаю. Я просто жду.

– Чего ждешь?

– Ее, – и призрачный отросток, служивший для Тени подобием руки, устремился вверх.

Шейра проследила за ним взглядом, туман расступился, и в глаза хлынул свет раннего утра, или, может быть, вечера.

В привычных красках она увидела башню, возведенную на утесе, о подножие которого разбивались темные морские волны. В окне-бойнице замаячила фигура, приблизилась, и Шейра разглядела молодую женщину с гривой черных волос, бледной кожей и мрачным, потерянным взглядом. И услышала ее голос. Айсадка знала: это именно голос женщины раздался здесь, в сумраке, хотя там, наверху – в реальном мире, – та не произнесла ни слова.

Иногда я чувствую спиною,


Как в тумане меня ждет мой призрак,


Призывает опуститься к корню древа,


И оставить все невзгоды жизни.


Я хочу испить того истока,


что бежит промеж корней могучих,


но Хранитель – он с горящим взором,


Он – жестокий, не пропустит к смерти.


Мне не страшен отблеск мира духов,


Я сама их больше испугаю.


Я давно больна, и жизнь – болезнь мне,


Темный призрак это понимает.


Подожди немного, милый призрак,


Я приду, когда землею стану.


Я больна. И жизнь – болезнь мне.


От нее, постылой, умираю…




– Кто это? – спросила Шейра.

– Я не знаю, – все так же бесцветно произнесла тень. – Но я ее жду. А ты уходи, Живая, пока Страж тебя не заметил.

– Но я должна идти дальше!

– Не должна. Смотри!

И Шейра посмотрела. Туда, куда указала Тень. Она увидела себя, а рядом… а рядом… О, Боги! Нет! Она не может этого допустить!


***




– Великий Кхан! Пленница вот уже сутки отказывается пить и есть!

Элимер оторвал взгляд от своих рук. Вторгшийся в сознание голос прервал ход мыслей, и кхан недоуменно посмотрел на человека, который осмелился его потревожить. Но тут же узнал в нем одного из стражников, приставленных охранять айсадку, и сказал:

– Отказывается? Так накормите силой!

– Мой повелитель, мы пытались, да она не реагировала. И не двигалась вообще. У нас никак не получилось ее расшевелить.

– Я понял. Ступай. Появится время – подойду, посмотрю, что там у вас стряслось.

Стражник поклонился и с заметным облегчением шмыгнул за дверь.



– Ты слышал это, Видольд? – обратился Элимер к телохранителю.

– Да вроде не глухой.

Воин как всегда находился рядом с кханом, хотя сейчас в этом и не было необходимости: в личной библиотеке Элимеру ничто не угрожало. Однако присутствие Видольда странно успокаивало и, кроме того, в последнее время кхан начал прислушиваться к его мнению по некоторым вопросам. Например, как оказалось, необразованный горец и бывший разбойник мог многое поведать о дикарях.

– Ну, и что ты думаешь? Как быть с айсадкой?

– Мне почем знать, Кхан? Неплохо бы сначала взглянуть на нее.

Элимер на мгновение задумался.



– Ты прав. Идем.


***



Стоило Элимеру войти в комнату, где держали пленницу, его глазам предстало странное зрелище. Неудивительно, что стража пришла к нему доложить о ее поведении. Девчонка словно окаменела. Не двигались даже ее веки, а взгляд казался неживым. Хоть бы раз моргнула. Но нет. Уставилась в одну точку, ни на что не реагируя.


Приказав стражнику уйти, Элимер подошел к айсадке и громко хлопнул в ладоши прямо перед ее лицом, но ресницы девчонки так и не дрогнули. Ему стало сильно не по себе. Ведь он ясно видел, как в дыхании вздымалась и опускалась ее грудь, а значит, девушка была жива. Но что тогда с ней творилось? Что за неведомая магия?! Пожалуй, Тардину не составило бы труда разобраться в этом, но сейчас советник находился далеко, в Антурине.


Пока Элимер раздумывал, Видольд решительно прошел вперед и, непочтительно отодвинув его в сторону, присел перед айсадкой. Несколько секунд вглядывался в ее лицо, затем обернулся к Элимеру, и в его взгляде кхану почудилась тревога, которую нечасто удавалось видеть в глазах воина.



– Кхан, она, кажись, уходит, – произнес Видольд.

– Что значит – уходит?

– Умирает.

Элимер быстро присел рядом с Видольдом.



– Но ничто не угрожало ее жизни!

– Да это и ни к чему. Она сама захотела, вот и уходит. Путь шаманов.

– Что-то я о нем слышал и, как я помню, с него еще можно вернуть…

Элимер задумался и отошел к окну. Он не понимал, как дикарке вообще удалось такое! Обычная айсадская девчонка, слишком молодая, она ничуть не походила на шаманку и просто не могла знать всех этих таинств. Хотя…

И Элимер вспомнил летящую в него Стрелу и глаза дикарки, горящие ненавистью. Ведь была же у племен какая-то причина поставить ее во главе войска? Может, внезапно открывшийся колдовской дар? А что, если именно с ним связано пророчество?

"Проклятье! Она сейчас сбежит, а я рассуждаю – почему!".



– Ты знаешь, как ее вернуть? – резко спросил он к телохранителю.

– Говорят, всякого можно вернуть, пока он блуждает на грани. Только знать нужно, что именно его обратно приманит. Ну, любовь, может, к кому-нибудь или…

– Ненависть, – усмехнулся Элимер, оттолкнув Видольда в сторону.

– Вообще-то, я не то хотел сказать, – растерянно пробормотал тот, но кхан его уже не слушал.

"Где бы ни блуждал твой дух, дикарка, думаю, твое тело призовет его обратно!" – подумал он.

И, подойдя вплотную, Элимер рванул с ее груди тунику, грубо притянул айсадку к себе и злым поцелуем впился в ее губы. Прошло несколько мгновений. Видольд с равнодушной усмешкой наблюдал за развернувшейся сценой, когда кхан вдруг вскрикнул и отшатнулся, хватаясь рукой за нижнюю, прокушенную до крови губу. И одновременно девушка отскочила на дальнюю сторону кровати, ощерилась, словно рысь перед прыжком.

– Так-то лучше, айсадка, – процедил Элимер. – Я вижу, те стражники свежи в твоей памяти. Запомни, еще раз попытаешься проделать нечто подобное, и я верну тебя обратно куда более грубым способом. Не надейся сбежать.

– Вернул зачем? – огрызнулась она.

Элимер удивленно приподнял брови: дикарка начала говорить и даже задавать вопросы? Это хорошо.

– Ты знаешь. Пророчество.

– Не узнает от меня темный человек его. Пусть говорит шакалам, чтобы пытали, казнили и… что еще там…

– Уверен, ты прекрасно помнишь, "что еще там", – передразнил ее Элимер и красноречиво посмотрел на Видольда.

Телохранитель без труда понял этот взгляд и тут же вышел. Кхан пододвинул себе короткую скамью и сел напротив девушки.

– Думаю, у тебя есть вопросы, айсадка. И у меня тоже. Так давай поговорим.

– Пророчество – нет. Не выдам вождю шакалов.

– Это я уже понял. Но у нас есть и иные темы для беседы, верно? Что тебя интересует? Ну же, девочка, спрашивай. Может быть, я отвечу.

Некоторое время она молчала, может быть, что-то обдумывая, но Элимер терпеливо ждал, пока дикарка заговорит. И наконец она требовательно взглянула на него и спросила холодно:

– Я не говорю о пророчестве. А темный человек здесь держит меня. Почему не убивает? И пытки не делает почему?

– Передумал. Пытки и казнь отменяются, – он с удовольствием заметил изумление, которого не смогла сдержать даже она, дочь племен, и добавил:

– А чему ты удивлена? Ведь тебе известно, что нам – подлым шакалам – ничего не стоит солгать, – он криво усмехнулся. – Теперь мой вопрос. Ответь: ты шаманка? Это ты заговорила стрелу на мою смерть?

По ее лицу вновь пробежала тень удивления:



– Нет. Но узнал как ты о Стреле? Победил ее как?

– В Отерхейне тоже есть шаманы. Скажи, если не ты заговорила стрелу, почему ее вручили именно тебе?

Ответом ему стало молчание. Девушка перевела взгляд на дальнюю стену, а лицо ее вновь окаменело.

– Все понятно. Не хочешь отвечать. Что ж, попробуем что-нибудь другое, – он призадумался. – Ваша безумная выходка изначально была обречена. Неужели ты этого не понимала?

– Я понимала.

Теперь пришла очередь Элимера удивляться.



– И все-таки возглавила этот безнадежный поход?

– Темный человек второй раз спрашивает. А очередь вопроса – моя. Где мой народ? В плену ли? Или среди теней? – она пыталась не выдать тревожного ожидания, но оно отразилось во взгляде.

В этот раз замолчал уже Элимер, и дикарка, поняв, что ответа ей не получить, вновь застыла в показном безразличии.

"Она даже не подумала, что я их отпустил. А ведь пленные – это лишние рты. И эти рты сразу закрывались, стоило спросить о пророчестве, а под пытками – лгали. И зачем они? Надо было казнить всех … Но тогда к чему было миловать? Впрочем, что сделано, того не воротишь. Надеюсь, поражение хоть чему-нибудь дикарей научит… А то как бы мне не пришлось пожалеть о своем милосердии".

– Нет вопросов больше, – бесцветным голосом произнесла девушка, прервав ход его мыслей.

– Это значит, что и отвечать ты не станешь?

Айсадка промолчала, только кивнула. И тут же вздрогнула от раздавшегося удара: это кхан с размаху треснул по стоящей рядом тумбе. Девушка уставилась на него во все глаза. Прежде она видела шакальего вождя безразличным, холодным, а тут он вдруг в бешенстве вскочил и больно схватил ее за плечи:

– Ты, дикарка! Кем ты себя вообразила? Великим вождем? Поэтому повела своих людей в безнадежный бой?! Поэтому погнала на убой детей?! Нам ведь пришлось убивать их по твоей вине! И теперь они мертвы почти все! Это ведь не Отерхейн напал первым, это ты, ты их всех убила! – и он отпустил ее, оттолкнув от себя.

Некоторое время девушка смотрела на кхана, затем губы ее вдруг скривились, а  глаза заблестели. Она, с таким самообладанием перенесшая заключение, насилие и угрозы, теперь не выдержала: слова Элимера попали в цель. Она быстро опустила голову, запоздало пытаясь не показать слабости, и тихо сказала:

– Твои предки, Темный человек, они виноваты. Уничтожали нас, как саранча листву, отняли нашу землю…

– Предки? – голос Элимера звучал ровно, но наполнился сарказмом. – Вот именно – предки! Как удобно оправдываться прошлым, верно? Но сейчас – до недавнего времени – вы спокойно жили в лесах, вам хватало и дичи, и простора. Никто вас не трогал.

– Поселенцы…

– А что поселенцы? –перебил ее Элимер. – Они всего лишь крестьяне. Да, они мечтают расширить свои наделы, но меч в руках держать не умеют. Вы с ними успешно справлялись.

– Сначала я хотел казнить тебя, айсадка, – после недолгого молчания продолжил Элимер. – Я хотел казнить вождя, который унизил нас тем, что вынудил воевать с детьми. Но потом увидел тебя. Ты сама оказалась девчонкой. И что бы вы там ни думали о людях Отерхейна, мы с детьми не воюем. Там, в кутерьме боя, нам просто пришлось.

– Убей меня за это! Сейчас! – Шейра вызывающе и с надеждой посмотрела вождю в глаза. – Убей, или давай я сама. Прав, Темный вождь, прав ты. Это я… сгубить шакалов хотела, а сгубила свой род. Тебя – нет. Даже Стрелой не смогла! – на последней фразе она сорвалась на крик, но тут же умолкла.

– Какая чушь! – Элимер усмехнулся. –  Ты и не могла выиграть битвы, несмотря на все ваши пророчества. А что касается стрелы, то мой советник сильный чародей, вашим шаманом до него как до Ледяной Пустоши.

– Убить все равно мне нужно было. Хоть как… Мечом, руками, зубами – как-нибудь!

Элимер  рассмеялся:



– Подожди отчаиваться, девочка. Вдруг тебе еще представится такая возможность? – и развернулся, чтобы уйти, когда айсадка злобно крикнула ему в спину:

– К чему я шакалу?! Зачем? Убей! Или пускай я себя убью!

Элимер медленно оглянулся и несколько мгновений задумчиво смотрел в ее лицо.

– Ты спрашиваешь, зачем? Может быть, я все еще надеюсь услышать ваше пророчество. Может быть, мне интересно сломить твою волю и услышать, как ты назовешь меня повелителем. Может быть, интересна ты сама. Какая разница? Ни одна причина не изменит твоей участи. А покуда, прощай, дикарка, не назвавшая своего имени. Я и так потратил на этот бесполезный разговор слишком много времени.


Гл. 19. Блуждая инкогнито, можно кое-что узнать




В эту ночь Элимер спал плохо. Ему снова, вот уже который раз за последнее время снился нехороший, жуткий сон.



Кхан стоял перед зеркалом и разглядывал свое отражение. Что-то испугало его в нем, и он отпрянул. Но отражение осталось неподвижным. Элимер поднял руку, однако рука двойника не шевельнулась. Но по-настоящему страшно ему стало, когда губы отражения искривились в ядовитой улыбке, а из зеркала раздался безжизненный голос:


– Не медли, исполни назначенное…


– Какое назначенное? – выкрикнул Элимер. – Я ничего не знаю!


– Знаешь, – усмехнулся двойник. – Узнаешь.


– Что?..


– Сегодня… узнаешь…


И картинка сменилась. Элимер все так же смотрел в зеркало, но теперь в нем вместо своего отражения (своего ли?) увидел брата. Тот стоял, облаченный в богатые одежды странного покроя. Как и в прошлый раз, шрамы на лице Аданэя отсутствовали.


– Я ненавижу Элимера! – произнесло зеркало устами Аданэя. – Он лишил меня семьи и дома, он превратил меня в раба! И даже если он простит меня, то я его – никогда!


Огонь вырвался из камина комнаты, в которой стоял Элимер, и устремился к зеркалу. Пламя обвилось вокруг головы Аданэя, и на мгновение кхану почудилось, будто оно превратилось в царский венец. Дальше все исчезло во тьме, и он проснулся.



Проснулся, как и всегда после подобных снов, с невыносимой головной болью, сдавливающей виски. И как назло, не было рядом Тардина, который одним прикосновением мог бы ее унять. С другой стороны, это даже к лучшему, иначе советник опять начал бы спрашивать, что ему снилось, а Элимера такие вопросы почему-то раздражали.


Превозмогая боль, он поднялся с кровати и подошел к окну: улицей все еще владела тьма. По ощущениям только-только перевалило за полночь, а значит, поспать ему удалось совсем недолго. И заснуть вновь вряд ли получится.


Элимер прислушался: за окном раздавался звук дождя, точнее мороси – холодной и неприятной. Однако сырой ночной воздух мог его взбодрить и даже избавить от головной боли.


Недолго думая, кхан облачился в невзрачную бурую одежду и теплый дорожный плащ. Меч и кинжал на пояс. Вот и все. Скорым шагом, пытаясь не обращать внимания на обруч, сдавивший голову, он спустился к выходу. Заметил там Видольда (телохранитель вообще спит когда-нибудь?) и скороговоркой бросил:



– Я уезжаю. Вернусь к утру. Сопровождать не надо.

Ни телохранитель, ни стражники не удивились странному поведению своего государя. Они уже привыкли к тому, что иногда, ночами, кхан уезжает неизвестно куда, чтобы вернуться под утро. Домыслы ходили разные. Кто-то говорил, что правитель тайно ездит к своей замужней любовнице с незаконнорожденным сыном, кто-то – будто бы он в одежде простолюдина бродит по улицам, слушает, что говорит народ и следит, как работают патрульные дружины. Впрочем, ошибались и те, и другие, а умные люди понимали это, не особенно доверяя досужим вымыслам.

Элимер выехал за ворота замка и пустил кобылу спокойным шагом, предоставив ей самой выбрать путь. Дождь глухо барабанил по крышам домов и мостовой, стекал по капюшону, ледяными струйками проникал за ворот, заставляя вздрагивать от холода. Но кхан не ошибся, решив выехать в город в непогоду: боль почти утихла, оставив в голове лишь неприятную вязкую кашу.

Он давно полюбил прогулки по ночной столице, когда все краски стерты, а переулки почти безлюдны, если не считать патрульных, бродяг и кошек. Ночной Инзар – единственное место, где он мог забыть о Придворном Уложении и о том, что он – Великий Кхан, а это – его Империя.

Отъехав довольно далеко от замка, Элимер сошел с лошади, перехватил ее под уздцы и медленно двинулся по дороге, часто сворачивая в узкие переулки. Иногда на пути встречались уютно освещенные окна домов, в которых люди отчего-то не спали. Всякий раз он неосознанно косился в их сторону, с любопытством рассматривая внутреннюю обстановку. Однажды даже вызвал этим негодование какой-то женщины. Она отворила окно и, потрясая пухлым кулаком, закричала:

– Уууу! Ходит тут, вынюхивает! Ишь, уставился, тать ночная! И чего те не спится-то, а! Иди-иди себе! Неча выглядывать тут, у нас не поживишься! Проваливай, говорю! Ишь, прихвостень Ханке! Вот донесу дружинникам! –  и с грохотом захлопнула ставни. Элимер усмехнулся себе под нос и продолжил путь.

Побродив по улицам, продрогнув и спугнув пару бродяг, он уже начал подумывать о возвращении, когда прямо перед собой увидел ярко освещенное крыльцо трактира под вывеской: "У дороги". Видимо, хозяева не особенно утруждали себя, придумывая название. Ноги сами привели Элимера в теплое помещение, из которого тянуло пряным запахом еды и пива. Привязав лошадь у входа, он вошел внутрь и с удовольствием снял мокрый плащ. Кхан не опасался, что кто-то его узнает – тем более, в такой одежде, – ведь люди видели своего повелителя лишь на торжествах, да во главе войска.

Элимер сел за потертый, в зазубринах, деревянный стол и огляделся. Народу в трактире оказалось мало: видимо, из-за позднего времени и непогоды. Немногие посетители сидели за такими же, как и он, столами, и тихо о чем-то беседовали. Двое походили на купцов средней руки, еще двое – на ремесленников или, может, обычных работяг.

От праздного занятия его отвлек девчоночий голос:



– Чего желает господин? Выпить, перекусить? У нас все вкусно, все недорого.

Элимер поднял взгляд и увидел перед собой молоденькую чернявую служанку. Девчонка вертляво теребила в руках передник, кокетливо посматривая на него из-под густых неровных бровей. Кокетливо – не потому, что он ей понравился, понял Элимер, а потому, что посетитель. Видимо, она со всеми ведет себя так.

– А что посоветуешь? – спросил он.

– У нас все вкусно, – повторила она. – Пиво отменное, ром крепкий. Возьми телячье жаркое, господин, не пожалеешь.

– Благодарю, я не голоден.

– Ну, тогда выпить? Может рому?

– Лучше пива.

– Пинту? Или, может, сразу две? Ты, я вижу, крепкий мужчина, одно слово – воин.

Элимер не смог удержаться от улыбки. Ишь, ловкая, лишь бы побольше денег с гостя забрать.

– Вполне достаточно и одной.

Девчонка досадливо поджала губы и побежала выполнять заказ, всем своим видом показывая: "Ходят тут, теребят по мелочи".

Когда она вернулась с кружкой пенящегося напитка, Элимер бросил на стол круглую медную монету и обратился к девчонке:

– Я вижу, посетителей сегодня немного.

– Ну, так откуда ж им взяться, в этакую-то непогодь! – со смехом воскликнула служанка. – Все по своим норам забились.

– Не хочешь присесть, развлечь уставшего путника беседой?

Девушка какое-то время внимательно смотрела на Элимера, а потом сочувственно покачала головой:

– Что, день плохой?

– С чего ты взяла? – удивился Элимер.

– Экий ты чудной! А как еще быть может? Если гость просит прислужницу развлечь его беседой, значит, не все у него ладно, от плохих мыслей отделаться хочет. Ну что, скажи, угадала ведь?

– Угадала, – усмехнулся он. – Действительно, угадала.

А служанка, тем временем, оглянулась на трактирщика, буравящего ее тяжелым, неодобрительным взглядом, и снова обратилась к Элимеру:

– Если ты у хозяина чего-нибудь для меня прикупишь, он разрешит мне побездельничать, – хитро улыбнулась она.

Элимер, недолго думая, дал ей несколько крупных монет:



– Возьми, что хочешь.

Улыбка девчонки стала еще шире, она быстро засунула деньги в передник и убежала, чтобы через короткое время вернуться, неся в руках огромную дымящуюся тарелку жаркого и большую кружку с пивом.

"Недолго ей оставаться худышкой. С таким-то аппетитом", – мысленно улыбнулся Элимер.

Девчонка, словно стремясь подтвердить его догадку, с готовностью накинулась на еду, уплетая за обе щеки. Он смотрел на нее в веселом изумлении: девочка оказалась презабавной.

– Ты кто? Воин? – не переставая жевать, поинтересовалась она.

– Вроде того.

– Э, так не бывает. Либо да, либо нет.

– Как тебя звать? – спросил Элимер, словно не услышав последнего замечания.

– Айя называют, – откликнулась служанка.

– Айя? Какое странное имя…

– Чего это странное? – обиделась девчонка. – Самого-то тебя как звать? А то, знаешь ли, как-то странно будет, если я стану обращаться к тебе "о, воин".

– Эл…– и осекся. Надо же, какая неосторожность!

– Эл? – она рассмеялась. – И ты еще над моим именем смеешься? Да у самого еще нелепее!

– Да не смеюсь я. Давно здесь служишь? – спросил Элимер просто, чтобы что-то спросить.

– Ох, давно, Эл, уж и не припомню с каких пор.

– Нравится?

– Издеваешься?! – Айя скорчила рожицу. – Кому ж здесь понравится? Ходят всякие, пьянь да рвань! А вообще-то, раньше я в выселке одном работала, смотрела за скотиной. Вот там очень хорошо было. На конях разъезжала и даже волков убивала, – она гордо вздернула подбородок. – Ну, ничего, вот монет поднакоплю и мигом сбегу отсюда. К поселенцам подамся, на границу с лесами, там у них весело: битвы, дикари… – она мечтательно подперла рукой подбородок и даже перестала жевать.

– Странные желания для отерхейнской девушки.

– А что?! – Айя резко выпрямилась и возмущенно уставилась на Элимера. – Между прочим, я тебе не какая-нибудь там…сопливая маменькина дочка! Я, может, сама из лесов. Лакетка я, вот!

Элимер не смог сдержать смеха.



– Нет, Айя, на дикарку ты не похожа.

– Это еще почему? – оскорбилась девушка.

– Болтливая слишком.

– Что, правда? Ну, я учту. А ты их видел, дикарей? Говорил с ними? Расскажи, очень уж мне эти народы любопытны, – в глазах Айи и впрямь зажегся неподдельный интерес.

– Говорил. Но они мне ничего интересного не рассказали.

– Почему?

– Ненавидят меня, – усмехнулся Элимер.

– Ой ли! Разве можно такого сильного воина да красавца ненавидеть? – девчонка вновь кокетливо глянула на него исподлобья.

– Ты считаешь меня красивым? – его брови взметнулись вверх.

– Ну, не так, чтобы очень, – поправилась девочка. – Но в целом ты вполне ничего.

– А ты что же, Айя, всем говоришь, что лакетка?

– Ну да, – она равнодушно пожала плечами.

– А зачем?

Девчонка вдруг хитро заулыбалась и озорно сверкнула  глазами:



– Ну, как же! Так намного проще мальчишкам головы кружить. У них сразу интерес просыпается. Тем более, это почти правда. Мой отец был лакетом.

– Неужели? И как он оказался в Отерхейне?

– А он и не оказался! – Айя как будто удивилась такому предположению. – Это моя мать жила в пограничном поселении. Как-то встретила моего отца, ну, он ей понравился. А она у меня не то, чтобы скромницей была. Вот я и появилась. Потом-то, как живот у нее вырос, поселенцы погнали ее… Покидало нас с ней по Отерхейну, а теперь я вот здесь и оказалось.

– А мать где?

– Будто я знаю? Где-то по миру бродит.

Тут раздался пьяный голос одного из посетителей, который одиноко сидел за ближайшим столом: приятель его давно уже ушел. Он посмотрел на Элимера мутными осоловевшими глазами и грубо хохотнул:

– Да шлюха ее мать, это всем известно!

Девчонка фыркнула, вскочила со скамьи и, уперев руки в бока, прокричала:



– Это твоя мать да бабка шлюхи, олух ты лысый! Чего ты знаешь?! Каждый вечер шляешься здесь, пьянь несчастная, весь ум пропил!

– Ох, ладно-ладно, – отмахнулся пьяный, – уймись только. В ушах от тебя звенит.

– То-то же, – и, как ни в чем не бывало, обернулась обратно к Элимеру, мило улыбнулась и сменила тему:

– Ты ж точно воин, да? А не страшно в кхановом войске-то?

– А должно быть?

– А то как же! Войны – это одно, а вот Он, сказывают, сущий зверюга. Чуть что, сразу, – девчонка провела ребром ладони поперек шеи, смешно свесила набок язык и закатила глаза.

Элимер не ожидал такого поворота беседы. Чего он точно не хотел, так это заниматься обсуждением себя самого. И уже собирался было направить разговор в другое русло, когда снова встрял пьяный сосед по столу.

– Айя дело говорит! Распоследний он сукин сын! Чтоб он сдох!

– Э, – разгневанно вскрикнула девчонка, – я такого не говорила! Он, может, и сволочь зверская, зато разбойников да прочей погани поубавилось, а то житья от них не было, – однако пьяный ее не слушал, продолжая гнуть свое:

– Сынок у меня был. Так казнить его приказал, паскуда! – мужчина разрыдался пьяными слезами. – Но не знал сукин сын кое-чего… – он понизил голос. – Сынок мой мне говорил: другой-то кханади – Аданэй – жив!

Элимер едва удержался, чтобы не вскочить, однако успел взять себя в руки, и на лице его ничего не отразилось. Не зря, эх, не зря ноги занесли его в этот трактир.

– Да-да, жив! – гневно прокричал пьяный, заметив насмешливые улыбки на лицах начавших прислушиваться к разговору посетителей. – И это мой сынок его спас, он его спас, так-то! Это он мне и рассказал.

– Напился ты снова, старый Лайсэ, вот чушь и мелешь, – угрюмо обронил трактирщик. – Немым был сынок-то твой, как он мог тебе рассказать?

– Так я ж отец его! – ударил себя Лайсэ кулаком в грудь. – Неужто я своего ребенка не уразумею? Руками двигал он, да звуки разные издавал. Другие не понимали, а я – легко.

"Лайсэ, – надо запомнить это имя", – подумал Элимер и решил слушать в оба уха, что еще выдаст неразумный пьяница. Однако его задумке не суждено было исполниться. И виноват в этом оказался он сам:  неосознанным движением, медленно провел руками по волосам, собирая их назад и оголяя виски. Увы, этого короткого времени оказалось достаточно, чтобы лица Айи и Лайсэ вытянулись и побледнели. Остальные, кажется, ничего не заметили.

Лайсэ дрожащим пальцем указал на Элимера:



– Ты! Коршун на виске, вы видели? – он обернулся к посетителям, которые смотрели непонимающими взглядами. – Великий Кхан… – прошептал он.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы девчонка вдруг не перебила его веселым хохотом:

– Что, совсем ум пропил, старый Лайсэ?! – воскликнула она, продолжая смеяться. Все присутствующие с готовностью подхватили ее смех. – Великие кханы уже мерещатся. Эй, Лайсэ, а ты карлов случайно нигде не видишь? – Айя понизила голос и принялась осматриваться вокруг, будто бы в испуге прикрыв ладошкой рот, чем вызвала новый взрыв хохота. Даже трактирщик не смог сдержать улыбки.

– Н-но… я же точно видел… коршун, – пробормотал Лайсэ, уже сам не будучи уверен в своем зрении.

– Ну-ну, – ухмыльнулась Айя, – а я того, алвасти (4). Эх, шел бы ты спать, старик, – она увещевательно покачала головой. И, удивительно, старый пьяница послушно поднялся, пробормотал что-то вроде:

– И то верно, пора, – и, испуганно косясь на Элимера, нетвердой шаркающей походкой тронулся к выходу.

Когда дверь за ним закрылась, Айя приземлилась обратно на скамью. Озорная искра ее глаз погасла, в лице не осталось ни кровинки, и она старательно отводила взгляд. Она тоже видела – понял Элимер. Лучше всего ему бы сейчас уйти, чтобы не пугать девчонку. Но, пожалуй, хотя бы несколько минут придется посидеть, чтобы не вызвать ничьих подозрений: ни к чему лишние слухи, бродящие в народе.

"А девчонка молодец, смекалистая, – подумал он. – Как все вывернула!"



– Спасибо, – тихо уронил.

Айя быстро стрельнула на него взглядом, и потупила голову, не зная, куда себя деть.

Так они и просидели эти несколько минут в молчании, пока Элимер, ничего не говоря, не поднялся из-за стола и не направился к выходу. Краем глаза он успел заметить, как девчонка облегченно выдохнула и закрыла глаза.


(4) Алвасти – женские демонические персонажи в мифологии тюркских и некоторых других народов


Когда он вышел на улицу, его ударил порыв ветра, обычный для степной ночи. Но небо уже посерело, приближался восход, когда жаркое солнце превратит сырой холодный ветер в иссушающий поток жаркого воздуха.

Закутавшись плотнее в тяжелый плащ, Элимер вскочил на кобылу и пустил ее галопом, чтобы скорее добраться до замка и приказать серым доставить этого Лайсэ. Они сумеют схватить старика незаметно для соседей, и Элимер выяснит все, что тому известно. Кхана, естественно, не удивляло, что Аданэй жив, ведь он сам его помиловал. Но откуда об этом известно еще кому-то, кроме него и Тардина! И что за странная обмолвка про сына, который якобы спас кханади? Ладно, это он выяснит совсем скоро.

И вдруг всплыли в памяти слова: "Исполни назначенное" и "Сегодня… узнаешь". Значит, вот о чем говорилось во сне. Исполнить назначенное: то, что он уже давно должен был сделать – убить Аданэя. Сначала найти, а потом убить!

Когда Элимер добрался до замка, рассвет все еще не наступил. Швырнув мокрый плащ слуге, он быстро поднялся по лестнице, на ходу приказав следовавшему на почтительном расстоянии караульному:

– Кого-нибудь из серых ко мне. Быстро.


***



Следующей ночью, такой же смурой и ненастной, вернулся из Антурина Тардин. Стражники, съежившиеся под своими облепленными влагой накидками, открыли проход в воротах. Дверь распахнулась с таким скрежетом, что, наверное, перебудила пару соседних улиц. Кобыла Тардина подозрительно повела ушами и покосилась на рвущегося с поводка пса – огромного и как уголь черного. Советник что-то успокаивающе прошептал ей на ухо, и она, понурившись, спокойной трусцой прошла в дверь, которая все с тем же скрежетом закрылась. На гулкой мостовой одинокий перестук  копыт смешался с мерной поступью дождя – и больше ничего не было слышно. Столица спала. И лишь бродяги с кошками осторожно рылись в мусоре, да мелкие грабители стерегли редких ночных прохожих, прячась от глаз патрульных дружин в темных, грязных переулках.


Добравшись до императорского замка, старик передал кобылу дремавшим под навесом служкам и подошел к дверям, ведущим в главную залу. Охрана раздвинула скрещенные копья, и Тардин наконец вошел внутрь, на ходу стряхивая промокший плащ.


Выяснив у прислуги, что кхан еще не спит, советник решил сразу направиться к нему и передать последние вести.


Элимер встретил его самым необычным образом: резко подошел к Тардину и воскликнул:



– Наконец-то ты вернулся!

– Мой Кхан, что случилось? – удивился советник.

– Скорее – не случилось. Аданэя тогда не изуродовали!

– Но как? Ведь ты сам видел…

– Я только думал, что вижу. Вместо Аданэя Горт изуродовал одного из дикарей. Светловолосого, с похожим телом. Не моего брата.

– Как ты узнал?

– Вчера мне не спалось, и я решил прогуляться по городу…

– Один? Элимер, это опасно!

Правитель нахмурился:



– Какая сейчас разница, советник? Не о том речь!

– Да, конечно, прости. И? Что случилось?

– Был дождь, я зашел обогреться в трактир. И не зря. Я услышал слова одного пьяницы. Он сказал, что его сын спас моего брата.

– С чего ты взял, что это не ложь?

– Серые привезли его утром. А я пытал. Он оказался отцом Горта – помнишь того немого? – и он знал о приказе, который я отдал палачу. Жаль, что Горта казнили за другое преступление. Увы, слишком рано, сейчас бы он так легко не отделался.

Советник промолчал, и Элимер с подозрением спросил:



– Я вижу, ты совсем не удивлен? Не обеспокоен?

– Я не удивлен. Я говорил тебе еще тогда: ты услышишь о своем брате.

Кхан нервозно провел руками по волосам и воскликнул:



– Я глупец! Какой же я глупец! Ты ведь предупреждал меня, чтобы я сам им занялся! А я тебя не послушал!

Тардин напряженно думал. Насколько он знал кхана, следовало ожидать, что на поиски брата он поднимет всех серых. Когда речь заходила об Аданэе, Элимер терял разум. А если двое братьев все-таки столкнутся – а к этому все идет, – то беды не миновать. И что за сила толкает их навстречу друг другу?

Колдун чувствовал, что вражда братьев опасна, но не понимал – почему, и не знал, как этой опасности избежать. Может, Древние об этом знали? Но к ним Тардин обратился бы только в крайнем случае. Но что, если "крайний случай" уже наступил? Или наступит очень скоро? В любом случае, воспитаннику придется солгать уже сейчас:

– Успокойся, Элимер, – произнес советник, воздействуя на кхана легкими чарами внушения. – Я давно не чувствую присутствия твоего брата в этом мире – он мертв. Рабы, знаешь ли, обычно не живут долго. Именно поэтому я не удивлен и так спокоен.

– Почему же ты не говорил мне этого раньше? – подозрительно спросил Элимер.

– Не хотел лишний раз напоминать об Аданэе. Ты становишься сам не свой, когда о нем речь заходит. К тому же, волноваться было не о чем, вот я и молчал, – Тардин знал, рано или поздно его ложь откроется, и тогда неминуемо наступит конец их доверительным отношениям. Скорее всего, Элимер вообще воспримет это как предательство. Но придется на это пойти. По крайней мере, это позволит ему, Тардину, выиграть дополнительное время. Неужели беседы с Древними все-таки не избежать?

– А где сейчас этот отец Горта? – поинтересовался чародей.

– Где-то в ином мире.

– Уже?

– К чему тянуть? Ему еще повезло: как только он все мне рассказал, я подарил ему быструю смерть. А мог бы и помучить. Ведь мало того, что он распускал сплетни об Аданэе, так еще и обо мне злословил.

– А что он говорил о тебе?

– Ну а как ты думаешь? Что сказал отец о том, кто велел казнить его сына? – ухмыльнулся Элимер и вдруг резко вернулся к прежней теме:

– Ты уверен, что мой брат мертв?

– Да, Элимер. Ты можешь мне доверять, – снова солгал Тардин, и в груди его неприятно защемило от собственных слов.

– У меня камень с души, – улыбнулся кхан, чуть-чуть помолчал и спросил:

– Что там с Антурином?

– Ничего серьезного. Один самозванец объявил себя наследником бывших императоров. Кто-то из знати поддержал его. Но заговор задавлен в зародыше, дейлар вовремя заметил угрозу, предателей поймали и казнили. Но на всякий случай Арист проведет дополнительное расследование – вдруг кто-то из заговорщиков успел затаиться? Когда выяснит все до конца, отправит тебе донесение.

– Хорошо. Я буду ждать.

– Элимер, позволишь спросить?

– В чем дело?

– Твоя пленница-айсадка… – протянул советник, оборвав фразу на полуслове.

– И? – нетерпеливо откликнулся кхан. – Что с ней?

– Ты все еще держишь ее в плену?

– Да.

– Что ты собрался с ней делать?

– Я еще не решил.

– Когда решишь? Казнить ее ты давно передумал. Что же, до смерти будешь держать взаперти? Тогда куда милосерднее действительно убить.

– Чего ты от меня хочешь? –  возвысил голос Элимер.

– Отпусти ее.

– Нет, – отрезал кхан.

– Элимер, я молчал, когда ты казнил и пытал своих врагов и подданных! Но ты ее видел? Она же совсем ребенок!

– Я знаю, – в голосе послышался лед, но Тардин предпочел не обратить на это внимания.

– От нее уже ничего не осталось, Элимер. Я заходил к ней еще до поездки в Антурин, и я видел.

– Зачем заходил?

– Хотел проверить, не шаманка ли она.

– И как? Она шаманка?

– Нет! Да и не о том ты думаешь! Просто имей в виду – если так продолжится, она умрет от голода. Это что, новый способ казни?

– Дикарка снова отказывается есть? – в голосе кхана наконец-то послышалась тревога.

– Нет, Элимер, не отказывается, – ответил Тардин с легким сарказмом. – Она ест, но так мало, что едва-едва ребенку хватит. И это, предупреждая твой вопрос, не для того, чтобы тебе досадить. Просто она не чувствует голода. Знаешь, что может случиться с диким зверем, если его  посадить в клетку?

– Хочешь сказать, что айсадка не может жить взаперти и поэтому умирает?

– Именно.

Кхан призадумался, но потом рассмеялся и сказал:



– Я знаю, что с этим делать. Скоро она снова захочет жить, не волнуйся, – он поднялся с кресла и направился к выходу

– В чем дело, Элимер? Почему бы ее просто не отпустить?

– Я уже ответил – нет.

– Почему?

Кхан, уже стоя в дверях, обернулся и произнес:



– Потому что я хочу сломить ее волю. А я всегда получаю желаемое.


***



Элимер стоял в тайной комнате, разглядывая айсадку. Советник говорил правду, от девушки и впрямь остались кожа да кости. Она и до этого была худой, но то, что Элимер видел перед собой сейчас, действительно вызывало тревогу. Скулы девчонки некрасиво заострились, потрескались губы, колтун спутанных грязных волос походил на солому, а  глаза нездорово блестели.



– Да, – пробормотал Элимер, – красавицей тебя не назовешь.

Девушка посмотрела на него и, как ни странно, не стала молчать.



– Есть до этого дело? – безразлично спросила.

– Никакого.

– Тогда пришел зачем? – ее голос звучал все так же равнодушно.

– Хотел спросить: ты еще не передумала убить меня?

– А передумать должна почему? Ты – шакалий вождь, а я…

– Тогда радуйся, – прервал ее Элимер, – у тебя появится возможность.

Девушка ничего не ответила, лишь изумленно воззрилась на него, но через миг отвернулась, и губы ее искривились в слабом подобии ухмылки.

– Темный человек пришел, чтобы насмехаться?

– Я не смеюсь, как видишь. Я серьезен. Я дам тебе возможность убить меня в поединке. А за это ты мне кое-что пообещаешь.

– Пророчество? Нет!

– Я уже давно это понял! – раздраженно отозвался Элимер. – Можешь скрывать свое лживое пророчество и дальше. Оно все равно не сбылось.

Вот теперь удивление айсадки стало настоящим.



– Тогда… – с подозрением протянула она.

– Ничего, чем ты не смогла бы пожертвовать ради возможности меня убить, – отозвался кхан. – Ты дашь клятву: если проиграешь, не станешь делать попыток убить себя, меня или моих людей. Не попытаться сбежать и не будешь искать встречи с сородичами.

– Если проиграю, навсегда – пленница?

– Да, – кивнул Элимер, – но у тебя есть шанс.

– У меня выбора нет, – голос ее прозвучал ровно, но сложно было не заметить во взгляде оживление и робкую надежду. Он все правильно рассчитал: ненависть и жажда мести, как и в прошлый раз, вернули ей волю к жизни.

– Не понимаю, Темный вождь, это зачем тебе, но согласна.

– Разумно. Я рад. Правда, есть одна проблема.

Во взгляде айсадки родилась тревога, словно она почуяла какой-то подвох. Но ничего не сказала, лишь выжидательно посмотрела на кхана.

Элимер продолжил:



– Ты в таком состоянии и с ребенком не справишься. Наш поединок состоится не раньше, чем ты снова начнешь походить на человека. Поэтому советую больше не отказываться от еды.

– Не откажусь, – и она улыбнулась в ответ. Правда, улыбка эта больше напоминала оскал.


Гл. 20. Никогда не злите царей и женщин



Его грубо втолкнули в крошечный деревянный сарай. Как только снаружи щелкнул навесной замок, Аданэй, не рассчитав силы, яростно ударил ребром ладони по косяку и скривился от боли.


Ну вот, опять он все испортил! Нашел время показывать характер! Да еще перед правительницей Илирина, которую он должен был обольстить, а не разозлить. Наверное, Гиллара его переоценила. Наверное, он сам себя переоценил. Ну, стал бы он развлечением для развратной рабыни, подумаешь, велика беда! Зато не сидел бы сейчас в паршивом сарае и не ждал, пока ему отвесят назначенные пятьдесят ударов плетью, после которых он может и не выжить.


Аданэй нервно прошелся из угла в угол, не в силах успокоиться. Проклятая Рэме!


Он прекрасно понимал, что рабыня видела в нем лишь красивую вещь, не обладающую собственной волей, разумом, чувствами, в конце концов. Первый раз за все время Аданэй ощутил по-настоящему, каково это – быть рабом.


"Ну и что? – саркастично усмехнулся он. – Подумаешь, всего лишь очередное унижение в их нескончаемой череде".


И тут же снова взорвался в гневе. Нет, не "подумаешь"! Он – не игрушка! Он – кханади. И неважно, что об этом никому не известно.


Видимо, поведение девчонки стало той самой "последней каплей" в цепочке унижений, которую он уже не смог стерпеть. И сорвался. Может быть, зря. Скорее всего – зря. Но уже ничего не мог с этим поделать.



Этим вечером ему передали приказ явиться к царице. Дверь в покои повелительницы открыла Рэме – как всегда – и поначалу это не вызвало никаких подозрений. Пока девушка не улыбнулась и не произнесла взбесившую его фразу:



– В прошлый раз мне очень понравилось, Айн, а потому повелительница отдала тебя мне.

– Отдала?!

– Ну да, – пожала плечами Рэме. – Она часто делает мне подарки.

От ярости у Аданэя сперло дыхание, он растерялся и даже не нашелся с ответом.

– Пойдем, – как ни в чем не бывало, продолжила девчонка, – доставишь мне удовольствие, – и одарила его похотливой улыбкой.

– Нет! – выпалил он.

Рэме от изумления осеклась, но глаза ее злобно засверкали.



– Да как ты смеешь перечить воле царицы? – прошипела она, оправившись от изумления. – Ты, раб!

– Ты тоже, – едко процедил Аданэй сквозь зубы и добавил. – Иди, пожалуйся, что не можешь соблазнить мужчину!

Он заметил, как от злости у Рэме бурно поднялась и снова опустилась грудь. Но служанка сумела сдержаться и только пропела сладко:

– А ты не мужчина, ты – раб.

– Сука, – выругался он тихо.

Именно в этот момент дверь открылась: вошли Лиммена и Вильдерин. Они о чем-то негромко пересмеивались, но царица вдруг приостановилась, окинула взглядом Аданэя и Рэме, которые злобно смотрели друг на друга, и требовательно спросила:

– Что здесь происходит?

Служанка тут же отвернулась от Аданэя и поклонилась царице:



– Этот раб отказался подчиниться твоему приказу, Великая.

– В чем дело, Айн? –  мягко поинтересовалась царица. – Может, ты подумал, будто Рэме тебе соврала? Так вот, она сказала правду. Отныне она твоя госпожа. На некоторое время. Слушайся ее.

Служанка встала за спиной Лиммены, злорадно на него поглядывая. Захотелось разнести все вокруг, кровь ударила в голову, и Аданэй, не раздумывая, выпалил:

– Ни за что!

Повисло молчание. Аданэй заметил, как опешила царица, испугался Вильдерин, а взгляд Рэме стал еще злораднее. Казалось, еще чуть-чуть, и девушка запрыгает от нетерпения узреть развязку этой ситуации.

"Похотливая сука", – подумал Аданэй, буравя служанку взглядом. Но, как выяснилось, он произнес это вслух. По крайней мере, об этом говорила реакция Лиммены.

– Да как ты смеешь браниться при мне?! Как смеешь перечить?!

– Пусть я раб, но я не вещь, чтобы вот так передавать меня с рук на руки!

Интересно, и на что он рассчитывал? Брови Лиммены поползли вверх, а во взгляде промелькнула насмешка.

– Ты не вещь? – язвительно спросила она. – А кто же ты? – и добавила с равнодушной небрежностью: – Я прикажу его высечь, Рэме, не переживай.

И направилась к двери дальней комнаты. Возможно, она позабыла бы о своей угрозе, если б не его проклятый смех, который совсем не вовремя прорвался наружу: такое часто случалось с Аданэем в минуты крайнего напряжения.

– Рэме, а ты всегда получаешь мужчин с помощью плети? Или еще и связывать приходится, чтоб не сбежали? – воскликнул он сквозь смех, но тут же почувствовал обжигающий удар по лицу – это царица отвесила ему пощечину.

Аданэй отступил на шаг, но дурацкий смех не прекратился.


"Сумасшедший", – услышал он растерянный голос Рэме.


Потемневшие от злости глаза Лиммены тоже смотрели недоуменно. А дальше дворцовая стража поволокла его вниз по лестнице. Смех Аданэя мгновенно оборвался: он понял, что натворил.



И вот, теперь его ожидает наказание и новые шрамы. Странно, что предыдущие почти незаметны. Наверное, тогда ему просто повезло. Но сейчас, после пятидесяти ударов, вряд ли на его спине останется хотя бы кусочек гладкой кожи.


"Ты глупец, Аданэй! – сказал он сам себе. – Не видать тебе короны как своих ушей".


"А что, лучше было бы стать чьей-то игрушкой?" – возразил внутренний голос.


Аданэй, так и не решив, что лучше, удрученно опустился на соломенный настил сарая.



***




– Повелительница… – увещевательно протянул Вильдерин, как только они с царицей остались вдвоем.

– Нет, и не проси! – одернула его Лиммена. – Твой друг забыл свое место. Дикарь и безумец!

– Да, повелительница. Дикарь и безумец. Но… – он помедлил, – красивый дикарь и безумец. К чему портить такого раба шрамами?

– Ты всегда знаешь, чем меня пронять, да, милый? – с улыбкой ответила она. – Действительно, жаль. Красивый мальчишка. Но не проси. Он должен уяснить, кем является. Если рабы станут мне перечить, то как смогут подчиняться свободные и знатные люди?

Вильдерин опустил глаза и тихо сказал:



– Просто он еще не привык.

– К чему?

– К рабству.

– О чем ты говоришь? Он всегда был рабом.

Вильдерин снова поднял взгляд.



– И ты в это веришь? Он скрыл от Нирраса правду. Но я знаю. Он был свободным и, я думаю, даже знатным.

– Возможно… Я бы даже сказала: похоже на то, – задумчиво произнесла Лиммена. – Но это ничего не меняет. Тем более нужно его проучить! Быстрей привыкнет. А сейчас давай забудем о твоем друге, у нас есть темы поинтереснее, – игриво проворковала она. Однако, заметив расстроенное лицо Вильдерина, ласково приподняла его за подбородок:

– Мой милый, не переживай ты так.

– Повелительница, любимая, я думаю, Айн и так уже все понял, не обязательно избивать  его до полусмерти, – произнес юноша, и царица ему улыбнулась.

– Только ради тебя. Пусть посидит до утра взаперти и подумает. Но, будь добр, объясни своему другу, как не следует себя вести. Ступай, скажи палачу, что плети отменяются, и скорей возвращайся.

Наградой Лиммене за великодушие стали сияющие благодарностью глаза любовника. Юноша крепко обнял ее, поднял на руки, покружил по комнате и бережно опустил на пол. Царица рассмеялась.

– Беги уже, а то не успеешь.

И Вильдерин опрометью бросился к двери. Уже на выходе Лиммена окликнула его:

– Подожди! – в глазах ее засветилась какая-то мысль. – Он из Отерхейна, верно?

– Да… – Вильдерин немного растерялся.

– И он знатного рода?

Лицо юноши озарилось пониманием:



– Я точно не знаю, повелительница. Айн молчит о своем происхождении. Но мне так показалось.

– Хорошо, это я скоро выясню. Иди же! –она махнула рукой и, как только за Вильдерином закрылась дверь, уставилась в пространство, о чем-то размышляя.


***



Когда на спину Аданэя обрушился второй удар, он понял: пятидесяти ему не вынести. Их не вынести никому. Это не наказание – это казнь. Конечно, какое дело правительнице Илирина до жизни какого-то раба?!


Плеть снова опустилась, срывая со спины кожу. Будто огнем обожгла. Хриплый вопль вырвался у него из груди. Это только герои в легендах могли безмолвно терпеть боль, но он – живой человек.


Аданэй услышал голос Вильдерина на пятом ударе.



– Стой!!! Остановись! – юноша бежал со всех ног, ловко перепрыгивая через ограждения. – Повелительница отменила наказание. Это приказ!

Увидев, что палач застыл в растерянности, Вильдерин, запыхавшийся от бега, наконец перевел дух.

– Это точно? – спросил мужчина, поигрывая плетью.

– Ты знаешь, лгать я не стану. Вышло недоразумение, царица отменила наказание. Освободи его!

Как только с рук сняли веревки, ноги Аданэя подкосились, и он рухнул бы в пыль, если бы Вильдерин не удержал его. Повиснув на шее друга, пока тот волок его наверх, он кое-как все же доковылял до комнаты.


Оказавшись в покоях, Вильдерин уложил Айна на диван.


Так, теперь он сам нарушил приказ царицы, ведь она велела до утра продержать Айна в сарае, и уж точно не рассчитывала, что он притащит его к себе. Но как иначе он мог поступить? Ведь Айну уже досталось несколько ударов, а в грязном сарае раны непременно загноятся, возникнет лихорадка, а может, что-нибудь похуже.


Аданэй, почувствовав, как к горящей спине прикладывают что-то влажное, пошевелился и посмотрел на Вильдерина.



– Айн, безмозглый олух! – прикрикнул тот. – Такой бестолковой выходки я не ожидал даже от тебя. А теперь лежи смирно и не шевелись.

– Это… это была не обычная плеть, да? – заплетающимся языком спросил Аданэй. – С обычными я знаком.

– Да. Эту специально пропитали соком болотной вдовы – так трава называется. Она разъедает кожу.

Заметив, как лицо Айна скорчилось от боли, Вильдерин  смягчился:



– Ладно, теперь все будет хорошо. Главное не двигайся, а то повязки скинешь. Айн, ты меня понял? Ты понял? Я сейчас пойду к царице и не смогу следить за тобой. Обещай, что не встанешь с кровати.

– Да… я… спасибо, Вильдерин…

Юноша только ободряюще сжал его руку и тут же вышел.


"Хоть бы сознание потерять, что ли, – подумал Аданэй. – Эта боль нестерпима"



***



Стоило Вильдерину войти в покои царицы, как Лиммена, бегло окинув его взглядом, насмешливо фыркнула:



– Надо полагать, ты не успел. А еще, думаю, этот Айн сейчас вовсе не заперт, как я велела, а в твоей комнате.

Все эмоции сразу отразились на лице юноши. Он заметно смутился, но все же ответил:

– Прости, повелительница, я действительно нарушил твой приказ. Но тот сарай такой грязный… а я и впрямь не успел. Я не мог оставить Айна там.

Лиммена жестом прервала эту сбивчивую речь и спокойно произнесла:



– Ладно, я не сержусь.

– Но, повелительница, как ты догадалась?

Лиммена усмехнулась:



– Ты весь в крови.

И только тут Вильдерин оглядел себя. Ну конечно, в спешке он даже забыл переодеться. Вся одежда в засохшей крови Айна!

– Великая, – смущенно произнес он, – прости. Я сейчас же сменю одежду и вернусь.

– Можешь не приходить сегодня, – обронила Лиммена. – Все равно вечер безвозвратно испорчен.

– Прости, – повторил юноша.

– Я же сказала, Вильдерин, я не сержусь, – раздраженно отозвалась Лиммена. –  Придешь завтра. А сейчас ступай, займись своим другом, раз он для тебя так важен. И когда ему станет лучше, отправь ко мне, пусть покается в своих ошибках.

Она нетерпеливо взмахнула рукой и отвернулась. Вильдерин, поклонившись, осторожно вышел из комнаты. Кажется, царицу он все-таки разозлил.


Оставшись одна, Лиммена со стоном сползла на пол. Опять, опять это началось! Хорошо, что она успела отправить Вильдерина прочь: нельзя, чтобы кто-то увидел ее в таком состоянии. Особенно, раб. Особенно, раб-любовник. Проклятые! Они заставили ее нервничать! Вот и напал жестокий приступ. Снова! Однако царица и сама не поняла, из-за чего так разозлилась. Подумаешь, раб! Вильдерин никогда не играл большой роли в ее жизни: всего лишь любовник. Пусть и очаровательный.

Но женскую часть ее сути все-таки уязвило то, что Вильдерин предпочел ее общество заботе о недавно появившемся друге – нахальном мальчишке, который вывел ее из себя. Ничего, она проучит этого Айна! Конечно, проще всего выслать его куда-нибудь или убить. Но это означает признать поражение.

"Подожди, Лиммена, – обратилась она к себе, – с кем ты собралась соперничать? С никчемным рабом, над жизнью и смертью которого ты полностью властна?!"

Царица с трудом добралась до кровати и, стараясь не закричать от боли, перетерпела приступ. Когда все закончилось, несказанное облегчение навалилось на плечи, против воли закрылись глаза, и она крепко заснула.

А на следующий день государственные дела заставили ее позабыть и о рабах, и о любовниках. Читая срочные донесения разведчиков, она обдумывала, как привлечь сторонников в случае войны с Отерхейном и как усилить собственное войско.


***




– Ну, Айн, –  удивленно произнес Вильдерин спустя два дня, – раны на тебе как на кошке заживают. Я не удивлюсь, если от них даже шрамов не останется. Скоро опять начнешь бродить по дворцу и творить глупости, если только твой мудрый друг тебя не остановит, – он рассмеялся, и Аданэй ответил ему благодарной улыбкой.

– Вильдерин, спасибо тебе. Я не хотел доставлять неприятности. Просто так вышло.

– Да уж, нехорошо вышло, – Вильдерин слегка нахмурился, но скоро морщинка, сложившаяся на переносице, разгладилась: – Но надеюсь, все наладится. Как только окончательно придешь в себя, отправляйся к царице и попроси прощения. Повелительница великодушна, она не станет долго злиться.

– Великодушна? – проворчал Аданэй. – Мне так не показалось. Знаешь, пятидесяти ударов я бы не вынес, отдал бы концы уже на половине.

– Пятидесяти? – Вильдерин искренне удивился и снова нахмурился. – Странно. Мне показалось, она говорила лишь о десяти. Но в любом случае, все закончилось хорошо. Как думаешь, скоро ты сможешь пойти к повелительнице?

– Хоть сегодня.

– Нет, –  возразил Вильдерин, – ты еще слишком слаб.

– Брось! Я нормально себя чувствую. Спина болит, но это мелочи. Чем быстрее я разделаюсь с этим покаянием, тем лучше. Ненавижу неопределенность.

– Решать, конечно, тебе. И царице, – недоверчиво отозвался Вильдерин. –  Я спрошу ее, –  он вздохнул: – Какой  ты все-таки упрямый сукин сын! Недавно появился, а уже нажил себе такого врага, как Рэме.

– Да кто она такая, эта Рэме? Почему царица так о ней  печется?

– Потому что в ней нуждается. Когда нужно кого-то отравить или подкупить, подслушать разговор – это делает Рэме. С ней, увы, приходится считаться.

– Ладно, – теперь уже нахмурился Аданэй. – Как выражается Латтора, давай не будем о ней к ночи.

– Хорошо, – согласился Вильдерин. – А теперь советую отдохнуть, иначе вечером ты будешь представлять собой жалкое зрелище. По крайней мере, для очей царицы, – и юноша тут же скользнул за дверь.

Аданэй перевернулся на другой бок: лежать на спине до сих пор было больно. Спать ему не хотелось. Зря Вильдерин оставил его в одиночестве. Теперь неминуемо начнут лезть в голову неприятные мысли.

Он, конечно, соврал, что чувствует себя хорошо. Но зато верно другое: лучше быстрее отделаться от этого бесполезного покаяния.


***



Какое-то время Лиммена молча разглядывала Айна, который с поклоном явился в ее покои. Кажется, он чувствовал себя не очень уютно. Оно и правильно, раб обязан проявлять робость пред взором правительницы Илирина, особенно если имел наглость ей перечить. Наверное, поэтому он заговорил не сразу. Набирался смелости или, возможно, ждал, пока она заговорит первая. Ну нет! Может, он раньше и был знатен,  но сейчас – никто. Так пусть прочувствует это!


Лиммена и сама не понимала, почему ей так хочется унизить Айна. Сколько она помнила, ее никогда не волновало, что думают или чувствуют рабы – за исключением разве что Вильдерина и Рэме. И то верно, какое дело владычице Илирина до невольников? Но этот Айн чем-то неуловимо раздражал ее, с самой первой встречи раздражал. Виделось в его лице что-то неприятное – надменность, насмешливый взгляд, словно он на всех, даже на нее, царицу, смотрел свысока. И у раба не получалось скрыть это, даже когда он пытался угодить и польстить.


Айн наконец заговорил:



– Повелительница, прошу простить мою недостойную дерзость, – в середине фразы голос его заметно дрогнул, и Лиммене это доставило удовольствие.

Она уже успела рассмотреть Айна внимательнее: бледен, напряжен, смущен. Видимо, не до конца оправился от плети, стоять на ногах ему нелегко. Зачем же пришел сейчас? Сам захотел, или настоял Вильдерин? Впрочем, это неважно.

– После таких проступков, раб должен на коленях вымаливать прощение, – сказала она.

Брови Айна слегка приподнялись:



– Прости, не думал, что Великая желает убедиться во власти над рабом. Надеюсь, мои жалкие потуги не оскорбят владычицу: просто мне еще сложно двигаться… –  ноги Айна начали медленно подгибаться, однако он не оторвал взгляда от лица царицы.

– Ты и впрямь достаточно жалок, можешь не пресмыкаться, это вряд ли что-то изменит, – Лиммена раздраженно махнула рукой. Раб, так и не успев опуститься на колени, снова выпрямился.

"Он хитер и самонадеян, – нервно подумала царица, – но таких много. Отчего же именно его мне хочется сломить и унизить?"

Лиммена приблизилась к Айну, пренебрежительно осмотрела с ног до головы, словно диковинное животное. Медленно обошла его и встала за спиной. Айн проследил за ней настороженным взглядом. Лиммена же сильно надавила ладонью на опухшую, исполосованную багровыми отметинами спину и, заметив, как поморщилось его лицо, сладко пропела:

– Должно быть, больно.

Уловив в глазах раба плохо скрытое негодование, она тихонько засмеялась.



– Интересное ты создание, Айн, – проворковала. – Ответь, к чему ты устроил нелепую истерику? Рэме молода, красива. В чем дело?

– Я уже отвечал на этот вопрос, владычица. И чуть не отправился к праотцам. Теперь у меня лишь две возможности: повторить свой ответ, или сказать то, что желает услышать Великая. Но я бы не хотел тебе лгать.

"Проклятье! – пронеслось в голове Лиммены. – Он опять выкрутился!"



– Чуть не отправился к праотцам? – насмешливо бросила она. – Не пытайся обмануть меня, ничтожный! От десяти ударов еще никто не умирал!

– Десяти? – в голосе раба послышалось неподдельное изумление. – Палач говорил о пятидесяти!

Тут пришел черед Лиммены удивляться:



– От этого действительно можно умереть. Но палач не посмел бы ослушаться приказа, он не такой бестолковый, как ты, – царица замолчала, но скоро в глазах ее вспыхнула догадка, и она весело рассмеялась: – Ну конечно! Это Рэме! Здорово же ты досадил ей, раз она задумала тебя убить! Вот паршивка! Правду говорят: никогда не зли женщину, ибо месть ее будет страшной.

Но тут Лиммена снова взглянула на Айна и осеклась, увидев, что его побледневшее лицо выражает гнев, безмерное удивление и отвращение (к ней?!).

– Ты смеешься? – совсем тихо спросил раб. – Тебе смешно?

Да, видимо, правду сказал Вильдерин – этот Айн действительно когда-то был свободным господином. Иначе не удивлялся бы пренебрежению к своей жизни.

– Рэме нарушила приказ, – все так же тихо продолжил говорить раб. – Нарушила тайно и подло. А тебе все равно, ты смеешься, словно это незначительная шалость. Я понимаю, Владычицу не волнует, буду я жить или умру – но смеяться?! Даже над дворовым псом не смеются, когда ему больно. Так почему царице Илирина доставляет такое удовольствие моя боль?

Наверное, из-за того, что раб был прав, или потому, что сейчас он смотрел на нее как на обычную женщину, а не повелительницу, Лиммену охватила холодная злость, и она с размаху ударила Айна по лицу.

– Как смеешь ты, грязный раб, – прошипела царица, – говорить мне такое?! Да я сейчас же прикажу отрезать твой мерзкий язык!

– Отрезать язык… – с непонятной усмешкой пробормотал невольник, отнимая ладонь от покрасневшей щеки. – Кажется, это превращается в славную традицию…

Но вдруг посерьезнел и добавил:



– Великая права, моя жизнь действительно в ее руках.

Слетела маска рабской угодливости, и со всей откровенностью обнажилось его истинное лицо: надменное, властное и красивое. О да, этот привык сам быть господином. И скорее позволит убить себя, чем по-настоящему подчинится.

Лиммена по какой-то причине не могла оторвать от него взгляда. Это лицо! Эти глаза! Такие странные, колдовские глаза! Светло-серые, словно прозрачные, а по краям радужки – темно-синие, почти черные. Манящие. Опасные. Что за странная сила сокрыта в них, если она – правительница огромной страны – не способна пошевелиться, находясь под их властью! Этот энигматичный взгляд…

С трудом переборов себя, Лиммена отвернулась и пренебрежительно бросила:



– Ты будешь казнен. Я так решила, – с неудовольствием и злостью она заметила подрагивающие нотки в собственном голосе.

– Пусть будет так, – спокойно отозвался тот.

Конечно, Аданэй только казался спокойным. Он знал, что опять, вот уже который раз, ступает по лезвию ножа. Он рисковал, когда смеялся в присутствии Элимера, рисковал, насмехаясь в лицо надсмотрщику в каменоломнях, а с Лимменой рисковал вот уже второй раз. Но чувствовал: ничего дурного уже не случится. Царица, хоть и старалась этого не показать, попала под его необъяснимые чары, природу которых Аданэй и сам не понимал.

Лиммена стояла спиной к Айну, с ней творилось что-то невообразимое. Злость и ярость мешались с азартом. Сердце билось быстрее и быстрее. В груди родилась боль. Проклятье! Конечно, она снова потеряла спокойствие, вот приступ и не заставил себя ждать. Нет, только не при нем! Нет, он не должен видеть!

Но выставить раба Лиммена не успела. Боль скрутила сильнее, чем когда-либо прежде, царица не успела сдержать стона и повалилась на ковер.

"Какой стыд!" – промелькнула мысль, прежде чем разлететься осколками и раствориться в мучительной бездне, лишив царицу возможности и думать, и воспринимать окружающее. Теперь оставались только двое: Боль и Лиммена. Лиммена и Боль.


Когда болезнь разжала когти, взгляд Лиммены прояснился, предметы вокруг обрели привычную резкость, и царица поняла, что лежит на полу, а Айн держит ее голову у себя на коленях. Какая чудовищная ирония! Она собиралась унизить этого раба, но сама оказалась униженной. Он видел ее беспомощной. Он смотрел, как она корчилась у его ног. Какое же злорадство он, должно быть, испытывал – этот раб, бывший господином!

Лиммена заглянула ему в глаза, боясь увидеть в них торжество и насмешку. Однако ничего подобного не обнаружила. Взгляд Айна казался мягким и как будто ничего не выражал. Тут Лиммена осознала, что ее голова все еще покоится на его коленях, и ей стало стыдно. С трудом поднявшись на ноги, она сделала шаг, но снова накатила тошнота, голова закружилась, и царица опять упала бы, если б раб не оказался рядом. Как это позорно –  принимать от него помощь!

Лиммена не понимала, почему ей так важно выглядеть в его глазах грозной повелительницей, не знающей слабости, но она движением руки попыталась отстранить Айна, однако тот не подчинился. Вместо этого подхватил ее и отнес на кровать.

– Ну, и зачем ты мне помогаешь? – спросила царица. – Надеешься, я сохраню тебе жизнь?

– Нет, – Айн покачал головой. – Ты бы и так меня не убила.

Произнося эти слова, Аданэй знал, что снова рискует – сумасбродная царица может казнить его просто из чувства противоречия. Но отступать было уже поздно.

– С чего ты взял? – изумилась Лиммена. – Я могу сделать с тобой все, что угодно! Неужели нисколько не боишься?

– Глупо совсем не бояться, – губы Айна чуть затронула улыбка.  – Все живое боится смерти. Но мне показалось, ты не из тех, кто станет убивать без особой причины.

– Страха ты не чувствуешь… Тогда что? Может, злорадство?

Айн склонился над Лимменой и, всмотревшись в ее лицо, печально произнес:



–  Мне самому слишком хорошо знакома боль. Как я могу радоваться чужой?

И  она не нашлась, что ответить.


Аданэй знал: его слова далеки от истины: пусть злорадства он и впрямь не чувствовал, но неожиданный приступ царицы помог ему чуть приблизиться к ней, а это не могло не радовать.


Он еще раз посмотрел на Лиммену. Тем самым – особенным – взглядом. И произнес холодно и почтительно:



– Позволишь идти, повелительница?

– Да, ступай, – устало отозвалась Лиммена. Что ж, этот Айн оказался прав: ни убивать, ни наказывать его желания более не возникало.

И тут, перед тем, как уйти, раб непринужденно, словно невзначай, откинул с ее лица выбившуюся из прически прядь, слегка коснувшись пальцами щеки. И поклонившись, направился к двери.

"Да как он смеет! Будто я не царица, а деревенская девка!" – мысленно возмутилась  Лиммена, стараясь не признаться себе в том, что от его прикосновения по телу пробежала волна горячей дрожи. Но она почти мгновенно взяла себя в руки и окликнула Айна на выходе:

– Подожди! – если уж он все равно здесь, неплохо бы выяснить то, что собиралась. Лиммена приподнялась на подушках и жестом приказала рабу не подходить ближе. Пусть стоит в дверях.

– Отвечай, кем ты был до рабства? И не смей лгать.

Несколько мгновений Аданэй размышлял. Должно быть, царица неспроста задала этот вопрос. А раз так, продолжать лгать слишком глупо. И опасно.

– Я был свободным  жителем Отерхейна, повелительница.

– Это я поняла и без тебя, – фыркнула Лиммена. – Подробнее. Кем ты был? И почему солгал Ниррасу?

"Что ж, похоже, эти вопросы я могу обернуть себе на пользу" – подумал Аданэй.

Он искусно изобразил сомнения, бегающий взгляд, а затем сделал вид, будто с трудом решается на откровенность:

– Мой отец был одним из младших советников бывшего кхана, а я – предводителем сотни. В будущем мне предстояло водить в бой тысячу, либо пойти по стопам отца. Но не сложилось. Кханом стал Элимер. Многие знатные люди, в том числе и мой отец, воспротивились этого. Они поддерживали другого кханади. Но Элимер убил почти всех недовольных. Мою семью тоже. А я бежал на запад, к Сайхратхе, но в пути нарвался на разбойников. Они продали меня в Ишмир, в рабство. Вот и все. Я не сказал об этом Ниррасу, я боялся, что он выдаст меня Элимеру: за мою голову там, в Отерхейне, назначена награда.

И Аданэй начал судорожно вспоминать имена погубленных Элимером знатных мятежников, чья история могла бы совпасть с той, которую он только что придумал. Но не успел.

– Как же тебя зовут на самом деле? И как звучит имя твоего рода?

– Айн – мое настоящее имя. А имя рода… – тут он мастерски изобразил отчаяние и с горькой иронией добавил: – Мой род мертв. Его не существует.

– Но есть ты, – на лице царицы Аданэй обнаружил заметное оживление и плохо скрытое любопытство.

– А что я? – горько усмехнулся он. – Имя моего рода не может принадлежать рабу. Я открою его не раньше, чем перестану им быть. Если перестану…

– И ты не пытался бежать из рабства?

– Я пытался, – он равнодушно пожал плечами.

– А сейчас? Если, допустим, я позволю тебе вернуться в Отерхейн? Прошло столько лет с тех пор, как Элимер подавил мятежи. Он может простить тебя, если ты покаешься.

Вопрос был провокационным, но чтобы ответить на него Аданэю даже не пришлось притворяться:

– Я ненавижу Элимера. Он лишил меня семьи и дома, он превратил меня в раба! И даже если он меня простит, то я его – никогда. Никогда!  – и в глазах Аданэя зажглась уже настоящая, а не поддельная злоба.

– Хорошо, можешь идти, – неожиданно прервала разговор Лиммена.

Аданэй не заставил просить себя дважды: эта беседа изрядно его утомила, забрав, кажется, все силы. Он чувствовал себя измученным, изможденным, и мечтал быстрее добраться до кровати. Сейчас даже с Вильдерином встречаться и разговаривать не хотелось. И думать не хотелось тоже. В конце концов, о важных вещах – например, о царице, – он может поразмыслить и завтра.




Гл. 21. В споре с чувствами не всегда побеждает разум




Советники смотрели на Лиммену так, словно ждали от нее ответа, и царица поняла, что отвлеклась и прослушала последнюю фразу Нирраса. Неудивительно: малый совет длился уже довольно долго, а она в последнее время быстро утомлялась. Без сомнения, во всем виновата болезнь…



– Прости, – сказала она, – я кое-что обдумывала. Так о чем ты говорил?

– Об Эхаскии. Неплохо бы возобновить с ними дружбу.

– Их дружба слишком разорительна, – возразил один из советников – Кхарра. – Эхаскийский регис потребует снять запрет с торговли их специями и тканями на наших землях. Да еще и выхода к морю захочет.

– Все верно, – не раздумывая, подтвердил Ниррас. – Но из двух зол я предлагаю выбрать меньшее. Все-таки Эхаския наш ближайший сосед. Страна хоть и небольшая, но войско у нее довольно сильное. И это войско может выступить на стороне Элимера, если тот объявит нам войну. Лучше договориться с государем Рейлиром до того, как это случится.

– Ты прав, – согласилась Лиммена. – Уж лучше вызвать недовольство наших купцов, но вернуть расположение региса.

– Недовольства не будет, – вставил Оннар. – Купеческим гильдиям придется понять, что это вынужденные меры. Я найду способ убедить их.

Царица кивнула. В этом вопросе она могла полагаться на Оннара всецело: прежде, чем стать советником, он возглавлял одну из купеческих гильдий, а потому в делах торговли разбирался лучше всех присутствующих.

– Надо скорее направить в Эхаскию послов, – сказала Лиммена, посмотрев на Кхарру. – Займись этим.

– Выберу лучших, Великая.

– Хорошо. С этим решили. Но есть еще один вопрос, который я хочу обсудить. Помните, мы пытались найти и договориться с вельможами Отерхейна, которые недовольны Элимером?

– Конечно, но все изображали верных подданных, – фыркнул Кхарра. – Дрожали перед своим тираном, хотя он находился далеко.

– А еще боялись, что это проверка, которую серые крысы устроили, а потому не верили нашим посланникам, – откликнулась Лиммена. – Но сейчас у нас появилась одна возможность. Она неверная и шаткая, но это лучше, чем ничего.

Все взгляды устремились на правительницу, и та продолжила.



–  Будет проще, если мы узнаем имена недовольных наверняка, а заодно поймем, чего они хотят добиться, свергнув кхана.

– Мы пытались выяснить это и раньше. Что изменилось, Великая? – спросил Ниррас.

– Появился раб из Отерхейна. Раб благородного происхождения, сын одного из советников. Он сказал, что Элимер казнил его отца за участие в мятеже. Возможно, этот невольник укажет нам выживших мятежников.

– Почему ты уверена, что он не солгал? – в глазах Нирраса промелькнуло странное выражение, но Лиммена не обратила внимания.

– Потому что если ложь вскроется – его казнят, и он об этом знает. Да и сам подумай: раб хорошо говорит на илиринском, хотя появился здесь недавно. Значит, получил образование, недоступное простолюдину. И говорит он с отерхейнским акцентом. Кроме того, ведет себя слишком нахально для раба. Он мог соврать лишь в том, что был сыном мятежника. Но зачем? Не вижу причины, ради которой он стал бы рисковать жизнью.

– Но как он попал в Илирин? – Ниррас был почти уверен, что царица говорила об Айне. О ком еще? Удивляло советника другое: любовником Лиммены мальчишка не стал, зато умудрился  придумать какую-то историю о своем прошлом и не предупредил об этом его, Нирраса.

– О, это ты его привез! – ответила царица. – Его имя… кажется, Айн. Если только мне не изменяет память.

Царица притворилась, будто с трудом вспомнила имя раба, а Ниррас изобразил, что очень удивился ее сообщению. Неизвестно, заметили бы они притворство друг друга или нет, но неожиданный, резкий вопрос Кхарры отвлек их:

– Откуда нам знать, что его не подослали специально! Либо отерхейнцы, либо кто-то из предателей-илиринцев? Может, он здесь вынюхивает, выслушивает, каким-то образом передает весточки своему кхану? Да может он вообще один из этих серых крыс?

– Если бы ты видел, в каком состоянии я подобрал его в Ишмире, – фыркнул Ниррас, – то у тебя не возникло бы подобных сомнений.

Кхарра с подозрением покосился на Нирраса, недоверчиво хмыкнул, однако промолчал, еще не готовый открыто выразить недоверие главному советнику царицы. Хотя он подозревал – давно уже подозревал, – что Ниррас ведет двойную игру, которая, вероятно, отразится и на нем, Кхарре. Причем отразится не лучшим образом. Но доказательств не было, одна лишь интуиция. Недавно организованная им слежка за этим осторожным человеком пока тоже ничего не дала, но все же Кхарра считал, что подозрения его не беспочвенны. Чем еще объяснить, что Ниррас, в отличие от других советников и глав знатных семейств, допущенных ко двору, не пытается подчинить себе Латтору, не заигрывает с родственниками Маррана? Он либо не понимает, что завладевший наследницей и ее мужем завладеет и троном, либо… видит на троне кого-то другого – не Латтору. Странно, очень странно. А этот раб? С чего бы военачальнику, презирающему роскошь и бесполезных рабов-для-красоты, привозить такого раба из далекого Ишмира? Неужели только для того, чтобы порадовать царицу? Нет-нет, что-то здесь нечисто. Уж не сговорился ли Ниррас с врагами Илирина?

Его мысли прервались ответом царицы:



– Серые крысы вряд ли выбрали бы личину раба – уж очень неверна рабская доля. Скорее проникли бы под видом одного из илиринцев. Не стоит забывать: серых учили их ремеслу с детства, и некоторые из них говорят на нашем языке столь же чисто, как мы.

– И все же… не мешает узнать об этом рабе побольше, – протянул Кхарра.

– Конечно. Скоро мы все выясним, – уронила Лиммена.

– Цветной зериус? – спросил Оннар.

– К сожалению, нет, – царица поморщилась. – Этот раб, как оказалось – один из редких счастливцев, на честность которых зериус почти не влияет, зато вызывает сильное отравление. Я уже пыталась однажды. Хотела проверить, с кем подружился мой… – тут она запнулась и, оборвав собственную фразу, закончила другим: – В общем, у меня не вышло.

– Жаль… – протянул слегка побледневший Ниррас, удрученно покачав головой.

– Да, но ведь можно допросить и обычным способом. Но сначала лучше просто поговорить, ни к чему сразу настраивать его против нас. Займешься этим, Ниррас? Тебе лучше всех знаком Отерхейн. Только учти – раб слишком дерзок. На скотном дворе ему место, а не во дворце, даже видеть его здесь не хочу! Но, к сожалению, он нам нужен. В общем, выясни у него все, что сможешь. Ну, да ты сам знаешь… Если станет упрямиться или врать – сделай то, что нужно.

– Можешь не волноваться, Великая, он все мне выложит.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Лиммена.


***



Царица не обманывала Нирраса, ей действительно не хотелось больше ни видеться, ни говорить с Айном. Но причина была иной, нежели та, которую она озвучила на совете. Почему-то ее пугала сама мысль о разговоре с этим рабом. Лиммена убеждала себя, будто ей просто неловко из-за того, что он видел ее приступ. Но в глубине души понимала: и эта причина не истинная. Она ощущала непонятный страх, едва ли не оцепенение при каждой случайной встрече с ним. Этот страх был сродни неясной тревоге, но именно он мешал царице заходить в покои Вильдерина, ведь там мог находиться и Айн. Проще всего было бы запретить последнему появляться наверху, однако и этого ей не хотелось. Странный раб вызывал необъяснимый интерес и, избегая его, Лиммена одновременно мечтала с ним столкнуться. Желание это она пыталась скрыть даже от себя, но не очень удачно.


О, царица понимала, что означает волнение и горячая дрожь! Да, стоило признаться: этот возомнивший о себе невесть что мальчишка вызывал у нее, повелительницы Илирина, жгучее желание, она ловила себя на мысли, что постоянно вспоминает его взгляд – завораживающий, манящий, чарующий. И его мимолетное прикосновение, которое до сих пор горит на ее коже. Интересно, подозревает ли сам Айн о своей силе?


Первый раз за долгие годы Лиммена ощутила себя настолько уязвимой, слабой, что мысль сделать Айна любовником вызывала у нее стыд, неловкость и страх. Она боялась увидеть в его глазах насмешку или презрение. Никогда раньше подобные сомнения не мучили Лиммену, так что же случилось сейчас? Неужели этот раб стал для нее опасен? Неужели обрел власть над ней?


Надо избежать этого любой ценой! Будь Айн знатным илиринцем, она, конечно, доверилась бы своим желаниям. Но он – раб, он – дикарь из Отерхейна, а она – царица. Крайне глупо и стыдно правительнице Илирина попадать в зависимость от раба. Нельзя этого допустить – и она не допустит! Вот только каким образом, если не в состоянии даже отправить его прочь?


От тревожных раздумий царицу отвлек голос Рэме. Служанка словно прочитала ее мысли:



– Повелительница, а что ты намерена делать с Айном?

– А что с ним делать? – усмехнулась Лиммена. – Я и не задумывалась об этом. У меня есть занятия важнее, чем обдумывать судьбу раба. Свое он получил, надеюсь, впредь будет послушнее.

– Великая, – вкрадчиво пропела Рэме, – ты хотела отдать его мне. Но он нарушил твой приказ.

– И ты, кстати, тоже! – прикрикнула на девушку Лиммена. – Будь благодарна, что я тебя не наказала! Это ведь ты сказала палачу, будто я велела дать ему пятьдесят ударов?

Рэме опустила взгляд.



– И после этого ты осмеливаешься что-то просить? Твоя злобная выходка могла стоить жизни одному из моих рабов. Как ты посмела? Ты, которая обязана сохранять мои богатства?

Девушка подняла глаза и по лицу ее заструились слезы.



– Моя царица, сможешь ли ты простить меня? Сама не знаю, что на меня нашло. Я была так зла на него, что потеряла разум. Я так жалею о своем проступке! – и она разрыдалась еще сильнее.

"Лжет, – подумала царица. – Лжет и притворяется. А я слишком многое спускаю ей с рук. Наверное, потому, что эта хитрая девчонка чем-то напоминает мне меня. И в этот раз я, конечно, опять ее прощу".

– К тому же, – недоверчиво произнесла Лиммена, – я думаю, не очень-то тебе этот раб нужен. Наверняка просто не терпится ему отомстить, взять над ним верх.

– Ты как всегда мудра и проницательна, владычица, – не переставая лить слезы, прошептала служанка, – но все-таки…

– Прекрати ныть! – снова прикрикнула царица на девушку. – Твой плач меня раздражает! – и уже спокойнее добавила: – Я подумаю. Может, отдам его тебе…

– О, я так благодарна! – Рэме тут же утерла слезы и припала губами к руке своей повелительницы.

– Подожди благодарить, я еще не решила.

Служанка, не обращая внимания на эти слова, продолжила осыпать руку Лиммены благодарными поцелуями.

"А что, это мысль, – подумала царица, – я отдам Айна Рэме, рано или поздно ему придется подчиниться, он превратится в обычного раба, и я сразу же освобожусь из-под его проклятой власти".

Эта мысль немного успокоила Лиммену, и раздумья ее перенеслись на Отерхейн. Что-то там выяснит Ниррас?


***



До этого дня Аданэю не приходилось бывать в покоях советника, а потому его удивила скромная, скорее даже скупая обстановка комнат. По всей видимости, Нирраса, бывшего воина, не интересовала внешняя роскошь, коей были так привержены знатные люди Илирина. Комнаты его казались полупустыми, а мебель – простой и незамысловатой. В углу беспорядочной кучей валялись какие-то записи и карты. Складывалось впечатление, будто советнику безразлична окружающая обстановка – было бы место, где провести ночь и принять пищу.



– У меня здесь толстые стены и дверь, – бросил Ниррас, – нас не должны подслушать. Иди сюда, садись.

Советник указал Аданэю на скамью рядом с собой и продолжил:



– Сегодня на утреннем совете кое-что случилось. Нужно обсудить. Но сначала ответь мне, щенок, почему ты ничего не рассказал о зериусе и о своей новой легенде? О том, что теперь ты у нас, оказывается, не раб с детства, а сын отерхейнского советника?

– Щенок просто не подумал, что история с зериусом так уж важна, – огрызнулся Аданэй. – К тому же Вильдерин дал мне противоядие.

– Да-да, я сам должен был подумать об этом. Но я даже предположить не мог, что царице взбредет в голову поить им какого-то раба. Надо же, из-за такой ерунды могли рухнуть все наши планы! Но повезло, слава Богам, повезло!

– Постой… Ты сказал – царице? Это что, она приказала?

– Да, но теперь это неважно. Что насчет легенды?

– Мне просто пришлось. Выхода не было. Она начала догадываться. Я не успел рассказать тебе.

– Надеюсь, ты мне не лжешь, – угрожающе процедил Ниррас, сверкнул недобрым взглядом в сторону Аданэя, но тут же сменил интонацию, и голос его зазвучал спокойно:

– Именно из-за своего вранья ты сейчас находишься здесь. В общем-то, если все сделаем правильно, оно обернется нам на пользу. Но теперь тебе придется быть куда осторожнее, чем раньше: царица говорила о тебе на совете, и все советники, в том числе и наши недруги, узнали о твоем существовании.

– На совете? Обо мне?

– Да. Она решила, что тебе известны имена выживших мятежников. Вот и приказала мне расспросить тебя. И пытать, если не расскажешь. Так что вспоминай.

– Кого вспоминать, советник? – ухмыльнулся Аданэй. – Ведь я всю жизнь был рабом, разве нет?

Ниррас вскинул на него взгляд, помолчал и осторожно выговорил:



– Ты так сказал нам с Гилларой.

– Но ведь тебе известно, что я солгал, не правда ли? Известно, кто я такой на самом деле?

– Почему ты так думаешь?

– Я знаю, а не думаю. И к чему притворство, Ниррас? Разве у нас не общая цель?

– Хорошо… хорошо, – сдался советник, – ты прав. Пусть знаю. А теперь давай по делу, ладно? Имена.

– Я могу назвать только тех, кто поддерживал меня до того, как Элимер стал кханом. Но я понятия не имею, не превратились ли они в его верных подданных. Я вообще не знаю, что с ними сейчас и где они.

– Понимаю. Но мне нужно хоть что-то. Мы ведь не можем позволить, чтобы тебя пытали, верно? Иначе ты выболтаешь то, что приведет на плаху всех нас.

– Ты будешь записывать?

– Да. Говори.

Ненадолго задумавшись, Аданэй начал перечислять своих былых сторонников. Ниррас записывал долго и скрупулезно, терпеливо вытягивая из него все подробности их жизни, характера и слабостей.

– Чего царица хочет добиться? – спросил Аданэй советника, когда тот закончил записывать. – Междоусобицы в Отерхейне?

– Верно.

– Неплохая идея. Но ее непросто будет осуществить.

– Междоусобица начнется сама собой, когда в Илирине появится новый царь, а в Отерхейне об этом узнают, – усмехнулся Ниррас и добавил: – Если, конечно, этот новый царь действительно появится – что во многом зависит от тебя. Поэтому спрошу: как дела с царицей?

– Увы, никак. Кажется, я ей не нравлюсь.

– Почему ты так решил?

Аданэй с досадой вздохнул.



– А как еще прикажешь думать? Сначала она захотела отдать меня своей Рэме, потом приказала высечь. А из-за вранья Рэме я едва не получил пятьдесят ударов вместо десяти. Но царице шалость служанки, видимо, показалась забавной, она смеялась. А потом потребовала, чтобы я унижался, вымаливая прощение! Я и смерти-то избежал только благодаря защите Вильдерина. Правда, в конце нашей с Лимменой беседы мне показалось, будто она смягчилась. Я даже подумал, будто ее сразило мое бесподобное обаяние, – Аданэй усмехнулся. – Но в следующие дни, когда мы сталкивались, она даже не смотрела на меня, словно я пустое место.

Ниррас погрузился в размышления, а когда вынырнул из них, то проговорил не очень уверенно:

– Мне показалось странным, что Лиммена на совете вообще показала свою неприязнь к тебе. Я еще тогда подумал: ты – не первый раб, который проявил неповиновение. Во дворец Эртины попадали разные люди. Иногда и мне приходилось наблюдать потрясающие истерики. Но царицу они никогда не волновали. Да, она приказывала высечь непокорных, но тут же о них забывала. И уж точно никогда раньше не требовала от виновных покаяния – у царицы Илирина есть занятия поважнее. А с тобой, как я понял, она имела некую беседу. Похоже, чем-то ты ее все-таки заинтересовал. И сдается мне, интерес ее вызван не только твоим благородным происхождением. Бывших господ здесь и без тебя немало. И еще… как мне доносят, последнее время она не приглашает к себе Вильдерина. Кстати, как поживает ваша лживая дружба? Мальчишка верит тебе?

– Как самому себе, – ответил Аданэй, и ему стало грустно.

К чему себя обманывать? То, что он делает сейчас и собирается сделать в будущем – это предательство. И предаст он человека, который рисковал благосклонностью своей любимой ради него, Айна. Человека, который искренне верил своему другу.

Аданэй прекрасно понимал, как больно будет влюбленному в царицу юноше, если осуществится план Гиллары, но отступать не собирался. Только добившись трона Илирина, он вернет то, что принадлежало ему по праву рождения, и только так он сможет отомстить брату. Да, из-за этого пострадают невинные, но ведь судьба не разбирает, кому наносить удары, и в том не его, Аданэя, вина. Будь его воля, он сделал бы все, чтобы на месте Вильдерина оказался кто угодно другой. Но, увы, под ударом оказался именно Вильдерин, к которому Аданэй успел привязаться, несмотря на свои тайные замыслы.

"Если все удастся, и я стану царем – я сделаю Вильдерина свободным", – кое-как успокоив себя этой мыслью, он заставил себя не думать о друге.

– Знаешь, – сказал Ниррас после долгого молчания, – будет очень хорошо, если ты как-нибудь подставишь этого юнца, чтоб уж точно лишить его расположения царицы.

– Нет, я не стану, – отрезал Аданэй.

Советник пытливо взглянул в его лицо, но в следующий миг отмахнулся и бросил:

– Как знаешь, как знаешь…. Что ж, тогда ты можешь идти, но помни: здесь тебя долго допрашивали, а может даже пытали. Так что не забудь притвориться измученным.

– Да мне и притворяться не нужно, – пробормотал Аданэй, направляясь в сторону двери.



***



После разговора с Ниррасом Аданэй внимательнее присмотрелся к поведению царицы. И пусть он видел ее лишь изредка и мельком, но кое-какие выводы сделал и из этих мимолетных встреч. Всякий раз, когда Лиммена сталкивалась с ним, во взгляде ее мелькал легкий испуг, а потом она резко отворачивалась, делая вид, будто не замечает Айна. Раньше подобную реакцию Аданэй наблюдал у юных влюбленных девиц, и если бы Лиммена не казалась такой неприступной, гордой и царственной, он решил бы, что она смущается. Но радоваться кханади не спешил: вполне возможно, что он, обнадеженный словами Нирраса, увидел лишь то, что захотел увидеть.



***



Между тем, всегда такая умиротворенная атмосфера в комнате Вильдерина неузнаваемо изменилась. Как и сам хозяин. Вот уже около недели парень выглядел странно рассеянным, на вопросы отвечал невпопад, словно мысли его витали где-то далеко; он не реагировал на подначки и шутки Айна, и на губах его теперь возникало лишь бледное подобие былой улыбки.


Аданэй уже начал всерьез беспокоиться за друга, от него не ускользнула тень тревоги и уныния, поселившаяся в глазах юноши.



– Скажи мне, наконец, что с тобой?! – потребовал он ответа.

Вильдерин пожал плечами и произнес:



– Кажется, царица все же разозлилась на меня. За то, что я ее ослушался. Вот уже две недели, как она не зовет меня к себе. И сама не заходит. Ну, да ты и сам все видишь…

– Почему же ты молчал? Я-то терялся в догадках, что с тобой.

Юноша отвел взгляд, и у Аданэя возникло смутное подозрение:



– Подожди, ты считаешь, это я виноват? Поэтому ничего не говорил? Наверное, ты уже много раз пожалел, что помог мне тогда… – Аданэй почти хотел, чтобы друг согласился с этим предположением, ведь это сняло бы с его души львиную долю угрызений совести.

Но Вильдерин только вздернул подбородок и, кажется, рассердился:



– Как ты можешь так обо мне думать?! Даже если бы я знал заранее, чем все обернется, я все равно помог бы тебе! Понимаешь, – продолжил он уже спокойнее, – ты здесь ни при чем. Если бы не этот случай, возник бы какой-нибудь другой. Дело во мне. Я всегда знал, что для владычицы я – лишь развлечение. Наверное, иначе и быть не может, ведь я раб. Но беда в том, что я не сумел вызвать у нее даже подобия любви, даже привязанности, вот она и отвернулась так легко. А я не знаю, как без нее быть. Мне кажется, я не смогу.

Острая жалость кольнула Аданэя, и снова родился вопрос: неужели в царском дворце Эртины, полном разврата, интриг и сплетен, мог существовать столь светлый человек, как Вильдерин?

– Если все продолжится так же, царица скоро отошлет меня вниз, – снова заговорил юноша. – Но ты, хотя бы ты не отворачивайся от меня, Айн. Я понимаю, я сейчас не лучший собеседник. Но это пройдет рано и поздно, я смирюсь, привыкну. Я, очевидно, потерял любимую, но не хочу терять еще и друга.

Аданэя тронула эта нежданная просьба, и он поспешил ответить:



– Обещаю, Вильдерин, что всегда, что бы ни случилось, буду твоим другом. Запомни – всегда и что бы ни случилось. И если однажды тебе покажется, что это не так, и ты меня возненавидишь – просто вспомни мои слова.

– Почему это я должен тебя возненавидеть?

– В жизни всякое случается, – отделался Аданэй небрежной фразой и добавил с улыбкой:

– Ладно, друг мой, не унывай. Если ты похудеешь и зачахнешь от тоски, царица точно отправит тебя вниз, чтобы ты не пугал ее своим скелетом. А так, глядишь, позлится и перестанет. Пойдем, прогуляемся лучше, сходим на наше любимое озеро – совершим еще один непростительный проступок.

Вильдерин слабо улыбнулся в ответ. Странно, но слова Айна его как будто приободрили, и он с готовностью согласился идти к запретному водоему.


***



Озеро находилось в дальней части священной рощи, что простиралась сразу за необъятным садом эртинского дворца, а потому идти до него пришлось долго. Но они и не спешили – все равно сегодняшней ночью было не до сна. Одного терзали любовные муки, другой разрывался между необходимостью предать друга и острым чувством вины. Поглощенные мыслями, до озера они шли в полном молчании.


Закончилась выложенная камнем дорога, и они вступили в рощу. Лишенная соков осенняя трава сухо шелестела под ногами, деревья тесно жались друг к другу и почти не пропускали лунный свет. Но друзья хорошо знали путь, а потому без труда следовали по тропе, ведущей к запретному озеру.


Это место считалось сакральным, в особые дни года здесь проводились служения илиринским Богам. В озеро впадало несколько источников, об одном из которых говорилось, будто он целебный. Знатные обитатели дворца порой приходили к нему, чтобы отведать чудесной воды, но лишь до заката. Ночью люди не решались появляться здесь, наслушавшись недобрых историй об этом месте. Неизвестно, были эти рассказы выдумкой жрецов или истиной, но Вильдерин с Айном пока еще не встретили здесь ничего странного или страшного. Хотя Вильдерин и считал своим долгом всякий раз поведать какую-нибудь пугающую сказку о ночи у священного озера. Но вряд ли он сам верил в свои россказни, иначе не приходил бы сюда так часто. Истории о водяницах, марах, хранителях рощи, похитителях сердец и прочих духах, которых смертному нужно остерегаться, были отнюдь не самыми устрашающими среди прочих рассказов об этом месте. Но именно благодаря таким слухам у рабов имелась возможность посещать ночью озеро, оставаясь безнаказанными. Правда, до сих пор такое необычное желание возникало лишь у двоих.


Ночь шептала, шелестела листвой, переливалась соловьиной трелью и пела стрекотом сверчков. Громко и жутко расхохоталась какая-то птица. Словно и не птица вовсе, а человек. Аданэй с Вильдерином вздрогнули.



– Никак Керидти шалит, – усмехнулся последний. – Говорят, до сих пор ее дух здесь бродит, пугает ночами.

– О, я чувствую, ты желаешь рассказать очередную сказку.

Вильдерин впервые за последние дни рассмеялся вполне от души и тут же начал говорить.


"

Рассказывают, что некогда, во времена древние, когда не существовало ни дворцов, ни замков, а Эртина еще не превратилась из деревни в город, роща эта была частью бескрайнего леса. Уже тогда все знали, что зачарованное озеро опасно ночью, и никто, кроме ведьм и шаманов, не решался бродить здесь в темное время. А днем оно наполнялось живительными чарами, и потому часто приходили сюда люди.


Девушку, с которой произошла эта история, называли Керидти. Была она дочерью строгих родителей, и раз отправили они ее целебных трав собрать. И вот, ходила она по лесу, и так-то выбрела к озеру. И увидела – нужной травы на берегах немеренно, набрала она целый мешок, присела на пригорок отдохнуть, пением птиц да журчанием ручья заслушалась. Тут ее и сморило. А как проснулась, так и узрела – последний луч солнца в земле утонул. Жутко ей стало, страшно, и отправилась она обратно к селению.


Идет, идет, вот-вот вроде бы должна в просветах деревенька показаться, а тропинка все не кончается. Остановилась тогда Керидти, огляделась. И тут-то сердце ее захолонуло, ибо увидела: и  озеро  не делось никуда, и она с места не сдвинулась. Поняла она – то лесные духи с ней играют. И вдруг услышала в озере всплеск, а потом увидела, как вышел из воды мужчина. Такой, которого всегда в мечтах представляла. Приблизился он и заговорил:


– Заблудилась ты, Керидти юная. Со мной пойдешь – к дому выведу, – а сам посмотрел на нее вещим взглядом и, странное дело, даже в темноте разглядела она и лицо его, и глаза. И слова Керидти вымолвить не смогла, и тело ее разомлело, страстью зажглось.


Протянул мужчина руку, и она, зачарованная, возьми да отдай свою! И повел он ее по тропе. Ведет, а сам колдовскую песню напевает, и от песни этой у Керидти и голова кругом, и ноги подкашиваются. Сколько времени прошло, она не знает. А мужчина вдруг разворачивается к ней и говорит:


– Холодно мне, Керидти прекрасная, замерзаю. Сердце жаркое отдай мне, им согреюсь.


И тут вспомнила она рассказы бабушки и поняла: не мужчина перед ней вовсе, а один из злобных духов, что похитителями сердец прозываются. Бабушка говорила, что особо опасны они для юных девиц, в которых еще кровь кипятком ходит. Говорила, что каждой женщине видятся они такими, какие во сне и мечтах приходят, и голову она теряет. Обольстит ее похититель, песню колдовскую напоет, а потом попросит сердце отдать. А как согласится неразумная, так, считай, пропала. Похититель вырвет ее сердце из груди и съест. Жизнь выпьет, а сам еще краше станет. А дева вмиг усохнет, как старуха, да в прах и обратится.


Поняла это Керидти, силы собрала и прошептала: "Не отдам".


А как сказала, так растворился дух в воздухе, и лишь раскаты хохота она услышала и голос: "Пожалеешь об этом, Керидти. Не видать тебе покоя".


А Керидти смотрит – сквозь стволы поселение виднеется, совсем близко она к дому-то, оказывается, была. Побежала она по тропке, до хижины своей добралась, а родителям ничего не рассказала. А сама думала, гордая собой: вот, мол, перед похитителем сердец устояла.


Да только с той поры никто улыбки на ее лице не видел. Ходила Керидти унылая, с глазами печальными, ничего ее не радовало. Тосковала она по духу, никак взгляд его забыть не могла. Страдала и думала: зачем сердце не отдала? Хоть и умерла бы, зато миг счастья испытала.


И снова отправилась Керидти ночью к озеру и там позвала духа: "Похититель сердец, приди, отдам я сердце!".


Да только никто не ответил.


И много ночей так Керидти ходила, призывала его. Вот уже волосы ее побелели, а она так и не забыла духа. И склочная стала она, и желчная, все поселение ядом изводила, а особо доставалось от нее юным парам. 


Однажды, будучи уже древней старухой, опять к озеру отправилась, да только обратно в селение не вернулась. Тело ее потом, днем, нашли. Но дух-то ее, говорят, в мир тени пути не нашел и до сих пор здесь бродит, похитителя сердец разыскивает. А заодно людям вредит. То с пути собьет, то криками запугает".




– И в чем смысл этой сказки? – в недоумении нахмурился Аданэй.

Вильдерин только пожал плечами:



– А какой смысл тебе нужен, Айн? Это ведь просто история…

Они надолго замолчали, как всегда зачарованные видом ночного озера, по глади которого плавали кувшинки и, подрагивая, стелилась лунная дорожка. Осень робко подкрадывалась к Илирину, ветер дул все чаще, и ночи становились прохладнее.

Вильдерин поежился. Вот придет зима, и походы на озеро придется прекратить: мокрый снег с дождем не очень-то располагают к длительным прогулкам. Зима в Илирине длилась недолго, но сырая и слякотная погода, влажный снег и грязь утомляли кого угодно и за короткое время.

– Ну что, как обычно, с разбегу? – спросил Аданэй, скидывая одежду.

Вильдерин вяло кивнул и промолвил:



– И почему сейчас не лето… – однако последовал примеру друга, и скоро к обычным ночным звукам прибавился шум разгребаемой  воды.


***



Лиммена пряталась за стволами деревьев и старалась не шевелиться.


Надо же, как интересно! То, что Вильдерин иногда приходил сюда, она знала. Юноша рассказал об этом, когда однажды ночью она не застала его в комнате и наутро устроила любовнику допрос. Лиммена тогда так обрадовалась, что он отсутствовал не из-за какой-то сопливой девчонки, что даже не стала наказывать юношу. Более того, молчаливо согласилась с такими вот тайными вылазками. Но она и предположить не могла, что Вильдерин таскал с собой Айна! И, судя по фразам, которыми они перебрасывались, таскал уже довольно давно.


Сама царица тоже частенько посещала это место из-за целебного источника, у которого даже дышалось легче. И всегда ночью, поскольку не желала привлекать к своей болезни излишнее внимание, а в нелепые россказни не верила. Даже удивительно, как она до сих пор, до сегодняшнего дня, не столкнулась здесь с Вильдерином или с ними обоими.


Царица  дождалась, пока оба раба бросятся в озеро, и только после этого выглянула из-за деревьев и подошла к берегу. Что ж, она подождет их здесь. И мало им не покажется! И как осмелился ее покорный раб, ее верный пес притащить с собой друга, не спросив позволения?!


В последние недели любовник – точнее, бывший любовник, уточнила Лиммена для себя – действовал ей на нервы и даже вызывал легкое отвращение. Она часто ловила себя на том, как неосознанно выискивает в его лице и фигуре мельчайшие недостатки. И, что самое удивительное, находит. А ведь раньше Вильдерин казался ей почти идеальным. Странно все это. Хотя, если подумать, может, и не очень. С тех пор, как появился Айн, странным для нее выглядело слишком многое.


Так, ну и какое же наказание ей придумать для этих двоих? Впрочем, Вильдерину хватит и гневного взора, чтобы он почувствовал себя виноватым, опустил глаза и застыдился. А вот для Айна нужно выдумать что-то более суровое. Более жестокое. Плети? Пытки? Что-нибудь такое, чтобы он вопил от боли и ползал на коленях, вымаливая прощение!


Увидев, как двое поплыли к берегу, Лиммена подошла еще ближе к кромке озера, однако все еще пыталась держаться тени: луна сегодня слишком ярко светила, а ей ни к чему, чтобы ее заметили раньше времени. Пусть это станет неожиданностью.


Когда рабы начали выходить на берег, Лиммена двинулась им навстречу. Как она и ожидала, заметив ее, они так и застыли по колено в воде. Царица ничего не сказала, только гневно воззрилась на невольников, чтобы те понервничали.


Но Айн скоро скинул оцепенение и вышел из озера, а Вильдерин, немного поразмыслив, последовал за ним, стараясь избегать взгляда царицы. Губы юноши мелко дрожали не то от холода, не то от страха, мокрые черные волосы липли к коже, а тело, сжатое и напряженное, стремилось сохранить остатки тепла. Лиммена будто наяву увидела незаконченное движение Вильдерина: казалось, он вот-вот бросится к лежащей на земле накидке из тонкой шерсти и закутается в нее, пытаясь согреться. Но естественно, раб не посмеет этого сделать в присутствии своей повелительницы.


"Ничего, пусть померзнет, – подумала Лиммена. – Он просто жалок!"


Бывший любовник вновь вызвал у нее смутное отвращение. Она перевела взгляд на Айна. Тот, напротив, выглядел спокойным, стоял непринужденно, будто не чувствовал холода. Это неестественно! Даже ей, в сухой одежде, прохладно в эту ночь. А безумные мальчишки только-только вышли из воды. Что за колдовство? Словно перед ней дух, какой-нибудь похититель сердец из рассказа Вильдерина, а не человек.


Отогнав нелепые мысли, Лиммена наконец нарушила тяжелое молчание. В голосе ее зазвенела сталь:



– Вы, презренные рабы! Да как вы осмелились оскорбить это место своим присутствием?!

– Повелительница, – прошептал Вильдерин, и вознамерился продолжить, но Лиммена оборвала его:

– Избавь меня от жалких оправданий, – в интонации ее послышалось презрение, и Вильдерин это почувствовал. Однако не замолчал:

– Повелительница, ведь ты сама мне позволила…

– Тебе. Но не твоему другу. Да и что касается тебя – это было раньше. Тебе понятно, что такое "раньше"? Сейчас все изменилось, – она ухмыльнулась, увидев, как вытянулось лицо любовника – бывшего любовника, снова поправила она себя.

Вильдерин, все еще дрожа от холода, посмотрел на нее измученным взглядом и снова показался ей жалким.

– Что ты на меня смотришь? Я не разрешала поднимать глаз! – возвысила она голос. – Ты провинился, и я еще решу, как тебя наказать, а сейчас убирайся! Сейчас же! И своего дружка забирай, – она мельком взглянула на Айна. Поза того казалась все такой же расслабленной, и лишь по выражению лица можно было догадаться, что ему не все равно.

Но Вильдерин не двинулся с места, только глаза округлились.



– Ты оглох, раб? Убирайся! Вон! – крикнула она и тихонько добавила: – Ничтожество.

Но юноша услышал. И даже в темноте можно было заметить, как смертельно он побледнел, и какое затравленное и удивленное выражение промелькнуло в его глазах. А спустя мгновение, быстро схватив одежду, он кинулся в заросли и, ломая кустарник, скрылся в чаще.

Царица перевела взгляд на Айна. Тот уже разворачивался, чтобы последовать за другом, но она окрикнула его:

– Стой! С него, – она кивнула в сторону, куда скрылся Вильдерин, – и этого хватит. Но ты так просто не отделаешься!

Раб молчал. Стоял неподвижно и молчал. Луна освещала его тело, на коже сверкали еще не высохшие капельки озерной влаги.

"Он словно бог, рожденный волною" – против воли подумала Лиммена, но, переборов себя, снова набросилась на Айна.

– Как ты думаешь, что мне с тобой сделать?! Убить? Отравить на рудники?

А дальше она еще что-то говорила. Кажется, угрожала. Но разум витал где-то далеко, голова блаженно кружилась, она что-то произносила, но не сознавала, что именно.

Аданэй почти не слышал слов Лиммены, хотя и сознавал, что с ее языка слетали какие-то угрозы. Мысленно он находился рядом с Вильдерином, который, должно быть, мчался сейчас по роще.

Проигнорировав гнев царицы, Аданэй уже собрался упрекнуть ее в жестокости к любящему ее человеку, но внутренний голос ехидно отозвался: "А ты сам разве лучше?" И в памяти всплыли  большие несчастные глаза Ли-ли.

Он так и не высказал ничего, только спросил холодно:



– Могу я идти?

Лиммена как-то странно вздрогнула, будто приходя в себя, и Аданэй с внезапной ясностью понял: то, что звучало в ее голосе, то, что горело в ее глазах – это не злость и не ярость, это – страсть! Больная, мучительная страсть. И все тут же встало на свои места. И ее поведение, и ее грубые слова.

Сомнения исчезли. Неважно, какие еще угрозы она сейчас произнесет, ибо все они далеки от ее истинных желаний.

И перед мысленным взором Аданэя настойчиво замаячил призрак царского венца.

Трон Илирина, конец его униженному положению!


Царство! Власть!


Это стоит того, чтобы предать Вильдерина, это стоит мук совести, которые за этим последуют. Это стоит всего! Нельзя упускать такую возможность, второго шанса может не быть. А женщина, что стоит перед ним, для своих лет весьма недурна, а ее царственное положение делает ее очень и очень соблазнительной.



– Знаешь, что это за место? – между тем продолжила Лиммена. – Это священное место. В древности, если жрец видел здесь чужака, то приносил его в жертву хранителям озера. У выхода из рощи меня поджидает охрана. Что, если мне позвать их и вспомнить старые обычаи? Это будет забавный способ казни для такого бесстыжего раба, как ты! Да, я так и сделаю – принесу тебя в жертву!

– А может, ты лучше подойдешь и поцелуешь меня?

Лиммене показалось, будто на ее голову грохнулось что-то тяжелое, она даже покачнулась от неожиданности, но тут же недобро сузила глаза и занесла руку для удара, метнувшись к Айну.

Тот с шутливым испугом перехватил ее запястье и ласково поцеловал кончики ее пальцев:

– Может, хотя бы в этот раз обойдемся без оплеух? Так, для разнообразия.

Он притянул Лиммену к себе, и женщина почувствовала, как мужские руки заскользили по телу, вызывая уже знакомую ей дрожь. Она больше не могла противиться, мгновенно растеряв все свое самообладание и всю свою волю.

"И пусть! – успела подумать Лиммена, прежде чем ее руки легли на плечи целующего ее "похитителя сердец". – Пусть!"

Почти всю жизнь она положила на благо Илирина. Хотя бы сейчас, когда смерть с каждым днем все ближе и неотвратимее, хотя бы сейчас, последний раз изведать этот безумный полет, ураган, смерч, давным-давно позабытый. Пусть!

Аданэй почувствовал, как Лиммена задрожала в его объятиях и жадно прильнула к нему. Тогда, выбросив из головы Вильдерина, он еще крепче прижал к себе женщину. Потеряв равновесие, оба упали в траву.

И продолжились ласки, и сладостные вздохи до утра раздавались в ночной тиши.



Гл. 22. И сбылось пророчество



Небольшое судно неслось по Элайету – могучей, величественной реке, неторопливо катившей свои воды на юго-восток, к  Рыжему морю. Давно забылось, отчего реке, самой большой в Отерхейне и единственной, пригодной для судоходства, дали такое имя. До нынешних времен дошли лишь обрывки смутных преданий, из которых следовало, что прозвали ее в честь древнего колдовского народа, обитавшего на побережье в незапамятные времена. Но название прижилось в юном Отерхейне.


Шейра неподвижно стояла на носу ладьи и, не отрываясь, смотрела вдаль. На губах ее блуждала легкая улыбка, которую сейчас ничто не могло спугнуть, ведь девушка снова вдыхала свежий воздух и видела небо, волны и песчаный, поросший кустарником, берег. Даже тяжелые мысли о плене не омрачали ее радости. Она почти забыла и о темном вожде, который тоже находился на судне, и о воинах, приставленных ее охранять. Видимо, вождь боялся, что айсадка бросится в воду. Конечно, какую-нибудь неделю или две назад она, скорее всего, так и поступила бы. Но не сейчас! Ведь у нее появился шанс убить вожака шакалов! Или умереть самой, что, несомненно, лучше, чем всю жизнь провести в позорном плену. Да, она помнила свою вынужденную клятву: не пытаться покончить с собой. Но вероятно, шакал считал людей племен очень глупыми, если допустил, что она покорно согласится остаться его пленницей. Нет! Даже ради возможности убить его – нет! Темный вожак ошибся: айсады честны, но не глупы. Кое-чего он все-таки не предусмотрел. Она поклялась, что не станет убивать себя в случае поражения. Но о времени боя речи не шло. Кто помешает ей, Шейре-Сину, открыться для вражеского удара, если она почувствует, что ей не победить? Если она сделает это неожиданно, проклятый шакал не успеет остановить удар, а она не успеет нарушить клятву.


Но это случится в худшем случае. А в лучшем – она сама повергнет шакала и вернется в леса. От этой мысли по позвоночнику пробежал холодок. Куда она собралась возвращаться и, главное, к кому? Ее народ либо мертв, либо в плену. Девушка тряхнула головой и закрыла глаза. Рано еще об этом думать. Вот после поединка и решит, что делать. Если, конечно, не умрет. А пока она продолжит наслаждаться свежим ветром, запахом реки и палящим солнцем.


Однако отвлечься у Шейры не получилось. Как только она запретила себе размышлять о будущем, ею завладели воспоминания о прошлом.


Когда вождь шакалов сказал о поединке, девушка будто родилась заново. Он пообещал, что бой произойдет близ Дейнорских лесов, чтобы она, в случае победы, успела скрыться от мести его людей. Шакал решил изобразить благородство, но это вызвало у айсадки только усмешку. Шейра прекрасно понимала, что вождь и не думал рисковать собой, просто он не сомневался в победе.


"Берегись, Шакал! Как бы это не оказалось твоей ошибкой, ведь на этот раз железо не будет защищать твое черное сердце!"


Поединок, как догадывалась девушка, затевался лишь для того, чтобы она начала нормально есть. Почему-то вождь очень не хотел ее смерти. Почему? На этот вопрос Шейра ответа не знала. Да и какая разница, если сегодня, так или иначе, все закончится?  И айсадка, вздохнув, обернулась.


И тут же наткнулась на внимательный взгляд темного вождя, в котором застыло какое-то странное выражение. Почему-то ей показалось, будто он довольно долго смотрел ей в спину. Вероятно, погруженная в собственные мысли, она просто не почувствовала назойливого взгляда раньше.


Ладья шла против течения, и руки воинов, временно ставших гребцами, бугрились от напряжения. Все знали, что гребля для мужчины лучше всякой тренировки. Это изнеженные илиринцы сажали за весла рабов, а в Отерхейне мужи не боялись трудностей походной жизни.  И пусть солнце стояло в зените и нещадно жарило тело, пусть весла нагревались от трения, и пусть их приходилось смачивать, чтобы не задымились – воинам Отерхейна все было нипочем, они ко многому привыкли.


Элимер отчего-то почувствовал себя неуютно, столкнувшись с взглядом обернувшейся айсадки. Он понимал, что девушка боится и не доверяет ему по-прежнему, и это вызывало легкую досаду. В конце концов, что такого плохого он ей сделал? Дикари сами сглупили, когда напали на Отерхейн. А он сохранил ей жизнь и, более того, собирался оказать честь поединка. Она должна быть благодарна. Ни одному врагу он еще не предоставлял такой возможности. Только ей.


И вот, теперь она стояла перед ним, девчонка в мальчишечьей одежде, и на что-то наивно надеялась. А между тем, надеяться ей было не на что. Даже рядовые воины Отерхейна славились искусством боя далеко за пределами Империи. А его, кхана, обучали великие мастера, и сейчас он – один из лучших. Куда до него дикарям, тем более этой вот маленькой пленнице. Ничего, он будет осторожен, он не причинит ей вреда, а потом… Потом придумает что-нибудь еще, чтобы она не погибла в неволе.


Ближе к северу Элайету круто сворачивала, огибая Дейнорские леса. Именно здесь Элимер велел остановиться. Воины бросили якорь и спустили на воду челнок: кхан решил, что до земли лучше добраться на нем, ведь в этой части реки немудрено было сесть на мель и повредить судно.


Пока Элимер вел лодку к покатому песчаному берегу, он смотрел на сидящую напротив девушку, однако айсадка старательно отводила взгляд.



– Все еще хочешь убить меня? – немного погодя спросил он.

– Да, Шакал.

– Так сильно ненавидишь?

– Презираю, – усмехнулась она.

Ее слова неприятно кольнули Элимера, и он, в отличие от обыкновения, не смог этого скрыть. Айсадка заметила его реакцию, и в лице ее промелькнуло злорадство.

Как только челнок пристал к берегу, девушка ловко выпрыгнула на песок и, отойдя на несколько ярдов, обернулась, поджидая противника. Элимер вытащил лодку на сушу, подошел к айсадке, и вместе они двинулись прочь от реки. Молча, не глядя друг на друга, поднялись по каменистому склону, на вершине которого песок и глина сменились травой и кустарником. Там они и остановились.

– Здесь? – спросил Элимер, оглядываясь.

Айсадка равнодушно кивнула:



– Все равно. Главное, быстрее.

– Может, назовешь свое имя перед тем, как начнем?

Девушка посмотрела на него долгим взглядом и ответила:



– Когда убью тебя, пусть злой твой дух не знает мое имя.

Элимер стиснул зубы.



– Тогда назовешь его, когда проиграешь.

Он вынул из ножен меч и направил острием на грудь айсадки. Девушка сделала то же самое, и какое-то время они стояли неподвижно, изучая друг друга.

Шейра ударила первая. Лезвия встретились, зазвенели и, задрожав, оттолкнулись друг от друга. А дальше клинки заплясали так, что стороннему взгляду было бы сложно уследить их движение, и обычный воин не понял бы, кто побеждает в этом поединке. Однако Мастера Мечей непременно заметили бы, что кхан иногда странно замедляет удары, которые, будь они чуть-чуть быстрее, могли бы сиюминутно завершить бой гибелью айсадки. Но Шейра Мастером Мечей не была и даже не обучалась у них, а потому не видела в поединке ничего странного. Ей казалось, что она не сильно уступает темному вождю в воинском искусстве. Она легко отбивала удары и нападала сама, не чувствуя ни усталости, ни страха. И снова ощутила что-то похожее на ту одержимость, которую испытала, отправляя в полет Стрелу надежды. Должно быть, память стрелы еще жила в Шейре.

Айсадка очередной раз попыталась дотянуться  острием до темного человека.

Но тут произошло это! Она не поняла, как именно, но ее руку резко дернуло вверх и в сторону. Так быстро, что она даже не успела осознать, что произошло. Меч вылетел из руки, а в следующее мгновение вождь оказался у нее за спиной, прижимая к шее холодную сталь.

– Назови мне свое имя, девочка, – почти мягко произнес он.

Она ответила после недолгого молчания. Упавшим голосом, тихо, почти шепотом, но все-таки ответила:

– Шейра… Шейра-Сину


Стоя у нее за спиной, прижимая к ее горлу меч, кхан почувствовал, как плоть его напряглась, возбужденная близостью разгоряченного боем девичьего тела.

"Что это? – мысленно изумился он. – Ведь она всего лишь дикая девчонка!"


Нет. Не всего лишь. Она сказала, ее зовут Шейра.


"Шейра", – неосознанно повторил Элимер вслух, и больше всего в этот момент ему захотелось отбросить меч, а ее закинуть на плечо и унести в заросли, словно зверь добычу. Но вместо этого кхан медленно опустил оружие и отошел в сторону. Шейра осталась неподвижна. Казалось, она все еще не понимала, что произошло, и стояла, безвольно опустив плечи, в попытке осознать поражение.


Элимер первым нарушил молчание:



– Мы можем вернуться на ладью, или провести ночь здесь. Решать тебе, – сказал он.

Какое-то время девушка соображала, как будто его слова не сразу дошли до нее. Затем, не отрывая потухшего взгляда от лесной полосы на горизонте, откликнулась тем бесцветным голосом, который иногда можно услышать у смертельно больных:

– Все равно.

– Тогда останемся, – сказал Элимер и тут же увидел ее просящий взгляд и услышал мольбу:

– Если в тебе живет от человека что-то, Темный Вождь, то убей! Хочешь, умолять буду? Пожалуйста, забери клятву, дай умереть! Пожалуйста, так лучше мне, чем в норе из камня! Умоляю!

Никогда ни до, ни после Элимер не слышал в ее голосе такой интонации. Кажется, Шейра действительно находилась в отчаянии. Но чем он мог помочь?

– Я не стану тебя убивать, – отрезал кхан. – И тебе не позволю. Не проси.

Голова девушки опустилась, взгляд потух, и снова поникли плечи. А он добавил:

– Если тебя хоть как-то это утешит, то знай: твой народ…

Она вскинула голову, а в глазах зажглась смесь волнения, надежды и тревоги. От неожиданности Элимер запнулся, но тут же закончил:

– Твой народ свободен. Те, кто выжил, сейчас там, в лесах, – он кивнул в сторону далекой, затуманенной сумерками лесной полосы. – Я отпустил их.

И тут случилось невероятное: плечи айсадки задрожали, она заплакала и засмеялась одновременно, а потом рухнула на землю, сотрясаясь в громких, почти истерических рыданиях. Он понимал, что эти слезы не горечь поражения – они придут позже, и их она постарается скрыть. Это – слезы облегчения оттого, что соплеменники ее живы и свободны.

Не говоря ни слова, Элимер собрал хворост и разжег костер: ночью станет слишком холодно, а на ней лишь легкая льняная одежда.

Когда огонь разгорелся, Шейра все еще рыдала, а кхан сидел у потрескивающего костра, задумчиво наблюдая, как прожорливое пламя алчно лижет сухие ветки, выбрасывая вверх снопы искр.

Что же ему предпринять? Отпускать айсадку он не хотел, убивать – тем более. Но и держать ее взаперти теперь не имело смысла.

В это время плач наконец-то утих, девушка оторвала голову от колен и посмотрела на Элимера. Веки ее покраснели и некрасиво припухли. Он молчал, по-прежнему глядя в огонь, Шейра тоже не произнесла ни слова. И только когда солнце упало за горизонт, и мир скрылся во тьме, кхан бросил девушке шкуру, которую предусмотрительно взял с собой; он изначально предполагал, что ночь придется провести на берегу.

– Возьми, – произнес. – Ночи здесь холоднее, чем в лесу.

Айсадка с вялой покорностью накинула шкуру на плечи.



– Шейра, – снова обратился к ней Элимер, и она нехотя перевела на него взгляд. – Я не убью и не отпущу тебя. Но и держать взаперти не стану. Ты дала мне клятву, которой я верю. Поэтому я позволю тебе выезжать в отерхейнские степи и даже подарю оружие, ты сможешь охотиться. Но при условии, что каждый раз станешь возвращаться в замок, – добавил он, когда увидел, как апатия в ее взгляде медленно сменяется недоверчивой радостью.

– Не лжешь? – осторожно спросила она, словно боялась услышать насмешку и признание, что все его слова – обман.

– Хоть ты и называешь меня шакалом, это не значит, что я всегда лгу. Я не желаю возвращать тебе свободу, но ее подобие обещаю. Однако учти, я не позволю тебе ездить одной. Тебя всегда будет сопровождать один из моих воинов. Любой, которого сама выберешь. И не потому, что я тебе не верю, а потому, что в тебе слишком легко узнать айсадку. Мои подданные, видишь ли, не очень жалуют людей племен. Разъезжать в одиночестве для тебя опасно.

Шейра не ответила, лишь еще плотнее закуталась в шкуру. Оно и понятно, после заката прошло довольно много времени и резко похолодало. Остаток ночи они провели в молчании, а под утро девушка, утомленная боем и слезами, даже задремала, однако открыла глаза с первым лучом солнца: неизбывная привычка дикого племени.


Обратный путь в Инзар оказался куда легче. Ладья шла по течению, и попутный ветер раздувал паруса. Гребцам почти не приходилось брать весла.

Шейра бесцельно бродила по палубе, с интересом рассматривая береговые шакальи поселения. Деревянные, каменные и глиняные шатры – поселения были очень разнообразны. Иногда она даже замечала крошечные фигурки людей в странной одежде. Особенно удивляли ее женщины, айсадка не могла понять, как они ходят в таком длинном неудобном одеянии? Только сейчас Шейра обнаружила, что до этого дня никогда не обращала внимания на одежду шакалов, ведь ее мысли были заняты совсем другим. Но теперь – другое дело. Девушка безнадежно пыталась отыскать в себе хоть какие-то следы былых мучений – ей это не удавалось. Сейчас она чувствовала лишь радость и странное чувство освобождения. Наверное, она больше не имела права называть себя айсадкой. Ведь темный вождь, словно подачку, бросил ей эту ложную свободу, а на самом деле она по-прежнему оставалась униженной пленницей.

"Ну и что!" – ожесточенно подумала Шейра. Конечно, было бы счастьем убить вождя и стать свободной по-настоящему, но это не удалось, он оказался сильнее и искуснее. А раз так, то куда лучше все-таки видеть небо, и степь, и леса, чем сидеть в заточении и умирать. С внезапной ясностью обнаружила девушка, что не хочет смерти. Выбрать ее, сидя в запертой комнате – одно дело, ведь тогда жизнь хуже гибели. Но если она сможет охотиться, и мчаться на коне, и чувствовать быстрый ветер, то тогда лучше жить, чем умирать. Она понимала: такие мысли не подобают айсадке, но ничего не могла с собой поделать. Возможно, она отважилась бы нарушить клятву, данную темному вождю, и попыталась сбежать: вряд ли духи сильно покарали бы ее за клятвопреступление перед лживыми шакалами. Но кое-что ее удерживало. То, что было дороже и ее жизни, и свободы – жизнь айсадов, жизнь рода. Они свободны, сказал ей вождь. И он не врал, Шейра чувствовала. А если так, она не должна рисковать будущим племени, нарушая клятву. Ведь стоит ей сбежать, и мстительный предводитель, разозлившись, отправит своих шакалов в леса, чтобы они убили всех айсадов. Наверняка и вождь понимал, что страх за сородичей не позволит ей сбежать, и поэтому дал ей подобие воли, а не из-за клятвы. Правда, оставалось непонятным, зачем вообще она ему нужна? Неужели он все еще надеется узнать о пророчестве? Но к чему знать ложное предсказание?


***



В Инзар они вернулись на закате. В порту подали лошадей, и кхан с воинами и айсадкой отправились в замок.


Столичные жители выглядывали из окон и выбегали из домов, ведь они не каждый день видели, как правитель проезжает городскими улицами, мимо рынков и площадей.


Шейра ехала где-то позади, и Элимер придержал коня, пропуская вперед своих людей и дожидаясь девушку.



– Тебе сегодня не следует выходить за пределы замка, – произнес он, как только она приблизилась. – Скоро ночь и холод. Подожди до утра. Можешь прогуляться по саду, если не хочется сидеть внутри.

– Хорошо, – неожиданно легко согласилась айсадка, – тогда завтра с утра. Кто поедет со мной?

– Я уже говорил, можешь выбрать кого угодно.

– Тогда пусть это будет тот темный воин… Ну, тот… он с тобой приходил, когда я шла по дороге шаманов.

– Видольд? – Элимер удивился и вдруг расхохотался: – Девочка, да ты хочешь лишить меня главного телохранителя!

Встретив ее настороженный взгляд, Элимер подумал: "Боится, что я разозлюсь и сделаю ей что-нибудь дурное".

– Хорошо, пусть будет Видольд. Но почему ты выбрала его? – полюбопытствовал кхан, но девушка не ответила.

– Ладно, какая разница. Ты сделала правильный выбор, лучше Видольда никого не найти. Даже я не рискнул бы встретиться с ним в открытом поединке, – в лице айсадки, как и следовало ожидать, ничего не изменилось, и Элимер решил, что пора заканчивать этот разговор:

– Послушай, Шейра, – сказал он, – тебе предоставят комнату. По замку и его окрестностям можешь ходить спокойно, стражу я предупрежу. Если вздумаешь куда-нибудь выехать, то сначала доложишь мне. И возвращаться станешь, когда я скажу. Поняла?

– Пусть так будет, – кивнула она.

– И еще… На людях называй меня Великий Кхан. Так положено. Наедине можешь звать, как привыкла, темным человеком или вождем. Главное, не шакалом, – он усмехнулся. – Хотя я бы предпочел, чтобы ты называла меня Элимер. Это мое имя.

– Я знаю, вождь. Я поняла. При людях звать тебя Великий Кхан. Хорошо.

"А мое имя так и не произнесла", – подумал Элимер и сказал вслух:



– Рад, что мы договорились. Придешь ко мне утром, тогда поговорим о твоих поездках, – и, подстегнув коня, он скоро вновь оказался во главе движущейся колонны.

"Как-то отреагирует Видольд на обязанность сопровождать дикарскую девчонку? Он своеволен, ему это может не понравиться. Но если он меня ослушается, я должен буду наказать его. А этого мне не хочется. Не стоило потакать желанию айсадки… С другой стороны, я сам не подумал и пообещал ей "кого угодно".

Однако, несмотря на опасения Элимера, телохранитель охотно и едва ли не с радостью согласился на новую обязанность. Вероятно, бывший горец, сам дитя природы, тоже давно соскучился по лесам, холмам и степным просторам. Ведь постоянно следовать за кханом строгой тенью, держа наготове оружие, должно быть, не очень интересное времяпрепровождение для зрелого мужчины.


***



Нетерпеливая Шейра действительно пришла ранним утром. Непонятно только, как она узнала, что кхан находился в малой советной зале и почему ее туда пропустили, но дверь открылась в тот самый миг, когда он начал обсуждать довольно важную проблему с советниками. Элимер живо представил, как выглядело со стороны такое явление айсадки. Положим, Тардин знал о поединке и о его, кхана, обещании, но Варда и обычно спокойный Крэгх уставились на девушку в недоумении. А затем перевели опасливые взгляды на него, видимо, ожидая узреть ледяной гнев. Но увидели лишь сдержанную усмешку. Да уж, презабавное зрелище получилось: на пороге залы, шумно распахнув дверь, возникла светловолосая девчонка с колчаном и луком за спиной и мечом на поясе. Даже не подумав склонить перед повелителем головы и ничуть не смутившись, что отвлекла его от важных дел, отрывисто бросила:



– Великий Кхан, ты обещал мне охоту.

Хорошо хоть титул его не забыла! Элимер спрятал от девушки улыбку, которая против воли появилась на его губах при взгляде на вытянувшиеся лица советников.

– Выйди, – угрожающе процедил он. – И никогда не смей входить без позволения. Я выслушаю тебя, когда сам того пожелаю. Ступай!

Он заметил, как на лице ее разом отразились растерянность и негодование. Наверное, она почувствовала себя униженной, гордая дикарка. Да, ему многое предстоит объяснить ей. Необходимо, чтобы айсадка усвоила внешние приличия, если хочет свободно здесь жить.

Шейра резко отвернулась, вышла и, естественно, даже не подумала извиниться.

Элимер сделал вид, будто не заметил удивления Крэгха с Вардой и понимающе-насмешливого взгляда Тардина, и продолжил прерванный айсадкой разговор.

***



В этот день над землей Отерхейна повисли низкие сизо-черные тучи, напоминающие клубы дыма. Неподвижный воздух, зловещая тишина и душные испарения предвещали грозу. Но, несмотря на это, Шейра не стала откладывать вылазку в степь еще на одни сутки, гроза ее не пугала, ведь айсадка выросла едва ли не под открытым небом, а потому знала, как и где лучше всего спрятаться от молний. Видольда возможное буйство стихии также не тревожило.


Двое всадников покинули город, и скоро перед ними распростерлась великая равнина.


На лице айсадки блуждала рассеянная и довольная улыбка. Шейра чувствовала себя почти счастливой, вырвавшись из окружения холодных каменных стен и временно скрывшись от пристального, тяжелого взгляда вождя. Даже присутствие рядом Видольда не умаляло ее радости. К тому же, она почему-то доверяла этому воину, он неуловимо отличался от прочих жителей Отерхейна. Шакалий вождь тоже отличался, но по-другому: он пугал ее, в его присутствии слова застревали в горле, а губы начинали позорно дрожать. Он выглядел устрашающим даже когда улыбался. Да, стоило признаться, она боялась этого человека, и боялась очень сильно. Когда Шейра видела его злое лицо, когда слышала его ледяной голос, то чувствовала себя маленькой и слабой. Но сейчас, на воле, среди полей, она почти забыла об этом.


Когда Инзар канул за горизонт, айсадка остановила коня, спрыгнула на землю и рухнула в пожелтевшую траву. Она зарылась в нее лицом, тихонько засмеялась, жадно вдыхая прелый аромат почвы, и перевернулась на спину, раскинув в стороны руки. Сухие травинки приятно защекотали лицо, Шейра блаженно зажмурилась и снова открыла глаза. Вслушавшись в окружающие звуки, поняла, что неподалеку протекает ручей, или, может быть, небольшая речушка.


Изжелто-синие облака над ее головой сгрудились еще сильнее, угрожающе нависли над ожидающей влаги степью. Быть грозе! Звонкий ливень, крики громовых птиц, в глазах которых рождаются молнии – безумный прекрасный мир! Какой же она была счастливой, когда жила в лесу беспечной айсадкой. Жаль, что не сознавала этого. А теперь поздно – она изменилась и никогда не сумеет стать прежней, слишком многое казалось ей теперь неоднозначным, а былые истины подвергались сомнению.


Девушка скосила взгляд, заметив, как темный воин опустился с ней рядом на траву, закинул руки за голову и, совсем как она, бездумно и умиротворенно уставился в сердитое небо.



– Ты, кажется, собиралась охотиться? – спросил он немного погодя.

– Сегодня нет. Я только ему так сказала.

– Понимаю…

– Что понимаешь?

– Ну, ты наслаждаешься лживой свободой.

Шейра почувствовала, как в груди шевельнулся противный червячок. Слова Видольда задели за живое, и она бросила:

– А что я могу еще?!

– Ничего. Ты, айсадка, все правильно делаешь.

И они надолго замолчали.


Шейра поднялась без предупреждения, вскочила на коня, недовольного, что его оторвали от пережевывания травы, и пустила его рысью. Неразговорчивый охранник поехал следом. Странно, но Шейра даже жалела, что он столь молчалив. Только сейчас почувствовала девушка, как соскучилась по простому человеческому разговору. Там, в лесах, у нее были друзья, а здесь и сейчас находился лишь этот темный страж. И ей вдруг очень захотелось, чтобы он о чем-нибудь ее спросил. Но он молчал. И тогда Шейра заговорила сама.



– Ты не так выглядишь, как другие из твоего племени…

– Так я горец с Великих Холмов, – откликнулся он скучным голосом.

– О! – воскликнула айсадка изумленно, но Видольд не обратил внимания на ее возглас. А Шейра уже не могла сдержаться:

– Ты?! Да как же это?!  Мы, айсады, знаем горское племя. И как… как ты можешь?! Прислуживаешь подлому шакалу! Ты, с Великих Холмов – слуга пожирателя падали! Да лучше честная смерть, чем…

– Во дуреха! – со смехом прервал Видольд ее путаные восклицания. – Если дальше своего носа не видишь, так молчи лучше, – он скривился в насмешливо-снисходительной улыбке и добавил небрежно: – Я в эту ерунду о честной смерти даже в сопливом отрочестве не верил.

– Ерунду?! – возмутилась девушка.

– Естественно! Честно погибнуть в неравной схватке… Это даже в легендах выглядит глупо. Если ты до сих пор этого не уяснила, значит, просто девчонка с пустой башкой.

– А что тогда не глупо?! – с вызовом спросила Шейра, проигнорировав обидные слова.

– Жизнь, айсадка. Настоящая жизнь намного сложнее нелепой смерти во имя столь же нелепых убеждений. Для нее, знаешь ли, ум нужен. А ты, кстати, лицемерка. Надоедаешь болтовней о славной кончине, да только я не вижу, чтобы ты к ней стремилась. Уже не вижу.

– Я поклялась вашему вождю, иначе бы…

Видольд расхохотался, а Шейра почувствовала себя уязвленной. Он прав, она лицемерка. Она и впрямь не хотела умирать, только не сейчас.

Ее спутник вновь заговорил:



– А кхана ты не знаешь. Желторотых девчонок, вроде тебя, он не станет сильно мучить.

– А несильно? – почти шепотом поинтересовалась айсадка.

– Несильно – может, – серьезно кивнул воин, но, заметив испуг девушки, рассмеялся. – Да шучу я, сожри тебя бездна! Если кхан кого-то пощадил, то ясное дело, пытать уже не станет. Так что не бойся.

– Я и не боюсь!

– Э, нет, еще как боишься. Видел я, с каким ужасом ты на него пялилась.

Шейра замолчала, однако спустя время опасливо спросила:



– Зачем я ему?

Телохранитель равнодушно повел плечами:



– А мне почем знать? Ханке ведает, что в кхановой голове творится. Отстань уже.

Остаток дня они провели в безмолвии, а на закате вернулись в Инзар, где на Шейру повеяло холодом камня и безнадежностью вечера.

А гроза была. Но разразилась она ночью, когда айсадка уже крепко спала на непривычном для нее ложе и не слышала, как яростно барабанили по стеклу тяжелые капли.

Юность, юность, как быстро исчезают твои горести и улетают тревоги!



***



В последующие дни Элимер почти не встречал айсадку, в основном она пропадала где-то за пределами Инзара вместе с Видольдом. А потому телохранителя кхан тоже стал видеть гораздо реже и успел ощутить, что воина ему сильно не хватает. Как и дикарки.


Да, определенно, Шейра превратилась в проблему. Элимер больше не мог лгать себе, выдумывая нелепые причины, по которым якобы держит ее в плену, однако и верить очевидному отказывался. Это невероятно! Как вообще возможно, чтобы он – Великий Кхан Великой Империи, взрослый мужчина, воин – испытывал страсть к этой девчонке? Но снова и снова всплывал в памяти миг после поединка, когда он, сгорая от желания, стоял за ее спиной. Так близко – и так далеко.


"Будь проклят тот день, когда ты появилась в Инзаре, дикарка!" – мысленно взревел Элимер.


Но он уже почти не мог совладать с собой, и всякий раз неосознанно искал с девушкой встречи. К счастью для него, встречи эти случались нечасто, поскольку айсадка либо проводила время в степи, либо тихонько сидела в своей комнате. И лишь изредка в одиночестве блуждала по саду, ни с кем не разговаривая и не заводя знакомств. Элимер понимал, что девушка чувствовала себя неуютно и скованно под любопытными или неприязненными взглядами обитателей замка, но однажды ему пришлось убедиться, что все обстояло хуже, чем выглядело на первый взгляд.



Это случилось в один из дней, когда Шейра никуда не поехала. Элимер шел по направлению к конюшням, но путь его пролегал через сад. Тогда он и заметил далекую фигурку айсадки, которая двигалась ему навстречу по выложенной камнем дорожке. И кхану, и девушке предстояло пройти мимо огромной беседки, из которой раздавался веселый смех наложниц. Оказавшись чуть ближе к деревянному сооружению, Элимер помедлил, оставаясь скрытым нависшими над дорогой ветвями: он услышал, над чем смеются девушки. Точнее – над кем. И Шейра тоже услышала. Несомненно, разговор этот предназначался именно для ее ушей.



– Неужели все дикарские женщины такие безобразные? – хихикнула одна девчонка.

Шейра сделала вид, будто эта болтовня ее не касалась, но Элимер заметил, как сжались ее губы и сузились глаза. Конечно, ей было неприятно слышать это. Хоть она и айсадка, дикарка, но все-таки женщина. И как любую женщину ее не могла не волновать собственная внешность.

А девушки продолжали смеяться.



– Если все дикарки такие, то мне очень жаль их мужчин.

– Наверное, поэтому они проиграли битву. От отчаяния.

– Ты только посмотри на нее: костлявая, волосы как солома. Бедная дикарка, – с фальшивым сочувствием промолвила одна из девиц.

Шейра, удалившись от беседки, сделала еще десяток шагов и лицом к лицу столкнулась с кханом. От неожиданности отшатнулась и отвела в сторону взгляд. А Элимер стоял, не в силах сдвинуться с места, жадно всматриваясь в это лицо. И, сам от себя не ожидая, произнес:

– Не слушай их. Ты – красивая.

Она ответила, немного сбивчиво, словно пытаясь поскорее от него отделаться:

– Я привыкла. Внимания не обращаю, – и, обойдя Элимера, решительно тронулась по направлению к замку.

"Я привыкла", – сказала она. Это значило только одно: подобные фразы от женщин она слышала не впервые. Проходя мимо беседки, кхан невольно скосил взгляд. Девушки поднялись, кланяясь ему, и он с досадой заметил среди них Зарину. Значит, и она тоже участвовала в этой травле.

Должно быть, жительницам края, где в женщинах превыше всего ценились округлые формы и покладистый нрав, действительно не нравилась внешность айсадки. Но зачем специально говорить об этом, стараться ее задеть?

Он еще раз воссоздал в памяти образ Шейры: резкие черты лица, слишком серьезный взгляд, порывистые движения, гибкое тело. И волосы, восхитительные волосы цвета спелой ржи! Она не принадлежала привычному для Элимера миру, ее сложно было назвать женственной в привычном понимании этого слова. Но для кхана Отерхейна айсадка, увы, уже успела стать прекраснейшей из жен.


***



Шейра злобно захлопнула дверь комнаты. Как все-таки сложно жить в шакальем логове! Время, проведенное в нем, подобно пытке!


Конечно, в те дни, когда Видольд бывал занят, Шейра могла попросить другого сопровождающего. Но, увы, горец оказался единственным, кто не вызывал у нее болезненных воспоминаний. Все прочие мужчины Отерхейна непременно напоминали тех двоих стражников, и ей казалось, что она умрет, если они попробуют заговорить с ней или коснуться.


Вот потому и приходилось девушке терпеть насмешки. Здесь, в Отерхейне, она впервые всерьез задумалась о собственной внешности. Неужели она действительно так безобразна, как утверждают эти женщины? Ехидные слова долго не желали уходить из памяти, прокручиваясь в голове снова и снова.


Но ничего, она все выдержит. Это лишь один из тягостных дней в шакальем логове, а завтра они с Видольдом опять умчатся в степь, где ее, Шейру, не достанут насмешки вражеских жен и страшный взгляд темного вождя.


А еще горец продолжит обучать ее владению мечом. До таких приемов, которые он ей показывал, она никогда бы не додумалась. Теперь-то девушка понимала, как именно темный вождь выбил из ее рук меч в том памятном трагичном поединке.


За этими мыслями, сама не заметив как, Шейра заснула. И ей приснился шакалий предводитель, он неотрывно смотрел на нее бешеным взглядом, и даже во сне айсадка испугалась.




***




– Тебе еще учиться и учиться, – произнес Видольд, вложив меч обратно в ножны. Он задумался, глядя на уставшую после их занятий девушку. – Очень долго и очень упорно учиться. Честно говоря, удивляюсь, как тебя поставили во главе войска.

– Из-за пророчества, – ответила она, отвязывая коня от дерева.

– Ты, между прочим, лишила меня последней иллюзии: я-то считал, что все эти Великие Пророчества о Великих Событиях поистине велики! А оказалось – чушь все это.

– Увы, – горько усмехнулась Шейра. – Шаман туризасов ошибся. Он узрел три видения, но лишь одно сбылось.

– И? Ты собираешься открыть мне эту тайну? Или я зря размечтался?

– Если интересно, могу открыть.

– Ты же готова была сдохнуть, лишь бы не раскрывать, что наговорил этот ваш шаман. А теперь вот так запросто разболтаешь все мне?

Шейра взглянула на него снисходительно, словно поразившись, как это воин не понял очевидного, и ответила:

– До поединка с вашим вождем я думала, что пророчество еще может сбыться. Но сейчас ясно: оно ложное. Если я расскажу о нем, то никаких запретов не нарушу. А еще я знаю, что ты передашь мои слова вождю, и тогда он, может быть, меня отпустит.

– Ну, на это я не стал бы сильно рассчитывать, – немного подумав, протянул Видольд и резко спросил: – Так, ну и о чем оно было?

Шейра вздохнула:



– Шаман видел, как наши народы неслись на конях. Вот только это и сбылось. А дальше он видел, как белая кошка победила коршуна. А потом – руины каменных шатров. Только потому, что я – Шейра-Сину, Белая Кошка, меня выбрали в предводители. Они думали, что я убью вашего вождя. А на самом деле это он чуть не убил меня. Два раза…

– Вот как… – уронил воин. – Любопытно.

Айсадка промолчала.


Остаток дня, пока они выслеживали стройную газель, Видольд выглядел задумчивым и странно рассеянным. И хотя Шейра не понимала почему, все-таки решила ни о чем его не спрашивать.


В Инзар они вернулись, как всегда, на закате, а в замок въехали, когда стемнело окончательно. Видольд, быстро распрощавшись с айсадкой, отправился в покои к Элимеру. Неважно, что тот его не звал, неважно, что правитель, возможно, сейчас с кем-то из наложниц – все это неважно, ибо кхану предстояло услышать такую весть, после которой он не уснет до утра.



***




– Судя по тому, как ты врываешься на ночь глядя, – усмехнулся Элимер, – случилось что-то важное.

– Айсадка выболтала мне пророчество.

Элимер уставился на Видольда во все глаза и пробормотал:



– Как это? Она на все была готова, лишь бы сохранить его в тайне и тут вдруг…

– Вот и я удивился, – прервал Видольд кхана. – Но дикарка сказала, что пророчество оказалось ложным, и его уже не обязательно скрывать. Ну и еще она думает, что теперь ты ее отпустишь.

– Она ошибается.

– Я сказал то же самое.

– Однако из-за ложного пророчества ты не явился бы ко мне в столь позднее время. Значит, ты не считаешь его ложным. Так?

– Вроде того, Кхан. Оно, видишь ли, начало сбываться.

– Так выкладывай, что в нем важного, – приказал Элимер.

– Три видения. Первое – дикарские племена несутся по степи. Но это ерунда: дикари сами и начали его исполнять. А вот второе уже интереснее: белая кошка побеждает коршуна.

– Что за чушь, телохранитель? Какая еще кошка?

– Имя девчонки, Кхан, Шейра-Сину, переводится с айсадского как Белая Кошка. Поэтому ее и поставили во главе войска.

Вот теперь уже Элимер не смог скрыть изумления и ответил лишь минуту спустя:

– Даже если так, ведь это, второе, не сбылось. Она не смогла победить меня. И никогда не сможет.

Видольд лишь многозначительно приподнял бровь и как-то невесело улыбнулся. Они помолчали, глядя друг другу в глаза, а потом кхан тихо спросил:

– Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Я думаю, – осторожно откликнулся тот, – что дикари неверно истолковали свое пророчество. Оно сбывается, но не так, как они рассчитывали.

Элимер не ответил, лишь отсутствующим взглядом уставился в ночь за окном. Вот оно что, значит… Выходит, неспроста айсадка сводила его с ума, неспроста каждую ночь и даже день ее образ стоял перед глазами. Прав оказался дикарский шаман, увы, прав! Кажется, эта Шейра-Сину и впрямь близка к победе над коршуном.

И, горько усмехнувшись, кхан обернулся к Видольду.



– И что же, все это замечают?

– Думаю, лишь я, да, наверное, Тардин. Остальные-то уверены, что ты ради какой-то хитрой цели айсадку здесь держишь.

– Это хорошо, – рассеянно промолвил кхан, однако почти мгновенно вернулся к привычной интонации. – Но не это тебя волнует, верно? Должно быть что-то еще, что тебя  встревожило.

– Да. Третье и последнее видение шамана. Со слов девчонки, их колдун видел города Отерхейна в руинах.

Элимер потрясенно взглянул на телохранителя, а когда заговорил, голос его прозвучал глухо, будто он с трудом выговаривал слова.

– Я правильно тебя понял, Видольд? Первое видение исполнилось. Второе… – он чуть помедлил, стрельнув глазами куда-то в сторону, и закончил: – Со вторым тоже все понятно. Следует ли из этого, что и третье исполнится? Все-таки это было видение, а Тардин не раз говорил мне, что они обманчивы. Возможно, шаман видел далекое будущее?

– Возможно, – отозвался Видольд. – Но может быть, и нет.

– Ты прав. Надо быть готовыми и к худшему, – кхан отвернулся и прошелся несколько раз по покоям, прежде чем вновь обратиться к воину: – Я понятия не имею, как узнать, что угрожает Империи и угрожает ли вообще. Одно дело конкретные опасности – на них всегда можно отреагировать конкретными действиями. Совсем другое – туманные пророчества. Никогда прежде я с таким не сталкивался.

– Зато Тардину все эти колдовские штучки знакомы.

– Да, без Тардина не обойтись. Завтра же поговорю с ним, – он снова умолк, смотря куда-то в сторону.

Телохранитель в это время небрежно облокотился о стену, рассеянно изучая пол, а Элимер, придя к не очень хорошей мысли, недобро на него уставился и с подозрением спросил:

– А с чего это айсадка так тебе доверяет? Именно тебя выбрала, чтобы ты сопровождал ее в степи. Тебе открыла пророчество. Тебе, а не мне. Хотя от меня зависит, отпущу я ее в обмен на рассказ или нет.

Видольд нахмурился, покосившись на кхана, но скоро в глазах его разгорелся веселый огонек. Он понимающе усмехнулся, не обращая внимания на помрачневшее лицо правителя:

– Эй, да не волнуйся ты, Кхан, на кой сдалась мне твоя девчонка?! Да и я ей без надобности!

Элимер оторопел, но лишь на миг, а потом рассмеялся:



– Да ты вконец обнаглел! Когда-нибудь договоришься, я отправлю тебя охранять дальние границы.

– Не отправишь, – возразил Видольд, – лучше меня телохранителя не найти. И еще, тебе нужен хоть кто-то, способный говорить правду и не трястись от страха.

– И все-таки, знай меру.

Немного помолчав, он добавил:



– Ты принес мне ценные сведения. Я благодарен тебе, Видольд…

– Хорошо, хорошо, я уже ухожу, – пробормотал воин, направляясь к выходу, но дверях обернулся и, как бы между прочим, выдал:

– Она так ко мне относится, потому что я горец. Я один не напоминаю ей тех двоих, которые ее снасильничали.

У Элимера против воли вырвался вопрос:



– А я? Напоминаю их?

Воин пожал плечами:



– Не знаю. О тебе мы не говорили, – и, не давая времени сказать или спросить что-то еще, произнес: –  Да будут благоволить тебе Боги, Великий Кхан.

Отвесив короткий поклон, воин шагнул за дверь.


Элимер остался один и снова уставился в слепую ночь. Теперь, когда слетела последняя шелуха лжи самому себе, стало тяжелее вдвойне. Айсадка – ее глаза, волосы, вожделенное тело стояли перед глазами. Ее дыхание, ее запах, ее голос! И мучительное осознание, что она желает ему лишь смерти, не давало покоя. Он понятия не имел, как повлиять на айсадку. Он, Великий Кхан, в отношении человеческих чувств оказался неопытным мальчишкой. Конечно, раньше его это не волновало бы. Но теперь появилась дикарская девчонка, и многое изменилось!


Элимер стиснул зубы, разозлившись на себя, и удрученно прижался лбом к оконному стеклу. Постояв немного, отошел вглубь покоев и рухнул в кресло, постаравшись забыть обо всем. Однако и сам не заметил, как ум его переключился на привычные размышления об Империи.


Отерхейн в руинах. С этим надо что-то сделать, надо все выяснить. Неужели его государству и впрямь угрожает неведомое? Что за туманные пророчества?! Уж лучше прямое нападение врага: это серьезная опасность, но с ней он может справиться. А вот что делать с неопределенностью, когда неизвестно, с какой стороны ждать беды и ждать ли вообще? Когда остается только мучиться вынужденным бездействием?


За этими смутными мыслями голова кхана медленно сползла на грудь, и он задремал, сидя в кресле. В это время небом уже завладели предутренние пепельные сумерки.



Гл. 23. Не всякая охота одинаково удачна



Они уже седлали лошадей, когда взгляд Шейры упал на него. Сначала она увидела высокие сапоги из толстой кожи, затем взор ее скользнул выше, она поняла, что перед ней кхан, и поспешно отвернулась, не в силах выдержать его жесткого взгляда. В последнее время она редко встречала темного вождя, так что почти успела отвыкнуть от его облика.


Сейчас лицо кхана казалось напряженным, сосредоточенным, однако не хмурым. Напротив, в нем словно горел интерес и таилась какая-то лукавая мысль.



– Видольд, – обратился он к сопровождающему Шейру воину, – хорошо, что я тебя встретил. Ваша прогулка отменяется. Ты мне нужен. Поспеши, жду тебя в тронной зале.

Видольд коротко кивнул и, без слов вручая Шейре повод своего коня, отправился вслед за предводителем.

Девушка осталась у конюшни, не зная, что ей теперь делать. Неужели возвращаться в душную комнату? Разочарованно вздохнув, Шейра передала коней служке и грустно отравилась обратно к замку. Что ж, сегодня ее ждет долгий и скучный день.

***



В тронной зале собрались многие: советники, военачальники, кое-кто из предводителей этельдов. Охранная дружина, подчиненная Видольду, также находилась здесь.



– Я созвал вас, – заговорил Элимер, – потому что пришли тревожные и, вместе с тем, обнадеживающие вести из Эхаскии. На днях скончался их регис. Как я полагаю, вовсе не от старости – ничто не предвещало его смерти и проблем со здоровьем, насколько мне известно, у него не было. Думаю, это либо яд правителей Илирина, которым старик чем-то не угодил, либо наследников, которым надоело ждать, когда трон освободится. В любом случае, мы сегодня же выезжаем в Эхаскию. Я беру два этельда и, Видольд, ты с дружиной также отправишься со мной. Необходимо показать, что мы хотим видеть на престоле Иэхтриха. Думаю, не надо объяснять почему. Всем вам известно, что он расположен к нам более остальных и на него будет легче оказывать влияние. А это немаловажно, если учесть наши напряженные отношения с Илирином.

– Тем более, – вставил Варда, – если дочери Иэхтриха предстоит сделаться кханне Отерхейна.

– Да, и это тоже, – неохотно согласился Элимер, внутренне поморщившись от неудовольствия.

Когда-то женитьба на принцессе Эхаскии казалась ему хорошей идеей. Она и сейчас оставалась таковой, но теперь мысли об этом династическом браке не доставляли ему прежнего удовольствия. Безусловно, все дело в айсадке. Хотя непонятно, чем это мешало? Во-первых, дикарка испытывала к нему лишь отвращение, во-вторых, жениться на ней он в любом случае не мог. Ну а в-третьих, даже если бы айсадка согласилась принадлежать ему, бракосочетание с дочерью региса не стало бы помехой. Ведь брак и любовные отношения – совершенно разные вещи.

В любом случае, глупо было отказываться от союза с Эхаскией, которая, несмотря на малую территорию, обладала некоторым влиянием на востоке и, к тому же, приходилась ближайшим соседом Илирину.

Первый раз свою будущую жену Элимер увидел девочкой двенадцати лет: маленькая, волосы заплетены во множество косичек, в какой-то легкой тунике и штанишках, она смущенно потупилась, представ перед кханом Отерхейна. Затем, по просьбе отца, что-то сыграла на незнакомом Элимеру инструменте и спела тоненьким детским голоском короткую песню. При всем желании он сейчас не мог вспомнить ее лица, но это было и не важно. Главное, что ныне принцессе исполнилось шестнадцать лет, а значит, она достигла возраста замужества и уже могла стать кханне Отерхейна. Именно на это намекал Варда и, пожалуй, очень вовремя. Пришло время поддержать Иэхтриха и жениться на его дочери, потому что Илирин тоже медлить не станет. Царица Лиммена, несомненно, прибудет в Эхаскию, чтобы выразить соболезнования и, естественно, это будет лишь предлогом. Вероятно, она уже приехала туда, ведь Илирин к Эхаскии располагался куда ближе, чем Отерхейн. А потому, следовало поспешить.

Уже к вечеру Великий Кхан Отерхейна в сопровождении своих этельдов покинул столицу. Впереди двигались глашатаи и знаменосцы: явиться в Эхаскию предстояло величественной процессией. Отчего-то Элимер не сомневался, что там он увидит не только наследников престола, но и правительницу Илирина.

***



Шейра мрачно наблюдала за удаляющимся отрядом из окна. Она подозревала, что вернутся они нескоро, а значит, ей придется долго ждать, прежде чем снова выехать в степь.


Удрученная этим открытием, девушка вышла в сад, где, спустя всего-то несколько минут, к ней подошла  женщина. Взгляд Шейры скользнул по богато расшитому шелковому платью и пробежался по длинным рыжим волосам, собранным в высокий хвост. Ослепительно красивая девушка, как Шейра успела понять за  время пребывания в Отерхейне, принадлежала шакальему предводителю. Что неудивительно. Даже она, дочь племен, со своеобразным понятием о красоте, не могла не признать, что за всю свою недолгую жизнь не видела никого ярче и обворожительнее: огненные волосы, сверкающая зелень глаз, серьги, которые покачивались при каждом движении головы, гордая осанка. О, да, шакал умел выбирать себе женщин!


Шейра, конечно, удивилась, когда эта неприступная красавица вдруг подошла и сочувственно обратилась к ней, да еще и по имени назвала:



– Шейра, я хочу, чтобы ты знала: мне очень жаль. Жаль, что все это время, пока мужчины выполняют долг, тебе придется сидеть в замке. Я ведь вижу, как тебя это печалит. Ты, наверное, привыкла к простору, а здесь… – она обвела вокруг руками. – Здесь простора нет. Но послушай, я могу посоветовать в сопровождение кого-то вместо Видольда, тогда тебе не придется находиться здесь безвылазно. Я со многими знакома, только скажи, я назову тебе хороших воинов и людей.

– Не стоит, – Шейра удивилась внезапному дружелюбию надменной Зарины. Кажется, именно так звучало имя девушки.

– Пойми, я не просто так это предлагаю. Просто я боюсь… – покачала головой наложница. – Боюсь, что ты не вытерпишь и уедешь одна, а это может быть опасно.

– Я не собираюсь, – ответила айсадка, – К тому же меня одну никто не выпустит.

Зарина нахмурилась и кивнула:



– И правильно. Извини, что подошла к тебе с этим. Просто… я по себе судила. И очень рада, что ошиблась. Хорошо, что ты меня умнее, – она хихикнула и доверительно понизила голос: – Было время, когда меня тоже не выпускали из замка. Но я переодевалась в одежду прислуги, голову повязывала грязным платком, а стражникам говорила, что якобы в деревню за чем-нибудь для кухни иду. Никто и заподозрить не мог в деревенской девке меня. Это потом уже я сообразила, насколько была глупа! Мало ли, что могло случиться со мной в Инзаре? А если бы еще и Великий Кхан узнал… Он очень строг к тем, кто нарушает его приказы. Так что послушай совета – если вдруг тебе станет здесь невыносимо, возьми кого-нибудь в сопровождение, хорошо?

Дождавшись, пока Шейра кивнет, она развернулась и пошла прочь. Длинный рыжий хвост взметнулся за спиной, тонко звякнули серьги, и фигура наложницы скрылась за стволами и листьями высоких деревьев.

***



Чем дольше Шейра размышляла о словах Зарины, тем больше ей нравилась идея тайком покинуть замок. Айсадка подозревала, что женщина вождя специально подсказала ей, как нарушить приказ предводителя и тем самым вызвать его гнев. Но искушение становилось все навязчивее, и девушка предпочла отмахнуться от подозрений. К тому же, она не понимала, зачем Зарине вообще могло понадобиться все это. Зачем навлекать на нее, Шейру, гнев вождя, если он и так постоянно на нее злится? Так может, в словах шакальей женщины не было никакой двусмысленности? Может, она всего лишь надзирала за пленницей своего мужчины, чтобы та не сбежала? А Шейра поняла из ее слов лишь то, что захотела понять?


И вот, в который раз обдумывая все это, айсадка не смогла удержаться и воспользовалась вольной или невольной подсказкой Зарины.


Выскользнуть удалось без труда, за ней не особенно следили. Достать одежду прислуги тоже оказалось несложно, а собственную одежду она повязала в небольшой узел и уложила в плетеную корзинку, которую взяла с собой.


Стараясь говорить тише, чтобы стража не расслышала и так едва уловимый акцент, Шейра выдала заранее подсказанную Зариной легенду. Мужчины, едва удостоив служанку взглядом, выпустили ее за ворота. Прислуга весь день шныряла туда-сюда, так что ничего странного в этой обычной деревенской девчонке, одной из многих, они не заметили.


Отойдя от императорского замка, Шейра оказалась среди непривычной суеты. Ходили люди, проезжали всадники, на нее обрушился шум и гвалт десятков голосов. До этого дня Шейре не приходилось бывать в сердце столицы, с Видольдом они всегда выезжали из Инзара какими-то невзрачными переулками. Но сейчас она понимала, что при всем желании не сумеет разобраться в их лабиринтах. А потому ей остается только одно – либо до конца дня бродить по городу, либо найти его окраину, а дальше – уже проще. И девушка тронулась по дороге на юго-запад: ведь если идти прямо, никуда не сворачивая, рано или поздно город закончится.


С любопытством разглядывая все вокруг, Шейра пробиралась среди домов. То и дело на пути попадались спешащие куда-то люди, так и норовящие сбить ее с ног, или, что еще хуже, кони, запряженные в громоздкие телеги. Скоро взгляд ее утомился постоянным чередованием лиц, жилищ, дорог, лошадей, и она ускорила шаг, мечтая быстрее оказаться посреди равнины, наполненной звуками, созданными природой, а не суетливыми смертными. И вдохнуть аромат травы и воздуха, который так отличался от запаха готовящейся в домах и трактирах еды, едких испарений людских тел и вони выгребных ям и отхожих мест.


***



Эхаския! Как всегда великолепна, отметил Элимер.


Да, Отерхейну есть чему поучиться у этого государства. Пусть оно и обладает гораздо меньшей мощью, чем его родная Империя, зато жизнь здесь обустроена куда лучше. Широкие светлые улицы пересекают город. Народ, даже чернь, ходит в чистой одежде. Почти не чувствуется смердящего запаха помоев, которые неминуемо скапливаются в больших городах. И как эхаскийцам удается избежать этого? Надо будет узнать у Иэхтриха, когда закончится вся эта неразбериха с престолонаследием. В том, что регисом станет именно Иэхтрих, Элимер не сомневался. С поддержкой Отерхейна у него все шансы.


Народ Эхаскии расступался перед несущимися во весь опор этельдами, провожая их любопытными взглядами. Что ж, простых людей, должно быть, мало волновало, кто именно их наследников сядет на престол их страны, но вот понаблюдать за событиями они были рады. В конце концов, не каждый день в их государство слетались, точно стервятники, правители других стран. Незадолго до императора дикого Отерхейна сюда приехала царица утонченного Илирина. И все они двигались в одно место – государев дворец.


Иэхтрих, известный под прозвищем Рыжий, лично встретил Элимера. Обменявшись долгими церемониальными приветствиями, двое мужчин прошли во дворец. За кханом следовал Видольд и еще трое из охранной дружины.



– Я сочувствую твоей утрате, доблестный Иэхтрих, – произнес Элимер. – Несомненно, Эхаския потеряла мудрого правителя, а вы – отца. Отерхейн скорбит вместе с вами: Регис Рейлир был нам добрым соседом.

– Благодарю за эти слова, – траурно улыбнулся Иэхтрих.– Действительно, для нас всех это горькая потеря.

– Государю уже отданы последние почести?

– Да. Но последняя тризна совершится лишь сегодня: мы дожидались тебя, Кхан Отерхейна, чтобы и ты смог проводить нашего отца и государя в Мир-По-Ту-Сторону, – Иэхтрих хитро сощурил голубые глаза и вновь печально улыбнулся.

– Это честь для меня, – кивнул Элимер.

Так, перебрасываясь учтивыми, ничего не значащими фразами, высокородные особы продвинулись по направлению к роскошно убранной зале, где уже присутствовало множество людей. Кхану надлежало поговорить с некоторыми из них прежде, чем он с Иэхтрихом сможет скрыться от чужих глаз, чтобы обсудить вопрос престолонаследия наедине.

После любезных приветствий и сочувственных речей, взгляд Элимера уперся в правительницу Илирина. О, несомненно, как он и предполагал, царственная стерва уже здесь! Губы обоих противников расплылись в дружелюбных улыбках, и они двинулись навстречу друг другу.

– Благословенны силы, что позволили мне увидеть здесь великого правителя славного Отерхейна, – пропела Лиммена.

Элимер слегка склонил голову, выражая почтение, и не менее обходительно ответил:

– Сложно передать мою радость от встречи с мудрой властительницей Илирина.

Обменявшись этими фразами, они бок о бок отошли в дальний угол залы.



– Что привело сюда прославленного Кхана Отерхейна? – спросила Лиммена.

– Думаю, то же, что и Царицу Илирина, – не переставая улыбаться, ответил Элимер.

Лиммена, немного помолчав, продолжила:



– Увы, очень не вовремя скончался регис. У Илирина с Эхаскией были налажены неплохие торговые отношения. Но борьба наследников за престол вызовет междоусобицу, которая скажется на торговле. В наших интересах, чтобы один из принцев как можно скорее занял трон.

– Отерхейн тоже этого желает, Царица.

– И… – Лиммена помедлила, – кого же Кхан Элимер видит на престоле?

– Иэхтриха. Старший из братьев уже сам слишком стар для трона, младший  – слишком молод, от его имени начнет править кучка хищников. Междоусобица, которой хотелось бы избежать, начнется в этом случае непременно. Далее, Утриэн – слишком агрессивен, упрям и не желает прислушиваться к доводам разума. Остается Иэтрих. Он один способен стать мудрым правителем.

– Что ж, – Лиммена улыбнулась, – здесь наши с Отерхейном интересы совпадают.

– Я искренне рад этому. Не хотелось бы рушить нашу дружбу из-за нелепых расхождений во взглядах. Отерхейн станет поддерживать Иэхтриха.

– Так же, как Илирин.

Одарив друг друга напоследок лучезарными улыбками, собеседники разошлись в разные стороны.

"Вот оно что, – усмехнулся про себя Элимер. – Иэхтрих – хитрый лис, умудрился привлечь на свою сторону и Лиммену. Чтобы уж наверняка завладеть троном. Но кое-чего Лиммена не учла. Иэхтрих хитер, но труслив. Он поддержит либо тех, кто покажется ему сильнее. Либо тех, с кем будет связан родственными узами. А у Лиммены, к счастью, нет сыновей. А что касается силы, то к началу войны трон Илирина, скорее всего, уже займет ее дочь". Элимер никогда не встречался с царевной Латторой, но о ней говорили, будто умом она не сильна.

Свою будущую жену и кханне, принцессу Отрейю, в этот раз он увидел мельком, но успел понять, что девочка действительно повзрослела: из ее движений исчезла подростковая неуклюжесть, а в выражении глаз появился игривый, извечно женский огонек.

"А она недурна", – мимолетно отметил Элимер, и тут же позабыл об Отрейе, вернувшись мыслями к ее отцу, которому вот-вот предстояло сделаться правителем Эхаскии.

Если двое из братьев смирятся с этим, то Утриэн, несомненно, попытается отстоять свое право на престол. Но он не обладает достаточной хитростью, чтобы привлечь союзников, и даже малая часть объединенных сил Эхаскии, Илирина и Отерхейна без труда разобьет любое вооруженное сопротивление. Вероятно, Иэхтриху следует либо казнить своего брата как предателя, либо изгнать. С другой стороны, неизвестно, какие между ними отношения. Возможно, некие родственные чувства помешают Иэхтриху так поступить с Утриэном. Тут уж Элимер не мог судить: он, чья юность прошла рядом с Аданэем, и представления не имел, каково это – испытывать любовь или даже просто привязанность к своим братьям.


В обратный путь кхан отправился с легкой душой и в прекрасном настроении: в Эхаскии все устроилось самым замечательным образом. Почти без труда удалось посадить на трон Иэхтриха и, как ни странно, никто из наследников – даже Утриэн – не выразил большого недовольства по этому поводу. Должно быть, они поняли, что перед силами, поддерживающими брата, никому не устоять.

Коронация прошла скромно – традиции Эхаскии запрещали устраивать большие празднества в период траура по умершему правителю и отцу нынешнего государя. Не раздавалось веселых песен, и лепестки цветов не устилали путь Иэхтриха. Лишь строгие клятвы и чинные обряды сопровождали его на престол. Настоящее торжество случится лишь спустя год правления нового региса. Вот тогда народ получит и вино, и пляски, и зрелища. Так повелось испокон веков, так происходило и ныне.

Бракосочетание с Отрейей решили отложить на время, достаточное для того, чтобы Иэхтрих успел укрепить власть, которую не смогли бы пошатнуть козни илиринцев, прознавших о союзе, опасном и нежелательном для Илирина.

– Для меня и моей дочери огромная честь – породниться с Кханом Элимером Великолепным, – льстиво улыбнулся на прощание новоявленный регис.

– Я счастлив взять в жены прелестную Отрейю, чья красота затмевает солнце. И рад обрести отца и союзника в лице мудрого Иэхтриха, – не менее льстиво ответил Элимер.

***


Зарина выбежала навстречу кхану, который только что вернулся в столицу. Нет-нет, она и не думала подходить к нему и о чем-то говорить сейчас, Элимеру это может не понравиться. Надо подождать пока он отдохнет, придет в благостное расположение духа. И вот тогда она найдет способ ненавязчиво сообщить то, что хотела. Вряд ли дикарка успеет вернуться до этого момента.


О, берегись, айсадка! Ты понятия не имеешь, как злится кхан, когда нарушают его приказы! И Зарина хихикнула, вполне довольная собой. Она уберет дикарку со своего пути! Если эта ее задумка не поможет, она придумает что-нибудь еще.


В отличие от прочих обитателей замка, Зарина понимала, что отнюдь не дела государства заставляют Элимера держать айсадку в плену. Нет-нет, Зарина всегда была крайне наблюдательна в том, что касалось ее кхана, и она прекрасно видела, каким взглядом смотрел Элимер на эту никчемную: таким, каким никогда не смотрел на нее, Зарину. Но ничего, это она исправит. Подумать только, и что он мог найти в этой невзрачной девчушке? Выжженные солнцем волосы, глазищи бешеные, сама тощая, словно месяц не ела. И еще эта ужасная мужская одежда! Да и походка – сущий кошмар!  Впрочем, кхан, должно быть, просто видел в ней что-то необычное. Естественно, она так сильно отличалась от женщин Отерхейна, что, наверное, казалась интересной. Но ничего, скоро, очень скоро он поймет, что лучше Зарины ему никого не найти.


Взгляд девушки от этих раздумий приобрел жесткость, но спустя миг к нему вернулось обычное ласкающее и кроткое выражение, и она, откинув с плеч волосы, легкой походкой зашла обратно в замок. Как же не терпелось ей сообщить обо всем кхану! Но не время, еще не время, придется подождать.


***




– Мой Кхан, мой Элимер, – проворковала Зарина, когда наконец застала правителя в одиночестве. Маленькая рыжая головка доверчиво склонилась на его плечо. Он легко провел рукой по ее волосам, затем, отстранив девушку, заглянул ей в глаза и спросил:

– Ты что-то хотела, Зарина?

– Я? Я просто скучала без тебя, свет мой. Тем более, я осталась почти без подруг.

– Ах, да, я почти всех выслал, – рассеянно ответил кхан, смотря куда-то в сторону.

– Я знаю. Это из-за того, что мы над дикаркой смеялись, да? Но мы же не со зла, мой повелитель. Просто шутили. Если бы ты сказал нам раньше, мы сразу прекратили бы, если уж айсадка так для тебя важна.

– Я знаю, – отрывисто произнес Элимер. – Но это и так давно надо было сделать, дело не в айсадке. Слишком много при дворе стало женщин, а вместе с ними и сплетен.

– Понимаю, – Зарина поджала губы. – Ты как всегда прав, властитель моей жизни.

А про себя подумала: "Вот он, тот момент!"



– Позволишь спросить?

– Конечно, Зарина, спрашивай что угодно, – улыбнулся Элимер.

– Насчет айсадки. Конечно, это не мое дело, но ты не боишься, что она сбежит? Все-таки это немного смело: отпускать ее одну, без сопровождения…

Кхан тут же воззрился на девушку, в глазах его сверкнуло подозрение:



– Что значит одну? С чего ты взяла? Ее всегда сопровождал Видольд.

Глаза Зарины округлились будто бы от изумления и испуга, она даже сделала шаг назад, прикрыв ладошкой рот:

– О! Я думала, ты знаешь, что ты сам приказал…

– Что приказал, Зарина? Говори толком.

– Ну, что ты позволил айсадке выезжать одной. Я и подумать не могла, что она осмелилась… О, Боги! – Зарина ошарашено покачала головой. – Мой Элимер, она вот уже несколько раз одна выходила за пределы замка. Последний раз двое суток назад ушла, да так до сих пор и не вернулась. Неужели это без твоего позволения?

Лицо кхана окаменело. Довольно небрежно отстранив Зарину, он порывисто вышел из покоев.

Девушка, улыбаясь, смотрела ему вслед. О, сейчас ее ничуть не обидело его пренебрежение, ибо сейчас случится то, что гораздо важнее одной из многих проведенных с кханом ночей. Ну, айсадка, тебе не повезло, какая жалость! Бедная девочка! Кхан не прощает неповиновения даже своим женщинам, уж это Зарина знала по себе. Она-то никогда не перечила своему Элимеру. Что ж, ты сама виновата, дикарка, ведь тебя предупреждали и советовали взять кого-то вместо Видольда.

Зарина, поправив волосы, радостно хихикнула и, пританцовывая, подошла к зеркалу, довольно разглядывая себя. Повернулась боком, гибко изогнулась, провела руками по телу и, еще раз одарив собственное отражение обворожительной улыбкой, вышла из покоев. Напевая что-то веселое, она отправилась в сад. Не терпится, как же не терпится быстрее увидеть, чем все это закончится! Но, как всегда, придется подождать. Уж чему-чему, а терпению во всем, что связано с ее возлюбленным, она давно научилась.

***



Элимер не сомневался в том, что айсадка не сбежит, но его разозлило, что она оказалась столь неразумна, чтобы бродить по Отерхейну в одиночку, не зная ни обычаев империи, ни того, как следует себя вести. Неужели не понимала, что в ней каждый без труда распознает дикарку? Лишь бы не сделала какой-нибудь глупости! Не для того он дважды сохранял ей жизнь, чтобы ее убил разгневанный отерхейнский люд. Если до сих пор этого не произошло, то лишь по счастливой случайности. И как теперь найти ее в бескрайней степи? Кто знает, где она бродит, и что с ней случилось?  Вдруг сумасбродную дикарку угораздило попасть в неприятности? Хорошо, что он, кхан, уже вернулся в Отерхейн и может незамедлительно отправить на ее поиски серых. Этим людям, слава Богам, под силу многое. Ему же остается только ждать. Правда, ожидание грозит стать невыносимым.



***



В неверных сумерках степи показался силуэт всадника. Селяне вглядывались в него настороженно: нечасто заезжали сюда воины. А этот, может, кражами да разбоем промышляет, ибо, что делать честному вояке в никому не ведомой глуши? Нет, честные они там – в больших городах да на границах обитают.


Чужак спешился и подошел к ограде поселения. Недоверие селян возросло бы, узнай они, что человек этот вот уже сутки разъезжает по степи, заходит в деревушки, говорит с людьми и что-то выспрашивает. Но они этого не знали, а потому Хирм легко преодолел их настороженность. Со скучающим видом войдя за ограду, он громко сказал:



– Приветствую, люди. Мне бы того, еды какой для меня да коняхи моего.

Селяне тут же оживились, наперебой предлагая кто яйца, кто молоко и мясо, а кто и шкуры.

– Глаза разбегаются, люди! – хохотнул Хирм. – Я-то с голодухи целого быка готов съесть. Да, боюсь, не потяну, – он красноречиво похлопал по кошельку на поясе. – Где тут у вас старший? Может того, приютит меня, накормит. Я в долгу не останусь

Селяне поворчали, когда поняли, что этот путник, скорее всего, так ничего у них и не купит, однако к старейшине все же отвели. На стук выглянул средних лет чернобородый мужик, окинул Хирма смурым взглядом и спросил:

– Ты кто такой будешь?

– Гранх меня называют. А вообще, дозорный я, границы охраняю.

– А здесь-то чего?

– Так на границах-то я уж сколько месяцев безвылазно стоял! Вот отдых мне и дали. Поехал семью навестить, да в грозу по дороге попал. Пока ждал-пережидал, так почти все припасы закончились. А путь-то еще не близкий. К счастью, поселение ваше подвернулось, вот и решил заехать, еды-ночлега спросить. А уж монетами не обижу, ты не думай. Люди-то у вас здесь добрые живут, никто не отказал, вот только я подумал, что негоже это, в поселение явиться, а старосту не известить.

– Хм, – мужик важно потер пальцами подбородок, – это ты верно решил, человече. Ну что ж, раз явился, проходи, дам тебе приют. Часкен меня называют, кстати.

Хирм благодарно кивнул и ступил за порог. Пока все складывалось хорошо, теперь главное разговорить старосту. В общем, все как всегда, вот только на успех Хирм не особенно надеялся: сколько уж он деревень объехал, а все пока бестолку, никто ничего не знал.

– Хорошо у вас тут, – крякнул Хирм, усаживаясь на широкую скамью и пододвигая к себе тарелку с жидкой похлебкой. – Не то, что на границах. Вот уж где спокойствия не видать!

– А что такое? – заинтересовался староста.

– Да как всегда, знаешь ли. Дикари эти покоя не дают, да и вообще. Одно время, как разгромили их, вроде поутихли, а сейчас вот опять что-то… – он взмахом руки прервал сам себя и добавил: – Ну, от вас-то они далеко, конечно, вам-то что до них! Живете в степи, никаких невзгод, никаких опасностей. Хорошо. Никаких дикарей. Вот мне бы так! – Хирм тяжело вздохнул и замолчал. Молчал и староста. Но недолго. Очень скоро раздался его возмущенный голос:

– Думаешь, только у вас там, на границе что-то и происходит, да? Так думаешь?!

– А не так разве? – пренебрежительно хмыкнул серый.

– А вот и не так! Плохо вы границы охраняете, очень плохо, скажу я тебе, – злорадно пропел мужик, – если даже сюда, к нам, дикари пробрались! Не далее, как сегодня, между прочим!

Хирм едва поверил собственным ушам: неужели наконец-то повезло? Он сосредоточился, но это не отразилось ни на его лице, ни на позе и, несмотря на беседу, он, как и подобало голодному человеку, не прервал трапезы. Зато приготовился слушать и спрашивать. Расспрашивать и выслушивать.


***



Элимер не находил себе места. Пошли уже третьи сутки, а от серых так и не пришло вестей. Но ведь не могла айсадка и впрямь сбежать? Нет, не могла. Он знал, что такое дикарская клятва. И если девушка до сих пор не вернулась, значит, с ней что-то стряслось. Полно, да жива ли она еще? Кхан почувствовал, как от этой мысли похолодело его нутро. Айсадка, сама того не ведая, стала слишком важна для повелителя Отерхейна.


Когда Элимер уже почти впал в отчаяние, когда все его мысли начали крутиться только вокруг Шейры и ее исчезновения, наконец-то явился посланник серых.


Кхан едва сдержался, чтобы не наброситься на мужчину с нетерпеливыми расспросами, однако ничем не выдал своего состояния и лишь приказал коротко:



– Говори.

– Мы нашли дикарку, повелитель.

– Где?

– Ее схватили люди одной из деревень, хотели казнить.

Элимер нахмурился:



– Хотели, но? Что им помешало? Она в безопасности?

– В относительной, мой Кхан. Хирм – один из нас – убедил их повременить с казнью. Посоветовал им сначала вызнать, вдруг она приходила не одна и где-то еще разгуливают дикари. Но это было почти сутки назад – Хирм не сразу сумел передать весть незаметно для селян. Так что неизвестно, сколько еще времени он сможет их сдерживать. И потом… – серый запнулся. – Кажется, они собирались ее пытать.

– Далеко это?

– Не очень, повелитель, часа три езды.

– Я понял. Собирайся сейчас же и жди меня у ворот замка. Покажешь, где эта деревня.

Как только серый вышел, Элимер резко вскочил и крикнул одного из стражей:

– Найди десяток воинов. Пусть седлают лошадей. Быстро! Сейчас же!

Сам Кхан, проверив оружие, тоже спустился к конюшням. Он не намеревался терять ни одной лишней минуты. Конечно, ему не обязательно было ехать самому, люди и без него справились бы, но оставаться в замке, ожидая известий, казалось невыносимым. Проклятье! Лишь бы успеть! Лишь бы ей не причинили вреда! Подумать только, они собираются пытать ее – эту девочку. Да он разнесет всю деревню, если они посмеют!


***



Степь как всегда полнилась чарующими звуками простора и воли, дышала полуденным зноем, но Элимер ничего этого не замечал. Он мчался по равнине вместе с серым странником во главе отряда и желал только одного: быстрее добраться до проклятой деревни.


Наконец, когда солнце перекочевало на другую половину неба, перед ним замаячило поселение Малые Рыбы. Странное название для деревни, расположенной посреди жаркой, изъеденной ветрами степи. Но с деревнями такое случалось часто


Селяне, увидев несущийся к ним отряд воинов, на всякий случай вооружились кольями, вилами, топорами и столпились у ограды, не желая отдавать свои дома на разграбление без боя.


Элимер не придал этому значения: вряд ли у людей хватит смелости и глупости бросаться со своими нехитрыми приспособлениями на хорошо вооруженных  мужчин.



– Приветствую, – уронил он. – Мне донесли, что у вас в плену находится дикарка.

Он едва успел договорить, а поселяне уже начали переглядываться и перешептываться. Затем вперед выдвинулся бородатый мужик, судя по виду – старшина деревни:

– А если и у нас, то чего? Мало ли, кого мы здеся держим! Наше дело. И никому не дозволено наш скот убивать. Тем более прознатчице вражеской.

– Мне она нужна. Приведите.

– А к чему это? Ты, предводитель, не думай, мы здеся не из пугливых! Дикарку казним. А вы лучше убирайтесь! А то как сообщим охранным дружинам, а то и самому кхану, что здесь сообщники дикарские объявились! Рейке! – он оглянулся на какого-то мальчишку. – А ну, скачи-ка до Инзара!

Толпа угрожающе зашумела, воины Элимера ехидно заулыбались, а мальчик резво бросился к коням. Однако почти в ту же секунду остановился и обмер, стоило ему услышать:

– Кхан перед тобой, мальчик. Ни к чему далеко ехать.

Толпа охнула и отпрянула назад. Сначала повисло молчание, затем раздались недоверчивые возгласы, в которых на всякий случай люди избегали использовать угрозы или оскорбления.

– Чего это мы должны верить? – произнес старшина, однако неуверенно опустил вилы.

– Этот герб даже вам должен быть знаком, – одним движением Элимер выпустил наружу тяжелую цепь с гербовой подвеской.

Несколько мгновений толпа стояла в растерянности, потом послышались отдельные испуганные возгласы, вскоре подхваченные всеми – и люди рухнули на колени, не забыв, впрочем, отодвинуться подальше, чтобы не попасть, чего доброго, под горячую руку.

– Дикарку сюда, быстро!

Люди кинулись исполнять поручение, и скоро Элимер увидел исцарапанную и побитую айсадку, которую довольно грубо швырнули ему под ноги.

– Отойдите, – в голосе его прозвучала сталь, и селяне отпрянули от айсадки.

Избегая смотреть ему в глаза, Шейра попыталась подняться, но отчего-то ей это не удалось, и она упала снова. Элимер сошел с коня, склонился над девушкой и осторожно, пытаясь не причинить лишней боли истерзанному телу, приподнял ее.

– Обхвати меня за шею, – тихо произнес, но айсадка не отреагировала.

– Не время для нелепой гордости! Твоя глупость и так стоила времени мне и моим людям, – сказал он сквозь зубы и прибавил: – Как можно быть такой бестолковой?!

Шейра хмуро промолчала, но подчинилась.


Когда Элимер поднял дикарку с земли, на лицах сопровождающих его воинов мелькнула тень удивления, но кхан этого не заметил.



– Предоставьте лучший дом. И теплую воду, – обратился он к поселянам, и те уже собрались выполнить указание, когда Элимер почувствовал, как при его словах девушка в его руках заметно напряглась.

– Здесь не останусь, – прошептала она, пряча глаза. – Нет, пожалуйста. Лучше ползком к большим шатрам!

Элимер хотел прервать ее грубым: "Раньше надо было думать" – но не смог. Слишком уж испуганно и оттого доверчиво она прижималась к нему, словно боялась, что он вот-вот передумает и отдаст ее обратно этим людям.  Грубость так и не слетела с губ. Вместо этого он с легкой усмешкой пробормотал:

– Шейра недовольна. Что ж…

И громко обратился к толпе:



– Отменяется!

Водрузив Шейру на коня, он сам вскочил сзади нее и, прежде чем уехать, приказал одному из воинов задержаться в деревне:

– Расспроси у них, что стряслось. И заплати, если выяснится, что дикарка и впрямь чего-то натворила.

Даже отвернувшись от поселян, Элимер почувствовал, как за его спиной они облегченно вздохнули.

Кхан пустил коня скорой рысью в направлении Инзара, воины двинулись следом, а серый, раскланявшись, в противоположную сторону. Хирм же, пока внимание деревенских жителей было приковано к правителю, успел улизнуть. На всякий случай, ведь он не мог знать, как отреагировали люди на появление Великого Кхана. Вдруг они связали это появление с его, Хирма, расспросами? И вдруг им это не понравилось?


***




– Возвращаемся в замок? – робко поинтересовалась Шейра, когда они проехали половину пути.

– Да. И я еще подумаю, как скоро ты сможешь из него выйти. Теперь-то, надеюсь, ты поняла, к чему может привести твоя глупость.

Он помолчал немного, потом тихо спросил:



– Надеюсь, они тебя не пытали?

– Они… нет… чуть-чуть…почти нет.

– Как это?

– Не сильно. Чуть-чуть. Били чуть-чуть, начали… но ты приехал. Не успели сильно.

Элимер почувствовал, как сердце сжалось от ее слов. И всепоглощающая, непривычная и противоестественная нежность завладела им – нежность к этому ребенку, к этой девочке, к этой женщине. И как-то расхотелось наказывать ее заключением в замке и передумалось ехать в Инзар.

Кхан усмехнулся собственным мыслям и сказал:



– Мы не поедем в столицу, айсадка. Не сейчас.

Он развернул лошадь, направив ее в сторону виднеющейся вдалеке лесной полосы. Там, на поляне, находился его охотничий домик. Вообще-то, он стоял там со времен бывшего кхана. Отец часто брал их с братом туда, когда уезжал охотиться, но сам Элимер избегал его посещать: слишком многое в нем напоминало о бесславных и не очень счастливых днях детства и юности.


Уже сгущались сумерки, когда лес вырос перед ними тесной угрюмой стеной. Он не походил на маленькие редкие рощи, во множестве разбросанные по землям Отерхейна. Нет, этот лес был обширной, непролазной чащей, в которой водилось дикое зверье и, как поговаривали, опасная нечисть. Деревья теснили друг друга, сплетались узловатыми ветвями и корнями, будто бы с неодобрением и смутной угрозой посматривали на людей, осмелившихся нарушить лесной покой: на коне по такой чащобе не проехать. Благо, айсадка весила не много, да и поляна, на которой стоял дом, находилась не очень далеко.

Элимер, не говоря ни слова, спрыгнул с коня и протянул Шейре руки. Она, в этот раз не противясь, послушно сползла вниз и позволила ему поднять себя на руки, обхватив, как и прежде, за шею. Своим воинам кхан приказал дожидаться его на опушке, коня оставил с ними, а сам двинулся вглубь леса. И, странное дело, пока Элимер шел по узкой, теряющейся в зарослях тропке, с этой девочкой в руках – такой тоненькой, такой теплой, такой сейчас беззащитной, – он ощутил подобие счастья.

Но путь закончился. Между стволами деревьев замаячил домик и небольшая пристройка к нему, в окнах которой горел тусклый, едва заметный огонек. То старик Еху, сторож, зажег лучину. Стоило Элимеру приблизиться, как он услышал громкий собачий лай, а следом торопливые старческие шаги. Еху поднял над головой фонарь, узнал своего кхана и рассыпался в радостных приветствиях.

– А я думаю, никак бродяги пожаловали. А это Великий Кхан! Бурый! – скомандовал он псу. – А ну, на место!

И, как ни в чем не бывало, продолжил веселую болтовню:



– Давненько ты не появлялся, про домик-то наш забыл. О, да у нас гостья! – воскликнул он, словно только что заметил девушку в руках у правителя. – Ну, да я чего-то все болтаю и болтаю, а ты, наверное, с дороги, устал. Ничего, – продолжая болтать, он открывал дверь в дом небольшим ключом. – Ничего, вот сейчас старый Еху огонь в камине разожжет, замерзли вы, должно быть, ночь-то на носу. Еды вот вам наготовлю…

Справившись с замком, Еху пропустил их внутрь.



– Тут уж, не обессудь, Кхан, видок так себе. Я, конечно, пыль-то протираю, слежу, как могу, да только ты редко бываешь здесь, вот и потускнело все, человеческого тепла-то дом и не помнит, уж и иясе (5) домашние, небось, разбежались все, некому стало дух дома хранить.

– Что ж ты, Еху, – с улыбкой, прервал Элимер болтовню старика, одновременно усаживая Шейру на разбросанные по полу шкуры, служащие постелью, – жил бы здесь, никто не запрещает. Здесь и просторней, и по ночам теплее, чем в твоей пристройке.

– А, куда мне! – только махнул рукой Еху. – Мне-то, старику, места много не надо! А здесь его уж больно много. Старый Еху сразу себя маленьким таким, никчемненьким ощущает. Мне уж, извиняй, Кхан, в моей пристройке куда роднее да уютнее будет. Ну, да утомил я тебя, наверное, болтовней-то своей. Пойду, соберу вам чего поесть, – старик, весело подмигнув, нырнул за дверь.

Элимер с улыбкой посмотрел ему вслед: вот еще один из тех немногих, кто не чувствует страха перед правителем Отерхейна. Еще бы, Элимер уже третий кхан, которого старик на своем веку видит.

Как только сторож ушел, он обратился к Шейре, одновременно разжигая огонь в камине:

– Ну, давай, рассказывай, что произошло.

– Не поняла я, – неожиданно робко отозвалась девушка. Видимо, она чувствовала себя смущенной, и Элимер хорошо понимал почему. Ведь она приняла помощь того, кого привыкла считать злейшим врагом.

– Я просто в степи ходила, – продолжила айсадка. – А потом попались звери какие-то. Много. Я охотиться стала. Хотела с мясом в большие шатры вернуться, сказать, что из деревни… И вот, одного такого убила.

– Как тебя вообще выпускали за пределы замка?

– А я одежду твоего племени надевала.

– И кто тебя надоумил? – подозрительно прищурившись, спросил Элимер.

– Никто. Я сама, – ответила Шейра и поспешила закончить рассказ: – А потом появились шакалы. Не поняла я, откуда. Они оружие отобрали, отвели в поселение…

– Что это были за звери, на которых ты охотилась?

– Они не хищники были. Я подумала, что значит мясо у них вкусное. Они были такие… Я их раньше не видела: упитанные такие, белые и черные. И мех кудрявый…

Ее прервал смех кхана:



– Да уж, умеешь ты делать глупости! Эти животные – домашний скот. Судя по описанию, стадо овец. Оно принадлежало людям, которые тебя схватили. Понятно, что ты не могла этого знать. Потому тебе и не следовало выходить в степь одной, ты слишком мало знаешь об Отерхейне.

В глазах девушки застыл вопрос.



– Как, вождь? Как звери могут принадлежать? Их земля родила, нас земля родила. Не могут принадлежать.

Теперь пришел черед Элимера удивляться:



– Но ведь у айсадов есть собаки, кони? Разве они не принадлежат вам?

– Нет! – вскрикнула девушка. – Они нам помогают, они – друзья.

Какое-то время Элимер молчал, с интересом смотря на Шейру. Только теперь, благодаря этой простой фразе понял он, насколько широка и глубока та пропасть, что лежит между дикарями и цивилизованными народами. И как ей, Шейре, объяснить, в чем она не права? Немного подумав, кхан все-таки ответил:

– Вот эти овцы, они для людей Отерхейна тоже… хм… помощники. А ты убила одного из них, потому на тебя и набросились.

Во взгляде девушки наконец загорелось понимание:



– Да,-  уронила она, – тогда они правы, а я – нет.

Элимер смотрел на нее, все больше поражаясь странной айсадской логике, когда снова вошел Еху. Правда, нес он отнюдь не еду, которую обещал. Мудрый старик тащил небольшой котел с теплой водой и какие-то тряпки.

– Я тут подумал, мой Кхан, гостье нашей, пожалуй, кровь бы вытереть.

– Спасибо, Еху, – сказал Элимер, забирая из рук у старика котелок с душистым отваром и досадуя про себя, что не подумал об этом, а устроил Шейре допрос.

– Вот и ладненько, вот и ладненько, – пробормотал старик. – Ну, а теперь-то старый Еху точно вам поесть соберет, – и снова вышел.

Элимер изучающе посмотрел на айсадку. Да, разгневанные селяне не просто так ее в сарай бросили. Судя по ее виду, деревенские женщины успели ногтями ее исполосовать, за волосы потаскать, а мужчины допрос учинить. Он придвинул котелок ближе к себе, смочил в нем кусок тонкой шерсти, принесенный стариком, и уже собрался отмыть грязь и следы засохшей крови со лба и щек девушки, но она, увидев поднесенную к ее лицу руку, резко дернулась назад.

– Шейра, – проговорил он, – я только хочу протереть твои царапины, чтобы они не загноились и быстрее зажили. Я не причиню тебе вреда.

– Н-не надо, – подозрительно на него косясь, ответила девушка. – Я сама.

– У тебя руки грязные,  – ухмыльнулся кхан, откровенно лукавя: просто ему очень хотелось дотронуться до нее. –  Да и чего ты боишься?

– Не боюсь, – отрезала Шейра. – Не хочу, чтобы ты дотрагивался.

Рука Элимера опустилась, а во взгляде мимолетно сверкнул гнев.



– Я уже прикасался к тебе, айсадка, когда тащил сюда, – холодно произнес он. – И много раз до этого. Не трать мое время!

Он решительно поднес к ее лицу смоченную в воде ткань. Больше девушка не сопротивлялась, только болезненно поморщилась, когда влага коснулась исцарапанной кожи. А Элимер почувствовал, как все внутри него замерло от этого простого и ничего не значащего прикосновения. Что же такое творилось с ним, почему эта айсадская девчонка вызывала такое желание? И как больно было видеть в ее лице, на которое он хотел смотреть целую вечность, лишь страх и отвращение!

– Зачем ты так делаешь? – спросила Шейра, когда он закончил и бросил уже грязную тряпку в котелок.

– Как "так"? – сухо отозвался Элимер.

– Помогаешь. Я обманула, ушла в степь, а ты не злишься. От соплеменников своих забрал. Помогаешь врагу – зачем? – в ее голосе прозвучало искреннее недоумение.

– Ты не враг мне. Я бы разнес эту деревню, если бы они … – он не договорил. Замолк, как только понял, что слова его звучат словно похвальба малолетнего мальчишки.

– Вождь, не ответил ты. Почему спас, зачем дважды не убил и в племени своем держишь? Ты пророчество узнать хотел. Но ведь горец-Видольд сообщил его тебе? Так почему?

– Шейра,  – голос его прозвучал очень тихо, – а ты сама не догадываешься?

Она собиралась ответить, но осеклась, обескураженная странным выражением в глазах этого темного человека. Почему она так боялась его взгляда раньше? Вот сейчас в нем не виделось ничего пугающего. Только какое-то ожидание и нетерпение, словно он хотел еще что-то сказать или услышать. И – совершенно немыслимо – в глубине обычно таких ледяных зрачков чудилась какая-то теплота.

Но темный вождь вдруг резко отвернулся и так же резко спросил:



– Что у тебя с ногой? – словно только что заметил, как неловко девушка поджимает ее.

– Ничего, – слегка рассеянно, отвлекаясь от своих мыслей, произнесла она, – меня тащили, и я…

– Покажи.

Удивившись сама себе, Шейра закатала одну штанину и протянула вождю ногу. И только тут обнаружила, что стопа и щиколотка опухли, и сразу же почувствовала сильную пульсирующую боль, на которую до этого почти не обращала внимания, будучи занята разговором с этим человеком.

Элимер осторожно пробежался пальцами по лодыжке, заставив айсадку поморщиться от боли.

– Ни перелома, ни вывиха, кажется, нет. Уже хорошо. Я скажу Еху, чтобы наложил тебе повязку – в этом деле он мастер.

Он еще раз прощупал ее щиколотку и, как будто убедившись, что все в порядке, скользнул взглядом выше, остановившись на разбитом колене и бедре. Если бы ему раньше кто-нибудь сказал, что эти покрытые синяками и ссадинами ноги покажутся ему соблазнительней холеных бедер Зарины – он ни за что не поверил бы.

Девушка посмотрела на него исподлобья и вдруг опасливо спросила:



– Ты теперь навсегда запрешь меня в той каменной комнате, да?

– Нет, но следить за тобой теперь станут вдвое тщательнее, чтобы подобных историй больше не случалось.

Кажется, его слова ее успокоили. Наверное, больше всего она боялась вновь оказаться взаперти.

– Ложись спать, Шейра, – произнес Элимер, поднимаясь с места. – Я ухожу, меня ждут. Через несколько дней пришлю кого-нибудь за тобой.

– Кого пришлешь? – она метнула на него встревоженный взгляд. Элимер прекрасно понял его значение и с мрачной насмешкой ответил:

– Я пришлю Видольда, не волнуйся,  – он заметил на ее лице радостное облегчение и, жестко сжав губы, рванул на себя дверь. И едва не столкнулся со старым Еху. Старик держал в руках глиняные горшочки, от которых исходил сытный аромат съестного, и как раз собирался войти в дом.

– Да ты никак уходишь, Великий Кхан?! – воскликнул сторож. – Что ж так, задержался б до утра, а там бы и в путь.

– Не могу, Еху, пора, – и вполголоса добавил, покосившись на девушку. – Ты уж приглядывай за ней, ладно? Как бы опять в приключение не попала. Да, и еще она ногу повредила…

– Ну, это ничего, это я займусь, скоро начнет бегать.

– Главное, чтобы недалеко, – криво усмехнулся кхан.

– Будь спокоен, повелитель, глаз не спущу.

– Хорошо, Еху. Тогда прощай.

И вскоре фигура кхана скрылась за деревьями, растаяла в фиолетовой ночи.


Старый Еху вошел в теплый, освещенный дом и уселся напротив айсадки, протягивая ей глиняный горшочек:



– Возьми-ка, девонька, поешь, – улыбнулся старик. – Проголодалась, наверное. Ишь, худющая-то какая!

Шейра не заставила просить себя дважды. За время, проведенное в поселении, ей ни разу не давали еды, и сейчас девушке казалось, будто она способна съесть хоть целого оленя. Уплетая жаркое, она поглядывала на Еху. Старик тоже наблюдал за ней, хитро щуря веселые глаза. Почему-то этот сторож сразу вызвал у Шейры симпатию, несмотря на то, что тоже был шакалом Отерхейна.

"Может, не все темные люди подлые и злые?" – подумалось девушке.




></emphasis

>


(5) Иясе – в мифологиях тюркоязычных народов название духов, постоянно пребывающих в каком-либо месте




Гл. 24. Возлюбленный солнца, быть может, близок час надежд?



Пожелтевшие умирающие листья плавно кружились в грустном причудливом танце и падали, с мягким шелестом покрывая прелую землю. Утренний свет только-только разогнал ночные тени, и прозрачный мир еще отдыхал от людских голосов и привычного дневного шума, впитывая спокойное сияние, что медленно разливалось в прохладном, отсыревшем за ночь воздухе. Никогда прежде Аданэю не доводилось видеть такой поразительной осени! Илиринский край чуть ли не на глазах обряжался в золото, как и его жители. В Отерхейне это время года сопровождалось жестокими, иссушающими землю ветрами, несущими тучу песка и пыли. А здесь, в Илирине, осень казалась воплощением покоя и дремы, она навевала неторопливые мысли и сонную меланхолию, и взгляду сложно было оторваться от завораживающей пляски листьев в это позолоченное солнцем раннее утро.


Лиммена еще спала и что-то тихо говорила во сне. А вот он проснулся  слишком рано, еще затемно, и все это время стоял у приоткрытого окна, вдыхая пряный аромат пожухлых листьев. Взгляд его в это утро ни за что не мог зацепиться, перескакивая с одного предмета на другой, а разум витал где-то без цели и смысла, в подражание природе отдавшись бездумной, кружащей голову дреме.



За время, проведенное в Илирине, многое успело измениться. После той памятной ночи у озера Лиммена еще несколько раз пыталась вернуть себе власть над ним. Стоит ли говорить, что попытки эти изначально были обречены: разве способен тот, кто имел несчастье однажды его полюбить, обрести над ним власть?


Холодным, орошенным влагой утром, из рощи они вернулись поодиночке, но в этот же вечер Лиммена позвала его к себе. Царица держала себя холодно и высокомерно и, возможно, это могло бы ввести в заблуждение кого угодно, но только не его.



– Ты даже не склонил головы в знак приветствия? – будто бы в удивлении спросила она. – Что ж, Айн, ты, безусловно, наглец, но ты мне чем-то интересен, именно это тебя спасает. Пока. Какое-то время я, пожалуй, смогу терпеть твою дерзость. Но лучше тебе поскорее уяснить, как следует вести себя рабу. Даже такому очаровательному как ты, – и она призывно заулыбалась.

– Иди ко мне, Айн, – все с той же улыбкой царица протянула к нему руки, но Аданэй и не подумал сдвинуться с места, разглядывая ее с плохо скрытой усмешкой. Ее руки неуверенно опустились, а брови сдвинулись. Кажется, его поведение застало ее врасплох.

– Ты, надеюсь, не думаешь, – тихо спросил Аданэй, – что я стану для тебя очередным Вильдерином? Я – не он. Лучше оставь эти игры.

– Как смеешь ты… – гневно начала царица, но осеклась, услышав негромкий смех Айна.

– Не пытайся меня подчинить, – сказал он, неторопливо подходя к Лиммене, – все равно не удастся. Лучше просто люби, и больше ничего не надо, – и кончиками пальцев пробежался по ее щеке и шее.

Женщина, казалось, потеряла дар речи, однако тут же сама бросилась к нему с объятиями. В один из моментов любовного безумия она медленно провела рукой по его спине и, виновато опустив голову, прошептала:

– Прости меня за них. За шрамы. Я готова целовать каждый след на твоей спине.

Аданэй предпочел ничего не ответить, только еще крепче прижал к себе царицу.

После этого случая она еще пару раз пыталась возвратить власть, но всякий раз лишь еще сильнее поддавалась влиянию своего молодого любовника. Очень скоро он стал называть ее по имени. И Лиммена не возражала. Их странные отношения развивались настолько стремительно, что иногда Аданэй даже не успевал за ними уследить. Подумать только, сколько времени ушло на то, чтобы познакомиться с царицей, обратить на себя ее внимание, перебороть ее заносчивость и пережить  гнев. И вот, теперь, так скоро, спустя всего-то неполный месяц их связи, он видел перед собой не правительницу Илирина, не горделивую царицу, а женщину. Женщину, которая полюбила его себе на погибель.


Аданэй, все так же наблюдая за опадающими листьями, попытался прикинуть, сколько времени он провел в Илирине. Получилось, что едва ли более полугода, и это удивило его, потому что по ощущениям казалось, будто он находился здесь вот уже несколько лет. Всю жизнь до Илирина словно пелена затянула, сквозь нее лишь с большим трудом удавалось различить неясные лики прошлого.

Как сильно все изменилось за короткое время! Из бесправного раба он превратился в возлюбленного царицы. И женщина эта, возможно, сама не подозревала, что зависела от него куда сильнее, чем могла себе позволить. Но замечал это не только он. Каким-то образом всем стало ясно, что Айн – нечто большее, чем просто очередной любовник. Теперь Аданэй зачастую ловил на себе заискивающие или завистливые взоры рабов. Рэме мило и угодливо ему улыбалась: видимо надеялась, что он забудет о былых разногласиях и простит ее. О нет, дряная девчонка может даже не рассчитывать на это!

Знатные вельможи посматривали на Аданэя подозрительно и с опаской. А некоторые, как например Аххарит, с вызывающей насмешкой. Этот рыжий вообще раздражал Аданэя. Присутствовала в новом помощнике главы стражи какая-то смутная угроза, она чувствовалась буквально во всем: в его быстрых движениях, настороженных позах, но особенно во взгляде – внимательном, следящем, который будто говорил: "Поостерегись, я вижу тебя насквозь".

Но гораздо больше любых взглядов Аданэя волновал Вильдерин…



В то утро, вернувшись с озера, он не пошел к другу – теперь уже, наверное, бывшему. Он просто не знал, сможет ли смотреть ему в глаза. И лишь на следующий день, кое-как утихомирив совесть, поднялся к его покоям. Долго стучал в дверь, но за ней стояла тишина. Сначала Аданэй подумал, будто Вильдерин просто заперся и не хочет говорить с предателем. Но истинная причина скоро выяснилась и озвучила ее Лиммена:



– Не старайся, – уронила она, застав Аданэя стучащим в дверь. – Там никого нет.

– Ты прогнала его?

Женщина рассмеялась:



– О, нет. Это не я. Вильдерин сообразительный, а потому ушел сам, не стал дожидаться, пока его прогонят. И правильно сделал. Ты можешь найти его внизу, среди прочих рабов. Но зачем? Вас с ним так мало связывает, вы слишком разные.

– Это точно, – растерянно пробормотал Аданэй в пустоту, но скоро пришел в себя и обратил взор на царицу. В ее лице, как и тогда, на озере, он увидел отблеск болезненной страсти. Что ж, Вильдерин, это, конечно, важно. Но с ним можно поговорить и позднее. А сейчас куда важнее вот эта женщина, стоящая перед ним.

"О, Лиммена, ты даже и не подозреваешь, сколь многое зависит от твоей любви!"


С того дня прошел почти месяц. Аданэй часто находился в покоях царицы по нескольку дней кряду, чего она никогда раньше не позволяла ни одному из своих любовников. Пару раз у них даже случались ссоры из тех, которые могут возникнуть между влюбленными, а не между госпожой и рабом.

Но, увы, ни разу за все это время ему так и не удалось поговорить с Вильдерином. Аданэй частенько видел его, но юноша притворялся, будто не замечает своего бывшего друга, и старался как можно быстрее скрыться из его поля зрения. Да, Вильдерин его избегал, и избегал умело. И эта недосказанность и неопределенность мучила куда сильнее, чем возможная ссора и обвинения. Каково же сейчас приходилось бывшему любовнику царицы среди прочих рабов? Аданэй догадывался, что видел и слышал там юноша: злорадные взгляды, сплетни и постоянные издевки. Должно быть, это не прибавляло ему симпатии к Айну, по вине которого счастливая жизнь сменилась мукой.

Всякий раз Аданэю делалось неприятно от этих мыслей, но он знал, что не имеет права жалеть себя и потакать чувству вины. Он с самого начала прекрасно понимал, на что шел. Он был готов к этому, он принес дружбу с Вильдерином в жертву собственным интересам, и сейчас высшим лицемерием было бы изображать раскаяние, ведь поверни все назад, он сделал бы то же самое.

Аданэй попытался отогнать надоедливые мысли, беспорядочно кружащиеся в голове, и вновь отвлечься на пляску листьев, но в это время почувствовал взгляд и с улыбкой обернулся. Лиммена улыбнулась в ответ. В глазах ее и лице сияла нежность и восхищение, которых давно уже никто не видел у повелительницы Илирина.

И эту женщину ему тоже предстояло предать. Впрочем, если ей повезет, она никогда об этом не узнает.

Но эти мысли не отразились на лице Аданэя, он, по-прежнему улыбаясь, подошел к царице и приподнял двумя пальцами ее подбородок. Она нежно уткнулась ему в руку и счастливо промурлыкала:

– Я так хорошо спала. Но видеть тебя при пробуждении еще лучше.

– Доброе утро, родная, – откликнулся он. Лиммена просияла, потом быстро вскочила с кровати, обняла его, крепко прижалась и почти сразу отпрянула. Крикнула Рэме. Служанка тихонько вошла, избегая смотреть на Айна, и помогла госпоже одеться.

Так происходило каждое утро: блаженное пробуждение, а потом Лиммена вновь становилась царицей. День ее проходил в государственных заботах, о которых она не забывала, несмотря на внезапно обретенную любовь. В эти часы Аданэю только и оставалось, что бесцельно проводить время. Правда, Ниррас говорил ему, что пора уже показать свои познания в политике, но Аданэй знал – еще рано. Нужно время, чтобы Лиммена привыкла к его присутствию, стала относиться немного спокойнее к их отношениям, без исступленной губительной страсти. А пока она с какой-то ненасытной жадностью, словно изголодавшая, отдавалась своим чувствам и совершенно не желала говорить с возлюбленным о делах, она хотела слышать и произносить только слова любви. Что ж, Аданэй готов был предоставить ей такую возможность. Это бурное время ему нужно было переждать, и лишь затем предпринимать очередные шаги по направлению к власти.


В этот день Лиммена покинула Эртину и, как скоро