КулЛиб электронная библиотека 

Вор-любитель. Избранные рассказы о Раффлсе [Эрнест Уильям Хорнунг] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Эрнест Уильям Хорнунг Вор-любитель Избранные рассказы о Раффлсе, джентльмене и воре викторианской эпохи

Посвящается А. Конан-Дойлю, как своего рода лесть.

Перевод редакции журнала «Вестник иностранной литературы» 1901 года

Джентльмены и игроки

Был или не был старина Раффлс выдающимся преступником, но в качестве крикетиста, я могу поклясться, мой друг был единственным в своем роде: он был и опасным защитником, и блестящим нападающим, и самым тонким осторожным лидером в своей команде. При всем при этом он чрезвычайно мало интересовался крикетом вообще. Он никогда не являлся на стадион без крикетного мешка, но выказывал очень мало интереса к результату матча, в котором он сам не был участником. И это не было просто злобным эгоизмом с его стороны, он уверял, что утратил всякое увлечение крикетом и занимается им лишь из самых низких побуждений.

– Крикет, – говорил Раффлс, – как многое другое, довольно хороший спорт, пока вы не узнаете чего-то лучшего. В качестве источника возбуждения его нельзя сравнивать с иными вещами, небезызвестными тебе, Банни, а невольно напрашивающееся сравнение становится удручающим: что за удовольствие взять какие-то воротца противника, когда ты хочешь украсть его ложки. А если ты еще и умеешь немного катать мячи, то твое грубое искусство не будет особенно грубым – ты непрестанно следишь за слабым местом противника, это полезное умственное упражнение. Да, пожалуй, по большому счету есть некоторое сходство между обоими занятиями, но я и не поглядел бы на завтрашний крикет, если бы не гнался за высокими покровителями, необходимыми для особы с моими преступными наклонностями.

– Однако, – возразил я, – это выставляет тебя перед публикой, как мне думается, гораздо больше, чем требуют благоразумие и безопасность.

– В этом ты и ошибаешься, милый Банни: совершать преступления с надлежащей безнаказанностью непременно следует точно так же, как устраивать блестящую карьеру, чем больше публики, тем лучше, это правило очевидно. Блаженной памяти мистер Пис предотвращал подозрения тем, что прославился в своем околотке как скрипач и дрессировщик разных животных, и мое глубокое убеждение, что Джек-потрошитель был действительно выдающимся общественным деятелем, спичи которого пользовались такой же широкой известностью, как и его зверства. Раз ты исполняешь свою обязанность на каком-нибудь выдающемся посту, тебя никогда не заподозрят в том, что ты дублируешь свою должность, совмещая с другой, не менее выдающейся. Вот почему я хочу, чтобы ты занимался публицистикой, друг мой, и подписывал все, что только можешь. Это также единственная причина, почему я еще не сжег свои крикетные клюшки при растопке камина.

Тем не менее, когда Раффлс вступал в игру в крикете, не было более искусного артиста на поле брани, никто так не стремился отстоять свою команду. Мне помнится, как он подошел к сетке перед началом первого матча в этом сезоне, с карманом, наполненным соверенами, и начал раскладывать их на колышках в виде подмазки. Надо было видеть, как профессионалы боролись, словно демоны, из-за этой солидной ставки, потому что при ударе о каждый колышек доставался фунт стерлингов игроку, и еще один фунт отдавался его команде. Игрок же, взявший воротца, добывал даже три фунта стерлингов. Это обошлось Раффлсу в восемь-девять соверенов, но он решительно шел лучше всех: сделал пятьдесят семь ходов в этот день.

Для меня было удовольствием сопровождать его на все матчи, следить за каждым поданным, отбитым или проведенным мячом, либо сидеть, болтая с Раффлсом, в палатке, когда он не делал ни того, ни другого, ни третьего. Таким образом, нас можно было найти друг около друга почти все время первого тайма игры между джентльменами и игроками (когда право атаковать перешло к джентльменам). Во второй же июльский понедельник нас уже можно было только видеть, но не слышать, потому что Раффлс ошибся перед этим в счете и был страшно зол на игрока, так мало заботившегося о команде. Соблюдая лишь безмолвие в обращении со мной, он был положительно груб с некоторыми членами, желавшими узнать, как это случилось, или осмелившимися выразить соболезнование по поводу его неудачи. Так сидел он со шляпой, надвинутой на нос, и с сигарой между губами, складывавшимися в досадливую гримасу при всяком обращении к нему. Поэтому я был крайне удивлен, когда какой-то юноша фатоватаго вида подошел и втиснулся между нами, и ему был оказан Раффлсом вполне вежливый прием, несмотря на его бесцеремонность. Я не знал этого молодого человека по виду, и Раффлс не представил нас, впрочем, их разговор обнаружил, во-первых, весьма поверхностное их знакомство, а во-вторых, развязность со стороны юноши, начинавшую мне уже нравиться. Мое недоумение достигло высшего предела, когда Раффлс, при уведомлении, что отец этого юноши жаждет с ним встретиться, немедленно согласился исполнить подобную прихоть.

– Он в дамском отделении, вы согласны пойти сейчас?

– С удовольствием, – сказал Раффлс, – займи мое место Банни.

И они ушли.

– Молодой Кроули, – проговорил им вслед чей-то голос, – с прошлого года он состоит в команде Гарроу.

– Я припоминаю его: самый дрянной человек во всем кружке.

– Зато искусный крикетист, успокоился лишь после двадцатой баллотировки. Капитан принял его. Юноша хорошего происхождения… О, прелестно, сэр, о, очень мило!

Игра мне надоедала. Я пришел только за тем, чтобы любоваться подвигами Раффлса. Теперь я нетерпеливо ждал его возвращения и наконец увидел, что он манит меня к себе у барьера с правой стороны.

– Позволь представить тебя старику Амерстезу, – прошептал он, когда я подошел к нему. – В будущем месяце предстоит крикетная неделя, когда молодой Кроули достигнет совершеннолетия, а оба мы приглашены к нему на игру.

– Оба, – откликнулся я, – да я ведь не крикетист!

– Молчи, – сказал Раффлс, – предоставь это мне, я врал ему, что только мог, – торжественно присовокупил он, когда мы подошли к трибуне. – Надеюсь, ты меня не выдашь.

Тут у него в глазах промелькнул огонек, который я хорошо знал при других обстоятельствах, но был совершенно не подготовлен к нему в этой спокойной безмятежной обстановке. Полный совершенно определенных предчувствий и подозрений, я двинулся, заманиваемый этим диким огоньком, пробираясь среди целого цветника из шляпок и наколок, раскинувшегося перед дамским павильоном.

Лорд Амерстез был изящным господином с небольшими усами и двойным подбородком. Он принял меня с величайшей вежливостью, через которую, однако, не трудно было заметить несколько менее лестное мнение обо мне. Я был принят в качестве неизбежно прихвостня к бесценному Раффлсу, и я чувствовал себя сильно обиженным, отвешивая глубокий поклон лорду.

– Я осмелился, – сказал лорд Амерстез, – пригласить к себе одного из «джентльменов» Англии для участия в нашем деревенском крикете в будущем месяце. Он настолько любезен, что высказал полную готовность к этому, но ваша небольшая рыболовная экскурсия, мистер, мистер… – лорд Амерстез силился припомнить мое имя.

Я, разумеется, впервые слышал об этой рыболовной экскурсии, но поспешил заявить, что она легко может и, конечно, должна быть отложена. Раффлс метнул мне одобрительный взгляд через опущенные ресницы, лорд Амерстез поклонился и продолжал:

– Вы очень добры, безусловно, – сказал он, – но, я полагаю, вы также крикетист?

– Еще со школьной скамьи, – сказал Раффлс со злодейской поспешностью.

– Не настоящий крикетист, – пролепетал я со своей стороны.

– В категории одиннадцати? – спросил лорд Амерстез.

– К сожалению, нет, – отозвался я.

– Но тотчас вслед за этой категорией, – заявил, к моему ужасу, Раффлс.

– Ну-ну, ведь не можем же все мы играть джентльменами, – протянул лорд Амерстез, – мой сын Кроули тоже только что пробрался в категорию одиннадцати к Гарроу. Между тем, он будет играть, да я и сам буду, в случае крайности, следовательно, вы окажетесь не единственным слабым игроком, если только вы такой, а мне будет весьма приятно, если вы явитесь и посодействуете нам. Мы будем сражаться перед завтраком и после обеда, если угодно.

– Я был бы очень счастлив… – начал я в виде прелюдии к решительному отказу, но глаза Раффлса так и впились в меня, и я, слабо сопротивляясь, в конце концов сдался.

– Так это решено, – проговорил лорд Амерстез с легкой тенью неудовольствия. – Игра будет продолжаться неделю, с того момента, как сын мой достигнет совершеннолетия, к нам присоединяются еще Фри-Форестеры, дорсетшейрские джентльмены и, вероятно, кое-кто еще из местных сил. Впрочем, мистер Раффлс все сообщит вам по этому поводу, а Кроули напишет… Еще воротца! Клянусь Богом, он все их одолеет!.. Так я рассчитываю на вас обоих, – и с легким кивком лорд Амерстез встал и начал пробираться к выходу.

Раффлс встал также, но я схватил его за рукав куртки.

– Что ты придумал? – яростно зашептал я ему. – Никогда в жизни я не приближался к одиннадцати, я вовсе даже не крикетист! Я отделаюсь от этого приглашения!

– Только не ты, – прошептал Раффлс в ответ, – тебе нет надобности играть, но прийти ты обязан. Если ты подождешь меня до половины седьмого, так я объясню тебе почему.

Но я уже мог угадать причину и сознаюсь, к стыду, это возмущало меня менее, чем публичное изображение из себя шута на крикетной арене. Мое горло сдавливало при этом, как не сдавливало уже давно при мысли о преступлении, и далеко не спокойный бродил я взад и вперед, в то время как Раффлс скрылся в павильоне. Мое удрученное состояние не уменьшилось при замеченной мной мимолетной встрече молодого Кроули с его отцом, который, пожимая плечами, остановился и конфиденциально сообщил сыну какое-то известие, наведшее, по-видимому, некоторое уныние на молодого человека. Может быть, это была простая мнительность с моей стороны, но я готов был поклясться, что их огорчение вызвано невозможностью заполучить великого Раффлса без его ничтожного компаньона.

Но вот раздался колокол, и я вскарабкался на трибуну, чтобы следить за игрой Раффлса. Никакие тонкости игры не были тут упущены из виду, и если какой-нибудь крикетист и изобиловал ими, так это именно Альфред-Джон Раффлс в этом матче, как, наверное, памятует весь крикетный мир. Не было нужды самому быть крикетистом, чтобы оценить его полную предусмотрительность относительно всяких откосов и трещин, его изящные, легкие движения, остававшиеся неизменными всюду, его великолепные удары, всю бесконечную изобретательность этой разнообразнейшей атаки. Это была уже не простая демонстрация атлетической ловкости, тут была умственная система, имевшая вдобавок специальное значение в моих глазах: я увидел «сходство между обоими занятии», увидел его в этой неустанной борьбе против самого блестящего состава профессиональных крикетистов. Нечего и говорить, что Раффлс проходил несколько ворот в ничтожное число ударов: он был слишком тонким крикетистом, чтобы упоминать о подобных вещах. И время было минимально, и воротца были взяты изящным образом, но чем я особенно восхищался и о чем я всегда вспоминаю, так это о комбинациях относительно искуснейшей помощи партнеру, о терпении, об отчетливости, об умственной работе наряду с ручной, составлявших в совокупности одно художественное целое. Все было здесь так характерно для того, другого Раффлса, которого я только и знал раньше.

– Я с удовольствием играл сегодня, – сознавался он мне потом, усаживаясь в кабриолет, – если бы мне еще помог откос, я сделал бы что-нибудь выдающееся, но и теперь три против сорока одного, кроме четырех, которые пропали зря, – это не так уже плохо для медленного борца со свинцовыми воротцами против сегодняшних артистов. Но я чертовски взбешен, ничто не раздражает меня так, как расспросы о моем крикете, как будто я тоже профессионалишка.

– Так в чем же дело?

– В том, чтобы наказать их, и вот почему мы должны сильно подтянуться, Банни, пока сезон не закончился.

– Ах, – проговорил я, – так я и знал, что дело в этом!

– Разумеется, в этом. Они, кажется, собираются устроить тут самую дьявольскую неделю: балы, пикники, домашняя кутерьма, всеобщий кутеж и, само собой очевидно, полный дом бриллиантов! Бриллиантов, черт побери! Вообще говоря, ничто не в силах побудить меня к злоупотреблению своим положением гостя, я никогда этого не делал, Банни, но в данном случае мы приглашаемся наряду с прислугой и музыкантами, и, клянусь небом, мы соберем свою дань. Но… будем лучше спокойно обедать и болтать о чем-нибудь другом.

– Однако мне кажется, это довольно вульгарное воровство, – не мог не промолвить я, и с этим моим единственным протестом Раффлс немедленно согласился.

– Да, это вульгарное воровство, но что же мне делать? Мы снова вульгарно попали в нужду, а это положит ей конец. Кроме того, здешний народ заслуживает наказания и должен его понести. Однако не воображай себе, что все будет идти как по маслу. Ничего нет легче, чем стянуть что-нибудь, но ничего нет труднее, чем отклонить от себя всякие подозрения, что, разумеется, мы и должны сделать. Мы сможем выкарабкаться, лишь составив предварительно хороший план действий. Как бы там ни было, во всяком случае у нас есть еще целые недели на размышление и для тебя, и для меня.

Но я не буду утомлять вас описанием этих недель, замечу только, то «размышление» было исключительно со стороны Раффлса, который не всегда трудился сообщать мне свои мысли. Впрочем, его сдержанность уже не так раздражала меня, как прежде, я начал принимать ее как необходимое условие успеха в этих рискованных предприятиях. После других наших приключений в таком роде, в особенности же после их благополучной развязки, моя вера в Раффлса слишком окрепла, чтобы ее мог теперь пошатнуть недостаток доверия ко мне. Это было, как я полагаю, скорее инстинктом преступника, нежели логическим выводом обыкновенного смертного.

В понедельник, 10 августа, мы обязаны были явиться в Мильчестерское аббатство в Дорсете. С первых чисел месяца мы уже сновали по Дорсетскому графству, вооруженные на этот раз удочками. Целью было прослыть здесь за почтенных рыболовов и приобрести некоторые знания о местности ввиду дальнейших, более отважных операций, по окончании нашей беззаботной недели. Была тут еще и другая идея, которую Раффлс держал в тайне, пока не привел меня в Дорсет. Он устроил однажды на лугу, по которому мы бродили, импровизированную партию в крикет и бросал мне мячи в течение целого часа. Еще больше часов потратил он, подкатывая их ко мне по низкой траве, и хоть я так и не сделался от этого крикетистом, но, по крайней мере, я был ближе всего к этому именно в конце потраченной на упражнения недели, чем до или после того.

Неожиданности начались с самого утра в понедельник. Соскочив у маленького глухого перекрестка всего в нескольких милях от Мильчестера, мы были захвачены страшным ливнем и решили укрыться в ближайшем трактире. Какой-то цветущий, щеголеватый парень пил что-то в зале, и я готов был поклясться, что именно увидев его, Раффлс попятился назад к порогу и затем начал настаивать на возвращении к станции по проливному дождю. Потом он уверял меня, что от запаха затхлого эля ему сделалось почти дурно. Однако, я мог предполагать что угодно, судя по его задумчивым, опущенным вниз глазам и нахмуренным бровям.

Мильчестерское аббатство, серая четырехугольная громада, совершенно затерянная в роскошной лесной гуще, мерцала тройным рядом блестящих окон. Каждое из них было освещено, потому что мы попали как раз в тот момент, когда уже пора было одеваться к обеду. Экипаж прокатил нас через несколько строящихся триумфальных арок, мимо павильонов и флагов, развевавшихся над празднично убранным крикетным полем, где Раффлс задумал восстановить свою пошатнувшуюся репутацию. Но главные признаки празднества оказались внутри, где мы нашли громадное число гостей уже в сборе. Тут виднелось столько знатных, величественных и властных людей, сколько я никогда не встречал до тех пор в одной комнате! Сознаюсь, я почувствовал себя угнетенным. Наши дорожные скитания и мои претензии на крикет, все это лишило меня той непринужденности, которой я, бывало, гордился. Я почувствовал легкое облегчение от этого нервного напряжения, лишь когда наконец был объявлен обед. Я и не подозревал, какую пытку мне придется испытывать вновь именно за обедом.

Я подсел к молодой леди, далеко не такой ужасной, как это могло выпасть на мою долю, и начал искренне благодарить счастливую судьбу за это одолжение. Мисс Мельвиш была дочерью простого священника. Ее и пригласили только ради четного числа гостей. Она сама уведомила меня о том и о другом еще раньше, чем до нас дошел суп. Последующий ее разговор отличался подобной же милой наивностью. У нее замечалась своего рода мания уведомлять обо всем. Мне оставалось лишь только прислушиваться, кивать головой и чувствовать себя признательным. Когда я открыл соседке, что знаю лишь очень немногих из присутствующих здесь хотя бы по виду, моя разговорчивая собеседница принялась немедленно рассказывать мне кто и кем был из собравшихся, начиная с сидящих по левую руку от меня и добросовестно обходя весь круг, вплоть до правой моей стороны. Это тянулось весьма долго и в самом деле заинтересовало меня, но большая часть дальнейшего разговора интересовала уже мало. И вот, очевидно, чтобы завладеть снова моим ослабевшим вниманием, мисс Мельвиш спросила меня многозначительным шепотом, умею ли я хранить тайны.

Я отвечал, что, мне думается, умею. Затем последовал еще один вопрос тем же тихим, пронзительным шепотом:

– Вы боитесь разбойников?

– Разбойников? – я, наконец, насторожился. Эти слова меня ошеломили. Я повторил их в виде пугливого вопроса.

– Ну я нашла, наконец, чем заинтересовать вас! – воскликнула мисс Мельвиш с наивным торжеством. – Да, разбойников, только не говорите так громко. Это должно храниться в величайшей тайне. Я, право, не должна бы вам вовсе говорить.

– Что же тут говорить? – прошептал и я уже довольно нетерпеливо.

– Обещаете вы не болтать об этом?

– Разумеется.

– Ну так здесь есть разбойники по соседству.

– И что же – они совершили злодейство?

– Нет еще.

– Так откуда же вы знаете?

– Их кое-кто видел в здешних окрестностях. Это двое известнейших лондонских воров.

Двое!.. Я посмотрел на Раффлса. Я так часто делал это в течение вечера, завидуя его громадному уму, железным нервам, блестящему остроумию, его полной непринужденности и самообладанию, но теперь я пожалел его. При всем моем ужасе и смущении, я ощутил еще и жалость, что Раффлс тут ест и пьет, болтает и смеется, без всякой тени тревоги или замешательства на его изящном, чарующем, дьявольски смелом лице. Я взял шампанское и осушил целый бокал.

– Кто их видел? – спросил я довольно спокойно.

– Сыщик. За ними следили от самого города несколько дней тому назад и убедились, что злодеи имеют какой-то умысел против аббатства.

– Почему же их не схватили?

– Вот именно об этом я и спрашивала папá сегодня вечером. Он говорит, что пока нет никаких улик против этих людей, и все, что можно сделать, это наблюдать за их действиями.

– О, так они находятся под наблюдением?

– Да, под наблюдением сыщика, приехавшего сюда для этой цели. И я слышала, как лорд Амерстез говорил папá, что их видели сегодня днем у Варбекского распутья.

Это было как раз то место, где мы с Раффлсом спасались от дождя. Наше бегство из трактира теперь вполне разъяснялось. Но, с другой стороны, мне не следовало показывать особенного удивления, что бы ни говорила далее моя соседка, и мне удалось посмотреть ей в лицо даже с легкой улыбкой.

– В самом деле, очень интересно, мисс Мельвиш, – сказал я. – Можно мне спросить вас, как вам удалось так много разузнать об этом?

– Это все папá, – конфиденциально сообщила она мне. – Лорд Амерстез посоветовался с ним, а он посоветовался со мной. Но ради всего святого, не проболтайтесь об этом. Я просто не могу понять, что заставило меня вам открыться.

– Вы можете мне довериться, мисс Мельвиш. Но разве вы не встревожены?

Мисс Мельвиш звонко рассмеялась.

– Ни чуточки. Они не пойдут в дом священника. Там им нечего взять. Но вы поглядите вокруг стола, поглядите на эти бриллианты, посмотрите хоть на колье старой лэди Мельроз!

Вдовствующая маркиза Мельроз была одной из немногих особ, которых мне не было надобности указывать. Она сидела по правую руку от лорда Амерстеза, приставляя ежеминутно слуховой рожок и попивая шампанское с характерным аристократическим шиком, как чрезвычайно милая и веселая женщина. Роскошное колье из бриллиантов и сапфиров красовалось на ее полной груди.

– Говорят, оно стоит пять тысяч фунтов, по крайней мере, – продолжала моя собеседница. – Леди Маргарита говорила мне сегодня утром (знаете, леди Маргарита, там, около вашего Раффлса). И милая старушка непременно желает надевать это колье всякий вечер. Подумайте, какой это магнит для мошенников! Нет, нам нечего особенно опасаться за свой дом.

Когда леди встала из-за стола, мисс Мельвиш снова взяла с меня обет хранить тайну и покинула меня, я полагаю, несколько раскаиваясь в своей болтливости, но еще более гордясь значением, несомненно, приобретенным ею таким образом в моих глазах. Подобное стремленье объяснялось, конечно, некоторым тщеславием, но, в сущности, действительное побуждение к беседе всегда кроется именно в этом общечеловеческом стремлении ошеломить своего партнера. Особенностью мисс Мельвиш было лишь то, что она хотела быть ошеломляющей во что бы то ни стало, и уж действительно ошеломила как следует.

Не стану описывать вам своих чувств в последовавшие затем два часа. Я всячески старался шепнуть словечко Раффлсу, но мои попытки то и дело расстраивались. В столовой он закурил с Кроули папиросы одной и той же спичкой, и все время они сидели, близко склоняясь друг к другу. В гостиной я с огорчением услыхал, как Раффлс болтает нескончаемый вздор в рожок леди Мельроз, с которой он был знаком еще в городе. Наконец в биллиардной они затеяли крупную и бесконечную партию, в то время как я, сидя в отдалении, изводился как никогда в обществе одного очень серьезного шотландца, приехавшего уже после обеда и не желавшего говорить ни о чем, кроме последних усовершенствований в мгновенной фотографии. Он явился не для того, чтобы участвовать в состязании, говорил он мне, а с целью изготовить для лорда Амерстеза столько серий крикетных снимков, сколько еще никогда не изготовлялось. Был он любителем или профессиональным фотографом – этого я не мог определить. Вспоминаю, однако, что я старался порою развлечься, решительно сосредоточивая свое внимание на разговоре с этим надоедой. В конце концов, однако, эта нескончаемая пытка прекратилась. Бокалы были осушены, гостям пожелали спокойной ночи, и я последовал за Раффлсом в его комнату.

– Все пошло прахом! – воскликнул я, когда он зажег газ и запер двери. – За нами следят! За нами шли по пятам, начиная от самого города, и теперь тут нас сторожит сыщик.

– Откуда ты знаешь? – спросил Раффлс, быстро поворачиваясь ко мне, но без малейшего огорчения.

Я рассказал ему, как я узнал.

– Наверное, – присовокупил я, – это и был тот парень, которого мы видели сегодня в трактире.

– Сыщик? – спросил Раффлс. – Так ты, стало быть, не узнаешь сыщика, когда наткнешься на него, Банни?

– А если это не был тот парень, так кто же он?

Раффлс покачал головой.

– Подумать, что ты сейчас лишь проболтал с ним целый час в биллиардной и не мог распознать, что он за птица.

– Шотландский фотограф!..

Я онемел от изумления.

– Он действительно шотландец и, пожалуй, фотограф, но он же инспектор шотландского округа Мэкензи. А ты не мог раскусить его в течение целого часа. Ах, Банни, Банни, ты совершенно не создан для преступления!

– Но, – сказал я, – если это Мэкензи, так кто же тот субъект, от которого бежали мы в Варбеке?

– Тот, за кем сыщик следит.

– Так он следит не за нами?

Раффлс поглядел на меня с состраданием и вновь покачал головой, протягивая мне свой раскрытый портсигар.

– Не знаю, разрешается ли курить тут в спальне, но лучше возьми-ка ты сигарету, Банни, и держись крепко. Я собираюсь сказать тебе нечто обидное.

Я разразился смехом.

– Говори что угодно, дорогой Раффлс, если только Мэкензи гоняется не за нами с тобой.

– Ну, разумеется, нет, и не может быть этого. Да никто, кроме прирожденного Банни, не в состоянии допустить хоть на минуту что-либо подобное. Неужели ты серьезно думаешь, что он сидел бы тут и, зная обо всем, глядел бы, как его человечек поигрывает на бильярде перед самым его носом? Положим, он мог бы. Это кремень, Мэкензи, но я-то не такой кремень, чтобы выиграть партию при подобных условиях. По крайней мере, я не думаю, что способен на это. Интересно бы, впрочем, попробовать, хотя и в данном случае положение было не лишено известной пикантности, но я знаю, что Мэкензи не помышляет о нас. Кроули, видишь ли, сообщил мне обо всем этом после обеда, и, кроме того, я сам заприметил одну из темных личностей нынче днем. Ты думал, что это сыщик заставил меня стрекануть из трактира. Право, не знаю, почему я не сказал тебе тогда же, но это было как раз нечто противоположное. Этот краснорожий горлан – один из самых искусных мазуриков в Лондоне, я однажды пил с ним, заключая союз взаимопомощи. Я был в тот момент прыщелыгой с головы до пят, и ты теперь поймешь, что я не желал подвергаться напрасному риску, чтобы меня вдруг узнал подобный экземпляр.

– Он не один, как я слышал?

– О, да, разумеется. Есть по крайней мере еще один с ним, и предполагают, что он раздобыл сообщника тут, в самом доме!

– Тебе сказал так лорд Кроули?

– Кроули и шампанское с ним заодно… по секрету, разумеется, как и тебе твоя барышня. Но даже и по секрету он ничего не сообщил мне о Мэкензи. Сказал только, что есть тут в толпе гостей сыщик, вот и все. Допущение его в качестве гостя, разумеется, величайший секрет, который надо скрывать от всех приглашенных: это может их оскорбить. А еще пуще надо это скрывать от прислуги, за которой сыщик особенно должен следить. Вот мои сведения о положении дел, Банни, и ты должен согласиться со мной, что партия оказывается несравненно интереснее, чем мы могли воображать.

– Но и несравненно труднее для нас, – проговорил я со вздохом под влиянием малодушной тревоги. – На этой неделе наши руки, во всяком случае, связаны.

– Не совсем, дорогой Банни, хотя я согласен, что шансы против нас. Но даже и в этом я не вполне уверен. Существуют всякого рода возможности при подобных тройных комбинациях. Заставь А следить за В, и его взгляд уже не будет тогда направлен на С. Эта теория очевидна. Только Мэкензи чрезвычайно крупное А, и мне будет прискорбно иметь с ним какую-либо переделку в здешнем доме. Хотя великолепно было бы втереться между А и В и одурачить их обоих! Это стоит громадного риска, Банни, подобная штука! Стоило бы риска даже и просто вырвать хоть что-нибудь из лап такой старой лисицы, как В с его шайкой, да еще в его исконном излюбленном деле. Ах, Банни, это будет очень похоже на крикет, клянусь Юпитером! Как джентльмены и игроки около одних и тех же воротец!

Глаза Раффлса сверкали так, как я уже давно не видел. Они светились преступным восторгом, вспыхивавшим у него лишь при мысли о каком-нибудь новом сумасбродстве. Он сбросил ботинки и начал метаться по комнате быстро и бесшумно. Никогда еще я не видал Раффлса таким возбужденным.

– Дорогой мой Альфред, – сказал я, подражая собственной его манере, – ты чересчур уже увлекаешься игрой высшей школы. Смотри, ты падешь жертвой спортсменских стремлений, и ничего больше. Воспользуйся же этим уроком и не заносись так высоко, если хоть чуточку дорожишь нашими шкурами. Изучай дом, сколько тебе вздумается, только не вкладывай свою голову в пасть Мэкензи!

Моя сильная метафора заставила его остановиться, он стиснул зубами сигарету, и между сверкающих глаз появилась глубокая складка.

– Ты совершенно прав, Банни, я не буду больше, право, не буду. Только видел ли ты ожерелье старухи Мельроз? Я мечтал о нем целые годы, но я не буду валять дурака, клянусь честью, не буду!.. Однако, черт возьми, подставить ножку профессорам да еще и самому Мэкензи, это была бы большая игра, Банни, очень большая игра!

– Только не следует начинать ее на этой неделе.

– Нет, нет, я не буду… Но меня занимает, как профессора думают приняться за работу. Вот что мне хотелось бы знать. Я соображаю, действительно ли у них есть сообщник в доме. Как бы мне хотелось разведать их план… Но так и быть, Банни, не беспокойся! Все будет по твоему желанию.

При таком заверении я ушел в свою комнату и улегся в постель с облегченным сердцем. Во мне оставалось еще настолько честности, что я радовался отсрочке наших теперешних подвигов, трепетал перед их выполнением, оплакивал их неизбежность. Иными словами, это подтверждало и без того слишком очевидный факт, что я был несравненно слабее Раффлса, был плох по всем пунктам. Впрочем, и у меня было одно, пожалуй, ценное качество: я обладал способностью отбрасывать неприятные думы, не связанные тесным образом с настоящим моментом, совершенно выкидывать их из головы. Применяя эту способность, я наслаждался в последнее время легкомысленной жизнью в городе с такой же постыдной беспечностью, как я отрекся от нее год тому назад. И точно так же здесь, в Мильчестере, в течение вызывавшей столько опасений крикетной недели я, собственно, в конце концов отлично проводил время.

Правда и то, что здесь выступили и другие факторы, способствовавшие моему приятному разочарованию. Во-первых, на крикетном поле аббатства оказались еще более зеленые игроки, нежели я. Кроме того, в самом начале недели, когда это было важнее всего для меня, я вызвал немало восторгов одним счастливым ударом. Мяч, гул от которого я прямо-таки слышал, почти сам вскочил мне в руки, и даже лорд Амерстез отметил этот подвиг, публично поздравив меня. Такая счастливая случайность не прошла бесследно, в том числе и для меня. И так как ничто не ободряет сильнее, чем успех (а постоянное одобрение величайшего крикетиста на этом поле было само по себе крупным стимулом), то я действительно сделал один-два порядочных удара, когда до меня дошла очередь. Мисс Мельвиш говорила мне вечером самые милые вещи во время бала в честь наступившего совершеннолетия виконта Кроули. Она сказала мне также, что именно в эту ночь разбойники хотят сделать решительное нападение, и была вся исполнена трепета, когда мы вышли с ней в сад освежиться. Она невольно боялась, хотя все помещение было ярко иллюминовано вплоть до утра. Между тем, невозмутимый шотландец производил свои бесчисленные снимки в течение дня и проявлял их в течение ночи в темной, отлично приспособленной к этому комнате в служебных пристройках. И я твердо убежден, что только двое из всех гостей знали, что мистер Клефан из Данди – инспектор шотландского округа, знаменитый Мэкензи.

Неделя заканчивалась решающим матчем в субботу, после которого двое или трое из нас намеревались уехать пораньше, чтобы в ту же ночь возвратиться в город, – однако матчу не суждено было состояться. В ранний утренний час в субботу в Мильчестерском аббатстве разыгралась трагедия.

Позвольте мне рассказать все это так, как я видел и слышал. Моя комната выходила в центральную галерею и не соответствовала по своему рангу комнате Раффлса да, я полагаю, и всех прочих гостей. Действительно, меня поместили в спальне одного из лордовых лакеев, и моими ближайшими соседями была старая леди Мельроз, сам хозяин дома и хозяйка. Итак, в пятницу вечером главные торжества закончились, и, пожалуй, впервые на этой неделе я крепко заснул, начиная с полуночи. И тут вдруг я почувствовал, что сижу на постели, затаив дыхание. Глухой шум слышался у моей двери: я различал чье-то кряхтенье и неясное шарканье туфель.

– Я ведь поймал тебя, – бормотал чей-то голос, – к чему же сопротивляться?

Это был голос шотландского сыщика, и я похолодел от страха. Ответа не было слышно, но тяжелое сопенье слышалось все сильнее и шаркающие туфли быстро ударялись о порог. Охваченный ужасом, я соскочил с постели и распахнул двери настежь. На перилах тускло мерцала свеча, и при ее свете я мог видеть Мэкензи, ерзающего и мотающегося в безмолвной борьбе с каким-то сильным противником.

– Держите этого человека, – закричал он, как только я появился, – держите мошенника!

Но я стоял, как ошалелый, пока оба они не придвинулись ко мне вплотную. Тогда, испустив глубокий вздох облегчения, я мигом бросился на противника, лицо которого я наконец увидал. Это был один из лакеев, прислуживавших за столом. Едва я вцепился в него, как сыщик выпустил свою добычу.

– Навалитесь на него, – закричал мне Мэкензи, – там еще есть внизу!

И он поскакал вниз по ступеням. В ту же минуту раскрылись еще двери, и одновременно показались лорд Амерстез с сыном, оба в фуфайках. Тогда находившийся в моих руках человек перестал бороться, но я все-таки держал его в момент, когда Кроули зажег газ.

– Что тут за домовые? – спросил лорд Амерстез, щурясь от света. – Кто побежал туда вниз?

– Мак-Клефан, – поспешил ответить я.

– Ага, – сказал он, поворачиваясь к лакею, – так ты мазурик, не правда ли? Отлично, отлично! Где же его поймали?

– Не имею об этом понятия.

– Здесь открыта дверь к леди Мельроз, – сказал Кроули. – Леди Мельроз, леди Мельроз!

– Ты забываешь, что она глуха, – сказал лорд Амерстез.

– А, ну так услышит ее компаньонка.

Через минуту портьера раскрылась. Послышался легкий крик, и белая жестикулирующая фигура появилась на пороге.

– Где же шкатулка маркизы? Окно раскрыто. Она исчезла.

– Боже мой, окно раскрыто, и шкатулка исчезла! – воскликнул лорд Амерстез. – А как чувствует себя маркиза? Ничего?

– Да, милорд, она спит.

– Спит… несмотря ни на что! – воскликнул милорд. – Она единственная в своем роде.

– Что же заставило Мэкензи… Клефана убежать? – спросил меня молодой Кроули.

– Он сказал, что там еще кто-то есть внизу.

– Ах, черт, почему же вы не сказали об этом раньше? – закричал Кроули и побежал, в свою очередь прыгая по ступеням.

За ним последовали чуть не все крикетисты, которые только что высыпали гурьбой на место происшествия и пустились теперь в погоню. Раффлс был в их числе. Я охотно последовал бы за ними, если бы лакей не улучил в эту минуту возможности стряхнуть меня с себя и не сделал прыжка по тому направленно, откуда выскочили игроки. Лорд Амерстез удержал его на мгновенье, но злодей отчаянно рванулся вперед, мы оба помчались за ним по ступеням среди целого хора пугливых восклицаний, раздававшихся из полуоткрытых дверей. По счастью, мы загнали злодея в руки других двух лакеев, которые появились, засовывая свои рубашки в штаны. Хозяин был настолько любезен, что мимоходом поздравил меня, устремляясь сам в сад.

– Мне кажется, я слыхал выстрел… вы не слыхали?

– Я? Кажется, я слышал их три.

И вот мы бросились во мрак сада.

Я припоминаю, как песок царапал мои босые ноги, как мокрая трава леденила их, когда мы спешили в направлении голосов к крикетному полю. Ночь была так темна, что мы очутились среди крикетистов прежде, чем увидали их белеющие фуфайки. Лорд Амерстез едва не наступил на Мэкензи, лежавшего распростертым на росистой траве.

– Кто это? – вскричал он. – Боже мой, что случилось?

– Это Клефан, – ответил человек, стоявший над ним на коленях. – Ему куда-то попала пуля.

– Он жив?

– Едва-едва.

– Боже милосердый! А где же Кроули?

– Я тут, – ответил запыхавшийся голос. – Знаете, господа, ведь это невозможно. Непостижимо, куда они делись. Тут Раффлс – его тоже слегка оглушили.

И они все суетливо рассыпались в стороны.

– Во всяком случае, одного мы поймали, – пробормотал Амерстез. – Прежде всего надо занести в дом беднягу Клефана. Поддержите, пожалуйста, кто-нибудь его плечи… теперь средину тела… сложите под ним руки… Ну, теперь все разом, вот дорога. Ах, бедный малый! Его имя вовсе не Клефан. Это сыщик шотландского округа, он и явился сюда из-за этих мерзавцев.

Раффлс прежде всех выразил удивление, но он же первый стал поднимать раненого, и ни у кого из присутствующих не было такой твердой и вместе с тем такой нужной руки во всей процессии, медленно продвигавшейся к дому. Вскоре мы уложили находившегося без сознания Мэкензи на софу в библиотеке. Когда после этого приложили лед к его ране, а в рот влили несколько капель водки, глаза Мэкензи открылись и губы начали шевелиться.

Лорд Амерстез наклонился к нему, чтобы уловить смысл произносимых слов.

– Да, да, у нас в руках есть один, целый и невредимый. Тот негодяй, которого вы ухватили за шиворот наверху.

Лорд Амерстез наклонился еще ниже.

– Ах, черт побери! Так это он выбросил шкатулку из окна? Неужели? И они удрали с ней вместе! Хорошо, хорошо!.. Я все же надеюсь, что нам удастся поставить на ноги этого доброго человека. Он опять в обмороке.

Прошел час, солнце уже стояло высоко.

Оно озарило с дюжину молодых людей, сидящих на скамейках в биллиардной в своих куртках прямо поверх пижам, попивающих виски и содовую воду и все еще возбужденно беседующих, не переводя духа. Расписание поездов переходило между тем из рук в руки. Доктор был все еще в библиотеке. Наконец дверь отворилась, и в ней появился лорд Амерстез.

– Он не безнадежен, – сказал он, – но все же довольно плох. Сегодня уже не будет крикета.

Прошел еще час, и большинство из нас было уже на пути к станции, чтобы успеть на ближайший поезд. Мы переполнили купе вагона до того, что почти задыхались, и все еще толковали, все разом, о приключении прошлой ночи. Я был маленьким героем в своем роде, так как имел в своих руках одного из задержанных злодеев. Сыпавшиеся на меня комплименты были изящны и вески. Раффлс только посматривал на меня через полуопущенные веки. Ни одним словом не обменялись мы с ним. Ни слова не проронили, пока не оставили всех остальных в Паддингтоне и не скользили снова по лондонским улицам в уютном экипаже, с бесшумными колесами и звякающим колокольчиком.

– Ну, Банни, – сказал Раффлс, – так профессора добились своего, а?

– Что же, – сказал я, – очень рад.

– Тому, что бедный Мэкензи поражен пулей?

– Что мы с тобой хоть раз исполняли приличную роль.

Раффлс пожал плечами.

– Ты безнадежен, Банни, совсем безнадежен. Однако я думаю, ты бы не отказался от своей доли добычи, если бы она попала к нам в руки! Но ты определенно был едва ли не лучше всех, выступая всего второй раз. Признаюсь, однако, профессорская метода чертовски заинтересовала меня, и я, пожалуй, выиграл в приобретении опыта столько же, сколько потерял во всех прочих смыслах. Это выбрасывание драгоценной шкатулки из окна – очень простой и действительный способ. Двое из них ожидали шкатулку внизу целыми часами.

– Как ты узнал? – спросил я.

– Да я глядел на них из своего собственного окна. Оно находилось как раз над окном нашей милой старушки. Я просто дрожал над этим ожерельем, особенно когда я глядел на него вчера вечером. И вот я случайно взглянул на окно, впрочем, я, в сущности, и хотел посмотреть, отворено ли нижнее окошко и нет ли какой-нибудь возможности разыграть dеus еx machina[1], свернув простыню в виде каната. Разумеется, я из предосторожности погасил предварительно свет у себя и это я сделал чрезвычайно кстати. Я различил двух субъектов прямо под собой внизу, они же меня не заметили. Я разглядел также чуть-чуть светящийся кружочек, который сверкнул на мгновение, исчез, и затем снова блеснул через несколько минут. Разумеется, я знал, что это за штука, потому что и у меня тоже есть часики со светящимся циферблатом. Они представляют собой своего рода фонарь, когда неудобно воспользоваться другим, но мои субъекты не пользовались часами, как фонарем, они стояли под самым окном старой леди и следили теперь за временем. Вся махинация была подстроена с помощью их сообщника внутри. Дайте только вору за вором следить! Через какую-нибудь минуту я уже знал, что тут готовится произойти.

– И ты ничего не сделал? – воскликнул я.

– Напротив, я сполз вниз и влез в комнату леди Мельроз.

– Ты это сделал?

– Ни секундочки не колеблясь, чтобы спасти ее драгоценности. И я готов был завопить со всей силы в ее рожок, чтобы поднять на ноги целый дом, – но милая леди так отчаянно глуха и до того увлекается обедом, что ее не легко разбудить.

– Ну?

– Она не шелохнулась.

– И ты позволил профессорам, как ты их называешь, забрать ее драгоценности, шкатулку и все?

– Все, кроме этого, – сказал Раффлс, ударяя меня легонько в грудь кулаком. Мне хотелось и раньше показать тебе это, но, право, любезный дружище, твоя физиономия за весь сегодняшний день могла бы доставить целое состояние какой-нибудь торговой фирме.

И, разжав кулак, он мгновенно обвил свою руку вереницей бриллиантов и сапфиров, которые я так недавно видел на груди леди Мельроз.

Первый шаг

В эту ночь он рассказал мне историю первого своего преступления. Раньше он лишь упоминал о нем как о неведомом инциденте известного крикетного состязания в Австралии, и мне так и не удалось выжать от Раффлса хотя бы слово по этому поводу, несмотря на то, что в таких попытках с моей стороны не было недостатка. Он только тряс головой и задумчиво глядел на дым от сигареты, в глазах же у него светился странный взгляд, полуциничный, полупечальный, как будто дни честной, порядочной жизни, утраченные навеки, имели все-таки для него свою прелесть. Раффлс замышлял что-то необычайно новое, грандиозное, хотел добиться наконец славы с неостывающим энтузиазмом артиста. Нельзя было даже представить себе трепет или угрызения совести среди его откровенно-эгоистического увлечения пороком, и все-таки словно облачко заглушенных укоров совести как будто набегало на него при воспоминании о первом злодействе, так что я уже отказался от мысли услышать его историю еще задолго до той ночи, когда мы вернулись из Мильчестера. Хотя крикет уже витал в воздухе, однако крикетный мешок и чемодан Раффлса, в котором он хранил его, покоились на каминной решетке с еще видневшимися на коже обрывками восточного ярлыка. Мой взгляд задержался на этом ярлыке довольно долгое время, и я полагаю, что Раффлс следил за движением моих глаз, потому что вдруг он спросил меня, неужели я все еще жажду услышать его сумбурную историю.

– В этом нет надобности, – отвечал я, – ты не пожелаешь распутать мне этот сумбур, я должен сам вообразить его себе.

– Как же ты это сделаешь?

– О, я начинаю уже постигать твою методу!

– Ты думаешь, я явился на свет с открытыми глазами, такой, как сейчас?

– Я не могу представить себе, чтоб ты действовал когда-нибудь иначе.

– Мой любезнейший Банни, это была самая непредумышленная вещь, какую я когда-либо совершал в моей жизни.

Кресло Раффлса откатилось назад к библиотеке, когда он вскочил вдруг с внезапным приливом энергии, глаза его сверкали настоящим негодованием.

– Нет, я не могу этому поверить, – с силой произнес и я, – я не могу поздравить тебя с таким жалким началом.

– Ну так, стало быть, ты совсем глуп…

И вдруг он остановился, пристально поглядел на меня и стоял так мгновение, улыбаясь помимо собственной воли.

– Или, верней, ты искуснее, чем я думал, Банни. Клянусь, это было ловко подстроено, и, мне кажется, я попался, как нельзя лучше! Твоя взяла, как говорится. Но, в сущности, я и сам вспоминал об этом происшествии, суматоха прошедшей ночи напомнила мне о нем до некоторой степени. Итак, я расскажу тебе, в чем было дело. Теперь наступил подходящий момент, и я воспользуюсь им, нарушу единственное хорошее правило моей жизни… Только надо еще немного выпить.

Виски забулькало, сифон зашипел, лед глухо бухнулся в стакан, и вот, сидя в своей пижаме, с неизменной сигаретой в зубах, Раффлс рассказал мне историю, которую я уже не чаял услышать. Окна были растворены настежь, сперва в них врывались всевозможные уличные звуки со стороны Пикадилли, но еще задолго до окончания его истории последние колеса продребезжали, последнего горлодера утихомирили, и лишь мы одни нарушали безмолвие летней ночи.

– Нет, брат, в самом деле, у тебя еще все идет гладко, ты довольствуешься лишь подачками на чаек, так сказать, а мои первые шаги были куда замысловатее: я сразу очутился в преисподней и, право, с удовольствием отклонил бы от себя это приглашение. Однажды мы направились в Мельбурн-Кёп на скачки. Я наметил известного фаворита, который оказался как раз не в фаворе, и это не единственный способ облапошить дурака в Мельбурне. Я не был таким старым невозмутимым актером, как теперь, Банни, мое раздумье над финансовыми проблемами было в то же время и моей проблемой, но другие не знали, до какой степени мне приходилось плохо, и я поклялся, что они и не узнают. Я позондировал местных ростовщиков-жидов, но они не ловились на удочку. Тогда мне взбрела в голову мысль о некоем мифологическом родственнике, троюродном брате отца, о котором никто ничего и не знал, кроме того, что он жил в одной из английских колоний. Если он богат, то превосходно: я стану его обрабатывать, если же нет, то не стоит тревожиться. Я попробовал навести справки, и счастье мне улыбнулось, то есть я думал, что улыбнулось в тот самый момент, как мне оставалось уже немного дней жизни в Австралии. Я порезал себе руку как раз перед большим рождественским крикетным состязанием и не в состоянии был бы подать шар, если бы даже он прямо летел на меня.

Доктор, осматривавший меня, случайно спросил, не был ли я в родстве с Раффлсом из Национального банка, и от одной лишь возможности этого у меня занялся дух. Родственник, оказавшийся крупным представителем одного из банков, который может обогатить меня при одном только произнесении моего имени, что могло быть лучше этого? Я вообразил себе, что этот Раффлс и есть именно тот человек, который мне нужен, но с крайним прискорбием узнал через минуту, что он вовсе не был крупным представителем, доктор даже не встречался с ним, а всего лишь читал о нем по поводу мелкого происшествия в одной загородной конторе, которой и заведовал мой однофамилец. Вооруженный разбойник был довольно смело изгнан оттуда Раффлсом, всадившим в него пулю. Такого рода происшествие было настолько обыкновенно, что я только тогда впервые услыхал о нем. Загородная контора! Мой финансист превращался все-таки в славного товарища, готового подарить мне банковский билет, хотя он и считал деньги своей душой. Во всяком случае, директор остается директором, и я заявил, что желаю осведомиться, не окажется ли он родственником, которого я давно разыскиваю, а потому не будет ли доктор так добр сообщить мне название этой филиальной конторы.

«Я сделаю больше, – отвечал доктор, – я скажу вам название той конторы, в которую он был переведен с повышением, потому что я, кажется, слыхал, что они его уже назначили».

На следующий день доктор сообщил мне название городка Йе, милях в пятидесяти к северу от Мельбурна, но с неопределенностью, характеризовавшей все его сообщения: он не в состоянии был сказать, найду ли я там моего родственника или нет.

«Он одинокий человек и его инициалы У. Ф., – сказал доктор, довольно осведомленный о не особо важных подробностях. – Он оставил свой пост несколько дней тому назад, но, кажется, не обязан являться на нынешний пост раньше нового года. Нет сомнения, впрочем, что он отправится раньше, чтоб осмотреться и укрепиться, как следует. Вы можете его там найти или же не найти, на вашем месте я бы написал».

«Это отнимет два дня, – возразил я, – и даже больше, если его там нет».

Я намеревался напасть на этого провинциального директора прямо врасплох и чувствовал, что если я захвачу его еще в продолжение рождественских праздников, то небольшой кутеж мог бы значительно подвинуть дело.

«В таком случае, – сказал доктор, – я бы достал себе спокойную лошадку и поехал, вам не следует шевелить этой рукой».

«Нельзя ли мне поехать по железной дороге?»

«И можно, и нельзя. Вам все-таки придется потом ехать верхом, а вы, я думаю, лихой кавалерист».

«Да».

«В таком случае, я бы, разумеется, ехал верхом всю дорогу. Туда прелестный путь через Уитльси и по горам Пленти-Ренжес. Это вам даст некоторое понятие о буше, мистер Раффлс, и вы увидите истоки вод, питающих всю здешнюю столицу, вы увидите, откуда стекает к ней каждая капля: это чистое волшебство! Хотел бы я иметь время, чтобы поехать с вами».

«Но где мне достать лошадь?»

Доктор подумал с минуту.

«У меня есть моя собственная кобыла, вся заплывшая салом от недостатка работы, – сказал он. – Было бы настоящим благодеянием для меня посадить кого-нибудь к ней на спину на промежуток в сто миль или вроде этого. Вдобавок, я был бы спокоен, что у вас не будет искушения шевелить больной рукой».

«Вы слишком добры», – протестовал я.

«А вы – Раффлс!» – отвечал он мне.

Если есть на свете более милый комплимент или более любезная настойчивость, хотя бы среди колониального гостеприимства, то я лишь могу сказать, Банни, что я такой не слышал.

Раффлс глотнул свое виски, бросил окурок папиросы и закурил новую прежде чем продолжать.

– Ну я и решил написать несколько строк этому У. Ф. своей собственной рукой, которая, как ты видишь, не была особенно тяжело ранена: просто лишь третий палец был сломан и находился в лубках. На следующее утро доктор усадил меня на свою коровообразную скотину, как будто нарочно созданную для больных. Половина крикетистов вышла глядеть на мой отъезд, другая половина была слегка сердита на меня за то, что я не остался на их состязание, как будто я мог помочь им выигрывать одним своим присутствием.

Они не много знали о той игре, за которую я брался, а еще меньше знал я сам о том, что приключится со мной.

Это была довольно интересная поездка, в особенности после местечка, называющегося Уитльси, – настоящий глухой городишко на отлогих уступах гор, где, мне помнится, я ел убийственную баранину и пил чай при термометре, показывавшем трехзначную цифру в тени. Первые тридцать миль или вроде того шла хорошая, точно кованая дорога, по ней можно было объехать верхом хоть полсвета, но после Уитльси начались настоящие горные тропинки, которых я зачастую не мог даже разглядеть и предоставлял выбор кобыле. Она опускалась в глубокие рытвины, переплывала озера, и все время местность была ярко окрашена: гуттаперчевые деревья, фазаны и попугаи всех цветов радуги. В одном месте целый гуттаперчевый лес был облуплен и деревья стояли, как будто вымазанные белой краской, без листочка и без единого живого существа на целые мили. Но первое встреченное мною живое существо могло бы, пожалуй, вызвать у тебя мурашки по телу. Это была лошадь без всадника, мчавшаяся во весь опор через лесную чащу со свернувшимся на бок седлом и мотающимися стременами. Не долго думая, я ринулся ей наперерез на своей кляче, и задержал как раз вовремя, чтобы позволить человеку, галопировавшему сзади, привести все в порядок.

«Благодарю вас, сударь», – буркнул этот огромный детина, в красной клетчатой рубахе, напоминавший собой патриарха, но с дьявольским выражением в лице.

«Что-нибудь случилось?» – спросил я, задирая свою голову кверху.

«Да», – отвечал он, хмурясь и как бы преграждая дальнейшие расспросы.

«И нечто кровавое, – продолжал я, – если это кровь тут на седле?»

Ну, Банни, я, если хочешь, и сам злодей, но не думаю, чтобы когда-нибудь я поглядел на ближнего так, как этот детина поглядел на меня. Однако я сам смерил его взглядом с ног до головы и заставил признаться, что на перевернутом седле была действительно кровь. Тут он стал совсем шелковый и рассказал мне, каким образом все случилось. Один из его товарищей запутался в ветках деревьев и расцарапал себе нос, вот и все, но он все-таки оставался на лошади до тех пор, пока не свалился от сильной потери крови. Этот товарищ был тут неподалеку, за кустами.

Я уже говорил тебе, Банни, я не был таким опытным артистом, как теперь, ни в каком отношении, и мы расстались довольно добрыми друзьями. Незнакомец спросил меня, куда я держу путь, и когда я ответил, он проговорил, что я выгадаю семь миль и попаду в Йе на целый час раньше, если сойду в сторону от дороги и поеду напрямик к горной вершине, что виднелась через деревья, а затем двинусь вдоль канавы, которую я увижу с горы. Не улыбайся, Банни, я ведь сразу сказал тебе, что был младенцем в те дни. Разумеется, короткая дорога оказалась длиннющим крюком, и уже к поздним сумеркам я со своей убогой клячей увидал единственную улицу в Йе.

Я высматривал, где тут банкиркая контора, как вдруг кокой-то господин в белой паре сбежал вниз с веранды.

«Мистер Раффлс?» – осведомился он.

«Мистер Раффлс?» – отвечал я, смеясь и пожимая ему руку.

«Вы таки запоздали».

«Да. Меня сбили с дороги».

«Только-то и всего? Ну я вздыхаю с облегчением, – проговорил он. – Знаете ли, что тут рассказывают: в окрестностях появились свежеиспеченные разбойники, между Уитльси и Йе. Это такая же шайка, как была у Келли, толковали, что они отправили уже вас к праотцам, а между тем, они наскочили, как говорится, дока на доку?»

«Это случилось скорее сейчас».

Мой отпор покоробил его и как будто слегка удивил, однако, в моем замечании было гораздо более смысла, чем в его неловком комплименте по моему адресу.

«Боюсь, что вы найдете тут все довольно неуютным, – проговорил он, наконец, стаскивая с лошади мои чемоданы и передавая поводья слуге. – Счастье еще, что вы холостяк, как и я».

Я не мог хорошенько уловить смысл и этого последнего замечания, потому что, будь я женат, я едва ли привез бы к нему свою жену, так сразу, без церемоний. Я пробормотал какую-то банальную фразу, он же добавил, что все, вероятно, устроится, когда я поживу здесь подольше, как будто я намеревался коротать с ним целые недели.

«Однако, – подумал я, – у этих колониальных жителей настоящая мания гостеприимства». Тем не менее, все еще удивляясь, я отправился вслед за ним в жилое помещение банка.

«Обед будет готов через четверть часа, – сказал он, когда мы вошли. – Я думаю, вы с удовольствием сначала примете душ: все необходимое для этого есть в комнате в конце коридора. Позвоните, если будете в чем-то нуждаться, ваш багаж, между прочим, еще не доставлен, но есть письмо, принесенное нынче утром».

«Не ко мне же?»

«Нет, к вам. Разве вы не ждали его?»

«Разумеется, не ждал».

«Ну, а оно пришло».

И вот, когда он провел меня в мою в комнату, я прочел на конверте адрес, написанный мной самим к У. Ф. Раффлсу!

Банни, я знаю, тебе случалось испивать горькую чашу до дна, ты знаешь, каково это. Все, что я могу тебе сказать, это, что при виде такого письма я до того упал духом, как никогда еще, я думаю, дружище, не случалось тебе падать. Я не в состоянии был ничего проговорить, а стоял лишь с собственным своим письмом в руках, пока мой собеседник не счел более приличным оставить меня одного.

У. Ф. Раффлс! Мы принимали друг друга за У. Ф. Раффлса, потому что новый директор еще не приехал! Не удивительно, что у нас в разговоре происходили постоянные qui pro quo[2], и чудо, что мы не обнаружили своего обоюдного заблуждения. Как бы он надо мной посмеялся! Но мне, мне было далеко не до смеха, ей Богу, вовсе не до того! Я рассмотрел в мгновение ока все произошедшее, без трепета, но с чувством тяжелого гнета, когда подумал о своем собственном положении. Я очутился на дне глубокой пропасти, так как рассчитывал на этого У. Ф. Раффлса. Теперь я вспомнил о субъекте с бородою патриарха, о лошади, мчавшейся без всадника с окровавленным седлом, об умышленно ложном указании дороги, сбившем меня совсем в сторону, затем о директоре и о слухах насчет появившихся там разбойниках. Но, в сущности, я не стану утверждать, чтобы я почувствовал какую-нибудь личную жалость к человеку, которого я никогда не видел. Подобная жалость – это лишь общепринятая вежливость, да и вдобавок все мое сострадание было тогда обращено только на самого себя.

Я находился в таких отчаянных тисках, как никогда, какую дьявольщину мог я тут придумать? Вряд ли я достаточно описал тебе полнейшую необходимость моего возвращения в Мельбурн с деньгами, в сущности, это не столько было необходимостью, сколько моим собственным решением, которое я вполне мог признать абсолютным.

«Деньги я должен был добыть, но как, как? Поддастся ли этот совершенно чужой человек моим убеждениям, когда я открою ему истину? Нет, это только заставит нас рыскать по всему околотку целую ночь. К чему же я стану ему говорить? Предположим теперь, что я оставлю его при его заблуждении… будет ли от этого какой-нибудь выигрыш?» Банни, клянусь тебе, я явился к обеду без всякого определенного плана в голове, без придуманной лжи на устах. Я бы мог все уладить довольно естественно и объяснить дело, не теряя времени, но, с другой стороны, к чему было торопиться? Письма я еще не вскрывал и мог всегда уверить, что не заметил инициалов. Тем временем что-нибудь могло обернуться в мою пользу, я мог пока выжидать в положении наблюдателя. Искушение уже у меня появилось, но искушение еще смутное, и эта неопределенность пробуждала во мне неодолимый трепет.

«Плохие известия, как я опасаюсь?» – спросил управляющий, когда я наконец уселся за стол.

«Скорее надоедливые», – отвечал я. Уверяю тебя, я отвечал наобум, не подумав, просто на скорую руку, но ложь была произнесена, положение принято, путь к отступлению отрезан. По инстинкту, не сообразив еще, что мне делать, я уже объявил себя У. Ф. Раффлсом. С этой минуты я и должен был оставаться этим Раффлсом в этом банке на эту ночь, а дьявол уже научит меня, как воспользоваться моей ложью!

Раффлс снова поднес стакан к губам, я же забыл и думать о своем стакане. Сверкнул при свете газа его портсигар, поднесенный ко мне, но я отрицательно покачал головой, не отрывая своих глаз от рассказчика.

– Бес и сыграл со мной шутку, – продолжал Раффлс со смехом. – Прежде чем я дотронулся до супа, я уже решил, что мне делать. Я задумал ограбить этот банк, вместо того, чтобы ложиться в постель, а затем вернуться к завтраку в Мельбурн, если только докторская кляча сумеет с этим справиться. Я мог бы сказать потом своему приятелю, что сбился с дороги и проплутал несколько часов в лесу, как это и действительно могло бы случиться. Таким образом, я будто бы и не попал вовсе в Йе. Личность преступника и самый факт грабежа отнесли бы впоследствии к какому-нибудь члену шайки, бродившей в тех местах и убившей нового директора с этим именно умыслом. Ты приобрел уже некоторую опытность в таких делах, Банни. Спрашиваю тебя: какой же мог быть тут лучший выход? В последнюю ночь у нас было нечто подобное, но далеко не столь надежное. Я принял решение и прокрутил его с самого начала и до конца, прежде чем закончил есть свой суп!

На мое счастье, кассир, также живший в банке, уехал на праздники в отпуск и отправился теперь в Мельбурн, чтоб поглядеть на наш крикет, а человек, принявший мою лошадь, служил в то же время и за столом. Он и жена его были единственными слугами во всем доме и спали они в отдельной пристройке. Можешь быть спокоен, я удостоверился во всем этом раньше, чем мы закончили обедать. Пожалуй, я задавал вследствие этого чересчур уж много вопросов (самый тонкий и замысловатый из них выяснил мне имя моего хозяина – Эубэнк), и я не был достаточно осторожен, чтоб скрыть их преднамеренность.

«Знаете, – сказал он мне, – не будь это вы, так дядюшка Эубэнк, режущий всегда правду-матку, сказал бы, что вы боитесь разбойников. Разве вы потеряли свою храбрость?»

«Надеюсь, что нет, – отвечал я, порядком краснея, – могу вас уверить, но, право, не особенно приятно пригвоздить кого-нибудь пулей».

«Да что вы? – невозмутимо произнес Эубэнк. – Я со своей стороны не знаю лучшего удовольствия. Впрочем, ваша пуля ведь и не пригвоздила».

«Желал бы, чтоб было иначе!» – воскликнул я с некоторой находчивостью.

«Аминь», – произнес он.

И я осушил свой стакан. В сущности, я не знал, находился ли мой раненый грабитель банка в тюрьме или на том свете, или на свободе.

Но, когда с меня уже таких разговоров было более чем достаточно, Эубэнк снова вернулся к оставленной теме. Он сознавался, что штат служащих действительно невелик, но, со своей стороны, у него лежит заряженный револьвер под подушкой всю ночь, а под конторкой весь день, стало быть, он ждет только случая.

«Как под конторкой?» – довольно глупо спросил я Эубэнка.

«Да, ведь и у вас тоже?»

Эубэнк с удивлением глядел на меня, и что-то подсказало мне, что произнести теперь: «О, разумеется, я забыл!» было бы для меня роковой ошибкой, если принять во внимание, какие подвиги за мной предполагались. А потому я поглядел на свой кончик носа и потряс головой.

«Однако в газетах пишут, что это так!» – воскликнул управляющий.

«Не под конторкой», – возразил я.

«Но это обычное для этого место».

Тут, Банни, я почувствовал себя выбитым из позиции, хотя, полагаю, я выглядел еще величественнее, чем прежде, и думается, я оправдал такой вид.

«Обычное место! – произнес я наконец самым оскорбительным тоном для своего подчиненного. – Да, это обычное место и привело бы нас всех к гибели. Дорогой мой, неужели вы думаете, что грабитель банка позволит вам достать пистолет из того места, где, как ему известно, оно спрятано? Мой револьвер лежал у меня в кармане, и я имел лишний шанс, отходя, как бы против желания, от конторки».

Эубэнк поглядел на меня с минуту, вытаращив глаза и сморщив лоб, затем кулак его грузно ударился об стол.

«Вот это ловко, ей Богу! Однако, – прибавил он, с видом человека, не желающего сдаваться, – газеты говорили иное, вы знаете?»

«Само собой, – подхватил я, – ведь они говорили то, что я им рассказывал. Вы же не потребуете, чтобы я уведомлял их о нарушении мной банковских обычаев, не правда ли?»

Тогда последнее облачко рассеялось, но, клянусь Богом, это было облачко с золотыми краями, не с серебряными, а из доброго австралийского золота. Старый Эубэнк не вполне еще оценил меня до этой минуты: он был заскорузлый человек, гораздо старше меня, и я прекрасно чувствовал, что он считает меня слишком юным для занимаемого мной поста, а мою предполагаемую хитрость – раздутой. Но никогда не видел я человека, боле круто меняющего свое отношение. Он вытащил свою лучшую водку, заставил меня бросить сигару, которую я курил, и раскрыл свежий ящик. Он был лихим собутыльником, с огненными усами и с уморительнейшим на свете лицом (немного напоминал Тома Эммета). С этого момента я стал накачивать его водкой, но он мог десять раз перепить меня и спровадить под стол.

«Ничего, – подумал я, – ты ляжешь в постель трезвым, но ты засопишь сейчас же, как бочка». А половину того, что он наливал мне, я выплескивал за окно, когда Эубенк отворачивался.

Все-таки он был добрый малый, этот Эубэнк, и не думаю, чтобы он совсем не мог размякнуть. Я уже назвал его лихим товарищем, хотелось бы мне только, чтоб он был еще добрее. Он же становился все более и более остроумным с течением вечера, и мне не стоило большого труда уговорить его показать мне весь банк, хотя, в сущности, был неподобающий час для такого путешествия. Возвращаясь обратно, он не забыл захватить с собой револьвер. Не давая ему заснуть еще минут двадцать, я знал уже все мелочи, касающиеся нужных мне вопросов, прежде чем пожал руку Эубэнку в своей комнате.

Ты не угадаешь, что я сделал тотчас вслед за тем: я разделся и лег в постель. Постоянное напряжение, испытываемое при олицетворении даже наиболее продуманного образа, тяжелее всего, что я знаю. Насколько же это мучительно, когда олицетворение приходится выполнять экспромтом! Тут уж надо глядеть в оба. Каждое слово может тебя погубить, приходится все время жонглировать в полумраке. Я не рассказал тебе и половины скользких моментов, грозивших мне во время разговора, длившегося часами и приведшего нас под конец к опаснейшей близости. Ты можешь сам вообразить все это и представить затем, с каким наслаждением я растянулся на кровати, собираясь вновь с силами для крупного ночного подвига.

Счастье мне еще раз улыбнулось – недолго я пролежал, как услышал уже ставшего милым Эубэнка, храпевшего, как гармоника, и эта музыка не прекращалась ни на мгновение. Звуки были не менее громкими, когда я выскользнул из комнаты, заперев дверь за собою, не менее регулярными, когда я остановился, прислушиваясь к ним. В жизни своей я не слышал концерта, доставлявшего мне большее наслаждение. Старый приятель прохрапел, пока я выбрался из дома, и все еще храпел, когда я стоял, прислушиваясь, под его растворенным окном.

Зачем я вышел сначала из банка? А чтобы отвязать и оседлать клячу и спрятать ее в укромной роще. Чтобы иметь под рукой удобное средство к побегу, нужно всегда приготовить отступление, прежде чем взяться за работу. Я нередко сам изумлялся своей инстинктивной мудрости в принятии предосторожностей. Я сделал бессознательно то, что впоследствии стало одним из основных моих правил. Муки и терпение были вознаграждены. Мне удалось найти седло, не разбудив слугу, и не пришлось ловить лошадь на выгоне. Я вывел несчастную клячу и, вернувшись опять в стойло, набрал полную шляпу овса, который и оставил лошади в роще вместе со шляпой. Тут был еще пес, с которым приходилось считаться (наш худший враг, Банни), но я оказался достаточно ловок, чтобы тесно с ним подружиться в течение вечера. Он вертел все время хвостом, не только когда я спускался по лестнице, но даже когда я вновь появился у калитки.

В качестве так называемого нового директора я мог самым естественным образом выжать из бедного Эубэнка все сведения, касающиеся всякого рода банковских дел, в особенности за эти последние двадцать бесценных минут перед тем, как расстаться, и весьма естественно было с моей стороны спросить, где он оставляет или советует оставлять на ночь ключи. Я, разумеется, думал, что он берет их с собой, в свою спальню, но ничуть не бывало. У него была выдумка вдвое хитрее, в чем она состояла – неважно, но ни один посторонний человек не разыскал бы эти ключи за целый месяц.

Я, разумеется, нашел их в несколько секунд, а еще через несколько я был уже в самой запретной комнате. Я забыл сказать, что луна взошла в это время и бросала целые снопы света в помещение банка. Однако я все-таки захватил огарочек из своей комнаты и очутился в кассовой комнате, расположенной на несколько ступеней ниже конторы. Я без колебаний зажег огарок. Тут внизу не было ни одного окна, и хотя я не слышал больше храпения старого Эубэнка, однако, не имел ни малейшего основания тревожиться на этот счет. Я подумывал уже было запереться на время работы, но, слава Создателю, у железной двери не оказалось замочной скважины изнутри.

Тут были целые груды золота в полном моем распоряжении, но я взял лишь столько, сколько мне было нужно и сколько я мог удобно увезти, не больше нескольких сотен фунтов. Я не коснулся ни одного банковского билета, моя врожденная осторожность выразилась также в том, что я разместил соверены по всем своим карманам, упаковав их так, что стал походить на старуху с Бенбёрского перекрестка. Ты считаешь меня чересчур осторожным, но тут я оказался безумно легкомыслен, и вышло так, что, когда я уже был готов уходить, что я мог бы преспокойно сделать десятью минутами раньше, раздался вдруг резкий стук в наружную дверь.

Банни, это была входная дверь в банкирскую контору! Мою свечу, вероятно, заметили! И вот я застыл неподвижно, в то время как стеарин тек у меня по пальцам, в этом каменном гробу, полном денег!

Тут оставался один выход. Я должен был положиться на крепкий сон Эубэнка, там, наверху, открыть двери сам, пристукнуть посетителя или пристрелить его из револьвера, купленного мной, по неопытности, перед отъездом из Мельбурна, и махнуть затем в кусты, где меня ждала докторская кляча. В одно мгновение душа у меня разгорелась, и я уже очутился на верхней ступени, пока продолжалось стучанье, – как вдруг новые звуки заставили меня отпрянуть назад. Это было шлепанье босых ног, двигавшихся по коридору.

Моя узенькая лестница была каменная, я еле слышно скользнул по ней вниз. Оставалось лишь запереть железную дверь, потому что замки я оставил в неприкосновенности. Едва я это сделал, как услышал, что ручка верхней двери поворачивается, и я возблагодарил Бога за то, что запирал за собой каждую дверь. Видишь, дружище, осмотрительность не совсем покидает человека!

«Кто там стучит?» – спросил Эубэнк сверху.

Я не в состоянии был ответить, но слова эти звучали в моих ушах, как брюзжание сонного человека. Что я, однако, явственно расслышал, так это щелканье банковского револьвера, прежде чем засовы были отодвинуты. Затем колеблющаяся поступь, тяжелое, прерывистое дыхание и испуганный голос Эубэнка.

«Боже милосердый, что с вами случилось? Из вас течет кровь, как из борова!»

«Теперь уже ничего», – возразил кто-то со вздохом облегчения.

«Но она текла. Кто это устроил?»

«Лесные разбойники».

«Там на дороге?»

«Тут, у Уитльси… привязали к дереву… расстреливали… бросили меня… истекающим кровью…»

Слабый голос пресекся, и босые ноги затопотали. Теперь был мой черед, если только с беднягой сделалось дурно. Но я не мог быть в этом уверен, а потому направился ползком к полуотворенной железной двери, не менее заинтригованный, нежели затрудненный своим положением. Это было как раз вовремя, потому что Эубэнк не медлил ни минуты.

«Выпейте это», – проговорил он, и когда другой человек заговорил снова, его голос звучал сильнее.

«Теперь я начинаю чувствовать себя живым…»

«Не болтайте!»

«Мне теперь хорошо. Вы не можете понять, что значило пройти эти несколько миль одному, за час пути отсюда! Я никак не думал, что одолею их. Вы должны позволить мне рассказать вам все… на случай я не выживу!»

«Ну глотните еще раз».

«Благодарю вас… Я вам сказал, лесные разбойники. Ну разумеется, теперь их не бывает».

«Что же это такое?»

«Банковские воры. Один, расстреливавший меня, был тот самый негодяй, которого я прогнал из Кобургскаго банка, влепив в него пулю!»

– Я слышал об этом.

– Разумеется, ты слышал, Банни. Слышал и я, притаившись у двери в кассовой комнате. Но старый Эубэнк как будто не слыхал об этом случае, по крайней мере, мне показалось, что у него вовсе отнялся язык.

«Вы бредите, – проговорил он, – кем же вы себя воображаете?»

«Новым директором».

«Новый директор давно уж в постели и спит наверху!»

«Когда он приехал?»

«Сегодня вечером».

«Его зовут Раффлс?»

«Да».

«Ах, черт побери, – прошептал настоящий директор. – Я думал, что это месть, но теперь-то я вижу, в чем дело. Дорогой мой, тот, что там наверху, самозванец, если только он еще наверху! Он из этой же шайки и явился ограбить банк, если уже не ограбил».

«Если уже не ограбил? – повторял за ним Эубэнк. – Если он наверху? Клянусь Богом, если он там, ему не поздоровится!»

Тон его был довольно спокоен, но противнее всего, что я когда-либо слышал.

Признаюсь, Банни, я был рад, что захватил свой револьвер. Выходило, что ему предстоит встретиться с револьвером Эубэнка, дуло к дулу.

«Не лучше ли поглядеть сначала внизу?» – проговорил директор.

«Чтоб он в это время удрал через окно? Нет, нет, он сейчас не внизу».

«Да ведь нетрудно взглянуть».

Банни, если ты спросишь меня, какой был самый удручающий момент в моей проклятой жизни, так я назову тебе именно этот, пока я стоял наверху этой каменной лестницы, в кассовой комнате, у двери, притворенной на добрый фут, и не знал, скрипнет она или нет. Свет приближался ко мне, а я все не знал, что мне делать! Пришлось попытать счастья. И дверь не скрипнула, даже ни чуточки, она была слишком массивна и ловко прилажена. Я не мог бы хлопнуть ей, если б даже и пытался, она была чересчур тяжела и прижалась с такою силой, что я услыхал и почувствовал, как ветер скользнул мне по лицу. Все лучи света исчезли, исключая полоску снизу, блестевшую все ярче. Как я благословлял эту дверь!

«Нет, тут его нет», – услышал я голос, как будто из-под шерстяного одеяла, затем и последняя полоска исчезла, а через несколько секунд я отважился вновь раскрыть дверь, в тот самый момент, чтобы услышать, как они прокрадывались в мою комнату.

Ну, теперь уже нельзя было терять и пятой доли секунды. Но я с гордостью могу сказать, что взобрался опять по ступенькам на самых кончиках пальцев и выбрался из банка (а они ушли, оставив входную дверь открытой) так осторожно, как будто я мог совершенно располагать своим временем. Я даже не забыл надеть шляпу, из которой докторская кляча уплетала овес за обе щеки, иначе бы эта улика сгубила меня. Я даже не выехал вскачь оттуда, а тихонько поплелся по густой пыли, у края дороги (хотя, признаюсь, мое сердце скакало галопом). Благодаря моей счастливой звезде, банк находился на том конце города, в котором действительно нога моя никогда не бывала. Самое последнее, что я слышал, это что оба банковских заправилы прогнали лакея и кучера. А теперь, Банни…

Раффлс встал с места и потянулся с улыбкой, закончившейся зевком. Свет, пробивавшийся через темные окна, смягчал уже голубоватые тени. Сквозь стекла уже было видно окна противоположной стороны улицы, холодные и угрюмые на рассвете, газового же света как будто совсем не существовало.

– Но это не все? – воскликнул я.

– К сожалению, должен сознаться, что это все, – торжественно заявил Раффлс. – Происшествие должно бы было закончиться сенсационной травлей, но этого никогда не бывает. Вероятно, сначала они предположили, что мне некуда было удирать, затем у них составилось заранее мнение, что я принадлежал к шайке, расположившейся в нескольких милях оттуда, и один из них двоих получил уже достаточно от этой шайки, чтобы держаться от нее как можно дальше. Но я не знал ничего этого и должен сказать, что во мне приключение вызвало массу волнений. Господи, как я заставлял мчаться эту убогую тварь, едва лишь забрался в лесную чащу! Хотя мы и проскакали в один конец более пятидесяти миль от Мельбурна, но совершили это подобно улитке. Теперь же краденый овес придал такой прыти старой кобыле, что она полетела стрелой, едва только почуяла, что ее морда повернута к югу. Ей Богу, это была не шутка проскакать столько миль, ныряя в густой чаще, продираясь среди ветвей, с хлещущей по лицу гривой! Я говорил тебе о лесе из засохших гуттаперчевых деревьев? Он выглядел совсем призрачным при лунном свете. Но снова он был погружен в такое же молчание, в каком я покинул его, в такое молчание, что я спешился, наконец, сделав первую остановку, и прилег ухом к земле на две-три минуты. Но я ничего не услыхал, ничего, кроме фырканья лошади да биения моего собственного сердца. Мне это прискорбно, Банни, но если ты будешь писать мои мемуары, тебе не составит никакого труда присочинить погоню. Выставь эти мертвые гуттаперчевые деревья в подобающем свете, и пусть пули свищут кругом меня, как град. Я поворачиваюсь на седле, чтоб встретиться лицом к лицу с Эубэнком в его белой паре, призывающим адские силы. Я бы расписал это красной краской. Веди еще рассказ в третьем лице, чтобы читатели не знали, чем все закончится!

– Да я и сам этого не знаю, – возразил я. – Что же, кляча так и везла тебя всю дорогу, до самого Мельбурна?

– Через все прутики, жердочки, столбики! Я благополучно добрался с ней до нашего отеля и возвратил ее вечером доктору. Он трепетал от желания услышать, что я попал в лапы разбойников, на следующий же день он принес мне газету, чтобы показать, чего я избежал в Йе!

– Даже ничего не подозревая?

– Ах, – отвечал Раффлс, заворачивая газовый рожок, – этого я никак не мог угадать. Кобыла и ее цвет совпадали, но, по счастью, она была просто гнедая. Я полагаю также, что состояние, в котором находилась кляча, должно бы навести на некоторое раздумье. Но докторская метода, вероятно, была иная. Я склонен, однако, думать, что он подозревал нечто, хотя и не настоящую истину. Я не ожидал дальнейших встреч с ним и боюсь, что моя внешность могла бы усилить его подозрения.

Я спросил Раффлса почему.

– Я обыкновенно носил довольно густые усы, – сказал Раффлс, – но я лишился их через день после того, как лишился невинности.

Умышленное убийство

Из всех многочисленных краж, в которых мы оба были замешаны, лишь некоторые, думается мне, могут служить темой для длинных рассказов. Не потому, чтобы другие заключали в себе подробности, которые бы я не решился передать, скорее наоборот: полное отсутствие характерных черт делает их непригодными для моей теперешней цели. Наши планы бывали всегда до такой степени хитро обдуманы Раффлсом, что шансы поимки неизменно сокращались до минимума еще прежде, чем мы брались за работу. Мы могли разочароваться в конечной цели нашей попытки, но смущаться какими-либо непредвиденными случайностями или очутиться в действительно драматическом положении было для нас настоящею редкостью. В наших грабежах существовало всегда сходство, так как, в сущности, лишь наиболее драгоценные камни были достойны того беспокойства, какое мы переживали, и риска, на который мы шли. Словом, наши наиболее удачные набеги оказались бы крайне скучными в пересказе, нисколько не интереснее бестолковой истории с ардагскими изумрудами, разыгравшейся через восемь или девять недель после крикетных состязаний в Мильчестере. История эта, однако, повлекла за собою такие последствия, что я скорее забуду все наши кражи, взятые вместе, чем их.

Это было в первый же вечер после нашего возвращения из Ирландии. Я ждал в своей комнате Раффлса, который вышел, чтобы приготовиться, по своему обыкновенно, к краже. У Раффлса был свой собственный метод обсуждения животрепещущих вопросов нашей работы, и я был несказанно рад отдать это всецело в его руки. По-видимому, он вел переговоры, переодетый в изношенное, скверное платье, и всегда на простонародном наречии, в котором он достиг полного совершенства. Кроме того, он неизменно прибегал к помощи одного и того же «укрывателя», который был, очевидно, ростовщиком, хотя и мелким (но все же известным), а в сущности он был мошенником столь же замечательным, как и Раффлс. Мне лишь впоследствии пришлось лично свидеться с этим субъектом.

Нам требовался капитал для приобретения упомянутых изумрудов, и я добыл сотню фунтов, на условиях, которые вы можете себе вообразить, от почтенного бородатого старца с вкрадчивой улыбкой, качающейся в такт речи головой и плутоватыми серыми глазками, постоянно выглядывавшими из-под очков. Таким образом, и первоначальная ссуда, и военная добыча в этих случаях сходились в одном и том же месте – обстоятельство, заставлявшее нас обоих задумываться.

Однако эта военная добыча была еще впереди, и я ждал, ждал с ужаснейшим нетерпением, которое все возрастало по мере сгущавшихся сумерек. Я насвистывал перед раскрытым окном песенку об Анне до тех пор, покуда лица на улице не начали сливаться в одно темное пятно. Тогда я принялся шагать взад и вперед, терзаемый мучительными предположениями, которые достигли наибольшего напряжения в тот момент, когда наконец щелкнули дверцы подъемной машины. Послышался стук во входной двери, и у меня замерло сердце до тех пор, пока хорошо знакомые шаги не приблизились к моей комнате!

– В потемках! – воскликнул Раффлс, как только я впустил его. – Почему? Что случилось, Банни?

– Ничего, раз ты возвратился, – сказал я, притворяя за ним дверь и дрожа, как в лихорадке, от чувства радостного облегчения и продолжающегося страха.

– Ну, ну? Сколько за них дали?

– Пять сотен.

– Тут?

– У меня в кармане!

– Дорогой мой, – воскликнул я, – ты не знаешь, в каком я был страшном смятении! Я зажгу огонь. Целый час думал я о тебе и ни о чем другом, кроме тебя. Я… я был настолько глуп, что боялся, не случилось ли чего-нибудь.

Раффлс улыбался, меж тем как белый свет газа озарял комнату, но в эту минуту я не обратил внимания на странность его улыбки. Я был слишком еще поглощен своими собственными, едва улегшимися волнениями и наступившим внезапно успокоением, так что моим первым машинальным движением было налить виски, при этом я пролил всю содовую воду, спеша немедленно отпраздновать победу.

– Так ты воображал, что что-нибудь случилось? – сказал Раффлс, закуривая сигару и откидываясь на спинку кресла, он, видимо, забавлялся моей тревогой. – А что бы ты сказал, если бы действительно что-нибудь случилось? Сиди же спокойно, дружище. Случилось так себе, вздор, и теперь уже все кончено, Банни, мне думается, я иду теперь по ветру.

И я тут только заметил, что воротник его оторван, волосы страшно всклокочены, а башмаки покрыты грязью.

– Полиция? – с ужасом прошептал я.

– О нет, мой милейший, пока только один старый Бэрд.

– Бэрд! Но разве не Бэрд взял изумруды?

– Он самый.

– Так как же он может тебя преследовать?

– Послушай, дружище, я расскажу тебе все по порядку, если только ты дашь мне такую возможность, тут положительно нет ничего такого, чтобы особенно волноваться. Старый Бэрд наконец раскусил, что я не совсем обыкновенный воришка, каким он считал меня. Вот он и бился изо всех сил, чтобы выследить мою нору.

– Ты называешь это пустяками?

– Это можно бы назвать иначе, когда бы хоть часть его стараний удалась, но и это еще сомнительно. Согласен, однако, что он заставил меня держаться начеку некоторое время. Все происходит оттого, что мы ходим на заработки так далеко от дома. В утренней газете как раз опять подогрели эту старую крикетную историю. Бэрд знал, что все дело обтяпано человеком, которого могли принять за джентльмена, я видел, как вскинулись его брови от удивления, когда я заявил ему, что я и есть этот самый человек, и он старчески крякнул, как будто ножом разрезали бумагу. Я сделал все, что мог, лишь бы выпутаться из этого, клялся, что у меня был товарищ, который и совершил, в сущности, кражу, но я чувствовал, очень хорошо чувствовал, что выдал себя головой. Он нерешительно согласился, выдал следуемое мне вознаграждение, как будто с большой охотой, но я чувствовал, что он идет за мной по пятам, едва я дал тягу. Однако я ни разу не обернулся, чтобы взглянуть.

– Почему же нет?

– Дорогой Банни, это самая плохая штука, какую только можно выкинуть. До тех пор, пока ты делаешь вид, что стоишь вне всяких подозрений, преследователи остаются на почтительном расстоянии, и пока дело обстоит так, ты сохраняешь шанс. Но если ты дал заметить, что знаешь об их выслеживании, тогда тебе остается лишь выбирать между бегством и битвой. Я ни разу даже не огляделся вокруг и желал бы думать, что и ты поступил бы так же на моем месте. Я поспешил в Блэкфрайарс и взял билет в Гай-Стрит, в Кенсингтоне, выкрикнув это со всей мочи. Но едва поезд миновал Слон-Сквер, как я соскочил и помчался стремглав по проулкам, словно фонарщик, а затем, околицей и задворками, в свою художественную мастерскую.

И вот, чтобы обезопасить путь, все послеобеденное время я пробыл там, притаившись, прислушиваясь ко всякому подозрительному шороху и желая лишь одного: вместо этого проклятого полусвета иметь окно, через которое я мог бы выглядывать. Как бы то ни было, путь показался мне достаточно свободным, мне даже подумалось, что все преследование было чистейшим порождением моей собственной фантазии, что не было на это ни малейшего намека. Наконец я выполз, на свой страх и риск, и попал прямо в лапы Бэрда.

– Боже мой, что же ты сделал?

– Прошел мимо него так, как будто ни разу в жизни его не видел, да и теперь будто бы не замечаю, взял кабриолет в Кинг-Род и поехал, как ни в чем не бывало, к Клэпгамской пересадке. Затем выскочил сразу на ближайшей платформе, взобрался без билета в первый попавшийся поезд, очутился в Тункенгаме, вернулся назад в Ричмонд, двинулся к Чаринг-Кроссу, и, наконец, я здесь, готовый принять душ, переменить белье и съесть лучший обед, каким клуб может нас угостить. Я поспешил сперва к тебе, зная, что ты будешь беспокоиться на мой счет. Пойдем вместе, я тебя долго не задержу.

– Уверен ли ты, что достаточно замел след? – спросил я, когда мы надели шляпы.

– Конечно, достаточно, впрочем, мы можем еще больше его запутать, – сказал Раффлс, подходя к окну и глядя из него на улицу с минуту или две.

– Все в порядке? – спросил я его.

– Все в порядке, – отвечал Раффлс.

Затем мы тотчас же спустились и отправились рука об руку в Олбани.

Но мы были очень молчаливы во всю дорогу. Я со своей стороны раздумывал, что будет делать Раффлс в студии на Челси, где за ним в любом случае следят. Мне казалось, что вопрос этот имеет первостепенную важность, но когда я поделился своими соображениями с Раффлсом, он ответил, что мы имеем впереди еще достаточно времени для обсуждения этого. Вторая попытка к разговору была вызвана замечанием, сделанным им после того, как мы раскланялись (на Бонд-Стрите) с одним знакомым молодым шалопаем, имевшим довольно скверную репутацию.

– Бедный Джек Реттер! – промолвил Раффлс со вздохом. – Нет ничего печальнее, чем видеть юношу, который опускается так, как он. Благодаря пьянству и долгам, он почти совсем спятил, бедняга! Видал ты его глаза? Странно, что мы встретились с ним сегодня вечером на дороге. Старый Бэрд хвалился, что вовсе содрал с него шкуру. А мне чертовски хочется содрать шкуру с самого Бэрда!

Тон Раффлса внезапно понизился и приобрел особую силу, еще более заметную после продолжительного молчания, хранимого нами в течение всего клубного обеда. Пообедав, мы уселись в одном из уютных уголков курилки с кофе и сигарами. Я почувствовал, что Раффлс смотрит наконец на меня с ленивой усмешкой на лице, и понял, что сумрачное его настроение исчезло.

– Я полагаю, ты давно ломаешь голову, о чем я думаю все это время? – сказал он. – Я думал о том, какая пошлость обделывать дела только наполовину.

– Что же, – возразил я, отвечая улыбкой на его улыбку, – тебе, кажется, нечем упрекать себя в этом, не правда ли?

– Я не совсем в этом уверен, – возразил Раффлс, пуская в задумчивости клубы дыма, – тут я не столько думал о самом себе, сколько об этом несчастном Джеке Реттере. Этот малый вершит дела лишь наполовину, он не отдался злу всецело, и посмотри, какая разница между ним и нами! Он изнывает в когтях гнусного ростовщика, а мы – самостоятельные граждане. Он подвержен вину, мы столь же трезвы, как и богаты. Товарищи начинают сторониться его, наша же главная забота в том, чтобы запирать двери от избытка приятелей. Наконец, он клянчит деньги или берет взаймы, что уже наполовину воровство, мы же крадем не стесняясь. Следовательно, наш способ более честен. Но теперь, Банни, меня взяло сомнение, не делаем ли и мы дела только наполовину.

– Как так? Что же еще мы можем сделать? – воскликнул я с легкой насмешкой, оглядываясь, однако, кругом, чтобы удостовериться, что нас никто не подслушивает.

– Что еще? – переспросил Раффлс. – Ну, во-первых, убийство.

– Гнусность!

– Ну, это зависит от точки зрения, любезный Банни, я не считаю это гнусностью. Я говорил тебе еще раньше, что тот величайший человек на земле, кто совершил убийство и не был открыт, мог бы стать великим, но так редко подобные люди обладают душой, способной оценить самих себя. Подумай-ка об этом! Представь себе: войти и беседовать с людьми хотя бы о самом убийстве, сознавать, что ты его совершил, воображать себе, какие бы рожи они скорчили, когда бы проведали! О, это было бы великим делом, прямо великим! Но помимо всего, если бы ты и был пойман, то твой конец был бы все-таки драматичен и не особенно ужасен: тебя бы тягали всего несколько недель, и затем дали испариться с шиком экстренного поезда, тебе не придется прозябать в гнусной праздности лет семь или пятнадцать.

– Ах, милый Раффлс, – рассмеялся я, – я начинаю прощать тебе твое дурное расположение духа за обедом.

– Но в жизни своей я не говорил более серьезно!

– Поди ты!

– Уверяю тебя.

– Тебе прекрасно известно, что сам ты никогда не совершишь убийства.

– Мне прекрасно известно, что нынешнею же ночью я совершу его!

И он откинулся назад на широкую спинку кресла, вперив в меня свои проницательные глаза, полузакрытые веками. Затем он нагнулся вперед, и его взгляд сверкнул, как холодная сталь кинжала, выхватываемого из ножен, но, прочитав в моих глазах легкий укор, они мгновенно потухли. Выражение их не оставляло больше ни малейшего сомнения. У этого человека, которого я знал вдоль и поперек, сквозила смерть в его скрещенных руках, смертью веяло от его сжатых губ, и тысяча смертей глядела из этих жестоких синих глаз.

– Бэрд? – пролепетал я, чувствуя, как мой язык прилипает к гортани.

– Именно.

– Но ведь ты же сказал, что все, касающееся помещения в Челси, сущие пустяки?

– Я солгал.

– Во всяком случае, ты сбил его со следа.

– Оказалось, нет. Я этого не сделал. Я думал, что мне это удалось, когда я пришел к тебе нынче вечером, но, выглянув из окна, помнишь, чтобы удостовериться еще раз, я увидал, что Бэрд стоит внизу на противоположной стороне.

– И ты даже не заикнулся об этом?

– Я совсем не хотел тебе портить обед, Банни, или чтоб ты испортил его мне. Но это был он, столь же верно, как дважды два – четыре, и, само собою разумеется, что он пошел за нами в Олбани. Ему предстояло играть в такую игру, которая была по сердцу этому старику: взятки с меня, подкупы от полиции, травля одной на другого. Но ему не придется поиграть со мной, он должен прекратить свое существование, и в мире окажется одним ростовщиком меньше… Человек! Два шотландских виски и содовой воды… Я выйду в одиннадцать, Банни, мне надо только покончить с этим дельцем.

– Следовательно, ты знаешь, где он живет?

– Да, в пригороде Уильсден и совершенно один-одинешенек. Этот субъект – скряга, каких мало даже между его товарищами. Я давно разузнал все, что его касается.

Я опять оглядел комнату. Мы находились в куче молодых людей, они смеялись, болтали, курили, пили во всех углах. Один, сквозь волны табачного дыма, кивнул мне головой. Я совершенно машинально ответил ему тем же и повернулся с неудовольствием к Раффлсу.

– Понятно, – сказал я возбужденно. – Один вид твоего пистолета заставит его на все согласиться.

– Но не заставит его сдержать свои обещания.

– Однако ты все-таки попробуешь это средство?

– Вероятно, попробую. Выпей-ка лучше, Банни, и пожелай мне удачи.

– Я иду с тобой.

– Я не нуждаюсь в тебе.

– Но я должен идти!

Стальные глаза Раффлса злобно сверкнули.

– Чтобы помешать мне? – спросил он.

– Нет.

– Ты даешь мне слово?

– Да.

– Банни, если только ты нарушишь его…

– То ты застрелишь и меня?

– Разумеется, я это сделаю, – заявил Раффлс торжественно. – Итак, ты, значит, идешь на свою собственную гибель, дорогой мой. Идешь? Ну отлично, и чем скорее, тем лучше, так как я еще должен завернуть в свою квартиру на дороге.

Через пять минут я уже поджидал ростовщика на Пикадилли, у Олбани. Я имел свои особые причины оставаться на улице. У меня было чувство – не то надежда, не то опасение, – что Ангус Бэрд пойдет по нашим следам, и при моей внезапной встрече с ним расправа окажется слишком короткой и необдуманной. Я не стану предупреждать его о грозящей ему опасности, но постараюсь изо всех сил предотвратить трагедию. Когда же предполагаемая встреча не произошла, и мы с Раффлсом шли уже по направлению к Уильсдену, я все еще оставался при своем честном решении. Я не нарушу своего слова, когда бы даже мог помочь делу, но как приятно сознавать, что я волен преступить его под угрозой известного наказания. Увы, я боюсь, что мои хорошие намерения парализовались всепожирающим любопытством, и я чувствовал себя охваченным такими чарами, которые идут рука об руку с ужасом.

Я сохранил отчетливое воспоминание о том времени, которое потребовалось нам, чтобы достигнуть жилища Бэрда. Мы прошли Сент-Джеймский парк (я как сейчас вижу огни, ярко сияющие на мосту и отражающиеся золотыми пятнами в воде). Нам пришлось подождать несколько минут последний поезд, отходящий в Уильсден. Я помню, что он отошел в одиннадцать часов двадцать одну минуту, помню, как Раффлс бесился, что поезд не доходил до Кензаль-Райза. Нам пришлось пробираться к Уильсденскому перекрестку пешком, сначала по улицам, а затем по совершенно открытому месту, которое было для меня совсем незнакомо. Я бы ни за что не нашел этот дом во второй раз. Помню только, что мы брели по какой-то глухой тропинке, через леса и долы, в то время как часы пробили полночь.

– Наверное, – заметил я, – мы застанем его в кровати, уже спящим.

– Надеюсь, что так, – мрачно отозвался Раффлс.

– Ты предполагаешь тут и ворваться к нему?

– А как же, ты думаешь, иначе?

Я ровно ничего не думал об этом, мой ум был всецело поглощен самим преступлением. В сравнении с ним грабеж казался пустяками, хотя и его следовало предотвратить. Я предусматривал серьезную помеху: Бэрд принадлежал ведь, в сущности, к среде мазуриков и им подобных, у него окажется, разумеется, огнестрельное оружие и он, понятно, воспользуется им первый.

– Я не могу желать ничего лучшего, – возразил Раффлс. – Дело произойдет с глазу на глаз, а злейший выстрел будет направлен чертом. Ведь не думаешь же ты, что я предпочитаю тайную игру открытой, не правда ли? Но умереть он должен – от руки того или другого, иначе это чересчур длинная канитель для тебя и меня.

– Одно не стоит другого!

– Тогда тебе нечего двигаться с места, любезный товарищ. Я ведь уже сказал, что не нуждаюсь в тебе. А вот его дом. Итак, доброй ночи!

Но я не видел никакого дома, а только угол высокой стены, одиноко вырисовывавшейся среди ночного мрака. Осколки разбитых окон, разбросанных там и сям, блестели при свете звезд, высохшие зеленые ворота в стене были утыканы гвоздями и обращены сумрачным навесом к недавно проложенной дороге, тускло озарявшейся лучами одинокого фонаря.

Мне показалось, что все это – и дорога, и окружающая местность, кроме дома, – образовалось само собою, однако, ночь была слишком темна, чтобы получить более ясное впечатление.

Раффлс, видавший эти места при дневном свете, по дороге сюда заранее приготовился ко всевозможным препятствиям, поэтому он прежде всего долез до зубьев и принялся натыкать на них пробки от шампанского. Через какую-нибудь минуту он уже накрыл их своим сложенным в несколько раз пледом. Я невольно отступил назад, когда Раффлс сам вскарабкался наверх, и увидал небольшую горку из камней, выделявшихся на фоне неба, за воротами. Лишь только он взобрался наверх, я бросился вперед и успел-таки повиснуть на зубьях, на пробках и пледе, прежде чем Раффлс сдернул последний.

– Ты все-таки идешь? В таком случае берегись: тут всюду протянута проволока с колокольчиками и устроены капканы. Это не особенно легкая штука! Вот стой здесь смирно, пока я не сниму пробки.

Садик был весьма небольшой и только недавно разбит, с одной травой на некоторых клумбах и с несколькими большими лавровыми деревьями, воткнутыми прямо в невозделанные глинистые гряды.

– В них звонки, – шепнул мне Раффлс, – тут нет ничего, что бы не звонило. Ах, хитрая старая бестия!

И мы делали громадные обходы, тщательно минуя эти штуки.

– Он уже лег в постель!

– Я не думаю так, Банни, я полагаю, что он заметил нас.

– Почему?

– Я видел свет.

– Где?

– Наверху, всего одно мгновение, когда я…

Его шепот замер: он вновь заметил огонь и я тоже.

Огонь промелькнул, как золотая полоска, внизу, у входной двери и исчез. Вновь появился золотой нитью под притолкой дверей и бесследно исчез опять. Мы только слышали, как поскрипывала лестница: «крак, крак, крак», и все затихло столь же внезапно. Мы ничего не видели и не слышали больше, хотя простояли на траве, затаив дыхание, так долго, что наши ноги промокли от росы.

– Я войду в дом, – проговорил наконец Раффлс. – Я думаю, он вовсе не видел нас. Хотелось бы мне, чтобы было наоборот. Я двинусь этой дорогой.

Мы осторожно вступили на тропинку, но песок хрустнул под нашими влажными подошвами, и послышался громкий скрип, когда мы поднялись на небольшую веранду со стеклянными дверями, ведущими внутрь. Через эти-то двери Раффлс и заметил в первый раз свет. Он приступил теперь к вырезанию дверного стекла при помощи бриллианта, баночки с пастой и листа бурой бумаги, что он всегда пускал в ход для устранения препятствий. Не отклонил он и моего содействия, хотя воспользовался им так же машинально, как я его предложил. Во всяком случае, вот эти самые мои пальцы помогали ему нанести пасту на бурую бумагу и прижимать последнюю к стеклу до тех пор, пока бриллиант не закончил надрез и стекло не вывалилось прямехонько нам в руки.

Тогда Раффлс сунул в отверстие свою руку, повернул в замке ключ, и, вытянув руку, смог оттянуть вниз засов у дверей. Оказалось, что засов был один, и дверь раскрылась, хотя и не особенно широко.

– Что такое? – сказал Раффлс, когда что-то хрустнуло у него под ногой, близ самого порога.

– Очки, – шепнул я, поднимая их.

Едва я прикоснулся руками к разбитым стеклам и изогнутой оправе, как Раффлс оступился и чуть не упал, с громким криком, который даже не старался сдержать.

– Тише, друг мой, потише! – умолял я шепотом Раффлса. – Он услышит тебя.

Вместо ответа зубы у Раффлса застучали от дрожи – и это у Раффлса (!) – и я услыхал, как он чиркает спичками.

– Нет, Банни, он не услышит нас больше, – пролепетал Раффлс.

Он поднялся с колен и зажег газ.

Ангус Бэрд лежал распростертый на полу в своей комнате уже мертвый, со слипшимися от крови седыми волосами. Около него валялась кочерга с блестевшим черным концом, в углу виднелся разломанный и разоренный письменный стол.

На камине слабо тикали часы. Может быть, в течение ста секунд в комнате не раздавалось никакого иного звука.

Раффлс стоял очень тихо, глядя на мертвеца вниз, так тихо, как только может смотреть человек в ту пучину, на краю которой он стоит. Его тяжелое дыхание было явственно слышно, он не подавал никакого другого признака жизни, и на его уста как будто была наложена печать молчания.

– А огонь? – проговорил я хрипло. – Огонь, который мы видели внизу этой двери?

Раффлс вздрогнул и повернулся ко мне.

– Это правда! Я совершенно забыл про это. Я видел сначала огонь здесь.

– Значит, он должен быть наверху!

– Если он там, то мы его настигнем. Идем!

Я схватил было Раффлса за руку, умоляя одуматься – ведь его враг уже мертв, – мы лишь напрасно впутаемся в дело, мы можем спастись лишь теперь или никогда.

Но с внезапным нетерпеливым порывом и презрительной отвагой во взгляде он сбросил мою руку, предоставив мне спасать свою голову, коли мне это нравится, а сам, как и в прошлый раз, повернулся ко мне спиной, и в эту минуту я чуть не решился поймать его на слове. Разве он забыл, с какой целью он здесь очутился? Разве он непременно решил, что эта ночь должна закончиться как можно хуже?

Пока я задавал сам себе эти вопросы, он уже работал со спичками в зале, а через минуту лестница скрипела под его шагами совершенно так же, как скрипела она под ногами убийцы. Неодолимый инстинкт, толкавший его вопреки очевидной опасности, охватил и меня среди моих мирных размышлений. Разве мы можем позволить убийце скрыться? В ответ на это я мгновенно взлетел по скрипучей лестнице и догнал Раффлса в сенях.

Нашим глазам представились три двери: первая вела в спальню, с приготовленной на ночь, но совершенно не смятой кроватью, вторая комната была пуста, третья дверь оказалась запертой и Раффлс зажег с сенях газ.

– Он здесь, – сказал он, заряжая револьвер. – Помнишь, как мы пролезали в школу? Вот так!

Он поднял ногу и надавил коленом на замочную скважину, замок подался, дверь широко распахнулась, и от внезапного сквозняка газ в рожке наклонился на бок, точно рыбацкая лодка во время шквала. Когда пламя успокоилось, я увидел вмонтированную в пол ванну, два связанных вместе полотенца, открытое окно, чью-то спрятавшуюся фигуру, и вдруг Раффлс изумленный застыл на пороге комнаты.

– Джек Реттер!

От ужаса слова вылетали из его уст медленно и глухо, а я, тоже в ужасе, машинально повторял все за ним, между тем прятавшаяся у окна фигура мало-помалу приподнималась и приходила в себя.

– Так это вы! – проговорил Реттер с изумлением, не меньшим, чем наше. – Это вы оба! Что это значит, Раффлс? Я видел, как вы перелезали через ворота, один из колокольчиков зазвонил, потому что все место усеяно ими. Потом вы забрались сюда. Что все это значит?

– Мы все объясним вам, когда вы расскажете, что вы наделали Реттер!

– Наделал? Что я наделал? – убогое существо, щуря глаза, вылезло на свет в рубашке с окровавленной грудью. – Вы знаете ведь… вы видели… ну, если хотите, я скажу вам. Я убил разбойника, вот и все, разбойника-ростовщика, шакала, шантажиста, умнейшего и злейшего на свете негодяя и висельника. Пусть меня повесят за него, но я бы убил его еще раз! – и он гордо взглянул нам в лицо с легким оттенком недоверия в блуждающих глазах. Его грудь тяжело поднималась, нижняя челюсть дрожала. – Рассказать вам, как все это произошло? – с жаром продолжал Реттер. – Он сделал мою жизнь сущим адом за эти последние недели и месяцы. Вы можете себе представить – сплошным адом! И вот, нынешней ночью я встретился с ним на Бонд-Стрите. Вы помните, когда я натолкнулся на вас обоих? Он шел в двадцати ярдах за вами, он шел по вашим следам, Раффлс, а когда увидел, что я раскланиваюсь с вами, остановил меня и спросил, кто вы такой. Он пристал ко мне, как с ножом к горлу, желая разузнать все мельчайшие подробности, хоть я и не мог понять, чего ради. Я не счел нужным держать язык за зубами – я знал, что ему суждено. Я обещал все рассказать о вас, если только он назначит мне, так сказать, частную аудиенцию. Он не соглашался. Я настаивал на этом, придерживая его за борт сюртука. Когда вы совсем исчезли из виду, я его выпустил и выждал, пока он в отчаянии снова вернется ко мне. Теперь уже я мог вить веревки из него, я мог назначать место, где должно состояться свидание, и я заставил его взять меня с собой домой, поклявшись рассказать ему в этой беседе о вас всю подноготную. И вот, когда мы добрались сюда, я убедил его дать мне чего-нибудь поесть, все оттягивая и оттягивая нашу беседу. Около десяти часов я услыхал, как запирают ворота. Я подождал немного и затем спросил его, один он живет или нет?

«Вовсе не один, – отвечал Бэрд, – разве вы не видели служанки?»

Я отозвался, что не видел ее, но слышал как будто ее шаги, если же я и ослышался, то нет все-таки никакого сомнения, что она тотчас явится на мой зов, и я три раза кликнул ее изо всей мочи. Никакой служанки не являлось. Я знал это заранее, потому что как-то ночью на прошлой неделе я пришел повидать Бэрда, и он сам переговаривался со мной через ворота, не соглашаясь открыть их. Ну и когда ни одна живая душа не появилась на мой зов, он побледнел, как полотно. Тогда я сказал ему, что мы можем, наконец, приступить к нашей беседе. Схватив с каминной решетки кочергу, я напомнил ему, как он меня грабил. «Но, – добавил я, – с Божьей помощью этого больше не повторится!» Я дал ему три минуты на то, чтобы составить и подписать перечень всех тех несправедливых исков, которые он возбуждал против меня, в противном случае, я тут же на месте сулил размозжить ему череп. Он с минуту подумал и направился затем к письменному столу за пером и бумагой. Но через две секунды он, как молния, наскочил на меня с револьвером в руке, я же стоял перед ним почти безоружный. Он выстрелил два-три раза, но промахнулся, вы можете, если хотите, отыскать следы от пуль. Я же все время бил по нему кочергой. Боже мой, я стал совершенным зверем, до той поры, пока не наступил конец. И тут еще я не сразу опомнился. Я подошел к письменному столу, отыскивая свои расписки, и ушел лишь тогда, когда вы подошли к дому. Говорю вам, я не тревожился ни о чем, также как и теперь, я решил заявить об убийстве сегодня же ночью, и сделаю это, стало быть, не причиню вам ни малейшего беспокойства!

Он кончил. Мы стояли в сенях осиротевшего дома, и наши пониженные, заглушаемые, нетерпеливые голоса звенели и гудели в ушах. Внизу был убитый, а перед нами его нераскаявшийся убийца. Я знал, на кого эта нераскаянность произведет впечатление, и не ошибся.

– Все это пустяки, – произнес Раффлс после небольшой паузы, – мы не дадим вам выдать себя!

– Вы не в состоянии меня удержать! Да и к чему это приведет? Служанка раньше видела меня, и мой арест это лишь вопрос времени. Не дожидаться же мне, когда меня схватят. Подумайте только: дожидаться, когда вам скрутят лопатки! Нет, нет, нет, я сам назову себя, и все кончено.

Его речь изменилась: он запинался, плохо выговаривал слова. Казалось, ясное понимание своего положения возникло у него в мозгу лишь вместе с сознанием явной необходимости спасаться.

– Да выслушайте же меня! – прикрикнул Раффлс. – Мы торчим тут в виду нашей собственной гибели. Мы забрались сюда в дом как воры, чтобы добиться удовлетворения за обиды, подобные вашим. Ну разве вы не видите? Мы вырезали стекло, словом, обделали дело, как заправские мазурики. Благодаря этому, и все остальное может быть отнесено на наш счет.

– Вы полагаете, что меня не будут подозревать?

– Я думаю.

– Но я совсем не желаю, чтобы это дело сошло мне с рук даром! – истерично воскликнул Реттер. – Я убил его, я знаю, но лишь ради самозащиты, это не было настоящее убийство. Я должен в нем повиниться и понести кару. Иначе я сойду с ума.

Он крепко стискивал свои руки, губы его дрожали, на глазах стояли слезы. Но Раффлс грубо схватил его за плечо.

– Да взгляни же, дурень, сюда! Ведь если бы нас троих здесь поймали, знаешь ли, каковы были бы последствия? Через шесть недель мы уже болтались бы в Ньюгете! Ты рассуждаешь, как будто бы мы сидим в клубе. Понимаешь ты, что уже первый час, что у нас горит огонь, а внизу валяется убитый?! Ради Бога, приди в себя и делай то, что я тебе прикажу, или ты и сам будешь убит!

– Я бы хотел этого! – рыдал Реттер. – Я бы хотел взять его револьвер, я сам бы размозжил себе голову. Он валяется где-нибудь под ним. Боже мой, Боже мой!

Колени Реттера подгибались, неистовое раскаяние было в полном разгаре. Нам пришлось под руки свести его вниз и провести через входную дверь на свежий воздух.

Вокруг не было слышно ни звука, кроме подавленных рыданий истерзанного отчаянием юноши, бившегося в наших руках. Раффлс вернулся на минуту в дом, потом нас охватил непроницаемый мрак, словно в погребе. Ворота отворились изнутри, мы осторожно заперли их за собой, а звездный свет, как и раньше, мерцал на разбитых стеклах и отточенных гвоздях над стеной.

Мы пустились бежать, нам приходилось торопиться. Нашему убийце казалось, что он уже на эшафоте: опьяненный своим убийством, он был беспокойнее полдюжины человек, упившихся вином. Мы то и дело должны были грозить ему, что предоставим его собственной участи и умоем руки в этом деле. Но невероятное и незаслуженное счастье сопутствовало нам троим. Мы не встретили ни одной живой души от самого дома убитого вплоть до Уильсдена, а затем, если кто нас и видел, то вспомнил ли хоть один из них о двух молодых людях, которые, стиснув от ярости зубы, тащили третьего, находившегося в довольно недвусмысленном состоянии, вспомнил ли о нас хоть один, когда вечерние газеты оповестили город об ужасной трагедии в Кензаль-Райзе?

Мы пришли в Майда-Вель и, нимало не скрываясь, направились к моей квартире. Однако, наверх поднялся лишь я один, двое других прошли в Олбани, и я не видел Раффлса целых двадцать четыре часа. Его не было дома, когда я посетил его утром, он не написал мне ни слова. Когда же он появился снова, все газеты были переполнены подробностями об убийстве, а человек, совершивший его, плыл уже далеко по Атлантическому океану как пассажир второго класса на пароходе, идущем из Ливерпуля в Нью-Йорк.

– С ним невозможно было сговориться, – сказал мне Раффлс, – или он должен был выложить все подчистую, или бежать отсюда. Я нарядил его в нашей студии и мы сели на первый поезд, идущий в Ливерпуль. Немыслимо было заставить его сидеть смирно и наслаждаться своей удачей, как я бы постарался на его месте, и это было бы всего умнее! Я отправился в его берлогу, чтобы уничтожить некоторые бумаги, и что же я там нашел, как ты думаешь? Хозяйничание полиции! Вышел уже приказ арестовать его! Идиоты воображают, что стекло было вырезано только для вида, и издали свой приказ. Ну, не моя вина, если он ни к чему не послужил.

И я теперь, спустя много лет, думаю, что это была также и не моя вина.

Девять положений закона

– Ну, – сказал Раффлс, – что бы ты с этим сделал?

Прежде чем ответить, я перечитал еще раз объявление. Оно было напечатано на последнем столбце в «Daily Tеlеgraph» и гласило следующее:

«Две тысячи фунтов награды. Названная сумма может быть получена каким угодно лицом, которое возьмется за выполнение одного деликатного поручения, лицо это должно быть готово на некоторый риск. Сообщить по телеграфу. До востребования. Лондон».

– Я полагаю, – отвечал я, – что это самая странная публикация, из тех, что когда-либо появлялись в печати!

Раффлс улыбнулся.

– Не совсем так, Банни, но все-таки довольно необычная, согласен с тобой.

– Взгляни на шрифт!

– Без сомнения, он очень крупный.

– А поручение и опасность!..

– Да, комбинация довольно откровенная, чтобы не сказать более. Но самая оригинальная сторона дела заключается в том, что предложения следует присылать в телеграммах и по телеграфному адресу! Тут что-то кроется – и в самом молодце, который выдумал эту штуку, и в его игре. Словом, он просто-напросто отделывается от миллиона ответов, которые ежедневно присылаются на каждое подобное предложение всеми, кто только в состоянии наклеить марку. На свой ответ я, положим, ассигновал только пять монет, но я готов заплатить еще денег.

– Ты же не хочешь этим сказать, что откликнулся на телеграмму?

– Именно так, – возразил Раффлс. – Я желаю получить эти две тысячи фунтов не меньше всякого другого.

– Ты подписал свое имя?

– Ну, нет, Банни, этого я не сделал. Суть в том, что я пронюхал тут нечто интересное и не совсем законное, а ты знаешь, какой я осторожный малый. Я подписался: «Гласпуль, мастерская Хиккея, Кондуит-Стрит, № 38». Это адрес моего портного. Запустив такую удочку, я отправился к портному и объяснил, чего он должен ждать. Он обещал переслать мне ответ немедля, как только получит. И я не удивлюсь, если сейчас его принесут!

С этими словами, услыхав двойной стук в дверь, стук, отдававшийся по всем комнатам, Раффлс встал и пошел отворять. Через минуту он возвратился с многозначительным выражением лица, держа в руке распечатанную телеграмму.

– Что бы ты подумал? – сказал мне Раффлс, – Это некий молодец Адденбрук, судебно-полицейский поверенный, и он желает безотлагательно видеть меня.

– Ты, стало быть, знаком с ним?

– Больше по слухам. Надеюсь, однако, что он не знает меня в лицо. Это тот самый малый, который в Сеттон-Вильмерской истории был на целых шесть недель отстранен от практики за попытку оказать давление на суд. Все дивились, как он вообще не вылетел со службы, но вместо этого, он приобрел богатейшую практику по темным делам, и всякий жулик по любому поводу отправляется прямо к Беннету Адденбруку. Он, пожалуй, единственный человек, у которого хватило смелости напечатать подобное заявление, и он единственный может сделать такую штуку, не вызывая подозрений. Просто-напросто это в его характере, но ты можешь быть уверен, что на дне тут скрывается что-нибудь темное. Хотя оригинально то, что я в уме давно уже решил обратиться к Адденбруку, если представится к тому случай.

– И ты идешь теперь к нему?

– Иду сейчас же, – проговорил Раффлс, вытирая рукавом шляпу, – ты также.

– Но я пойду туда лишь за тем, чтобы притащить тебя обратно к завтраку.

– Мы позавтракаем все вместе после нашего свидания с тем господином. Идем же, Банни, и сменим наши имена по дороге. Мое будет Гласпуль, не забудь этого.

Мистер Беннет Адденбрук занимал обширное помещение на Веллингтон-Стрит, на Странде. Его не было дома, когда мы пришли: он вышел ненадолго «по судебным делам». Не прождали мы и пяти минут, как перед нашими глазами предстал коренастый, румяный мужчина, весьма решительного вида, страшно самоуверенный и довольно веселый. Черные глаза его широко раскрылись при виде Раффлса.

– Мистер Гласпуль? – воскликнул адвокат.

– Мое имя, – отвечал Раффлс с невозмутимым нахальством.

– Ни в каком случае не стану ни о чем допытываться! – продолжал первый с хитрой усмешкой. – Любезный сэр, я вижу, вы оставили себе слишком много лазеек, чтобы допустить какую-либо оплошность!

Одну секунду Раффлсу хотелось ответить ему что-нибудь очень язвительное, но затем он лишь пожал плечами и улыбнулся, хотя его улыбка больше походила на сдерживаемую циничную усмешку.

– Вы хотите выбить меня из позиции? – сказал Раффлс. – Но я не вижу надобности входить в объяснения. Я упрям и не хочу являться под своим собственным именем, вот и все, а кроме того, я желаю получить тысячу фунтов вознаграждения.

– Две тысячи, – поправил его адвокат. – И человек, прибегающий к псевдониму, есть именно тот, кто мне теперь нужен, так что вам нечего об этом беспокоиться, любезный сэр. Дело, однако, носит в высокой степени приватный и конфиденциальный характер.

При этом он взглянул на меня очень сурово.

– Совершенно верно, – заметил Раффлс. – Но в объявлении, кажется, говорится нечто о риске?

– Некоторый риск действительно есть в этом деле.

– В таком случае, разумеется, два ума хорошо, а три лучше. Я сказал, что желаю тысячу фунтов, вот этот мой друг желает другую. Мы оба дьявольски упрямы и если возьмемся за это дело, так не иначе как вдвоем, или вовсе уклонимся от него. Желаете знать и его имя? Я назову его настоящим именем – Банни.

Мистер Адденбрук бросил взгляд на мою визитную карточку, которую я подал ему, затем он нерешительно забарабанил по ней ногтями, и его замешательство выразилось в конфузливой улыбке.

– Дело в том, что я нахожусь в порядочном затруднении, – сознался он, наконец. – Я получил прежде всего ваш ответ, но люди, имеющие возможность рассылать длинные телеграммы, обыкновенно не интересуются объявлениями в «Daily Tеlеgraph», в силу этого я совершенно не приготовился видеть людей вашего круга. Говоря откровенно, при некотором размышлении я не уверен даже, что вы пригодны для моей цели. Вы люди, состоящие в престижных клубах! Я же скорее предполагал обратиться к авантюристам!

– Мы авантюристы, – степенно заявил Раффлс.

– Однако вы признаете законы?

Черные проницательные глаза адвоката блеснули.

– Мы не профессиональные мошенники, если вы это хотите сказать, – отвечал Раффлс с улыбкой, – но мы весьма недалеки от этого. За тысячу фунтов каждый из нас готов натворить лихих дел, не так ли, Банни?

– Все, что угодно, – прошептал я.

Поверенный отпер бюро.

– Я объясню вам, для чего именно вы нужны мне. Но вы вольны отказаться. Это незаконно, хотя незаконность совершается во имя благой цели, именно в этом и состоит риск, и мой клиент готов заплатить за него. Он готов вознаградить даже одну попытку в случае неудачи: раз вы согласны идти навстречу опасности, то деньги столь же обеспечены, как если бы они были в вашем кармане. Мой клиент, сэр Бернард Дебенгам, из Брум-Голля, у Эшера.

– Я знаком с его сыном, – заметил я.

Раффлс тоже знал его, но не сказал ни слова, и его глаза неодобрительно на меня покосились. Беннет Адденбрук обратился ко мне.

– В таком случае, – сказал он, – вы имеете удовольствие знать одного из самых отъявленных молодых негодяев в столице, он же fans еt origo[3] всей этой истории. Если вы знакомы с сыном, то, может быть, знаете и отца, хотя бы понаслышке? В таком случае мне незачем говорить вам, что это очень странный человек. Он живет одиноко, среди склада редкостей, недоступных ни для чьих взоров, кроме его собственного. Говорят, у него лучшая во всей южной Англии коллекция картин, хотя никто никогда ее не осматривал, так что проверить это нельзя. Картины, скрипки и мебель – вот его слабость. Не подлежит ни малейшему сомнению, что он до крайности эксцентричен. Никто не станет отрицать, что и в его отношениях к сыну также сказывается значительная доля эксцентричности. Сэр Бернард годами платил его долги, и вдруг в один прекрасный день, по-видимому, без малейшего к тому повода, не только отказался впредь их уплачивать, но и совершенно прекратил выдачу содержания молодому человеку. Теперь я расскажу вам, что из этого вышло, но прежде вы должны узнать или припомнить, что год или два тому назад я вел в суде одно небольшое дельце молодого Дебенгама. Я провел его как нельзя лучше, и сэр Бернард щедро расплатился со мной наличными. С тех пор я их больше не видал и не слыхал ни об одном из них, вплоть до одного прекрасного дня на прошедшей неделе, – адвокат подвинул к нам кресло поближе и оперся рукой о колени. – В прошлый вторник я получил от сэра Бернарда телеграмму и должен был немедленно отправиться к нему. Я застал его уже ожидающим меня в экипаже, не говоря ни слова, он посадил и привез меня в закрытую со всех сторон и неосвещенную картинную галерею, спустил шторы и указал жестом на пустую раму от картины. Довольно долгое время мне не удавалось выжать из него ни одного слова. Затем мало-помалу я узнал наконец, что эта рама заключала в себе одну из самых редких и в высшей степени ценных картин не только в Англии, но и во всем мире, оригинал Веласкеса. Я проверил это, – заметил поверенный, – и его слова оказались сущей правдой. Картина эта была портретом инфанты Марии-Терезии и считалась одним из величайших произведений названного художника, с этой картиной мог равняться лишь портрет одного из римских пап, как сказали мне в национальной галерее, где вся история этих картин известна, как пять пальцев. Там присовокупили, что названная мной картина Веласкеса даже не имеет цены. А молодой Дебенгам продал ее за пять тысяч фунтов!

– Вот лукавый его попутал! – заметил Раффлс.

Я спросил, кто же купил картину.

– Квинслэндский юрист по имени Краггс, почтенный Джон Монтэгю Краггс, таков его полный титул. Но в прошлый вторник мы ничего этого не знали, не знали даже наверное, что молодой Дебенгам украл эту картину. В понедельник вечером он приезжал к отцу за деньгами и не получил их, было почти очевидно, что таким путем он выручил себя из денежного затруднения – он угрожал местью и исполнил это. И когда я в четверг ночью отыскал его в городе, он сознался в своем преступлении самым бесстыдным образом, какой только можно представить. Но молодчик так и не сказал мне, кто его покупатель, и мне пришлось убить все остальные дни на то, чтобы открыть его. Я его разыскал, и какое миленькое время началось для меня с этих пор! Постоянно метаться взад и вперед между Эшером и гостиницей «Метрополь», где остановился этот квинслэндский житель, иногда дважды на день, действовать угрозами, предложениями, просьбами и мольбами, нельзя сказать, чтобы все это было приятно!

– Но, – сказал Раффлс, – достаточно ли выяснен этот случай? Продажа была незаконная, вы можете возвратить ему деньги и заставить его отдать портрет назад.

– Совершенно верно, но дело не обойдется без иска и публичного скандала, а этого-то мой клиент и старается всячески избежать. Он скорее расстанется со своей картиной, нежели допустит, чтобы эта история попала в газеты, он отрекся от сына, но не хочет бесчестить его. И все-таки он хочет во что бы то ни стало достать свою картину, всякими правдами и неправдами, в этом и есть вся суть! Я и пытаюсь вернуть ее прямыми и кривыми путями. Старик предоставил мне в этом деле cartе blanchе и, как я положительно думаю, мой клиент готов открыть на это дело неограниченный кредит в случае надобности. Он предлагал уже однажды свой открытый чек Краггсу, но тот попросту разорвал его надвое. Один старик упрямее другого, и я положительно теряю голову с ними обоими.

– До того, что вы, наконец, поместили об этом публикацию в газете? – спросил Раффлс тем сухим тоном, которого он держался во все время этой беседы.

– Как последний выход. Я решился даже на это.

– Вы, значит, желаете, чтобы мы выкрали эту картину?

Это было великолепно сказано, поверенный вспыхнул до корня волос.

– Я знаю, что вы не такие люди! – пробормотал Адденбрук. – Я никак не ожидал иметь дело с представителями вашего класса! Но это не воровство! – горячо продолжал он. – Это лишь возвращение украденной собственности. Вдобавок, сэр Бернард готов уплатить пять тысяч фунтов немедленно, лишь только он получит картину, и вы увидите, что старый Краггс будет в таком же отчаянии, когда портрет ускользнет из его рук, как и сам сэр Бернард. Нет, нет, это экспедиция, авантюра, если хотите, но вовсе не воровство.

– Вы сами упомянули о законе, – проворчал Раффлс.

– И о риске, – добавил я.

– Мы заплатим за это, – повторил адвокат еще раз.

– Но недостаточно, – заявил Раффлс, качая головой. – Любезный сэр, подумайте, что с этим для нас связано. Вы говорили о разных клубах – мы не только будем оттуда изгнаны, но и посажены в тюрьму, как самые обыкновенные воришки! Положим, в клубах мы сидим довольно прочно, но право не стоит хлопотать за такую безделицу! Удвойте вашу ставку, и я хоть сейчас же к вашим услугам.

Адденбрук колебался.

– А вы надеетесь вернуть портрет?

– Можно попробовать.

– Но у вас нет…

– Опыта? Ничего!

– И вы действительно согласитесь рискнуть за четыре тысячи фунтов?

Раффлс взглянул на меня. Я кивнул головой.

– Мы согласимся, – произнес он, – и оставим Краггса на бобах.

– Но это больше, чем я могу просить у моего клиента, – возразил Адденбрук, не сдаваясь.

– Иначе не стоить и рук марать.

– Вы говорите серьезно?

– Клянусь вам.

– Пусть будет три тысячи, если вы достигнете успеха!

– Наша цена четыре, мистер Адденбрук.

– А если вам ничего не удастся, тогда, значит, мы квиты?

– Вдвойне или мы квиты! – воскликнул Раффлс. – Ладно, пусть будет так. Играю!

Адденбрук раскрыл было рот, привстал наполовину, а затем вновь откинулся на спинку стула, впиваясь хитрым и пристальным взором в лицо Раффлса и ни разу не удостаивая меня своим взглядом.

– Я знаю вашу игру, – задумчиво начал адвокат. – Каждый раз, когда у меня есть свободный час, я отправляюсь к лорду, у него-то я и видел, как вы отбивали шар всякий раз, как брали лучшие воротца всей Англии. Я никогда не забуду последнего состязания джентльменов и игроков. Я был ведь при этом. Вы преодолевали каждый подвох, каждую каверзу… Да, я склонен думать, что если кто-то и способен надуть старого австралийца… Я думаю, что вы-то мне и нужны!

Наш торг был заключен в Cafе Royal, причем Беннет Адденбрук настоял на том, чтобы ему позволили принять на себя роль хозяина в устроенном необычайном завтраке. Я помню, он пил шампанское с нервной развязностью человека, находящегося в чрезвычайном возбуждении, в полной уверенности, что я составлю ему компанию. Но Раффлс, который всегда служил мне примером в подобных случаях, оказался на этот раз более воздержанным, чем обыкновенно, и очень неважным собутыльником. Я как сейчас его вижу, вижу, как он уставился в свою тарелку, все о чем-то глубоко раздумывая. Вижу и адвоката, подозрительно присматривающегося то к нему, то ко мне, между тем как я изо всех сил старался успокоить его доверчивыми взглядами. В конце концов Раффлс, извинившись за свою озабоченность, приказал принести себе расписание железных дорог и заявил о своем намерении отправиться в 3 часа 2 минуты в Эшер.

– Вы извините меня, мистер Адденбрук, – сказал он, – у меня появилась одна идея, но я предпочел бы держать ее до времени при себе. Она может и ничем не разрешиться, так что лучше не сообщать ее пока ни одному из вас. Однако я должен переговорить с сэром Бернардом, и вы, надеюсь, не откажетесь черкнуть ему строчку на вашей визитной карточке? Впрочем, если желаете, то можете отправиться со мной к нему, узнать, о чем я буду с ним говорить, но, правду говоря, я не вижу в этом особенной надобности.

Так как Раффлс обыкновенно достигал того, чего добивался, то и Беннет Адденбрук ограничился лишь тем, что выразил свое неудовольствие после его ухода, да я и сам в значительной мере разделял его досаду. Я мог лишь разъяснить адвокату, что своевольство и скрытность – в характере Раффлса, что никто из моих знакомых не одарен и вполовину той отвагой и решительностью, как он, что я, со своей стороны, доверился бы ему безусловно и предоставил бы ему раз и навсегда право делать по-своему. Большего сказать я не решился, из боязни усилить смутные сомнения, возникшие уже насчет Раффлса у Адденбрука.

В этот день мне более не привелось видеть Раффлса, но в то время, как я одевался к обеду, мне подали телеграмму:

«Будь завтра от полудня у тебя дома и освободись на весь остальной день. Раффлс».

Телеграмма была отправлена из Ватерлоо в 6 часов 42 минуты. Итак, Раффлс находился уже в городе. В начале нашего знакомства я целыми днями гонялся за ним то туда, то сюда, но теперь я знал, чего мне делать в подобных случаях. Его телеграмма свидетельствовала, что он не нуждается во мне ни в эту ночь, ни в следующее утро, будь иначе, мы бы увидались немедленно.

А увидеться нам пришлось около часа пополудни на следующий день. Я караулил его из своего окна на Маунт-Стрите, когда он быстро подкатил в кэбе и так же быстро выскочил, не бросив ни слова кучеру. Через минуту я уже встречал его около дверей лифта, и он безмолвно втолкнул меня обратно в мою комнату.

– Пять минут, Банни! – крикнул он. – Ни одной секундой больше, – и он сбросил с себя пальто и опустился в ближайшее кресло. – Я в хлопотах, – проговорил он, запыхавшись, – это чертово время так и летит! Не говори ни слова, пока я не расскажу тебе всего, что сделал. Вчера за завтраком я выработал план кампании. Прежде всего следовало завязать сношения с Краггсом, нельзя же с улицы ворваться в такую гостиницу, как «Метрополь», надо, следовательно, подготовить сначала почву. Во-первых, задача заключалась в том, как подобраться к этому приятелю. Собственно говоря, один только единственный предлог мог оказаться годным и имеющим какое-нибудь отношение к этой злополучной картине: тогда я мог бы увидеть, куда он запрятал ее со всеми вытекающими последствиями. Однако не мог же я пойти к нему и попросить показать мне портрет ради простого любопытства, я не мог также явиться и в качестве второго уполномоченного от имени старичка. Мысль, как бы устроить это, и сделала из меня такого буку во все время завтрака. Но я уже знал, что мне предпринять, еще ранее, чем мы встали из-за стола. Если бы только я мог приобрести какую-нибудь копию с этой пресловутой картины, то я имел бы основание просить у Краггса позволения сличить ее с оригиналом. И вот, чтобы узнать, существует ли какая-нибудь подобная копия, я отправился третьего дня в Эшер и пробыл с этою целью часа полтора в Брум-Голле.

– Копии там не оказалось, но она все-таки существует, потому что сэр Бернард позволил некоторым лицам копировать с портрета, пока он был еще в его руках. Он раздобыл адреса этих художников, и весь остальной вечер я употребил на розыски последних. Их работы были отданы на комиссию в магазины, одна копия уже отправлена за границу, а по следам второй я как раз и гоняюсь в данный момент.

– Так что, ты не видал еще Краггса?

– Видел, видел и завел с ним даже дружбу. Из наших двух старикашек, пожалуй, он более смешной старый плут. Впрочем, ты сам можешь изучить их обоих. Сегодня утром я прямо схватил быка за рога – пробрался к нему и наврал с три короба, уподобившись Анании. Да и отлично вышло, что я так сделал – старая бестия отправляется в Австралию с завтрашним пароходом. Я наплел ему, что один субъект продает мне копию знаменитой инфанты Марии-Терезии Веласкеса, что я было отправился к предполагаемому владельцу картины, но напрасно, оказалось, что он недавно продал оригинал мистеру Краггсу. Если бы вы видели лицо старикашки, когда я говорил все это! Он то и дело скалил зубы и гримасничал своей старой противной рожей.

«Так старый Дебенгам признает продажу?» – вырвалось у него. Когда же я ответил утвердительно, он закатился веселым смехом минут на пять.

Он до того был доволен, что поступил именно так, как я рассчитывал, то есть показал мне знаменитую картину, которая на счастье совсем невелика, а также футляр, в который он ее запрятал. Это – железный ящик, в котором он перевез в Англию планы своих владений в Брисбане, и он хотел бы знать, «кто может заподозрить, что в этом ящике сокрыто творение старого мастера, а?». Он долго прилаживался к новому замку Чеббса, и пока он пожирал глазами полотно, я занялся изучением этого замка. У меня к ладони был прилеплен воск и я могу заказать дубликат его ключа хоть сейчас же.

Раффлс взглянул на часы и вскочил с места, как ужаленный, видя, что пробыл со мной лишнюю минуту.

– Кстати, – добавил он, – ты должен отобедать с ним нынче вечером в «Метрополе».

– Я?

– Ты. Чего же ты так испугался? Мы приглашены оба, я поклялся, что ты обедаешь нынче со мной. Я принял приглашение за нас обоих, но я там не буду.

Его светлые глаза, полные мысли и раздражения, пристально глядели на меня.

Я умолял его разъяснить мне, каковы его намерения.

– Ты будешь обедать в его особой столовой, – начал Раффлс. – Эта комната смежная со спальней. Ты должен удерживать его там как можно дольше, Банни, и говорить, не умолкая.

В одну секунду я проник в замыслы Раффлса.

– Ты отправишься за картиной, пока мы будем обедать?

– Да.

– А если он услышит тебя?

– Не услышит!

– А если да?

И я вздрогнул от страха при одном этом предположении.

– Ну, если даже и услышит, – сказал Раффлс, – то произойдет лишь осложнение, и больше ничего. Револьверы в «Метрополе», конечно, неприменимы, но какое-нибудь орудие самозащиты, понятно, я захвачу с собой.

– Но ведь это ужасно! – воскликнул я. – Сидеть и говорить с одиноким чужестранцем, зная, что ты работаешь в соседней комнате.

– Две тысячи наличными, – спокойно возразил Раффлс.

– Клянусь всем святым, я, кажется, откажусь от них!

– Только не ты, Банни, я знаю тебя лучше, нежели ты сам.

И Раффлс надел пальто и шляпу.

– В котором часу я должен быть там? – почти простонал я.

– Без четверти восемь. Будет получена телеграмма, что я не могу явиться. Он падок на разговор, и поддерживать беседу тебе будет не труднее, чем подталкивать катящийся шар. Но только удерживай его, насколько возможно, от воспоминаний о картине. Если он предложит ее показать, скажи, что уже пора расходиться. Сегодня в полдень он до такой степени тщательно запер ящик, что я не вижу для него ни малейшей причины отпирать его еще раз, находясь в нашем полушарии.

– Где же я тебя найду после ухода от него?

– Я поеду в Эшер. Надеюсь застать поезд 9:55.

– Но я еще, конечно, увижусь с тобой до обеда? – воскликнул я в волнении, видя, что он уже держится за ручку дверей. – Я еще никак не могу освоиться со своей ролью! Я уверен, что спутаю всю игру!

– Только не ты, Банни, – повторил он опять, – а я сам, если еще потрачу даром время. У меня чертовски много дел, и благодаря этому ты не застанешь меня дома. Почему бы тебе не явиться в Эшер с последним поездом?

Так будет отлично – ты прибудешь туда с самыми свежими вестями! Я скажу старому Дебенгаму, чтобы он поджидал тебя, он приготовит постель нам обоим. Клянусь Юпитером, как бы он ни усердствовал, этого будет мало, когда он получит обратно свою картину!

– Уф! – вздохнул я, когда Раффлс попрощался и оставил меня, терзаемого предчувствиями и почти больного от страха, в состоянии чуть ли не панического ужаса, и поистине достойным сожаления.

В конце концов, однако, мне оставалось лишь выполнять свою роль, пускай непогрешимый Раффлс на этот раз ошибется, пускай вечно бесшумный и неосязаемый Раффлс на этот раз будет идиотски грохотать, но мне все-таки придется лишь улыбаться, улыбаться и быть негодяем.

Половину дообеденного времени я употребил на изучение своей улыбки. Я повторял свои мнимые реплики воображаемых разговоров. Я придумывал всевозможные истории. Я предался в клубе изучению книги о Квинслэнде. Наконец, когда пробило без четверти восемь, я уже раскланивался с пожилым господином, обладавшим небольшой плешивой головкой, с отталкивающим выражением лица.

– Так вы, значить, друг мистера Раффлса, – сказал он, не особенно вежливо разглядывая меня своими маленькими блестящими глазками. – Видели вы у него одну вещицу? Давно я жду его, обещал показать мне ее, да вот все не идет.

Очевидно, что телеграмма еще не получена, мое беспокойство началось с первого же шага. Я ответил, что видел Раффлса лишь около часа дня и говорил с большой уверенностью, благо это была сущая правда. Как раз в эту минуту раздался стук в двери, наконец-то это была обещанная телеграмма. Прочитав ее про себя, обитатель Квинслэнда протянул ее мне.

– Отозван из города! – пробурчал он. – Внезапная болезнь близкого родственника! Что еще там за близкие родственники?

Я не слыхивал ни об одном из них, и на одно мгновение я задумался – не отважиться ли мне на выдумки, но затем я ответил, что ни разу не встречался ни с кем из родных Раффлса, и еще раз обрел в себе новую силу, благодаря сознанию своей правдивости.

– Я думал, вы закадычные друзья? – сказал он с искрой сомнения (как мне вообразилось), промелькнувшей в его лукавых глазках.

– Лишь в городе, – отвечал я. – Я ни разу не бывал в его поместье.

– Что же, – пустился разглагольствовать Краггс, – тут уж, я полагаю, ничего не поделаешь. Не понимаю только, почему он не мог прийти пообедать сначала. Для того, чтобы присутствовать при смертном часе кого-нибудь, я бы уж ни за что не пропустил обеда, это просто-напросто необдуманный поступок, если желаете знать. Вот, теперь нам приходится обедать без него, а ему в конце концов придется смаковать этот обед заочно. Могу я позвонить? Знаете ли вы, зачем он приходил повидаться со мной? Жаль, что не увижу его еще раз, для него же это было бы лучше. Мне нравится Раффлс – я очень к нему привязался. Он циник. Люблю циников. Я сам таков.

Тут я соединяю все отрывки из его разговора в одно целое, но тогда они, конечно, были гораздо более разбросаны и перемежались время от времени замечаниями с моей стороны. Эти разговоры наполнили собой все время до обеда, и впечатление, произведенное на меня этим субъектом, лишь подтверждалось всеми последующими его изречениями. Благодаря этому впечатлению, все мои укоры совести за столь предательское присутствие у него за столом совершенно во мне стушевались. Краггс был одним из самых отталкивающих типов глупейшего циника, цель которого – вечно глумиться над всеми одушевленными и неодушевленными предметами в мире, а рассуждения отдают площадной грязью и нелепейшим чванством. Дурно воспитанный и мало образованный, он, по его собственному признанно, достиг занимаемого им положения благодаря исключительно деньгам. Обладая хитростью в такой же мере, как и злобой, он смеялся над людьми до тех пор, пока не нарывался на более искусных мошенников. Даже и теперь я не могу почувствовать особенного раскаяния за свое поведение относительно почтенного мистера Краггса.

Но никогда не забыть мне того страшного мучительного состояния, когда я должен был одним ухом слушать своего хозяина, а другим Раффлса!

Однажды я ясно расслышал его – комнаты сообщались друг с другом через старомодные створчатые двери, и дверь, которая вела из приемной в спальню, не была закрыта, а лишь завешена богатой драпировкой. Я мог бы поклясться, что слышал Раффлса. Я пролил свое вино на скатерть и громко расхохотался по поводу какой-то грубой остроты хозяина. Более я ничего не услышал, хотя насторожил уши как нельзя лучше. Но вот, к моему великому ужасу, когда слуга все унес со стола, Краггс вскочил, как ужаленный, и бросился в спальню, не говоря ни слова. Я сидел ни жив, ни мертв, пока он не вернулся.

– Показалось мне, что дверь скрипнула, – пояснил Краггс, – но я ошибся… воображаете… Надо мне походить. Говорил ли вам Раффлс о бесценном сокровище, которое я там храню?

Наконец-то зашла речь о картине. Чтобы отвлечь Краггса от этой щекотливой темы, я заговорил о Квинслэнде и тамошних зданиях. Я пытался отвлечь его от этой мысли, но напрасно. Он все возвращался к своей знаменитейшей редкости, приобретенной таким некрасивым путем. Я заметил, что Раффлс говорил мне о картине, и этим немного успокоил его. С доверчивой болтливостью слишком хорошо пообедавшего человека Краггс взгромоздился на своего любимого конька, я уже поглядывал через его голову на часы. Было лишь четверть десятого.

Из чувства простого приличия мне невозможно было теперь уйти. Итак, я снова сел в кресло (мы всё стояли у дверей) и стал слушать, почему у моего хозяина сразу загорелось честолюбивое желание обладать тем, что он с таким упоением называл «неподдельным», без примеси, закаленным, несокрушимым, как медь, произведением старого мастера. Он, Краггс, действует получше, нежели один соперничающий с ним законодатель художественных вкусов. Впрочем, даже выдержки из его монологов могут навеять скуку, достаточно сказать, что все закончилось приглашением, которого я так боялся в течение всего вечера.

– Но вы должны непременно взглянуть на нее. Тут, в соседней комнате. Вот сюда!

– Разве она еще не запакована? – поспешил я осведомиться.

– Нет, заперта на ключ, и только.

– Пожалуйста, не беспокойтесь! – умолял я.

– К черту беспокойство! – возразил он. – Идемте!

Было ясно, что противиться долее его приглашению значило бы навлечь на себя подозрения еще ранее минуты неизбежного разоблачения, поэтому я послушно последовал за ним в его спальню без дальнейших протестов и терпеливо позволил ему показать мне сначала футляр, окованный железом, стоявший в углу. Краггс, очевидно, испытывал прилив гордости при одном виде своей сокровищницы. Я уже думал, что он никогда не кончит своих рассуждений по поводу ее скромного вида и достоинств Чеббсова замка. Но пока ключ его повернулся в замке, мне показалось, что прошла целая вечность. И вот замок щелкнул, и пульс мой мгновенно перестал биться.

– Ах, Господи! – воскликнул я через мгновение.

Картина оставалась на месте, в своем футляре!

– Что, боялись, вас ударит крышкой? – осведомился Краггс, вытаскивая холст и осторожно разворачивая его. – Великая вещь, а? Кто бы мог подумать, что это написано двести тридцать лет тому назад? А ведь это так, даю вам мое слово! У старика Джонсона лицо повытянется, когда он увидит это. Ведь одна такая штука стоит всех картин Квинслэндской колонии вместе взятых. Стоит она пятьдесят тысяч фунтов, молодой человек, а я получил ее за пять!

Он толкнул меня в бок и, казалось, был готов на дальнейшую откровенность. Мое волнение взвинчивало его, и он потирал себе руки.

– Если уж вы к этому так относитесь, – заливался он хохотом, – то что же станется со старикашкой Джонсоном? Он просто уйдет и повеситься на крюке от собственной своей картины, как я полагаю!

Одному только небу известно, как мне наконец удалось овладеть собой. Хотя и оправившись от первого впечатления, я все-таки продолжал молчать, но уже по другой причине. Прилив новых волнений сковал мне язык. Раффлс дал маху, Раффлс дал маху! Не попытаться ли мне? Или слишком уж поздно? Неужели нет способа?

– Прощай покамест, – проговорил Краггс, бросая последний взгляд на картину, перед тем, как свернуть, – до той поры, пока мы не доберемся до Брисбана.

Каково было мое положение, когда он запер ящик!

– В последний раз, – сказал он, опуская ключ снова в карман. – Теперь она отправится прямо на пароход, в каюту.

В последний раз! Когда бы я мог отправить этого человека в его Австралию без его драгоценности! Когда бы мне удалось выполнить то, чего не смог Раффлс!

Мы вернулись в другую комнату. Я не имею ни малейшего понятия, как долго мы еще беседовали и о чем. Виски и содовая вода поспели как раз вовремя. Я еле дотрагивался до них, но он пил без устали, и я оставил его еще задолго до одиннадцати в совершенно бесчувственном состоянии. Последний поезд отходил из Ватерлоо к Эшеру в 11:50.

Я нанял извозчика до дома. В отель я вернулся через тринадцать минут и поднялся наверх. Коридор был пуст, я постоял секунду на пороге гостиной, прислушиваясь к храпу, раздававшемуся изнутри, затем я бесшумно отпер дверь хозяйским ключом, который мне весьма нетрудно было захватить предварительно с собой.

Краггс ни разу не пошевельнулся, он растянулся на софе и почти совершенно заснул, но все еще не слишком крепко для меня. Я намочил свой носовой платок в хлороформе, принесенном с собой, и наложил ему осторожно на рот. Два или три хриплых вздоха, и человек этот оцепенел.

Я отнял платок, вытащил из его кармана ключ от футляра, и менее чем через пять минут ключ был уже обратно положен на место, а картина запрятана в тулью моей шляпы. Прежде чем уйти прочь, я таки выпил виски с содовой водой.

Я застал поезд, и не только застал, а мне пришлось еще минут с десять с трепетом прислушиваться в отделении для курящих первого класса с каким-то бессмысленным ужасом ко всякому звуку шагов на платформе, вплоть до самого отхода поезда. Наконец, когда поезд тронулся, и огни Ватерлоо исчезли позади меня, я мог откинуться на сиденье и закурить сигару.

Несколько человек возвращались из театра. Я как сейчас могу припомнить их разговор. Они были недовольны увиденным только что спектаклем. Это была одна из последних опер Савуа, и они с увлечением говорили о днях «Пинафора» и «Терпения». Один из них сквозь зубы начал напевать мотив, возбудивший немедленно спор, откуда этот отрывок: из «Терпения» или из «Микадо»?

Все они вышли в Сербитоне, и я на несколько восхитительных минут остался наедине со своим сокровищем.

Подумать только – мне удалось сделать то, что сорвалось у Раффлса!

Из всех наших предприятий это было первым, в котором я играл главную роль, и из всех наших дел это последнее было, в конце концов, наименее бесчестным. Правда, оно не давало покоя моей совести, но ведь я же ограбил вора, – этим решительно все сказано. И я сделал это сам, собственноручно, ipsе еgomеt![4]

Я представлял себе Раффлса, его изумление и восхищение. В будущем он станет ценить меня немного больше, и это будущее должно сделаться совершенно иным.

Имея две тысячи фунтов наличными, можно отлично стать честным человеком, – и все это благодаря мне!

В один прыжок я очутился на Эшерской платформе и нанял единственный запоздалый кэб, стоявший тут у моста. Я достиг Брум-Голля весь в лихорадке, как только мог тише поднялся наверх и увидел, что входная дверь отворяется в тот момент, когда я поднимался по лестнице.

– Так я и думал, что это ты, – весело приветствовал меня Раффлс. – Все обстоит как нельзя лучше. Тебе приготовлена постель. Сэр Бернард ждет тебя наверху, чтобы пожать твою руку.

Его хорошее настроение разочаровало меня. Впрочем, я знал этого человека: он принадлежал к числу тех, кто сохраняет самую радостную улыбку в самые черные дни своей жизни. Я слишком уже хорошо знал Раффлса в то время, чтобы ошибиться.

– Я добыл ее! – прокричал я ему в ухо. – Я добыл ее!

– Добыл что? – переспросил он меня, отступая назад.

– Картину.

– Что?

– Картину. Краггс показывал ее мне. Тебе пришлось уйти без нее. И, убедившись в этом, я решил сам до нее добраться. Вот она тут.

– Дай-ка посмотреть! – проговорил Раффлс мрачно.

Я снял свою шляпу и вынул холст с ее донышка. Пока я делал это, какой-то небрежно одетый джентльмен появился в зале и остановился, глядя на мои движения с изумленным видом.

– Довольно свеженькая для старого мастера, не правда ли? – заметил Раффлс.

Тон его был странен. Оставалось предположить лишь одно, что он завидует моему успеху.

– Так уверял Краггс. Сам я едва поглядел на нее.

– Так погляди же теперь, погляди хорошенько. Ей Богу, мне надо было получше объяснить тебе всю махинацию.

– Так это копия! – воскликнул я.

– Да, это копия, – подтвердил он, – копия, из-за которой я разрывался, гоняясь повсюду. Это копия, которую я прифрантил и спереди, и сзади так, что, по твоему собственному показанию, она произвела впечатление на Краггса и могла бы доставить ему счастье на всю жизнь, а ты впутался и ограбил его.

Я не в состоянии был произнести ни слова.

– Как вы добыли ее? – спросил сэр Бернард Дебенгам.

– Ты убил его? – спросил Раффлс насмешливо.

Я даже не взглянул на него. Я повернулся к сэру Бернарду Дебенгаму и передал ему всю историю торопливо и возбужденно, это было единственное, что я мог сделать, чтобы избавить себя от унижения. По мере того, как я говорил, я все более и более успокаивался и закончил свое повествование с меньшею горечью, высказав надежду, что в другой раз Раффлс будет сообщать мне, что он намерен делать.

– В другой раз! – тотчас вскричал Раффлс. – Любезный Банни, ты говоришь так, как будто бы мы живем грабежами.

– Полагаю, что нет, – заметил с улыбкой сэр Бернард, – вы, без сомнения, оба слишком порядочные молодые люди. Позвольте и мне питать надежду, что наш квинслэндский друг поступит именно так, как он говорил, то есть не откроет своего ящика до самого возвращения домой. Там он найдет уже мой чек, и я буду крайне удивлен, если он станет еще нас беспокоить.

Мы с Раффлсом не разговаривали до тех пор, пока я не очутился в приготовленной для меня комнате. И даже тут я еще боялся заговорить с ним. Но он вошел вслед за мной и взял меня за руку.

– Банни, – начал он, – не дуйся же на товарища! Я был в дьявольском волнении, и сам не знал, как достану необходимую вещь к сроку. Верь мне, что это так. То, на что ты решился и выполнил, одна из лучших проделок, которую я когда-либо совершал. И что касается работы, проделанной твоими руками, я должен признаться, что никогда не ожидал такого от тебя. На будущее время…

– Не говори мне ничего о будущем! – воскликнул я – Я ненавижу всю эту жизнь и готов все бросить к черту!

– Таким же бываю и я, – спокойно заметил Раффлс, – когда заканчиваю работу.

Ответный матч

В один ненастный ноябрьский вечер я возвращался домой в Пикадилли, и вдруг мое истерзанное совестью сердце затрепетало от ужаса, когда чья-то рука опустилась неожиданно мне на плечо. Я уже подумал, – я всегда это думал, – что пробил мой час, но это оказался лишь Раффлс, улыбавшийся мне среди уличного тумана.

– Вот приятная встреча! – сказал он. – Я высматривал тебя в клубе.

– Да я как раз отправляюсь туда, – возразил я, пытаясь оправиться от своего страха.

Но, увы, это была тщетная попытка, что я отлично видел по веселой улыбке Раффлса и снисходительному покачиванью головой.

– Вместо клуба пойдем-ка лучше ко мне, – предложил он. – У меня есть кое-что интересное рассказать тебе.

Я хотел было уклониться от этого приглашения: тон его голоса уже заранее предсказывал, какого рода интерес представит наша беседа, а против таких именно интересных вещей я и боролся последние месяцы не без некоторого успеха. Я говорил уже раньше и повторяю еще раз, что в целом мире не было для меня человека, до такой степени неотразимого, как Раффлс, особенно когда он бывал в ударе. После небольшой услуги, оказанной нами сэру Бернарду Дебенгаму, мы наслаждались жизнью совершенно независимо друг от друга, и Раффлсу не представлялось ни малейшего повода настраивать себя на тот лад, который бывал для меня так опасен. Благодаря этому со времени нашего расставания я мог подвергнуть себя продолжительному, непоколебимому строгому искусу в добропорядочности.

Будьте уверены, я не отошел бы от такой жизни, если бы мог, и человек, о котором я говорю вам, простил бы мне подобную измену. Я и теперь пытался уклониться от его приглашения, как уже было сказано выше. Но он просунул свою руку под мой рукав и рассмеялся тихим смехом человека, у которого легко на сердце. А пока я рассуждал сам с собой, мы уже поднимались по лестнице в его квартиру на Олбани.

Огонь угасал в камине. Раффлс разгреб его, подбросил свежих углей, засветив предварительно газ. Что касается меня, то я стоял неподвижно, не снимая пальто, до тех пор, пока хозяин сам не стащил его с меня.

– Что ты за человек, право! – шутливо заговорил он. – Можно подумать, что в нынешнюю благодатную ночь я собираюсь предложить тебе совершить кражу. Но если это не так, Банни, то садись в кресло, наслаждайся теплом и располагайся вообще поудобнее.

Он протянул к моей сигаре зажженную свечу и принес мне виски с содовой. Затем Раффлс вышел в переднюю, и я отчетливо слышал, как он задвинул засов у входной двери в ту самую минуту, когда я только что начал приходить в состояние блаженного покоя. Звук задвигаемого засова заставил меня вздрогнуть, а через минуту Раффлс уже пододвигал себе стул поближе к моему и, скрестив руки, искоса следил за моим возраставшим волнением.

– Не помнишь ли ты, Банни, некоего старого холостяка в Мильчестере? – его тон был настолько же ласков, насколько мой резок, когда я отвечал ему утвердительно. – Джентльмена и крикетиста, если ты припоминаешь?

– Я не забыл его.

– Зная, что ты за всю свою жизнь не подал ни разу мяча, я думал, что ты забыл его. Так вот, этот самый джентльмен справился со своим выигрышем довольно благополучно, но прочие игроки попались.

– Бедняжки!

– Не очень-то жалей их. Припоминаешь ли ты того молодца, которого мы видели в гостинице? Цветущий, франтоватый парень, о котором я еще сказал, что он один из умнейших городских воров.

– Помню. Это оказался некто Краушей.

– Да, хотя, конечно, он лишь прикрывался такой кличкой, но пусть будет Краушей. Тебе не к чему жалеть его, старый дружище: вчера вечером он бежал из Дартмура.

– И отлично сделал.

Раффлс улыбался, хотя его брови уже поднимались кверху, а за ними последовали и плечи.

– Ты совершенно прав, это было отлично сделано. Я удивляюсь, что ты ничего не читал об этом в газетах. При сильнейшем болотном тумане наш добрый приятель Краушей отодвинул засовы и выскочил без единой царапины из-под перекрестного огня. Честь ему и слава, я согласен, молодец такого закала заслуживает свободы. Но Краушей сделал еще кое-что и получше. За ним гонялись целую ночь и все-таки не сумели его разыскать. Все это ты прозевал, стало быть, в утренних газетах.

Он развернул принесенный им с собою номер «Pall-Mall».

– Но вот послушай-ка, что было дальше. Тут помещен рассказ о его бегстве, с описанием одного случая, который ставит его на высшую ступень: «Беглец был выслежен в Тотнесе, где он ранним утром, по-видимому, совершил изумительно-смелый грабеж. Говорят, он пробрался в жилище почтенного Имингворта, священника здешнего прихода, который, проснувшись в обычный час, не отыскал, к удивлению, своего платья. Но в то же утро позднее было найдено платье преступника, тщательно уложенное в комоде. За это время Краушей уже совершил свой вторичный побег. Надеются, однако, что столь заметный костюм даст возможность сегодня же вновь задержать беглеца». Что ты об этом скажешь Банни?

– Без сомнения, он спортсмен в своем роде, – заметил я, вновь принимаясь за газету.

– Более того, – возразил Раффлс, – он артист, и я завидую ему. К священнику и на глазах у всех! Великолепно, великолепно! Но это еще не все. Я только что прочитал в клубе, что было произведено нападение на дороге у Даулиша. Там найден священник в бесчувственном состоянии, футах в шести от дороги. Опять работа его рук! Телеграмма этого не говорит, но дело ясно: он просто-напросто пристукнул еще кого-нибудь, обменялся опять с ним платьем и преспокойно вернулся в город. Разве это не замечательно? Полагаю, что это самая поразительная вещь в своем роде, которая когда-нибудь исполнялась!

– Но зачем же он вернулся в город?

Восторженное выражение в одно мгновение слетело с лица Раффлса. Очевидно, я опять навел его мысль на опасения, возникшие уже ранее в его уме и лишь забытые им при рассказе о подвигах товарища по преступлению в порыве искреннего восторга. Прежде чем мне ответить, он глянул через плечо по направлению к передней.

– Боюсь, – сказал он, – что этот каналья напал на мой след!

И затем Раффлс опять стал самим собою: спокойно-насмешливым, невозмутимо-циничным, подшучивая, по своему обыкновению над общим положением дела и над моим изумлением.

– Но подумай, что ты говоришь! – воскликнул я. – Что может Краушей знать о тебе?

– Немного, но он подозревает.

– Почему же?

– Потому что в своем роде он почти такой же, как и я, потому, дорогой мой Банни, что, имея глаза и шевеля мозгами, он возымеет подозрения. Он видел меня однажды в городе со старым Бэрдом. Он должен был видеть меня вскоре на Мильчестерской дороге и затем на крикетном поле. Я, наконец, знаю, что это действительно так, потому что он писал и говорил мне об этом перед своим побегом.

– Он писал тебе! А ты мне никогда ничего не говорил об этом!

Но неисправимый хитрец ответил обычным вопросом:

– К чему бы это привело, дружище? Это только встревожило бы тебя.

– Ну ладно, что же он говорит?

– Что, к своему крайнему сожалению, он был вынужден скрыться ранее своего возвращения в город, так как предполагал иметь честь лично засвидетельствовать мне почтение. Однако он надеется, что это удовольствие лишь отсрочено, поэтому просит меня не уезжать, помедлив до тех пор, пока он удерет из тюрьмы. Разумеется, он уже знал, как ожерелье леди Мельроз выскользнуло из его пальцев. Он заявил, что человек, который мог завладеть этим ожерельем, оставив остальное нетронутым, пришелся ему по вкусу. Далее высказывалось несколько соображений относительно отдаленного будущего, которое, я опасаюсь, может превратиться в самое ближайшее! Я только удивлен, что он еще до сих нор не явился.

Раффлс снова заглянул в переднюю, остававшуюся по-прежнему темной, причем внутренняя дверь ее была заперта так же тщательно, как и наружная. Я спросил его, что он намерен делать.

– А пусть себе стучится, если пойдет на то. Швейцар ему объявит, что я уехал из города, и в недалеком будущем это окажется сущей правдой.

– Ты уезжаешь сегодня ночью?

– В 7:15, со станции Ливерпуль. Я редко говорю о своих родственниках, Банни, но у меня есть лучшая из сестер во всем свете, она замужем за деревенским пастором в одном из западных графств. Она всегда чрезвычайно радушно встречает меня и заставляет меня читать разные поучения, чтобы вернуть меня к церкви. Я очень жалею, что тебя там не будет, Банни, чтобы послушать мою речь в воскресенье. В этом приходе я обдумал одно из своих лучших предприятий, и во время бури я не знаю более надежного порта. Но пора укладываться. Я хотел только дать тебе знать, куда и почему я отправляюсь, на случай, если ты захочешь последовать моему примеру.

Раффлс бросил окурок сигары в огонь, потянулся во весь рост и замер вдруг в этой неэлегантной позе, так что я невольно оглядел его с ног до головы, но, проследив за его взглядом, я сам вскочил, как ужаленный. На пороге дверей, отделявших гостиную от спальни, стоял хорошо сложенный человек, одетый в платье с чужого плеча, и отвешивал нам такой низкий поклон, что его крупная голова предстала перед нами в виде правильнейшего шара, утыканного короткими рыжими волосами.

Как ни был быстр осмотр этой эффектной фигуры, но даже такого короткого времени было достаточно, чтобы Раффлс пришел в себя. Его руки были уже заложены в карманы и улыбка играла у него на лице, когда я снова перевел свой взгляд на него.

– Позволь представить тебя, Банни, – сказал он, – нашему достопочтенному коллеге, мистеру Реджинальду Краушею.

Круглая голова качнулась еще раз, затем показался резко очерченный лоб над грубым обритым лицом, совершенно багровым, как я припоминаю, вследствие чересчур узкого воротника. Но в ту минуту я не мог ни к чему отнестись критически, я неожиданно пришел к своему собственному умозаключение и вызывающе повернулся к Раффлсу.

– Опять штуки! – воскликнул я. – Опять один из твоих проклятых фокусов: затащил его сюда, потом завлек меня и хочешь, вероятно, чтоб я присоединился к вам? Будь же ты проклят!

Но моя отповедь была встречена таким холодным взглядом, что я устыдился своих собственных слов, едва они замерли у меня на устах.

– Ты не шутишь, Банни? – промолвил Раффлс, пожимая плечами.

– Господь с вами, – вскричал Краушей, – он ничего не знает, он не ожидал меня, он прав, а вы – шут гороховый, – он подошел к Раффлсу. – Я знаю, и вы иногда валяете дурака, но с гордостью могу сказать, вы делаете это по-моему.

И он протянул Раффлсу свою волосатую руку.

– После этого, – сказал Раффлс, пожимая его руку, – что же мне остается еще прибавить? Вы, наверное, слышали мое мнение о вас. Я также горжусь честью познакомиться с вами. Но каким образом вы сюда попали?

– Вам никогда не догадаться, – сказал Краушей, расстегивая свой воротник. – Поговорим лучше, как мне отсюда выбраться с Божьею помощью, это вот будет дельнее, – шея его была окружена красноватым кольцом, которое он нежно потирал рукой. – Не знаю, долго ли мне придется любезничать с вами, – добавил он, – не знаю даже, как вы ко мне отнесетесь.

– Угодно виски с содовой водой? – спросил Раффлс, когда гость уселся в кресло, с которого я только что вскочил.

– Нет, я не пью этого, – возразил Краушей, – поговорим-ка сначала о деле. Вам ведь, Господь вас помилуй, легко от меня не отделаться!

– Но чем же я могу вам служить?

– Вы это знаете и без меня.

– Скажите же сами.

– Замести следы, вот чем. Это все, чего я желаю от вас, и я отдаюсь в ваши руки. Мы братья но оружию, хотя я теперь безоружен. Да в этом нет надобности – вы слишком умны. Но как бы то ни было, мы – братья, и вы должны видеть брата во мне. Положим, это так. Но вы можете взглянуть на меня по-своему. Вполне предоставляю это вам.

В его голосе звучали миролюбие и покорность. Он нагнулся, оторвал пару пуговиц от ботинок, обутых на босую ногу, и швырнул их в огонь, судорожно распрямляя пальцы на ногах.

– Я надеюсь, вы носите ботинки большего размера, – сказал он. – Я бы, впрочем, и сам их высмотрел, если бы вы дали мне на это время. Я пришел незадолго до вас.

– Вы хотели рассказать мне, как вы попали сюда.

– К чему? Вас мне учить нечему. Кроме того, мне хочется уже выбраться вон. Выбраться из Лондона, из Англии, даже из благословенной Европы. Вот все, чего я хочу от вас, мистер. Я не спрашиваю, как вы за это приметесь. Вы знаете, откуда я явился, судя по тому, что я слышал, знаете, что я намерен делать: я вам только что сказал это. Подробности же дела всецело отдаю в ваше распоряжение.

– Ладно, – сказал Раффлс, – посмотрим, как мы должны тут поступить.

– Мы должны… – подтвердил м-р Краушей, комфортно откидываясь назад и делая мельницу своими короткими большими пальцами.

Раффлс обернулся ко мне, и хотя его глаза блестели, но лоб был нахмурен, а в складках губ сквозила решимость, смягчаемая некоторым раздумьем. Говорить он начал совершенно так, как если бы мы только вдвоем находились с ним в комнате.

– Ты представляешь себе положение, Банни? Если наш друг, выражаясь его языком, будет «застукан», то он предполагает зацепиться за тебя и меня. Он достаточно осторожен, чтобы не распространяться об этом, но дело вполне ясно и даже естественно при осложнениях такого рода. Я бы сделал на его месте то же самое. Мы миновали уже подводные камни, а он как раз наскочил на них, все это как нельзя более очевидно. Мы должны участвовать в предстоящей игре, у нас нет возможности ему отказать, да если бы и была, то я все равно бы ей не воспользовался. Наш друг – удивительный спортсмен, он на глазах у всех исчез из Дартмура, и было бы чертовски жаль, если бы он снова попал туда. Да этому и не бывать. Не бывать, если только я придумаю какой-нибудь способ спровадить его за границу.

– Какой хотите, – прошептал Краушей с закрытыми глазами. – Я предоставляю все вам.

– Да проснитесь же и расскажите нам все по порядку.

– Отлично, мистер, только я просто засыпаю на ходу.

И он вскочил на ноги, щуря глаза.

– Полагаете ли вы, что вас проследили до города?

– По всей вероятности.

– А здесь?

– При нынешнем тумане едва ли, если мне хоть сколько-нибудь повезло.

Раффлс направился в спальню, зажег там огонь и возвратился к нам.

– Так вы влезли через окно?

– Вроде того.

– Это дьявольский шик с вашей стороны так находить лазейки. Меня страшно интригует, как вы удрали среди белого дня, хотя и в тумане! Но перейдем к другому. Так вы полагаете, что вас не видели?

– Полагаю, сэр.

– Ладно, положим, что все идет как по маслу. Я произведу разведку и тотчас это узнаю. А теперь, Банни, предлагаю пойти подкрепиться и потолковать о нашем деле.

В ту минуту, когда Раффлс обращался ко мне, я взглянул на Краушея. Он силился подавить свое волнение, но оно ясно сквозило в его побледневшем свирепом лице, в блеске его встревоженных глаз, в судорожном сжимании кулаков.

– А что же будет со мной? – воскликнул он, присовокупляя проклятия.

– Вы подождете здесь.

– Нет, вы не уйдете! – крикнул он и одним прыжком очутился у двери, загораживая ее собой. – Вам не выйти отсюда, черти проклятые!

Раффлс, пожав плечами, обратился ко мне:

– Вот самое скверное у этих профессоров, – сказал он, – они никогда не хотят пошевелить мозгами. Они видят гвоздь и сейчас же бьют по нему, это все, что они видят и знают, и воображают, что мы – то же самое. Не удивительно, что мы пообчистили их за последнее время.

– Не болтай зря, – огрызнулся гость. – Говори, ирод, все на чистоту!

– Справедливо! – согласился Раффлс. – Я буду говорить на чистоту, если желаете. Вы сказали, что сдаетесь мне, предоставляете все в мое распоряжение, и не доверяете мне ни на грош! Я знаю, что мне грозит, если я споткнусь, и все-таки иду на риск. Я намереваюсь приняться за дело. А вы сейчас воображаете, что я пойду и выдам вас. Тогда вы в свою очередь выдадите меня. Вы глупы, мистер Краушей, хотя и улизнули из Дартмура, вам лучше послушать человека умнее себя и повиноваться ему. Я или справлюсь с вашим делом по своему разумению, или не ударю пальцем о палец. Я пойду, куда мне угодно и с кем мне угодно, не спрашиваясь у вас. Вы же должны остаться здесь и вести себя тише воды, ниже травы, должны и на деле проявить столько же ума, сколько на словах, сдав все заботы мне на руки. А если не хотите, если вы достаточно глупы, чтоб мне не верить, так вот вам двери. Ступайте, рассказывайте, что хотите, и черт с вами!

Краушей хлопнул его по колену.

– Вот это речь, – сказал он. – Господь вас помилуй! Когда вы так заговорили, я знаю, с кем я. Отдаюсь в ваши руки. Узнаю человека, который умеет держать язык за зубами – вы молодчина. Я не решаюсь высказаться о другом господине, хотя и видал его с вами за работой, в провинции, но если он ваш товарищ, то, верно, и он молодец. Надеюсь, во всяком случае, джентльмены, вы не будете очень жестокосерды, – и он с плачевным видом дотронулся до своих карманов. – Я бы желал их заткнуть чем-нибудь. Вы во всю свою жизнь не встретите другого такого отчаянного побега.

– Это правда, – согласился Раффлс, – мы позаботимся о вас как следует. Предоставьте все нам и не сидите тихо.

– Идет! – произнес Краушей. – Я посплю, пока вы не вернетесь. Только виски не нужно, пока еще нет. Спасибо! Дайте лишь мне вырваться на свободу и – Господь вас помилуй – я стану опять ходовым парнем.

Раффлс снял с вешалки свое пальто, как сейчас помню, длинное, легкое одеяние, и прежде чем он облекся в него, беглец уже беспечно развалился в кресле. Когда мы уходили, он неясно бормотал еще что-то, грея у камина свои босые ноги.

– А ведь не глупый малый этот профессор, – сказал Раффлс на лестнице, – он даже гений в своем роде, хотя его приемы и кажутся мне немного элементарными. Но техника ведь еще не все, а вылезти из Дартмура и в тот же день пробраться в Олбани – это в общем такая штука, что частности можно и извинить. О, Боже мой милосердый!

Двигаясь по двору, подернутому туманом, мы наткнулись на человека, при виде которого Раффлс тихонько сдавил мою руку.

– Кто это?

– Человек, которого я менее всего хотел бы встретить! Уповаю на силы небесные, что он не слышал моего разговора.

– Да кто же это, Раффлс?

– Наш старый приятель Мэкензи на этом дворе.

Я остолбенел от ужаса.

– Ты думаешь, что он напал на след Краушея?

– Не знаю. Я выясню это.

Не успел я опомниться, как Раффлс уже загородил меня собой, а когда я снова обрел голос, он лишь рассмеялся и шепнул, что смелость города берет.

– Но ведь это безумие…

– Нисколько. Молчи. Вас ли я вижу, мистер Мэкензи?

Сыщик обернулся, испытующе оглядывая нас. При тусклом газовом освещении я заметил, что его волосы подернуты па висках сединой, а лицо мертвенно-бледно, вследствие полученной им тогда раны, едва не сведшей его в могилу.

– У вас лучшая память, чем у меня, господа, – сказал он.

– Надеюсь, вы совершенно поправились, – продолжал мой спутник. – Меня зовут Раффлс, и мы встречались с вами в прошлом году в Мильчестере.

– В самом деле? – воскликнул шотландец, едва не подпрыгнув. – Да, теперь я припоминаю ваше лицо, и ваше также, сэр. Ах, это была скверная история, но она окончилась счастливо, вот что самое главное!

Затем его врожденная сдержанность снова вернулась к нему. Раффлс ущипнул меня за руку.

– Да, окончилась великолепно, хотя не для вас, – сказал он. – А скажите, что нового известно о бегстве главного коновода, того молодца Краушея? Что вы об этом думаете, а?

– У меня есть в руках нити, – отвечал шотландец.

– Вот как! – вскричал Раффлс. – Я того и боялся, что вам снова придется бегать за ним.

Мэкензи качнул головой с сухой усмешкой и пожелал нам доброго вечера в тот миг, когда раскрылось таинственное оконце, и легкий свист донесся до нас сквозь туман.

– Мы должны проследить до конца, – шепнул Раффлс. – Нет ничего естественнее некоторого любопытства с нашей стороны. Скорее за ним!

И мы последовали за сыщиком, но через другой вход с той же стороны, с которой мы вышли, слева от Пикадилли. Мы шли за ним, нимало не скрываясь, и внизу лестницы наскочили на одного из привратников того дома. Раффлс осведомился у него, что случилось.

– Ничего, сударь, – поспешно отвечал слуга.

– Вздор, – заявил Раффлс. – Тут был сейчас Мэкензи, сыщик. Я только что беседовал с ним. Зачем он здесь? Да не таись же, любезный, ведь мы тебя не выдадим, если уж дана такая инструкция молчать.

Парень взглянул очень пристальным взглядом на блестевшее перед ним искушение. Дверь наверху стукнула, и он не устоял.

– Это было вот как, – прошептал он. – Сегодня после обеда пришел один господин нанимать комнату, и я послал его в контору. Один из лакеев отправился показывать ему незанятые помещения, и тот господин наткнулся на кучу медной посуды, которая и теперь еще тут. Тогда он послал лакея за управляющим, дескать, ему надо переговорить с ним кое о чем, а когда они пришли, того молодца уже и след простыл. Прошу извинения, сэр, но он прямо-таки пропал из глаз.

И привратник поглядел на нас блестящими глазами.

– Что же дальше? – спросил Раффлс.

– Так вот, сэр, посмотрели это они кругом, посмотрели да и махнули на него рукой, решили, что он раздумал, заперли комнату и ушли. Так все и оставалось до тех пор, пока с полчаса тому назад я не принес управляющему его любимейшую газету «Star». Минут так через десять управляющий прибежал бегом с записочкой в руках и послал меня с ней на извозчике в Скотланд-Ярд. Вот все, что я знаю, сэр, ей-ей. Теперь наверху медную посуду убрали, там сыщик и управляющий, они думают, что этот субъект спрятался где-нибудь тут недалеко. Я знаю, что они так думают, но кто он таков и чего им от него нужно, это мне невдомек.

– Очень интересно! – воскликнул Раффлс. – Я пойду спрошу сам. Идем, Банни, тут будет потеха!

– Прошу извинить меня, мистер Раффлс, но про меня вы ничего не скажете?

– Нет, не скажу, ты добрый малый! Я не забуду тебя, когда дело коснется спорта. Спорта! – прошептал Раффлс, когда мы ступили на лестницу. – Да ведь это бесценнейший спорт и для тебя, и для меня, Банни!

– Что ты намерен делать?

– Не знаю еще. Теперь не время думать. Надо приступать к делу.

И он постучался в закрытую дверь. Полисмен отворил ее. Раффлс прошел мимо него с видом такой значительной особы, что я успел проскользнуть за ним прежде, чем полицейский пришел в себя от недоумения. Ничем непокрытые половицы стучали под нашими ногами, в спальне мы застали нескольких офицеров, разглядывавших оконную раму с фонарем в руках. Мэкензи первый поднял голову и смерил нас взглядом.

– Могу я спросить, что вам угодно, господа? – сказал он.

– Нам угодно помочь вам, – весело отвечал Раффлс. – Мы уже имели однажды это удовольствие, и вот этот самый мой друг поймал молодца, ускользнувшего от всех остальных, и задержал его. Во всяком случае, это дает ему некоторое право посмотреть на происходящую забаву. Что же касается меня, то, правда, я только помог вам добраться до дома, но я надеюсь, дорогой мистер Мэкензи, что вы ради старого знакомства позволите мне принять участие в предстоящей охоте. Я лично могу пробыть здесь в любом случае лишь несколько минут.

– Так вы немного увидите, – проворчал сыщик, – потому что виновника тут нет. Констебль, ступайте станьте внизу у лестницы и ни под каким видом не позволяйте никому больше подниматься наверх, ни под каким видом. Эти же господа могут в конце концов нам оказаться полезными.

– Как это мило с вашей стороны, Мэкензи! – с жаром воскликнул Раффлс. – Но что тут такое? Я расспрашивал привратника, прежде чем подняться к вам, но ничего не мог выжать из него, кроме рассказа, что кто-то пришел посмотреть комнаты и после того его больше не видали.

– Мы ищем одного человека, – сказал Мэкензи. – Он скрывается где-нибудь тут в закоулках, или я дал порядочного маху. Вы проживаете в Олбани, мистер Раффлс?

– Да.

– Ваши комнаты близко отсюда?

– Через один этаж.

– Вы сейчас оттуда?

– Да, только что.

– И весь день вы оставались дома?

– Нет, не весь.

– В таком случае я буду вынужден обыскать и ваше помещение, сэр. Я готов перерыть в Олбани все комнаты до единой! Наш приятель, по видимому, отправился на чердак, однако, он оставил гораздо больше следов снаружи, чем внутри дома, но мы его разыщем где бы то ни было, хотя бы мне пришлось все тут разгромить.

– Я оставлю вам свой ключ, – с полной готовностью отвечал Раффлс. – Я не обедаю дома и оставлю его вам у швейцара внизу.

В безмолвном изумлении я затаил дыханье. Что могло значить такое безумное обещание? Оно было дано вполне добровольно и было убийственно для Краушея, в нескрываемом ужасе и отчаянии я схватился за рукав Раффлса. Мэкензи же, бросив ему несколько благодарственных слов, отвернулся к подоконнику, и мы могли незаметно скользнуть через отворенные двери в соседнюю комнату. Окно последней выходило во двор, оно было еще открыто, и пока мы с напускной беспечностью смотрели в него, Раффлс начал меня успокаивать.

– Все идет превосходно, Банни, делай, что я тебе скажу, и предоставь остальное мне. Мы хоть и прижаты к стене, но я все-таки не отчаиваюсь. На твою долю выпадет обязанность липнуть к этим молодцам, особенно если они будут шарить в моих комнатах. Они не должны совать носа дальше, чем нужно, и если ты будешь тут, они так и сделают.

– Но куда же ты сам денешься? Не хочешь же ты посадить одного меня на мель?

– Если я поступаю так, то лишь затем, чтобы в надлежащий момент пустить козыри. Кроме того, в комнате есть такие предметы, как окна, а Краушей – человек, способный отважиться на риск. Ты должен верить мне, Банни, не первый день ты меня знаешь.

– Ты уже уходишь?

– Некогда терять время. Не отставай от них, старый друг, но ни под каким видом не давай заподозрить себя, – его рука на мгновение опустилась ко мне на плечо, затем он оставил меня у окна и прошел через комнату. – Мне уже пора уходить, – доносились до моего слуха его слова, – но мой друг останется здесь до конца. Я же потушу газ в своих комнатах и оставлю ключ там, внизу у констебля. Желаю вам благополучного исхода, Мэкензи, это единственное, чего я могу пожелать.

– До свидания, сэр, – послышалось в ответ озабоченным тоном, – весьма благодарен.

Мэкензи все еще хлопотал у окна, я же стоял у другого, переживая смешанное чувство страха и злобы, несмотря на то, что я прекрасно знал Раффлса с его неистощимой находчивостью. До сих пор я всегда приблизительно знал, что он предпримет в данном случае. В этот раз я, по крайней мере, не мог и вообразить какой-нибудь способ, преисполненный хитрости и отваги. Раффлс вернется в свою комнату, предупредить Краушея и выпустит его? Нет, там есть такие предметы, как окна. Тогда к чему же Раффлс оставил нас? Я перебрал в уме множество средств и наконец остановился на кэбе. Окна спальни выходят в узкий переулок, они расположены не особенно высоко, человек может выскочить из них на кузов кэба, даже когда тот движется, и может быть увезен из-под самого носа полиции! Я представлял себе Раффлса, правящего кэбом, неузнаваемого во мраке ночи. Картина эта вырисовалась в моем мозгу в тот момент, когда он прошел под окном, поднимая воротник своего длинного пальто и направляясь в свою комнату. Картина эта не покидала еще мое воображение и когда он проходил обратно, передавая стоявшему внизу констеблю свой ключ.

– Мы напали на его след, – проговорил знакомый голос за моей спиной. – Он полз на чердак, это ясно, только как он мог выбраться из этого окна – вот что для меня тайна. Мы прежде осмотрим все здесь, и пощупаем все, что можно, от самого карниза. Лучше, если вы отправитесь вместе с нами, коли угодно.

В Олбани, также как и везде, верхний этаж отдается прислуге: тут целый ряд маленьких кухонь и каморок, которые нанимаются многими – и Раффлсом в том числе – вместо чуланов. Эти каморки оказались, разумеется, так же пусты, как и комнаты под ними, и это произошло на наше счастье, потому что мы сплошь заполнили собой все пустое пространство, так как теперь к нам присоединились управляющий и еще один жилец, которого он притащил к весьма явной досаде Мэкензи.

– Созовите уж лучше целый квартал, по кроне с физиономии, – сказал он. – Ну, ступайте, друг мой, на крышу, чтоб было одним меньше, берите свою долю в осмотре.

Мы все столпились около маленького оконца, которое Мэкензи попытался раскрыть. С минуту не доносилось ни звука, кроме поскрипыванья и шарканья полицейских сапог о темные каменные плиты. Затем вдруг послышался радостный крик.

– Что еще? – отозвался Мэкензи.

– Веревка, – услыхали мы, – веревка прицеплена к трубе за крючок!

– Господа, – завопил Мэкензи, – вот каким образом он влез наверх: он воспользовался для этого стержнем от телескопа, я бы никогда этого не подумал. Какой же длины веревка, мой милый?

– Совсем короткая. Я держу ее.

– Не доходит ли она до какого-нибудь окна? Спросите его! – закричал управляющий. – Он может увидеть это, если перегнется через перила.

Мэкензи повторил тот же вопрос. После некоторой паузы последовал ответ: «Да, доходит».

– Спросите его, до какого окна! – заорал управляющий в сильнейшем возбуждении.

– Он говорит, до шестого от края, – отвечал чрез минуту Мэкензи, втягивая свою голову в плечи. – Я бы хотел взглянуть на эту комнату с шестым окном от края.

– Комната мистера Раффлса, – сообщил управляющий после минутного соображения.

– В самом деле! – воскликнул Мэкензи. – Тогда нам не представится ни малейшего затруднения. Он оставил внизу свой ключ.

Слова эти были произнесены очень сухим, но многозначительным тоном, который уже и в ту минуту мне не понравился, казалось, подобное совпадение поразило шотландца, как нечто особенное.

– Где же мистер Раффлс? – осведомился управляющий, пока мы всей гурьбой поднимались наверх.

– Он отправился на обед, – ответил Мэкензи.

– Уверены вы в этом?

– Я видел, как он уходил, – вставил я.

Мое сердце билось отчаянно. Я не решился бы повторить сказанного еще раз. Но все-таки я продолжал свой путь во главе нашей маленькой процессии, и действительно – я переступил порог – этот Рубикон моей жизни – вторым. Переступая его, я застонал, так как Мэкензи, внезапно попятившись, больно отдавил мне пальцы. Через секунду я понял, в чем дело, и вскрикнул громче прежнего.

Перед камином, растянувшись во весь рост, лицом кверху лежал человек с небольшой ранкой на белом лбу, из которой капля за каплей сочилась кровь и заливала глаза. Этот человек был ни кто иной, как Раффлс!

– Самоубийство! – спокойно произнес Мэкензи. – Нет, вот кочерга, – скорее тут пахнет убийством, – он опустился на колени и почти весело покачал головой. – Даже не убийство, – продолжал он с оттенком отвращения в деловом тоне, – всего только нанесение раны, и у меня даже возникает подозрение, что не она свалила юношу с ног, от него так и разит хлороформом!

Сыщик вскочил на ноги и впился в меня своими непроницаемыми серыми глазками. Мои глаза были полны слез, но я смотрел на него без всякой тени смущения.

– Мне послышалось, вы сказали, что он ушел? – спросил сурово Мэкензи.

– Я видел его длинное пальто и думал, что оно одето на нем!

– И я мог бы поклясться, что это тот самый господин, когда он передавал мне ключ! – то был огорченный голос констебля, раздавшийся из задних рядов. Мэкензи, весь бледный, до самых губ, повернулся к нему.

– Хоть бы вы, проклятые полицейские, думали о чем-нибудь, – зашипел он. – Какой твой номер, разиня? Р. 34. Так слушайте вы, мистер Р. 34! Если этот джентльмен умрет, вместо того, чтобы прийти в себя, пока я говорю с вами, знаете ли, кем вы сделаетесь? Виновником в убийстве, ты, поросенок в мундире! Знаешь ли, кого ты пропустил сквозь пальцы? Краушея – того самого Краушея, что вчера убежал из Дартмура. Клянусь Богом, это сделали вы, Р. 34, и если он ускользнет от меня, а затравлю тебя на смерть!

Искаженное лицо, сжатые, трясущиеся кулаки – таков был вид этого спокойного человека в пылу битвы. Так проявилась новая черта в характере Мэкензи, черта, которую стоило отметить и подумать над ней. Через минуту он уже скрылся из нашей группы.

* * *
А нелегкая это штука проломить свою собственную голову, – признавался Раффлс немного позднее. – Гораздо легче полоснуть себя по горлу. Хлороформ – другое дело, когда применяешь его на других, то знаешь дозы в совершенстве… Так ты и в самом деле думал, что я скончался? Бедный мой цыпленочек, Банни! Надеюсь, Мэкензи видел выражение твоего лица?

– Видел, – отвечал я. – Только я не высказал ему всего, что он мог бы заметить.

– Это отлично. Ни за что в свете я не хотел бы, чтоб он пропустил это зрелище. Не думай, дружище, что я трус, потому что боюсь Мэкензи, и ведь ты знаешь, нам либо выплыть, либо потонуть вместе.

– А теперь мы должны еще плыть или тонуть с Краушеем в придачу, – заметил я с горечью.

– Только не мы, – возразил с убеждением Раффлс. – Старый Краушей – истинный спортсмен и отнесется к нам так же, как мы отнеслись к нему. Вдобавок, мы теперь квиты, и я не думаю, Банни, чтоб мы когда-нибудь повстречались с профессором.

Дар императора

I
Когда король Каннибальских островов, так сказать, повернулся спиной к королеве Виктории, а один из европейских монархов шумно приветствовал по телеграфу этот подвиг, негодование Англии было столь же громадно, как и ее удивление, потому что подобное явление в то время было вещью менее обыкновенной, чем теперь. Но когда распространился слух, что императорские поздравления каннибалу для придания им особой важности будут сопровождаться еще и весьма ценным подарком, то все пришли к заключению, что повелители как белых, так и черных народов одновременно лишились всех своих четырнадцати чувств. Дар состоял из не имеющей себе цены жемчужины, которая была некогда добыта в Полинезийских владениях силой британского оружия и поднесена затем британским правительством дружественному монарху, пользовавшемуся теперь случаем, чтобы возвратить жемчужину первоначальному владельцу.

В течение нескольких недель этот инцидент служил сущим кладом для прессы. Еще в июне так и сыпались фельетоны, корреспонденция, обширные передовицы и жирный шрифт. «Daily Chroniclе» посвятил половину своего литературного отдела восхитительному описанию столицы людоедов, а «Pall-Mall» в передовой статье одним росчерком пера советовал правительству сравнять эту столицу с землей. В то время я и сам пошаливал пером, хотя бесцветно, но все же не бесчестно. Злоба дня подстрекнула меня в свою очередь настрочить сатирические стихи, которые имели наибольший успех из всего мною доселе написанного. Я покинул тогда свою городскую квартиру и из платонической страсти к реке поселился в дешевых кварталах у Темз-Диттон.

– Великолепно, дружище, – сказал мне Раффлс. Он зашел повидаться со мной по одному делу и лежал теперь на спине в лодке, в то время как я одновременно и греб, и правил. – Я полагаю, они хорошо заплатили тебе за это, а?

– Ни гроша.

– Невозможно, Банни! А я думал, они отлично тебе платят. Дай только время, и ты получишь свое.

– О, нет, никогда, – отвечал я уныло. – Я должен довольствоваться честью быть принятым в этот мир, издатель уведомил меня об этом весьма длинным письмом, – прибавил я и назвал этого джентльмена ходячей его кличкой.

– Не хочешь же ты сказать, что писал ради денег?

Нет. Это являлось моим последним ресурсом. Но я делал и это. Грабежи кончились, в дальнейшем сообщничестве больше не было смысла. Я писал из-за денег, потому что действительно в них нуждался. Уж если говорить правду, я чертовски сел на мель. Раффлс в ответ кивнул головой, как будто давным-давно знал все это. Я разгорячился. Ведь это далеко не легкая вещь сводить концы с концами при помощи легкого, но неопытного пера. Я сам знаю, что не написал ничего ни особенно хорошего, ни особенно плохого, чтобы иметь успех Я вечно бывал не удовлетворен своим слогом. Со стихами я еще мог кое-как справляться, но они-то совсем не оплачивались. До фельетонов же с личными намеками или до пресмыкающейся журналистики я не мог да и не стал бы опускаться.

Раффлс кивнул опять, на этот раз с улыбкой, застывшей в его глазах, когда он откинулся назад, наблюдая за мной. Я хорошо видел, что он думает вовсе не о приводимых мною соображениях, и мне показалось, я могу предугадать его дальнейшие слова. Он так часто произносил их раньше, что, наверное, повторит и теперь. Я уже приготовил ему ответ, но, очевидно, он устал задавать мне одни и те же вопросы. Веки его опустились, он поднял газету, которую уронил перед этим, и мы успели проехать всю старую красную стену Гаматон-Коурта, прежде чем он вновь заговорил.

– Так они ничего тебе не дали! Дорогой Банни, твое произведение прекрасно не только как стихи, но потому, что ты выкристаллизовал так сказать, сюжет и заключил его в ореховую скорлупку. Ей Богу, ты сообщил мне много нового об этой жемчужине. Но неужели один единственный камень стоит пятьдесят тысяч фунтов?

– Сто, как я думаю, но он не подлежит оценке.

– Сто тысяч фунтов, – повторил Раффлс, и глаза его засверкали. Я снова подумал, что знаю, какие слова он сейчас скажет мне, но я снова ошибся. – Если жемчужина действительно так драгоценна, – воскликнул, наконец, Раффлс, – то незачем о ней и хлопотать, это не бриллиант, который всегда можно раздробить на кусочки. Впрочем, прошу прощения, Банни, я немного забылся!

Мы не промолвили больше ни слова о подарке императора. Гордость возрастает при пустых карманах, и уж конечно, не лишения заставили бы меня согласиться на предложение, которое я ждал услышать от Раффлса. Мое ожидание было наполовину надеждой, насколько я понимаю теперь свое тогдашнее состояние. Но мы не коснулась того, о чем Раффлс как будто забыл – моего «вероотступничества», моего «впадения в добродетель», как он любил называть мои теперешние стремления. Мы оба стали затем несколько молчаливы и несколько смущены, предавшись каждый своим размышлениям. Мы не встречались уже друг с другом в течение нескольких месяцев, и когда я свиделся с Раффлсом опять в ту же воскресную ночь, часов в одиннадцать, мне почудилось, что я расстался с ним давным-давно.

Но пока мы поджидали поезд, я заметил при свете станционных огней, как его светлые глаза пристально впились в меня, и когда наши взгляды встретились, Раффлс покачал головой.

– Ты нехорошо выглядишь, Банни, – заметил он. – Я никогда особенно не доверял долине Темзы. Тебе необходимо переменить воздух.

– Я бы хотел иметь возможность сделать это.

– Что тебе действительно необходимо, так это морская поездка.

– Да, провести зиму на острове Св. Маврикия или, может быть, лучше в Каннах или в Каире? Все это превосходно, мистер Раффлс, но вы забыли, что я говорил вам о своих финансах.

– Ничего не забыл. Я только хотел узнать твое мнение на этот счет. Видишь ли, морскую прогулку ты можешь предпринять. Я и сам жажду перемены и приглашаю тебя отправиться со мной в качестве гостя. Мы проведем весь июль на Средиземном море.

– А твой крикет?

– К черту крикет!

– Ну, я понял, что ты подразумеваешь…

– Я подразумеваю именно это. Что же, идет?

– Лечу стрелой, если с тобой вместе.

И я потряс ему сначала руку, затем послал прощальный привет, в полном убеждении, что не услышу более ни полслова об этом шутливом предложении. Взбрела ему просто в голову сумасбродная мысль, вот и все. Но скоро уже я втайне желал, чтобы она оказалась чем-нибудь посерьезнее. Всю неделю я стремился так или иначе выбраться из Англии. Мне было решительно нечего делать. Я должен был существовать на ту сумму, которая образовалась у меня из денег, полученных за зимнюю квартиру, отданную в наем с полной обстановкой. А сезон уже близился к концу, и кредиторы ждали меня в городе. Ну возможно ли было оставаться при этих условиях вполне честным? Когда у меня водились деньги в кармане, я не искал приключений, и, кроме того, наиболее открытый грабеж казался мне наименее гнусным.

Но о Раффлсе не было ни слуху, ни духу. Миновала неделя, миновала уже половина второй, и вот поздно ночью, во вторую среду, после моих тщетных розысков Раффлса по городу, после обеда в пустынном клубе, к которому я все еще принадлежал, когда мое сердце было полно отчаянья, я нашел у себя на квартире телеграмму от Раффлса.

«Постарайся уехать из Ватерлоо на Северно-Германском Ллойде, – гласила телеграмма, – в 9:25 часов утра. В следующий понедельник встречу тебя в Саутгемптоне на корабле «Улан», с билетами. Подробности напишу».

И он действительно прислал мне письмо, хотя и довольно легкомысленное, но все же полное серьезных забот обо мне, о моем здоровье и о моих намерениях, письмо, откровенно касавшееся наших бывших отношений и намекавшее лишь мельком на наш теперешний полный разрыв. Он говорил, что записался на две каюты до Неаполя, что мы доедем до Капри, до острова жуиров, где «мы слегка развлечемся». Это было очаровательное письмо. Я еще не видел Италию, ему, Раффлсу, принадлежала честь этой выдумки. Не было большей ошибки в том, чтобы считать эту страну не подходящей для летнего местожительства. Неаполитанский залив никогда еще не бывал так прекрасен, и он писал мне об этой «волшебной глуши» так, как будто само вдохновение водило его пером. Но, возвращаясь снова к земной прозе, Раффлс писал, что я мог бы счесть недостаточно патриотичным с его стороны выбор немецкого корабля, но за эти деньги ни на одном корабле не получить таких удобств и столько внимания к себе, как на «Улане». Раффлс писал и телеграфировал мне из Бремена, и я догадывался, что какое-нибудь легкое столкновенье с властями повлияло на способ практического выполнения нашей поездки.

Представьте же себе теперь мою радость! Я ухитрился расплатиться с долгами в Темз-Диттоне, ухитрился выжать небольшой чек с одного маленького издателя и заказал себе у своего портного еще один фланелевый костюм. Я помню, что истратил последний свой соверен на покупку ящика сигар «Салливан», для того, чтобы Раффлс курил их в дороге. На сердце у меня было так же легко, как в моем портмоне, в то прекраснейшее утро понедельника, после ненастного лета, когда курьерский поезд мчал меня к морю, под палящими лучами солнца.

В Саутгемптоне нас ждала шлюпка для перевоза. Раффлса в ней не было, хоть я искал его все время, пока мы не доплыли до корабля. Но и там мои поиски оказались напрасны. Его не было видно среди многочисленной толпы, стоявшей на пристани, не было видно и между немногими пассажирами, прощавшимися с друзьями. Я вступил на борт с тяжелым чувством. У меня в кармане не было ни билета, ни денег, чтобы купить хотя бы новый билет. Я даже не знал номера своей каюты. Душа моя была в пятках, когда я остановил проходившего юнгу и спросил его, не здесь ли находится мистер Раффлс. Слава Богу, он здесь! Но где же? Юнга не мог мне это сказать, к тому же он исполнял, по-видимому, чье-то другое поручение. Мне пришлось пуститься на розыски самому. Но на палуба Раффлса не было и следа, между сидевшими в салоне – тоже. В курилке, кроме маленького немчика с рыжими усами, вздернутыми чуть не до самых глаз, никого больше не встретилось. Раффлса не было и в его собственной каюте, куда я направился в полном отчаянии, но его фамилия, написанная на багаже, несколько успокоила меня. Что заставляло его играть в прятки – этого я никак не мог постигнуть, его поведение можно было объяснить лишь какой-нибудь опасностью.

– Так вот ты где! Я разыскиваю тебя по всему кораблю!

Вопреки строгому запрещению, я взобрался на капитанский мостик, как последнее возможное убежище для него, и действительно Раффлс оказался там. Он сидел тут, у люка, склонившись к одному из офицерских шезлонгов, в котором покоилась молоденькая девушка, одетая в белую кисейную кофточку и юбку, – идеальный образ молодой девушки с бледной кожей, темными волосами и поистине замечательными глазами. Лишь только я показался, как Раффлс встал и быстро обернулся. Тогда я не мог ничего сообразить, только успел заметить мимолетную гримасу, предшествовавшую порыву хорошо разыгранного удивления.

– Как, Банни? – вскричал Раффлс. – Каким образом ты здесь?

Я мог пробормотать лишь что-то невнятное, потому что он ущипнул меня за руку.

– Ты едешь на этом корабле? И тоже в Неаполь? Вот превосходно, честное слово! Мисс Вернер, позвольте мне представить его вам.

И он представил меня ей, не моргнув глазом, пояснив, что я его старый школьный товарищ, которого он не видал уже несколько месяцев, приплетая великое множество выдумок, историй и лишних подробностей, которые поселили во мне ощущение неловкости, недоверия и раздражения. Я чувствовал, что краснею за нас обоих, и не мог ничего поделать.

Меня совершенно покинуло присутствие духа, и я даже не делал попытки оправиться, чтобы выпутаться из этого неловкого положения. Я мог лишь промямлить те несколько слов, которые, собственно говоря, Раффлс и вложил мне в уста, и, наверное, самым неуклюжим образом.

– Ты, стало быть, увидел мою фамилию в списке пассажиров и начал меня разыскивать? О, добрый друг Банни! Я бы желал, чтоб ты поселился в одной каюте со мной. Я добыл себе великолепную каюту, прямо на палубе, но они не позволят занять ее мне одному. Мы должны похлопотать, прежде чем они сунут туда кого-нибудь чужого. Во всяком случае, мы должны помешать этому.

Во время нашего разговора в рубку вошли капитан с лоцманом и завладели своим мостиком. Пока мы спускались оттуда, шлюпка, с развевающимися в знак прощания платками и с громкими пожеланиями счастливого пути, уже отчаливала. Мы откланялись на палубе мисс Вернер. Вот раздался глухой, отдаленный, колеблющийся гул машины, и наше путешествие началось.

Начало его для меня и для Раффлса было не из приятных. На палубе он оставался в своей мрачной задумчивости, пряча ее при помощи шумной, быть может, немного напускной веселости, в каюте же он сбросил с себя маску.

– Ты идиот, – накинулся он на меня, – опять меня выдал!

– Как я опять тебя выдал?

Я не понимал особого оскорбления, заключавшегося в этом слове.

– Как? Да я думаю, всякий олух догадался бы, что я умышленно желаю избежать встречи с тобой!

– После того, как оба билета уже взяты?

– На корабле ничего не знают об этом, да я и сам еще не решил в то время, как брал билеты.

– Так ты дал бы мне знать о своем решении. Ты сочиняешь различные планы и никогда не говоришь мне о них ни слова, а потом требуешь, чтобы я Святым Духом попадал в самую точку. Как мог я знать, что у тебя есть что-то на уме?

Я не без некоторого эффекта повернул дело в свою пользу, даже сам Раффлс прикусил язык.

– Дело в том, Банни, что в мои намерения не входило сообщать тебе замысел. – Ты… ты сделался таким богобоязненным кроликом на старости лет!

Хотя это прозвище и его тон далеко не могли успокоить меня, а лишь разожгли еще более, я все же решил спустить ему их.

– Но если ты не решался писать, – продолжал я, – так обязан был бы дать мне понять это, как только я поставил ногу на корабль. Я бы сразу все понял. Я ведь не так уж добродетелен, как тебе кажется.

Было ли это мое воображение или Раффлс действительно смутился? Если да, то это случилось в первый и последний раз за все года, что я знал его, но я не могу в том поклясться даже и теперь.

– Да, – сказал он, – я именно и думал так сделать, то есть залечь в свою каюту и перехватить тебя на пути. Но…

– Ты нашел более интересное занятие.

– Выражайся яснее.

– Прелестная мисс Вернер?

– Она действительно прелестна.

– Большинство австралиек прелестны, – заметил я.

– Почем ты знаешь, что она оттуда? – воскликнул Раффлс.

– Я слышал ее говор.

– Ах ты, животное! – рассмеялся Раффлс. – Она гнусавит не больше тебя. Ее родители немцы, она окончила училище в Дрездене и возвращается теперь одна домой.

– С деньгами? – спросил я.

– Стыдись, – откликнулся Раффлс.

И так как он теперь смеялся, то я счел самым подходящим переменить разговор.

– Хорошо, – сказал я, – но ведь не ради же мисс Вернер мы должны были разыгрывать с тобой незнакомых, не правда ли? Ты, наверное, ведешь другую игру, похитрее, а?

– Полагаю, что так.

– Так не лучше ли сказать мне, в чем она состоит?

Раффлс обратился ко мне с той привычной осторожной манерой, которая была мне так знакома. Этот дружественный тон после стольких месяцев разлуки заставил меня улыбнуться, что, по-видимому, придало ему смелости, хотя и не вполне ясно, но я догадывался о его намерении.

– У тебя не выскочило из головы, о чем мы с тобой толковали на лоцманской лодке?

– Не совсем.

– Тогда еще, помнишь, ты написал о жемчужине…

Я не дал ему времени закончить фразу.

– Ты добыл ее? – воскликнул я с пылающим, как зарево, лицом, что я мог наблюдать в зеркале салона.

Раффлс откинулся назад.

– Пока еще нет, – сказал он, – но я надеюсь достать ее прежде, чем мы достигнем Неаполя.

– Она на корабле?

– Да.

– Но как, где, кто ее везет?

– Маленький немчик офицер, ловелас с перпендикулярными усами.

– Я видел его в курильной.

– Этот самый, он вечно там торчит. Капитан Вильгельм фон Гейман, как ты увидишь в списке пассажиров. Так вот он и есть чрезвычайный посланник императора, он и везет с собою жемчужину.

– Ты разузнал об этом в Бремене?

– Нет, в Берлине, узнал от одного журналиста. Стыдно сознаться, Банни, я отправился туда именно с этой целью.

Я покатился со смеху.

– Чего же тебе стыдиться? Ты взялся за дело, которое, как я надеялся, ты задумал еще в день нашей речной прогулки.

– Ты надеялся на это? – переспросил Раффлс, широко тараща глаза.

Действительно, теперь наступил его черед изумляться, а мой – чувствовать себя еще более смущенным, чем прежде.

– Да, – отвечал я, – мной давно владела эта мысль, но я не хотел ее высказывать.

– Значит, ты бы согласился выслушать меня в тот день?

– Конечно, выслушал бы.

И я высказал ему это без всяких оговорок, без особого жара, как вы можете себе представить, даже без удовольствия человека, смакующего подобную авантюру ради нее самой. Нет, я отвечал ему мрачно, сурово, сквозь зубы, как человек, когда-то решившийся жить честно, но не устоявший. Раз дело коснулось этого вопроса, я высказался перед ним вполне откровенно. Я передал ему, смею думать, достаточно красноречиво, всю историю моей безнадежной борьбы и неизбежного падения, так как действительно подобная борьба была безнадежна и поражение неизбежно для человека моего темперамента, хотя этот темперамент и скрыт в самых недрах души. Это была старая история, история робких попыток вора сделаться честным человеком, но это намерение было противно моей натуре, вот почему оно и должно было окончиться ничем.

Раффлс коренным образом разошелся со мной во взглядах. Он лишь качал головой, слушая мои шаткие доводы. Человеческая натура – это шахматная доска, почему бы не распределять белые и черные силы по-своему? Зачем желать, чтобы все люди были сплошь такими или иными, наподобие наших предков на сцене или в старинных романах? По его мнению, он пользуется всеми правами игры и предпочитает свет тени. Мои же умозаключения он признал абсурдом.

– Впрочем, ты заблуждаешься в хорошей компании, Банни, заодно со всеми дешевыми моралистами, проповедующими такие же пустяки. Старина Виргилий был первым и злейшим преступником из всех вас. Но я надеюсь выкарабкаться из преисподней, когда только мне вздумается, и рано или поздно я вступлю на стезю добродетели. Я думаю, что могу очень легко вернуться в компанию Гарантированной Лжи. Я могу удалиться от дел, недурно устроиться и зажить припеваючи. Я даже не прочь допустить, что этого можно достигнуть при помощи одной такой жемчужины.

– А ты уже не находишь, что эта жемчужина чересчур замечательна, чтобы потом продать ее?

– Ну можно заняться ловлей жемчуга, гоняясь за более мелкой добычей. Это сокровище могло бы появиться после целого ряда неудач, когда бы уже мы собирались продавать свою шхуну. Клянусь Юпитером, об этом бы заговорил весь Тихий океан.

– Отлично, значить, нам предстоит сначала добыть сокровище. А это очень трудная штука с господином… Гейманом?

– Труднее, чем кажется, у него вдобавок дьявольская сила!

Пока Раффлс говорил, в отворенной двери промелькнуло белое кисейное платье, а подле него я на мгновение увидел вздернутые усы.

– Но разве нам придется иметь дело именно с этим субъектом? Разве жемчужина не находится под охраной багажной службы?

Раффлс стоял в дверях, глядя на Солент, и, фыркнув, обернулся на один миг ко мне.

– Ты, кажется, предполагаешь, мой друг, что весь экипаж знает о предстоящей игре? Ты говорил, что жемчужина стоит около сотни тысяч фунтов, в Берлине говорят, что она не имеет цены. Так что я сомневаюсь, что даже капитан подозревает, что Гейман имеет ее при себе.

– А она при нем?

– Должна быть.

– Значит, нам предстоит сцепиться с ним одним?

Раффлс безмолвно подтвердил этот вывод. Нечто белое промелькнуло опять мимо нас. Раффлс шагнул вперед и присоединился к гуляющей парочке.

II
Я не знаю лучшего парохода, нежели «Улан» Северно-Германского Ллойда, я не встречал господина любезнее, чем капитан этого корабля, лучших товарищей, чем его офицеры. Это, по крайней мере, значительно примиряло меня с судьбой. Но я ненавидел эту поездку. Это зависело не от корабля и не от погоды, которая была неизменно прекрасна. Причина этого крылась даже не в угрызениях совести, последняя окончательно со мною рассорилась, но принятое мною решение было непоколебимо. Вместе с отброшенными мной предрассудками исчез и мой страх: я готов был всецело отдаться наслаждению, находясь между бездонными небесами и пенистым океаном, наравне с самим беспечным Раффлсом. Меня толкнул на подобное решение Раффлс, но не он один: Раффлс и австралийская кокетка, отправлявшаяся теперь из школы домой.

Что мог он в ней найти – это была неразрешимая загадка. В сущности, он относился к ней так же, как я, но, чтобы досадить мне или, быть может, наказать меня за мое долгое еретичество, он отвернулся от меня и посвящал все время этому подростку, от самого Саутгемптона до Средиземного моря. Они были всюду неразлучны. Это становилось уже даже слишком глупо. Их флирт начинался тотчас после завтрака и продолжался до одиннадцати-двенадцати часов ночи, не было ни одной свободной минутки, в которую вы бы не слышали ее гнусавого смеха или его невозмутимого голоса, нашептывающего ей на ухо какой-либо вздор. Конечно, все это был вздор! Мыслимо ли, чтобы такой человек, как Раффлс, при его знании света и опыте среди женщин (черта в характере Раффлса, которой я еще ни разу не касался, она заслуживает, чтобы ей посвятить целую отдельную книгу). Ну скажите, пожалуйста, вероятно ли, чтобы подобный человек мог целыми днями не говорить ничего, кроме глупостей с юной вертлявой школьницей? Я не хотел бы быть несправедливым к людям. Кажется, я говорил уже, что эта молодая особа обладала некоторыми достоинствами. Ее глаза, пожалуй, были действительно прекрасны, а овал тонкого смуглого личика очарователен, насколько может очаровывать красота линий. Я признаю за ней также несколько большую смелость, чем даже мне нравилось, в соединении с завидным здоровьем и жизнерадостной бойкостью. Мне не представлялось возможности записать хоть одну из тирад этой молодой леди (это едва ли бы хоть кому-нибудь удалось), поэтому я боюсь нарисовать ее портрет слишком пристрастно. Сознаюсь чистосердечно в некотором предубеждении против нее. Я злился на увлечение Раффлса, с которым виделся благодаря этому с каждым днем все меньше и меньше. Приходится каяться в не особенно красивых вещах, но во мне бушевало чувство, весьма похожее на ревность.

Ревность зашевелилась и в другом сердце, резкая, необузданная и низкая ревность. Капитан фон Гейман заострит, бывало, усы в две тонких ниточки, выпустит свои белые манжеты чуть не до самых колец на руках и нахально уставится на меня через свое пенсне. Мы могли бы утешить друг друга, а вместо этого ни разу не перекинулись даже словом. На одной щеке у капитана был ужасный шрам, воспоминание о Гейдельберге, и я не раз думал, сколько времени они с Раффлсом должны пробыть вместе, чтобы и тот получил подобное украшение. Впрочем, я не могу сказать, чтобы на долю фон Геймана ничего не перепадало. Раффлс позволял ему подходить к девушке несколько раз на дню – ради коварного удовольствия оттереть его, как только он разойдется, таковы были подлинные слова Раффлса, когда я без стеснения назвал его поведение на немецком корабле по отношению к немцу непорядочным.

– Ты сам настраиваешь против себя людей на корабле.

– Одного только Геймана.

– А разве это умно, когда именно его мы и хотим обработать?

– Это самая умная штука, какую я когда-либо делал. Вот подружиться с ним было бы большой ошибкой.

Я успокоился, ободрился, почти удовольствовался этим ответом. Я боялся, что Раффлс пренебрегает мелочами, и высказал ему это под влиянием порыва. Мы приближались уже к Гибралтару, и ни слова о деле со времени Солента. Он с улыбкой покачал головой.

– Масса времени впереди, Банни, масса времени. Мы не можем ничего предпринять, пока не доберемся до Генуи, а этого не случится раньше воскресной ночи. Путешествие еще в самом начале, подготовим же пока все, что можно.

Этот разговор происходил на палубе после обеда, и пока Раффлс говорил, он пристально оглядывался кругом, а через минуту ушел от меня с деловым видом. Я отправился в курильню, чтобы покурить и почитать в уголке в ожидании Геймана, который вскоре пришел сюда дуть пиво и дуться на меня.

В середине лета мало путешественников направляется к Красному морю, поэтому «Улан» был почти пуст. Однако на нем было ограниченное число кают, расположенных исключительно на нижней палубе, и это обстоятельство могло послужить объяснением, что я поселился в одной каюте с Раффлсом. Я имел возможность получить отдельную каюту внизу, но я предпочитал остаться наверху. Раффлс настоял, чтоб я добился этого.

И вот мы очутились вместе, не возбуждая, как я полагаю, никаких подозрений, но и без всякой особой причины, как мне казалось.

В субботу вечером я заснул на нижней, принадлежавшей мне койке, когда Раффлс отдернул занавески, сидя на диване без пиджака.

– Ахилл злится в своей палатке.

– Что же мне еще делать? – спросил я, потягиваясь и позевывая.

Я, однако, успел заметить веселый тон его голоса и приложил все старание, чтобы не испортить его настроения.

– Я нашел кое-что иное, Банни.

– Воображаю!

– Ты не так понял меня. Тот ловелас празднует свою сотую победу нынче вечером. У меня на уме другая рыбка.

Я моментально свесил ноги, уселся, как и он, и весь превратился в слух. Внутренняя скрипучая дверь была заперта па задвижку и тщательно завешена, так же, как и штора на иллюминаторе.

– Мы будем в Генуе до заката солнца, – продолжал Раффлс. – Дело должно быть окончено там.

– Ты все еще намерен за него приняться?

– Разве я когда-нибудь говорил иное?

– Ты так мало говорил о нем.

– Неспроста, Банни, к чему портить удовольствие лишними разговорами? Но теперь час настал. Или делать дело в Генуе, или вовсе бросить его.

– На берегу?

– Нет, на корабле, завтра ночью. Можно бы и сегодня, да завтра вернее, на случай неудачи. Если нам придется прибегнуть к насилию, так можно удрать с первым поездом, дело не откроется до тех пор, пока пароход не отчалит, и Геймана не найдут мертвым или усыпленным.

– Только не мертвым! – воскликнул я.

– Разумеется, нет, – согласился Раффлс, – если нам не понадобится замести следы, а если придется удирать, то четверг утром – вот наше время, когда пароход станет отчаливать, что бы там ни случилось. Но я не предвижу насилия. Насилие – это сознанье в бессилии. За все эти годы много ли раз ты видал, чтоб я наносил удары? Ни разу, я полагаю, но я в любой момент готов убить человека, если коса найдет на камень.

Я спросил его, каким путем предполагает он пробраться незамеченным в каюту Геймана, и увидел при этом даже сквозь тень, бросаемую занавесками, что его лицо вспыхнуло.

– Заберись на мою койку, Банни, и увидишь.

Я последовал его приглашению, но ничего не мог заметить. Раффлс перегнулся через меня и хлопнул по вентилятору, устроенному вроде трапа в стене, у него над кроватью, около восемнадцати дюймов длиной и в половину этого шириной. Он открывался наружу, в вентиляционную трубу.

– Вот, – сказал Раффлс, – наша дорога к богатству. Открой его, если желаешь, только многого не увидишь, – он не широко открывается, но если отвинтить один-два винта, то все пойдет отлично. Это пустое пространство, как ты можешь видеть, более или менее обширно. Ты проходишь под ним, идя в ванну, а кончается оно у самого люка на мостике. Поэтому вся штука и должна быть проделана, пока мы стоим в Генуе, так как в портах не стоят на вахте. Вентилятор, противоположный нашему, выходит прямо в каюту фон Геймана. Там тоже довольно будет отвинтить два-три винта и образуется площадка, на которой ты можешь стоять во время работы.

– А если кто-нибудь заглянет снизу?

– Весьма маловероятно, чтобы кто-нибудь встал внизу, настолько мало, что мы смело можем не принимать этого в расчет. Впрочем, я не могу тебе за это ручаться. Все дело в том, чтобы ни один из нас не был замечен до того времени, как мы вернемся оттуда. Два юнги стоят на палубе на часах, они-то и будут свидетелями нашего alibi. Клянусь Юпитером, это будет самая секретная проделка, которая когда-либо совершалась!

– А если фон Гейман вздумает сопротивляться?

– Сопротивляться! Ну, этого ему не удастся! Он слишком много пьет пива для того, чтобы спать чутко, а нет ничего легче, как захлороформировать крепко спящего, ты даже сам проделал это однажды, при случае, о котором, пожалуй, некстати будет вспоминать. Фон Гейман потеряет сознание, как только я просуну руку через вентилятор, и я перешагну через его тело, Банни, мой мальчик!

– А я?

– Ты должен подавать мне все, что я потребую. Ты будешь представлять из себя силу, в случае какой-нибудь неожиданности, а главным образом, окажешь мне нравственную поддержку, к которой ты сам же приучил меня. Это роскошь, Банни, но я находил дьявольски трудным работать без этого, после того, как ты показал мне спину.

Он предполагал, что фон Гейман, наверное, спит с запертой дверью, и сообщил мне, что намерен оставить еще некоторые фальшивые следы преступления после кражи. Раффлс знал, что жемчужину не придется разыскивать долго. Она должна находиться на самом Геймане. Действительно, Раффлс даже точнейшим образом знал, где и в чем она хранится. Совершенно естественно я спросил его, как мог он дойти до такого открытия, и его ответ вызвал минутную размолвку.

– Это до крайности старая история, Банни. Я, правда, забыл, в какой именно книге она записана, знаю только, что в Библии. Самсон оказался на бобах, а Далила истинной героиней.

И Раффлс бросил на меня такой многозначительный взгляд, что я ни минуты не мог оставаться в сомнении насчет его смысла.

– Стало быть, прекрасная австралийка сыграла роль Далилы? – спросил я.

– Самым безобидным, невиннейшим образом.

– Она узнала об этой миссии от самого Геймана?

– Да, я заставил его слегка проговориться, и это было для него большим огорчением, на что я и надеялся. Он даже показывал Эмми жемчужину.

– Эмми, а! И она, конечно, сейчас же все пересказала тебе?

– Ничего подобного. С чего ты вздумал? Я должен был приложить все старание, чтобы выудить у нее эту тайну.

Его тон был достаточно предостерегающим, но у меня не хватило такта внять этому впечатлению. Наконец-то я узнал цель его неотступного ухаживания и стоял, покачивая головой и щелкая пальцами, совершенно не замечая нахмуренного вида Раффлса, под влиянием внезапного просветления.

– Вот пройдоха! – воскликнул я. – Теперь все понятно! Каким же я был бараном!

– Уверен ли ты, что ты им не остался?

– Нет, теперь я постиг то, что мучило меня вею неделю. Я просто-напросто не мог объяснить себе, что влечет тебя к этой молоденькой девочке. Я никак не воображал, что и она входит в игру.

– Так ты думаешь, что это была лишь игра и не больше?

– Ах ты, лукавая бестия! Разумеется, думаю.

– А ты не допускаешь, что она может быть дочерью богатого колониста?

– Да ведь есть дюжины богатых женщин, которые пойдут за тебя замуж хоть завтра.

– А тебе никогда не приходило в голову, что у меня может появиться фантазия бросить спорт, начать жить заново и жить все-таки счастливо… в глуши?

– При подобном тоне? Разумеется, нет!

– Банни! – вскричал Раффлс так свирепо, что я приготовился к боксу.

Нападения не последовало.

– Ты думаешь, что заживешь таким образом счастливо? – решился я все-таки спросить.

– Бог знает! – отозвался он и с этими словами оставил меня наедине изумляться его свирепому тону и брошенному на меня взгляду, да еще по такому ничтожному поводу.

III
Из всех многочисленных воровских подвигов, совершенных Раффлсом на моих глазах, наиболее искусным, как и наиболее трудным, оказался тот, который он выполнил в четверг между часом и двумя утра на палубе северно-германского корабля «Улан», стоявшего на якоре в Генуэзском порте.

Тут не встретилось ни малейшей задоринки. Каждая мелочь была предусмотрена, все произошло так, как я желал. Внизу не было никого, одни только юнги стояли на палубе, на мостике тоже никого не замечалось. Было двадцать пять минут второго, когда Раффлс, не имея на себе ни клочка одежды, с заткнутым ватой стеклянным флаконом в зубах и с тонкой отверткой за ухом поставил ногу в вентилятор, находившийся над его койкой. Без девятнадцати минут в два он возвратился: сначала показалась его голова, по-прежнему со склянкой между зубами и с ватой, засунутой внутрь, чтобы заглушить шум от предмета, лежавшего внутри пузырька и напоминавшего небольшой серый боб. Он отвернул винты и завинтил их потом снова, открыл вентилятор фон Геймана, но в конце концов он остался по-прежнему крепко захлопнутым.

Что же касается фон Геймана, то оказалось вполне достаточным положить лишь на его усы смоченный хлороформом тампон и придержать его между раскрытыми губами. Проделав все это, непрошеный гость пробрался в каюту, не произведя ни звука.

И вот перед нами очутилась добыча: жемчужина величиною с лесной орех, розоватого цвета, как ноготь женщины, это драгоценное наследие пиратов, дар европейского монарха властителю южного моря.

Мы пожирали сокровище глазами, закончив работу. Мы произносили за него тосты, чокаясь виски с содовой водой, что было заготовлено накануне для этого великого момента. Но настоящая минута была величественнее, торжественнее всех наших самых сумасбродных мечтаний. Нам оставалось лишь спрятать жемчужину (Раффлс вынул ее из оправы, положив последнюю обратно), и спрятать так, чтобы можно было выдержать самый тщательный обыск и далее перенести жемчужину с собой на неаполитанский берег. Раффлс и занимался прятанием, когда я вернулся в каюту. По моему мнению, следовало сойти на берег в Генуе этой же ночью и укрыться где-нибудь с добычей, но Раффлс не хотел о том и слышать, выставляя целый ряд различных оснований.

Вообще говоря, я не думал, что дело откроется и возникнут подозрения раньше того момента, чем мы поднимем якорь, но быть уверенным в этом я не мог. Трудно предположить, чтобы человек, которого усыпили хлороформом, не испытал бы затем никаких последствий и не почуял бы утром подозрительного запаха. Во всяком случае, фон Гейман появился на другой день как ни в чем не бывало, в своей немецкой шапочке, надвинутой на глаза, со щетинистыми усами, заостренными в ниточку. Около десяти часов мы отплывали от Генуи. Уже последний полицейский – худой, с синим выбритым подбородком, – оставил палубу, последний торговец фруктами был отнесен в сторону бурливым потоком и с бранью отчалил от нас в своей лодке, но перед самым отплытием взошел на палубу еще один пассажир – важный седобородый старец, который заставлял ждать целый громадный пароход, торгуясь с лодочником из-за пол-лиры.

Наконец-то мы тронулись, канат был подобран, маяк пройден, и мы с Раффлсом, облокотившись на перила, смотрели на свои тени, вырисовывавшиеся на бледно-зеленых волнах, напоминавших собой жидкий, с прожилками мрамор и вновь теперь плескавшихся о наш корабль.

Наступил обычный черед ухаживаний за австралийкой фон Геймана, мы еще заранее условились, что он останется подле нее целый день и отдалит таким образом роковой час. Леди казалась несколько скучающей и все время поглядывала в нашу сторону, но он спешил жадно воспользоваться представившимся ему случаем. Однако Раффлс был угрюм и не в своей тарелке. Вид у него был совсем не победителя! У меня мелькала, как смутное предположение, мысль, что предстоящая разлука в Неаполе лежит камнем у него на сердце.

Но в этом он никогда бы не сознался и даже не допустил бы меня высказать подобное соображение.

– Постой тут, Банни, я должен сказать тебе кое-что. Хорошо ли ты умеешь плавать?

– Немного.

– Миль десять?

– Десять? – я расхохотался. – Дай Бог одну! А почему ты спрашиваешь?

– Потому что к вечеру мы отойдем миль на десять от берега.

– Ради Бога, что ты затеял, Раффлс?

– Ничего, только я пущусь в море, если дойдет до худшего из худших. Ты, пожалуй, и вовсе не умеешь плыть под водой?

Я не ответил на его вопрос. Я еле расслышал его, на моем лбу выступил холодный пот.

– Почему же дойдет до худшего из худших? – пролепетал я. – Разве наши следы открыты?

– Нет.

– Тогда к чему же говорить таким образом?

– Это может случиться, один из наших старых врагов тут, на корабле.

– Один из старых врагов?

– Мэкензи.

– Не может быть!

– Бородатый господин, который взошел на пароход последним.

– Ты уверен?

– Уверен ли? Мне было досадно, что ты его не узнал.

Я в ужасе закрыл лицо платком. Теперь, припоминая старика, я уловил что-то знакомое в его походке и нечто слишком молодое для его кажущегося преклонного возраста. Его борода также казалась неубедительной, когда я мысленно представил его себе при свете внезапного откровения. Я глянул вверх, вниз, но старика нигде не было видно.

– Вот это и хуже всего, – продолжал Раффлс. – Я видел, как он входил в капитанскую каюту минут двадцать тому назад.

– Какая нелегкая его сюда принесла? – жалобно завопил я. – Неужели простое совпадение? Он разыскивает кого-нибудь?

Раффлс покачал головой.

– Едва ли в настоящую минуту.

– Так неужели ты думаешь, что он гнался за нами?

– Я боялся этого уже несколько недель.

– Чего же ты стоишь?

– А что же мне делать? Я вовсе не намерен пускаться вплавь, пока это не окажется неизбежным. Я начинаю жалеть, что не послушал твоего совета, Банни, и не сошел с корабля в Генуе. Впрочем, я ничуть не сомневаюсь, что Мэк сторожил все корабли и станции до самой последней минуты. Поэтому он и явился сюда так аккуратно.

Раффлс закурил папиросу, протягивая и мне портсигар, но я лишь нетерпеливо качнул головой.

– Все еще не понимаю, – проговорил я, – почему он следит за тобой? Не мог же он пуститься в путь ради сокровища, находившегося в полной сохранности. Как ты полагаешь?

– Просто он следит за мной с некоторого времени, вероятно, с тех пор, как в ноябре наш приятель Краушей проскочил у него между пальцев. Были еще другие указания. Я ведь не совсем врасплох застигнут. Но это, может быть, одни догадки. Однако, я ручаюсь, что он вернется с пустыми руками. Ручаюсь также, что ему не отыскать жемчужины! Хочешь ты знать мое мнение, милый мой, Банни? Мне известно, почему он попал сюда, так же хорошо, как если бы я сидел в самом мозгу шотландца. Знаю даже, что он предпримет. Он пронюхал, что я в отъезде, и начал разыскивать причину, узнал про фон Геймана и его посольство – вот и причина на лицо. Для него большая удача, что он накрывает меня среди новой игры. Но ему этого не удастся, Банни, попомни мое слово: он обыщет весь корабль и всех нас, когда откроется пропажа, но он будет искать понапрасну. А, вот шкипер манит ловеласа к себе в каюту: толстяк разъярится через каких-нибудь пять минуть!

Но пока еще не было ни ярости, ни суматохи, ни осмотра пассажиров, ни толков о происшедшем. Вместо суматохи царила зловещая тишина. Для меня было очевидно, что Раффлс немало встревожен ошибочностью своих предсказаний. Что-то зловещее чувствовалось в молчании при таком похищении. Это молчание длилось часами. Мэкензи не появлялся. В час завтрака он также отсутствовал, мало того, он побывал в нашей каюте! Я оставил книгу на койке Раффлса и, беря ее после завтрака, дотронулся до одеяла. Оно было еще теплым от недавнего прикосновения человеческого тела. По какому-то инстинкту я пролез к вентилятору, и когда отворил его, противоположный с шумом захлопнулся.

Я предостерег Раффлса.

– Отлично! Пускай себе ищет жемчужину.

– Ты кинул ее за борт?

– Подобный вопрос не достоин ответа.

Он повернулся на каблуках, и в следующий затем промежуток я увидал его за обычным занятием, на которое он потратил большую часть своего последнего вечера – в обществе неизбежной мисс Вернер.

Я помню, она выглядела немного холодной и необыкновенно шикарной в весьма простом туалете из коричневато батиста, который так чудно гармонировал с ее цветом лица и с большим вкусом обрамлялся алой накидкой. В этот день я положительно любовался ей. Глаза ее были действительно прекрасны, также как и губы. Я ни разу еще не смотрел на нее так внимательно, как теперь. Я пробовал не раз проходить мимо них, в надежде перекинуться с Раффлсом хоть одним словом, сказать ему, что в воздухе чувствуется опасность, но он все время избегал моих взглядов. Наконец я оставил свои попытки заботы о нем. Мы встретились снова лишь в капитанской каюте.

Сначала вызвали туда Раффлса. Он пошел, улыбаясь. Улыбающимся же застал я его, когда и меня пригласили туда. Капитанская каюта была очень обширна, как это ей и подобало. Мэкензи сидел на диване, перед ним на полированной поверхности стола лежала его борода, перед капитаном же виднелся револьвер, и едва я вошел, старший офицер, тот самый, что позвал меня, закрыл дверь и загородил ее своей спиной. Фон Гейман дополнял это собрание, занимаясь по обыкновению вздергиванием своих усов.

Раффлс приветствовал меня.

– Большая игра! – воскликнул он. – Ты помнишь жемчужину, что ты еще так искусно описывал, императорскую жемчужину, которую нельзя купить ни за какие деньги? Оказывается, она была доверена нашему маленькому другу, здесь находящемуся, с тем, чтобы доставить ее в Кеннодль-Дён, а бедный малый взял да и потерял ее. И так как мы британцы, то они полагают, что мы украли ее!

– Но я знаю, что это сделали вы, – вставил Мэкензи, склоняясь к своей бороде.

– Ты узнаешь этот честный патриотический голос? – спросил Раффлс. – Это наш старый знакомец Мэкензи из Скотланд-Ярда, шотландец, – пояснил он, подражая акценту сыщика.

– Довольно, – остановил его капитан. – Подчинитесь вы обыску добровольно или я должен принудить вас к этому?

– Всему, что вам угодно, – ответил Раффлс, – только вам ведь не будет вреда, если вы дадите нам возможность оправдаться. Вы обвиняете нас в том, что мы забрались в каюту фон Геймана в ранние утренние часы и извлекли из лежащего перед нами предмета эту проклятую жемчужину. Отлично, но я могу доказать, что находился безвыходно в своей каюте целую ночь, и нимало не сомневаюсь, что и мой друг сможет доказать то же самое.

– Само собой разумеется, – подтвердил я негодующим тоном. – Юнги могут явиться моими свидетелями.

Мэкензи рассмеялся и покачал головой, любуясь своим отражением на полированной доске из красного дерева.

– Это очень находчиво, – заметил он, – не будь меня на пароходе, это бы вас выручило. Но я сейчас заглянул в вентилятор и полагаю, что угадал, как вы работали. Стало быть, капитан, это не имеет существенного значения. Я хочу сейчас же наложить кандалы на этих франтиков, и тогда…

– А по какому праву? – загремел Раффлс грозным голосом. Я в жизни своей не видывал его в такой ярости. – Обыскивайте нас, если вам угодно, обшарьте каждую складку, каждый принадлежащий нам лоскут, но вы не смеете нас и пальцем тронуть без формального приказа!

– На это бы я и не решился, – степенно отвечал Мэкензи, запуская руку в свой боковой карман. Раффлс опустил также руку в карман.

– Держите его кулак, – закричал шотландец, и громадный револьвер, проведший с нами не одну ночь, но звука которого я ни разу не слышал, был водворен на стол и забран капитаном.

– Пусть так! – закричал свирепо Раффлс офицеру. – Вы можете теперь быть покойны. Я не стану пытаться вторично. А теперь, Мэкензи, дайте взглянуть мне на ваш приказ!

– Вы не изорвете его?

– Какой бы прок был от этого? Дайте же взглянуть, – повторил повелительно Раффлс, и сыщик повиновался. Раффлс поднял брови, пробегая документа глазами, его губы сперва крепко сжались, затем полуоткрылись, и он вернул бумагу, улыбаясь и пожимая плечами.

– Довольно с вас? – полюбопытствовал Мэкензи.

– Пожалуй. Поздравляю вас, Мэкензи, тут видна опытная рука. Два воровства, Банни, и ожерелье леди Мельроз! – Раффлс повернулся ко мне со спокойной улыбкой.

– И все это легко доказать, – прибавил шотландец, засовывая приказ обратно. – У меня есть такой же и для вас, – присовокупил он, обращаясь ко мне, – только покороче.

– Подумать только, – укоризненно произнес капитан, – что мой пароход сделался притоном мошенников! Это до крайности неприятно. Я обязан заковать вас обоих в кандалы, пока мы не дойдем до Неаполя.

– Вовсе нет! – воскликнул Раффлс. – Мэкензи, переговорите с ним, не выдавайте ваших соотечественников на общий позор. Капитан, бежать у нас нет возможности. Разумеется, вы можете замять пока дело до ночи? Глядите сюда, вот все, что у меня есть в карманах, выложи и ты, Банни, все из своих. Пусть сами обыскивают нас, если думают, что мы вооружены. Все, о чем я прошу, заключается в том, чтобы нам позволили выйти отсюда, не нося кандалов!

– Кандалы можно не надевать, – согласился капитан. – Но что вы скажете о похищенной вами жемчужине?

– Вы получите ее! – вскричал Раффлс. – Вы получите ее, и сию же минуту, если пообещаете не разглашать дела на корабле!

– На это я согласен, – сказал Мэкензи, – до тех пор, пока вы сами будете вести себя как следует. Ну-с, а теперь где же она?

– На столе, у вас под носом.

Мои глаза, как и глаза всех остальных, обратились в ту сторону, но жемчужины не было видно, тут находилось лишь содержимое наших карманов – часы, записные книжки, карандаши, перочинные ножики, портсигары, – все это лежало на гладком столе, наряду с упомянутым револьвером.

– Вы смеетесь над нами, – заметил Мэкензи. – С какой стати?

– Ничего подобного, – улыбнулся Раффлс. – Я лишь испытываю вас. Что же тут худого?

– Ну, шутки в сторону. Она здесь?

– На этом столе, честное слово.

Мэкензи раскрыл портсигар и потряс каждую папироску. Раффлс воспользовался этим случаем, чтобы попросить позволения выкурить одну из них. Получив согласие, он заявил, что жемчужина лежит на столе уже гораздо дольше, чем папиросы. Мэкензи мигом схватил револьвер и стал осматривать его барабан.

– Не тут, не тут, – вскричал Раффлс, – но вы близки к цели. Пощупайте патроны.

Мэкензи высыпал их на ладонь и потряс каждый над своим ухом, но также без всякого результата.

– Ну дайте их мне!

И в одну секунду Раффлс отыскал надлежащий патрон, скусил пулю и выложил жемчужину императора на самую середину стола.

– После этого вы мне, быть может, сделаете маленькое одолжение, которое всецело в вашей власти. Капитан, я, как видите, до некоторой степени негодяй, и, как таковой, охотно готов пробыть в кандалах хоть всю ночь, раз вы признаете это необходимым для безопасности судна. Но я прошу одного – окажите мне сперва некоторую милость.

– Это будет зависать от того, в чем она состоит.

– Капитан, я совершил на вашем пароходе еще нечто, хуже того, что вы знаете: я обручился и хотел бы проститься со своей невестой.

Я думаю, мы все были в одинаковой степени поражены, но выразил свое изумление один лишь фон Гейман, прочувствованная немецкая ругань которого была первым ответом на это известие. Он не замедлил далее заявить яростный протест против такого прощания, но его мнение не одержало верха, и арестант добился своего. Он получил позволение провести с молодой девушкой пять минут, в то время, как капитан и Мэкензи будут стоят в отдалении (не прислушиваясь к разговору) с револьверами за спиной.

Когда мы двинулись толпой из каюты, Раффлс остановился и схватил меня за руку.

– Итак, в конце концов я покидаю тебя, Банни, в конце концов и после всего, что было! Если б ты знал, как мне это горько… Но тебе особенно не достанется, я даже не вижу, почему тебе хоть сколько-нибудь должно достаться… В состоянии ли ты простить меня? Разлука наша может продолжиться годы, а может быть, знаешь, и навек. Ты всегда был хорошим товарищем, когда доходило до дела, может быть, когда-нибудь тебе будет отрадно вспомнить, что ты был хорошим товарищем до конца!

Я понял выражение его глаз. Мои зубы были стиснуты, а нервы натянуты донельзя, когда я пожимал эту сильную и искусную руку, последний уже раз в своей жизни.

Эта сцена не выходит из моей памяти и не выйдет до самой смерти. Как ясно вижу я каждую подробность, каждую тень на залитой солнцем палубе! Мы плыли среди островов, которыми усеян путь от Генуи до Неаполя. Остров Эльба рисовался вдали, несколько вправо от нашего корабля, в виде пурпурного клочка со склоняющимся к нему солнцем. Капитанская каюта выходила именно на правый борт, и на этой стороне палубы, с массой света и скудною тенью, не было никого, кроме той группы, к которой принадлежал я, и худенькой гибкой фигуры, приближавшейся к Раффлсу. Обручился? Я до сих пор не мог этому поверить. Вот они сошлись вместе, но нам не слышно было ни слова, они стояли на самом солнце, и длинная ослепительная полоса света почти касалась наших ног.

Вдруг – один миг, и все было готово – и я доселе не знаю, восхищаться мне этим или досадовать. Он обнял ее, поцеловал в присутствии всех нас и разом отпихнул от себя с такой силой, что она чуть не упала. Этот поступок был предвестником другого. Штурман бросился за Раффлсом, я – за штурманом.

Раффлс мелькнул на перилах одно лишь мгновение.

– Держи его, Банни, – крикнул он мне, – держи крепче!

Пока я изо всей своей силы исполнял этот последний приказ, не соображая, что делаю, и помня лишь то одно, что Раффлс просил меня, я увидал, как его руки вскинулись кверху, голова наклонилась, и все его гибкое, сухощавое тело перерезало солнечное пространство так отчетливо и изящно, как будто он нырял для собственного удовольствия с какой-нибудь купальной лодки.

* * *
Из того, что произошло затем на палубе, я ничего не могу сообщить вам, так как меня там не было. Ни мои показания, ни долгое заключение, ни даже вечно тяготеющий надо мной позор не могут вас занимать или послужить в назидание, помимо интереса и выгоды, заключающихся в том факте, что я, наконец, получил воздаяние. Но я должен сообщить еще одну вещь, пусть верит ей тот, кто хочет.

Это произошло на правой стороне парохода, в каюте второго класса, где я был тотчас закован в кандалы, причем и дверь тщательно заперли, как будто я был вторым Раффлсом.

Тем временем была спущена на воду лодка, и море безуспешно изборождено по всем направлениям, как это, без сомнения, многие помнят. Но или заходящее солнце, искрясь на набегающих волнах, слепило всем глаза, или же мое зрение сделалось жертвой весьма странной иллюзии.

Лодка возвратилась назад, винт заработал, и арестант с грустью глядел сквозь окошечко на залитую светом водную поверхность, которая, как он думал, навеки сокрыла его товарища. Вдруг солнце село за островом Эльбой, полоска перебегающего света мгновенно угасла, канув в безбрежном пустынном пространстве, а посередине этого пространства, на расстоянии приблизительно мили, или меня обманывало зрение, или действительно черная точка вырисовалась на сером фоне! Колокол звал всех к обеду, весьма возможно, что все, кроме меня одного, уже и перестали смотреть в ту сторону. Я было потерял свою точку из вида, но она опять вынырнула из воды, погрузилась в нее, и я наконец совсем сбился с толку. Но точка еще раз отчетливо промелькнула на сером фоне, направляясь к пурпурному острову под надвигавшимися на западе сумерками, подернутыми золотисто-вишневыми тенями. Наступила ночь, а я все еще раздумывал, была ли это голова человека или нет.

Примечания

1

Бог из машины (лат.) – выражение, означающее неожиданную, нарочитую развязку той или иной ситуации, с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора.

(обратно)

2

Что-либо вместо чего либо, один вместо другого (лат.).

(обратно)

3

Причина и источник (лат.).

(обратно)

4

Это я сам (лат.).

(обратно)

Оглавление

  • Джентльмены и игроки
  • Первый шаг
  • Умышленное убийство
  • Девять положений закона
  • Ответный матч
  • Дар императора
  • *** Примечания ***