КулЛиб электронная библиотека 

Жизнь и книги Льва Канторовича [Лев Владимирович Канторович] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Мессер Раиса Давыдовна










Каждые два года в Доме писателя имени Маяков­Ленинграде проводится конференция молодых литераторов. Они проходят в помещения Дома мимо ме­мориальной доски с именами писателей, погибших в дни с фашизмом. Некоторые из них были моложе нынешних конференций. Их жизнь оборва­лась самом взлете, но успели они немало. Об одном из ленинградском писателе художнике Льве Канторовичеэта книга.

Но она не только о нем, но и о его поколении, кото­рое всю свою сознательную жизнь готовилось и готовило других к схватке с врагом. Сейчас нам кажется стреми­тельным повзросление молодых людей в 2030-е годы. Это повзросление связано было с высоким чувством от­ветственности у тех, кто шел защищать границы Страны Советов, покорял Северный морской путь, устанавливал первые авиационные рекорды. «Времявперед!»таков был лозунг, который могли претворить в жизнь револю­ционные воля и энергия.

В наши молодые годы моложе казалась и литерату­ра. Двадцатипятилетний Александр Фадеев опубликовал «Разгром», двадцатитрехлетний Михаил Шолохов на­печатал первую часть «Тихого Дона» (и это не было его дебютом). Так же рано входили в литературу и другие бесспорно талантливые писатели. Хорошо помню огром­ный успех совсем юных авторов «Республики Шкид» Г. Белых и Л. Пантелеева. В у нас в Ленинграде вышел первый роман девятнадцатилетнего Ю. Германа.

Очень рано стал писателем и Лев Канторович. Он работал в литературе около девяти лет, погиб в три­дцать. И к этому времени давно уже не ходил в начи­нающих«Холодное море», «Пост номер девять», «Кутан Торгоев», Полковник Коршунов», «Бой»... Одна книга следовала за другой.

У Льва Канторовича не случайные литературные при­страстия, в них отражено время. С начала 30-х годов и до последнего дня писатель пристально изучал жизнь. Это было в ту пору, когда мальчишки играли в погра­ничников и полярников, как теперь в космонавтов. О пограничниках снимались фильмы и ставились пьесы. О них пели песни: «И бойцу на дальнем пограничье от Катюши передай привет...», «На далеких берегах Амура часовые Родины стоят...» Стали легендарными имена пограничников Карацюпы и Коробицына. Молодые люди мечтали быть похожими на этих героев.

С такими героями подружился и писал о них Л. Кан­торович. После службы в пограничных войсках в году он как бы остался сверхсрочником. Он видел в защитниках рубежей страны людей, которые прини­мают на себя первый удар. В трудный час писатель оказался рядом с ними.

Товарищи Канторовича помнят его молодость, силу, энергию, говорят о красоте и мужестве. Он живет в их памяти. Читатели знают лучшие его произведения. «Че­ловек это то, что не умирает вместе с телом, но оста­ется в общем движении живых»,заметил как-то пи­сатель Петр Павленко. Обращаясь к жизни Льва Влади­мировича Канторовича, мы скажем о его пути и книгах, о его рисунках, о том, что осталось после яркого и муже­ственного человека:


Пусть в часы величия и славы
Вместе с нами выйдут на парад
Канторович, павший у заставы,
Инге[1] не вернувшийся назад.

(Е. Рывина)



Первая глава




справочной книге «Весь Петроград» за 1915 год на странице 281 сообщается: Канторович Влади­мир Абрамович, помощник присяжного поверен­ного, жил по Суворовскому проспекту, 48—54, литератор. Суворовский, 48... Дом на углу Кирочной и Суворовского пережил войны и блокаду, помнит красноармейцев, шагавших к Смольному в ок­тябре семнадцатого, и зарево пожара в блокадном гос­питале, что расположился неподалеку. В этом доме 3 февраля (21 января) 1911 года родился будущий ху­дожник и писатель Лев Канторович.» Отца знали не только как юриста, хотя именно эта профессия давала возможность семье жить в Петербурге — Петрограде, слово «литератор» не случайно появилось в книге «Весь Петроград». Юрист и литератор из 54-й квартиры писал стихи и даже печатал их, правда под псевдонимом, встречался с писателями, критиками, художниками. Двое его детей росли в атмосфере, располагавшей к ран­нему раскрытию дарования. Леву не влекло к стихам, но очень рано он начал рисовать. Он делил лист бумаги на клетки, брал в руки карандаш и на ходу придумывал сюжет рассказа, в каждую клетку занося очередной эпи­зод. Сестра Оля[2] должна была сидеть рядом, иначе брату играли в Часто он в за и в про­в игр.

В 1922 в откры­Город го­поры, еще на памяти был недавний искали приюта на и уже об Возглавил и им режиссер Брян­Конек-Горбунок, а А. Бруштейн, А. Макарьева, С. Маршака А. А. Брянцев собрал вокруг себя худож­ников, молодых артистов, заведовать литературной пригласил Самуила Яковлевича Маршака. Как и многие ленинградские ребята, Канторович видел представления ТЮЗа, вскоре он оказался там не зрителем. Один из отца, критик Корней Чуковский, обратил внимание мальчика, Сначала художник Михаил Александрович Григорьев, не­обычной биографии, летчик мировой войны, занимался с Левой индивидуально, а потом при­гласил его в художественную студию им. 3. И. Лилиной, тогдашней Петроградским губернским отделом воспитания. Студия была тесно связана с ТЮЗом, от бывшего особ­няка на улице Чайковского и сту­дийцы делили время между театром и учебными клас­Б. Зон сцениче(приходил занятия Брянцев), актеры были часто сверстниками тех, кто зале. Одаренных ребят собрал вокруг себя ху­дожник М. Григорьев, который наряду с В. Бейером и М. Левиным оформлял многие спектакли ТЮЗа в 20— годы.

просьбе автора родственница Л. Канторовича А. Варшавская написала о семье, в которой рос буду­щий писатель: «В доме.. всегда было много веселых за­тей, частые гости, шарады, игры, специально написанные юмористические стихи, инсценировки, в которых актив­участие принимали дети — Лева и Ляля». Лева часто свои художественные способности. Однажды рождения отца он собрал его стихи в книжку, как настоящую.

студии не расставались и в летнюю пору. с артисткой Еленой Николаевной Горловой отправлялись далекие путешествия по Крыму и свидетельству Е. Горловой, «Левушка вы­своим бесстрашием и первым совершал переходы трудных мест, иногда нарушая требования осто­рожности...» Характер вырабатывался в детстве. Лето 1927 года молодые художники вместе с М. Григорь­провели в Весьегонске, на Мологе. Жили коммуной в оформляли местный клуб.

В году двенадцатилетний Лев Канторович поте­рял человека большой культуры, оказавшего силь­ное сына. Довольно скоро семье стало туго­мальчик использовал свои возможности рисоваль­щика посильного заработка в качестве помощника Больше всего времени Лева проводил в ра­тюзовскими спектаклями вместе со своим учитут же общался и с театральной молодежью и с режиссерами. 1924 году Григорьев оформ­лял «Тома Сойера», в 1926-м участвовал в работе над «Тилем Уленшпигелем». Затем были «Разбойники» Шиллера и «Принц и нищий». Школой для молодого худож­ника становились театральные зарисовки. Они требовали наблюдательности, быстроты реакции. На одной из таких зарисовок 1927 года, сделанных «сухой кистью», запечат­лен восседающий на коне герой тюзовского спектакля Дон-Кихот (Н. Черкасов) и склонившийся перед ним его верный оруженосец Панса (Б. Чирков). Этот рисунок всегда висел в кабинете Черкасова...

В 1928 году, после девятилетки, — она помещалась в Басковом переулке, в доме бывшей гимназии княгини Оболенской,—Лев Канторович поступил в Институт истории искусств, но проучился только год. В 1929-м он оформил свой первый самостоятельный спектакль, начал работать в молодежной газете «Смена» и даже возгла­вил ее художественный отдел. Теперь он мог считать себя профессиональным художником.




среде молодых ленинградских художников конца 20-х годов Лев Канторович стал заметен. В ту пору моло­дые журналисты, начинающие писатели, художники не были разобщены. Встречались на Фонтанке в Доме пе­чати, в редакциях «Смены» и «Юного пролетария», в ши­роком коридоре третьего этажа бывшего зингеровского дома (Дом книги), где помещалось Издательство худо­жественной литературы (ГИХЛ).

Первой большой самостоятельной работой Льва торовича стали декорации и костюмы к спектаклю фи­лиала Красного театра (Госнардом) «Набег», поставлен­ному режиссером Вейсбремом по одной из ранних повестей Вс. Иванова в сезон 1929—1930 года. То, что оформителю спектакля 18 лет, никого не удивило: моло­дые прозаики и поэты не только печатали в этом возрасте свои произведения в периодике, но готовили к печати (и выпускали!) первые повести и даже романы. В кругах молодежи вместе с ленинградцами были при­юные дарования из провинции «завоевы­вать» столицы. Ленинградец Канторович сходился с ними легко, как и со старожилами, видевшими дет­глазами грозные события революционных лет.

В «Смене» к прежним товарищам Канторовича из сре­ды театральной прибавились новые: при редакции была литературная группа, которую вел Виссарион Саянов, сюда приходили Б. Корнилов, О. Берггольц, Б. Лиха­рев, в редакции бывали Ю. Герман, Г. Гор, Л. Рахма­нов — в будущем известные писатели. В самом коллек­тиве «Смены» художник постоянно общался с журнали­стами А. Розеном, В. Дмитревским, Л. Радищевым. Последний оставил еще не опубликованные воспомина­ния о совместной работе с Канторовичем. «Помню, как в редакции комсомольской газеты «Смена» появился спор­тивного вида юноша, рослый, красивый такими рисуют летчиков, танкистов, покорителей Арктики. В дальней­шем, как мы знаем, это впечатление полностью оправда­лось. В те времена, а это был конец 20-х — начало 30-х годов, выполняя срочные задания — а они почти все были срочными, — художники рисовали прямо в редакции. В шуме редакционного дня, под звуки телефонных звон­ков и трескотню пишущих машинок Лев Канторович пре­спокойно работал. Это хладнокровие нередко выводило из себя нервного секретаря редакции, который начинал «пороть горячку» задолго до необходимого срока...

— Лева, искания потом! Надо же сдавать.

Лев Канторович часто переделывал рисунки по не­скольку раз. Иногда нам это было непонятно. Казалось, что рисунок уже вполне готов и вполне годен для печати, но художник вдруг все начинал сначала. Он укладывался в отведенное для него время, но если считал нужным переделать рисунок, то использовал это время до послед­ней минуты. Рядом с двумя опытными ремесленниками,

В.

К. 1930

и шой

положение Л. общими (1927),


На

Книга вой мировой и В ней

На в рый на куски, щупальца и на ловы, одна в В ки из с Швейка и дат. Письмам Шихтеля знаменитые «Пуанкаре? Ну, это (Напомним времени, что «Правда» в 1930 году М. Кольцова «Пуанкаре-война».)

Страшные с сатирическими портретами социал-демократов, голосо­вавших за военные кредиты. Так читатель видит и тех, кто разжег войну, и тех, кто потворствовал военному по­жару. Недавнее прошлое и сегодняшний день оказались связанными между собой. Текст и рисунки отразили по­дробности военной и политической жизни в годы миро­вой войны и факты текущей международной политики. Здесь и в тексте и в рисунках использованы материалы прессы, телеграммы, радиосообщения. Авторы не претен­довали на какие-то открытия, главным для них была до­кументальная обоснованность, достоверность. Кажется, как в детстве, художник сделал квадратики, в которых давал картину в последовательности — эпизод за эпизо­дом. Солдат, безнадежно рвущийся из пут колючей про­волоки. Раненый русский матрос с повязкой на лбу: «Которые временные, слазьте!» Силуэты немецких рево­люционных рабочих, отбрасывающие гигантские тени. Пастор, призывающий школьников бороться с революци­ей и большевизмом; за спиной пастора—офицер. (Этот же офицер появляется и на других рисунках — характер­ное для художника стремление к развитию сюжета.) И еще, и еще — кадры газетной хроники. Молодой ки­тайский революционер, казненный чанкайшистами. И не­мецкий комсомолец, избитый полицейскими. И француз за тюремной решеткой: приговорен за антимилитарист­скую пропаганду среди рекрутов. И немецкие рабочие в схватке со штрейкбрехерами.

Авторы подчеркивали опасность фашизма, тень кото­рого уже нависла над миром. В тексте приводятся мили­таристские призывы Гитлера, еще только рвущегося к вла­сти, а на рисунках рядом изображены военный в каске с фашистским значком и штатский, у которого в каждом глазу по свастике. И у того и у другого страшные ноздри-дыры, напоминающие отверстия орудийного ствола...

Сегодняшнему читателю тексты и рисунки книги «Бу­дет война» не покажутся глубокими. По существу это иллюстрация газетных сообщении. Авторы не только сами работали в газете, но и черпали из нее материал. Для самостоятельного анализа событий молодым худож­нику и очеркисту не хватало ни общественного, ни жи­тейского опыта. Войну они сами не видели, но дух вре­мени уловили. В их работе подкупает убежденность, искренность, выраженная словами: «Массы трудящихся уже не должны быть застигнуты войной врасплох». Ради утверждения этой мысли и была создана книга.

Интересно свидетельство Л. Радищева о совместной работе с Л. Канторовичем над книгой «Будет война»: «Он не мог быть только художником, т. е. человеком, ко­торый, прочитав рукопись, делает в ней иллюстрации, он явно не помещался в это традиционное амплуа «худож­ник». .. Мы делали книгу вместе в полном смысле этого слова. Невозможно было определить, кто из нас автор, кто соавтор, да мы этим и не занимались. Я ему читал каждый кусок, он мне показывал эскиз каждого рисунка, иногда все это мы обдумывали заранее. Возникали, ко­нечно, и споры...»

Театральный художник Л. Канторович шел вслед за своим учителем М. Григорьевым. Политический карика­турист, он стремился походить на прогрессивных запад­ноевропейских художников-графиков той поры: Георга Гросса, Кете Кольвиц, Джона Хартфилда. Об этом сво­ем увлечении, особенно Гроссом, Канторович высказы­вался неоднократно. Патетика, лаконизм художников были ему по душе. Его привлекали подчеркнутая графичность, резкость светотеней. Плакатный характер этих работ позволял добиваться и психологических решений. Именно такой выразительности добился, например, Кан­торович в трагическом портрете убитого Либкнехта. (Стоит напомнить, что незадолго до начала работы над этими рисунками отмечалось, в частности «Сменой», де­сятилетие со дня гибели Розы Люксембург и Карла Либкнехта.) Но таких удач было немного. В основном рисунки книги «Будет война» прямолинейны, часто по-журналистски поверхностны. Молодому художнику было далеко до уровня искусства своих кумиров. Но по­литическая мысль, эмоциональный строи их работы были схвачены верно. Не хватало самостоятельности, изобра­зительной культуры.

Рисунки на темы антивоенной борьбы и классовых битв в странах Европы и Азии несли большой налет условности. Но сама стилистика рисунков отразила стрем­ление автора дать материал, соединяя документальность с патетикой. Молодой художник выразил в своих рисун­ках отношение к происходящему: то чувство жалости и сопереживания с жертвами военного психоза, то совсем иные чувства — иронию, гнев, когда он видел проявления захватнического милитаристского духа.

Характерно включение в книгу фотографий. Худож­ник не стал рисовать крупным планом красноармейцев, наши самолеты, корабли, домны все, что отражало се­годняшний день страны. Фотографии органично вошли в альбом, подтвердили его документальную основу. Чита­тель видел фотографию В. И. Ленина, «Аврору». В од­ном случае на книжном развороте фотография китайского реакционера соседствует с рисунком, изображаю­щим его жертвы. Кстати, на обложке рядом с именами художника и автора текста значится: «Фото Н. и Ф. Штерцер».

На красной обложке книги, на фоне зарева, стоял солдат. Его вытянутая рука держала винтовку, которую он воткнул штыком в землю. На последней странице (обложке) тот же солдат воткнул штык в одного из бур­жуев, нынешних «хозяев жизни». Текст под рисунком гласил: «Печатник Рюгель. Тысячи Рюгелей закончили когда-то войну, воткнув штыки в землю. Теперь они об­ратят их против своих угнетателей... против поджигате­лей войны. Бессильны будут тогда орудия в руках угне­тателей. Это будет последняя война».

мировая война протекала совсем иначе. Не авторы, молодые люди начала 30-х годов, но и деятели, искушенные в политике, не могли представить грозную действительность 40-х годов. Наивность многих тогдашних воззрений, отразившихся в этой книге, мы должны оценивать исторически. Но чувство мобилизационной готовности, молодежью.

В творчестве Л. Канторовича участие в работе над книгой «Будет война» не было случайным. Сменовские ри­сунки за подписью «К30» уже подводили его к этому ма­териалу. В том же направлении шли и другие его работы, например иллюстрации к антивоенному роману Чарльза Яна Гаррисона «Генералы умирают в постели», печатав­шемуся в журнале «Юный пролетарий» на протяжении многих номеров 1931 года (начиная с № 1). Герой романа, восемнадцатилетний канадский парень, познает весь ужас мировой бойни. Он начинает думать о том, зачем эта война, почему гибнут люди, скорбит о погибших то­варищах. На рисунках Канторовича (вот где появляется одновременно фамилия художника и подпись «К30») новобранцы в окопах, солдаты под страшной бомбежкой, убитые, картины «отдыха», во время которого происхо­дят страшные буйства. Запоминается сцена: маленькие, будто игрушечные дома городка и огромный пьяный сол­дат. Это было вполне в духе гиперболизаций Георга Гросса, наиболее полное представление о манере кото­рого дал И. Эренбург в своих мемуарах: «Он изображал героев минувшей и будущей войны, человеконенавистник ков, обвешанных железными крестами. Критики причис­ляли его к экспрессионистам, а его рисунки сочетание жестокого реализма с тем предвидением, которое люди почему-то называют фантазией. Да, он осмелился пока­зать тайных советников голыми за письменными столами, расфуфыренных толстых дамочек, которые потрошат трупы, убийц, старательно моющих в тазике окровавленные руки. Для 1922 года это, казалось фантастикой, в 1942 году это стало буднями».[3]

Когда Канторович в середине между этими датами рисовал хищников, рвущих земной шар на куски, он по­мнил Гросса. И когда он рисовал солдата-великана или огромный кулак, вставший на пути поджигателей войны, он тоже помнил немецкого художника. По, конечно, те­матика рисунков определялась конкретной атмосферой того времени.

В начале пути двадцатилетний художник находился под влиянием творческой среды, где военно-оборонные интересы господствовали. Его рисунки появлялись не только в газете и журналах обычного литературно-худо­жественного профиля, но и в таких специальных по своей тематике, как ленинградский «Залп». В 1932 году ху­дожник иллюстрирует (№5) рассказ Н. Тихонова «Клинки и тачанки». Он изображает красноармейцев вместе с ло­шадьми, дает индивидуальные характеристики Надеину, Кайданову, Ловцову, проявляет интерес к миру еще не­знакомому. В другом номере журнала (и здесь появля­ются одновременно подпись и фамилия художника) — седьмом — рисунок, вовсе не похожий на плакаты и ка­рикатуры: тонкие, почти воздушные линии, легкий абрис старого Петербурга, дамы, господа офицеры, прохожие — все, что увидел герой-гардемарин из романа Л. Соболева «Капитальный ремонт» в столице империи. И еще рису­нок к рассказу Н. Тихонова «Пулеметная горка». И сю­жетный рассказ из двенадцати рисунков (№ 8) «Комсо­мол в гражданской войне». В этих рисунках-квадратиках через многие страницы журнала художник показывал, как шли защищать Петроград от Юденича — шли, поры­вая с патриархальными буржуйскими семьями, как ухо­дили вместе с отцами-рабочими защищать революцию.

лась ЛОКАФ Литературное объединение Красной

Раздумья о будущей войне возникали и торов, на иные темы. Патриотические пробуждала тогда вся литература, которая предвоенной и была ею по существу.

антиисторично прямо сопоставлять ную книжку война» с произведениями но говорить о исканий, путь Канторовича и Открытая антивоенная ция, понять социальную природу войн, сатирическое раскрытие обусловленности XX буржуазным строем вот главные черты разных масштабам и формам.

Книга прежде всего факт творческой биографии самого Канторовича. Но ее агитационность патетика общественное настроение тех лет: щение передышки, предоставленной нам рией. И ощущение разносторонне передавала ратура.

В наши дни уже мало кто помнит, что в начале годов в Ленинграде издавался журнал «Борьба миров». В номере 8-9 за 1932 год журнал опубликовал рисунков Канторовича, сопровождаемую текстом ля Дмитрия Острова. На двадцати двух журнальных страницах были напечатаны рисунки о жизни до революции и участии ее в революционной борьбе. гие жилища, рабочие, среди которых подростки, щие вдоль заводской стены или согнувшиеся под стью чугунных брусков. Молодые парни, пришедшие город с надеждой получить работу, это и многое изобразил художник. Сейчас, спустя десятилетия, очеви­ден социальный пафос этих рисунков, имевших значение для развития Канторовича художника и писателя. Но одновременно ясна и односторонность плакатно-иллю­стративного изобразительного решения. Так, например, показана жизнь рабочей бедноты в дореволюционное время, классовое расслоение. Но на рисунке поп, кулак и фабрикант, это условные фигуры, а не образы, здесь лишь выражено авторское отношение к врагам. На мно­гих других рисунках так же противопоставлены нищета и богатство.

Выразительнее оказались рисунки, относящиеся непо­средственно к революционным дням, они художественно более дифференцированы. Здесь индивидуальные порт­реты и групповые композиции. По-разному прощаются с родителями, уходя на фронт, одни порывают с семь­ей, другие получают поддержку, понимание. Из группо­вых портретов запоминаются рабочие-комсомольцы в це­ху, строй молодых бойцов перед комиссаром, группа вооруженных бойцов... Иногда рисунки развернуты в связный сюжет, показывают судьбу одного из детей ре­волюции. Таков гармонист Астахов. Сначала он маль­чишка с рабочей окраины. Позднее его песни поет моло­дежь Московской заставы. Он идет защищать Петроград от Юденича... Эти рисунки молодого художника, начи­навшего свою жизнь в искусстве, говорят о направленно­сти его общественных и творческих интересов. Но эти публикации лишь фиксировали отдельные реальные мо­менты поведения героев, чаще всего были фрагментарны. Из суммы таких зарисовок еще не складывались социаль­ные биографии, не возникали картины революционного воодушевления. Есть в рисунках бытовая детализация, юмор. Изображая трудное время, художник, верящий в победу добра над силами угнетения, желающий счастья и радости своим героям, показывал их жизнелюбие. Пи­терские пролетарии, молодые бойцы гражданской войны и в дни боев смеются, подшучивают друг над другом.

Рисунки были резко графичны, контрастны, в них ска­зывался жизнеутверждающий характер поисков худож­ника. Но иллюстративность, отсутствие крупной мысли не вели к обобщениям. Перед нами скорее сумма примеров к заданным тезисам, чем самостоятельная работа. Это еще для Канторовича материал газетный, книжный, а он был художником, который вдохновлялся тем,

В номеров журнала «Борьба миров» 1932 год (№ 7) появилась совместная публикация Л. Радищева и Л. Канторовича под названием «Повесть о двух городах». В журнале были и фотографии Н. Штерцера. Сохранились также в Литературном музее Пушкинского Дома рисунки и фотографии, которые не были использованы в журнале. Можно предположить, что авторы думали о книге, подобной альбому «Будет война». В «по- вести» речь идет о двух городах Гамбурге и Ленинграде. «Нужно пройти в эти кварталы, куда гиды не приводят путешественников», — говорится в журнальном тексте о Гамбурге. Художник рисует безработных, освещенный тусклым фонарем переулок в рабочем квартале, женщину с отчаянием в глазах. На другом рисунке умершая, очевидно покончившая с собой, женщина, рядом на кровати ребенок, на стуле сидит отец-рабочий. Рисунки перемежаются фотографиями: застывшего гамбургского порта и оживленных причалов в Ленинграде, новостроек нашего города. На рисунках, которые не были опубликованы,[4] страницы истории Петербурга. Тут и смотритель работ в мундире и треуголке, и полуголый работный люд. Старый завод XVIII века и буржуазный город конца XIX века. По замыслу противопоставление было двойным: современного Ленинграда Гамбургу и Ленинграда Петербургу. К сожалению, журнальный вариант оказался обедненным. Так, если в тексте Л. Радищева говорится о гамбургском восстании 1923 года, о Тельмане, то рикартины уличных боев гамбургских рабочихкровавой повязкой на голове, несущий знамя, и т. д.), не были опубликованы. Нет и порКирова на фоне новостроек. Здесь, как и в других случаях, рисунок монтировался с фотографией. и неполнота публикации сказывается на общем вос«Повести о двух городах», но известные сла­совместной с Л. Радищевым работы проздесь. Гамбург, западный мир, да и старая Россия — все для авторов был материал книжный, Аналитичность и историчность приобретались постепенно, нелегко и стали когда он обратился к лично пережитому, со­ставившему его судьбу.

Канторович рисовал всегда. Его ранние книги были альбомами рисунков, а первое литературное произведе­ние он посвятил художникам. Все его книги вышли с его иллюстрациями и были им оформлены. Излюбленная пи­сателем и художником тема границы отразилась во мно­жестве его работ. Большая часть рисунков Канторовича, хранящаяся сейчас в Институте русской литературы AН СССР (Пушкинский Дом), относится к жизни по­граничной заставы. Число этих рисунков значительно больше опубликованных в его книгах. С любовью — то в драматических эпизодах, то в юмористических — изо­бражал он боевые дела пограничников, бытовые сцены из их жизни, природу дальних пограничных районов.

Сравнение вариантов одних и тех же рисунков обна­руживает упорство художника в работе над любимыми мотивами, строжайший отбор для публикаций. Начиная с 1936 года к каждой из выходивших в свет своих книг он делал по нескольку десятков рисунков. Естественно, что в самих книгах могли появиться лишь некоторые из них. К своим карандашным наброскам, к графике, к рисункам тушью, особенно если они предназначались для обложки, автор постоянно делал примечания о предполагаемом сочетании цветовых пятен. Пейзажи Тянь-Шаня, портреты пограничников и местных жителей с усиливают впечатление читателя о сущности, иллюстрации были любимых героях, таких как ник, чей портрет неоднократно воспроизводился ником, таких как полковник Коршунов из повести. Повесть эта была щедро проиллюстрирована, к каждому ее изданию можно добавить много рисунков. Особенно выразительны два не публиковав­шихся рисунка. На одном изображены два пограничника в горах. Их лица напряженны и вдохновен­ны. На другом рисунке Коршунов идет по ночной Москве, мимо старомосковского особняка. На противоположной стороне улицы новостройка предвоенной Здесь ощущается и стремительный ритм новой жизни, лирический, немного грустный взгляд на старую, и уютную красоту ушедшей эпохи. Лицо героя и энергию и задумчивость, кажется, что герой ляет о прошлом и настоящем, сравнивает их. В с изданиями «Коршунова» стоит вспомнить о трехцветной эмблеме пограничных войск (зеленой, красной и желтой), нарисованной Канторовичем. Лишь однажды этот сунок увидел свет в издании повести «Детской турой» в 1963 году.

Лев Канторович иллюстрировал ряд русских и бежных повестей и романов, классических и В этих работах сказались его пристрастия. Естественно обращение художника к образу пылкого мексиканца одноименном рассказе Джека Лондона, к «Американской трагедии» Т. Драйзера, — запоминаются злорадные вательские рожи в картине суда, прощание Клайда с терью перед казнью. Понятно, что и «Пограничники» «Андрей Коробицын» М. Слонимского были его мами. Глубокий интерес к зарубежному миру сказался в обращении к романам Д. Дос-Пассоса «1919 год» и паралель», к книге японского писателя Кобаяси. жая демонстрацию японских рабочих, разумеется, вспоминал Канторович дни своего пребывания в этой стране...

 В паспорте Канторовича есть пометка: «выдан взамен сгорсгорел паспорт в кавголовской избушке, у ххранилось лыжное снаряжение с паспортом сгорела тогда серия иллюстраций «Хаджи-Мурату» Льва Толстого, одной из люполковника Коршунова. Видевшие эти ри­близость к толстовскому тексту.

отмечаются юбилейные даты писателя, обыч­но в ленинградском Доме писателя имени Маяковского устраивают выставки его работ — тут и графика, и аква­рели, и портреты в масле. Вся жизнь Канторовича, его увлеченность путешествиями, его дружба с погранични­ками, его любовь к литературе и театру отражены в этих многочисленных работах, показывающих развитие Канторовича-художника. Чтобы оценить уровень этих работ, достаточно сказать, что в Москве в Театральном музее имени А. Бахрушина хранится портрет С. М. Михоэлса работы Канторовича. Портрет выставлялся в одну из го­довщин со дня рождения великого актера.

О Канторовиче — сатирике-карикатуристе, о тонком юморе его рисунков высоко отзывается известный ленин­градский художник В. Гальба. О его способности любое свое впечатление передать зарисовкой вспоминают мно­гие литераторы. Критик Б. Костелянец, например, рас­сказал, как однажды заговорили они с Канторовичем о знаменитом немецком фильме конца 20-х годов «Варь­ете» с Эмилем Яннингсом и Лиа де Путти в главных ро­лях. Фильм этот десять лет не сходил с экранов. Канто­рович не только рассказал о своем впечатлении от филь­ма, он стал тут же рисовать на листках бумаги сцену за сценой, в клеточках совсем как в своих детских рисун­ках.

Писатель Г. Гор написал настоящего очерка

«Хотя с Львом Владимировичем я встречался в разное время года, мысленно я всегда видел его широко шагающим в большой мороз без пальто и, разумеется, без шапки. Зимний фон сливался с его фигурой, мир вдруг превратился в полотно, в одну из картин, торую Канторович в эти дни писал. Свое время вич делил в равной мере между любимыми занятиями литературой и живописью, графикой. О литературе говорили с ним редко, гораздо чаще о живописи и гра­фике. В 1939 и 1940 годах мы оба увлекались замечатель­ным искусством ненецкого художника Константина Пан­кова и вместе принимали участие в организации его вы­ставки в Доме писателя имени Маяковского. Я помню, как мы стояли возле только что повешенных картин Пан­кова и Лев Канторович говорил: «Посмотри, это особый мир, где все открыто взгляду. Картина словно просит зрителя, чтобы он в нее вошел. И действительно, мне хо­чется войти в картину Панкова, как входят в лес, под­няться на одну из этих гор, познакомиться с изображен­ным охотником».

Он говорил об этом с таким убеждением, так горячо, что мне казалось — вот-вот совершится чудо и мы, зри­тели, сольемся в одно целое с изображением на холсте.

Уже дома, вспоминая сказанное Левой и вдумываясь в смысл его слов, я понял, что Канторович говорил не только о картинах Панкова, но и о себе, о своем стрем­лении к цельности во всех проявлениях жизни и искус­ства, о своей неотделимости от времени и жизни».

Конечно же, перед нами и воспоминания о личности писателя, и рассказ о том, какую роль в жизни Канто­ровича играло изобразительное искусство.

Много, очень много нарисовал Л. Канторович. Рабо­тал он скромно, без малейшей рекламы. Хорошо, что со­хранились его картины, рисунки, оригиналы иллюстраций.

ерить, что главным разговор о Канторовиче-художнике впереди, что будет издан альбом его рисунков, который позволит увидеть, сколько успел он за свою короткую жизнь.


ПУТЕШЕСТВЕННИК


дорога! Здравствуй, начало пути! Тот, много ездил, тот, кто любит ездить, наверное, хорошо знает веселое настроение путника, начинающего длинное странствие. Еще много километров впереди, еще много дорог и дней впереди, еще будут места красивей, чем эти холмы, дороги лучше и хуже, но первый день пути, первые десятки километров всегда хороши, и в этот день всегда весело. Путешественники, охотники, военные люди, моряки, летчики и шоферы, наверное, поймут меня...» Так писал Лев Канторович, так передавал он ощущение человека, непрестанно стремившегося в путь. «Лева, ко­торый никогда не сидит на месте» и «ставит рекорды», своими странствиями давал друзьям повод для постоян­ных шуток. Когда же одна за другой стали выходить его книжки, в которых отразился опыт путешественника, стало ясно: эта страсть к путешествиям не просто «охота к перемене мест». В двадцать один год он отправился в одну полярную экспедицию, в двадцать два — в другую. Затем последовали длительные поездки на границу — ближнюю и дальнюю. За месяц до начала войны, как бы подводя итоги своих путешествий, он сказал, что провел в странствиях «треть жизни». «Я был в нескольких по­лярных экспедициях, на лыжах ходил по Хибинам, пла­вал на яхте, пешком бродил по Кавказу, летал на само­лете, ездил верхом, на собаках, на оленях...»

 В 1932 году произошло событие, имевшее последствия во всей дальнейшей жизни художника Льва Канторовича. Он стал участником знаменитой экспедиции на ледоколь­ном пароходе «Сибиряков» по Северному морскому пути.

Первые советские арктические экспедиции это эпоха. Сейчас они уже превратились в легенду. А в они были предметом всеобщего внимания, темой «Нашим юношам ся, снега...» писал в ту пору поэт Я. ляков.[5]

Когда в феврале 1971 года отмечалось 60-летие со рождения писателя, его старый товарищ по газете на» А. Розен рассказал по телевидению о том, нажды пришел Канторович в редакцию крайне бужденный сообщением об организации экспедиции «Сибирякове» из Архангельска в Тихий океан за одну вигацию. Такого еще не было. Одни сомневались, убежденно доказывали правоту руководителя профессора О. Ю. Шмидта. «И конечно же, мы ни на нуту не усомнились в том, что Лева непременно окажется участником этого похода. И не ошиблись». Канторович добился включения в состав экспедиции. Ничего ного в этом не было. Его настойчивость объяснялась рактером: юношеской любознательностью, жаждой ствовать в делах, где он чувствовал возможность полезным.

Очевидно, Л. Канторович сразу понравился Шмидту, который лично отбирал участников экспедиции. сложнее было попасть в состав экспедиции ныне ному живописцу Ф. Решетникову. Подкараулив Шмидта у дверей редакции Большой Советской Энциклопедии, буквально на ходу набросал его портрет и на следующий день преподнес профессору со словами: «Я Решетников. Меня знает Муханов, ваш спутник в диции 1930 года. Хочу ехать с вами на «Сибирякове», тов исполнять любую работу». Шмидт, однако, решительно. И лишь позже, после вмешательства экспедиции профессора В. Ю. Визе и новсвоих способностей карикатуриста, зачислен... библиотекарем.

месяца продолжался поход, за кото­страна. Лев Канторович официально чис­приходилось быть и матросом, его членом судового бюро комсомола.

экспедиции была целая группа, которую в «травоядными». Вместе с художниками и Решетниковым в нее входили киноработ­кинорежиссером В. Шнейдеровым (много программы кинопутешествий по телеви­С. Семенов, корреспондент «Известий» В книге С. Семенова есть некоторые штри­что вносили «травоядные» в жизнь «После ужина вечернее веселье в нижней кают-компании достигло апогея. Художник Канторович рисовал карикатуру, изображавшую проект... Северного полюса на... слонах». Большая группа научных работников, давясь от хохота, быстрыми, четкими штрихами, ложившимися на под рукою Канторовича».[6] Научный руководитель диции запечатлел другой момент: «Пока шел в прибрежной полосе, мы все время встречали мухи самых причудливых форм. Освещенные льдины какой-то художника-фантаста. Л. Канторович целый день не дал своего поста на палубе и усердно работал Но работать приходилось, разумеется, не только Когда были обломаны лопасти винта, Шмидт что, для того чтобы поднять корму и произвести замену лопастей, нужно перебросить на нос (а потом обратно) 400 тонн груза. За исключением В. Визе в аврале при­няли участие все члены экспедиции, разбитые на бригады. «Каждая бригада работала по шесть часов, и перегрузка шла без перерыва день и ночь. Работали истово, до полного изнеможения. У многих ноги сгиба­лись под непривычной тяжестью, руки дрожали, сердце начинало бешено колотиться, забирала одышка... Уже к концу вторых суток аврала все 400 тонн были перегружены на нос... сибиряковцы намного превысили трудовые нормы грузчиков-специалистов..


Этот и другие эпизоды Канторович отразил в рисунках, о них не забыли и его товарищи. В 1956 году на вечер памяти Канторовича пришли ученые и пограничники, спортсмены и полярники, художники и писатели, деятели театра все, кто близко знал Льва Владимировича, работал вместе с ним.

Были здесь и участники лярных экспедиций.

Канторович запомнился им всего своей неуемностью, разносторонностью интересов. Из выступлений профессора-хирурга А. С. Чечулина и  наук Я. Я. Гаккеля вставал облик жизнерадостного молодого человека. Художник Ф. Ф. Решетников вспоминал о совместной работе на о друге, которому до всего было дело. В повести легендарного радиста Э. Кренкелпапанинской льдины работал на «Сибирговорится о том, как художники Канторович и Рбудучи в Токио, куда «Сибиряков» пришел дляподготовили свои зарисовки к выставке г«Асахи». Это краткое упоминание весьма примеречь первой советской русской выставке за которую организовали наши молодые хуРазумеется, их собственные рисунки отразили закончившийся героический переход. Через эти и другие рисунки можно было увибольших альбомах Л. Канторовича  — «По„Сибирякова“» (1933) и «Четыре тысячи миль на "(1934). Результатом первых экспедиций были книжки очерковой прозы «Пять японских (1933) «Холодное море» (1934).

«Поход „Сибирякова“» был первым отчетом художника и путешественника.

 В предисловии начальника экспедиции О. Ю. Шмидта говорилось, что Л. Канторович — художник, «работавший в первых рядах в самые трудные минуты экспедиции...» «Я надеюсь, — писал Шмидт,что эти рисунки талантливого художника еще более рас­ширят круг друзей Арктики».

Альбом из 16 рисунков (среди них многие в цвете) был сдан в печать через несколько недель после возвра­щения участников перехода в Ленинград. В кратком предисловии автор уведомлял, что он представляет работы, сделанные в Арктике, что он ничего в них не менял, «дабы сохранить полную документальность». Подписей под рисунками не было, лишь в самом начале на одной странице указывалось: «№ 1. Профессор О. Ю. Шмидт — начальник экспедиции на «А. Сибирякове». № 2. Капитан

людей, В капитана в изображении и мягкие линии гор собранности

В передать рет Среди и и эпизоды

 В вошла лишь малая часть «А. В то время как уже второй, он И на Лев Владимирович, (лишь в текст М. по истории Арктики, участвовавшему. Хотя в книге сведения об истории Северного ского и подробности самой конечно же рисунки. утверждал автор текста, построен шести рисунках, в которых художник моменты плавания».

Во весь ход экспедиции И изображены многие участники (О. Шмидт, В. Визе, Э. Кренкель), но особенно ны важные эпизоды, представленные с подробностями, в рисунках, следующих один за другим.  Так передан аврал, связанный с потерей винта и переносом груза с кормы на нос. Вот темы этого сюжета: рисунок, Шмидта, который, выслушав рапорт капитана, приказал начать работы по перегрузке: еще рисунок на нем изображено переодевание научных работников, которые становятся грузчиками; на следующем рисунке бегущие по палубе грузчики; радист Кренкель, упавший под тяжелым мешком; момент перекура; снова грузчики с мешками. Подобным же образом целая серия рков была посвящена заключительным эпизодам вы«Сибирякова» изо льдов. Такое, идущее еще с детлет и первых театральных зарисовок, стремление построениям обнаруживает в Канторовиче писательские задатки, которые вскоре проявились.


 После трехмесячного плавания по Северному морскому пути, а затем водам Тихого океана израненный льдами «Сибиряков» был отбуксирован в один из японских портов: предстоял ремонт. Так, неожиданно для себя, Л. Канторович вместе с командой корабля попал в Японию. Наблюдений и зарисовок хватило на книжку, в которой он впервые был не только автором рисунков, но и очерков, ярких и острых, отразивших впечатления прежде всего от встреч с художниками. «Пять японских художников» — так называлась книга. В ней выразительные портреты, психологические характеристики, свободные рассуждения и размышления. Очерки не равнозначны по глубине анализа, силе обобщения, но есть в них наблюдения, которые и сегодня звучат актуально. Конечно, автор-художник интересовался прежде всего тем, что представляют собой «основные элементы всей культуры современной Японии». Конечно, автор-путешественник стремился увидеть незнакомый мир, передать впечатления о далекой и близкой, соседней стране. Получились заметки живые, не банальные. Художник Канторович помогал рождению писателя. Без всяких скидок можно зать: и сейчас эта оригинальная работа, ставшая библиографической редкостью, будь она издана, ла бы читательское внимание.

 В книге шесть очерков, в пяти из них — пять и социально-политических характеристик. Первая глава (очерк) — ключ ко всей книге. На ее открытии Л. Канторович нарисовал портрет старого учителя японского ка, художника и историка искусств. Всю жизнь он мечтал посвятить себя одному только искусству рисования ной тушью и акварельными красками на тонкой рисовой бумаге и но шелку. Но он беден, бедняком был всегда и потому не мог позволить себе заниматься любимым лом. Старый учитель много рассказывал русским гостям о великих художниках и каллиграфах. Среди прочих историй он вспомнил и одну, которой открывается книга. Это легенда о двух художниках, она определяет сюжетное построение всех очерков, связана с финалом всей работы. Художников звали Бунцо и Ай-Гай, они жили восемьсот лет назад... Это легенда о двух судьбах, о   внешнем, поверхностном и о глубокой содержательности подлинного искусства, о том, наконец,  что прижизненная известность еще не определяет истинную ценность художника.

 ...Бунцо жил в богатстве и среди богатых, его картины покупали, и он был всем нужен. Ай-Гай не имел ничего. Он написал картину на тонкой японской бумаге и поставил имя знаменитого Бунцо: только так удалось ему продать картину и получить большие деньги. Когда Бунцо увидел «свою» картину, он сказал: «Я никогда не смог бы нарисовать так прекрасно». Герой очерка «Художник остался неизвестным и умер в бедности» не напрасно рассказал эту притчу, она связана и с его судьбой. Читатель увидит связь притчи и с последующими очерками, особенно с посвященным художнику Кимуре «Великий Кимура-сан, его ученики, фотографы и рекламы . Начинается очерк с рисунка на целую страницу.    


На рисунке автор книги изобразил пожилого человека в очках. С редкими волосами голова, еле приметная улыбка по­на маску. Тонкие вытянуты вперед. Первые же строки, слеза столь опреде­названием, харак­авторское отно­к «герою»: «Хозя­ин — юркий, сухой японец кимоно — Киму.. Все время суеулыбаясь и потирая коричневые руки,

Художнику Кимуре не удалось провести художника увидевшего самовлюбленного ремесленни­окружении эксплуатируемых им учеников. Вряд ли прощаясь и отвешивая поклоны, угадал мысли гостя: «Я подумал о том, что этот художник — сын народа художников, сын Страны Восходящего Солн­кроме экзотического кимоно и раскосых глаз не от купца средней руки нашей дореволюцион­ной России». Л. Канторович не только делает зарисовки рассказывает, он демонстрирует работы Кимуры — картины, и иллюстрацию к историческому роВсюду — профессиональный уровень и холодность, стремление «создать картину на строго национальном японском сюжете (быт, история) способами европейской живописи и рисунка и во вкусе средней ской буржуазии».

 Специальность следующего художника женщин. Л. Канторович начинает очерк рисунка сан уверенней, чем Кимура. Он смотрит перед собой, полный, стареющий мужчина без растительности на лице. Знаменитый художник рассказ о нем ведется, как того явно Ито бражением и описанием богатств хозяина этого берегу моря. Конечно, автор книги приводит и вания Ито из его трактата «Как нужно рисовать щин», и сами картины — акварели на шелке. Он выделяет одну из них, на которой изображены три щины в кимоно с корзинами на голове: «Эта картина годно отличается от всех остальных: колорит лаконичнее, строгая, продуманная

 Другие работы Ито, как может судить читатель, статичны, иллюстративны. В тексте же подчинено здесь творчество: «Сотни тысяч иен нас. Богат, очень богат наш хозяин. Великий он известнейший из художников Японии». Но, отдав ное мастерству Ито, показав его работы (включая ки из трактата), Л. Канторович не скрывает отношения мастера к своему творчеству и своего отношения образу жизни. «Картины, рисунки?» иронически шивает автор очерка. И отвечает: «Это средство для лучения прекрасных обедов, для обладания домом и дом для наслаждения старым великим

 Когда так относишься к искусству, оно мстит за И вот уже «стиль изложения в трактате напоминает цепт патентованного средства», а на картинах яркие, кричащие. В рисунке ремесленническое безукоризненная зализанность». Очерк «Обед у Ито-сан, специальность которого женщины» завершается кушаний и последнего «Мы еле сдерживали отвратительную смесь одновременно сладкого и соленого вкуса». Разумеется, эти строки е проявление бестактности гостя, речь здесь не столько о чае, сколько обо всем образе жизни Ито-сан, о сути его

Л. Канторовича нет двух одинаковых типов, очерков. Рядом с Ито и Кимурой Цудо-ни респектабельным, ни уверенным в том, как его изобразил художник сидяна кончике табурета, задумчивым, ушедшим в человек глубокий, думающий.

очерка «Изумительное наследство госпожи такое же, как и прежних, после портрета идет описание его внешности: «...Темно-бронс большими, немного раскосыми, карими глакосматой гривой седых, слегка вьющихся губа большого выразительного рта скрыусами. Усы такие черные, что кажутся наособенно в сочетании с белыми волосами». проблемен, чем прежние. Писатель не тольальбомом рисунков художника, но и размышляет о сложности взаимоотношений изобразительЗапада и Востока. Ему понятны сомнения чьи рисунки напоминали наброски пером «Ван-Гог во многом исходил от японОн нашел в искусстве Востока ответ на которые возникли перед ним в его работе. Цудо увидел в Ван-Гоге своего, почти соотеОн не мог не попасть под влияние великого это не подражание. Художник сумел перевсе полученное от европейцев и отобрать только действительно ценное для себя...» Ткнижке проблема органического сочетаи национального искусства. Именно Цудо, демонстрирующий такое сочетаКанторович считает единственно ценным у этого в отличие от больших полотен, написанных маслом и акварелью,— беспомощных и подражательных. Сам же Цудо не понимает ценности этих пейзажей, считая их сделанными «для удовольствия», это для него вообще не искусство. В лучшем случае они дадут его жене немного денег, когда он умрет.

 Правда, художник сомневается в своем нынешнем пути, он сознает, что переживает на старости лет кризис: «Я не знаю, куда нужно повернуть, с какой стороны подойти к моей задаче... Неправильно, не годится все, что я делал до сих пор». Будучи зрелым художником, прожив несколько лет в Париже, Цудо-сан убедился в невозможности механического перенесения на японскую почву иных национальных традиций. Последняя его работа — рисунок нового здания парламента в Токио. К сожалению, Канторовичу не удалось воспроизвести ни этой картины, ни пейзажей, поэтому рассказ теряет конкретность.

 В очерке есть лишь набросок картины, сделанной автором книги, — указано, какими красками нарисован парламент: серой, коричневой, лиловато-серой, отмечается мрачная символика, скучная техника письма. В данном случае автор книги мог рассчитывать лишь на понимание профессионалов, остальным читателям пришлось принять на веру его выводы.

 Более общий интерес представляет рассказ о встрече в мастерской с молодыми, по-европейски одетыми учениками Цудо-сан. В Японии 1932 года слышит ленинградский комсомолец вопросы о Советской России, ее искусстве, выставках, диспутах. Оказывается, молодые японцы довольно много знают о нашей литературе и искусстве. Они просят подробно рассказать о недавнем постановлении ЦК по поводу ликвидации РАППа.

 Казалось бы, интересные факты, однако автору не все понятно. Он не спешит увидеть в этой молодежи людей заведомо прогрессивных, не решается на основании одной судить об их идеологии. Наконец, он не увереннаучившись у своего метра мастерству, они станут более прогрессивными. Перед ними, по его мнениювозникнуть разные пути, тем более что и сам манашел еще своей дороги. В авторских выводахтой безапелляционности и прямолинейности, ксвойственны были рисункам в альбоме «Будет войнв серии «Дети революции». Итоговые оценки здесь более осторожны. Так, например, он иронически условиях японского полицейского режима ав«Новый парламент» при всей неопределенсимволического содержания этого произведения почти революционером...

Ученики искренне его идеи. Но трудно понять людей Востока. Быть многие из энергичных и преданных питомцев «революционного Цудо-сан» станут фашистами». Как видим, наблюдения и выводы здесь более сложны и разв очерке-притче, открывающем книгу.

 Сплав профессионального художественного анализа с политической проблематикой сильнее всего сказался в очерке «Араки-сан». Его герой официально признан одним из трех лучших художников Японии, персональная выставка Араки устроена во дворце самой императрицы. Очерк, так же как и предыдущие, предваряется выразительным портретом художника. Л. Канторович изобразил важного, надутого сановника с пухлыми руками, скрещенными на груди. В тексте сказано, что руки «желтые», читатель этого не видит — рисунок без цвета, графически передано главное: «Круглое лицо с выпуклыми глазами замкнуто и неподвижно, как маска Будды. Надменный и величественный, сидел он в широком кресле,  покрытом шкурой леопарда». В книге отдельные очерки, в них контрасты, сопоставления и отталкивания, но они связаны внутренне. Рисуя Араки, Л. Канторович помнил Цудо. Они во всем различны: даже сидят не одинаково.

с Араки что аристократ способен к живому своих чувств, но характер своего рисунка не стал хозяина оживленно беседующим о живописной культуре тока. Араки-сан умеет слушать и говорить. Он собеседникам свои представления об искусстве.

ник против подражания европейцам, он думает, кусство народа должно исходить из только этому народу национальных особенностей и диций. «Гораздо лучше ориентироваться на народное кусство, чем заимствовать у других национальностей».

 Слушая эти слова Араки, автор очерка, конечно ощущал контраст между внешним впечатлением и ностью аристократа-труженика, осуждающего тех, кто хочет отречься от традиций ного искусства. Он презрительно относится к жалким пиистам французских художников, чья творческая гия уходит на преодоление собственных чувств. «Они не художники. Они ремесленники, и плохие», Араки.

 Больше, чем в других случаях, в этом очерке проявляет себя как художник-профессионал, интересно собственно художническое кредо Араки-сан, поэтому приводится пламенный монолог японского стера о «Великой линии». Суть его такова: «Вы мир красок и объемов. Мы все видим прежде всего нию». Вместе с автором очерка проходим мы по ской, слышим пояснения ее хозяина и видим многие рисунки, занимающие целые страницы книги. Канторовича поразили красота и яркость красок на огромных акварелях по шелку (петух среди кукурузы, цапли, гузка, ласточки), свободное и смелое отношение художника к натуре и огромный труд: множество ланных черной тушью этюдов к картинам.

 Советский гость не скрывает своего интереса к ципам Араки, который говорит об истоках свободной широкой техники рисунка, о высоком владении ремеслом, дающем власть над материалом. Для мастера все важно: и техника рисования, и философия искусства, и сорт бумаги, и выбор кисти. Араки-сан с удовольствием показал и пояснил, как создается настоящая линия, и каждое движение на рисунке. «Научитесь у нас, возьмите у нас наше мастерство. Это поможет вам в вашей работе». В начале очерка автор признавался, не знает, как говорить с этим «восточным вельможей». Но искусство сближает людей, разговор состоялся. Ирассказал об отшельнической жизни в  своем цветов. Он изучал природу как натуралист птицы и цветы стали для него могучими тайн мироздания. Рафинированное искусство к высшим формам буддийских абстракций.

все ясно. Но в очерке происходит новый поворот. Мудрец, философ и художник раскрывается как политик. Он тратит десятки тысяч иен, устраивая в Сиаме блестящую выставку японского искусства. Сам отбирает картины, издает каталог. И все потому, что, проводя свой агрессивный курс, Япония стремится завоевать Сиам, подчинить его экономику и культуру, сделать колонией. Замкнутый ревнитель чистого искусства оказывается связанным крепкими узами с жизнью своего класса. Но он тупых и надменных японских аристократов, он понимает, что «не все спокойно в японском королевстве». Из разговоров с Араки-сан автор книжки делает вывод о том, что этот большой мастер не уверен в будущем старой аристократии, которая, слившись с буржуазией, теперь опирается не на самураев, а на фашистов и полицейских. «Бросая сотни людей в тюрьму, расстреливая и отрубая головы, стараются они задержать все растущее революционное движение. Яростно борются за старую Страну Восходящего Солнца».

 Молодой советский художник и начинающий писатель не мог увидеть только Японию искусства. Его рисунки начала 30-х годов показывают, как интересовался он жизнью мира, как вглядывался в будущее. Поэтому так естественно выходит он за пределы одного искусства связанного широко с жизнью страны и народа. В чие от других очерков этот завершается еще рисунком на котором Араки-сан изображен во весь рост. Выражение лица другое — на нем сосредоточенность, сомнение. В этот момент он отвечает на вопрос автора о путях со­временного японского искусства, о том, какое направле­ние окажется более жизненным — классическое, тради­ционное или «европейское», подражательное: «Я не могу предвидеть, что будет с японским государством через несколько лет. Что же я могу вам сказать о будущем японского искусства...»

 На смену трафаретным, вежливым фразам пришел серьезный разговор об искусстве и жизни, кризисе мысли и кризисе культуры и в конечном счете — о будущем Япо­нии, которая уже тогда начала свой горький путь, привед­ший её к жестокому поражению в войне. В очерке воз­никает портрет человека сложного, умного, большого художника уходящей культуры. И рядом с ним — достойный собеседник, делающий из услышанного серьезные выводы. От недавней прямолинейности нет и следа. Ав­тор размышляет и зовет к размышлению читателя. «И кто знает, о каких грядущих революциях он думает, говоря о судьбах японского государства и искусства». Так завер­шается портрет Араки-сан.

 В книге «Пять японских художников» текст органиче­ски связан с рисунками автора и приведенными репро­дукциями. Л. Канторович комментирует, разъясняет. «Это святой. Старик нарисовал его согласно древним кано­нам». «Мне не удалось достать репродукции картины Цудо-сан «Новый парламент». Поэтому я примерно на­рисовал композицию этой вещи». «Картина японского «европейца» с выставки «ТеМеп». Араки-сан прав - направление в японской живописи, беспомощное подражательное, не выдерживает сравнения даже со средними произведениями «классической» школы. Я был на огромной выставке «Теi-tеn» в Уэко-парке в Из множества картин «европейской» группы я не могу назвать ни одной, стоящей выше среднего уровня». «Берег озера после дождя. Акварель по бумаге с расплывом Выставка в Сиаме. На выставку в Сиаме Араки- салучшие образцы старояпонской живописи». опираясь на тексты очерков и дополняя их, Л. Кан­помогал своему читателю воспринять японское искусство.

 Своим наблюдениям над жизнью Японии посвятил Канторович заключительный очерк книжки — «Мне при­просить прощения у японского господина в ко­в темном пальто». Здесь важен не только персо­наж очерка, но прежде всего авторские выводы о соци­ально-политической действительности страны. С первых строк очерка («Японцы отнеслись ко мне прекрасно») не без иронии пишет Канторович, что советским гостям задавали бесконечные банкеты, показывали достоприме­чательности и знакомили с великими людьми с опреде­ленной целью: доказать, как прекрасна Страна Восхо­дящего Солнца, и скрыть «другую сторону медали». Хозяева не хотели, чтобы русские увидели нищих и без­работных, чахоточных женщин и рахитичных детей, зло­вонные улицы и гигантские дымные заводы, окраины го­рода, куда «не заглядывают иностранные туристы».

 Вопреки стараниям хозяев, художник все же ускольз­нул от бдительного ока своего «сопровождающего». Он интересовался не только японской живописью, поэтому смог побывать в скрываемых от туристов местах и сумел запечатлеть картины бытовые, а не только художествен­ную жизнь страны. Очерк сопровождается многими ри­сунками. Тут и портовые грузчики, и квартал бедняков, напоминавший Канторовичу о таких же улочках, где,


Есть в очерке и сатирические рисунки. Таковы «Мелкий торго­вец», «Ростовщик» и, конечно, «Мой шпик», тот самый господин, который упомянут в названии очерка. Портрет шпика (тросточ­ка, претендующее на значитель­ность выражение лица, выстав­ленная вперед грудь) — лишь по­вод для обобщения о мощной системе шпионажа и тайной поли­ции, которая топит в крови вся­кий зародыш революции. «Седь­мого ноября я видел, как раз­гоняли рабочую демонстрацию». Подробно описывая это выступле­ние трудящихся, автор говорит

наблюдения Канторовича насыщены острыми контрастами. Он увидел богатство и нищестраны, своеобразие ее быта и искусства. прежде всего в очерках видны профессиональные автора. Он не только знакомится с искусством но видит связь искусства с политикой, позицию в, казалось бы, чисто художеВместе с Араки-сан он критикует эпи­живописи и понимает возможность вза­японской живописи и европейской Но Канторович верит в рождение новой куль­туры, народными традициями. Символично книга. Здесь глубокое сочувствие талантли­который пока еще не может раскрыть пол­возможности. «Художник Ай-Гай, тот, что бедноты, напишет свои большие, картины. Он не останется неизвестным и бедности. А великий Араки-сан, подобно ста­увидит, что так ему никогда не нарисовать».

 Проблемы народного искусства, национальной специ­фики и связей мирового искусства, поднятые в свое вре­мя Канторовичем, существенны не только для 30-х годов и не для одной живописи. В современном искусстве Вос­тока и особенно Японии продолжается борьба за сохра­нение национальной самобытности, за творческое отно­шение к западным стилям. Достаточно сопоставить, на­пример, поток нынешних японских фильмов, копирующих американские ревю-«шлягеры», с шедеврами Акиро Ку­росавы («Расемон», «Красная борода») и Кенедо Синто («Голый остров»), чтобы оценить значение этой обще­ственно-эстетической проблемы, поднятой в книге «Пять японских художников».

Быстро рос уровень социально-политических и худо­жественных обобщений Канторовича.


В журналах «Борь

после завершения книги «Пять японских худсдачи в производство альбома об экспедиции на «Сибирякове», Л. Канторович вновь отправился на Север. За новой экспедицией — Лено-Хатангской — не следили отечественные и международные средства массовой но задачи ей предстояли серьезные, включая исследования нефтеносных районов севера Сибирледоколами «Русанов» и «Красин» шли другиевпереди их ждали тяжелые льды. Впослечленов экспедиции вместе с начальником Н. Н. останется на зимовку, другая (в том вернется в Архангельск...

 Об этой экспедиции известно гораздо меньше, чем о «Сибирякова». Но именно после нее вышла книжка очерков Л. Канторовича, в которой отразились оба Прежде чем говорить об этой книжке — она называлась «Холодное море», — скажем о любопыт­ном рукописном журнале, который был выпущен на «Русанове» издательстве «Красный Айсберг» в ко­личестве 1 экземпляр. На обложке журнала значилось: «Нордвический крокодил № 1», ниже было нарисовано упомянутое животное и следовал текст: «Дорогие това­рищи! В первый день нашего плаванья родился на свет «Нордвический крокодил». Веселый этот зверь изобра­жен на обложке. Он одном ботинке, так как носит он № 45, а во всем отделе снабжения ГУСМПа нашелся только один ботинок этого размера. Хвост крокодила обернут в газетку, чтобы не обморозить эту нужную часть крокодильского тела. На первых порах «Крокодил» по­знакомит Вас с некоторыми участниками экспедиции». Далее шли дружеские шаржи на работников кухни, на «геолого-физический выводок», на руководителя экспеди­ции. Этот журнальчик показывал, какую атмосферу вно­сил Канторович коллектив.

 Книжка же получилась вполне серьезная. Автор не хотел, чтобы у читателя возникло облегченное представление о работе на Севере. Опираясь на материал, описывая события, имевшие место в 1932 и 1933 годов, автор, однако, избегал называть героев очерков, точно определять тот или иной Это сделал автора в своем предисловии В. Визе. Но главное в этом предисловии слова, ляющие характер работы Л. Канторовича, который ставил перед собой цели дать описание а лишь выбрал несколько эпизодов, казавшихся важными: «В результате появилась эта книжка, вляющая собой собрание картин, нарисованных и карандашом. И природа и люди показаны в тинах так, как они есть на самом деле, без лишних крас, без навязанной героики. Правдивость и подкупают читателя этих страниц живой Арктики».

 В книжке семь небольших очерков. Открывается цветной автолитографией: прозрачно-зеленоватый берг в свете северного сияния. Всего в книге около литографий и рисунков автора.

Герои книжки арктические зимовщики, звероловы, моряки, летчики. Люди эти, несмотря на все трудности, не могут и не хотят расстаться с суровым краем. Они деют большим жизненным опытом, не боятся риска, дый отвечает за общее дело.

 Любой из очерков «Холодного моря» небольшой портрет зимовщика той или иной профессии. Портрет обычно связан с определенным событием, историей одоления опасности, стойкости в беде. Автора не экзотика, а существо характеров людей. Героику видит в сдержанности, терпении, продуманном даже осторожности. Именно в этих чертах состоит него романтика и легендарность арктических зимовщи­ков. Два года, две полярные зимы провели зимовщики Северной Земле, нанося на карту неизвестные проливы и хребты. И вот встреча с экспедицией. В очерке торжественно сказано об объятиях, расспросах, рассказах, но вот слов «подвиг», «мужество», «бесстрашие». Читатель сам выносит из рассказанного представление о том, чего стоило нарисовать берега островов «тонкой линией на голубой кальке». Несколько тысяч пройденных на собачьих нартах, снежныенедели, проведенные палатках.Высокие спереданы Фритьофу Нансену, они эпиграфе, которбыть отнесен ко всей книге: «...Кто хочет видеть гений человечества в его благороднейшей борьбе смраком, тот пусть прочтет о людях, которс развивающимися флагами стремились неведомые Человеческий дух не успокоится до тех пор, пока и в этих странах не станет доступной каждая пядь земли, ни одной неразрешенной загадки...»

 В очерке «Холодное море», давшем название всей вроде бы не происходит никаких событий. Вслед за ледоколом плывут в Арктику лесовозы. Сложности путешествия изложены в деловом спокойном тоне. Читатель чувствует невероятное смешение запахов в куб­рике, видит черные корабли в свинцовых волнах, выхва­ченные из полумрака бородатые лица. Голос автора буд­то не слышен вовсе, но во всем расположении материала видна авторская воля, стремление показать труд и тер­пение полярника. Отсюда сцена адской работы кочегара у топки или наблюдения капитана из бочки, укрепленной на мачте: «Внимательно оглядывает ослепительную по­верхность льда и командует из бочки вахтенному штур­ману. Лицо капитана багрово-красное, рыжие усы заиндевели, глаза слезятся». Эти наблюдения стали уже исто­рией (о таких бочках давно забыли), но как история они интересны и сегодня.

 В одних очерках рисунки играют роль вспомогатель­ную, дополняющую, в других параллельно тексту ведется рассказ в рисунках. Так, в начале очерка «Стоянка по возможностям» читаем: «Молодой тюлень вылез на лед и осмотрелся вокруг, высоко поднимаясь на передних ластах. (Здесь дается соответствующий рисунок на полях. — Потом заснул. Спит он маленькими промежутками времени, не больше минуты. (Рисунок: спя­щий тюлень.) Проснувшись, снова поднимает голову, ози­рается (рисунок) и опять засыпает». (Рисунок.) Так же и в тексте и в рисунках изложена история охоты медведя за тюленем, а затем человека за медведем. Но в этом же очерке появляется глубокая психологическая характери­стика, в которой художник уступает писателю. Так, дается сатирический портрет третьего штурмана, плохого моряка, любителя поговорить о «прелестях» заграничных портовых кабаков и публичных домов. «Культуру» и «идеалы» такого рода писатель оценивает как шелуху, накипь, чуждые жизни и работе зимовщиков, прямо го­ворит, что Севера такой штурман не понимает и боится, ибо привык к морям, где рейсы судов проторены, как шос­сейные дороги. «Морской аристократ», этот штурман пре­зирает северных моряков — «трескоедов». Но «трескоеды» оказались опытнее «настоящих моряков». В кают-компа­нии засевшего на мели парохода третий помощник насме­хается над командой маленького ледокола, над «мужиц­ким» говором поморов, он злится на контору Совторг-флота, пославшую его в «этот проклятый рейс». Героям «Холодного моря» совсем не свойствен ни «морской го­нор», ни преклонение перед «морскими традициями». Многие из них за границей никогда не бывали, не знают европейских кабаков, это «простые, наивные люди, совер­шенно не похожие на тот «идеал моряка», который со­здал себе штурман Петух». Здесь автор прямо полеми­чески пишет о своих пристрастиях, о героях, близких ему по духу. В этой связи следует воспринимать и другие иро­нические пассажи автора. Так, он не однажды противо­поставляет дела своих героев поверхностному взгляду на их труд. Насмешливо пишет о щеголеватых кинемато­графистах в салоне ледокола с их экзотическими «поляр»




ки своих ранних вещей. Но было в его книжке об Арктике и то что развивалось им в дальнейшем. Преждеэто жажда самостоятельных открытий в тех областях жизни, о которых он раньше знал понаслышке, это стремление сказать об увиденном по-новому, по своему. В арктических очерках были сделаны писателем первые шаги лирическому раскрытию психологии людей, их с животными, природой. Север много дал Канторовичу-художнику. В описаниях аркти­он спокоен, но как эмоциональны краски, икак резко графичны рисунки.

 Лев Владимирович довольно критично относился к первым своим писательским опытам. В своей автобио­написанной в начале войны, он заметил: «Пер­вые мои книжки были скорее очерками, я написал их просто для того, чтобы рассказать о вещах интересных малоизвестных». В этих словах — облик Канторови­человека и писателя. Ему было бесконечно интерес­но жить, открывая новое, а тем, что открыл, он должен был поделиться с другими. Книжки о его первых путе­шествиях сильны не одной лишь достоверностью, доку­ментальностью. В них сказался сам автор. «Вещи ин­тересные и малоизвестные» он находил всю жизнь.

 О широте этих поисков свидетельствуют не только произведения писателя, но и материалы его архива, на­считывающего 67 рукописей и машинописных текстов.*1 Здесь — произведения прозы, сценарии фильмов, пьеса, тексты радиовыступлений, листки из записных книжек, деловая переписка.


* 1 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом ф. 503, № 1—67 (там же находятся и читательские пись­ма). Рисунки хранятся в литературном музее Института.


Среди незавершенных произведений Канторовича - прозаика, отрывки произведений на разные темы, связан­ные с личным жизненным опытом. Так, рукопись без ия — начало повести об арктических исследовате

по родной стране был фигурой необыч­ной, редкой. Сколько недоумений, даже иронии вызвала в свое время




«Рассказы»                                  

«Граница»                                    

«Избранное»                                




На подступах


М. Светлов


есной 1939 года, уже написав несколько книг о пограничниках, уже изъездив многие заставы, отдаленные друг от друга тысячами километ­ров, Лев Владимирович побывал еще на одной. Уезжая с заставы, он написал «Прощальное письмо пограничникам Н-го отряда от пограничника Льва Канторовича», оставшееся в рукописи. В письме — планы писателя, в нем изложены взгляды на творчество. Инте­ресный, волнующий документ. «... Я приехал к Вам, что­бы здесь, на Вашей границе, начать работу над новой книгой. «Четырнадцать границ» будет называться эта книга. С четырнадцатью странами граничит огромная зе­мля нашей родины...» Канторович был жаден до дела. Казалось, уж как он знает границу. Но ему нужна была вся она — и юг, и север, и восток, и запад. Все «четыр­надцать границ». И он хочет рассказать о психологиче­ской сложности пограничной службы. «Не все хорошо, не всегда все хорошо проходит в Вашей жизни, — пишет он в своем письме. — Много, очень много трудностей прихо­дится Вам преодолевать, и иногда некоторые из Вас оши­баются, поступают не так, как нужно было бы поступать. Я постараюсь и об этом рассказать в своей книге, потому что жизнь нужно показывать в искусстве такой, какая она на самом деле. Сюсюкающее искусство и искусство, покрывающее все сладким сиропом, нам не нужно. Такое

— обязательство перед защитниками границ. Говоря








 









 

Рождение героя 




































 Последнее письмо жене. 30 июня 1941 год.




Он умеет и вни

О жизни отца Коршунова рассказано подробно: об участии в дореволюционной рабочей забастовке, о первой мировой войне, где он был ранен, о дальнейшем трудовом пути — восстановлении своего завода после гражданской войны. До последнего часа этот беспартийный рабочий остается на своем посту, когда он умирает, его хоронит весь завод. В повести показано отношение старика к сыну, гордость за то, что «его Сашка рвется в генералы». В письмах он называет его: «Ваше превосходительство, мой Сашка!»

Главное в истории Коршунова-отца — ее социальное содержание, важное не только для самой биографии героя, но и для обрисовки истоков духовного мира совет­ского военного человека 30-х годов. При ином обществен­ном строе такие биографии, как у Левинсона и Коршуно­ва, не могли быть обычными. Где, кроме социалистиче­ского государства, сын маляра мог стать полковником, закончить Академию Генерального штаба? Рассказано обо всем естественно, спокойно. В нашей стране станови­лось обычным такое продвижение людей, основанное лишь на способностях и настойчивости.

Отдельная глава о жизни отца героя была в повести закономерна. Но жизнь Коршунова-старшего здесь лишь описывалась, излагалась. Во втором варианте повести, в «Александре Коршунове», где вставных глав не было, отец уже лицо действующее. Он едет в больницу к сыну, с Алы и Субботой, он понимает, что значит для его Сашки Аня, «черноволосая сестра». Сравнение вариантов повести показывает, что писатель продолжал думать над образами своего любимого произведения.

Как и предвидел товарищ Коршунова, партийный се­кретарь Захаров, жизнь нашего героя еще на взлете. К последней главе он уже начальник штаба округа. Одна­ко того накала — и мысли и действия, — которым отлича­лись первые главы, здесь нет. Похоже, что автор механи­чески соединяет истории, которые могли бы дать содер­жание пограничным рассказам. По такому принципу повесть можно продолжать довольно долго. Очевидно, автор это чувствовал. Отсюда, возможно, и поиски вари­антов, и стремление к иным сюжетным ходам в написан­ном позже одноименном сценарии.

Эпизоды на западной границе были необходимы Кан­торовичу, чтобы подчеркнуть важную для него мысль. Здесь нет боев и походов, но суть пограничной работы остается прежней: «Нужно побеждать здесь, как мы по­беждали в Азин. Правила игры остаются прежними... Мы не просто стережем такой-то участок границы... Мы охраняем землю». Так определилась задача армии мир­ных дней.

Повесть «Полковник Коршунов» была психологически глубока, но ей не хватило исторической широты, времен­ных реалий. Все-таки девять лет в жизни героя, тем более героя интеллектуального, — это большой период в жизни страны. Рецептов, как давать эти приметы времени — публицистическими ли отступлениями, отдельными штри­хами,— не существует. Скажем, в повести С. Диковского «Патриоты» после упоминания о том, что Корж много ездил и видел, сказано: «Он знал, что в Новороссийске из города на «Стандарт» ездят на катерах, что в Бобри­ках выстроили кинотеатр почище московских, что Таган­рог стоит на горе...» И кажется, будто пограничники чувствуют за спиной всю страну. В другом случае после






 

Враги



произведениях Канторовича его героям-пограничникам противостояли нарушители границы. Но их психологическая обрисовка далась ему не сразу. В первых рассказах эти образы играли преимущественно сюжетную роль. В дальней­шем фигуры врагов разрабатывались более углублен­но.


 

На освобожденной земле



 

 Внимание, которое оказывали скромной


 



 

Предчувствие



Сдержанное прощание на скале. Женщина просыпается в туристском доме от грохота внезапного обвала. Слышит рассказ о несчастье в горах, испытывает тревогу, боль утраты человека, едва знакомого, но пробудившего в ней смутное ожидание счастья. На этой ноте и кончается рассказ. 

Вскоре после похода на «Сибирякове» Канторович оказался на границе. Другие темы владели им несколько лет, пока наконец в повести «Бой» он снова не написал о спортсменах и спорте. Теперь его герои — боксеры, правда не профессионалы, а любители: молодой рабочий и студент-рабфаковец. Увлеченно, с большим знанием предмета изображает автор красоту спортивного соревнования, волнение его участников. Читая изображение боя, спортсмены, очевидно, могли вынести из него больше, чем читатель непрофессиональный. Но это ведь было отнюдь не руководство для боксеров. Спорт представал в повести как искусство, как сгусток ярких эмоций. Тренировки здесь — не только упорная работа, но и овладение мастерством, возвышающим человека, обогащающим его духовно. Спорт дан и как испытание дружбы, ее проверка и закалка. 

Само название повести имело двойной смысл. Это и бой на ринге, и бой с врагами, которым завершается произведение. С первых же страниц повести возникает ощущение предстоящих грозных событий. Оно уже есть в начальных главах, проявляется как будто бы в проходных эпизодах, но создает фон повествования. Сторож на пустом зимнем стадионе читает в газете известия из-за рубежа. «За границей было все неспокойно, запутано, и ему казалось, что в газетных сообщениях таится некий скрытый смысл, и он хочет разгадать тайны международной политики». Канторович, как и его читатели, не пропускал газетных сообщений. Переживал испанские события, трагическую судьбу Чехословакии, не мог поверить в заявления Чемберлена о грядущем «вечном мире» после Мюнхенских соглашений. Даже людям, искушенным в политике больше сторожа Филиппа Ивановича, далеко не все было ясно. В 1938—1939 годах Европа медленно вползала во вторую мировую войну. 

В повести «Бой» эти события — за «кадром», но именно они предопределили настроения героев. Много раз герои вступают в спор о приемах бокса. Но мотивы этих споров, понятия и слова, употребляемые друзьями, ассоциируются с приближением боев, изображенных в последних главах повести. «Не боец тот, что боится боя», «главное — боевая решимость», «лучшие бойцы впереди всех, и лучшим труднее всех», — все это выражает жизненную философию героев, разделяемую автором, и, конечно, относится далеко не к одному боксу. 

В беседах и размышлениях «Боя» часто возникают проблемы военной теории. К художественному исследованию военной мысли писатель уже обращался в «Полковнике Коршунове». Теперь оно было продолжено. Эти проблемы волнуют не только главных героев, но и их друга Машу — девушку-историка, изучающую труды немецкого военного теоретика Клаузевица. Молодые люди из повести «Бой» обсуждают мысли Клаузевица применительно к современности. Пафос таких «тренировок мозга», по выражению одного из персонажей, — в оценке значения военной теории для войн нынешнего века. Рассуждения героев касаются и спорта, и характера будущей войны, и взаимосвязи спортивного дела с военной профессией. Конечно, чтобы хорошо ходить на лыжах или биться на ринге, нужны ловкость, сила, выдержка. Но не менее важны общий замысел боя, правильная тактика состязания. 

Автор не просто показывает тренировочный лыжный пробег Андрея и Бориса, само его течение становится предметом психологического анализа. Борис идет по следу друга и все время мысленно комментирует его приемы, «читает по снегу»: «Ого, Андрей! Отличный поворот!» Или: «Черт возьми, Андрей! Так очень просто можно сломать шею...» Скорость возрастает, и Борис делает вывод: «Здесь ты испугался, Андрей!» И при виде плавно заворачивающего лыжного следа как бы спрашивает: «Тебе стало страшно? Тише ход! Очень хорошо, Андрей...» 

Спорт в этой повести — мерило воспитания и закалки воли. Особенно ясно звучит эта мысль в рассказе о тренере Бориса и Андрея — Петре Петровиче, который счастлив от сознания, что воспитал настоящих бойцов. «Он жил одной с ними жизнью. Они любили его — он знал и это». 

Увлечение Маши теоретическими построениями приводит ее к некой односторонности, к «или — или». Отсюда: «Если хочешь знать, мне гораздо ближе не лихой кавалерист с шашкой, а полководец, который в тихом кабинете решает судьбу сражений». В этих рассуждениях забывается одна «малость» — люди, их умение претворить в жизнь стратегические задачи. 

Азартно спорят Борис и Маша о сущности спорта. Девушка ссылается на слова Клаузевица о великом человеческом разуме, побеждающем даже на войне. Но в собственных доводах снова доходит до крайности: «Если ты хочешь сравнивать (спорт. — Р. М.) с войной, то зачем же тренировать свои кулаки, если можно тренировать мозг? Разве не хочется тебе стать мозгом, центром, командиром в той же твоей войне, если уж обязательно нужно говорить о войне? А форма, сама суть звериных ваших драк со всей этой кровью и синяками! Уж это просто гадость!» Борис возражает: «Твой Клаузевиц, действительно, здорово пишет... Но все- таки ты неправа. Ведь не только в самой кулачной драке дело. Да бокс это вовсе не драка...» 

Позднее, познакомившись с книгой Клаузевица, Борис и его друг Андрей черпают из этого же источника возражения Маше, считая возможным прямо распространить на бокс суждения военного теоретика о природе боя и вообще войны. Андрей, опираясь на мысли Клаузевица, делает свои выводы: «...если сравнить бокс с войной, то и получится, что боксерский бой подготавливает человека к войне и физически и, главное, морально... Я считаю бокс у нас прямой подготовкой бойца к настоящей войне. Подготовка эта хороша именно потому, что, кроме силы, воспитывает волю. Волю к победе».

 

И Андрей и Борис убеждены, что бокс — не драка, не бессмысленное мордобитие. Они спорят с Машей, и спор этот не лишен юмористических оттенков. Когда Маша, исчерпав все аргументы, повторяет, что «бокс — это гадость», Андрей уместно приводит цитату из того же Клаузевица: «...Сила характера обращается в упрямство всякий раз, когда сопротивление чужим взглядам вытекает не из уверенности в правильности своих убеждений и не из следования высшему принципу, а из чувства противоречия». 

Следовать за мыслью героев, показывать логику ее развития — вот что важно автору «Боя». Л. Канторович мастерски дает внутренний монолог Бориса во время его поединка с Андреем, боя, который должен определить, кому же из них выступать против нынешнего фаворита. На глазах у читателя возникает весь план, вся тактика состязания, мельчайшие ее подробности. «Пусть наступает, пусть он обязательно наступает. Еще один раунд придется потерпеть. Потом, Андрей, ты не сможешь остановиться. Ты будешь идти вперед и не сможешь остановиться, и не изменишь тактики боя». 

Проходит время, и герой уже в иных обстоятельствах рассуждает о предстоящем своем участии в военных действиях. «Борис прошел в кабинет начальника заставы... Нужно было собраться с мыслями. Может быть, через несколько минут придется командовать, приказывать, вести людей. Он, Борис, отвечает за массу необычайно важных вещей. Он отвечает за участок советской земли. Он отвечает за жизнь пятнадцати бойцов». В боевой обстановке, в ответственнейший момент боя, внутренний монолог уступает место прямому высказыванию, четко сформулированной боевой задаче. Следя за приближающейся вражеской цепью, Борис шепотом говорит Андрею: «Слушай хорошенько. Помнишь мост? Мы проезжали, когда ехали на заставу. Мост. Это очень важно! Река еще не замерзла. Она часто вовсе не замерзает. Течение. Им нужна переправа. Понимаешь? Они хотят перейти по мосту. Мост — путь в тыл. Так. Очень хорошо! Они идут медленно. Они подтянут заднюю цепь и ударят сразу. Видишь — первая цепь остановилась. Я пойду на заставу. Людей в ружье. Свяжусь с комендатурой. Ты останешься здесь. Степанов с тобой. Отвлечь внимание. Во что бы то ни стало отвлечь их внимание. Отвлечь внимание и выиграть время. У Степанова здесь пулемет. Гранаты и пулемет. Отвлечь внимание и выиграть время. Обманный удар». 

Характерна авторская реплика: «Казалось, он говорит сам с собой». Перед нами не информация о событии, а рождение приказа в бою, логического хода всей операции. Отсюда эти повторы, мысль, утверждающая себя, развивающаяся. На нескольких страницах рассказано о реализации плана сражения, передано состояние командира, его напряженно работающая мысль. Решение уже созрело, хотя бой еще не окончен, и самые драматические моменты — в следующей, последней главе произведения. Здесь же, получив передышку, быстро обменявшись репликами с Андреем, Борис говорит пограничникам, отбившим атаку: «Все обстоит очень просто. Нам нужно не пропустить их на мост. Они пытались перейти холм, но мы их не пустили. Теперь они хотят пройти долиной. Мы не пустим их в долину. На лыжах мы подойдем к долине скорее, чем они. Там, у входа в долину, старшина и шестеро наших бойцов. Нас семь человек. Всего четырнадцать. Четырнадцать пограничников — это не так уж мало, товарищи». 

«Все... очень просто». Когда герой повести произносил эти слова, он, как и автор, уже знал слова Клаузевица, которые стали позднее эпиграфом к одному из рассказов Л. Канторовича: «На войне все просто, но самое простое и есть самое трудное». Зримая наглядность расчетов Бориса может показаться элементарной. Но лишь на первый, поверхностный взгляд. Мысль командира и должна ясно доходить до каждого бойца. Но сама по себе она далеко не проста. В ней отразились знания, опыт, самообладание, душевное напряжение. При всей кажущейся простоте фабулы она-то и составляет внутреннее содержание повести «Бой». 

Показывая схватки на ринге и боевую операцию, автор сосредоточен на думах своих героев. Самое привлекательное в повести то, что конкретное описание подробных тренировок (а потом и поведения героев в боевой обстановке) сочетается со стремлением теоретически глубоко осмыслить законы этого спорта и их применимость в бою. Не только споры героев, но и все развитие сюжета утверждало мысль о взаимосвязанности военной подготовки и спорта. Повесть выражала взгляды автора на роль теории в военном деле, на необходимость идейно вооружить советского человека к будущим боям.

*2 Лит. современник, 1940, № 8-9, с. 226.



Первые залпы




— Где нам столковаться!
Вы — другой народ!
Мне в апреле двадцать,
Вам — тридцатый год.
Вы — уже не юноша,
Вам ли о войне...

—  


                                                                                                                                       * * *



530 — подъем

530 7 — гимнастика

(англ. язык) 7—8 работа

8   —  830 завтрак

(пьеса) 830— 1 работа

1   — 3 прогулка

3   — 4 — работа

4   — 5 обед, отдых

5   — 9 — работа

9   — 

11 



ОТСТУПЛЕНИЕ ПЯТОЕ. 




Последняя глава 


О.







—  



 


 


Приложения 

 Иллюстрации Льва Канторовича к изданию "Поход "Сибирякова" : альбом"( Москва-Ленинград, (1933)):

Профессор Отто Юльевич Шмидт - начальник экспедиции 

 капитан экспедиции В. И. Воронин


руководитель научной части экспедиции профессор В. Ю. Визе


радисты экспедиции Э. Т. Кренкель и Е. Н. Гершевич 


боцман корабля Анатолий Загорский


Григорий Дурасов - матрос "Сибирякова"

Якут - капитан Богатырёв - один из известнейших знатоков фарватера реки Лены

Охотник на белух

Иллюстрации Льва Канторовича к изданию "Четыре тысячи миль на "Сибирякове""(Ленинград, (1934), под авторством Дьяконова Михаила Алексеевича):





















Примечания

1

Юрий Инге — ленинградский поэт, погибший на Балтике в августе 1941 года.

(обратно)

2

По воспоминаниям сестры писателя, заслуженного деятеля культуры Латвийской ССР, журналистки О. В. Макаровой.

(обратно)

3

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Кн. третья и четвертая. М., 1963, с. 25.

(обратно)

4

На папке рисунков написано: «Радищев Л. «Повесть о двух городах», рис. Л. Канторовича». Среди рисунков — обложка книги (№ 83149-163).

(обратно)

5

«Малыгин», «Русанов», «Сибиряков», «Челюскин», «Красин» — так назывались эти ледоколы.

(обратно)

6

Семенов С. Экспедиция на «Сибирякове». Л., 1933, с. 72.

(обратно)

7

Визе В. Ю. На «Сибирякове» в Тихий океан. Л., 1934, с. 124.

(обратно)

8

Там же, с. 126—127.

(обратно)

9

Воеводин Е. Отдать себя целиком. — Пограничник, 1978, № 4.

(обратно)

10

На всю Киргизию была одна мужская гимназия и две прогим­назии, в которых среди учащихся не было ни одного киргиза. Гра­мотность киргизского населения накануне Октябрьской революции составляла менее 1% (БСЭ, т. 12, с. 168).

(обратно)

11

Канторович Л. Александр Коршунов. Л., 1980, гл. 7—10 в обработке А. А. Девеля.

(обратно)

12

Гор Г. Встреча с героем. — Резец, 1939, № 4, с. 24.

(обратно)

13

Мунблит Г. «Полковник Коршунов». — Лит. обозрение, 1939, № 21, с. 16.

(обратно)

14

О литературе для детей, вып. 23. Л., 1979, с. 29.

(обратно)

15

Вопр. лит., 1980, № 5, с. 12.

(обратно)

16

Егоров И. От монархии к Октябрю. Воспоминания. Л., 1980, с. 86.

(обратно)

17

Мунблит Г. О вреде подражания. — Лит. газ., 1940, 5 февр.

(обратно)

18

Молодая гвардия, 1941, № 3, с. 135.

(обратно)

19

Слонимскнй М. Лев Канторович. — В кн.: Лев Канторо­вич. Граница, Л., 1946.

(обратно)

20

Новый мир, 1980, № 3, с. 250.

(обратно)

21

Полковник Донсков — в годы Отечественной войны прослав­ленный генерал Ленинградского фронта. На одной из фотографий зимы 1939 года он запечатлен вместе с Л. Канторовичем. Их многое связывало. Вот что написал о Донскове А. Розен в «Разговоре с другом»: «Это было громкое имя... замечательный кавалерист, про­славившийся своими схватками с басмачами в Средней Азии».

(обратно)

22

Полковник, затем генерал, Соколов был прототипом полков­ника Коршунова. Хорошо знавший его М. Тихонов называл Соко­лова «героем пограничных битв... цельным, достойным воином и доблестным человеком».

(обратно)

23

Незадолго до своей смерти в июне 1982 года Б. Чирков (зна­менитый Максим из фильмов Л. Трауберга и Г. Козинцева) соби­рался написать воспоминания о Канторовиче, которого называл «дорогим человеком».

(обратно)

24

Андрияненко В. Т. Писатель-боец. Рукопись, с. 4.

(обратно)

25

Тихонов Н. Воспоминания. Из письма к автору этой кни­ги.— Звезда, 1980, № 5, с. 100 (публикация А. Рубашкина).

(обратно)

Оглавление

  • Первая глава
  • ХУДОЖНИК
  • ПУТЕШЕСТВЕННИК
  • ПИСАТЕЛЬ
  • На подступах
  • ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. СЕДЬМАЯ КНИГА
  • Его звали Кутан
  • ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ. ПИСЬМО ДРУГА
  • Рождение героя 
  • ОТСТУПЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ. ДВА ТАЛАНТА
  • Враги
  • На освобожденной земле
  • ОТСТУПЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ.  ОТЕЦ
  • Предчувствие
  • Первые залпы
  • ОТСТУПЛЕНИЕ ПЯТОЕ.  ВРЕМЯ И ЛЮДИ
  • Последняя глава 
  • Приложения 
  • *** Примечания ***